Ричард Уайт

РЕСПУБЛИКА, КОТОРУЮ ОН ЗАЩИЩАЕТ

Соединенные Штаты в период Реконструкции и Позолоченного века, 1865–1896

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Моей семье

Название книги

(примечание составителя FB2 документа)

THE REPUBLIC FOR WHICH IT STANDS

I pledge allegiance to my Flag and the Republic for which it stands, one Nation, indivisible, with liberty and justice for all.

Original pledge by Francis Bellamy, Youth’s Companion, 1892

Я присягаю на верность своему флагу и Республике, которую он защищает, единой нации, неделимой, со свободой и справедливостью для всех.[1]

Оригинальная присяга Фрэнсиса Беллами, «Спутник молодежи», 1892 г.

Ученики присягают на верность флагу, 1899 год, 8th Division, Washington, D.C. Часть школьного исследования Фрэнсиса Бенджамина Джонстона 1890–1900 гг., Вашингтон, округ Колумбия. Из Библиотеки Конгресса США, отдел эстампов и фотографий (Prints and Photographs division), ID cph.3a16954.

Благодарности

Я написал книгу о времени быстрых и дезориентирующих перемен и провальной политики, и теперь я занимаюсь ею в параллельной вселенной. Как ни странно, я решил написать эту книгу о Позолоченном веке отчасти из-за денег, но эпоха меня просто заворожила. Я потерял себя в ней.

Мне нужны были деньги, потому что у моей матери было слабоумие. Она умерла более чем за год до выхода этой книги. Я бы солгал, если бы сказал, что временами не чувствовал облегчения от своего ухода в конец девятнадцатого века со всеми его потрясениями, болью и страданиями. Прошлое — тайное убежище историков. У моей жены, которая застряла в настоящем и почти десять лет ухаживала за моей матерью, такого убежища не было. Это только усиливает мою любовь к ней и мою благодарность ей.

Позолоченный век привел меня к порогу моей собственной семейной истории в Соединенных Штатах. Один из моих дедушек и бабушек был ребенком еврейских иммигрантов из Польши, прибывших в Позолоченный век. Мой еврейский дедушка приехал из Белоруссии на рубеже веков. Моя бабушка по материнской линии приехала из Ирландии примерно в то же время. Мой ирландский дед, вслед за своими родственниками, приехал позже. Один дед был нелегальным иммигрантом, другого чуть не депортировали обратно в Россию. Они вошли в мир, происхождение которого я описываю здесь. Их жизнь не была легкой. Оба моих ирландских деда вернулись туда, откуда приехали, но не в одно и то же время. Они годами жили порознь в разных странах. Здесь у них остались дети.

В моей семье сейчас, когда мои братья и сестра, дети и племянники женились, есть католики, протестанты, иудеи, агностики и атеисты. Некоторые приехали из Мексики; часть семьи жены моего племянника родом из Индии. У некоторых корни уходят вглубь Америки на несколько поколений назад.

Их связи, в том числе и мои, по-прежнему включают людей из тех мест, откуда они или их родители родом.

Мои мать и отец, бабушка и дедушка, хотя они уже умерли; моя жена, дети и внуки; мои братья и сестры, кузены, племянники и племянницы; мои родственники неотделимы от написания этой книги. Я просто собирался посвятить эту книгу своей собственной грязной, противоречивой, разнообразной и незаменимой семье, но необходимо сказать нечто большее, потому что я понял, что каким-то образом попал в то время, когда моя страна, которую я люблю в своем собственном извращенном смысле, делает преданность семье противоположной преданности стране, что иронично перекликается с Позолоченным веком. Мне легче описывать и анализировать это как историку, чем потакать этому или терпеть как гражданину.

В написании этой книги мне очень помогли. Друзья и коллеги уберегли меня от ошибок, но я уверен, что они уберегли меня не от всех. Эллиотт Уэст, Дэниел Цитром, Джон Леви, Дэниел Карпентер, Вилли Форбат, Джен Зельц, Мэтью Клингл, Гэвин Джонс, Гэвин Райт, Рэйчел Сент-Джон и Дестин Дженкинс — все они прочитали часть этой рукописи. Дэвид Блайт и Майкл Казин прочитали большую часть. Я им очень благодарен.

Дэвид Блайт, Бет Лью-Уильямс и Луис Уоррен разрешили мне ознакомиться с рукописями их готовящихся к изданию книг, что оказало мне огромную помощь.

Дженнифер Петерсон справлялась с любой задачей, которую я перед ней ставил. Она вылавливала ошибки в тексте, проводила исследования и помогала собирать фотографии. Брэнден Адамс и Габриэль Ли оказали помощь в критический момент.

Дэвид Кеннеди, редактор серии «Оксфордская история Соединенных Штатов» и мой коллега по Стэнфорду, — такой же искусный писатель, как и историк. Он и Сьюзен Фербер, мой редактор в Оксфорде, прочитали несколько черновиков этой книги, так много, что в итоге она, должно быть, показалась им плохим пенни, который никогда не пропадет. Каждое их прочтение делало ее лучше. Каковы бы ни были недостатки книги, они не несут за них ответственности, но они заслуживают благодарности за ее достоинства. Финальный продукт стал намного лучше благодаря их обоюдному редакторскому вмешательству, что я очень ценю.

Джефф МакГи проделал огромную работу над графиками и картами. Их составление и оформление, как обычно, оказалось гораздо сложнее, чем я себе представлял.

Джоэллин Аусанка была редактором, который контролировал работу по редактированию и выпуску этой книги. Она спасла книгу от, казалось бы, неминуемой катастрофы. Мое программное обеспечение дало сбой, а она, к счастью, нет. Я в долгу перед ней, помимо благодарности за очевидное мастерство ее работы.

Томас Финнеган, редактор, подтянул прозу, помог устранить затянувшиеся неточности и заставил меня уточнить аргументы.

Я также благодарен Стэнфордскому гуманитарному центру. Я начал работать над этой книгой во время своего пребывания там в качестве стипендиата.

Учителя старших классов, которые в течение нескольких лет посещали семинары Гилдера Лермана, позволили мне проверить и отшлифовать идеи и темы этой книги. Семинары с учителями — одно из самых ярких впечатлений моего лета. Их вопросы, комментарии и просьбы сформировали эту книгу так, как они, возможно, осознают, а возможно, и нет. Институт Гилдера Лермана — это национальное сокровище.

Я в огромном долгу перед целыми поколениями ученых, многие из которых, хотя и не все, цитируются в библиографическом очерке. Я использовал их труды при создании этого тома. Зная, как трудно воссоздать и понять прошлое, я могу только восхищаться теми, кто сделал это так хорошо.

Мой агент, Жорж Борхардт, появляется, когда это необходимо, и заботится о делах. Если бы только все работало так хорошо. Я глубоко признателен ему.

И, конечно, всегда рядом со мной Беверли.

Введение редактора

До Гражданской войны американцы обычно говорили «the United States are». После войны, несмотря на недовольство педантов, постепенно стало принято говорить «the United States is».

Этот грамматически аномальный и давно оспариваемый переход в народной речи к представлению о нации в единственном, а не во множественном числе служит подходящей метафорой для захватывающей истории, которую рассказывает Ричард Уайт в книге «Республика, за которую она стоит». Безусловно, Гражданская война принесла формальное конституционное решение вопросов рабства и сецессии. Она также наделила беспрецедентной властью федеральное правительство, которое теперь правило восстановленным Союзом. Но в оставшиеся десятилетия XIX века американцы упорно, а порой и жестоко боролись за определение характера и целей «единой нации», возникшей в результате войны, даже когда многие из них продолжали бороться с федеральной властью.

Этот том Оксфордской истории Соединенных Штатов содержит богатую хронику этих споров. Лишь немногие из них были полностью разрешены тогда или даже позже. Многие из них привели к горько-ироничным последствиям. Американцы в годы после Гражданской войны, возможно, и жили в единой стране, но они были далеко не единым народом.

Известный историк американского Запада, Уайт напоминает читателям о том, что Запад по-прежнему занимает центральное место в истории страны на протяжении всей длинной дуги девятнадцатого века. Конфликт по поводу статуса рабства на дальних западных территориях, отторгнутых мушкетом и мечом от Мексики в 1848 году, стал непосредственной причиной Гражданской войны. («Мексика отравит нас», — красноречиво предсказывал Ральф Уолдо Эмерсон). То, что Уайт называет «Большой реконструкцией» послевоенных лет, было направлено не только на реабилитацию.

В этом плане Авраам Линкольн был не только великим эмансипатором, но и, что не менее важно, преемником своего великого политического героя, государственного деятеля-вигиста Генри Клея, который еще до войны выступал за то, чтобы покорить коренные народы Запада и создать инфраструктуру, способствующую заселению западного региона и его включению в стремительную промышленную революцию Америки. С этой точки зрения Авраам Линкольн предстает не просто как Великий эмансипатор, но и как верный наследник своего великого политического героя, государственного деятеля-вига Генри Клея, чья довоенная пропаганда «американской системы» внутренних улучшений, стимулируемых федеральным правительством, экономического развития и национальных институтов континентального масштаба послужила основой для политики республиканцев как во время Гражданской войны, так и после нее. Как убедительно доказывает Уайт, мучительные и в конечном счете неудачные усилия по восстановлению завоеванной Конфедерации были лишь частью гораздо более масштабной истории амбициозных, но зачастую неудачных попыток государственного строительства в Америке конца XIX века.

В основе этих усилий лежало видение идеальной Америки, которое Уайт трогательно передает на первых страницах, описывая торжественное шествие похоронного поезда Авраама Линкольна к его родному городу и месту захоронения в Спрингфилде, штат Иллинойс, «образном Назарете нации». В этой идеализированной обстановке маленького городка на Среднем Западе в основном белые американцы-протестанты жили продуктивной, упорядоченной и самодостаточной жизнью. Они жили бы в аккуратных домах в спокойных общинах, не знающих ни нищеты, ни показного богатства. Наемный труд был бы лишь промежуточной станцией на пути к самодостаточности и безопасности.

Тоска по нации, состоящей из таких граждан, живущих и работающих в таких местах, как утверждает Уайт, была глубочайшим импульсом, одушевлявшим довоенное движение аболиционистов. Оно также определяло политический императив — дать будущим поколениям, как выразился Линкольн, Запад, который был бы «чистой постелью, без змей», местом, не испорченным «принудительным соперничеством с рабами-неграми». Эта тоска сохранялась и углублялась на протяжении всех лет Гражданской войны. Она определила чаяния многих американцев в послевоенный период.

Но к концу века это видение умерло бесславной смертью. В штатах бывшей Конфедерации эмансипированные вольноотпущенники и вольноотпущенницы оказались в жесткой сегрегации и практически в рабстве в железной клетке законов и обычаев, известной как «Законы Джима Кроу». Запад стал не мирным королевством Линкольна, а новой зоной военных действий, где поселенцы и солдаты безжалостно приводили коренных жителей к изоляции в постоянно сокращающихся резервациях. Величайшее из всех предприятий по строительству нации, трансконтинентальная железная дорога, строительство которой было завершено в 1869 году, оказалась слабым двигателем экономического развития, но плодовитым рассадником финансовой и политической коррупции. На стремительно индустриализирующемся и урбанизирующемся Севере, рост гигантских корпораций уничтожил надежды американцев, как коренных жителей, так и вновь прибывших, на экономическую самостоятельность и личную свободу. Войска штатов и федеральные войска сомкнули кулак федеральной власти над незадачливыми «наемными рабами» в кровавых столкновениях в таких местах, как Хоумстед, штат Пенсильвания, и Пулман, штат Иллинойс. К концу столетия новый класс сверхбогатых промышленников бросил свою тень на всю страну, обладая властью, немыслимой для предыдущих поколений. Республиканская партия, бывшая когда-то проводником эмансипации, свободной земли и свободного труда, превратилась в их послушного слугу. К тому времени мало что осталось от некогда лелеемых иллюзий о расовом равенстве и самоопределении простых людей.

Зрелище разочарования побудило Марка Твена и его соавтора Чарльза Дадли Уорнера написать в 1873 году сатирический роман, который дал название эпохе: «Позолоченный век». Это легендарное название упорно сохраняется, вплоть до подзаголовка данного тома. Но, как убедительно показывает Уайт, десятилетия после Гражданской войны заслуживают того, чтобы их помнили и понимали не только из-за их повальной продажности, вульгарности, морального убожества и задушенных надежд. Те же годы могут научить нас тем проблемам, от которых страдали последующие поколения вплоть до нашего — включая стрессы, связанные с разрушительными технологическими инновациями, неконтролируемыми циклами экономических бумов и спадов, растущим неравенством в уровне благосостояния и доходов, беспрецедентным притоком иммигрантов, политическая поляризация и законодательный тупик, устаревание унаследованных институтов при столкновении с непонятными изменениями на все более кинетическом рынке, а также извечное человеческое затруднение, когда даже самые благородные надежды приходится сверять с неумолимыми метриками непокорной реальности.

Все эти темы Ричард Уайт разрабатывает с мастерством опытного исторического аналитика, хотя пишет с пафосом и чувствительностью опытного романиста. Ирония — доминирующий тон его повествования, хотя она звучит с сочувствием и уважением к тем, чьи жизни он описывает. Он наполняет свои страницы парадом знаменитых и печально известных, знакомых и малоизвестных личностей — от триумфального генерала, ставшего неумелым президентом, Улисса Гранта, до принципиального адвоката Альбиона Турги, который в 1896 году оспорил и проиграл нашумевшее дело о сегрегации «Плесси против Фергюсона»; от августейшего историка-брамина Генри Адамса до освобожденного раба с тем же именем, который боролся с античерным терроризмом в послевоенной Луизиане; от железнодорожных магнатов Лиланда Стэнфорда, Коллиса П. Хантингтона и Генри Вилларда до неутомимой сторонницы умеренности Фрэнсис Уиллард и борца против зверства Иды Б. Уэллс; от тщеславного генерала Джорджа Армстронга Кастера до хитрого стратега из племени лакота Красное Облако; от легендарного до реально существовавшего сталевара Джона Генри.

Все тома «Оксфордской истории Соединенных Штатов» стремятся донести наиболее полную и актуальную историческую науку как до специалистов, так и до широкого круга читателей. Книга «Республика, за которую она стоит» замечательно соответствует этому стандарту и даже превосходит его. Ричарду Уайту удалось сделать то, что пытались сделать многие историки, но мало кому удалось. Он глубоко переосмыслил сложный и важный момент в истории Республики, чьи проблемы и дилеммы находят отклик в нашем времени.

Дэвид М. Кеннеди

Введение

Блуждание между двумя мирами, один из которых мертв,

Другой бессилен родиться…

Знаменитые строки Мэтью Арнольда из «Стансов из Большого Шартреза» давно стали эпиграммой для европейцев XIX века, чье прошлое казалось куда более определенным, чем их будущее. Арнольд, английский поэт, обожаемый американскими либералами, глядя из французского монастыря в 1850 году, передал напряженность и смятение зарождающейся индустриальной современности. То, что он говорил о Европе, относилось и к Соединенным Штатам после Гражданской войны, хотя и в качестве заимствованной одежды.

В 1865 году умерла старая американская нация, ставшая жертвой Гражданской войны. Урок Авраама Линкольна, взятый из Евангелия от Марка, о том, что «дом, разделенный против самого себя, не устоит», был переписан кровью. Старый Союз погиб в братоубийственной войне, но северяне не сомневались, что, опять же по словам Линкольна, «эта нация под Богом получит новое рождение свободы». Они воскресят лучшие черты старого общества, вырезав раковую опухоль рабства.

Американцы действительно породили новую нацию, но она оказалась не такой, какой они ее себе представляли. О том, как Соединенные Штаты в конце XIX века оказались столь непохожи на ту страну, которую представлял себе Линкольн, а республиканцы уверенно намеревались создать, и пойдет речь в этой книге.

Метафора Арнольда о беременности и рождении представляла два отдельных мира, один из которых зарождался, а другой умирал, но в 1865 году американцы, сами того не подозревая, зачали близнецов. Первый близнец олицетворял мир, который они ожидали увидеть после Гражданской войны, и он умер, так и не родившись. Второй, неожиданный, близнец жил, вечно преследуемый своим братом или сестрой.

С тех пор у американцев сложилось двоякое мнение об этом выжившем близнеце. Они признали, что он несет в себе некоторые из самых благородных инстинктов и амбиций победившей республики, даже если они были более полно воплощены в его исчезнувшем собрате: мир равных возможностей, единого набора прав и однородного гражданства, гарантированного федеральным правительством. Именно такой мир радикальные республиканцы, такие как Таддеус Стивенс, представляли себе в рамках Великой Реконструкции, которая переделает страну — как Запад, так и Юг — по образцу Севера Свободного Труда. В идеале каждый населенный пункт Соединенных Штатов должен был стать копией Спрингфилда, штат Иллинойс, родного города Авраама Линкольна и образного Назарета нации. Страна была бы протестантской и примерно эгалитарной, без какого-либо из «опасных классов»: очень богатых или очень бедных. Самостоятельное производство стало бы нормой, а наемный труд — лишь этапом жизни. Историки часто пишут о Реконструкции и Позолоченном веке так, как будто это отдельные и последовательные эпохи, однако они зарождались вместе.

Фактическая Реконструкция значительно умерила амбиции самых радикальных республиканцев. Она отказала в правах и защите другим мужчинам и всем женщинам, хотя гарантировала их белым и черным мужчинам, но все же дерзость Тринадцатой, Четырнадцатой и Пятнадцатой поправок к Конституции, которые положили конец рабству, предоставили гражданство и право голоса бывшим рабам, по-прежнему вдохновляет. Редко когда американцы действовали так смело и так быстро.

Большая Реконструкция — это лишь один из аспектов Позолоченного века. Когда Марк Твен и Чарльз Дадли Уорнер написали книгу «Позолоченный век: Повесть о сегодняшнем дне» в 1873 году, они дали забытому роману запоминающееся название, которое стало обозначать весь конец девятнадцатого века. Лаконичное название скрывало запутанный сюжет, мораль которого заключалась в опасности предпочтения спекуляций честному труду. «Позолоченный век» обнажил гниль под позолоченной поверхностью. Когда-то историки воспринимали коррупцию как диагностику эпохи, но за последние полвека они преуменьшили ее значение. Они ошибались, поступая так. Позолоченный век был коррумпированным, и коррупция в правительстве и бизнесе имела значение. Коррупция пропитала правительство и экономику. «Дружба» определяла отношения между государственными чиновниками и бизнесменами, а чиновники — от почтмейстеров до заместителей шерифа и судей — получали плату за услуги. Щедрые субсидии выделялись частным корпорациям, таким как трансконтинентальные железные дороги, а правительство передавало церкви, корпорациям и другим частным организациям государственные обязанности — тюрьмы, резервации для индейцев, регулирование морали и многое другое.[2]

В этом томе «Оксфордской истории Соединенных Штатов» «позолоченный век» начинается в 1865 году с Реконструкции и заканчивается избранием Уильяма Маккинли. Этот период на долгое время превратился в историческую эстакаду. Писатели и ученые покидали Гражданскую войну, проезжали на такси Реконструкцию и отправлялись в полет к двадцатому веку и прогрессистам, лишь изредка приземляясь между ними. Такое пренебрежение изменилось с появлением последних исследований, которые показали страну, преобразованную иммиграцией, урбанизацией, экологическим кризисом, политическим тупиком, новыми технологиями, созданием мощных корпораций, неравенством доходов, неудачами в управлении, нарастающим классовым конфликтом и растущим социальным, культурным и религиозным разнообразием.

В Позолоченном веке часто случались провальные президентства. Критические периоды американской истории, как правило, олицетворяются доминирующей политической фигурой: Джефферсон, Джексон, Линкольн, Вильсон, оба Рузвельта, Рейган. Но Позолоченный век не вызывает агиографии. Его президенты — выходцы из Золотого века лицевых волос, и ни один из них, похоже, не заслуживает того, чтобы запомниться какими-либо значительными достижениями. Эпохи Гаррисона не было.

Политические партии имели гораздо большее значение, чем президенты, но эти партии не были особенно идеологическими. Они были связаны с более глубокой лояльностью, возникшей в результате Гражданской войны, а также с религиозной, этнической и секционной идентичностью. Люди становились республиканцами и демократами скорее из-за того, кем они были, чем из-за принципов, которые они отстаивали. В обеих партиях были члены, принадлежащие к разным идеологическим группам.

Республиканская партия доминировала в американской политике в конце Гражданской войны, но после войны она изменилась. Раскол на радикалов, умеренных и консерваторов, который определял партийные разногласия военного времени, привел к расколу на республиканцев, чьи убеждения совпадали с убеждениями старой партии вигов, и либералов. Республиканцы-виги верили в сильное и интервенционистское правительство, и во время Гражданской войны они воплотили эти убеждения в жизнь, приняв Закон о гомстедах, Тариф Моррилла, Закон Моррилла, финансируя университеты штатов, предоставляющие земельные гранты, и субсидируя трансконтинентальные и другие железные дороги. После войны их терпение по отношению к laissez-faire было не больше, чем до или во время нее. Либералы Позолоченного века происходили из благородного европейского и американского рода, чье неприятие иерархии и привилегий делало их врагами католической церкви, монархии, аристократии и человеческого рабства. Либералы XIX века подчеркивали свободу личности, частную собственность, экономическую конкуренцию и малое правительство. Эти идеологические различия нелегко перенести на политические убеждения конца двадцатого — начала двадцать первого века. Либералы, в частности, произвели на свет разнообразное потомство, которое сегодня разбросано по всему современному политическому спектру. Современные либералы унаследовали от своих тезок заботу о правах личности, но они не связывают эти права так тесно с собственностью, как либералы XIX века, и отказались от недоверия к вмешательству государства в экономику. В этом отношении они больше похожи на вигов. Либералы XIX века с их преданностью принципам laissez faire, правам собственности и верой в конкуренцию были ближе к консерваторам XX и XXI веков и еще ближе к либертарианцам. Во время Гражданской войны либералы Позолоченного века временно согласились с необходимостью мощного центрального правительства — так называемого Левиафана янки — в войне против рабства, но они боялись такой централизованной власти после войны, что поставило их в оппозицию к регулярным республиканцам.

В этот период политика менялась, но политика и политики менялись не так быстро, как обычная жизнь и простые американцы. В Позолоченный век действия миллионов имели большее значение, чем действия немногих. Совокупные усилия десятков тысяч мастеров изменили технологии. Люди переезжали из сельской местности в города и, в гораздо меньшем количестве, с востока на запад. Массовая иммиграция сделала Соединенные Штаты, говоря сегодняшним языком, разнообразными и многокультурными, несмотря на то, что страна пыталась преодолеть расовую пропасть, которую создало рабство, и не смогла. Тогда, как и сейчас, большое количество коренных американцев не считало разнообразие хорошим явлением, а приезд католических и еврейских иммигрантов породил нативистскую реакцию. Одна из ироний «позолоченного века» заключается в том, что в этот период Соединенные Штаты одновременно завершили четырехвековое завоевание индейских народов европейцами и их потомками, а затем отношение к индейцам как к европейцам-иммигрантам: как к народу, подлежащему аккультурации и ассимиляции.

«Home Sweet Home», название этой гравюры Карриера и Айвза, было припевом популярной песни в ныне забытой английской опере. Она стала любимой песней солдат Союза и Конфедерации и отражает сентиментальный образ дома, который был так велик в викторианской культуре. Библиотека Конгресса США, LC-USZC2–2590.

Американцы оценивали эти изменения с точки зрения дома — символа, столь вездесущего и, казалось бы, столь безвкусного, что он может исчезнуть, находясь у всех на виду. Дом стал сердцем экспансивной политической программы, которая должна была создать дома для чернокожих, навязать «правильные» дома индейским народам, исключить китайцев (считавшихся одновременно угрозой для американских домов и неспособными создать свои собственные) и распространить белый дом на Запад. Дом воплощал в себе все гендерные и расовые предположения американского республиканизма и американской экономики. В нем жили мужественные мужчины и женственные женщины, объединенные моногамным браком для воспроизводства семьи. Изначально он служил местом производства, а также воспроизводства. Угроза дому со стороны индустриализации, огромного богатства и урбанизации стала угрозой для всего общества. Фермеры и рабочие мобилизовали дом на защиту своих интересов. Те, кто не смог обеспечить себе нормальное жилье, стали представлять опасность для белого дома — как это произошло с китайцами, чернокожими, индейцами и, в меньшей степени, с некоторыми европейскими иммигрантами. Они становились объектами чудовищного насилия и репрессий, которые виновные всегда представляли как самооборону. Борьба за Реконструкцию, как и классовая борьба, возникшая в 1870-х годах, в итоге превратилась в борьбу за дом.

Обращение к гендерному дому означало захват оружия, обладающего значительной силой. Фрэнсис Уиллард, представительница Женского христианского союза умеренности, понимала это. Ее широкая кампания по защите дома превратила ее в одну из самых грозных и влиятельных политических фигур века. Она была едва ли не одинока. Буффало Билл Коди поместил ее в центр популярной культуры, а президент Резерфорд Б. Хейс использовал ее для поддержки республиканских программ и создания зарождающейся системы социального обеспечения.

Уиллард был одновременно феминистом и евангельским христианином, а Соединенные Штаты оставались глубоко евангельской протестантской культурой, чье реформаторское рвение едва ли было исчерпано успехом аболиции. Евангелический протестантизм был великим источником американских реформ с 1830-х годов, и его течение расширялось, чтобы охватить не только растущую страну, но и весь мир. Реформа воздержания стала его великим делом, но это было одно из многих. Американцы экспортировали миссионеров и реформаторов, пытаясь создать то, что историк Ян Тиррелл назвал «моральной империей Америки».

Американское взаимодействие с миром было одновременно и экспансивным, и оборонительным. Соединенные Штаты противопоставляли себя Европе, а большую часть остального мира считали варварской. Американцы экспортировали миссионеров и реформаторов, а также пшеницу и хлопок, стараясь при этом отгородиться от тех европейских производителей, которые угрожали американской промышленности. В то же время иммигранты превратили Соединенные Штаты в нацию-полиглот, наполненную выходцами из Европы, Канады, Азии и Мексики. Идеи также не были легко изгнаны. Американские студенты, интеллектуалы и чиновники ездили в Европу и привозили оттуда европейские идеи и философию.

Однако если просто рассматривать Соединенные Штаты как еще одного пловца в огромном транснациональном потоке, то можно упустить все сложности Позолоченного века. Большинство изменений, рассматриваемых в этом томе, происходило в национальном и региональном масштабе, а не в транснациональном. Транснациональные изменения имели значение, но в Позолоченный век нация формировалась в ответ на эти более масштабные изменения, а не как их простое отражение. Например, существование более крупной глобальной экономики привело к американской националистической реакции — тарифам, которые глубоко повлияли на американскую экономику и американскую политику.

Авраам Линкольн, политик, чья память и наследие доминировали в Позолоченном веке, умер, когда начинается эта книга, но он никогда по-настоящему не исчезал. Романист и критик Уильям Дин Хоуэллс уловил часть причины этого, когда в 1890 году рецензировал монументальную биографию президента, написанную Джоном Хэем и Джоном Николеем. Хоуэллс писал, что «если Америка вообще что-то значит, то это значит достаточность общего и недостаточность необычного». Линкольн стал одновременно олицетворением американского простого народа и величайшим — и самым необычным — президентом страны. Хоуэллс считал, что именно простые люди и общие черты нации имеют наибольшее значение.[3]

Хоуэллс, знаменитый тогда и забытый с тех пор, знал почти всех, но всегда оставался отстраненным. Он наблюдал и писал. Его вмешательство в политику оставалось незначительным. Хоуэллс был жителем Среднего Запада, а это был великий век Среднего Запада. Изначально убежденный либерал, он пришел к признанию неудач и недостатков либерализма, а затем попытался представить альтернативы. Он сделал это как писатель, и он и его коллеги-реалисты создали бесценные портреты эпохи. Своим смятением, умом и честностью он напоминает нам, что для тех, кто жил в Позолоченный век, это был удивительный и пугающий период, полный как больших надежд, так и глубоких страхов. Когда Хоуэллс критически обнимает общее, его стоит послушать. Понимание его суждений о «достаточности общего и недостаточности необычного» позволяет оценить Позолоченный век.

Позолоченный век породил необычных мужчин и женщин. Их много в этом томе, но при жизни Хоуэллса и в течение двадцатого века лицом эпохи стали бизнесмены, сколотившие богатство в невиданных доселе в американской истории масштабах. Современные карикатуристы, а затем и историки назвали их баронами-разбойниками, но это, равно как и их более позднее воплощение в виде дальновидных предпринимателей, дало им слишком много поблажек. На самом деле они так и не овладели эпохой. Когда Хоуэллс писал о «недостаточности неординарности», он, вероятно, имел в виду именно их, считая их недостаточными для требований эпохи по тем же причинам, что и Чарльз Фрэнсис Адамс, который стремился стать одним из них, а затем отбросил их в своей «Автобиографии».

Я знаю довольно много «успешных» мужчин — «больших» людей, известных в финансовом плане за последние полвека, и менее интересную публику, с которой мне не хотелось бы сталкиваться. Ни с одним из тех, кого я когда-либо знал, я не хотел бы встретиться снова ни в этом, ни в следующем мире; ни один из них не ассоциируется у меня с юмором, мыслью или утонченностью. Набор простых добытчиков денег и торговцев, они были по сути своей непривлекательны и неинтересны.[4]

В период, который начался с таких возвышенных надежд, и среди людей, так охотно провозглашающих свою добродетель, какими были американцы, достаточным кажется осуждение слабой похвалой, но отрезвленный Хоуэллс, писавший в разгар, казалось бы, затяжного экономического, политического и социального кризиса, выражал сдержанный оптимизм. Хоуэллс не романтизировал «простых людей». Неудача Реконструкции на Юге отчасти была их неудачей. Они часто, по крайней мере, соглашались с коррупцией демократического правления. И на протяжении большей части Позолоченного века «простые люди» сомневались в том, что у них действительно много общего, поскольку раса, религия, этническая принадлежность, класс и пол разделяли нацию. Тем не менее их действия изменили страну, даже если они предприняли, возможно, самое значительное из этих действий — переход к наемному труду — не по своей воле и под принуждением.

Оценивая их как достаточные, Хоуэллс расположился между антиутопическими и утопическими фантазиями, которыми была отмечена эпоха. Миллионы простых американцев переделали страну своим трудом, своими движениями, своей агитацией, своим возиться, своим широким и простонародным интеллектуализмом, который не стремился к высокой культуре и не создавал ее, и даже своими развлечениями. Они не поддались длительному экономическому и социальному кризису, который грозил захлестнуть страну. Того, чего они достигли, было достаточно. Это был фундамент, на котором можно было строить.

Хоуэллс и его современники никогда не избегали притяжения Гражданской войны. Эпоха началась со всеобщего убеждения, что Гражданская война стала переломным моментом в истории страны, и закончилась утверждением, что белое заселение Запада определило национальный характер. Изменение национальной истории с Гражданской войны на Запад было равносильно попытке выйти из тени исчезнувшего двойника Позолоченного века и избежать провала Реконструкции. Переписывание Гражданской войны как простого перерыва в национальном повествовании о западной экспансии минимизировало травмы и пережитки Гражданской войны и преуменьшило значение трансформации экономики и общества Позолоченного века. Но слишком многое изменилось, и слишком много крови было пролито в войне, чтобы такая простая история преемственности могла быть полностью убедительной. Близнец, так и не родившийся, стал тенью Позолоченного века. Видение страны, которой не удалось достичь, затянулось, а споры о том, что должно быть дальше, так и остались неразрешенными.

Хоуэллс остановился на достаточном. К такому решению он пришел нелегко, да и не от американцев мы ожидаем такого суждения. Как он пришел к этому решению и почему он счел обычную жизнь своей страны достаточной, — это долгая история, история позолоченного века.

Часть I. Реконструкция нации

Пролог: Пощание с Линкольном

В Страстную пятницу, 14 апреля 1865 года, Джон Уилкс Бут застрелил Авраама Линкольна в театре Форда в Вашингтоне. Линкольн умер на следующий день. Для страны, склонной рассматривать войну как Божий суд над национальным грехом рабства, выстрел в день смерти христианского спасителя был глубоко символичен. Уильям Дин Хоуэллс был тогда молодым журналистом и начинающим романистом. Он написал агитационную биографию Линкольна и был вознагражден должностью консула в Венеции. Смерть Линкольна, по его мнению, обрушилась «на каждого американца как личное несчастье». Она омрачила национальное будущее, «но, слава Богу, они не могут убить целую республику: народ бессмертен».[5]

Народ мог быть бессмертным, но кто считался «народом» — вопрос открытый. Не все скорбели. Многие южане, по крайней мере в частном порядке, радовались, как и некоторые северные копперхеды, хотя публичное празднование было опасным. То, что месть будет, было несомненно, но выйдет ли она за пределы убийц, было неясно. Призывы к уничтожению предателей были обычным делом, и большинство южан попадали под определение «измена». Генерал Карл Шурц считал, что конфедераты должны быть благодарны за то, что большая часть их войск уже сдалась, потому что если бы армия Союза все еще была на марше, то резня могла бы сравниться с резней Аттилы Гунна. Мэри Батлер из Пенсильвании призывала «убить всех предателей», и в их число она включила своего кузена и жениха Фрэнка. Но призывы к мести быстро сузились сначала до руководства Юга, а затем и до самих убийц.

С яростью, направленной на Бута и его товарищей по заговору, реальных и мнимых, нация погрузилась в скорбь. «Нация в слезах» — гласил заголовок газеты Chicago Tribune от 17 апреля. Суд и казнь обвиненных Бутом соучастников заговора будут далеко не справедливыми, но, несмотря на ярость нации, насилие против сторонников Конфедерации было незначительным.[6]

Линкольна застрелили в театре, но было немыслимо, чтобы он там умер. Для многих американских протестантов театры были осквернены, и присутствие там президента в Страстную пятницу вызывало беспокойство. Врачи быстро перевезли его тело в пансион Уильяма Петерсена, расположенный через дорогу, где Линкольн умер, не разговаривая и не приходя в сознание. Цена на черный креп взлетела, когда началась работа над интерпретацией события. Первый проект принадлежал радикальным республиканцам. На церемонии в Нью-Йорке в день смерти Линкольна представитель Джеймс Гарфилд из Огайо, известный как «молящийся полковник» во время Гражданской войны, объяснил, почему Бог допустил убийство «самого доброго, самого мягкого… друга», которого только могли ожидать жители Юга. Это произошло потому, что Линкольн был слишком хорошим и слишком добрым. Бог сделал Линкольна своим орудием для спасения Союза, и он стал христоподобным и мучеником, но для восстановления Юга Бог будет использовать более суровых людей. По всему Северу сотни протестантских священников повторяли эту тему.[7]

Поминки и длительные похороны Линкольна начались во вторник, 18 апреля, когда Восточная комната Белого дома открылась для первого из многих публичных просмотров его тела. Бенджамин Френч, в то время комиссар по общественным зданиям и бывший Великий мастер масонов округа Колумбия, спроектировал катафалк — приподнятую конструкцию, на которой было выставлено тело, — по образцу Ложи скорби, используемой на масонских похоронах. С 9:30 утра до 5:30 вечера скорбящие, по шесть или семь человек в ряд, проходили через Белый дом, задрапированные изнутри и снаружи в черное. Признаком эпохи стало то, что из шестисот человек, приглашенных на церемонию в Восточную комнату, только семь были женщинами. Шесть из них были женами и дочерьми приглашенных выдающихся людей, а одна — медсестрой, которая ухаживала за Вилли Линкольном перед его смертью в 1862 году.

На следующий день торжественная процессия пронесла тело убитого президента по Пенсильвания-авеню к Капитолию, где Линкольн должен был лежать в штате. Это была северная церемония, потому что Север на данный момент был нацией. Его секционные ценности свободного труда были теми ценностями, которые провозглашал и воплощал Линкольн, и они фактически по умолчанию стали национальными ценностями. Юг лежал в поражении и руинах. Но по иронии судьбы победа Линкольна стала звонком для мира, который его породил. Гражданская война, которая, казалось, должна была обеспечить триумф общества свободного труда, состоящего из мелких индивидуальных производителей, связанных между собой свободой договора, на самом деле стала довольно крупным шагом на пути к гибели этого общества. Союз уже изменился и стоял на пороге гораздо больших перемен, чем могли предвидеть скорбящие. Поражение, безусловно, обрекало Юг. Победа столь же несомненно обрекла Север. Американцы, безусловно, знали, что нация меняется, но северяне считали, что именно Юг станет воплощением этих перемен, превратившись в солнечную версию Севера. Юнионисты рассматривали войну как операцию, необходимую для удаления раковой опухоли рабства, и считали, что кровавая операция восстановила здоровье республики.[8]

Война, начатая ради спасения союза, превратилась, как сказал бы в 1866 году сенатор от штата Мэн Лот Моррилл, во вторую американскую революцию. Рабство и крайности прав штатов — отличительные черты Юга — были мертвы. Без рабства не было бы войны. Юг сражался в защиту рабства; он говорил об этом громко и неоднократно, и Юг проиграл. Федеральное правительство было могущественнее, чем когда-либо. Все было решено. Революция утвердила порядки Севера, хотя и свергла порядки Юга. Революция намеревалась сделать Юг отражением Севера.[9]

Изменения, которые праздновал Север, были видны в Вашингтоне в 1865 году. Чернокожие скорбящие — мужчины, женщины и дети — заполонили улицы перед Белым домом, когда гребцы отправились в долгий путь. Репортер Chicago Tribune писал: «Зрелище было необычным. Четыре года назад подобная процессия могла бы пройти по улицам Национальной столицы не более беспрепятственно, чем по Лонг-Бриджу из Вирджинии в округ Колумбия без пропусков от своих рабовладельцев».[10]

Еще более удивительным было бы появление Двадцать второго цветного отряда США, маршировавшего с прицепленным оружием, который следовал за гробом Линкольна по Пенсильвания-авеню, когда тот покидал Белый дом. Никто не предполагал, что чернокожие солдаты возглавят тщательно срежиссированный парад. Полк свернул в строй с боковой улицы и оказался во главе процессии. Но для многих чернокожие люди были неиссякаемым источником сюрпризов. Мало кто в 1861 году мог представить себе полки чернокожих, вооруженных для борьбы с белыми, и мало кто из белых в 1865 году представлял себе чернокожих в авангарде борьбы за Реконструкцию на Юге.[11]

Столица демонстрировала триумф не только нации, но и государства. Церемония стала уделом федерального правительства, а не семьи. В среду, 19 апреля, когда начались похороны, в Восточном зале сидели три человека, от которых зависело ближайшее будущее этого правительства. Каждый из них уже настороженно относился к остальным. Генерал Улисс С. Грант, который отклонил приглашение сопровождать Линкольнов в театр Форда в ночь убийства, сидел рядом с телом, как и новый президент Эндрю Джонсон и Эдвин Стэнтон, военный секретарь. Из ближайших родственников присутствовал только сын Линкольна Роберт. Мэри Тодд Линкольн оставалась прикованной к постели, а ее младший сын Тад тоже оставался в семейных покоях. Вместе с Робертом Линкольном сидели зятья Авраама Линкольна и два первых кузена Мэри Линкольн, а также два секретаря Линкольна, Джон Николаи и Джон Хэй — люди, которые считались частью его официальной семьи.

Четыре священника — баптист, пресвитерианин, епископальный и методист — провели заупокойную службу в Белом доме. Соединенные Штаты в 1865 году были в подавляющем большинстве протестантской страной с опасающимся католическим меньшинством, и протестантский экуменизм был достаточно экуменизмом. Многие христиане с недоверием относились к Линкольну еще в начале его карьеры. Его религиозные убеждения не были ортодоксальными, но Линкольн всегда понимал политическую важность протестантизма в Соединенных Штатах и поддерживал северных евангелистов, не разделяя их постмилленаризм или зацикленность на личном Спасителе.[12]

В Восточном зале государственные чиновники и священнослужители участвовали в превращении Авраама Линкольна в символ избранной протестантской нации, но шествие отмечало его как павшего лидера могущественного современного государства — Левиафана янки, сокрушившего Юг в самой крупной войне, когда-либо происходившей в Северной Америке. Голос государства звучал в грохоте орудий, которые гремели на протяжении всего марша, и в приглушенном грохоте барабанов тридцати военных оркестров. Его можно было увидеть в колоннах солдат.

В пятницу, 21 апреля, похоронный поезд с мертвым президентом наконец покинул Вашингтон и отправился обратно в Спрингфилд, штат Иллинойс, родной город Линкольна, примерно по тому же семнадцатисотмильному маршруту, который привел президента в Вашингтон в 1861 году. Некоторые из тех, кто провожал его на смерть, ранее сопровождали его при жизни. В качестве напоминания о том, что Линкольн был отцом, которого коснулась как личная, так и национальная трагедия, поезд также вез останки его маленького сына Вилли, который умер во время президентства Линкольна. Поезд проследовал среди мрачных и обожающих людей, многие из которых при жизни не были столь высокого мнения о Линкольне. Генри Уорд Бичер — служитель-аболиционист, брат писательницы Гарриет Бичер-Стоу и ведущий деятель американского евангелизма — выступил от имени нации. Мученик двигался

в триумфальном шествии, более могущественный, чем при жизни. Нация восстает на каждом этапе его пришествия. Города и государства становятся его провозвестниками и пушка отбивает часы с торжественной прогрессией…Плачьте и рыдайте здесь; Бог делает это эхом радости и триумфа там. Проходите! Четыре года назад, о Иллинойс, мы взяли из твоей среды неиспытанного человека и из народа; мы возвращаем его тебе могучим завоевателем. Теперь он принадлежит не тебе, а всей нации; не нам, а всему миру.[13]

Шествие по Пенсильвания-авеню продемонстрировало военную организацию и технологию войны, но путешествие домой в Спрингфилд показало не менее грозные американские организации и технологию мира. Телеграф уже связал страну воедино, координируя проповеди и церемонии, которые проходили одновременно по всему Северу. Будучи в основном инструментом газет и финансистов, телеграф передавал расписание похорон и сообщал тем, кто находился в одном месте, о том, что произошло в другом. Некоторые жители Севера ждали, пока похоронная процессия придет к ним; другие стекались в города, где проходили торжественные церемонии. Если нужно было преодолеть какое-то расстояние, они приезжали по железной дороге, поскольку, по крайней мере на Севере, наступил век пара, железа и угля.[14]

Тела отца и любимого сына отправятся в Балтимор, Харрисбург, Филадельфию, Нью-Йорк, Олбани, Буффало, Кливленд, Колумбус, Индианаполис и Чикаго, а затем прибыл в Спрингфилд. Поезд должен был двигаться с максимальной скоростью двадцать миль в час, а предпочтительная скорость составляла всего пять миль в час.[15]

В городах огромные толпы людей наблюдали за процессиями, которые растягивались на многие мили мимо зданий, задрапированных в черное; иногда, как в Филадельфии, возникали беспорядки и волнения. В Нью-Йорке места у окон с прекрасным видом на шествие якобы сдавались в аренду за 25 долларов. В основном же наблюдалась упорядоченная скорбь, удивительное терпение в очередях, чтобы посмотреть на тело, которое в Нью-Йорке уже начало заметно темнеть. Возможно, более впечатляющими, чем великие церемонии, были приемы в городах и деревнях, где поезд останавливался ненадолго или не останавливался вовсе. Толпы людей стояли молча, головы мужчин, а иногда и женщин были непокрыты, люди тихо плакали. Вдоль путей собирались фермеры, их жены и дети. Силуэты костров выделяли их на фоне ночи. Во многих местах в качестве молчаливых свидетелей стояли тридцать шесть молодых женщин в белых одеждах с черными поясами, которые несли флаги тридцати шести штатов.[16]

Путешествие началось на Востоке, но пунктом назначения поезда стал Средний Запад — регион, который американцы тогда обычно называли Западом. Оставшаяся часть века во многом будет принадлежать Среднему Западу. К 1870 году его население превышало население Новой Англии и Средней Атлантики вместе взятых. За пределами больших городов жители Среднего Запада были в основном белыми, протестантами и сельскими жителями. Как и другие американцы, в своих письмах и дневниках они отмечали кончину Линкольна и фиксировали свое горе. Они считали, что «время не стоит на месте», но при этом отмечали текущие повседневные задачи все еще во многом доиндустриальной страны. Фермы Среднего Запада производили большую часть продовольствия в стране, а магазины — там было относительно мало крупных заводов — сделали этот регион самым быстрорастущим в стране, удвоив долю рабочих мест в обрабатывающей промышленности в 1860-х годах. К 1900 году он превзошел по объему производства Новую Англию и стал соперничать со среднеатлантическими штатами.[17]

Мужчины и женщины, родившиеся на Среднем Западе, если не всегда там жившие, вскоре стали доминировать в американской культуре и политике. Уильям Дин Хоуэллс, редактор и романист, ставший одним из самых влиятельных из них, описывал «лучший тип американца» как «западного человека… с восточной отделкой». Национальная и финансовая столицы останутся на Востоке, прежде всего в Нью-Йорке, а миф нации в конечном итоге переместится еще дальше на запад, на Великие равнины, в Скалистые горы и за их пределы, но те, кто обладает властью в Конгрессе и Белом доме, будут в основном жителями Среднего Запада. Президентство стало бы особой прерогативой жителей Среднего Запада. Эндрю Джонсон был родом из Теннесси; все остальные президенты до конца века, кроме двух, родились в Огайо. Хоуэллс и Марк Твен из Миссури были писателями Среднего Запада, которые завоевали национальную аудиторию. Дуайт Муди, сменивший Бичера на посту самого выдающегося евангелиста эпохи, родился в Новой Англии, но прославился в Чикаго. Роберт Ингерсолл, ведущий оратор страны и религиозный скептик, также родился на Востоке, но переехал в Иллинойс. Видные реформаторы Среднего Запада, такие женщины, как Фрэнсис Уиллард, которая впоследствии возглавила Женский христианский союз умеренности, и Джейн Аддамс из чикагского дома Халла, чаще всего оставались на Среднем Западе, но их влияние тоже выходило далеко за пределы их региона. Привезя Линкольна домой, Мэри Линкольн, которая не сопровождала поезд, укрепила прочно укоренившуюся к концу века идею о том, что Средний Запад в огромной и разнообразной стране — это сердцевина, якобы квинтэссенция Америки.[18]

Если Средний Запад был сердцем страны, то Чикаго, несмотря на то, что был во многом самым нетипичным местом в ней, был столицей сердца. Это была последняя остановка похоронного поезда перед Спрингфилдом, и по темпам роста и разнообразию Чикаго был, пожалуй, самым ярким, если не сказать шумным, городом в стране. Он возник из болота, удвоив численность населения в 1860-х годах, и к 1870 году насчитывал около 350 000 человек. Это был, по выражению историка Уильяма Кронона, «природный мегаполис», черпающий плоды северных лесов и западных прерий и энергию обширных внутренних районов. Похоронный поезд Линкольна прибыл 1 мая и выехал на эстакаду, которая тянулась к озеру Мичиган. До прибытия поезда неделю шли дожди, и похоронная процессия проследовала по грунтовым улицам, по краям которых грязь взметнулась в гигантские насыпи. Линкольн покоился в здании суда округа Кук, где только в первый день на тело посмотрели 40 000 человек.[19]

Американцы скорбели индивидуально, но они также скорбели коллективно, и когда они это делали, то не как однородная национальная масса, а скорее как собрание групп. Американцы, особенно американские мужчины, объединялись. То, что масоны переняли символику государственных похорон, не случайно: они были самой мощной из многочисленных добровольных организаций. Группировка скорбящих в Чикаго многое рассказала о Севере. Они маршировали пятью подразделениями, каждое из которых имело свои клубы, ордена и содательства, некоторые этнические, некоторые религиозные, некоторые ремесленные, и ни одно не было открыто для всех: рыцари-тамплиеры, ложи Древнего ордена вольных и принятых масонов, Независимый орден Одд Феллоу, Фенийское братство, Ассоциация молодых людей, Голландское и Бельгийское общество, Общество св. Иосифа, Французское общество взаимопомощи, Немецкое римско-католическое благотворительное общество, Общество Свеа, Орден Хамгайра, Общество Нова, Немецкая рабочая ассоциация, Старый свободный орден Чайдаера (Чолдуера), Турнвейн, Сыновья Германа, Древний объединенный орден друидов, Общество помощи рабочим Северного Чикаго, Ассоциация социальных работников, Братство Германии, Еврейская благотворительная ассоциация, Чикагская ассоциация образования, Ассоциация немецких камнерезов, Немецкое общество каменщиков и кирпичников, Общество изготовителей кабинетов, Ассоциация мясников, и так далее, а в хвосте шли Объединенные сыновья Эрина, цветные граждане Чикаго и Чикагский пожарный департамент. Не все эти группы были равны. Большинство из них были разделены как по расовому, так и по половому признаку, и, предчувствуя, как свобода будет приправлена неравенством, чернокожие маршировали в самом конце парада в Вашингтоне и Чикаго; в Нью-Йорке городской совет пытался вообще не допустить их к шествию.[20]

Торжественность прогресса мертвого президента была смешана с тревогой. Например, состояние тела президента вызывало почти навязчивую озабоченность. Оно «чернело», и возникали споры о том, стоит ли открывать гроб для осмотра. На каждой остановке подмастерья обтирали и припудривали лицо. Линкольн, в конце концов, был уже просто трупом, но газета Chicago Tribune постаралась оспорить факт разложения. Газета признала наличие некоторого потемнения, но при этом сообщила, что Линкольн выглядит как живой — «как будто спокойно дремлет». Бальзамировщик, доктор Чарльз Браун, который держал свой метод в секрете, обещал, что тело «никогда не будет знать разложения».

Трудно было сохранить тело, и не менее трудно было сохранить затейливую похоронную атрибутику. В Вашингтоне и почти в каждом городе после этого искатели сувениров отрывали крошечные кусочки от катафалков. Тысячи посетителей старого дома Линкольна в Спрингфилде почти лишили его живой растительности, содрали краску и унесли кирпичи.[21]

Похороны в Спрингфилде состоялись 4 мая. Мэри Линкольн все еще была расстроена и заметно отсутствовала. Она не испытывала никакой привязанности ни к городу, ни к большинству его жителей, но решила, что кладбище Оук-Ридж в Спрингфилде — это то место, где Линкольн хотел бы быть похоронен. Было начало мая, и сирень уже цвела, когда прибыл похоронный поезд. В памяти тех, кто пришел в тот день, и миллионов людей, которые позже прочтут элегическое стихотворение Уолта Уитмена «Когда цвела сирень в саду», мертвый Линкольн и аромат сирени навсегда останутся связаны. Город похоронил его в простой могиле на уединенном кладбище. Со временем в Спрингфилде построят более грандиозное сооружение, которого желали городские лидеры.

Старые обиды и напряженность не изменили того факта, что это был дом Линкольна.

Город быстро рос, но к началу войны в нем проживало всего девяносто четыре сотни человек — примерно треть из них родилась за границей. Город мог показаться непритязательным, но к началу войны он кипел активной жизнью. Он был столицей штата. Здесь были шерстяная фабрика, завод по производству метел и строгальных станков, а также автомобильные заводы и ремонтные мастерские для железных дорог. Своей промышленностью, амбициями и рвением к совершенствованию Спрингфилд олицетворял Линкольна, его жизнь и исчезающую Америку гораздо лучше, чем грандиозные памятники ему, которые со временем воздвигнет нация. Методистский епископ Мэтью Симпсон, прочитавший заупокойную службу, образно и физически упокоил президента в прериях Среднего Запада, поскольку «его дом был на растущем Западе, в самом сердце Республики…». «Линкольн вернулся домой, — заявил Симпсон, — не только в прерии, но и к людям, которые не будут подчиняться тиранам или автократам, или классовому правлению любого рода».[22]

Иконография дома была повсюду в Америке позолоченного века, но, пожалуй, ни в одном регионе она не была столь заметна, как на Среднем Западе. Все мифические истории американского республиканизма связывали индивидуализм и дом. История Линкольна относится к тому же типу: это история триумфального индивидуализма — человека, чья судьба была в его собственных руках, и дома. Родившись в бедности, Линкольн стал президентом. Его история началась с рождения в кентуккийской бревенчатой хижина — американские ясли — завершилась его восхождением в Белый дом. Траектория его жизни пролегла между двумя домами: один — самый скромный из всех возможных, чуть лучше хижины для рабов, а другой — резиденция первой семьи страны. Создание и рост дома стали великой тропой Линкольна на Среднем Западе.

Но это внимание к началу и концу пути Линкольна опускает важнейший центр его жизни: Спрингфилд, который он всегда считал своим домом. Друг Линкольна Джеймс Мэтини писал в Спрингфилдском городском справочнике 1858 года: «У каждого человека в нашей среде, проявившего разумное трудолюбие в сочетании с заботой и благоразумием, есть свой дом, пусть скромный, но все же это „дом“, а дорогой дворец — это нечто большее». Спрингфилд, его окрестные фермы и бесчисленные места, подобные ему, стали кульминацией амбиций мужчин и женщин поколения Линкольна и его детей. По мере того как жители старели, издательские дома на Среднем Западе рассылали агентов для продажи подписки на истории графств. Их главной особенностью были биографические очерки, написанные на основе материалов, предоставленных подписчиками. Покупатели, по сути, увековечивали свою собственную жизнь в иллюстрированных томах, которые в просторечии называли «кружками», поскольку они содержали портреты подписчиков. В них также содержались иллюстрации их домов, показывающие, как они понимали свою жизнь. На фотографии готовой процветающей фермы с большим домом есть вставка с изображением хижины, часто помеченной как «Наш первый дом в лесу». Парные фотографии отражают жизненный путь этих американцев и достижение их амбиций: создание процветающего дома.[23]

Возможно, самый показательный мемориал Линкольну вовсе не был мемориалом. Это была перепись населения 1860 года, самый распространенный американский государственный документ. Он значился в строке 16 на странице 14 °Cписка 1 по Спрингфилду: Авраам Линкольн, пятьдесят один год, юрист, владелец дома стоимостью 5000 долларов, 12 000 долларов в личной собственности, родился в Кентукки. Жена, тридцатишестилетняя Мэри, имущество не указано, родилась также в Кентукки. У них было трое сыновей: Роберт — шестнадцать, Вилли — девять, Томас — семь. С ним жили двое слуг, М. Джонсон, восемнадцать лет, женщина, и Филип Динкелл, четырнадцать лет, мужчина.

Прежде чем попасть в дом Линкольна, переписчик посетил еще три семьи. Одну из них возглавлял Лотус Найлс, сорокалетний «секретарь» — эквивалент сегодняшнего менеджера. Он родился в Нью-Йорке и накопил 7000 долларов в виде недвижимости и 2500 долларов в виде личного имущества. Следующим был Эдвард Бригг, сорокавосьмилетний погонщик (или водитель повозки) из Англии, с 4000 долларов в недвижимости и 300 долларов в личном имуществе. Затем шел пятидесятилетний Генри Корриган, уроженец Ирландии. У него было самое большое состояние в округе: 30 000 долларов в недвижимости, но всего 300 долларов в личном имуществе. Его сын управлял конюшней, которой владел Корриган. Все это были преуспевающие люди, но следующей семьей, которую посетил переписчик, была семья Д. Дж. Сноу, его жены Маргарет и двух сыновей, четырех и двух лет. Сноу не указал никакой профессии и имел состояние в 350 долларов. Сразу за ним в списке значился каменщик Ричард Айвз с 4000 долларов в недвижимости и 4500 долларов в личном имуществе. Адвокат, секретарь, владелец конюшни, человек без профессии и достатка и каменщик — все они, предположительно, жили рядом друг с другом в одном районе. В Соединенных Штатах существовало значительное неравенство: 1 процент населения контролировал 37 процентов национального богатства, но этот 1 процент вряд ли контролировал невообразимые богатства. Это был город и страна, где не так уж много имущества разделяло каменщиков, юристов, владельцев конюшен и управляющих. Линкольн был одним из самых богатых людей в Спрингфилде, но ни он сам, ни его соседи не были очень богаты.[24]

Эта фотография Айры А. и Сьюзан Дж. Уоррен из округа Калхун, штат Мичиган, взята из одной из «Кружек», или подписных историй графств, популярных после Гражданской войны. В ней отражена предполагаемая траектория жизни американцев: скромное начало, символизируемое хижиной в лесу, жизнь в тяжелом труде и награда в виде процветающей фермы и дома. Из «Истории округа Калхун, штат Мичиган» Х. Б. Пирса (Филадельфия: L. H. Everts & Co., 1877).

Послание проповедей, речей и самого путешествия заключалось в том, что погибший президент оставил Союз в безопасности, его ценности утверждены, а свобода торжествует. Новый журнал «The Nation», который на всю оставшуюся часть века станет выразителем либеральных — в смысле XIX века — мнений, опубликовал свой первый номер 5 июля 1865 года. Его редакторы считали, что стоят на переломном этапе не только американской, но и мировой истории.

Мы радуемся не просто триумфу американской демократии, а триумфу демократических принципов во всем мире, ибо это связано с успешным завершением нашей борьбы с восстанием… Мы не пустословим, когда говорим, что если конфликт веков, великая борьба между немногими и многими, между привилегиями и равенством, между законом и властью, между мнением и мечом, не был завершен в тот день, когда Ли сложил оружие, то вопрос был поставлен вне всяких сомнений.[25]

Линкольн оказался более податливым в смерти, чем в жизни. Убийство, конец рабства, религиозные образы и проповеди, сопровождавшие его похороны, ускорили превращение Линкольна в «отца Авраама». Человек, который при жизни не мог избавиться от чувства трагедии и страдания, чье торжество по поводу возможностей республики никогда не ослепляло его к ее недостаткам, в смерти стал, по словам историка Роберта Карвардина, «пророком и проводником американской миссии».[26]

1. На волне войны

В апреле 1865 года Соединенные Штаты были разделены на три части. Север доминировал в стране. Юг лежал разбитый и израненный, хотя самые непокорные южане все еще считали его по праву отдельной страной. За рекой Миссури лежал Запад, на который претендовал Американский Союз, но который почти не контролировал. Там жили независимые народы, которые называли себя навахо, лакота и десятками других имен, но которых американцы в совокупности называли индейцами. В течение четырех лет эти три части света не знали ничего, кроме войны, и жители каждой из них, подобно жителям Галлии Цезаря, имели основания считать себя храбрецами. Однако всем им предстояло ощутить на себе силу и политику расширенного федерального правительства, победоносной армии Союза и экспансивного капитализма.

Победоносный Север требовал от побежденного Юга трех вещей: признания эмансипации своих рабов, договорной свободы для всех граждан, черных и белых, и национального воссоединения. Эмансипация, свобода и воссоединение были всего лишь словами. Их значения оставались неопределенными. Образ новой страны формировался только по мере того, как вырисовывались линии, соединяющие эти идеологические точки. Как признал бывший губернатор Северной Каролины Дэвид Л. Суэйн: «Что касается эмансипации, то мы находимся в начале войны». Эта борьба за результаты и значение Гражданской войны — и за смысл свободы чернокожих — будет вестись до конца века во всех частях страны, но началась она в 1865 году на Юге с Реконструкции.[27]

Основы свободы чернокожих были заложены в лагерях контрабандистов и в армии Союза во время Гражданской войны. Поначалу бывшие рабы были лицами без гражданства: уже не рабы, но еще не граждане. Они зависели от федеральной помощи, но сами были полезны и как солдаты, и как рабочие. Своим трудом и службой вольноотпущенники, выражаясь языком того времени, заключали контракты с федеральным правительством, создавая социальные отношения взаимных и обоюдных обязательств, которые обозначали их независимый статус. В контрабандных лагерях и армии вольноотпущенники обменивали полезную службу на права и защиту и тем самым разрушали то, что раньше казалось непробиваемым барьером между чернокожими и возможностью получить гражданство.[28]

I

Задача после войны состояла в том, чтобы упорядочить и уточнить статус освобожденных людей и заставить южные штаты принять этот новый статус. Республиканцы взялись за эту задачу после капитуляции генерала Роберта Э. Ли. В 1865 году Республиканская партия контролировала обе палаты Конгресса. Салмон Чейз из Огайо, бывший секретарь казначейства в кабинете Линкольна, стал председателем Верховного суда США. Республиканцы были партией национализма, экономического прогресса, личной независимости и, в более предварительном порядке, всеобщих прав. Сразу после войны соперничающих с ними демократов было легко представить как партию измены, отсталости, иерархии и рабства.[29]

Вашингтон, округ Колумбия, столица страны, все еще имеющая неопределенное отношение к Югу, выступала в качестве центра, соединяющего три части. Вашингтон представлял собой захудалый городишко с каркасными домами, грязными улицами, открытыми пространствами и примерно семьюдесятью пятью тысячами жителей, треть из которых составляли чернокожие. Город представлял собой зарождающийся и все еще несовместимый североамериканский Рим, одновременно республиканский и имперский, одновременно величественный и убогий. Среди грязи и убожества возвышались огромные гранитные, песчаниковые и мраморные громады официальных зданий. Купол Капитолия наконец-то был достроен, но канал, идущий по краю Молла, представлял собой открытую канализацию, в которой, по словам Джона Хэя, воняло «призраками 20 000 утонувших кошек». Из Белого дома через Потомак была видна буколическая сельская местность Маунт-Вернона и Александрии, но в конце войны в центре такого вида оказался скотный двор, забитый скотом, чтобы кормить войска Союза. Рядом с ним находился неловкий обрубок — 153 фута из запланированных 600 футов Вашингтонской улицы.

Монумент, строительство которого было начато семнадцатью годами ранее, но осталось лишь частично построенным после того, как закончились средства.[30]

Многие общественные здания и памятники столицы, включая облаченную в тогу статую Джорджа Вашингтона, изгнанную из ротонды Капитолия в парк за его пределами, были вдохновлены классикой. В изобилии были победоносные генералы, но не было Цезаря.[31]

Авторитет и власть федерального правительства, столь заметные в Вашингтоне, были менее заметны в других местах. Юг весной 1865 года был завоеван, но лишь слегка оккупирован федеральными войсками. Ни северяне, ни южане не знали, как будет выглядеть мир, последовавший за войной и ее кровавой бойней, какую форму примет оккупация Севера и как отреагируют южане, черные и белые. Индейцы, а не белые поселенцы, все еще составляли большинство в большинстве мест к западу от 100-го меридиана. Как сложится там политика США, оставалось неясным.

Карл Шурц запечатлел яд, пропитавший американские социальные отношения на завоеванном Юге, в инциденте, произошедшем в отеле Саванны. Шурц был немецким эмигрантом и беженцем после неудачных европейских революций 1848 года. Он поселился в Миссури и стал генералом в армии Союза. Он знал, что значит проиграть революцию, и понимал, что поражение не обязательно меняет умы. В 1865 году он был радикалом, посланным президентом на Юг, чтобы доложить о положении дел там. Его не очень беспокоили молодые южане «образованного или полуобразованного» класса. Они разгуливали на площадях судов, и Шурц подслушивал их разговоры в гостиницах и на улицах. Они были своеобразны и потенциально опасны, но это не сразу обеспокоило Шурца.

Его беспокоили настроения южных женщин, к которым Шурц относился с большим уважением, чем к южным мужчинам. За общим столом в отеле он сидел напротив «дамы в черном, вероятно, в трауре. Она была средних лет, но все еще красива». Шурц сидел рядом с молодым лейтенантом Союза, одетым в форму, и дама казалась взволнованной. Во время трапезы женщина потянулась к блюду с солеными огурцами. Лейтенант с вежливым поклоном протянул ей блюдо. Она отдернула руку, как будто коснулась чего-то отвратительного, ее глаза вспыхнули огнем, и тоном яростного презрения и негодования она сказала: «Так вы думаете, что южанка возьмет блюдо с соленьями из рук, на которые капает кровь ее соотечественников?» Несочетаемость соленых огурцов и страсти позабавила Шурца, но сцена также показалась ему «очень жалкой». Она предвещала «плохое будущее для скорого возрождения общего национального духа», потому что женщины представляли собой «враждебную моральную силу неисчислимого потенциала».[32]

На Севере царила такая же ненависть. Гарриет Бичер-Стоу в конце войны относилась к Югу так же враждебно, как и к рабству в 1850-х годах. В ее художественной литературе южане были не похожи на северян. Стоу ввела в обиход термин «белая шваль» для северной аудитории в своей книге «Ключ к „Хижине дяди Тома“», которую она опубликовала, чтобы продемонстрировать фактическую основу своего бестселлера. Рабство, писала Стоу, породило «бедное белое население, такое же деградирующее и жестокое, какое когда-либо существовало в самых многолюдных районах Европы». Даже когда эти белые нажили достаточно богатства, чтобы владеть рабами, рабы «во всех отношениях превосходили своих хозяев».[33]

Когда Сидни Эндрюс, корреспондент антирабовладельческих газет «Чикаго Трибьюн» и «Бостон Адвертайзер», отправился на юг в 1865 году, он вполне мог путешествовать по пейзажам романа Стоу. Описывая «простого жителя» белой сельской местности Северной Каролины, Эндрюс обнаружил «безразличие в его лице, нерешительность в его шаге и неэффективность во всей его повадке». Его день был «лишен достоинства и умственной или моральной компенсации». Он много болтал и мало работал, любил свой яблочный джек и еще больше любил свой табак. Для Эндрюса «вся экономика жизни кажется радикально неправильной, и нет никакой присущей ей энергии, которая обещала бы реформацию». Как армии, костяк которой составляли такие люди, удалось сдерживать Север в течение четырех лет, Эндрюс не объяснил. Да ему и не нужно было: его предрассудки совпадали с предрассудками его читателей.[34]

Однако знакомство с ними не всегда меняло мнение северян. Несмотря на некоторые проявления агрессии со стороны солдат Союза по отношению к вольноотпущенникам, многие из них стали презирать бывших конфедератов за их постоянное сопротивление, насилие, которое они применяли к вольноотпущенникам, и их нападения на отдельных солдат, агентов Бюро по делам вольноотпущенников и учителей Севера. Подполковник Нельсон Шаурман после службы в Джорджии считал грузин «самыми невежественными, деградировавшими белыми людьми, которых я когда-либо видел… Если бы не военная сила, которой они испытывают здоровый страх, здесь происходили бы сцены жестокости, которые позорят дикарей». Солдаты стремились не обратить бывших конфедератов в свою веру, а поработить их, и военные посты преуспели в этом.[35]

После войны журналисты, путешественники и солдаты провели своего рода политическую рекогносцировку Юга. Джон Таунсенд Троубридж, популярный автор, путешествовавший по южным полям сражений, туманным дождливым утром сидел на железнодорожных верфях Атланты и описывал разгромленные остатки того, что когда-то было городом, вырисовывающиеся в тумане. Среди руин были разбросаны приземистые деревянные здания, возведенные в качестве временной замены. Люди генерала Уильяма Текумсеха Шермана — «неизбежные янки», как назвала их великая южанка Мэри Чеснат, — оставили «валки погнутого железнодорожного железа у колеи». Здесь были «груды кирпича; небольшая гора старых костей с полей сражений, грязных и мокрых от моросящего дождя… грязь и мусор повсюду».[36]

Весной 1865 года юго-западная Джорджия была одним из тех южных уголков, которые показались северным путешественникам нетронутыми войной. Земля была зеленой и щедрой. Чернокожие пахали землю, сажали хлопок и до прихода войск Союза, которые появились только после Аппоматтокса, страдали под плетьми, как будто рабство все еще жило, а старый Юг просто дремал, а не умер. Клара Бартон, много сделавшая для облегчения страданий солдат Севера во время войны и позже основавшая Красный Крест, видела этот регион иначе. Она считала его «не вратами ада, а самим адом». Около тринадцати тысяч солдат Союза были похоронены здесь в братских могилах в тюремном лагере конфедератов Андерсонвилль.[37]

Во время войны на юго-западе Джорджии появились солдаты Союза, но они пришли в плен. Большинство из них умерло, и именно их кости принесли Кларе Бартон. Для многих американских семей война не была полностью завершена в Аппоматтоксе, потому что их отцы, сыновья и мужья просто исчезли. Умершие в Андерсонвилле были среди половины погибших в Союзе, которые были похоронены неопознанными или остались непогребенными на полях сражений, превратив Юг в «один огромный угольный дом».[38]

По последним оценкам, в Гражданской войне погибло от 650 000 до 850 000 человек, но разумной цифрой является примерно 752 000. Примерно 13 процентов мужчин военного возраста из рабовладельческих штатов погибли во время войны, что в два раза больше (6,1%а), чем среди мужчин, родившихся в свободных штатах или на территориях. Еще больше было нетрудоспособных. В Миссисипи 20 процентов доходов штата в 1866 году ушло на протезы для ветеранов.[39]

В армии Союза имелись записи о захоронении примерно одной трети погибших. Огромные усилия победителей и побежденных по опознанию и погребению своих погибших отражали глубокие разногласия, оставленные войной, и то, как трудно будет создать единое гражданство. Мертвые провоцировали живых, чтобы сохранить старую вражду. Белые южане часто отказывались говорить о том, что им известно о местонахождении погибших в рядах Союза, а союзные партии по перезахоронению часто отказывались хоронить останки конфедератов. Бартон помог найти более двадцати тысяч погибших союзников и начал систематическую работу по их перезахоронению на национальных кладбищах. Однако предложение включить в состав национального кладбища в Мариетте, штат Джорджия, останки конфедератов привело в ужас местных женщин, которые протестовали против «беспорядочного смешения» останков конфедератов с «останками их врагов». Юг начал свои собственные частные усилия по перезахоронению своих многочисленных мертвых.[40]

Свободные люди оказались самыми полезными в поисках могил солдат Союза. В Чарльстоне, Южная Каролина, они ухаживали за могилами двухсот пленных, умерших там. 1 мая 1865 года под охраной бригады солдат Союза они почтили память погибших, что, вероятно, стало первым в стране Днем украшения. Союз и мертвые конфедераты — безымянные в грудах костей, с горечью и нежностью вспоминаемые живыми — все еще порождали ненависть и обиды, которые не собирались быстро таять с наступлением мира.[41]

Весной 1865 года Конгресс был на каникулах, когда Конфедерация распалась после капитуляции Ли, убийства Линкольна, постепенной капитуляции других южных армий и пленения 10 мая Джефферсона Дэвиса. Определять судьбу Юга предстояло новому президенту, его кабинету, армии и южанам, как черным, так и белым.

Перед отъездом Конгресс принял Тринадцатую поправку, отменяющую рабство, но потребовался декабрь, чтобы достаточное количество штатов ратифицировало ее, и только после этого рабство было юридически ликвидировано в лояльных пограничных штатах Кентукки и Делавэр. Эмансипация по-прежнему оставалась в процессе. Прокламация об эмансипации, бегство рабов и продвижение армий Союза во время войны принесли свободу, но также принесли голод, страдания и смерть многим из тех, кто эту свободу обрел. Федеральное правительство призывало трудоспособных чернокожих мужчин в качестве рабочих и солдат, но часто отправляло их семьи в контрабандные лагеря или вовсе пренебрегало ими. Они умирали десятками тысяч. Свобода, которая сводилась не более чем к возможности продавать свой труд за ту цену, которую готов был заплатить покупатель, была более стесненной, чем представляли себе рабы.[42]

Весной и летом 1865 года многие южане не желали предоставлять даже такую ограниченную свободу. В значительной части внутренних районов Юга только прибытие солдат фактически положило конец рабству. Возвращающиеся повстанцы, нарушая закон, выселяли жен и семьи чернокожих солдат из их домов.[43]

Даже после прибытия войск Карл Шурц писал, что южане по-прежнему считали, что освобожденные не будут работать без принуждения и что «черные в целом принадлежат белым в целом». Пока эти убеждения сохранялись, эмансипация привела бы к «системам, промежуточным между рабством, как оно существовало на юге, и свободным трудом, как он существует на севере, но более близким к первому, чем ко второму». Север выполнил только «негативную часть» эмансипации, покончив с системой рабства; оставалось выполнить трудную часть — создать систему свободного труда.[44]

Весной и летом 1865 года Мэри Чеснат вела хронику превращения Южной Каролины, сердца Конфедерации, в бурлящую смесь слухов, обид, самообвинений, обвинений, ярости и жалости к себе. Элита Старого Юга оказалась столь же непокорной в поражении, как и в дни славы своего восстания. Они поставили практически все на карту, пытаясь создать рабовладельческое государство, «посвященное, — как выразилась историк Стефани Маккарри, — утверждению, что все люди не созданы равными», и проиграли эту авантюру. Армия Шермана грабила и сжигала все вокруг, чтобы показать всю чудовищность катастрофы, которую они породили. Их рабы покинули их и приветствовали янки. Перед лицом всего этого друзья Чесната считали янки варварами, а своих собственных рабов — жалкими и заблуждающимися. Старая элита Юга считала себя жертвой.[45]

То, что виктимизация, которой они больше всего боялись, не состоялась, ничуть не уменьшило их чувство преследования. Прежде всего, белые боялись мести со стороны своих собственных бывших рабов. Белые южане всегда колебались между утверждением, что с их рабами обращались доброжелательно и считали их частью семьи рабовладельца, и страхом перед кипящим коллективным гневом чернокожих и индивидуальными обидами, которые нужно было сдерживать силой, чтобы они не вылились в месть и возмездие. С освобождением все их скрытые страхи перед насилием возмездия против системы, поддерживаемой плетьми и оружием, стали преследовать их. Южане провозглашали, что эмансипация приведет ко «всем ужасам Сен-Доминго» и Гаитянской революции. Но, как сообщал Шурц в 1865 году и признавали сами рабовладельцы, «переход южного негра из рабства в свободу не был омрачен никакими кровавыми делами, и опасения [по поводу насилия со стороны афроамериканцев]… оказались совершенно беспочвенными». Насилие на Юге было, но, как правило, от рук белых разбойников, кустарей и непримиримых конфедератов. Чернокожие были жертвами, а не преступниками. Их коллективная сдержанность была поразительной. Чеснат слышала о страхах Санто-Доминго, но в повседневном общении, свидетелем которого она стала, «обе стороны, белая и черная, прекрасно разговаривали». Характерно, что за красивыми разговорами она уловила нечто большее: когда бывшие рабы «увидят возможность улучшить свое положение, они пойдут дальше».[46]

Весной 1865 года столкновение армий прекратилось, и Север и Юг ждали, что предпримет президент Джонсон. «Мы сидим и ждем, пока пьяный портной, правящий США, не издаст прокламацию и не определит наше аномальное положение», — писала Чеснат в своем дневнике. Фредерик Дуглас чувствовал опасность. Беглый раб, он стал одним из ведущих аболиционистов и самым известным чернокожим в Америке. Он предупреждал, что враждебность южан к чернокожим, наоборот, усилилась, поскольку афроамериканские солдаты помогли разгромить восстание. Он предостерегал северян не доверять Югу, а подождать и посмотреть, «в какой новой шкуре эта старая змея появится на свет».[47]

Теоретически победоносная армия Союза удерживала контроль, но этот контроль зависел от двух вещей. Первая — это физическая оккупация Юга. Второй — юридическое право армии управлять Югом на основании военных полномочий, что, в свою очередь, зависело от решения вопроса о продолжении войны после поражения южных армий.[48]

Когда Ли капитулировал, на Юге почти не было армии, а рабство было уничтожено лишь частично. Почти 75 % порабощенных оставались в рабстве. Отмена рабства началась силой, и только сила могла полностью покончить с ним. В апреле армия Союза удерживала около восьмидесяти городов и поселков, но в других местах армии либо проходили, оставляя после себя разрушения, либо вообще не появлялись. Захват Юга означал контроль над территорией размером с Западную Европу — примерно восемьсот графств, расположенных на площади 750 000 квадратных миль, где проживало девять миллионов человек. К сентябрю армия насчитывала 324 гарнизона и не менее 630 аванпостов того или иного рода, но реальное число их могло быть гораздо больше, поскольку отчетность была несистематичной. Но ни у высшего командования, ни у офицеров и солдат не было особого желания долго оккупировать Юг. Выиграв войну, солдаты в добровольческих частях — подавляющая часть армии — были готовы к увольнению, а большинство офицеров не желали участвовать в оккупации.[49]

Оккупация Юга: Посты армии США в декабре 1865 года. Карта адаптирована Джеффом МакГи из книги Gregory P. Downs, After Appomattox; Basemaps: Minnesota Population Center; National Historical Information System; Natural Earth Data.

Даже когда армия расширялась по всему Югу, ее численность уменьшалась. И Север, и Юг использовали риторику о доме — возможно, главный символ эпохи — для оправдания Гражданской войны, а после окончания боевых действий солдаты Союза жаждали вернуться домой. Что еще более важно, страна не могла позволить себе содержать миллионную армию. Непродолжительная финансовая паника в марте 1865 года заставила правительство тайно вмешаться и покупать собственные облигации для поддержания цен. Проблема была парадоксальной. С уверенностью в победе Союза цена на золото упала, а поскольку правительство зависело от продажи облигаций, проценты по которым выплачивались золотом, доходность облигаций упала, и рынок для них сократился. Казалось, что правительство не сможет выполнить свои обязательства. Кризис убедил чиновников в необходимости быстро сократить расходы и выплатить долг. Север демобилизовался как раз в тот момент, когда армейские офицеры осознали, какие требования предъявит к армии оккупация Юга.[50]

Занавесом для армии Союза, победившей в Гражданской войне, стал Большой смотр 23 и 24 мая в Вашингтоне, где в течение двух дней армии генерала Джорджа Мида и генерала Шермана проходили парадом по городу. Грант, который в качестве главнокомандующего командовал обеими армиями, сомневался, что «когда-либо удавалось собрать вместе равное количество людей любой нации, взять их как мужчин, так и офицеров…» Это был праздник демократии в армии. По словам газеты Philadelphia North American, только демократия могла доверять такой массе вооруженных людей в столице. «Разве это не великая дань свободному правительству, которую когда-либо платили?» И это было признаком ограниченности этой демократии: черные полки, которые так долго и так хорошо сражались, были исключены.[51]

Поскольку полки расформировывались, а самые долгоживущие увольнялись первыми, Грант передал пятьдесят тысяч оставшихся солдат под командование Филипа Шеридана и перебросил их к мексиканской границе, которая, как и все американские границы, оставалась пористой, и индейцы, теханос, нуэво мексиканос, сонорцы и калифорнийцы двигались в обоих направлениях. Шеридан начал Гражданскую войну в чине лейтенанта и стал одним из самых доверенных генералов Гранта. Линкольн описывал Шеридана ростом в пять футов и пять дюймов как «смуглого, коренастого малого, с длинным телом, короткими ногами, недостаточной шеей, чтобы его подвесить, и такими длинными руками, что если у него чешутся лодыжки, он может почесать их, не опускаясь». Отправка Шеридана свидетельствовала о серьезности американских опасений по поводу границы.[52]

Грант, как и многие республиканцы, считал мексиканских либералов под руководством Бенито Хуареса мексиканским эквивалентом республиканцев и предполагал выступить на стороне революционеров Хуареса против императора Максимилиана, установленного французами в 1864 году и поддерживаемого Конфедерацией. В планируемой интервенции должны были участвовать непропорционально много чернокожих солдат, поскольку чернокожие полки, сформированные позже, должны были быть позже демобилизованы. Переброска такого количества солдат в Техас вызвала осенью жалобы на недостаток войск в остальных частях старой Конфедерации. Число солдат Союза в Конфедерации сократилось с примерно 1 миллиона в апреле до 125 000 к ноябрю и 90 000 к концу января 1866 года. Те, кто остался, часто передвигались пешком, поскольку армия начала продавать лошадей, и к октябрю кавалерия в Миссисипи сократилась до менее чем 100 человек. Вдали от железных дорог пехота не могла преследовать конных ночных всадников, которые терроризировали вольноотпущенников.[53]

Хэмлин Гарланд впоследствии запечатлел и радость, и меланхолию возвращения солдат Союза домой в своей книге «Сын средней границы». Он писал о «солдате с мушкетом на спине, устало поднимающемся на невысокий холм к северу от ворот». Это был его отец, Дик Гарланд, вернувшийся из похода с Грантом и Шерманом. Но именно его «пустой коттедж» был в центре событий. Семья Гарландов случайно оказалась в доме соседей. Они увидели, что он приближается, и поспешили догнать его, но обнаружили, что он «печально созерцает свой безмолвный дом». Его жена, подойдя к нему, обнаружила, что ее муж «такой худой, с впалыми глазами, так изменился», что ей пришлось спросить, чтобы убедиться, что перед ней действительно Ричард Гарланд. Его дочь знала его. Его маленькие сыновья — нет. Спустя десятилетия Хэмлин Гарланд вспоминал грустный упрек в его голосе. «Неужели ты не придешь навестить своего бедного старого отца, когда он придет с войны?» Война оставила в Дике Гарланде беспокойство. Он никогда не объяснял свою грусть при виде родного дома, но ни один дом уже никогда не будет достаточным. После этого жизнь Гарландов превратилась в непрерывный водоворот.[54]

Такая неугомонность была частью наследия войны. Ветераны были «тронуты огнем», как знаменито выразился бы Оливер Уэнделл Холмс двадцать лет спустя. Испытание изменило их. Но в то время как Гражданская война одной рукой в изобилии дарила смерть, другой она открывала перед молодыми людьми новые возможности. Мужчины в возрасте двадцати и тридцати лет быстро поднимались на высокие посты в армии и правительстве. Послевоенный мир избавил большинство из них от опасности, но и ограничил их возможности. Армия сократилась, и солдаты вернулись к более спокойной жизни, но без обещаний быстрого продвижения и власти. Генри Адамс, правнук и внук президентов и секретарь своего отца, посла военного времени в Великобритании, остро ощущал это, и он передал чувство перемещения в своем знаменитом «Образовании». «Все его американские друзья и современники, которые были еще живы, — вспоминал он, — выглядели необычайно обыденно без униформы и спешили жениться и удалиться на задворки и в пригороды, пока не найдут работу». Джон Хэй, уроженец Среднего Запада и секретарь Линкольна, «годами хоронил себя во второсортных легациях». Чарльз Фрэнсис Адамс-младший, брат Генри, «скитался, имея звание бригадира, пытаясь найти работу».[55]

Весной после войны растерянность и дезориентация молодых людей, участвовавших в войне и занимавших государственные посты, отражали ситуацию в самом правительстве. Президент Эндрю Джонсон был большой аномалией послевоенных Соединенных Штатов. Уроженец Теннесси и джексонианский демократ на протяжении большей части своей карьеры, он был не только одним из немногих южан у власти, но и самым могущественным человеком в стране. Линкольн назначил его вице-президентом в своем союзном билете 1864 года. Джонсон родился в бедности и в молодости работал портным, но до войны он преуспевал и владел рабами. Он никогда не забывал о своем происхождении и, несмотря на политический успех, не мог представить себя кем-то другим, кроме аутсайдера. Он часто был своим злейшим врагом. На второй инаугурации Линкольна он не оказал себе никакой услуги. Уже будучи больным, он провел предыдущую ночь, напиваясь с Джоном Форни, редактором, секретарем Сената и одним из самых коррумпированных политических фиксеров коррумпированной эпохи. Утром он снова начал пить, и болезнь и алкоголь породили бессвязную, оскорбительную инаугурационную речь, которую спасло только то, что она была практически неслышна для большей части аудитории. Он так и не пережил этого. По выражению Чесната, он был пьяным портным.[56]

Тем не менее, после убийства Линкольна он воспользовался общественным сочувствием, которое хлынуло на него, и на короткий период получил относительную свободу действий. В риторике Джонсон поначалу дышал огнем. «Измена, — заявил он, — должна стать одиозной, а предатели должны быть наказаны и обнищать. Их большие плантации должны быть конфискованы и разделены на мелкие фермы…».

Новый президент был нетерпим к удивительному предположению губернаторов и законодательных органов Конфедерации о том, что их власть не испарилась с поражением и что они продолжат занимать свои посты. Несмотря на свои последующие действия, он в основном поддерживал военную оккупацию в 1865 году и отстаивал расширение военных полномочий. Война не была закончена до тех пор, пока не прекратилось сопротивление южан, не воцарился мир и старые штаты Конфедерации не были вновь приняты в Конгресс.[57]

Однако вскоре Джонсон смягчился. В политическом плане он сблизился с государственным секретарем Уильямом Сьюардом. Сьюард, раненный дома другим убийцей в ту ночь, когда Бут убил Линкольна, стал ведущим республиканцем, выступавшим за снисходительное отношение к Югу. Он беспокоился о росте могущественного центрального государства. Когда граф де Гаспарин, французский писатель и реформатор, раскритиковал правительство за то, что оно не сразу предоставило чернокожим избирательное право, Сьюард ответил, сделав акцент на ограничении федеральной власти. Он утверждал, что, кроме отказа в амнистии лидерам и сторонникам восстания и сохранения «военного контроля до реорганизации гражданской власти», федеральное правительство ничего не может сделать. Прибегнуть к принуждению было бы «политикой централизации, консолидации и империализма… противной духу индивидуальной свободы» и «неизвестной привычкам американского народа». Это было необычное заявление для страны, которая только что прибегла к четырем годам принуждения для восстановления Союза, централизовала и консолидировала федеральную власть, покончила с рабством и тем самым лишила южан собственности, а также проводила западную политику — включая будущую покупку Сьюардом Аляски — которая носила откровенно имперский характер. Позицию Сьюарда приняли многие южане, особенно те, кто изначально выступал против отделения.[58]

Пока в Конгрессе были перерывы, военный министр Эдвин Стэнтон сформировал, поначалу условно, противовес Джонсону и Сьюарду. Радикальные республиканцы, выступавшие за коренное переустройство Юга, поначалу считали, что смогут работать с Джонсоном, и пытались повлиять на него, направляя свои предложения через Стэнтона. До того как стать военным министром Линкольна, Стэнтон был успешным адвокатом из Огайо и генеральным прокурором Джеймса Бьюкенена в дни «хромой утки» этой провальной администрации. Стэнтон был злобным и угрюмым человеком. Он родился болезненным и астматиком, но не слабое здоровье испортило его. Смерть первой жены и дочери, а также самоубийство брата сначала убили его горем, а затем ожесточили. Раздраженный умным вступительным словом адвоката противной стороны, Стэнтон начал свое выступление с сарказма: «Теперь, когда этот необыкновенный поток остроумия прекратился, начну я». Другой адвокат не смог устоять перед таким открытием. «Остроумие всегда прекращается, когда вы начинаете», — сказал он. Зал суда разразился хохотом (но Стэнтон выиграл дело).[59]

Там, где большинство биографов склоняются к жизнеописанию, биографы Стэнтона иногда напрягаются, чтобы проявить терпимость. Автократичный, двуличный и лишенный чувства юмора, Стэнтон изначально презирал Авраама Линкольна, самого смешного — по крайней мере, намеренно — президента Соединенных Штатов, как человека малозначительного и менее способного, и он всегда был уверен в себе больше, чем в Линкольне. Улисс Грант, который недолюбливал Стэнтона, «признавал его большие способности», а также его «естественную склонность брать на себя всю власть и контроль во всех делах, к которым он имел хоть какое-то отношение». Казалось, Стэнтон получал удовольствие от того, что разочаровывал людей и отказывал им в их просьбах, даже если он постоянно превышал свои полномочия.[60]

У Стэнтона и Джонсона было много общего. Оба были аутсайдерами: одинокими и неприятными, жесткими и самодовольными. Оба не были республиканцами на момент начала Гражданской войны. Оба были обязаны своим местом Линкольну, и оба были магнитом для неприятностей. С точки зрения личности они занимали один и тот же полюс; как магниты, они отталкивались.

В мае 1865 года перед кабинетом министров стояла задача разработать план восстановления южных правительств. После смерти Линкольна существовала солянка подходов к управлению завоеванными штатами. Стэнтон представил возможность избирательного права для чернокожих, но не стал настаивать на этом.[61]

29 мая 1865 года президент Джонсон издал две первые прокламации о Реконструкции. Они составили «дорожную карту» — расплывчатую, как и все остальные, — Реконструкции и возвращения гражданского правительства на Юг. Первая прокламация, изданная в соответствии с конституционными полномочиями президента по помилованию, давала амнистию большинству бывших конфедератов при условии, что они принесут клятву верности Соединенным Штатам и согласятся покончить с рабством. Он представлял себе, как простые южане приходят к власти, вытесняя старую элиту. Чернокожие останутся на дне с определенными гражданскими правами, но без права на участие в политической жизни. Второй документ, изданный в соответствии с его полномочиями главнокомандующего в военное время, создал временное правительство Северной Каролины и послужил образцом, которому должны были следовать другие правительства Юга. В Северной Каролине могли голосовать все, кто мог голосовать до Гражданской войны и подпадал под действие помилования Джонсона. Такая формулировка лишала права голоса вольноотпущенников и одновременно предоставляла его людям, восставшим против Соединенных Штатов. Оставляя вопрос о квалификации избирательного права на усмотрение новых законодательных органов, он гарантировал, что чернокожие не будут голосовать на Юге. Джонсон назначил губернатором Уильяма У. Холдена, сторонника сецессии, который в 1864 году стал кандидатом от мира. Холден должен был руководить выборами конвента, который внесет поправки в конституцию штата, чтобы создать «республиканскую форму правления».[62]

В этих прокламациях воплотились как признание необходимых политических реалий в стране, находящейся между войной и миром, так и одни из самых впечатляющих просчетов в истории американской политики. Даже когда Джонсон сохранял военные полномочия для управления Югом, он оттолкнул от себя радикальных республиканцев, которые понимали ситуацию на Юге более точно, чем Джонсон. В прокламациях также сильно недооценили освобожденных людей. Они не были пассивными. Наконец, прокламации, частично восстанавливавшие гражданское право, подрывали единственных эффективных проводников федеральной власти на Юге — армию и Бюро освобожденных. К ужасу Джонсона, шерифы и поссы Юга пытались арестовывать и заключать в тюрьму солдат Севера.[63]

Эти прокламации показали, насколько Джонсон не соответствовал историческому моменту. Он питал слабость к принципам, что в сочетании с его упрямством означало, что, как только он обосновывал свою позицию, эта позиция, задуманная как интеллектуальная крепость, часто превращалась в тюрьму. Поскольку Конституция не давала штатам Конфедерации никакого права на выход из Союза, он пришел к выводу, что они вообще никогда не выходили из Союза. А раз они никогда не выходили из Союза, значит, они сохранили все свои права по Конституции. А раз они сохранили свои права, значит, они могли определять, кто может голосовать и занимать должности. Он, как президент, не мог требовать от них введения всеобщего мужского избирательного права для граждан или предоставления права голоса чернокожим. Юг мог восстать, и это восстание могло быть подавлено, но президент и Конгресс, по логике Джонсона, имели не больше власти над Югом, когда война закончилась, чем когда она началась. Линкольн отверг этот вопрос о статусе штатов как «пагубную абстракцию», а радикалы считали его «бесполезным». Джонсон продолжал заниматься этим вопросом, и его логика построила ему тюрьму. Лиланд Стэнфорд, губернатор Калифорнии военного времени, был среди тех, кто видел проблемы с такой позицией. Человек не имеет права совершать убийство, говорил Стэнфорд, но это не значит, что люди не совершают убийств и их не следует наказывать.[64]

Джонсон отвечал на подобные возражения тем, что проводил различие между индивидуальной и коллективной изменой. Он не собирался, по крайней мере вначале, позволять отдельным предателям уйти невредимыми. Он хотел защитить южные штаты, а не лидеров Конфедерации. Но каким бы логически правдоподобным ни казался аргумент Джонсона, даже ему пришлось сделать из него исключение. В конце концов, он назначал временных губернаторов, назначал новые конституционные съезды штатов и требовал определенных условий для воссоединения: согласия на отмену рабства, отказа от сецессии и, позднее, отказа от долга Конфедерации. Ничего из этого, как отметил Шурц, не было частью современной конституционной теории. Если он мог сделать все это, спрашивали радикалы, то почему он не мог потребовать права голоса для чернокожего мужского населения?[65]

На практике Джонсон был готов расширить свои полномочия, если это отвечало его стремлению к быстрой реинтеграции и амнистии. С юридической точки зрения мало кто из назначенных им губернаторов Юга имел право занимать должность, а то и вовсе никто. В 1862 году Конгресс потребовал, чтобы все федеральные чиновники приносили так называемую «железную присягу» о том, что они верны Соединенным Штатам и всегда были верны им. Версии этой присяги были обязательны для конгрессменов и включены в новые конституции Теннесси, Миссури и Мэриленда. Амнистия не отменяла этого требования, но Джонсон предпочел проигнорировать закон. Когда стало очевидно, что квалифицированных назначенцев для вновь открываемых на Юге американских налоговых служб не найти, если требовать железной присяги, Джонсон заменил ее клятвой, в которой оговаривалась только будущая лояльность Соединенным Штатам.[66]

Несмотря на то что Джонсон проигнорировал клятву, он все же выбрал в качестве мишени главных мятежников. Он освободил от амнистии четырнадцать отдельных категорий мятежников; наиболее значимыми из них были высокопоставленные чиновники Конфедерации и те, кто владел налогооблагаемой собственностью стоимостью более 20 000 долларов. Эти высокопоставленные чиновники и богачи должны были подавать индивидуальные прошения о помиловании. Без помилования им запрещалось участвовать в государственных делах, а их имущество подлежало конфискации. Несмотря на всеобщую амнистию и назначения на Юге, Джонсон, похоже, всерьез не собирался наказывать людей, подтолкнувших Юг к восстанию, но к концу лета он стал помиловать сотни людей в день и возвращать им их собственность.[67]

Назначая оставшихся временных губернаторов бывших штатов Конфедерации в мае, июне и июле 1865 года, Джонсон снова проигнорировал требования о присяге; однако он выбрал людей, которые либо выступали против сецессии, либо не играли ведущей роли в ее ускорении, даже если впоследствии они служили Конфедерации. Он стремился укрепить юнионистов на Юге там, где мог их найти, и найти пособников среди более умеренных конфедератов, обычно старых вигов, там, где не мог. Его политика заключалась в том, чтобы сделать снисхождение «пружиной лояльного поведения и правильного законодательства, а не навязывать им законы и условия с помощью внешней силы». Кроме отмены рабства и отказа от сецессии, он не требовал обязательств по преобразованию Юга.[68]

II

Прокламации Джонсона ознаменовали начало президентской Реконструкции и усложнили запутанную политическую ситуацию. Часто казалось, что определяющим качеством президентской Реконструкции было спорадическое отсутствие в ней президента. Власть президента основывалась на его военных полномочиях. Когда беспорядки и насилие продолжались после капитуляции армий Конфедерации, военные полномочия и военное положение оставались в силе. Ни Джонсон, ни республиканский Конгресс не считали, что поражение армий Конфедерации означает мир. Военное время и военные полномочия сохранялись до тех пор, пока гражданское правительство не было полностью восстановлено. Джонсон мог вмешиваться и вмешивался, чтобы ограничить действие военного положения, но его вмешательство часто было фрагментарным и спорадическим.

Офицеры на местах обладали большой свободой действий. Как и во время войны, начальники военной полиции, прикомандированные к большинству северных армий, определяли свободу передвижения южан, контролировали их доступ к припасам и управляли городами и поселками. Согласно Закону о конфискации 1862 года, они могли конфисковать имущество нелояльных граждан на Юге и часто брали на себя организацию и надзор за трудом вольноотпущенников.[69]

После распада Конфедерации армия управляла Югом как завоеванной территорией на военном положении, и обязанности военных постоянно возрастали. Армия действовала как агентство по оказанию помощи, полиция, суд, бюро общественных работ и школьная система. Хотя прокламации Джонсона восстановили ограниченное гражданское правительство на Юге, они не положили конец военному положению, которое сохранялось в течение всего 1865 и большей части 1866 года. Двойная власть обеспечивала бесконечные столкновения юрисдикций между военными судами, управляемыми маршалами-провокаторами, судами, управляемыми Бюро свободных людей, и гражданскими судами.[70]

Джонсон активно враждовал с Бюро вольноотпущенников. Конгресс учредил Бюро по делам беженцев, вольноотпущенников и заброшенных земель 3 марта 1865 года, еще до убийства Линкольна. Создав это бюро, Конгресс наделил федеральное правительство новыми полномочиями, что он будет делать неоднократно. Еще более необычно то, что он создал и укомплектовал штат агентства, предназначенного для реализации этих полномочий. Конечно, это было временное учреждение, срок действия которого истекал через год после прекращения существования Конфедерации, но до тех пор Бюро свободных людей имело право регулировать «все вопросы, связанные с беженцами и освобожденными из мятежных штатов». На значительных территориях Юга полномочия Бюро в отношении беженцев позволяли ему оказывать белым в два-четыре раза больше помощи, чем черным. Его реальная власть зависела от военных. Одновременно на местах не работало более девятисот агентов.[71]

Бюро по делам вольноотпущенников находилось в ведении Эдвина Стэнтона и Военного министерства. Во главе его стоял генерал-майор Оливер Отис Ховард, «христианский генерал». Говард потерял руку на войне, но не веру в тысячелетнюю миссию Соединенных Штатов. Чувства Говарда и назначенных им суперинтендантов по отношению к вольноотпущенникам проистекали из евангельской веры северян в возвышение, личное и национальное спасение. Все первоначальные помощники Говарда были протестантами. Большинство из них получили высшее образование в то время, когда мало кто учился в колледжах, и практически все они были выходцами с Северо-Востока и Среднего Запада. Большинство из них служили в армии, но лишь немногие были кадровыми военными. Как и Говард, они не считали чернокожих равными себе, но разделяли его непосредственную цель — предоставить им возможности и справедливость, под которой они подразумевали «защиту, землю и школы». В отличие от радикальных республиканцев в Конгресс, Говард не делал акцент на голосовании. Его целью не было немедленное влияние чернокожих на политику.[72]

Женщины-аболиционистки, работавшие в бюро и за его пределами, были одними из самых решительных сторонников помощи освобожденным. Они связывали деятельность Бюро вольноотпущенников с более широкими стремлениями использовать правительство для проведения реформ и рассматривали трудоустройство женщин в бюро и других государственных структурах как шаг к равноправию и избирательному праву для женщин. Яростное отстаивание Джозефиной Гриффинг прав вольноотпущенников и женщин в бюро привело к ее увольнению.[73]

Лишь незначительное большинство в Конгрессе признавало, что освобожденные люди нуждаются в существенной помощи, и было готово предоставить ее в соответствии с пунктом Конституции об общем благосостоянии. Бюро состояло из четырех отделов: Земельный, Образовательный, Юридический и Медицинский. Бывшие рабы были больны и нуждались в уходе; они были в основном неграмотны и нуждались в образовании. Здоровье и грамотность казались очевидными требованиями к свободе договора, который предполагал переговоры о продаже телесного труда. Юридический отдел должен был контролировать контракты, которые вольноотпущенники заключали со своими бывшими владельцами.[74]

Земля стала самым спорным вопросом. Земельный отдел был самым слабым подразделением бюро, но он отражал как самые сокровенные надежды освобожденных, так и нехотя признаваемое конгрессом понимание того, что одна только свобода договора может оказаться слишком слабой тростинкой, чтобы поддержать надежды на освобождение. Бывшим рабам нужна была земля, особенно заброшенные и конфискованные земли, принадлежащие федеральному правительству. Вольноотпущенник из Вирджинии Бэйли Уайатт мощно и просто обосновал право бывших рабов на землю: «У нас есть право на [эту] землю… [Разве] мы не расчищали землю и не выращивали урожай… И разве большие города на Севере не выросли на хлопке, сахаре и рисе, которые мы производили?» Руфус Сакстон из Бюро по делам вольноотпущенников вторил ему. Земля должна была стать платой за «двести лет безответного труда». Многие из четырех миллионов освобожденных верили, что землю им дадут на Рождество 1865 года или в 1866 году.[75]

Хотя Конгресс принял меры военного времени по распределению конфискованных земель среди «лояльных беженцев и вольноотпущенников», федеральное правительство контролировало только 900 000 акров, захваченных во время войны. Закон о создании Бюро по делам вольноотпущенников уполномочил это ведомство выделять отдельные участки площадью не более 40 акров каждый из конфискованных и заброшенных земель для лояльных беженцев и вольноотпущенников. Они должны были арендовать их на срок до трех лет с перспективой последующего выкупа.[76]

Для некоторых вольноотпущенников эта политика уже принесла достаточно плодов, и вопрос заключался не в получении земель, а в их сохранении. Большая часть земель, захваченных армиями Севера, была выгодна скорее белым, чем черным. Освобожденные рабы обрабатывали земли на Морских островах, в нижней Луизиане и долине Миссисипи, но не всегда по своему усмотрению. Многие работали за зарплату, выращивая хлопок для лояльных плантаторов, северян и спекулянтов, арендовавших землю у федерального правительства. Но когда война подошла к концу, специальным полевым приказом № 15 генерала Шермана, изданным 15 января 1865 года, была создана резервация для чернокожих на Морских островах у побережья Южной Каролины и Джорджии и вдоль прибрежных рек вплоть до реки Сент-Джонс во Флориде. Здесь сорок тысяч вольноотпущенников получили участки земли площадью 400 000 акров.[77]

Во время войны генерал Шерман назначил Руфуса Сакстона «инспектором поселений и плантаций» в этой резервации. К тому времени, когда О. О. Ховард назначил его помощником комиссара Бюро по делам вольноотпущенников в штате Джорджия, он стал защитником вольноотпущенников и убежденным сторонником необходимости перераспределения земли. В августе 1865 года Сакстон писал, что когда бывший раб «становится землевладельцем, он становится практически независимым гражданином, и был сделан большой шаг к его будущему возвышению».[78]

Как и Сакстон, Говард изначально полагался на приобретение земли как на двигатель, который превратит освобожденных людей из рабов в граждан. Учитывая, что в конечном итоге многие белые мелкие землевладельцы Юга впали в нищету и аренду, в ретроспективе землевладение вряд ли кажется панацеей. Однако в 1865 году перераспределение земель, брошенных бежавшими плантаторами или захваченных армией Союза, все еще выглядело как двигатель перемен. Это ослабило бы власть старой плантаторской элиты над южным обществом. Оно создало бы среди освобожденных землевладельцев класс, который обеспечил бы их преданность Республиканской партии. И это подорвало бы систему подчиненного труда, от которой зависело плантационное сельское хозяйство. Если бы чернокожие владели землей, у них появилась бы альтернатива бандитскому труду, которого, по мнению южан, требовал хлопок. Однако, по оценке самого Говарда, правительство конфисковало 0,002 % земли на Юге, поэтому лишь малая часть вольноотпущенников могла получить фермы без гораздо большей конфискации.[79]

Таддеус Стивенс, лидер радикальных республиканцев в Палате представителей, был готов конфисковать еще больше земли, но конфискация и перераспределение земли затронули глубокие идеологические нервы в Соединенных Штатах. В каком-то смысле массовое перераспределение земель было основой американской республики. Правительство США забирало земли индейцев, мирным путем через договоры, если это было возможно, и насильно или путем мошенничества и войны, когда считало это необходимым. Затем правительство перераспределяло эти уступленные или завоеванные земли среди белых граждан. Перераспределение земель на юге, по сути, сводилось к тому, можно ли относиться к белым южанам как к индейцам, а к черным южанам — как к белым людям. Кроме того, широкое распределение земли имело глубокие корни в республиканской теории, начиная с Джефферсона. Американцы рассматривали землю как ключевой источник личной независимости, а независимых граждан — как краеугольный камень республики. Как писала газета New Orleans Tribune — рупор луизианского радикализма и прав чернокожих, — «Не существует… истинно республиканского правительства, если земля и богатство в целом не распределены среди огромной массы жителей… В нашем обществе больше нет места для олигархии рабовладельцев или держателей собственности». Эта вера в широкое распределение собственности как основу республиканского общества и опасность, которую представляет концентрация богатства, имела множество вариантов, которые можно найти у Джефферсона, Джексона и Линкольна.[80]

Однако перераспределение земли в пользу вольноотпущенников вызвало противодействие, как практическое, так и принципиальное, которое вышло далеко за пределы тех, чьи земли оказались под угрозой. Некоторые возражали, что законодательная конфискация имущества предателей без проведения индивидуального судебного разбирательства нарушает запрет Конституции на судебные приговоры. Это возражение казалось более весомым, когда земля доставалась не только белым, но и чернокожим. Джонсон выступал за перераспределение плантаций в пользу белых. Сорок акров и мул, на которые рассчитывали вольноотпущенники, означали, что независимые чернокожие фермеры будут конкурировать с мелкими белыми фермерами. Простые южные белые видели угрозу своему статусу. Им было трудно представить, что независимость белых не зависит от подчинения черных. Они осуждали ее как аграризм — слово, ассоциирующееся с политикой перераспределения собственности в сторону уменьшения.[81]

Сакстон и другие помощники комиссара, пытавшиеся распределить землю, оказались в затруднительном положении. В Джорджии бюро не контролировало ни одной земли за пределами прибрежной резервации. В Миссисипи помощник комиссара Сэмюэл Томас рассматривал возможность аренды земли для вольноотпущенников, но отказался от этой идеи, поскольку она «потребует героя для ее исполнения и военных сил для защиты вольноотпущенников в течение срока аренды». Он предупредил, что без надлежащей защиты сама Прокламация об эмансипации станет мертвой буквой в Миссисипи. Предоставить освобожденных на попечение штата Миссисипи «со всеми их предрассудками и независимо от национального контроля» означало бы низвести их в виртуальное рабство.[82]

28 июля 1865 года Говард издал циркуляр № 13, предписывающий помощникам комиссаров разделить конфискованные и заброшенные земли, находящиеся под федеральным контролем, на участки по сорок акров для сдачи в аренду вольноотпущенникам, у которых должно было быть три года на покупку земли по стоимости 1860 года. Будущие помилования президента не должны были влиять на статус заброшенной или конфискованной собственности. Циркуляр вызвал оппозицию не только на Юге, главным противником стал Джонсон.[83]

Через месяц Джонсон отменил этот приказ. Он лишил бюро права распределять земли — права, закрепленного в уставе Конгресса, — и приказал армии прекратить распределение. Надежды вольноотпущенников на перераспределение не угасли до следующего года. Говард предложил гораздо менее масштабный план, который Джонсон также отверг. Некоторые помощники комиссаров хеджировали и откладывали восстановление земель, которые были перераспределены до 1866 года. Таддеус Стивенс попытался воскресить этот вопрос, выступив за конфискацию земель всех конфедератов стоимостью 10 000 долларов и более для перераспределения. Это дало бы достаточно земли для освобожденных, но оставило бы нетронутыми земли 90 % жителей Юга. Но, продлевая полномочия бюро 16 июля 1866 года, Конгресс одобрил возвращение белым южанам земель в резервации Шермана — поясе заброшенных плантаций на морских островах и побережье Джорджии, которые генерал Шерман передал вольноотпущенникам.[84]

Поскольку Джонсон заблокировал перераспределение земли, Бюро вольноотпущенников оказывало огромное давление на вольноотпущенников, заставляя их заключать контракты. Агенты рассматривали труд как самый быстрый способ отучить вольноотпущенников от зависимости от правительства, возродить экономику Юга и преподать вольноотпущенникам уроки свободного труда. Контракты, по словам Говарда, были не только признаком свободы, но и формой дисциплины: «Если их удается побудить к заключению контрактов, их учат, что в свободе есть не только обязанности, но и привилегии». Подписывая контракты, чернокожие доказывали, что они «заслужили» свободу.[85]

Такие формулировки были показательны. Говард представлял себе Бюро свободных людей как часть более масштабных усилий по возрождению нации. Как и многие протестанты того времени, он частично секуляризировал старое протестантское представление о возрождении. Идеи возрождения и возрождения практически всегда требовали страданий, и это было предписанием для вольноотпущенников. Элифалет Уиттлси, помощник комиссара Северной Каролины, считал, что чернокожие вступают в тяжелый период ученичества. Только страдания, по его мнению, могли сделать их «равными англосаксам». Рабство, очевидно, не было достаточно тяжелым испытанием.[86]

Республиканцы приняли свободу договора как светское Евангелие. Бюро свободных людей пропагандировало свободу договора, формулировало ее смысл и восхваляло ее достоинства. Агенты бюро представляли свободу как серию контрактов, особенно трудовых и брачных. Некоторые бывшие рабы и многие чернокожие, которые были свободны до войны, приняли эту идею. В ноябре 1865 года делегаты съезда вольноотпущенников в Южной Каролине прославляли право продавать свою рабочую силу, право получать плату за свой труд, право переходить с работы на работу и гарантию «святости нашей семьи» как признаки свободы.[87]

Однако реальные трудовые договоры сильно различались, и зачастую их трудно было принять за свободные. Существовали стандартные договоры с бюро, а также договоры, составленные работодателями. Существовали и устные контракты. В некоторых местах, например на сахарных полях Луизианы, рабы использовали контракты в своих интересах. Бюро надеялось контролировать все контракты, но белые южане часто оформляли их в местном магистрате. Учитывая разницу во власти и статусе тех, кто заключал контракты, неграмотность многих бывших рабов, а также то, что белые южане прибегали к насилию и принуждению, возможности для злоупотреблений были многообразны.[88]

Первые трудовые контракты, заключенные Бюро свободных людей, несомненно, свидетельствовали о том, что новый порядок отличался от старого лишь в деталях. В Южной Каролине Чарльз К. Соул, белый офицер черной Пятьдесят пятой Массачусетской пехоты, рассказывал, как он беседовал с тысячами белых и черных, объясняя белым «необходимость заключать справедливые контракты со своими рабочими, прекратить телесные наказания и передавать все случаи беспорядка и безделья на рассмотрение военных властей». В этом он выглядел посланником нового порядка. Но освобожденным людям он также говорил: «Каждый человек должен работать по приказу… и на плантации главный человек, который отдает все приказы, является хозяином этого места. Все, что он прикажет вам сделать, вы должны делать сразу и с радостью. Помните, что все ваше рабочее время принадлежит тому, кто вас нанял». Соул сказал вольноотпущенникам: «Вам придется много работать, мало есть и носить мало одежды», а мужья и жены на разных плантациях не будут жить вместе. Новая свобода может показаться напоминающей старое рабство. Но «помните, даже если вы плохо живете, никто не сможет вас купить или продать». Сул считал, что «только реальные страдания, голод и наказания заставят многих из них работать». Неудивительно, что многие бывшие рабы поначалу считали таких людей, как Соул, «замаскированными бунтарями».[89]

Контракты могли создать именно такую подчиненную рабочую силу, которую желали получить бывшие рабовладельцы. Страх бюро перед зависимостью чернокожих часто порождал эту зависимость, заставляя вольноотпущенников заключать контракты, которые обедняли их и делали зависимыми от своих прежних хозяев. Агенты бюро были правы, считая, что сам факт заключения контракта заставляет белого работодателя признать чернокожего работника равным себе по закону, но этот триумф был чисто номинальным и приносил чернорабочим лишь незначительные выгоды. В своих крайних проявлениях контракты были не более чем рабством под другим названием. Сразу после войны Уильям Тунро в Южной Каролине предложил своим бывшим рабам подписать пожизненный контракт. Отказ привел сначала к изгнанию Роберта Перри, его жены и еще двух человек с плантации, а затем к их преследованию и убийству соседями Тунро.[90]

Контракты могли повторять условия, в которых, как считали освобожденные, эмансипация закончилась навсегда. Во многих районах Юга контракты заключались на год. Освобожденные соглашались работать «за свой паек и одежду обычным способом», то есть так же, как они работали в рабстве. Многие часто получали очень мало сверх этого. Газета New Orleans Tribune, наиболее последовательно отстаивавшая права вольноотпущенников, выступила против идеи о том, что годовой контракт совместим со свободным трудом. Почему, спрашивается, вольноотпущенники должны были подписывать годовые контракты, когда северные рабочие могли в любой момент бросить работу и устроиться на другую? Отвечая на свой же вопрос, они заявили, что цель контрактов — повторить старую систему и привязать рабочих к плантации.[91]

Вольноотпущенники восставали против таких контрактов, но, как бы плохи ни были эти контракты, бюро хотя бы пыталось добиться, чтобы белые работодатели соблюдали их условия. Сам факт того, что чернокожий человек имел хоть какие-то средства защиты от жестокого обращения со стороны белого, возмущал многих южан. Джон Ф. Коутс из Теннесси счел унизительным само присутствие бюро.

Агент Бюро… требует от граждан (бывших владельцев) заключать письменные контракты на наем собственных негров… Если негру не платят должным образом или с ним обращаются несправедливо, и он сообщает об этом, то за нарушителем отправляется отряд негров-солдат, который сопровождает его в город, чтобы с ним поступили в соответствии с показаниями негра. Во имя Господа, как долго будут продолжаться такие вещи.[92]

Как американские индейцы впоследствии жаловались на мошенничество и несправедливость Бюро по делам индейцев, но при этом видели в нем необходимую линию обороны от еще более алчных белых, так и большинство вольноотпущенников, при всей своей обоснованной критике Бюро вольноотпущенников, видели в нем необходимую защиту от белых южан.[93]

Джонсон смотрел на бюро иначе. Отмена 13-го циркуляра Говарда стала частью его более широкой войны против бюро. Он систематически изгонял с должностей агентов, которых белые южане осуждали как слишком сочувствующих вольноотпущенникам. Говард, оставаясь хорошим солдатом, не возражал публично и не препятствовал этой чистке. Многие из тех, кто пришел на смену агентам Говарда, были южанами с южными взглядами. Они часто издевались над вольноотпущенниками и активно пытались подмять под себя бюро и использовать его как щит против армии. Однако армия также сохраняла свое присутствие в бюро, поскольку агентов из числа вольноотпущенников часто набирали из резервного корпуса ветеранов. Этих военных, многие из которых были ампутированы, оказалось труднее очистить. Иногда ими двигало сочувствие к бывшим рабам, но чаще — желание убедиться, что жертвы войны и их собственные жертвы не будут напрасными. Они были жесткими людьми, их трудно было принудить, поэтому в некоторых случаях их убивали.[94]

Такие убийства свидетельствовали о глубокой ненависти белых южан к Бюро вольноотпущенников. В Миссисипи помощник комиссара Томас к концу 1865 года признал, что «простая истина заключается в том, что Бюро враждебно тому, что белые люди считают своими интересами». Они были «полны решимости избавиться от него, и их не интересовали средства, которые они использовали для достижения своей цели».[95]

В политическом плане Джонсон использовал присутствие армии и Бюро по делам вольноотпущенников как пряник и кнут. И он, и южане понимали, что без армии и бюро федеральное правительство не в состоянии обеспечить исполнение законов, принятых Конгрессом. Если южане не примут его минимальные условия реадмиссии, то останутся военные полномочия, военное положение, армия и Бюро свободных людей. Если же бывшие конфедераты сотрудничали с ним, армия и Бюро освобожденных исчезали с Юга, а дальнейший политический статус освобожденных оставался на усмотрение штатов.

Что белые южане сделают с вольноотпущенниками, если их не будут сдерживать, стало ясно по мере того, как летом и осенью 1865 года продолжалась президентская реконструкция, и надежды Джонсона на то, что «простой народ» Юга отвергнет старую плантаторскую элиту, рухнули. По иронии судьбы, Джонсон сам стал агентом возвращения элиты. Во многом следуя рекомендациям своих губернаторов, он помиловал тех, кто поддерживал Конфедерацию, при условии, что они дадут клятву верности Соединенным Штатам и согласятся покончить с рабством. Он также согласился помиловать всех, кто был избран на должность, устранив преимущество, которым обладали бы верные Союзу люди. Шурц сообщил, что некоторые южане сочли клятву верности отвратительной и унизительной и отказались ее принимать, но для других она сыграла важную роль. Она вернула им голоса и потенциально власть. Они относились к ней с презрением и насмешками, но приняли ее. Поначалу Джонсон отказывал в помиловании самым высокопоставленным конфедератам; они должны были подавать прошения о персональном помиловании. Ходатайство о помиловании стало женской работой, причем как личной, так и грязной. Лоббисты за определенную плату предоставляли доступ к Джонсону; жены и дочери лидеров Конфедерации являлись, подавали прошения, а при необходимости умоляли и плакали. К 1866 году президент выдал семь тысяч помилований. Южане увидели в амнистии, помилованиях и отказе в праве голоса чернокожим намерение Джонсона создать «правительство белого человека», в котором контроль над избирательным правом будет возложен на штаты.[96]

Джонсон, похоже, думал, что помилование ведущих конфедератов сделает их благодарными ему и зависимыми от него, но вскоре он убедился в обратном. Он обнаружил, что его политика интерпретируется в свете их действий, и люди, против которых он выступал и которых армии Союза победили, теперь ехали на нем. Даже когда пограничные штаты лишили права голоса бывших конфедератов в годы, последовавшие за войной, его временные губернаторы в старой Конфедерации делали назначения и проводили политику, в результате которой он получил людей, которых республиканский конгресс никогда бы не принял. Губернатор Южной Каролины Бенджамин Перри «поставил на ноги людей, которые… как Бурбоны, ничему не научились и ничего не забыли». Южные Бурбоны, как их называли, были наиболее реакционными элементами старой плантаторской элиты. Создание бурбонского Юга не входило в намерения Джонсона, но он не поощрял альтернативы. Те южане, которые выступали за ограниченное избирательное право для чернокожих, например бывший генерал-почтмейстер Конфедерации Джон Х. Рейган, стали, по крайней мере на время, изгоями. Для старой южной элиты, такой как бывший вице-президент Конфедерации Александр Стивенс, Юг зависел от «подчинения африканской расы». Или, как выразился один белый житель Миссисипи: «Нашим неграм предстоит… тяжелое падение. Они узнают, что свобода и независимость — это разные вещи».[97]

III

Джонсон был в курсе событий на Юге. Он направил эмиссаров, чтобы выяснить «существующее положение вещей» и предложить соответствующие меры. Не все эти эмиссары разделяли его убеждения и политику. Карл Шурц, конечно, не разделял. Джонсон пообещал ему, что его отношения со старым руководством Юга носят предварительный характер и зависят от их сотрудничества. Он уберет протянутую руку, если не будет взаимности и настоящего примирения. Но когда Шурц докладывал Джонсону о своем возвращении, он подумал, что президент «хочет подавить мои свидетельства о положении дел на Юге».[98]

Письма Шурца и отчет, который он в итоге представил, не могли быть яснее: компромисс не работает. «Измена, — писал он, — при существующих обстоятельствах не кажется одиозной на юге». Южане были «лояльны» лишь постольку, поскольку «непреодолимое давление силы» заставило их отказаться от независимости, а лояльность — это не более чем «не совершение актов мятежа». Он предупредил Джонсона, чтобы тот не питал иллюзий по поводу правительств, формирующихся в соответствии с его прокламациями. Южане выполнили даже минимальные требования Джонсона только для того, чтобы избавиться от федеральных войск. Они горько жаловались на то, что не получили компенсации за своих рабов, и не теряли надежды, что им когда-нибудь заплатят. Многие хотели, чтобы долги штатов Конфедерации взяли на себя новые реорганизованные штаты, и обещали противостоять любым федеральным акцизам, которые пойдут на выплату военного долга Союза. Но наибольшую непокорность южане проявили в отношении вольноотпущенников. Южане продолжали считать чернокожих людей непригодными для свободы, приводя доказательства, не особенно убедительные для северян. «Я слышал, — сообщал Шурц, — как один плантатор из Джорджии на полном серьезе утверждал, что один из его негров показал себя совершенно непригодным для свободы, потому что дерзко отказался подчиниться порке».[99]

Вне защиты федеральных войск вольноотпущенники, проявлявшие признаки независимости и сопротивления, рисковали жизнью. Маршал-провокатор в Сельме, штат Алабама, майор Дж. П. Хьюстон, сообщил о «двенадцати случаях, в которых я морально уверен, что судебные процессы еще не состоялись, когда негры были убиты белыми. В большинстве случаев провокация заключалась в том, что негры пытались прийти в город или вернуться на плантацию после того, как их отослали. Я убежден, что перечисленные выше случаи — это лишь малая часть тех, которые действительно были совершены».[100]

Насилие выходило за рамки этого.

Как только вольноотпущенники переставали быть собственностью, — писал Шурц, — калечение и убийство цветных людей, похоже, рассматривается многими как одно из тех преступлений, которые должны быть прощены оскорбленным чувствам обиженного и ограбленного народа. Кроме того, услуги, оказанные негром национальному делу во время войны, которые делают его объектом особого интереса для лояльных людей, делают его объектом особой злопамятности для тех, чьи сердца были настроены на успех восстания. Южане, казалось, были безоговорочно привержены идее, что возвышение чернокожих приведет к деградации белых.[101]

Убийства, порка и физическое принуждение, утверждал Шурц, «будут продолжаться до тех пор, пока южный народ не усвоит, чтобы никогда этого не забыть, что у черного человека есть права, которые белый человек обязан уважать», но когда наступит этот момент, было неясно. Для Шурца Юг летом 1865 года предвещал будущее.[102]

Генри Адамс — чернокожий, родившийся в рабстве в Джорджии, — приехал в Шривпорт в приходе Каддо, штат Луизиана, во второй половине 1865 года. Он, по его словам, «всю жизнь занимался тяжелым трудом». Он был верующим врачом, рельсоукладчиком и стремящимся к успеху человеком, и он жил так, как описал Шурц. В декабре 1865 года у него была маленькая повозка, и он перевозил продукты в Шривпорт, когда «толпа белых людей» напала на него. Они ограбили его, забрали все, что у него было, и попытались убить. Адамс не был человеком, которого легко обескуражить. На следующий год он отправился в приход Де-Сото. Он проехал через мрачный пейзаж. В шести милях к югу от Шривпорта он увидел тело «цветного человека», висящего на ветке дуба. В шести милях к северу от Кичи белые сожгли повозку, «принадлежащую цветному человеку… со всеми его вещами: даже его мулы были сожжены». Возле Солнечной рощи он увидел «голову цветного, лежащую на обочине дороги». Его снова настигли, на этот раз пятеро мужчин, которые потребовали узнать, кому он принадлежит. Он ответил, что «принадлежит Богу, но не кому-то другому». «Ну, ей-богу, — сказали они, — здесь могут проезжать негры, которые никому не принадлежат, и мы тебя пристроим прямо здесь». Он был на «довольно хорошей лошади», и эта хорошая лошадь и плохая меткость белых спасли ему жизнь. Жестокость белых побудила Адамса записаться в армию. Он дослужился до сержанта-квартирмейстера, научился читать и писать и был демобилизован в 1869 году.[103]

Угрюмое недовольство Юга, неудивительное перед лицом поражения и страданий, было столь же очевидным на съездах южан по приказу Джонсона, как и на дорогах, по которым ездил Адамс. Некоторые штаты отказались признать сецессию недействительной, а просто отменили ее, подразумевая, что при желании они могут принять ее снова. Другие не стали отменять рабство, а просто признали, что оно прекратило свое существование под воздействием силы оружия. Миссисипи упорно отказывалась ратифицировать Тринадцатую поправку, объявляющую рабство вне закона. Он сделал это только в 1995 году, через 130 лет после того, как достаточное количество штатов ратифицировало ее, чтобы она вступила в силу. Джонсон добавил к своим требованиям, чтобы штаты отказались от своих военных долгов Конфедерации, но и Миссисипи, и Южная Каролина отказались это сделать.[104]

Джонсон не потворствовал большинству этих возмущений и большую часть лета поддерживал действия военных на Юге, но он потерял способность контролировать события. Он усугубил ситуацию, отменив политику распределения земли и сместив ключевых чиновников, тем самым подорвав работу Бюро по делам вольноотпущенников. В августе и сентябре он все чаще вставал на сторону временных правительств в конфликтах с военными. В августе губернатор Миссисипи Уильям Шарки создал ополчение штата, в котором наверняка преобладали бывшие конфедераты. Командующий войсками Союза генерал-майор Генри У. Слокум приказал отказаться от этого плана, и Джонсон сначала поддержал его, но затем пошел на попятную. «Нужно доверять народу», — сказал он. Само собой разумеется, что доверять следовало белым, а не чернокожим. В том же месяце Джонсон объявил, что черные полки будут выведены с Юга, поскольку белые считают их присутствие унизительным и они представляют опасность для дисциплины на плантациях. Генералы оставляли чернокожих солдат на Юге, но, как правило, отводили их для гарнизонной службы на побережье. Белым ветеранам, призванным в армию Союза, разрешалось приобретать оружие. Когда чернокожие ветераны в Луизиане увольнялись в запас, им приходилось сдавать оружие.[105]

Поскольку Джонсон все больше подрывал армию и Бюро свободных людей, новые законодательные органы Юга действовали так, словно у них была свобода действий, чтобы навязать свой собственный расовый порядок. У чернокожих был выбор: работать на белых или голодать. Единственный вопрос, который вряд ли можно назвать тривиальным, заключался в том, как они будут работать.[106]

Осенью 1865 года в Миссисипи был принят первый Черный кодекс, за ним последовали другие штаты. Судья Верховного суда США Сэмюэл Миллер утверждал, что кодексы «лишь изменили форму рабства», но не стали возвратом к рабству. Афроамериканцы получили гражданские права, в том числе право заключать контракты, которых они не имели при рабстве: вступать в брак, владеть собственностью, подавать в суд и быть судимыми. Однако кодексы напоминали северянам и вольноотпущенникам о возвращении к рабству, поскольку самые вопиющие из них — в Южной Каролине, Миссисипи и Техасе — определяли чернокожих как сельскохозяйственных и домашних работников, а их белых работодателей — как «хозяев». Эти законы были настолько близки к апартеиду, насколько это вообще возможно в Соединенных Штатах. Они давали работодателям практически абсолютный контроль над своими работниками в часы труда (которые в Южной Каролине определялись как время от восхода до заката) и когда они не работали. Работодатели сохраняли за собой право физически наказывать своих работников и урезать их заработную плату. Во Флориде чернокожие рабочие могли быть выпороты за «дерзость и неуважение».[107]

Законодательные органы Юга признали в законах Севера о бродяжничестве особенно полезное средство подчинения черной рабочей силы, утверждая при этом, что они, как и Север, признают свободу договора. Они использовали то, что на первый взгляд казалось вопиющим противоречием в триумфе свободного труда: мужчин и женщин, просивших милостыню, можно было заставить работать против их желания в тюрьме или рабочем доме. Защитники свободы договора, однако, утверждали, что законы о бродяжничестве на самом деле подтверждали свободу договора. Нищие нарушали правила договора. Они просили товары, за которые ничего не давали в обмен. Они покидали мир рынка и искали убежища в благотворительности, зависимости и патернализме. Законодатели Юга утверждали, что, принимая законы о бродяжничестве, они не делали ничего такого, чего бы не делал Север, и что, направляя их против вольноотпущенников, они лишь заставляли их работать, как это делало само Бюро вольноотпущенников. Если Север мог заставить белых нищих работать, то почему Юг не мог заставить работать черных нищих? Если бродяг можно было заставить работать, то следующим шагом было сделать практически всех чернокожих бродягами и нищими по закону. На Севере новая индустриальная экономика породила бы бродяг и нищих, но законодательные органы Юга в 1865 году стремились создать их на законодательном уровне.[108]

Общее обнищание бывших рабов делало их особенно уязвимыми для законов о бродяжничестве. Хотя в некоторых районах Юга обычаи и неформальная экономика позволили некоторым рабам накопить имущество, а многие солдаты откладывали свою зарплату, большинство вольноотпущенников не имели свободного доступа к наличным деньгам. Черные кодексы были разработаны для того, чтобы отсутствие денег стало юридически наказуемым преступлением, и они гарантировали, что сельскохозяйственный труд и работа в качестве домашней прислуги были единственными способами получения денег для афроамериканцев. В Миссисипи понятие «бродяга» было настолько широким, что бродягами считались те, кто пренебрегал своим призванием, не содержал себя и свои семьи или не платил ежегодные налоги. В Алабаме бродягой считался «любой беглый, строптивый слуга или ребенок», любой работник, «который слоняется без дела» или не соблюдает трудовой договор. Таким образом, сами законы порождали бродяг, которых можно было наказать, заставив работать. В Миссисипи для чернокожих рабочих требовались специальные трудовые сертификаты, отсутствие которых, равно как и неуплата штрафов за трудовые нарушения или мелкие уголовные преступления, могли привести к принудительному труду. Любой чернокожий рабочий, уволившийся без уважительной, по мнению работодателя, причины, подлежал аресту, а арест, разумеется, мог привести к найму на принудительные работы.[109]

То, что законы о бродяжничестве делали со взрослыми, законы об ученичестве делали с детьми. За исключением нескольких «трудолюбивых» и «честных» вольноотпущенников, черные кодексы объявили черных родителей неспособными воспитывать детей. Южные суды разрушали черные семьи так же эффективно, как и работорговлю, пристраивая черных детей без их согласия или согласия их родителей к белым работодателям. Иногда, как в Северной Каролине, Миссисипи и Кентукки, суды отправляли детей обратно к прежним хозяевам. На Юге было создано два разных свода законов, один из которых касался белых, а другой — чернокожих.[110]

Белые южане научились использовать контракты в качестве инструмента подчинения чернокожих рабочих. Белые южане могли избежать надзора за контрактами со стороны Бюро свободных людей, обращаясь в южные суды для принудительного исполнения своих собственных контрактов с чернокожими рабочими. Они также заключали между собой соглашения о том, чтобы не конкурировать за рабочих и не сдавать в аренду или продавать земли чернокожим. Если все остальное не помогало, всегда оставалось насилие. Шквал избиений, порки, увечий, изнасилований и убийств вольноотпущенников белыми сопровождал черные кодексы.[111]

Джонсон, возможно, симпатизировал расизму, вдохновившему черные кодексы, но он не одобрял их. Однако он признал легитимность нового правительства, не предоставив ему всей полноты власти. Военные остались на своих местах, и военное положение оставалось в силе. Такова была двусмысленность президентской Реконструкции на практике.[112]

IV

Пока Конгресс не собрался на сессию в декабре 1865 года, республиканцы мало что могли сделать с политикой Джонсона, и вряд ли они были едины в том, что им делать после возвращения. Они многого добились во время Гражданской войны. Когда южане ушли, а оставшиеся демократы оказались в меньшинстве, республиканцы приняли амбициозную программу национальных улучшений, направленную на создание мелких ферм, строительство современной железнодорожной инфраструктуры и финансирование университетов. Чтобы финансировать Гражданскую войну, они занимали и печатали деньги, обеспеченные только кредитом правительства. Они перестроили финансовую и банковскую системы, чтобы иметь возможность увеличить государственный долг, который обеспечивал средства для оплаты и снабжения армий. В 1865 году государственный долг вырос с 65 миллионов долларов до 2,7 миллиарда долларов, что составляло около 30 процентов валового национального продукта Союза. Для получения доходов Конгресс ввел подоходный налог и повысил тарифы. Повышение тарифа сократило импорт и, таким образом, не дало намного больше налогов, чем понижение тарифа, но оно достигло другой цели республиканцев: оградило американскую промышленность от иностранной конкуренции. Республиканцы разработали столь энергичную политическую программу государственного строительства, какой Соединенные Штаты не видели до Нового курса 1930-х годов.[113]

Это могущественное федеральное правительство — Левиафан янки — сделало Реконструкцию не только практическим вопросом, но и проблемой с идеологическими последствиями, которая разделила республиканцев. Одни радикалы приняли увеличение федеральной власти как постоянное и полезное. Другие радикалы вернулись к своему добеллумскому либерализму. Они одобряли рост федеральной власти как необходимую военную меру, но, как и другие республиканцы, опасавшиеся слишком радикальной Реконструкции Юга, не желали принимать ее как новый статус-кво. Эти разногласия отчасти отражали происхождение республиканцев. Партия возникла в результате слияния вигов, которые поддерживали государственное вмешательство в экономику, и ортодоксальных либералов — многие из которых были демократами, выступавшими против рабства, — для которых и государственное вмешательство в экономику, и рабство были анафемой.

Хотя республиканцы оставались секционной партией, укоренившейся на Севере, радикальные республиканцы были националистами, приверженными идее однородности граждан, обладающих правами, одинаковых в глазах нового могущественного федерального правительства. Гражданская война подорвала аргументы в пользу прав штатов, выдвинутые в эпоху антисемитизма, и они превратились в кодекс не сдержанности и ограниченности правительства, а рабства и угнетения. Однородное гражданство стало основой радикального видения Реконструкции. На практике это означало полное гражданское, политическое и социальное равенство для освобожденных, а также конфискацию и перераспределение земли на Юге. Основную поддержку радикалы получили в Новой Англии и районах, заселенных выходцами из Новой Англии, хотя в других районах также могли появиться радикалы. Противники, такие как демократ Джеймс Брукс из Нью-Йорка, осуждали однородное гражданство как нежелательное и невозможное.[114]

В интеллектуальном и идеологическом плане приверженцы полной радикальной программы никогда не составляли большинства представителей партии, но радикалы формировали наиболее влиятельное крыло Республиканской партии. Самые влиятельные деятели партии — Чарльз Самнер в Сенате и Таддеус Стивенс в Палате представителей — были радикалами, которые смотрели дальше восстановления старого Союза и стремились создать новую нацию из руин старой.[115]

Пока радикалы подчеркивали более масштабные цели республиканцев — национализм, свободный труд и свободу контрактов, они могли оказывать огромное влияние. Политическая ставка республиканцев заключалась в том, что военная победа и успех их политики переделают Юг и Запад по образу и подобию Севера, создадут новую национальную идентичность при доминирующем федеральном правительстве и принесут пользу их партии. Свободные люди на Юге и индейцы на Западе должны были быть «подняты». Республиканские программы для Юга и Запада были единым целым и являлись вариантом более крупной модели государственного строительства в Италии, Германии, Мексике, Аргентине, Японии и других странах.[116]

Но широкие общие цели не устранили глубинных противоречий между либералами и другими радикалами. Либерализм, которого сильно придерживались одни республиканцы и слабо или совсем не придерживались другие, был не столько клеем, удерживающим партию вместе, сколько растворителем, который после окончания войны грозил разрушить ее единство. Либерализм возник в оппозиции к европейской аристократии, монархии и устоявшимся церквям, особенно католической. Либералы легко приняли идею однородного гражданства, поскольку представляли себе общество как совокупность автономных, обладающих правами индивидов, а не как совокупность классов, этнических групп или других коллективов. Они сделали договор между покупателем и продавцом шаблоном для всех социальных отношений. Бесконечная паутина индивидуальных контрактов была тем, как общество конституировало себя.[117]

Ортодоксальные либералы исповедовали экономику laissez-faire, которую другие радикалы либо поддерживали на словах, либо игнорировали, и минимальное правительство, которое было несовместимо с амбициями радикалов. Хотя либералы в Европе и США признавали необходимость государственного вмешательства на многих уровнях, они считали, что экономическое благосостояние должно в значительной степени зависеть от рынков, которые они приравнивали к свободе и считали естественными. Опираясь на глубокое протестантское наследие, либералы считали, что свободный выбор является основой морали и свободы, и превращали экономику в моральную сферу, зависящую от свободного выбора ее участников. Однако, как это ни парадоксально для группы, возникшей как реакция на устоявшийся и укоренившийся европейский порядок, либералы также опасались свободы, которая проявлялась в народных движениях, народной религии и народной культуре, расцветших после войны. Либералы, как правило, занимали место в элитных институтах американского общества.[118]

Ранее в американской истории и джефферсоновцы, и джексоновцы объединяли демократию и laissez-faire. И некоторые либералы с джексоновскими корнями сохранили эту раннюю ориентацию. Айзек Шерман, нью-йоркский бизнесмен и финансист, надежный спонсор либеральных программ и публикаций, в 1875 году выступал в Ассамблее Нью-Йорка с заявлением, что его целью было «ограничение сферы деятельности правительства, числа и сферы деятельности чиновников», чтобы дать больше места «индивидуальному суждению, индивидуальному предпринимательству и конкуренции, великой движущей силе любого свободного правительства». Поскольку рынки казались воплощением индивидуального суждения, предприимчивости и конкуренции, либералы, подобные Шерману, придерживались веры в автономию и моральный авторитет рынков. Как провозгласил преподобный Лайман Этуотер, «экономика и этика во многом взаимосвязаны». Рынок был метафорой и моделью для всего общественного порядка.

Подрастающее поколение молодых либералов придерживалось более сложных взглядов. Риторически Э. Л. Годкин из «Нейшн» объединил всю свободу со свободными рынками: «свобода покупать и продавать, чинить и делать, где, когда и как нам заблагорассудится». Однако Годкин также признавал ограниченность рынков на практике. Он, по крайней мере в ранние годы, не считал постоянный наемный труд свободой договора. Он и другие молодые либералы также отличались от Шермана своим недоверием к демократии. Годкин стремился ограничить политические свободы, которые, по его мнению, порождали коррупцию и угрожали анархией. Он признавал, что Соединенные Штаты стали мультикультурной нацией, глубоко разделенной по классовому признаку, и, поскольку, по его мнению, демократия может работать только в небольших однородных сообществах, американская демократия стала опасной.[119]

Либерализм и радикальный республиканизм были идеологиями — упрощенными и идеализированными версиями того, как должно действовать общество, — а не описанием гораздо более сложных способов, которыми действовал Север. Северяне в целом были как менее либеральными, чем хотелось бы доктринерским либералам, так и менее радикальными, чем хотелось бы ярым радикалам. Они были вполне готовы регулировать экономику и социальную жизнь, пусть и не всегда на федеральном уровне, и не слишком искренне одобряли идеи однородного гражданства. В американском мышлении о свободе, правах и равенстве переплетались две нити. Яркая нить натурализовала права и сделала их универсальными: «Все люди созданы равными». Вторая, более незаметная, но и, возможно, более мощная нить локализовала права. Эта нить представляла то, как американцы думали и действовали в своих конкретных и ограниченных сообществах. Они понимали друг друга не столько как отдельных индивидуумов, сколько как членов групп, определяемых по полу, расе, богатству, родству, религии и устойчивости в обществе. Эти группы были неравными, и их неравенство было отмечено различиями в статусе и привилегиях. Местное управление состояло из коллективного порядка обязанностей и привилегий, а не универсальных прав. До тех пор пока гражданство оставалось местным, как это всегда было в Соединенных Штатах, граждане были явно неравными.[120]

Американцы наделили свои местные органы власти огромными полномочиями. Такие органы власти в Соединенных Штатах уже давно регулировали «общественную безопасность, общественную экономику, общественную мобильность, общественную мораль и общественное здоровье». Они контролировали, на ком люди могут жениться, что печатать и что отправлять по почте. Они регулировали, как граждане ведут свой бизнес, как строят свои дома, что в них можно делать и как управляют своим скотом. Они определяли, где и можно ли носить огнестрельное оружие, куда и с кем ходить детям в школу. Местные органы власти постоянно вмешивались в повседневную жизнь. Подавляющему большинству американцев не приходило в голову, что собственность не подлежит государственному регулированию или контролю или что ее использование должно быть оставлено исключительно на усмотрение частных лиц. Но и северяне не всегда были готовы отдать эти регулирующие полномочия в руки федерального правительства.[121]

Пока шла Гражданская война, военная необходимость подавляла идеологические противоречия между либерализмом laissez-faire и неовигской политикой других радикалов. Либералы могли рассматривать левиафана янки как отклонение, пусть и необходимое, вызванное требованиями войны. Как только правительство покончит с рабством, свободный труд и свобода контрактов будут процветать, а государство сократится и отступит.

Ратификация Тринадцатой поправки грозила распадом республиканского консенсуса. С отменой рабства самые ярые либералы среди радикалов считали свою работу в основном выполненной. Сведя суть свободы к праву собственности на себя и возможности распоряжаться своим трудом по взаимно согласованным договорам, республиканцы создали оружие, которое пробило защиту рабства. Рабы не владели своим телом, не говоря уже о труде; они работали по принуждению. В тот момент, когда оковы были сняты и коленопреклоненные рабы предстали в образе свободных мужчин и женщин, самые ярые либералы посчитали победу достигнутой. Уильям Ллойд Гаррисон, ведущий аболиционист страны, провозгласил наступление новой эры: «Где аукционы рабов… рабские виселицы и кандалы… Они все исчезли! Из движимого имущества они превратились в людей… Вольноотпущенники работают в качестве независимых рабочих по добровольному договору».[122]

Рабы якобы попали в мир индивидуализма, где их судьба была в их собственных руках. Как совершенно искренне говорил бывшим рабам Клинтон Фиск, помощник комиссара Бюро по делам освобожденных в штатах Кентукки и Теннесси: «Каждый человек под Богом — это только то, что он сам из себя делает». Уильям Дин Хоуэллс, который в 1865 году писал для «Нейшн», излучал либеральную ортодоксальность, когда поддержал уже старое в 1865 году утверждение Герберта Спенсера о том, что все, что государство должно человеку, — это честный старт в жизни.[123]

Другие радикалы, как и белые южане, были менее слепы к реалиям положения вольноотпущенников. В конце концов, свобода по договору одержала победу над рабством только благодаря вооруженной силе федерального правительства. Стивенс и Самнер признавали, что люди ощущали свободу только под защитой полицейской власти правительства.[124]

Несмотря на истощение после четырех лет жестокой войны, эти радикалы не считали, что Тринадцатая поправка — это конец борьбы. Напротив, 1865 год казался им «золотым моментом», которым необходимо воспользоваться. Эта идея оживила «Большую реконструкцию», охватившую как Запад, так и Юг.[125]

Борьба радикалов за использование власти федерального правительства для достижения этой мечты предсказуемо вызвала борьбу между республиканцами, с одной стороны, и Джонсоном и поддерживавшими его демократами и консервативными республиканцами — с другой, но она также обострила противоречия внутри Республиканской партии. Встревоженные стремлением некоторых радикалов к перераспределению земли и их далеко идущими претензиями на равенство, республиканские консерваторы отступили. Они хотели покончить с рабством и гарантировать освобожденным людям некоторые основные гражданские права, но дальше действовали осторожно. Они не разделяли стремления радикалов переделать Юг «под корень». Они все еще надеялись договориться с президентом Джонсоном. Между радикалами и консерваторами, удерживая баланс сил, находились умеренные республиканцы. Для них восстановление Союза часто имело приоритет над обеспечением прав освобожденных. Умеренные республиканцы определяли баланс между радикалами и консервативными республиканцами, который будет иметь решающее значение для политики Реконструкции.[126]

Либеральные республиканцы были дикой картой. После ратификации Тринадцатой поправки некоторые либералы сбросили свой радикализм так же легко, как солдаты снимают форму, но благодаря Эндрю Джонсону и южанам, которые в конечном итоге поддержали его, многие либералы не так легко и быстро оставили радикализм. Черные кодексы не были похожи ни на свободу труда, ни на свободу договора. К концу 1865 года, когда Конгресс готовился вернуться в Вашингтон, казалось, что политика Джонсона растрачивает плоды победы и вознаграждает действия предателей.

Расизм еще больше усложнил политику страны. Расизм, как и другие убеждения, был разной степени выраженности. Многие радикалы и большинство республиканцев были расистами; было бы удивительно, если бы они ими не были. Большинство северян в 1865 году поначалу не желали идти дальше предоставления чернокожим гражданских свобод. Они не хотели предоставлять им политическую свободу — избирательное право и право занимать должности, — не говоря уже о социальном равенстве. Джонсон также был расистом, но его расизм был крайним. Джонсон имел то, что его личный секретарь описывал как «болезненное расстройство и чувство против негров». В этом он отражал своих сторонников-юнионистов из Теннесси. «Трудно сказать, — говорил Уильям Браунлоу, старый теннессийский виг, о юнионистах Восточного Теннесси, — кого они ненавидят больше: мятежников или негров». Рассуждая о виктимизации белых, распространенной в конце XIX века, Джонсон считал бедных белых, а не черных настоящими жертвами рабства. Рабы объединились со своими хозяевами, чтобы держать бедного белого человека «в рабстве, лишая его справедливого участия в труде и продуктах богатой земли страны».[127]

После окончания войны Джонсон опасался, что ситуация ухудшится, если масса вольноотпущенников получит право голоса. Они всегда будут податливым инструментом своих хозяев, от которых будут по-прежнему зависеть. Предоставление афроамериканцам права голоса казалось ему противоречащим его стремлению обеспечить доминирующее положение на Юге в постбеллумный период для «простых людей» — белых, которым Джонсон симпатизировал больше всего. В частном порядке он якобы заявлял, что «это страна для белых людей, и, клянусь Богом, пока я президент, это будет правительство для белых людей».[128]

До тех пор пока Реконструкция представлялась как передача власти от старой южной элиты простым жителям Юга, Джонсон с энтузиазмом поддерживал ее. Однако когда радикалы стали требовать равных прав, гражданства и даже избирательного права для вольноотпущенников, преданность Джонсона белой республике вышла на первый план. Он считал, что в этом ему симпатизирует электорат Севера, который рассматривал избирательное право скорее как привилегию, чем как право. Осенью 1865 года предложения о предоставлении права голоса чернокожим потерпели поражение в Коннектикуте, Висконсине и Миннесоте.[129]

Однако статус-кво быстро менялся, и человеком, который наиболее активно и быстро продвигал эти изменения, был Таддеус Стивенс из Пенсильвании. Стивенс считал Эндрю Джонсона «в глубине души проклятым негодяем», и когда в декабре 1865 года Конгресс собрался на заседание, мнение Стивенса имело значение. Стивенс яростно отстаивал идею о том, что Соединенные Штаты — это «страна белых людей», а их правительство — это «правительство белых людей». В этом он расходился не только с президентом Джонсоном, но и с большинством республиканцев. Стивенс не мог искоренить американский расизм, но это и не было его целью. Он хотел уничтожить как можно больше его сторонников и связать его с неудавшимся прошлым. Доктрина «правительства белого человека» была родной сестрой покойного главного судьи Роджера Тейни, который в решении по делу Дреда Скотта заявил, что чернокожие — «существа низшего порядка, совершенно непригодные для общения с белой расой ни в социальных, ни в политических отношениях, и настолько низшие, что не имеют прав, которые белый человек обязан уважать». Эти «позорные настроения», — сказал Стивенс с характерной прямотой, — «прокляли покойного Верховного судью на вечную славу и, боюсь, на вечный огонь». Та же участь грозила и сторонникам правления белых людей.[130]

Стивенс хотел распространить право голоса на чернокожих мужчин и предоставить им долю в собственности Юга, созданной их трудом. Его эгалитаризм простирался лишь до самого конца. Женщины оставались вне избирательного процесса. Зацикленность некоторых реформаторов-республиканцев на расовой несправедливости могла ослепить их на ошеломляющем множестве других проблем, возникающих в американском обществе, которое отказывало женщинам во многих правах, которые Стивенс хотел предоставить чернокожим мужчинам. Однако те реформаторы, которые наиболее ясно видели гендерное и классовое неравенство, в свою очередь, часто были агрессивно расистскими, привязывая реформы к защите белого мужского достоинства и белого дома. В предположении радикалов о том, что чернокожие, южные белые, индейцы и бедные северяне должны превратиться в копии успешных и независимых белых мужчин Севера, также присутствовало неоспоримое самодовольство. Тем не менее, позиция Стивенса была смелой и замечательной в 1865 году.[131]

В конце 1865 года в американской политике Реконструкции главным был вопрос: Что бы сделал Линкольн? Идеал Линкольна — «правительство народа, от народа, для народа» — оживил Реконструкцию, но фраза сохранила как свою силу, так и двусмысленность. Кто был этим народом? Жители Соединенных Штатов часто ненавидели друг друга, но не могли обойтись без взаимной ненависти. Большинство американцев апеллировали к идеалам свободы, семьи и дома, но часто воспринимали других американцев как угрозу этим идеалам. Раса, религия, этническая принадлежность и язык разделяли американцев, но ненависть выходила далеко за пределы этих ярких признаков. Сказать, что политика Линкольна, вероятно, находилась бы где-то между самым карательным отношением к Югу и фактическим отказом от бывших рабов, за который выступали Джонсон и его самые ярые сторонники, — значит сказать совсем немного. Именно на этой обширной территории республиканская политика пустила корни. В любом случае, политика никогда не была продуктом одного человека, и ее реализация оказалась бы гораздо сложнее, чем ее разработка. Гражданская война привела к огромным структурным изменениям в Соединенных Штатах, и силы, приведенные в движение, были неподвластны ни одному человеку, как признавал сам Линкольн.[132]

Когда Конгресс собрался вновь, правительству пришлось столкнуться с этими изменениями, причем не только на Юге, который занимал доминирующее положение в стране, но и на Севере и Западе. Реконструкция затронула как Запад, так и Юг, и хотя Север мог считать себя образцом нового общества, которому суждено было появиться после войны, в этом образце уже начали появляться трещины и разломы.

2. Радикальная реконструкция

Убить президентскую Реконструкцию можно было голосованием в конгрессе, но создание замены было сродни строительству дома во время урагана, а точнее, двух домов, поскольку республиканцы также пытались создать копии Спрингфилда Линкольна на Западе. С одной стороны, существовали очевидные структурные потребности: как вернуть южные штаты, как умиротворить и оккупировать Запад, как определить новые полномочия федерального правительства и как превратить бывших рабов в граждан. С другой стороны, существовали вопросы дизайна: Насколько полным будет равенство, предоставляемое вольноотпущенникам? Какими будут отношения с индейскими народами после прекращения боевых действий? А еще была политическая погода, бушующий поток событий, многие из которых были разрушительными и жестокими. То, что строители в 1860-х годах работали на Юге и Западе, а офисы архитекторов, по сути, находились в Вашингтоне, лишь усугубляло проблему. Конгресс не мог ни переделать Юг, ни создать свободный рабочий Запад путем прокламации. Это пришлось бы делать в сотнях южных городов и графств и на огромных пространствах Запада. В той или иной степени это зависело бы от силы и от того, кто — Конгресс или президент — контролировал эту силу, воплощенную в военных полномочиях.

В декабре 1865 года перед Конгрессом встал насущный практический вопрос: сажать ли вновь избранных представителей Юга, прибывших в Вашингтон. Если Конгресс разместит делегации южан, то военное положение закончится, как только во всех штатах будет восстановлено гражданское правительство. Демократы Юга, представительство которых увеличилось в результате отмены рабства, а вместе с ним и отмены положения о трех пятых, в сочетании с демократами Севера стали бы угрожать господству республиканцев. Как выразился один республиканец из Иллинойса, «наградой за измену будет увеличение представительства в Палате представителей» и рост числа голосов избирателей Юга. Таддеус Стивенс предвидел, что Демократическая партия, в которой доминирует Юг, будет владеть Конгрессом и Белым домом: «Мне нет нужды изображать разрушение, которое за этим последует». Чтобы предотвратить разорение, он предложил создать Объединенный комитет по реконструкции для решения этого вопроса, и он стал центром расследования условий на Юге. В своих показаниях за закрытыми дверями солдаты, агенты Бюро по делам вольноотпущенников и юнионисты Юга перечисляли факты насилия, преступлений и несправедливости в отношении вольноотпущенников и радикалов.[133]

Умеренные республиканцы не хотели порывать с Джонсоном, но они, как и радикалы, были полны решимости подавить зверства, совершенные бывшими конфедератами. В случае провала соглашения с Джонсоном радикалы подготовили почву для односторонних действий Конгресса. У них было три мощных конституционных оружия. Первое было хорошо знакомо: право Конгресса самостоятельно определять свой состав, то есть право отклонять членов, даже если они победили на выборах в своих штатах. Вторым, еще не испытанным, оружием была статья конституции, гарантирующая каждому штату республиканскую форму правления. Это был, по словам сенатора Чарльза Самнера, «спящий гигант». Ничто другое в Конституции не давало «Конгрессу такой верховной власти над штатами». Третьим пунктом были военные полномочия, позволявшие продолжать оккупацию Юга.[134]

Сила конституционной статьи зависела от определения республиканского правительства, и Самнер, со свойственной ему эрудицией, захватил почву для радикалов. Его речь растянулась на два дня в феврале 1866 года и заняла сорок одну колонку мелкого шрифта в газете Congressional Globe. Самнер утверждал, что без равенства граждан перед законом и полного согласия управляемых правительство не может считаться республиканским. Он определил стандарт, которому Север соответствовал не больше, чем Юг.[135]

В январе 1866 года республиканцы предложили президенту два законопроекта, которые они считали приемлемым компромиссом между желанием радикалов переделать Юг и стремлением Джонсона вернуть Юг в прежнем виде в состав Союза. Один законопроект расширял обязанности Бюро вольноотпущенников и продлевал срок его действия; второй гарантировал вольноотпущенникам основные гражданские права. Предложенный законопроект наделял Бюро вольноотпущенников юрисдикцией в делах, касающихся чернокожих жителей Юга, и возлагал на него прямую ответственность за защиту их прав. Для этого оно могло привлекать военных. Агенты Бюро могли вмешиваться в дела чиновников штатов, отказывающих чернокожим в «гражданских правах, принадлежащих белому человеку», и привлекать их к ответственности в федеральном суде. Это был ответ Конгресса на возмущения южан и Черные кодексы, но законопроекты не давали вольноотпущенникам права голоса и не перераспределяли землю. Радикалы поддержали их, потому что эти законопроекты были всем, что они могли получить на начальном этапе, и потому что они надеялись, что за ними последуют более амбициозные меры.[136]

Вторым предложением стал Билль о гражданских правах 1866 года, который был принят Сенатом в начале февраля. Он придал силу Тринадцатой поправке и представлял собой захватывающее дух расширение федеральной власти. По словам сенатора Лаймана Трамбулла из Иллинойса, он гарантировал всем гражданам «основные права, принадлежащие каждому свободному человеку»: право заключать договоры, подавать иски в суд и требовать от государства защиты своей собственности и личности. Федеральные маршалы, адвокаты и агенты бюро могли подавать иски в федеральный суд против любых чиновников или законов штата, которые нарушали эти права. Сенатор от штата Мэн Лот Моррилл заявил: «Этот вид законодательства является абсолютно революционным. Но разве мы не находимся в самом разгаре революции?»[137]

Революция распространила на всю страну однородное национальное гражданство с определенным набором прав, но оно имело четкие границы. Закон о гражданских правах обеспечивал только гражданское равенство, предоставляя освобожденным доступ к правовой системе и защиту от некоторых видов дискриминационных законов. Он не давал им политического равенства: права голосовать и занимать должности. Оно также не давало им социального равенства: свободного и равного доступа к общественным местам, от трамваев и железнодорожных вагонов до театров и школ. Основная юрисдикция по обеспечению соблюдения гражданских прав по-прежнему оставалась за судами штатов. После того как законы штатов были лишены явной дискриминации, фактическую дискриминацию со стороны шерифов, судей или простых граждан было бы трудно предотвратить в соответствии с этим законом.[138]

В феврале Джонсон наложил вето на законопроект о Бюро вольноотпущенников. Он осудил его как неконституционный, дорогостоящий и поощряющий «праздность» чернокожих. Конгресс поддержал, хотя и с трудом, это вето, но Джонсон оставался человеком, который злится даже в победе. По обычаю, в день рождения Вашингтона перед Белым домом собралась толпа, чтобы исполнить серенаду президенту, и Джонсон произнес импровизированную речь, которая стала еще одним доказательством того, что ему никогда не следует произносить импровизированные речи. Он приравнял Стивенса, Самнера и аболициониста Уэнделла Филлипса к руководству Конфедерации. По его словам, они были не хуже предателей, поскольку тоже стремились подорвать Конституцию. Президент упомянул о себе 210 раз в речи, длившейся чуть больше часа, или по три раза каждую минуту.[139]

Насколько Джонсон был неосмотрителен на публике, настолько же он был хуже в частной жизни. Бывший рабовладелец, он дал отпор и оскорбил делегацию чернокожих во главе с Фредериком Дуглассом. Джонсон заявил делегации, что настоящими жертвами рабства на Юге стали не чернокожие, а бедные белые. После того как делегаты ушли, он сказал своему личному секретарю: «Эти проклятые сукины дети думали, что поймали меня в ловушку. Я знаю этого проклятого Дугласа; он такой же негр, как и все остальные, и скорее перережет горло белому человеку, чем нет».[140]

В безумии Джонсона была своя логика. Его целью была коалиция консерваторов, которые преодолели бы партийные и межпартийные границы, чтобы сохранить республику белого человека. 27 марта Джонсон наложил вето на законопроект о гражданских правах как на посягательство на права белых людей и как на попытку централизовать всю власть в руках федерального правительства. Он начал свое вето с осуждения страны, которая будет защищать «китайцев Тихоокеанских штатов, индейцев, подлежащих налогообложению, людей, называемых цыганами, а также всю расу, обозначаемую как негры, цветные люди, негры, мулаты и лица африканской крови». Это была «беспородная республика» из кошмаров демократов.[141]

Он также заявил, что только он может говорить от имени нации, а Конгресс — от имени отдельных интересов. Это было «скромное» утверждение, отметил один из его противников, для человека, который стал президентом только благодаря пуле убийцы. Политический расчет Джонсона заключался в том, что, представив проблему как двойное соревнование между правами белых и правами черных, между расширением федерального правительства и сохранением местных органов власти, он не сможет проиграть.[142]

Республиканец из Индианы Оливер П. Мортон, однако, прямо указал на слабость стратегии Джонсона. Сражение оставалось тем, чем оно было все это время: выбором между лояльностью и изменой, между Севером и Югом. Мортон поднял то, что стало известно как «кровавая рубашка»: призыв помнить о жертвах Севера и о том, что демократы запятнали себя изменой. «Каждый невоспитанный мятежник, недавно выступивший с оружием в руках против своего правительства, — говорил Мортон, — называет себя демократом». Так же, как и каждый наемник, дезертир, каждый человек, который «жестоко и голодно убивал пленных Союза», каждый человек, который «расстреливал негров на улицах, сжигал негритянские школы и дома собраний, убивал женщин и детей при свете их собственных пылающих жилищ». Список продолжался, пока Мортон доходил до своей кульминации, причисляя президента к демократам:

И эта партия… провозглашает изумленному миру, что единственным результатом победы над вооруженными мятежниками в полевых условиях является возвращение их на места в Конгрессе и восстановление их политической власти. Не сумев уничтожить конституцию силой, они стремятся сделать это путем конструирования, с… замечательным открытием, что мятежники, сражавшиеся за уничтожение конституции, были ее настоящими друзьями, а люди, проливавшие свою кровь и отдававшие свое имущество для ее сохранения, были ее единственными врагами.

Мортон не был радикалом; он был лидером консервативных республиканцев Индианы.[143]

6 апреля 1866 года Конгресс преодолел вето Джонсона на законопроект о гражданских правах. Это был первый случай в истории США, когда Конгресс преодолел президентское вето на важный законодательный акт. Однако Сенат получил необходимое большинство в две трети голосов только благодаря исключению демократа из Нью-Джерси. В июле вторая попытка продлить жизнь Бюро вольноотпущенников увенчалась успехом. Приняв новый законопроект, преодолев вето Джонсона, Конгресс наделил бюро полномочиями по обеспечению соблюдения Закона о гражданских правах и восстановил суды бюро.[144]

Принятие Закона о гражданских правах означало окончательный разрыв между Джонсоном и Конгрессом, но Джонсон в своей ярости также оттолкнул от себя армию и углубил отчуждение от военного министра. И Стэнтон, и офицеры армии Союза чувствовали растущую угрозу гражданских исков за действия, совершенные во время войны и после нее. Грант, который вначале настаивал на демобилизации, изменил свое мнение. В январе 1866 года он издал Общий приказ № 3, чтобы защитить солдат на Юге от судебных исков, а затем разрешил своим командирам использовать его довольно расплывчатые и общие положения для защиты вольноотпущенников от Черных кодексов. Пытаясь помешать Конгрессу использовать военные полномочия, 2 апреля Джонсон провозгласил конец восстания везде, кроме Техаса, хотя на практике эта прокламация не отменяла военного положения, поскольку право объявлять войну и восстанавливать мир принадлежало Конгрессу, а представители Юга еще не были восстановлены в Конгрессе. И даже Джонсон стремился скорее ограничить, чем ликвидировать власть армии. Офицеры не должны были использовать военные трибуналы «там, где правосудие может быть достигнуто с помощью гражданской власти», но они могли использовать их, когда гражданские суды жестоко обращались с вольноотпущенниками или юнионистами и когда законы штатов противоречили федеральным законам. Тем не менее, армия продолжала нервничать, когда чиновники Юга пытались арестовывать и судиться с американскими солдатами. Не защищая армию и ее офицеров, Джонсон приветствовал решения Верховного суда ex parte Миллигана и Гарланда в 1866 году, которые указывали на пока неясные пределы действия военного положения, и решение Каммингса в 1867 году, признавшее неконституционной «железную присягу».[145]

Угрожаемая армия также была ослабленной и перенапряженной. По мере того как истекали сроки призыва добровольцев, она продолжала сокращаться. К июлю 1866 года на всем Юге насчитывалось всего двадцать восемь тысяч солдат, и восемьдесят семь сотен из них находились в Техасе. Грант стал выступать против дальнейших сокращений армии, но он, как и Джонсон, первоначально санкционировал их, несмотря на предупреждения офицеров на местах. По мере сокращения численности солдат сельские аванпосты были заброшены. К январю 1866 года число постов уже сократилось до 207, а к сентябрю их осталось всего 101. Без кавалерии войска не могли патрулировать за пределами городов и вдоль железнодорожных линий. Комиссар по делам вольноотпущенников в Техасе выразил основную пространственную логику Реконструкции: «Несправедливость увеличивается пропорционально удаленности от властей Соединенных Штатов». Как жаловался один армейский командир, невозможно остановить южан и мародеров с помощью телеграфа. Ему нужна была кавалерия. Перемены были особенно разительны на глубоком Юге. К сентябрю 1866 года в Миссисипи было всего пять постов, в Джорджии — пять, в Алабаме — семь, а в Южной Каролине — четырнадцать.[146]

Этих войск было достаточно, чтобы дать надежду вольноотпущенникам и юнионистам, но за пределами городов их было недостаточно, чтобы обеспечить защиту. Конгресс, обеспокоенный как расходами на вооруженные силы, так и давним страхом американцев перед постоянной армией, обсуждал размер новых постоянных сил. Принятый в результате компромиссный законопроект об армии не предусматривал достаточного количества солдат для создания гарнизонов, необходимых на Юге и Западе, а также для прибрежных фортов. В армии должно было быть десять кавалерийских полков, два из которых были бы сегрегированными черными подразделениями, и сорок пять пехотных, четыре из которых были бы черными и размещались в основном на Западе. На бумаге это будет пятьдесят четыре тысячи человек, что примерно в три раза больше, чем численность армии в 1860 году, и меньше, чем численность войск, расквартированных на Юге за пределами Техаса в начале 1866 года.[147]

I

Демобилизация армии дала непримиримым конфедератам свободу и уверенность. С одной стороны, правительство приняло новые законы и наделило себя новыми полномочиями, с другой — оно лишило себя большей части возможностей по их исполнению. Усилия по созданию независимости чернокожих потерпели неудачу не только из-за убежденности некоторых агентов бюро в том, что чернокожие по своей природе зависимы, но и потому, что у тех, кто стремился защитить права чернокожих, часто не хватало средств для этого за пределами городов и поселков. Агентов было слишком мало, как и солдат, которых можно было призвать для подавления насилия и оказания необходимой помощи.[148]

Бюро было типичным для административного аппарата федерального правительства после Гражданской войны. На бумаге оно было могущественным, имело широкие полномочия и правовые средства для их выполнения. На деле же оно было недоукомплектовано, недофинансировано и неспособно достичь своих целей. Хьюго Хиллебрандту, агенту Бюро по делам свободных людей в Северной Каролине, не хватало ни смелости, ни убежденности. Он родился в Венгрии, сражался с Лайошем Кошутом во время Венгерской революции, присоединился к итальянской революции Гарибальди и поступил на службу в армию Союза. Раненный при Геттисберге, в 1866 году он поступил на службу в Бюро освободителей. Он оказался практически бессилен, так как белые крали лошадей и мулов у освобожденных. Хиллебрандт командовал четырьмя солдатами без лошадей. Когда в мае 1866 года вольноотпущенница пришла в его офис в Кинстоне, чтобы сообщить об убийстве солдата Союза в девятнадцати милях от него, Хиллебрандт, предупрежденный о том, что не следует действовать без достаточных сил, не смог ничего сделать, кроме как оставить тело гнить на дороге.[149]

Оккупация Юга: Посты армии США в декабре 1869 года. Карта адаптирована Джеффом МакГи из книги Gregory P. Downs, After Appomattox; Basemaps: Minnesota Population Center; National Historical Information System; Natural Earth Data.

Без войск партизаны и преступники становились все более агрессивными. В сельских районах Глубокого Юга вывод войск стал прелюдией к насилию и хаосу. Южане сжигали церкви, стреляли в изолированных солдат и убивали сотни вольноотпущенников. В ответ чернокожие беженцы бежали в гарнизонные города, а другие вольноотпущенники, особенно в тех местах, где жили ветераны Союза, организовывали самооборону. Черные докеры в Сент-Огастине, штат Флорида, вооружились и создали то, что белые называли тайной военной организацией. В другом месте, в округе Джексон, вольноотпущенники вооружились для защиты школы.[150]

Перемещение чернокожих беженцев в города как во время войны, так и после нее усилило расовую напряженность и вызвало новые волны насилия. В Мемфисе столкновения между чернокожими солдатами и ирландской полицией привели к противостоянию 1 мая 1866 года, в ходе которого были застрелены двое полицейских. Полиция, пополненная в основном ирландской толпой, обрушилась на Южный Мемфис, сначала выбирая чернокожих мужчин в форме — действующих или уволенных в запас солдат, а затем убивая их без разбора. В последующие дни беспорядки распространились и на сам Мемфис. Генерал Джордж Стоунман, командовавший гарнизоном Союза, отказался вмешиваться, хотя некоторые его подчиненные сделали это, в основном безрезультатно. В течение трех дней белые толпы, основу которых составляли полицейские и пожарные, нападали на чернокожих, сжигая школы и церкви освобожденных, убивая и насилуя. Они вторглись в трущобы, где жили семьи чернокожих солдат. Погибло сорок восемь человек. Все, кроме двух, были чернокожими, а большая часть черного Мемфиса лежала в руинах. Никому не было предъявлено обвинение, никто не был наказан.[151]

Чуть более двух месяцев спустя Новый Орлеан охватило насилие. Бывшие конфедераты победили на местных выборах 1866 года, на которых чернокожие не могли голосовать. Луизианские радикалы созвали в Новом Орлеане съезд с целью предоставления права голоса чернокожим и лишения прав «мятежников». Полиция Нового Орлеана, состоявшая в основном из ветеранов Конфедерации, замышляла сорвать съезд. 30 июля полиция и белая толпа напали на шествие двадцати пяти делегатов съезда и двухсот их сторонников, в основном чернокожих ветеранов. Полиция и белая толпа были хорошо вооружены, а радикалы — нет. Когда толпа ворвалась в зал съезда, они назвали американский флаг «грязной тряпкой» и проигнорировали белые платки, которыми белые юнионисты размахивали в знак капитуляции. Они забивали до смерти или стреляли в любого чернокожего, которого могли схватить. Один ковровый баггер рассказывал, как во время перевозки трупов один из чернокожих, которого считали мертвым, поднялся на ноги, но полицейский прострелил ему голову. Генерал Фил Шеридан, отвечавший за оккупацию Луизианы и Техаса, назвал это «абсолютной резней со стороны полиции… совершенной без тени необходимости». К тому времени, когда федеральные войска оттеснили полицию, тридцать семь человек, все радикалы и тридцать четыре из них чернокожие, были мертвы. Джонсон будет защищать власти Нового Орлеана и возлагать вину за беспорядки на радикалов.[152]

Резня в Мемфисе и Новом Орлеане потрясла Север как своей кровавостью, так и тем, что бросила вызов федеральной власти. Это не были нападения ночных всадников; толпы возглавляла полиция. Правительства Юга, созданные в рамках президентской Реконструкции, казались не более чем отпрысками Конфедерации, причем детьми еще более жестокими, чем их родитель. Радикалы использовали насилие, чтобы убедить северный электорат в необходимости оккупации Юга и принятия Четырнадцатой поправки, гарантирующей гражданские права чернокожих.[153]

Республиканцы предложили принять Четырнадцатую поправку к Конституции, чтобы закрепить в ней Билль о гражданских правах 1866 года. Они хотели защитить его от Верховного суда и будущих конгрессов, что представляло особую опасность, поскольку конец рабства означал отказ от положения о трех пятых, что добавило бы Югу полтора миллиона человек и двадцать мест в конгрессе. Если бы чернокожие не могли голосовать, эти места, вероятно, были бы в подавляющем большинстве демократическими. С политической точки зрения республиканцам также необходимо было предложить путь к миру в качестве альтернативы апрельскому заявлению Джонсона о том, что организованное сопротивление прекратилось везде, кроме Техаса. Джонсон не отменил военное положение и не восстановил хабеас корпус. Его провозглашение было чисто политическим и риторическим.[154]

Борьба за ратификацию Четырнадцатой поправки будет продолжаться до июля 1868 года, но решающий момент наступил весной 1866 года. Республиканцы были разделены. Стивенс хотел, чтобы поправка давала право голоса чернокожим и лишала политических прав ведущих повстанцев, но республиканцы не пришли к единому мнению ни по одному из этих вопросов. Они также разделились во мнениях относительно того, следует ли распространить избирательное право на женщин, как того требовала петиция, представленная Сьюзен Б. Энтони и Элизабет Кэди Стэнтон. Окончательно одобренная Конгрессом, поправка не включала в себя избирательное право для чернокожих, но она предусматривала цену за измену. Все конфедераты, служившие до войны в федеральных органах власти, органах власти штатов или в армии и давшие клятву соблюдать Конституцию, лишались права участвовать в политической жизни без двух третей голосов Конгресса. Предложенная поправка также торпедировала планы Юга, согласно которым Соединенные Штаты должны были взять на себя долг Конфедерации и выплачивать пенсии солдатам Конфедерации. И то, и другое теперь было бы неконституционным. В то же время она обеспечивала выплату военного долга Союза. Стивенс гарантировал, что ратификация поправки будет необходимым, но недостаточным условием для возвращения штатов Конфедерации в состав Союза. Если какой-либо штат попытается ограничить избирательное право мужчин-избирателей, за исключением преступлений или участия в восстании, то он потеряет пропорциональную долю своего представительства в Конгрессе.[155]

Широкие принципы Четырнадцатой поправки были очевидны. Республиканцы стремились отменить судебные толкования Конституции, которые, во имя федерализма, ограничивали распространение единого набора прав, применимых ко всем гражданам в любом уголке Союза. По замыслу Конгресса, новая поправка должна была расширить гарантии Билля о правах, чтобы они защищали граждан от действий как штатов, так и федерального правительства. Положение о равной защите должно было гарантировать, что ни один штат не будет дискриминировать своих граждан или граждан другого штата. Поправка должна была защитить как новых чернокожих граждан, так и белых юнионистов Юга. Республиканцы хотели создать национальное гражданство с едиными правами. В конечном итоге поправка была линкольновской: она, как и Линкольн, стремилась сделать чувства Декларации независимости путеводной звездой республики. Она закрепила в Конституции широкие принципы равенства, права граждан и принципы естественных прав, провозглашенные в Декларации независимости и в республиканских идеалах свободного труда и свободы договора.[156]

Тем не менее, Стивенс был разочарован. Он считал, что эта поправка скорее исправляет «худшие части древнего здания», чем освобождает все американские институты «от всех остатков человеческого угнетения». Он считал поправку несовершенным предложением, но принял ее, «потому что я живу среди людей, а не среди ангелов». Он верил, что события развиваются в его направлении и в дальнейшем можно будет добиться большего. Военные полномочия оставались в силе, делегаты от Юга не были усажены, и следующий Конгресс мог пойти дальше.[157]

Насилие на Юге, которое помогло республиканцам продавить Четырнадцатую поправку, подорвало попытки Джонсона узаконить новые правительства Юга и сформировать коалицию для противостояния радикальным и умеренным республиканцам. Национальный союзный съезд, собравшийся в Филадельфии в середине августа после беспорядков, представлял собой попытку Джонсона объединить южных консерваторов с северными демократами и консервативными республиканцами, чтобы сформировать основу для новой политической партии. Но съезд лишь подтвердил разобщенность консерваторов. Никакой новой партии не будет, вместо этого присутствующие просто пообещали поддержать кандидатов от любой партии, которые поддержат Джонсона. Несмотря на провал съезда, Джонсон решил поставить свое политическое будущее на карту на выборах в Конгресс 1866 года. Он будет вести кампанию против радикалов.[158]

В основе осенней кампании Джонсона лежало его жесткое неприятие Четырнадцатой поправки. Он упорно добивался восстановления власти на Юге до того, как она будет ратифицирована и вступит в силу. В октябре губернатор Вирджинии запросил излишки федерального оружия для оснащения своего восстановленного ополчения, состоящего в основном из ветеранов Конфедерации. Джонсон согласился, несмотря на возражения Гранта, что еще больше отдалило Гранта и армию. Чтобы получить больший контроль над армией, Джонсон задумал отправить Гранта послом в Мексику и сместить с поста военного министра Стэнтона. Грант, Стэнтон и Джонсон боялись отвернуться друг от друга. Грант отказался ехать в Мексику и был слишком популярен, чтобы Джонсон мог его просто уволить. Стэнтон ошибочно опасался, что Грант его обманывает и предаст его, встав на сторону Джонсона. Стэнтон все больше симпатизировал радикалам и поддержал Четырнадцатую поправку, против которой выступал Джонсон.[159]

II

Когда белые в 1865 году предупреждали освобожденных людей, что между свободой и независимостью есть большая разница, они подчеркивали фундаментальную борьбу, которая бушевала с первых дней, когда бывшие рабы обрели свободу. Это была борьба мелких ежедневных сражений, которые можно упустить из виду на фоне больших политических битв Реконструкции. Контракты, которые предлагало Бюро свободных людей, были шагом вперед по сравнению с рабством, но они не были независимостью от диктата белых, которой так жаждали освобожденные люди. Контракты по-прежнему обрекали чернокожих на бандитский труд на полях, даже если, в отличие от «черных кодексов», они, казалось, делали этот труд добровольным. Бывшие рабы не получили землю, на которую рассчитывали, ни на Рождество 1865 года, ни в 1866 году, а те, кто получил землю, потеряли ее, но это не изменило их решимости избежать принудительного полевого труда, который для большинства из них был определением рабства.

Белые южане стремились заставить чернокожих работать в поле, потому что от этого зависела экономика хлопководства, а также потому, что они считали такой труд подходящим для природы чернокожих. Сразу после войны чернокожие голодали, болели, подвергались ужасному насилию — и десятки тысяч людей погибли. Белые южане и многие северяне не считали это результатом преследований южан или неудачной политики северян. Это был результат природы чернокожих людей, которые не были способны позаботиться о себе после обретения свободы.[160]

Определение природы черных людей имело решающее значение для обращения с ними и выделения им ресурсов; те, кто утверждал, что способен определить якобы врожденные качества черных людей, в значительной степени определяли их судьбу. Белые южане долгое время считали, что чернокожие люди не только принадлежат им, но и определяют их. Это не изменилось после освобождения. Виргинец, сказавший северному репортеру: «Ни один негр, свободный или раб, ни в этих южных штатах, ни в любой другой части известного мира, никогда не работал и не будет работать, если его не заставить», — выразил общее мнение южан. Белые Юга по-прежнему были настроены на то, чтобы чернокожие продолжали зависеть от белых, даже если они утверждали, что конец рабства отменяет их старые патерналистские обязательства по отношению к рабам.[161]

Юг считал плеть — великий символ принудительного труда — и даже более экстремальное насилие необходимыми инструментами порядка и процветания. Без принуждения были бы только нищета и хаос. Радикальные республиканцы, в свою очередь, ухватились за плеть как за символ продолжающегося южного варварства и неповиновения.[162]

Радикальные республиканцы — черные и белые — полагали, что у чернокожих и белых людей общая природа и что столетия рабства, разрушения и хаос долгой войны, страдания голодных и больных, и отчаявшиеся люди сгинули бы, как утренний туман, если бы чернокожие мужчины могли быть мужчинами. Быть мужчиной — это просто биология; быть мужчиной — значит защищать и поддерживать жену, семью и дом. На рисунке Томаса Наста, превращенном в литографию типографией King and Baird в Филадельфии в 1865 году, запечатлена иконография черной свободы, черной мужественности, дома и реальных желаний освобожденных людей. Наст противопоставил сцены рабства и свободы, которые он чередовал по границам литографии, но центральное место, наложенное на меньший портрет Линкольна, занимала домашняя семья, неотличимая, за исключением цвета кожи ее обитателей, от портретов белых семей. Чернокожий отец сидел в окружении жены, детей и матери. Предположительно, это был тот самый отец, который изображен на границах картины в качестве солдата и наемного работника.

В книге «Эмансипация» Томас Наст позиционирует дом как цель и награду для бывших рабов после Гражданской войны. Рисунки на полях прослеживают историю рабства и свободы чернокожих; в центре — награда, черный дом. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-pga–03898.

Литография Наста, кажущаяся такой клишированной и сентиментальной, на самом деле опровергает множество простых предположений об американцах Позолоченного века, черных и белых. В большей степени, чем это оценили более поздние американцы, они мыслили категориями коллективов, а не индивидуумов. Они представляли себе свое общество состоящим из семей, общин, широкого спектра добровольных организаций, которые массово участвовали в похоронных процессиях Линкольна. Они оценивали успех экономики и жизни скорее по способности производить дома, чем по способности производить богатство. Американцы относились к дому как к женскому пространству, но они также бросали вызов мужественности с помощью очень простого теста: способности содержать и защищать семейный очаг.

Вопрос, о котором спорили и южные белые, и вольноотпущенники, и северные белые, заключался в том, было ли такое изображение, как у Наста, глупой выдумкой или зарождающейся реальностью. Были ли вольноотпущенники на самом деле мужчинами? Вольноотпущенники утверждали свою мужественность, но Джордж Фицхью, ведущий интеллектуал Юга, выступавший от имени Юга, отрицал это. До войны Фитцхью был одним из самых крайних, эффективных и умных защитников рабства, и он умело атаковал вольноотпущенников, нападая на Бюро вольноотпущенников, которое он называл «негритянским питомником». Он утверждал, что республиканцы признают то, что давно известно рабовладельцам: «Мы говорили им, что дарки — это взрослые дети, которым нужны опекуны, как и всем детям». Заставляя вольноотпущенников работать и заботясь об их нуждах, агенты бюро всего лишь заменили старых хозяев. Чтобы стать гражданами, утверждал он, вольноотпущенники «должны сначала стать людьми, а Бюро — это практическое признание и утверждение того, что они не люди».[163]

Атака Фицхью сыграла на страхах как северян, которые считали, что вольноотпущенники по природе своей зависимы, так и вольноотпущенников, которые подозревали, что агенты бюро в то время действовали так, будто они заменили старых хозяев, принуждая черных к зависимости. Бюро часто впитывало в себя оскорбления белых южан. Принуждение чернокожих к полевому труду стало главной задачей сотрудников бюро, которых беспокоила зависимость чернокожих от федеральной помощи. Настоящая эмансипация подразумевала свободу от безделья и бродяжничества, которую мог обеспечить только труд.[164]

Зависимость была реальной. Страдания вольноотпущенников после войны сделали многих из них зависимыми от федеральной помощи, но в этом они ничем не отличались от белых беженцев. Тем не менее, это была благотворительность, а для многих чиновников бюро зависимость от благотворительности была формой рабства, поскольку ставила ее получателей в зависимость. Несмотря на то что в некоторых местах, например в Алабаме в 1865 и 1866 годах, белые получали от бюро гораздо больше пайков, чем черные, и несмотря на то что за время существования бюро примерно треть всех пайков доставалась белым южанам, агенты бюро были зациклены на зависимости черных.[165]

Худшие контракты бюро действительно лишали независимости и представляли собой скрытое отрицание мужественности чернокожих, но еще больший вред такие контракты наносили женщинам, особенно одиноким женщинам с детьми. Одной из мучительных трагедий рабства было разделение семей через продажу родителей или детей; свобода обещала положить этому конец, но вместо этого разлучение матерей и детей приняло новые формы. Во времена рабства хозяева приветствовали черных детей так же, как жеребят и телят, — как знак будущего богатства. Но в постбеллумскую эпоху, если только не удавалось получить на них завещание с помощью Черного кодекса, работодатели рассматривали детей, приходящих с домашней прислугой, как помеху. Они либо вообще отказывались брать их в дом, либо заставляли матерей отсылать их к родственникам.[166]

Чернокожие женщины, замужние или незамужние, наиболее остро осознавали, что новый порядок не был однозначным выбором между независимостью и зависимостью. Вольноотпущенники утверждали свою мужественность тем же способом, что и белые мужчины: владением своими женами и своим трудом. Они бросали вызов расовому порядку Юга, в то же время принимая и укрепляя его гендерную структуру власти. Вольноотпущенники уловили суть брачного договора и проницательно изложили ее. «Я считаю ее своей собственностью», — сказал один вольноотпущенник из Северной Каролины о своей жене. А вольноотпущенник из Теннесси заявил о своей жене: «Я женился на ней, чтобы она ждала меня». Бюро вольноотпущенников обычно разрешало женатому вольноотпущеннику заключать трудовые контракты на жену и детей, поскольку замужние вольноотпущенницы не могли заключать контракты. Вольноотпущенницы, по понятным причинам, часто не воспринимали это как свободу. Феминистка Фрэнсис Гейдж, выступавшая против рабства, рассказывала, что вольноотпущенницы говорили ей: «Вы даете нам номинальную свободу, но оставляете нас под пятой наших мужей».[167]

Чернокожим женщинам часто приходилось выбирать только между конкурирующими патриархами, но на Юге времен Реконструкции признание привилегий чернокожих мужчин давало им и их детям некоторую защиту. Чернокожие мужчины стали заключать контракты с владельцами плантаций для отряда или компании, обычно состоящей из родственников. Плантаторам приходилось идти на уступки, на которые они не шли с отдельными людьми. В отрядах могли быть и женщины, но замужние женщины старались отказаться от постоянного труда в поле. Они стремились посвятить большую часть своей работы созданию собственного дома и воспитанию детей. Когда чернокожие женщины делегировали ведение переговоров о своих трудовых контрактах чернокожим мужчинам, чтобы избежать условий, навязанных белыми мужчинами, они все равно часто осознавали опасность такой зависимости.[168]

Эти переговоры, направленные на сопротивление восстановлению принудительного труда, были частью более масштабных политических и социальных усилий чернокожего населения по воссозданию на свободе комплекса родственных связей, политических практик и добровольных организаций, корни которых уходят в рабовладельческие времена. Главы семей чернокожих стремились использовать труд своих жен и детей для обработки урожая и ведения домашнего хозяйства. Сопротивление бандитскому труду не позволило владельцам плантаций собрать свои рабочие силы, но большинство представителей старой элиты удержали свои земли. Возникла новая система аренды и издольщины. Сельским хозяйством занимались издольщики, получавшие от четверти до трети произведенного ими урожая, и арендаторы, платившие фиксированную арендную плату за землю. Такие соглашения представляли собой компромисс между желанием плантаторов привязать рабочую силу к земле и стремлением освобожденных людей к собственной земле и автономии.[169]

Чернокожие издольщики и арендаторы избавились от старых пережитков рабства, но не избежали эксплуатации. Ричард Крамп, бывший раб, рассказывал об опыте многих из них: «Три года после освобождения мы выращивали урожай на паях, а потом начали арендовать. Они платили не все, что обещали. Они забрали у нас большую часть. Они сказали, что цифры не врут. Вы знаете, как это было. Тогда нельзя было оспаривать слова человека». Если раньше плантаторы были рабовладельцами, которых определяли их рабовладельческие хозяйства, то после войны они стали помещиками, которых определяли их земельные владения.[170]

Поскольку независимость оказалась труднодостижимой, вольноотпущенники все же обзавелись зависимостью, хотя и не в том смысле, который представлял себе Фицхью. То, что Бюро и армия отступали в конце 1865 и 1866 годов, не означало, что они повсюду были лишены власти, к которой вольноотпущенники могли бы обратиться за физической защитой и за принуждением к исполнению контрактов и договоров аренды. В результате возникли отношения зависимости, противоречащие идеалам свободного труда, мужественности и независимости, но очень похожие на патронаж, который определял многое в ту эпоху. В действии агенты бюро часто действовали подобно другим политикам Позолоченного века. Они помогали тем, кто мог обратиться с убедительными призывами или заявить о своих обязательствах.[171]

Трудно считать издольщину и аренду триумфом, но в первые годы Реконструкции, когда плантаторы сначала отказывались признать конец рабства, а затем прибегали к насилию, чтобы заставить освобожденных людей вернуться к бандитскому труду, они были своего рода победами. Это были не те черные дома, которые представлял себе Наст; вместо этого они были частью более сложной реальности, в которой черные семьи находились между независимостью и зависимостью как от домовладельцев, которых они боялись и обижались, так и от федеральных властей, в помощи которых они нуждались. Свободные люди и белые южане понимали, что этот мир запутанной и отчаянной борьбы не позволяет легко провести разделение между зависимостью и независимостью. В суматохе южной жизни эти различия были не так легко заметны.

На Юге развивалась система принудительного труда, которая хотя и не была рабством, но и не была свободным трудом. Она зависела от внелегального насилия, принудительных законов, обременительных долговых отношений и использования труда каторжников для ограничения альтернатив. Юг демонстрировал, что существуют пути капиталистического развития — как сельскохозяйственного, так и промышленного, — которые не зависят от свободного труда. Бенефициары этой системы — как те, кого осуждали как Бурбонов, так и те, кого превозносили как предвестников Нового Юга, — не были противниками экономического прогресса. Они принимали его; они просто понимали, что могут достичь его без свободного труда.

III

По мере того как в конце 1865 и начале 1866 года присутствие федеральных войск сокращалось, борьба между Конгрессом и президентом за то, какую форму примет Реконструкция, параллельно развивались политические конфликты на Юге. Там политическая организация и организация самообороны слились воедино. Они всегда были связаны между собой.

В избирательной кампании 1866 года президент-юнионист, возглавлявший республиканскую администрацию, вел кампанию против большинства членов Республиканской партии. Чтобы победить радикалов и обеспечить отклонение Четырнадцатой поправки, Джонсон сделал «замах по кругу», проехав с Востока через Средний Запад. В итоге он порадовал своих врагов и привел в ужас многих своих сторонников. С каждой остановкой толпы становились все более враждебными, а Джонсон — все более злым. Он спорил с зазывалами, сравнивал себя с распятым Христом и подвергался оскорблениям в прессе. Чтобы подкрепить свою привлекательность, он взял с собой Гранта, но это привело лишь к тому, что его собственные речи были заглушены призывами к генералу. Для ветеранов Союза, таких как отец Хэмлина Гарланда, «Грант, Линкольн, Шерман и Шеридан были одними из самых благородных людей в мире, и он [Дик Гарланд] не потерпел бы никакой критики в их адрес». Присутствие Гранта лишь заставляло Джонсона казаться меньшим человеком.[172]

В 1860-х годах не было единого дня выборов, и к сентябрю, когда республиканцы одержали победу в штате Мэн, признаки масштабной победы республиканцев стали очевидны. Республиканцы захватили страну к северу от линии Мейсона-Диксона, увеличив как свое большинство в Конгрессе, так и число радикалов в своих рядах. Они по праву считали себя «хозяевами положения». Если они сплотятся, то смогут преодолеть вето президента на любой закон.[173]

Выборы 1866 года разрушили надежды бывших конфедератов на легкую реадмиссию, а также на появление новой консервативной партии, в то время как они подняли надежды юнионистов и вольноотпущенников на новые правительства штатов под их контролем. Конгресс уже превратил Вашингтон и территории в лаборатории для проведения своей политики и добивался политического равенства. Конгресс предоставил чернокожим право голоса в округе Колумбия и сделал всеобщее мужское избирательное право условием для организации новых западных территорий. Республиканцы потребовали от южан ратификации Четырнадцатой поправки, если штаты Конфедерации будут рассматриваться для повторного принятия в Союз. Только Теннесси принял эти условия и вновь вступил в Союз в 1866 году. В остальных десяти штатах Конфедерации за поправку проголосовали в общей сложности тридцать три законодателя — или около трех на штат. Консерваторы Юга, за неимением альтернатив, приняли «мастерское бездействие». Они отказывались от любых компромиссов и ждали, когда республиканцы потерпят крах. Демократы в Конгрессе с Севера стремились ускорить этот крах, усугубляя Республиканские разногласия. Иногда они вставали на сторону радикалов, чтобы принять меры, которые, как они считали, окажутся губительными и ускорят конец правления республиканцев.[174]

В ответ на это республиканцы нового сорокового Конгресса ушли в свои фракции, чтобы урегулировать разногласия до того, как законопроект будет вынесен на обсуждение. Когда им это удавалось, их большинство в две трети голосов позволяло им свести президента Соединенных Штатов не более чем к законодательной помехе. Но правление подразумевало не только законотворчество. Джонсон по-прежнему сохранял за собой полномочия главнокомандующего, а армия имела решающее значение для планов Конгресса по восстановлению Юга. Джонсон также обладал властью над Бюро по делам вольноотпущенников — отделом, который он ненавидел и который находился в военном министерстве. Озлобленный и раздраженный, Джонсон все больше сближался со старым руководством Юга, против которого он всю свою карьеру выступал. Он продолжал заменять чиновников Бюро по делам свободных людей, симпатизировавших радикалам, консервативными южанами.[175]

Чтобы справиться с Югом, республиканцы в феврале приняли Акт о реконструкции 1867 года. Вместе с последовавшими за ним дополнительными актами он стал центральным элементом того, что по-разному называли Конгрессом, радикалами или военной реконструкцией. Как и многие другие законодательные акты того времени, он был плохо написан и громоздок, но в то же время силен и влиятелен. Он разделил конфедеративный Юг, за исключением Теннесси, на пять военных округов. Армия должна была защищать освобожденных и юнионистов от нападений на их жизнь и имущество и контролировать созыв конституционных конвенций штатов. Конгресс требовал, чтобы чернокожие могли голосовать за делегатов новых конституционных конвентов, в то время как Закон о реконструкции лишал права голоса тех, кто потерял право занимать должности из-за восстания против Соединенных Штатов. Юнионисты Юга особенно настаивали на этих положениях, чтобы гарантировать прекращение правления мятежников. Однако с точки зрения республиканской теории они создавали неудобное исключение из принципа правления, основанного на согласии управляемых. Правительства, сформированные в соответствии с новыми конституциями, могли ратифицировать Четырнадцатую поправку и подать заявку на повторное вступление в Союз. Пока эти новые правительства не были сформированы, правительства штатов, созданные в рамках президентской Реконструкции, оставались на своих местах, хотя военные могли смещать чиновников за нарушение Акта о Реконструкции.[176]

В некотором смысле, первоначальный Акт о Реконструкции стал высшей точкой республиканского радикализма и продемонстрировал пределы власти, основанной только на законодательстве. По крайней мере, на бумаге Конгресс значительно расширил федеральную власть и права чернокожих. В декабре 1866 года лишь около 0,5 % чернокожих взрослых мужчин могли голосовать. В декабре 1867 года эта цифра выросла до 80,5 %, причем весь прирост пришелся на старую Конфедерацию. Этого было достаточно для группы республиканцев, некоторые из которых были радикалами, готовыми пойти на мир и реадмиссию штатов Конфедерации. Судьба Реконструкции на все еще непокорном Юге будет зависеть от доступа к избирательным бюллетеням и силы новых правительств, которые создадут избиратели. Однако другие радикалы, возглавляемые Самнером и Стивенсом, не верили, что голосования будет достаточно. Они добивались сохранения военных полномочий, считая, что только сила может защитить чернокожих избирателей и гражданские права, и продолжали настаивать на конфискации и перераспределении, а также на создании интегрированных школьных систем. Эти законопроекты провалились. Также как и их попытка заблокировать билль об оккупации, который устанавливал условия мира. Республиканцы выдвинули условия мира: штаты Конфедерации должны были принять новые конституции с избирательным правом для бирасов. Была одна оговорка. Пока они этого не сделали, военные полномочия оставались в силе, и Конгресс в значительной степени, но не полностью, отнял контроль над ними у президента.[177]

Вольноотпущенники начали политическую организацию задолго до того, как Акт о реконструкции гарантировал им право голосовать за делегатов на новых конституционных конвенциях. У них не было реальной альтернативы республиканцам. Как сказал Дуглас, «Республиканская партия — это корабль, а все остальное — море». Лига Союза или Лояльная лига подняла вольноотпущенников на борт. В Филадельфии, Нью-Йорке и Бостоне Лиги Союза были патриотическими и патрицианскими мужскими клубами, но на Юге они стали тайными политическими клубами, связанными с Республиканской партией. В горных районах Алабамы и Северной Каролины некоторые чернокожие мужчины активно участвовали в Лигах Союза, организованных белыми мужчинами. Но во многих из этих случаев признание белыми прав чернокожих было условным и частичным. Белым юнионистам нужны были союзники в борьбе с бывшими конфедератами, но они не считали черных равными себе в политическом плане и не были привержены правам чернокожих после нынешней чрезвычайной ситуации. Поэтому на большей части Юга чернокожие организовали независимые Лиги Союза.[178]

Чернокожие были новыми гражданами, но они также были давними американцами с типичными американскими привычками. Еще до Гражданской войны свободные чернокожие начали объединяться в добровольные общества, которые варьировались от церквей до братских организаций с обычным набором тайных знаков и ритуалов. Энтузиазм чернокожих северян эпохи антисемитизма в отношении братских организаций встревожил Дугласа, который осуждал их как отвлекающие от борьбы с рабством. Однако после войны добровольные ассоциации стали основой для политической организации. На параде освобожденных людей в Мобиле 4 июля 1865 года были представлены не только два полка чернокожих войск, но и Ассоциация механиков и локомотивов, Ассоциация пароходчиков, Ассоциация пожарных, Благотворительное общество, Дочери Сиона, Сыновья Сиона, Миссионерское общество, Ассоциация молодых людей и другие.[179]

Оплодотворенная Законом о реконструкции 1867 года, лига росла в разных местах с разной скоростью. Способность вольноотпущенников организоваться часто зависела от способности и готовности северных военных офицеров и агентов Бюро вольноотпущенников помогать и защищать их. В Алабаме, где Союзный республиканский исполнительный комитет Конгресса, Бюро свободных людей, Африканская методистская епископальная церковь (AME) и оккупационная армия оказывали поддержку, лига расцвела. В соседнем Миссисипи, где защита часто отсутствовала, лига зачахла. Поскольку по мере сокращения числа солдат армейская защита была наиболее надежной в городах и поселках, отделения лиги часто сначала укоренялись там, а затем распространялись в сельской местности.[180]

То, как действовали Лиги Союза в разных регионах Юга, зависело от демографической ситуации. В 1870 году в Южной Каролине, Миссисипи и Луизиане чернокожие составляли большинство населения, а в Вирджинии, Джорджии, Флориде и Алабаме они составляли значительное меньшинство — от 42 % в Вирджинии до 49 % во Флориде. Но во всех этих штатах округа с подавляющим числом чернокожих существовали наряду с округами, где их было очень мало. Округа «черного пояса» в Алабаме и Миссисипи изначально были названы в честь их почвы, сформировавшейся на мелководье древнего моря, а не в честь их жителей, но хлопок и рабство сконцентрировали там чернокожее население. В районах, где чернокожие составляли менее 20 процентов населения, Лиги Союза не представляли угрозы для доминирования белых в местной политике. Там, где население было в подавляющем большинстве черным, белые поначалу мало что могли сделать, кроме как жаловаться. Но там, где черные составляли от трети до двух третей всего населения, белые открыто враждовали, и Лига Союза часто была вынуждена действовать тайно.[181]

Несмотря на тревогу белых по поводу роста Лиги Союза и сопротивления чернокожих рабочих бандитскому труду, весной и летом 1867 года на мгновение показалось, что южные консерваторы извлекли уроки из Гражданской войны и отступят от насилия, охватившего Юг. Люди, которые поспешили ввязаться в катастрофический конфликт, теперь замерли на пороге второй борьбы. Некоторые из них призывали Юг признать поражение и сотрудничать с умеренными республиканцами в поисках компромисса. Альтернативы, по их мнению, были бы гораздо хуже. Приверженцы аккомодации опасались, что сопротивление затянет Реконструкцию настолько, что издержки для белых превысят выгоды от любого возможного успеха. Независимо от того, учитывали ли умеренные, такие как бывший губернатор Джорджии Джозеф Э. Браун, политику, целесообразность или собственные интересы, все они советовали смириться. Богатые южане все еще опасались, что планы радикалов по конфискации имущества будут возрождены, если Юг не пойдет на сотрудничество.[182]

Однако у сторонников аккомодации были свои иллюзии. Убежденные в зависимости чернокожих, они считали, что южные белые знают бывших рабов, заботятся о них и присматривают за ними, а северяне просто эксплуатируют их. Но хозяева обнаружили, что их собственные дома и поля кишат республиканцами, не впечатленными их патернализмом. Как заметил плантатор из Миссисипи, бывший виг и будущий умеренный губернатор-республиканец Джеймс Ласк Алкорн, «все, что наши люди утверждают о влиянии „старого хозяина“ на вольноотпущенников, — не более и не менее чем чепуха». Поскольку чернокожие не поддавались на призывы своих бывших хозяев, а большинство белых южан с сомнением относились к любому компромиссу с республиканцами, движение за согласие оказалось мертворожденным.[183]

Политические линии на Юге ужесточились. Вольноотпущенники, за исключением тех, кто зависел от белого покровительства или был принужден белыми, были республиканцами. Большинство белых южан были демократами, но значительное число белых на Юге примыкало к Республиканской партии. Они были готовы, по крайней мере на первых порах, отстаивать избирательное право чернокожих, и в союзе с чернокожими они обеспечили республиканцам большинство избирателей в большинстве южных штатов, но это был непрочный и хрупкий союз.[184]

На Юге существовали две основные группы белых республиканцев. Первую составляли так называемые «скалаваги». Большинство из них выступали против отделения, даже если впоследствии сражались на стороне Конфедерации. Другие оставались юнионистами во время Гражданской войны. Больше всего их было в горных и холмистых округах Аппалачей, особенно в Алабаме, Теннесси и Западной Виргинии, которая отделилась от Виргинии и стала новым штатом. В горных районах Алабамы, как и в приграничных штатах, шла гражданская война внутри Гражданской войны: юнионисты и конфедераты сражались и убивали друг друга. Обоюдная кампания убийств и террора продолжалась и во время президентской Реконструкции. Это горькое наследие заставило многих алабамских юнионистов объединиться с вольноотпущенниками. Большой совет Лиги Союза Алабамы утверждал, что «по природе вещей черный человек — ваш друг… Примем ли мы его в союзники, или мятежник — станет нашим хозяином?» Как и вольноотпущенники, они стремились к политической жизни, которой были лишены до войны.[185]

Второй группой белых, приветствовавших голосование чернокожих, были «ковровые мешочники» (этот термин, похоже, вошел в обиход только в 1868 году): Северяне, переехавшие на Юг либо в качестве солдат, либо в поисках возможностей после войны. В основном мужчины, молодые и амбициозные, «ковровые мешочники» связывали свое будущее с прогрессивным республиканским Югом. Для них прогресс означал «свободные институты, свободные школы и систему свободного труда». Поиск возможностей привел их в политику. Они считали, что их политика приносит пользу вольноотпущенникам, а голоса вольноотпущенников — им самим.[186]

Фридмены, скалаваги и ковровые мешочники зависели друг от друга. «Мы должны держаться вместе, скалаваги, ковровщики и ниггеры», — сказал белый республиканец из Северной Каролины, но сама необходимость сказать это означала, что задача была сложной. У этих южных республиканцев были общие фундаментальные интересы, в частности страх перед старой южной элитой, но не все проблемы были общими.[187]

Что особенно важно, их экономические интересы существенно различались. Скалолазы хотели облегчения долгового бремени и низких налогов. Обычная форма облегчения долгового бремени — защита усадеб и законы об отсрочке — предотвращала конфискацию земли кредиторами или сборщиками налогов за долги, возникшие до 1865 года. Однако облегчение долгового бремени помогло бы и врагам скалолазов — богатым и обремененным долгами плантаторам, и одновременно навредило бы черной сельской бедноте. В условиях поражения перераспределения вольноотпущенники рассматривали налоговые распродажи и принудительные продажи для уплаты долгов как появление на рынке дешевой земли и один из немногих способов получить фермы. Однако те чернокожие, которые получили свободу до войны, часто имели и некоторую собственность, и белых покровителей. Они не обязательно разделяли желание освобожденных перераспределить собственность своих покровителей.[188]

Ковровые мешочники и скалолазы также часто противостояли друг другу. Ковровые мешочники возражали против облегчения долгового бремени, поскольку боялись, что это отпугнет капитал, от которого зависело развитие. Они также хотели государственных субсидий на развитие инфраструктуры, в частности железных дорог. Скалолазы, в свою очередь, скептически относились к планам субсидирования железных дорог, поскольку это привело бы к повышению налогов.[189]

Распространение Лиги Союза стало первым шагом в более масштабных усилиях республиканцев по контролю над конституционными конвенциями штатов, предусмотренными Законом о Реконструкции. Регистрация новых избирателей включала в себя политическое образование, а политическое образование порождало не только черных избирателей, но и черных регистраторов и, в конечном счете, черных делегатов. Возникал новый политический класс. Один богатый житель Алабамы каламбурил: «Политический горизонт темнеет».[190]

Конституционные съезды штатов следовали один за другим в узком промежутке между съездом Алабамы, который собрался 5 ноября 1867 года, и съездом Флориды, состоявшимся 20 января 1868 года. Только Техас, чей съезд собрался только 1 июня 1868 года и который разработал конституцию только в феврале следующего года, оказался за пределами этого окна. После этого в каждом штате прошли повторные выборы для ратификации конституций и выбора должностных лиц в новых правительствах.[191]

Съезды отразили раскол республиканцев. В основном белые районы Юга избирали белых южан — скалавагов. Более черные районы избирали ковровых мешочников и черных представителей. Черные представители от городских районов, как правило, были людьми, освобожденными до войны, многие из них были смешанной расы. Во всех штатах, кроме Южной Каролины, Луизианы и Флориды, число белых делегатов превышало число черных, причем зачастую значительно. В большинстве штатов в делегациях преобладали белые юнионисты. Ковровые мешочники составляли примерно одну шестую часть от общего числа делегатов.[192]

При всех своих разногласиях скалаваги, ковровые мешочники и вольноотпущенники обычно придерживались основных демократических принципов. Они требовали всеобщего избирательного права для мужчин, делая исключения только в случае предателей, отказывая в праве голоса ведущим конфедератам. «Мужское достоинство, а не собственность или цвет кожи», как выразился один делегат из Вирджинии, должно было стать основой избирательного права. Съезды отменили имущественный ценз и сократили ценз оседлости. Принципы были ясны, но практика, как правило, была более двусмысленной. Во Флориде и Джорджии умеренные республиканцы, а не радикалы, контролировали съезды и принимали правила, которые ограничивали влияние чернокожих избирателей. В целом конституции были на удивление консервативными документами.[193]

В 1867 году Республиканская партия добилась быстрого и поразительного успеха. Она захватила Юг и написала новые конституции. Но самые проницательные республиканцы понимали, что это только начало борьбы. Как заметил губернатор Теннесси Уильям Браунлоу, «никогда еще не было такого конфликта, какой нам предстоит».[194]

Признаки грядущей борьбы уже были очевидны. У консерваторов Юга никогда не было реальной возможности доминировать на съездах. Их бойкот выборов, на которых выбирали делегатов, мало что изменил, но в некоторых штатах у них был реальный шанс отклонить новые конституции. Конгресс так небрежно составил законы о Реконструкции, что для утверждения конституций требовалось большинство зарегистрированных избирателей, а не только большинство тех, кто действительно голосовал. Таким образом, воздержаться было равносильно голосованию «нет», а подавление голосования путем запугивания чернокожих избирателей обещало принести реальные дивиденды. Поскольку существующие правительства, созданные в ходе президентской Реконструкции, должны были оставаться у власти до принятия новой конституции, отказ от конституции сохранил бы статус-кво с демократами у власти. Даже в условиях продолжающейся военной оккупации консерваторы считали, что это предпочтительнее, чем быть под властью республиканцев.[195]

Призыв консерваторов Юга к принципиальному и практическому сопротивлению новым конституциям стал неотделим от призывов к солидарности белых. Призывы к солидарности белых, в свою очередь, быстро перетекли в запугивание чернокожих. А когда экономического запугивания белых работодателей оказалось недостаточно, они перешли к террору.

Для устрашения южан возникло множество организаций, но самой печально известной стал Ку-клукс-клан. Основанный в Теннесси в 1866 году, Клан стал вооруженным крылом Демократической партии. Он нанес сильный удар в Алабаме и еще более сильный — в Миссисипи. Ночные рейды Клана легко возникли из патрулей рабовладельцев в эпоху антисемитизма. Новобранцев было легко найти в сельской местности, полной озлобленных бывших солдат, привыкших к насилию и не смирившихся с поражением, но, судя по всему, Клан набирал в основном сыновей из зажиточных рабовладельческих семей, потерявших богатство и положение после войны.[196]

Террор быстро перешел от попыток белых подавить экономическую независимость чернокожих к попыткам помешать избирательному праву чернокожих и уничтожить Союзные лиги. Белые террористы убивали республиканских лидеров средь бела дня. В октябре 1866 года в округе Каддо, штат Луизиана, было убито сорок два чернокожих. В округе Босье охота на негров привела к убийству по меньшей мере 162 вольноотпущенников. По иронии судьбы, успех вольноотпущенников в спасении от бандитского труда сделал их более уязвимыми для Клана. Разрозненные арендаторы и издольщики были более легкой мишенью, чем семьи, собравшиеся в бывших рабских кварталах. В Миссисипи запугивание и террор привели к победе над конституцией. В Алабаме террор был лишь одним из элементов более сложной смеси, которая сорвала принятие конституции.[197]

Террор поставил республиканцев перед политической дилеммой. Насилие часто сопровождает американские выборы. Частные роты ополчения шествовали к избирательным участкам, а партизаны устраивали драки. Партии нанимали головорезов для запугивания оппозиции. Но до Реконструкции насилие не приводило к вмешательству солдат в выборы. Американцы избирали на должности людей с военной репутацией, но сама армия должна была оставаться вне политики. Террор на Юге сделал армию критически важной для политики. В отсутствие эффективного ополчения штатов только армия могла защитить избирателей и кандидатов.[198]

Миссисипи, Алабама, Техас, а также Виргиния не успели вернуться в Союз к выборам 1868 года. В оставшихся южных штатах республиканцы одержали победы на выборах, но они не всегда приносили те результаты, которых ожидали радикалы и освобожденные. В Джорджии при содействии умеренных республиканцев демократы изгнали из законодательного собрания всех чернокожих членов. Они утверждали, причем достаточно точно, что закон гарантирует чернокожим право голоса, но не гарантирует им право занимать должности.[199]

IV

Борьба Джонсона с радикалами спровоцировала серьезные попытки республиканцев сместить президента с поста. Стремление к импичменту возникло из-за борьбы Джонсона с Эдвином Стэнтоном, но трудно отделить обвинения против Джонсона, которые были очень важны, от более широкого политического контекста. Импичмент Джонсона привел бы к назначению нового президента и повлиял бы на предстоящие выборы 1868 года. Поскольку после убийства Линкольна у страны не было вице-президента, по закону 1792 года, регулирующему преемственность президентских полномочий, в случае импичмента и осуждения Джонсона президентом Соединенных Штатов стал бы сенатор Бенджамин Уэйд, занимавший пост временного председателя Сената США. Уэйд был радикалом и уже был кандидатом на пост президента от республиканцев. Уильям Дин Хоуэллс, который недолго читал курс права в адвокатской конторе Уэйда в Огайо, считал его человеком не только «большой силы, но и более широкой культуры», чем многие признавали. Он заработал себе репутацию, выступая «против яростных прорабовладельческих лидеров в Конгрессе с неустрашимостью, не уступающей их собственной». Нажитые враги его не пугали. Многие умеренные, ненавидевшие Уэйда, опасались, что импичмент Джонсона даст Уэйду и президентство, и республиканскую номинацию в 1868 году. Председатель Верховного суда Салмон Чейз, который будет председательствовать на процессе в Сенате, тоже был родом из Огайо и тоже хотел стать президентом. Он также ненавидел Уэйда. Уэйд, в свою очередь, справедливо считал Гранта своим соперником в борьбе за республиканскую номинацию и знал, что если не произойдет ничего драматического — например, отстранения Джонсона от должности и восхождения Уэйда на президентский пост — Грант почти наверняка станет номинантом. Таким образом, практически каждый крупный политик, участвовавший в судебном процессе, думал не только о невиновности или виновности Эндрю Джонсона.[200]

Когда Конгресс вновь собрался после временного смещения Стэнтона Джонсоном, он отказался утвердить отставку секретаря. В январе 1868 года Стэнтон вновь занял свой пост, и когда Грант поддержал его, Джонсон почувствовал себя преданным. Поскольку и Стэнтон, и Грант были потенциальными соперниками на президентских выборах предстоящей осенью, его политическое будущее и желание покончить с Реконструкцией на Юге, казалось, зависели от смещения Стэнтона.[201]

Изначально Стэнтон собирался покинуть свой пост, как только Конгресс оправдает и восстановит его в должности, но республиканцы призвали его остаться. Без военной защиты Реконструкция провалится, а Стэнтон сыграл решающую роль в блокировании подрыва Джонсоном Акта о Реконструкции. Радикалы пообещали вдохнуть жизнь в процедуру импичмента, если Джонсон предпримет какие-либо дальнейшие действия против военного министра.[202]

Тем не менее Джонсон снова отстранил Стэнтона от должности и назначил генерала Лоренцо Томаса — старого, болтливого и неэффективного — временным военным секретарем. Когда Джонсон послал Томаса сообщить Стэнтону о своем увольнении, Стэнтон отказался покинуть свой пост. Вместо этого он отправился в суд. В следующую субботу утром Томас, похмельный и голодный, был арестован за нарушение Закона о пребывании в должности, который республиканцы приняли, чтобы не допустить смещения чиновников, назначенных с согласия Сената, пока Сенат не утвердит их преемника. Не успокоившись, Томас внес залог и в понедельник вернулся в офис Стэнтона. Стэнтон обнял Томаса за плечи, потрепал его по волосам и послал за бутылкой. Они дружно выпили. «В следующий раз, когда вы меня арестуете, пожалуйста, не делайте этого до того, как я что-нибудь съем», — сказал Томас Стэнтону. Он снова ушел. Конгресс был не так приветлив. Новость о назначении Томаса вызвала бурную реакцию, и 4 февраля 1868 года, в снежную погоду, Палата представителей, проголосовав по партийному принципу, объявила Джонсону импичмент за нарушение Закона о пребывании в должности.[203]

На карту было поставлено многое: судьба четырех миллионов вольноотпущенников, вопрос о том, кто будет управлять Югом, и конституционные отношения между ветвями власти. То, что должно было стать высокой политической драмой, началось как комическая опера.

Стэнтон забаррикадировался в своем кабинете. Его разъяренная жена, уставшая от суматохи, убеждала его уйти в отставку и отказывалась присылать ему постельное белье и еду, которые он просил. Он взял здание под усиленную охрану. Партизаны считали его героем, но враги, а также некоторые из его друзей, считали его смешным. Уильям Текумсех Шерман шутил, что во время путешествия по индейской стране у него было меньше защиты, чем у Стэнтона в военном министерстве с сильным гарнизоном. Другие смеялись над охранниками, говоря Стэнтону, что теперь никто не посмеет украсть здание.[204]

Импичмент был выдвинут, потому что умеренные республиканцы были убеждены, что непокорный Джонсон незаконно подрывает волю Конгресса и пытается заблокировать Реконструкцию Юга. Южные юнионисты, чья политическая, а иногда и фактическая жизнь зависела от результатов, ненавидели Джонсона. Гнев и разочарование республиканцев поначалу превозмогли разногласия между ними.[205]

Джонсон, как обычно, рассчитывал на поддержку населения и, как обычно, заблуждался; его адвокаты, большинство из которых были республиканцами и все они были очень хорошими политическими тактиками, рассчитывали на время и задержку. Чем дольше длился процесс, тем больше угасали эмоции, а разногласия вновь возникали и разгорались. Политическое соперничество могло определить результат. Даже когда был принят закон о сроке пребывания в должности, некоторые сенаторы сомневались, распространяется ли он на Стэнтона, поскольку Линкольн назначил его. Хотя мало кто считал Джонсона не иначе как неполиткорректным и расистом, это не было основанием для отстранения.[206]

Адвокаты Джонсона заставили его сделать то, что он должен был сделать задолго до этого: закрыть рот. Они запретили ему давать интервью, выступать с речами и запретили давать показания. По мере того как судебный процесс затягивался до мая, защита становилась все более уверенной. Джонсон начал закулисные переговоры с некоторыми умеренными республиканцами.[207]

В итоге Сенат оправдал Джонсона, не дотянув до двух третей голосов, необходимых для вынесения приговора. Семь республиканцев проголосовали за оправдание. Они не поставили принципы выше политики и не стали в результате этого политическими мучениками. Большинство из них остались видными политиками-республиканцами.

Эндрю Джонсон в течение нескольких недель наградил самого знаменитого из них, Эдмунда Росса из Канзаса, президентским покровительством. Таддеус Стивенс сожалел о таком исходе, но «старый простолюдин» был так болен, что его чернокожим слугам пришлось нести его вокруг Капитолия.[208]

После оправдания Джонсона республиканский съезд выдвинул Улисса Гранта на пост президента, а республиканцы в Конгрессе решили укрепить свои позиции на следующих выборах путем реадмиссии южных штатов с утвержденными и ратифицированными конституциями. Поскольку ратификация Четырнадцатой поправки была одним из условий реадмиссии, в начале июля 1868 года эта поправка получила одобрение достаточного количества штатов, чтобы стать частью Конституции. Но поскольку радикалы все еще не доверяли Югу, Конгресс разработал Пятнадцатую поправку, которая запрещала штатам ограничивать избирательное право по признаку «расы, цвета кожи или прежнего подневольного состояния». Ратификация этой поправки стала бы обязательным условием реадмиссии для тех южных штатов, которые все еще находились под властью военных.[209]

За исключением Калифорнии, его ратифицировали все свободные штаты. Калифорнийцы, ссылаясь на разнообразие штата как на опасность, возражали против любого движения за пределы избирательного права белых мужчин. Будущий сенатор-демократ Джон С. Хагер описывал население Калифорнии, которое включало «не только… негров, но и индейцев диггеров, канака, новозеландцев, ласкаров и китайцев». Ратификация не положила конец борьбе вокруг поправки и ее смысла. Ее окончательный вариант появился в результате важных компромиссов, а ее текст прошел путь от ясности до двусмысленности, чтобы добиться принятия. По-видимому, ее окончательный текст призван скрыть разногласия по конкретным вопросам, сохранив при этом согласие по общим принципам.[210]

В конечном счете, критическая двусмысленность поправки заключалась в ее разграничении между гражданами и «лицами». Создатели поправки, возможно, имели в виду только защиту прав иностранцев, которые были лицами, но не гражданами. Это им удалось сделать, создав набор конституционных прав для иммигрантов в Соединенные Штаты, даже если они не были гражданами. Однако в конечном итоге суды также расширили определение лица, определив корпорации как лиц. Что это означало и насколько гарантия равной защиты по закону и надлежащей правовой процедуры, предусмотренная поправкой, распространялась на корпорации, с тех пор остается неизменным и вызывает споры.[211]

Импичмент не смог сместить Джонсона, но поправка, которую он так ненавидел, стала законом. Импичмент по-другому оказался определяющим политическим моментом. Из главных героев только Грант стал более влиятельным, чем прежде. Таддеус Стивенс умер в августе 1868 года. Его похороны собрали толпу, уступающую только похоронам Линкольна. В соответствии с его пожеланиями, он был похоронен на интегрированном кладбище в Пенсильвании. Грант отказался выбрать Уэйда своим вице-президентом, и Уэйд проиграл свою заявку на переизбрание в Сенат в 1868 году. В течение нескольких месяцев Грант практически не обращал внимания на Стэнтона, но затем выдвинул его кандидатуру для заполнения вакансии в Верховном суде. Прежде чем Сенат смог утвердить его кандидатуру, астма Стэнтона убила его в канун Рождества 1869 года. Чейз, перешедший из радикализма в Демократическую партию в тщетном стремлении занять пост президента, не получил номинации. Он умер в 1873 году. Политическая карьера Эндрю Джонсона была закончена. К моменту его смерти в 1875 году его ироничное достижение было обеспечено. Он ослабил юнионистов Юга, от которых произошел, и усилил их консервативных врагов — бывших конфедератов.[212]

После двадцати одного голосования демократы в 1868 году выдвинули кандидатуру военного губернатора Нью-Йорка Горацио Сеймура. Их подтолкнули нью-йоркские банкиры и финансисты, испугавшиеся, что демократы выдвинут Джорджа Пендлтона из Огайо. Пендлтон был сторонником «мягких денег» и хотел сохранить в обращении гринбеки. Возвращение к золотому стандарту становилось определяющим вопросом, раскалывая обе партии по региональному признаку. Демократы Среднего Запада не доверяли Сеймуру и его позиции «твердых денег». Выбор их партии на пост вице-президента был еще хуже. Фрэнсис Блэр-младший происходил из коррумпированной и реакционной политической династии Миссури, связанной с Эндрю Джонсоном. Блэр разделял с Джонсоном патологический страх перед расовым смешением, которое, по его мнению, приведет к появлению «беспородной нации, нации ублюдков». Он принял мнение семьи Блэров за мнение нации и сделал так, что республиканцы, которых демократы осуждали как революционеров, стали казаться партией умеренности и стабильности. Грант баллотировался под лозунгом «Давайте установим мир», а Блэр обещал использовать армию, чтобы вернуть «белых людей» к власти на Юге и разогнать новые правительства, контролируемые «полуварварской расой черных», целью которых было «подчинить белых женщин своей необузданной похоти». Даже демократы осудили его «глупые и неоправданные» действия. Республиканцы заявили, что Сеймур «был против предыдущей войны, а Блэр — за следующую».[213]

Кампании за поражение радикальных конституций на глубоком Юге оказались генеральной репетицией выборов 1868 года. Четырнадцатая поправка лишила права голоса только элиту Юга, нарушившую присягу. Многие из новых конституций Юга предоставляли избирательное право всем бывшим конфедератам, имеющим на это право. В конституциях Джорджии, Северной Каролины и Флориды не было пунктов, лишающих права голоса бывших конфедератов, а в Луизиане он был лишь номинальным. Подавляющее большинство бывших конфедератов могли голосовать. Победа демократов казалась вероятной, если демократы смогут подавить голоса чернокожих. Белые работодатели перераспределили свой экономический арсенал. До тайного голосования оставались десятилетия, и работодатели угрожали увольнением работникам, голосовавшим за республиканцев. Они конфисковывали урожай арендаторов, посещавших митинги лиги. Торговцы отказывали в кредите вольноотпущенникам, голосовавшим за республиканцев. К принуждению они добавили террор.[214]

Выборы 1868 года на Юге были одними из самых жестоких в американской истории. Когда белые террористы распространили свои атаки с непокорных чернорабочих на чернокожих избирателей, рост числа организаций самообороны чернокожих породил среди белых слухи об агрессии чернокожих. Многие белые южане оправдывали свое собственное насилие как упреждающее и оборонительное.[215]

О том, как развивалось это царствование террора, можно узнать из дневников необыкновенной южанки Эллы Гертруды Клэнтон Томас. Элла Томас была родом из Джорджии и представляла собой южную красавицу времен антибеллума: богатую, красивую и хорошо образованную. Она настолько привыкла зависеть от труда чернокожих женщин, что, по ее воспоминаниям, до окончания Гражданской войны лишь дважды в жизни вытирала посуду насухо. В 1868 году ей было тридцать четыре года. Хотя ее муж купил замену, чтобы служить в армии Конфедерации, он стал одним из тех озлобленных и часто все более жалких южан, которые так и не смогли справиться с переменами и экономическими потерями, вызванными войной. Горький, депрессивный, ипохондрик, он был еще и некомпетентен. Неудача в бизнесе в 1868 году ускорила его падение. Его жена была из более прочного материала. Хотя ее смущали финансовые неудачи, она смирилась с эмансипацией и исходом войны. «Это унизительно, — писала она, — действительно, быть покоренным народом, но небо такое яркое, воздух такой чистый, природа такая прекрасная, что я могу только ободриться и надеяться на что-то, что пойдет нам на пользу». Рабство стало причиной войны, и рабство было неправильным. Как и более известная южная дневниковая писательница Мэри Чеснат, она понимала многое из того, что ускользнуло от ее мужа.[216]

В дни, предшествовавшие выборам 1868 года, среди белых жителей Огасты поползли слухи о том, что вооруженные чернокожие придут, чтобы выжечь их. Такие слухи были распространены по всему Югу. Разговоры об этом и о выборах преобладали в беседах Эллы, причем она общалась как с белыми, так и с черными. Элла Томас и чернокожие женщины, работавшие у нее в качестве служанок, не занимали официального места в политике, но они были погружены в нее. То, что вольноотпущенники в подавляющем большинстве были республиканцами, было для нее очевидным. Ее молодой слуга Нед рассказал ей, что «дядя Мак сказал, что если у него будет сын, который захочет стать демократом, то он перережет ему горло». Вольноотпущенники знали, что белые их боятся; они также боялись насилия со стороны белых. Они планировали идти на выборы всей компанией, чтобы защитить себя.[217]

В дневнике Томаса эти дни разворачивались как сцены в мелодраме: действие происходило на кухне, в гостиной и в подвале под домом. В одной из сцен в дом ворвался ее муж в пальто, покрытом паутиной, и отослал Неда, чтобы тот не подслушивал. Он был под домом, ползал по нему, пытаясь услышать разговоры чернокожих слуг. Встревоженный и сбитый с толку, он встревожил и сбил с толку слуг, сообщив им, что «они» придут сжечь дом этой ночью. Элла Томас не подслушивала слуг. Она прошла на кухню и заговорила с ними. Она сказала им, что белые люди не хотят проблем, но будут сражаться. Патси, одна из служанок, ответила, что будет стоять на стороне своего мужа Боба, радикала. Такие чернокожие женщины, как Пэтси, стали домашними силовиками республиканцев по всему Югу. Они закаляли мужчин, позоря тех, кто уступал давлению белых, и бросая мужей и любовников, голосовавших за демократов. Элла Томас втайне восхищалась этим. Она говорила своим чернокожим сотрудникам, что рада их освобождению.

Мистер Томас подслушал этот разговор, когда снова скрывался под половицами.[218]

Элла Томас писала в своем дневнике: «В душе я не удивляюсь тому, что негры голосуют за радикалов, и убеждать их в обратном было бы против моей совести». Право голоса было в их руках, и кто «может гарантировать, что они когда-нибудь снова получат его? Если женщины Севера однажды обеспечили мне право голоса, хотя это может быть „честью, навязанной мне“, думаю, я должна дважды подумать, прежде чем голосовать за то, чтобы у меня его отняли». Эти слова она не смела произносить за пределами своего дома.[219]

В день выборов в Огасте произошли столкновения между разъяренными толпами чернокожих и белых. Появились федеральные войска, а полиция арестовала несколько чернокожих. Казалось, это восстановит спокойствие, но затем выстрелом из толпы был убит Альберт Руффин, заместитель шерифа и белый радикал.[220]

Это насилие было мягким по сравнению с тем, что происходило в других местах. В сентябре в Олбани на юго-западе Джорджии Демократический клуб молодых людей заказал и получил пять ящиков револьверных винтовок. Когда 150 вольноотпущенников и несколько женщин прибыли в Камиллу в округе Митчелл на республиканский митинг, они массово вышли на защиту с целым набором старых ружей, палок и пистолетов, к которым у них не было боеприпасов. Около половины были безоружны. Шериф приказал им не входить в город с оружием. Они отказались. Белые, ожидавшие их, были отряжены в армию и имели револьверные винтовки. Они почти в упор стреляли в митингующих на городской площади. Они преследовали убегающих с собаками. Расстрелы и избиения продолжались несколько дней. Во время нападения и в последующие дни погибло не менее десяти и не более пятидесяти вольноотпущенников. У чернокожих республиканцев был выбор: бежать, быть убитыми или голосовать за демократов. Сеймур победил в Джорджии.[221]

Терроризм также помог демократам провести Луизиану. Вооруженные белые в округе Сент-Ландри убили до 200 чернокожих в ходе кампании. Генерал, командовавший армией, отказался вмешиваться, вместо этого предупредив чернокожих держаться подальше от избирательных участков. Он радовался, что «восхождение негров в этом штате подходит к концу». По результатам расследования, проведенного Конгрессом, число погибших на выборах в штате составило 1081 человек. Чтобы противостоять насилию, генерал Мид и генерал Томас, несмотря на отмену военного положения, направили войска для защиты избирательных участков. Войска достигли достаточных результатов, чтобы террор достиг своей цели только в Луизиане и Джорджии; в других штатах выборы выиграл Грант. Господство республиканцев на Севере в основном сохранилось. Грант получил безопасные 53 процента голосов по стране и победил в коллегии выборщиков со счетом 214–80.[222]

После инаугурации Гранта большая часть Юга вернулась в Союз. Только Вирджиния, Техас и Миссисипи не были приняты в Союз. Принятие Джорджии в Союз будет отменено, когда она исключит чернокожих представителей из законодательного собрания. Реконструкция вряд ли была закончена, но она продолжится с восстановленными республиканскими правительствами на большей части Юга.

После выборов Конгресс в 1869 году направил Пятнадцатую поправку в штаты для ратификации. Она отменяла ограничения на право голоса по признаку «расы, цвета кожи или прежнего подневольного состояния». Необходимое количество штатов ратифицировало ее в 1870 году. Дуглас провозгласил это как завершение «великой революции». Однако это была не та поправка о всеобщем избирательном праве, которую Элла Томас хотела принять в частном порядке, а многие северянки, участвовавшие в движении против рабства, — в публичном. Наличие или отсутствие отдельных слов имело огромное значение. Слово «граждане» исключало китайцев, поскольку они не имели права на гражданство. А отсутствие слова «пол» в допустимых исключениях означало, что штаты могли отказывать женщинам в праве голоса, как это сделали все территории, кроме Юты и Вайоминга. В 1870 году в ответ на Пятнадцатую поправку жители Мичигана внесли простое, но далеко идущее изменение в свою конституцию 1850 года. Они вычеркнули слово «белый».[223]

Стремясь к дерационализации гражданства, Реконструкция подчеркнула его гендерную принадлежность. Не было единого набора прав. Существовал один набор прав для мужчин и другой, меньший, для женщин. Ничто не говорило об этом яснее, чем вездесущий брачный контракт, который скреплял мужскую власть и женское подчинение. Юридически женщины соглашались подчиняться и служить своим мужьям в обмен на защиту. Однако брачный контракт был уникальным договором. В соответствии с правовой доктриной ковертюра личность замужней женщины была подчинена личности ее мужа. Его решения были ее решениями; ее собственность была его собственностью. Он был публичным лицом семьи и нес юридическую ответственность за нее и их детей. Мужское достоинство, как с юридической, так и с культурной точки зрения, означало защиту и поддержку; женское достоинство означало служение и повиновение. Поскольку личность, собственность и автономия жены растворялись в личности мужа, она не могла заключать никаких других договоров. Таким образом, брачный контракт лишал жену права заключать будущие контракты. Хотя в годы, предшествовавшие Гражданской войне, законодательные органы несколько смягчили ковертуру и позволили легче выйти из нее путем развода, только незамужняя совершеннолетняя женщина имела правовое положение и полный контроль над своим имуществом.[224]

Для меньшинства белых женщин, которые одновременно были либералами и активно боролись за права женщин, такое гендерное разделение либерализма было бессмыслицей, а для женщин, которые долгое время активно участвовали в движении за отмену смертной казни, неудача с введением всеобщего избирательного права казалась предательством. Белые женщины-суфражистки создали в 1866 году Американскую ассоциацию равных прав, но Пятнадцатая поправка разделила их. Люси Стоун стала лидером Американской ассоциации женщин-суфражисток, которая выступала за распространение избирательного права на чернокожих мужчин. Элизабет Кэди Стэнтон и Сьюзен Б. Энтони, которые боролись за то, чтобы права чернокожих и права женщин были связаны между собой, выступили против Пятнадцатой поправки, пока женщины не получат право голоса. Они чувствовали себя преданными Уэнделлом Филлипсом, который убеждал их в том, что настал час чернокожих и что женское избирательное право невозможно в нынешнем поколении, и отказывал им в доступе к средствам для проведения кампании за всеобщее избирательное право. Они считали избирательное право женщин реальной возможностью. Дискуссия приобрела уродливый характер. Стэнтон противопоставила «приходящий нищеты, невежества и деградации» вольноотпущенников богатству, образованию и утонченности женщин республики. Затем она выступила с нападками на иммигрантов и рабочий класс и заявила, что лучше «быть рабом образованного белого человека, чем деградирующего, невежественного черного». Стэнтон и Энтони создали Национальную ассоциацию за права женщин. Стэнтон вступила в союз с Джорджем Фрэнсисом Трейном, ярким и коррумпированным промоутером железной дороги Union Pacific Railway, который еще более откровенно, чем Стэнтон, объединил расизм и женское избирательное право, а затем в 1868 году поддержал демократов и Фрэнка Блэра, согласившись с Блэром в том, что избирательное право для черных мужчин гарантирует изнасилование и насилие над белыми женщинами.[225]

Дуглас был уязвлен позицией Стэнтон. Он выступал за принятие Шестнадцатой поправки, чтобы дать женщинам право голоса, и лично хвалил Стэнтон. Но он также утверждал, что вопрос об избирательном праве чернокожих стоит более остро, чем вопрос об избирательном праве женщин. «Когда женщин, потому что они женщины, выслеживают по городам Нью-Йорка и Нового Орлеана; когда их вытаскивают из домов и вешают на фонарных столбах; когда их детей вырывают из рук, а их мозги выбивают на мостовую; когда они становятся объектами оскорблений и возмущений на каждом шагу… …тогда у них появится настоятельная потребность получить право голоса, равное нашему». Многие другие сторонники женского избирательного права, как мужчины, так и женщины, занимали аналогичную позицию.[226]

Радикалы расходились. Как и во многих других вопросах, Генри Уорд Бичер, ведущий либеральный протестант страны, был флагом на ветру. Бичер был в обоих лагерях избирательного права. До Гражданской войны он был согласен со своей сестрой Кэтрин в том, что женщины должны «действовать как хранительницы домашнего очага». Он не был противником женского избирательного права, но считал его преждевременным и политически невозможным. Во время и сразу после войны он стал сторонником всеобщего избирательного права. Он сохранил нейтралитет, когда движение за права женщин разразилось в собственную гражданскую войну. Его сводная сестра Изабелла Бичер-Хукер, которая была нелегким союзником Стэнтон, казалось, привлечет его на эту сторону, но Люси Стоун убедила его стать президентом Американской ассоциации женщин-суфражисток. На короткое время появилась надежда на примирение между соперничающими ассоциациями, но вражда была как личной, так и идеологической. Жена Генри, Юнис, недолюбливала Стэнтон и ее союзника и старого соратника Бичера, Теодора Тилтона. Она отказывалась пускать их в свой дом. Кэтрин Бичер публично выступила против того, чтобы Генри выступал за немедленное предоставление женщинам избирательного права, а Гарриет Бичер-Стоу присоединилась к сестре в оппозиции. Она написала ее брату: «Мужчина должен быть главой семьи».

Голосование подорвало бы место женщины в доме. Оказавшись между своими сестрами, конкурирующими организациями и более глубокими идеологическими течениями, которые они представляли, Бичер вернулась к своему старому убеждению, что, каковы бы ни были его достоинства, женское избирательное право преждевременно и политически невозможно. Это стало общепринятой либеральной позицией.[227]

Не только Стэнтон и Энтони отступали от прав чернокожих. Республиканцы были полны решимости сделать Вашингтон «примером для всей земли». Конгресс постановил предоставить вольноотпущенникам право голоса, но по мере того, как вольноотпущенники получали избирательное право, они требовали полного равенства. Они хотели не только гражданского и политического, но и социального равенства: прекращения расовой дискриминации в школах, в общественном транспорте, в театрах, ресторанах и гостиницах, а также при приеме на работу. Сопротивление, с которым они столкнулись, включало многих белых республиканцев. Они получили доступ к новым вашингтонским трамваям и часть рабочих мест в городском и федеральном правительстве, но они были гораздо менее успешны в интеграции школ и в попытках добиться социального равенства.[228]

Реакция против попыток чернокожего населения добиться полного равноправия слилась с реакцией против роста налогов и коррупции, возникших в результате улучшений, финансируемых республиканским правительством округа Колумбия. Не демократы, а республиканцы в Конгрессе начали ограничивать избирательные права чернокожих. В 1871 году Конгресс лишил Вашингтон права на самоуправление, превратив его в федеральную территорию с главными чиновниками, назначаемыми Конгрессом. Генри Кук, брат Джея Кука, стал губернатором и начал период правления элиты и ограничения демократического правления во имя экономического прогресса. Городские средства попадали в банк Джея Кука. В 1874 году все еще республиканский Конгресс пошел еще дальше. Он лишил округ Колумбия даже статуса территориального правительства. Город стал управляться комиссией, назначаемой Конгрессом; его жители, черные и белые, лишились права голоса, а расовая дискриминация чернокожих продолжалась в школах, на работе и в жилье. Пределы «равенства» даже среди республиканцев становились очевидными.[229]

После инаугурации Улисс С. Грант стал первым американским президентом, фактически проживавшим на Западе, в районе Миссури. До Гражданской войны он служил офицером в Калифорнии и на территории Вашингтона. Запад был для него местом некоторых надежд, гораздо больших неудач и, в конечном счете, одиночества и депрессии, из-за которых он ушел из армии. Когда в 1868 году Грант взял на вооружение более масштабные цели Реконструкции — однородное гражданство, свобода контрактов и экономика свободного труда, — он применил их к Югу, который он помог завоевать, и к Западу, который в некотором роде завоевал его. В своей инаугурации он одобрил Пятнадцатую поправку, предоставлявшую всем гражданам всеобщее мужское избирательное право, как необходимый шаг к однородному гражданству. Затем, к удивлению многих, он обратился к политике в отношении индейцев, написав, что «правильное обращение с исконными обитателями этой земли — индейцами — заслуживает тщательного изучения. Я буду поддерживать любой курс по отношению к ним, направленный на их цивилизацию и окончательное гражданство». Это было логическим продолжением Реконструкции. Хорошей или плохой новостью для индейцев это было, еще предстоит выяснить.[230]

3. Большая реконструкция

29 ноября 1864 года у Сэнд-Крик на территории Колорадо полковник Джон Чивингтон, бывший методистский священник, напал на лагерь шайенов, которые считали себя под защитой военных. Когда мужчины шайенов отсутствовали на охоте, команда Чивингтона уничтожила около двухсот индейцев, в основном женщин и детей, в ходе кровавого нападения на рассвете, которое стало типичной американской тактикой в борьбе с племенами Великих равнин. Резня в Сэнд-Крике развязала войну в центральной части Великих равнин, которая будет продолжаться даже после окончания Гражданской войны.[231]

Во время Гражданской войны западных республиканцев к оружию подталкивали антирабовладельческие и расистские настроения, но войска, созданные для борьбы с угрозой Конфедерации, часто сражались с индейцами. Чивингтон сражался с конфедератами в Нью-Мексико, прежде чем республиканский губернатор Колорадо Джон Эванс назначил его командиром Третьего полка добровольческой кавалерии Колорадо, сформированного в 1864 году для борьбы с предполагаемой индейской угрозой. В Калифорнии республиканцы не начинали геноцидных войн, направленных на «истребление» индейцев, сопротивлявшихся белой оккупации, но при губернаторе Лиланде Стэнфорде они продолжили их, а также политику, предусматривавшую кабалу и принудительный труд индейских детей. Принудительный труд официально прекратился с принятием Прокламации об эмансипации, но несвободный труд в Калифорнии продолжался еще долго на практике.[232]

Картина Джона Каста «Американский прогресс» (1872) — одна из самых известных и неверно истолкованных литографий в истории США. Она больше подходит к идеям антибеллумской эпохи о «Манифесте Судьбы», чем к экспансии, спонсируемой правительствами и корпорациями после войны, и примечательна тем, что в ней ничего не сказано. Здесь нет армии, сражающейся с индейцами; железная дорога следует, а не ведет. Правительство не занимается межеванием и раздачей земель. Города и поселки находятся на Востоке, а не быстро возникают на Западе. Библиотека Конгресса США, LC-USZC4–668

Нападение американских войск на индейских женщин и детей — это не то, как должно было происходить в мифической версии американского поселения. Войска вообще не должны были участвовать в этом; индейцы, как и бизоны, должны были тихо исчезнуть. Знаменитая литография Джона Гаста «Американский прогресс» 1872 года изображала идеальный ход событий, опираясь на традиционные представления об экспансии. Индейцы и бизоны отступают — практически исчезают пока белые американцы продвигались вперед. Американский авангард продвигался на лошадях и в крытых повозках. В центре — фермеры, пашущие землю, а за ними — железнодорожные составы и телеграф. Над всеми ними парила женская фигура, задрапированная в белое платье из пеленок, со звездой империи на челе, с телеграфным проводом в одной руке и учебником, эмблемой государственных общеобразовательных школ, в другой. Литография изображала экспансию как провиденциальное народное движение, не предполагающее ни армий, ни государства. Это противоречило реалиям экспансии во время и после Гражданской войны.

Конгресс не мог ждать Провидения. Старая экспансия была слишком медленной, слишком ограниченной и недостаточной для спасения страны в разгар кризиса. Конгресс отправлял войска на завоевание индейцев и финансировал усилия штатов по их истреблению. Они преодолели разумное нежелание американских железнодорожников строить железные дороги до появления поселений и нежелание большинства американских фермеров создавать фермы в районах, не имеющих свободного доступа к рынкам, предложив субсидии и тем, и другим. Конгресс изменил порядок движения, изображенный в «Американском прогрессе» Гаста. Благодаря федеральным субсидиям железные дороги строились раньше, чем реальные поселения. Солдаты, которые нигде не фигурируют на полотне Гаста, будут их защищать, а железные дороги вместе с федеральным правительством побудят поселенцев следовать за ними.

Насилие, развязанное Гражданской войной на Западе, как и насилие на Юге, нуждалось в смягчении и подавлении. В начале марта 1865 года, чуть более чем за месяц до капитуляции Ли в Аппоматтоксе, Конгресс отреагировал на хаос и боевые действия на Западе, создав Объединенный специальный комитет «для расследования нынешнего состояния индейских племен, и особенно того, как с ними обращаются гражданские и военные власти Соединенных Штатов». Председатель комитета сенатор Джеймс Р. Дулиттл из Висконсина был набожным баптистом, чьи убеждения совпадали с убеждениями евангелистов, привлеченных в Бюро свободных людей. Он считал Декларацию независимости «новым Евангелием искупления человека», которое делало Четвертое июля «днем рождения Божьей республики». Его комитет объездил Запад в составе трех групп; это был западный эквивалент путешественников-северян, возвращавшихся с Юга.[233]

Желание мира и непрекращающаяся война питали как западный, так и южный варианты Большой Реконструкции, и в обеих частях Конгресс искал план создания новой нации. На Западе Конгресс также выступал за свободный труд, свободу контрактов и экономическое развитие, которое должно было дать еще больше американских домов. И индейцы, и бывшие конфедераты не доверяли и сопротивлялись наступлению нового порядка, но у них было мало общего. Конфедераты стремились к независимости, но им не удалось создать нацию. Индейцы оставались полусуверенными нациями в договорных отношениях с Соединенными Штатами. Борьба американцев с ними была скорее имперской, чем междоусобным конфликтом между гражданами Соединенных Штатов.

Северяне винили Юг в Гражданской войне, но осенью 1865 года американские участники переговоров по договору в Литтл-Арканзасе (фактически это был целый ряд договоров) признали, что американцы стали причиной войны, совершив «грубые и бесчеловечные нарушения», которые произошли в Сэнд-Крике. Они извинялись и стремились к миру, но им также требовался доступ к железной дороге и дилижансам, проложенным через южную и центральную части Великих равнин. В течение следующего десятилетия индейские войны и железные дороги будут оставаться связанными. Договоры, заключенные в Литтл-Арканзасе, создали огромные резервации, выделенные из Техаса, Канзаса и Индейской территории (современная Оклахома), но после того, как Канзас и Техас выступили против резерваций в пределах своих границ, правительство исключило эти земли из состава резерваций.[234]

Индейские земли в январе 1864 года. Источники: На основе данных Клаудио Саунта, Серхио Бернардеса, Дэвида Холкомба и Дэниела Ривза, Университет Джорджии, «Вторжение в Америку: как Соединенные Штаты захватили восьмую часть мира», http://invasionofamerica.ehistory.org/; Центр народонаселения Миннесоты. Национальная историческая географическая информационная система: Версия 11.0 [База данных]. Миннеаполис: Университет Миннесоты, 2016 (границы штатов).

В течение 1860-х годов американские солдаты, комиссары по договорам и следователи Конгресса пересекали центральные и южные равнины, часто сталкиваясь друг с другом. Они разговаривали с индейцами, сражались с ними, преследовали их и расследовали случаи обращения с индейцами. Они провоцировали войну так же часто, как и заключали мир.

Война разразилась из-за того, что американцы угрожали ресурсам, критически важным для выживания племен равнин. По мере реорганизации и вывода войск с Юга армия перебрасывалась на Запад, создавая новые посты, большинство из которых были небольшими, изолированными и предназначенными для защиты тех самых путешественников и строителей железных дорог, которые спровоцировали конфликт. Первые развертывания были катастрофическими. Роты, отправленные на запад в 1865 году, отказались от прямого приказа сражаться с индейцами. Они хотели вернуться домой. Триста человек дезертировали из трех полков Иллинойса.

Новые форты показали, насколько армия была ослаблена и перенапряжена. Форт Фил Кирни в 1866 году стал одним из трех новых постов для защиты путешественников по Бозманской тропе, которая шла по восточному фронту Скалистых гор от Орегонской тропы к золотым приискам Монтаны. Путешественники угрожали одним из последних лучших мест обитания бизонов на северных равнинах. Форт, расположенный в 150 милях к северу от форта Ларами на Орегонской тропе, подвергся осаде со стороны лакота под предводительством выдающегося вождя Огле Танка Ун, Красного Облака. Индейцы отрезали солдатских животных от окружающих пастбищ, а солдат — от разбросанной древесины, необходимой им для топлива. Когда 21 декабря 1866 года капитан Уильям Дж. Феттерман вышел из форта Фил Кирни, чтобы спасти партию дровосеков, большинство его людей шли пешком, потому что конское стадо форта было очень ослаблено и истощено. Феттерман якобы хвастался, что с восемьюдесятью людьми он может пройти верхом через весь народ сиу, но его смерть вместе со всеми восемьюдесятью членами его отряда не была следствием его самонадеянности. Напротив, она произошла из-за недостатков форта, в котором не было ни дров, ни травы, и из-за того, что он не выполнил приказ отрезать нападавших лакота. Вместо этого они устроили ему засаду. Это было дорогостоящее и позорное поражение, ставшее поводом для разногласий в армии, когда командир Феттермана попытался возложить вину за катастрофу на него. Правда о сражении скрылась под горой обвинений, сокрытий, мифов и корыстных рассказов.[235]

Форт Уоллес на реке Смоки-Хилл в Канзасе спровоцировал похожий конфликт, который также разгорелся вокруг путешественников, травы, лошадей и древесины. Создавая форт, солдаты уничтожили большую рощу топольников, благодаря которым река получила свое шайенское название — «Куча леса». Позднее один из горцев, дядя Дик Вуттон, вспоминал, что арапахо и шайены угрожали убить белого человека за каждое дерево, срубленное белыми в Банч-оф-Тимбер. И, добавил он, «я считаю, что они это сделали».[236]

В январе 1867 года Комитет Дулиттла наконец опубликовал свой отчет; он был язвительным, обвиняя в боевых действиях «агрессию беззаконных белых». Генерал Уинфилд Скотт Хэнкок, однако, очевидно, не читал отчет. Опираясь на ошибочные сведения о готовящихся нападениях индейцев, он весной того же года начал грандиозную экспедицию на равнины. Она состояла из восемнадцати рот солдат, включая восемь рот недавно сформированной Седьмой кавалерии под командованием подполковника Джорджа Армстронга Кастера, и артиллерийской батареи. Хэнкок выступил в поход, готовый к «миру или войне». Его намерением было уничтожить индейцев, «населяющих страну, по которой проходят наши сухопутные маршруты». Но шайены, арапахо и киова, которых он искал, находились в своей собственной стране. Белые же были захватчиками.[237]

Хэнкок обнаружил членов самого воинственного общества шайенов, «Собачьих солдат», и их союзников из племен лакота и арапахо на развилке реки Арканзас в Пауни. Шайены, у которых еще свежи были воспоминания о Сэнд-Крике, бежали. Хэнкок сжег их деревню. Кастер, такой же яркий офицер, как и все остальные в армии, преследовал бегущих индейцев, которые оставляли за собой след из сожженных ранчо, дилижансов и мертвых белых вдоль реки Смоки-Хилл. Устав от бесплодной погони за индейцами, Кастер заставил своих людей, которые его не любили, вернуться в форт Харкер, чтобы он мог навестить свою жену, которая его любила. Он был отдан под трибунал за отсутствие без отпуска, за «поведение, наносящее ущерб порядку и дисциплине», в частности за то, что взял лошадей и большой эскорт, чтобы заниматься частными делами, и за то, что приказал убивать дезертиров на месте без суда и следствия, что привело к смерти по крайней мере одного солдата. Наконец, его обвинили в том, что он бросил солдат, на которых напали индейцы. Он был признан виновным по всем пунктам, но приговор оказался мягким. Он был отстранен от службы в армии без содержания на год. Грант, как командующий армией, решил не передавать дело об убийстве на рассмотрение гражданского суда.[238]

Конгресс вновь попытался положить конец боевым действиям, создав в июне 1867 года Индийскую комиссию мира. На этот раз армия приостановила наступательные операции и действовала в тандеме с реформаторами. По замыслу правительства, комиссия должна была стать упражнением в принудительной благожелательности. Комиссары, часть которых составляли реформаторы, а часть — солдаты, должны были вести себя с индейцами как члены полусуверенных племен.[239]

Вопрос для членов комиссии заключался не в том, будут ли Соединенные Штаты расширяться в страну индейцев, а в том, как это сделать. Их целью было победить индейцев, не прибегая к дорогостоящим войнам и постыдным жестокостям вроде Сэнд-Крика. Непосредственным требованием было открыть коридор через Центральные равнины, который позволил бы трансконтинентальным железным дорогам, уже строившимся на западе, в частности Union Pacific и Kansas Pacific, продолжить движение. Как заявили члены комиссии в своем заключительном отчете, «цивилизация не должна быть остановлена в своем развитии горсткой дикарей». Запад должен был стать домом «трудолюбивой, бережливой и просвещенной цивилизации». Вопрос заключался в средствах, а не в целях.[240]

Комиссия по установлению мира в Индии стала важным шагом в Большой реконструкции Запада — проекте, предусматривавшем обширную пространственную перестройку, которую последующие поколения назовут государственным строительством, а еще более поздние — этнической чисткой. Существующее население должно было быть сконцентрировано и перемещено; новые народы должны были мигрировать в регион. И то и другое предполагало демаркацию нового западного пространства в регионе, где юрисдикция, суверенитет и границы собственности никогда не были твердыми. Выдача земельных грантов на железной дороге, межевание общественных владений, Закон об усадьбе и политика в отношении индейцев, которая обозначила конкретные территории племен, а затем создала резервации, — все это было аспектами нового пространственного устройства. Новые границы будут проведены кровью. Подготовка и строительство железных дорог часто провоцировали индейские войны, которые они должны были предотвратить.[241]

Сторонники Комиссии мира могли выступать как «друзья индейцев», ведь альтернатива была представлена так ярко. После Гражданской войны войны в Калифорнии пошли на спад, но на Юго-Западе, особенно в Аризоне, продолжались войны по истреблению и геноциду. Американцы, иногда при содействии армии, а иногда самостоятельно, вели войну на «истребление апачей», которых газета Weekly Arizonian в 1873 году назвала «самыми вероломными, кровожадными, непримиримыми извергами, которые бродят по всему лицу земли». Правительство отказалось от истребления. Однако на практике Комиссия мира и последовавшая за ней политика мира преследовали те же цели, что и армейские офицеры, призывавшие к насильственным решениям: уступка индейских земель, заключение индейцев в резервации и превращение их в моногамных христиан, которые будут жить, как окружающие их белые. За пределами Калифорнии, части Орегона, Невады и Аризоны это была программа принудительной ассимиляции, а не истребления.[242]

В октябре 1867 года комиссары встретились с команчами и другими племенами южных равнин у ручья Медисин-Лодж на территории современного округа Киова, штат Канзас, чтобы заключить договор, который заменит неудачные Литл-Арканзасские договоры. Изначально большинство шайенов не присутствовало на переговорах: они находились в пятидесяти милях от места проведения церемонии Массаум, самой священной в их церемониальном цикле. Шайенны очищали Священные стрелы, одни из самых священных предметов, которыми они владели, и тем самым обновляли мир. В Медисин-Лодж комиссары, ведущие переговоры с команчами, киова, арапахо и равнинными апачами, намечали новый мир сельского хозяйства и резерваций. Индейцы ясно дали понять, что не хотят в этом участвовать. Когда из выступлений на совете стало ясно, что индейцы не согласятся на договор в том виде, в котором он был представлен, комиссары пошли на хитрость. Учитывая отсутствие переводчиков и длинную цепочку устных переводов на несколько языков, путаница была неизбежна. Позже правительство заявило, а индейцы отрицали, что договор Медисин-Лодж отменяет обязательства, взятые в Литтл-Арканзасе, по выплате компенсации шайенам и арапахо за Сэнд-Крик. Когда возникали спорные моменты, комиссары иногда уклонялись от ответа. Индейцы, жившие к югу от реки Арканзас, считали, что сохранили за собой свою страну и право охотиться на бизонов, где бы они их ни нашли. Они прислушивались к советам американцев относительно ведения сельского хозяйства в пределах резерваций, если бизоны исчезнут. Однако это не было условиями договора, и комиссары не изменили его, чтобы отразить понимание индейцев. Сенат усугубил ситуацию. Отвлеченные борьбой с президентом Джонсоном, сенаторы не рассматривали договор в течение года, и поэтому обещанные аннуитеты были отложены.[243]

Когда прибыли шайены, совет с ними проходил почти так же, как и с другими племенами, хотя многие из главных вождей оставались слишком подозрительными по отношению к американцам, чтобы что-то подписывать. Шайенны считали, что согласились лишь разрешить путешественникам проходить через их территорию по сухопутным тропам и позволили белым построить железные дороги. Взамен они получали ренту и сохраняли за собой территорию между реками Арканзас и Платте. Договор фактически лишил их этой страны. Капитан Альберт Барниц, присутствовавший на переговорах по договору, не питал иллюзий по поводу его результатов. Шайены, — писал он, — «не имеют ни малейшего представления о том, что они уступают или когда-либо уступали… страну к северу от Арканзаса. Договор ничего не значит, и рано или поздно у нас обязательно будет новая война с шайенами».[244]

В некотором смысле война с команчами никогда не прекращалась, хотя сами команчи не считали себя в состоянии войны с Соединенными Штатами. Они восприняли обещание американцев по Медисин-Лоджскому договору 1867 года о праве охотиться ниже реки Арканзас как признание их права собственности на землю и права не пускать техасцев в Команчерию. Команчи появлялись в своем агентстве на Индейской территории, чтобы получить аннуитет по договору, а затем возвращались в Техас и совершали набеги в Нью-Мексико и Мексику. Они считали, что их отношения с Соединенными Штатами отличаются от их отношений с техасцами, мексиканцами и другими индейскими народами. В 1868 году негласное перемирие между армией и команчами сильно пошатнулось, и группа команчей вступила в стычку с войсками Шеридана.[245]

Как и команчи, генерал Фил Шеридан в 1867 году не считал Техас находящимся в мире с Соединенными Штатами; он также не испытывал особого сочувствия к тем техасцам, которые поселились в Команчерии и столкнулись с нападением со стороны людей, которых они оттеснили. Мнение Шеридана имело значение, поскольку он командовал Пятым военным округом, в состав которого входили Техас и Луизиана. Его также поддерживал Улисс С. Грант. По словам одного из помощников Гранта, между двумя генералами была «дружба вождей». Летом 1867 года, когда правительство стремилось к миру на Великих равнинах, разгорелись споры между губернатором Техаса Джеймсом В. Трокмортоном и Шериданом. Их противостояние подпитывало кризис в Вашингтоне, приведший к импичменту президента Джонсона и способствовавший избранию Гранта, но, что не менее важно, оно распространялось на запад, иллюстрируя, как события на Юге и Западе связывались в Большую Реконструкцию.[246]

Техас и Шеридан олицетворяли южный и западный варианты Реконструкции. Шеридан недолюбливал и Техас, и техасцев. Он присвоил себе шутку, которая применялась ко многим местам в Соединенных Штатах после Гражданской войны. На вопрос, как ему нравится Техас, он ответил: «Если бы я владел адом и Техасом, я бы сдал Техас в аренду и жил в аду».[247]

Вольноотпущенники в Техасе могли считать, что Техас на самом деле был адом. По словам одного из сотрудников Бюро освобожденных, их «часто жестоко избивали и отстреливали, как диких зверей, без всяких провокаций». Бывшие конфедераты настаивали на том, что их провоцировали, и перечисляли провокации: «напускная строгость», «нахальство», «дерзость», «наглость» и «неуважение».[248]

Непрекращающееся насилие над вольноотпущенниками возмущало Шеридана, с которым было опасно враждовать. Трокмортон выступал против готовящейся Четырнадцатой поправки и считал, что у техасского законодательного собрания должна быть возможность отклонить Тринадцатую, которая была продуктом «целого ряда экспериментирующих, хамящих, плутоватых, фанатичных адских гончих, всю жизнь служивших дьяволу». Он предсказуемо отказался защищать юнионистов и вольноотпущенников. Это был не самый перспективный путь для возвращения в Союз, и Трокмортон стал врагом Шеридана. В своей короткой, смелой и часто очень неприятной личности Фил Шеридан олицетворял скрытую власть федерального правительства, и если кто-то и заслуживал Фила Шеридана, то это был Трокмортон.[249]

Насилие над вольноотпущенниками происходило во многих местах на Юге, но противостояние между Трокмортоном и Шериданом в Техасе также было связано с гибелью белых поселенцев от рук индейцев. Команчи воспользовались Гражданской войной, чтобы вновь стать грозным врагом Техаса и отвоевать часть своей родины. Они совершали набеги, чтобы восстановить свои стада лошадей и крупного рогатого скота, что компенсировало сокращение численности бизонов. Как и на протяжении столетия, команчи брали пленных в Техасе, Мексике и Нью-Мексико, чтобы пополнить свои сократившиеся ряды. Трокмортон потребовал, чтобы военные прекратили вмешиваться в дела гражданских властей Техаса, а Шеридан направил свои войска для защиты приграничных поселений.[250]

Хотя армия Союза разместила в Техасе больше войск, чем в любом другом штате Конфедерации, их не хватало для удовлетворения всех потребностей. Шеридану пришлось выбирать между применением силы для защиты граждан — свободных людей и южных юнионистов — и завоеванием индейцев, сопротивлявшихся вторжению бывших конфедератов. Он предпочел защищать вольноотпущенников и белых юнионистов. В Техасе он лаконично сформулировал проблему: «Если на обширной границе индейцы убьют белого человека, это вызовет сильнейшее волнение, но если в поселениях убьют много вольноотпущенников, ничего не будет сделано». Трокмортон обратился к президенту Джонсону, который отменил решение Шеридана, что заставило Шеридана, при негласной поддержке Гранта, бросить вызов Джонсону. Используя свои полномочия в соответствии с Законом о реконструкции, Шеридан отстранил Трокмортона от должности в конце июля 1867 года. В отместку Джонсон на следующий день сместил «тирана» Шеридана.[251]

Джонсон перевел Шеридана на Запад, поменяв его местами с генералом Хэнкоком, который симпатизировал президенту. Хэнкок лучше умел провоцировать индейские войны, чем выигрывать их, и он был рад оставить Великие равнины позади. Шеридан переехал в округ Миссури, часть большого департамента Миссури под командованием Уильяма Текумсеха Шермана. Там он избавился от своей сдержанности в отношении нападения на индейцев и превратился в «кулак» Большой Реконструкции.[252]

Реконструкция на Западе была связана с тем же парадоксом, что и на Юге: расширение индивидуализма и свободы контрактов — отличительных черт либерализма, идеологически противостоящего сильным правительствам, — под патронажем нового могущественного государства. Как и на Юге, федеральное правительство получило новые полномочия и потребовало быстрых преобразований. На Западе федеральная задача была проще. Преобразования, лежащие в основе Большой Реконструкции, начались там раньше, а территориальная система США (которую некоторые радикалы хотели использовать в качестве модели для реконструкции Юга) позволяла президенту назначать губернаторов, а Конгрессу — накладывать вето на акты территориальных законодательных органов. Территориям к западу от реки Миссури потребовалось гораздо больше времени для перехода к статусу штата, чем территориям к востоку. Отчасти это было связано с тем, что протестанты опасались появления католического штата (Нью-Мексико) и мормонского штата (Юта), отчасти с политическим соперничеством, вращавшимся вокруг контроля над Сенатом, но в основном это было результатом медленных темпов заселения засушливого и полузасушливого Запада. С 1861 по 1888 год Конгресс создал тринадцать западных территорий, но за эти годы только четыре — Канзас (1861), Невада (1864), Небраска (1867) и Колорадо (1876) — присоединились к Калифорнии и Орегону в качестве западных штатов.[253]

На Западе федеральное правительство смело проводило политику, которая считалась слишком радикальной для старой Конфедерации. Действуя как имперское государство против полусамостоятельных племен, оно заставило уступить индейские земли и перераспределить их в пользу частных лиц и корпораций, фактически осуществив перераспределение земли, которое было отвергнуто на Юге. Конгресс утвердил прямые федеральные субсидии корпорациям, от чего они в основном отказались на Юге. Армия атаковала и дисциплинировала индейцев-неграждан так, как правительство никогда не пыталось сделать с южанами-гражданами после Гражданской войны.[254]

В 1867 году американские достижения на Западе все еще сводились в основном к смелым разговорам. Соединенные Штаты скорее претендовали, чем контролировали большую часть земель к западу от реки Миссури. Большая часть Великих равнин, Большого Бассейна и Скалистых гор оставалась Индейской территорией — юридическая классификация не узаконенных земель. Однако завоевание уже началось. На Дальнем Западе только модоки, нез-персе и банноки окажут ожесточенное сопротивление американцам в 1870-х годах. На Великих равнинах, в Скалистых горах и на Юго-Западе сопротивление было гораздо шире, включая апачей, команчей, ютов, лакота, шайенов и арапахо, ни один из которых пока не потерпел решительного поражения. Американские граждане проникли во внутренние районы Запада, но их поселения оставались разломами на гораздо больших просторах индейской страны. По большому счету, на Восток и в Европу можно было выгодно переправлять только драгоценные металлы и пшеницу, которые доставлялись из Калифорнии по океану. Индейцы и неиндейцы к западу от Миссури жили в мире, который, хотя и был сильно затронут зарождающимся индустриальным порядком, все еще полагался на мускулы человека и животных, а также на древесину в качестве источника энергии, поддерживающей жизнь. В этом Запад напоминал северную Мексику, с которой он слился, создав общую пограничную территорию, которую ни США, ни Мексика не могли полностью контролировать, и западную Канаду, границы которой также существовали в основном на бумаге. Запад был гораздо больше похож на пампасы Аргентины и юга Чили, чем на восточную часть Соединенных Штатов. Все они претерпят аналогичные изменения в конце XIX века.[255]

Реконструкция этой огромной территории в копию Северо-Востока и Среднего Запада была еще более сложной из-за тех же ограниченных административных возможностей, которые мешали правительству на Юге. Армия, каким бы тупым инструментом она ни была, оставалась самым эффективным средством достижения целей правительства. На Западе, как и на Юге, присутствие армии было лучшим показателем шансов на успех Большой Реконструкции, но ни в одном из регионов не было достаточно солдат, чтобы контролировать события.[256]

Армия времен Гражданской войны была железным кулаком вооруженной демократии, но послевоенная регулярная армия численностью в тридцать тысяч человек оказалась одновременно наименее демократичным местом американской демократии за пределами тюрьмы и отражением усиливающегося классового раскола и растущего неравенства в стране. Афроамериканцы, иммигранты — в основном немцы и ирландцы — и бедняки составляли большую часть личного состава армии, и у них практически не было шансов попасть в офицерский корпус. Чтобы записаться в регулярную армию, не обязательно было быть отчаявшимся, но это помогало. Как заметил генерал Шерман, люди записывались в армию в «зимние и тяжелые времена» и дезертировали весной или во время кампании. Зарплата призывников могла быть спасением во времена депрессии, но в хорошие времена она была гораздо ниже зарплаты гражданского населения. В период с 1867 по 1891 год ежегодный уровень дезертирства составлял около 15 %, а в 1871 и 1872 годах он достиг 33 %. Военные трибуналы не остановили эту волну. Не без оснований рядовые солдаты считали военное правосудие оксюмороном. Однако армия, как ни парадоксально, стала инструментом последней инстанции для обеспечения демократии на Юге и распространения демократического управления силой за счет индейских народов на Западе.[257]

За исключением бывших рабов, армия была институтом северян и иммигрантов, отчасти потому, что именно в северных городах открывались призывные пункты. Набор в чернокожие подразделения проходил медленно. Несколько чернокожих ветеранов сразу же пополнили ряды армии; другие вернулись в армию, осознав ограниченность возможностей для чернокожих на Юге времен Реконструкции. После 1869 года чернокожие солдаты, служившие под началом белых офицеров, составляли около 10 % регулярной армии, а чернокожая кавалерия — около 20 % ее конных сил.[258]

Жесткая кастовая система разделяла офицеров и солдат. Солдаты были бедны, когда поступали на службу, и бедны, когда уходили, поэтому так много дезертиров воровали и затем продавали свое снаряжение. Офицеры были в буквальном смысле офицерами и джентльменами, и правительство платило им и предоставляло привилегии, которые позволяли им жить как джентльмены. Продвижение по службе происходило с ледниковой медлительностью, но дефляция повышала реальную стоимость офицерского жалованья, так что даже второй лейтенант получал зарплату, которая позволяла ему входить в 10 процентов американцев по уровню дохода. Офицеры много читали и писали: этнологию, естественную историю, геологию, поэзию и художественную литературу. Жены офицеров жили на постое, а офицерский корпус устраивал роскошные развлечения. Готовили еду слуги, часто солдаты. Как вспоминала Элизабет Кастер, жена Джорджа Армстронга Кастера: «Казалось, ничто так не раздражало моего мужа, как то, что я нахожусь на кухне». Шампанское, устрицы, мороженое и свежие овощи украшали офицерские столы. Хардтак, бобы и часто прогорклый бекон были обычной пищей солдат-срочников, которым, если они не пополняли свой паек собственными покупками, грозила опасность цинги. Солдаты получали мало военной подготовки и, как известно, были плохими стрелками. Они были рабочими в форме, строя форты, улучшая дороги и ремонтируя здания. Их собственные казармы были отвратительны, а если у них были семьи, то жилые помещения вокруг постов в 1890-х годах описывались генеральным хирургом как «убогие» и «позорные».[259]

И все же, несмотря на все свои недостатки, армия была сравнительно честной и эффективной. Она была вооруженной бюрократией, поэтому правительство в разное время нанимало или делегировало ее офицеров для управления индейскими резервациями, укомплектования штата Бюро свободных людей, охраны новых национальных парков, проведения геологических изысканий и обеспечения соблюдения земельных законов. В конце Гражданской войны у правительства не было альтернативных надежных бюрократических институтов.

I

Слабость существующих федеральных институтов на Западе, чрезмерная зависимость от армии в решении основных задач управления и вспышки насилия на Великих равнинах имели бы меньшее значение, если бы Конгресс не расширил амбиции правительства на Западе, приняв одни из самых значимых законов в американской истории. В течение нескольких лет во время Гражданской войны Конгресс изменил как методы, так и темпы американской экспансии. Законы о Тихоокеанской железной дороге (1862, 1864) и последовавшие за ними законы о предоставлении земли, Закон Моррилла (1862) и Закон о Хоумстеде (1862), соответственно, были направлены на создание базовой инфраструктуры на примерно двух третях территории страны, создание системы государственных университетов и предоставление бесплатных ферм всем — мужчинам или женщинам, гражданам или иммигрантам, имеющим право на гражданство, — кто готов работать на земле в течение пяти лет, чтобы получить право собственности. Хотя большинство элементов этих законов уже предлагались ранее, их объединение и успешное принятие стало революционным. Правительство отказалось от долговременных ограничений американской экспансии и субсидировало быстрое освоение оставшейся части континента американскими фермерами, шахтерами и бизнесменами.

Гранты на землю под железные дороги занимали центральное место в этой новой схеме. Сильно погрязнув в долгах и опасаясь потери Калифорнии и других западных территорий Конфедерацией, Конгресс попытался использовать землю для получения капитала для строительства железных дорог, которые, по их мнению, были необходимы для удержания Запада за Союзом. Это была дерзкая авантюра, попытка использовать в основном нераспаханные индейские земли для субсидирования железных дорог, которые ускорили бы покорение индейцев и одновременно подтолкнули бы американцев к освоению индейских земель. Это породило заключение договоров с индейцами и конфликты с ними, которые в противном случае можно было бы отложить.

Конгресс прибегнул к безналоговому финансированию, потому что у него было мало других вариантов, если он хотел построить трансконтинентальные железные дороги в 1860-х годах. Частный капитал не желал их строить, потому что для тех, кто стремился получить прибыль от продажи перевозок, эта схема была безумной. Как же еще страна, обремененная военными долгами и настолько близкая к банкротству, что спешно распускала свою армию и ставила под угрозу Реконструкцию на Юге, могла приступить к реализации проекта, для успеха которого требовались крупные федеральные субсидии? Используя земельные гранты и федеральный кредит, организаторы железной дороги смогли получить необходимый капитал без каких-либо затрат со стороны налогоплательщиков или правительства, помимо стоимости приобретения земли у индейцев. Безналоговое финансирование было эквивалентом бесплатного обеда, который подавали в салунах XIX века для привлечения клиентов; то, что правительство давало одной рукой, оно намеревалось вернуть другой. Как цена обеда складывалась в стоимость напитков, которые покупали клиенты, так и стоимость подарка железным дорогам складывалась в конечную стоимость оставшейся земли.

Чтобы понять, как должно было работать безналоговое финансирование, представьте себе железнодорожную линию как складку на черно-красной шашечной доске. Каждый из черных квадратов на шашечной доске соответствует участку государственной земли площадью в милю. Правительство передавало эти участки железнодорожной компании, в то время как каждый из красных квадратов оставался частью общественного достояния и был доступен для поселенцев. Для первоначальной Тихоокеанской железной дороги, как называлась комбинация Union Pacific от Омахи до Сакраменто, эта шашечная доска простиралась на десять миль по обе стороны путей. Земельные гранты для других дорог простирались еще дальше от путей. Однако правительство удвоило цену на красные квадраты с 1,25 доллара — базовой ставки — до 2,50 доллара за акр. На бумаге правительство ничего не теряло от субсидирования железных дорог; страна получала железные дороги, а железные дороги, быстро распродавая черные квадраты шашечной доски, как того требовали законы, способствовали развитию поселений и собирали деньги для выплаты кредитов, необходимых для строительства дороги. Даже такой грозный критик, как Генри Джордж, ставший впоследствии самым известным реформатором в стране, поначалу считал логику, лежащую в основе земельных грантов, «правдоподобной и умело обоснованной».[260]

Конгресс принял эту систему, а промоутеры железных дорог, ищущие субсидии, активно лоббировали ее. Чтобы получить помощь, железные дороги давали взамен; промоутеры бесплатно получали акции и облигации в Вашингтоне. Конгрессмены с гораздо большей вероятностью увидели ценность тех железных дорог, в которых они принимали участие. Оукс Эймс, конгрессмен от штата Массачусетс и директор Union Pacific, отмахнулся от опасений коллег, предложив акции Credit Mobilier, строительной и финансовой компании Union Pacific, которая должна была приносить прибыль независимо от того, что происходило с железной дорогой. «Нет ни закона, ни причины, — заявлял он, — ни юридической, ни моральной, почему член Конгресса не должен владеть акциями дороги, так же как и почему он не должен владеть овцой, когда цена на шерсть будет зависеть от тарифа». Выбор инвестиций у Эймса был лучше, чем выбор аналогий. Точно так же, как были довольно прозрачные причины, по которым член Конгресса не должен принимать предложение купить стадо овец со скидкой, а затем голосовать за введение тарифа на шерсть, были причины, по которым конгрессмены не должны принимать предложение приобрести акции корпорации, доходность которой зависела от законодательства, которое было представлено на их рассмотрение.[261]

В период с 1862 по 1872 год Конгресс дарил отдельным железным дорогам участки размером с малый и средний штат. Федеральный грант компании Union Pacific примерно равнялся площади Нью-Гэмпшира и Нью-Джерси вместе взятых. Главная линия Central Pacific получила чуть больше земли, чем было в Мэриленде. Kansas Pacific, одному из ответвлений, соединявшихся с магистралью Union Pacific, пришлось довольствоваться эквивалентом Вермонта и Род-Айленда. Northern Pacific получила эквивалент Новой Англии. В общей сложности железные дороги, получившие земельные гранты к востоку и западу от Миссисипи, получили от Соединенных Штатов 131 230 358 акров. Если бы все эти федеральные земельные гранты были сосредоточены в одном штате — считайте, что это «Железнодорожная Диана», — то он занял бы третье место по площади после Аляски и Техаса. Железные дороги также получили земельные гранты от штатов на общую сумму 44 224 175 акров, что примерно соответствует площади Миссури, причем 33 миллиона акров достались только Техасу, чьи земли не были частью федерального общественного достояния. Наконец, города и поселки предоставляли железным дорогам ценные земли под депо и верфи, а также другие субсидии.[262]

Самым сильным признаком того, что логика безналогового финансирования может быть ошибочной, стал отказ опытных железнодорожников, рассчитывавших получить прибыль от продажи перевозок, браться за трансконтинентальные железные дороги даже при наличии субсидий. Они оставили Тихоокеанскую железную дорогу кладовщикам, таким как «Большая четверка», которая взялась за Центральную Тихоокеанскую, и спекулянтам. Владельцы Union Pacific, Central Pacific и Kansas Pacific надеялись сорвать куш не за счет управления железными дорогами, а за счет сбора субсидий, инсайдерских строительных контрактов и финансовых манипуляций.[263]

Серьезное строительство началось только по окончании войны. Из многочисленных трансконтинентальных железных дорог, субсидируемых Конгрессом, только Тихоокеанская железная дорога в 1860-х и 1870-х годах действительно расширила свои линии до Тихоокеанского побережья. То, что она преуспела там, где другие трансконтинентальные железные дороги потерпели неудачу, было связано не столько с мастерством ее менеджеров, сколько со второй субсидией, которую получили лишь несколько железных дорог. Правительство предоставило Тихоокеанской железной дороге облигации США, проценты по которым правительство выплачивало до наступления срока погашения облигаций, а основную сумму гарантировало правительство. Продавая эти облигации, а не свои собственные, гораздо более рискованные, для начала строительства, эти дороги работали на государственный кредит.

Грант нечаянно стал бонусом. Законодательство было составлено настолько плохо, что железные дороги должны были выплачивать только простые, а не сложные проценты, и в течение тридцати лет им не нужно было возвращать ни проценты, ни основную сумму долга. Чтобы еще больше подсластить сделку, правительство просто взяло на себя вторую ипотеку, которая давала частным инвесторам, купившим первый выпуск собственных облигаций железных дорог, приоритет в получении причитающихся им денег.[264]

Железнодорожные земельные гранты и федеральные кредиты были лишь первым слоем в пироге субсидий, призванных стимулировать заселение Запада. Принятый в 1862 году закон о гомстедах предоставил фермерам возможность претендовать на 160 акров земли в общественных владениях. Если поселенец обрабатывал землю в течение пяти лет, он или она платили лишь небольшую пошлину, чтобы получить право собственности. Как выразился один из сторонников в Конгрессе, этот закон был подходящей наградой для «солдат мира — этой великой армии сынов труда, чья жизнь от колыбели до могилы проходит в постоянной войне со стихиями, с неумолимыми препятствиями природы и беспощадными варварствами дикарской жизни».[265]

Казалось бы, предоставление земли и корпорациям, и поселенцам — странный многослойный пирог, ведь земля, переданная корпорациям, не могла напрямую перейти к поселенцам. Однако Конгресс рассудил, что западные земли не имеют особой ценности без доступа к рынкам, обеспечиваемым железными дорогами. К тому же Конгресс полагал, что за пределами железнодорожного полотна останется еще много земли для усадебного строительства. В 1867 году площадь государственных земель составляла 1,145 миллиарда акров. За вычетом железнодорожных земельных грантов (125 миллионов акров), земель, предоставленных штатам (140 миллионов акров), и резерваций для индейцев (175 миллионов акров) оставалось 705 миллионов акров земли для домовладельцев.[266]

Земля казалась такой обильной, потому что Конгресс игнорировал как популярный в начале XIX века миф о Западе, который уже приходил в упадок, — «Великая американская пустыня», — так и экологическую реальность, которая помогала поддерживать этот миф: засушливость. На большей части Запада не было достаточного количества постоянных осадков, чтобы поддерживать сельское хозяйство без ирригации. 100-й меридиан образует невидимую линию с севера на юг, которая грубо разделяет земли на востоке, где обычно можно выращивать урожай без орошения, и на западе, где требуется ирригация. Эта линия является лишь приблизительной, поскольку климат на Великих равнинах цикличен: периоды засухи и годы достаточного количества осадков чередуются непредсказуемо. Если держаться восточнее 100-го меридиана, то опасность не исчезает полностью. Между 98-м и 100-м меридианами сельское хозяйство было рискованным, но обычно успешным.

Конгресс действовал так, будто плодородные прерии, засушливые равнины и палящие пустыни — все это одно и то же. Одни и те же земельные законы, одна и та же геодезическая сетка и один и тот же набор субсидий распространялись на все общественное достояние от Миссисипи до Тихого океана, независимо от ценности земли. Навязывая однородную сетку разнообразному ландшафту, Конгресс создал ряд фундаментальных пространственных проблем, которые будут преследовать страну.

В конце концов Конгресс внес коррективы, но так, что ситуация стала еще хуже. Закон об усадьбе оказался относительно бесполезным в полузасушливом регионе за 100-м меридианом, но законодатели приняли дополнительные законы — Закон о культуре лесоводства (1873) и Закон о землях пустыни (1877) — в дополнение к нему. Оба закона воплощали мечты о преобразовании окружающей среды, и оба позволили совершить значительные махинации. Закон о культуре лесоводства предполагал превращение участков Великих равнин в леса и обещал 160 акров земли тому, кто посадит и будет ухаживать за 40 акрами деревьев в «западных прериях». Поправка 1878 года сократила площадь посадки до 10 акров. Этот закон можно было бы назвать «Законом о фиктивном лесе». Большинство из тех, кто сажал деревья, видели, как они погибали, а спекулянты вообще не утруждали себя посадкой. Они утверждали, что посадили деревья, чтобы удержать землю до тех пор, пока им не удастся заставить реального поселенца купить отказ от земли. Мертвые деревья и деревья, которые так и не были посажены, в конечном итоге были одним и тем же. Главное земельное управление (ГЗУ) сообщало о больших территориях, где было много заявок на культуру тимберов и не было ни одного дерева. Правительство выделило два миллиона акров земли в Канзасе, Небраске и Южной Дакоте в соответствии с этим законом.[267]

Земельная система оказалась неработающей и зачастую коррумпированной. Она предоставляла землю тем, кто в ней не нуждался и не развивал ее, и в то же время отказывала в ней многим из тех, кто в ней нуждался, но это не было целью. В конце 1860-х годов различные законодательные акты, казалось, подходили друг другу, как части пазла. Каждая из них дополняла другую и создавала гармоничное целое. Ключевые части зависели от того, насколько быстро будут строиться железные дороги, насколько оперативно и недорого будут реализовываться земельные гранты и насколько эффективно Главное земельное управление будет управлять потоком сделок.

II

Ни одна деталь в головоломке Запада не была важнее железных дорог, но железные дороги сталкивались с условиями, которые сильно различались на Западе. Средняя граница, засушливые внутренние районы и Тихоокеанское побережье различались по физическим условиям и сопротивлению индейцев, и железные дороги в каждом из них выполняли разные функции. Так называемые трансконтинентальные железные дороги (которые не были настоящими трансконтинентальными, поскольку их конечные пункты обычно находились на реке Миссури) имели пути во всех трех регионах, но во многих отношениях они функционировали как отдельные, хотя и связанные между собой железные дороги, а не как единая линия. Дороги Сент-Луиса и Чикаго, связывавшие эти города с землями к востоку от 100-го меридиана, составляли первую и самую мощную систему. Дороги вдоль Тихоокеанского побережья составляли вторую систему. Магистраль Тихоокеанской железной дороги, проходившая между Калифорнией и 100-м меридианом, была третьей системой, которую более поздние трансконтинентальные магистрали параллелизировали и усиливали. Эта третья система создала слабое звено.

В Средней полосе белые уже значительно превосходили индейцев по численности. И поселенцы, и железные дороги желали заполучить индейские земли, и борьба между ними породила ожесточенные политические конфликты, в которых индейцы стали лишь сторонними наблюдателями. Коррупция в администрациях Линкольна, Джонсона и Гранта поставила племена в безвыходное положение. Во время Гражданской войны сенатор Сэмюэл Померой из Канзаса, который послужил вдохновением для сенатора Дилуорти, «государственного деятеля с золотым языком» из романа Марка Твена «Позолоченный век», усовершенствовал метод использования индейских договоров для передачи индейских земель железным дорогам по выгодным ценам. Олицетворением этого метода стало то, что Джеймс Джой, который в 1869 году приобрел железную дорогу Ливенворт, Лоренс и Галвестон, попытался провести через Конгресс договор 1868 года с осаге в Канзасе, по которому железная дорога получала восемь миллионов акров земли осаге по цене двадцать центов за акр, ничего не уступая. Этот договор был представлен Конгрессу в 1871 году на фоне огромного общественного резонанса.[268]

Белые поселенцы были возмущены: они поселились в резервации Осаге, ожидая, что индейцев выселят и земля достанется им. Они были правы насчет выселения. Но чего не ожидали скваттеры, так это того, что им придется платить Джою за землю, которую они захватили у индейцев. Среди скваттеров была семья Ингаллс, чье проживание в Канзасе в 1869–1871 годах послужило вдохновением для написания Лорой Ингаллс Уайлдер романа «Маленький дом в Прерии». О том, что семья Ингаллс занималась самозахватом, незаконно захватывая индейские земли, в книгах «Маленького дома» не говорилось.[269]

Если бы не чрезмерное строительство, железные дороги к востоку от 100-го меридиана не испытывали бы недостатка в перевозках. Заселение средней границы стало одним из самых ярких американских успехов 1860–1870-х годов, и железные дороги сыграли в нем центральную роль. В 1873 году руководители компании Burlington and Missouri утверждали, что без B&M земли вдоль ее маршрута «остались бы почти полностью незанятой территорией». Это казалось гиперболой, но в целом было правдой. Железные дороги были необходимы для заселения региона; кроме земель вдоль рек Миссисипи и Миссури, не было другого способа доставить урожай на рынок.[270]

Большинство железных дорог, как трансконтинентальных, так и идущих в Чикаго и Сент-Луис, которые действительно завершили строительство своих линий, что является существенной оговоркой, продали свои земли к востоку от 100-го меридиана, как того требовал закон. Этого требовал не только закон, но и то, что железные дороги нуждались в доходах от продажи земли и перевозок для выплаты процентов по своим облигациям. Быстрое заселение было в интересах железных дорог, поскольку все западные железные дороги были грузовыми, перевозящими сыпучие товары: пшеницу, пиломатериалы, уголь, кукурузу и скот. Поселенцы должны были производить зерно и скот и потреблять уголь и пиломатериалы, а также промышленные товары, которые железные дороги перевозили на запад. Так называемые Чикагские дороги — Берлингтонская, Рок-Айлендская, Чикагская и Северо-Западная и другие — стали самыми мощными на Западе. Они соединялись в Чикаго с великими восточными магистралями — Нью-Йоркской центральной, Пенсильванской железной дорогой и Балтимором и Огайо.[271]

Чтобы обеспечить заселение, компании Burlington, Kansas Pacific и другие, проходящие через Айову, Канзас и Небраску, быстро создали рекламные бюро для привлечения поселенцев. Они субсидировали газетчиков, чтобы те писали статьи, способствующие развитию тех районов, через которые они проходили. Они размещали рекламу как в Европе, так и в Соединенных Штатах. Канзас Пасифик печатал циркуляры и буклеты на шведском, немецком, датском, валлийском, итальянском и других языках. Усилия этих дорог дополняли работу земельных бюро, созданных штатами. Железные дороги взимали за землю больше, чем правительство, но, в отличие от правительства, железные дороги позволяли поселенцам покупать землю в кредит и организовывали экскурсионные туры, чтобы они могли осмотреть свои потенциальные новые дома.[272]

Следуя по каналам, созданным железными дорогами, мигранты двигались на запад, придерживаясь примерно той линии широты, по которой они начали свой путь. В 1860-х годах в северной части Новой Англии, Нью-Йорке, Пенсильвании и Огайо эмиграция превышала иммиграцию, причем Огайо и Нью-Йорк были самыми большими чистыми неудачниками. До конца века в каждом штате к востоку от Миссисипи эмиграция превышала иммиграцию, так же как и в Юте, Неваде, Луизиане, Миссури и Айове. Канзас, Айова и Миссури приняли больше всего иммигрантов. Айова, самый динамично развивающийся штат, оказался в аномальном положении: в нем было немного больше эмигрантов, чем иммигрантов, и при этом он занимал третье место среди штатов с наибольшим количеством переезжающих.[273]

Проблема с государственными субсидиями железным дорогам в Средней полосе заключалась в том, что они были излишними. Опытные железнодорожники понимали, что грузовые железные дороги могут приносить прибыль как с субсидиями, так и без них; субсидии же были просто доходом, побуждавшим их строить железные дороги, которые они все равно бы построили. Чтобы получить землю, они строили быстрее. Лучшим доказательством этого является Южная Дакота, которая по исторической случайности оказалась единственным штатом на Средней границе, не получившим значительных земельных субсидий на строительство железных дорог. Тем не менее к 1880-м годам он располагал сетью железных дорог, не уступающей и более эффективной, чем в соседних штатах. Не было необходимости субсидировать железные дороги, которые и без субсидий строились бы, хотя и медленнее.[274]

Если земельные гранты не были необходимы для строительства железных дорог в Средней полосе, то их основной эффект заключался в уменьшении количества земли, доступной для усадебного строительства. Финансирование без налогов вынуждало фермеров платить за землю, которую в противном случае они получили бы бесплатно. Тем, кто все же усаживался, приходилось брать менее привлекательные земли вдали от железнодорожных линий или брать 80, а не 160 акров в государственных землях, доступных в шашечном порядке. Были и другие последствия: быстрое заселение, стимулируемое железными дорогами, привело к огромным объемам зерна и скота, которые перенасытили рынки и привели к падению цен, что привело к сельскохозяйственному кризису, от которого фермеры периодически страдали почти весь остаток века. Наконец, изъятие земель до тех пор, пока железные дороги не определят свой конечный маршрут, не давало поселенцам возможности получить право собственности, а наплыв поселенцев на Запад привел к тому, что Главное земельное управление оказалось перегруженным.

Ситуация на Тихоокеанском побережье была как похожей, поскольку железные дороги обслуживали столичный центр, в данном случае Сан-Франциско, так и отличающейся, поскольку они в основном служили фидерами для океанской торговли. Центральная Тихоокеанская и, позднее, Южная Тихоокеанская железные дороги были прибыльными до тех пор, пока они переправляли грузы в Сан-Франциско и другие порты на заливе Сан-Франциско. Как и дороги на Средней границе, они, конечно, получали прибыль за счет субсидий, но их монополия на перевозки в Калифорнии до 1880-х годов делала линии Западного побережья Большой четверки (которые предпочитали называть себя «Ассоциациями») прибыльными до тех пор, пока они оставались в пределах Калифорнии. У федерального правительства не было причин субсидировать систему, которая стала ненавистной монополией и, благодаря своим земельным грантам, контролировала не только перевозки, но и землю.[275]

Третьей частью железнодорожной системы был длинный участок между 100-м меридианом и Тихоокеанским побережьем. Этот участок железной дороги сыграл важную роль в передислокации армии на Запад, в создании Комиссии мира и в других расширениях федеральной деятельности. Она оказала глубокое влияние на ход событий, но потеряла свое первоначальное обоснование еще до того, как была построена. После поражения Конфедерации больше не было опасности выхода Калифорнии из состава Союза. Не было также надежды на захват торговли с Китаем благодаря Суэцкому каналу, строившемуся в полумире от нас. Строительство железных дорог через отдаленные горы, бескрайние пустыни и засушливые равнины, где движение практически не осуществлялось, требовало новых обоснований.

Индейцы стали частью нового обоснования. В 1867 году генерал Шерман провозгласил Тихоокеанскую железную дорогу «решением индейского вопроса». Железнодорожные чиновники организовали хор «аллилуйя». Как позже писал Гренвилл Додж из компании Union Pacific, «опыт доказывает, что железная дорога через Индийскую территорию — это не только крепость, но и магистраль». То, что, возможно, не было бы необходимости воевать с индейцами, если бы в их стране не строились железные дороги, осталось незамеченным. Войны, которые железные дороги провоцировали, стали оправданием их строительства.[276]

Освоение внутренних районов континента, которое всегда было одним из компонентов плана, теперь заняло почетное место в качестве экономического обоснования трансконтинентальных перевозок. Вопрос заключался в том, что будут перевозить железные дороги на огромном пространстве между 100-м меридианом и Тихоокеанским побережьем?

Кларенс Кинг понял, что этот вопрос открывает новые возможности. В 1867 году ему было всего двадцать пять лет, но он, обладая «исключительной дерзостью», пролоббировал и получил право на проведение федеральной съемки для исследования 40-й параллели между Скалистыми горами и Сьеррами и составления каталога минеральных ресурсов вдоль маршрута Тихоокеанской железной дороги. Знания стали федеральной продукцией, а целью знаний было развитие. Кинг, возможно, был самым сложным человеком в Америке. Скрытный, ведущий двойную жизнь, он, как ни парадоксально, был гением саморекламы. Работая в Калифорнийской геологической службе, он написал очерки о жизни в Сьеррах, которые отправил в журнал Уильяма Дина Хоуэллса «Atlantic Monthly»; они были опубликованы под названием «Альпинизм в Калифорнии» в 1872 году. Книга остается классикой научных приключений.[277]

Гражданское обследование Кинга стало маленьким шагом в развитии западных бюрократий, которые превратили Запад в детский сад американского государства. Это дало правительству административный потенциал, выходящий за рамки армии. Армейский корпус топографических инженеров сыграл решающую роль как в освоении Запада американцами, так и в создании первоначальной инфраструктуры грубых дорог. Лейтенант Джордж Уилер попытался вернуть армии ее доминирующее положение в геологоразведке, но Кинг и другие гражданские геодезисты оказались грозными конкурентами. Запад оказался недостаточно велик как для гражданских геодезистов, так и для армии. Летом 1873 года геодезисты из командования Уилера и Геологической службы Фердинанда Хайдена встретились на отдаленных горных вершинах в верховьях Арканзаса, дублируя работу друг друга.[278]

Кинг, Хейден и Джон Уэсли Пауэлл связали свою карьеру с ростом федеральной власти. Вместе с Пауэллом Кинг стал, как бы оксюморонно это ни звучало, первым харизматичным бюрократом эпохи. Работая сначала в Калифорнийской геологической службе, он лазил по горам и разоблачал алмазные мистификации. Пауэлл, сдержанный научный дилетант, в отличие от эпатажного ученого Кинга, более чем соответствовал ему в авантюризме и привлечении внимания прессы. И он превзошел его. Однорукий ветеран Союза успешно прошел по реке Колорадо через Большой каньон в 1869 году. В итоге он стал самым влиятельным федеральным бюрократом на Западе.[279]

Геологические изыскания были одновременно и способом оправдать строительство железных дорог, и подарком частным застройщикам; Конгресс сделал второй подарок шахтерам, который был почти таким же ценным, как земля, которую он отдал железным дорогам. Земельный ордонанс 1785 года зарезервировал «одну третью часть всех золотых, серебряных, свинцовых и медных рудников» для общественности, а более поздние законы зарезервировали угольные земли и места для строительства водохранилищ. Однако для всех практических целей правительство отказалось от своих первоначальных претензий еще до Гражданской войны. Во время калифорнийской золотой лихорадки старатели создали внелегальный кодекс, который стал законом в Законе о горном деле 1872 года. Он предоставлял открытый доступ для разведки на государственных землях и исключительное право на разработку найденных месторождений. Закон был демократичным, так как претензии были дешевыми — от 2,50 до 5,00 долларов за акр — и ограниченными по размеру, а претенденты могли сохранять свои претензии только до тех пор, пока они их обрабатывали. Однако споры по поводу конкурирующих претензий сделали их дорогостоящими, и юристы были заняты до конца века и после него. Горнодобывающие компании могли и хотели добывать полезные ископаемые на сотни миллионов долларов с огромными экологическими последствиями и без компенсации для населения, которое оставалось в стороне, когда дела шли плохо.[280]

В Калифорнии при гидравлической добыче полезных ископаемых, которая размывала склоны гор, чтобы добраться до золота, в реки сбрасывалось так много мусора, что русла рек поднимались выше прилегающих фермерских угодий. Во время наводнений обломки оседали на полях и садах, образуя каменные нагромождения, которые и по сей день покрывают долину Сакраменто. Без дорогостоящих дноуглубительных работ реки стали несудоходными. В конце концов обломки попали в залив Сан-Франциско, загубив устричные ложа и нанеся ущерб рыболовству. Только в 1884 году суды запретили сбрасывать в реки отходы гидродобычи.[281]

В засушливых внутренних районах индейцы сопротивлялись расширению железных дорог. Федеральное правительство считало, что Тихоокеанская железная дорога имеет решающее значение для американской политики, но другие дороги и тропы могли быть принесены в жертву. Весной 1868 года в Форт-Ларами состоялась встреча комиссаров мира с племенами северных равнин, хотя лакота, сражавшиеся под командованием Красного Облака за закрытие Боземанской тропы, на совет не пришли. Присутствовавшие на совете лакота согласились уйти из района к югу от реки Платт и прекратить нападения на железные дороги и их строительные бригады. Взамен они должны были получить ренту и услуги, включая образование. Американцы, в свою очередь, согласились отказаться от Боземанской тропы и охранявших ее фортов. Жертва была невелика. Новая трансконтинентальная железная дорога позволила бы Соединенным Штатам проложить новый путь к золотым месторождениям Монтаны вдоль западного склона гор Биг Хорн. Красное Облако подписал соглашение только после того, как армия сожгла свои форты к северу от форта Феттерман летом 1868 года.[282]

Договор также представлял собой компромисс между намерениями реформаторов обучить, аккультурировать, ограничить и умиротворить лакота и желанием лакота сохранить свои северные бизоньи угодья от проникновения американцев. Помимо выплаты индейцам ренты и предоставления им услуг, уполномоченные признали страну к северу от реки Платт и к востоку от гор Биг-Хорн территорией, не принадлежащей индейцам. Соединенные Штаты запретили любым белым селиться, занимать или даже проезжать через этот регион без согласия индейцев. В то же время договор предусматривал последующее разделение зарезервированных земель на индивидуальные владения и превращение лакота в христианских фермеров, которыми большинство из них не собиралось становиться. Нарушение договора американцами в конечном итоге привело к новой войне и, еще позже, породило судебные разбирательства, которые продолжаются и в XXI веке.[283]

Американцы заключили договоры, но не обеспечили мир. Они просто изменили место боевых действий. Война стала наиболее интенсивной между рекой Платт и рекой Арканзас, которую комиссары рассматривали как американский коридор, через который можно было строить железные дороги и перемещать мигрантов. Бои также продолжались в Техасе. Команчи восприняли договор Медисин-Лодж как подтверждение своих претензий в обмен на право прохода, предоставленное американцам, но не техасцам. Нападения команчей, вызвавшие гнев губернатора Трокмортона, не были сдержаны договором.[284]

То, насколько мало договоры помогли обуздать насилие, стало ясно в августе 1868 года, когда военный отряд шайенов, арапахо и лакота, выступивший против пауни, обернулся против американских поселенцев на реках Салин и Соломон в Канзасе. Они убили пятнадцать мужчин и изнасиловали пять женщин. Шеридан, теперь командовавший на юге Великих равнин, действовал предсказуемо. Целью его войск, по словам его командующего генерала Шермана, было сделать так, чтобы «эти индейцы, враги нашей расы и нашей цивилизации, не смогли начать и вести свою варварскую войну». В мгновение ока, едва Комиссия по установлению мира отбыла, политика мира уступила место расовой войне.[285]

Военные офицеры могут слыть кровожадными, но ошибочно приравнивать их к ненавистникам индейцев, которые, безусловно, существовали на Западе. Шерман не был другом индейцев, несмотря на то что был назван в честь Текумсе, великого вождя шауни. Он стал членом Комиссии мира, но никогда не верил, что договоры приведут к миру; тем не менее даже он протестовал против американской политики. «Бедные индейцы голодают», — говорил он. «Мы убиваем их, если они пытаются охотиться, а если они остаются в пределах резервации, то голодают». Другие генералы были бы еще более благосклонны к индейцам, с которыми они сражались, а многие высокопоставленные офицеры регулярной армии в лучшем случае неоднозначно относились к своей роли в подавлении индейского сопротивления. Генерал Джордж Крук считал индейцев обиженным народом, обвиняя в индейских войнах «жадность и скупость белых», и в этом он вторил генералу Джону М. Шофилду, который осуждал индейскую политику правительства как «жадность и жестокость». Даже Шеридан считал, что «мы отняли у них страну и средства к существованию, нарушили их образ жизни, их привычки, ввели среди них болезни и упадок, и именно за это и против этого они развязали войну. Мог ли кто-то ожидать меньшего?»[286]

Летом 1868 года армия вновь оказалась не в состоянии противостоять мобильным воинам Равнин, которые нанесли значительный урон американским поселенцам, убив 110 человек. Когда армии удавалось противостоять им и сражаться с ними, она обычно проигрывала. Скауты пауни майора Фрэнка Норта — пауни, сражавшиеся как отдельное армейское подразделение, — оказались более эффективными.[287]

То, что армия не могла сделать на открытых равнинах летом, она могла сделать зимой, когда индейцы укрывались в долинах рек и кормили свои конские стада. Шеридан направил Седьмую кавалерию под командованием Кастера, который был восстановлен в должности. Целью Кастера была река Вашита на Индийской территории. Мирные вожди шайенов Биг Маус и Блэк Кеттл, чья группа пострадала в Сэнд-Крике, попросили о мире, но им сказали, что только Шеридан может его предоставить. Воины из их групп совершали набеги, и Шеридан больше не был заинтересован в переговорах. Он приказал Кастеру найти шайенов и их союзников вдоль реки Уашита, «уничтожить их деревни и пони; убить или повесить всех воинов, а всех женщин и детей вернуть». Шеридан не уточнял, на каких именно шайенов напал Кастер.[288]

Кастер шел по следам рейдовой группы шайенов к реке Вашита. В лагере Черного Кеттла наверняка были налетчики, но Черный Кеттл уже давно был главным сторонником мира среди шайенов. Седьмая кавалерия напала на рассвете 27 ноября 1868 года. Большая часть деревни спала. Одним из последних действий Черного Кеттла был выстрел из винтовки в воздух, чтобы разбудить своих людей. Затем он поймал одну из своих лошадей, сел на нее вместе с женой и попытался убежать от наступающих солдат. Солдаты застрелили его и его жену на середине реки, где они и умерли.

Солдаты убили около дюжины воинов вместе с двадцатью или более женщинами и детьми в Уошите. Многие были ранены. Кастер потерял двадцать человек, в том числе целый отряд, который был отрезан, когда киова, арапахо и шайены нахлынули из деревень ниже по реке — более ловкий или осторожный командир знал бы о существовании этих деревень. Кастер, никогда не преуменьшавший своих успехов, преувеличил число погибших воинов и преуменьшил число женщин и детей. Он уничтожил домики и припасы, которые были нужны шайенам на зиму. Он методично перестрелял лошадиный табун деревни. Он взял в плен более пятидесяти женщин и детей. Когда он вернулся к Шеридану, Кастер и другие армейские офицеры договорились, чтобы самых молодых и красивых пленных женщин ночью приводили в их палатки.[289]

Кастер уже был известен своими подвигами во время Гражданской войны, но нападение на Уошиту создало ему репутацию истребителя индейцев. Нападение на спящую деревню, убийство двадцати женщин и детей и горстки воинов — казалось бы, довольно слабая основа для создания западной военной репутации, но репутация после Гражданской войны была больше связана с саморекламой, чем с солдатской службой. Кастер был мастером саморекламы. У него уже был четкий путь, по которому он шел. Сэм Пэтч, Дэви Крокетт и П. Т. Барнум стали пионерами американской знаменитости. Кастер последовал за ними. Он рассказывал о своих подвигах в журнале Galaxy Magazine с 1872 по 1874 год, и сериализованные статьи превратились в книгу «Моя жизнь на равнинах».[290]

Мертвые шайены укрепили славу Кастера, но и нажили ему врагов. Расправившись с Черным Кеттлом и самыми мирными из шайенов, Кастер воскресил в памяти события в Сэнд-Крике и вызвал волну возражений со стороны реформаторов и сотрудников Департамента по делам индейцев. Многочисленные враги Кастера, как в армии, так и за ее пределами, нападали на него. Шеридан защищал его. Для такого жесткого человека Шеридан был удивительно тонкокожим. Он не терпел критики и оправдывал погибших женщин и детей шайенов, опираясь на реальные набеги на реку Смоки-Хилл и создавая графические, подробные и, по-видимому, во многом выдуманные картины бесчисленных изнасилований белых женщин, а затем их убийств. Он изобразил Кастера их спасителем.[291]

Настоящие потери индейцев при Уошите измерялись не убитыми воинами, а осознанием другими племенами того, что они тоже уязвимы в своих зимних лагерях. Продолжение кампании войск Шеридана не привело к кульминационному сражению, да оно и не требовалось. Индейцы больше не были в безопасности, они голодали и мерзли, у них были ослабленные лошади. Все киова, кроме нескольких, отказались присоединиться к шайенам и арапахо в возобновлении войны, и все больше индейцев южных равнин согласились перебраться в резервации, где их ждали пайки и войска.[292]

К лету только Собачьи Солдаты под командованием Высокого Быка, казалось, были настроены на войну. Они направились на север, надеясь найти союзников из племен лакота и арапахо вдоль реки Платт, и нашли их немного. Шеридан отправил Пятую кавалерию в погоню за ними. Их главным разведчиком был Уильям Ф. Коди, человек, который жаждал славы не меньше, чем Джордж Армстронг Кастер, и был гораздо умнее. Но скауты пауни, а не Коди, выследили Собачьих Солдат и их союзников лакота. Американцы напали на лагерь Высокого Быка в Саммит-Спрингс на северо-востоке Колорадо 8 июля 1869 года. Собачьи солдаты сражались ожесточенно, храбро и в конечном итоге безнадежно. Они расстреляли двух белых женщин, которых держали в плену, в то время как нападавшие американцы и пауни расстреливали женщин и детей шайенов. Высокий Бык погиб в бою, прикрывая отступление своей семьи, после того как убил свою лошадь и использовал ее тело в качестве укрытия. Волк со множеством волос обмотал вокруг своего тела собачью веревку, вбил красный кол, к которому была привязана веревка, и приготовился умереть на месте. Он упал, его тело было изрешечено пулями, а кол так и остался в земле. Битва у Саммит-Спрингс положила конец «Собачьим солдатам» как эффективной военной силе. Она также обеспечила безопасность американского коридора через Великие равнины. Железные дороги могли двигаться дальше без особого риска.[293]

10 мая 1869 года в Промонтори Саммит, штат Юта, соединились железнодорожные пути Union Pacific, проложенные на запад, и Central Pacific, проложенные на восток. Те, кто завершал строительство железной дороги, самозабвенно драматизировали этот момент. Прежде всего, это был золотой колышек. Заранее подготовленный и, к сожалению, с неправильной датой, он был торжественно воткнут, а затем извлечен. Два паровоза, по одному от каждой железной дороги, стояли нос к носу в окружении высокопоставленных лиц, прибывших на место для речей и празднования. Когда Лиланд Стэнфорд, президент Центральной Тихоокеанской железной дороги и бывший губернатор Калифорнии, вбил последний колышек, который был подсоединен к телеграфу, проложенному параллельно трассе, это послужило сигналом на восток до Нью-Йорка и на запад до Сакраменто и Сан-Франциско, что вызвало празднования за тысячи миль. Как бы плохо ни была построена дорога на больших участках, она была великим технологическим достижением. Технология, очевидно, подчинила себе природу, и теперь развитие могло идти своим чередом.[294]

С экономической точки зрения завершение строительства Тихоокеанской железной дороги оказалось антиклиматическим. Завершение строительства железной дороги не означало успешного движения поездов по ней, по крайней мере, успешного, а природу было не так-то легко покорить. Зимы 1869–70 и 1871–72 годов на несколько недель закрыли значительные участки Центральной Тихоокеанской и Юнион Пасифик, в результате чего пассажиры и грузы оказались в затруднительном положении. Проблемы Central Pacific только подстегнули другие железные дороги — Atlantic and Pacific, Texas and Pacific, Northern Pacific — рвануть вперед, уверенные, что у них есть лучшие маршруты и что линии на карте превратятся в параллельные линии железа. Они не появятся в течение многих лет, если вообще появятся; тем временем Тихоокеанская железная дорога вряд ли стала благом для Западного побережья.

В конце 1860-х годов деловые круги на Западном побережье излучали оптимизм по поводу железных дорог, но Генри Джордж, печатник и радикальный журналист, испытывал чувство предчувствия. В 1867 году Сан-Франциско посетил Дж. У. Форни, газетчик с большими связями, который пил с Эндрю Джонсоном в ночь перед его злополучной инаугурационной речью в 1864 году. В основном он подчеркивал привычное и читал о прогрессе. Сан-Франциско был прогрессивным американским местом — процветающим и значительным городом с населением около двухсот тысяч человек, с впечатляющими зданиями, хорошими отелями, церквями и синагогами, банками, пароходными компаниями и железными дорогами, которые выходили на Тихий океан и соединяли его с Азией и Латинской Америкой.

На окраинах города существенное и американское, однако, казалось, перетекало в экзотическое. В Сан-Франциско существовал, писал Форни, «китайский город», который сам не утратил «пронизывающего испанского тона». Климат был средиземноморским, и «виноград, апельсины, инжир и гранаты тропиков» росли рядом с более привычными фруктами и злаками Севера. В городе, где на протяжении большей части века преобладали ирландские и немецкие иммигранты, в католических школах училось почти столько же учеников, сколько и в государственных, и было значительное еврейское население. Поездка из города в Клифф-Хаус, находившийся тогда в шести милях от Сан-Франциско на берегу Тихого океана, была, как писал Форни, «похожа на поездку в пригород Каира или Александрии в Египте. Все было по-восточному: низкие дома, восточный песок и зелень, завуалированные холмы вдали — все это придавало сцене странное очарование, которое трудно определить». Но когда он взглянул на «четверку» Уильяма Ралстона, президента Банка Калифорнии и самого богатого человека в городе, «иллюзия сменилась тем, что у меня был американский хозяин, который, как и наш шеф, полковник Скотт», сочетал «работу мозга» с общением и уравновешивал свои денежные дела «делами благотворительности и благожелательности». В Калифорнии были «цветы и плоды тропиков», но такие люди, как Ралстон, были «крепкой порослью Севера, которая не теряет своей бодрости при пересадке». Дж. У. Форни и Уильям Ральстон ожидали, что Калифорния станет еще более северной и процветающей с появлением трансконтинентальной железной дороги в 1869 году.[295]

Генри Джордж был одним из немногих скептиков. Джордж любил Калифорнию. Будучи ярым расистом в отношении китайцев и афроамериканцев, он, тем не менее, высоко оценивал «космополитизм города и штата, определенную свободу и широту общих мыслей и чувств, естественные для сообщества, состоящего из столь разных источников, в которое пересадили всех мужчин и женщин — в той или иной степени путешественников, с более или менее стертыми предрассудками и привычками». Результатом стало «чувство личной независимости и равенства, общая надежда и уверенность в своих силах, а также определенная широта души и открытость, порожденные сравнительной равномерностью распределения собственности, высоким уровнем заработной платы и комфорта, а также скрытым чувством каждого, что он может „устроить забастовку“ и уж точно не может долго оставаться в тени». Вместо того чтобы связывать разнообразие и различия Калифорнии с экзотикой, Джордж использовал их для создания сообщества, основные ценности которого во многом напоминали Спрингфилд Линкольна. Железная дорога, боялся он, разрушит его Калифорнию.[296]

В 1868 году Джордж опубликовал статью «Что принесет нам железная дорога» в журнале Overland Monthly. Как и Форни, он хвалил рост Сан-Франциско и возможности Калифорнии, но переоценивал немедленное влияние трансконтинентальных железных дорог. Однако, в отличие от Ралстона, Форни и других сторонников, он предупреждал, что выгоды от железной дороги будут с лихвой компенсированы потерями, которые понесут калифорнийцы. Такие люди, как Ралстон, спекулянты и «капитаны промышленности», нанимали людей в «банды», подрывая «личную независимость — основу всех добродетелей», которая была характерна для штата и его жителей. Джордж опасался, что выгоды от железных дорог достанутся Ральстонам, а убытки понесут трудящиеся люди. Потомством калифорнийских миллионеров станут многочисленные и отчаявшиеся бедняки.[297]

Ни опасения Джорджа, ни надежды Ралстона так и не оправдались. После появления Тихоокеанской железной дороги Калифорния и Сан-Франциско развивались гораздо медленнее, чем до нее. Взрывной рост, которого Калифорния ожидала от железной дороги, не был достигнут в срок. В 1860 году Калифорния с населением 379 994 человека превосходила по численности населения новые штаты Средней полосы, но не по количеству ферм. Ее население более чем в два раза превышало население Миннесоты и в три раза — Канзаса. Вскоре он утратил это преимущество. Калифорния, конечно, росла, достигнув к 1890 году 1 208 130 человек, но темпы ее роста и численность населения отставали от конкурентов. Канзас был больше Калифорнии в 1880 году и насчитывал 1 427 096 человек к 1890 году, когда Миннесота с 1 301 826 жителями также была более населенной. Кроме того, в 1890 году в Миннесоте было в два раза больше ферм, чем в Калифорнии, а в Канзасе — в три раза. Калифорния, по крайней мере, выгодно отличалась от Невады, которая потеряла население после появления железной дороги. По сравнению со Средней границей экономика Калифорнии находилась в состоянии стагнации.

Доставка товаров с Западного побережья в порты Персидского залива и Востока на пароходах, а затем по железной дороге через Панаму оставалась намного дешевле и зачастую почти такой же быстрой, как и перевозка по железной дороге. В 1873 году Джей Гулд из Union Pacific жаловался на конкуренцию со стороны пароходов, говоря, что «возмутительно, что мы вынуждены перевозить наш калифорнийский бизнес по таким низким тарифам». Сначала Union Pacific и Central Pacific, а затем и другие трансконтинентальные компании заплатили Pacific Mail Steamship Company за повышение тарифов и сокращение флота, чтобы сохранить трансконтинентальные перевозки. Таким образом, государственное субсидирование железных дорог и Тихоокеанской почты завершилось договоренностью о повышении стоимости торговли.[298]

Ирония государственных субсидий железным дорогам заключалась в том, что субсидируемые железные дороги были наиболее успешны там, где они меньше всего нуждались в субсидировании: в пределах Средней границы и вдоль Тихоокеанского побережья. Чикаго и Сент-Луис были якорными железнодорожными станциями Средней границы и получали пшеницу, кукурузу и скот, которые они доставляли с тучных земель Америки. В Сан-Франциско проходила Центральная Тихоокеанская, а затем Южная Тихоокеанская железные дороги, по которым пшеница из Центральной долины поступала в порты залива Сан-Франциско. Эти системы были продолжением трансконтинентальных магистралей, но с коммерческой точки зрения ни одна из них не нуждалась в связи с другой. Между ними было мало грузопотоков, а перевозки из долины Миссисипи и с Востока обходились дешевле по воде.

Железнодорожные земельные гранты действовали как своего рода «черная дыра», притягивая поселенцев и искажая остальную земельную систему. Земли вблизи железных дорог были предпочтительнее тех, что находились дальше, и поселенцы были готовы платить за железнодорожные земли, а не брать бесплатные земли в общественном достоянии. Но это было не единственное их влияние. Поскольку Запад за 100-м меридианом не развивался так быстро, как прогнозировалось, земли под железными дорогами могли стать обузой для железных дорог. Они не хотели проводить межевание или оформлять право собственности на землю, поскольку это могло привести к налогообложению. Около 90 процентов земель Central Pacific в Неваде и Юте были запатентованы только в 1890-х годах. По закону субсидируемые железные дороги должны были продать свои земли в течение нескольких лет после завершения строительства. К востоку от 100-го меридиана это не было проблемой, но к западу от него железные дороги могли спастись от потери своих земельных грантов только в судебном порядке. В деле Platt v. Union Pacific Railroad Верховный суд принял аргумент о том, что железные дороги, заложившие свои земли, распорядились ими в соответствии с условиями закона.[299]

В 1869 году американцы не теряли надежды на место Запада в Большой Реконструкции. Несмотря на все ошибки и просчеты, создание общества свободного труда на Средней границе шло полным ходом. В других частях Запада этот процесс уже казался более сомнительным, но большие идеалы свободного труда и свободы контрактов, а также их конечный результат — республиканский дом — все еще казались постижимыми для тех, кто стремился к этому.

4. Дом

В самом простом виде Большая Реконструкция сводилась к Спрингфилду, штат Иллинойс. Это место было настолько близко к тому шаблону, который Север планировал использовать для переделки Юга, а также Запада. Спрингфилд и окружающие его фермы были миром Линкольна. Идеологически это был Север свободного труда и свободы контрактов, где было мало богатых и мало бедных. Хотя он был насыщен иммигрантами, в культурном отношении он был протестантским, особенно евангелическим протестантским. Наемный труд был возможным и даже вероятным этапом жизни, но ожидалось, что это будет остановка на пути к независимости, а не постоянное состояние. Больше всего это был мир домов, со всем тем, что подразумевало это слово в Америке конца XIX века.

Понятие «дом» было настолько распространенным, что легко отмахнуться от него как от клише и не заметить его особого резонанса в этот исторический момент. В «Хижине дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу объединила дом, религию, мораль, безопасность и свободу. Когда Джордж бежит из рабства и воссоединяется со своей женой и ребенком в доме квакеров-аболиционистов, Стоу пишет:

Это действительно был дом — дом — слово, которому Джордж еще не знал значения; и вера в Бога и доверие к Его провидению стали окружать его сердце, как золотое облако защиты и уверенности, и темные, мизантропические, тоскливые, атеистические сомнения и яростное отчаяние растаяли перед светом живого Евангелия, дышащего в живых лицах, проповедуемого тысячей бессознательных действий любви и доброй воли…[300]

Дом, в самом полном смысле этого слова, связан с другими понятиями — мужественностью и женственностью, — которые сформировались вокруг него, а также с другим понятием, которое к концу века вышло из обихода: компетенция или компетентность. Дом вместе с этими понятиями-спутниками обеспечивал рамки, в которых простые американцы XIX века понимали свои жизни, экономику и национальные цели Реконструкции на Юге и Западе.

Дом и компетентность связаны с мужественностью и женственностью, потому что мужчина должен был достичь компетентности, чтобы поддерживать и защищать жену и мать, которые будут воспроизводить и воспитывать будущих граждан. По словам беглой рабыни, реформатора и школьной учительницы Гарриет Джейкобс, «женолюбивая жена» и «материнское достоинство» были таким же признаком дома, как и мужчина, чей труд поддерживал его.[301]

Производство домов было конечным обоснованием экономики, самой нации, а также государственной политики и активного правительства, которые исповедовали республиканцы. В конечном счете, республика опиралась на дома; создание домов размывало границы между государственным и частным, производством и воспроизводством, так что они перетекали друг в друга. Закон об усадьбе подчеркивал связь между созданием домов и экономическим развитием, но также и тариф, который республиканцы пропагандировали как обеспечение высокой заработной платы, что позволяло рабочим создавать и содержать дома. Американцы считали, что невозможно иметь слишком много домов.

В социальных конфликтах, в которых бывшие конфедераты выступали против вольноотпущенников, рабочие против работодателей, белые против индейцев, иммигранты против коренных жителей, а иногда и женщины против мужчин, американцы обращались к дому. Дом стал самой ценной идеологической площадкой. Те, кто овладевал им, становились культурной крепостью.

Идея дома одновременно стимулировала и ограничивала стремление личности. Успешная экономика порождала независимых мужчин, которые защищали дома и семьи, воспроизводящие республиканских граждан. Но слишком сильное стремление превращалось в беспокойство или жадность, что угрожало не только дому семьи, но и домам других семей и связанным с ними культурным ценностям мужественности, независимости и гражданственности. Богатство должно было распределяться так, чтобы обеспечить максимальное количество домов.

В этом американском мире богатые и очень бедные были опасными классами, потому что и бедность, и чрезмерное богатство угрожали дому. То, что позже назовут американской мечтой, в годы после Гражданской войны было не столько стремлением к богатству, сколько к сумме, гарантирующей безопасность и умеренный уровень благосостояния, необходимый для поддержания дома. Процветающая ферма — это компетенция. Для рабочих заработная плата, позволяющая содержать семью с запасом на трудные времена, представляла собой эту компетенцию. Когда человек благодаря упорному труду или удаче превышал компетенцию и обладал достаточным состоянием, чтобы содержать себя и свою семью на всю жизнь, он очень часто уходил на пенсию. В 1863 году в возрасте двадцати девяти лет Чарльз Шофилд, успешный текстильный фабрикант из Филадельфии, продал свою долю в фирме за 40 000 долларов и «грамотно ушел на пенсию». Шофилд считал себя «достаточно богатым».[302]

Авраам Линкольн был символом возможностей, достижений и прогресса, которые представляла собой профессия. В 1860 году он сказал аудитории в Нью-Хейвене, штат Коннектикут: «Мне не стыдно признаться, что двадцать пять лет назад я был наемным рабочим, тачал рельсы, работал на лодке-плоскодонке — именно то, что может случиться с сыном любого бедняка». Но в свободных штатах человек знал, что «он может улучшить свое положение… нет такого, чтобы свободный человек был фатально обречен на жизнь, находясь в положении наемного рабочего… Человек, который в прошлом году работал на другого, в этом году работает на себя, а в следующем году он наймет других, чтобы те работали на него». Если человек «продолжает всю жизнь находиться в состоянии наемного рабочего, то это не вина системы, а следствие либо зависимой природы, которая предпочитает ее, либо импровизации, глупости, либо особого несчастья». Система «свободного труда открывает путь для всех — дает надежду всем, и энергию, и прогресс, и улучшение условий для всех». После смерти Линкольна его личный путь от бревенчатой хижины до Белого дома стал апофеозом свободного труда. Все было возможно для тех, кто стремился к этому.[303]

Республиканцы представляли свой будущий электорат на Юге и Западе как борцов за независимость по образцу Линкольна и Шофилда. Задача, провозглашенная «Нацией» после Аппоматтокса, состояла в том, чтобы преобразовать Юг по образу и подобию Севера, «обновить [его] почву, вырастить неслыханные урожаи, расчистить леса и осушить болота, привести в действие водные ресурсы, поставить хлопкоочистительные заводы рядом с кукурузными полями, построить шоссе, разведать шахты, словом, перевернуть ленивый, бесцельный южный мир вверх дном».[304]

На Среднем Западе «книги кружек», памятные истории графств, в которых отражались результаты труда всей жизни на пути развития отдельных ферм от хижин на полянах до беленых фермерских домов и хозяйственных построек, запечатлели не только создание ферм, но и домов. Когда П. Б. С. Пинчбек, некогда, по слухам, азартный игрок на речных судах и очень недолго бывший чернокожим губернатором Луизианы, а также избранным, но так и не состоявшимся сенатором и представителем, сказал, что все, что нужно чернокожим, — это «шанс белого человека», он использовал фразу азартного игрока, чтобы выразить желание расширить возможности Америки за цветовую черту. Индейцы представляли собой более серьезную проблему, но, несмотря на то, что они все еще держали свои земли общинно, чокто, крики и чероки содержали в себе стремящийся к успеху класс, чьи экономические амбиции, похоже, совпадали с амбициями белых. Эти коммерческие фермеры и владельцы ранчо могли бы показаться воплощением ассимилированных американских индейцев, по крайней мере, в экономическом плане. Восстановленные Соединенные Штаты были бы прогрессивной нацией мелких производителей. В стране не будет наследственной элиты, не будет богатых и бедных. Конкуренция, в теории, уничтожит и тех, и других.[305]

Линкольн говорил знакомыми словами о прогрессе и уверенности в себе, а дом был одновременно и продуктом, и местом воспроизводства этих ценностей. Если труд американских мужчин не приводил к созданию дома, они не были мужчинами. Если женщины не помогали создавать и контролировать домашнее пространство, они не могли быть настоящими женщинами. Без дома страна не могла воспроизводить республиканских граждан. Дома давали приют и в значительной степени ограничивали девочек, которых не поощряли исследовать более широкий мир, и готовили мальчиков к независимой жизни, которая позволила бы им содержать собственные дома. В отрыве от этой большой культурной вселенной споры о политике и экономике не имели смысла.[306]

Дом упорядочивал общество, но при этом порождал ряд американских парадоксов. С одной стороны, дом искупал мужской индивидуализм и независимость от эгоизма, создавая при этом арену для женской независимости. Мужественность требовала независимости, потому что, как писала газета New York Times в 1879 году, она запрещала мужчинам «при любых обстоятельствах зависеть от кого-либо, кроме себя, в вопросах содержания семьи». Казалось бы, это должно было оставить женщин без ответственности за содержание дома и семьи; однако, когда Гражданская война стала великим испытанием американской мужественности, мужчины отказались от дома и оставили его на попечение своих жен. Джон Логан, один из ведущих деятелей Великой армии Республики, прославляя добровольцев Союза, устремившихся на фронт, чтобы защитить нацию, заявил о парадоксе: они оставили своих жен, чтобы сохранить «то место на небесах, которое называется домом». Гражданская война показала, что женщины, пусть и с большими затратами, могут содержать дом без мужчин. После войны женщины не уступили ответственность за домашнее пространство; они расширили его. Чем дальше женщины могли раздвинуть границы домашней сферы в общественную жизнь после войны, тем большее влияние они имели.[307]

Чтобы защитить дом, некоторые женщины выходили за его пределы. К 1880-м годам женщины, особенно среди новых городских средних классов, расширили реформаторские и благотворительные ассоциации добеллумской эпохи, такие как Христианская ассоциация молодых женщин и протестантские иностранные и домашние миссионерские общества, а затем создали растущее число светских реформаторских организаций. Практически все эти ассоциации, по словам историка Анны Фирор Скотт, придерживались идеи «женщины как нравственного существа, чья особая обязанность — привнести принципы хорошо управляемого христианского дома в жизнь общества». Журнал, посвященный домашней миссии, назывался «Наши дома», а Фрэнсис Уиллард сделала «защиту дома» главной целью Женского христианского союза воздержания. Такая высокодуховная забота о доме имела определенные классовые акценты, и в женских клубах среднего класса могла опуститься до сетований на «проблему слуг», но даже они были сосредоточены на доме.[308]

Большинство женщин поддерживали домашний очаг и видели в нем источник преимуществ, но меньшинство считало его — в той мере, в какой он был основан на брачном договоре, — источником фундаментального неравенства. Главным символом такого неравенства стала юридическая доктрина ковертюра, согласно которой жена теряла свою правовую идентичность вместе с браком. В обществе, которое якобы было привержено свободному труду, каверза сливала труд жены с личностью ее мужа и лишала ее возможности заключать какие-либо договоры после согласия на брачный контракт. Элизабет Кэди Стэнтон в 1868 году прямо поставила эту проблему: «Если контракт равен, откуда берутся термины „супружеская власть“, „супружеские права“, „повиновение и ограничение“, „господство и контроль“? Согласно представлениям человека, изложенным в его вероучениях и кодексах, брак — это условие рабства». Стэнтон вникла в суть парадокса республиканского дома. Дом — культурная, социальная и экономическая основа американской свободы и демократии — был, по ее словам, основан на рабстве и отмене свободы договора. Дом зависел от брака, а брак требовал юридического подчинения женщин. Но любое посягательство на подчиненное положение женщины в брачном договоре, по той же логике, было посягательством на дом. Чтобы избежать или хотя бы уменьшить этот парадокс, в середине и конце XIX века законы о собственности замужних женщин постепенно изменяли и сдерживали каверз.[309]

I

Расширение нации повлекло за собой расширение домов. А поскольку в течение десятилетий после Гражданской войны Соединенные Штаты оставались преимущественно сельской страной, идеальным домом по-прежнему оставался фермерский дом, в котором сочетались идеи компетентности, независимости, семьи и свободного труда. Республиканцы объединили все это в единый мощный политический пакет, приняв Закон о земледелии.

Наибольшего успеха закон о земледелии добился в Средней полосе. Этот успех, а также социальные и экономические перспективы дома свободного труда можно суммировать на примере опыта Генри Айса. Исе был немецким иммигрантом, который записался в армию Союза под своей фамилией Айзенмангер. Его капитан, которому не составило труда произнести или написать Айзенмангер, изменил ее на Айс. После войны Генри вернулся в Иллинойс в товарном вагоне, а затем переехал в Айову. В течение четырех лет он работал в Айове разрушителем прерий — в составе кочующих бригад, вооруженных тяжелыми чугунными плугами, запряженными как минимум восемью волами, которые прорезали и разворачивали заросшие травой луга. Он показал, как старые модели ведения хозяйства и создания ферм, основанные на родственных связях, менялись по мере роста арендных отношений и использования фермерского труда. Для Айса, как и для Линкольна, это был лишь этап в жизни. Он накопил достаточно денег, чтобы купить ферму, но потом потерял кошелек, в котором хранились его сбережения.[310]

Он начал снова, и в 1871 году решил поселиться в Канзасе на северной развилке реки Соломон между 98-м и 99-м меридианами, в стране, где земледелие было трудным, но возможным. В 1872 году он вернулся в восточный Канзас, чтобы работать по найму и заработать деньги, необходимые для приобретения сельскохозяйственных орудий и скота. Он также приехал за женой. Он женился на Розе Хааг по любви, но ее труд был так же необходим для успеха фермы, как и его. Вместе они вернулись в его усадьбу летом 1873 года. В этом сочетании усадьбы, работы и брака не было ничего необычного. Но в итоге получился дом, который запечатлен в книгах кружка.[311]

По замыслу республиканцев, закон об усадьбе должен был предложить мужчинам и женщинам — за исключением конфедератов, взявших в руки оружие против правительства, — вложить пять лет своего труда в улучшение участка земли площадью до 160 акров. Негласное предположение, обычно верное, заключалось в том, что для успешного освоения этого участка требовался труд и мужчин, и женщин, а значит, создание дома и семьи. По истечении пяти лет труд на земле должен был создать дом, семью, компетентность и независимость. Закон об усадьбе создал шаблон, благодаря которому Айсы получили свою ферму.

Находчивость, самодостаточность и решительность семей поселенцев, воспетые в книгах кружка или в более поздних книгах «Маленький дом», — это то, как американцы запомнили и изобразили экспансию на Запад после Гражданской войны. История семьи за семьей становится историей самодостаточности, предсказанным результатом триумфа свободы договора.

История никогда не была такой простой. Успех Айсов был скорее исключением, чем правилом. Сотни тысяч семей приобрели свободную землю по Акту об усадьбе, но за время действия Акта на каждые четыре семьи, добившиеся успеха, шесть в той или иной степени терпели неудачу или срывались с места, отказываясь от земли, продавая свое право другим или предпочитая купить участок, а не ждать пять лет для получения права собственности.[312]

Успех варьировался во времени и пространстве, причем наиболее вероятным он был на землях к востоку от 100-го меридиана в годы, непосредственно последовавшие за Гражданской войной. В Миннесоте примерно две трети заявок на участки, поданных в штате в период с 1863 по 1875 год, оказались успешными — это гораздо больше, чем в целом по штату. Канзас был ближе к среднему показателю по стране. Здесь 40 процентов заявок, поданных в период с 1863 по 1890 год на почти тридцать миллионов акров земли в соответствии с Законом о приусадебных участках и связанным с ним Законом о культуре лесоводства, в итоге получили бесплатный патент. Некоторые из оставшихся 60 процентов получили фермы, воспользовавшись коммутацией — юридическим приемом, позволявшим купить землю до истечения пяти лет, — чтобы получить право собственности еще на три миллиона акров. И еще неизвестное, но, вероятно, значительное число фермеров получили некоторую выгоду, продав права на свои участки и улучшения другим людям до того, как они «доказали», то есть представили доказательства выполнения условий, необходимых для получения права собственности. Хоумстедеры в Канзасе успешно основали 94 448 ферм, что составляло примерно половину всех ферм штата (но не площадей) к 1890 году.[313]

Итоговые записи по усадьбам, 1868–1900 гг. Источник: Министерство внутренних дел США, Ежегодный отчет комиссара Главного земельного управления, 1946 год.

Окончательные патенты — один из показателей успеха Закона о поместьях; другие — количество земли, заявленной в соответствии с ним, и процент ферм, созданных на его основе. В 1860–1870-х годах, когда поселенцы заселяли фермами Среднюю границу и земли к востоку от 98-го меридиана, большинство из них не приобретали землю по Закону об усадьбе. Они покупали их у правительства, железных дорог или спекулянтов.

В 1860-х годах американцы создали 615 908 новых ферм, что на 23 процента больше. Однако с 1863 года, когда правительство начало принимать заявки, по 1870 год, хоумстейдеры подали всего 142 410 заявок. Даже если бы каждая заявка оказалась успешной, а на самом деле таковых было лишь меньшинство, на долю закона пришлось бы менее 25 процентов всех созданных ферм. За исключением Висконсина и Мичигана, на Среднем Западе к востоку от реки Миссисипи оставалось мало земли для усадебного строительства. Например, в штате Иллинойс в 1860-х годах было создано 59 463 новых фермы, но только 7 из них были зарегистрированы в соответствии с Актом об усадьбе.[314]

1870-е годы принесли мало изменений. Поселенцы создали 1 348 985 новых ферм, но подали 318 572 заявки на усадьбы. Даже в Миннесоте больше поселенцев создавали фермы за счет выкупа и покупки земли, чем за счет усадебного строительства. Только в 1880-х годах заявки на усадьбы (477 052) составили значительную часть новых ферм (555 734), но это не было особенно хорошо. Многие из этих заявок были поданы к западу от 100-го меридиана, и многие фермеры в итоге потерпели неудачу.[315]

Закон об усадьбе лучше всего удался в таких местах, как Южная Дакота, где усадьбы сталкивались с небольшим количеством железнодорожных земель и небольшим количеством крупных спекулянтов. В Южной Дакоте, где железные дороги в основном не получали земельных грантов и следовали за поселением или почти не предшествовали ему, заселение шло быстрее и плотнее, чем в Северной Дакоте с ее большими земельными грантами. В Небраске, где было много железнодорожных грантов, гораздо больше акров (9 435 796) перешло к железным дорогам в период с 1863 по 1872 год или было куплено, чем было заселено или выкуплено (1 471 761).[316]

Земли, предоставленные железным дорогам или проданные крупным спекулянтам, особенно в соответствии с Законом о болотных землях 1850 года, по которому большие участки переходили в руки покупателей за гроши, стали серьезным ограничивающим фактором для успеха Закона о гомстедах и его спутников, но были и другие. В Калифорнии испанские и мексиканские земельные гранты создали препятствие для создания усадеб. Большие участки земли были предоставлены штатам в соответствии с Законом Моррилла и другими мерами. Индейцы сохранили другие земли для резерваций.[317]

Свести воедино всю эту солянку законов и методов распределения было бы сложно для эффективной бюрократии, но эффективной бюрократии не было; было только Главное земельное управление. Дряхлое и коррумпированное, ГЗО модернизировалось лишь постепенно. Еще при администрации Джексона его называли «логовом воров и грабителей», а после Гражданской войны ситуация только ухудшилась. Отвечая за управление громоздкой земельной системой, его чиновники часто вступали в союз с местными землевладельцами и спекулянтами. Зависимое от частных подрядчиков, оно было неспособно провести межевание двух третей континента с той быстротой и точностью, которых требовало законодательство, принятое во время Гражданской войны. В GLO не хватало персонала для обработки документов и выдачи патентов — прав собственности на землю, которых требовало быстрое заселение. В местных земельных управлениях, разбросанных по всем Соединенным Штатам, работали восемьдесят два регистратора и восемьдесят два приемщика. Их гонорары — ведь это все еще была в значительной степени платная система — и возможности для мошенничества делали эти должности потенциально прибыльными. Кроме того, в Вашингтоне, округ Колумбия, находились генеральные землемеры (пятнадцать к 1889 году), заместители землемеров и клерки, которые вели централизованный учет и выдавали патенты. Земельное управление вело гонку с поселенцами, спекулянтами и железными дорогами, в которой оно настолько вечно отставало, что иногда казалось, что оно идет задом наперед. Общение с Земельным управлением разочаровало несколько поколений честных искателей земли, а его медлительность и занудство стали утешением для похитителей древесины, скваттеров и других незаконных претендентов.[318]

Даже доказав право на землю или купив ее, поселенцы часто тратили годы на получение патента, а некомпетентность и мошенничество приводили к тому, что на один участок земли могло быть несколько претендентов. Это приводило к долгим и дорогостоящим судебным тяжбам между соперничающими претендентами и открывало возможности для чиновников земельного управления. В конце 1860-х Морган Бейтс стал республиканским вице-губернатором Мичигана, но этот пост был для него не более важен, чем его назначение на должность регистратора земельного управления в Гранд-Траверсе, штат Мичиган, при Линкольне и Гранте. Вместе с Рубеном Гудричем, который был управляющим в том же земельном управлении, эти два хорошо связанных политика-республиканца использовали свои назначения для грабежа индейцев одава и чиппева через незаконные претензии на их резервации, для хищения средств и сбора гонораров, значительно превышающих их скромные зарплаты. По слухам, Бейтс получил 50 000 долларов из земельного управления во время своего первого срока в качестве регистратора, из которых только 2000 долларов были честно заработаны. В 1880 году доход на душу населения в Мичигане составлял всего 183 доллара, и он падал. «Вы не представляете, — писал Г. П. Грисволд Остину Блэру, конгрессмену от штата Мичиган, — как быстро регистратор или приемщик может нажиться на людях там, где продается столько земли, сколько в этом офисе». Офицеры на местах выставляли завышенные требования к заявителям, которые часто охотно платили их, чтобы избежать строгого соблюдения закона.[319]

Когда правительство не смогло проконтролировать достоверность заявлений, а вместо этого положилось на граждан, чтобы те оспаривали незаконные претензии, оно создало систему, которая натравливала поселенцев друг на друга. Успешная ферма могла представлять собой лишь победу одного фермера над другим; создание одного дома сводило на нет другой. Однако задержка с получением патентов могла принести и пользу фермерам, поскольку до получения патента земли не облагались налогами. За свободу от налогов пришлось заплатить, что негативно сказалось на школах и общественном развитии, а отсутствие четкого права собственности не позволило фермерам использовать свои земли в качестве залога для получения кредитов. К 1870-м годам Конгресс признал, что недостаток административного потенциала в Главном земельном управлении привел к отставанию в межевании и патентовании земель, что помешало выполнению обещаний Закона об усадьбах. Большие участки земли ожидали решения по определению права собственности. Требования реформировать как земельную систему, так и ГЗО набирали обороты.[320]

Однако по сравнению с Югом земледелие в Средней полосе пользовалось большим успехом. В 1866 году был принят отдельный закон о южных усадьбах, отчасти для того, чтобы компенсировать вольноотпущенникам неудачу в перераспределении южных земель. До 1 января 1867 года сорок шесть миллионов акров государственных земель в Алабаме, Арканзасе, Флориде, Луизиане и Миссисипи были открыты только для лояльных беженцев и вольноотпущенников; после этого государственные земли Юга были открыты для всех желающих. Закон требовал пяти лет проживания и уплаты взносов, чтобы получить право на максимальный участок в восемьдесят акров. Только около 41 процента претендентов, как черных, так и белых, когда-либо получали землю. Всего около семи тысяч черных семей получили землю до отмены закона в 1876 году.[321]

Такие люди, как Генри Айс, встречались, но они не были типичными, и даже их успех не обязательно означал триумф индивидуализма. Хоумстеды, в конце концов, были подарками государства, которое получило земли, на которых они располагались, от индейцев по договору, путем завоевания или мошенничества. В каждом случае таилась, по крайней мере, угроза применения военной силы. На желаемые земли часто претендовали железные дороги, которые также часто пользовались щедростью государства, субсидировавшего их. Однако без железных дорог у фермеров не было доступа к рынкам.

Хэмлин Гарленд, выросший из мальчика в многообещающего писателя в ходе заселения американцами Среднего Пограничья и Запада, был меньше озабочен структурными проблемами американской земельной политики, чем личными и социальными недостатками, которые, по его мнению, могли погубить дом, даже если позволяли фермерам жить. Гарленд не уклонялся от того, что неугомонность и амбиции его отца, Дика Гарленда, и таких же мужчин, как он, накладывали отпечаток на дом и семью. Они создавали дома, но их действия часто одновременно угрожали и подрывали их. Это стало постоянным тропом в произведениях Хэмлина Гарланда о Средней границе.

Американцы рассматривали ферму и как дом, и как бизнес, и это сочетание не позволяло ей стать тем убежищем от бессердечного мира, которое идеализировали викторианцы. Вернувшийся после Гражданской войны Дик Гарланд быстро стал недоволен своей висконсинской фермой с «ее перекошенными, убивающими лошадей полями», пнями и оврагами. Это был дом, окруженный родственниками и семьей, но не такая продуктивная ферма, как ему хотелось. Он продал ее, чтобы поселиться в Миннесоте на ферме, где «не было ни одного холма, достаточно большого для того, чтобы на нем мог прокатиться мальчик». Она находилась «прямо на краю прерии Глядящего стекла» с «чистым источником воды и прекрасной рощей деревьев именно там, где, как он говорил, „я хочу, а не там, где их нужно выкорчевывать“». Привлекательность новой фермы пересилила привязанность к старому месту жительства, где он был женат, где родились его дети, где жили его родители и родственники. Он предполагал, что его родственники последуют за ним. Всего через год его ждала еще более удачная ферма. Гарланды снова продали и приобрели новую ферму в Айове среди «румяного океана» травы в бескрайней прерии. По всему Западу происходило «мощное распространение и перемещение», и Гарленды были вполне типичной частью этого процесса. Это был не последний их переезд.[322]

«Румяный океан прерий» постепенно исчезал по мере того, как поселенцы нанимали «разрушителей прерий». «Разбивать» землю означает покорять и властвовать над природой, но эта фраза во многом вводила в заблуждение. Когда Хэмлин Гарланд позже написал свою самую известную книгу «Главные дороги», он изобразил героя, который едет на своем плуге, разговаривает со своими лошадьми и «обрабатывает землю». Вспашка и боронование, необходимые для того, чтобы дикие травы уступили место культурным злакам, и были тем, что многие американские фермеры, в старом джефферсоновском понимании, считали отделкой. Человеческий труд был необходимым и вполне естественным последним шагом, необходимым для приведения ландшафта в его конечную форму.[323]

По мере взросления Хэмлин Гарленд все больше ужасался тому бремени, которое амбиции его отца возлагали на его мать. Более поздняя книга «Дочь средней границы», которая на самом деле была продолжением мемуаров самого Гарланда, начинается с того, что в 1890-х годах его мать находилась в «плачевном состоянии». Работа на ферме стала «невыносимым бременем». Хэмлин Гарленд создал из Дика Гарленда литературного героя, воплотившего в себе неоднозначность западного поселения. Дик Гарланд создавал дома, а затем жертвовал ими ради бизнеса, продавая их, чтобы начать более грандиозные предприятия на западе. Успех отца Хэмлина как фермера и его неудачи как отца и мужа были взаимосвязаны. Именно готовность таких мужчин, как Гарланд, использовать труд своих жен и детей, направлять доходы на модернизацию и улучшение фермы, а в случае необходимости — на переезд, позволила домашнему производству пшеницы обойти крупные фермы, которые в основном полагались на наемный труд. Дик Гарланд олицетворял собой демократическую мужественность и экономическое стремление, которые радикальные республиканцы хотели перенести на Запад. Его сын превратил его в нечто большее.[324]

Рассказы Хэмлина Гарланда о своем отце свидетельствуют о том, что коммерческий успех обошелся ему недешево. Стремление к успеху создавало дома, которые были центральным культурным символом эпохи, но необузданное стремление могло их разрушить. Лучшее литературное произведение Гарланда — это изматывающий рассказ о сельской жизни XIX века и особенно о цене, которую платили женщины, пытавшиеся сохранить домашний очаг на семейных фермах в условиях индустриализации общества. «Почему, — спрашивал он, когда его отец снова переселял их из Айовы в Дакоты, — должны быть эти страдания? Почему мать должна быть оторвана от всех своих самых дорогих друзей и вынуждена уехать в чужую страну?» Это была не просто литературная фантазия. Американцы сентиментально относились к дому и особенно к ферме, но они также рассматривали этот дом как собственность и, следовательно, залог для других предприятий. Земельная система, открытая как для тех, кто стремился получить прибыль от спекулятивных продаж, так и для тех, кто хотел основать постоянный дом, не могла не иметь конфликтов, а когда она создавалась с такой поспешностью и невниманием к деталям, как американская система, результаты могли привести к бесконечным судебным разбирательствам и спорам.[325]

Если целью системы, разработанной республиканцами во время Гражданской войны и развернутой в первые годы Великой Реконструкции, было быстрое заселение и развитие, то она имела огромный успех в Среднем Пограничье. Но если целью были стабильные, независимые фермы и дома, то результаты были гораздо более неоднозначными. В последующие годы Средняя граница станет центром антимонопольной агитации, и большая часть этой агитации будет направлена на защиту домов, уже саботированных изнутри.

II

Одной из целей Реконструкции было побудить чернокожих на Юге или принудить индейцев на Западе принять свободный труд и воспроизвести протестантский дом. На Юге республиканцы представляли себе чернокожих борцов в образе Генри Айса и Дика Гарланда и черные дома, как в книжках, но попытка радикалов перераспределить земли предателей среди вольноотпущенников и бедных юнионистов Юга, как они перераспределили земли индейцев среди западных поселенцев, провалилась, а закон о южных усадьбах привел к появлению небольшого количества ферм. Дома чернокожих должны были содержать мужчины, которые не были полностью независимы, а зависели от издольщины, аренды и наемного труда. На кону усилий вольноотпущенников стояла сама Реконструкция. Республиканцы считали, что это шанс для вольноотпущенников показать себя мужчинами. Для Клана и подобных ему организаций это был шанс доказать, что чернокожие мужчины никогда не смогут стать мужчинами, потому что они не способны содержать и защищать дома. Они, как индейцы на Западе, могут быть угрозой только для домов белых.

Белые южане утверждали, что черные мужчины угрожают белым домам и белым женщинам, но на деле именно белые мужчины неустанно и вполне целенаправленно нападали на дома черных. Рабство было отменено, но белые южане не собирались отказываться от расовой иерархии и зависимости, привязывавшей чернокожих к семьям белых. Теоретически свободные чернокожие граждане могли оспаривать условия и сроки своей работы, могли переезжать, когда и куда хотели, могли создавать свои собственные семьи и жениться на ком хотели, они пользовались теми же политическими и гражданскими правами, что и все остальные граждане. Белые мужчины, считавшие, что они должны по праву контролировать их и их труд, не имели права голоса. Это было то, что политолог Марек Стидман назвал «кошмарным сценарием» для тех, кто все еще «стремился к статусу хозяев». Когда Клан и другие белые регуляторы вмешались, чтобы навязать старый порядок, результаты были шокирующими и кровавыми.[326]

Элиза Пинкстон — вольноотпущенница, родившаяся рабыней в Алабаме и пытавшаяся преодолеть сложный путь между принадлежностью к белой семье и жизнью в независимом черном доме. Белые плантаторы и работодатели полагали, что по-прежнему контролируют жизнь и политику чернокожих, а большинство белого населения считало себя вправе принуждать их к такому контролю. Элиза оказалась зажатой между борьбой мужчин, черных и белых, амбициями черной общины, стремящейся к новому расовому и экономическому порядку, и страхами белой общины по поводу утраты старого порядка.[327]

Чарльз Тидвелл был белым человеком, фермером-арендатором, который никогда не владел рабами, но ему и в голову не приходило, что он не может командовать чернокожими людьми или иметь свободный сексуальный доступ к черным женщинам. У него была дочь от чернокожей женщины, и его белый сын — Дэвид, которого звали Сонни, — полагал, что обладает теми же сексуальными привилегиями, что и его отец. В конце 1860-х — начале 1870-х годов Элиза, очевидно, работала на Тидвеллов как в Алабаме, так и в Луизиане, и частью этой работы был секс. По словам Элизы, «я никогда не была любовницей, я работала; но когда наступала ночь, я тоже выполняла свои обязанности». Она родила близнецов, которые умерли. Она понимала, что это не брак и не его приближение. Меня нельзя было называть «миссис Тидвелл», я всегда была «Элизой Финч». «Люди смотрели на меня с таким презрением, независимо от того, хорошо ли я одета. Куда бы я ни пошла, они говорили: „Это вещь Дэвида Тидвелла“». Ее «цвет», по ее словам, «не смотрел на меня с почтением».[328]

Уход от Дэвида Тидвелла и брак с Генри Пинкстоном, которого, по ее словам, она любила «всем сердцем», принес ей «честь»; он освободил ее от отношений, которые свободные люди рассматривали как повторение рабских времен, где секс был частью более широких отношений зависимости. Сонни Тидвелл безуспешно пытался помешать браку, но его угрозы заставили Пинкстонов переехать в соседний приход. Пинкстоны не избавились от Тидвеллов, которые в начале 1870-х годов пытались заставить Генри и Элизу посещать собрания демократов — так их называли — и избегать собраний республиканцев. Генри не поддавался на запугивания и требовал, чтобы Элиза следовала его примеру, хотя Элиза считала его курс безрассудным: «Похоже, твоя жизнь волнует тебя не больше, чем жизнь кролика». Для Генри это был вопрос мужественности: «Я не тот человек, который может что-то сказать, не высказав этого. Я уйду туда, если меня убьют». Элизу это не убедило. Она никогда не принимала выборы середины 1870-х годов на условиях республиканцев — как выбор между свободой и возвращением в рабство, — но она понимала, что белые могут и будут развязывать ужасающее насилие против республиканцев.[329]

Когда Элиза увидела, как белый мужчина записывает имя Генри на собрании, она обратилась к Тидвеллам, чтобы предотвратить то, что она предвидела. Они ничего не сделали. Белый мужчина, который писал, был одним из группы регуляторов, молодых людей, вращавшихся «в лучших кругах общества», которые выступали в роли принудителей для демократов. Регуляторы, взявшие с собой двух «цветных», старательно атаковали Пинкстонов у себя дома. Вся идея «черного дома» была их мишенью, как и сами Пинкстоны. Они кастрировали Генри и сломали ему ребра. Они изнасиловали Элизу, проломили ей череп, порезали и перерезали ахиллово сухожилие. Они убили ребенка Пинкстонов и убили Генри. Послание не могло быть более ясным. Свободные люди не могли иметь независимые дома, черные мужчины не могли их защищать, черные женщины не могли в них жить, а черные родители не могли воспроизводить детей, которые могли бы их содержать. Подчинение — социальное, политическое, экономическое и сексуальное — должно было стать единственной защитой от подобных нападок.[330]

Элиза Пинкстон была трагическим персонажем в общей истории попыток белых предотвратить создание независимых домов для чернокожих. Нападки Клана были неотделимы от вопросов дома и мужественности, потому что южные белые в большинстве своем не могли отделить расовые отношения от отношений зависимости, организованных вокруг домохозяйств. Белые южане представляли чернокожих и белых радикалов как угрозу белому дому и семье. Они заявляли, что чернокожий мужчина не может создать или защитить свой дом и семью, а чернокожая женщина слишком распутна, чтобы их содержать. Чтобы защитить старый порядок, они наносили удары по черным домам и по черным семьям. Свидетельства, данные в суде и перед федеральными следователями, — это душераздирающее повторение изнасилований, избиений, увечий и убийств.[331]

На Западе кампания по созданию индейских домов также провалилась. Из всех проблем, стоящих перед домашним хозяйством, ни одна не казалась более сложной, чем та, которую создавали западные индейцы, которых американцы считали людьми, имеющими родные земли, но не имеющими собственного дома. Индейцы создавали препятствия для американского домоводства. Американцы долгое время рассматривали индейцев как совокупность недостатков. Их религии были неполноценными, их экономика была неполноценной, их культура была неполноценной, а их семьи были неполноценными. Американские усилия по «цивилизации» индейцев были направлены на исправление этих недостатков: сделать их протестантами, организовать их в патрилинейные нуклеарные семьи и дать им дома. В договорах, заключавшихся начиная с 1850-х годов, содержались положения о разделе индейских земель на несколько частей, то есть на частную собственность, и использовании их в качестве основы для индейских домов с моногамными нуклеарными семьями, гендерные роли в которых повторяли роли белых протестантов.[332]

Ежегодный отчет комиссара по делам индейцев за 1868 год включал в себя доклад комиссаров мира, отправленных на переговоры по заключению договоров, призванных положить конец войне на Великих равнинах. Комиссары изложили, что необходимо сделать. Индейцы должны были быть изолированы в определенных районах, где среди них должны были внедряться сельское хозяйство и производство, а их дети должны были посещать школы. «Их варварские диалекты должны быть вычеркнуты и заменены английским языком», — писали члены комиссии; это поможет разрушить племенные барьеры и «сплавить их в единую однородную массу». Но конечной целью было поселить их в «усадьбе», которую они должны были благоустроить. Женщин «научат ткать, шить и вязать». Многоженство будет наказываться, и их будут поощрять строить дома, «собирая в них те удобства, которые придают дому очарование». С созданием христианских домов их цивилизация будет завершена.[333]

Именно эту программу имел в виду Грант, когда в своей инаугурационной речи в 1869 году объявил, что целью для индейцев является «их цивилизация и окончательное гражданство». Как и освобожденные люди, они должны были влиться в однородное гражданство, которое было республиканским идеалом. Но если вольноотпущенники сталкивались с внеправовым принуждением и насилием, чтобы помешать им обзавестись домами, то индейцы должны были столкнуться с правовым принуждением и, если потребуется, с насилием, чтобы заставить их обзавестись надлежащими домами. Чтобы продвигать свою политику, Грант организовал Совет комиссаров по делам индейцев, состоящий из протестантских филантропов, и предоставил им совместный с министром внутренних дел контроль над деньгами, которые Конгресс выделял на дела индейцев. Комиссары рекомендовали отказаться от системы договоров. Существующие договоры должны были соблюдаться, хотя по возможности их следовало отменять с согласия индейцев. Индейцы должны были переселиться в резервации, которые должны были быть разделены поровну. Индейцы должны выучить английский язык и стать христианами, поскольку «религия нашего благословенного Спасителя считается наиболее эффективным средством для цивилизации любого народа». Пока они не станут христианскими, самообеспечивающимися американскими гражданами, индейцы будут оставаться подопечными правительства.[334]

Формулируя свою индейскую политику, Грант стремился найти хрупкий баланс между христианскими реформаторами, чьей поддержки он добивался, и армейскими офицерами, которые, по его мнению, лучше всего могли управлять индейскими резервациями. Комиссаром по делам индейцев Грант назначил своего старого адъютанта Эли Паркера, индейца племени сенека. Паркер в конечном итоге был военным. Только солдаты, считал он, «когда дают обещание, выполняют его, а когда угрожают, приводят его в исполнение». Он считал, что индейцы не уважают гражданских индейских агентов, потому что «они не сдерживают своих обещаний и не выполняют угроз».[335]

Паркеру с его военными предпочтениями пришлось бы работать с новым советом индейских комиссаров, который не доверял военным. Христианские реформаторы и армия были согласны с тем, что, по словам «Army and Navy Journal», индейское ведомство имело «непрерывный послужной список резни и мошенничества», но в вопросе реформ они занимали противоположные позиции. Военные считали себя естественными опекунами индейцев и обладали административным потенциалом и способностью к принуждению, которые отсутствовали в других правительственных структурах. Генерал Шерман утверждал, что только передача ответственности за индейцев Военному министерству, а не Министерству внутренних дел, решит «индейскую проблему». Шерман считал: «Работать своими руками или даже оставаться на одном месте противоречит всей наследственной гордости индейцев, и для достижения результата необходимо применить силу». Надлежащие дома можно было создать только с помощью принуждения. Спор о передаче индейцев военному министерству продлится до 1870-х годов.[336]

Армия сама саботировала конечную цель — включить Управление по делам индейцев в состав Военного министерства и делегировать из армии офицеров для обслуживания индейских резерваций. 23 января 1870 года армейский отряд под командованием полковника Юджина М. Бейкера убил 173 члена группы индейцев пиеган из племени Тяжелого Бегуна — в основном женщин, стариков и детей, — которые стояли лагерем на реке Мариас в Монтане. Бейкер искал пиганских налетчиков, но нашел не ту группу: деревню, полную больных и умирающих от оспы людей. Хотя его предупредили, что это не та группа, он все равно напал, устроив то, что реформаторы осудили как «отвратительную бойню». Шеридан сделал еще хуже. Он защищал Бейкера, вызывая в воображении картины всеобщего убийства и изнасилования — по сути, представляя индейцев как кровавых дикарей, угрожающих белому дому и белой женщине. Никто не представил никаких доказательств того, что кто-то из членов группы Тяжелого Бегуна кого-то убил или изнасиловал.[337]

Совершая одни злодеяния, армия не смогла предотвратить другие. Белые и вечино (так испанцы называли членов своей общины) обвиняли западных апачей в том, что они — дикие враги своих домов, но в 1871 году апачи поверили обещаниям армии, что они будут в безопасности, если придут и поселятся в каньоне Аравайпа близ Тусона. Обещания были искренними, но они связывали армию, а не американских поселенцев в Тусоне, или вечино — жителей Мексики, принятых в Соединенные Штаты в качестве граждан в результате «Гадсденской покупки», или «Tohono O’odham» — фермеров пустыни в Соноре и Аризоне. В апреле 1871 года представители всех трех групп напали на западных апачей, разбивших лагерь в каньоне. Бойня была жестокой и методичной. Примерно 150 человек, в основном женщины и дети, погибли либо от выстрелов, либо от размозжения черепов боевыми дубинками. Двадцать девять детей, попавших в плен, были обречены на кабалу или рабство, если им не удастся сбежать. Обещание армии в итоге ничего не дало, хотя резня в Кэмп-Гранте настолько возмутила военных и реформаторов, что состоялся суд над виновными. Никто не был осужден. Армия, не сумев защитить апачей, продолжила вести против них войну. В 1873 году генерал Крук вынудил апачей уйти в резервации, где, несмотря на спорадические вспышки, большинство из них так и осталось.[338]

Нападение Бейкера и его защита Шериданом опорочили мирное послание Гранта. Такие нападения, оправданные защитой белых женщин и домов белых, ничего не дали для создания индейских домов, а вместо этого убивали индейских женщин и детей. Грант, который всегда был слишком предан своим старым друзьям, поддержал Шеридана, назначив его командиром всей дивизии Миссури, что было вторым по значимости званием в армии после Шермана. Депутат Дэниел Вурхиз из Индианы отметил «любопытное зрелище», когда Грант приветствовал квакеров — «миссионеров Евангелия мира», которых он назначил агентами в некоторых резервациях, — и «генерала Шеридана, запятнанного кровью невинных женщин и детей». Конгресс запретил армейским офицерам получать гражданские назначения. Мотивы конгресса, как обычно, были неоднозначными. Те, кто был потрясен резней и опасался передачи Управления по делам индейцев в ведение Военного министерства, присоединились к конгрессменам, которые не хотели терять ценные патронажные назначения.[339]

Стремление ввести моногамию и создать нуклеарные семьи на отдельных участках, где мужчина-кормилец обеспечивал жену, которая управляла четко разграниченным домашним пространством, оставалось центральным аспектом политики американских индейцев до конца века. В популярной культуре он уступил место гораздо более яркому образу: индеец как угроза белой семье. Эта тема была старой, но она приобрела новое звучание с появлением грошовой прессы, романов на десять центов, а к 1880-м годам — шоу Дикого Запада.

Мало кто лучше Уильяма Коди, более известного как Буффало Билл, следил за пульсом народной культуры, и к концу XIX века «Нападение на хижину поселенца» стало, пожалуй, центральным элементом его Дикого Запада. В нем проявился гений Коди в том, что он свел сложную историю американской экспансии к расширению дома до дикого интерьера. Дикий Запад всегда был связан с расовым насилием, мужественностью и домом. Его целевой аудиторией были респектабельные представители среднего класса. Они с удовольствием наблюдали за тем, как белые мужчины защищают дом от «диких» опасностей, чтобы продвигать цивилизацию.[340]

Под поверхностью Дикий Запад был сложным спектаклем. Троп дикарей, угрожающих домам белых, оказался вполне адаптируемым в Позолоченном веке; в этой роли могли выступать не только индейцы, но и радикально настроенные рабочие и иммигранты.

В шоу Дикого Запада также участвовали иммигранты, которые в 1880–1890-х годах аплодировали защите белого дома, даже когда в популярной прессе их осуждали как опасных дикарей, чья белизна была под вопросом. Нативисты считали иммигрантов угрозой американскому дому, но рабочие и антимонополисты, многие из которых сами были иммигрантами, превратили белый дом в смертоносное оружие против китайских иммигрантов.

Когда китаефобы обвиняли китайцев в неассимилируемости и угрозе обществу свободного труда, доказательства, которые они приводили, вращались вокруг дома. «Домашняя жизнь, как мы ее понимаем и чтим», — говорили они о китайцах, — «им неизвестна». Белые калифорнийцы считали, что практически все китайские женщины в Америке — проститутки, «содержащиеся в рабстве у своего собственного народа для самых низменных целей». И многие из них действительно были принуждены к проституции. Однако гораздо важнее, чем предполагаемые недостатки китайских семей, была их угроза белым семьям: «Они вытесняют наших семейных мужчин с рабочих мест и оставляют их в нужде и нищете. Они делают из наших мальчиков хулиганов и преступников, а наших девочек доводят до смерти, работая за зарплату, которая для них означает голодную смерть».[341]

На одном из кадров этой карикатуры, озаглавленной «Картинка для работодателей» и снабженной надписью «Почему они могут жить на 40 центов в день, а они нет», изображены китайцы в переполненном опиумном притоне, поедающие крыс. На другом кадре изображен американский рабочий, возвращающийся домой к жене и детям. Мораль была ясна: китайцы, у которых нет дома, угрожают домам белых. Из газеты «Пак», 21 августа 1878 года. Библиотека Конгресса США, LC-USZC2–1242.

Протестантки основали в Сан-Франциско приюты для китайских проституток, но они столкнулись с сильным противодействием тех, кто хотел не спасать, а изгнать всех китайцев, мужчин и женщин. Теренс Паудерли, глава Рыцарей труда, в обвинении, которое многое говорит о сексуальной активности мальчиков-подростков, заявил, что китайские проститутки заразили венерическими заболеваниями «тысячи мальчиков» от восьми до пятнадцати лет. Эти мальчики, утверждали врачи, впоследствии заражали своих жен, а через них — детей.[342]

III

Отношение белых к опасности, которую негры, индийцы и китайцы представляли для белого протестантского дома, вытекало из давних расовых установок, но оно также отражало реальную и глубокую тревогу по поводу дома. В конце XIX века дом приравнивался к нуклеарной семье, и если распространенность нуклеарных семей и их существование в идентифицируемых домохозяйствах были мерилом здоровья дома, то дом был повсеместным и процветающим. В конце XIX века примерно в 90 процентах американских семей было двое родителей.[343]

Однако тревога за дом оставалась ощутимой; она проистекала из трех совершенно разных источников. Одним из них была расовая угроза белому дому со стороны чужаков. Она могла переходить в угрозу со стороны мормонов и католиков. Вторым источником было беспокойство по поводу того, что дети растут только с одним родителем, особенно с женщиной, или вообще без родителей. Последним и самым сложным источником было недовольство мужчин женским доминированием в домашнем пространстве, определявшем викторианский дом, и частичный уход мужчин из этого пространства в мужские убежища — от салуна до братских орденов, таких как масоны и одд-феллоу.

Даже если подавляющее большинство детей проживало в домах с двумя родителями, это все равно оставляло 13 % белых и 30 % черных детей в домах с одним родителем. В течение столетия в домах с одним родителем в три-четыре раза чаще оказывались женщины, чем мужчины. Кроме того, существовали сироты, либо помещенные в детские дома, либо оставленные на произвол судьбы на улице. Такие дети занимали в викторианской художественной литературе гораздо больше места, чем викторианское общество: Том Сойер, Гекльберри Финн и многочисленные герои романов Горацио Элджера были одними из самых известных. Но в обществе, где в 1900 году 20–30 процентов всех детей теряли родителей до пятнадцати лет, остаться сиротой было вполне реальной возможностью. Развод был незначительной причиной отсутствия родителей, стоявшей далеко позади смерти и дезертирства.[344]

К 1870-м годам в Нью-Йорке тысячи бездомных детей — уличных оборванцев, мальчишек-газетчиков и чистильщиков обуви, и Горацио Элджер был одержим ими как в своей художественной литературе, так и в жизни. До и во время Гражданской войны он стремился стать серьезным романистом и поэтом. Он никогда не зарабатывал достаточно, чтобы прокормить себя, и поэтому, чтобы пополнить свой доход, обратился сначала к преподаванию, а затем к служению. Когда его призвали в армию, он получил отказ из-за близорукости и своего роста: 5 футов 2 дюйма. В 1864 году его жизнь изменилась. Его назначили священником Первой унитарианской церкви в Брюстере, штат Массачусетс, и он решил посвятить себя юношеской художественной литературе. Как он говорил позже, «я отдал свое перо мальчикам, и мир избавился от множества плохих стихов и амбициозной прозы». Кроме того, это «платило бы мне больше».[345]

Писательство удалось лучше, чем служение. Современные определения сексуальности подходят к концу XIX века не больше, чем современные определения расы; они оба изобретались по мере того, как шло время. Горацио Элджер испытывал сексуальное влечение к мужчинам, но сексуальные контакты между мужчинами в девятнадцатом веке не обозначали гомосексуальность мужчины. Сексуальные контакты между мужчинами могли быть грехом, как мастурбация, но это еще не означало, что мужчины, которые им предаются, занимают отдельную сексуальную категорию. Однако Элджер испытывал особое сексуальное влечение к мальчикам, и это переходило вполне четкую моральную границу. Во время его служения ходили слухи. Церковь провела расследование и сообщила, что он совершил «преступление не меньшего масштаба, чем мерзкое и отвратительное преступление — неестественное знакомство с мальчиками…» Элджер оставил свое служение и уехал в Нью-Йорк.[346]

В Нью-Йорке он начал писать юмористическую литературу для религиозных изданий и изданий, ориентированных на школьников. Он увлекся так называемыми уличными арабами Нью-Йорка, тысячами бездомных детей города. Он подружился с ними, помогал им и открывал для них свои комнаты, что, учитывая его деятельность в Брюстере, выглядело бы как возвращение мотылька к огню. Возможно, так оно и было. Он так и не женился и не обзавелся обычным викторианским домом, но несколько мальчиков приехали к нему жить или отдыхать. О скандалах больше не упоминалось. Похоже, он считал свою работу с ними своего рода покаянием.[347]

Они также были источником прибыли; уличные арабы послужили вдохновением для «Оборванца Дика», его первой и самой успешной книги, опубликованной серийно в 1867 году. В книге отсутствовали насилие и секс на улицах Нью-Йорка. Это была дидактическая нравоучительная фантастика с простыми персонажами, но она также была полна местного колорита. «Оборванец Дик» послужил образцом практически для всех последующих произведений Элджера для юношества. Хотя он давал своим героям разные имена, ситуации и приключения, герой всегда был один и тот же, и обычно это был бездомный мальчик. Мораль историй никогда не менялась. Это были истории о преодолении невзгод, об усвоении правильных ценностей и о том, как подняться в мире.[348]

Оборванец Дик был честным уличным мальчишкой, жившим в коробке в одном из переулков Нью-Йорка. Он был сапожником, курил, ходил в театры и тратил все деньги, которые попадались ему на пути; его проблема заключалась в дурных ценностях, а не в плохом сердце. Книга представляет собой билдунгсроман, историю образования.[349]

Уроки начинаются, когда Дик знакомится с мальчиком из среднего класса, Фрэнком, и его дядей. Взрослый спонсор стал большим нововведением Элджера в этом жанре. Дядя говорит Дику: «Помни, что твое будущее положение зависит в основном от тебя самого, и оно будет высоким или низким в зависимости от твоего выбора». В американской версии Элджера бездомный, неграмотный ребенок, живущий в коробке в переулке, нуждается только в хорошем совете, если он сделан из правильного материала. Чтобы показать, что не все бедные дети сделаны из правильного материала, Элджер вводит ирландского злодея — Микки Магуайра, чье имя передает его недостатки.

Далее следует курс самосовершенствования и прогресса. Дик начинает копить деньги, перестает пить и общаться с парнями, учится читать и писать. Он познает «удовлетворение от самоотречения» и удовольствие от собственности. Конечно, это юношеские романы, и лекций о бережливости и трезвости, которые может выдержать аудитория десятицентового романа, не так уж много. Постепенное продвижение Дика в обществе ускоряется тем, что он ныряет с парома, чтобы спасти молодую девушку, которая оказывается богатой. В романе нет ясности в вопросе о том, насколько полезно спасать бедных девушек.[350]

«Оборванец Дик больше не Оборванец Дик; теперь он Ричард Хантер, эсквайр: он сделал шаг вверх и намерен подняться еще выше». Оборванец Дик учит трудолюбию, честолюбию и самодисциплине. Эти ценности отстаивал бы Линкольн, и Элджер представляет их как достаточные не только для мира Линкольна, но и для индустриализирующегося и урбанистического мира 1880-х годов. Судьба человека по-прежнему была в его руках.[351]

Но Соединенные Штаты никогда не были такими простыми ни в идеологии, ни в фактах, и они становились все более сложными, что не могло не ошеломить Элджера. Его истории о том, как из лохмотьев превратиться в богатство, которые впоследствии будут вспоминаться как лучшая литература эпохи, к началу 1880-х годов оказались в затруднительном положении. Они вызвали гнев реформаторов морали, особенно женской, поскольку в них пренебрегали женщинами и домом.

Элджер писал pulp fiction — массовую, коммерческую литературу. Предсказуемость историй была частью их привлекательности, но читатели все чаще требовали экзотических мест, приключений и новеллистических происшествий. Городские сюжеты Элджера становились все скучнее, и в 1870-х годах роман на десять центов переместился на Запад, в мир индейских боев, вооруженных ограблений и насилия. В своей Тихоокеанской серии Олджер тоже отправился на Запад. Реформаторы возражали против насилия и преступлений в романах, но их возражения были глубже. Они считали, что рассказы Элджера лишь на ступень выше «Полицейской газеты» с ее сенсационными рассказами о преступлениях, преступниках и полусвете. Критики утверждали, что подобная литература не просто эксплуатирует преступность и правонарушения, а делает из них сенсацию; они считали, что такая литература их порождает. Элджера удивляло то, что критики романа на скорую руку причисляли его к Неду Бантлайну, газетчику и нативисту, связанному с протестантскими бандами Нью-Йорка, а также к авторам «десятицентовых романов», которые помогли прославиться Дикому Биллу Хикоку и Буффало Биллу. Элджер провозгласил своей обязанностью «оказывать благотворное влияние на своих юных читателей», прививая им «честность, трудолюбие, бережливость и достойные стремления». Он считал, что романист может учить через рассказ гораздо эффективнее, чем через лекции или проповеди.[352]

Однако женщины, занимающиеся социальными реформами, возражали, что герои Элджера не жили в семьях и не имели домов. Им не хватало материнского влияния. Хотя его сюжеты были нереальными, его социальная среда была слишком реалистичной. Таким образом, романы якобы порождали опасные и нереалистичные амбиции у иммигрантов и мальчиков из рабочего класса, которые должны были довольствоваться своим положением, в то время как их графическая социальная обстановка вызывала опасные эмоции у мальчиков из среднего класса, которых привлекали независимость, свобода от надзора взрослых и экзотическая жизнь героев Элджера.[353]

Не только евангелистки считали популярную литературу и детей, освобожденных от родительского контроля, опасными для дома и нации. Энтони Комсток был благочестивым евангельским протестантом и возглавлял Нью-Йоркское общество по борьбе с пороком, которое в 1873 году выделилось из Христианской ассоциации молодых людей. Он выступал против контрацепции, абортов, порнографии и непристойности как угрозы семье. Его ведущие спонсоры и сторонники были в основном из Социального регистра и включали видных бизнесменов. Он вел войну с похотью в целом, но прежде всего Комсток заставил американцев вздрогнуть, столкнувшись с призраком мастурбирующего мальчика.[354]

Комсток был одержим непристойностью, поскольку считал, что она угрожает тому, что он и его сторонники считали нормальной сексуальностью, необходимой для воспроизводства семьи и домашнего очага. «Похоть, — провозглашал он, — оскверняет тело, развращает воображение, развращает разум, умерщвляет волю, разрушает память, уязвляет совесть, ожесточает сердце и проклинает душу», но больше всего она угрожала семье. Ослабляя семью, похоть угрожала всему общественному строю.[355]

Прелюбодеяние, или меньшее отчуждение привязанностей, также угрожало дому, поскольку один мужчина, проникая в жену другого, отчуждал ее привязанности, нарушал его домашнее пространство, забирал его имущество и нападал на его дом. Сексуальные связи, угрожающие дому, стали главной темой судебного процесса Бичер — Тилтон, большого частного скандала 1870-х годов, в котором Теодор Тилтон подал в суд на Генри Уорда Бичера за отчуждение привязанности его жены. Газета New York Herald заявила, что ни одно событие со времен убийства Линкольна не вызывало такого интереса.[356]

Если не считать Улисса С. Гранта, Генри Уорд Бичер, возможно, был самым известным человеком в Соединенных Штатах в 1870-х годах. Журнал Andover Review назвал его «самым выдающимся частным гражданином Республики», и в нем проявились противоречия либеральной республики. Бичер был рационален и практичен, но в то же время он был пылким и эмоциональным, переполненным сосудом романтических чувств.[357]

Это были черты либерального евангелического протестантизма, а Бичер — красивый, красноречивый и с хорошими связями — был ведущей фигурой либерального протестантизма, который был прежде всего религией дома. То, что его обвинили в совращении жены одного из его близких соратников и судили за прелюбодеяние, могло стать сенсацией. Это вряд ли было частным делом; его обвиняли в разрушении дома, нанося удар по корням протестантской Америки. Суды исходили из того, что женщины — сексуальные жертвы, а мужчины — хищники. Если имело место прелюбодеяние, то виноват был мужчина. По мнению консерваторов, религия Бичера — религия любви и чувств, а не долга и сдержанности — породила скандал, который захлестнул его. Обвинения, контробвинения, защита и свидетельские показания были дико противоречивы, но, по крайней мере, они свидетельствовали о том, что дом был местом если не прелюбодеяния, то глубокого несчастья, а мужчины, по словам Тилтона, были вовлечены во взаимное нападение на «дом и очаг».[358]

Бичер выступал на похоронах Горация Грили в 1872 году, и было вполне уместно, чтобы другой кандидат в президенты в 1872 году, красивая, яркая, артистичная Виктория Вудхалл, обнародовала обвинения в супружеской измене, которые до этого времени распространялись в частном порядке. Вудхалл была сторонницей свободной любви, что означало свободу мужчин и женщин следовать зову своего сердца, завязывая и расторгая отношения по мере того, как менялись их привязанности. Она и ее сестра Теннесси Клафлин стали самыми известными радикалами 1860–1870-х годов, сочетая скандальную личную жизнь с откровенными взглядами, но на самом деле они требовали лишь полной свободы договора для женщин. «Не существует, — писала Вудхалл, — ни прав, ни обязанностей, кроме как объединять — заключать — индивидуумов». Все, что утверждала свободная любовь, — это свобода договора. Брак — это договор, и он состоит из всего, о чем договариваются стороны. Как и любой другой договор, он мог быть расторгнут по взаимному согласию. Предполагалось, что женщины по своей природе являются домашними существами, которые занимаются воспитанием детей и не приспособлены к общественной жизни, выходящей за рамки домашнего очага. Вудхалл и Клафлин стали общественными деятельницами, издавая собственную газету; они не были ни домашними, ни частными. Их противники считали их неестественными и чудовищными, но они просто хотели превратить брачный контракт в такой же договор, как и любой другой.[359]

Свободная любовь оказалась столь шокирующей для викторианцев не из-за того, что она охватывала сексуальность, а потому, что ставила личное удовлетворение и эмоциональные связи выше дома, в стабильности которого общество нуждалось и требовало. Бичер осуждал Вудхалл за ее взгляды, а она считала его лицемером. Она обвинила его в прелюбодеянии с Элизабет Тилтон, женой его бывшего близкого соратника Теодора Тилтона. Когда до нее дошли слухи об этом романе от Элизабет Кэди Стэнтон, с которой, по словам одного мемуариста, «секрет не был безопасен ни на час», она опубликовала их. Стэнтон услышала эту историю от самой Элизабет Тилтон; Тилтон, как до, так и после того, как история получила огласку, неоднократно повторяла ее и отказывалась от нее. Скандал привел к знаменитому судебному процессу в 1875 году.[360]

Бичер олицетворял собой христианскую мужественность. Он проповедовал, что в «реальных жизненных конфликтах люди находят больше того, что соответствует мужественности в ее основных элементах, в ее надежности, в ее верности, в ее предприимчивости, в ее широте духа, чем можно найти под любым куполом или в любом храме, или перед любым алтарем». В повседневной жизни «Бог формирует характер и делает человека благородным». Теодор Тилтон обвинил Бичера в том, что тот не выдержал испытания. Он не был мужчиной.[361]

Эмоциональная сторона Бичера привела его к сложной близости с Теодором и Элизабет Тилтон в девятнадцатом веке. Все они действительно, но неопределенно, любили друг друга. Это привело к иску Теодора за отчуждение привязанности и к суду Бичера за прелюбодеяние; это повлекло за собой публичную борьбу между Бичером и Теодором Тилтоном и не менее публичную и скандальную борьбу между Элизабет и Теодором Тилтоном. Как резюмировал судебный процесс Э. Л. Годкин, во имя «[защиты] домашнего счастья и чистоты» Тилтоны пригласили «весь мир посмотреть, как фурии разрывают домочадцев на части». Судебный процесс закончился приговором присяжных. Нация в конечном итоге не могла смириться с мыслью о том, что Бичер мог предать свой дом, свою семью и семью Тилтонов. Как говорилось в статье в Harper’s Weekly, «дело сводится к заговору против хорошего и великого, хотя и беспечного человека». Его «чистая жизнь и благородный характер» выдержали это потрясение. Церковный совет Плимутской церкви оправдал его, отлучил от церкви тех прихожан, которые считали его виновным, и выделил ему 100 000 долларов на покрытие судебных расходов. Народные настроения поддержали его.[362]

IV

Обвинив Генри Уорда Бичера в подрыве домашнего очага и брака, Элизабет Тилтон заставила его вступить на самую опасную и чреватую опасностями почву американского общества. Женщины захватили «то место на небесах, которое называется домом», и они могли использовать его как базу для нападок на мужчин, которые угрожали им пьянством, домашним насилием и дезертирством. Одновременно они раздвинули границы дома далеко за пределы стен любого жилища.

Присоединяясь к движению за воздержание, женщины не столько бросали вызов существующим гендерным ролям, сколько стремились защитить дом. Социальные последствия пьянства и алкоголизма тяжело отражались на женщинах, хотя среди них было сравнительно немного пьющих. Пьяные мужья били своих жен, жестоко обращались с детьми и не заботились о доме. Они не только тратили на выпивку свои заработки, но и могли тратить заработки своих жен, поскольку по закону жена не имела права претендовать на заработки мужа, в то время как он распоряжался своими. Даже в конце века в тридцати семи штатах жены не имели никаких прав на своих детей, если уходили от мужа. Пьяный муж обнажал несправедливость социального порядка, бремя, возложенное на женщин, и отсутствие у них возможности обратиться за помощью. Женский христианский союз воздержания привлек женщин к политической деятельности, и, вступив в него, женщины расширили круг проблем WCTU, не ограничиваясь выпивкой.[363]

Фрэнсис Уиллард изначально не была активной участницей движения за воздержанность. Она провела 1860-е и начало 1870-х годов в некотором одиночестве. Она то заключала, то разрывала брачные узы. Она сомневалась, действительно ли ей нужна карьера в сфере образования. Она завела интенсивную женскую дружбу и совершила гранд-тур по Европе и Ближнему Востоку. Она учила языки, изучала искусство и древности. Вернувшись домой, она стала президентом женского колледжа Эванстона, связанного с Северо-Западным университетом, а затем деканом женского факультета Северо-Западного университета. Она ушла в отставку в результате борьбы за свои полномочия. Преподобный Чарльз Фаулер, с которым она когда-то была помолвлена и который стал президентом Северо-Западного университета, заставил ее уйти. По ее словам, у него была воля Наполеона, а у нее — воля королевы Елизаветы.[364]

Под руководством Уиллард WCTU стремилась, по ее словам, «сделать весь мир ДОМАШНИМ», но к тому времени ее собственная борьба внесла немало нюансов в ее отношение к дому. В 1860-х годах Уиллард была еще молода и неизвестна и боролась с противоречивыми желаниями обрести независимость и собственный дом. Ее отец умирал от чахотки, как называли туберкулез — великого убийцу девятнадцатого века. Она по очереди сидела с ним, и он передавал свои последние пожелания. Он хотел, чтобы у нее был дом. Он хотел, чтобы Фрэнсис «вышла замуж за сильного, здорового, доброго человека, который сможет хорошо заботиться о вас и сделает вас счастливой». Он «обрадовался», когда она сказала ему, что порвала с мужчиной, которого, как она думала, любила, потому что он был болен.

Она не радовалась. У нее были свои конфликты между глубокой и пылкой дружбой с женщинами и более амбивалентными отношениями с мужчинами. Но она понимала, что требования мужественности ограничивают ее собственный выбор. Ее умирающий отец говорил отрывисто и часто бессвязно, но его недееспособность не ослабляла его авторитета. Она впала в депрессию, осознав, насколько «далеки от моего выбора мои нынешние условия, обстоятельства, занятия». Используя экономическую метафору для обозначения эмоциональной цены, которую мужчина требует от женщины, она впервые пришла к «трезвому суждению», что «жизнь не платит». Вся ее карьера будет вращаться вокруг того, чтобы сделать мир более «домашним», но она никогда больше не будет жить в доме, возглавляемом мужчиной. Она объединила угрозу дому и критику подчиненного положения женщин в нем в мощное оружие для проведения различных социальных реформ.[365]

Дом и брак было трудно освоить. Фрэнсис Уиллард так и не вышла замуж, а вот Эбигейл Скотт Дуниуэй вышла, и именно желание сохранить свой дом побудило ее выйти в свет. Абигайль Скотт родилась в бревенчатой хижине, в детстве отправилась по сухопутной тропе на запад, в Орегон, и вышла замуж за Бенджамина Дунивея, владельца ранчо и старателя. Он был добр, но оказался гораздо лучше в производстве детей, чем в их содержании. У него накопились долги. Шериф вручил повестку о выплате долгов Абигайль Дунивей, поскольку ее муж находился в Айдахо на поисковых работах, надеясь собрать деньги, чтобы спасти свою ферму. Как отметила Дунивей, «когда это обязательство было принято, я была молчаливым партнером моего мужа — юридическим лицом, не имеющим ни права голоса, ни власти для самозащиты под солнцем; но, когда набежала пеня, я стала его законным представителем». Дуниуэй, который уже преподавал в школе, чтобы помочь содержать семью, перевез детей в Портленд. Зимой в конце 1870 — начале 1871 года она отлучила от груди шестого и последнего ребенка и основала газету «Новый Северо-Запад», посвященную правам женщин и избирательному праву. Ее муж не смог обеспечить компетентность, необходимую для поддержания домашнего очага, оставив это на долю своей жены.[366]

Вместо того чтобы апеллировать к белым мужчинам как к главной защите дома, WCTU неявно искала защиты для «беззащитных» женщин и детей от пьяных мужчин. Будучи искусным и популярным оратором, Уиллард в 1876 году изменила название своей стандартной лекции о воздержании на «Защиту дома». Свои ранние требования о предоставлении женщинам избирательного права она формулировала как голосование о защите дома. Это имело мало общего с индивидуализмом или индивидуальной моральной реформой. Женщины нуждались в избирательном бюллетене, потому что WCTU нуждалась в правительстве — местном, штата и федеральном — для принятия морального законодательства, необходимого для защиты дома.[367]

Политическая сила женщин проявлялась не сразу. Женщины не могли сформировать важный избирательный блок, когда подавляющее большинство не могло голосовать. И хотя женщины участвовали во многих реформаторских движениях, они, как правило, не возглавляли их. Принятие большинством женщин идеи о раздельных сферах и разных мужских и женских натурах казалось гарантией общественного подчинения. Мужчины будут доминировать в публичной сфере, уступая женщинам частную сферу. Но включение темы дома и семьи в самые основные политические конфликты республики создало возможность, которой воспользовалась Уиллард. Она умела взять общепринятое убеждение о раздельных сферах для мужчин и женщин и превратить его в аргумент в пользу равенства. Отвечая за дом, семью, образование и здоровье детей, а также за нравственность, женщины не могли не распространить свою деятельность на общественную сферу. Она и другие женщины-реформаторы создали имперский дом, границы которого постоянно расширялись. Все, что затрагивало дом и семью, становилось политической заботой женщин и основанием для распространения на них избирательного права. Нападки на выпивку были частью усилий по расширению сферы того, что историк Пегги Паскоу назвала женским моральным авторитетом.[368]

V

Успех реформаторов, особенно женских, сделавших защиту дома основанием для политических действий против индейцев, мормонов, порнографов, салунщиков и других, говорил о политической силе дома, но более серьезной опасностью оставалась подрывная деятельность изнутри. Предательство дома происходило не в результате зрелищных измен, как это было на процессе Бичер — Тилтон, а в результате более тонких событий. В ходе длительной борьбы женщин за контроль над собственным телом и деторождением рождаемость неуклонно снижалась, что к концу века привело к обвинениям в том, что белые протестантские женщины не выполняют свой долг перед домом, ограничивая количество рождаемых ими детей. Эти обвинения обычно исходили от мужчин среднего и высшего класса. Но мужчины из этих же классов одновременно занимались тихим уходом из дома. Это был не уход рабочих, ищущих товарищества и облегчения в салуне, а уход в братские ложи, такие же преданные делу воздержания, как и WCTU, который стал определяющей чертой того периода.

В 1800 году уровень рождаемости в Соединенных Штатах был выше, чем в любой европейской стране, но в течение столетия он резко и последовательно снижался. Общий коэффициент рождаемости, то есть среднее количество детей, которых рожает женщина до наступления менопаузы, к 1900 году упал на 50 %. Если в 1800 году средняя женщина рожала 7,04 ребенка, то в 1900 году — только 3,56. По более поздним меркам этот показатель был высоким, примерно соответствуя бэби-буму середины XX века, но он привел Соединенные Штаты в соответствие с другими странами XIX века. К концу века уровень рождаемости в США сравнялся с Великобританией и лишь немного превысил показатели Швеции. Эти тенденции были наиболее очевидны среди коренных уроженок среднего класса, гораздо менее заметны среди иммигранток и католичек, но сильны среди дочерей иммигрантов. Чтобы спад был таким резким, он должен был охватить все общество как в городах, так и в сельской местности.[369]

Причины этого спада в целом ясны, но несколько озадачивают сроки. В целом за столетие сокращение соответствовало движению в города, где детей было дорого растить и где их труд, по крайней мере среди среднего и высшего классов, был ненужным. Но в сельской местности спад начался задолго до того, как стали расти города. Там он был теснее связан с неспособностью родителей обеспечить своих детей землей. В городах в конце XIX века снижение рождаемости коррелировало со снижением трудовой активности и повышением уровня образования детей. Среди рабочих меньшие семьи коррелировали с более высоким уровнем жизни. Однако это снижение не было четко связано с младенческой и детской смертностью, которая снизилась после, а не до снижения рождаемости. Женщины снижали уровень рождаемости, вступая в брак позже и отдаляя детей друг от друга по мере роста семьи. Промежутки между детьми могли быть достигнуты путем прерывания полового акта, так называемого метода ритма, или непрерывного полового акта, особенно после первых лет брака, но к 1870-м годам широко рекламировались и использовались презервативы, диафрагмы, спринцевания и народные средства. Если противозачаточные средства не помогали, оставался аборт — самопроизвольный или хирургический. Цифры неясны, но современники оценивали количество абортов как один на каждые пять или шесть живорождений в 1850-х годах. По оценкам Мичиганского совета здравоохранения в 1880-х годах, одна треть всех беременностей заканчивалась абортом. Несмотря на все неопределенности, признаки указывают на то, что женщины добровольно контролировали свою рождаемость.[370]

Контроль рождаемости и уменьшение размеров семей привели к росту напряженности между реформаторами-евангелистами (как женщинами, так и мужчинами), растущей медицинской профессией и практикой американских женщин. Союз между Комстоком и женщинами-реформаторами никогда не был тесным. Они шли по параллельным путям, а не ехали в одном поезде. К 1883 году в WCTU был создан отдел по борьбе с нечистой литературой, но он и другие женские группы в итоге стали критиковать Комстока и его методы. Трения усиливались по мере того, как Комсток вел войну против контроля рождаемости и абортов, а также против того, что он считал непристойной литературой. Многие врачи, встревоженные снижением рождаемости, присоединились к атаке на аборты. Они расширили определение абортов, подвергнув нападкам веру в зарождение, согласно которой женщина не считала, что действительно носит ребенка до того момента, когда она почувствует шевеление плода в своей утробе, обычно примерно в три месяца. До этого момента женщина, у которой произошел выкидыш, не делала аборт, поскольку еще не считалась носителем ребенка. В период с 1860 по 1890 год сорок штатов и территорий объявили аборты вне закона, при этом большинство из них отвергли доктрину быстрого зарождения.[371]

Столкновения между женщинами и все более влиятельными мужчинами-медиками по поводу репродукции и абортов были признаками того, что разделение дома, в котором мужчина выступает в роли защитника и кормильца, а женщина — в роли хозяина расширяющегося домашнего пространства, становится все более неустойчивым. Вдоль домашних границ разгорелась партизанская война по гендерному признаку. Мужские братские организации сопротивлялись расширившимся претензиям на женский моральный авторитет.

К 1896 году примерно 5,5 миллиона из 19 миллионов взрослых мужчин страны состояли в одной или нескольких братских ложах. Самая крупная из них, Odd Fellows, насчитывала 810 000 членов, а самая влиятельная, Freemasons, — 750 000. Братские организации не были сплоченным братством; большинство из них были расово сегрегированы, а различные ложи отражали четкие классовые различия. Среди масонов, которые устанавливали стандарты респектабельности и имели самые высокие взносы, было больше всего бизнесменов, торговцев, профессионалов и более высокооплачиваемых клерков. В середине находились «Одд Феллоуз», а под ними — «Рыцари Пифии», в основном представители рабочего класса. В самом низу находились иммигрантские и черные братства и общества взаимопомощи.[372]

Братство, как и дом, захватило большую часть Позолоченного века, которая выходила за рамки индивидуализма и собственных интересов. Он не столько отвергал стремления, сколько направлял их в русло мужских ритуалов и званий, которые подчеркивали братство и заботу о других. Если мужественность подразумевала отказ «ни при каких обстоятельствах не зависеть от кого-либо, кроме себя, в содержании своей семьи», то братские ордена смягчали требования мужественности и признавали невозможность такой крайней независимости. Когда из-за ранения (на войне или на работе), болезни или невезения мужчины не могли содержать свои семьи, им иногда требовалась помощь братьев. Мужчины не попрошайничали, но обязательства между «братьями», добровольно принятые и признанные, могли обеспечить помощь. Одд Феллоуз требовали от своих членов «дружбы, веры и милосердия».[373]

Братские ложи отличались от солнечного христианства среднего класса либеральных евангелистов. Они признавали человеческую слабость и смертность и прославляли сдержанность. Несмотря на то, что они возникли из тех же социальных корней, что и их соседи-евангелисты, судя по статистике из Сан-Франциско, большинство из них не были связаны с какой-либо церковью, хотя и требовали веры в Бога. Масоны, имевшие религиозную принадлежность, чаще всего были епископалами или принадлежали к другим литургическим конфессиям, которые ставили ритуал между христианами и их Богом. Братские ордена провозглашали, что истинное знание не приходит из непосредственных личных отношений с Богом, а возникает в процессе изучения, символизма и ритуалов, многие из которых были взяты из Библии. Они заявляли о своей близости к христианству, но вычеркивали упоминания о Христе и заменяли христианские ритуалы теми, которые, несмотря на все их библейские отсылки, были их собственного изготовления. По сути, они секуляризировали религиозные ритуалы и утверждали, что мораль и искупление могут быть достигнуты с помощью человеческого разума.[374]

Ритуалы ложи перекликались с более ранним кальвинизмом. Чтобы стать братом ложи, по словам историка Марка Карнеса, нужно было «завязать глаза, связать их и привести к эмблеме смертности». Евангелическая реформа и сильное антимасонское движение перед Гражданской войной оказали влияние на послевоенные ложи. Они отказались от прежней приверженности простому общению и дружбе, запретили спиртные напитки и приняли меры предосторожности. В то же время они настаивали на своей мужской исключительности как на необходимой стене между ними и феминизированным евангелическим христианством и феминизированным домом. Все это имело большую привлекательность. Число их членов резко возросло.[375]

Мужчины заводили всевозможные полезные связи в своих ложах, оказывали помощь, благотворительность и страховали членов, но не было необходимости в сложных ритуалах, званиях и костюмах, которые составляли повседневную деятельность ложи, если ложи стремились достичь только этого. Не было необходимости разыгрывать роли — каменщиков, индейцев, лесников, священников или рыцарей, — якобы пришедшие из более древних, простых и общинных обществ, чтобы получить страховку на погребение. Члены Великой армии Республики были солдатами, но их организация выросла только тогда, когда отказалась от военной иерархии и приняла форму братского ордена.[376]

Никто из тех, кто не хотел быть оттесненным на задворки американского общества, не мог отречься от дома, и братские ложи, конечно, этого не делали. Вместо этого они выступали контрапунктом гендерного евангелического дома, имитируя его, но очищая от женщин, и заявляя о своем уважении и поддержке этого дома. Члены ложи утверждали, что они помогают вдовам и сиротам своих членов, и делали это, но делали это изнутри ложи. Несколько вечеров в неделю ложи завлекали мужчин из «того места на небесах, которое называется домом», в гомосоциальный мир, полный придуманных ритуалов, которые подчеркивали отношения между вымышленными отцами и сыновьями, а не мужьями и женами или, тем более, реальными отцами и сыновьями. Братские ордена присвоили себе семейные отношения: отец, сын и брат, чтобы суррогатные отцы и сыновья возродились в семьях братских патриархов. Запрещая женщин, они наносили ответный удар по растущей власти женщин в доме, церкви и обществе.[377]

Проделав все это, члены ложи утверждали, что их целью было лишь воспитание лучших отцов, сыновей и мужей. Ритуалы последних и высших степеней масонства были направлены на создание мужчин, очищенных от мужских страстей и агрессии, способных к воспитанию и отцовским чувствам. Это не должны были быть мужчины, чья невоздержанность, амбиции или страсти угрожали дому. Они должны были стать олицетворением совершенного дома.[378]

Все основные события Позолоченного века так или иначе проходили через двери дома, который находился на стыке политики, общественного устройства, гендерных отношений, расовых отношений, социальных реформ, экономики и воспитания детей. Конфликты 1860–1870-х годов продолжались до конца столетия, и американцы рассматривали возникающие новые конфликты как конфликты из-за дома. Они сентиментализировали дом, но при этом холодно реалистично оценивали его силу. Это была политическая и социальная основа, которую нельзя было уступать.

5. Позолоченные либералы

Республиканская партия возникла как неловкая коалиция бывших вигов, выступавших за федеральную политику помощи и субсидирования развития, и либералов, не доверявших ни сильному федеральному правительству, ни тем, кто получал выгоду от его вмешательства. Противники рабства и желание развивать свободный от рабства Запад удерживали партию вместе, но после поражения Конфедерации трещины, разделявшие фракции партии, стали еще шире.

«Либералами» в Соединенных Штатах и Европе XIX века называли людей, которых во многих, но не во всех отношениях, в XXI веке назвали бы консерваторами. Они поддерживали минимальное правительство, свободную рыночную экономику, индивидуализм и права собственности; они выступали против рабства, аристократии, монархии, постоянных армий, католической церкви и наследственной власти.

В годы после Гражданской войны фрагментация либерального консенсуса только начиналась. Основная масса либералов оставалась индивидуалистами и республиканцами, но они уже не были столь надежными демократами. Расширение демократии за счет иммигрантов и чернокожих избирателей пугало их.

Учитывая подозрительность либералов к устоявшимся институтам, может показаться странным, что в Позолоченный век они обосновались в американских университетах, элитной прессе и протестантских церквях, но это так. Либеральные идеи доминировали в северном коммерческом и профессиональном среднем классе, и это позволяло даже молодым либералам, таким как Генри Джеймс, Генри и Чарльз Фрэнсис Адамс, Кларенс Кинг и Уильям Дин Хоуэллс, говорить с большим авторитетом, хотя они и другие либеральные писатели часто унижали многих из своих читателей. Когда жители Севера ходили в свои конгрегациональные, пресвитерианские, унитарианские и универсалистские церкви, их проповедниками были либералы. Когда их дети, учившиеся в университетах, посещали занятия, их профессора были либералами. А когда американцы читали Nation, Atlantic Monthly и North American Review, они читали слова либералов. Либеральным иногда казалось все, что было уважаемым, ученым и общепринятым.[379]

Хоуэллс, молодой писатель из Огайо с безупречными связями среди республиканцев, знал, что респектабельная литературная карьера, которой он желал, зависит от либеральной репутации. Он был сотрудником Генри Кука, брата Джея Кука. Хоуэллс написал биографию Линкольна для предвыборной кампании. Благодаря этим республиканским качествам он получил назначение на должность консула в Венеции. Его труды об Италии положили начало его литературной карьере. Но когда он вернулся из Италии в 1865 году и вошел в интеллектуальные круги Нью-Йорка и Бостона, его либерализм стал отдалять его от бывших республиканских спонсоров.

Хоуэллс нашел работу в журнале Э. Л. Годкина «The Nation». Годкин был ирландским иммигрантом-протестантом, но основателями журнала были жители Новой Англии, бостонские брамины, которые разместили офис в Нью-Йорке. Хоуэллс получал 40 долларов в неделю и мог свободно писать для других изданий. Годкин познакомил его с Чарльзом Элиотом Нортоном, одним из основателей «Наций», который был преподавателем Гарварда и соредактором «Североамериканского обозрения». Он был ведущим либеральным интеллектуалом страны, которого Хоуэллс позже будет превозносить за его «гражданскую праведность» и «эстетическую совесть». Хоуэллс писал для обоих журналов, разделяя их либеральную политику и культурные взгляды.[380]

Сильной стороной либеральных интеллектуалов была критика (хотя и не обязательно самокритика). Существовал разрыв, в значительной степени не исследованный, между либеральной верой в то, что свобода договора — переговоры по индивидуальному выбору на свободном рынке — неизбежно обеспечит прогресс, и их растущей тревогой по поводу того, к чему привели свободный политический выбор и культурный вкус людей. Когда в 1866 году Хоуэллс уехал из Нью-Йорка в Бостон, чтобы стать помощником редактора Atlantic Monthly, он присоединился к интеллектуальному кругу Нортона. Нортон считал, что «есть несколько больших грехов, чем распространение второсортной литературы». Он отвращался от общества, которое, по словам одного из его эссе 1865 года, было «раем посредственностей», поглощенным безвкусным, дешевым и фальшивым. «Из всех цивилизованных наций, — считал Нортон, — Соединенные Штаты испытывают наибольший недостаток в высшей культуре ума, и не только в культуре, но и в условиях, от которых эта культура в основном зависит».[381]

Либералы считали, что в культурном и политическом плане народ нуждается в руководстве и подъеме, которые могут обеспечить только они. Они присоединились к британскому писателю Мэтью Арнольду в стремлении распространить «сладость и свет» высокой культуры среди масс. Арнольд желал, чтобы за «мозгами» шли «цифры». Американские либералы хотели снабдить «цифры» мозгами, но и те, и другие сакрализировали высокую культуру, которая состояла из «лучшего, что было придумано или сказано в мире». Они презирали популярные вкусы и «филистерство» как средних классов, так и нуворишей республики.[382]

Либералы приняли теорию «просачивания» культуры. Нортон представлял себе «высшие учебные заведения», такие как Гарвард, как «верховья потока образования, с помощью которого обеспечивается и поддерживается общая интеллектуальная и моральная жизнь общества». Либеральные священнослужители отводили религии аналогичную роль. Либеральная теология делала акцент на спасении и возвышении, а не на грехе и страданиях, и она пользовалась большой популярностью среди средних слоев городского населения. Генри Уорд Бичер каждое воскресенье выступал на платформе своей Плимутской церкви в Бруклине, вокруг которой полукругом располагались места для трех тысяч прихожан. Его сборники проповедей стали основой популярной литературы.[383]

Либеральная защита культуры часто сопровождалась нападками на женщин-писательниц и лекторов, которые, как они опасались, опасно феминизировали общество. В 1868 году, когда Генри Джеймс рецензировал роман Анны Дикинсон «Какой ответ?» в журнале Nation, он был начинающим романистом. Дикинсон было двадцать шесть лет, она была на год старше Джеймса и гораздо более известна, чем он. Она приобрела известность как эпатажный и популярный оратор в лицее. Она выступала в Конгрессе и много говорила о гражданских правах чернокожих, правах женщин и умеренности. В книге «Какой ответ?» она защищала межрасовые браки. Джеймс нападал на Дикинсон, но его мишенью был не межрасовый брак; вместо этого он отрицал способность Анны Дикинсон — и вообще женщин-писательниц и реформаторов — сказать что-либо стоящее о расовых отношениях или любой другой серьезной общественной теме. Он свалил книги большинства американских писательниц в одну «серьезную», «сентиментальную» и «дидактическую» кучу. Эти женщины использовали благие цели как оправдание для создания плохого искусства. Джеймс в конце концов поставит Дикинсон на службу великому искусству, ведь она стала его вдохновением для Верены Таррант, молодого, красивого и харизматичного оратора, выступающего за права женщин в его романе «Бостонцы». Сьюзен Б. Энтони, которая стала протеже Дикинсон после Гражданской войны, стала моделью для Олив Ченселлор. В романе Джеймса Верена в конце концов бросает реформы и Олив Ченселлор ради реакционного южанина Бэзила Рэнсома.[384]

Женщины-писательницы, утверждал Джеймс, не просто создают плохое искусство; они угрожают произвести на свет плохих и слабых мужчин, неспособных содержать дом. Джеймс объявил женщин пленницами чувств, что делает их неспособными к серьезным размышлениям или работе вне домашней сферы. Женщины-писательницы деформировали вымышленных мужчин и угрожали деформировать реальных мужчин. Например, Джеймс осудила главного героя романа Ребекки Хардинг Дэвис «Даллас Гэлбрейт» как «истеричную школьницу» и «ни на что не похожего человека в брюках». Дэвис превозносила самопожертвование и альтруизм над индивидуализмом и соперничеством. Даллас Гэлбрейт принял вину партнера за свою собственную и отсидел пять лет в тюрьме.[385]

Генри Адамс также пренебрежительно отзывался о женских попытках самосовершенствования. Молодые женщины «не осознавали жалкой невозможности улучшить эти бедные маленькие жесткие, тонкие, жилистые, однострунные инструменты, которые они называют своими умами и которые не обладают достаточным диапазоном, чтобы овладеть одной большой эмоцией, не говоря уже о том, чтобы выразить ее в словах или цифрах». Справедливости ради стоит отметить, что Адамс не считал интеллектуальные достижения американских мужчин намного лучше. Его высказывания были близки к высказываниям его друга Кларенса Кинга: «Нью-йоркская девушка — это, безусловно, феномен. То, что она, несомненно, называет своим умом, — это просто сумасшедшее одеяло из ярких деталей. Кусочки подержанных мнений, вырезанных с пристрастием, кусочки вежливых ошибок, сдобренные остатками правды, которые не показывают всей картины, маленькие лохмотья скандала и т. д. и т. п. — все это ловко сшито вместе в довольно хроматическом хаосе».[386]

В своем пренебрежительном отношении к женщинам-писательницам и отрицании идеи женской интеллигенции эти либеральные мужчины могли показаться простыми женоненавистниками, но, тем не менее, они поддерживали сложные отношения с женщинами. Адамс поддерживал глубокое интеллектуальное партнерство со своей женой, Мэриан Хупер Адамс, известной как Кловер, а Кинг в конце концов стал вести двойную жизнь и тайно жениться. В 1870-х годах Адамс работал профессором истории в Гарварде, и они с Кингом стали близкими друзьями. Вместе с Кловер, Джоном Хэем и его женой Кларой Стоун они образовали самоназванную и тесно связанную «Пятерку сердец».[387]

Интеллектуальные амбиции либералов выходили за рамки высокой культуры. Либералы были парадоксальными идеологами, которые, хотя и были убеждены, что уже знают ответы на все важные вопросы, посвящали себя прагматичному исследованию общества. Американская ассоциация социальных наук (АССА) была, пожалуй, самым важным либеральным институтом Позолоченного века. Интеллектуалы, профессионалы, журналисты, бизнесмены и политики основали АССА в Бостоне в 1865 году, создав ее по образцу британской Национальной ассоциации содействия развитию социальных наук. По их замыслу, она должна была собирать факты и применять принципы, которые позволили бы выявить «общие законы, управляющие социальными отношениями». Якобы национальная, ассоциация в значительной степени опиралась на представителей Новой Англии, Нью-Йорка и Пенсильвании. В 1868 году Генри Виллард занял должность секретаря и в практических целях руководил ассоциацией в течение следующих нескольких лет. Виллард, немецкий иммигрант и журналист, завел собственные либеральные связи, женившись на Фанни Гаррисон, дочери известного аболициониста Уильяма Ллойда Гаррисона. Его особенно интересовали методы финансирования новых железнодорожных корпораций, и в итоге он стал контролировать Северную Тихоокеанскую железную дорогу.[388]

Мандат ASSA заключался не только в изучении общества, но и в его реформировании. Ассоциация выступала за то, чтобы лишить выборных должностных лиц важнейших государственных функций и передать их в руки независимых комиссий, укомплектованных экспертами и профессионалами, такими же, как мужчины и несколько женщин, входивших в ассоциацию. Они будут изучать проблемы и выявлять факты, а решения, как они полагали, будут относительно очевидными. Офицеры и докладчики ассоциации представляли собой «кто есть кто» либерализма позолоченного века. Статьи в журнале Journal of Social Science представляли собой каталог либеральных проблем: иммиграция, противодействие подоходному налогу, управление благотворительными организациями, избирательное право, выборы, преступление и наказание, образование, торговля, валютная реформа и здравоохранение. При Вилларде ассоциация превратилась в организацию, занимающуюся реформой государственной службы, и сохраняла эту направленность на протяжении 1870-х годов.[389]

Либеральные интеллектуалы и реформаторы АССА признавали, что индустриальное общество предлагает им новый порядок вещей. Они сохраняли веру в индивидуальную автономию, но при этом признавали социальную взаимозависимость, которая требовала сотрудничества и взаимовыручки. Примирение веры в автономность индивида с признанием социального порядка, над которым индивид имел все меньший контроль, представлялось им труднопреодолимой задачей. Они пытались решить ее, ссылаясь на французского философа и позитивиста Огюста Конта и изменяя его представления. Они представляли себе естественную гармонию классов, рас и полов, но сотрудничество через эти социальные границы требовало контроля со стороны образованных элит, таких как, например, члены Американской ассоциации социальных наук.[390]

Природные законы, предписывающие гармонию, предлагали и способы ее обеспечения. Либералы апеллировали к статистике, чтобы сгладить противоречия между поиском универсальных законов, определяющих структуру человеческого общества, и их неизменной верой в то, что общество вращается вокруг выбора, сделанного на свободном рынке автономными индивидами, судьба которых якобы находится в их собственных руках. «Статистика, — провозглашал журнал, — лежит в основе всего разумного законодательства и социальной науки во всех ее отделах». С помощью статистики отдельные индивидуальные решения и действия могут быть агрегированы и количественно оценены, а также выявлены их общие закономерности.[391]

Перепись населения и страховая индустрия стали материнскими жилами нового статистического знания и средством примирения индивидуализма и детерминистских законов. Страхование жизни, казалось бы, самое обыденное занятие, воплотило в себе переход от старого провиденциального мышления, которое отдавало судьбу человека в руки Бога. Там, где раньше американцы принимали провидение, теперь они его хеджировали. Жизнь стала собственностью, и она находилась в руках страховой компании, а не Бога. Преподобный Бичер, которому платила нью-йоркская компания Equitable Life Assurance Society, утверждал, что люди обязаны делать все, что в их силах, и никто не имеет «права уповать на провидение». Он говорил набожным людям, что человек обязан «делать все, что он умеет», и что провидение «не платит премию за праздность». Эта индустрия зародилась в Англии, но расцвела в Соединенных Штатах, продавая полисы среди городских мужчин среднего класса, которые, в отличие от фермеров, завещавших землю, должны были похоронить свои средства к существованию вместе с ней.[392]

Американские компании по страхованию жизни объединили тщательную демографическую статистику, большие числа и законы вероятности, чтобы выявить социальные закономерности, которые можно было совместить с индивидуальным выбором и ответственностью. Применение «математических принципов к законам природы» не отрицало важности индивидуального выбора, а скорее подчеркивало обязанность свободных людей брать на себя ответственность за риск, связанный с владением собственностью. Страхование провозглашало совместимость индивидуализма и предсказуемых законов природы.[393]

Подобные аргументы пытались спасти индивидуализм, который все больше отставал от индустриального общества. Основные идеи индивидуализма — что судьба человека должна быть в его (или ее) собственных руках и что свобода дает гражданам возможность и ответственность делать из себя то, что они могут, — казались почти причудливыми в новых, городских и индустриальных Соединенных Штатах. Когда промышленный труд калечил, а эпидемические болезни убивали, когда случайные удачи порождали то, что экономист Джон Мейнард Кейнс позже назовет «радикальными неопределенностями капитализма», удача, как и усилия, казалось, диктовала результаты. Но закон больших чисел мог уложить радикальную неопределенность любой индивидуальной жизни в безмятежные законы вероятности. Когда умрет тот или иной человек, было неизвестно, но число людей, которые умрут в среднем за год, было предсказуемо. Коллективизация риска и рассмотрение сообщества в целом, а не отдельного человека, были формой «коммунизма», но эта практика парадоксальным образом позволяла людям сохранять веру в индивидуализм. Вероятность могла компенсировать ограниченность человеческого знания.[394]

Прелесть страхования заключалась в том, что свобода рынка, которую поддерживали либералы, или так они утверждали, смягчала те самые опасности, которые порождали капитализм и экономический рост. Страхуя будущий производственный потенциал работника, рынок мог переложить риск на компании по страхованию жизни. Компании, в свою очередь, инвестируя деньги, полученные от страховых взносов, могли создавать новый капитал, необходимый для экономического роста, который обеспечивал индивидуальные возможности и новые риски. Значительная часть этого капитала пошла на ипотеку западных ферм, что, наряду с государственными субсидиями, способствовало огромному росту сельского хозяйства и задолженности фермеров. В 1860 году в Соединенных Штатах насчитывалось 43 компании по страхованию жизни, а к 1870 году их стало 163.[395]

Энтузиазм либералов по поводу актуарных таблиц меркнет перед их энтузиазмом по поводу переписи населения. Джеймс Гарфилд, в то время конгрессмен от штата Огайо, заявил ассоциации в 1870 году, что статистика «открыла истину, что общество — это организм, элементы и силы которого подчиняются законам, столь же постоянным и всепроникающим, как и те, что управляют материальной вселенной; и что изучение этих законов позволит человеку улучшить свое состояние, освободиться от бесчисленных зол, которые раньше считались неподвластными ему; и сделает его хозяином, а не рабом природы».[396]

Очарованные тем, как совокупный индивидуальный выбор порождает коллективные закономерности, а статистика — вероятности, либералы нашли, как им казалось, научное решение проблемы примирения свободы выбора, свободы договора и социальной стабильности. Они пришли к выводу, что все закономерности являются необходимостью. Социальная наука определит диапазон человеческого поведения и обозначит границы, за которые правительствам выходить бесполезно и опасно. Либералы горячо верили в прогресс: вещи не только менялись, но и менялись к лучшему. Но такой прогресс был медленным и следовал естественным законам; это не был прогресс евангельских реформаторов, которые представляли себе мир, измененный индивидуальными моральными усилиями, или рабочих радикалов, которые думали о мире, реорганизованном для уничтожения существующих классовых привилегий. Если неизменные законы определяли прогресс, то самый безопасный путь к переменам предполагал понимание этих законов и пресечение любых попыток их нарушить. Управление было вопросом создания экспертов-администраторов, которые действовали бы как своего рода полиция, блокируя тех, кто нарушает естественные законы, и отмечая законные исключения из этих законов. Стремясь примирить индивидуализм и естественные законы, либералы сделали рынок выражением того и другого. Они считали рынок естественным, потому что, как выразился писатель Луи Менанд, «они уже решили, что природа действует подобно рынку».[397]

Фрэнсис Амаса Уокер олицетворял собой эксперта в области государственного управления, примиряя якобы естественные законы рынка с административным управлением. Взятые в отдельности, его высказывания заставляли его казаться самым доктринерским из либералов, человеком, который определял как социалистические «все усилия, предпринимаемые под влиянием народного импульса, по расширению функций правительства, уменьшению индивидуальной инициативы и предпринимательства, ради предполагаемого общественного блага». Такое расширительное определение социализма, взятое буквально, означало, что практически все позитивные действия, предпринимаемые правительствами, от доставки почты или уборки улиц до обеспечения школ, относились к тому виду социализма, против которого выступал Уокер. Хотя Уокер настаивал на том, что «крайне желательно свести деятельность организованной общественной силы к минимуму», он утверждал, что, хотя это и противоречит принципу laissez-faire, государство обязано обучать свое население, обеспечивать «строгую систему санитарной администрации» и обеспечивать «особыми мерами предосторожности целостность сберегательных банков».[398]

Карьера Уокера создала парадигму для либерального эксперта в правительстве. После работы суперинтендантом переписи 1870 года он стал комиссаром по делам индейцев, а затем руководил Десятой переписью 1880 года. Первая перепись населения США задавала каждому домохозяйству всего четыре вопроса. Десятая перепись Уокера собрала информацию о людях, предприятиях, фермах, больницах, церквях и многом другом. Переписчики задали 13 010 вопросов. Вопросы создавали категории, которые были способом «придумывания людей», когда сами классификации становились реальностью, определяющей содержащихся в них людей. Впоследствии он стал президентом Массачусетского технологического института, а также Американской статистической ассоциации и Американской экономической ассоциации.[399]

Как и другие либералы, приверженные laissez-faire и якобы универсальным экономическим законам, Уокер вводил исключения из них в качестве своеобразной звездочки, но эти исключения отнюдь не смущали либералов, а свидетельствовали об их уверенности. В отличие от необразованного электората, они изучали и различали общественные законы и были способны понять их пределы. Уокер не столько не доверял правительству, сколько демократическому правлению, которое он и другие либералы связывали с неэффективностью и коррупцией. Их решение заключалось в том, чтобы обратиться к правлению экспертных комиссаров, изолированных от народной политики. Они, как и суды, должны были стать сдерживающим фактором демократии.

I

Чтобы превратить свое культурное господство и свои принципы в политику, либеральные республиканцы изначально возлагали большие надежды на Улисса С. Гранта, которого многие в конце Гражданской войны считали «великим человеком дня, а возможно, и века». Он был самым известным гражданином страны. Он стремился к президентству не из-за желания получить власть или продвинуть какую-то программу, а потому что очень нуждался в общественном одобрении. Либералы ожидали, что, распространив на Юг всеобщее избирательное право, Грант сломает хребет старой южной «аристократии», завершит Реконструкцию, ограничит государственную власть, искоренит систему наживы и коррупцию, отменит протекцию и субсидии, а также введет золотой стандарт. Отчасти либералы ошиблись в оценке Гранта, но в основном они переоценили свое собственное влияние в Республиканской партии и в стране. Надежды либералов на Гранта превратились в пыль в период с 1868 по 1872 год. Его финансовая и экономическая политика, система награбленного имущества и связанная с ней коррупция, а также его внешняя политика — в частности, его желание аннексировать Санто-Доминго — все это стало причиной разочарования и отчуждения.[400]

Либералы поклонялись золотому стандарту, который они рассматривали как решение проблем финансовой системы, порожденных Гражданской войной. Экономическая цена победы Союза была высока: инфляция, долги, отвлечение миллионов людей от производства на разрушение, потеря или искалечение сотен тысяч рабочих. Но для либералов эти проблемы меркли перед финансовой системой, основанной на фиатной валюте. Во время войны правительство выпустило гринбеки, бумажную валюту, чтобы платить солдатам и покупать припасы. По сути, это федеральные долговые обязательства, обеспеченные кредитом правительства, гринбеки не подлежали погашению ни золотом, ни серебром. К концу войны в обращении находилось около полумиллиарда долларов. Их стоимость колебалась по отношению к американским золотым монетам и к британскому фунту, но золото и обеспеченная золотом валюта всегда имели большую ценность.[401]

Гринбеки, наряду с банкнотами национальных банков и специями, составляли три формы денег в обращении. Происхождение национальных банковских банкнот, также не подлежащих обмену на золото или серебро, было сложным. Во время Гражданской войны республиканцы превратили государственный долг в инструмент для создания денег, создав национальную банковскую систему, которая одновременно финансировала долг и создавала первую стандартную валюту страны. Правительство обязало национальные банки держать определенный процент своих капитальных резервов в федеральных облигациях. Взамен банки могли (до определенного предела) выпускать стандартизированные банкноты национального банка, которые обращались как деньги пропорционально количеству имеющихся у них федеральных облигаций. Чтобы банки не могли отказаться от такой сделки, правительство ввело запретительный налог на банкноты, выпущенные банками, зарегистрированными в штатах, и вытеснило их из обращения. Это соглашение оказалось выгодным для национальных банков. Они покупали облигации за гринбеки, получали по ним проценты, выплачиваемые золотом, а затем использовали эти облигации для выпуска банкнот, которые давали в долг, чтобы получить дополнительные проценты. В 1875 году облигации США составляли 63 процента инвестиций национальных банков Нью-Йорка.[402]

Существовала также номинальная валюта из золотых и серебряных монет (специя); номинальной она была потому, что монет номиналом в доллар было так мало, что они были незаметны в обычных сделках. Стоимость золота в монетах была выше их номинальной стоимости, поэтому, за исключением Калифорнии, они исчезли из повседневного обращения. Однако золото по-прежнему было необходимо для финансирования международной торговли и выплаты процентов по государственным облигациям.[403]

Либералы считали настоящими деньгами — так называемыми «твердыми деньгами» — только валюту, обмениваемую на золото. Сделать все деньги — зеленые монеты и банкноты — погашаемыми золотом стало для них единственным надежным лекарством от инфляции. Они хотели, чтобы Соединенные Штаты вслед за Великобританией перешли на золотой стандарт.[404]

Золотой стандарт разделял обе партии по практическим, идеологическим и моральным соображениям. Практические последствия вращались вокруг дефляционных последствий золотого стандарта. Теоретически, при золотом стандарте правительство могло выпустить не больше гринбеков, чем оно могло выкупить золотом, и денежная масса страны, таким образом, должна была сократиться. Однако у Конгресса уже был неприятный опыт сокращения. В 1866 году он уполномочил министра финансов президента Джонсона Хью Маккалоха, чтобы уменьшить количество гринбеков, и валюта дефлировала на 8 процентов в год. Это оказалось особенно тяжело для Юга и Запада, где на душу населения обращалось гораздо меньше денег, чем на Востоке. Когда, как и предсказывали противники ретракции, в 1866 году наступила рецессия, Конгресс замедлил ретракцию. А когда рецессия продолжилась в 1868 году, Конгресс приостановил полномочия Маккаллоха по выпуску гринбеков.[405]

Финансовые маневры Айзека Шермана, ведущего либерального сторонника золотого стандарта, показали, как должники выигрывают от инфляции и проигрывают от дефляции, и почему кредиторы предпочитают золотой стандарт. Во время Гражданской войны Шерман был богатым человеком, ярым республиканцем, аболиционистом и кредитором. Он понимал, что гринбеки приведут к инфляции, которая нанесет ему ущерб. Он сетовал, что его существующие займы будут стоить всего «60 центов за доллар», а значит, «мой бык будет убит». Когда гринбеки упали в цене, и в 1864 году для покупки 100 долларов золота требовалось 289 долларов в гринбеках, Шерман понял, что появилась возможность. Политика правительства позволяла покупать облигации за дешевые гринбеки, а проценты выплачивать дорогим золотом. Если бы он купил облигации на 1000 долларов за гринбеки, а гринбеки продавались бы за треть цены золота, то процентные ставки почти втрое превысили бы номинальную ставку в 6 процентов. Он преуспел, а если бы правительство выплатило основную сумму по облигациям в более дорогих долларах в золотом эквиваленте, он преуспел бы еще больше.[406]

Шерман и другие сторонники золотого стандарта считали свою позицию чем-то большим, чем корысть. Они делали моральный выбор, и противники золотого стандарта отвечали им тем же, из-за чего дебаты о монетарной политике часто казались скорее теологическими, чем политическими. Либералы часто формулировали решение между золотом и гринбеком как выбор между грехом и спасением. Карл Шурц постоянно описывал погашение американских облигаций гринбеками — даже если они были куплены за гринбеки — как аморальное. Либеральный публицист Эдвард Аткинсон, финансируемый Исааком Шерманом, приравнивал принятие гринбеков к воровству. Он объявил обращение гринбеков преступлением и потребовал, чтобы преступления пресекались, чего бы это ни стоило. Природа требовала золота; оно, как и серебро, имело внутреннюю ценность.[407]

Аткинсон признал, что дефляция, безработица и банкротства последуют за немедленным возвращением к золотому стандарту: «Придёт много реальных трудностей; потому что, если мы нарушили великий экономический закон, объявив реальными деньгами то, что ими не является, невиновные должны страдать вместе с виновными, точно так же, как в случае нарушения великого морального закона преступник причиняет страдания и несчастья другим, а не себе».[408]

Чем больше богатство становилось вопросом бумаги — акций, облигаций и банковских чеков, — тем больше либералы фетишизировали золото. Золото было древним и натуральным, а не современным и промышленным. Оно было редким, его нельзя было воспроизвести, и оно сохраняло свою ценность. Бумага же, подобно валюте Конфедерации или акциям и облигациям обанкротившихся компаний, могла в один прекрасный день превратиться в целое состояние, а в другой — стать подкладкой для сундуков. Бумага грозила сделать мир хрупким, эфемерным и открытым для постоянных переговоров, что делало еще более необходимым восстановление порядка и сведение всех ценностей к золоту. Либералы рассматривали золото как богатство, которое можно потрогать — оно было настоящим, — в то время как гринбеки были фикцией, простым представлением богатства.[409]

В действительности золотой стандарт не был ни древним, ни естественным. И международный золотой стандарт, и зависимость Америки от фиатной валюты были новыми и революционными. Британцы, официально принявшие золотой стандарт в 1819 году, были практически одиноки до 1860-х годов, когда их примеру последовали другие страны. Как и Соединенные Штаты, большинство стран ранее полагались на различные формы биметаллизма или валюты, обеспеченные серебром. Беспрецедентный рост запасов золота, начавшийся после открытий в Калифорнии и Австралии, вытеснил серебро из обращения в Европе и сделал золотой стандарт практически осуществимым. Необходимость заставила Соединенные Штаты печатать гринбеки во время Гражданской войны для оплаты товаров и услуг.[410]

Разница в стоимости между гринбеками и золотом, безусловно, создавала реальные проблемы, которые золотой стандарт устранил бы. При золотом стандарте купцы, участвующие в международной торговле, не несли бы транзакционных издержек, связанных с обращением в «золотую комнату» — нью-йоркскую биржу, предназначенную для покупки золота за валюту. Он также устранил бы более высокие процентные ставки, которые американские заемщики и продавцы облигаций вынуждены были платить за иностранный капитал. Повышая доверие иностранных инвесторов к американским ценным бумагам, золотой стандарт снизил бы процентные ставки по американским облигациям. Это также стало бы благом для банкиров, поскольку, если бы Соединенные Штаты перешли на золотой стандарт, банковские векселя стали бы погашаться золотом, что существенно повысило бы их стоимость. Такие преимущества склоняли многих банкиров к тому, чтобы стать сторонниками твердых денег. Но, как отмечали критики золотого стандарта и как показал отказ от него в 1860-х годах, за облегчение внешней торговли и стабилизацию валюты придется заплатить высокую цену, а конечным экономическим результатом может стать вовсе не стабильность.[411]

Прекращение политики сокращения гринбека беспокоило либералов в основном потому, что откладывало переход к золотому стандарту, но поначалу они были успокоены, поскольку Грант занял, по их мнению, здравую позицию как по долговому, так и по валютному вопросу. Правительство не уточнило, как будет погашаться основная сумма по облигациям военного времени. Поскольку на пике инфляции в 1864 году доллар гринбек стоил всего 34 процента от золотого доллара, погашение облигаций золотом означало утроение первоначальных инвестиций в дополнение к уже выплаченным процентам. Если бы правительство платило золотом, держатели облигаций получили бы огромную прибыль. Налогоплательщики взяли бы на себя дополнительное бремя. Однако если бы правительство выкупило свои облигации гринбеками, то никакой выгоды не было бы.[412]

Первоначально большинство республиканцев в Конгрессе согласились с мнением сенатора Джона Шермана, брата генерала Уильяма Текумсеха Шермана (но не родственника Исаака Шермана), который считал, что погашение долга в гринбеках будет равносильно бессовестному «отказу» от долга. Они выступали за погашение долга золотом. Но возникла коалиция демократов и республиканцев Среднего Запада, которая выступила против этой политики, а также против любой политики, направленной на сокращение количества гринбеков в обращении.[413]

После инаугурации Гранта в марте 1869 года Конгресс принял Закон о государственном кредите, пообещав выкупить военные облигации золотом. В следующем году Конгресс разрешил рефинансирование государственного долга. Инвесторы могли обменять существующие облигации на новые, рассчитанные еще на десять-пятнадцать лет, по более низким процентным ставкам. Все они погашались золотыми монетами и освобождались от налогов. Конгресс укрепил государственный кредит, распределив выплаты на более длительный срок.[414]

Победа по долгу все еще оставляла нерешенным валютный вопрос, и либералы настаивали на возобновлении политики сокращения количества гринбеков в обращении, чтобы облегчить переход к золотому стандарту. Грант, потерпевший неудачу в бизнесе, похоже, не имел глубоких экономических убеждений. Вступая в должность, он выступал за сокращение экономики, но его фактическая программа, когда Джордж Бутвелл был его министром финансов, была гораздо более прагматичной. Бутвелл выполнил сложную задачу по поддержанию баланса между золотом, необходимым для внешней торговли, национальными банкнотами, выпущенными федеральными банками, и гринбеками. Все движущиеся части должны были быть хорошо смазаны, иначе финансовый механизм мог выйти из строя, как это регулярно происходило. Усилия Бутвелла по разрядке финансовых кризисов часто вызывали опасения, но они увенчались успехом. Либералы считали, что при золотом стандарте такое вмешательство было бы излишним. Восточные банкиры и финансисты хотели предсказуемости и стабильности, которых, по их мнению, Казначейство не могло добиться. Они настаивали на введении золотого стандарта, который, по их мнению, обеспечит желаемую предсказуемость и одновременно закрепит преимущества, которые уже дала им новая банковская система.[415]

Ни Грант, ни Бутвелл, которого Генри Адамс презирал, называя его «отвратительным шутом», не проявляли энтузиазма по поводу банкротства избирателей, чтобы поддержать либеральные принципы и угодить банкирам. Бутвелл придерживался политики, позволяющей экономике «расти до денежного запаса времен Гражданской войны». Поскольку поселенцы заводили фермы на Западе, Юг восстанавливался, а северная промышленность развивалась, экономике вскоре потребовалась бы вся имеющаяся денежная масса. Стоимость гринбеков будет расти по мере развития экономики, а не за счет сокращения денежной массы, и в будущем возобновление выплат специями, то есть золотом, может пройти с меньшими потерями. По сути, именно так и произошло возобновление 2 января 1879 года, но происходило оно гораздо медленнее, чем хотелось бы либералам.[416]

Поскольку администрация Гранта не желала отказываться от гринбеков, либералы обратились в суд. В 1870 году либералы одержали частичную победу, когда Верховный суд вынес решение по делу Хепберн против Грисволда. Суд подорвал легитимность фиатной валюты, постановив, что кредиторы могут требовать специи для погашения любых обязательств, взятых до того, как закон разрешил выпуск гринбеков. Это был удивительный вердикт, который грозил обернуться хаосом, поэтому Грант немедленно назначил в суд двух новых судей. Оба они были адвокатами железнодорожных компаний и знали, что Грисволд означает, что железным дорогам придется выплачивать проценты по облигациям времен антибеллума в золоте, что значительно увеличит их расходы. В 1871 году, к гневу либералов, суд изменил свое решение в делах Нокс против Ли и Паркер против Дэвиса. По мере того как золотой стандарт, казалось, отодвигался все дальше в будущее, надежды либералов на laissez-faire становились все более недостижимыми.[417]

Эти неудачи подорвали доверие либералов как к Гранту, так и к Министерству финансов США и заставили их еще больше увлечься золотым стандартом. Будучи англофилами, они склонны были доверять Банку Англии больше, чем министру финансов. Применяя золотой стандарт, Соединенные Штаты фактически передавали контроль над своими процентными ставками и денежной массой Великобритании, крупнейшей в мире стране-кредиторе. Золотой стандарт зависел от наличия у страны достаточного количества золота, чтобы выкупить свою валюту по требованию. Когда Лондон контролировал значительную часть этого золота, Великобритания и Банк Англии приобретали непомерное влияние на фискальную и экономическую политику других государств. Золотой стандарт создал то, что экономисты называют «золотой смирительной рубашкой». Страны-должники обменивали контроль над своей денежной политикой на мобильность капитала и стабильные обменные курсы. Хотя стоимость заимствований за рубежом снизилась бы, Соединенные Штаты потеряли бы возможность устанавливать внутренние процентные ставки ниже международных. Золотые доллары будут уходить за границу, если процентные ставки в других странах будут выше.[418]

Для ортодоксальных либералов свободная торговля была так же священна, как золотой стандарт, а тариф присоединился к фиатной валюте в качестве bete noire. Однако тариф обеспечивал более половины федеральных доходов в период с 1865 по 1871 год, включая золото, необходимое для выплаты процентов по облигациям. Ни одно правительство не могло его отменить, но Конгресс мог реформировать и упростить его, поскольку основную часть доходов обеспечивали относительно немногие товары — такие, как сахар и кофе. Даже такой идеолог либерализма, как Э. Л. Годкин, был ошеломлен тарифом. Он был свободным торговцем, но не решался публиковать статьи ярого свободного торговца Эдварда Аткинсона, поскольку это могло оттолкнуть от него других инвесторов «Нейшн». Тариф провел резкую черту между либералами и завсегдатаями Республиканской партии, которые ставили защиту американской промышленности в центр своей экономической политики.[419]

II

Экономическая политика была лишь одним элементом, который отталкивал либералов от республиканцев. Реконструкция все больше беспокоила либералов, поскольку становилось очевидным, что одно лишь избирательное право чернокожих не избавит их от необходимости постоянного федерального вмешательства. На выборах 1870 года белые террористы нагло нападали на республиканцев, что привело к поражениям в Алабаме, Теннесси, Техасе, Северной Каролине и Джорджии, которая отправила в Конгресс главного титана Ку-клукс-клана этого штата. Но не нападения, а ответная реакция встревожила либералов.[420]

Либералы предпочли бы не делать выбор между такими людьми, как Уайатт Аутлоу и Клан, но они его сделали. Уайатт Аутлоу, сын матери-рабыни и белого отца, был плотником в округе Аламанс, Северная Каролина. Он также держал магазин и бар, где обслуживал железнодорожников, черных и белых. Он помог основать местную африканскую методистскую церковь и был видным лидером Лояльной республиканской лиги, многие члены которой были чернокожими железнодорожниками, обязавшимися не «мириться ни с какой социальной или политической аристократией». По меркам того времени он был мужчиной.[421]

Клан Аламанса также был связан с мужественностью, но в данном случае с мужественностью белых, а не черных. Их инициации, даже по стандартам XIX века, были странно гомоэротичными. Новому члену накидывали петлю на шею и частично душили, в то время как члены клана с большими рогами на голове лаяли и рычали, потираясь рогами о его тело. Клан предпочитал избивать своих жертв во дворах на глазах у их семей, чтобы продемонстрировать их бессилие и неспособность защитить дом и семью; иногда они сексуально калечили их.[422]

На выборах 1868 года округ Аламанс достался республиканцам, и Клан и Белое братство были полны решимости вернуть его себе. Когда они стали угрожать Аутлоу и его последователям, Аутлоу обратился к местным властям, а не к Лояльной лиге. Это было ошибкой, но в то же время свидетельствовало о его вере в то, что правительства, поддерживаемые чернокожими, смогут защитить дома чернокожих. Но местные власти не смогли защитить Аутлоу от ста или более белых мужчин, которые в феврале 1870 года вытащили его из постели на глазах у детей и матери и повесили перед зданием окружного суда. Они изуродовали его тело, а затем, если это не было достаточным предупреждением, прикрепили табличку: «Остерегайтесь виновных черных и белых».[423]

Линчевание Аутлоу стало частью целой череды преступлений. В соседнем округе Касвелл был убит Робин Джейкобс, вольноотпущенник. На следующий день другого вольноотпущенника привязали к дереву, пока пятнадцать клансменов последовательно насиловали его жену. Еще одна группа белых мужчин изнасиловала другую вольноотпущенницу и «после этого вонзила свои ножи в различные части ее тела». Кульминацией насилия стало убийство белыми консерваторами сенатора-республиканца от штата и бывшего агента Бюро по делам вольноотпущенников Джона В. Стивенса. Из-за того, что Грант был чувствителен к обвинениям в том, что он военный деспот, он не решался оспаривать даже эти преступления. Он надеялся, что новые правительства Реконструкции смогут восстановить порядок. Северная Каролина попыталась это сделать.[424]

Губернатор Северной Каролины Уильям У. Холден решительно отреагировал на убийство Уайатта Аутлоу и последовавшие за ним зверства. Отчасти он повторил действия Арканзаса, где в 1868 году губернатор мобилизовал ополчение, включая чернокожих солдат, чтобы разгромить Клан, но Холден не стал полагаться на преимущественно черное ополчение для защиты чернокожего населения или доверять белым присяжным в пострадавших районах. Холден объявил военное положение, мобилизовал преимущественно белых юнионистов западной части Северной Каролины и подавил Клан в девяти графствах. Он попытался судить своих заключенных перед военной комиссией, но заключенные подали апелляцию, требуя соблюдения процессуальных норм в соответствии с той самой Четырнадцатой поправкой, против которой они так яростно выступали. Их вернули в местные суды, которые вряд ли осудили бы белых мужчин за преступления против чернокожих.[425]

Холден победил Клан, но демократы выставили себя настоящими жертвами насилия, а республиканцев — политическими репрессантами железных дорог. Им удалось добиться импичмента Холдена и изгнания его с поста президента. Агрессивное и сильное федеральное правительство и обвинения во вмешательстве в дела железных дорог стали для либералов тревожным звонком, поскольку либералы боялись и того, и другого. Демократы Юга не придумали роль железных дорог в попытках подавить Клан. По мере распространения и усиления насилия в Южной Каролине многие нападения происходили в районе строящихся там железнодорожных линий. Министр внутренних дел Колумб Делано хотел защитить железные дороги, контролируемые Томом Скоттом, центральной фигурой как в Пенсильванской железной дороге, так и в новых южных системах.[426]

Перед выборами в Конгресс 1870 года Конгресс принял Закон о принуждении к исполнению закона, согласно которому два или более человека действовали совместно или под прикрытием, чтобы лишить любого человека права или привилегии гражданства или наказать его за их осуществление. Президент мог использовать вооруженные силы Соединенных Штатов для обеспечения соблюдения закона. Однако, за исключением Кентукки, Грант не использовал Закон об исполнении закона.[427]

По причинам, которые выходили далеко за рамки железных дорог, Клан вызвал недовольство генерального прокурора Амоса Т. Акермана, северянина, который переехал в Джорджию еще до Гражданской войны и остался там жить. Он призвал Гранта вмешаться. Расследование Сенатом насилия на Юге в 1871 году привело к принятию второго Закона о принуждении, а специальная сессия Конгресса весной того года — к принятию Закона о Ку-клукс-клане, который давал президенту право приостанавливать право на хабеас корпус и использовать федеральные войска для подавления попыток лишить граждан их гражданских прав. Грант все еще колебался.[428]

В октябре 1871 года Грант наконец-то начал действовать. Клан практически захватил Йорк и близлежащие графства Южной Каролины. Там уже находились три отряда Седьмой кавалерии, того самого полка, который Шеридан использовал в Техасе, а Хэнкок — против шайенов на Великих равнинах. Они помогали маршалу США в проведении арестов. Клан разрушил железную дорогу, чтобы помешать федеральным силам. Сотни людей бежали, еще сотни — так называемые «пукеры» — дали признательные показания. Они дали показания против почти двухсот лидеров и наиболее жестоких членов Клана.[429]

Судебный процесс превратился в соревнование между нынешними и бывшими генеральными прокурорами США. Реверди Джонсон, который, будучи генеральным прокурором Джеймса Бьюкенена, выступал в Верховном суде против Дреда Скотта, был главным адвокатом защиты. Ему помогал Генри Стэнбери, который был генеральным прокурором Эндрю Джонсона. Генеральный прокурор Акерман, решив разгромить Клан, руководил обвинением издалека. Он считал ликвидацию Клана правильной и необходимой для сохранения Республиканской партии на Юге.[430]

Вина подсудимых по обвинению в сговоре почти не вызывала сомнений, но более серьезные конституционные вопросы касались значения Четырнадцатой поправки. Распространяется ли она только на действия федерального правительства или также на действия штатов, частных лиц и ассоциаций? И может ли федеральный суд в рамках преследования за федеральное преступление рассматривать дела о преступлениях по общему праву, таких как убийство, традиционно относившихся к компетенции судов штатов? Эти вопросы лежали в основе идеи республиканцев о расширении федеральной власти и создании национального гражданства. Вопросы были поставлены, но на данный момент суды не выносили по ним решений. Когда первые подозреваемые были осуждены, как правило, чернокожими присяжными, остальные признались в обвинениях в заговоре. Наказания были настолько же мягкими, насколько ужасными были преступления, скрывавшиеся за обвинениями в сговоре — убийства, изнасилования, пытки и увечья. Самый длительный срок заключения составлял пять лет. Правительство уничтожило Клан в Южной Каролине, но многие лидеры Клана бежали и избежали наказания.[431]

Генеральный прокурор Акерман продемонстрировал действенность сочетания даже небольшого количества кавалерии и преследования по законам об исполнении законов, но, хотя он выиграл битву в Южной Каролине, он проиграл междоусобные сражения внутри кабинета Гранта. Государственный секретарь Гамильтон Фиш выступал за снисходительное отношение к Клану и Югу. Акерман отказался одобрить спорные земельные гранты на Западе компаниям, контролируемым Джеем Гулдом и Коллисом П. Хантингтоном, одним из компаньонов Central Pacific и Southern Pacific. Они хотели отстранить Акермана от должности. Министр внутренних дел Делано изменил свою позицию. То, чего хотели Гулд и Хантингтон, хотел и Делано. Он присоединился к Фишу, чтобы оказать давление на Гранта и заставить его уволить генерального прокурора. Грант подчинился, а затем, под давлением либеральных республиканцев, начал проводить политику помилования и смягчения наказания для клансменов. Акерман вернулся в Джорджию.[432]

Федеральная атака на Клан стала последней каплей для либералов, обеспокоенных расширением полномочий федерального правительства, и либеральные республиканцы присоединились к демократам, выступив против федеральных действий. Сенатор Лайман Трамбулл, первоначально поддерживавший Реконструкцию, был встревожен ростом федеральной власти и перешел в оппозицию, как и Карл Шурц.

Тот же Конгресс, который принял закон о Ку-клукс-клане, принял законопроект об амнистии для большинства южан, лишенных права занимать должности в соответствии с Четырнадцатой поправкой. В следующем году он станет законом.[433]

Ни Шурц, ни другие либеральные республиканцы не отказывались от конституционных достижений Реконструкции; они сохранили бы Тринадцатую, Четырнадцатую и Пятнадцатую поправки, но в остальном оставили бы Юг на усмотрение местных органов власти, которые, как они надеялись, станут владением людей «имущественных и предприимчивых». Шурц, Трамбулл и Годкин считали, что теперь судьба вольноотпущенников находится в их собственных руках. «Устранение предрассудков белых против негров, — писала газета Nation еще в 1867 году, — почти полностью зависит от самого негра». У Шурца, представлявшего пограничный штат, были политически выгодные причины отойти от радикалов. Он отделился от радикалов Миссури, поддержав восстановление избирательных прав конфедератов в Миссури, а также проголосовал против закона о Ку-клукс-клане, который он считал «безумным». Он считал, что преступления Клана преувеличены и являются результатом вмешательства северян. Он всерьез полагал, что права чернокожих будут более защищены при консервативных южанах, чем при республиканских правительствах. Время скоро опровергнет это мнение.[434]

Другие либералы проводили параллели между чернокожими избирателями на Юге и избирателями-иммигрантами на Севере. Корреспондент New York Tribune Джеймс Пайк объединил либеральные представления о коррумпированном Нью-Йорке с коррупцией на Юге времен Реконструкции. Пайк был ярым аболиционистом и министром Линкольна в Нидерландах. Вернувшись домой после войны, он написал широко цитируемую статью о Южной Каролине «Штат в руинах». Его злодеями были ковровые мешочники и вольноотпущенники, которые заслужили обрушившееся на них насилие. «Люди, которые руководят и управляют… правительством штата, — воры и злоумышленники, невежественные и коррумпированные». Они привели к обнищанию штата и вытеснению капитала. Демократия, в которой черное преобладает над белым, не может существовать.[435]

Пайк был прав в двух вещах и неправ во всем остальном. Во-первых, отражая население штата, более половины мужчин, избранных на государственные и общественные должности в Южной Каролине в период с 1867 по 1876 год, были чернокожими, хотя чернокожесть делала различные оттенки цвета кожи маскировкой для весьма разношерстной и раздробленной группы людей. Во-вторых, правительство было коррумпировано, но оно не было особенно коррумпированным, если сравнивать его с другими правительствами той эпохи. Он ошибался, видя в чернокожих политиках податливые инструменты белых, ошибался, не признавая значительных демократических достижений законодательного собрания Южной Каролины, и ошибался в отношении источника насилия в штате. Как утверждает историк Томас Холт, оно проистекало из «почти религиозного крестового похода за восстановление господства белых».[436]

Пайк написал статью, ставшую основным элементом реакционного фольклора, не побывав в штате. Его источником был сенатор Уильям Спрэг из Род-Айленда, который вложил значительные средства в Юг и проиграл. Нападки на реконструкцию и коррупцию стали двумя ножками либеральной табуретки, а Пайк осветил и третью: иммигрантов и городские политические машины, которые они поддерживали. Нью-Йорк отталкивал Пайка. Ему не нравилась его «вонь», и ему не нравились его люди: «те, кто не немцы, — ирландцы, те, кто не ирландцы, — китайцы, а те, кто не китайцы, — черномазые».[437]

Статья Пайка была частью более широкой либеральной кампании за правление «лучших классов». Коррумпированные правительства Юга и городские иммигрантские машины продемонстрировали опасность расширения мужского избирательного права. И на Севере, и на Юге «лучшие классы» должны были вернуть себе надлежащую роль. На Юге это могло произойти только в том случае, если была бы снята тяжелая рука федеральной Реконструкции. На Севере это могло произойти только в том случае, если лучшие классы подавят иммигрантские машины, что и наблюдали либералы в Нью-Йорке в начале 1870-х годов.

III

Против лучших классов либералы противопоставляли опасные классы. К опасным классам относились и очень богатые люди, но более серьезные угрозы исходили от иммигрантов и чернокожих, и хотя не все иммигранты считались опасными, многие из них были таковыми. Опасные классы делали «дикарскую» угрозу дому столь же реальной в северных городах, как и на Великих равнинах. Либералы считали опасные классы источником преступности и бродяжничества. Иммигранты и бедняки поддерживали городские политические машины, которые либералы считали великим источником коррупции, неэффективности и расточительства. Когда либералы испытывали отвращение к демократии, они имели в виду иммигрантскую бедноту, в частности ирландцев.

Ирландцы приехали в Соединенные Штаты бедными и отчаявшимися, жертвами Великого голода, в котором они винили политику Великобритании. Они считали себя изгнанниками и беженцами. Епископ Джон Хьюз назвал их «разрозненными обломками ирландской нации». В Соединенных Штатах ирландцы жили еще до того, как появилась Ирландия, так же как немцы приехали в США до того, как появилась Германия. Проект стать американцем, стать ирландцем или немцем — все это результат диаспор. Ирландцы в Америке, многие из которых были бывшими солдатами Союза и принадлежали преимущественно к рабочему классу, сформировали организацию «Фенианцы», которая вместе с Ирландским республиканским братством в Ирландии работала над созданием демократической Ирландской республики. К 1867 году фениевцы превратились в революционную организацию, раздробленную на фракции и пронизанную британскими шпионами, которая уже нанесла удар по Канаде.[438]

Фенианцы создавали конфликты с Великобританией, но банды Нью-Йорка олицетворяли опасные классы: «Суслики», «Мертвые кролики», «Гориллы», Ист-Сайдский клуб драматического искусства и удовольствий, «Лимбургер Роарерс» и Женский социально-атлетический клуб «Бэттл Роу», возглавляемый Бэттл Энни Уолш, «возлюбленной Адской кухни». Они сосредоточились в нижней части Манхэттена, не только в Челси и Бауэри, но и в целом ряде районов, названия которых рассказывают об их истории: Адская кухня, Цирк Сатаны, Ряд сборщиков тряпок, Кошачья аллея, Гнилой ряд, Большой Восточный, Себастополь, Привал бездельников, Аллея Маллиганов, Тараканий ряд и Пять точек. Эти улицы, изрезанные колеями и заваленные мусором, кишели машинами, животными и людьми. На них проживало около пятнадцати тысяч нищих и тысячи бездомных детей. Население доходных домов насчитывало полмиллиона человек. Почти двадцать тысяч человек жили в промозглых, темных, убогих подвалах. Являясь противоположностью дома, доходные дома были знакомы уже в 1860-х годах и становились все более привычными в дальнейшем. Чарльз Диккенс осуждал их во время своего визита в Нью-Йорк перед войной. В 1870-х, 1880-х и последующих годах они стали основной частью популярной прессы.[439]

Иммигранты и рабочие жили в городе, который был одновременно величественным и ужасным, о чем писатели и реформаторы будут рассказывать до конца века. Это было место, как выражались писатели XIX века, дворцов и лачуг. Сразу после Гражданской войны в Нью-Йорке проживало около миллиона человек, он был финансовой столицей страны, ведущим портом и одним из главных производственных центров. Через Ист-Ривер, в Бруклине, который в то время был отдельным городом, проживало еще четыреста тысяч человек. Вместе Нью-Йорк и Бруклин представляли собой самую большую концентрацию иммигрантов в стране. В стране, которая в 1870 году на 86 процентов состояла из протестантов, Нью-Йорк, напротив, на 50 процентов состоял из католиков и на 44 процента из иммигрантов. Уроженцы Ирландии составляли 21 % жителей города, а уроженцы Германии — 16 %.[440]

Примерно половина населения Нью-Йорка жила в пределах узкого пояса, протянувшегося на полторы мили между Каналом и Четырнадцатой улицей. Они обитали в фекальной раковине несчастья. Уровень младенческой смертности в доходных домах был в два раза выше, чем в частных домах, а в 1860-х годах в Нью-Йорке было больше смертей (40 на 1000), чем в любом городе западного мира. В 1867 году в городе был принят закон о регулировании доходных домов, но его соблюдение было еще одним вопросом. Таммани-Холл, демократическая организация, которая обычно контролировала партию и город, практически ничего не сделала для того, чтобы снизить высокую арендную плату за грязные квартиры, которую вымогали жадные до денег домовладельцы, грязные улицы, переполненные канализационные трубы, преступность и отвратительные санитарные условия, которые были проклятием нью-йоркской бедноты.[441]

Нью-Йорк также был центром консолидирующейся американской буржуазии в европейском понимании этого слова: самосознательного высшего класса, который сформировался после поражения Юга, отчасти в ответ на пролетаризацию города. В Нью-Йорке купеческая элита времен антебеллума, связанная с Югом, хлопком и Демократической партией, уступила место новому классу, чье богатство было связано с промышленностью и финансами. Некоторые промышленники и железнодорожники, например Корнелиус Вандербильт, сделали свои деньги в Нью-Йорке. Другие, как Хантингтон, переехали в Нью-Йорк, чтобы быть ближе к инвестиционным банкам и Вашингтону, округ Колумбия. Второй уровень богатства — адвокаты и руководители — окружал их, а ведущие семьи вступали в браки. Буржуазия 1860–1870-х годов считала себя олицетворением лучших классов.[442]

Все, что происходило в Нью-Йорке, преумножалось. В городе выходили ведущие газеты страны, а также Ассошиэйтед Пресс, которая, агрегируя новости, все больше определяла, какая информация дойдет до американского народа в целом. Новости из Нью-Йорка, реклама из Нью-Йорка и рассказы о Нью-Йорке стали повсеместно появляться в других городских газетах и газетах небольших городов.[443]

Как Нью-Йорк возвышался над другими американскими городами, так и Уильям Марси Твид — Босс Твид — и Таммани Холл возвышались над Нью-Йорком, особенно в карикатурах другого либерала, Томаса Наста. Наст изобразил Твида крупным и властным, но в то же время коварным и хитроумным. Он всегда был жадным и вороватым. Тигр Таммани, на одной из самых известных карикатур Наста, пировал на Республике, а Твид, как римский император, смотрел на это.

Одна из мощных карикатур Томаса Наста, направленных против Таммани, обыгрывает предполагаемый ответ Босса Твида на обвинения в мошенничестве. Надпись гласит: «Tammany Tiger Loose — „What are you going to do about it?“». «Твид в роли императора наблюдает за тигром Таммани, который, разогнав Справедливость и Свободу, собирается сожрать Республику». Harper’s Weekly, Nov. 11, 1871. Из коллекции Исторического музея Маккалох-Холл, Морристаун, штат Нью-Джерси.

Наст превратил Твида в карикатуру — удивительно эффективную карикатуру, — которая стала причиной его падения, но только после того, как Твид начал оступаться. До этого момента Наст был лишь помехой. Твид был более сложным человеком, чем его создал Наст. По своей коррумпированности, жадности и способности связывать воедино государственный и частный капитал он не сильно отличался от Хантингтона или Джея Гулда. В самом деле, Гулд не смог бы создать кольцо, разграбившее железную дорогу Эри, или избежать последствий своего золотого угла без помощи судей, контролируемых Таммани.

Твид стал первым современным боссом городской политической машины. У него будет много подражателей. Рост Твида был чуть меньше шести футов, но при этом он весил 300 фунтов и носил бриллиант, «который сверкал, как планета, на передней части его рубашки». В нем был целый клубок противоречий. Шотландско-ирландский пресвитерианин, он возглавлял организацию, в которой преобладали ирландские католики. Он мог доминировать в зале, но не на публичной трибуне. Как оратор, он часто был бессвязен. Он мог быть грубым и вульгарным, но не курил и не пил. Он был семьянином, любил жену и детей и щедро жертвовал на благотворительность. Суровой зимой 1870 года он лично пожертвовал 50 000 долларов на покупку еды для бедных. Его враги осудили это как совестливые деньги, заявив, что за день он украл больше этой суммы. Личные пожертвования Твида были лишь струйкой в потоке денег, в основном государственных, которые «Твид Ринг» направлял в частные благотворительные организации и школы, в основном, но не исключительно католические.[444]

Как и большинство успешных боссов, Твид был посредником, а не диктатором. Он объединил столицу штата в Олбани, где обычно доминировали республиканцы, и Нью-Йорк, вотчину демократов. До прихода Твида и после его ухода штат Нью-Йорк делал все возможное, чтобы ослабить Нью-Йорк. Законодательное собрание штата ослабило власть городского правительства, контролируя его устав и нагружая его независимыми комиссиями. Это не было уникальным явлением: городские власти теряли власть на протяжении большей части Позолоченного века. Чтобы по-настоящему управлять Нью-Йорком, требовалось контролировать безнадежно громоздкое городское правительство и законодательное собрание штата. Твид сделал и то, и другое. Он доминировал над Таммани-Холлом через сеть демократических клубов в каждом округе и районе собрания. Таммани, в свою очередь, контролировал Нью-Йорк. Сам Твид не занимал никаких должностей в городе, но он был сенатором штата и председателем сенатского комитета по финансам штата. Губернатор почувствовал влияние Таммани. Используя так называемую «Кавалерию черной лошади» — группу законодателей-республиканцев и демократов, продающихся по самым высоким ценам, — Твид управлял законодательным собранием. В 1870 году Твид использовал свою власть для принятия «Хартии Твида», которая наделяла правительство Нью-Йорка гораздо большими полномочиями.[445]

Твид понимал, что республиканский идеал однородного гражданства был иллюзией, и в этом он отражал убеждения своих иммигрантов. Патрик Форд, американский радикал ирландского происхождения, работавший в газете Уильяма Ллойда Гаррисона «Liberator» и вышедший из движения аболиционистов, чтобы стать редактором «Irish World», писал: «Этот народ не един. По крови, по религии, по традициям, по социальным и бытовым привычкам их много». Твид управлял городом, раздираемым классовыми, этническими и религиозными противоречиями. Им можно было управлять с помощью коалиций, но не путем апелляции к гражданскому республиканизму или общим ценностям. В Нью-Йорке Твид объединил бизнесменов и кишащую иммигрантами бедноту. Господство над городскими властями дало «Кольцу Твида» около двенадцати тысяч рабочих мест, которые оно распределяло в основном через демократические клубы. Рабочие места доставались политически амбициозным людям и рабочей бедноте. Хартии и контракты на общественные работы вознаграждали его союзников среди бизнесменов и банкиров, независимо от того, были ли они республиканцами или демократами. Все финансировалось за счет продажи городских облигаций, переговоры по которым вели городские банкиры. Город был огромной коррупционной сделкой, которая до начала 1870-х годов приносила прибыль и низкие налоги бизнесу и грабежи Таммани-холлу, который обеспечивал свою власть, распределяя часть прибыли между своими членами через контракты, работу и благотворительность.[446]

Новое здание окружного суда стало великим символом правления Таммани. Запланированные в бюджете 250 000 долларов, одни только ковры в итоге обошлись в 350 000 долларов. К 1871 году общая стоимость здания достигла 13 миллионов долларов, а оно все еще не было закончено. Здание суда превратилось в сифон для перекачки государственных денег в карманы «Твидового кольца», которое получало 65 процентов от каждого набитого счета. Оставшиеся 35 процентов доставались подрядчику. Подобные растраты, экстравагантность и коррупция коснулись всего — от уличных проектов до строительства Бруклинского моста. Несмотря на растущий государственный долг, самые влиятельные бизнесмены Нью-Йорка защищали Твида. В 1870 году они возглавили следственную комиссию под председательством Джона Джейкоба Астора, которая обелила манипуляции Твида с финансами Нью-Йорка. А почему бы и нет? Твид направлял гораздо больше богатства вверх, чем вниз, при этом примиряя рабочий класс иммигрантов, которого они боялись.[447]

Поначалу либеральная оппозиция Твиду была столь же тщетной, сколь и яростной. Томас Наст и Harper’s Weekly вели свою войну возмущения и насмешек против Таммани. Газета «Нью-Йорк таймс» разразилась протестами. Она нападала на Твида и его приспешников в классических республиканских терминах: они были коррумпированной фракцией, небольшим количеством людей, которые образовали «кольцо», по терминологии того времени, которое предавало честных граждан. Антидемократический язык, который впоследствии станет характерным для либеральных реформ в Нью-Йорке, присутствовал, но еще не был доминирующим.[448]

Два события — кровавый сектантский бунт и несчастный случай на санях — привели Твида к гибели. Эти события не были связаны между собой, но их можно было объединить в историю социального распада, роста опасных классов и политической коррупции. Бунт вызвал культурную панику, но это не было делом рук городских дикарей; он возник из-за вражды между иммигрантами-католиками и коренными протестантами. Именно эти противоречия Твид обещал сдержать. Бунт означал его неудачу. Несчастный случай на санях был случайным событием. Человек заработал деньги и потратил их, как многие богачи, на дорогих рысистых лошадей, а его смерть показала, насколько масштабным стало мошенничество.

В июле 1871 года Нью-Йорк взорвался. Чтобы отпраздновать годовщину битвы при Бойне 1690 года, которая закрепила британское господство в Ирландии, протестантский Лояльный Орден Оранжистов попросил у полиции разрешения провести марш по Нью-Йорку. Годом ранее на маршруте этого ежегодного шествия вспыхнуло насилие, и ирландско-американская пресса протестовала против того, что марш был провокацией, частью большого нативистского проекта по превращению Америки в протестантскую и «саксонскую». Полиция, опираясь на Таммани-холл Твида, отказалась разрешить марш.

Протестанты Нью-Йорка взорвались от гнева из-за дискриминации, которую они считали дискриминацией коренных жителей и протестантов. Они указывали на одобрение городом ежегодного парада в честь Дня святого Патрика, на помощь католическим благотворительным организациям и школам, в которых в 1860-х годах обучалось около двадцати тысяч учеников. Они указывали на неудачное вторжение фениев в Канаду в 1866 году — первую из нескольких попыток. Газета Хораса Грили «Трибьюн» утверждала, что ирландцы «под руководством мистера Уильяма М. Твида завладели городом и штатом».[449]

Твид отступил, и 12 июля 1871 года оранжисты выступили в поход. Пять тысяч протестантских ополченцев сопровождали марширующих, многие из которых были вооружены; большинство католических ополченцев оставались в своих арсеналах. Солдаты дополнили пятнадцать сотен полицейских. И католическая церковь, и руководство фениев призывали ирландских католиков к сдержанности, но некоторые ложи Древнего ордена гиберниан выступали за сопротивление.

Ирландские каменоломщики, железнодорожники, грузчики и другие собрались вдоль маршрута парада.[450]

Когда толпа перекрыла Восьмую авеню и на парад посыпались камни, раздались разрозненные выстрелы. Полиция бросилась в атаку, а солдаты без приказа начали стрелять в упор в толпу ирландцев, которые шли по Двадцать четвертой улице. Насилие продолжалось до Пятой авеню, где парад вошел в гущу поддерживающих его протестантов. На Четырнадцатой улице Нью-Йорк снова превратился в мир разгневанных католиков.[451]

Парад оставил после себя на Восьмой авеню окровавленных, умирающих и мертвых. Репортер газеты «Нью-Йорк Геральд» сообщил, что ступени подвалов «измазаны и скользкие от человеческой крови и мозгов, а земля под ними покрыта на глубину двух дюймов сгустками крови, кусками мозга и полупереваренным содержимым человеческого желудка и кишок». Грязь на улицах окрасилась в красный цвет. Погибло шестьдесят гражданских лиц, большинство из них — ирландцы. Погибли три гвардейца. Оранжисты пострадали сравнительно мало; один был ранен. Газета «Айриш уорлд» осудила «Резню на Восьмой авеню». На следующий день двадцать тысяч ирландцев собрались у морга. Комиссар полиции, протестантский банкир Генри Смит, сказал, что сожалеет лишь о том, что число убитых не было больше. Для Смита «опасные классы» понимали только силу.[452]

К тому времени, когда вспыхнул бунт, авария на санях уже произошла, но ее последствия еще не были очевидны. В январе 1871 года Джеймс Уотсон, окружной аудитор, управлявший финансами ринга, умер во время тренировки своих рысистых лошадей. Уотсон, решив, что на дороге «слишком грубая толпа», возвращался домой, когда другой водитель саней, предположительно в состоянии алкогольного опьянения, потерял контроль над своей лошадью, которая столкнулась с санями Уотсона. Копыто ударило Уотсона по голове. У него остались вдова и двое детей, которые, «как полагают, были достаточно обеспечены». В то время это казалось просто личной трагедией.[453]

Однако разногласия внутри Таммани привели к появлению нового аудитора, который был ожесточен из-за денег, которые, по его мнению, кольцо ему задолжало. В итоге он передал внутреннюю информацию в газету New York Times. Волна возмущения, вызванная бунтом в Орандже в июле 1871 года, совпала с публикацией в Times утечки информации под кричащим заголовком «Гигантские махинации кольца разоблачены». Эти сведения встревожили европейских банкиров, которые прекратили подписывать городские облигации. Когда городу грозило банкротство, электорат Таммани раскололся. В частности, немецкие иммигранты покинули аппарат, но именно нью-йоркские финансовые и деловые круги, нажившиеся на продаже городских долгов и боявшиеся пойти на дно вместе с Твидом, возглавили атаку. Они организовали налоговую забастовку и добились судебного запрета, запрещающего городу занимать или продавать облигации. Твид был арестован в конце октября. На выборах 1871 года он сохранил свое место в Сенате штата, но большинство его союзников пали. В декабре ему было предъявлено обвинение, и после неудачной попытки бежать из страны он проведет остаток своей жизни под судом или в тюрьме.[454]

Комитет семидесяти, организовавший оппозицию Твиду, был разношерстной группой, но среди них были либеральные реформаторы, и именно либералы первыми внесли критический антидемократический элемент в атаку на «кольцо Твида». Они постепенно изменили республиканский язык комитета, превратив его в риторику классового конфликта. Изначально комитет представлял конфликт как конфликт между добродетельными гражданами из всех слоев общества и Твидом и его бандой грабителей. Годкин и другие либералы, по иронии судьбы, как и Твид, поставили под сомнение саму возможность существования единой и однородной гражданской общности. Еще в 1866 году «Нация» осуждала «рой иностранцев… невежественных, доверчивых, недавно освобожденных, ожесточенных угнетением и воспитанных в привычке считать закон своим врагом». Люди были не только разнообразны, как утверждал редактор журнала Irish World Патрик Форд, но именно это разнообразие делало их опасными. Они представляли угрозу собственности и порядку, а их голоса можно было купить. Годкин не осуждал иммигрантов как таковых; как и Наст, он сам был иммигрантом. Его мишенью были бедняки из доходных домов, чья жизнь, казалось, олицетворяла распад американского дома.[455]

The Nation призывала к антидемократической реакции. Журнал призывал к созданию комитета бдительности, поскольку «рано или поздно должна последовать революция силы». Он требовал лишить бедных избирательных прав и считал муниципальную демократию «нелепым анахронизмом». Либералы отказались от старой джексоновской/линкольновской идеи равенства и проистекавшей из нее мечты об однородном гражданстве. Они выступали за то, чтобы записать социальное и политическое неравенство в закон. Реформаторы хотели, чтобы город управлялся как корпорация, а акционерами были налогоплательщики, владеющие собственностью. Разрешить всем гражданам мужского пола голосовать на муниципальных выборах было все равно что разрешить работникам железнодорожной корпорации голосовать наравне с акционерами. Рабочие не должны иметь права решать, как корпорация должна управляться, а граждане не должны иметь права указывать, как должен управляться город. Это была предсказуемая аналогия со стороны людей, считающих рынок моделью общества. Рабочие, однако, не больше согласились с предпосылкой, что они не должны иметь права голоса при управлении корпорацией, чем с выводом, что они не должны принимать участие в муниципальном управлении.[456]

Множество метафор и политик, возникших в результате бунта и падения Твида, указывали на угрозы республиканским представлениям об однородности граждан, доме и мужественности в северных городах. Дикость была универсальной метафорой, определявшей тех, кто не был и, очевидно, не мог быть мужчиной. Как и другие дикари, опасные классы не могли содержать дома; они могли только угрожать им.

Либеральные республиканцы встали на путь, который примирил бы их со старыми врагами на Юге. Они превратили обличения коррупции в обличения демократии, чьей особой мишенью стали новые избиратели. Обличения Таммани и избирателей-иммигрантов перекликались на Юге с обличениями ковровых мешочников и чернокожих избирателей, что заставило либералов проникнуться новой симпатией к южной элите. Лучшие люди Севера и Юга считали, что расширение избирательного права было ошибкой. Оно неизбежно приведет к коррупции. Вот те дополнения к основной либеральной идеологии, которые могли вызвать политический бунт против обычных республиканцев.

IV

Нападение на Таммани объединило либеральную атаку на местный политический статус-кво, но либералы также организовывались на федеральном уровне против президента Гранта. Сенатор Карл Шурц из Миссури стал особой помехой Гранту, потому что Шурц возглавлял практически все либеральные вопросы в Конгрессе. Ярый свободный торговец и ведущий противник Реконструкции, он также возглавил атаку на политику Гранта в отношении Санто-Доминго и на систему трофеев. Но Шурц не был антииммигрантом. Когда он выиграл выборы в Сенат США в 1868 году, это означало не только личный триумф. Это был знак растущего значения, особенно на Среднем Западе, американцев немецкого происхождения, которые были самой большой группой иммигрантов в Соединенных Штатах в XIX веке. Чикаго, Сент-Луис и Милуоки имели сильный немецко-американский колорит, а сельские районы и маленькие городки от Миннесоты до Миссури и вплоть до Техаса.

В горной местности часто преобладали немецкоговорящие люди, с немецкими газетами и школами. В Миссури они были в основном республиканцами, хотя в соседнем Иллинойсе многие немцы-католики были демократами, но везде им было не по себе от тех республиканцев, которые происходили из евангелистов, выступали за запрет и придерживались нативизма времен антисемитизма. В Миссури действующий сенатор-республиканец Чарльз Дрейк выступал против Шурца. Он выступил с нативистской речью против немецких американцев как «невежественной толпы, которая не понимает английского языка, читает только свои немецкие газеты, а во главе ее стоят продажные и заговорщики». Реакция против Дрейка обеспечила выдвижение Шурца, что, учитывая контроль республиканцев над законодательным собранием, было равносильно избранию.[457]

К 1871 году Шурц порвал с Грантом, желая «навсегда избавиться от вопросов, связанных с Гражданской войной, чтобы как можно скорее освободить место для новых проблем настоящего и будущего». Как и Э. Л. Годкин из «Нейшн» и Лайман Трумбулл, сенатор от Иллинойса, который помог разработать Тринадцатую поправку, он считал, что политический маятник слишком сильно качнулся в сторону федеральной власти, и был готов отбросить его назад. У них были принципиальные причины выступать против политики Гранта, но многие либералы также проиграли во фракционной борьбе в республиканских партиях своих штатов и стремились вернуть утраченные преимущества. Грант наказал Шурца, предоставив покровительство его врагам в Миссури.[458]

Попытка Гранта аннексировать Санто-Доминго — современную Доминиканскую Республику — подкрепила либеральные опасения по поводу исполнительной власти, коррупции и растущего присутствия «неполноценных» народов в американской республике; но даже без расовых и идеологических вопросов деятельность личного секретаря Гранта, Орвилла Бэбкока, вызвала бы недоумение. Бэбкок был доверенным сотрудником Гранта и стал его другом. Он владел землей в Санто-Доминго и, что примечательно, без предварительного уведомления государственного секретаря Гранта Гамильтона Фиша заключил договор об аннексии с коррумпированным и находящимся под угрозой исчезновения доминиканским режимом.

Во время Гражданской войны Санто-Доминго был аннексирован Испанией, что стало частью усилий возрождающейся Испании по укреплению своего американского присутствия и частью более масштабной европейской интервенции в Америку, центральным элементом которой было вторжение в Мексику и утверждение Максимилиана I в качестве императора. Как и в Мексике, оккупация привела к восстанию, которое началось в 1863 году. Его подпитывали испанский расизм и страх перед возвращением рабства. Сочувствующие американцы присылали оружие. В 1865 году испанцы отступили.[459]

Несмотря на популярность идеи восстановления независимости Санто-Доминго, новый президент, Буэнавентура Баэс, начал тайные переговоры с Бэбкоком в 1869 году. Режим провел сомнительный плебисцит, чтобы утвердить договор, который Грант представил в Сенат в 1870 году. Бэбкок заручился поддержкой других американцев, вложивших деньги в доминиканские земли, и военно-морского флота США, который хотел иметь базу в Карибском бассейне. Договор казался странной новой формой филистерства в эпоху антисемитизма. Если первоначальные филистеры пытались расширить рабство южан, то сторонниками аннексии Санто-Доминго были северяне, включая Фредерика Дугласа, и чернокожие южане. Они оправдывали аннексию как способ предоставить землю освобожденным людям. Бывшие рабы якобы станут американскими колонистами и носителями американских институтов, тем самым ослабив рабство на Кубе и в Пуэрто-Рико.[460]

Оппозиция создала маловероятную коалицию. Либеральные оппоненты Гранта рассматривали договор Санто-Доминго как признак безрассудного желания администрации продолжать присоединять к республике чернокожие народы и коррумпированности политического процесса. Шурц, убежденный, что англосаксы не могут процветать в тропической стране и что результатом станет гибель республики, возглавил оппозицию в Сенате. Он осудил применение Грантом силы, направив военно-морской корабль для защиты действующего правительства страны без разрешения конгресса. Чарльз Самнер, председатель влиятельного сенатского комитета по международным отношениям и едва ли не либерал, также выступил против договора. Он считал, что он ставит под угрозу независимость соседнего Гаити, единственной черной республики в полушарии. Голосование в Сенате завершилось со счетом 28–28, что никак не соответствовало необходимому большинству в две трети голосов. Грант повторил попытку и снова потерпел неудачу.[461]

Грант был солдатом, склонным рассматривать оппозицию как неподчинение и нелояльность. Он пошел на беспрецедентный шаг — посетил Самнера у него дома и попросил его поддержки. Он думал, что получил ее, и его реакция на то, что он расценил как предательство, имела долгосрочные последствия. Самнер отточил свой острый язык на южных рабовладельцах и обрушил его на Гранта. Он приравнял Гранта к президентам Пирсу, Бьюкенену и Джонсону, трио, которое для большинства республиканцев было равносильно галерее изгоев. Грант убедил республиканцев лишить Самнера председательства и передал партийное покровительство своим друзьям, так называемым «сталеварам»: сенаторам Конклингу из Нью-Йорка и Мортону из Индианы, а также представителю Бенджамину Батлеру из Массачусетса. Они использовали патронаж для создания мощных государственных машин. Зарождающиеся либеральные республиканцы отвергали их всех.[462]

Южная Каролина, «кольцо Твида», беспорядки в Нью-Йорке и Санто-Доминго раздули огонь либерального восстания; единственным источником либерального возмущения, который еще не был заметен в газетах, была вездесущая коррупция в самой администрации Гранта, о которой пока знали только инсайдеры. Правительство, которое всего за несколько лет до этого воображало, что переделает республику, начало прогибаться под тяжестью тысячи казнокрадств. В 1871 году Уайтлоу Рид, еще один бывший аболиционист, разочаровавшийся в Реконструкции и демократии, был управляющим редактором газеты «Нью-Йорк Трибьюн» Хораса Грили. Он писал в частном порядке: «Все администрации, я полагаю, в большей или меньшей степени коррумпированы; конечно, о глубине коррупции, которой достигла эта, пока едва ли подозревают даже ее враги».[463]

Насколько много знал Рид, неизвестно, но, как оказалось, знать было нужно очень многое. Самый известный из скандалов, «Кольцо виски», разгорелся к 1870 году, когда генерал Джон А. Макдональд, начальник управления внутренних доходов в Сент-Луисе, организовал ранее беспорядочную коррупцию агентов внутренних доходов в централизованную операцию, охватывающую Новый Орлеан, Чикаго, Пеорию, Милуоки и Индианаполис. «Кольцо виски» процветало за счет того, что не взимало налог с каждого галлона дистиллированных спиртных напитков; вместо этого оно выдавало налоговые марки в обмен на взятки. Когда виски должен был облагаться налогом в 2 доллара за галлон, а продавался по 1,25 доллара за галлон, не нужно было быть продвинутым математиком, чтобы догадаться, что что-то не так. Агенты не оставляли себе все деньги; они возвращали 40 процентов прибыли высшим правительственным чиновникам, включая Бэбкока. Остальные доходы шли на финансирование Республиканской партии. Эта сеть похитила миллионы из казны и была окончательно пресечена только после того, как Бенджамин Бристоу стал секретарем казначейства в 1874 году и начал кампанию против нее, которая продолжалась до 1876 года.[464]

Не все скандалы были столь прибыльными, но способность безделушек и мелочей проникать на высокие посты была, пожалуй, еще более показательной и тревожной. В военном министерстве жена нового секретаря Уильяма Белкнапа с ведома мужа устроила так, что Калеб Марш получил назначение на должность индейского торговца в форте Силл на Индейской территории в обмен на возвращение ей половины прибыли. Затем действующий торговец согласился платить Маршу 12 000 долларов в год, чтобы тот оставил ему пост, а Марш, будучи человеком слова, выплатил половину жене Белкнапа. Когда она умерла, Белкнап женился на ее сестре. Марш продолжал платить Белкнапу, который передал старую сумму отката своей новой жене. Так продолжалось несколько лет. Только когда Палата представителей начала выдвигать требования об импичменте, Белкнап подал в отставку.[465]

Грант упорно защищал вопиюще виновных, но проблемы выходили за рамки Гранта. Привязка мотива прибыли к государственной службе в растущей и индустриализирующейся стране неизбежно затягивала страну в болото коррупции, и при Гранте она там погрязла.

Либералы не знали подробностей, но они уже были убеждены в гнилости системы наживы. В 1869 году, во время прихода к власти первой администрации Гранта, Генри Адамс опубликовал в North American Review статью, в которой осуждал «голодную армию политических авантюристов», съехавшихся в Вашингтон в поисках примерно пятидесяти трех тысяч федеральных должностей, большинство из которых переходило из рук в руки при каждой новой администрации. Почти половина этих рабочих мест приходилась на почтовое ведомство, а второе место занимало министерство финансов. Адамс и другие либералы считали, что такая система наживы насмехается над правильным управлением и Конституцией. Соискатели должностей привлекали внимание избранных чиновников, получали работу, для которой не имели квалификации, и подпитывали коррупцию, стремясь извлечь выгоду из своих должностей. Конгресс, присвоив себе право назначать должностных лиц, работающих в исполнительной власти, право, на которое у него не было конституционных полномочий, нарушил конституционное разделение силы.[466]

Шурц стал главным либеральным республиканцем, выступавшим за реформу государственной службы, хотя изначально он не был приверженцем этой идеи. Его брат получил выгодное назначение на должность сборщика налогов в порту Чикаго, и Шурц добивался других назначений для своих избирателей. Когда ему не удалось получить ожидаемую долю покровительства, он устал от бесконечных очередей соискателей должностей, которые отнимали у него время. Он считал весь этот процесс неприличным. Томас Аллен Дженкес, республиканец из Род-Айленда, начал крестовый поход за реформу государственной службы в 1864 году, но Шурц сделал это своей проблемой.[467]

Реформа государственной службы предполагала нечто большее, чем просто честное управление. Она была частью более масштабной антидемократической инициативы либералов, которая предусматривала ограничение избирательного права и ограничение полномочий выборных должностных лиц. Либеральные реформаторы верили в ограниченное правительство, но они также стремились сделать это правительство более дисциплинированным, более эффективным, более централизованным и менее демократичным. Они выступали против местной демократии и связанного с ней политического патронажа, а также против передачи полномочий корпорациям и другим частным структурам.

Гранту пришлось хотя бы на словах поддерживать реформу государственной службы, и в 1871 году он принял рекомендацию Комиссии по гражданской службе о проведении конкурсных экзаменов. Результаты оказались минимальными, потому что пришлось разрабатывать особые правила и экзамены для каждого департамента, потому что в некоторых департаментах возникло сопротивление, а противники реформы гражданской службы в Конгрессе сократили или заблокировали ассигнования для комиссии. Для либералов реформа государственной службы стала еще одним примером того, как Грант оказывал лишь символическую поддержку реформам. В итоге в марте 1875 года от конкурсных экзаменов пришлось полностью отказаться.[468]

К 1872 году либералы, которые когда-то возлагали надежды на администрацию Гранта, презирали президента. Спустя полвека их разочарование все еще не прошло бесследно. Генри Адамс писал, что «прогресс эволюции от президента Вашингтона до президента Гранта был достаточным доказательством, чтобы расстроить Дарвина». В 1871 году Адамс был менее ироничен и отстранен, написав Шурцу, что «между биллем Форса, делом о законном тендере, Сан-Доминго и Таммани я не вижу больше возможности конституционного правительства». Позже Адамс утверждал, что администрация Гранта «не была даже разумно американской» и не имела американских идей. Великий иронист совершенно неиронично свел «американское» к либеральному и свел республиканцев к ленивому предательству и политике дрейфа, которая позволила слишком многим из тех политик, которые были введены во время войны, сохраниться, а проблемам, возникшим после войны, — загноиться.[469]

Либеральные республиканцы сплели свой особый кокон из надежд и страхов, чтобы укрыть в нем куколку новой партии. Среди нитей надежды были свержение Твида и коалиции, которая его добилась, первые успехи реформы государственной службы, поражение попыток Гранта аннексировать Санто-Доминго и кажущееся доминирование либерализма среди образованных и благовоспитанных северян. Но преобладали нити страха.

Бенджамин Батлер дал им наглядный урок того, как трудно воплотить свои принципы в избирательной политике. Убежденные в том, что «опасные» классы представляют угрозу для собственности, порядка и правления «лучших классов», либералы были потрясены готовностью стойких республиканских политиков угождать избирателям. В 1871 году французские рабочие захватили власть, сформировали Парижскую коммуну и стали править Парижем после франко-прусской войны. Они напугали либералов, создав революционный символ, который не будет вытеснен до большевистской революции. Батлер восхвалял коммуну. В Массачусетсе все плохое в Республиканской партии казалось воплощенным в Батлере, который выглядел как пузатый, растрепанный пират и был мастером машинной политики. Он ловко использовал патронажные назначения на военно-морских верфях Массачусетса, в таможенных и почтовых отделениях, чтобы создать мощную политическую организацию. Не слишком успешный, но тем не менее известный генерал, он выступал в Конгрессе в качестве защитника ветеранов. Понимая растущее значение голосов ирландских католиков, он отстаивал их интересы и поддерживал фениев. Хотя сам он был богат, он поддерживал рабочих и профсоюзы. Он считал, что женщины должны голосовать. Чем больше дело возмущало респектабельное либеральное мнение, тем больше вероятность того, что Батлер примет его.[470]

Хуже того, Батлер унизил браминов-либералов, бросивших ему вызов. Ричард Генри Дана-младший, автор романа «Два года до мачты», видный адвокат из Массачусетса и член одной из ведущих семей Бостона, выдвинул свою кандидатуру в Конгресс в 1868 году из-за того, что Батлер выступал за погашение военных облигаций гринбеками. Батлер ответил атакой, в которой ключевыми вопросами стали класс и демократия. Как пишет Чарльз Фрэнсис Адамс в биографии Даны, которую он написал позже, Батлер нападал на «личные привычки и особенности своего оппонента, его происхождение и предполагаемые аристократические наклонности, его снаряжение, его перчатки и его одежду».

Нападки, по признанию Адамса, были показательны. На выборах с тремя участниками Дана получил всего восемнадцать сотен голосов из более чем двадцати тысяч поданных. Батлер победил с большим отрывом.[471]

V

Либералы в 1872 году были уверены, что знают, что нужно сделать для реформирования американской системы управления. Поражение Таммани подтолкнуло их к мысли, что их политический момент настал. Поскольку другие либералы писали практически все, что читали либералы, они жили в своего рода эхо-камере, в которой они принимали свои собственные голоса за голос Америки. В 1872 году Уильям Дин Хоуэллс объявил в журнале Atlantic Monthly о возникновении «движения — пока еще слишком рано называть его партией». Объясняя возникновение этого движения, Хоуэллс ссылался на скандалы в муниципальных органах власти и неудачи администрации Гранта.[472]

Проблема эпохи, по мнению Хоуэллса, заключалась в том, чтобы приспособить идеал свободы к необходимости порядка. Решение движения заключалось в том, чтобы отделить «администрацию» от демократии, чтобы «провести реформы в механизме политики и администрации» и «выработать порядок из хаоса, правительство из анархии». Перечисление необходимых реформ Хоуэллсом было похоже на манифест либерализма Позолоченного века: отмена тарифов, реформа государственной службы, возвращение к золотому стандарту, ограничение демократии путем ограничения избирательного права, замена выборных должностных лиц назначаемыми и предотвращение любого расширения избирательного права для женщин.[473]

Многие либералы были убеждены, что Республиканская партия потеряла надежду. Неприязнь к позиции Гранта и «сталеваров» по вопросам свободной торговли и золотого стандарта заставила их потерять веру в эффективность Республиканской партии как проводника laissez-faire. Они были правы. Основная часть партии не была предана идее laissez-faire. Не будучи противниками регулирования со стороны экспертов, либералы считали, что регулирование со стороны демократических законодательных органов хуже, чем отсутствие регулирования вообще. Они осуждали коррупцию в администрации Гранта и ее патронажные связи с могущественными республиканскими организациями штатов. Не имея возможности победить Гранта в рамках Республиканской партии, весной 1872 года эти либералы решили выдвинуть собственного кандидата.[474]

Группа либералов, в основном интеллектуалов и журналистов из Северо-Восточного региона с примесью диссидентствующих политиков-республиканцев, возлагала свои надежды на выдвижение Чарльза Фрэнсиса Адамса-старшего. Только с генеалогической точки зрения он был идеальным кандидатом. Он был сыном и внуком президентов, с безупречной репутацией борца с рабством. Партия свободной почвы выдвинула его на пост вице-президента в 1848 году, и он был избран конгрессменом-республиканцем от Массачусетса. Он был министром Линкольна в Англии и служил специальным посланником и переговорщиком при Гранте. Его сыновья, в частности Генри и Чарльз Фрэнсис-младший, были ведущими либералами. Он ответил на заинтересованность в выдвижении его кандидатуры от либеральных республиканцев письмом, которое можно с большой натяжкой назвать путаным, а с меньшей — противоречивым, высокомерным и глупым. Он был ужасным кандидатом, чьи сторонники неправильно распорядились своей попыткой выдвинуть его, но либеральным республиканцам удалось найти кандидата еще хуже.[475]

На съезде в Цинциннати в мае 1872 года была выдвинута кандидатура Горация Грили, поборника свободного труда и других реформаторских идей. Годкин считал его «тщеславным, невежественным, полуразвалившимся, упрямым старым существом». Выдвижение его кандидатуры было «очень серьезным и опасным делом». Партия либералов выдвинула кандидата, который выступал против ключевого либерального постулата — свободной торговли. Но это была проблема новой партии в целом. Каждая конкретная позиция либеральной политики действовала как магнит, притягивая к себе приверженцев, которые не обязательно принимали другие политические позиции. Только либеральные идеологи принимали все позиции.[476]

Грили был человеком, сформировавшимся в Америке эпохи антисемитизма, и он тосковал по миру самодостаточности и сотрудничества, по социальной мобильности, основанной на независимости мелкого землевладения. Он отказывался принимать новые условия, с которыми сталкивались эти старые идеалы. Он не хотел принимать постоянный рабочий класс, получающий заработную плату.[477] Не желая принимать идею классовой борьбы, он, тем не менее, осознавал ухудшающееся состояние труда, поэтому он принял защитный тариф, который был анафемой для либералов, как способ защиты заработной платы. Парадоксально, но именно его неприятие социальных конфликтов позволило многим его позициям пересечься с позициями либералов. Он также выступал против забастовок, отказался принять закон о восьмичасовом рабочем дне, призывал к примирению между бывшими конфедератами и юнионистами и отвергал Реконструкцию. Вместе с поддержкой золотого стандарта это сделало его достаточно либеральным, чтобы выиграть номинацию.[478]

Многим старым союзникам Грили по борьбе с рабством он казался колеблющимся стариком в море в новом и запутанном мире. Фредерик Дуглас осуждал отказ Грили от борьбы чернокожих за свободу и экономическую независимость и его стремление к примирению с белым Югом. Грили был «неопределенным человеком; непоследовательным человеком; человеком, которого вы не знаете сегодня и не можете предположить, что он будет делать завтра, что он будет говорить завтра, какие принципы он будет отстаивать, какие меры он предложит». Радикал Чарльз Самнер сначала отказался присоединиться к либералам, так как ненавидел Чарльза Фрэнсиса Адамса, но в итоге поддержал Грили, потому что еще больше ненавидел Гранта.[479]

Самнер покинул республиканцев, поскольку многие либералы возвращались в ряды республиканцев. Годкин отказался поддержать Грили. Хоуэллс, который оставался республиканцем, считал партию Грили по сути старыми демократами. Грили предлагал Югу права штатов и признание превосходства белых под видом амнистии и примирения. Юг не получил бы всего, чего хотели консервативные Бурбоны, но он получил бы довольно много. Сама угроза выдвижения кандидатуры Грили заставила республиканцев снизить тарифы на 10 % и одобрить Акт об амнистии, который в практических целях отменял ограничения для бывших конфедератов, наложенные Четырнадцатой поправкой. Демократы также выдвинули кандидатуру Грили. На практике многие демократы на Юге не могли голосовать за человека, который был «нераскаявшимся врагом Юга на протяжении всей жизни», несмотря на преимущества, которые он им предлагал.[480]

Противоречия либерально-республиканского и демократического альянса, продолжающаяся личная популярность Гранта и сохраняющаяся секционная лояльность времен Гражданской войны оказались слишком тяжелыми для Грили. В 1872 году голоса на Юге за демократических кандидатов упали по сравнению с 1868 годом, и это были наименее жестокие выборы на Юге во время Реконструкции. Республиканцы фактически вернули себе некоторые южные штаты, которые демократы выкупили. На Севере регулярные республиканцы энергично размахивали кровавой рубашкой, чтобы привлечь своих избирателей. Ограничение избирательного права, запреты и нападки на ирландцев не были политикой, привлекательной для демократической базы Севера, которая была так же без энтузиазма настроена по отношению к Грили, как и демократы Юга. Явка избирателей резко упала. Республиканцы вновь получили большинство в две трети голосов в обеих палатах Конгресса. Грили не получил ни одного голоса выборщиков к северу от линии Мейсона-Диксона. Грант набрал 55 процентов голосов избирателей. До конца века ни один кандидат в президенты не получал большего процента. «Я был самым избитым человеком, когда-либо баллотировавшимся на этот высокий пост», — писал Грили. «И на меня обрушились такие жестокие нападки, что я едва ли знаю, куда я баллотировался — в президенты или в тюрьму». Через месяц Грили умер.

Либеральный Нью-Йорк скорбел; на время старые разногласия были забыты. Генри Уорд Бичер произнес надгробную речь, а Изабелла Бичер, сестра Генри, сидела в церкви рядом с Элизабет Тилтон. Либералы больше никогда не попытаются создать отдельную партию, хотя они и не собирались уходить.[481]

6. Триумф наемного труда

Стойкие республиканцы, поддержавшие Гранта, сделали процветание — не огромное богатство, а компетентность — образцом свободного труда. Если не считать резкого спада после войны, сопровождавшегося сокращением денежной массы, конец 1860-х и начало 1870-х годов были процветающими годами.[482]

Процветание было частью обещания свободного труда, но не его целью. «Моя мечта, — заявил один радикальный конгрессмен в 1866 году, — это образцовая республика, предоставляющая равную защиту и права всем людям… Дикая местность исчезнет, появятся церковь и школа; …вся земля оживет под волшебным прикосновением свободного труда». «Ожившая земля», «исчезнувшая дикая местность», «волшебное прикосновение свободного труда» — вот что республиканцы подразумевали под прогрессом, который, распространяясь на Запад и Юг, включал в себя экономическое процветание, но не ограничивался им. Но в начале 1870-х годов некоторые начали беспокоиться, что процветание подчинило себе свободный труд, оттеснив на второй план другие его амбиции.[483]

Когда через шесть лет после начала Реконструкции генеральный прокурор Амос Т. Акерман высказывал подобные опасения, он переживал, что материальный прогресс — это все, что осталось от того большого прогресса, к которому стремились республиканцы. Он был настроен философски в декабре 1871 года, когда Улисс С. Грант попросил его об отставке и фактически прервал его успешную войну против Клана Южной Каролины. Акерман считал, что «такие зверства, как ку-клукс-клан, не могут удержать внимание северян… Северный ум, активный и полный того, что называется прогрессом, бежит от прошлого». Считая, что жажда прогресса заставляет северян забывать, а не искоренять наследие рабства, Акерман разделил то, к чему стремились присоединиться радикалы.[484]

Анализ Акермана, хотя и понятный, был слишком аккуратным. Ни радикалы в Конгрессе, ни ковровые мешочники и вольноотпущенники в правительствах южных штатов не представляли, что им придется выбирать между Реконструкцией и экономическим прогрессом. Они продолжали считать, что процветание обеспечит успех Большой Реконструкции. Северные радикалы и южные ковровщики делали ставку на то, что южные белые примут процветание, даже ценой поддержки политики Реконструкции, которая расширяла экономические возможности чернокожих. Они рассчитывали на процветание как на гилеадский бальзам, который, как гласит американский спиричуэл, «сделает раненого целым».[485]

Несмотря на коррупцию и собственный расизм, большинство республиканцев искренне приняли свободный труд и продолжали верить в его преобразующую способность и эгалитарные предпосылки. На Юге правительства Реконструкции создавали системы государственных школ, больниц и приютов. Они искали способы расчистить путь для самореализации чернокожих; они стремились к независимости чернокожих.[486]

Один из самых популярных агитационных плакатов на президентских выборах 1872 года, «Знамя рабочего», изображал кандидатов-республиканцев в виде рабочих. Улисс С. Грант был «Кожевником из Галены», а его вице-президент Генри Уилсон — «Сапожником из Натика». Грант был кожевником, вернее, когда не мог этого избежать, он работал на своего отца, у которого была кожевенная фабрика; Уилсон был сапожником, хотя точнее было бы сказать, владельцем обувной фабрики. Но это была белая ложь, поскольку грань между квалифицированными рабочими и владельцами магазинов и небольших фабрик была все еще довольно проницаемой. Республиканцы стремились к символической, а не буквальной правде. Они провозгласили себя партией свободного труда и независимости.[487]

Процветание должно было заклеить трещины в идеологии свободного труда, которая провозглашала индивидуализм, производство домов и республиканскую экономику. Идея самостоятельного производства, воплощенная в первом поколении клерков, пришедших в бизнес в больших городах, поддерживала некоторые из этих идеалов лучше, чем другие. Во время своего визита в США в 1867–68 годах Чарльз Диккенс запечатлел парадоксальное единообразие молодых людей, делающих себя сами: «300 пансионов на Западной 14-й улице, совершенно одинаковых, с 300 молодыми людьми, совершенно одинаковыми, спящими в 300 спальнях в холле, совершенно одинаковых, с 300 парадными костюмами, совершенно одинаковыми, лежащими на стольких стульях, совершенно одинаковых, рядом с кроватью». Эти молодые люди с трудом вписывались в республиканский дом.[488]

На этой литографии Currier and Ives (ок. 1872 г.) Грант и его вице-президент изображены как работяги. Грант некоторое время работал в кожевенной мастерской своего отца; он ненавидел это занятие и был ужасным работником и бизнесменом. Уилсон учился на сапожника, но в итоге стал производителем обуви. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ds–00680.

В годы после войны клей ослаб. Рабочие, работодатели и либеральные идеологи начали дробить платформу свободного труда и выбирать нужные им части. Рабочие подчеркивали цели свободного труда: независимые производители, всеобщее равенство и производство граждан-республиканцев. В целом либералы выбрали средства, с помощью которых свободный труд в эпоху антисемитизма пытался достичь этих целей: свобода договора и laissez-faire. Работодатели смешивали и подбирали друг друга; они хотели получить свой пирог и съесть его тоже. Они не возражали против вмешательства городов, штатов или федеральных властей в экономику с целью перераспределения доходов, но при условии, что они перераспределялись в сторону увеличения. В Чикаго железные дороги, боровшиеся против восьмичасового дня, с радостью согласились на передачу законодательным органом в безвозмездное пользование чикагской набережной озера. Они подчеркивали свободу договора и laissez-faire только тогда, когда это отвечало их интересам.

И все же в 1872 году очевидные успехи свободного труда свидетельствовали о том, что он все еще может преодолеть разногласия между своими сторонниками и обойти напряженность и проблемы. Во время первой администрации Гранта этот успех ярче всего проявился на Среднем Западе и в Средней полосе. Казалось, он подтвердил правоту как свободного труда, так и республиканской неовигской экономической политики, проводившейся со времен Гражданской войны.

I

Американская экономика во время первой администрации Гранта делала две вещи чрезвычайно хорошо. Американские фермеры наводнили Европу пшеницей и, в конечном счете, хлопком, одновременно производя большое количество кукурузы, свинины и говядины для внутренних потребителей. Такая производительность зависела от второго успеха. Американцы вкладывали огромные средства в фермы, инфраструктуру и капитальные товары. Они строили железные дороги, необходимые для перевозки урожая, и производили железо, древесину и машины, необходимые для железных дорог и ферм. Это было не только экономическим, но и политическим и пространственным достижением. В отличие от Европы, Соединенные Штаты стерли внутренние границы, препятствовавшие перемещению ресурсов и товаров, и одновременно возвели внешние границы для защиты американского производства.[489]

Инвестиции в капитальные товары и инфраструктуру при первой администрации Гранта оказались беспрецедентными. С 1869 по 1873 год инвестиции в новые капитальные товары составили 20,5–23,5 % от валового национального продукта. За пять лет с 1855 по 1859 год этот показатель колебался от 12,5 до 15,7 процента. Новые железные дороги, фермы, паровые машины, фабрики и растущие города стали плодами этих инвестиций.[490]

Вся республика была без ума от железных дорог. В период с 1868 по 1873 год в Соединенных Штатах появилось 29 589 миль железных дорог. Подавляющее большинство из них, 19 380 миль, пришлось на Средний Запад, Среднюю границу и Юг. Каждый год с 1869 по 1872 год устанавливал новый рекорд по прокладке путей в Соединенных Штатах, достигнув пика в 1872 году — 7439 миль. Железные дороги пересекали американский ландшафт, создавая густую сеть железных путей, благодаря чему в США на душу населения приходилось больше миль, чем в любой другой стране мира. Правительство — местное, штата и федеральное — субсидировало эти железные дороги, а железные дороги, в свою очередь, требовали железо, сталь, древесину, локомотивы и грузовые вагоны. Американский тариф гарантировал, что основную часть необходимых им товаров они будут покупать у американских производителей.[491]

При всем поразительном развитии железных дорог и росте обрабатывающей промышленности самым важным сектором американской экономики оставалось сельское хозяйство. Только в 1880 году доля торговли в экономике, составлявшая 29 процентов, обошла долю сельского хозяйства, составлявшую 28 процентов. И только в 1890 году, когда доля сельского хозяйства упала до 19 процентов, его превысили обрабатывающая промышленность и горнодобывающая промышленность, составлявшие по 30 процентов. Этот спад, как ни парадоксально, подчеркивал больший успех сельского хозяйства. Мануфактура, горнодобывающая промышленность и торговля могли развиваться только потому, что фермеры постоянно сокращали число работников, которые больше не были нужны, чтобы прокормить страну. Абсолютное число работников в сельском хозяйстве продолжало расти вплоть до двадцатого века, но доля сельского хозяйства в национальной рабочей силе падала. К 1900 году она сократилась до 40 процентов, тогда как в 1860 году составляла большинство. Однако эти работники по-прежнему производили больше, чем страна могла потребить.[492]

Новые западные фермы обеспечивали эффект мультипликатора. Фермерам нужны были машины, пиломатериалы, скот и дома. Без ферм в прериях у жнецов Сайруса Маккормика не было бы рынка сбыта, а большинство белых сосен Висконсина и Мичигана так и остались бы стоять. Поскольку самым распространенным способом приобретения новой фермы была продажа уже существующей, фермеры брали капитал из старых районов страны или Европы и вкладывали его в новый регион. В течение разных периодов большинство из них также становились наемными рабочими, используя свою зарплату для содержания семьи, пока ферма не станет продуктивной. Домики, землянки, дерновые дома и брезентовые лачуги, которые стоили немного, не считая труда, затраченного на их строительство, обеспечивали первоначальное жилье, но никто не хотел терпеть «дерновое жилище» с его змеями, насекомыми, пылью, грязью и подтеками дольше, чем это необходимо. При самых благоприятных обстоятельствах, когда стояла хорошая погода, цены на урожай были высокими, а заселение происходило ранней весной, что позволяло быстро посадить урожай, фермеру приходилось ждать не годы, а месяцы, прежде чем его ферма давала урожай, необходимый для содержания семьи. Затем дерновый дом уступил место каркасному.[493]

В 1860–1870-х годах достаточно американцев и европейских иммигрантов могли позволить себе платить эту пошлину, чтобы превратить Средний Запад и Среднюю границу в рог изобилия. Центр производства кукурузы в эпоху антисемитизма, Кукурузный пояс, включал в себя часть верхнего Юга, но к 1880 году его сердцем стали Иллинойс, Айова и Миссури, а также части Канзаса, Небраски и Висконсина. Расширение территории способствовало инновациям, биологическому изменению кукурузы и животных, которые ее ели. Фермеры вывели новые сорта кукурузы Дент — сорта, который в то время чаще всего выращивали в качестве корма для животных, — и превратили свиней и крупный рогатый скот в четырехногие фабрики, которые перерабатывали кукурузу в более ценное мясо.[494]

Американские фермеры не были эффективны, если судить по производительности на акр, но они были удивительно эффективны, если судить по производительности на одного работника. На Среднем Западе, Западе и Средней полосе машины неустанно заменяли человеческий труд. В период с 1840 по 1880 год технологии сократили количество часов работы человека для производства 100 бушелей пшеницы с 233 до 152; для кукурузы аналогичные показатели упали с 276 до 180. Во время сбора урожая пшеницы в 1874 году Дик Гарланд использовал «новую модель самограблей Маккормика». Машина требовала четырех лошадей. Один сын ехал на ведущей лошади, Дик управлял жаткой, а другой сын, Хэмлин, и четверо наемных мужчин занимали «места» за жаткой, чтобы связывать срезанное зерно. Они работали от рассвета до заката, подкрепляясь обильной едой, приготовленной матерью Гарланда. Уборка урожая была полумеханизирована, но в конце дня Гарланд все равно болел. Даже с машинами жатва занимала четыре недели: сначала ячмень, потом пшеница, а затем овес. Затем шли укладка и складирование, что в 1870-х годах все еще было ручным трудом.[495]

Фермеры осуществили масштабную экологическую трансформацию, превратив родные луга в Среднем Пограничье и Калифорнии в море одомашненных злаков. «Мы все поклонялись пшенице», — писал Хэмлин Гарланд о 1870-х годах, десятилетии, когда стоимость экспорта американской пшеницы и муки выросла с 68 миллионов долларов в 1870 году до 226 миллионов долларов в 1880-м. Пшеница питала новые мельницы с новыми технологиями, некоторые из которых были продуктом американского изобретения, а другие были получены в результате промышленного шпионажа в Европе. Мука Чарльза Пиллсбери и мука «Золотая медаль» Кэдвалладера Уошберна стали национальными брендами. Они сделали Миннеаполис мельницей для всего мира. В период с 1868 по 1872 год цены на пшеницу на внутреннем рынке упали вдвое. Отбеленная, белая, супертонкая мука стала основным продуктом питания в стране. В семьях южан бисквиты из белой муки все чаще заменяли кукурузный хлеб.[496]

Хлопок и пшеница были основой американской экспортной экономики. В 1872 году хлопок и сочетание пшеницы и муки превзошли все остальные товары, а табак занимал лишь отдаленное третье место. Только деревянные изделия на сумму 15 миллионов долларов составляли значительный промышленный экспорт, и они составляли всего 8 процентов от стоимости экспорта хлопка. В конце XIX века на экспорт приходилось от 20 до 25 процентов доходов фермерских хозяйств. Кукуруза оставалась ведущей культурой страны по объему производства, но она покидала страну в основном в виде мяса животных после откорма крупного рогатого скота и свиней. Американский экспорт снижал стоимость продовольствия в Европе быстрее, чем когда-либо с эпохи неолита. Европейские крестьяне не могли конкурировать с дешевым американским зерном и мясом. Вынужденные покинуть землю, многие из них иммигрировали в Соединенные Штаты. Некоторые из них стали американскими фермерами, другие — американскими рабочими.[497]

Строительство железных дорог, развитие сельского хозяйства и рост числа мелких магазинов и фабрик в ключевых городах Среднего Запада привели к появлению экономики «Больше», которая удовлетворяла амбиции жителей Среднего Запада. Экономика «Больше» не означала экономику жадности. «Больше» предполагало коллективное расширение, а не индивидуальное накопление. Хотя американцы придавали большое значение цифровым показателям материального прогресса — количеству ферм, бушелей пшеницы, тонн руды, миль железнодорожных путей, — эти цифры были также суррогатами того, что было сложнее подсчитать. Они обозначали рост числа домов и семей, а также сохранение ценностей, которые их поддерживали. Для большинства американцев экономика имела смысл как набор материальных механизмов, целью которых было создание домов, с их гендерным разделением труда и воспроизводством граждан-республиканцев. На Среднем Западе и в Средней полосе свободный труд, казалось, работал так, как и было задумано, обеспечивая повсеместное процветание и республиканские дома. Это был виггистский свободный труд, зависящий от государственных субсидий, тарифов и других вмешательств; он был далек от либерального laissez-faire. Он создал общество, которому стремились подражать радикальные правительства Юга, но им не хватало ресурсов и преимуществ, которые федеральное правительство даровало за пределами Юга.

Наследие Гражданской войны не давало покоя южанам. Рабство было основой экономики Юга, и Юг, особенно когда он обратился сначала к «черным кодексам», а затем к труду заключенных, так и не смог полностью отказаться от попыток создать новые системы принудительного труда. Рабство превратило людей в капитал. На добеллумском Юге рабы служили залогом, и их залог был самым распространенным способом получения денег. Тринадцатая поправка положила конец этой практике в то же время, когда другие формы капитала Юга либо исчезли, либо резко сократились. Южные инвесторы покупали военные облигации, чтобы поддержать Конфедерацию, но после поражения эти облигации потеряли свою ценность, а капитал, который они представляли, был утрачен. Четырнадцатая поправка положила конец любым шансам на их выкуп. Земля и другие ресурсы остались, но цены на землю без рабской рабочей силы резко упали. Штаты, которые раньше облагали рабов налогом, вместо этого стали облагать землю.[498]

Новая национальная банковская система предоставила Югу мало новых источников капитала. Поскольку Юг вышел из состава Союза, когда Север создавал эту систему, там было мало национальных банков, а тем немногим было запрещено принимать землю в качестве залога. Многие банки, зафрахтованные штатами, не вели достаточного бизнеса, чтобы позволить себе соблюсти требования к резервному капиталу, необходимые для получения национальной хартии, а без хартии они не могли выпускать банкноты. Многие банки штатов закрыли свои двери.[499]

Юг, как и Средний Запад, испытывал голод не только от золота, но и от банкнот национальных банков, которые в 1866 году находились в обращении в пределах от 2,50 до 8,00 долларов на одного жителя. На северо-востоке на одного жителя приходилось 77 долларов в обращении. В 1880 году на Юге проживала четверть населения страны, но в обращении находилось лишь 10 % валюты. Те государственные банки, которые выжили на Севере и Юге, нашли свою нишу, финансируя местных торговцев и выдавая кредиты на фермы и другую недвижимость. Чтобы получить проценты, они вкладывали свои резервы в национальные банки, которые были сосредоточены на северо-востоке, в Средней Атлантике и крупных городах Среднего Запада. До 1874 года Национальный банковский закон 1864 года концентрировал деньги в Нью-Йорке, требуя от национальных банков поддерживать 25-процентный резерв под свои депозиты и векселя в крупных национальных банках Нью-Йорка. К 1870 году городские банки содержали почти четверть всех американских банковских ресурсов, а национальные банки контролировали 87 % этих активов. Такое пространственное распределение банков, в свою очередь, повлияло на производство, поскольку производители брали займы у национальных банков для финансирования своей деятельности. Чем проще был доступ предприятий к национальному банку, тем проще был их доступ к кредитам и наличным деньгам.[500]

Республиканцы рассчитывали на процветание, чтобы привлечь на свою сторону южан, хотя их экономическая политика наказывала Юг. Учитывая стоимость кровопролитной войны и рост терроризма на Юге в период Реконструкции, экономическое возмездие было самооправданием и вполне объяснимым. Радикалы в Конгрессе никогда не выверяли свою экономическую политику так, чтобы наказать бывших конфедератов, пощадив при этом юнионистов. Радикалы продолжали вводить акцизный налог на хлопок в военное время, что делало американский хлопок менее конкурентоспособным на мировых рынках и препятствовало попыткам южан вернуть себе прежнюю долю на европейских рынках хлопка. Конгресс отменил этот налог в 1868 году, как раз перед хлопковым бумом.[501]

Конгресс также отказался предоставить Югу субсидии, соразмерные тем, что были предоставлены Западу и Северо-Востоку. Тарифы погашали военный долг Союза, финансировали федеральное правительство и защищали ключевые отрасли промышленности, но, за исключением сахара, они почти не защищали производителей Юга, повышая при этом стоимость большей части потребляемой ими продукции. От 30 до 40 процентов тарифного бремени легло на экспортеров сельскохозяйственной продукции. Они продавали продукцию на незащищенных конкурентных рынках, а покупали товары на защищенном рынке, что приводило к повышению цен. Поскольку хлопок оставался главным экспортным товаром страны, Юг нес непропорционально тяжелое бремя. Федеральные субсидии позволили создать западную железнодорожную систему и улучшить речное судоходство и гавани на Северо-Востоке и Тихоокеанском побережье, но они мало что сделали для Юга, за исключением улучшения судоходства в устье Миссисипи. Реки, порты и гавани Юга получили лишь малую часть средств, выделенных восточным и тихоокеанским штатам, и даже важнейшие дамбы вдоль реки Миссисипи простаивали. До конца века южане утверждали, что банковская система, тарифы и федеральные субсидии на внутренние улучшения дискриминируют Юг, и это действительно было так.[502]

Единственным человеком, способным добиться субсидий для Юга, казался Том Скотт, который стал известным как руководитель Пенсильванской железной дороги. Как и Коллис П. Хантингтон, он занимал видное место как на Западе, так и на Юге. В 1870 году Палата представителей приняла резолюцию Холмана, обещавшую не выдавать больше земельных грантов под железные дороги. В 1871 году Палата представителей проигнорировала свою собственную резолюцию и приняла последний огромный земельный грант для компании Скотта Техасская Тихоокеанская железная дорога (которая стала Техасской и Тихоокеанской железной дорогой), чтобы соединить Юг и Запад.[503]

Правительства Юга, как демократические, так и республиканские, были вынуждены вновь прибегнуть к использованию скудных ресурсов Юга для достижения процветания. Даже находясь в осаде, радикальные правительства принесли Югу значительную пользу, улучшив общественные институты. Чтобы финансировать эти реформы, радикалы возлагали надежды на железные дороги и хлопок. Они чувствовали, что должны подкачать насос, и поэтому выделили железнодорожным корпорациям государственные субсидии и повысили налоги, чтобы оплатить эти субсидии. Они считали, что у них нет выбора.[504]

К концу Гражданской войны Юг располагал значительной железнодорожной сетью, большая часть которой полностью или частично контролировалась штатами. Эти железные дороги стали приманкой для привлечения северного капитала на Юг. Правительства южных штатов продавали линии частным корпорациям за гроши в обмен на обещания новых инвестиций для их восстановления и расширения. Они также разрешили железнодорожным корпорациям использовать государственные облигации для привлечения средств, одарили железные дороги земельными грантами, освободили их от налогов и предоставили им особые привилегии на вырубку леса и добычу камня на государственных землях. Штаты предоставляли дополнительный государственный капитал, покупая акции и облигации железных дорог. То, что железные дороги не могли получить от штатов, они запрашивали у графств и городов. Как и на Западе, государственные ресурсы превращались в частный капитал. Было бы чудом, если бы такая политика прошла без коррупции. Чуда не произошло.[505]

Как и в случае с земельными грантами на Западе, политика республиканских правительств штатов Юга была, по крайней мере на бумаге, правдоподобной. В существующем состоянии многие железные дороги были почти бесполезны; южные республиканцы считали, что отдавать изношенные, разбитые или недостроенные железные дороги, чтобы получить действующие, — это дорогого стоит. Чтобы оплатить субсидии железнодорожным корпорациям, они повысили налоги на землю.

Готовность республиканцев перераспределять ресурсы в пользу корпораций не сопровождалась перераспределением ресурсов в пользу мелких фермеров. Только в Южной Каролине правительство вмешалось, чтобы помочь беднякам получить обесценившиеся земли или земли, конфискованные для уплаты налогов. В других странах, где земля падала в цене, а налоги на нее росли, радикалы надеялись, что перераспределение не потребует вмешательства правительства, кроме налоговой политики. По их замыслу, такое перераспределение земли должно было заменить прямое перераспределение, которого они не могли добиться от Конгресса. Этого не произошло. В целом плантаторская элита не продавала свои земли по бросовым ценам и не лишалась их в результате налоговых сборов. Когда Южная Каролина предоставила облегчение долгового бремени в пользу крупных плантаторов, планы перераспределения потерпели крах в штате, где они имели наибольшие шансы на успех.[506]

Законодательные органы Юга все же изменили законодательство, чтобы предоставить кредит фермерам, желающим выращивать хлопок. Законодатели приняли законопроекты, разрешающие залог на еще не посаженный хлопок, что позволило еще не существующим культурам стать залогом для обеспечения кредита в экономике Юга. Из самых лучших побуждений они обрекли Юг на создание системы залога на урожай, которая станет бременем для региона на многие поколения.[507]

II

Многие из тех, кто разжирел на федеральных субсидиях на Западе, первыми подошли к кормушке на Юге. Исаак Шерман, который отстаивал идею laissez-faire так рьяно, как никто другой в стране, не позволил своим экономическим принципам остановить его инвестиции в южные железные дороги, которые питались государственной помощью. У Хантингтона и Скотта не было угрызений совести по поводу субсидий, и они прибегали, где бы их ни учуяли — на Юге или на Западе. В конце 1860-х и в 1870-х годах эти два человека поддерживали связь, обычно в качестве врагов и соперников. Скотт был жизнерадостным и обаятельным, Хантингтон — публично мрачным, а в частном порядке его остроумие обычно вызывало кровь. Они были похожи только своим происхождением, финансовыми возможностями, смелостью и коррупцией.[508]

Хантингтон родился на Личфилдских холмах в штате Коннектикут, в местечке с подходящим названием Нищенская лощина. В подростковом возрасте городские надсмотрщики забрали его из семьи и отправили работать на местных фермеров. В конце концов он отправился на запад, в Калифорнию, стал торговцем в Сакраменто и занялся Центральной Тихоокеанской железной дорогой, когда знающие железнодорожники не захотели ее трогать.[509]

Том Скотт, как все называли Томаса А. Скотта, знал толк в железных дорогах, но его происхождение было таким же бедным, а честность — такой же подозрительной, как у Хантингтона. Переданный от матери старшим братьям и сестрам после смерти отца, он стал клерком и со временем продвинулся по служебной лестнице Пенсильванской железной дороги. К началу Гражданской войны он стал вице-президентом Пенсильванской железной дороги, а затем и президентом. В статье, которая, вероятно, была написана Джоном У. Форни, филадельфийская газета Sunday Morning News описывала его с не меньшим восхищением, чем с преувеличением, а именно один-единственный человек, создающий и разрушающий, и правящий всесильно. Способный, беспринципный, проницательный, знающий, как сделать так, чтобы интересы тысяч подражателей меньшего масштаба совпадали с его собственными, он, вероятно, сделал больше для коррупции в законодательстве, разврата в политике, превращения взяточничества в науку, возведения его в ранг профессии и закрепления среди изящных искусств, чем любой человек в этой стране.[510]

Эти два человека столкнулись в Вирджинии. Хантингтон взял под контроль испытывающую трудности компанию Chesapeake and Ohio, первой конечной станцией которой на реке Огайо станет одноименный город Хантингтон, штат Западная Вирджиния. Скотт решил создать систему с севера на юг, чтобы соперничать с амбициями трансконтинентальных железных дорог с востока на запад. Он объединил части восстановленной и расширенной железнодорожной системы времен антибеллумской эпохи в коридор, идущий от Ричмонда (штат Вирджиния) до Атланты (штат Джорджия). Оттуда он мог строить на запад. Его стратегия заключалась в использовании подставных лиц из числа южан и фиктивных корпораций для скупки отдельных южных дорог.[511]

Первая попытка Скотта провалилась как из-за нежелания федеральных властей субсидировать Юг, так и потому, что у него были сильные конкуренты. Монкюр Робинсон и Александр Бойд Эндрюс уже организовали «Внутренний Сибоард» — линию (названную так в смысле «прямая», то есть кратчайшее расстояние между двумя точками), которая должна была соединить Джорджию и Южную Каролину с глубоководным портом в Портсмуте, штат Вирджиния. Для неоконфедеративной атаки на Скотта они привлекли Уильяма Махоуни, героя войны Конфедерации и новоиспеченного республиканца, который создавал собственную железнодорожную сеть. Махоуни обличил Скотта как главу железнодорожной компании северян в союзе с радикальными республиканцами, каковым Скотт, по сути, и являлся.[512]

Обвинения Махоуни, начатые как тактика в корпоративной борьбе, стали частью политической — и расовой — войны за Реконструкцию. Нападки на коррупцию Скотта повлекли за собой обвинения в адрес чернокожих законодателей, большинство из которых голосовали за его субсидирование. Недовольство белых тем, что железные дороги нанимали чернокожих и северных рабочих, превратилось в нападки на сами железные дороги. Неудивительно, что вспышка насилия Ку-клукс-клана в конце 1860-х — начале 1870-х годов пришлась на железные дороги, проходящие через внутренние районы Северной и Южной Каролины; они олицетворяли собой все, что ненавидели многие белые южане. В союзе с радикальными республиканскими правительствами железные дороги меняли старые торговые отношения, повышали налоги на недвижимость, развращали правительство и давали новые возможности чернокожим.[513]

Скотт был очень вынослив. К 1870 году он снова оказался в переполненной Вирджинии. Вирджиния вложила миллионы в железные дороги, которые Хантингтон получил за одно лишь обещание достроить линию до реки Огайо в течение шести лет. Скотт, Хантингтон и Махоуни могли позволить себе подкупать и оказывать частные услуги законодателям Вирджинии, поскольку государственные подарки, которые они получали взамен, были так велики. К тому времени, когда дарение закончилось, Вирджиния потеряла 26 миллионов долларов.[514]

Как и на Западе, субсидии привели к появлению железных дорог, хотя и с большими долгами, некачественно построенных и довольно хрупких; и железные дороги, как и предполагалось, расширили ареал распространения хлопка, освободив реки от транспорта. Железные дороги питали новые глубоководные порты, необходимые для приема больших пароходов, и перевозили фосфат, необходимый для выращивания хлопка на возвышенностях. По словам газеты Carroll County Times из Джорджии в 1872 году, железные дороги, распространяя хлопок, совершили «значительную революцию» на Юге. Хлопок всегда был культурой рабов, но теперь он стал культурой бедных белых, а также чернокожих.[515]

Республиканцам удалось увеличить производство хлопка, но им не удалось создать процветающий Юг со свободным трудом. Рост цен на хлопок в начале 1870-х годов и необходимость платить налоги побудили фермеров, живущих на возвышенностях, сажать хлопок. Число мелких ферм, в том числе и тех, которыми управляли чернокожие фермеры, увеличилось. Однако в выборке округов Джорджии средний чернокожий фермер владел лишь 10 процентами земли, которую имел его средний белый сосед, и стоила она на 10 процентов больше. И это отражало только самых успешных черных и белых фермеров, которые смогли получить или сохранить землю. В Джорджии, как и в других странах, фермеры перешли к аренде и издольщикам. В целом по стране размеры ферм в Позолоченную эпоху будут расти, но на Юге они сократятся.[516]

По всему политическому спектру Юга пропагандисты, от Генри Грейди, редактора из Атланты, который был представителем Нового Юга, до Тома Уотсона, который стал самым известным южным популистом, превозносили мелких фермеров как надежду на будущее Юга. Эта надежда оказалась непрочной. Расширение посевов хлопка в Пьемонте ограничило старый образ жизни, в котором на первом месте стояли натуральное хозяйство и безопасность. На Юге человек, запасающий достаточно кукурузы, чтобы прокормить семью и скот до следующего урожая, считался счастливым и обеспеченным. Он мог придерживаться стратегии «безопасность превыше всего», обеспечивая пропитание своей семьи и производя хлопок ради денег, которые он мог принести. Распространение хлопка сделало эту стратегию безопасности более трудновыполнимой. Усиление законов о заборах, нарушении границ, залогах и контроле за скотом ограничило доступ к лесам и старым полям, где мелкие фермеры пасли животных, охотились, рыбачили и заготавливали древесину. Многие из этих лесов и заброшенных земель превратились в хлопковые поля. Производство кукурузы и свиней — основа существования южан — сократилось почти наполовину по всему Югу в конце XIX века.[517]

Частичная независимость от рынка, при которой фермеры сами обеспечивали себя пропитанием или полагались на местный обмен, исчезала, но было бы ошибкой считать, что она исчезла полностью. Арендаторы могли производить только одно — хлопок, но те, кто занимался собственным земледелием, сохраняли более разнообразную схему производства. Они сократили посевы кукурузы и других культур, но не отказались от них, и продолжали выращивать скот, хотя и в меньшем количестве. Они также делали значительные инвестиции в сельскохозяйственные технологии. Некоторые совмещали земледелие с кузнечным, плотницким, лесозаготовительным, фрезерным и ткацким делом, чтобы дополнить свой сельскохозяйственный доход.

Хлопок был их рискованной культурой; остальные виды деятельности были хеджированием — модификацией старой стратегии «безопасность превыше всего».[518]

Даже когда первоначальный бум цен на хлопок сошел на нет, поскольку Юг конкурировал с Индией, Египтом и Бразилией, мелкие фермеры, издольщики и арендаторы производили больше хлопка, потому что он оказался экономически устойчивым. Как только фермер брался за него, ему было трудно от него избавиться. Южные земли словно просили хлопка. Кислые почвы Юга не приветствовали пшеницу или даже кукурузу, которые в других местах росли более обильно, но Юг давал хлопку все, что ему требовалось: 200 безморозных дней в году, температура выше 77 градусов по Фаренгейту в течение как минимум девяноста дней и обильные осадки, превышающие необходимые растению 25 дюймов. До появления крупномасштабной ирригации ни одно место в Соединенных Штатах не могло удовлетворить эти требования.[519]

Но дело было не только в пригодности Юга для выращивания хлопка; хлопок стал единственной дорогой к кредитам. Как только фермеры вступали на путь кредитования под урожай, выходов было мало. Кредиторы требовали хлопок. Владельцы магазинов выдавали потребительские товары только под залог ожидаемого урожая хлопка; плантаторы брали залог на хлопок своих арендаторов и издольщиков. Различные держатели залоговых прав вступали в судебные тяжбы, когда урожай был недостаточен и не мог покрыть все долги. Владельцы магазинов, выдававшие товары в кредит, брали свои товары в кредит у оптовиков, которые направляли своих джобберов в каждый магазин на южном перекрестке. Оптовики, в свою очередь, зависели от кредитов, предоставленных им северными производителями, или от денег, взятых в северных банках. Все держалось на хлопке и кредитах. Экономика Юга поднималась и падала вместе с мировым спросом на урожай. Рост цен на хлопок означал увеличение количества хлопка, но также и падение цен, что требовало больше хлопка для покрытия долгов. Долги, кредиты и хлопок шли вместе по Югу. Ужас арендаторов и мелких фермеров заключался в том, что они не могли расплатиться и погасить задолженность перед владельцами магазинов.[520]

Хлопок снова стал королем, а его экспорт вновь приобрел решающее значение для американской экономики, но королевство хлопка оставалось бедным. Некоторые мелкие фермеры преуспели, проницательно действуя в новых условиях. Экономика Юга росла, и к 1880-м годам ее темпы роста сравнялись с северными. Но по всем показателям средний южанин был беднее, менее образован и имел меньше возможностей, чем средний северянин. Юг стал, как выразился историк Гэвин Райт, «регионом с низкой заработной платой в стране с высокой заработной платой». Это бремя тяжелее всего ложилось на плечи вольноотпущенников.[521]

Чарльз Чеснатт записал часть результата. Чеснатт, впоследствии успешный писатель, был светлокожим, хорошо образованным школьным учителем, настолько преданным идеям дома и самосовершенствования, что в 1870-х годах он вручную переписывал страницы из «Справочника по благоустройству дома», чтобы освоить стандарты гигиены среднего класса. Он совершенно несимпатично запечатлел, как аренда, издольщина, неустанное жульничество и долбежка со стороны белых, стремящихся подчинить себе чернокожих, взыскивали с освобожденных людей. Он также фиксировал зачастую напряженные отношения между городской черной элитой и деревенским населением, поскольку разделял двойственное отношение этой элиты к большинству освобожденных. Он все больше разочаровывался и злился на родителей детей, которых учил. Чеснатт жаловался на их невежество, но их жалобы на него свидетельствовали об экономической безысходности их жизни и относительной привилегированности Чеснатта. «Вы хотите, чтобы мы платили вам тридцать или сорок долларов в месяц за то, что вы сидите в тени, — сказал ему Чеснатт, — а это столько, сколько мы можем заработать за два или три месяца… Мы все работаем на чужой, белой, земле, и иногда нас обманывают, лишая всего, что мы зарабатываем». Не сумев убедить их заплатить то, что он просит, Чеснатт назвал их «самыми фанатичными, суеверными, твердолобыми людьми в мире! Эти люди внизу верят в призраков, удачу, лошадиные подковы, облачные знаки, ведьм и прочую чепуху, и все доводы в мире не могут их переубедить». Чеснатт писал о своем отвращении к бедным вольноотпущенникам, но он также отмечал, как раса и класс ограничивали их возможности и порождали их бедность.[522]

В конечном итоге экономическая политика республиканских правительств Юга в период Реконструкции привела к гибели и этих правительств, и самой Реконструкции на Юге. Субсидии на железные дороги означали долги, а долги означали увеличение налогового бремени, что отторгало избирателей, которых республиканцы надеялись привлечь в свою партию. Новые налоги добавили к расизму экономическое недовольство и создали токсичную смесь, которая подогрела политическое сопротивление Реконструкции. Такая политика вряд ли была единственным или даже самым важным фактором, ослабившим Реконструкцию. Неспособность обуздать террор имела более важное значение, но радикальная экономическая политика породила враждебность в том самом классе — южных фермерах, — который республиканцы стремились привлечь и примирить.[523]

III

Республиканцы хотели, чтобы Реконструкция распространила свободный труд, свободу контрактов и процветание на Юг и Запад, но они полагали, что на Севере все это уже обеспечено. Множество признаков, появившихся после Гражданской войны, указывали на то, что они были правы. В 1865 году, когда Джон Ричардс, «мастер-механик», разработавший оборудование и методы производства деревообрабатывающих станков для фабрики Дж. А. Фэя в Цинциннати, посетил Провиденс (Род-Айленд), мир свободного труда был оживлен. Ричардс не преминул заглянуть на фабрики Дж. Р. Брауна и Люциана Шарпа. У него не было никаких дел с ними. Браун и Шарп производили, помимо прочего, измерительные инструменты, и Ричардс хотел поговорить с ними, в частности, об использовании ими точных английских зуборезных калибров. Браун и Шарп приняли его вежливо, предоставили ему желаемую информацию и отложили свои обычные дела, чтобы провести экскурсию по магазину.[524]

В визите Ричардса и в том, как его приняли Браун и Шарп, не было ничего уникального. В пересекающихся культурах рабочего класса и бизнеса Севера ремесленники регулярно обменивались процессами, инструментами и небольшими инновациями. Они также все больше стремились к изобретениям и патентам, но даже здесь культура была совместной. Машинная мастерская Чарльза Уильямса на Корт-стрит в Бостоне производила пожарные сигнализации и телеграфное оборудование, но он также выполнял работы на заказ для изобретателей. Томас Эдисон работал над телеграфом в мастерской Уильямса, Александр Грэм Белл усовершенствовал там телефон, а Мозес Фармер работал над динамо — электрогенератором, вырабатывающим постоянный ток. В Милуоки изобретатели собирались в мастерской Чарльза Кляйнштойбера, где Карлос Глидден и Кристофер Шоулз работали над печатной машинкой.[525]

Ричардс, Браун, Шарп и Уильямс занимали место в мире свободного труда, который республиканцы считали главным достижением и венцом славы Севера. Многие из тех, кто управлял северными магазинами и небольшими производственными фирмами, вышли из рядов квалифицированных рабочих, и поначалу их практически не разделяла социальная дистанция между ними и их сотрудниками. В небольших городах, таких как Цинциннати и Сан-Франциско, многие бизнесмены поддерживали прочные межклассовые связи с квалифицированными рабочими, основанные на общей торговой идентичности, республиканизме свободного труда и членстве в масонах, «Одд Феллоуз» или других ложах. Рабочие все еще ожидали, что со временем у них появятся собственные магазины. В 1870 году на встрече в Цинциннати «производители, механики и изобретатели» собрались вместе как «практичные рабочие люди». В Чикаго во время и сразу после войны многим рабочим удалось создать собственные предприятия. Рабочие иногда называли себя инженерами или механиками, но они обучались своим профессиям в частных фирмах и мастерских или на крупных оружейных складах, управляемых правительством США.[526]

Марк Твен запечатлел и карикатурно изобразил американского механика в образе Хэнка Моргана, главного героя романа «Коннектикутский янки при дворе короля Артура».

Я американец… янки из янки — и практичный, да, и почти лишенный чувств, я полагаю, или поэзии, другими словами. Мой отец был кузнецом, дядя — конным врачом, и я поначалу был и тем, и другим. Потом я перешел на большой оружейный завод и научился своему настоящему ремеслу; научился всему, что с ним связано; научился делать все: ружья, револьверы, пушки, котлы, двигатели, всевозможные трудосберегающие машины. Я мог сделать все, что угодно, — все на свете, без разницы, что именно; и если не было какого-нибудь быстрого новомодного способа сделать вещь, я мог изобрести его…[527]

В Филадельфии «янки из янки» мог быть британским или ирландским иммигрантом, но основные качества не сильно зависели от этнической или национальной принадлежности. Это были практичные люди, увлеченные новыми технологиями, и они восхищались другими практичными людьми, которые пачкали свои руки. Они считали, что их способность управлять своими фирмами зависит от их понимания постоянно меняющихся инструментов и проблем производства. Их рабочие, в свою очередь, гордились своим мастерством, знаниями и независимостью. Они ожидали, что их компетентность и их представления о мужественности будут уважаться.[528]

Многие послевоенные американцы сохраняли веру в то, что новая индустриальная экономика, как и старая экономика небольших ферм, магазинов и лавок, сможет поддержать идеалы независимости свободного труда. В 1868 году Джеймс Партон, британский иммигрант и либеральный журналист, выбрал Питтсбург в качестве темы для статьи в журнале Atlantic Monthly. Он уделил много времени описанию угольных шахт, которые сыграли решающую роль в росте города. Он был убежден, что на свободных рынках существует гармония интересов между рабочими и владельцами, и угольные шахты в окрестностях Питтсбурга были его экспонатом А. Он утверждал, что в индустриализирующихся Соединенных Штатах материальный прогресс не приведет к деградации рабочих до европейских условий. Даже в темноте угольных шахт Партон нашел свободный труд во всей его республиканской славе. В 1868 году шахтеры сохранили старые обычаи, которые делали их скорее независимыми подрядчиками, чем наемными рабочими. У каждого была своя «комната» в шахте, он сам решал, как разрабатывать пласт и сколько угля он будет добывать каждый день. Шахтер начинает работу, когда ему вздумается, работает так быстро, как ему вздумается, или так медленно, и уходит домой, когда ему вздумается. Его «комната» — это его собственная комната против всего мира; когда он выгребет из нее свои обычные сто бушелей, что обычно происходит около трех часов дня, он берет свою бутылку с маслом и чайник с обедом, нагружается углем, едет до рассвета и идет домой… Если он хочет разбогатеть, он может это сделать.

Горняки были гражданами, «гордыми, честными и организованными», и дорожили своим избирательным правом. Они отправляли своих детей в школу, а не в шахты. Это был американский свободный труд.[529]

Конкурентоспособные малые предприятия также казались доказательством того, что свободный труд работает. Послевоенное производство породило бурную систему индивидуальных владений, которыми владел и управлял один человек; товариществ, в которых было два или более владельцев и менеджеров; и некорпорированных акционерных компаний, в которых несколько акционеров, связанных письменным соглашением, владели компанией и могли покинуть ее, продав свои акции. Существовали и акционерные корпорации, находящиеся в публичной торговле, но они были редкими и экзотическими.

В совокупности эти фирмы казались обитателями гоббсовского мира. От одной десятилетней переписи до другой 60–80 % новых фирм в таком промышленном штате, как Пенсильвания, исчезали, став жертвами конкуренции или нехватки капитала, или просто покидались, когда партнеры ссорились или умирали. Со стороны могло показаться, что фирмы ведут войну «все против всех», но изнутри они выглядели гораздо более стабильными и сговорчивыми. Владельцы небольших магазинов часто были родственниками своих работников, а различные компании занимали довольно специфические ниши в большой экономике. В окрестностях Филадельфии текстильные фабрики и небольшие специализированные производства выпускали все — от ковров до новой фурнитуры и пианино. Производители на заказ выпускали индивидуальные товары для конкретной задачи — например, динамо-машину или сшитый на заказ костюм. Однако производители на заказ могли быть и серийными, изготавливая товары в нескольких стилях по предварительным заказам — от локомотивов до фортепиано, ювелирных изделий, столового серебра, книг, ковров и стилизованных тканей. Эти фирмы делали упор на качество, а не на количество, и полагались на квалифицированный труд. Техника, стиль и мастерство повышали ценность продукции. В 1890-х годах те фирмы, которые создавали наибольшую добавленную стоимость, платили самые высокие зарплаты.[530]

Великим символом этого мира стремящихся к совершенству механиков, технических инноваций и новых продуктов был Томас Эдисон. Он олицетворял американское изобретательство, и его величайшим изобретением был Томас Эдисон. Он вырос в мире магазинов и преуспевал в них, но он превратил фигуру изобретателя в одинокого народного гения коренных американцев, человека, который прокладывал себе путь в мире, переделывая мир. Он символизировал возможности свободного труда, даже мифологизируя то, как он работает. Избранная Эдисоном личность была Волшебником из Менло-Парка, иконой индивидуализма и ребенком маленького городка на Среднем Западе, который воплощал ценности, выработанные в сельской Америке, в городской и все более иммигрантской стране. Как и Буффало Билл, Эдисон оказался гораздо сложнее, чем все, что мог вместить его образ.

В 1870-х годах и позже, когда течения современной Америки пересекались, смещались и закручивались, заслоняя ясный путь в будущее, Эдисон мог казаться маяком, сигнализирующим о берегах знакомого мира свободного труда людям, измученным борьбой с господствующими ветрами и приливами. Выросший в Огайо и Мичигане в семье, отец которой был запятнан мошенничеством и неуклонным движением вниз, он так и не получил широкого формального образования. Его последующая карьера, как и карьера Линкольна, казалось, подтверждала все проповеди о самодостаточности, социальной мобильности и свободном труде.

Эдисон рос неугомонным и заядлым изобретателем. Он освоил телеграфию и придумывал новые способы ее усовершенствования. Он путешествовал, переходя от одной работы к другой. Он ценил независимость и впитал в себя ремесленную культуру машинных мастерских, работники которых восхищались изобретательностью, совершенствованием и общением больше, чем богатством. Эдисон хотел иметь собственную лабораторию, где он был бы свободен от «проклятых капиталистов», чьи потребности и инвестиции определяли его работу над телеграфом. Он укомплектовал штат сотрудников в лабораторию, которую он построил в 1876 году в Менло-Парке, штат Нью-Джерси, где, как вспоминал один из сотрудников, работали «ученые, чудаки, энтузиасты, простые „мудаки“ и абсолютно безумные люди». Работая вместе с химиками с немецкими докторскими степенями и командой ремесленников и машинистов, некоторые из которых были иммигрантами, он создал тщательно оборудованную фабрику изобретений, целью которой было «мелкое изобретение каждые десять дней и крупная вещь каждые шесть месяцев или около того». То, что делало Эдисона больше, чем усовершенствованный механик, которого можно встретить на тысячах американских фабрик и магазинов, — это его желание создавать целые системы, которые были бы новыми и уникальными.[531]

Как американцы могли не принять Эдисона 1870-х годов, когда свободный труд оказался в осаде? Эдисон ценил ценности и практики культуры машинного производства, которая его взрастила, и они были просто вариантом старых ремесленных ценностей времен антибеллума, которые питали и помогали вдохновлять идеологию свободного труда республиканцев. Он культивировал образ обывателя, одеваясь в рабочую одежду, чтобы быть «таким же грязным, как все остальные рабочие, и одетым не лучше, чем бродяга». Фабрика в Менло-Парке была шумным, шумным и буйным местом, полным ночных песнопений вокруг большого органа, азартных игр, розыгрышей и полуночных пирушек. Его неформальная и демократичная атмосфера контрастировала с новыми фабриками и их жесткими правилами, которые рабочие презирали. Распространена история, возможно, апокрифическая, о новом сотруднике, который спросил Эдисона о правилах работы в лаборатории. Эдисон ответил: «Черт возьми, здесь нет никаких правил. Мы пытаемся чего-то добиться».[532]

Но дело было не только в атмосфере, благодаря которой лаборатория казалась уцелевшей крепостью свободного труда. Эдисон давал своим сотрудникам контроль над работой и ответственность за нее. Он придерживался старого ремесленного убеждения, что человек, овладевший определенным набором навыков, лучше всего подходит для того, чтобы решать, как их применять. На железных дорогах и на развивающихся фабриках требование рабочих, чтобы они, как квалифицированные специалисты и граждане, контролировали условия своего труда, было, пожалуй, самым плодотворным местом конфликта в американской промышленности конца девятнадцатого века. Эдисон не только потакал таким убеждениям, но и включил их в практику своей лаборатории. В Менло-Парке работа была сложной, и сотрудники отвечали за достижение результатов, но то, как и когда они выполняли задание и укладывались в сроки, было их обязанностью. Эдисон, как известно, презирал работу по часам. Ритмы работы лаборатории зависели от вдохновения и необходимости. Мужчины быстро поднимались по карьерной лестнице, если были компетентны, и даже если начальная зарплата была относительно скромной, они делились прибылью от успешных изобретений. Хотя Эдисон мог быть требовательным, язвительным и суровым, если результаты не приходили, большинству сотрудников нравилось работать в лаборатории.[533]

Лаборатория в Менло-Парк и ее преемники не были ни раем для рабочих, ни образцом перехода от свободного труда к промышленному производству. При всем товариществе и эгалитаризме, царивших в лаборатории, это была фабрика Эдисона. Он нанимал и увольнял. Эдисон мог позволить своим работникам автономию и творчество во многом потому, что они производили изобретения — единичные прототипы, более похожие на творения ремесленников, чем на тысячи и в конечном итоге миллионы одинаковых изделий с взаимозаменяемыми деталями, которые выходили с фабрик. Работники Эдисона были мастерами и изобретателями машин; рабочие фабрик становились просто принадлежностью машин.

Когда республиканцы опубликовали «Знамя рабочего» для продвижения своего президентского билета, они уделили внимание различиям между магазином и небольшой фабрикой, но при этом недооценили происходящие изменения. Фабрики действительно отличались от магазинов. Они были не только больше по размеру, но и отдаляли владельца, который больше не работал бок о бок со своими людьми и часто не знал их по имени. На фабриках чаще использовались паровые двигатели для приведения машин в движение.

Это происходило постепенно и неравномерно, но в начале 1870-х годов это было очевидно. За десять лет, прошедших с 1860 года, количество фабрик в Соединенных Штатах, большинство из которых находились на северо-востоке, в Новой Англии и на Среднем Западе, почти удвоилось. Эти фабрики значительно увеличили число рабочих, занятых в производстве. В одном только Нью-Йорке к 1873 году насчитывалось 130 000 рабочих, но они не ликвидировали мелкие мастерские.[534]

Чикаго и Бостон продемонстрировали сложную природу экономики, в которой продолжали появляться мелкие производители, но при этом все большее значение приобретали крупные производители. Общее число производственных фирм в Чикаго выросло с 246 в 1850 году до 1355 в 1870 году, но если в 1850 году на долю 5 процентов крупнейших фирм приходилось 6 процентов промышленного капитала, то в 1870 году — 39 процентов. За период с 1865 по 1873 год объем капитала в обрабатывающей промышленности увеличился в четыре раза и составил 400 миллионов долларов. Инвестированный капитал в пересчете на доллар в расчете на единицу продукции вырос на 18 процентов в 1860-х и на 30 процентов в 1870-х годах. Промышленность становилась все более капиталоемкой, и эта тенденция ускорилась в 1870-х годах, когда производители перешли на уголь и пар, добавили машины и построили более крупные фабрики. Фабрики с пятьюдесятью и более рабочими в наибольшей степени зависели от паровых машин, и к 1870 году на них было занято более половины чикагских рабочих. В Бостоне даже в конце 1870-х годов более половины производственных фирм города имели шесть рабочих или меньше, но примерно две трети рабочих трудились в магазинах и на фабриках, насчитывавших двадцать человек и более.[535]

В 1871 году, через три года после написания статьи о Питтсбурге, Партон написал рассказ об издателе филадельфийской газеты для тома под названием «Очерки о людях прогресса», в котором он отметил и преувеличил изменения в экономике. В Питтсбурге в 1868 году он успокаивал американцев тем, что новая индустриальная экономика ничего не меняет. В 1871 году он утверждал, что она изменила все. Партон объединил все отрасли промышленности под единым экономическим законом, который он назвал «законом современного бизнеса, против которого глупо жаловаться». Этот закон диктовал, что «деловое учреждение должно быть теперь либо огромным, либо никаким. Оно должно поглощать или быть поглощенным. Оно должно быть либо огромным, не поддающимся сопротивлению водоворотом бизнеса, втягивающим в себя бесчисленные обломки, либо само стать обломком и внести свою лепту во всепоглощающее процветание конкурента». Он считал, что видит в этом процессе «славные перспективы для будущего нашей расы в той непреодолимой тенденции, которую так многие осуждают, что повсеместно бизнес приобретает огромные масштабы».[536]

Партон, как это обычно делают либералы, превратил запутанное конкурентное настоящее в естественный закон с неизбежным результатом. Его закон современного бизнеса, в котором крупная рыба неумолимо поглощает мелкую, должен был привести к появлению крупных корпораций в каждой отрасли, но этого не произошло. Производство превратилось в экосистему с весьма специфическими нишами. Небольшие специализированные фирмы, которые были характерны для обрабатывающей промышленности Филадельфии, не просто представляли собой эволюционную стадию капитализма, обреченную на то, чтобы уступить место более развитым корпорациям. Присутствие корпораций или очень крупных фирм в одной части отрасли не создавало преимуществ, позволяющих им захватить всю отрасль. Филадельфийская текстильная промышленность выжила и процветала, несмотря на существование гораздо более крупных и высококапитализированных корпораций в Лоуэлле, штат Массачусетс.[537]

Крупные фирмы еще не стали синонимом корпораций. Крупные фирмы возникали в тех отраслях, где они могли придерживаться стратегии замены квалифицированного труда капиталом в виде машин, управляемых менее квалифицированными работниками. Они продавали стандартизированные товары с низкой маржой в огромных количествах. Например, механизированные мукомольные мельницы, совершившие революцию в американском питании, добавляли относительно небольшую стоимость к пшенице, которая проходила через их вальцы. Они зарабатывали на продаже огромных количеств муки на массовом рынке.[538]

Конкурентоспособная и динамичная, экономика должна была защищать первенство мелких производителей и предотвращать экономическую зависимость. В годы бума, которые в основном совпали с первой администрацией Гранта, многие политики настаивали на том, что даже с ростом масштабов производства так оно и есть. Однако «Кожевник из Галены» и «Сапожник из Натика» убедили не всех.

IV

В экономике происходили фундаментальные изменения: рост наемного труда. Когда структурные изменения в экономике заставили рабочих принять наемный труд не как временное, а как постоянное состояние, они воспротивились. Свободный труд зависел от независимости, и, как говорил Линкольн, постоянный наемный труд означал «либо зависимую природу, которая предпочитает его, либо импровизацию, глупость или особое несчастье», но с переходом 1860-х годов в 1870-е наемный труд становился не преходящим этапом жизни, а нормой. В 1873 году Массачусетское бюро статистики труда заявило, что наемный труд стал «системой, более широко распространенной, чем любая форма религии, или правительства, или вообще любой язык». Если не считать фермеров, то к 1870 году число подмастерьев превышало число самозанятых. Они не продавали продукты своего ума и рук. Они продавали свои часы и дни.[539]

Свобода договора пыталась примирить наемный труд и независимость. Наемный работник оставался свободным, его контракт заключался по доброй воле. Он был обязан работодателю не больше, чем оговоренный в нем труд. Работодатель, в свою очередь, был должен работнику только зарплату. Рынок гарантировал свободу и независимость. Сочетание наемного труда и свободы контракта, однако, оставалось полным напряжений и противоречий, что признавали даже некоторые либеральные интеллектуалы, такие как Годкин. Будучи радикалом из рабочего класса, Годкин писал, что наемный труд — это такой же подневольный режим труда, как рабство или крепостное право. Написав анонимно на Севере в журнал «Америкэн ревью» он заявил, что нелепо рассматривать рыночные биржи труда как образцы свободы.[540]

То, что я соглашаюсь сделать, чтобы спастись от голодной смерти, или спасти от голодной смерти свою жену и детей, или не имея возможности сделать что-либо еще, я соглашаюсь сделать по принуждению, точно так же, как если бы я согласился сделать это с пистолетом у головы; и условия, которые я ставлю при таких обстоятельствах, ни в коем случае не являются мерилом моих прав, даже «по законам торговли».[541]

В начале 1870-х годов сотрудники Массачусетского бюро статистики труда начали связывать угрозу дому и жалкое положение бедняков не с их моральными недостатками или плохим социальным влиянием, а с системой оплаты труда. Последствия низкой зарплаты означали, что мужчина лишался преимуществ домашней жизни. Когда мужчина не мог содержать жену, она была вынуждена работать, мыть полы или сдавать белье в прачечную: «Ни одна радостная улыбка не встречает вернувшегося отца, чей шестидневный заработок оплачивает лишь пять дней мяса». Бедность «убивает любовь и всякую привязанность, всю гордость за дом… и даже лишает дом всех его живительных сил». Бедняки искали утешения в салунах или на улице, пока их жены «трудились у стиральной машины и железной доски», выполняя работу других семей. Заставить жен работать за деньги означало лишить мужей права собственности на труд и услуги жен.[542]

Свобода договора не давала решения. Заработная плата, достаточная для содержания семьи и дома, не могла быть отдана на откуп рынку, поскольку зарплата, недостаточная для содержания жены и детей, ставила под угрозу дом и республику. Даже самые ярые либеральные сторонники свободы договора признавали, что рабочие заслуживают такой зарплаты, которая позволяет мужчине содержать свою семью. В «Принципах политической экономии» Джона Стюарта Милля был принят тезис о том, что заработная плата рабочего должна обеспечивать «его самого, жену и нескольких детей». Если справедливая заработная плата должна обеспечивать иждивенцев рабочего, то это не может быть оставлено только на свободный выбор отдельных лиц. Заработная плата, по словам бостонского священника Джозефа Кука, должна включать «стоимость производства труда», если «наши институты хотят выстоять», а эта стоимость включала «расходы на содержание жен дома, чтобы они заботились о маленьких детях».[543]

Подобные жалобы отражают предположение, что роль экономики заключается в производстве жилья, а процветание необходимо для его поддержания.

Когда мужчины не зарабатывали достаточно, чтобы содержать жен и детей, экономика терпела крах. В этих жалобах также прослеживаются представления о доме. Мужчины владели и имели право на труд и имущество своих жен. Дом был домашним пространством, в котором жены оказывали услуги в обмен на поддержку. Если мужчины-рабочие не могли адекватно содержать жену, у них не было дома, даже если у них были жены. По словам рабочего радикала Джорджа Макнилла, бедный рабочий «был человеком без прав мужественности… бездомным, в глубоком значении дома».[544]

Лишь немногие белые женатые мужчины имели жен, которые работали за зарплату вне дома. В конце XIX века лишь около 3–5 процентов замужних белых женщин вступали в ряды рабочей силы, хотя среди одиноких, овдовевших и разведенных женщин этот процент был гораздо выше. Замужние женщины работали, но их труд не отражался в экономической статистике. Большинство из них стирали, ухаживали за детьми, убирали дома и готовили, но они не получали никакой зарплаты. Однако, говоря о женатых мужчинах, которые не могли содержать жену, Макнилл включал не только тех, чьи жены работали за зарплату. Жены, которые занимались стиркой или помогали своим мужьям в их труде, не считались наемными работниками, но и не были обеспечены в том смысле, которого хотел Макнилл.[545]

Одинокие женщины, покидавшие отчий дом ради работы, считались женщинами-бездомными, выходящими за рамки привычных и принятых культурных категорий, и условия их жизни зачастую были незавидными. Зимой 1869 года один из авторов газеты «Чикаго Трибьюн» применил троп бездомности к женщинам, а не к мужчинам, лишенным домашнего пространства. Он сравнивал «богато одетую леди с авеню», подметающую «свою худосочную сестру из переулка», которая спешит из своей «неотапливаемой мансарды, чтобы выполнить свой ежедневный четырнадцатичасовой труд за гроши, слишком маленькие, чтобы заплатить за аренду и купить достаточно еды». Хуже нее были «бездомные скитальцы на наших улицах, которые тщетно ищут работу», а ниже их — «многие из нас, к чьей ужасной бедности добавилась болезнь или, может быть, они стали калеками в результате несчастного случая». Репортер вел хронику неспособности экономики поддерживать дома, необходимые для республиканского гражданства. Чем ниже по социальной лестнице опускались американцы, тем меньше шансов у них было найти жилье.[546]

Наемный труд, дрейфующие женщины, работники, чьи доходы не позволяли содержать дом, — все это подчеркивало проблемы с функционированием свободы либерального контракта, но вместо того, чтобы отказаться от свободного труда, рабочие создавали его новые версии. Они стремились использовать восьмичасовой день как мост между самосозиданием и республиканским гражданством. В основе требования рабочих о восьмичасовом дне лежали дебаты о взаимоотношениях между республиканской независимостью, домом и работой. Как заявил мэр Чикаго на первомайском митинге в 1867 году, восьмичасовой рабочий день стал более изнурительным, чем десять или двенадцать часов раньше. Это отразилось на них как на гражданах и членах семей, а также на производителях. Поскольку благосостояние республики зависело от способности рабочих людей развивать свои таланты, цель восьмичасового движения заключалась в том, чтобы дать рабочим время «читать, учиться и приобретать знания». Чем более осведомленными станут рабочие, тем более продуктивными они будут как производители и граждане. Эта борьба стала частью более масштабных усилий, о которых в конце войны писала «Бостон дейли ивнинг войс», ведущая рабочая газета города: «Все эти разговоры о республиканском равенстве и правах человека — как вода, пролитая на песок, если отказать рабочему в праве управлять теми делами, которые касаются его политического, социального и морального положения в обществе».[547]

Играя на старых идеалах совершенствования, прогресса, республиканской гражданственности и мужественности, кампания рабочих за восьмичасовой день поначалу казалась сметающей все на своем пути. И республиканцы, и демократы, признав наличие нового электората, способного зарабатывать на жизнь, откликнулись. Законодательные органы одобрили восьмичасовой день в Коннектикуте, Калифорнии, Нью-Йорке, Пенсильвании, Висконсине, Миссури и Иллинойсе. В 1867 году Конгресс обязал федеральных служащих работать по восемь часов в день.[548]

Первые успехи оказались обманчивыми. За исключением федеральных работников, в законопроектах не было механизма, обеспечивающего их исполнение. Законы были заявлениями о благих намерениях. Владельцы крупных заводов и руководители корпораций предсказуемо выступили против реформы, но и мелкие предприниматели тоже. Многие владельцы небольших цехов считали себя такими же производителями, как и их рабочие, но давление конкуренции заставляло их подчеркивать собственные интересы как работодателей.[549]

В Чикаго городские власти и власти штата приняли законы о восьмичасовом рабочем дне, не предусмотрев механизмов их исполнения и наказаний за нарушение. В итоге вопрос был решен на улицах. В мае 1867 года квалифицированные рабочие прибегли к забастовкам, демонстрациям, маршам и моральным уговорам, чтобы заставить работодателей подчиниться закону. Работодатели в основном отказывались: в условиях национализации экономики они не могли ввести восьмичасовой день и при этом конкурировать с производителями за пределами Чикаго, которые этого не делали. В некоторых районах толпы — часто состоящие из мальчиков-подростков, которые составляли значительную часть рабочей силы и часто обеспечивали от 15 до 20 % дохода семьи, — закрывали магазины и фабрики, не соблюдавшие закон.[550]

Непокорность работодателей и агрессивность рабочих привели к конфликту либералов и реформаторов труда. Гораций Уайт, редактор «Чикаго Трибьюн», и Чарльз Дана, редактор «Чикаго Репабликэн», в будущем стали ведущими либеральными редакторами нью-йоркских газет, но в 1867 году Дана все еще оставался верен радикальным республиканцам-вигам. Различия в позициях этих двух людей по вопросу о восьмичасовом рабочем дне обнажили двусмысленность понятия «свободный труд» в индустриальном обществе. Свободный труд по-прежнему представлял собой автономных индивидуумов, свободно ведущих переговоры в условиях равенства, но с ростом числа людей, живущих «рука об руку» и зависящих от ежедневной зарплаты, автономии, переговоров и равенства было мало.

Дана поддерживал восьмичасовой день. Его аргументация упиралась в производственно-христианскую суть свободного труда. Республиканец считал, что «создатель богатства имеет первостепенное значение, а не продукт, который он создает». Он поддерживал экономическую программу республиканцев-неофитов и не возражал против вмешательства государства в экономику.[551]

Уайт и «Чикаго Трибьюн» также выступали за свободный труд, но Уайт делал упор на свободу договора. Он апеллировал к универсальным законам политической экономии, которые рабочие так и не смогли понять. Предполагая гармонию интересов между работодателем и работником, он уверял рабочих, что их работодатели справедливо разделят с ними прибыль. Забастовки были порождением беспечных рабочих, сторонников посредственности и безделья.[552]

Либералы считали, что свободный труд освободил всех трудящихся. «Хозяева» уступили место работодателям, которые не могли принуждать работников к труду; кредиторы больше не могли сажать должников в тюрьму, а домовладельцы не могли конфисковать имущество за неуплату аренды. Свобода контрактов была выгодна всем рабочим, белым и черным, но Уайт разглядел новую опасность. Он считал профсоюзы, которые рабочие называли «сотрудничеством для взаимной защиты», формой принуждения. Уайт — и, в большей степени, работодатели и суды — определяли свободу договора как право человека на свободный выбор и инициативу без ненужных правительственных ограничений или вмешательства извне. Закон о восьмичасовом рабочем дне и профсоюзы воплощали в себе и то, и другое. Джордж Макнилл из Национального профсоюза насмехался над подобными аргументами: «Пустой желудок не может заключать контракты». Рабочие, которые «должны продавать свой труд сегодня или никогда… соглашаются, но не дают согласия, они подчиняются, но не соглашаются». Если свободный труд не приносит прожиточного минимума, значит, свободного труда не существует.[553]

Когда вспыхнуло насилие, газеты Chicago Tribune и Republican осудили его и потребовали подавить, хотя последняя продолжала поддерживать забастовку. Газета Уайта «Трибьюн» впала в истерику из-за угрозы собственности и призвала использовать артиллерию против «толпы». Работодатели при поддержке полиции подавили забастовку в июне 1867 года. Ирландские и немецкие рабочие потеряли веру в англо-американских реформаторов, возглавивших забастовку.[554]

Движение за восьмичасовой рабочий день вышло далеко за пределы Чикаго и стало еще одним клином, расколовшим радикальных республиканцев. В Массачусетсе Уэнделл Филлипс, видный аболиционист, воспринял движение как новую борьбу «за открытие, определение и установление истинных и прочных отношений между капиталом и трудом в обществе». Он хотел, чтобы каждый американский ребенок имел «насколько это возможно, равные шансы друг с другом». Каждый человек заслуживал «восемь часов для сна, восемь часов для работы и восемь часов для души». Но другие массачусетские радикалы делали упор на свободу договора и якобы незыблемые социальные законы. Две разные комиссии штата пришли к выводу, что продолжительность рабочего дня должна быть вопросом индивидуального договора и не подлежать вмешательству государства. Амаса Уокер, отец Фрэнсиса Амасы Уокера, был ведущим экономистом Массачусетса, и он провозгласил, что экономические законы — «превыше всех человеческих установлений» — а не законодательство должны определять продолжительность рабочего дня.[555]

Свободный труд обеспечивал идеалы независимости, гражданственности и мужественности, от которых рабочие не хотели отказываться, но до тех пор, пока он оставался связан с идеями свободы договора, он также давал их работодателям мощное оружие. Когда рабочие требовали вмешательства государства для обеспечения рабочего времени, они утверждали, что конкуренции и свободы договора недостаточно для получения справедливых результатов, независимых граждан и процветающих домов. Им придется сообща добиваться того, что они не могут обеспечить индивидуально. В противном случае им придется обратиться к государству и законам.

Конкуренция была идеологическим центром свободного труда, но к 1870-м годам и капиталисты, и рабочие стали с опаской относиться к издержкам конкуренции и все меньше верить в то, что она надежно обеспечивает процветание и прогресс. Рабочие добились реальных успехов во время экономического бума конца 1860-х годов. Инфляция, от которой они сильно пострадали во время Гражданской войны, сменилась дефляцией, которая, хотя и привела к реальным долгосрочным издержкам для экономики, поначалу повысила реальную заработную плату и покупательную способность рабочих. Поскольку это еще не была полностью национальная экономика, заработная плата на Среднем Западе и Западе оставалась значительно выше, чем на Северо-Востоке, в то время как стоимость жизни оставалась ниже на Среднем Западе. Однако по мере совершенствования железнодорожной сети фирмы конкурировали между собой на все больших расстояниях. Снижение заработной платы в одном месте оказывало давление на заработную плату в другом. Конкуренция, которую доктрины свободного труда рассматривали как источник равенства и процветания, казалось, превращалась в проблему, а не в решение.[556]

Уайт был прав в том, что рабочие пытались подорвать конкуренцию путем организации. В период с 1863 по 1867 год в Чикаго возникло девятнадцать новых профсоюзов. Эти профсоюзы были многонациональными, и их члены считали себя частью постоянного рабочего класса. Они уже не считали, как Линкольн, что наемный труд — это преходящий этап в их жизни. Большинство этих профсоюзов просуществовали до 1870-х годов. Они объединились в Чикагскую ассамблею труда и торговли, которая встревожила таких людей, как Уайт.[557]

Заработная плата имела значение для рабочих, но еще большее значение имела их независимость и контроль над своей работой. Когда Партон описывал шахтера, который «начинает работу, когда ему вздумается, работает так быстро, как ему вздумается, или так медленно, и уходит домой, когда ему вздумается и чья „комната“ — это его собственная комната против всего мира», он описывал, как, по мнению американских рабочих, должна проходить работа. Именно это они подразумевали под контролем над работой. Они были гражданами республики, и их независимость не должна была исчезать, когда они вступали на рабочее место.

V

Свободный труд обещал не просто процветание, а общее процветание, которое вознаграждало тех, кто работал. Однако на самом верху и в самом низу экономической шкалы эти правила, похоже, не действовали. Мало что объединяло Джея Кука, Джея Гулда и Джона Генри — сталевара — кроме железных дорог, меняющейся экономики и все более распространенного мнения, что процветание стало оторванным от труда и что вмешательство республиканцев в экономику даровало огромное богатство тем, кто не работал, зарабатывая на жизнь, и в то же время иногда наказывало тех, кто работал.

Кук, филадельфийский банкир и набожный евангелический христианин, помог спасти Союз; его состояние зависело от меняющейся экономики и роли правительства в ней. Он направил целую армию продавцов, чтобы убедить мелких инвесторов покупать облигации США во время Гражданской войны, продавая их на основе патриотизма и выгоды. Облигации принесли Куку богатство и оказались надежным вложением средств. Страна и инвесторы были благодарны ему. Он стал самым надежным банкиром в Соединенных Штатах.[558]

Кук был частным банкиром, финансистом, который был относительно редким типом до Гражданской войны, но стал обычным после того, как война переделала американское банковское дело. Иностранные инвестиции иссякли в первые годы Гражданской войны, и это, в свою очередь, способствовало накоплению американского капитала и появлению класса американских финансистов. Национальные банки предоставляли капитал для роста обрабатывающей промышленности, как правило, посредством займов, но, как бы ни были важны национальные банки, они играли лишь второстепенную роль в финансировании корпораций. Федеральные уставы национальных банков лишали их юридической гибкости, необходимой для размещения огромных выпусков облигаций, в которых нуждались железные дороги. Частные инвестиционные банки, брокерские конторы, рынки акций и облигаций стали необходимыми придатками корпоративного капитализма. Эти учреждения — банки Cooke, Fisk & Hatch, J. S. Morgan & Co., J. & W. Seligman & Co., Lehman Brothers и Kuhn, Loeb & Co. — изначально возникли для обслуживания государства: продажи государственных облигаций и предоставления займов. Многие из них были порождением Гражданской войны. Когда выпуски облигаций стали более крупными, инвестиционные дома создали синдикаты, чтобы разделить риски, покупая железнодорожные облигации ниже номинала, а затем перепродавая их инвесторам в США и Европе с наценкой.[559]

Частные инвестиционные банки служили брокерами при продаже облигаций правительства и железных дорог, а вокруг банков, подобно морским птицам, кружащим вокруг рыбацких лодок, вились брокеры и спекулянты, крупные и мелкие, которые торговали бумагами — акциями, облигациями, казначейскими векселями, гринбеками и финансовыми бумагами всех видов, которые выпускала эта система. В период с 1864 по 1870 год число банкиров и брокеров увеличилось в десять раз и составило около 1800 человек в Нью-Йорке, финансовой столице страны. Когда в конце войны правительство сократило заимствования и начало выводить из обращения облигации и векселя, это высвободило большой объем капитала для других инвестиций.[560]

Поскольку Соединенные Штаты оставались в основном сельскохозяйственной экономикой, спрос на деньги следовал за циклами посадки и сбора урожая. Зимой и летом банки штатов и регионов, как для получения более высоких процентов, так и для выполнения требований закона, размещали депозиты в национальных банках Нью-Йорка. Банки предоставляли эти деньги брокерам и спекулянтам на Уолл-стрит в качестве кредитов до востребования, подлежащих оплате по первому требованию. В период с 1868 по 1878 год кредиты до востребования составляли около трети от общего объема кредитов в нью-йоркских национальных банках. Весной и осенью нью-йоркским банкам приходилось отправлять деньги обратно в банки-корреспонденты, которые забирали свои вклады для финансирования посадок и сбора урожая.[561]

Весна и осень означали опасные времена на финансовых рынках Нью-Йорка. Когда денег становилось мало, брокеры и спекулянты должны были иметь возможность продать ценные бумаги, чтобы выручить деньги для выполнения своих обязательств. Если цены на акции и облигации падали, когда банки обращались за кредитами, начиналась паника. Инвесторы сбрасывали ценные бумаги, заемщики объявляли дефолт, а слухи о неплатежеспособности банков вызывали бегство вкладчиков. В результате брокеры, банки и предприятия, нуждающиеся в деньгах, могли превратиться в финансовую спираль смерти.[562] Поддержание денежной массы в равновесии и предотвращение паники зависело от вмешательства чиновников Казначейства, что было одной из тех вещей, которые ненавидели либералы. Это также означало, что такие люди, как Кук и Гоулд, занимались культивированием этих чиновников, а также конгрессменов и президента. От этого зависело их состояние.

После войны Кук продолжал полагаться на свои связи в Вашингтоне, наработанные благодаря его брату Генри — эффективному лоббисту, но ужасному банкиру. С выходом федерального долга государственный бизнес Кука неуклонно сокращался. Поэтому он обратился к железным дорогам. Он задействовал свой старый круг инвесторов для строительства Northern Pacific и продолжал работать с президентом и конгрессменами, чтобы добиться дальнейшей помощи для этой железной дороги. Он поддерживал политические отношения с республиканцами, как индивидуальные, так и коллективные, которые сложились у него во время Гражданской войны. Профессиональные дружеские связи Кука имели большое значение, поскольку его состояние зависело от государственного бизнеса и государственных субсидий. Республиканский национальный комитет обратился к Куку за средствами для предвыборной кампании Гранта в 1872 году, и Грант стал случайным гостем в поместье Кука Огонтц под Филадельфией. Президент, у которого было мало близких друзей, проводил больше времени проводил за столами Кука и ему подобных, чем в обществе сапожников.[563]

Гулд также поддерживал президента Гранта, поскольку тот тоже проявлял большой интерес к монетарной политике правительства и его субсидиям на железные дороги. С самого начала первой администрации Гулд посещал и развлекал Грантов. Он подвел президента к гибельной пропасти.

Финансисты, такие как Гулд и Кук, — инвестиционные банкиры, брокеры и спекулянты послевоенной экономики — были теми людьми, которых американцы называли капиталистами. Они не доверяли им, потому что те были чужды миру свободного труда. Они не работали руками, не производили вещи. Капиталисты оправдывали свое вознаграждение риском, который они брали на себя, а не работой, которую они выполняли. Без их готовности рисковать своим состоянием, утверждали они, не будет ни прогресса, ни рабочих мест для трудящихся, ни процветания.

На самом деле капиталисты, как и все остальные в этом обществе, стремились как можно больше избегать риска, перекладывая его на других или хеджируя свои ставки. Это было вполне рационально, но создавало диссонанс между их риторическим оправданием своей роли в экономической системе и ее реальной практикой. Джей Гулд, как и Джей Кук, или, если уж на то пошло, Коллис П. Хантингтон и Том Скотт, ненавидели риск. Именно поэтому они стремились к субсидиям, влиянию на государственную политику, инсайдерской информации — все это склоняло игровое поле в их пользу. Они использовали любые средства, включая коррупцию законодательных органов и судей, чтобы получить такие привилегии.

Когда Гулд выращивал Гранта, он пытался избежать вполне конкретного риска. В 1869 году Гулд и «Бриллиантовый Джим» Фиск запустили сложный золотой угол. Они были странной парой. Гулд был застенчив, замкнут и чувствовал себя комфортно среди своих орхидей и семьи, а Фиск был во всех отношениях его противоположностью. Фиск будет застрелен в холле нью-йоркского отеля в 1872 году, став жертвой слишком успешного соблазнения. Поскольку в Соединенных Штатах сохранялись гринбеки, а Европа перешла на золотой стандарт, обмен гринбеков на золото был необходим для американской внешней торговли. Обмен происходил в Золотой комнате в Нью-Йорке, где купцы покупали золото, необходимое им для сделок со странами, перешедшими на золотой стандарт. Если Гулд и Фиск завладевали золотом, они могли выкупить купцов. Тем, кто занимался импортно-экспортной торговлей, пришлось бы выбирать между выплатой Гулду огромной премии и банкротством. При этом Гулд грозил поставить под угрозу американскую торговлю.[564]

Успех схемы зависел от Министерства финансов, поскольку, если бы правительство продавало золото, это привело бы к краху. Чтобы убедиться, что правительство останется в стороне, Гулд и Фиск завербовали сначала шурина президента Гранта, затем всегда привлекательного Орвилла Бэбкока — личного секретаря Гранта. И наконец, они привлекли к своей схеме помощника министра финансов, отвечавшего за продажу золота. Возможно, они также предоставили долю в спекуляциях жене Гранта, Джулии. Когда Грант, которого Гулд убедил, что рост цен на золото поможет стимулировать экспорт сельскохозяйственной продукции, что будет способствовать процветанию и улучшению американского платежного баланса, понял истинные намерения этой схемы, он попросил казначейство вмешаться, чтобы прервать ее. Грант, однако, сообщил о своих намерениях сестре, пытаясь спасти ее и ее мужа от разорения, и Гулд, таким образом, узнал о решении президента продать золото. Он сменил позицию и стал продавать, а не покупать золото. Он предал своих коллаборационистов. Вероятно, он оказался в выигрыше, поскольку стремительный рост и резкое падение цен на золото привели к панике на Уолл-стрит. Черная пятница разорила тысячи людей, у которых не было доступа к родственнику президента.[565]

Капиталисты и государственные чиновники стали крестными родителями корпораций, которые несли на себе отпечаток своего происхождения как компаний, зафрахтованных правительством для выполнения общественных целей. Многие города были корпорациями, как и университеты, компании по строительству каналов и первоначальный Банк Соединенных Штатов. Все они получили хартии, предоставляющие им особые права в обмен на служение общественным целям.

До Гражданской войны американцы демократизировали корпорации, сделав их уставы легкодоступными и ограничив чрезвычайные преимущества, которыми они пользовались, но не лишили их полностью сочетания общественной цели и особых привилегий. Правительства учреждали корпорации для выполнения конкретных задач, и они не могли выходить за рамки своих уставов. Корпорация имела юридическое лицо, отдельное от своих акционеров. Теоретически она была вечной, сохраняясь даже в том случае, если ее владельцы умирали или продавали свои акции. Корпорации могли привлекать средства путем продажи акций и облигаций, а многие штаты предлагали уставы, предусматривающие ограниченную ответственность акционеров: они не должны были отвечать за долги корпорации сверх своих собственных инвестиций. В обмен на все это американцы считали, что корпорации в большей степени, чем другие предприятия, обязаны служить общественному благу. Они отличались от обычных предприятий и подлежали регулированию, выходящему за рамки обычного бизнеса. До 1890-х годов корпоративная форма доминировала только в одном секторе американской экономики — на железных дорогах, которые считались общими перевозчиками, одинаково открытыми для всех, на дорогах общего пользования.[566]

Поскольку корпорации и железные дороги стали практически синонимами в Америке позолоченного века, железные дороги стали вездесущими в материальном плане, хотя их корпоративная структура делала их загадочными и непрозрачными. Чарльз Фрэнсис Адамс уловил это в 1869 году, когда вместе со своим братом Генри написал книгу «Главы Эри». Он назвал железные дороги «огромной, неисчислимой силой, практически внезапно обрушившейся на человечество; оказывающей всевозможное влияние, социальное, моральное и политическое, ставящей перед нами новые проблемы, требующие немедленного решения; изгоняющей старое, пока новое еще не созрело, чтобы заменить его… И все же, с любопытной твердостью материального века, мы редко воспринимаем эту новую силу иначе, чем как машину для получения денег и экономии времени».[567]

Как публичные компании, чьи акции можно было купить на Нью-Йоркской фондовой бирже, железные дороги отличались от других фирм. В товариществах и частных фирмах стоимость компании зависела от прибыли от продажи ее продукции или от стоимости ее активов, таких как земля или здания. Стоимость корпораций также частично зависела от их прибыли и стоимости активов. Но поскольку основными активами железных дорог были бумаги, которые покупались и продавались на финансовых рынках, возможность контролировать и манипулировать стоимостью этих бумаг стала новым способом делать деньги, причем очень большие деньги. В долгосрочной перспективе стоимость этих бумаг зависела от прибыльности корпорации, но в краткосрочной перспективе инсайдеры могли наживаться на убыточных компаниях. Вместо того чтобы указывать на прибыльность корпорации, рост стоимости акций мог свидетельствовать о перенаправлении заемных средств на выплату дивидендов. В результате деньги оказывались в карманах инсайдеров, владевших первоначальными акциями, даже если это угрожало финансовому здоровью компании. Этого нельзя было допустить, но это и не требовалось. Если инвесторы считали, что дивиденды свидетельствуют о прибыльности корпорации, они поднимали цену на акции, которые инсайдеры приобрели за гроши. Затем инсайдеры продавали акции, получая прибыль. Новые инвесторы оставались с мешком убыточной и задолжавшей корпорации.

У инсайдеров были и другие способы заработать на убыточных корпорациях. Корпорации могли выплачивать большие комиссионные компаниям, принадлежащим инсайдерам, или же доходы могли уходить в другие компании, которые инсайдеры контролировали, в результате чего материнская железная дорога еще больше погрязала в долгах. Поскольку инсайдеры контролировали информацию, которая влияла на цену ценных бумаг железной дороги, они использовали ее для манипулирования стоимостью. Обладатели внутренней информации стали корпоративным классом. Они доминировали на Уолл-стрит, в советах директоров корпораций и в банках.[568]

Именно эти секреты позволили Гулду, а также Хантингтону, Стэнфорду и их компаньонам сколотить состояние на железных дорогах, которые не могли расплатиться с долгами. Хантингтон позже утверждал, что он и другие строители Central Pacific «получили очень мало прибыли от строительства дорог». Хантингтон считал, что жители Калифорнии не оценили бескорыстия компаньонов, которые так много работали за столь малые деньги, потому что Лиланд Стэнфорд, Марк Хопкинс и Чарльз Крокер взяли «что-то более пяти миллионов, чтобы построить три жилых дома для коммунистов и аграриев» на Ноб-Хилл в Сан-Франциско.[569]

Как люди, которые «мало зарабатывали», могли взять пять миллионов на строительство особняков, настолько больших, что казалось, в них могли бы уместиться небольшие деревни, казалось загадкой, но Хантингтон, возможно, ненароком, сделал важный вывод о финансировании железных дорог. Ассоциаты не получали большую часть своих денег от железных дорог Central Pacific или Southern Pacific, по крайней мере, не напрямую. Они получали деньги от Контрактно-финансовой компании, Западной компании по развитию и Тихоокеанской компании по улучшению. Банкиры из Сан-Франциско знали, что через железные дороги деньги перетекают в эти компании и далее в Ассошиэйтс. Калифорния была штатом, где акционеры несут ответственность за невыплаченные корпоративные долги, но процесс взыскания был обременительным. Банкиры, знавшие, как управляется Central Pacific, не давали ей денег в долг. В 1877 году Дэвид Колтон, последний человек, ставший ассоциированным членом, обнаружил, что банкиры Сан-Франциско не предоставляют средства Central Pacific и Southern Pacific без личных записок ассоциированных членов, гарантирующих заем.[570]

По своим размерам, сложности, финансированию и непрозрачности железнодорожные корпорации были чем-то новым под американским солнцем. Часто в них работало больше сотрудников, чем в штатах, через которые они прокладывали свои линии. Пенсильванская железная дорога, самая мощная и самая управляемая в стране, в 1867 году имела чуть меньше тысячи миль путей, а по объему перевозок и сложности организации она была ближе к военной, чем предыдущие формы бизнеса.[571]

Однако было ошибкой путать размер и власть с эффективностью. В теории Пенсильвания делала упор на централизацию, иерархию и бюрократию; в процессе работы она требовала подробной и, желательно, точной информации. Против предполагаемой невидимой руки рынка она использовала видимую руку менеджмента. Однако на практике «Пенсильвания» Тома Скотта изобиловала инсайдерскими сделками и подчиненными компаниями, которые выкачивали прибыль; большинство железнодорожных корпораций вряд ли можно назвать образцами эффективности. Железные дороги терпели крах и возрождались с большой регулярностью.[572]

На Юге приход железных дорог и корпораций представлял еще более серьезную опасность. Железные дороги, первоначально осуждаемые белыми южанами за предоставление возможностей для свободного труда чернокожих, привели к появлению новых форм принудительного труда. О силе американской народной культуры свидетельствует тот факт, что память о Джоне Генри сохранилась надолго после смерти Коллиса П. Хантингтона и Тома Скотта. Джон Генри был чернокожим, но не вольноотпущенником. Он был родом из Нью-Джерси и, по-видимому, перебрался в Виргинию вместе с армией в качестве солдата или рабочего. Хантингтон, будучи старым аболиционистом, по-прежнему болезненно относился к чернокожим, насилию на Юге и железным дорогам. Спустя годы Хантингтон вспоминал о себе как о борце за расовую справедливость. Он утверждал, что использовал ресурсы железной дороги для преследования убийцы чернокожего рабочего, работавшего на железной дороге Чесапик и Огайо в Кентукки.[573]

История Хантингтона погребена в записях к мемуарам, которые так и не были опубликованы, но история Джона Генри получила широкое распространение. Рабочие и народные песни увековечили его как «человека, гоняющего сталь», который участвовал в гонке с паровым буром при строительстве туннеля. Джон Генри выиграл гонку, но «умер с молотком в руке».

Образно говоря, песня была права. Паровой бур убил настоящего Джона Генри, но это была не гонка, и Генри не был гигантом. Его рост составлял 5 футов 1 дюйм, что, как выяснилось, было идеальным ростом для людей, прокладывающих туннели в Аппалачских горах. Генри был каторжником. Хантингтон нанимал осужденных из Вирджинии для работы на своих железных дорогах, в том числе на туннельных работах, настолько опасных, что свободные рабочие увольнялись или бастовали, чтобы не делать этого.[574]

Джон Генри был осужден за кражу. Улики против него были столь же туманны, как и детали преступления. Он был арестован в соответствии с «Черным кодексом», который превратил проступки в уголовные преступления. Генри судили в тот же день в 1866 году, что и более известного человека, обвиненного в гораздо более серьезных преступлениях: Джефферсон Дэвис обвинялся в государственной измене, пиратстве и соучастии в убийстве пятисот солдат в тюрьме Андерсонвилль. Северяне, среди которых были Хорас Грили и Корнелиус Вандербильт, внесли за Дэвиса залог. Самые влиятельные северяне потеряли аппетит к судебному преследованию. Они либо создали бы мученика, либо, в случае неудачи с осуждением, поставили бы под сомнение версию северян о войне. Судья, рассматривавший дело Дэвиса, приостановил процесс на неопределенный срок, и Дэвис вышел на свободу. Генри, родившийся в Нью-Джерси и девятнадцатилетний на момент ареста, получил срок в десять лет. Отправка бедняков в тюрьму, в то время как сильные мира сего гуляли, способствовала романтизации преступников Позолоченного века, таких как Джесси Джеймс.[575]

Оказалось, что Джон Генри получил смертный приговор, вынесенный хантингтонской компанией «Чесапик и Огайо». Реформаторы оправдывали сдачу осужденных в аренду корпорациям, поскольку это позволяло создать лучшие условия, чем жизнь в ветхих, переполненных и жестоких виргинских тюрьмах. Генри и еще более двухсот заключенных, нанятых на «Чесапик и Огайо», поначалу выполняли неквалифицированную работу в туннелях, пробитых в горах. Но в 1870 году новые паровые буры в туннеле Льюиса начали выходить из строя, и каторжникам пришлось вручную сверлить отверстия для взрывчатки и расчищать завалы в туннеле. Генри, вероятно, умер в 1873 году после работы в туннеле. Причиной смерти стал силикоз, туберкулез или пневмония — любое из этих заболеваний или все они были вызваны или усугублены микроскопическими кусочками песчаника и других пород, которые он и другие рабочие вдыхали после того, как буры и взрывы раздробили породу. Все, кто работал в туннеле, вероятно, умерли в течение нескольких лет. Около ста заключенных либо вернулись в тюрьму только для погребения, либо умерли вскоре после прибытия. Примерно 80 процентов из них были молодыми чернокожими мужчинами. Одним из них был Джон Генри.[576]

Смерть Генри стала суровым напоминанием о сохраняющихся ограничениях на распространение свободного труда на Юге, и когда «Кожевник из Галены» и «Сапожник из Натика» выдвинули свои кандидатуры, в самом сердце страны уже появились трещины в идеале свободного труда. Труд заключенных был явным продолжением несвободного труда, а наемный труд, хотя и позволял рабочим приходить и уходить по своему усмотрению, не был свободным в том смысле, который когда-то представляли себе сторонники свободного труда. Новый элемент и новое глубокое разделение стали определять американское общество.

7. Паника

В 1872 году Улисс С. Грант продемонстрировал глубину и силу этнокультурной лояльности, усиленной Гражданской войной; в 1874 году он продемонстрировал ее пределы. Выступая против Гранта, либеральные республиканцы сильно ошиблись в оценке своей собственной идеологической привлекательности. Более того, они переоценили силу идеологии в американской политике и не поняли, как Гражданская война и ее последствия изменили эту политику. Либеральные республиканцы ожидали, что в 1872 году одна или обе старые партии исчезнут, и думали, что избиратели объединятся вокруг их проблем и позиций. Они ошибались во многих вещах. Это была одна из них.[577]

Либеральные республиканцы хотели создать идеологическую партию в эпоху, когда американские политические партии не были идеологически последовательными. И демократы, и республиканцы объединяли избирателей, которые охватывали идеологический спектр по экономическим и социальным вопросам. Дебаты по поводу тарифов, золотого стандарта, корпоративных субсидий и регулирования, а также опасностей, которые неравенство в богатстве и власти представляло для республики, были постоянными, обычно интеллектуальными и широко освещались, но позиции по этим вопросам не были строго определены партией. Даже тариф, ставший фирменным вопросом северо-восточных республиканцев, не мог быть поддержан после 1874 года без голосов демократов.[578]

Вопросы никогда не были главным. Республиканцы выступали за активное федеральное правительство, однородное население с гарантированной государством свободой договора и государственное стимулирование экономики. Демократы оставались партией «нет»: они хотели небольшого федерального правительства, местного контроля и свободной торговли. Однако эти широкие общие позиции зависели от региона, и лишь отчасти они определяли людей.

Демократы или республиканцы. Проблемы могли привести избирателей на избирательные участки или удержать их дома, но обычно они не заставляли их покидать одну партию и голосовать за другую. Политика по-прежнему в равной степени была связана как с идентичностью, так и с вопросами.

Обе партии зависели от ассоциаций, более первичных, чем идеология или обещания честного управления. Вскормленные кровью Гражданской войны и глубокой этнической, религиозной и региональной лояльностью, партии требовали более богатой пищи, чем могли обеспечить принципы. Борьба между Союзом и Конфедерацией наделила такие слова, как верность и измена, эмоциональным смыслом, который перешел в партийную политику. Белые, родившиеся на севере, были в основном республиканцами, если только они не были копперхедами во время Гражданской войны; белые, родившиеся на юге, были в основном демократами, если только они не были юнионистами или мелкими фермерами, ненавидящими класс плантаторов. Афроамериканцы по понятным причинам были республиканцами. Католические иммигранты, особенно городские ирландцы, были демократами. Протестанты-евангелисты в подавляющем большинстве были республиканцами на Севере, но их рвение к запретам, субботним законам и искоренению всех языков, кроме английского, в школах и общественной жизни могло заставить некоторых не евангелических протестантов, особенно немцев, прогуливать выборы или иногда голосовать за демократов. Постоянно менять партию было нелегко. Однажды сформированная и подпитываемая воспитанием, ассоциациями и патронажем партийная лояльность становилась частью повседневной идентичности человека. Тех, кто предавал свою партию, считали неполноценными людьми или вообще не людьми. Сенатор Роско Конклинг, один из ведущих республиканцев, ненавидел либералов так же сильно, как они презирали его. Он принижал их мужское достоинство, называя их «мужеложцами, дилетантами и ковровыми рыцарями политики».[579]

Как и мышцы, партийная лояльность должна была регулярно тренироваться, чтобы оставаться сильной. Граждане публично демонстрировали свою лояльность в драматических зрелищах, от парадов до таблоидов и митингов, призванных стимулировать явку, от которой зависела победа на выборах. Голосование было публичным. Каждая партия печатала собственные легко идентифицируемые бюллетени, в которых указывались только ее кандидаты, и раздавала их избирателям, которые опускали их на избирательные участки. Если их не подавляли насилием или законами, направленными на лишение избирательных прав, избиратели в конце XIX века приходили на выборы в неизменно высоком количестве.[580]

Национальные вопросы, связанные с Реконструкцией, будоражили политику до начала 1870-х годов, но партии и кампании оставались сугубо местными. Партии представляли собой союзы, и успех партии часто зависел от подавления раскольнических вопросов, особенно связанных со спиртным, религией и государственными школами, которые могли их расколоть. Национальные партии, в свою очередь, состояли из объединений партий штатов, и лишь слабые центральные организации удерживали их вместе. В 1872 году Республиканский национальный комитет работал из трех маленьких комнат в нью-йоркском отеле. Харизма кандидатов в президенты не объединяла партии. Американские кандидаты в президенты, казалось, похоронили харизму вместе с Линкольном и не собирались ее выкапывать до конца века. И даже если претенденты на пост президента были более убедительными фигурами, избиратели считали публичную агитацию кандидатов в президенты неприличной.[581]

Вскоре стало очевидно, что Грант не знает, что делать с грандиозной победой, которую он одержал в 1872 году; он отдалил многих своих друзей, пытаясь примирить врагов, как либералов, так и южан. В ожидании второго срока президент проводил время за назначениями, как важными, так и незначительными. Он пытался приспособить партийные фракции и сбалансировать государственные машины. Его второй кабинет министров был столь же неразличим, как и первый, и не мог дать стоящего совета, даже если бы Грант был готов к нему прислушаться. Гранту предстояло переделать Верховный суд, но его назначения, несколько из которых провалились либо из-за того, что кандидаты отказали ему, либо из-за того, что Сенат отказался их утвердить, были странными. Без какого-либо четкого метода или намерения он создал суд, который помог бы уничтожить законодательную базу Реконструкции. В основном он назначал на должности посредственностей, хотя Моррисон Ремик Уэйт, ставший председателем суда (сменив на этом посту Салмона П. Чейза, умершего в 1873 году), был компетентен, хотя и малоизвестен за пределами кругов Республиканской партии.[582]

Грант медлил, пока надвигались политические и экономические бури. Многие выборы 1872 года на Юге оказались спорными, с явными доказательствами мошенничества и коррупции, связанными с южными железными дорогами и республиканской политикой. Это не было ни назидательным, ни удивительным. Более крупный скандал и большая опасность заключались в запоздалом наследстве от администраций Линкольна и Джонсона, которое долгое время оставалось бездействующим и опасным.[583]

Газета Чарльза Даны New York Sun разразилась скандалом вокруг Credit Mobilier в разгар президентской кампании 1872 года. В то время как республиканцы боролись со слухами о коррупции, это было не то, что нужно партии. Sun провозгласила Credit Mobilier «королем мошенничества». Королем он стал потому, что связал частную коррупцию железнодорожных корпораций с государственной коррупцией: «Конгрессмены, ограбившие народ, теперь поддерживают национального грабителя». Пресса так и не смогла разобраться в финансовых деталях, но это и не требовалось: попытки конгресса замять скандал, наоборот, поддерживали его жизнь. Репортеры могли сосредоточиться на сокрытии, пока Конгресс был вынужден проводить расследование.[584]

Железные дороги пришли в Конгресс, предлагая акции, облигации и землю, и политики слетелись как мухи. Люди, управлявшие Union Pacific, продавали акции Credit Mobilier, строительной и финансовой компании, использовавшейся для перекачки прибыли инсайдерам, по ценам ниже рыночных влиятельным политикам. В скандале оказалось замешано руководство железной дороги Union Pacific, включая конгрессмена Оукса Эймса, а также Шуйлер Колфакс, действующий вице-президент Соединенных Штатов, конгрессмен Джеймс А. Гарфилд, Джеймс Г. Блейн, спикер Палаты представителей, и множество ведущих сенаторов и представителей. Некоторые из них будут уничтожены, большинство же только запятнаны. Чтобы потопить политического деятеля Позолоченного века, требовался тяжелый груз скандала.[585]

Среди откровенных, но не слишком мудрых защит, предложенных Оуксом Эймсом, была та, что подаренные акции не были взятками, потому что взятки давались quid pro quo, а предложения купить акции Credit Mobilier были обменом между друзьями, уже готовыми оказать друг другу услугу. Акции не могли быть взяткой, утверждал он, поскольку их стоимость была ниже цены голоса в конгрессе. Эймс проводил различие, важное для политики позолоченного века. Union Pacific и другие железные дороги различали своих друзей и тех, кого нужно было подкупить. Те, кто получил акции Credit Mobilier, уже считались друзьями. Дружба была предпочтительным способом формулировки связей между бизнесменами и политиками. Для того чтобы быть другом, не обязательно нравиться кому-то на самом деле; достаточно было обязательств и взаимности. У лидеров корпораций было много друзей в прессе, в судах и в других компаниях, но прежде всего они дружили с политиками. На вопрос о секрете политического успеха Джон Моррисси, «призовой боец, профессиональный игрок и член Конгресса… ответил: „Держитесь своих друзей и не стесняйтесь своих денег“». Как сказал один из законодателей репортеру Джорджу Альфреду Таунсенду: «Меры жили или умирали в дружбе». Иметь друзей было не просто хорошо — это было необходимо.[586]

Дружба подразумевает взаимность; предлагать взятку другу было ненужно и оскорбительно. Объяснения Эймса о различиях между взяткой и дружбой при обмене частных услуг на общественные блага не особенно помогли вернуть веру населения в своих представителей. Конгресс вынес порицание республиканцу Эймсу за предложение взятки и лидеру демократов Джеймсу Бруксу за ее получение, но больше никто не был наказан, а деньги не были возвращены. Это сделало скандал еще более смертоносным и долгоиграющим. Как можно было наказать Эймса за то, что он предлагал взятки за поддержку, когда никто, кроме Брукса, не был наказан за их получение?[587]

Скандалы, однако, мало чем помогли либералам; вместо этого они породили другое реформаторское движение, антимонополизм, которое вскоре стало гораздо более масштабным, чем либерализм, с которым оно имело общие корни. В начале 1870-х годов антимонополизм только формировался в форме грейнджеризма. Купцы, а не фермеры, провели первые законы о железных дорогах в верхней части долины Миссисипи, но законы, регулирующие железные дороги, были известны как законы Грейнджера отчасти потому, что Гранж — Покровители мужеводства — назвали их своими, а также потому, что либералы вроде Годкина стремились представить западное регулирование железных дорог как аграрное наступление на собственность.[588]

Гранж возник как фермерское кооперативное движение, направленное на повышение уровня и благосостояния фермеров, особенно на Западе и Юге. Оливер Х. Келли, работавший в Министерстве сельского хозяйства США, основал организацию в 1867 году. Укрепившись в республиканском сердце Иллинойса, Айовы, Висконсина и Миннесоты, Гранж неуклонно рос, а в 1873 году, когда в стране появилось 8667 новых отделений, его численность возросла до 10 029. Членами организации стали более семисот тысяч человек. Республиканцы не могли отмахнуться от этого движения, но политическая опасность казалась вполне преодолимой.[589]

Грейнджеры разделились на реформистское и более консервативное крыло, но сам Грейндж, в который входили республиканцы, демократы и те, кто призывал к созданию третьей партии, должен был быть беспартийным. Хотя, по словам одного из сторонников, она стала «силой, которую ни одна партия не может позволить себе игнорировать», ее приверженцы сохранили свою партийную лояльность. Гранж выступал за образование, кооперативные закупки, магазины, элеваторы и маркетинг, чтобы бороться с монополией железных дорог и неоправданными наценками производителей и посредников, в результате чего в 1873 году жатка McCormick, стоившая 45 долларов, продавалась в розницу за 217 долларов.[590]

Игнатиус Доннелли, видный республиканец из Миннесоты, несколько раз работавший в Конгрессе, стал лидером реформистского крыла Grange, так же как впоследствии он стал лидером антимонопольного движения. Он считал, что борьба между Севером и Югом уступила место «борьбе между Востоком и Западом»: «Это будет не конфликт оружия, а борьба идей, борьба интересов, борьба интеллектов — одна сторона защищает себя от жадности другой».[591]

Грейнджеры наводили новые кошмары на либералов вроде Годкина, но антимонополизм Грейнджа имел свои собственные либеральные корни. Грейнджеры, как фермеры и потребители, были предсказуемо настроены против тарифов, и поначалу некоторые из них были сторонниками золотого стандарта. Но Грейнджеры никогда не принимали laissez-faire. Они требовали государственного регулирования железных дорог и элеваторов, а также нападали на банковскую систему, считая ее благоприятной для Востока.[592]

Люди, управлявшие железными дорогами, сначала высмеивали требования Грейнджеров о регулировании, но постепенно они стали их бояться. Главный лоббист Central Pacific Ричард Франшот писал Хантингтону в 1870 году, что Конгресс «очень сильно деморализован в отношении R.R. и страшен, как сам дьявол, и я не удивлюсь, если в любой день они забьют болт, как стадо овец». В условиях, когда «пресса страны… воет[,]… …депутаты очень слабы в отношении законодательства в пользу крупных монополий». Позднее Франшот назвал растущую оппозицию конгресса железным дорогам «спазмом добродетели», но он ошибался. Три года спустя Марк Хопкинс, один из помощников Central Pacific, отметил, что ситуация не улучшилась: «Когда мы начинали, одиннадцать лет назад, Конгресс и законодательные органы были мягкими конями. Благословите меня, как они теперь рвут и мечут».[593]

К 1872 году антимонопольщики в Конгрессе прекратили выдачу новых федеральных субсидий железнодорожным корпорациям, хотя попытки получить их не прекращались, а штаты и местные власти продолжали оказывать помощь. Они также начали долгую борьбу за возвращение земельных грантов тем железным дорогам, которые не выполнили условия своих грантов, и за возврат облигаций, выданных Тихоокеанской железной дороге. Скандал с Credit Mobilier, по иронии судьбы, усилил сплетение железнодорожных корпораций с правительством. С появлением антимонопольного законодательства железнодорожным корпорациям стало еще важнее иметь лоббистов в Конгрессе для защиты своих интересов. Железнодорожные лобби росли в размерах и изощрялись. Частные корпорации обзавелись влиятельными друзьями, среди которых Роско Конклинг и Джеймс Г. Блейн были двумя самыми известными. Железные дороги не всегда враждебно относились к антимонопольным реформам. Конгресс стал местом для конкуренции корпораций, и когда реформа угрожала конкретной железной дороге, ее конкуренты очень часто использовали свои лобби для продвижения этой реформы. В 1870-х годах Конгресс стал местом захватывающих законодательных баталий между «Техас энд Пасифик» Тома Скотта и «Саузерн Пасифик», чьим гением был Коллис П. Хантингтон.[594]

Демократы оказались слабыми противниками в 1872 году, но к 1873 году республиканцам, похоже, не нужны были враги; они вполне могли нанести вред самим себе. Поскольку скандал с Credit Mobilier уже запятнал Конгресс, уходящие конгрессмены в Сорок втором Конгрессе проголосовали за повышение правительственных зарплат. Повышение зарплат, учитывая инфляцию времен Гражданской войны, было оправданным, но конгрессмены также проголосовали за повышение зарплаты задним числом, что вызвало общественный резонанс. Скандал, возмущение общественности и рост антимонополизма, который грозил расколоть Республиканскую партию по линии Восток-Запад, не были многообещающими признаками для Гранта и республиканцев. Тем не менее, казалось, что Грант сможет пережить эти бури. Выборы продемонстрировали глубокую поддержку республиканцев среди северного электората и силу голосов чернокожих на Юге. Грант выдвинул свою кандидатуру, опираясь на идею мира и процветания, и относительное спокойствие выборов 1872 года и продолжающееся процветание страны одушевляли его. У него и республиканцев были основания полагать, что они смогут укрыться от приближающихся штормов и дать им рассеяться.[595]

Скандал с Credit Mobilier привел к появлению двух следственных комитетов Конгресса — одного в Палате представителей и одного в Сенате — которые доминировали в центре внимания американцев весной и летом 1873 года и так и не позволили администрации Гранта выйти на чистую воду. Конгресс следовал схеме, которую ранее описал Генри Адамс в расследовании «золотого угла» Гулда: «взял множество доказательств, которые не осмелился исследовать и отказался анализировать». След затухал «в тот момент, когда становился заметен любой член администрации». Расследование Credit Mobilier показало, как много было не так, но Конгресс мало что предпринял. Credit Mobilier лишь усугубил недовольство Конгресса.[596]

Банкир-республиканец Джей Кук наблюдал за развитием событий в Credit Mobilier с неподдельной тревогой. Кук хотел, чтобы Конгресс гарантировал облигации Northern Pacific так же, как он гарантировал облигации Union Pacific и Central Pacific. Скандал положил конец любой непосредственной возможности этого, но что более важно, он разрушил паутину дружбы, которая служила ему верой и правдой. Хотя иногда было трудно сказать, кто лжет в Конгрессе, противоречия, обвинения и отрицания ясно указывали на то, что кто-то лжет.[597]

Однако даже в худшем случае Credit Mobilier казался лишь бурей. Он мог навредить политической карьере и положить конец субсидированию железных дорог, но эта политика уже была широко отвергнута. Его экономические последствия, казалось, угрожали только таким железным дорогам, как Northern Pacific и Union Pacific, которые заслуживали боли. Перспектива всеобщего экономического коллапса представляла собой гораздо большую опасность.[598]

I

На дальних берегах уже назревали более сильные бури. Американское процветание было связано с Европой гораздо глубже, чем предполагало большинство американцев. То, что происходило по одну сторону Атлантики, в конце концов оказывалось на другой. 9 мая 1873 года в Вене рухнула фондовая биржа. Финансовая катастрофа в Вене перекинулась на Берлин, потому что немцы помогли создать австрийский бум, вложив в него золото, пришедшее в качестве репараций из Парижа в Берлин после франко-прусской войны. Германия пострадала, когда Австрия разорилась.[599]

Золото было одной товарной цепью, пшеница — другой. Она связывала Вену с Лондоном и, в конечном счете, с Нью-Йорком, Чикаго и прериями за их пределами. Экономика Австро-Венгрии зависела от экспорта пшеницы в Великобританию. Однако примерно с 1871 года британские закупки зерна стали склоняться в сторону Северной Америки, поскольку огромные инвестиции американцев в железные дороги и западные фермы начали действовать. Американская пшеница, произведенная такими людьми, как Дик Гарланд, хлынула из прерий на элеваторы Чикаго, где ее перегружали в вагоны и по большим магистралям везли на экспорт к восточному побережью. Дополнительное зерно поступало в Европу из Калифорнии на кораблях. По мере роста урожаев и снижения транспортных расходов американская пшеница вытесняла более дорогое зерно из Центральной и Восточной Европы. Это поставило под угрозу австрийские банки, которые вкладывали значительные средства в экспортную торговлю скотом и пшеницей, которую американцы недооценивали.[600]

Немногие американцы за пределами нью-йоркских финансовых рынков поначалу обратили внимание на австрийский крах. Но большее число обратило внимание на реакцию Банка Англии. Не зная, куда в следующий раз ударит паника, британцы стремились как ограничить безрассудное заимствование, поставившее Австрию на колени, так и увеличить золотой запас Банка Англии. Старушка с Нидл-стрит повысила учетную ставку — сумму, взимаемую с других банков за краткосрочные кредиты, — тем самым фактически подняв процентные ставки по всей Европе и Северной Америке. Учетная ставка подскочила с 4 % в начале мая до 9 % к ноябрю.[601]

Еще до Венского краха инвесторы беспокоились за американские железные дороги. Нервные европейцы были плохи для американских железных дорог. Американцы финансировали основную часть расширения железных дорог, но британцы, а также немцы и голландцы также вкладывали значительные средства. Европейцы были особенно увлечены западными железными дорогами, многие из которых, как заметил один британский банкирский дом, были «предприятиями диких кошек… Железные дороги через пустыни, нигде не начинающиеся и нигде не заканчивающиеся». Облигационный долг американских железных дорог вырос с 416 миллионов долларов в 1867 году до 2,23 миллиарда долларов в 1874 году. Такие цифры были обманчивы. Многие облигации продавались со скидкой, в результате чего железным дорогам приходилось выплачивать долг, намного превышающий полученные ими деньги.[602]

Финансовые цифры часто были приманкой, чтобы заманить реальные доллары на погибель. Железнодорожные промоутеры манипулировали цифрами так, что они провозглашали безопасность и прибыль для неопытных людей, в то время как инвестиции, о которых идет речь, не обеспечивали ни того, ни другого. Пока инвесторы реинвестировали проценты от облигаций железных дорог в новые облигации, железные дороги могли использовать новые инвестиции для выплаты процентов по существующим займам. Однако как только обеспокоенные инвесторы смогли получить более высокую и безопасную прибыль в Англии, деньги начали перетекать обратно через Атлантику, и надвигалась беда. В 1872 году ситуация выглядела серьезной. К 1873 году она выглядела ужасной. Когда летом 1873 года наступили обычные финансовые трудности осеннего сезона сбора урожая, Вена казалась неуютно близкой к Нью-Йорку. Американским железным дорогам не хватало доходов, чтобы оплачивать расходы и проценты, а без доступа к свежему капиталу они могли оказаться в состоянии дебиторской задолженности.[603]

Слабость железных дорог угрожала банкирам, которые их финансировали. Особенно это угрожало компании Jay Cooke & Company, которая в 1870 году взяла на себя ответственность за финансирование Северной Тихоокеанской железной дороги. Поначалу Куку удалось привлечь мелких инвесторов, которым он продавал государственные облигации, чтобы они вложили свои деньги в облигации Northern Pacific. Он также привлек таких известных людей, как Гораций Грили и Генри Уорд Бичер. Но ему не удалось убедить крупные европейские дома продавать его облигации, и вскоре бездействующая Northern Pacific накопила долг перед Домом Кука, намного превышающий тот, о котором Кук говорил своим партнерам и инвесторам. Кук обещал ограничить авансы своего банка железной дороге до 500 000 долларов, но к лету 1873 года они достигли 7 миллионов долларов. Northern Pacific высасывала его досуха, а единственным обеспечением по кредитам служили ее облигации, не имеющие рыночной стоимости.[604]

Проблемы Кука были разновидностью проблем, с которыми сталкивались практически все западные и южные железные дороги, а также многие на Востоке и Среднем Западе. Весной 1873 года Хантингтон почувствовал напряжение. Он не мог спать, охваченный «нервным волнением». Он был готов разгрузить Central Pacific, но никто не хотел покупать.[605]

Чтобы покрыть свои расходы, некоторые железные дороги прибегали к краткосрочным займам, но хотя это и снимало проблемы с наличностью, делало их уязвимыми перед сокращением денежной массы во время предсказуемых осенних потрясений на финансовых рынках, когда банки отзывали кредиты или не возобновляли их. Грант полагался на секретаря-казначея Джорджа Бутвелла, который помогал ему преодолевать кризисы, но теперь Бутвелл вернулся в Сенат.[606]

В 1873 году Уильям Ричардсон занимал пост министра финансов. Хотя Грант только что победил либеральных республиканцев, поклонявшихся золотому стандарту, и он, и Ричардсон были подвержены давлению со стороны сторонников «твердых денег», которые винили в инфляции и повышении процентных ставок фиатную валюту. Дебаты о фиатной валюте доминировали в монетарной политике, но пока они занимали центральное место, один из самых странных заговоров в американской истории выступал в качестве своеобразного сайд-шоу.[607]

В январе 1873 года Конгресс проголосовал за демонизацию серебра, за исключением мелких монет. Принятие законопроекта отметили только члены Сената и Казначейства, а также Уильям Ралстон, калифорнийский банкир. Соединенные Штаты больше не будут выпускать серебряные доллары, оставив только торговый доллар (часто называемый «китайским долларом») для торговли со странами с серебряным стандартом, под которым в основном подразумевался Китай. Серебро больше не будет юридическим стандартом в Соединенных Штатах; с биметаллизмом было покончено. В то время на этот закон не обращали внимания, но в итоге он был проклят как «Преступление 73-го года». Его последствия отражались в американской политике до конца века.

Против принятия этого законопроекта было мало возражений, поскольку сторонники «мягких денег» рассматривали серебро как еще одну форму спекуляций, а сторонники «твердых денег» стремились к золоту. Только позже, когда антимонополисты и сторонники «мягких денег» признали серебро инфляционным вариантом золотого стандарта в дефляционном мире, они задним числом демонизировали его и возложили ответственность на восточных и европейских банкиров.[608]

Преступление 73-го года имело место, но восточные и европейские банкиры не были его виновниками. На самом деле они хотели, чтобы Соединенные Штаты сохранили биметаллизм. С переходом Европы на золотой стандарт большое количество европейского серебра, больше не нужного европейским казначействам, а также слитков из новых месторождений наводнило товарные рынки, снизив цену на серебро. Восточные банкиры, которые также владели серебром, опасались стремительного падения цен на него и хотели, чтобы Казначейство США закупило серебро и тем самым защитило стоимость их активов. Как и европейские банкиры, меньше всего они хотели демонизации серебра.[609]

Антимонопольщики ошиблись с заговорщиками. В 1873 году Уильям Ралстон из Банка Калифорнии и его коллеги контролировали Комсток Лоуд в Неваде, чьи рудники обеспечивали большую часть американской добычи серебра. Наблюдая за тем, как Европа переходит на золотой стандарт, Ральстон понял, что демонизированное европейское серебро быстро упадет в цене, а если Казначейство США обеспечит рынок сбыта, то серебро хлынет в Соединенные Штаты в объемах, которые Казначейство не сможет поглотить. Калифорнийский банк Ралстона был серьезно перегружен. Снижение цен на серебро спровоцировало бы ажиотажный спрос на акции горнодобывающей компании Comstock, что могло бы уничтожить банк. Он смирился с тем, что цены на серебро в США упадут; он хотел смягчить падение и создать альтернативные рынки для своего серебра.[610]

У Ралстона были общие финансовые интересы в Комстоке с сенатором Уильямом Стюартом из Невады, и он помогал финансировать кампании Стюарта. Он сговорился со Стюартом и небольшой группой сенаторов, чтобы добиться принятия Закона о чеканке монет, который, на первый взгляд, нанес смертельный удар по его интересам. На самом же деле в нем был найден тонкий и умный баланс. Закон демонизировал серебро, предотвратив тем самым наплыв европейского серебра на американские рынки, но при этом создал государственный рынок для американского серебра, разрешив использовать серебряные доллары для торговли в Китае. Они должны были производиться на монетном дворе в Сан-Франциско, что давало серебру Комстока огромное ценовое преимущество перед серебром, которое приходилось доставлять из Европы. Этот закон убивал двух зайцев одним выстрелом, препятствуя европейскому импорту и одновременно создавая защищенный рынок для американского серебра. Он сделал Ролстону последний подарок, отменив плату за чеканку монет, которую должны были платить те, кто продавал золото и серебро монетному двору, чтобы перевести их слитки в монеты.

Генри Линдерман, возглавлявший Монетный двор в Филадельфии и имевший большое влияние в Министерстве финансов, по сути, стал автором Закона о чеканке монет. Ралстон хорошо заплатил ему за усилия по разработке законопроекта и его прохождению через Конгресс. Большинство членов Конгресса рассматривали законопроект как относительно безобидное решение валютных вопросов. Он не вызвал особых возражений. Все это было частью «внутренности» — слова, которое американцы обычно использовали для описания событий, отличающихся от того, чем они казались на поверхности, — политики XIX века. Успехи Ралстона в лоббировании в конечном итоге не принесли ему пользы. Паника 1873 года захлестнула его. Он утонул в заливе Сан-Франциско в 1875 году, возможно, покончив с собой.[611]

Паника 1873 года — финансовый кризис, разразившийся в Соединенных Штатах осенью. Министр Ричардсон отреагировал робко. Он выпустил несколько гринбеков, но в основном он заменил гомилии о золотом стандарте на те деньги, которые Кук и другие банкиры и финансисты отчаянно пытались собрать. «Доверие, — говорил Ричардсон, — должно было полностью восстановиться только в результате медленного осторожного процесса получения более глубоких знаний об истинных ценностях… …и путем ведения бизнеса на более твердой основе, с меньшей инфляцией и большим вниманием к реальной надежности и внутренним ценностям».[612]

Паника в Европе, скандал в Соединенных Штатах и сужение денежного рынка привели к тому, что Northern Pacific и другие железные дороги оказались в бурном финансовом море. Дело Credit Mobilier сделало дальнейшие субсидии маловероятными, а гарантии по облигациям — немыслимыми. Только самые доверчивые и отчаянные могли инвестировать в железные дороги, которые грабили инсайдеры, если, конечно, они не планировали сами стать грабителями. Когда из-за нападок конкурентов Джею Куку стало еще труднее продавать облигации, Кук впал в отчаяние. Необходимость поддерживать Северную Тихоокеанскую железную дорогу привела его в Банк свободных людей.[613]

Банк вольноотпущенников не был государственным учреждением, хотя некоторые вольноотпущенники были вынуждены считать, что это так. Это был сберегательный банк, зафрахтованный Конгрессом, который продвигали люди, тесно связанные с Бюро вольноотпущенников. Своим ростом он был обязан отказу правительства перераспределить землю среди вольноотпущенников. Агенты банка и Бюро вольноотпущенников убедили многих бывших рабов в том, что, положив свои скудные сбережения от военной службы, зарплаты или издольщины в Банк вольноотпущенников, они смогут со временем купить землю. Как и их белые современники из рабочего класса, вольноотпущенники были большими экономами. Уровень сбережений в Америке был ошеломляющим: к 1870-м годам он составлял примерно 24 процента валового национального продукта. В общей сложности около ста тысяч вольноотпущенников доверили банкам около 50 миллионов долларов в период с 1865 по 1874 год.[614]

Джей Кук, бывший аболиционист, стал участвовать в работе Банка свободных людей через своего брата Генри. Уильям Дин Хоуэллс в молодости с удовольствием работал с Генри Куком, которого он считал «самым простым из простых джентльменов». Кук давал Хоуэллсу очень плохие советы, которые Хоуэллс считал хорошими. («Никогда, — говорил он Хоуэллсу, — не пишите ничего такого, что вам было бы стыдно читать женщине»). «Предпочтение приличий» Хоуэллса наложило отпечаток на его творчество, и в результате многое из того мира, в котором он жил на самом деле, исчезло с его страниц. То, о чем он отказывался писать, больно ударило по его репутации среди современников. Это вредит его репутации до сих пор.

Генри Кук, не желая говорить непристойности, был более чем готов вести себя непристойно, если того требовали его интересы.[615]

После того как Генри вошел в состав правления Банка свободных людей, он стал играть важную роль в инвестировании его вкладов. Стремясь получить доход, превышающий ставки по государственным облигациям, Генри добился изменения устава, превратив сберегательный банк в инвестиционный, который мог делать более рискованные вложения. Он перевел средства в облигации трансконтинентальной железной дороги. Банк также выдавал сомнительные кредиты политическим инсайдерам, чьи ценные бумаги зачастую практически ничего не стоили, но влияние которых Куки ценили. Когда у Jay Cooke & Company начались проблемы, Freedman’s Bank приобрел некоторые из ее худших активов. В конце концов Генри перевел депозиты Freedman’s Bank в Jay Cooke & Company, что позволило его брату платить за эти деньги меньший процент, чем тот, который Freedman’s Bank выплачивал вкладчикам. Наконец, Генри ссудил средства банка Фридмана компании Jay Cooke & Company, взяв в качестве залога облигации Northern Pacific, которые его брат не смог продать. Не в последний раз самые бедные американцы становились жертвами жадности, неразумности и амбиций самых богатых.[616]

18 сентября 1873 года — в очередную «черную пятницу» и всего через несколько дней после того, как Джей Кук принимал Гранта в своем поместье под Филадельфией, — нью-йоркский филиал компании Jay Cooke & Company закрыл свои двери. За ним последовали и другие филиалы, вызвав панику 1873 года. Если Кук мог потерпеть неудачу, то это мог сделать каждый. Вкладчики бросились снимать сбережения. 20 сентября Нью-Йоркская фондовая биржа закрылась впервые в своей истории. Банки требовали кредиты, предприятия рушились, и Соединенные Штаты погрузились в депрессию, которая продлится до 1879 года. В конце сентября Хантингтон из Центральной Тихоокеанской железной дороги, перегруженный работой и заботами, написал просто: «Я остаюсь в своем офисе, не зная, что делать». Федеральная реакция была вялой и неадекватной: Казначейство купило облигации, чтобы влить гринбеки в систему, а затем начало перевыпускать ограниченное количество гринбеков, чтобы раздуть валюту. Это оказалось слишком мало и слишком поздно.[617]

Как и в хорошие времена, железные дороги лидировали в плохие. Они понесли экономику к обрыву. Пресса назвала Панику 1873 года железнодорожной депрессией. Двадцать пять железных дорог объявили дефолт по своим долгам в первые несколько месяцев после краха. Семьдесят одна последовала за ними в 1874 году и еще двадцать пять — в 1875-м. К 1876 году примерно половина железнодорожных компаний перешла под опеку. Акции железнодорожных компаний потеряли 60 процентов своей стоимости в период с 1873 по 1878 год. К 1876 году назначенные судом управляющие контролировали половину пробега железных дорог в стране. Американские чугунолитейные заводы, чьим основным рынком сбыта были железные дороги, также пострадали. Половина из них закрылась чуть более чем через год после краха.[618]

Страна была усеяна обанкротившимися и бесхозными линиями; другие выжили только благодаря милосердию кредиторов. Техасская Тихоокеанская линия Скотта перешла под управление кредиторов, как и Чесапик и Огайо Хантингтона. Важные нью-йоркские банки поняли, что, поскольку банкиры неоднократно закладывали ценные бумаги Central Pacific, они фактически ничего не стоят в качестве залога. Лучше было заключить сделку с Central Pacific, иначе цепь долгов задушила бы еще больше банков. Джей Гоулд разорил Union Pacific, спас ее от банкротства и устроил то, что в итоге стало одним из его самых крупных финансовых убийств.[619]

Достоверных статистических данных о масштабах спада не существует. Похоже, что потери промышленного производства — около 10 % — были меньше, чем в более ранних и более поздних депрессиях, а сельскохозяйственное производство, возможно, сократилось незначительно или не сократилось вовсе, но за этими цифрами скрывается более глубокая проблема, которая будет мучить экономику до конца века. Поскольку в ответ на снижение цен фермеры стали производить больше, объем сельскохозяйственного производства не сократился. Но увеличение урожая на рынке привело к падению цен и дефляции, что означало, что фермеры будут возвращать дешевые доллары, которые они заняли, более дорогими долларами. Вот вам и топливо для сельскохозяйственного бунта. Аналогичная ситуация сложилась на железных дорогах и в других отраслях с высокими постоянными затратами. Нуждаясь в возврате денег, взятых в долг и вложенных в заводы и машины, они продолжали производить, даже когда цены падали. Как позже объяснит экономист Артур Хэдли, в случае с железными дорогами необходимость оплачивать постоянные издержки означала, что если железная дорога принимала груз по 0,11 доллара за тонну, перевалка которого обходилась ей в 0,25 доллара, то она теряла 0,14 доллара за тонну. Но если 0,15 доллара из 25 центов, которые стоила перевозка груза, были фиксированными — проценты и обслуживание, — то железная дорога теряла еще больше (0,15 доллара) на тонне, если отказывалась брать груз в убыток. Объем производства и валового внутреннего продукта мог оставаться необычайно высоким, даже когда доходы и прибыли падали, а труд страдал.[620]

Финансовые цифры могли быть обманчивыми, но страдания были вполне реальными. В 1873 году было зарегистрировано 5183 банкротства, а паника началась только в октябре. В 1878 году, последнем полном году депрессии по обычным меркам, их было 10 478. По оценкам Общества улучшения положения бедных, зимой после паники 25 % рабочих Нью-Йорка были безработными. Следующей зимой их оценка составила одну треть. В своих мемуарах Сэмюэл Гомперс, в то время молодой иммигрант, занимавшийся производством сигар в Нью-Йорке, вспоминал, как тысячи людей ходили по улицам в поисках работы в течение зимы ужасающих бедствий. Семья человека, с которым он работал, была вынуждена питаться домашней собакой. Хотя некоторые ученые считают, что депрессия ослабла уже в 1876 году, по стандартным меркам потребовалось до марта 1879 года, чтобы экономика достигла дна и начала подниматься. Шестидесятипятимесячный спад стал самым продолжительным в американской истории.[621]

Американцы вступили в период радикальной экономической и политической нестабильности, которую они были плохо готовы понять. Хотя признаки фундаментальных перемен появились задолго до 1873 года, экономические ритмы свободного труда все еще казались доминирующими в годы после войны. Самостоятельное производство на фермах Севера и Запада процветало; рабочие, перестав заниматься наемным трудом, открывали малые предприятия, а розничная торговля по-прежнему оставалась уделом небольших магазинов и лавок. Эксперты заметили, что самая быстрорастущая часть населения состояла из подмастерьев, но это еще не разрушило общую концепцию, согласно которой трудовая жизнь ведет к независимости. Когда разразилась паника 1873 года, многие из этих подмастерьев не только потеряли работу, но и независимые производители потерпели крах и были выброшены в ряды рабочих.

Безработица была относительно новым явлением, артефактом подъема индустриальной Америки, где значительный рост производительности труда часто происходил за счет экономической безопасности. Слово «безработица» приобрело свое современное значение, означающее отсутствие работы и поиск оплачиваемой работы только в рамках доминирующей системы наемного труда, где у подмастерьев не было возможности уехать в сельскую местность и заняться самостоятельным сельскохозяйственным производством во время спадов. Безработица, то есть отсутствие работы не по своей вине, ознаменовала собой сдвиг как в моральной и социальной, так и в экономической сферах. Раньше американцы объясняли отсутствие работы индивидуальными причинами — ленью или инвалидностью, но безработица означала структурный сдвиг. Люди, ищущие работу, не могли ее найти, и у них не было доступа к земле или другим ресурсам, чтобы нанять себя. Безработица стала двигателем целого ряда социальных проблем: бездомности, недоедания, преступности и болезней.[622]

В 1878 году Массачусетс, оплот наемного труда в стране, предпринял систематическую попытку определить уровень безработицы. В штате насчитывалось триста тысяч рабочих, занятых в обрабатывающей промышленности, и к 1875 году 70 процентов мужчин и почти все женщины, занятые вне дома, работали за зарплату. Не выдержав конкуренции со Среднего Запада, число фермеров сократилось с 60 процентов рабочей силы в 1820 до 13 процентов к 1870 году.[623]

Подсчет безработных имел серьезные идеологические последствия. Кэрролл Райт, ученик Фрэнсиса Уокера и ведущий статистик, возглавил эту работу, в результате которой в Массачусетсе было обнаружено всего двадцать две тысячи безработных. Он рассматривал этот результат как опровержение «крокеров», которые утверждали, что в США три миллиона безработных, а в Массачусетсе — четверть миллиона. Но цифры Райта скрывали столько же, сколько и раскрывали. Он не учитывал женщин, а также детей до восемнадцати лет, составляющих значительную часть рабочей силы. По мнению Райта, не все, кого депрессия выкинула с работы, считались безработными. Те, кого он считал не ищущими работу, недостаточно усердными в поисках работы или не желающими соглашаться на сокращение зарплаты, не считались безработными. Не считались безработными и нищие, и те, кто был слишком болен, чтобы регулярно работать. Цель сокращения числа безработных заключалась в том, чтобы укрепить веру в то, что работа и возможности по-прежнему доступны для тех, кто их ищет.[624]

Если пересмотреть цифры Райта и включить в них всех рабочих, лишившихся работы во время депрессии 1870, то окажется, что уровень безработицы в 1878 году составлял более 15 %. Более того, более 30 процентов рабочей силы не имели работы в течение как минимум ста дней в течение года. Даже в хорошие времена сезонная безработица была реальностью для многих рабочих. Регулярные периоды безработицы стали нормой. Они стали маркерами идентичности рабочего класса.[625]

Когда работники стали ожидать длительных увольнений — реже в хорошие времена, чаще в плохие, — они стали искать средства защиты. Они боролись за то, чтобы не подпустить волка к двери. Рабочие накапливали сбережения на трудные времена, отдавая детей на работу, беря пансионеров и сокращая потребление. Например, в 1872 году Тим Харрингтон из Ньюберипорта, штат Массачусетс, отправил жену и детей на работу, а на свою зарплату покупал только муку для семьи, откладывая остальное. По сути, такие семьи, как Харрингтон, закладывали будущее своих детей, чтобы создать страховочную сетку. Все это было своего рода самостраховкой на случай неизбежных экономических спадов, но, как сообщил в конце депрессии один массачусетский полировщик мебели, безработица затрудняла накопления. Чтобы откладывать по 100 долларов в течение года — сумма, которую он считал необходимой для накопления компе-тенции, — семья из трех человек должна была зарабатывать по 12 долларов в неделю в течение пятидесяти двух недель. Но если мужчина «бездельничал пару месяцев или болел: что будет с семьей?».[626]

Исчерпав свои сбережения, рабочие обращались к родственникам и соседям, а затем к местным торговцам и домовладельцам, которые предоставляли им кредиты. Только когда они не справлялись, они обращались за помощью, и то неохотно, к церквям, благотворительным организациям, обществам помощи промышленникам, профсоюзам и местным комитетам помощи. Рабочие обращались за помощью только в случае отчаяния, получали ее только тогда, когда считали достойной, и получали, самое большее, гроши.[627]

Когда все остальное не помогало, семьи распадались, иногда временно, иногда навсегда. Одной из отличительных черт американского рабочего класса была его мобильность, но большая физическая мобильность уже не так легко превращалась в большую социальную мобильность. Данные остаются неполными и локализованными, но, судя по всему, в период с 1850 по 1880 год снизилась как способность рабочих переходить на более выгодную работу, так и скорость, с которой они это делали. В Ньюберипорте, штат Массачусетс, где проводилось одно из самых ранних и наиболее влиятельных исследований, менее 5 процентов неквалифицированных рабочих перешли в средний класс, и лишь немногим больше стали квалифицированными рабочими. От 75 до 80 процентов из них остались там, где начинали, — неквалифицированными рабочими. Эти показатели были хуже для иммигрантов, которые составляли растущую долю неквалифицированного труда, но социальная мобильность для коренных жителей, которые преобладали в рядах квалифицированных работников, также снизилась. Что страна приобрела, так это массы людей, перемещавшихся по стране в 1870-х годах. Американцы придумали новое значение для старого слова: «бродяга». Раньше оно означало пешую экспедицию или во время Гражданской войны утомительный марш, а теперь стало означать человека «без видимых средств к существованию».[628]

Бродяги, безработные, которых определяли по их бездомности, стали символами перемен, охвативших американскую экономику. Некоторые бродяги были преступниками, многие считали необходимым попрошайничать, но в тяжелые времена подавляющее большинство из них были рабочими, в основном молодыми людьми, которые выходили на дороги в поисках работы. Их число росло во время депрессии 1870-х годов, сокращалось, когда депрессия закончилась, и снова росло, когда экономика снова переживала спад в период с 1882 по 1885 год. В некоторых профессиях бродяжничество было одним из этапов жизни. Томас Эдисон некоторое время был бродячим механиком.[629]

Газета New York Times рассматривала бродяг как проявление первобытной лени и дикости или как пережиток лагерной жизни времен Гражданской войны, а термины «бродяги» и «бомжи» появились после войны; но поэты были более проницательны. Количество бродяг показалось Уолту Уитмену предзнаменованием упадка Америки: «Если Соединенные Штаты, подобно странам Старого Света, будут также выращивать огромные урожаи бедных, отчаявшихся, неудовлетворенных, кочующих, нищенски зарабатывающих людей, таких, как мы видим в последние годы — неуклонно, пусть и медленно, разъедающих нас, как рак легких или желудка, — тогда наш республиканский эксперимент, несмотря на все его поверхностные успехи, в глубине души окажется нездоровым провалом».[630]

Бродяг часто встречали со страхом и жестокостью: их выгоняли из городов, сажали в тюрьму за бродяжничество, избивали местные власти. Однако, особенно на Среднем Западе и Западе, существовала группа бродяг, которые были сезонными рабочими, неотъемлемой частью региональной экономики. Это были ганди-дансеры, которые прокладывали и ремонтировали железнодорожные пути с весны до осени; лесорубы; рабочие на уборке урожая; резчики льда и другие. Привыкшие к рынку труда, который предлагал им лишь временную и зачастую опасную работу, они приспосабливались, работая ровно столько, чтобы получить деньги, необходимые для того, чтобы пережить зиму и начать цикл заново. Для одних это был этап жизни. Для других это стало их жизнью, которая слишком часто была грубой, жестокой и короткой.[631]

Бродяги, городские безработные и неудачники в бизнесе стали видимыми социальными язвами, признаками скрытой болезни, которая, казалось, разрушала обещания свободного труда. С началом депрессии в 1873 году американцы вступили в период, который экономисты называют долгой депрессией конца девятнадцатого века. Она характеризовалась дефляцией, понижательным давлением на заработную плату, снижением доходности капитала и резкими колебаниями доходов фермеров. Сочетание инфляции 1860-х и депрессии 1870-х годов статистически — хотя эти статистические данные часто являются косвенными и грубыми — выразилось в снижении реального дохода на душу населения в период с 1860 по 1880 год, причем потери в годы Гражданской войны и депрессии свели на нет достижения послевоенного бума. В 1880 году, в конце депрессии, положение неквалифицированных рабочих было хуже, чем двадцатью годами ранее, в начале Гражданской войны. Это не было ожидаемым результатом триумфа свободного труда и свободы контрактов.[632]

Статистические данные о росте в XIX веке весьма сомнительны, но самые надежные свидетельствуют о том, что, хотя Соединенные Штаты росли быстрее Европы в период с 1870 по 1913 год — причем наиболее быстрый и устойчивый рост наблюдался после 1897 года, — их темпы роста были очень похожи на темпы роста других колоний британских поселенцев: Канады, Новой Зеландии и Австралии. Темпы роста американской экономики после 1870 года были ниже, чем в период с 1820 по 1870 год. Отчасти американская экономика росла потому, что росли Соединенные Штаты. За тридцать лет после 1860 года население страны удвоилось с 31,4 миллиона до 62,9 миллиона человек. В течение девятнадцатого века Соединенные Штаты росли стабильно, но, по крайней мере, по сравнению с индустриальными странами двадцатого и двадцать первого веков, не впечатляюще. По оценкам, рост реального ВНП в течение столетия составил около 4 процентов. Большая часть этого роста была обусловлена инвестициями в капитальные товары: фермы, фабрики, машины и железные дороги. Этот рост был далеко не равномерным, и в период между окончанием Гражданской войны и 1900 годом он составлял гораздо меньше 4 процентов, а экономика часто скатывалась в рецессию или депрессию.[633]

Поскольку большая часть роста пришлась на капитал, а не на потребительские товары, экономика не выиграла столько, сколько выиграла бы от увеличения потребления. Рост также не привел к автоматическому увеличению прибыли предприятий. По мере падения цен и дефляции после Гражданской войны нормы прибыли становились все меньше, а поскольку капитал был вложен в фабрики, машины и инфраструктуру, у предприятий было меньше ликвидных средств для противостояния кризисам. Сокращение прибыли и неспособность поддерживать бассейны для повышения цен привели к попыткам сократить затраты на рабочую силу, чтобы обеспечить прибыль, но это было легче сказать, чем сделать.[634]

II

Политические последствия Паники 1873 года сильнее всего ударили по Республиканской партии. Вторая администрация Гранта стала синонимом скандала и экономического провала. Следователи раскрыли «Кольцо виски» и «Индейское кольцо», связанное с мошенническими контрактами в индейских резервациях. Но это было еще не все. Джон Д. Сэнборн, ставленник Бенджамина Батлера, заключил контракт на сбор налогов, причитающихся правительству, но правительственные следователи уже определили сумму задолженности и собрали необходимые доказательства для обеспечения оплаты. Сэнборн просто получал чеки от неплательщиков, вычитал более половины в качестве своего вознаграждения, а остальное переправлял в казначейство. Вероятно, Батлер получил часть выручки.[635]

Паника 1873 года поставила республиканцев на колени, но, учитывая партийную лояльность, они могли бы пережить все это, если бы не их реакция на панику. Первоначальная реакция прессы на «Черную пятницу» была во многом оптимистичной. Спекулятивный пузырь, подобный попытке Гулда загнать золото в угол, лопнул; скоро все встанет на свои места. Когда стало ясно, что паника будет иметь серьезные последствия, американцы стали обсуждать, что делать в соответствии с условиями, установленными в 1860-х годах. Вопрос стоял так: твердые деньги против мягких денег. Палата представителей столкнулась с бесконечным количеством валютных законопроектов, внесенных ее членами.[636]

Поскольку после выборов 1872 года Конгресс контролировали республиканцы, самые важные дебаты разгорелись между республиканцами с золотым стандартом, в основном с северо-востока, и республиканцами с мягкими деньгами, в основном со Среднего Запада, у которых были союзники в лице демократов с зеленым долларом. Сорок третий Конгресс, созванный в декабре 1873 года, стал первым, в котором отразилось новое демографическое преобладание Среднего Запада. Рост населения страны добавил пятьдесят мест в Палате представителей, что дало Среднему Западу самую большую делегацию. С 1876 года и до начала двадцатого века Огайо производил кандидатов в президенты так же, как Джорджия производит персики.[637]

В начале 1874 года Конгресс принял так называемый «Билль об инфляции» с комфортным большинством голосов республиканцев. Это была скромная победа сторонников «мягких денег», но она добавила к валюте всего 64 миллиона долларов. Эта цифра включала в себя гринбеки, которые Ричардсон уже перевыпустил, а большая часть остальной дополнительной валюты была бы в виде банкнот. Либералы, банкиры, восточные купцы и респектабельное протестантское духовенство отреагировали на это с ужасом. Джон Мюррей Форбс, президент железной дороги Чикаго, Берлингтон и Квинси, уговорил Американскую ассоциацию социальных наук издавать новый еженедельник Financial Record, чтобы пропагандировать золотой стандарт и противостоять законопроекту об инфляции. Среди его авторов были ведущие либералы, такие как Фрэнсис Уокер и молодой профессор Йельского университета Уильям Грэм Самнер.[638]

Когда Грант наложил вето на законопроект, либералы ликовали. Люди, которые годами очерняли президента, теперь восхваляли его. Принципы Гранта часто вступали в войну с его политикой и личной преданностью, и трудно было сказать, что победит в тот или иной момент. На этот раз его склонность к твердым деньгам и желание вернуть либералов-диссидентов в Республиканскую партию одержали верх над политической привлекательностью мягких денег. Несмотря на то что республиканцы приняли дополнительный закон, предусматривающий еще меньшее увеличение денежной массы, вето стало политической катастрофой.[639]

Редко какая американская политическая партия терпит поражение такого масштаба, как Республиканская партия на выборах в Конгресс в 1874 году. За одни выборы в Палату представителей они превратились из 70-процентного большинства в 37-процентное меньшинство. Республиканцы проиграли на Юге, но более серьезные потери были на Среднем Западе и в среднеатлантических штатах. Северные республиканцы не стали демократами; вместо этого они голосовали за независимых или оставались дома в день выборов. Республиканцы не просто не справились с экономическим кризисом, они возлагали надежды на то, что Грант их развеет. Демократы могли нападать на республиканцев, считая их орудием богатых северо-восточных банкиров и торговцев. На Юге белые демократы возлагали ответственность за экономическую катастрофу на республиканцев. Сенат служил республиканцам защитой и потому, что в 1874 году на выборы была выставлена только треть мест, и потому, что каждый новый штат на Западе, хотя и избравший мало представителей, имел столько же сенаторов, сколько и более густонаселенные штаты к востоку от 100-го меридиана. Штаты к западу от реки Миссури имели двенадцать сенаторов; в 1875 году одиннадцать из них были республиканцами. Эти выборы открыли эру разделенного правительства и примерного равенства между партиями. До 1897 года одна и та же партия контролировала Палату представителей, Сенат и президентский пост только четыре года.[640]

Отступление антимонополистов из Республиканской партии больно ударило по республиканцам на Севере, тем более что одновременно они столкнулись с возрождением демократов-искупителей на Юге. Вето Гранта заставило многих антимонополистов Иллинойса временно покинуть партию; они голосовали за независимых и третью партию, «Гринбекеров». Антимонополисты доминировали в законодательном собрании Иллинойса, не доминируя ни в одной из основных партий. Республиканская газета Chicago Tribune сравнивала сторонников фиатной валюты с Парижской коммуной, а ведущая демократическая газета Illinois State Register называла их «инфляционистами и лунатиками». Но «инфляционисты и лунатики», по признанию сторонников твердых денег, составляли большинство американского народа.[641]

Антимонополизм не был расистским по своей сути: на Юге были чернокожие антимонополисты, возникали межрасовые антимонопольные движения, но антимонополизм был уязвим для расовых козлов отпущения. В 1870-х годах западные антимонополисты усилили китаефобию перед лицом китайской иммиграции. Они и северные антимонополисты в Демократической партии стали симпатизировать яростной расистской разновидности антимонополизма, которая привела белых южных фермеров к союзу с гораздо более консервативными южными искупителями на основе превосходства белой расы. Антимонополисты в Демократической партии поддерживали оппозицию своей партии Реконструкции.

Генри Джордж, ставший ведущим интеллектуалом-антимонополистом страны и демократом, продемонстрировал, как это работает. Джордж представлял чернокожих на Юге и китайцев на Западе как инструменты корпораций и богачей, а также как угрозу белой мужественности. Проводя кампанию за демократов в Калифорнии в 1876 году, Джордж проводил параллели.

Представьте, что численность китайцев увеличилась до тех пор, пока не сравнялась с белыми или даже превысила их. Представьте, что все они избиратели. Мысленно представьте, что в губернаторское кресло сел бы хитрый лицемер с Востока, избранный голосами китайцев и занимающий свой пост только для того, чтобы извлечь из него как можно больше выгоды, прежде чем покинуть страну. Наполните законодательное собрание китайцами, восточными авантюристами и белыми с Берберийского побережья. Представьте себе китайскую милицию, китайских полицейских, китайских судей и китайских директоров школ. Представьте, что долг государства достиг сорока или пятидесяти миллионов долларов, что все государственные средства растрачиваются самым бессовестным образом коррупцией… Джентльмены, как вы думаете, Калифорния в таком состоянии будет мирным государством?[642]

Джордж взял риторику «Искупителей» о Юге, заменил китайцев на чернокожих и позволил зрителям сделать собственные выводы.

К тому времени, когда Джордж проводил эти аналогии в 1876 году, атака южан на Реконструкцию вновь активизировалась после неудач 1872 года. Во время выборов 1872 года как южные республиканцы, так и умеренные демократы, многие из которых были бывшими вгиковцами, выступавшими за «новый отход», строили свои надежды на дальнейшем процветании. Они смирились с вмешательством государства в экономику, помощью корпорациям и реальностью избирательного права для чернокожих. Сторонники «нового отхода» отвергали политику «белой линии» белых супремасистов, которые стремились превратить Демократическую партию в партию белых, стремящуюся уничтожить экономические и политические достижения Реконструкции. Паника 1873 года подорвала позиции как республиканцев, так и умеренных демократов и подпитала возрождающееся превосходство белой расы. Процветание угасло, когда цены на хлопок упали почти на 50 % в период с 1872 по 1877 год. Налоги на фермеров, как крупных, так и мелких, стали особенно обременительными, и фермеры объединились в своем требовании сократить правительство и свергнуть республиканцев.[643]

Республиканская экономическая программа стала обузой, и демократы отказались от «Нового отступления». Превосходство белых стало тем клеем, который удерживал Демократическую партию вместе. К концу 1873 года Теннесси, Джорджия и Вирджиния вернулись под полный контроль демократов. Кроме того, восставшие демократы вернули себе части правительств штатов везде, кроме Арканзаса, Луизианы, Миссисипи и Южной Каролины.[644]

Монополисты держали руку на пульсе политических ветров. Они сотрудничали с радикалами, а теперь поддерживали «искупителей». Том Скотт всегда безошибочно определял, в какую сторону дует ветер; он настраивал свои паруса, чтобы извлечь выгоду как из возрождающегося превосходства белой расы на Юге, так и из роста антимонополизма там. И то, и другое могло поддержать его интересы. Скотт заключил мир с южными «искупителями».[645]

В 1871 году Скотт реорганизовал свои железнодорожные интересы, создав Южную железнодорожную охранную компанию. Это была холдинговая компания — относительно недавнее изобретение, с помощью которого одна корпорация контролировала акции многих других корпораций. Холдинговая компания значительно упрощала процесс консолидации, поскольку не требовала трудоемкого и сложного юридического слияния различных дорог, и холдинговая компания не несла никакой юридической ответственности перед обществом, свойственной корпорациям XIX века. Южная железнодорожная охранная компания контролировала новую железнодорожную систему, протянувшуюся от Балтимора до Атланты. Подкупая, когда это было необходимо, незаконно привлекая транспорт, выкупая входящие в нее дороги и контролируя газеты и, таким образом, общественность, Southern Railway Security Company медленно вытесняла своего конкурента, Seaboard Inland Air Line.[646]

Скотт, которого когда-то осуждали как «коврового мошенника», превратил компанию в средство борьбы за превосходство белой расы. Он приобрел политических союзников из числа демократов, нанимая белых южан и заключая контракты с черными каторжниками, ограничивая при этом использование свободного черного труда. Южане вошли в советы директоров его железных дорог и помогли Скотту реорганизовать южную транспортную систему в насос, который тянул хлопок, табак, древесину и другое сырье с Юга на северные и мировые рынки. Сделка Скотта с белым господством принесла больше пользы ему самому, чем экономике Юга. До конца века Юг оставался самой бедной и отсталой частью Соединенных Штатов.[647]

Скотт, монополист, нанял людей, которые по идеологии должны были быть его врагами. Антимонополисты приходили на пост против корпоративных субсидий и полны региональных обид, но Скотт знал, что региональные обиды можно использовать в интересах Texas and Pacific. Он отказался от выращивания индивидуальных лоббистов — страйкеров, как их называли, — и вместо этого создал современное лобби в Конгрессе под своим непосредственным контролем. Он сыграл на недовольстве южан, чтобы добиться выделения федерального кредита на завершение строительства Texas and Pacific. Он сделал это вопросом справедливости для Юга и лекарством от трансконтинентальной монополии, которой владели Central Pacific и Union Pacific. Хантингтон, подталкивая с запада конкурирующую Southern Pacific, организовал собственное лобби и поднял знамя борьбы с субсидиями, чтобы противостоять Скотту и привлечь западных антимонополистов. То, что Скотт привлек на свою сторону южных антимонополистов, а Хантингтон, человек, получивший огромные субсидии, набрал конгрессменов с севера и запада, выступающих против субсидирования, говорит об адаптивности американской политики и сложности реформ.[648]

Стратегия «белой линии», однако, создавала проблемы и для демократов. В значительной части Глубокого Юга республиканцы могли победить только за счет голосов чернокожих. При свободных и честных выборах Луизиана, Миссисипи, Южная Каролина и Флорида обещали остаться в основном республиканскими. Решением демократов стало возвращение к насилию. Однако на этот раз насилие должно быть выверенным: достаточным для подавления чернокожего населения, но не настолько, чтобы вызвать вмешательство Севера. Федеральное правительство сделало стратегию демократов возможной, сократив свои собственные возможности по подавлению террора. В 1872 году численность федеральных войск, дислоцированных в Луизиане, сократилась всего до 421 человека.[649]

Страна Красной реки стала очагом расового конфликта в Луизиане и во всей стране. Чернокожий Генри Адамс, демобилизованный из армии и живший в Шривпорте и его окрестностях, запечатлел эти события в почти пуантилистских подробностях. Отдельные случаи возмущения складывались в более масштабную картину террора. Как и других бывших солдат, Адамса боялись и ненавидели местные белые за то, что он помогал арендаторам с контрактами и противостоял белым ночникам. В 1873 году Адамс входил в состав большого жюри Шривпорта, штат Луизиана, и помог сформировать «Совет» или «Комитет», тайный орган по сбору разведданных, действовавший в этом районе. Его члены называли себя только по имени, их собрания были тайными, и в него не могли входить ни политики, ни проповедники. Комитет вел учет насилия южан в Луизиане и других штатах. Пронумерованные, датированные, с именами и названиями мест, все записи были краткими и фактическими. Убийства иногда совершались черными на черных или белыми на белых, но в основном белые убивали черных. Всего было перечислено 683 убийства и избиения.[650]

Список погибших и покалеченных, собранный вместе, приход за приходом, был почти гомерическим. Приход Каддо:

Донахуэ, цветной, был убит белым человеком на месте Ника Марчу в 1873 году. Мисс Делия Янг, избитая и жестоко избитая Джеймсом Робинсоном (белым) в местечке Хейн… а также лишившаяся всего урожая в 1872 году. Маргарет Бейтс, жестоко избитая Джоном Брауном, белым, на плантации Ливи Бенд, в 1873 году. Генри Хард (цветной) убит белым человеком в 1874 году. Дик, цветной, убит белым в 1874 году. Фред, цветной, убит, сожжен на костре, на плантации Джо Били, в 1872 году.

И так далее, и так далее, и так далее. Генри Адамс был человеком храбрым до мозга костей, но после вспышки «Белой лиги» в 1874 году он потерял веру в то, что чернокожие смогут свободно жить среди белых на Юге.[651]

Взрыв произошел в Колфаксе, новом поселении, названном в честь Шуйлера Колфакса, вице-президента Гранта. Это был центр округа Грант (так в Луизиане называются графства), созданного после Гражданской войны и названного в честь президента. Колфакс воплотил в себе как рабское наследие Старого Юга, так и еще не реализованные возможности Юга времен Реконструкции. Расположенный на плантации Уильяма Калхуна, Колфакс в 1873 году состоял из пароходного причала, здания суда, школы, магазина и нескольких складов. Рядом находились хижины старых рабовладельцев. Калхаун, который в детстве из-за несчастного случая стал горбатым, был сыном человека, который, по слухам, послужил вдохновением для Саймона Легри в «Хижине дяди Тома». Уильям Кэлхун, однако, стал скандалистом и республиканцем. Он жил и, возможно, был женат на женщине смешанной расы, Оливии Уильямс. У них были дети. Калхун продавал землю вольноотпущенникам и помог им основать школу. Вольноотпущенники в окрестностях Колфакса были настроены решительно. Среди них были бывшие солдаты, и они организовывались как часть луизианского ополчения.[652]

После выборов 1872 года на здание суда Колфакса претендовали конкурирующие группы чиновников. В апреле 1873 года радикалы контролировали ситуацию, когда около 140 белых, хорошо вооруженных и оснащенных артиллерийским орудием, пришли в город. Некоторые из них были ветеранами Конфедерации, по крайней мере один — ветераном Союза, а другие были слишком молоды, чтобы участвовать в Гражданской войне. Рыцари Белой Камелии и группа под названием «Ку-клукс-клан старого времени» помогли организовать нападавших, которые убивали чернокожих на своем пути. Чернокожие защитники Колфакса были более многочисленны, но у них не хватало боеприпасов. В пасхальное воскресенье нападавшие одолели их, подожгли здание суда и вынудили сдаться. Люди с каждой стороны знали друг друга; то, что последовало за этим, было как личным, так и политическим. Белые выстраивали пленных, а затем по именам вызывали чернокожих из очереди, иногда одного, иногда нескольких. Одних они расстреливали, другим перерезали горло, а некоторых вешали. Общее число убитых в ходе боев и казненных после них составило от 70 до 165 человек. Точный подсчет произвести было трудно. Мужчины были убиты за пределами города, другие оказались в безымянных могилах. Подкрепление ополченцев из Нового Орлеана прибыло слишком поздно, чтобы спасти защитников, но они предоставили наглядные свидетельства казней. Среди погибших был Александр Тиллман, чернокожий разработчик конституции Луизианы 1868 года.[653]

Резня в Колфаксе стала точкой сплочения для обеих сторон. Президент Грант объявил часть Луизианы восставшей и ввел военное положение. На юг были отправлены новые части Седьмой кавалерии, но их количество было недостаточным, чтобы одолеть ночных стражей. Федеральное правительство, используя Законы об исполнении законов 1870 и 1871 годов, которые доказали свою эффективность в борьбе с Кланом, отдало под суд девять виновников резни в Колфаксе, но только трое были осуждены, причем не за убийство, а за менее тяжкое обвинение в заговоре.[654]

Крах республиканской экономической программы после Паники 1873 года и возобновление насилия создали предпосылки для выборов 1874 года на Юге. На большей части верхнего Юга республиканцы потеряли белых избирателей, и этого оказалось достаточно, чтобы демократы выиграли выборы. В других местах насилие оказалось необходимым. Белые супремасисты организовывали Белые лиги по всей Луизиане. В округе Грант новая газета называлась «Кавказец». Белые убивали чернокожих, угрожали и запугивали республиканских чиновников, которые ушли в отставку во многих округах. Генри Адамс рассказывал, что «демократы говорили нам: „Вы все пытаетесь следовать за этими ковровыми мешками, скалолазами и негритянскими лидерами, и пока вы следуете за ними, мы будем убивать вас так же, как и их“. Они говорили нам это сквозь зубы. Они говорили мне об этом много раз». На Красной реке происходили новые столкновения, а в Новом Орлеане восемь тысяч вооруженных людей вторглись в город в сентябре 1874 года, чтобы свергнуть республиканское правительство во главе с губернатором Уильямом Питтом Келлогом. В битве на Канал-стрит они одолели полицию, захватили мэрию, здание штата и арсенал и заставили Келлога отступить в Таможенный дом. Это вооруженное восстание заставило Гранта действовать. Келлогга спасло прибытие в город шести полков федеральных войск. Подсчетом голосов занимались республиканцы, и их комиссия по подсчету голосов выбросила результаты голосования в приходах, где царило насилие. После введения войск насилие временно прекратилось.[655]

Результатом стали еще одни спорные выборы в Луизиане. Когда демократы силой захватили контроль над ассамблеей штата, федеральные войска вывели из палаты пятерых демократов, претендовавших на спорные места. Грант, предупредив южан, чтобы они не испытывали его, направил Филипа Шеридана для расследования случаев насилия, и Шеридан стал так же популярен среди белых луизианцев, как и среди белых техасцев. Он осудил Белую лигу как бандитов и заявил о двадцати пяти сотнях политических убийств, совершенных с конца войны. Шеридан требовал отменить habeas corpus и судить ночных преступников перед военными трибуналами. Чернокожий бывший солдат Генри Адамс стал шпионом и разведчиком Седьмой кавалерии в 1875 году. По его словам, это было «очень опасное дело». Грант не пошел бы так далеко, как Шеридан, но он оправдал федеральное вмешательство в дела Луизианы. Некоторые либералы на Севере, в том числе Годкин и «Нейшн», осудили Шеридана и выступили в защиту Белых лиг. На собрании в Faneuil Hall в Бостоне Белую лигу сравнивали с отцами-основателями и кричали, что Уэнделл Филлипс защищает действия Гранта. В конце концов делегация Конгресса провела переговоры о так называемом «Урегулировании Уилера», по которому Келлогг оставался губернатором, но демократы получали нижнюю палату законодательного собрания. Подобное насилие в других местах заставило Джулиана Берроуза из Мичигана пожаловаться в Палате представителей, что консерваторы Юга «убрали в ножны кровавый меч открытого восстания только для того, чтобы достать более кровавый кинжал убийцы». Один алабамский скалолаз заявил, что вопрос стоит следующим образом: «Это „правительство народа, для народа и народом“ или это правительство страны, которая предлагает контролировать все голоса народа с помощью запугивания и насилия?»[656]

После выборов 1874 года республиканцы удержались только в Миссисипи и Южной Каролине, а в Луизиане и Флориде их положение было более шатким. Грант хотел положить конец федеральному вмешательству, которое, по его мнению, обходилось республиканцам неприемлемой политической ценой. Ссылаясь на проблемы в Луизиане, Грант сказал лидерам республиканцев, что «этот питомник чудовищ почти исчерпал жизнь партии».[657]

Что касается Реконструкции, то республиканцы по-прежнему имели два преимущества. Их ставленники контролировали федеральную судебную систему, и до вступления в должность нового Конгресса в 1875 году они сохраняли контроль над Палатой представителей, Сенатом и президентским креслом. Однако суды оказались слабой тростью. Они не только не предотвратили демонтаж Реконструкции, но и ускорили его.

Верховный суд вынес свое первое решение по Четырнадцатой поправке в решении о бойне 1873 года, которое было вынесено на следующий день после бойни в Колфаксе. Это дело не касалось непосредственно чернокожего населения или законодательства о гражданских правах, но оно имело решающее значение для более широких вопросов федерализма и полномочий федерального правительства по защите прав, которым угрожают действия штатов. Речь шла о регулировании охраны окружающей среды и здоровья населения на основе полицейских полномочий муниципалитетов. Для борьбы с загрязнением окружающей среды законодательное собрание Луизианы создало корпорацию для управления центральной скотобойней в Новом Орлеане и обязало все мясные лавки города пользоваться ее услугами. Мясники подали в суд. Они обвинили город в создании монополии, которая лишила их права, защищенного Четырнадцатой поправкой, заниматься своей профессией.[658]

Спор о монополии и способах утилизации отбросов стал центральным для способности федерального правительства защищать права освобожденных, потому что он воскресил в судах старый спор в Конгрессе о намерениях, заложенных в поправке. Гарантировала ли Четырнадцатая поправка только равенство прав, которые штаты могли ограничивать и урезать при условии, что они делали это одинаково и разумно? Или же она гарантировала определенные абсолютные права, которые федеральное правительство, штаты или другие граждане не могли ограничивать?[659]

Аргументы в пользу мясников приводил Джон А. Кэмпбелл. Расист, способный, ярый противник правительства Реконструкции в Луизиане и бывший помощник судьи Верховного суда США, который согласился с решением по делу Дреда Скотта, он приравнял мясников к рабам, поскольку они были лишены свободы договора, которую должна была защищать Четырнадцатая поправка. Поправка, утверждал он, гарантировала, «что человек имеет право работать сам на себя, а не по воле или под принуждением другого, [поэтому] он должен иметь прибыль от своей собственной промышленности». Эта защита распространялась на «лиц всех классов и категорий».[660]

В своем первоначальном решении судья Джозеф Брэдли, который, как и все судьи Верховного суда США после Гражданской войны, занимал должность окружного судьи, согласился с Кэмпбеллом и заявил о «священном праве на труд». Это право, конечно, должно было быть ограничено, но Брэдли осудил вполне законные интересы здравоохранения Нового Орлеана как простое «притворство… слишком лысое для минутного рассмотрения», чтобы создать «монополию весьма одиозного характера». Как и многие другие аспекты этого дела, решение Брэдли было обоюдоострым мечом. С одной стороны, оно отменило закон, принятый законодательным органом с сильным представительством чернокожих, и ограничило давние полицейские полномочия штатов и муниципалитетов. С другой стороны, он подтвердил широкое толкование Четырнадцатой поправки. Поправка гарантировала абсолютные права граждан, которые действовали на всей территории страны и которые не могло ограничить ни одно правительство штата. Она давала гражданам право использовать федеральные суды для получения судебного запрета на законы штатов и местных органов власти.[661]

Верховный суд США отменил решение Брэдли в 1873 году. Мнение большинства — пять к четырем — по делу о бойнях, вынесенное судьей Сэмюэлем Ф. Миллером, началось с того, что он сосредоточился на рассматриваемом вопросе. Миллер признал, что убой животных в Новом Орлеане представляет собой проблему для здоровья, и поддержал право города регулировать этот процесс как законное осуществление полицейской власти. Он мог бы остановиться на этом, но поскольку он знал, что мнения меньшинства будут касаться вопросов Четырнадцатой поправки, он сделал то же самое. Он констатировал очевидное: освобождение рабов и защита их прав послужили основанием для принятия Тринадцатой, Четырнадцатой и Пятнадцатой поправок к Конституции. Однако это не означало, что гарантии, содержащиеся в поправках, распространялись только на чернокожих. Они распространялись на всех граждан.[662]

Затем Миллер пошел дальше и провел различие между гражданами Соединенных Штатов и гражданами штатов. Он считал, что у американцев есть, по сути, два пакета прав: один — как у граждан штата, а другой — как у американских граждан. Защита поправок к федеральной Конституции и федеральных законов о гражданских правах распространялась только на действия штатов, направленные против «привилегий и иммунитетов», принадлежащих гражданам Соединенных Штатов. В защите других своих прав граждане должны были полагаться на штаты. Миллер не перечислял, какие «привилегии и иммунитеты» принадлежат гражданам Соединенных Штатов; он ничего не сказал о защите, которую поправки предоставляли бывшим рабам. Он просто постановил, что заявленные мясниками права на беспрепятственное занятие своей профессией не входят в число тех, которые защищает Четырнадцатая поправка, и, отступив от нее, заявил, что, поскольку луизианский закон не содержит дискриминации в отношении чернокожих, положение о равной защите к нему не применимо. Он утверждал, что в намерения Конгресса не входило, чтобы федеральное правительство защищало все права граждан и было арбитром всех ограничений, налагаемых штатами на свободу своих граждан. Своим узким толкованием поправки, включая положение о равной защите, он оставил большую брешь для ослабления защиты освобожденных людей.[663]

Решение Миллера в итоге оказалось консервативным. За исключением неопределенных мер защиты чернокожего населения, Верховный суд считал, что Гражданская война не внесла существенных изменений в фундаментальную природу Союза. Он попытался сделать правовые отношения между штатами и федеральным правительством более близкими к тем, что были до войны.[664]

Среди многочисленных ироний этого дела было то, что Стивен Филд, демократ, назначенец Линкольна в Верховный суд и консерватор, написал несогласие, которое было сильной защитой федеральной власти. Филд выступал против Реконструкции и мало заботился о политических правах чернокожих. Однако он был обеспокоен ростом антимонопольного движения и началом призывов к усилению государственного регулирования экономики. Как показали его последующие решения, он хотел укрепить федеральную власть, чтобы ограничить регулирование со стороны штатов. Филд утверждал, что, создав единую скотобойню для Нового Орлеана, законодательный орган превысил свои полицейские полномочия и создал монополию, которая лишила мясников их прав. Более того, он отверг проведенное Миллером различие между правами гражданина штата и Соединенных Штатов. Вместо этого он утверждал, что закон защищает «естественные и неотъемлемые права, принадлежащие всем гражданам». Законы должны быть «справедливыми, равными и беспристрастными». Штаты, по его мнению, могут регулировать права, находящиеся под защитой федеральных властей, но эти правила должны быть разумными и равными.[665]

В конечном итоге Верховный суд рассмотрел дело о резне в Колфаксе в деле «США против Круикшанка и других» (1875). Федеральное правительство использовало законы о принудительном исполнении для преследования Уильяма Круикшенка и других обвиняемых, которые убили чернокожих ополченцев в Колфаксе. Законы об исполнении законов основывались на запрете Пятнадцатой поправки на отказ или ограничение избирательного права «Соединенными Штатами или любым штатом по признаку расы, цвета кожи или прежнего подневольного состояния». Правительство также обвинило подсудимых в нарушении права чернокожих на собрания, предусмотренного Первой поправкой, и права на ношение оружия, предусмотренного Второй поправкой.

Суд решил вопрос с тремя обвинительными приговорами по Законам о принуждении, постановив, что обвинители не представили достаточно доказательств того, что убийства были попыткой подавить политические права афроамериканцев, защищенные Пятнадцатой поправкой. Правительство представило небрежные доказательства, и суд единогласно отклонил обвинительное заключение как недостаточное для выдвижения уголовных обвинений в соответствии с Законом о принудительном исполнении. Он оставил открытой возможность того, что более тщательное обвинение могло бы это сделать.[666]

Однако Верховный суд пошел дальше, приняв решение о значении Первой и Второй поправок, а следовательно, и всего Билля о правах, и Четырнадцатой поправки. Четырнадцатая поправка гласит: «Ни один штат не должен принимать или проводить в жизнь закон, ущемляющий привилегии или иммунитеты граждан Соединенных Штатов; ни один штат не должен лишать кого-либо жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры; ни одному лицу, находящемуся под его юрисдикцией, не должно быть отказано в равной защите законов», но суд решил, что эта, казалось бы, ясная формулировка не дает новых защит ни праву на собрание, ни праву на ношение оружия. Билль о правах, заявили судьи, на самом деле не даровал ни права на собрания, ни права на ношение оружия, ни других прав. Поправки лишь декларировали, что Конгресс не может их ограничивать. Право на собрания и ношение оружия не входило в число «привилегий и иммунитетов» граждан. Граждане имели защиту только от вмешательства Конгресса; любая дальнейшая защита зависела от штатов. Постановление аннулировало Четырнадцатую и Пятнадцатую поправки в той мере, в какой они распространялись на политические права.[667]

Крикшэнк был частью целого ряда катастрофических решений, которые постановили, что поправки к Реконструкции не защищают освобожденных от действий одного гражданина против другого или от действий штатов. Право голоса исходило от штатов, и избиратели должны были обращаться к штатам за защитой. В тот же день в 1875 году Верховный суд постановил в деле «США против Риза», что попытки чиновников графств в Кентукки помешать чернокожим голосовать не могут преследоваться по закону о принуждении к голосованию. Суд признал неконституционными разделы 3 и 4 Закона о принудительном исполнении 1870 года. Эти разделы предусматривали федеральное преследование должностных лиц, препятствующих избирателям, имеющим право голоса, и граждан, препятствующих избирателям или запугивающих их, но суд постановил, что, поскольку в этих разделах, в отличие от предыдущих, не упоминалась раса, а только давалась ссылка на предыдущие разделы, они были слишком широкими и не подпадали под действие Пятнадцатой поправки. Федеральная защита освобожденных людей рушилась.[668]

В 1875 году республиканцы, возглавляемые Бенджамином Батлером в Палате представителей, использовали свое большинство на сессии «хромой утки» уходящего Сорок третьего Конгресса, чтобы принять окончательный законопроект о гражданских правах. После смерти Чарльза Самнера в марте 1874 года республиканцы вновь представили законопроект, который он первоначально спонсировал и который выходил за рамки политического равенства в сторону более полного социального равенства, запрещая расовую дискриминацию в общественных заведениях. Противники законопроекта нападали на него как на опасное расширение федеральной власти, которое угрожало прогрессу, достигнутому на Юге, и лишь подпитывало коррупцию в южных правительствах. Газеты освещали ожесточенные дебаты в Конгрессе и создавали карикатуры на ленивых и зависимых вольноотпущенников. Ослабленная версия законопроекта, лишенная запрета на сегрегацию в школах, была принята в последние дни сессии.[669]

Однако Конгресс не смог принять более действенный закон о принудительном исполнении. Срок действия Закона о Ку-клукс-клане истек в 1872 году, и это оставляло президента без права приостанавливать действие habeas corpus или объявлять военное положение для подавления античерного насилия. Республиканское руководство Конгресса опасалось, что политические издержки будут слишком высоки. Закон о гражданских правах запрещал дискриминацию в гостиницах, театрах и на железных дорогах, но его исполнение зависело от индивидуальных исков чернокожих истцов в федеральных судах. Закон был практически мертвой буквой еще до того, как Верховный суд США признал его неконституционным в 1883 году.[670]

Во многих отношениях Закон о гражданских правах 1875 года стал последним «ура» республиканских радикалов. Отдельные радикалы оставались активными; время от времени предпринимались попытки принять «силовые законопроекты», чтобы реализовать законодательство о гражданских правах Реконструкции и обеспечить права освобожденных, но раскол старых радикалов на либеральных республиканцев, сталеваров и антимонополистов сигнализировал о том, что другие вопросы взяли верх и что возникают новые союзы.

Революционный оптимизм 1865 года исчез. Политика выглядела иначе, но утрата гегемонии стойких республиканцев не означала восхождения либеральных реформаторов. Либералы усвоили урок 1872 года: они не были конкурентоспособны на национальных выборах. Их удивительное влияние на Гранта и успешная защита твердых денег в 1874 году лишь подчеркнули их электоральную слабость, когда избиратели отвергли республиканцев на выборах того года. Они сосредоточились на работе в рамках двух основных партий и все чаще стали добиваться влияния через суды.

Антимонополизм был растущей силой, но реформа оказалась нелегкой и некрасивой. До конца века антимонополисты заставляли железные дороги обороняться. Западные железные дороги боролись за то, чтобы сохранить то, что они уже получили. Позднее расследования показали, что сорок из более чем семидесяти железных дорог, получивших земельные гранты, не смогли построить свои линии в срок, предусмотренный грантами. Однако неспособность построить требуемые железные дороги не означала, что они должны были вернуть землю. Верховный суд постановил в деле Шуленберга против Гарримана в 1874 году, что земля принадлежала корпорациям до тех пор, пока Конгресс не принял специальные акты, лишающие их грантов. Железные дороги вели в Конгрессе войну задержек и истощения, чтобы защитить свои гранты и привилегии. Железная дорога хотела защитить свои собственные земельные гранты, но обычно была не против того, чтобы гранты ее конкурентов были отобраны. Во многих сражениях в Конгрессе реформаторы получали помощь от лоббистов конкурентов железной дороги, на которую нападали. К 1887 году Конгресс отвоевал в общей сложности 21 323 600 акров. Только в 1890 году Конгресс принял закон об общей конфискации, который вернул Соединенным Штатам все незаработанные гранты, но даже тогда было достаточно лазеек, чтобы десятки миллионов акров земель, которые могли бы быть возвращены, остались в руках железных дорог.[671]

Антимонополисты добились большего успеха, используя правительство на местном уровне и на уровне штатов. Существовала давняя традиция общего права, которую признало решение по делу «Бойни», позволявшая правительству осуществлять свои полицейские полномочия для достижения Salus populi — народного благосостояния. В деле Торп против Ратлендской и Берлингтонской железной дороги (1855 г.) суд постановил, что права, предоставленные корпорациям их уставами, не являются абсолютными, а скорее подлежат новому регулированию «с целью защиты, здоровья и безопасности общества». Правительство могло устанавливать качество оборудования, уровень укомплектованности штата, количество и время движения поездов, подготовку работников и многое другое. Все это было необходимо для «хорошо регулируемого общества». Железные дороги жаловались, но в 1874 году председатель Верховного суда штата Висконсин Эдвард Райан заявил, что жалобы железных дорог на государственное регулирование — это истерика «избалованных детей законодательства», которые «после четверти века щедрых законодательных поблажек, оказанных им, неразумно бунтуют против первых серьезных законодательных ограничений, с которыми они столкнулись».[672]

Грант, партия которого была разгромлена, удержался. Несмотря на то что его администрация была ослаблена беспорядками на Юге, вето на законопроект об инфляции, коррупцией и продолжающейся депрессией, президент все еще надеялся на беспрецедентный третий срок. Многие подозревали, что его желание избежать дальнейшего вмешательства в дела Юга было попыткой заручиться поддержкой белых южан. Самое печальное в его стремлении к третьему сроку заключалось в том, что человек, признавший, что не был готов к президентству, боялся покинуть его, потому что был так же не готов к чему-либо еще.[673]

8. Начало второго столетия

Луи Симонен не был самым проницательным французом, писавшим о Соединенных Штатах, но он был одним из самых остроумных. Его собственный переводчик отрекся от него, осудив взгляды, которые он считал «весьма предосудительными», но он опубликовал памфлет Симонена о Международной выставке столетия 1876 года в Филадельфии, потому что «великодушные американцы готовы простить неблагодарность». Несмотря на то что толпы людей следили за турками, египтянами, китайцами, японцами и даже испанцами, посетившими выставку, американцам было не все равно, что думают о демонстрации американского прогресса жители Северной Европы, которых они считали равными и соперниками.[674]

К сотой годовщине американской независимости Филадельфия организовала выставку — аналог современной Всемирной ярмарки. Несмотря на депрессию и необычайно жаркое лето, выставка имела большой успех и привлекла на свои семьдесят четыре акра 9 799 392 посетителя (возможно, и больше, поскольку в некоторые напряженные дни сломанные турникеты не регистрировали количество посетителей), прежде чем осенью она была закрыта. Большинство посетителей приехали из северных и западных районов США и проделали хотя бы часть своего пути по Пенсильванской железной дороге, которая построила новые сооружения для их приема.[675]

Будучи европейским либералом, Симонин закончил свой памфлет лекцией о необходимости свободной торговли в Соединенных Штатах, но его реакция на Женский павильон продемонстрировала гендерные ограничения либерализма. Симонин высмеял демонстрации, организованные на выставке Сьюзен Б. Энтони и Элизабет Кэди Стэнтон, вероятно, самыми последовательными либералами в женском движении. Энтони и Стэнтон к 1875 году стали постоянными участницами лицейского движения, в котором участвовали все, у кого было достаточно сил.

Слава и талант привлекали толпу во время ораторских туров по Америке. Их известность давала им возможность не только зарабатывать на жизнь, но и пропагандировать идею избирательного права и равноправия женщин. Симонин, однако, предсказывал, что движение «скоро исчезнет как дым». Американские женщины, по его мнению, слишком хорошо оценили свой особый статус в доме.[676]

Симонин выступал в роли барометра французских взглядов и предрассудков, поочередно одобряя и не одобряя американцев и их обычаи. Он пренебрежительно отзывался об американских мужчинах, особенно о жителях Новой Англии, но хвалил «американских дам — элегантных, хорошо сложенных, с живыми манерами и столь же любезных, как и мужчины их страны, которым обычно не хватает этой добродетели». Однако женщины были такими же аляповатыми и вульгарными, как и другие американцы, и страстно любили сэндвичи, мороженое и «ледяные, композитные напитки», которые они сосали через соломинку.[677]

Симонин принюхивался к американской популярной культуре. Он обратил внимание на пекарню Экспозиции, где американцы делали плохой хлеб из хорошей муки. Его поразила любовь американцев к шествиям и парадам, их готовность наряжаться в странные костюмы и страсть к титулам. Обилие масонов, рыцарей-тамплиеров и одд-феллоу в их регалиях, обилие американских судей и полковников поочередно забавляло, удивляло и раздражало его. Но он скорее завидовал «бесхитростному патриотизму» американцев, который не имел европейского эквивалента и порождал экстравагантные празднования Четвертого июля по всему Северу. Он отметил преданность американцев государственному образованию и их готовность платить налоги, чтобы оплатить его. Один только Нью-Йорк тратил на свои государственные школы столько же, сколько вся Франция. Он прекрасно подметил характерное сочетание американской промышленности и религиозности, отметив, что павильон швейных машин «Зингер» находился рядом с Библейским домом, который печатал библии на «всех известных языках и продавал их по себестоимости».[678]

Чтобы обозначить прогресс, необходимо было подчеркнуть прошлое, чтобы посетители могли увидеть пройденный путь. Симонин мечтал увидеть западных индейцев, но ему пришлось довольствоваться чероками, криками, ирокезами и индейскими артефактами, которые доминировали в экспозиции Смитсоновского института в здании правительства. Дизайнеры изобразили индейцев и их произведения как варварское прошлое континента, антитезу прогрессивному американскому будущему. Симонин также сетовал на отсутствие южных штатов, но Юг с его рабством, как и индейцы, был отнесен к американскому прошлому; Экспозиция, по словам калифорнийского поэта Хоакина Миллера, — это будущее, она — «лишь желудь, из которого вырастет широко раскинувшийся дуб столетней давности». Индейцы и южане должны были быть реконструированы и ассимилированы в прогресс, который демонстрировала выставка.[679]

I

Отсутствие индейцев и южан обозначило границы крестового похода за свободный труд и непредвиденные последствия прогресса. Грант, отчасти из вредности, обратился к квакерам, чтобы они курировали некоторые резервации. Он выбрал их не из-за их административных достижений, а скорее из-за их символической ценности. Они были пацифистами, а миф о мирных отношениях между пенсильванскими квакерами и индейцами вошел в американскую культуру задолго до этого.[680]

Проводя политику мира, Грант прибег к старой программе делегирования полномочий, субсидирования и платного управления для достижения государственных целей. Он передал резервации христианским конфессиям для управления и надзора. Самым удивительным в мирной политике Гранта было то, что кто-то считал церкви более способными управлять резервациями, чем Управление по делам индейцев.[681]

В начале 1870-х годов Конгресс добился других изменений. Как и рекомендовал Совет уполномоченных по делам индейцев, Конгресс отменил систему договоров, но не по тем причинам, которые указал Совет, и не с теми результатами, которых желали уполномоченные. Заключение договоров прекратилось из-за ответной реакции на попытки Джеймса Джоя использовать договор с индейцами племени осейджей для передачи индейских земель непосредственно под его железную дорогу. Джой нечаянно объединил народное недовольство с существующим соперничеством в Конгрессе. Конституция закрепляла за Сенатом право советовать и давать согласие на заключение договоров, и Палата представителей долгое время возмущалась тем, что ее не допускают к этому процессу. Поскольку Палата должна была выделять деньги на индейские дела и покупку земли, она воспользовалась своей властью кошелька, чтобы включить в законопроект об ассигнованиях в 1871 году поправку, объявив, что новых договоров не будет, хотя племена сохранят свой статус полусуверенных наций, а существующие договоры будут соблюдаться. Это изменение было важным, но соглашения, практически идентичные договорам и одобренные как Палатой представителей, так и Сенатом, продолжали заключаться.[682]

К 1872 году политика мира была в полном расцвете сил. Церкви контролировали семьдесят индейских агентств, в которых проживало четверть миллиона человек. Церковники оказались не более честными, энергичными и компетентными, чем старые индейские агенты. Повсеместная коррупция в Министерстве внутренних дел продолжалась. Колумб Делано, министр внутренних дел с 1870 по 1875 год и близкий родственник Куков, превратил этот департамент в рассадник скандалов. Сменивший его Захария Чандлер, который извлек выгоду из кражи индейских наделов в Мичигане, был, если не сказать больше, еще хуже.[683]

Евангелизация, «цивилизация» и содействие ассимиляции индейцев не были чем-то новым; отличительной чертой мирной политики Гранта была ее срочность. То, что в прежние времена казалось делом нескольких поколений, в 1870-х годах требовало немедленного выполнения. Если Соединенные Штаты не преобразуют индейцев, многие американцы считали, что они исчезнут, уничтоженные неумолимым продвижением американской нации (и были некоторые американцы, которые были счастливы видеть, как это происходит).[684]

Комиссар по делам индейцев Эли Паркер стал одной из жертв запутанной борьбы за индейские дела. Он никогда полностью не доверял реформаторам из Совета комиссаров по делам индейцев; они тоже не доверяли ему. Индейский интеллектуал и активист, он стремился действовать в рамках ограничений, налагаемых американской властью, и использовать инструменты большого общества — договоры, школы, законы, церкви, политику и добровольные организации — чтобы позволить индейцам сохранить уменьшенные, но жизнеспособные и самобытные сообщества в рамках большой нации. Он потерпел неудачу. Совет комиссаров по делам индейцев обвинил его в мошенничестве — очевидно, ложном — и вынудил уйти в отставку в 1871 году.[685]

Его сменил, казалось бы, вездесущий Фрэнсис Уокер. Уокер ничего не знал об индейцах, но желание остаться в Вашингтоне, чтобы продолжить работу над Статистическим атласом, заставило его согласиться на назначение комиссаром по делам индейцев. В 1873 году он опубликовал «Индейский вопрос», версию своего ежегодного отчета; это был один из самых леденящих душу документов конца девятнадцатого века. Полный статистики, расчетов, анализа конкретных социальных и политических примеров и излучающий уверенность в прогрессе человечества, он был квинтэссенцией либерализма. Она апеллировала к рациональной филантропии и ограничениям на способность государства применять насилие, но при этом делала либерального реформатора пугающей фигурой. Хотя лишение индейцев собственности было валютой эпохи, Уокер, к его чести, хотел оставить индейцам достаточно средств для создания процветающих домов. Пугающей была цена, которую он требовал в обмен.[686]

«Современный индейский вопрос», — пояснил Уокер, — делится на две части: первая — «Что делать с индейцем как с препятствием на пути национального прогресса?» и вторая — «Что делать с ним, когда он перестанет противостоять или препятствовать расширению железных дорог и поселений?». В сущности, первый вопрос касался индейцев как препятствия для белого домохозяйства. Второй вопрос касался создания правильных индейских домов.[687]

Первая часть вопроса Уокера все еще звучала, когда он его задавал. Хотя он считал, что в 1873 году не более шестидесяти четырех тысяч индейцев активно сопротивлялись или могли сопротивляться американской экспансии, Уокер не преуменьшал опасности, которую они представляли. Цитируя оценки Шермана и других генералов, он писал, что боевые действия, последовавшие за резней Чивингтона у Сэнд-Крика в 1864 году, привели к уходу восьми тысяч солдат, которые в противном случае сражались бы против Конфедерации. Сотни американских солдат и множество пограничных поселенцев погибли, чтобы убить пятнадцать или двадцать воинов «ценой более миллиона долларов за штуку». Точность цифр была менее важна, чем вывод о ненужности, «бесполезности и дороговизне» таких индейских войн.[688]

Мир любыми средствами — таков был ответ Уокера на первую часть индейского вопроса. Мир позволил построить железные дороги, а чтобы индейцы не мешали американскому прогрессу, подход Уокера сыграл важную роль. Американцы были — или, скорее, «англосаксы» были — цивилизованными, индейцы — «дикими». Они были «дикими людьми», и, как и в случае с дикими зверями, лучшей политикой было «то, что проще или безопаснее всего» в данной ситуации. Что делать с индейцами после их завоевания — это моральная проблема, но завоевание индейцев — нет. Индейцы «не имеют права препятствовать заселению этого континента расой, которая обладает не только способностью завоевывать, но и склонностью улучшать и украшать землю, которая по его вине остается дикой».[689]

Уокер, как и Шерман и руководители железных дорог, верил, что железная дорога обеспечит средства для покорения индейцев. Он считал, что в краткосрочной перспективе уязвимость белых поселенцев требует «временного сотрудничества с враждебными дикарями», сохранения для них больших резерваций и предоставления им аннуитетов как способа защиты железных дорог и поселенцев. Но это было лишь временное решение. Через несколько лет, когда американцы обзаведутся домами, самые могущественные индейские народы будут «брошены в полной беспомощности на милость правительства». «Разумная политика уступок» сдерживала бы «всех опасных индейцев» до тех пор, пока «рост численности населения не сделает их неспособными на злодеяния». Временно кормить индейцев в больших резервациях было дешевле, чем воевать с ними. Удерживать их в резервациях должны были военные; они должны были преследовать всех индейцев, которые осмеливались их покинуть.[690]

Остальная часть статьи Уокера была перспективной. Уокер отверг доводы о том, что индейцы обречены на исчезновение, являются непримиримыми дикарями или приобретут только недостатки белых и ни одного из их достоинств, приведя доказательства того, что значительное большинство индейцев «сейчас либо цивилизованы, либо частично цивилизованы». Особый акцент он сделал на чероки — «имеющих право быть причисленными к цивилизованным общинам» — как пример будущего успеха.[691]

Уокер призвал сделать политику резерваций «общей и постоянной политикой правительства… …отделить индейцев от белых ради блага обеих рас». Альтернативой, опасался он, станет расовое смешение и появление на Западе населения, произошедшего от белых отцов и индейских матерей. Лишенные земли, оставшиеся индейцы превратились бы в группы тех, кого он называл американскими цыганами — людей без гражданских прав и постоянного жилья, разбивающих лагеря на границах американских поселений. Однако резервации, которые предлагал Уокер, не были теми, которые гарантировались племенам по договору. Их было слишком много и они были слишком неудобно расположены; вместо этого индейцы должны были быть сконцентрированы. Для Великих равнин он придумал две резервации: существующую Индейскую территорию и вторую на северных равнинах. В пределах этих резерваций правительство будет защищать индейцев от вторжения белых и обеспечивать их всем необходимым, но индейцам будет запрещено покидать их. Правительство будет осуществлять «жесткий реформаторский контроль», требуя от них «учиться и практиковать промышленные искусства». Право правительства на это вытекало из «высшего закона общественной безопасности», который позволял ему наказывать нищих и сажать в тюрьму преступников. Уокер мог так бесцеремонно причислять индейцев к нищим и преступникам — против чего Север горячо возражал, когда южане пытались сделать то же самое в «черных кодексах» Юга, — потому что индейцы не были гражданами и не обладали никакими правами или привилегиями гражданства.[692]

Уолкер представил политику мира как моральное обязательство и форму филантропии. Соединенные Штаты были обязаны признать статус индейцев как «исконных обитателей и владельцев практически всей территории, входящей в наши пределы». Продвижение американцев лишило их существующих средств к существованию и отрезало от необходимых ресурсов. Американцы не могли просто лишить их собственности. Уокер подчеркнул, что американцы взяли на себя долг и обязательства перед индейцами, и что «честь и интерес требуют того же самого настоятельного требования». Американцы обязаны перед своими потомками «вершить правосудие и проявлять милосердие к расе, которая обеднела, чтобы мы могли разбогатеть».[693]

Чтобы подготовить индейцев к свободе договора, правительство заключало их в тюрьму и подвергало режиму промышленного обучения и труда, пока они не демонстрировали достаточную «цивилизованность». Если они пытались сбежать, их арестовывали и возвращали в резервации. Их воспитание в духе свободы и цивилизации превратилось в принуждение, обоснование которого во многом напоминало обоснование рабовладельцев, только что покончивших с рабством на Юге: уход и кормление неполноценного народа, который нужно было заставить трудиться и принять христианскую цивилизацию. Часть этого принуждения, по иронии судьбы, должна была исходить от чернокожих солдат — тех, кого лакота называли черными васичу или черными белыми людьми. Реконструкция на Западе действительно приняла странный оборот.[694]

Людьми, имеющими меньше всего права голоса в ответе на индейский вопрос, были сами индейцы. Большинство из них признавали неизбежность перемен, но не считали неизбежным американский диктат. Уокер высоко оценил чероки, но он с ними не советовался. Говоря об Индейской территории, Джон Бизон позже назвал главной ошибкой законодателей и американской общественности веру в то, «что индейцы этой территории — всего лишь дикари, и что их страна может быть монополизирована железнодорожными спекулянтами и управляться назначенцами президента Соединенных Штатов, а не теми, кого они сами выберут». Бизон выступал за развитие. Он просто хотел, чтобы развитие происходило под управлением индейских народов и под контролем индейцев. Если на западе равнинные племена встали бы на путь галантного, но тщетного сопротивления, то чероки, возглавляемые Уильямом Поттером Россом, чероки, и Бизоном, стремились использовать свои договоры как оружие и действовать через политику и суды. Эта борьба будет продолжаться еще долгое время после девятнадцатого века.[695]

Индейцы не отвергали все, что предлагали или требовали американцы. Они давно заимствовали у белых. Однако даже у чероков, которых Уокер превозносил, были идеалы землевладения, собственности, матрилинейного происхождения и клановой системы, чуждые американскому протестантскому дому. Индейцы редко хотели иметь те дома, которые предлагали белые, а чернокожим часто отказывали.[696]

План Уокера по мирному принуждению провалился к 1876 году. Он сошел с рельсов вместе с прогрессом в 1873 году. Паника 1873 года завалила западные прерии и равнины обломками железных дорог, или, как выразился Джон Мюррей Форбс из компании Chicago, Burlington and Quincy, «рельсами, шпалами, мостами и подвижным составом, называемыми железными дорогами, многие из которых были уложены в местах, где большая их часть была практически бесполезна». Northern Pacific, чьи проблемы спровоцировали панику, заглохла в Дакотах. Обанкротившаяся Atchison, Topeka and Santa Fe была заброшена в западном Канзасе, а Texas Pacific застряла в центральном Техасе. Это были дороги без движения и цели, разве что для продажи облигаций и акций. Как это часто случалось с западными железными дорогами, неудача была столь же преобразующей, как и успех. Банкротство железных дорог подстегнуло их попытки наладить движение, заставило людей, работавших на них, искать другие способы заработка и способствовало экологической катастрофе. Первым шагом стала гибель бизонов, которых американцы в просторечии называли буйволами. Истребление бизонов, в свою очередь, усугубило конфликты с индейцами равнин, что стоило Симонину возможности увидеться с ними в Филадельфии.[697]

Огромные стада бизонов на протяжении тысячелетий были экологической аномалией, потому что необычно, чтобы одно животное так основательно господствовало на такой большой территории, как Великие равнины. Бизон был своего рода сорняком, его численность и ареал расширялись и сокращались в соответствии с климатическими циклами. Только с появлением лошади в семнадцатом веке кочевые индейские культуры Великих равнин начали развиваться в своей классической форме и более полно эксплуатировать стада. В начале XIX века засуха, болезни, конкуренция с лошадьми за зимние места обитания, заселение восточных границ ареала и охотничье давление на стада нанесли им тяжелый урон. Железные дороги стали решающим фактором.[698]

Осенью 1873 года на берегах реки Арканзас гнили и смердели тела десятков тысяч бизонов, с которых сняли шкуры. Джордж Рейгард и такие же люди, как он, поместили их туда. Рейгард перевозил грузы по железной дороге, а затем охотился из Додж-Сити на железной дороге Атчисон, Топика и Санта-Фе. Он убивал бизонов «ради шкуры и денег, которые она принесет». Хорошие охотники, расположившись с подветренной стороны, могли использовать «большой полтинник» Шарпа, чтобы валить бизонов одного за другим, пока живые спокойно паслись рядом с мертвыми. Когда спустя годы его спросили, испытывал ли он жалость к животным, Рейгард ответил: «Для меня это был бизнес. Я вложил в это дело свои деньги… Я убивал всех, кого мог».[699]

В период с 1872 по 1874 год белые охотники забрали из стад к югу от реки Платт около 4 374 000 особей, что превосходит количество убитых индейцами за тот же период чуть более миллиона животных. Из этих бизонов должны были сделать сапоги для европейских армий или ремни для паровых машин на восточных заводах. Охотники работали с пугающей скоростью. К 1875 году южное стадо было практически уничтожено. Меньшее северное стадо выжило под защитой лакота и из-за того, что Северная Тихоокеанская железная дорога не смогла проникнуть в страну бизонов.[700]

Истребление бизонов не было частью какого-то большого американского имперского плана по порабощению индейцев; оно не обязательно обрекало индейские народы на гибель, хотя, безусловно, причиняло им боль. На южных равнинах команчи уже перешли к скотоводству, в котором использовались лошади и крупный рогатый скот, а также бизоны. Но бизон имел религиозное и культурное значение как для кочевников, так и для земледельцев на Великих равнинах, что заставляло племена охотиться даже после того, как охота стала скудной и опасной.[701]

Самые могущественные группы коренных жителей боролись за монополию и контроль над оставшимися бизонами. На южных равнинах доминировали команчи, а также их союзники киова и южные шайены. На северных равнинах лакота, самая западная группа сиу, вместе со своими союзниками арапахо и северными шайенами контролировали земли к северу от реки Платт.

Первыми пали команчи. Они возродили свое состояние во время Гражданской войны, но в начале 1870-х годов армия начала защищать продвижение техасцев в Команчерию в центральном и западном Техасе. В период с 1871 по 1875 год Южные равнины погрузились в хаос. Большинство команчей и их союзников использовали резервации в качестве складов снабжения, приходя туда лишь сезонно. За пределами резерваций возникли разноплеменные группы, что стало частью давней традиции этнического смешения. Налетчики проникали в Техас, уводя скот для обмена на команчей, мексиканских американских торговцев из Нью-Мексико, а также на англоязычных торговцев спиртным и конокрадов, которые начали действовать в охотничьих угодьях, гарантированных индейцам договором. В ответ на это американская кавалерия в 1871 и 1872 годах нанесла мощный удар по команчам и их союзникам, оттеснив их на запад, в Льяно Эстакадо, или в резервации.[702]

С возвращением индейцев в резервации и снижением уровня насилия в Техасе, казалось, появился реальный шанс на мир, если американцы будут соблюдать условия договора Медисин-Лодж. Генерал Джон Поуп считал, что военные посты вдоль реки Арканзас могут как предотвратить набеги индейцев на юг, так и использоваться для вытеснения белых охотников, торговцев спиртным, угонщиков лошадей и скота с охотничьих территорий индейцев. Генералы Шеридан и Шерман, однако, хотели военного решения, направленного на индейцев, а не на белых. Армия ничего не сделала, чтобы остановить белых охотников на бизонов, которые в 1873 и 1874 годах устроили промышленную бойню в охотничьих угодьях киова и команчей. Взяв дело в свои руки, команчи напали на охотников у Адобе Уоллс. Винтовки охотников оказались столь же смертоносными для индейцев, как и для бизонов. Нападение провалилось.[703]

Американские чиновники барахтались в разгар кризиса, который сами же и создали. Квакеры, отвечавшие за команчей по договору о мирной политике, которую они проводили, оказалась нерешительной и неэффективной, поскольку они ссорились с армией. Армейские генералы тем временем ссорились между собой. Для Шеридана индейцы стали расовыми врагами, которых нужно было покорить и наказать. В августе 1874 года солдаты, перешедшие в индейские агентства в нарушение мирной политики, попытались разоружить группу киова и команчей, пришедших в агентство Уичита за аннуитетами. Они спровоцировали перестрелку, в ходе которой солдаты убили шесть или семь индейцев. Команчи, шайены и киова бежали на запад, где присоединились к группам, которые никогда не появлялись в агентстве. Это была «война на Красной реке». Осенью и в начале зимы армия выслеживала беженцев, сжигала их деревни и припасы, захватывала или убивала их лошадей и принимала их капитуляцию семейными группами или небольшими отрядами. Поражение индейцев было скорее экономическим, чем военным. Они больше не могли обеспечивать себя.[704]

Шеридан и Шерман оказались мстительными после победы. Они хотели, чтобы пленных судили военные трибуналы, и требовали казней. Офицер, которому было поручено преследование пленных, не смог найти никаких доказательств того, что «состояние войны» когда-либо существовало, а без состояния войны военные комиссии не имели полномочий. Армия спровоцировала насилие; индейцы бежали на территорию, обещанную им по договору, и оказали сопротивление, когда солдаты преследовали их. Шерман отступил лишь частично. Армия сослала семьдесят одного пленника из племен киова, шайеннов и команчей в тюрьму во Флориде. Шерман хотел, чтобы они сидели в тюрьме до самой смерти. Грант поддержал его. Это была политика мира в действии.[705]

После поражения команчей в 1875 году вооруженными силами, способными противостоять наступлению американцев, остались только лакота и их союзники. Их ситуация была похожа на ту, что сложилась на южных равнинах: индейцы были разделены на группы — оглала Красного Облака и брюле Пятнистого Хвоста, — которые довольно постоянно проживали в агентствах в резервации Великих Сиу, и другие группы, которые редко появлялись в агентствах. Американцы договорились о праве прохода Северной Тихоокеанской железной дороги через резервацию, но более западные группы лакота — хункпапы Сидящего Быка, сан-арк, оглала, которые следовали за Крейзи Хорсом, миниконью, сихасапа или черноногие сиу — поклялись не допустить, чтобы железная дорога прошла через их земли. Они преследовали геодезистов дороги и вступали в столкновения с армией в 1872 и 1873 годах.[706]

По сути, лакота проводили двойную политику. Брулесы и оглала поддерживали мир с американцами, но агрессивно нападали на пауни, кроу, арикара и других соперников за сокращающиеся стада бизонов. Те лакота, которые последовали за Сидящим Быком, препятствовали строительству железной дороги, что означало бы гибель бизонов, а также нападали на соседние группы, которые стремились получить доступ к северным стадам.[707]

Банкротство Northern Pacific, остановившее строительство, должно было ослабить кризис на северных равнинах. Но этого не произошло из-за разногласий в армии, схожих с теми, что были на южных равнинах. Полковник Дэвид Стэнли был одним из многих офицеров, разгневанных отказом от Бозманской тропы и сопротивлением лакота Северному тихоокеанскому побережью, но у него было сложное отношение к лакота. Он симпатизировал индейцам из агентств, но считал тех лакота, которые держались подальше от агентств и угрожали индейцам, готовым пойти на примирение с белыми, «людьми, которые практически и по сути своей являются убийцами». Он считал, что лучший способ уменьшить сопротивление лакота и заставить индейцев пойти в агентства — это лишить их земель, обещанных в договоре Форт-Ларами, и способствовать заселению белыми Блэк-Хиллз, Паудер-Ривер и Йеллоустоуна, последних из продуктивных бизоньих угодий. Его желание сконцентрировать лакота в небольших резервациях или переселить их на Индейскую территорию совпадало с более масштабными целями мирной политики. Стэнли командовал экспедицией 1873 года, чтобы защитить геодезистов. Он также взял с собой геологов, но ему не обязательно было искать золото, и он его не нашел.[708]

Генерал Шеридан желал военной оккупации земель, обещанных лакота, но он оставался приверженцем выполнения договора Форт-Ларами, пока ему не приказали поступить иначе. В 1874 году он добился разрешения отправить еще одну исследовательскую партию в Блэк-Хиллз. Наука стала подчиняться военной стратегии. Шеридан считал, что война с лакота неизбежна, и отозвал с юга часть Седьмой кавалерии, чтобы натравить ее на лакота. Он отправил Кастера в Черные холмы, чтобы тот нашел место для поста, укрепляющего позиции армии. В его состав вошли десять рот Седьмой кавалерии и геолог. Кастер отправил гонцов, которые сообщили о крупной находке золота. Геолог экспедиции опроверг это заявление, но оно уже привело в движение старателей.[709]

Шеридан приказал изгнать нарушителей из Блэк-Хиллз, а генералы Альфред Терри и Джордж Крук отправили солдат выселять шахтеров. Терри поддерживал усилия американцев получить Блэк-Хиллз, но хотел, чтобы договор соблюдался до тех пор: «Очень важно, чтобы любая попытка пренебречь законом и попрать права, гарантированные сиу… должна быть встречена самым решительным образом с самого начала». Он считал, что Блэк-Хиллз «абсолютно закрыты для вторжения». Его войска удалили шахтеров. Крук симпатизировал шахтерам, которых выселяли его войска: «Их сторона этой истории должна быть услышана, поскольку поселенцы, которые разрабатывают наши шахты и открывают границы для цивилизации, являются подопечными нации не меньше, чем их более удачливые собратья, индейцы». И все же он выселил их.[710]

В 1875 году не было необходимости в войне между лакота и американцами. Хотя политика мира часто была оксюмороном, как показала маленькая уродливая война против модоков в Калифорнии в 1873 году, последовавшая за годами геноцида индейских народов в Северной Калифорнии и Южном Орегоне, среди американцев и лакота были значительные сторонники мира. Пятнистый Хвост и Красное Облако, сложные и утонченные люди, ненавидели друг друга, но оба опасались войны с Соединенными Штатами. Лакота под предводительством Сидящего Быка, человека не столь сложного и не столь искушенного на данном этапе жизни, были готовы сопротивляться американцам, но если бы американцы соблюдали договор Форт-Ларами, то сопротивляться было бы нечему. Договор запрещал американцам покидать территорию лакота, и Крук и Терри следили за соблюдением этого запрета.[711]

Американцы потратили все это впустую, отправив летом 1875 года в Черные холмы третью экспедицию под командованием Ричарда Генри Доджа. На этот раз они действительно обнаружили золото. Лейтенант Джон Бурке отправил Шеридану частную записку, из которой следует, что к этому времени золото стало центральной частью американской политики: «Главная цель экспедиции, как я понимаю, была достигнута — обнаружено золото». Однако Крук и Терри по-прежнему были полны решимости не пускать американцев в Блэк-Хиллз. В 1875 году их войска прочесали регион и к ноябрю снова опустошили его от старателей, но правительство колебалось.[712]

Грант отказался от попыток обеспечить соблюдение договора в Форт-Ларами. Поскольку министр внутренних дел Чандлер был коррумпирован и некомпетентен, а пресса ложно сообщала, что регион уже занят шахтерами, правительство приказало армии ослабить усилия по выселению нарушителей, и Грант согласился. Он послал комиссию Эллисона потребовать уступки Блэк-Хиллз. Лакота отказались. Сенатор Эллисон рекомендовал Конгрессу просто установить цену и оформить продажу без согласия лакота. В начале декабря 1875 года Чандлер потребовал, чтобы все индейцы покинули долину реки Йеллоустон, где они имели полное право находиться, и вернулись в свои агентства. Если они этого не сделают, то будут объявлены враждебными. Даже если бы индейцы согласились вернуться, они не смогли бы передвигаться в условиях глубокого снега и лютого зимнего холода. В феврале военный министр приказал войскам заставить их вернуться в свои поселения.[713]

То, что администрация Гранта, сторонника мирной политики, хотела, чтобы армия выступила против лакота в явное нарушение договора Форт-Ларами, в то время как Грант отказывался действовать силой на Юге, многое говорит о том, как далеко республиканцы отступили от своих амбиций в 1865 году. Партия не смогла обеспечить однородное гражданство, которое она представляла себе на Юге. Она не обеспечила мир на Западе. А процветание, которое она обещала, превратилось в пепел. Банкротство западных железных дорог дало администрации Гранта краткую возможность добиться мира, который обещала мирная политика, но правительство упустило ее. Железные дороги, отчаянно нуждаясь в доходах, поощряли истребление бизонов, что вызвало военные действия на Великих равнинах, а администрация, воюя сама с собой, в итоге допустила вторжение в Блэк-Хиллз, что вызвало сопротивление лакота.

Американская кампания против лакота положила конец попыткам организовать лагерь равнинных индейцев на Филадельфийской выставке, которую так ждал Симонин, а попытка американцев заставить лакота, собравшихся под командованием Сидящего Быка и Крейзи Хорса, отправиться в агентства, вызвала сопротивление, о котором в том году писали все газеты. В ежегодных отчетах за 1874 и 1875 годы комиссар по делам индейцев высказал предположение, что в Соединенных Штатах больше никогда не будет «всеобщей индейской войны».[714]

Весной 1876 года у американцев началась всеобщая индейская война. Лакота и их союзники с трудом отбили вторгшиеся в их страну американские войска. Черному Лосю, лакота и двоюродному брату Крейзи Хорса, блестящего вождя лакота, той весной было тринадцать лет, и спустя годы он вспоминал события американского вторжения с живостью, которая проистекала как из их драматизма, так и из того, что он всю жизнь рассказывал о них. Тетя подарила ему пистолет и сказала, что теперь он мужчина. «Лакота, — сказал Черный Лось, — были в своей стране и не причиняли вреда. Они просто хотели, чтобы их оставили в покое». Он говорил это как старик, вспоминая простоту тринадцатилетнего подростка, но в его словах было достаточно правды.[715]

Лакота, разгромив колонну генерала Крука на Роузбаде, разбили большой лагерь на реке, которую они называли Жирной Травой, а американцы — Литтл-Бигхорн. По воспоминаниям Черного Лося, это была настолько большая деревня, что «едва ли можно было сосчитать вигвамы». В шести отдельных племенных кругах, протянувшихся на три мили вдоль реки, насчитывалось, вероятно, около двенадцати сотен домиков. Вместе они насчитывали около двух тысяч воинов, а также множество стариков, женщин и детей. Но колонна Крука была не единственным американским войском, надвигавшимся на лакота. С востока к ним приближался генерал Альфред Терри, а с запада — полковник Джон Гиббон. Терри отправил Джорджа Армстронга Кастера и около шестисот человек из Седьмой кавалерии — подразделения, повсеместно использовавшегося в конфликтах Позолоченного века, — чтобы найти и атаковать индейцев. Впервые все двенадцать рот полка были собраны вместе под командованием Кастера.[716]

25 июня 1876 года Кастер нанес удар по деревне на Жирной траве. «Ура, парни, мы их поймали», — якобы сказал он своим людям, готовясь к атаке, но это была не Уошита. Он послал майора Маркуса Рино с юга, а сам двинулся на север. Солдаты, вспоминал Черный Лось, «пришли туда, чтобы убить нас».[717]

Черный Лось услышал предупреждение — «Загонщики идут!» — и увидел, как отряд майора Рино спускается к южной части деревни, где стояли лагерем хункпапы — одно из племен лакота. Солдаты «выехали из пыли… на своих больших лошадях. Они выглядели большими, сильными и высокими». Хункпапы в смятении разбежались, но их собрал Галл, другой военный вождь. Черный Лось описал долину, темную «от пыли и дыма, и там были только тени и множество криков, копыт и оружия». Из пыли он услышал крик: «Крейзи Хорс идет!» И так оно и было, он собрал лакота, чтобы встретить Кастера, который нападал с севера со своим отрядом из пяти рот кавалерии. Сражение превратилось в хаотичную беготню: «Люди и лошади смешались и бились в воде, и это было похоже на град, падающий в реку». Лакота раздевали и уродовали мертвых воинов на месте их падения. Художник из племени лакота Красный Конь запечатлел бой и увечья на рисунках, сделанных им в 1881 году в бухгалтерской книге. Шайены, потерявшие родственников у Сэнд-Крика за много лет до этого, отрезали солдатам руки и ноги. Черный Лось убил умирающего солдата и снял с него скальп. Его мать «заиграла тремоло, когда увидела мой первый скальп».[718]

В пяти ротах Кастера погибли все, и командование Рино едва избежало той же участи. Погибшие солдаты родились в Нью-Йорке, Огайо, Пенсильвании, Мичигане и других северных штатах, а также в нескольких пограничных штатах, но некоторые были родом из Франции, Англии, Испании, Польши, Дании, Шотландии, Швейцарии и Канады. Многочисленные солдаты ирландского и немецкого происхождения значительно превосходили по численности тех, кто был родом с Юга. До того, как стать солдатами, они были сапожниками, кузнецами, фермерами, ювелирами, клерками и штукатурами. Они погибли вместе со скаутами из племен воронов и арикара. Литтл-Бигхорн был незначительным сражением не только по сравнению с Гражданской войной, но и с потерями, которые американские армии понесли против индейцев в войнах ранней республики, но шокирующим из-за своего времени. Подобные поражения, как утверждал комиссар, остались в прошлом. Индейцы якобы не могли сравниться с армией современной индустриальной страны. Когда во время выставки пришло известие о сражении, американцы встретили его с недоверием и возмущением.[719]

К 1876 году, хотя индейцы еще могли побеждать в сражениях, выиграть войну против американских солдат стало невозможно. Развязка поражения Кастера наступила в течение следующего года. Если лето принадлежало воинам, то зима по-прежнему принадлежала армии. У воинов были женщины и дети, которых нужно было защищать, а в лютый холод, при сокращении поголовья бизонов, они становились уязвимой мишенью, если солдаты могли найти их и уничтожить запасы еды и вигвамы. Благодаря разведчикам воронов, пауни, шошонов, арикара и даже лакота армия смогла их найти. К концу зимы лакота и их союзники шайены либо сдались, либо, как Сидящий Бык, бежали в Канаду. Главный военный лидер лакота, Крейзи Хорс, сдался, но в сентябре 1877 года был заколот штыками белыми солдатами до смерти.[720]

Последствия этих войн не были ни незначительными, ни мимолетными, но они сильнее отразились в культуре, чем в политике. Американская пресса превратила военные действия на Великих равнинах в «Дикую войну», которую они будут использовать до конца века для описания страны, находящейся в разгаре ожесточенного и кровавого конфликта. «Дикая война» могла быть использована для того, чтобы превратить отдельные социальные конфликты — между рабочими и капиталом, иммигрантами и коренными жителями, черными и белыми — в эквиваленты индейских войн, которые понимались как конфликты между «дикостью» и «цивилизацией». В долгосрочной перспективе поражение Кастера, как и Аламо, стало культовым американским сражением. На первый взгляд, это кажется довольно странным. Зачем праздновать поражение, особенно катастрофическое, от рук противника, который по любым меркам был слабее? Ответ заключается в том, что такие поражения служат оправданием для завоеваний. Вторжение на земли лакота стало благородной защитой превосходящих по численности белых людей от диких воинов. По этой логике американцы не вторгались на земли индейцев; они просто защищались от безжалостных врагов. Их конечная победа не была результатом вторжения, завоевания и империи. Она была результатом самообороны.[721]

Никто не использовал возможности дикой войны более искусно, чем Баффало Билл Коди. Он выступал на сцене в Таунтоне, штат Массачусетс, когда начался конфликт с лакота. Он отправился на запад, чтобы присоединиться к Пятой кавалерии в качестве начальника разведки. Фрэнк Груард занимался разведкой, и он отметил всю сложность Запада и его культурное смешение. Сын мормонского миссионера и гавайской женщины, он попал в плен к лакота и некоторое время был одним из них. Коди играл на резком разделении, а не на сложных смешениях, которые представлял Груар. Одетый в наряд вакеро, Коди участвовал в стычке и убил вождя шайенов по имени Желтые Волосы. Он снял скальп с Желтоволосого, драматично выкрикнув: «Первый скальп для Кастера», и забрал оружие и военную атрибутику Желтоволосого. Желтоволосому предстояло стать реквизитом шоу-бизнеса. Коди уволился из армии и отправился на Восток в качестве звезды нового шоу «Первый скальп для Кастера». Одетый в тот же костюм, он убивал Желтоволосого каждую ночь на сцене. Он выставлял скальп Желтоволосого, военный чепец и оружие в театрах, пока власти Бостона не конфисковали скальп. Когда в 1880-х годах Коди создал свою передвижную феерию «Дикий Запад Буффало Билла», он перешел от использования мертвых индейцев в качестве реквизита к привлечению живых для воссоздания расовых войн перед американской и европейской аудиторией. Мужчины, сражавшиеся с Кастером в Литтл-Бигхорне, разыгрывали этот и другие поединки на аренах с участием «Дикого Запада» Баффало Билла.[722]

Однако для правительства война с лакота мало что изменила. В своем докладе комиссар по делам индейцев Джон Кью Смит в 1876 году все еще говорил об индейской политике как о в основном административной проблеме, в которой индейцы не имели права голоса. По его мнению, строгое соблюдение договоров не отвечало интересам ни индейцев, ни Соединенных Штатов. Соединенные Штаты предоставят индейцам «надежный дом» и «справедливые и равноправные законы», но решать этот вопрос должно правительство, а не индейцы. Общественная необходимость была высшим законом. Он отметил сопротивление последователей Сидящего Быка, но отнесся к ним как к недовольным и отчаянным.[723]

II

Фактическое отсутствие Юга на выставке, как и отсутствие индейцев, означало продолжение кровавой борьбы, но Грант, готовый направить войска на Запад, не направил их на Юг даже для того, чтобы спасти там Республиканскую партию. Миссисипи с его многочисленным черным населением был штатом, который республиканцы должны были удержать на честных выборах, но с 1870 года «Клубы белых» посвятили себя восстановлению господства белых. Они считали, что избирательное право чернокожих «ошибочно в принципе и катастрофично на деле». Члены клуба поклялись не брать на работу ни одного чернокожего, голосующего за республиканцев, но их самой эффективной тактикой было насилие. Белые создавали «мертвые книги», в которые записывали имена чернокожих республиканцев. К 1875 году убийства чернокожих, особенно политических лидеров, стали обычным делом. Белые ополченцы занимали города и дороги и не пускали чернокожих на избирательные участки. Губернатор Адельберт Эймс, зять Бенджамина Батлера, призвал Гранта послать федеральные войска. По его словам, в стране происходит контрреволюция; раса лишается избирательных прав. Они «должны были вернуться в страну крепостного права — в эпоху второго рабства». Грант признал ответственность федеральных властей, но его генеральный прокурор сказал Эймсу, что правительство «устало от осенних вспышек на Юге». Он будет действовать только после того, как Миссисипи поднимет ополчение для подавления насилия. Такой ответ игнорировал политические реалии в миссисипи, где хорошо вооруженные белые угрожали стереть черное ополчение «с лица земли». Республиканцы опасались, что вызов чернокожего ополчения спровоцирует расовую войну. Последовавшие за этим выборы стали известны как Революция 1875 года. В округе Язу, где подавляющее большинство составляли чернокожие, республиканцы получили всего семь голосов. Новое демократическое законодательное собрание объявило импичмент и сняло с должности лейтенанта губернатора. Он также объявил импичмент губернатору Эймсу, который подал в отставку и бежал из штата.[724]

По словам Джона Р. Линча, единственного конгрессмена-республиканца от Миссисипи, которому удалось переизбраться в 1875 году, Грант сказал ему, что решил не посылать войска в Миссисипи после того, как республиканцы из Огайо предупредили его, что это будет стоить республиканцам Огайо в 1876 году. Без Огайо шансы республиканцев на сохранение президентского кресла были равны нулю. Действия в Миссисипи также повредили бы шансам Гранта вернуть либеральных республиканцев. Это был прямой политический расчет.[725]

8 июля 1876 года, примерно через две недели после битвы при Литтл-Бигхорн, сотни вооруженных белых под предводительством бывшего генерала Конфедерации Мэтью К. Батлера напали на афроамериканский городок Гамбург, штат Южная Каролина. Поводом послужила ссора между двумя местными белыми фермерами и чернокожим ополчением Гамбурга. Когда ополченцы отказались от требования Батлера разоружиться, белая толпа, вооруженная пушкой, убила шерифа и взяла в осаду оружейный склад. Они выследили ополченцев и казнили пятерых вольноотпущенников на «Мертвом кольце» у городской железнодорожной эстакады.

Согласно показаниям в Сенате США, когда один из членов толпы спросил: «Ну, а что мы будем делать с остальными?», ответ был: «Ей-богу, навалим их, как лягушек, и расстреляем». Толпа не стала казнить оставшихся ополченцев, но белые, многие из которых были уже пьяны, врывались в дома и магазины, называя имена казненных, а потом говорили своим спутникам: «Он не отвечает». Это вызывало взрывы хохота. То же самое можно сказать и о трупе на дороге. «Ей-богу, он смотрит на луну и не моргает глазами», — смеялся один из членов толпы. Альфред Миньярд был еще жив, когда кто-то «отрезал большой кусок мяса от его крестца». На следующее утро Принс Риверс, ветеран Союза и афроамериканский мэр города, созвал коронерское дознание. Риверс выдал ордера на арест 87 белых мужчин, включая Мэтью Батлера и Бенджамина Тиллмана, лидера «краснорубашечников», поставивших своей целью насильственное подавление голосов чернокожих. Демократическое законодательное собрание Южной Каролины, избранное в 1876 году, сделало Батлера сенатором. Тиллман стал будущим губернатором.[726]

В конечном итоге для Симонина отсутствие индейцев и южан имело гораздо меньшее значение, чем доказательства прогресса Севера, выставленные на выставке. Он понимал, что американцы создают индустриальное общество, возможности которого угрожают европейскому экономическому господству. Хотя Соединенные Штаты всего десять лет назад пережили разрушительную Гражданскую войну и находились в тисках депрессии, Симонин признавал, что они превратились в экономическую державу. Он опасался, что американцы скоро научатся обходиться без Европы, хотя европейцы не могли обойтись без Соединенных Штатов до тех пор, пока они кормили и одевали их. Он предупреждал французов: «Даже наши вина и коньяки не защищены от их попыток подражания».[727]

Как и практически все другие интеллектуалы, посетившие выставку, Симонин свел ее значение к 680-тонному паровому двигателю с завода Джорджа Х. Корлисса в Провиденсе, Род-Айленд. Двигатель с «шагающей балкой» преобразовывал движение поршней вверх-вниз в круговое движение маховика диаметром 30 футов. «Восемь миль валов» передавали его энергию в зал, полный «полезных машин, изобретательно придуманных», которые пряли шелк, резали дерево, делали конверты, нарезные стволы, вышивали ткани и выполняли десятки других задач. Они не ошиблись, увидев в способности двигателя улучшить и заменить человеческий труд идею Машинного зала. Пожилой поэт Уолт Уитмен просидел перед «Корлиссом» полчаса, как зачарованный.[728]

На церемонии открытия выставки машина была представлена как продукт человеческой изобретательности, устранивший старые человеческие навыки. По простым указаниям конструктора машины президент США и император Бразилии могли установить сдвоенные платформы и привести в движение гигантский двигатель. Он, в свою очередь, приводил в движение все остальные машины в зале.[729]

В Машинном зале шестеренки сцеплялись между собой, ремни машин гудели, и казалось, что все работает в гармонии, что было доминирующей идеей выставки, но промоутеры продвигали и вторую, менее гармоничную идею: замену труда машинами. Работодатели и симпатизирующие им журналисты восприняли это как триумф капитала и донесли эту мысль до публики. Компания Philadelphia and Reading Coal and Iron Company, которая доминировала на антрацитовых угольных месторождениях, спонсировала экскурсии для шахтеров и их семей на выставку. В таких поездках газета Philadelphia Inquirer усматривала идеологический урок: рабочий мог убедиться, что если он не продвинется дальше «своей сравнительно никчемной» жизни, то он и его дети опустятся еще ниже. Выставленные машины давали рабочим выбор: совершенствоваться или погибнуть.[730]

В Машинном зале машины приводили в движение другие машины, и дизайнеры выставки намеренно замаскировали труд и природу внутри устройств, сделав их невидимыми для посетителей. Они поместили котел, питающий двигатель, в отдельное здание, избавив посетителей от угольной пыли и потных людей. Шахтеры добывали уголь, питавший котел; железнодорожники перевозили этот уголь, двигатель Корлисса и машины, которыми он управлял. Лесорубы заготавливали древесину в американских лесах, а фрезеровщики строгали ее в доски, которые плотники превращали в платформу, поддерживающую машину. Другие рабочие перекачивали и перерабатывали масло, которым она смазывалась. Промежуточные предприятия производили железо и сталь, необходимые для изготовления машин.[731]

Таким образом, шахтеры, посетившие Machinery Hall, видели не будущее, в котором они были не нужны, а настоящее, для которого их труд был необходим. В шахтах и на заводах не все шло так гладко, там царили конфликты. Задуманная как окно в утопическое американское будущее, Филадельфийская выставка не смогла скрыть тревожное, вызывающее разногласия и насилие американское настоящее. Защита ресурсов, питавших американскую промышленность, привела к еще одному варианту «дикой» войны.

В 1876 году в Филадельфии и Рединге готовились к судебному преследованию «Молли Магуайерс». «Молли» были ирландскими шахтерами, салунщиками и другими людьми, связанными с шахтерами, которых обвиняли в проведении кампании террора против владельцев шахт, в основном контролируемых «Филадельфией и Редингом», которая была создана компанией «Рединг Рейлроуд». Рединг симбиотически объединил в одной компании уголь, железо и железные дороги, необходимые для двигателя Корлисса.

Уголь и люди, которые его добывали, оказались неразрешимыми. В 1870-х годах древесина давала 73 % неживой энергии в стране, в то время как уголь — 26 %, но в фунте древесины содержалось меньше энергии, чем в угле, и она была более ценной для других целей. В конце века лесозаготовительная промышленность оставалась вторым по величине производителем в стране, а дубы Среднего Запада, висконсинская сосна и калифорнийское красное дерево были гораздо более важны для изготовления железнодорожных шпал, мостов, станций и других зданий, чем для топлива. Распахивая прерии Запада и Среднего Запада, железные дороги стали проводником для древесины, которая шла на юг и запад для строительства новых домов, заборов и амбаров. Потребление угля в 1870-х годах было сосредоточено в тяжелой промышленности и на транспорте, но он был на пути к тому, чтобы стать доминирующим видом топлива в стране. К концу 1870-х годов Соединенные Штаты вступили в эпоху, которую называют палеотехнической: век угля, пара и железа.[732]

Уголь позволил сконцентрировать в городах фабрики и дома в такой плотности, которую не могли обеспечить органические источники энергии. Благодаря высокому содержанию тепла в антраците фабрики могли работать более эффективно, а рабочие могли сохранять тепло в своих домах. Для большинства городских жителей жизнь с углем была намного проще и предпочтительнее, чем жизнь без него. Пристрастившись к ископаемому топливу, американцы уже не смогли бы его изменить.[733]

Взамен антрацит принес значительные экологические издержки, но они в основном касались только шахтерских поселков. Шахты вырубали леса на холмах, уродовали ландшафт шлаковыми отвалами и загрязняли водоснабжение. Угольная пыль загрязняла дома и одежду. Как и битумные шахты на западе, антрацитовые районы стали зонами жертвоприношений, местами, разоренными ради прогресса.[734]

Если говорить абстрактно, то владельцы шахт и рабочие округа Шуилкилл, расположенного в самом сердце антрацитовой страны, разделяли ценности свободного труда и антимонополизма, но, как это происходило по всей стране, значения, которые они им придавали, расходились. Антимонополизм и свободный труд имели множество разновидностей. Рабочие требовали контроля над условиями своего труда и большей доли выручки. На требования рабочих операторы отвечали утверждениями о праве независимых производителей контролировать свою собственность и ее продукцию. Шахта, по их мнению, ничем не отличалась от фермы, а шахтер — от полевого рабочего, который должен был стремиться обзавестись собственной фермой. Таким образом, шахтеры Шуилкилла могли осуждать корпорации и бояться их вторжения на угольные поля и почти на том же дыхании осуждать профсоюзы за ограничение их свободы.[735]

Шахтостроители заявили, что имеют право определять порядок работы шахты, потому что она принадлежит им. Именно их собственность и состояние подвергались риску. Но при добыче угля риску подвергались как жизни шахтеров, так и имущество владельцев. Чаще всего шахтеры погибали в одиночку или небольшими группами при обрушении перекрытий в шахтах или обвалах в туннелях; но они также погибали в зрелищных авариях, часто из-за утечки газа. В 1869 году взрыв и пожар на шахте Стьюбена, эксплуатируемой компанией Delaware, Lackawanna, and Western Railroad, унес жизни 110 шахтеров. Те, кто не погиб под землей, часто умирали от шахтерской астмы и болезни «черных легких». Горнодобывающая промышленность была опасна везде, но в антрацитовом регионе шахтеры умирали в три раза чаще, чем в угольных шахтах Великобритании. Только в округе Шуилкилл в период с 1870 по 1875 год погибли 556 шахтеров и 1667 получили травмы. Шахтеры пытались компенсировать слишком реальные риски с помощью пособий на погребение и медицинских льгот, предлагаемых их профсоюзами.[736]

Риторическая преданность свободному труду стала хрупким мостом через расширяющийся классовый разрыв. Как говорилось в докладе штата Пенсильвания об антрацитовом регионе в середине 1870-х годов, «линия, разделяющая… [рабочих] от класса работодателей и их более высокооплачиваемых и обеспеченных конфиденциальных слуг, таких как управляющие, кладовщики, клерки и т. д., расширялась с каждым днем, пока они не стали настолько же полностью разделены по чувствам, образу мыслей, целям, интересам и симпатиям, как если бы они были отдельными народами по расе и цивилизации».[737]

Конкуренция усугубляла ситуацию, оказывая сильное давление на обе стороны. Антрацитовый уголь добывался на четырех примерно параллельных месторождениях в Аппалачах. Первое, или южное, месторождение находилось примерно в пятидесяти милях к северо-западу от Филадельфии в округе Шуилкилл. Оно было самым продуктивным и самым своеобразным, поскольку операторы были в основном мелкими производителями, работающими на арендованных землях. На северном и западном месторождениях доминировали и владели транспортные корпорации — сначала каналы, а затем железные дороги.

И рабочие, и независимые производители осознавали снижение своего благосостояния и статуса в конце 1860-х и в 1870-х годах. Производство антрацита превышало спрос, а цены на уголь были недостаточно высоки, чтобы гарантировать прибыль или привлечь инвестиции. Независимые производители угля на южных антрацитовых месторождениях объединились, надеясь регулировать производство и снизить затраты. Они протестовали против железнодорожных тарифов, но не могли легко повлиять на них. Затраты, которые сразу же оказались под их контролем, были связаны с рабочей силой. В 1869 году владельцы шахт создали Антрацитовый торговый совет страны Шуилкилл, чтобы снизить заработную плату. В ответ на это рабочие организовали профсоюз, но заботы Рабочей ассоциации Сент-Клера (Workmen’s Benevolent Association of St. Clair, WBA) выходили за рамки заработной платы. Профсоюз пытался внедрить слабый восьмичасовой закон, принятый в Пенсильвании в 1868 году, и добился принятия закона о повышении безопасности на шахтах. Он также пытался ограничить производство и повысить цены на уголь. Хотя WBA и Торговый совет продолжали бороться друг с другом, они договорились о скользящей шкале, по которой зарплата рабочих росла и падала в зависимости от цены на уголь. В результате возникли враждебные, но странно симбиотические отношения между владельцами и шахтерами, которые обвиняли в проблемах региона железную дорогу Филадельфии и Рединга и посредников. Периодические забастовки шахтеров создавали дефицит и повышали цену на уголь, но шахтеры поддерживали свою зарплату только ценой длительных периодов безработицы и постоянного снижения уровня жизни. Владельцы шахт в частном порядке признавали, что профсоюз был единственной организацией, способной ограничить производство и повысить цены, что и было целью владельцев шахт.[738]

Франклин Гоуэн, глава компании Philadelphia and Reading Railroad, стремился остановить эту разрушительную спираль. Как и многие бизнесмены, он не терпел либеральных банальностей о laissez-faire. Он считал, что день индивидуального собственника в угольной промышленности прошел; только комбинации могут добиться успеха. В начале 1870-х годов он начал скупать угольные участки по мере их появления на рынке, а затем сдавать их в аренду отдельным операторам. Ридинг ссужал деньги на улучшение шахт, чтобы добывать более чистый и качественный уголь. Гоуэн не одобрял высокие цены на уголь; он хотел, чтобы цены на уголь были достаточно низкими, чтобы вытеснить конкурентов и позволить экспансию на новые рынки.[739]

Эта тактика потерпела неудачу, и, поскольку антрацитовые железные дороги теряли деньги на каждой тонне, которую они перевозили, Гоуэн принял совершенно другую стратегию. После безуспешных попыток привлечь Тома Скотта и Пенсильванскую железную дорогу, в 1873 году он заманил конкурирующие железные дороги — Leigh Valley Road и Lackawanna — в картель, чтобы разделить рынок и поддерживать цены. Картель установил базовую цену в 5 долларов за тонну в Нью-Йорке и успешно ее поддерживал. Хотя, получив контроль над углем, компания Reading накопила огромный долг, следующие два года были удачными для картеля. Железные дороги утверждали, что картель — единственный способ обеспечить стабильные поставки и создать стабильность, необходимую для привлечения капитала.[740]

Однако к концу 1874 года, когда депрессия подорвала спрос на уголь, картель начал терять способность поддерживать базовую цену. Гоуэн выступил против профсоюза. Картель объявил о снижении заработной платы на 10–20 процентов по всему антрацитовому региону. Гоуэн атаковал WBA, чтобы снизить заработную плату, а значит, и издержки, и прекратить перебои с перевозкой угля в Ридинге, вызванные забастовками. WBA дала отпор в ходе длительной забастовки 1875 года, которая продолжалась всю первую половину того года, но она боролась с могущественной корпорацией, а не с многочисленными разделенными владельцами. Триумф Гоуэна уничтожил профсоюз. Его гибель высвободила демонов, которые преследовали регион со времен Гражданской войны.[741]

Гоуэн представил профсоюз как убийц, преступников и террористов. Он отождествлял ВБА с «Молли Магуайерс», теневым потомком антилендлордовских групп в Ирландии, якобы воскресших на антрацитовых угольных месторождениях. Представление «Магов Молли» как тайной заговорщической террористической организации было делом рук бывшего журналиста ВБА Бенджамина Баннана, чей журнал «Miner’s Journal» был рупором оставшихся независимых владельцев и операторов шахт. Баннан был нативистом, антикатоликом, республиканцем и ярым сторонником свободного труда, догматы которого, по его мнению, ирландцы — с их пьянством, клановостью и демократической политикой — не соблюдали.[742]

Магуары Молли никогда не существовали в том виде, в каком их представлял Бэннан, но он не выдумал их на пустом месте. Ирландцы в антрацитовом регионе действительно разжигали коллективное насилие, направленное на достижение справедливости в отношении владельцев шахт, полиции и британских шахтеров. Этнические и религиозные разногласия между валлийскими, ирландскими, немецкими и английскими рабочими осложняли глубокие классовые конфликты.[743]

Баннан и Гоуэн объединили преступность в округе, карательное правосудие ирландских мафий и вполне реальные беспорядки среди ирландских угольщиков в единую жестокую смесь и приписали ее Молли Магуайерс. Гоуэн служил окружным прокурором в округе Шуилкилл во время Гражданской войны и не смог добиться обвинительных приговоров по убийствам, которые в то время происходили в регионе. Он возложил вину за них на «Магуайерс Молли», и он был не из тех, кто забывает об этом. В стране, переполненной тайными обществами, легко было представить себе общество настолько секретное, что никто не мог его обнаружить. Выявление отдельных Молли Магуайер стало делом рук оперативников, нанятых Алланом Пинкертоном, шотландским иммигрантом, который использовал свой опыт главы разведслужбы Союза во время Гражданской войны для создания детективного агентства Пинкертона. Пинкертон также стал романистом, и грань между его вымыслами и рассказами о его детективах варьировалась от тонкой до несуществующей.[744]

В 1873 году ирландский иммигрант Джеймс МакПарлан, оперативник Пинкертона, работал под прикрытием на угольных месторождениях. Он использовал свои значительные навыки танцора, драчуна, выпивохи и болтуна, чтобы внедриться в среду салунщиков, драчунов и рабочих угольных городков Шуилкилла. Он даже некоторое время работал в шахтах, но быстро ушел, назвав эту работу самой тяжелой из всех, что он когда-либо видел. В конце концов он вступил в Древний орден гибернианцев (AOH), тайную братскую организацию, похожую на другие американские братские ордена, которая часто враждовала с католической церковью.[745]

Макпарлан, безусловно, открыл для себя мир фракционных разборок, драк и убийств из мести, в том числе убийств, одобренных кликой так называемых телохранителей в AOH, и принял в них участие. Макпарлан утверждал, что «Молли» превратились в Древний орден хибернианцев, но он не обнаружил связи с насилием со стороны Рабочей благотворительной ассоциации (Workingmen’s Benevolent Association). Профсоюз исключал из своих рядов тех, кто имел судимость. Гоуэн, однако, продолжал утверждать, что совпадение членства в AOH и WBA равносильно тому, что молли контролируют профсоюз. Насилие, поднявшееся после поражения профсоюза, — некоторые из которых имели мало общего с рабочей борьбой, а были столкновениями и убийствами из мести с участием валлийцев и ирландцев — стало доказательством того, что профсоюз был маской для терроризма. Судебные процессы, начавшиеся в 1876 году и закончившиеся в 1878 году, привели к двадцати казням.[746]

Прокуроры объединили невиновных с виновными, потому что настоящим преступлением было лидерство в AOH и противодействие горнодобывающим компаниям.

Обвиняемые были ирландцами. Присяжные были немецкими, некоторые из них не говорили по-английски. Ключевые показания были даны людьми, которые торговали пальцами с другими обвиняемыми для получения амнистии, и Макпарланом, который, несомненно, выступал в роли агента-провокатора. Он отказался от своего прикрытия и стал главным свидетелем обвинения. Как это было типично для того времени, Пенсильвания делегировала государственные полномочия частным лицам. В 1866 и 1867 годах владельцы шахт добились от законодательного собрания Пенсильвании права на создание специальной полиции, Угольной и Железной полиции, которая оплачивалась за счет угольной промышленности, но была облечена государственной властью и не зависела от местных выборных должностных лиц. Вместе со специальной полицией появился и специальный суд. По словам историка Гарольда Ауранда, «частная корпорация инициировала расследование через частное детективное агентство, частная полиция арестовывала предполагаемых преступников, а адвокаты угольной компании вели их судебное преследование. Государство предоставляло только зал суда и палача». Угольная и железная полиция и железная дорога Рединга управляли регионом.[747]

Гоуэн и его соратники навязали рабочим индивидуализм и свободный труд, которые шахтеры когда-то приветствовали как свое наследие после Гражданской войны, как шар с цепью. Железные дороги и владельцы шахт могли объединяться и сотрудничать, но не рабочие. Они были приговорены к атомизации во имя индивидуализма. Уничтожив свой профсоюз, они теперь могли вести индивидуальные переговоры только с Philadelphia and Reading Coal and Iron Company и ей подобными. По отдельности они не могли противостоять компании.

Гоуэн посеял ветер в начале 1870-х годов, а десятилетие спустя пожинал вихрь. Компания «Ридинг» уничтожила ВБА и фактически управляла округом Шуилкилл, но для этого она взяла в долг больше, чем могла погасить. Выплачивавшая дивиденды в начале десятилетия, в начале 1880-х годов она погрузилась в пучину дебиторства. Гоуэн пытался вернуться, но ему это не удалось. Десятилетие спустя он покончил жизнь самоубийством.[748]

Пинкертон, угольная и железная компания Филадельфии и Рединга, а также популярные писатели превратили молли в дикарей, под которыми подразумевались индейцы. Как сказал Ф. П. Дьюис в 1877 году: «Индейцы хвастаются многочисленными скальпами и актами дикой резни, но скальпы, которые он показывает, принадлежат его врагам… „Молли“ совершает свои преступления против тех, с кем он ежедневно и, по-видимому, дружески общался… И все же хвастовство дикаря не было более ликующим». В 1876 и 1877 годах дикость стала особенно резонансной метафорой: западные индейцы вели войну против американцев.[749]

III

Продолжающиеся расовые и секционные конфликты, а также классовые противоречия и гендерное исключение женщин из избирательного процесса — все это сформировало линии разлома, заметные на выставке, но также проявилось и последнее, менее очевидное разделение. Луи Симонен, не понимавший тонкостей американского протестантизма, упустил его. Когда он восхвалял американские государственные школы во время своего визита на выставку в 1877 году, представляя их как консенсусные институты, поддерживаемые как гражданами, так и правительством, он проигнорировал один из величайших культурных споров эпохи: место религии в государственных школах. Он отметил религию только в спорах о воскресном закрытии выставки, и даже тогда ошибочно отождествил евангелицизм с «узкими пуританскими идеями».[750]

В 1870-х годах Грант и республиканцы все чаще обращали внимание на католицизм как на опасность, способную объединить как либералов, так и ставленников. Генри Уорд Бичер считал католическую церковь неподходящей для эпохи и демократических Соединенных Штатов. Ее священство было «аристократией самого интенсивного характера в нации и эпохе, особенно проникнутой демократическим духом». Католицизм требовал покорности и отказа от разума перед лицом своих учений о вере и морали, в то время как протестантизм якобы взывал к разуму. Протестантизм, заявлял Бичер, стремился развить индивидуальную совесть, в то время как католицизм требовал корпоративной совести. Бичер уверенно предсказывал, что католицизм не сможет выжить в Соединенных Штатах в его нынешнем виде. Но в то же время Бичер отстаивал его право на существование и занимал довольно умеренную позицию по вопросу о месте религии в государственных школах.[751]

Католические консерваторы соглашались со своими противниками в том, что Церковь не вписывается в либеральную республику, но считали это благом. Церковь провозглашала откровение в стране, которая все больше увлекалась наукой и обществоведением, и требовала повиновения властям в стране, чьи власти должны были отражать народную волю. Во время Гражданской войны республиканская пресса на пару с рабовладельчеством считала папизм и рабство «несовместимыми с духом времени» и обреченными на вымирание. После поражения рабовладельческой элиты на Юге католическая церковь стала единственным явно консервативным институтом в стране; она отвергала свободу договора, индивидуализм, свободу совести и равенство.[752]

Католическая церковь не была ни такой однородной, как думали ее враги, ни такой однородной, как хотели бы ее видеть католические консерваторы. Эмиграция европейских либералов после революций 1848 года дополнила давнюю антипатию американских протестантов к католицизму. И в Европе, и в Соединенных Штатах церковь и либералы считали друг друга смертельными врагами. Хотя само их существование казалось оксюмороном, некоторые либеральные католики хотели предотвратить превращение Соединенных Штатов в новый театр старых европейских разборок. Епископ Джон Айрленд, ставший в итоге самым известным католиком-либералом, служил католическим капелланом во время Гражданской войны, поддерживал Реконструкцию и стал другом афроамериканских католиков.[753]

Нападки на католическую церковь привлекали либералов, но мало что стоили республиканцам, поскольку подавляющее большинство католиков уже были демократами. Либералы уже считали бедных католиков, особенно ирландских, одновременно символами излишеств демократии и орудиями врагов республики.[754]

Республиканцы решили две взаимосвязанные проблемы, которые волновали нацию еще с добеллумской эпохи: государственная помощь сектантским школам и преподавание религии в государственных школах. Изначально протестанты боролись за решение этих вопросов между собой, но массовая миграция ирландских и немецких католиков придала им новый импульс после 1830-х годов. В конце Гражданской войны протестанты в основном согласились с тем, что в государственных школах не должно быть сектантского преподавания, но несектантский протестантизм в виде чтения Библии должен занимать центральное место в учебной программе. Протестанты считали, что государственные школы — это, по выражению газеты New York Times в 1875 году, «ясли Республики», а Библия содержит то, что школьный реформатор Хорас Манн называл «универсальными» религиозными ценностями, критически важными для образования, которое прививает характер и нравственность, воспитывая трезвых, трудолюбивых и праведных граждан. В то же время, поскольку Первая поправка гарантировала свободу вероисповедания и запрещала создание какой-либо определенной религии, протестанты решили, что в государственных школах не будут преподаваться доктрины какой-либо определенной церкви, а государственные средства не будут направляться на поддержку частных религиозных школ. Финансирование религиозных школ нарушало бы права совести, заставляя одного человека платить за религиозное обучение другого; это привело бы как к конкуренции сект за средства, так и к контролю церкви над государственными деньгами.[755]

Эта позиция получила поддержку подавляющего большинства протестантов, в то время как католики, чья школьная система соперничала по размерам с государственными школами в Цинциннати, Сан-Франциско и других местах, требовали государственной помощи. Противники помощи жаловались, как выразился один из ораторов в Бруклине в 1873 году, что она финансирует «группу иностранных священников-заговорщиков, не испытывающих симпатии ни к американскому правительству, ни к его системе образования, тайно замышляющих уничтожение того и другого». В ответ католики указывали на количество учащихся, которых они обучали, и утверждали, что государственные школы с их использованием протестантской Библии короля Якова и публичными молитвами, по сути, являются протестантскими школами.[756]

Крокодилы, выползающие на берег и пожирающие детей на карикатуре Томаса Наста «Американская река Ганг», — это католические епископы в митрах. Они стремятся уничтожить государственные школы, одна из которых лежит в руинах на обрыве, и прекратить чтение Библии короля Якова в светских школах. У крепкого мальчика, укрывающего детей, Библия засунута в куртку, а ирландцы, похожие на симулянтов, ведут учителей к виселице. Наст создал эту политическую карикатуру в разгар борьбы за светские школы и за помощь церковно-приходским школам. Harper’s Weekly, 30 сентября 1871 года. Библиотека Конгресса США, LC-USZ6–790.

После Гражданской войны и католики, и евангелические протестанты ужесточили свои позиции. Гражданская война заставила некоторых евангелистов и многих кальвинистов, некоторые из которых винили в первых поражениях войск Союза во время Гражданской войны недовольство Бога грехами северян, потребовать от страны конкретного определения себя как протестантской республики. Они осуждали терпимость Севера к рабству как коллективный грех, но при этом указывали на отсутствие в Конституции какого-либо упоминания о Боге. Поскольку Конституция не признавала, что вся политическая власть исходит от Бога, говорил теолог Хорас Бушнелл, она не создавала «ни чувства авторитета, ни даже уважения среди народа». Ведущий протестантский журнал «Индепендент» обвинил американцев в поклонении делу рук своих. Источником власти является не «мы, народ», а Бог, и Конституция должна это признать. Католические иммигранты еще больше угрожали идентичности страны как избранного Богом народа, распространяющего протестантизм по всему миру.[757]

В результате была принята Христианская поправка 1863 года. Она предлагала изменить преамбулу Конституции следующим образом (изменения выделены курсивом): «Мы, народ Соединенных Штатов, признавая существо и свойства Всемогущего Бога, Божественный авторитет Священного Писания, Закон Божий как первостепенное правило, и Иисуса, Мессию, Спасителя и Господа всех, чтобы образовать более совершенный союз…». Среди всех, кроме кальвинистов из Национальной реформаторской ассоциации, поддержка поправки сошла на нет после победы Союза, но ее сторонники подняли важнейший вопрос, который останется в силе при дальнейших попытках добиться принятия поправки после войны. «Наша нация — христианская, а Конституция — нехристианская», — заявил Феликс Р. Бруно, впоследствии глава Национальной реформаторской ассоциации. После войны целью сторонников поправки было пробудить «христианский народ Америки» к движению «за осуществление религиозной идеи правительства во всех ее практических приложениях». Программа предусматривала введение законов о субботе, преподавание Библии в государственных школах, законы о браке и разводе, «соответствующие закону Христа», очищение должностей от «безнравственных и нерелигиозных людей» и ограничение права голоса «нравственными людьми» и «богобоязненными». Такие амбиции встревожили не только католиков, иудеев, адвентистов седьмого дня и вольнодумцев, но и многих протестантов. Однако даже протестанты, выступавшие против поправки, опасались, что иммиграция и интеллектуальные достижения, такие как библейская критика и дарвинизм, подрывают консенсус в отношении христианских ценностей.[758]

Католическая иерархия представляла другую крайность в послевоенной борьбе. В «Силлабусе ошибок» Папы Римского 1864 года осуждалось отделение церкви от государства, а образование, не контролируемое католической церковью, подвергалось нападкам. Хотя не все католики были с этим согласны, американские епископы и церковные издания осуждали государственные школы как безбожные или сектантские и отрицали, что государство играет какую-либо роль в образовании. Изъятие Библии из государственных школ их не успокоило бы, потому что они выступали против светских школ так же решительно, как и против протестантских. Протестанты были правы, ссылаясь на католических полемистов, которые ненавидели государственные школы и заявляли, что будут радоваться только тогда, когда «наша школьная система разлетится вдребезги».[759]

Школы стали котлом, в котором бурлила напряженность, вызванная иммиграцией. Цинциннати, где с 1869 по 1873 год бушевала «Библейская война», стал постоянным центром конфликта. В Цинциннати, религиозно разнообразном городе с многочисленным немецким католическим населением, школьный совет в 1869 году, уступая возражениям католиков и евреев, проголосовал за запрет «религиозного обучения и чтения религиозных книг, включая Библию» в школах. Это привело в движение политический спор, который в итоге дошел до Верховного суда Огайо. Обе стороны в споре отказались от прежнего мнения, что чтение Библии — это мораль, но не религия. Каждая сторона согласилась с тем, что это акт протестантской набожности; они разошлись во мнениях относительно того, является ли такая набожность в школах законной или конституционной. Хотя школьный совет проиграл в суде низшей инстанции, что вызвало сильное и влиятельное несогласие судьи Альфонсо Тафта, который утверждал, что правительство должно демонстрировать полный нейтралитет в отношении религии, он одержал победу в Верховном суде Огайо. В 1873 году Верховный суд Огайо отверг аргумент о том, что Соединенные Штаты являются «христианской нацией». Судья Джон Уэлч написал, что «юридическое христианство — это солецизм, противоречие терминов», поскольку, если «христианство является законом государства, как и любой другой закон, оно должно иметь санкцию». Государство должно было бы предусмотреть адекватные наказания «для обеспечения послушания всем его требованиям и предписаниям». «Никто всерьез не отстаивает подобную доктрину в этой стране или, я бы даже сказал, в этом веке мира». В других городах страны школьные советы также перешли к светским, а не несектантским школам.[760]

В сентябре 1875 года, когда по всей Миссисипи бушевало насилие, обычно неразговорчивый Улисс С. Грант произнес самую громкую речь за все время своего президентства перед ветеранами армии Союза Теннесси в Давенпорте, штат Айова. Он призвал «не выделять ни одного доллара на поддержку какой-либо сектантской школы». Под сектантской Грант подразумевал католическую. Он также предупредил: «Если в будущем нам предстоит еще одно состязание за существование нашей страны, я предсказываю, что разделительная линия будет проходить не по линии Мейсона и Диксона, а между патриотизмом и интеллектом с одной стороны и суеверием, амбициями и невежеством — с другой». Грант провел линию между католиками и протестантами вместо линии между северянами и южанами.[761]

После речи Гранта последовала волна предложений о внесении поправок в Конституцию. Основным направлением всех них было распространение на штаты запрета Первой поправки на установление религии и запрет на финансирование государством сектантских школ. Однако они значительно отличались друг от друга в деталях. Поправка Гранта была самой масштабной — она отменяла освобождение от налогов церковной собственности, но наибольшее внимание привлекла поправка сенатора Джеймса Дж. Блейна из штата Мэн, ведущего претендента на выдвижение в президенты от республиканцев. Его поправка сводилась к расширению действия первой поправки и запрету на помощь сектантским школам. Демократические версии поправки лишили Конгресс полномочий по обеспечению ее соблюдения, а республиканская версия сената заменила поправку Блейна на ту, которая разрешала чтение Библии в школах.[762]

В этих дебатах было нечто большее, чем страх перед католиками. Обозреватели верно подметили, что предложение Гранта растрогало бы и протестантов, отменив чтение Библии в школах, и католиков, не давая финансирования сектантским школам. Блейн, безусловно, действовал из соображений политической целесообразности, надеясь привлечь избирателей-евангелистов. Блейн вряд ли был антикатоликом. Его мать и дочери были католичками, а его двоюродная сестра, мать Анджела Гиллеспи, основала сестричество Святого Креста. Дебаты по поводу различных поправок оказались замешаны на правах штатов и разделили протестантское большинство. Ни одна из федеральных поправок не прошла, хотя многие штаты внесут аналогичные поправки в свои конституции, и после выборов оба вопроса постепенно сошли на нет. В обществе, которое становилось все более разнообразным, государственные школы переходили от несектантского протестантского образования к светскому.[763]

Католики отказались от требований государственного финансирования и в 1880-х годах приступили к работе по укреплению и расширению параллельной школьной системы. Осуждая систему государственных школ, епископы заявили, что родители-католики не должны отдавать в них своих детей без «достаточных оснований». Де-факто достаточным основанием стала бедность, но, несмотря на статус рабочего класса большинства католиков, они платили за обучение в приходских школах, которые зависели от неоплачиваемого труда монахинь. К середине XVIII-го века католики создали сеть из четырех тысяч школ, в которых обучалось 755 038 учеников.[764]

В Огайо кандидат в губернаторы, бывший генерал Резерфорд Б. Хейс, рассматривал антикатолицизм как способ объединить республиканцев, расколотых из-за денежного вопроса и коррупции в администрации Гранта. Демократы поддержали законопроект в законодательном собрании Огайо, который разрешал римско-католическим священникам посещать католиков в исправительных школах, тюрьмах, детских домах и приютах. Республиканцы использовали этот законопроект как доказательство своего раболепия перед католической церковью и заявили, что помощь католическим школам — неизбежный следующий шаг. Хейс увидел шанс «упрекнуть демократию в поражении за раболепие перед требованиями римских католиков». Тактика сработала. Омоложенная база республиканцев, явка которых выросла на 11 процентов, принесла Хейсу победу.[765]

К 1875 году первоначальные стычки между протестантами и католиками по поводу школ переросли в нечто близкое к культурной войне. Нападки на католическую церковь были вызваны не только предрассудками, хотя тактика республиканцев, безусловно, играла на предрассудках. Будучи менее уверенными, чем Бичер, в том, что американская демократия неизбежно изменит католическую церковь, противники церкви действовали, руководствуясь реальными убеждениями об опасности, которую иерархическая церковь представляет для американской демократии, и политическим оппортунизмом. Ироничным результатом споров между протестантами, которые надеялись либо обратить, либо маргинализировать католиков, и католиками, которые никогда не сомневались в том, что их Церковь — единственная истинная, стал плюрализм, которого изначально не хотели ни те, ни другие. Все более светские институты возникали не на основе терпимости и понимания, а в результате конфликтов и тупиковых ситуаций.[766]

Задуманная как памятник американскому прогрессу и гармонии, выставка не могла избежать конфликтов в стране, которая ее проводила. Она предоставила множество доказательств американских достижений, даже когда нация боролась за то, кого считать американцами.

Часть II. Стремление к процветанию

9. Годы насилия

В 1876 и 1877 годах страна содрогнулась и раскололась. Спустя всего десятилетие после поражения Конфедерации политический кризис заставил трезвомыслящих людей заговорить о возобновлении гражданской войны, а классовые противоречия, долгое время считавшиеся чуждыми системе свободного труда, стали настолько глубокими и широкими, что люди проводили параллели с Парижской коммуной.

Столетний юбилей нации пришелся на год президентских выборов, а значит, выставка завершилась, когда предвыборная кампания достигла своего апогея. В 1875 году республиканцы начали закладывать основу для одного из самых маловероятных возвращений в американской политической истории. Они пересматривали свою непопулярную экономическую программу, а католическая иерархия и нераскаявшиеся бывшие конфедераты предоставили республиканцам возможность оживить свою базу.

Акт о возврате к платежам драгметаллами от 1875 года стал шатким центральным элементом попытки республиканцев возродить экономику. Как заявляли его противники, это была «мера с лицом Януса», предусматривавшая выпуск как дробных серебряных монет — десятицентовиков, четвертаков и полудолларов, так и большего количества банкнот, наряду с меньшим пропорциональным сокращением гринбеков. Таким образом, она потенциально расширяла валюту и одновременно обеспечивала погашение гринбеков золотом 1 января 1879 года. Таким образом, это также была мера по созданию твердых денег. Поскольку законопроект не предусматривал ни расширения денежной массы, ни приобретения золота, необходимого для погашения банкнот и гринбеков, его двусмысленность была его достоинством. Грант подписал его.[767]

Подпись Гранта не сделала закон популярным. Его презирали не только сторонники фиатной валюты, которые, по частному признанию сторонников законопроекта, составляли большинство избирателей, но и многие консервативные бизнесмены. Они считали, что он дает слишком много власти в руки секретаря казначейства. Законопроект грозил стать альбатросом на шее республиканцев и стоил им Среднего Запада.[768]

Резерфорд Б. Хейс предложил республиканцам способ отвлечь внимание избирателей от Закона о возобновлении выплаты специй, подарив демократам своего собственного вульгарного римского альбатроса. Он использовал антикатолицизм, чтобы побороть золотой стандарт в Огайо, когда баллотировался на пост губернатора в 1875 году; та же тактика могла сработать и на президентских выборах. Победа на губернаторских выборах позволила ему стать темной лошадкой в борьбе за президентскую номинацию от республиканцев.[769]

Уильям Дин Хоуэллс, к тому времени влиятельный редактор газеты Atlantic, многое привил к своим республиканским корням из Огайо, но никогда полностью от них не отказывался. Жена Хоуэллса, Элинор, была родственницей жены Хейса, Люси, и владелец «Атлантик» предоставил Хоуэллсу месячный отпуск для написания одной из предвыборных биографий кандидата, которая читается как книга, написанная человеком, получившим месячный отпуск для написания книги. В 1870-х годах Хоуэллс все еще приправлял свои романы романтизмом, и это было хорошо, поскольку биография кандидата не должна была бросать вызов своему объекту. Хоуэллс создал пешеходного Хейса, который, вероятно, отражал ту личность, которую хотел видеть новый президент.[770]

Джеймс Г. Блейн был кандидатом от республиканцев. Многие республиканцы любили его. Роберт Ингерсолл, ведущий атеист страны и самый красноречивый оратор, назвал его «рыцарем с плюмажем», который «метнул свое блестящее копье против наглого лба каждого предателя своей страны…».

Столько же ненавидели его как оппортуниста и коррупционера. Его связь с железнодорожной коррупцией и Томом Скоттом, а затем инсульт привели к тому, что он оступился и потерял темп. Это создало возможность для Хейса, как губернатора штата, критически важного для шансов республиканцев.[771]

Демократы выдвинули либерала Сэмюэля Тилдена из Нью-Йорка, который получил пост губернатора в результате ошеломительного голосования демократов в 1874 году. Победа в Нью-Йорке была для них столь же важна, как и победа в Огайо для республиканцев. Юрист, чья работа на железных дорогах сделала его богатым, Тилден, как и Хейс, был интеллектуалом и хорошо начитан. Он следовал ортодоксальной позиции демократов, желая примирения между Севером и Югом. Человек с твердыми деньгами, чей либерализм проистекал из демократических традиций прав штатов, Тилден придерживался демократических взглядов, но это не делало его демократом. Хотя ранее он тесно сотрудничал с Твидом, которому он помог сместить его. Он попытался отодвинуть Таммани на второй план в нью-йоркской политике, назначив комиссию Тилдена, видным членом которой был Э. Л. Годкин. Комиссия рекомендовала ввести имущественный ценз для избирателей на муниципальных выборах в Нью-Йорке, что лишило бы права голоса до 69 % избирателей города. В последовавшей за этим шумихе Тилден отступил, но Таммани его возненавидела. Холодный в душе, ипохондрик, отказавшийся от учебы в Йельском университете из-за того, что его не устраивало питание в колледже, и пожизненный холостяк, Тилден не был склонен к политике. Деньги и организацию он заменил обычным общением.[772]

Демократы постарались уменьшить их уязвимость. Католическая церковь была грозным бременем, особенно перед лицом злобных антиклерикальных карикатур Томаса Наста. Демократы в Палате представителей попытались отстранить ее от участия в выборах, приняв беззубую конституционную поправку против помощи сектантским школам и заблокировав сенатский вариант Блейна. Тилден не мог эффективно атаковать монетарную политику Гранта, не потеряв при этом демократов Среднего Запада с мягкими деньгами; демократы попытались обойти этот вопрос, выдвинув Томаса Хендрикса, человека с мягкими деньгами, на пост вице-президента. Республиканцы нападали на непоследовательность позиции демократов, которая, если честно, была едва ли менее последовательной, чем их собственная. Получив контроль над Конгрессом в 1875 году, демократы также создали себе проблемы, которых можно было избежать. Они уволили сотрудников Конгресса, многие из которых были инвалидами из числа ветеранов Союза, и заменили их инвалидами из числа ветеранов Конфедерации. Республиканцы и так собирались размахивать окровавленной рубашкой, но демократам не пришлось ее им вручать.[773]

Республиканцы, как и предполагали проницательные демократы, выступили против «Папы и Джеффа Дэвиса». Республиканцы размахивали окровавленной рубашкой и нападали на то, что, как они утверждали, было католическим наступлением на школы. Хейс, вполне искренне, опасался возвращения демократов к власти как аннулирования конституционных и правовых изменений, последовавших за войной. Вопрос стоял так: «Должны ли бывшие повстанцы получить правительство?». Репортер Джеймс Гарфилд из Огайо, один из главных сторонников Хейса, предупреждал в широко переиздаваемом памфлете, что в условиях, когда Юг жаждет отменить результаты Реконструкции, Север должен сохранить память о войне и поддержать «весь смысл… революции, через которую мы прошли и продолжаем проходить». Север выиграл войну, но, поскольку Юг оспаривал мир, северяне «никогда не могли ослабить бдительность, пока идеи, за которые они боролись, не воплотятся в устойчивые формы индивидуальной жизни». Хейс выступал за «мир» на Юге, но только если южане согласятся защищать права чернокожих граждан и Конституцию — «те части, которые являются новыми, не меньше, чем те, которые являются старыми». Для пущей убедительности республиканец осудил Тилдена как орудие железных дорог и пообещал реформу государственной службы. Тилден, в свою очередь, осудил коррупцию республиканцев и также пообещал реформу государственной службы. Он обвинял республиканцев в депрессии и утверждал, что экономические проблемы страны вызваны высокими налогами. Демократы выступали против Реконструкции и осуждали военное вмешательство на Юге. Ни Тилден, ни Хейс не обещали ничего сделать для безработных.[774]

Грант, действующий президент, колебался по поводу Юга. Тилден и демократы цинично рассчитали, что резня чернокожего населения на Юге сыграет им на руку, заставив республиканцев направить федеральные войска в пострадавшие штаты и тем самым возмутив электорат Севера, который все больше выступал против такого военного вмешательства. Грант опасался, что они правы. Когда он все-таки отправил войска в Южную Каролину, многие демократы посчитали выборы выигранными. Хотя не многие из них симпатизировали чернокожим, северные избиратели отреагировали не так, как надеялись демократы. Томас Наст, чьи ранние послевоенные политические карикатуры прославляли гражданские и политические права чернокожих, к 1876 году изменил свое направление. Возможно, его самая известная карикатура — без Санта-Клауса — устанавливала эквивалентность между ирландским иммигрантским Севером и чернокожим Югом. И те, и другие были «невежественными избирателями»; и те, и другие были бременем для демократии.[775]

День выборов 1876 года стал первой в истории Америки попыткой создать единый день, в который все избиратели страны могли бы проголосовать: вторник после первого понедельника ноября в четные годы. Из-за некоторых положений конституции штата попытка не увенчалась полным успехом, но была близка к этому. Демократы жестоко подавляли чернокожих избирателей в некоторых районах Юга, но среди белых избирателей выборы 1876 года показали самый высокий уровень участия в голосовании за всю историю Америки.[776]

Эта знаменитая карикатура Томаса Наста отражает антидемократический поворот либералов, подобных Насту, против избирательного права чернокожих и иммигрантов. Наст приравнивает их к «Невежественному голосу». Harper’s Weekly, 9 декабря 1876 г. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–57340.

Хейс выставил демократов, особенно католиков и южан, врагами однородного гражданства. Одержав победу над сектантскими школами, он получил пост губернатора Огайо и номинацию от республиканцев, а затем поспорил, что у лошади хватит выносливости, чтобы донести его до Белого дома. Хейс выдвинул себя кандидатом на всеобщее бесплатное государственное образование, без государственной помощи сектантским школам. Он заявил, что правительство не имеет права вмешиваться в дела религиозных сект, но «столь же верно, что религиозные секты не должны вмешиваться в деятельность правительства или политических партий».[777]

Хейс выдвинул свою кандидатуру еще по двум вопросам: денежный вопрос, которого он не смог избежать, и государственная служба. Он выступал за «честные деньги», что означало возврат к золотому стандарту. В стране, переживающей серьезную дефляцию цен, он беспокоился об инфляции; в стране, где должники впадали в отчаяние, он отстаивал интересы кредиторов. Реформу государственной службы он тоже проводил из принципиальных и моральных соображений, но на кону стояли и практические интересы. Право назначения, которым по Конституции обладал президент, перешло к Конгрессу, создав систему патронажа, которая превратила занятие должности в награду «за заслуги перед партийными лидерами». Это, хотя он и не говорил об этом, способствовало укреплению власти государственных машин, таких как машина Роско Конклинга в Нью-Йорке.[778]

Демократы-южане, оставшиеся дома в 1872 году, пришли на избирательные участки в 1876 году. Демократы также увеличили общее число голосов на Севере, особенно в четырех северных штатах, где победил Тилден: Нью-Йорке, Индиане, Нью-Джерси и Коннектикуте. Хейс взял Огайо и весь Средний Запад, за исключением Индианы, но Тилден взял Нью-Йорк, а его подавляющее преимущество на белом Юге принесло ему примерно на 250 000 голосов больше, чем Хейсу. В ночь выборов Хейс лег спать, будучи уверенным, что проиграл, поскольку у Тилдена уже было 184 из 185 голосов выборщиков, необходимых для победы.[779]

В течение следующей недели Хейс продолжал думать, что его победили, но его оперативники продолжали работать. Они понимали, что выборы сведутся к спорным голосам в южных штатах, все еще находящихся под властью республиканцев: Южной Каролине, Луизиане и Флориде. Они были полны решимости победить в этих штатах, где голоса были поданы, но еще не утверждены «возвращающими комиссиями», отвечающими за подтверждение результатов выборов. В борьбе за голоса выборщиков в этих штатах на поверхность всплыло все то, что скрывалось за коррупцией, неудачами и разочарованиями американской политики в течение предыдущего десятилетия. Демократы использовали мошенничество, насилие и принуждение, чтобы подавить голоса чернокожих, а республиканцы использовали собственные махинации и контроль над комиссиями по подсчету голосов, чтобы переиграть демократов. Даже демократы согласились с тем, что Хейс победил в Южной Каролине на коррумпированных и жестоких выборах, где количество поданных голосов превышало количество взрослых мужчин. С Флоридой и Луизианой все было гораздо сложнее. Во Флориде сначала вмешались суды, а затем новое демократическое законодательное собрание, что привело к трем различным подсчетам: один — за Хейса, два — за Тилдена. В Луизиане глава избирательной комиссии, углядев главный шанс, попытался продать результаты тому, кто больше заплатит, но, хотя есть некоторые свидетельства того, что обе стороны покусились, они не клюнули. Попытка провалилась. Оба штата отдали свои голоса выборщиков Хейсу.[780]

Когда Хейс одержал победу во Флориде, Южной Каролине и Луизиане, он, казалось бы, вырвал победу у Тилдена, но демократы оспорили и признали недействительным одного из выборщиков в Орегоне, в результате чего кандидаты оказались в тупике, имея по 184 голоса в Коллегии выборщиков. После того как 6 декабря Коллегия собралась для голосования, Конгресс должен был еще собраться и подсчитать голоса. В этот момент спор приобрел невероятно сложный характер из-за туманной формулировки Двенадцатой поправки. Она предусматривала подсчет голосов выборщиков, а также правовой и конституционный статус совместных правил Конгресса, которые позволяли оспаривать результаты голосования выборщиков. Были ли эти правила конституционными? Действовали ли они вообще, если Сенат отменил их, а Палата представителей — нет? Решит ли исход выборов председатель Сената, представитель Мичигана Томас Ферри, подсчитав голоса, и в этом случае победит Хейс? Или же выборы будут переданы в Палату представителей демократов, где победит Тилден?[781]

На фоне угроз насилия дела в стране застопорились. Джордж Макклеллан, демократ и первый командующий Потомакской армией, замышлял заговор, собирая войска для похода на Вашингтон, и союзники Тилдена призывали кандидата к решительным действиям. Эти же союзники не считали его способным на решительные действия. Даже Джон Бигелоу, доверенное лицо Тилдена, считал, что «человек, которого каждое утро и вечер в течение часа или около того должен оттирать человек, который каждое утро должен брать клистир, чтобы проехать… как можно ожидать, что такой человек будет [требовать президентства] и окажется, возможно, в конце концов в тюрьме?». Но кандидат, не желавший угрожать сопротивлением в декабре, по мере развития кризиса становился все более решительным.[782]

Том Скотт, который никогда не избегал грязи, если это было выгодно, вмешался в ситуацию. Он хотел получить дополнительную федеральную помощь для Техасской и Тихоокеанской железной дороги и обещал обеспечить голоса южных демократов для Хейса в обмен на обещание поддержать субсидии для этой железной дороги. Неясно, были ли у него голоса. Хейс так не считал и не давал никаких обещаний. Что еще более важно, газетчики и лоббисты — иногда эти два понятия были синонимами — обещали обеспечить голоса южан, если Хейс поклянется не использовать федеральные войска или маршалов для обеспечения соблюдения федеральных законов о гражданских правах и избирательных правах.[783]

Переговоры сошли на нет, поскольку обе стороны, понимая, что республиканский Сенат может завести в тупик демократическую Палату представителей и наоборот, пытались создать Федеральную избирательную комиссию из представителей Верховного суда, Сената и Палаты представителей, чтобы разрешить кризис. Каждая сторона торговалась, делала ставки, и ставка свелась к одному человеку: Джозеф Брэдли, помощник судьи Верховного суда. Все знали, как проголосуют остальные члены комиссии. Спор развернулся вокруг партийной лояльности. Каждая сторона отказалась от своих принципов. Республиканцы отстаивали права штатов: голоса избирателей, справедливо или несправедливо решенные, ратифицировались штатами. Конгресс не может их оспаривать. Демократы утверждали, что Конгресс имеет право и полномочия заглянуть под результаты голосования и убедиться в их честности и справедливости. Дебаты можно свести к одной простой фразе из Позолоченного века. «Мошенничество порочит все», — утверждал демократ Джеремайя Блэк. «Нет, не порочит», — ответил судья Верховного суда республиканец Стэнли Мэтьюс.[784]

Судья Брэдли голосовал с республиканцами по всем спорным вопросам. У Хейса было 185 голосов выборщиков. Демократы все еще могли заблокировать его, отказавшись созвать совместную сессию Палаты представителей, необходимую для ратификации результатов, но теперь декабрьский компромисс вернулся без Техаса и Тихого океана. Хейс не стал бы проводить в жизнь законы о гражданских правах на Юге; он не стал бы вводить федеральные войска; он бросил бы освобожденных людей на обещания южных демократов признать их политическое и гражданское равноправие. Демократы сохранили свое большинство в Палате представителей. Республиканцы сохранили Сенат.[785]

1 марта 1877 года Резерфорд Б. Хейс отправился на поезде из Колумбуса (штат Огайо) в Вашингтон. Президентская партия ехала в личном вагоне Тома Скотта. До инаугурации оставались считанные дни, но никто не был уверен, что Хейса приведут к присяге. Пока он находился в поезде, ему сообщили, что обе палаты пришли к согласию по результатам выборов, и его избрание стало официальным. 5 марта 1877 года состоялась инаугурация Хейса. Грант покидал свой пост под тенью, которая сформировала его показательное, странное, вызывающее жалость к себе и очень человечное последнее послание о положении дел в стране: «Разумно предположить, что ошибки в суждениях [sic] имели место», — сказал он, но утверждал, что его мотивы были чисты.[786]

I

Если когда-либо американский президент попадал со сковородки в огонь, то это был Резерфорд Б. Хейс. Другие выборы были сопряжены с ожесточенными спорами, но ни одни со времен выборов 1824 года не угрожали разорвать конституционную ткань так, как выборы 1876 года. Избрание Линкольна разрушило Союз, но никто не сомневался в том, что Линкольн был избран президентом. Многие демократы и некоторые республиканцы сомневались в легитимности Хейса, даже когда он вступил в должность. Конклинг, ненавидевший Хейса, называл его «Его мошенничество» и «Рутерфроуд Б. Хейс».[787]

За спиной Хейса зияли раны Реконструкции, вокруг него появились признаки затяжной депрессии, а впереди его ждал год потрясений и широкомасштабного насилия на Севере и Западе. Это были не те плоды, которых республиканцы ожидали от своей политики в 1865 году.

Хейс разочаровал Скотта, не обеспечив ему новую субсидию для Техасской и Тихоокеанской железной дороги, но не настолько, насколько он разочаровал освобожденных людей. Хейс убедил Гранта не выводить все войска с Юга, потому что не хотел нарушать принцип федерального верховенства и право центрального правительства вмешиваться в дела штатов в рамках закона. Он считал, что войска дадут ему рычаг для переговоров с демократами по поводу Юга.[788]

Хейсу нужны были рычаги влияния в Южной Каролине и Луизиане. Результаты выборов были оспорены в обоих штатах, и те же самые комиссии, которые отдали голоса выборщиков в этих штатах Хейсу, также постановили, что губернаторы-республиканцы — Дэниел Чемберлен в Южной Каролине и на выборах победил Стивен Паккард в Луизиане. Поскольку демократы отказались признать их легитимность, власть губернаторов распространялась не далее непосредственной близости от здания штата, где их защищали федеральные войска. По логике вещей, Хейс был вынужден поддержать губернаторов. Как сказал Блейн, если «Паккард не является законным губернатором», то «у президента Хейса нет титула».[789]

Хейс, как и Грант до него, умиротворял своих врагов и разочаровывал друзей. Хейс не вел себя так, будто отказывается от Реконструкции. В своей инаугурационной речи он повторил ноты, затронутые Хоуэллсом в его предвыборной биографии, и во весь голос одобрил цель республиканцев — создание однородного населения.

Наше правительство называют правительством белого человека. Это не так. Оно не является правительством какого-либо класса, секты, национальности или расы. Это правительство, основанное на согласии управляемых, и мистер Брумолл из Пенсильвании поэтому правильно называет его «правительством управляемых». Это не правительство коренных жителей или иностранцев, богатых или бедных, белых или цветных — это правительство свободных людей. И когда цветные люди стали гражданами, солдатами и свободными людьми благодаря нашему согласию и голосам, мы были лишены права отказывать им в избирательном праве.[790]

Основой государственных дел оставалось «постоянное умиротворение страны на таких принципах и с помощью таких мер, которые обеспечат полную защиту всех ее граждан в свободном пользовании их конституционными правами». Произошла революция в системе труда, в результате которой «4 000 000 человек перешли из состояния рабства в состояние гражданства», и Юг понес экономические издержки этой революции. Юг оставался нищим, и «неоценимое благословение мудрого, честного и мирного местного самоуправления не было использовано в полной мере». Национальное правительство сохраняло «моральное обязательство» «использовать свою конституционную власть и влияние для утверждения прав освобожденного им народа и защищать его в осуществлении этих прав, когда они нарушаются и подвергаются нападкам». К этому он добавил, что «материальное развитие этой части страны… в настоящее время нуждается и заслуживает внимательной заботы со стороны национального правительства в справедливых пределах, предписанных Конституцией и разумной государственной экономией».[791]

Хейс говорил, но не делал. Получив обещания от демократов, в том числе от сенатора Мэтью Батлера, что они будут уважать гражданские права чернокожих, Хейс в марте вывел войска с Юга.

В результате этого губернаторство Чемберлена фактически прекратилось. Его решение вызвало одобрение как белых южан, так и северных либералов. В Луизиане федеральная комиссия провела переговоры по урегулированию, которые привели к тем же результатам. Ни в одном из штатов демократы не сдержали своих обещаний. Один вольноотпущенник из Южной Каролины увидел надпись на стене: «Я — незащищенный свободный человек… Боже, спаси цветной народ». Амос Акерман, бывший генеральный прокурор Гранта, считал, что новый президент поощряет «беззаконие, позволяя беззаконникам действовать по своему усмотрению».[792]

Чернокожий Генри Адамс понимал, что соглашение с демократами означает, что все потеряно. В 1877 году комитет, который он помог организовать в Шривпорте, направил Хейсу петицию, в которой сообщил президенту то, что тот не хотел слышать: «цветное население Юга было лишено… права голоса, права занимать должности и привилегии получать образование без каких-либо препятствий». Их «угнетали, убивали и лишали прав из-за нашей расы и цвета кожи». Адамс опасался, что солдаты Союза напрасно проливали свою кровь.[793]

Хейс считал, что закрепил успехи Реконструкции, и грелся в одобрении, которое многие северяне давали его политике примирения. Вместо того чтобы сохранить черную Республиканскую партию, только что победившую на выборах, Хейс представлял себе белую уиггистскую Республиканскую партию на примирившемся Юге. Такая партия была химерой. Фредерик Дуглас утверждал, что говорил об этом Хейсу в долгой беседе в Колумбусе, но Хейс пошел лишь на символические уступки черным республиканцам, которых он бросил. Он назначил Дугласа маршалом округа Колумбия, по сути, главным федеральным правоохранителем в столице, подчиняющимся непосредственно генеральному прокурору.[794]

Историки обычно утверждают, что Реконструкция умерла в 1877 году, но это не совсем так. Освобожденные люди не прекратили политической деятельности, и республиканцы продолжали пытаться добиться избирательного права для чернокожих на Юге. Реконструкция умирала долго. Ее смертельный бой начался, когда демократы захватили Палату представителей в 1873 году, но смерть наступила не сразу. Когда демократы контролировали Палату представителей, стало гораздо труднее проводить в жизнь существующие законы о гражданских правах и невозможно принимать новые, но спорадические попытки реанимировать пациента продолжались до 1880-х годов. Республиканцы, руководствуясь как принципами, так и собственными интересами, по-прежнему были полны решимости добиваться избирательного права для чернокожих.

У Хейса, избранного меньшинством голосов на спорных выборах, в 1877 году была плохая рука, но он усугубил ситуацию, неправильно разыграв ее. Он считал, что только те правительства, которые поддерживают «неприкосновенные права всех», представляют собой «истинное самоуправление», и хотел заставить Юг соблюдать Четырнадцатую и Пятнадцатую поправки. Но контроль демократов над Палатой представителей ограничил его возможности. Палата представителей отказалась выделять средства на армию после 1 июля 1877 года; в любом случае, армия была небольшой — двадцать пять тысяч человек — и была полностью занята на Западе, с опаской наблюдая за индейцами и мексиканской революцией, которая усугубляла проблемы на южной границе.[795]

Хейс, как и Грант до него, просчитался в своей попытке примирить Юг. Он полагал, что южане будут уважать избирательное право чернокожих. Его стойкие враги, как оказалось, справедливо, никогда не доверяли Югу. Все большие территории Юга теряли право голоса для чернокожих. После 1877 года федеральные войска до конца девятнадцатого века ни разу не были направлены для защиты конституционных прав чернокожих граждан.[796]

Реконструкция не была обречена на провал. Республиканцы упустили свою возможность принести процветание простым белым и чернокожим людям. Коррупция республиканских правительств и высокие налоги для мелких землевладельцев были не просто клеветой демократов, это были провалы республиканцев. Это, в сочетании с неспособностью противостоять террору, что могло бы сделать правительство, положило конец республиканскому правлению на Юге. Когда республиканцы предпринимали силовые действия против террора, они побеждали. Решение не делать этого убило их партию в переносном и буквальном смысле. Разрушение защитных механизмов, предусмотренных поправками к Реконструкции, также не было неизбежным. Необдуманные назначения Гранта в Верховный суд привели к решениям, лишь немногим менее разрушительным, чем «Дред Скотт». Вновь окрепший Юг означал, что голоса демократов Севера были сосредоточены в ключевых штатах — Нью-Йорке, Нью-Джерси, Коннектикуте и Индиане — демократы достигли паритета с республиканцами.

В национальном масштабе демократы вернулись как партия «нет», определяемая их оппозицией тарифу, Реконструкции и интервенционистскому федеральному правительству, созданному республиканцами. Они воспользовались готовностью Хейса к компромиссу, лишая чернокожих избирателей права голоса, когда это было необходимо, и контролируя их голоса, когда это было возможно, укрепляя тем самым «твердый Юг». Партизанская борьба за Реконструкцию переместилась с Юга в Вашингтон, где возрождающиеся демократы сражались с республиканцами в разделенном федеральном правительстве.

Сдержанность Хейса и Гранта ознаменовала ослабление власти радикалов и нежелание партии определять себя в терминах Реконструкции. «Кровавая рубашка» сработала в 1876 году, но со временем ее эффективность снизилась. Не только подавление чернокожих граждан на Юге, но и двусмысленность свободного труда в индустриальном обществе подточили былую силу свободы договора и свободного труда. В результате у республиканцев осталась программа, основанная на процветании, что было не слишком полезно в разгар депрессии.

Противостояние, которого республиканцы добились в 1876 году, было гораздо лучше, чем они могли ожидать. После десяти лет правления республиканцев их результаты вполне могли привести к полному отстранению от власти. Нация находилась в состоянии экономической депрессии и не смогла преодолеть старые разногласия. Индейская проблема не желала уходить; политический компромисс и решение Реконструкции Юга оказались не более чем струпьями на гноящейся ране; демократы Юга чесали эти струпья, надеясь еще больше ослабить республиканцев. Прежде всего, новая индустриальная республика разразилась конфликтами, беспорядками, страхом и гневом. Рабочие — в основном иммигранты — демонстрировали свою силу, чтобы разрушить нацию; их мишенью часто становились железнодорожные корпорации, которые большинству американцев казались столь же необходимыми, сколь и опасными. 1877 год превратился в череду жестоких столкновений.

II

Генерал О. О. Говард не хотел спровоцировать войну нез-персов в 1877 году, когда произвольно проигнорировал претензии нез-персов в Орегоне, так же как Том Скотт хотел спровоцировать Великую забастовку 1877 года, когда обострил борьбу с Джоном Д. Рокфеллером из Standard Oil. Армия, которую Хейс отказался направить против белых южан, убивавших и подчинявших себе чернокожих южан, летом 1877 г. активно действовала и в других местах, причем наиболее впечатляюще — на Западе.

Президент Грант в своем последнем послании «О положении дел в Союзе» обвинил «скупость белого человека» в проблемах с лакота в Черных холмах, и та же самая скупость породила аналогичные проблемы с племенем нез-персе. Почти две трети племени нез-персе на территории Айдахо и Орегона отказались ратифицировать «воровской договор» 1863 года, который резко сократил их родные земли. Нез-персе разделились на группы, заключившие и не заключившие договор. Последние вернулись на свои земли, самые изолированные из которых лежали вдоль красивых и отдаленных гор Уоллоу на современном северо-востоке Орегона. Здесь жили последователи Хайнмота Тоялакека или вождя Джозефа, который был гражданским вождем, а не, как считали американцы, военным лидером.[797]

Некоторое время казалось, что Соединенные Штаты оставят эти группы в покое, признают, что они не подпадают под действие договора, и признают их права на землю. Но затем правительство отправило на переговоры генерала Говарда, бывшего главу Бюро по делам вольноотпущенников. Сардоническое описание рвения, ханжества и тупости Говарда, данное генералом Джорджем Круком, было достаточно точным: «Создатель поместил его на землю, чтобы он был Моисеем для негров», и, выполнив этот долг, «он почувствовал, что его следующая миссия — это индейцы». Изначально Говард выступал за то, чтобы позволить нез-персе остаться, но унижение армии от рук лакота и собственное убеждение Говарда, которое было и у правительства, что индейцев нужно контролировать и переделывать, изменили его мнение и его инструкции. Говард приказал орегонским нез-персе перебраться в резервацию на территории Айдахо в течение тридцати дней — 15 июня 1877 года — или столкнуться с войной. Большинство нез-персе приготовились подчиниться, но незадолго до истечения срока некоторые молодые люди начали мстить за годы жестокого обращения. Сначала они убивали выборочно, выбирая тех, кто убивал их родственников, натравливал на них собак или защищал тех, кто избивал индейцев. Но как только началось насилие, все, кого находили вместе с виновными, тоже погибали. Говард направил войска. Первые сообщения о столкновениях стали появляться в восточных газетах в конце июня, хотя поражение лакота должно было положить конец подобному насилию на Западе.[798]

В историях, которые американцы рассказывали сами себе, беженцы бежали в Соединенные Штаты, а не из них, но нез-персе, как и люди Сидящего Быка до них, рассматривали Канаду как свое убежище. Они бежали от сходящихся колонн генералов Майлза и Говарда, перехитрив солдат, когда смогли. Они пересекали труднопроходимую местность с детьми и стариками, сражались и побеждали солдат, когда их загоняли в угол. В битве при Биг Хоул на территории Айдахо они отбили американцев, но американские солдаты убили десятки индейских женщин и детей. Чтобы избежать дальнейших столкновений с армией, индейцы племени нез-персе переместились в другие места.

В этой карикатуре высмеивается генерал О. О. Говард, тот самый человек, который возглавлял Бюро по делам вольноотпущенников, за то, что ему не удалось поймать бежавших нез-персов. Карикатура «О! Oh! (или Uh! Oh!)» относится к прозвищу, которое дали ему солдаты во время Гражданской войны, обыгрывая его инициалы, чтобы передать отсутствие военных успехов. Нез Персе называли его Генерал Послезавтра. Пак, 7 августа 1878 года. Библиотека Конгресса США, LC-USZC2–1241.

Через Йеллоустонский парк на территории Вайоминга. В 1872 году президент Грант подписал закон о создании парка, который активно рекламировался Джеем Куком как источник перевозок для Northern Pacific; он должен был стать «местом развлечений для пользы и удовольствия людей». После 1873 года, когда Северная Тихоокеанская железная дорога прекратила свое существование, парк оставался удаленным, хотя и не был недоступен для туристов. Когда племя нез-персе бежало через новый парк, столкнулись две совершенно разные, но связанные между собой Америки. Сопротивляясь насильственной инкорпорации в американское общество, племя нез-персе столкнулось с партией туристов, члены которой отдыхали, спасаясь от давления индустриализирующегося общества. Некоторые молодые воины увидели в партии Коуэна объект для мести и попытались его захватить. Чудом спасшись, все выжили после того, что историк Эллиотт Уэст назвал «худшим отпуском в американской истории».[799]

Нез-Персе ушли из парка в Монтану, ускользая от армии, когда могли, и сражаясь, когда не могли. Во время Гражданской войны солдаты Говарда в шутку прозвали его «генерал О! О! Говард». Нез-персе называли его просто «генерал Послезавтра». Ему не удалось поймать племя нез-персе, но это сделал генерал Нельсон Майлз. Вопреки совету Покера Джо, одного из военачальников, который блестяще провел их через Монтану, нез-персе остановились на отдых недалеко от канадской границы у реки Милк-Ривер. Охотники встретили бизонов, остатки быстро исчезающих стад, и нез-персе были голодны. Майлз напал на них, пока они отдыхали в Медвежьей Лапе. После стольких месяцев бегства и смертей Канада и убежище были так близки, но Соединенные Штаты схватили и окружили племя нез-персе. Примерно треть вырвалась из лагеря, чтобы присоединиться к лакота Сидящего Быка в Канаде; основная часть племени нез-персе под командованием вождя Джозефа сдалась 5 октября 1877 года. Джозеф, вероятно, никогда не произносил приписываемую ему впоследствии речь, но он сказал что-то вроде того, что американцы перевели как «С того места, где сейчас стоит солнце, я больше не буду сражаться».[800]

За драматизмом полета скрывалась важная истина. Граница имела значение. Она разделяла не только Соединенные Штаты и Канаду, но и родные земли индейских народов. До конца века армия США и Королевская канадская конная полиция делали границу все более непроходимой для коренных жителей, которые не считались гражданами ни одной из стран, но были подопечными той или другой. Они преследовали их и останавливали во время путешествий, которые раньше были обычным делом.[801]

После войны американцы проявили к племени нез-персе не больше щедрости, чем до нее. Генерал Шерман хотел повесить Джозефа, обойдясь с ним гораздо более сурово, чем Соединенные Штаты обошлись с Джефферсоном Дэвисом. Вместо этого он просто нарушил обещания генерала Майлза, данные племени нез-персе, и сослал их на Индейскую территорию. За защиту своей родины племя нез-персе заплатило большую цену, чем конфедераты за попытку разрушить Союз. Они перенесли медленную казнь. Прежде чем их освободили восемь лет спустя, половина пленных нез-персе умерла, в том числе почти все их маленькие дети.[802]

Индейское насилие — это старое насилие, и хотя бегство племени нез-персе захватило общественность, большую часть лета оно было сопоставлено с новым насилием, которое поражало гораздо ближе к дому, и затмевало его. Тем летом в стране происходили, как выражались газеты, две «красные» войны.

Среди многочисленных жертв паники 1873 года была Техасская и Тихоокеанская железная дорога Скотта, но еще больше паника ослабила Пенсильванскую железную дорогу, президентом которой Скотт стал в 1874 году. Его попытки возродить Техасскую и Тихоокеанскую железную дорогу привели к ожесточенным сражениям с Коллисом П. Хантингтоном из Южной Тихоокеанской железной дороги; его потребность увеличить доходы Пенсильванской железной дороги привела к войне против Standard Oil Джона Д. Рокфеллера. Скотт привык бороться с другими железными дорогами, но теперь ему пришлось противостоять отраслям, которые железные дороги сделали возможными, и некоторые из них стали достаточно сильными, чтобы бросить ему вызов.[803]

Во многом история Великой забастовки 1877 года — это история о том, как конфликт в штате Пенсильвания вышел на национальный уровень. Столица страны уже давно уехала из Филадельфии в Вашингтон, финансовый капитал переместился в Нью-Йорк, но Пенсильвания, с ее углем, нефтью и промышленностью, оставалась мастерской нации. Пенсильванская железная дорога была самой могущественной и самой управляемой корпорацией страны, что, учитывая инсайдерские сделки дороги, многое говорит об американских корпорациях.

После паники 1873 года Том Скотт был слишком напряжен, а когда он был напряжен, он был склонен удваивать свои ставки. Чтобы спасти Texas and Pacific, ему очень нужна была помощь. Он обратился к Эндрю Карнеги, который когда-то был его протеже, а теперь становился все более могущественным производителем железа и стали. В 1877 году Карнеги пришлось столкнуться с конфликтом между ценностями, выраженными в «притяжении», как называли деловую дружбу, сделавшую карьеру ему и Скотту, и эффективностью, безжалостным уничтожением конкуренции и ограничением риска, которые сделали их искусными бизнесменами. Когда его наставник попросил помощи в поддержании на плаву компании Texas and Pacific, Карнеги отказался. Он считал Texas and Pacific опасным отвлекающим фактором; успех приходит, если сосредоточиться на главном бизнесе. Он отказался бросать хорошие деньги на ветер.[804]

Сталь и нефть были основными видами бизнеса в Пенсильвании, и любой крупный бизнес в Пенсильвании был связан со Скоттом и Пенсильванской железной дорогой. Как бизнесмен Рокфеллер был в некотором роде близнецом Карнеги, но публичная личность Рокфеллера была совсем другой: тихой, семейной и скрытной. Он был выходцем из одного из тех готических карманов, которые разбросаны по всему миру.

Новая Англия и Юг, которые очаровывали американских романистов со времен По. Его отец был двоеженцем, возможно, насильником, а также мошенником, специализировавшимся на патентованных лекарствах. Он периодически покидал свою семью и в конце концов совсем оставил ее ради другой, более молодой жены. Джон Д. Рокфеллер намеренно сформировал себя как противоположность своему отцу: моногамный, моралистичный, дисциплинированный и набожный. Он сохранил только отцовскую любовь к деньгам. С самых ранних лет он сочетал свою скупость с благотворительностью. Если он не давал десятину — 10 процентов, то был близок к этому. Он непреклонно верил, что «Бог дал мне мои деньги». Он считал себя Божьим управителем.[805]

Рокфеллер сколотил свое состояние в Кливленде, который вместе с Чикаго, Милуоки, Цинциннати, Миннеаполисом и Сент-Луисом превратил Средний Запад в самый динамичный и быстрорастущий регион Соединенных Штатов. Он начал работать клерком, изучил бухгалтерский учет и стал оптовиком, торгуя и спекулируя товарами. Он купил замену военной службе в Гражданской войне и занялся нефтью, которая, перерабатываясь в керосин, быстро вытесняла китовый жир в освещении американских домов. Рокфеллера не интересовало бурение скважин на нефть, которое в то время ограничивалось сравнительно небольшим участком на западе Пенсильвании. Он инвестировал в нефтеперерабатывающие заводы.[806]

Рокфеллер не терпел либеральных потуг laissez-faire; для него проблема эпохи заключалась в чрезмерной конкуренции. Нефтяники добывали и тратили слишком много нефти. Существующие нефтеперерабатывающие заводы были маленькими и неэффективными, но их было так много, что они все равно наводняли рынки керосином, сбивая цены. Экономике требовался порядок: пулы для регулирования производства и цен и консолидация для создания более крупных и эффективных нефтеперерабатывающих заводов. Рокфеллер проповедовал сотрудничество. Сотрудничество означало вступление в Standard Oil, которую он основал в 1870 году. У Рокфеллера было много врагов и мало друзей, но он умел поглощать самых способных из своих конкурентов в Standard Oil, которая была безжалостной, эффективной и настолько скрупулезной, насколько это было необходимо. Его партнер, Генри Флаглер, был пресвитерианином, а не баптистом, но он копировал деловое христианство Рокфеллера. На его рабочем столе хранилась цитата из современного романа Дэвида Харума: «Поступай с другими так, как они поступали бы с тобой, — и делай это первым».[807]

Ключом к первоначальному успеху Рокфеллера, что неудивительно, стали железные дороги. Нефть была дешевой; нефтеперерабатывающие заводы были дешевыми; но транспортировка нефти на заводы и керосина с заводов на рынок была относительно дорогой. Рокфеллер искал свое преимущество в транспортировке. В Кливленде у него было железнодорожное сообщение и, в течение части года, доступ к судоходству через Великие озера к каналу Эри. В 1868 году Рокфеллер получил скидки — возврат части денег, которые он платил за перевозку грузов, — от железной дороги Эри, принадлежавшей Джею Гулду, и Нью-Йоркской центральной железной дороги Вандербильта. Железные дороги добились эффекта масштаба и гарантированного трафика, предоставив Standard Oil особые привилегии, которые антимонопольщики осуждали как нарушение обязанностей железных дорог как общих перевозчиков.[808]

В 1872 году Скотт и Рокфеллер совместно взяли под контроль нефть Пенсильвании. Скотт создал Южную компанию по улучшению (South Improvement Company, SIC), которая была создана тем, что его враги называли законодательным органом Тома Скотта — Генеральной ассамблеей Пенсильвании. Законопроект о создании SIC был внесен анонимным законодателем, поименное голосование не проводилось, а в материалах Генеральной ассамблеи нет никаких записей о его принятии. Идея заключалась в том, чтобы регулировать производство и перевозки, стабилизируя цены в интересах магистральных линий и участвующих в них нефтеперерабатывающих компаний. Цель заключалась в том, чтобы сделать SIC инструментом для концентрации нефтепереработки в Кливленде и Питтсбурге за счет нефтепереработчиков в других странах. В конечном итоге эта схема провалилась, поскольку производители нефти устроили бойкот, а независимые нефтепереработчики оказали достаточное политическое давление, чтобы добиться отмены устава SIC.[809]

Крах SIC стал лишь неудачей в кампании Рокфеллера по сокращению конкуренции и централизации нефтепереработки. Он использовал угрозу SIC и нехватку нефти в результате бойкота производителей, чтобы поглотить практически все конкурирующие нефтеперерабатывающие заводы в Кливленде. Рокфеллер поставил своих кливлендских конкурентов перед выбором: разорение или продажа Standard Oil. Они могли взять акции Standard Oil — на чем он настаивал — или наличные, а цену определяли его оценщики. Приказ иррациональной промышленности исходил от вполне видимой руки Standard Oil, а не от предполагаемой невидимой руки рынка.[810]

Доминирование в Кливленде стало важным шагом, но оставались и другие нефтеперерабатывающие компании в западной Пенсильвании и на северо-востоке. Рокфеллер организовал конкурирующие нефтеперерабатывающие компании в пулы, разделив рынок и определив цены между ними, а также пытаясь контролировать производство. Такие пулы были хрупкими, они практически всегда распадались и начинали новый виток конкуренции. Рокфеллер постарался сохранить свое преимущество на железных дорогах и в трубопроводах, по которым нефть доставлялась к железнодорожным станциям. Он построил собственные цистерны и взял на себя страхование, получив взамен дополнительное снижение тарифов. Он инвестировал в новые и более эффективные нефтеперерабатывающие заводы и стремился к экономии везде, где только можно.[811]

Паника 1873 года открыла перед Рокфеллером новые возможности. Цены на сырую нефть резко упали, как и цены на керосин. Сократив расходы и дивиденды, Рокфеллер начал планомерно приобретать сначала своих крупнейших конкурентов, а затем и более мелких в Питтсбурге, Филадельфии и Ойл-Сити. Он также закрепился в Нью-Йорке. К 1875 году он контролировал все крупные центры нефтепереработки. Он не боялся брать кредиты. Он строил трубопроводы, чтобы контролировать доступ к железнодорожным станциям и складам.[812]

В 1876 году в Брэдфорде, штат Пенсильвания, было открыто новое месторождение нефти. Стоимость добычи была низкой, производство резко возросло, и нефть упала с четырех долларов за баррель в 1876 году до семидесяти центов к 1878 году. Рокфеллер, как и подобало его характеру, увидел в падении цен выгоду. Standard Oil проложила трубопроводы к новому месторождению, бесплатно подключила новые скважины и построила резервуары для хранения излишков. Вскоре объемы добычи превысили возможности хранилищ, и нефть ушла в землю. Рокфеллер объявил, что Standard Oil будет принимать нефть только для немедленной отгрузки, и снизил предлагаемую цену на 20 %. Он отдал предпочтение поставкам на свои собственные нефтеперерабатывающие заводы, отрезав их от конкурентов. Несмотря на избыток нефти, его конкуренты обнаружили, что их нефтеперерабатывающие заводы пересыхают. Когда расследование, проведенное в штате Пенсильвания, оправдало Рокфеллера, производители заявили, что Standard Oil подкупила следователя. Прибыль Standard Oil резко возросла, в то время как производителям грозил крах.[813]

События развивались быстро и непредсказуемо. Экспансия Рокфеллера угрожала прибыльным нефтяным перевозкам Пенсильванской железной дороги. Empire Line, одна из многочисленных дочерних компаний Pennsylvania, призванная выкачивать прибыль из Pennsylvania и перекладывать ее в карманы инсайдеров, построила конкурирующие трубопроводы для соединения с Pennsylvania и приобрела нефтеперерабатывающие заводы на Восточном побережье, чтобы соперничать с Rockefeller. Это была война не только между Standard Oil и Empire, но и между Пенсильванской железной дорогой и New York Central и Erie, которые также перевозили грузы Standard Oil. Независимые производители нефти, искавшие защиты от Standard Oil, встали на сторону Empire, президент которой, полковник Джозеф Д. Поттс, описал методы картеля Рокфеллера — Центральной ассоциации нефтепереработчиков — как напоминающие «нежное размахивание крыльями вампира, имеющее ту же цель — беспрепятственное извлечение крови жертвы».[814]

Война началась в неудачное для Скотта время. Инвесторам Пенсильванской железной дороги, организовавшим в 1874 году комитет по расследованию деятельности акционеров, не нравились инсайдерские операции, которые уносили доходы. Скотт и его предшественник на посту президента Пенсильванской железной дороги, Дж. Эдгар Томсон, пытались поддерживать дивиденды на уровне 10 %, обоснованно полагая, что хорошо обеспеченные акционеры, как правило, менее любопытны, но снижение доходов после 1873 года, вызванное депрессией и конкуренцией, делало это все труднее и труднее. Чтобы сохранить дивиденды, Пенсильвания сократила зарплаты, уволила сотрудников и увеличила рабочую неделю до шестидесяти часов без эквивалентного повышения зарплаты. Увеличение рабочей недели и предыдущее сокращение заработной платы составили 20-процентное снижение зарплаты, но этого было недостаточно. К маю 1877 года Пенсильвания сократила дивиденды до 6 процентов и запланировала еще одно сокращение зарплаты на 1 июня 1877 года.[815]

Конкурентная борьба Пенсильванской и других крупных восточных железных дорог в 1870-х годах подтолкнула их к созданию Ассоциации восточных магистральных линий во главе с Альбертом Финком. Это был гигантский пул с сильной бюрократией, который распределял перевозки и устанавливал тарифы. Другие члены пула, очевидно, также согласились снизить заработную плату. Война Скотта с Рокфеллером поставила ассоциацию под угрозу. Переключив все перевозки Standard на Пенсильванию и потребовав от конкурентов скидок, Рокфеллер спровоцировал именно ту войну тарифов, которую должна была предотвратить Ассоциация восточных магистральных линий. Он закрыл свои нефтеперерабатывающие заводы в Питтсбурге и увеличил производство на своих НПЗ в Кливленде, чтобы лишить Pennsylvania доходов. Пенсильвания потеряла и долю рынка, и деньги.[816]

Когда Скотт пошел на снижение зарплаты, он запустил таймер на бомбе, которая, по его мнению, не должна была взорваться. То, что последовало за этим, было похоже не столько на обычную забастовку, сколько на социальную революцию.[817]

III

В начале июля в американских газетах преобладала информация о преследовании племени нез-персе на Западе. На Севере все было спокойно. На Востоке Пенсильванская железная дорога легко справилась с делегациями рабочих и разрозненными забастовками, и поэтому другие магистральные линии ввели свои сокращения заработной платы 1 июля. В дополнение к предыдущим снижениям заработной платы, новые сокращения заработной платы, в зависимости от должности рабочего, составили от 20 до 29 процентов с 1873 года. Сокращение заработной платы сопровождалось радикальными изменениями в правилах работы, которые поставили организацию и проведение работ под более жесткий контроль со стороны руководства. Помимо практических последствий — менее предсказуемых графиков, дедхедов (ожидающих без оплаты в чужом городе нового задания), более длинных часов, меньшего времени с семьями и меньшей гарантии занятости — работники восприняли новые правила как посягательство на их достоинство как мужчин и граждан. От них ожидали беспрекословного подчинения приказам чиновников, которых они не выбирали и часто не уважали. Кто контролирует условия труда — рабочие или руководство — стало центральным вопросом в 1877 году. Из семи требований, которые рабочие «Пенсильвании» предъявили компании, только одно касалось заработной платы.[818]

Отсутствие непосредственных проблем скрывало тиканье бомбы замедленного действия. Первыми в ответ на снижение зарплаты вышли на улицу рабочие Балтимора и Огайо. Симметрично, Джон В. Гарретт, президент дороги, утвердил 10-процентные дивиденды для акционеров в тот же день, когда сократил заработную плату на 10 %. Забастовка началась в Камдене, штат Мэриленд, и 14 июля быстро распространилась на Мартинсбург, Западная Вирджиния, важный пункт разделения, как железные дороги называли города, где располагались их магазины и перегрузочные площадки. Железнодорожники объявили блокаду грузовых перевозок до тех пор, пока их зарплата не будет восстановлена, хотя работники цехов оставались на работе. К вечеру в поддержку железнодорожников собралась толпа. Как и во многих других городах во время забастовки, большинство собравшихся не были железнодорожниками. Некоторые были женами и детьми-подростками железнодорожников; большинство остальных были безработными, работниками других отраслей, клерками и мелкими бизнесменами. Здесь, как и в других местах, забастовка была в равной степени как восстанием общества против железных дорог, так и рабочей акцией. Поначалу местная и даже часть национальной прессы симпатизировала забастовщикам. Газета Missouri Republican отказалась осудить людей, которые были вынуждены выбирать между «революцией и бессердечным подчинением требованиям капитала». Железнодорожникам, которые останавливали движение грузовых, но не пассажирских поездов, приходилось бороться за контроль над забастовкой, иногда сопровождая пассажирские поезда через толпы, которые хотели остановить все движение.[819]

Забастовка на железной дороге Эри началась после того, как управляющий этой дороги, находящейся в стадии банкротства, поддержал начальника отделения, уволившего всех членов делегации, которая без разрешения начальника отправилась в Нью-Йорк и выразила протест по поводу снижения заработной платы: «Компания не пойдет ни на какие уступки [в этом вопросе] людям, и если потребуется закрыть дорогу до восстановления власти компании, то дорога будет закрыта». По словам вице-президента «Эри», «на карту было поставлено право компании управлять своей собственностью». Рабочие рассматривали спор столь же широко: по словам одного из лидеров забастовки, железные дороги пытались сломить дух мужчин и всех организаций, к которым они принадлежали…Многие из мужчин состояли в масонском обществе и обществе Odd Fellowship.

Если у мужчин не было денег на уплату взносов, им, конечно, пришлось бы выйти из всех этих ассоциаций, из всех обществ взаимопомощи, оставив их разнородной массой без гражданской и социальной помощи.[820]

Первые серьезные вспышки насилия произошли в Мартинсбурге, и это стало основой для повторения событий в других местах. Когда забастовщики закрывали железную дорогу «Балтимор и Огайо», а местная полиция оказывалась неспособной или нежелающей защитить рабочих, желающих двигать товарные поезда, губернатор мобилизовывал местное ополчение, которое часто симпатизировало забастовщикам. В Мартинсбурге губернатор Генри Мэтьюс послал войска по приказу Джона Гаррета, президента B&O. Забастовщик выстрелил в ополченца, сопровождавшего поезд со скотом, когда тот попытался переключить рубильник. Ополченец открыл ответный огонь. Оба были ранены, нападающий — смертельно. В Мартинсбурге начало насилия стало и его концом. Забастовщики не хотели пытаться перевести другие поезда, и, поскольку ни один поезд не двигался, а насилие не продолжалось, ополченцы, сочувствующие забастовщикам, отступили. Губернатор приказал ополченцам прибыть из Уилинга, но и они оказались ненадежными. Резко отступив от прежней практики, президент Гарретт потребовал ввести федеральные войска. Армия США ранее не вмешивалась в трудовые конфликты в штатах, хотя и была задействована на территориях. Использование войск в забастовке было более радикальным расширением федеральной власти, чем их применение для защиты избирателей на Юге, где существовало специальное законодательство, санкционировавшее их использование.

Самые громкие требования о предоставлении войск исходили от руководителей железных дорог, таких как Гарретт и Скотт. Они контролировали так много чиновников штата, что порой забывали, что сами не являются выборными должностными лицами и не могут просить президента о предоставлении солдат. Это должны были сделать губернаторы. Чтобы их просьбы были убедительными, губернаторы должны были продемонстрировать, что полиция и ополчение больше не могут защищать жизнь и имущество. Поскольку зачастую это было не так, железнодорожники предлагали другие аргументы. Скотт заявил, что свободное движение поездов эквивалентно свободе моря, и назвал забастовщиков пиратами. Чарльз Фрэнсис Адамс-младший из железнодорожной комиссии Массачусетса приравнял бастующего рабочего к «врагу народа» Содружества.[821]

Президент Хейс, отказавшись вводить войска на Юг, вряд ли горел желанием использовать их для разрешения гражданских споров на Севере, но, как это было принято в первую часть его президентства, он возражал в принципе, но уступил на практике. Губернатор Западной Вирджинии Мэтьюс сообщил, что «может быть уничтожено много имущества и… потеряны жизни». Хейс признал достаточной лишь возможность, а не реальность насилия, объявил забастовку «незаконным и мятежным действием» и направил войска, несмотря на отсутствие насилия или уничтожения имущества после первой стрельбы. Компания Baltimore and Ohio взимала с правительства плату за проезд солдат до Мартинсбурга.[822]

В Пенсильвании Скотт обратился к мэру Филадельфии и губернатору, который в момент забастовки отдыхал с семьей в одном из личных вагонов Скотта, с просьбой о предоставлении войск. Поначалу Хейс ограничивал использование федеральных войск защитой государственной собственности и поддержанием мира, но Скотт хотел, чтобы солдаты подавили забастовку и, если понадобится, управляли поездами. Хейс частично уступил. Когда трое федеральных судей постановили, что рабочие, бастующие против обанкротившихся железных дорог, находящихся в руках федеральных управляющих, проявили неуважение к суду, они открыли огромную лазейку для федерального вмешательства. Процедура банкротства стала инструментом для получения федеральной помощи, необходимой для подавления забастовок. В одном Хейс был тверд. Он отказался от требования Скотта собрать семьдесят пять тысяч добровольцев для прекращения забастовки.[823]

При всей юридической и символической значимости их использования федеральные войска сыграли относительно незначительную роль в фактическом подавлении забастовки. Они провели июль и август, курсируя от одной вспышки к другой, часто прибывая уже после того, как насилие закончилось. Борьба шла в основном между забастовщиками и их сторонниками, с одной стороны, и полицией, волонтерами и ополченцами — с другой.

Хотя у забастовщиков не было национального руководства или координации, забастовка казалась общенациональной, потому что она была так широко распространена, а новости о различных вспышках распространялись так быстро. Она показала, насколько основательно железнодорожная и телеграфная сеть перестроила американское пространство. Рабочие могли быстро перемещаться из города в город по железной дороге, а новости о различных забастовках распространялись еще быстрее по проводам. В июле забастовка переместилась из Мартинсбурга в Балтимор, затем в Питтсбург, а потом на северо-восток, средний запад и на запад. Только Новая Англия и глубокий Юг остались в стороне.[824]

Рабочие использовали современные технологии так же эффективно, как и их работодатели. Железнодорожники олицетворяли собой меняющуюся экономику; они требовали контроля над этими изменениями, а не сопротивлялись им. Как цепная реакция, новости о забастовке в одном месте вызвали вспышки в других городах, поселках и регионах. Забастовка вызвала социальную напряженность, которая развивалась на протяжении десятилетия. Рабочие и их сторонники сопротивлялись «монополиям» — железнодорожным корпорациям, которые определяли условия их повседневной жизни и работы.

Забастовка казалась социальной революцией, потому что в ней участвовало гораздо больше людей, чем железнодорожники. Большая часть насилия исходила от тех, кто, не работая на железных дорогах, видел, как их жизнь нарушается и подвергается опасности. Поезда пересекали американские города на уровне улиц, тех самых улиц, на которых в буквальном смысле слова жили бедняки — работали, добывали дрова или уголь, торговали и покупали товары. На этих улицах играли и работали дети, по ним мелкие предприниматели получали и отправляли товары, по ним же получали доступ к клиентам. Железнодорожные пути, проходящие по центру таких улиц или пересекающие их на одном уровне, превращали районы, по словам одного из жителей Саут-Сайда Чикаго, в «длительный и вечный распределительный пункт», создавая «ужас и тревогу» для тех, кто ими пользовался.[825]

Травмы и смерть, связанные с работой на железных дорогах и жизнью рядом с ними, вызывали глубокое недовольство. Только в штате Нью-Йорк в 1870-х годах ежегодно гибли сотни рабочих и жителей, раздавленных поездами или ставших жертвами беглых лошадей, напуганных поездами.

Дети погибали, пытаясь зацепиться за вагоны. К забастовщикам присоединились толпы людей, озлобленных на железные дороги, и зачастую они были более воинственными и жестокими.[826]

Старые идеалы независимости и мужественности подпитывали забастовку, но они также могли, по крайней мере в некоторых городах, предотвратить возникновение классового раскола. В 1877 году Юджин Дебс, местный чиновник Братства пожарных локомотивов в Терре-Хауте, штат Индиана, и начинающий политик-демократ, выступил против забастовки. Как и многие другие консервативные рабочие, он считал себя живущим в общем и гармоничном мире с работодателями, которых он рассматривал как коллег-производителей и сограждан. Большинство железнодорожников в Терре-Хауте поддержали забастовку, но они четко понимали, что, хотя они бастуют против Вандальской железной дороги, их настоящим врагом является Пенсильванская железная дорога и Том Скотт. Они думали, что «их сограждане всех классов» разделяют ту же неприязнь к Пенсильвании и поддерживают забастовку. В этом они ошибались. Работодатели Терре-Хауте не приветствовали забастовку, и федеральные войска вывели забастовщиков из занятого ими депо.[827]

После перестрелки в Мартинсбурге насилие утихло почти на неделю, но в пятницу 20 июля балтиморские ополченцы вышли из своего арсенала, чтобы защитить собственность B&O. Многие ополченцы отказались собраться; те, кто собрался, столкнулись с разъяренной толпой, которая угрожала и бросала камни. Солдаты открыли огонь по толпе, но вместо того, чтобы отступить, бунтовщики атаковали войска на всем пути их следования к станции Камден. Половина ополченцев, испугавшись или сочувствуя толпе, дезертировала. Только один солдат был тяжело ранен, но дюжина горожан лежала мертвыми, включая Патрика Гилла, сорокалетнего ирландского иммигранта, Томаса Бирна, продавца в магазине одежды, и Вилли Хоуранда, пятнадцатилетнего разносчика новостей.[828]

В Питтсбурге 20 июля насилие было гораздо серьезнее. Железнодорожники, поддерживаемые многочисленными сочувствующими, остановили все грузовые перевозки через город. Мэр ненавидел железнодорожных чиновников, которых считал «властными и диктаторскими». Бизнесмены возмущались структурой тарифов Пенсильванской железной дороги, которая долгое время дискриминировала грузоотправителей Питтсбурга. Депрессия сильно ударила по городу, и 19 июля город, отчаянно нуждаясь в средствах, уволил половину своего полицейского управления. Местная милиция открыто общалась с забастовщиками — людьми, которые были их соседями, друзьями и коллегами по работе. Офицеры ополчения, сомневаясь в лояльности собственных солдат, запросили подкрепления из Филадельфии, и железнодорожники охотно их поддержали. Филадельфийские ополченцы прибыли специальным поездом и 20 июля начали очищать железнодорожные пути и железнодорожные дворы от забастовщиков и сочувствующих им, среди которых были женщины и дети. Существуют разные версии того, кто спровоцировал насилие, но как только ополченцы с примкнутыми штыками двинулись на толпу, начались бои. Солдаты открыли огонь, убив от десяти до двадцати человек и ранив от тридцати до семидесяти. Эти смерти, которые большое жюри позже охарактеризовало как «несанкционированные, преднамеренные и бессмысленные убийства», привели город в ярость, и толпа в ответ разрослась. Питтсбургские ополченцы бросили оружие и дезертировали, оставив филадельфийцев на произвол судьбы. К понедельнику 23 июля толпа вытеснила ополченцев с железнодорожных дворов, разграбила и сожгла две тысячи железнодорожных вагонов и сорок зданий. Бунтовщики разрушили трехмильный участок Пенсильванской железной дороги и не дали пожарным потушить пламя. Насилие прекратилось только тогда, когда сжигать стало нечего.[829]

В Балтиморе и Питтсбурге насилие, развязанное забастовкой, вызвало стандартное сравнение со стороны испуганных либералов и работодателей: Парижская коммуна 1871 года. Они представили себе коммунистических революционеров в союзе с рабочими и опасными классами в нападении на свободный труд и собственность. Забастовщики, писала газета Brooklyn Daily Eagle, отказывались «признать право каждого американца распоряжаться своим трудом и своей собственностью». Генри Уорд Бичер осуждал забастовщиков за «тираническое противодействие любому закону и порядку». Он настаивал на том, что мужчине с семьей из пяти детей нужно не больше доллара в день, если он не курит и не пьет пиво. «Разве доллара в день не достаточно, чтобы купить хлеб? Вода ничего не стоит… Человек, который не может прожить на хлебе и воде, не годится для жизни». Даже газета New York World, контролируемая Томом Скоттом, дистанцировалась от Бичера, назвав его высказывания «суицидальными и уделом сумасшедшего». Пытаясь оправдаться, Бичер проповедовал, что по замыслу Бога «великие должны быть великими, а малые — малыми». Бедные должны были «пожинать несчастья неполноценности».[830]

Когда либералы осуждали коммунистов-революционеров, они обычно имели в виду Рабочую партию США, которой тогда был всего год от роду и штаб-квартира которой находилась в Чикаго. Партия насчитывала всего несколько тысяч членов и возникла в результате временного преодоления сектантских разногласий между марксистами, которые выступали за организацию профсоюзов для развития классовой борьбы и считали политические действия преждевременными, и последователями Фердинанда Лассаля, который считал, что организация рабочих кооперативов и политические действия — это путь к новому обществу. Забастовка удивила партию не меньше, чем всех остальных, но в Чикаго, Сент-Луисе и Сан-Франциско «Рабочие» попытались возглавить забастовщиков и их сторонников.[831]

В Чикаго, где влияние социализма росло особенно среди немецких иммигрантов, как немецкие рабочие, так и антииммигрантская и антидемократическая Гражданская ассоциация финансировали свои собственные отряды милиции, что делало политические конфликты потенциально смертельно опасными. Когда 24 июля в Чикаго началась забастовка, социалисты попытались перевести ее во всеобщую стачку. Самым красноречивым и маловероятным социалистическим оратором был Альберт Парсонс, техасец и бывший кавалерист Конфедерации, ставший радикальным республиканцем. Социализм был лишь очередной остановкой на его пути к анархизму. Он женился на чернокожей Люси Парсонс, которая утверждала, что она мексиканка, но, скорее всего, была бывшей рабыней, и была почти такой же красноречивой, как ее муж. После провала Реконструкции в Техасе они переехали в Чикаго. Альберт Парсонс отрицал, что Соединенные Штаты больше не отличаются от Европы; они попали под власть деспотов. По его словам, забастовщики требовали, «чтобы им позволили жить и чтобы эти люди [владеющие средствами производства] не присваивали себе жизнь, и чтобы им не позволили превратить нас на земле в бродяг и бродяжек».[832]

Во многом чикагская забастовка повторила ход предыдущей борьбы за восьмичасовой рабочий день. Группы рабочих, многие из которых были подростками, составлявшими важнейшую часть рабочей силы, маршировали к фабрикам, призывая их к забастовке, а иногда и насильно закрывая их. Мэр, который поначалу отказывался от активной роли полиции и милиции в подавлении железнодорожной забастовки, столкнулся с давлением со стороны «Гражданского альянса», заставившего его действовать более решительно по мере распространения забастовки. Полиция, которую ирландские рабочие считали предателями, нападала на рабочих как в толпе, так и на мирных собраниях. Насилие полиции провоцировало насилие в ответ. И тут война против индейцев на Западе и рабочих в городе сошлись. Хейс приказал ввести в Чикаго федеральные войска с Запада, чтобы вести то, что газета «Трибьюн» назвала «Красной войной». Однако «война» оставалась в основном в руках полиции, и ее кульминацией стала битва на виадуке Халстед-стрит 26 июля. Халстед находился в районе, где проживали в основном богемные иммигранты, но значительное число ирландцев и других рабочих, мужчин и женщин, присоединились к бою. В целом по городу в результате столкновений погибли тридцать человек и около двухсот были ранены. Подавляющее большинство жертв составили рабочие. Восемнадцать полицейских были ранены, ни один не погиб.[833]

Далеко на западе новости о насилии на Востоке приковывали внимание жителей Сан-Франциско. Компания Central Pacific отменила свое 10-процентное сокращение заработной платы, но это не умерило гнев на железные дороги и не смягчило страдания, вызванные депрессией. Газета «Сан-Франциско Кроникл» заявила, что «основной причиной бед является общее, плохое, расточительное, тираническое, наглое, грабительское и коррумпированное управление великих железнодорожных корпораций». В Сан-Франциско Партия рабочих также взяла на себя инициативу, созвав 23 июля митинг, в котором приняли участие от восьми до десяти тысяч человек. Несмотря на попытки ораторов сконцентрировать внимание на монополии, толпа была нацелена на китайцев. Антикитайская политика стала основой в железнодорожном переплетении антимонопольной политики на Западе. Партия трудящихся потеряла контроль над ситуацией, и за этим последовали ночные беспорядки и нападения на китайцев. Многие владельцы мелких предприятий заключали союзы с организованными рабочими, чтобы бороться с конкуренцией со стороны более крупных компаний, нанимавших на свои фабрики китайских рабочих с более низкой зарплатой. Вместе они бойкотировали товары китайского производства.[834]

В Чикаго попытка всеобщей забастовки переросла в насилие, в Сан-Франциско — в антикитайские беспорядки, но в Сент-Луисе, городе с населением в триста тысяч человек, всеобщая забастовка, созванная Рабочей партией, ненадолго увенчалась успехом, несмотря на присутствие федеральных войск. Железная дорога Сент-Луис и Юго-Восток находилась в руках назначенного судом управляющего, которому было поручено управлять железной дорогой. Он запросил федеральные войска, но когда они прибыли из форта Ливенворт в Канзасе, их командир, к возмущению управляющего, заявил, что они прибыли для защиты государственной и общественной собственности, а не «для подавления забастовщиков или управления поездами». По мере того как всеобщая забастовка обретала форму, рабочие других отраслей добавляли требования о повышении зарплаты и восьмичасовом дне. Но, парализовав город, лидеры забастовки колебались и были в растерянности, что делать дальше. Они отреклись и осудили чернокожих рабочих, которых только что призывали присоединиться к забастовке. Забастовка потеряла свой импульс уже в конце июня, когда полиция и милиция силой разогнали ее и арестовали ее лидеров.[835]

Железнодорожная забастовка, принявшая множество локальных форм, сошла на нет в конце июля. Ни в основном мирные всеобщие забастовки, ни разъяренные толпы не смогли противостоять организованному насилию, которое обрушили на них местные, штатные и федеральные власти. Потрясения в других отраслях продолжались и в августе, но к концу лета восстание рабочих закончилось. Оно привело в ужас многих работодателей и «белых воротничков», а также вызвало настоящую истерию в либеральных бастионах городской прессы.

Подавление забастовки вряд ли означало безоговорочный триумф корпоративных интересов. Поддержка, которую забастовщики получили во многих городах и поселках, выходящая за рамки классовой принадлежности, вынудила железные дороги обратиться за помощью к милиции штата и федеральным войскам. Местные политические лидеры, избранные голосами рабочих, не желали ни вмешиваться в борьбу с забастовщиками, ни просить помощи у государства. Забастовка в Патерсоне, штат Нью-Джерси, среди ленточных ткачей — в основном французских, немецких и английских иммигрантов, — которая произошла одновременно с Великой железнодорожной забастовкой, затронула две тысячи рабочих и привела к закрытию фабрик. Местные власти ограничились лишь поддержанием мира, а поскольку общественная поддержка была на стороне забастовщиков, владельцы фабрик пошли на компромисс. В результате некоторые промышленники стали финансировать частное ополчение для использования в будущих забастовках.[836]

После Великой забастовки границы между теми, кто выиграл, и теми, кто проиграл, размылись. Корпорации и правительство подавили забастовку, но железные дороги не хотели больше давить на зарплаты. Урок, который извлек из забастовки президент Burlington Роберт Харрис, заключался в том, что «снижение зарплаты работникам [sic] может быть столь же дорогостоящим для компании, как и ее повышение». В течение следующих нескольких лет многие железные дороги полностью или частично восстановили сокращение заработной платы. Однако они не желали уступать контроль над работой. Эта борьба будет продолжаться. Города, в которых происходило самое жестокое насилие, явно проигрывали. Питтсбург, на который подала в суд Пенсильванская железная дорога, по законам Пенсильвании должен был оплатить стоимость железнодорожного имущества, уничтоженного в ходе беспорядков. Городские власти сделали это, выпустив облигации. Но Пенсильвания, и особенно Скотт, также проиграла. Pennsylvania пришлось отменить дивиденды, а ее акции упали до половины номинала. Скотт сдался компании Standard Oil. Он согласился выйти из нефтяного бизнеса и продать активы Empire Line Рокфеллеру. Доля Pennsylvania в нефтяных перевозках упала с 52 до 30 процентов.[837]

Чарльз Нордхофф, ведущий журналист и человек, вряд ли враждебно настроенный к капиталу, считал, что забастовка «покончит с Томом Скоттом, и я не буду об этом сожалеть». Как оказалось, он был почти прав. Осенью 1878 года Скотт пережил первый из целой серии инсультов. К тому времени его попытка построить Техасско-Тихоокеанскую железную дорогу потерпела крах, а его собственное лоббирование упиралось в столь же эффективное лоббирование Хантингтона и его соратников в конкурирующей Южной Тихоокеанской железной дороге. Хантингтон был полон решимости отказать Скотту в субсидиях, и он отказал ему. Больной и подавленный, Скотт, как и многие другие богатые американцы в Позолоченный век, отправился в турне по Европе и Ближнему Востоку. В мае 1879 года его юный сын и тезка умер в возрасте тринадцати лет. Джей Гулд выкупил долю Скотта в компании Texas and Pacific и занялся его ссорами с Southern Pacific. В 1880 году Скотт покинул пост президента Пенсильванской железной дороги. В 1882 году человек, который, казалось, был везде и контролировал практически все в Америке позолоченного века, умер. Ему было 57 лет.[838]

IV

Трудно представить себе более провальное начало президентства, чем то, что пережил Резерфорд Б. Хейс в 1877 году, но он был человеком, который считал, что противодействие практически со всех сторон означает, что он прав. Президент представлял собой странную идеологическую смесь. Во многих отношениях он был либералом, но недостаточно последовательным, чтобы завоевать лояльность Годкина, чья взломанная схема лишения Хейса президентства во время предвыборного кризиса стоила газете «Нейшн» половины ее сокращающегося числа подписчиков. В Конгрессе Хейс был сторонником свободной торговли, но, став президентом, он принял тарифы для получения доходов и защиты, оттолкнув от себя тех, для кого свободная торговля была неотъемлемой частью либерализма. Либерализм Хейса был направлен на «твердые деньги» и реформу государственной службы, но другие «твердые деньги» ненавидели его. Роско Конклинг и Джеймс Г. Блейн, принадлежавшие к этой категории, ненавидели реформу государственной службы, которая угрожала политическим машинам, поддерживавшим их власть. Они также были потрясены южной политикой Хейса.[839]

То, что другим казалось полумерами и нерешительностью, Хейс считал умеренностью. Его жена, Люси, была известной сторонницей умеренности. Супруги запретили употреблять спиртное в Белом доме, за что Люси получила прозвище Лимонадная Люси. Но когда она отказалась осудить пунш из кларета, поданный на ужине в их честь в Филадельфии, вашингтонское Общество умеренности Люси Хейз осудило ее и сменило название. Джеймс А. Гарфилд, наблюдая за тем, как президент барахтается в больших и малых делах, считал, что «складывается впечатление, что он недостаточно велик для того места, которое занимает», и что его избрание «стало почти смертельным ударом для его партии».[840]

Неспособность Конгресса принять ассигнования на армию вынудила Хейса созвать специальную сессию осенью 1877 года. Он не только не получил ассигнований — демократы не стали бы финансировать ни армию, ни гражданскую службу без отмены законов о гражданских правах, — но и получил многое, чего не желал. Конгресс проверил федеральную власть, которую он направил на помощь железным дорогам. В 1877 году демократы предложили законопроект, препятствующий использованию федеральных войск в качестве гражданских сил (posse comitatus). Цель законопроекта заключалась в том, чтобы помешать соблюдению гражданских прав. Законопроект провалился, но антимонополисты-республиканцы и демократы заменили его законопроектом, который разрешал использовать войска только в тех случаях, когда это «прямо разрешено Конституцией». Это позволяло использовать армию для защиты избирательных прав, охраны почты и исполнения судебных постановлений, но не для иного вмешательства в трудовые споры или для исполнения законов о доходах, направленных против бутлегеров.[841]

Не имея ассигнований на финансирование большей части правительства, Хейс одновременно оказался в состоянии войны с республиканскими ставленниками за контроль над назначениями. Конгресс, по мнению реформаторов государственной службы, нарушил конституционное разделение властей, взяв на себя право исполнительной власти назначать чиновников, отнимая власть у президента. Политические назначенцы отдавали свою лояльность партийным машинам штатов и местных органов власти, а не нации, и отчисляли свое время и часть зарплаты партиям, которым они были обязаны своими должностями. Пехотинцами в этой армии патронажа были почтмейстеры, которых к середине прошлого века насчитывалось около пятидесяти тысяч. Когда Хейс поклялся запретить федеральным чиновникам занимать политические должности, назначил Комиссию Джея, которая рекомендовала сократить штат нью-йоркского таможенного инспектора, и попытался заменить инкассатора Конклинга, Честера А. Артура, своим собственным ставленником, это означало войну.[842]

Взявшись за таможенные службы, Хейс хотел сломить противостоявшие ему машины Сталварта, которые наживались на американской системе управления на основе пошлин. На самом деле Артур был весьма компетентен. Он усовершенствовал процедуры нью-йоркской таможни и избавился от откровенного подкупа чиновников. Однако Артур оставался верным функционером машины Конклинга. Он оказался мастером так называемой системы moiety (ключевого элемента управления на основе пошлин), которая давала государственным чиновникам право на 50 % штрафа с товаров, заниженных для импорта, и использовал ее для обогащения себя, своих подчиненных и своих спонсоров. В знаменитом деле 1872 года импортному дому «Фелпс, Додж и компания» был начислен штраф в размере 271 000 долларов на груз, который, как оказалось, был занижен всего на 6000 долларов и принес государству убытки в размере всего 1600 долларов. Половина суммы в $271 00 досталась правительственным чиновникам, включая Артура, а те, в свою очередь, выплатили значительные судебные гонорары Конклингу и Бену Батлеру. Скандал был достаточно плохим, чтобы положить конец системе «moiety», но оставалось множество других возможностей для наживы.[843]

Платное управление представляло собой административную стратегию, которая была не менее «современной», чем бюрократия, ставшая характерной для европейских государств. Для исполнения законов и реализации государственной политики использовались сборы, щедроты, субсидии и контракты с частными лицами или корпорациями. Сразу после Гражданской войны то, что внешне могло выглядеть как бюрократия в Главном земельном управлении, Управлении по делам индейцев или Министерстве финансов, на самом деле представляло собой набор агентов, которые жили на собранные ими сборы и экономические возможности, которые давала их работа. Там, где сборов и щедрот было недостаточно, федеральное правительство регулярно делегировало правительственные функции корпорациям, церквям и множеству других независимых субъектов. В итоге получилась громоздкая и неэффективная система, которая требовала мало налогов, но была вездесущей и часто навязчивой.[844]

Система управления на основе сборов предполагала, что чиновники не будут руководствоваться собственными интересами и будут следовать правилам и законам, призванным контролировать их вознаграждение, но при этом система была специально настроена на обслуживание тех, кто искал выгоды. Каждый, кому требовалась государственная услуга, платил пошлину; те, кто нарушал закон или кодекс, платили штраф. Правительство предлагало вознаграждение или плату за сбор налогов, арест преступников, убийство хищников, захват вражеских судов во время войны и оказание услуг. Правительство заключало субподрядные договоры или субсидировало услуги — от надзора за индейскими агентствами до строительства необходимой инфраструктуры. Политические машины предпочитали назначения на платной основе, поскольку люди, которых они назначали, должны были делать обязательные политические взносы, часто в виде процента от дохода офиса, в пользу партии. Платные должности, будучи самыми прибыльными, давали больше откатов.[845]

Три совершенно разные фигуры — Честер А. Артур, Гровер Кливленд и Уайатт Эрп — продемонстрировали повсеместное распространение платного правительства и то, как оно работает. Будучи таможенным инспектором Нью-Йоркского порта, Артур контролировал одну из самых прибыльных должностей в стране. В 1870-х годах только зарплата и сборы инкассатора составляли 50 000 долларов, что равнялось зарплате президента. Он руководил штатом сотрудников, которые заработали еще 2 миллиона долларов. Республиканская партия Нью-Йорка регулярно отчисляла 3 процента от этих 2 миллионов долларов, а другие взносы добавлялись по мере необходимости.[846]

Демократы не менее ловко использовали эту систему. Гровер Кливленд начал свою политическую карьеру в качестве шерифа округа Эри, штат Нью-Йорк, в 1870 году. Благодаря сборам, которые он получал, работа шерифом оказалась гораздо более прибыльной, чем его собственная юридическая практика. В дальнейшем он стал мэром Буффало и губернатором Нью-Йорка. В конце концов его изберут президентом.[847]

Платное управление росло по мере расширения страны. Уайатт Эрп стал известен как фигура мифического Запада. Он был лицом закона и порядка в противовес беспорядку, который олицетворяли такие преступники, как Джесси Джеймс и Билли Кид. На самом деле Эрп был специалистом по насилию, и он и его сообщники искали возможности по обе стороны закона. Самые прибыльные возможности, как знал Эрп, часто связаны с государственными должностями.[848]

Эрп был хамелеоном. Он начинал свою карьеру сутенером, затем, вероятно, был конокрадом, растратчиком, наемным убийцей в борделях и азартным игроком; затем он стал заместителем маршала и заместителем шерифа в Уичито и Додж-Сити, штат Канзас. Он прекрасно понимал, сколько возможностей открывает перед правительством зависимость от платных услуг.[849]

Заместители маршалов получали свой доход от сборов. В 1866 году главный вождь племени чокто жаловался, что в погоне за преступниками, ищущими убежища на Индейской территории, заместители маршалов «раздражают и досаждают» чокто, «разъезжая по нашей стране с вооруженной силой и арестовывая множество наших граждан за преступления, которые они якобы совершили». Аресты, по его утверждению, производились без причины, «главным стимулом для помощников маршалов было получение за это вознаграждения».[850]

Когда в 1879 году братья Эрп переехали в бурный город Томбстоун, штат Аризона, Уайатт начал работать в правоохранительных органах, что в итоге привело к тому, что он стал начальником полиции города, заместителем своего брата Вирджила, когда тот был начальником полиции, и заместителем шерифа округа Пима. С 1879 по 1882 год Уайатт также был заместителем маршала США. Он стремился стать шерифом округа Пима. Эта должность была политическим плюсом: шериф получал 10 процентов от всех собранных им пошлин и налогов, а поскольку через округ проходила железная дорога Southern Pacific, должность стоила десятки тысяч долларов в год.[851]

Представьте себе тысячи Уайаттов Эрпов, и проблемы и возможности американского управления в этот период станут очевидными. Многие американские чиновники, получавшие небольшую зарплату, могли зарабатывать очень много, что было одной из причин, почему так много мужчин и женщин стремились к таким, казалось бы, незначительным должностям и почему политические машины так ценили возможность их даровать. Приемщики и регистраторы земельных участков получали плату за каждую сделку, а почтмейстеры имели право на процент от марок, которые они продавали во всех почтовых отделениях, кроме самых крупных. Прокуроры получали плату, иногда за каждое возбужденное дело, иногда только за обвинительные приговоры. Они могли возбуждать дела по жалобам граждан и получать за это деньги. Сложные правила, регулирующие налоги на табак и спиртные напитки, которые Конгресс ввел для финансирования Гражданской войны и продолжал вводить после нее, предусматривали штрафы за любое нарушение правил, которые наказывали как домашнее потребление, так и производство на продажу. Процент от штрафов, который шел прокурорам и агентам, а также вознаграждения, предлагаемые за поимку нарушителей, стимулировали чиновников преследовать практику, которая в противном случае могла бы остаться без внимания. Штрафы и щедроты разжигали войну между самогонщиками и мздоимцами, а также привели к тому, что федеральные маршалы и прокуроры стали навязчиво присутствовать в тысячах населенных пунктов. На Севере судьи и клерки получали плату за каждого иммигранта, получающего гражданство, которую в крупных городах составляли внушительные суммы. Платное управление превращало занятие государственных должностей в центр прибыли даже для честных людей.[852]

Последствия этой системы были еще более серьезными. Поскольку все больше нематериального богатства — банковских счетов, облигаций и акций — легко спрятать, управление на основе сборов грозило превратить страну в нацию стукачей, предлагая налоговым хорькам вознаграждение за донесения о нарушителях. Вместо того чтобы реформировать устаревшую налоговую систему, правительство предложило вознаграждение неплательщикам налогов. Оно делало это даже тогда, когда раздавало деньги частным лицам на перевозку почты, поставку товаров для выполнения договоров с индейцами и снабжение армейских постов, не осуществляя эффективного контроля за теми, кто получал контракты.[853]

Заменив Артура, Хейс не пытался изменить систему платного управления; он хотел захватить ее для своих союзников. Эта система сочетала в себе огромные юридические полномочия, ограниченный административный контроль и удивительную коррупцию. Она зависела от щедрот, поборов и лицензированного принуждения. Она способствовала снижению легитимности институтов. Многое нужно было реформировать, но Хейс лишь пытался избавиться от людей Конклинга и заменить их своими. Нью-Йорк не был особенно коррумпированным, только особенно прибыльным. В 1865 году законодательное собрание Иллинойса предоставило компаниям уличных железных дорог девяностодевятилетнюю аренду, а в 1869 году, несмотря на яростные возражения жителей Чикаго, отдало железным дорогам набережную озера в центре города. В начале 1890-х годов олдермены Чикаго контролировали заключение контрактов с мусорщиками на уборку городских улиц, получая взамен откаты и голоса. Олдерменов мало волновало качество и частота уборки улиц, пока они получали свой куш. По всей стране контракты, субсидии и оплачиваемые должности обеспечивали «откаты», благодаря которым финансировались политические партии и политики. Сразу после Гражданской войны это была, как правило, Республиканская партия, поэтому республиканские чиновники лишь неохотно стремились к реформам.[854]

Когда Хейс покусился на источник его власти, Конклинг нанес ответный удар по президенту и тем, кого он любил называть «сопливыми реформаторами службы», поддерживавшими президента. Конклинг, опираясь на традицию сенаторских привилегий, дававших сенаторам право вето на назначения в своих штатах, заблокировал первоначальную попытку Хейса сместить Артура и заменить его Теодором Рузвельтом-старшим, врагом Конклинга и отцом будущего президента. Хейс, в свою очередь, отстранил Артура от должности, когда Сенат не заседал, и с помощью демократов заменил его в 1878 году. В результате реформа казалась скорее вопросом личной неприязни к Конклингу, чем принципа, особенно когда он назначил известных портовиков сборщиками таможен в других портах и разрешил федеральным служащим участвовать в избирательных кампаниях.[855]

Битва за Артура была лишь одним из фронтов в конфликте Хейса со «Сталеварами». Как и предсказывали «Сталевары», южная политика Хейса привела к целой серии катастроф для республиканцев и чернокожих избирателей. Еще до 1876 года новые демократические правительства начали созывать конституционные съезды. Эти съезды не были направлены на официальную ликвидацию гражданских прав чернокожих, которые южане обещали Хейсу защищать. В принципе, съезды оставляли гражданские права нетронутыми, даже если на практике правительства штатов их ограничивали. Вместо этого съезды сосредоточились на республиканских программах внутренних улучшений, образования и активного управления. Демократы нанесли особый удар по долгам и налогам и урезали правительственные полномочия. На этом аграрное и бурбонское крылья демократического правительства могли объединиться. В Северной Каролине не было официального отказа от долга, но штат платил всего двенадцать центов с доллара. В других штатах правительство отказалось от больших сумм долга, особенно от железнодорожных облигаций. В большинстве штатов были введены жесткие ограничения на налогообложение. К 1890 году южные штаты отказались от долга в размере 116 миллионов долларов и избежали выплаты еще 150 миллионов долларов в виде процентов.[856]

Хейс обещал чернокожим южанам, что они будут иметь «всю защиту, которую им предоставит закон», но на промежуточных выборах 1878 года они не получили никакой защиты. Хейс признал, что выборы были омрачены мошенничеством, запугиванием и «насилием самого отвратительного характера». Мошенничество и насилие принесли демократам ошеломляющие победы на Юге, а также они добились успехов на Севере. Среди семидесяти трех представителей в Палате представителей, избранных от старой Конфедерации, было всего три республиканца, и ни одного из тех штатов, где большинство населения составляли чернокожие. Джеймс Г. Блейн осудил результаты выборов как «жестокое извращение всей теории республиканского правительства». Новому Конгрессу не хватало «согласия управляемых». Республиканцы потеряли Сенат и не смогли вернуть себе Палату представителей. Единственным плюсом стало то, что общее число голосов республиканцев на Севере, если бы это был президентский год, позволило бы им занять достаточное количество штатов, чтобы стать президентами.[857]

Возрождающиеся демократы оказались политическим спасением Хейса: они переиграли свои силы. В 1878 году Палата представителей назначила комиссию Поттера, чтобы расследовать мошенничество республиканцев и отменить результаты выборов 1876 года. Комиссия лишь сплотила разрозненных республиканцев в Конгрессе и разделила демократов. Республиканцы и умеренные демократы приняли резолюцию, подтверждающую результаты выборов и осуждающую попытки их отменить. В конце концов Конгресс прекратил работу после ночного сеанса, который превратился в пьяный дебош. Хейс был в отвращении.[858]

Получив контроль над Конгрессом, демократы снова использовали силу кошелька, чтобы отказать правительству в финансировании, если Хейс и республиканцы не отменят закон о гражданских правах. Они особенно выступали против федеральных маршалов, которых можно было использовать для защиты чернокожих избирателей на Юге, и часто действовали против избирателей-иммигрантов в городах. Демократы были партией белых, и с конца Гражданской войны и до конца века ни один конгрессмен или сенатор-демократ не проголосовал ни за один закон о гражданских правах. Когда в 1879 году демократы отказались финансировать правительство, Хейс увидел преимущество и воспользовался им.[859]

Большинство президентов использовали право вето редко, но для Хейса это было одно из немногих его оружий, и он часто применял его. Хейс наложил вето на законопроекты об ассигнованиях с демократическими поправками, отменяющими меры Реконструкции. Затем он наложил вето на отдельные законопроекты об отмене, которые они ему прислали. Демократам не хватило голосов, чтобы отменить его вето. Демократы сделали из Хейса, незначительного генерала времен Гражданской войны, олицетворение стойкости линии Союза в борьбе с мятежниками и их сторонниками. Хейс объяснил свои действия противодействием «неконституционной и революционной попытке» демократов ликвидировать конституционную «независимость исполнительной власти» и коррумпировать выборы. Республиканцы, составлявшие меньшинство, оставались едины против демократов и требовали соблюдения законов о голосовании на Юге.[860]

Республиканцы продолжали поддерживать гражданские права и избирательное право чернокожих, хотя на деле это было неэффективно, как из убеждений, так и из корыстных побуждений. Суды сохранили свою позицию в отношении законности законодательства о гражданских правах времен Реконструкции, которую они сузили в предыдущих решениях. В марте 1880 года в деле Ex parte Siebold Верховный суд привел в ярость демократов, постановив, что «если Конгресс имеет право принимать постановления, он должен иметь право обеспечивать их выполнение».[861]

Война, которую Хейс вел с демократами, и его фракционные распри с Конклингом и Блейном заслонили собой ускорение антимонополизма, который одержал свои первые победы в штатах. Принятые на верхнем Среднем Западе законы о регулировании железных дорог и посредников привели к так называемым «делам Грейнджера», которые касались полномочий штатов по регулированию железных дорог и посредников и были рассмотрены в Верховном суде в 1877 году. Суд подтвердил устоявшиеся полицейские полномочия местных властей и властей штатов и их право сдерживать деятельность корпораций и других предприятий, стремясь к идеалу хорошо регулируемого общества. Эти решения отчасти были триумфом Salus populi или общественного благосостояния, но в деле «Мунн против Иллинойса» (1877) Верховный суд вышел за рамки аргументов, основанных на общественной безопасности. Он квалифицировал положение о надлежащей правовой процедуре в отношении собственности в Четырнадцатой поправке, выделив железные дороги в особый класс имущества, «облеченного в общественный интерес» и обладающего монопольной властью, в том смысле, что у населения не было реального выбора, кроме как пользоваться услугами, предоставляемыми железными дорогами. Суд поддержал государственное регулирование железнодорожных тарифов и тарифов зерновых складов в интересах общества. Основополагающим в этих делах было признание провала конкуренции. Предприятия, от которых зависит работа многих других предприятий, либо вступали в сговор для установления тарифов, либо обладали монопольной властью, позволявшей им устранять конкуренцию. Угрожая конкуренции, монополии ограничивали индивидуальные свободы и всю конструкцию свободного труда. Суд косвенно признал, что чистых рынков не существует; рынки действуют в рамках определенных наборов политических правил. В «Делах Грейнджера» суд попытался определить параметры легитимного нормотворчества.[862]

В 1878 году антимонополисты-гринбекеры избрали пятнадцать конгрессменов, угрожая как южным демократам, так и республиканцам. Все демократы на Юге были расистами, но Бурбоны, фракция, наиболее сильная среди старой элиты, были реакционерами, в то время как их оппоненты, некоторые из бывших республиканцев, вернувшихся в партию белого человека, были аграриями, недовольными неправильным распределением богатства и налогов. В тех южных штатах, где вольноотпущенники еще могли воспользоваться своим избирательным правом, существовала возможность союза между республиканцами, черными и белыми, и аграрным крылом Демократической партии. Такая возможность возникла в Виргинии.[863]

Искупительные правительства на Юге почти единодушно отказались от большей части долгов штатов эпохи Реконструкции, как и правительства Реконструкции обычно отказывались от долгов правительства времен антибеллумской эпохи. Когда консерваторы выкупали Вирджинию, законодательное собрание, однако, решило финансировать большую часть долга правительства штата времен антибеллумов, что означало, что члены старой плантаторской элиты и инвесторы, купившие долг с большими скидками, получили прибыль за счет налогоплательщиков. Бурбоны Вирджинии объявили долг делом чести и использовали его для того, чтобы покалечить правительство и общие школы. Вместо процентов законодательное собрание выпускало купоны для держателей облигаций и принимало их в счет налогов. К 1878 году почти половина налогов штата была оплачена купонами, в результате чего правительство оказалось в затруднительном положении. Бурбоны выступали против государственных школ и использовали недостаток доходов для их отмены, а также для введения налога на голосование, который затруднял участие в выборах бедных, как черных, так и белых.[864]

Преданность бесплатным государственным школам и гнев по поводу налога на голосование стали мостом через расовую пропасть. Противники этой политики — чернокожие рабочие, белые иммигранты в городах Вирджинии, белые фермеры с запада, чернокожие арендаторы и издольщики — стали известны как «редьюсеры», потому что они хотели перераспределить долг. Уильям Махоуни, бывший генерал Конфедерации и железнодорожный предприниматель, стал маловероятным лицом восстания, объединившего белых демократов в западной половине штата и черных и белых республиканцев на юго-востоке. Редьюсеры появились в 1877 году в Демократической партии. Махоуни никогда не собирался бросать вызов господству белой расы, но это был единственный способ победить демократов Бурбонов.[865]

В 1879 году «Редьюсеры» стали отдельной партией на интегрированном съезде. Хотя большинство чернокожих продолжали голосовать за республиканцев, в 1879 году коалиция белых риджустеров и чернокожих республиканцев взяла под контроль законодательное собрание Вирджинии. Они избрали Махоуни в Сенат США, но он был приведен к присяге только в 1881 году. Однако когда на выборах в Конгресс в 1880 году риджустеры и республиканцы выставили отдельных кандидатов, они оба проиграли.[866]

Антимонополистическая реформа существовала наряду с либеральными реформами, которые проводил Хейс. Ставленники ненавидели Карла Шурца за его роль в кампании Грили в 1872 году и поддержку реформы государственной службы, и они возненавидели его еще больше, когда Хейс назначил его министром внутренних дел. Шурц намеревался привнести в Министерство внутренних дел либерализм, честное управление и свободный труд. Он работал над тем, чтобы вывести на чистую воду худшие случаи мошенничества в Индейской службе и Главном земельном управлении. Религия не смогла обуздать коррупцию, и он постепенно отстранил церкви от управления резервациями. Благодаря импичменту военного министра Уильяма Белкнапа за злоупотребление служебным положением в 1876 году Шурц предотвратил еще одну попытку передать индейское ведомство в военное министерство.[867]

Успех Шурца не всегда шел на пользу индейцам. Когда в 1879 году в Колорадо вспыхнуло насилие между белыми и ютами Уайт-Ривер, Шурц и Оурай, вождь ютов, предотвратили более масштабную войну, но ценой для ютов стала потеря их резервации Уайт-Ривер. Колорадцы хотели, чтобы индейцев не было в новом штате, и Шурц согласился на то, что было равносильно этнической чистке Колорадо, при этом Ункомпахгре и Южные Утесы сохранили лишь небольшую резервацию на юго-западе Колорадо.[868]

Будучи немецким иммигрантом, Шурц фактически обращался с индейцами так, как никогда бы не позволил обращаться с немцами. Он выступал за искоренение их языка и традиций. Они должны были быть ассимилированы; индейские дети должны были получить образование, чтобы обладать «цивилизованными идеями, желаниями и стремлениями». Все общинные обычаи должны быть отменены. Общие земли индейцев должны были быть разделены на несколько частей, чтобы они стали независимыми фермерами и скотоводами, живущими в моногамных нуклеарных семьях. Все «лишние» земли должны были быть проданы, а деньги использованы для освобождения правительства от расходов на их содержание. По завершении этого процесса индейцы становились американскими гражданами, ничем не отличающимися от других. Даже когда идея однородного гражданства рушилась на Юге, республиканцы работали над тем, чтобы распространить ее на индейцев, которые, в отличие от бывших рабов, не желали этого.[869]

V

Четыре года конфликтов и экономической депрессии измотали Хейса. Он утверждал, что президентство — это бремя, которое он хотел бы сбросить, но оно не казалось особенно обременительным, когда он принимал Уильяма Дина Хоуэллса. Хоуэллс и его жена посетили Белый дом на шесть дней весной 1880 года. Хейс сопровождал своих гостей по столице. «Мы видели их так же постоянно, как если бы они были частными лицами», — рассказывал Хоуэллс своему отцу. В субботу они посетили Маунт-Вернон, в понедельник — Капитолий и Арлингтон. Во вторник они прокатились на карете по городу, а в среду совершили круиз на паровой яхте по Потомаку. Даже в разгар политических баталий у президентов XIX века было свободное время.[870]

В конце 1880 года, вскоре освободившись от бремени президентства и партийного руководства, Хейс выступил перед студентами Хэмптонского института в Вирджинии, основанного для обучения вольноотпущенников Юга. Вольноотпущенники надеялись получить образование, которое утвердило бы их равноправие, но образование, которое предлагал Хэмптон, не бросало вызов социальному неравенству или власти белых. Хэмптон прославился как торговая школа, хотя изначально его целью была подготовка учителей для сегрегированных школ для чернокожих на Юге.[871]

Одним из учителей в Хэмптоне был бывший студент Букер Т. Вашингтон, родившийся рабом. Он пришел в школу в 1872 году с пятьюдесятью центами в кармане. Когда он вернулся в качестве учителя в 1879 году, среди его подопечных были дети индейцев, которых лейтенант Ричард Генри Пратт, впоследствии основатель Института индейцев в Карлайле, забрал из «развращающего и деморализующего окружения» резерваций, чтобы развить в них способности, которые он считал равными способностям белых. Пратт привез их в Хэмптон, несмотря на «предубеждения» чиновников агентства (включая Пратта) против «Хэмптонского института, как цветного учебного заведения». Вашингтон, вероятно, находился в аудитории Хейса.[872]

Хейс, не желая отказываться от своей провальной политики примирения, читал лекции о пределах, которые природа ставит перед реформами. При всех его заявлениях о политическом равенстве, он ясно давал понять, что чернокожие не имеют права на социальное равенство: «Мы не собираемся нарушать законы природы, мы не хотим изменять замысел Бога, создавшего эти различия в природе. Мы готовы к тому, чтобы эти элементы нашего населения были разделены, как пальцы, но мы хотим видеть их объединенными для любого доброго дела, для национальной обороны, едиными, как рука». Спустя годы Букер Т. Вашингтон знаменито использовал ту же метафору.[873]

Вашингтон покинул Хэмптон в 1881 году, чтобы возглавить нормальную школу Таскиги в Алабаме, и вскоре он и эта школа стали синонимами. Таскиги была впечатляющим достижением, и большая часть денег была получена благодаря усердному сбору средств Вашингтоном и труду студентов. Таскиги, как и Хэмптон, стремился к самопомощи чернокожих, культивированию доброй воли белых как на Севере, так и на Юге в эпоху, когда она была в отчаянном дефиците, и социальному разделению. Таскиги развивался по мере того, как ответственность за образование чернокожих перемещалась из государственной сферы в частную. Он отражал политику заниженных ожиданий. Стремление к однородному населению и полному равенству на Юге уступило системе, которая рассматривала существующие социальные отношения и неполноценность чернокожих как естественные и, следовательно, неизменные.

Хейс вступил в должность с республиканским видением Соединенных Штатов, вдохновленным великим демократическим триумфом Гражданской войны, в основе которого лежали свободный труд и однородное гражданство, ослабленное, но все еще целое, но во время его правления эта цель ускользала. Однородное гражданство, которое изначально было инклюзивным, снова сузилось до прав только для белых мужчин, и было оказано давление, чтобы еще больше сузить его до белых протестантов. Там, где усилия по обеспечению однородного гражданства сохранялись, они становились все более принудительными. Индейцы обнаружили, что их семьи, религии, культурные обычаи, экономика, правительства и территории подвергаются нападкам, и все это во имя подготовки их к будущей ассимиляции в качестве американцев. Видение свободного труда как нации мелких производителей, которым помогает правительство, обернулось миром, в котором крупные производители, некоторые из которых были организованы как корпорации, доминировали в важнейших частях экономики. Рост антимонополистов в обеих партиях стал сигналом того, что многие американцы считают монополию и привилегии, а не конкуренцию и всеобщее равенство, определяющими новую экономику.

10. Партия процветания

В разгар политического отступления от Реконструкции и экономической депрессии республиканцы перегруппировались, сделав ставку на свое будущее как на партию процветания. Хейс, делая акцент на «честных деньгах» и воспевая домашний очаг, пытался наполнить процветание моральным содержанием, хотя ему и не хватало нравственного величия, которое вдохновляло «Большую Реконструкцию», призывавшую к искоренению наследия рабства и возведению освобожденных в ранг равноправных граждан.

Акцент на процветании делался скорее на политику, чем на какую-то великую идеологию, например, свободный труд. Возможно, Хейс даже не осознавал более масштабных экономических и социальных последствий изменений, которым он способствовал. Программа затрагивала старые вопросы: тариф, золотой стандарт, регулирование железных дорог и межгосударственной торговли. По отдельности эти вопросы разделяли республиканцев, но в совокупности они создавали нечто большее, чем отдельные части. Республиканцы утверждали, что совокупность их политики обеспечит процветание Соединенных Штатов.

Хейс обещал процветание, чтобы спасти свое пошатнувшееся президентство. Он объехал всю страну, провозглашая грядущее экономическое возрождение, но практически каждое доказательство, которое он приводил, было либо признаком депрессии, либо способствовало ее возникновению. Процентные ставки упали, но процентные ставки часто падают в тяжелые времена, и в любом случае они оставались относительно высокими. Государственный долг сократился, но отсутствие государственных расходов, которые способствовали сокращению долга, способствовало депрессии. Инфляция снизилась, но дефляция стала благодатным источником жалоб антимонополистов. Экспорт сельскохозяйственной продукции продолжал оставаться высоким, но это происходило потому, что фермеры производили больше, чтобы компенсировать низкие цены. Разгневанные фермеры требовали инфляционных мер. Хейс пообещал, что золотой стандарт вернет страну на обетованную землю процветания.[874]

Республиканская политическая экономия развивалась по частям в ответ на необходимость, события и возможности. Ее отдельные части особенно хорошо подходили для трехстороннего правительства. Конгресс взял на себя ответственность за тарифы — ключевой вопрос для тех республиканцев, которые были бывшими уигами. Он обеспечивал основной источник доходов страны и защищал ключевые отрасли промышленности. Он также продемонстрировал реальность национальных границ, сделав их эффективными плотинами на пути торговых потоков. Президент и исполнительная власть контролировали и управляли денежной массой, которая, возобновившись в 1879 году, сделала золото основой национальной валюты. Это было основополагающим для либералов. Штаты и местные органы власти имели четкие полномочия регулировать экономические вопросы в пределах своих границ, но Конгресс стремился сохранить свои полномочия в отношении межштатной торговли. Федеральные суды все чаще вмешивались, чтобы отменить постановления штатов, затрагивающие межштатную торговлю. Суды создали де-факто практически нерегулируемый национальный рынок.[875]

Появление твердого демократического Юга укрепило позиции республиканцев. Республиканцы заплатили экономическую цену за политический успех белых южан, но целью республиканцев не было ни наказание, ни месть. Поскольку база избирателей партии на Юге уменьшилась или была уничтожена, у республиканцев было мало шансов провести выборы на большей части Юга, и поэтому им нечего было терять от навязывания политики, выгодной Северу за счет Юга. Обложение налогом южных потребителей и фермеров, которые в подавляющем большинстве были демократами, для субсидирования северных промышленников и рабочих, которые в большинстве своем были республиканцами, имело политический смысл. Так же как и введение золотого стандарта, который помогал Северо-Востоку и вредил Югу. Осложняло ситуацию то, что тариф и золотой стандарт также наносили ущерб сельскохозяйственному Среднему Западу и Западу — регионам, которые республиканцы должны были заполучить для контроля над федеральным правительством. Компенсация за это потребовала бы значительных политических маневров.

Во время правления Хейса в Конгрессе было мягкое денежное большинство, хотя в вопросах монетарной политики Хейса поддерживали Конклинг, Блейн и большинство северо-восточных республиканцев. В связи с приближающимся 1 января 1879 года, когда по Закону о возобновлении выпуска гринбеков должно было наступить время их погашения золотом, министр финансов Джон Шерман организовал продажу облигаций на сумму 77 миллионов долларов для создания необходимых золотых запасов, но Великая забастовка и антимонопольная агитация подорвали доверие инвесторов. Облигации продавались медленно. В Палате представителей антимонополисты, предпочитавшие гринбеки, в союзе с менее радикальными представителями «мягких денег» приняли законопроект Бланда, который требовал неограниченной чеканки серебра в соотношении 16:1 к золоту. Это вызывало инфляцию, поскольку рыночная цена серебра была ниже цены, которую предлагало Казначейство, что обеспечивало приток серебра в Казначейство и увеличивало денежную массу. Палата представителей также проголосовала за отмену Закона о возобновлении, но Сенат не согласился. Во время следующей очередной сессии Конгресса Сенат внес поправку в законопроект Бланда, предоставив президенту право самостоятельно определять, сколько серебра будет отчеканено. Хейс наложил вето на этот законопроект — Акт Бланда-Эллисона, но Конгресс принял его, преодолев вето. Поправки Сената к законопроекту сделали его практически бессмысленной победой тех, кто выступал за фиатную валюту; Хейс отчеканил лишь минимальное количество серебряных долларов и, при сохранении Закона о возобновлении, продемонстрировал власть, которую исполнительная власть имела над денежной массой. Министр Шерман занял 50 миллионов долларов в золоте у консорциума европейских банкиров, чтобы не останавливать продвижение к золотому стандарту. Гринбеки были обречены, и дальнейшая дефляция была практически неизбежна. Хейс приписал золотому стандарту счастливое возвращение процветания в 1879 году. Но если золото было лекарством, то почему Великобритания, принявшая золотой стандарт задолго до США, пережила тот же экономический спад?[876]

Либералы, по их мнению, считали золотой стандарт саморегулирующимся, но денежная система страны не могла работать на автопилоте. Министерство финансов должно было следить за торговлей, тарифами и национальными банками, чтобы убедиться, что у него всегда достаточно золота для погашения бумажной валюты и серебряных монет при их предъявлении. Неспособность сделать это означала бы, по сути, отказ страны от золотого стандарта. Учитывая сложность задачи и усилия противников по подрыву системы, страна часто оказывалась на грани дефолта.[877]

Противники золотого стандарта, особенно сторонники биметал-лизма — добеллумской практики, когда основой валюты служили и золото, и серебро, — делали все возможное, чтобы подорвать систему. Закон Бланда-Эллисона все же возымел действие. Каждый месяц правительство, согласно закону, закупало и чеканило серебряные доллары на сумму 2 миллиона долларов, и каждый месяц оно выпускало эти доллары, только чтобы подавляющее большинство быстро возвращалось в казначейство в обмен на бумагу или золото. Носить с собой серебряные доллары, которые в народе называли «валютой с крышкой от печки», было неудобно. В результате серебро поступало в казначейство, а банкноты, обеспеченные золотым запасом, уходили. Ненужные серебряные монеты накапливались. К 1880 году в хранилищах Казначейства находилось тридцать две тысячи обычных бочонков для гвоздей, полных серебряных долларов. Ситуация только ухудшалась. К 1885 году правительство отчеканило чуть больше двухсот миллионов серебряных долларов, и только четверть из них находилась в обращении. Казначейству пришлось арендовать помещения и строить новые хранилища для хранения излишков. Если бы кто-то украл все серебряные доллары, это сэкономило бы правительству деньги. Закупка серебра государством в основном была направлена на субсидирование западных рудников.[878]

Ограничивая денежную массу в растущей экономике, золотой стандарт привел к дефляции, которая перевела богатство от должников к кредиторам и нанесла ущерб производителям, особенно на Юге и Западе. В период с 1865 по 1897 год цены падали примерно на 1 % в год, а индекс потребительских цен снизился с 196 до 100, согласно ретроспективным расчетам (1860 = 100). Богатые кредиторы получали премии помимо процентных платежей, поскольку дефляция означала, что доллары, выплачиваемые им в виде процентов и, в конечном счете, в счет погашения основной суммы долга, всегда стоили больше, чем те доллары, которые они одолжили ранее. Денежная система переводила богатство с запада и юга стран-должников на восток, чьи банки и инвесторы контролировали деньги, которые давались в долг. Золотой стандарт также позволил гораздо более плавно интегрировать рынки капитала Нью-Йорка и Лондона.[879]

Политика, которая вредила большинству штатов и большинству населения, выживала в демократической системе, потому что, будучи однажды установленной и сосредоточенной в исполнительной власти, ее было трудно сместить. До тех пор пока президентское кресло занимал республиканец или демократ, придерживающийся золотого стандарта, эту политику нельзя было свергнуть без большинства в две трети голосов, необходимого для преодоления президентского вето. Победа на президентском посту, а не контроль над Конгрессом, стали ключом к монетарной политике.[880]

Республиканский контроль над тарифами оказался более сложным. Основная тарифная политика была наследием тарифа Моррилла времен Гражданской войны. За исключением налогов на табак и алкоголь, которые продолжали приносить около трети всех федеральных доходов, тариф заменил акцизы, которые были прямым налогом на потребление и были крайне непопулярны, в качестве основного источника федеральных доходов.[881]

Первоначальные цели тарифа Моррилла заключались в том, чтобы собрать средства для выплаты долга за Гражданскую войну и защитить «младенческие» отрасли промышленности, в частности, черную металлургию, хлопчатобумажные изделия и мануфактуру. Пошлины обычно составляли 40 или 50 процентов от стоимости товара, но могли достигать и 100 процентов. Повышение ставок до уровня, при котором импорт не может конкурировать, делает их непомерно высокими, и такие ставки могут принести пользу не только защищаемой отрасли. Например, защита черной металлургии означала косвенное субсидирование железной руды, угля и кокса, которые сталелитейная промышленность потребляла в огромных количествах. Запретительные ставки, разумеется, не приносили никаких доходов, что препятствовало сокращению долга. Чтобы компенсировать это, Конгресс рассчитывал на доходы от других товаров. Американский спрос на сахар был настолько велик, что отечественные производители не могли его удовлетворить; тариф на сахар позволил повысить цены для отечественных производителей, но при этом разрешил импорт. Сахар принес больше доходов от тарифов, чем любой другой товар.[882]

Разница в цене, связанная с тарифом, для отдельного потребителя может быть небольшой, но совокупный эффект для всех потребителей был значительным. Десятки миллионов людей, платящих немного больше при каждой покупке, создавали фонд, который приносил выгоду очень небольшому числу производителей, сосредоточенных в одной части страны. Эти производители утверждали, что тариф также повысил заработную плату их рабочих, но это было не так просто доказать, особенно в период бурных рабочих волнений. Тариф не понравился не только либеральным свободным торговцам, но и фермерам Юга, Запада и Среднего Запада, которые облагали его налогом, чтобы субсидировать восточных промышленников.[883]

Тариф создавал как политические проблемы, так и возможности для республиканцев. Главная проблема заключалась в том, что тарифное законодательство разрабатывалось Палатой представителей, а поскольку большинство демократов выступало за свободную торговлю, их контроль над Палатой после 1874 года представлял угрозу для интересов республиканцев в случае необходимости пересмотра тарифа в связи с изменением экономических условий. Республиканцы приспособились к ситуации, разработав тариф. Основная защита железа, стали и отдельных отраслей промышленности осталась и составила ствол тарифной елки, но Конгресс создал многочисленные ветви, которые отдельные конгрессмены украсили бесконечными пошлинами и специальными правилами в качестве льгот для местных избирателей. Все это составляло мишуру и украшения тарифа, которые служили для укрепления политической поддержки в Палате представителей. Звездой, венчающей елку, был тариф на шерсть, который обеспечивал необходимую поддержку Запада. Повышение цен на шерсть вредило производителям ковров, поэтому для них были установлены более высокие тарифы, чтобы защитить их от иностранного импорта. По мере того как Палата представителей украшала елку, она теряла экономическую последовательность, но аляповатая пастиша была прекрасна для глаз республиканцев. Ее политическая функция стала столь же важной, как и экономическая. Византийская и витиеватая тарифная сетка предлагала многим избирателям компенсацию за их боль.[884]

Однако если бы не последний блестящий штрих, тариф, вероятно, стал бы непосильной политической обузой для республиканцев. Он не только повышал потребительские цены, но и создавал излишки, которые скапливались в казне, усугубляя нехватку денежной массы. Генри Блэр, сенатор от Нью-Гэмпшира и ярый протекционист, предложил решение. Потратив излишки, полученные от тарифа, на создание федеральной системы социального обеспечения, он уменьшил излишки, расширил сферу деятельности федерального правительства и создал мощные группы избирателей, которые будут поддерживать и тариф, и республиканцев. Закон о задолженности, подписанный президентом Хейсом в 1879 году, оказался одним из самых известных законодательных актов в американской истории. Он расширял пенсионную систему США, призванную заботиться об иждивенцах солдат армии Союза, погибших во время войны, а также о солдатах-инвалидах. Расходы Бюро по выплате пенсий достигли своего пика в середине 1870-х годов и пошли на спад. Закон о задолженности стимулировал новый рост, а президент Хейс связал расходы по этому закону с домашним хозяйством: «Посмотрите на сделанное добро. В каждом графстве Севера есть небольшие, но уютные дома, построенные солдатами из своего жалованья».[885]

Придав пенсионным выплатам обратную силу с даты увольнения солдата, а в случае с иждивенцами — с даты смерти солдата, а не с даты одобренного заявления, Закон о задолженности создал благоприятные условия для ветеранов и их семей. Все получатели получали чек на причитающуюся им «задолженность», а все, кто подал заявление на новую пенсию до июля 1880 года, также получали выплату, охватывающую период с даты увольнения. Средний размер первой выплаты с учетом задолженности в 1881 году составил около 1000 долларов, в то время как годовой заработок несельскохозяйственных работников составлял около 400 долларов. В период с 1879 по 1881 год общая сумма выплат на пенсии увеличилась примерно вдвое, а в 1880-е годы рост был еще более резким. Пенсии по случаю Гражданской войны стали главной статьей расходов правительства США. Республиканцы использовали их для обоснования высоких тарифных ставок.[886]

Закон о задолженности создал головоломку для демократов, которые хотели использовать растущий профицит от тарифов для снижения тарифных ставок. Как и предполагалось, закон расколол демократов Севера и Юга. Подавляющее большинство белых южан ничего не получит, но пенсии получат ветераны-северяне, многие из которых жили в сельской местности и чьи голоса были нужны республиканцам. Пенсионное бюро стало оплотом Республиканской партии. У. У. Дадли, комиссар Пенсионного бюро, тесно сотрудничал с организацией ветеранов Союза, Великой армией Республики (GAR), чтобы привлечь новых заявителей, особенно в критически важных для избирателей штатах Иллинойс, Индиана, Нью-Йорк, Огайо и Пенсильвания. В 1879 году демократы контролировали Палату представителей и могли бы заблокировать закон, но это было бы равносильно проглатыванию ядовитой пилюли. Демократы Севера почти единогласно проголосовали за закон, чтобы опровергнуть, как выразился конгрессмен-демократ из Иллинойса, «все обвинения в адрес демократической партии в нежелании считаться с интересами солдата».[887]

Связав пенсии с тарифом, республиканцы защитили непопулярную политику, сделав ее главной поддержкой популярной политики. Закон о задолженности омолодил GAR, которая в 1876 году превратилась в дезорганизованную братскую организацию, насчитывавшую всего 26 899 членов. В 1880-х годах она возродилась как ветеранская организация, обладающая мощным политическим потенциалом. Когда в конце десятилетия GAR выступила за создание всеобщей пенсионной системы для всех ветеранов Гражданской войны и их иждивенцев, она также косвенно лоббировала высокий тариф, который был единственным способом обеспечить налоги для оплаты этой программы.[888]

Последняя часть экономической программы — создание национальных рынков — была оставлена на усмотрение судов, укомплектованных республиканскими назначенцами. Администрация Хейса не внесла прямых изменений. Хейс просто добавил к республиканским назначениям в суды. В период с 1881 по 1887 год весь Верховный суд состоял из судей, назначенных президентами-республиканцами. Правила (или их отсутствие), регулирующие национальный рынок, формировались постепенно, и конечное влияние решений суда возрастало по мере того, как шло столетие.

Как показали дела Грейнджера, в конце 1870-х годов суды все еще оставляли открытой дверь для значительного регулирования рынка со стороны штатов. В 1880-х годах право штатов на регулирование железных дорог, закрепленное в Мунне, не казалось под угрозой. Однако судья Верховного суда Стивен Филд атаковал Мунна в ряде влиятельных мнений меньшинства. В своих самых крайних суждениях Филд утверждал, что любое вмешательство в практику бизнеса может быть равносильно конфискации и будет признано неконституционным. К концу десятилетия ситуация изменилась. Суды отменяли законы штатов, регулирующие деятельность железных дорог, на том основании, что законы штатов нарушали либо федеральный контроль над межштатной торговлей, либо положение о надлежащей правовой процедуре, содержащееся в Четырнадцатой поправке. Назначения, сделанные Хейсом и другими президентами-республиканцами, создали условия для правовой революции, которая ограничила полномочия Конгресса по регулированию экономики.[889]

I

То, что американское управление и даже сама демократия потерпели крах после Гражданской войны, стало темой белого Генри Адамса. В 1870-х годах Адамс придерживался мнения, что американская политика — это призвание, а не бизнес. Она должна порождать людей, подобных его деду и прадеду, но он больше не верил, что так будет. В День апрельских дураков 1880 года он анонимно опубликовал роман «Демократия», который на самом деле закончил в 1876 году. В эпоху, полную великих романов, это было небольшое, но показательное произведение.[890]

«Демократия», как и многие другие романы того времени, была одновременно билдунгсроманом — историей образования — и романом в стиле клеф, главные герои которого были созданы по образцу известных вашингтонских деятелей. Мэдлин Ли — или миссис Лайтфут Ли — была филадельфийкой, вдовой виргинца, приехавшей в Вашингтон «с намерением проникнуть в суть великой американской тайны демократии и правительства», но на самом деле она была вымышленной смесью Генри и Кловер Адамс. Она воображала, что сможет использовать сенатора Сайласа Рэтклиффа, одного из нескольких своих женихов, для очищения республики. Сестра Мадлен Ли, Софи, якобы была создана по образцу Фанни Чапман, любовницы Карла Шурца и сестры соседа Адамсов из Массачусетса.[891]

Угадывание автора «Демократии» стало своего рода благородной международной салонной игрой. Адамс получал огромное удовольствие от неудачных попыток критиков и читателей, включая его брата Чарльза Фрэнсиса Адамса, определить автора. Выяснение того, кто был вдохновителем сенатора Рэтклиффа, стало одной из политических забот Вашингтона. Слишком много было сенаторов позолоченного века, которые могли бы стать сенатором, «рассуждающим о добродетели и пороке, как дальтоник рассуждает о красном и зеленом». Чарльз Самнер, возможно, и был первоначальным вдохновителем Рэтклиффа, но сенатор Джеймс Блейн с полным основанием считал, что он и есть Рэтклифф и что автор «Демократии» пытался помешать его стремлению занять президентское кресло. Блейн решил, что автором был Кларенс Кинг, и разорвал с ним отношения.[892]

Как и Рэтклифф, и Блейн, Роско Конклинг, сенатор от Нью-Йорка, был коррумпирован и претендовал на пост президента. Он послужил еще одним прототипом для вымышленного сенатора Рэтклиффа. Если Адамс объединил Блейна и Конклинга в одного персонажа, он проявил недюжинную смекалку. Конклинг, которого его поклонники описывали как Адониса, никогда не простил Блейну нападок на его «надменное презрение, его величественную развязность, его величественную, сверхвыдающуюся, всепоглощающую, индюшачью походку».[893]

Роско Конклинг стал воплощением проблем, связанных с написанием сатиры в Позолоченный век, когда сатира скорее разбавляла и без того возмутительную реальность, чем преувеличивала ее. Эскапады Конклинга дали представление о политике, которую Адамс презирал. В 1879 году Конклинг был любовником Кейт Чейз Спрэг, дочери покойного верховного судьи Салмона Чейза. Она была известной красавицей, за которой ухаживал Джон Хэй, вашингтонский хостес и хорошо информированный инсайдер, к которому Хэй и другие обращались за политическими советами. Она также была обиженной женой бывшего сенатора Уильяма Спрэга, потерявшего значительную часть своего семейного состояния во время паники 1873 года.[894]

Уильям Спрэг пил, транжирил оставшиеся деньги, гонялся за женской прислугой и содержал любовниц, одна из которых написала плохо замаскированную книгу о своем романе с ним. Кейт Спрэг уехала в Европу, а затем вернулась в Вашингтон; она тратила деньги, которые могла получить от мужа, и начала все более публичный роман с Конклингом. Этот роман привел в ярость Уильяма, который в пьяном гневе вытащил и сжег их дорогую мебель на лужайке своего поместья и пригрозил жене выброситься из окна второго этажа. Все это попало в газеты летом 1879 года, когда он неожиданно вернулся домой из поездки и обнаружил, что Конклинг гостит у его жены в летнем доме Спрэгов в Наррагансетте, Род-Айленд. Спрэг выгнал его и пригрозил ему ружьем. Конклинг попытался скрыться, но неудачно. Он заботился о своей репутации гораздо больше, чем о Кейт Спрэг, и оставил ее разбираться с последствиями.[895]

Грандиозное обличение Рэтклиффа в книге «Демократия» миссис Лайтфут Ли могло бы относиться к целому ряду американских политических деятелей. «Я унизила себя, — говорилось в тексте, — обсуждая с вами вопрос о том, должна ли я выйти замуж за человека, который, по его собственному признанию, предал самое высокое доверие, которое только можно было ему оказать, который брал деньги за свои голоса, будучи сенатором, и который сейчас находится на государственной службе благодаря успешному мошенничеству, когда по справедливости он должен сидеть в тюрьме штата». Но настоящим разочарованием для нее стали ее соотечественники, «девять из десяти» которых «сказали бы, что я совершила ошибку». «Демократия», — сказала она, — «расшатала мои нервы».[896]

По мнению Адамса, американская общественность получила практически то правительство, которое заслужила. Циничный, веселый, хорошо информированный и страдающий диспепсией, Адамс проследил печальную и нелепую дугу американского упадка от гражданского долга и великого дела Гражданской войны до убогой погони за богатством и должностями.[897]

Как политическое оружие демократия утратила свою силу, поскольку в 1880 году было трудно различить степень коррумпированности соперников-республиканцев за номинацию. Адамс, либеральный республиканец, поддерживавший Тилдена в 1876 году и одобрявший реформы Хейса, вероятно, предполагал соревнование Тилдена и Блейна, что и предполагало большинство осведомленных наблюдателей. Хейсу нравилось быть президентом примерно так же, как его врагам из числа демократов и сторонников нравилось то, что он был президентом. Он отказался баллотироваться на второй срок.[898]

Республиканцы разделились. Блейн возглавил фракцию республиканцев, «Полукровок», которые порвали со «Сталеварами» из-за реформы государственной службы. Сторонники во главе с Конклингом ненавидели Блейна почти так же сильно, как и либералы вроде Адамса. Возможность получить номинацию дала и Конклингу, и Блейну шанс пощеголять и поприкалываться. Конклинг говорил о том, чтобы дать Улиссу С. Гранту третий срок, хотя предпочтительным кандидатом Конклинга был, как всегда, Роско Конклинг. Если бы «Сталвартс» добились своего, приближающаяся избирательная кампания 1880 года предложила бы выбор между двумя самыми известными фигурами в американской политике: Улиссом Грантом и Сэмюэлем Тилденом.[899]

Грант отрицал, что ему нужен третий срок, но он был готов к работе, если его призовет съезд. Запятнанный скандалом и запятнанный экономической депрессией, он применил блестящую тактику ведения предвыборной кампании: он покинул страну. В мае 1877 года он и его жена Джулия, которая, вероятно, хотела вернуться в Белый дом больше, чем ее муж, отправились в двухлетнее большое турне, океанский бриз которого, как надеялся Грант, рассеет аромат скандала и неудач, прилипший к нему, как сигарный дым. Покинуть страну не означало исчезнуть с глаз долой. Грант взял с собой Джона Рассела Янга из газеты New York Herald. Даже в позолоченный век репортеры не были обычным атрибутом семейных отпусков, а уж тем более гранд-туров. Янг регулярно отправлял домой депеши, информируя американскую общественность о путешествиях Гранта. Позже он собрал их в двухтомный иллюстрированный мемориал о путешествии — «Вокруг света с генералом Грантом», который был опубликован за год до президентских выборов.[900]

В отчете Янга бесчисленные приемы, банкеты и речи сочетаются с викторианским травелогом, придающим неустанному осмотру достопримечательностей Гранта атмосферу военной кампании. Это продемонстрировало, если не больше, силу выносливости экспрезидента. Янг подбирал свои рассказы так, чтобы привлечь внимание республиканцев. Ему нравились протестантские страны, особенно Великобритания и Пруссия. Они были современными, экспансивными и, несмотря на свои недостатки, прогрессивными. Католическая Европа часто была прекрасна, но полна признаков древней и пришедшей в упадок цивилизации. Как и Россия, Северная Африка, Ближний Восток, Индия, Китай и Япония, она чаще всего была просто старой и раздражающей.

Когда Янг описывал достопримечательности, Гранты исчезали на несколько страниц, но Улисс Грант был в центре тщательно отредактированных «бесед», разбросанных по всему томику. Здесь Грант сбросил одежды президента-неудачника и вновь предстал в образе республиканского героя-воина. И Янг в своих депешах, и Грант в своих речах и беседах напоминали американской аудитории, что когда европейцы хвалили и приветствовали экс-президента, они на самом деле восхваляли Соединенные Штаты.[901]

Янг никогда не упускал из виду политическую реабилитацию Гранта. Бывший генерал вспоминал о войне, напоминая читателям о своей выдающейся военной карьере и служении своей стране. При любой возможности Янг ассоциировал Гранта с Линкольном. Грант защищал свое президентство в выражениях, которые, возможно, только Конклинг не находил удивительными. Он сказал, что в общественной жизни встречал всего шесть человек, которые были «нечестными с абсолютной моральной уверенностью», хотя циник мог бы подумать, что он назначил не меньше такого количества в свой собственный кабинет. Он утверждал, что правительство при республиканцах было «честно и экономично управляемым, [и] что наша государственная служба так же хороша, как и любая другая в мире, которую я видел». Он нападал на реформаторов и превозносил «великий характер и гений» Конклинга. По мнению Гранта, Конклинг был бы лучшим кандидатом, чем Хейс в 1876 году.[902]

Пока Грант путешествовал, страна раздроблялась, и эта раздробленность стала как большим политическим преимуществом Гранта, так и серьезной опасностью. Как политик, Грант повторял свои военные предпочтения. Ему нужны были явные враги, и, имея выбор, он атаковал. Он выбрал знакомых врагов: южные демократы, рабочие-иммигранты и католики. Если кому-то интересно, как бы Грант отреагировал на Великую забастовку 1877 года, он может прочитать его кровожадный разговор с Бисмарком. Грант и прусский канцлер сошлись во мнении, что единственным решением против анархизма, социализма и беспорядков является кровь на улицах.[903]

Грант предпочитал врагов, которых он мог классифицировать в терминах Гражданской войны — предатели и патриоты. «Со времен войны, — говорил он Янгу, — демократическая партия всегда была против страны». Белые южане создали «Юг, прочный только благодаря лишению негров избирательных прав». Северные демократы были в основном «чужеродным элементом… …который не был с нами достаточно долго, чтобы приобрести… …образования или опыта. У них также нет любви к Союзу».[904]

Выявив нелояльный демократический электорат, Грант пошел в атаку. Он наметил программу «Сталварт»: порядок на Севере с минимальным сочувствием к забастовщикам или промышленной реформе, и порядок на Юге с возобновлением усилий по защите избирательного права чернокожих. Он выступал за твердые деньги и против реформы государственной службы. Раздробленность страны дала Гранту врагов и основу для его политической программы, но ее усложнение во время его мирового турне усложнило его политическую задачу. Относительно незначительные факторы, отвлекавшие внимание во время президентства Гранта, — китайская иммиграция, мормонское многоженство и рост антимонопольной политики — превратились в крупные источники конфликтов.[905]

Пока он находился за границей, Грант мог избегать новых проблем и заниматься старыми. Его политической ошибкой было слишком раннее возвращение домой. Он и Джулия планировали продолжить путешествие в Австралию и вернуться летом 1880 года, как раз перед съездом республиканцев, но обнаружили, что прямого пароходного сообщения с Австралией из Японии нет, и вернулись в Сан-Франциско в сентябре 1879 года «под гром батарей острова Ангела, Блэк-Пойнта и Алькатраса» и «англосаксонское ликование, раздающееся из тысяч голосов».[906]

Когда газета San Francisco Chronicle взяла интервью у Гранта, один из первых вопросов был о китайцах. Китайская иммиграция началась во время «золотой лихорадки» и продолжалась в 1870-х годах. Более 22 000 китайцев — в основном из провинции Гуандун — въехали в США в 1876 году, и почти 10 000 — в 1879 году. К 1880 году на американском Западе насчитывалось около 105 000 китайцев. Поскольку в подавляющем большинстве это были мужчины, они составляли непропорционально большой процент наемных рабочих. Только 4,5 % китайского населения составляли женщины, а примерно 25 % рабочей силы Калифорнии были китайцами.[907]

Гранта хорошо приняли в Китае, и он отдельно встретится с американской китайской делегацией, но от «китайского вопроса» он уклонился, сочтя его «совершенно новым для меня». На самом деле это было не так. Будучи президентом, Грант подписал Закон Пейджа от 1875 года, который был попыткой республиканцев остановить демократов в их борьбе с китайским вопросом. Он передал в федеральную собственность калифорнийский закон, признанный Верховным судом неконституционным, запрещающий иммиграцию китайских женщин, проданных в рабство. Его целью было жестко ограничить иммиграцию всех китайских женщин. Грант, несомненно, знал об успехе, которого добились калифорнийские демократы, приспособив законы и поправки, запрещающие рабство, для регулирования и попытки запретить въезд китайцев на том основании, что они являются несвободными работниками, а это не так. Связанные между собой вопросы антимонополии и китаефобии создавали проблемы для Гранта.[908]

Свободный труд начинался как аргумент за равные права и однородное гражданство, но превратился в аргумент за исключение. Свободный труд требовал права собственности и свободы договора; китаефобы на Западном побережье утверждали, что китайцы не способны ни на то, ни на другое. Они якобы не только деградировали, были полурабскими, но и никогда не могли стать кем-то другим. Они были такой же угрозой свободному труду и белой мужественности, какой были рабы до Гражданской войны.[909]

«Китайский вопрос» доминировал в западной политике не только потому, что калифорнийцы были расистами (хотя и они были), и не только потому, что китайцы в обувных мастерских, сигарных мастерских и прачечных работали за меньшую зарплату, чем белые (а они работали), но и потому, что белые, как иммигранты, так и коренные жители, риторически превратили китайцев в «кули». Кули были подневольными работниками, каковыми китайские иммигранты не являлись, но, изображая их таковыми, китаефобы превращали их в инструмент, с помощью которого работодатели могли бы свести белых рабочих к рабству. Они были частью системы, которую Генри Джордж в своей речи 4 июля 1877 года осудил как рабство, поскольку она отнимала у работника «все плоды его труда, кроме голого пропитания».[910]

Синофобия отличалась от обычного американского расизма тем, что предсказывала победу «низшей» расы в поединке с белыми. В провидческом расистском мышлении, ставшем общепринятым к середине века, индейцам суждено быть вытесненными высшей расой; людям африканского происхождения суждено стать рабами или исчезнуть, потому что они не могут выдержать прямой конкуренции с белыми; мексиканцы, осмеянные как смешанная раса, не могут противостоять «англосаксам». Но если китайцам не запретить въезд на континент, они вытеснят белых американцев. Этой теме был посвящен роман Пиртона У. Дунера «Последний день республики», написанный в 1880 году, в котором китайцы изображались как армия вторжения, призванная оккупировать Калифорнию. Китайцы одержат победу, потому что они работают за такую зарплату, на которую не согласится и не сможет согласиться ни один белый человек, содержащий дом и семью.[911]

Для Гранта не иметь своего мнения о китайцах в Калифорнии казалось большинству калифорнийцев равносильно тому, что не иметь своего мнения о дьяволе. Связь между китаефобией и антимонопольной политикой усугубляла его положение. Он ясно дал понять, что выступает против Великой забастовки 1877 года, но в Калифорнии поддержка этой забастовки, ненависть к Центральной тихоокеанской железной дороге и китаефобия слились в единый поток. Грант греб против течения.

Денис Кирни, ирландский иммигрант, мелкий бизнесмен, а не извозчик, пришел в политику во время забастовки 1877 года и использовал китайский вопрос, чтобы получить контроль над клубами против охлаждения, составлявшими основу Демократической партии Сан-Франциско. Он превратил их в основу новой Партии рабочих, которая распространилась за пределы Сан-Франциско. Ненависть Кирни к китайцам была злобной и убийственной, но он также рассматривал антикитайскую агитацию как способ борьбы с монополией и коррупцией. Лозунгом «Рабочих» стало «Китайцы должны уйти».[912] По счастливой случайности «Рабочие» поднялись как раз в тот момент, когда Калифорния готовилась к новому конституционному съезду в 1878 году. Республиканцы и демократы, напуганные силой «Рабочих», объединились, чтобы выставить совместные билеты для борьбы с ними там, где новая партия была наиболее сильна. На бумаге две устоявшиеся партии контролировали солидное большинство делегатов на конституционном съезде, но на практике многие делегаты из внутренних районов, не являющиеся рабочими, были аграриями, антимонополистами и антикитайцами. На съезде была создана железнодорожная комиссия, но она не имела полномочий, а новая конституция предусматривала, что «ни один уроженец Китая, ни один идиот, сумасшедший или человек, осужденный за какое-либо позорное преступление», не может быть допущен к голосованию в штате. Этот запрет дублировал федеральный запрет на голосование китайцев, поскольку они не являлись «свободными белыми людьми» в соответствии с иммиграционным актом 1790 года. Согласно статье XIX, любой «китаец или монгол» не мог быть нанят на общественные работы, кроме как в качестве наказания за преступление. Против этих пунктов не было реальной оппозиции, но статья XIX имела сомнительную конституционность, и штат не мог запретить китайскую иммиграцию. Это входило в компетенцию федерального правительства.[913]

Партия рабочих распалась вскоре после конституционного съезда, но конституция была адаптирована в мае 1879 года, как раз перед возвращением Гранта. Брак антимонополизма и расизма, созданный Рабочими, сохранился и создал проблемы для республиканцев вроде Гранта, даже когда большинство Рабочих, не потеряв своих убеждений, вернулись к демократам. Республиканцы раскололись из-за антимонополизма, но калифорнийские республиканцы были такими же китаефобами, как и демократы. На референдуме 1879 года, где спрашивали мнение калифорнийских избирателей об исключении китайцев, за исключение проголосовали 150 000 против 900. Китаефобия стала мейнстримом. Она стала частью того, что историк Джошуа Пэддисон назвал белым христианским национализмом.[914]

Грант надеялся оставить китайский вопрос позади, как только он покинет Тихоокеанское побережье, но проблема приобрела национальный характер. Калифорнийцы обратились к Вашингтону с просьбой ограничить китайскую иммиграцию. В 1879 году президент Хейс наложил вето на законопроект, ограничивающий количество китайцев, которых могло перевозить любое судно, на том основании, что он нарушал Бурлингеймский договор с Китаем и угрожал деятельности протестантских миссионеров и американских торговцев в этой стране. Однако в том же году американский министр в Китае получил тихое указание начать переговоры о пересмотре договора.[915]

Грант также не мог оставить в стороне антимонопольное движение. Антимонопольщики не доверяли ни Гранту, ни Конклингу, поскольку оба были вовлечены в политику дружбы, которая связывала их с железными дорогами Central Pacific и Southern Pacific и вообще с людьми, контролировавшими железнодорожные корпорации. Конклинг часто использовал свое влияние в Конгрессе в интересах своих друзей-железнодорожников. Оливер Эймс из «Юнион Пасифик» писал в 1874 году, что Конклинг «всегда был в интересах „Централ Пасифик“ и готов в любое время работать на то, что они хотят», что было одной из причин, по которой Хантингтон считал его «безусловно, самым великим человеком в Сенате Соединенных Штатов». Такая дружба была коррумпированной, но не подкупной. Услуга за услугу и предварительные договоренности были излишни. Однажды Хантингтон попросил Лиланда Стэнфорда «организовать нечто такое, на чем он [Конклинг] мог бы заработать немного денег (что-нибудь приличное). Вам придется быть очень осторожным, так как он очень чувствителен, но, конечно, как и все мы, должен есть и пить». Такие договоренности были обычным делом. Когда Дж. Н. Дольф был избран в Сенат от штата Орегон в 1882 году, он попросил и получил заверения от Генри Вилларда из Northern Pacific, что о его «интересах позаботятся должным образом». Виллард также заверил его, что «я позабочусь о том, чтобы ваша идентификация с нашими интересами нисколько не смущала вас как сенатора».[916]

Во время своего президентства Грант не так явно дружил с железными дорогами, но после ухода с поста президента он принимал милости богатых людей, дарованные от имени благодарной нации. Состоятельные люди покупали ему дома, подписывали фонды для инвестирования и создавали возможности для бизнеса. Вместе с Хантингтоном и Джеем Гулдом он строил мексиканские железные дороги. На самом деле богачи были более благодарны, чем нация. Уволившись из армии, чтобы баллотироваться в президенты, Грант лишился военной пенсии, а бывшие президенты пенсии не имеют. Демократы в Конгрессе упорно препятствовали восстановлению военной пенсии, которой он лишился, став президентом. В конце концов Сенат принял законопроект, но президент Артур заявил, что наложит на него вето, если он попадет на его стол, поскольку он уже накладывал вето на подобные пенсионные законопроекты. Артур предложил отдельную невоенную пенсию, но Грант отказался от нее как от благотворительной помощи.[917]

Антикитайская агитация и рост антимонопольного движения были сложными вопросами для Гранта и «Сталвартс», поскольку они касались коррупции и растущей классовой напряженности, но новые разногласия выходили за рамки этого. Они касались возрождающейся силы евангельской реформы. Путешествие на восток по Тихоокеанской железной дороге из Калифорнии привело Гранта через Юту, где еще одна проблема, казавшаяся незначительной во время его президентства, вышла на национальную сцену. В 1874 году Улисс и Джулия Грант посетили лекцию Энн Элизы Янг, «жены № 19» Бригама Янга, во время ее турне по Соединенным Штатам. После развода с Бригамом Янгом она стала известна как «бунтарка из гарема». Бригам Янг женился по меньшей мере на пятидесяти пяти женах, некоторые из которых были в подростковом возрасте, а другие не получили разводов от своих мужей-язычников. Шестнадцать из этих жен родили ему пятьдесят восемь детей.[918]

Мормоны, как и китайцы, попали под влияние преобладающих американских представлений о доме и семье, но поначалу казалось, что им удастся защитить себя. Конгресс не смог принять закон против полигамии до Гражданской войны, отчасти потому, что Юг рассматривал такое законодательство против «особого института» как прецедент законов против рабства. Республиканцы все же приравняли эти два понятия. Рабство и многоженство составляли «близнецы-реликты варварства», осужденные в республиканской платформе. Конгресс традиционно оставлял подобные законы о нравственности на усмотрение штатов и муниципалитетов, но республиканцы в 1862 году приняли законопроект Моррилла о борьбе с многоженством. Однако контроль мормонов над судами и брачными записями в Юте сделал его мертвой буквой. Казалось, что принадлежность мормонов к белым и их статус граждан обеспечит им защиту, которой не могли добиться китайцы и индейцы. Но мормоны продемонстрировали, что белизна не всегда является волшебным ключом к тому, чтобы считаться американцами. Мормоны были одновременно и белыми, и подозрительными. Полигамия с ее угрозой для дома была слишком тяжелым бременем для них.[919]

II

Нападение реформаторов на полигамию продемонстрировало, что реформа сохранила плацдарм в, казалось бы, коррумпированной и развращенной политике. Реформаторы не полагались только на политические партии. Реформаторы опирались на добровольные организации, от Нью-Йоркского общества борьбы с пороком до Женского христианского союза умеренности, Гранжа и Рыцарей труда. Однако эти организации не ограничивались моральным убеждением. Для достижения своих целей реформаторы обратились к Конгрессу и законодательным органам.

В конце 1870-х годов мормоны привлекли к себе внимание евангельских христиан, которые имели значительное влияние в Конгрессе. Когда христианское лобби — так назывался свободный союз представителей протестантских евангелических групп в Вашингтоне — объединилось с Республиканской партией, чтобы возобновить борьбу против многоженства, и этот вопрос загнал мормонов и демократов в угол.

Нападки на многоженство превратили Юту, бедную, малонаселенную и отдаленную территорию, в маловероятный очаг политических разногласий. Мормоны, стремившиеся вырваться за пределы Соединенных Штатов, вновь оказались втянуты в этот процесс благодаря завершению строительства трансконтинентальной железной дороги и телеграфа. Горнодобывающая промышленность привлекала в Юту все больше язычников — так мормоны называли немормонов, — и о территории стали появляться нелестные отзывы. Протестантские женщины в Юте, непосредственно столкнувшиеся с многоженством, осуждали полигамию как противоречащую протестантскому дому: «унижение мужчины и женщины, проклятие для детей и разрушение священных семейных отношений, от которых зависит цивилизация народов». Христианские миссионеры требовали «христианского переустройства Юты», свержения политической власти мормонов и «создания христианского содружества».[920]

Протестанты сводили многоженство к мужской похоти и женскому рабству, но мормоны оправдывали эту практику, ссылаясь как на пример Ветхого Завета, так и на «новую диспенсацию», часть откровений, данных основателю церкви Джозефу Смиту. Некоторые мужчины были призваны брать дополнительных жен, чтобы произвести на свет больше патриархов из числа душ, ожидающих воплощения. Эти патриархи — «Владыки творения» — управляли полигамными домами в этой жизни и будут править вечными мирами в загробной жизни. Мужчина, бравший несколько жен, возвышался в церкви и в Юте. Жена должна была дать согласие на то, чтобы ее муж брал новых жен, но если она отказывалась по эгоистичным причинам, то была «проклята». Ее брак не продлится «во веки веков».[921]

Однако брак в Соединенных Штатах был гражданским договором. Изменение форм брака означало изменение основных компонентов республиканского общества и самой нации. Мормоны рассматривали многоженство как подтверждение своей веры и ее доктрин, но для посторонних согласие женщин на многоженство не было настоящим согласием, и многоженство сводило брак к повелению мужчин женщинам «принимать, зачинать, рожать и приносить потомство во имя Бога Израиля». Это отражало старый патриархат и высмеивало развивающиеся американские идеи о браке с компаньонами и женском контроле над домом. Вопрос о том, может ли Юта изменять брак, — а этот вопрос стоял отдельно от вопроса о том, должна ли она это делать, — затрагивал гарантию свободы вероисповедания, предусмотренную Первой поправкой, и воскрешал старую доктрину прав штатов и права местных общин регулировать свои собственные практики.[922]

Таким образом, в борьбе с полигамией на карту было поставлено многое. В 1874 году Конгресс принял Закон Поланда, названный по имени его автора, который перенес судебное преследование из контролируемых мормонами судов по завещаниям в федеральные суды, несмотря на противодействие влиятельного лобби Центральной Тихоокеанской железной дороги, которое стремилось защитить своих союзников — Янга и мормонскую церковь. Демократы, такие как сенатор Томас Ф. Байярд из Делавэра, который рассматривал Закон о Польше как продолжение Реконструкции, выступили против него. «Я так устал от правления штыков и угроз штыками в этой стране», — жаловался Байярд. «Эта страна сегодня отходит от теории, что ее поддерживают сердца людей, и превращается в правительство принуждения, и этот законопроект — тому подтверждение». Грант подписал Закон о Польше 1874 года, но он также снял с должности Томаса Маккина, федерального судью, который слишком агрессивно действовал против Бригама Янга. В Позолоченный век трудно было точно сказать, почему Маккин был снят с должности. Это могли быть его действия против Янга; это могло быть потому, что его обвинили в коррупции; это могло быть потому, что он вынес порицание шурину судьи Верховного суда Стивена Филда, который затем потребовал отстранения Маккина. После того как демократы взяли под контроль Палату представителей, в 1870-х годах больше не принимались законы против полигамии.[923]

Однако республиканцы продолжали упорствовать. В их платформе 1876 года вновь прозвучали нападки на многоженство как на сохранившийся пережиток варварства. Юта вряд ли была такой же угрозой Союзу, как Юг, но ее идеологическая значимость заставляла думать о ней. Как и католики, мормоны принадлежали к иерархической церкви, лидеры которой претендовали на доступ к божественному откровению и, следовательно, на право направлять своих последователей в вопросах веры и морали. Большинство протестантов не захотели одобрить христианскую поправку к Конституции, предложенную во время Гражданской войны, поскольку она нарушала принцип отделения церкви от государства, и теперь они возражали против территории, которая выставляла это отделение напоказ. Они считали, что мормоны, как и католики, представляют опасность для республики, когда верующие следуют диктату своей церкви в политических вопросах и размывают границы между церковным и светским управлением.

Культурная битва, в которой христианское лобби и протестантские женские группы выступили против мормонов, изобиловала иронией. Мормонская церковь превратила религиозную доктрину в светскую практику в штате Юта, что, используя другие доктрины, христианская поправка представляла для всей страны. Юта была демократией, но, как провозглашало руководство мормонов, это была «тео-демократия — голос народа, согласный с голосом Бога». Мормоны утверждали, что цель демократических процессов — утвердить законы Божьи в интерпретации церковного руководства. В Юте соблюдались законы Бога, открытые мормонам. Это, безусловно, имело семейное сходство с намерениями христианской поправки. Наблюдение одного из язычников Юты, записанное Марком Твеном в книге Roughing It, в 1870-х годах оставалось лишь слегка преувеличенным: «Здесь есть партия губернаторов, судей и других чиновников, доставленных из Вашингтона, и они поддерживают видимость республиканской формы правления, но окаменевшая правда заключается в том, что Юта — это абсолютная монархия, а королем является Бригам Янг!» Янг, «американский Моисей», выступал в роли «законодателя», хотя не занимал ни федеральных, ни государственных постов.[924]

Роль, которую сыграли женщины в нападках на полигамию, добавила иронии. Протестантские женщины нападали на многоженство как на форму рабства, поскольку мормонские женщины жили в условиях, лишавших их истинного согласия. Однако не только мормонские женщины подавляющим большинством выступили в защиту многоженства, но и Юта в 1870 году дала женщинам то, чего многие из них добивались в других странах: право голоса. Поскольку мормонские женщины поддерживали церковных кандидатов, некоторые женщины, выступавшие за избирательное право, стали утверждать, что мормонские женщины должны быть лишены полученного ими избирательного права, поскольку они использовали его для поддержания полигамии. Для многих женщин моногамный брак был важнее избирательного права.[925]

Республиканцы обратились в суд. Руководство мормонов выбрало Джорджа Рейнольдса в качестве ответчика в пробном деле, и в начале 1879 года, когда Грант еще находился за границей, Верховный суд объявил полигамию вне закона в деле «Рейнольдс против Соединенных Штатов». На фоне целого ряда решений, ограничивающих сферу влияния федерального правительства на Юге времен Реконструкции, Рейнольдс стал подтверждением федеральных полномочий по ограничению и регулированию местных обычаев, которые, как утверждали адвокаты мормонов, Конституция оставила на усмотрение штатов и территорий. Правительство подчеркивало, что полигамия является аналогом рабства, а апеллянты ссылались на решение Дреда Скотта как на прецедент, доказывающий неконституционность закона Моррилла. Это оказалось не слишком разумным и полезным. Для обоснования федерального регулирования брака у суда был четкий путь. Обещание республиканцев о свободе договора и однородности граждан легко воплотилось в стандартный брачный договор для всех граждан США. Форма брачного договора не могла быть делегирована религиозным властям. Суд постановил, что законодательство против полигамии не нарушает Первую поправку, поскольку эта поправка защищает только убеждения, но не действия. Суд рассуждал по аналогии, приводя в пример всевозможные другие практики, которые могут быть оправданы свободой религии, от «индуистских вдов, бросающих себя на погребальные костры своих мужей» до «жительниц Восточных островов, … выставляющих напоказ своих новорожденных детей…».

Полигамия, по мнению судей, ведет к варварству и деспотизму; моногамия — республиканская форма брака. В ограничениях, наложенных на религиозные обычаи мормонов, была заложена убежденность в том, что протестантские христианские обычаи являются нормативными и защищены Конституцией.[926]

Борьба с полигамией была лишь одной из целей христианского лобби в 1870–1880-х годах и лишь одним из требований, которые оно предъявляло к федеральному правительству. В 1870-х годах религиозные реформаторы стремились расширить моральный авторитет федерального правительства и ввести своего рода моральную реконструкцию, в центре которой предсказуемо оказался дом. Энтони Комсток находил другие опасности в порнографии, контроле рождаемости и свободной любви. Тем самым он добился первого национального успеха лобби.[927]

Возглавляя Нью-Йоркское общество по борьбе с пороком, Комсток проследил, как похоть приводит к «непристойной литературе и предметам непристойного и безнравственного использования», включая «книги, памфлеты, листовки, песни, картины и эти изделия из резины, воска и других материалов — все они предназначены и хитроумно рассчитаны, чтобы возбуждать воображение и разжигать страсти молодежи, в чьи руки они могут попасть». Затем он перечислил последствия. Они побуждали к «дурным мыслям», которые были «введением в любую развратную практику». Сначала мальчики мастурбировали, потом обращались к проституткам, а затем соблазняли. Порнография, таким образом, угрожала детям, дому, семье и воспроизводству республики. Мастурбация и порнография были не частными пороками, а общественной опасностью, которую необходимо подавлять. Подавление было делом всей жизни Комстока, и оно требовало быть всегда начеку. Он даже добился того, что новое издание «Листьев травы» Уолта Уитмена было запрещено как порнография.[928]

Комсток был просто самой известной фигурой, которую легче всего было сатирировать, в рамках более масштабного крестового похода за чистоту. Джозайя и Дебора Лидс, работавшие в Филадельфии, начали свою карьеру с цензуры рекламы на билбордах для Выставки столетия в 1876 году и распространили свои усилия на театр, искусство, балет, «Полицейскую газету» и светские танцы. Их целью было предотвращение порока путем устранения его причин. Если правительству приходилось вмешиваться, чтобы насаждать правильные социальные привычки, то цензура была необходима.[929]

Реформаторы морали соглашались и даже требовали расширения полномочий федеральных властей и штатов по защите дома, отчасти потому, что, как только реформы были введены, полномочия по их исполнению были делегированы реформаторам. Фрэнсис Уиллард в конце концов выступил за создание на уровне кабинета министров Департамента отдыха, который бы следил за соблюдением законов о «приличии… всех публичных зрелищ». Местные комитеты, состоящие как из мужчин, так и из женщин, должны были цензурировать все местные развлечения. Местные органы власти уже давно регулировали поведение людей. Усилия 1870-х и 1880-х годов отличались тем, что они приобрели национальный масштаб. Комсток был фанатиком, но его дело нашло поддержку, потому что в нем нашли отражение более серьезные опасения XIX века по поводу угрозы дому, семье и протестантской нации. Секс был личным делом, поэтому любое его публичное обсуждение или выражение было по определению непристойным. Похоть и нечистота, подобно католикам, крепким напиткам и мормонам, угрожали протестантской нации. Свобода личности имела меньшее значение, чем сохранение дома и семьи.[930]

Фрэнсис Уиллард не была фанатичкой, но она тоже входила в христианское лобби и была куда более грозной, чем Комсток. Женский христианский союз умеренности был в подавляющем большинстве протестантским, и никто не делал дом таким устрашающим оружием, как протестантские женщины. Когда мормонские полигамисты попытались представить себя белыми мужчинами, защищающими домашний очаг, евангелические женщины выставили их архаичными и непутевыми патриархами, угрожающими женщинам и республике.

WCTU была добровольной организацией, открывавшей материнский путь в политику. На первый взгляд, акцент Уиллард на доме и христианстве должен был поставить ее в один лагерь с либеральными критиками прав женщин, такими как Уильям Дин Хоуэллс, который считал, что акцент на правах женщин и их достижениях на Филадельфийской выставке подрывает их надлежащую домашнюю роль. «Те, кто привык думать о женщинах как о женах, матерях и сестрах мужчин, — писал он, — будут озадачены вопросом, почему дамы пожелали отделить свою работу от работы остальных представителей рода человеческого, а те, кто воображает антагонизм между полами, должны сожалеть, что в интересах того, что называется делом женщины, павильон так неадекватно представляет ее особые достижения». Уиллард направил домашнее хозяйство в совершенно иное русло, хотя и не на выставке. Энни Виттенмайер, первый руководитель WCTU, убедила ее не присоединяться к Сьюзен Б. Энтони в продвижении женского избирательного права на выставке.[931]

Уиллард верила в равенство женщин и их способность конкурировать с мужчинами, но она также верила в высшую природу женщин и в отдельные женские организации как убежище для развития женских талантов. Женщины, писала она в 1886 году, обладают более высокой духовной силой, «более открыты для „возвышенных влияниев“ наступающего века». «Уже сегодня половина мудрости мира, более половины его чистоты и почти вся его мягкость — все это можно отнести к заслугам женщины». Она представила себе новую женщину.[932]

Религиозность Уиллард, ее пропаганда воздержанности и принятие отдельной женской природы и сферы — неважно, насколько обширной — отделяли ее от некоторых женщин, которые доминировали в женском движении после Гражданской войны, но ее личное обаяние и чувство женской солидарности, тем не менее, превратили многих из этих женщин в подруг. Уиллард увлеклась Анной Дикинсон, чья слава начала отступать в середине 1870-х, когда взошла звезда Уиллард. Дикинсон много сделала для того, чтобы научить Уилларда доминировать на трибуне и завоевывать аудиторию, но феминизм Дикинсон не включал в себя умеренность или евангельскую религию, и Уиллард не одобрял решение Дикинсон стать актрисой. Уилларду больше повезло со Сьюзен Б. Энтони. Они были согласны в вопросах умеренности, хотя Энтони не разделяла стремление Уилларда к полному запрету. Они также соглашались в вопросе о женском избирательном праве, однако расходились в своих аргументах. Энтони делала упор на естественные права, а Уиллард — на защиту дома.[933]

Отношения Уилларда с Элизабет Кэди Стэнтон особенно ярко продемонстрировали напряженность в женском движении в Позолоченном веке. Будучи деканом по работе с женщинами в Северо-Западном университете, Уиллард ввела особые правила, чтобы создать защищенную сферу для студенток. Стэнтон нападала на нее, требуя равенства для мужчин и женщин. Уиллард так и не простила Стэнтон.[934]

Уиллард стремилась оседлать протестантские течения реформ. Если не считать того, что позже она возглавила обращение WCTU к трудовой реформе, «христианскому социализму» и международным реформам, ее роль заключалась в том, чтобы направлять богатую энергию своих членов. WCTU стал школой женской политики. Знаменитый лозунг Уилларда «Делать все» первоначально относился к тактике и методам, но постепенно он стал включать в себя цели, которыми занимался WCTU. С каждым годом их становилось все больше. WCTU выступал за школьную реформу, в частности за бесплатный детский сад, ясли для детей работающих женщин и федеральную помощь образованию. Организация выступала за «реформу социального зла», которая варьировалась от законов о субботниках, добиваясь федерального запрета на межштатные железнодорожные перевозки, почтовые отправления и всю межштатную торговлю по воскресеньям, до цензуры «нечистой» и «непристойной» литературы и пропаганды «чистой литературы». Уиллард и WCTU участвовали в кампании против полигамии и защищали «любимую домашнюю религию». Организация вела кампанию за ужесточение законов о разводах, поскольку разводы угрожали дому и семье. Она выступала за ужесточение законов против изнасилований, нападала на проституцию, требуя преследования мужчин-покровителей, и агитировала за повышение законов, регулирующих возраст согласия, который был низким — до десяти лет в двадцати штатах и семи лет в одном штате. К концу десятилетия WCTU выступал за восьмичасовой день и трудовую реформу. Она не ограничивалась Соединенными Штатами, а пыталась провести реформы по всему миру.[935]

Лишь поверхностно политика реформ, которую практиковало христианское лобби, казалась полностью сферой добровольных организаций и индивидуальных реформ. Евангельские реформаторы меняли общество не так, как протестантские церкви, утверждавшие, что они спасают души: по одному добровольному обращению за раз. Как показала внушительная законодательная программа WCTU, между добровольными организациями и государством часто существовала лишь самая проницаемая мембрана.

Гений Фрэнсис Уиллард заключался в том, что она осознала, какую политическую силу женщины могут получить, агитируя, подавая петиции и проводя демонстрации в защиту дома. На этих сдвоенных фотографиях 1880-х годов изображены Уиллард с петицией (на этой странице, любезно предоставленной Мемориальной библиотекой и архивом Фрэнсис Э. Уиллард) и «Руководством по защите дома» Женского христианского союза воздержания 1879 года. Уиллард сделала «защиту дома» основой программы WCTU.

Самые важные битвы Комсток вел в Вашингтоне, округ Колумбия, и федеральное правительство делегировало ему реальную власть. В 1873 году он лоббировал интересы Конгресса, устроив магазин в кабинете вице-президента в Сенате, чтобы выставить свою коллекцию конфискованной порнографии для просвещения сенаторов. Конгресс, при критическом вмешательстве Джеймса Г. Блейна, ответил принятием в 1873 году Закона Комстока, значительно расширившего федеральный надзор за сексуальной жизнью американцев. Это превратило Почтовую службу США и суды в своего рода полицию нравов, отвечающую за американскую цензуру. Закон запрещал пересылать по почте «непристойные, развратные и развратные» материалы в любой форме, включая контрацептивы, абортивные средства и информацию о том, как их получить или использовать. Судья любого окружного суда мог издать приказ об изъятии непристойных материалов. Первоначальный закон был относительно неэффективным, но после внесения изменений в 1876 году почтмейстеры могли запрещать коммерческие материалы и публикации. Когда Роберт Ингерсолл собрал петицию с пятьюдесятью тысячами подписей за отмену закона Комстока, Конгресс отказался это сделать. В любом соревновании с участием атеиста — даже видного республиканца-атеиста — в союзе с теми, кто выступает за свободную любовь, протестантские моралисты должны были победить. Комсток продолжал лоббировать свои интересы, и Конгресс в 1880–1890-х годах продолжал укреплять закон, предоставив почтовым инспекторам право вскрывать конверты в поисках непристойных материалов.[936]

Требование христианских реформаторов о принятии законов увеличило власть правительства, не расширив его административные возможности. Вместо этого правительство делегировало правоприменение частным лицам. Предложение Уилларда о создании местных комитетов добровольцев для предложенного ею Департамента отдыха было типичным, как и делегирование Грантом полномочий по управлению индейцами церквям. Комсток легко приспособился к платному управлению и делегированию полномочий. Нью-Йоркское общество по борьбе с пороком было частной организацией, взявшей на себя государственные полномочия. Генеральный почтмейстер назначил Комстока специальным агентом для обеспечения соблюдения закона, а общество платило ему зарплату. В таком делегировании полномочий не было ничего необычного. По мере того как города принимали законы против жестокого обращения с животными, Сан-Франциско делегировал полицейские полномочия Обществу по предотвращению жестокого обращения с животными Сан-Франциско. Его агенты имели право арестовывать и привлекать к ответственности, а штрафы, полученные в результате, шли в пользу общества.[937]

Расширение федеральной, штатной и местной власти, не сопровождавшееся расширением административных возможностей, часто приводило к передаче полномочий мелким тиранам. В конце своей карьеры Комсток приписал себе более тридцати шестисот арестов и уничтожение 73 608 фунтов книг, 877 412 непристойных картинок, 8495 фотографических негативов и 98 563 предметов, поощряющих безнравственность. Он даже подсчитал 6436 уничтоженных им непристойных игральных карт, а также 8502 коробки таблеток и порошков, продававшихся для искусственного прерывания беременности.[938]

У WCTU были более сложные отношения с правительством, чем у Нью-Йоркского общества борьбы с пороком. Имея местные отделения, национальное лобби и энергичное руководство, WCTU могло одновременно продвигать общенациональные меры и продвигаться локально и постепенно с местными или штатными постановлениями о воздержании и цензуре. Программа WCTU «Делать все» позволяла ей развивать свою основную программу и привлекать своих членов к программам просвещения и наблюдения. WCTU объединил пьянство, жестокое обращение с животными и семейное насилие под единым департаментом милосердия. Она сотрудничала с другими реформаторскими организациями, среди которых были Национальная ассоциация цветных женщин, Общество Одюбона и Женское общество иностранных миссий; мобилизовала своих членов на наблюдение, рекламные кампании и просвещение; добивалась принятия законов против жестокого обращения с животными, вивисекции или экспериментов над животными, а также жестокого обращения с детьми.[939]

Деятельность ВКТУ, Нью-Йоркского общества по борьбе с пороком и других добровольных организаций демонстрирует бесполезность слишком резкого разграничения между американской традицией, в которой добровольные организации берут на себя функции социального обеспечения, а дом и семья несут ответственность за воспитание граждан, и европейской традицией, в которой подобные вопросы все больше становятся прерогативой государства. Начиная с конца 1870-х и до 1880-х годов в попытках социальных реформ и социального регулирования переплетались частное и общественное, добровольное и принудительное, домашнее и государственное. Добровольные организации могли подстегнуть рост федеральной власти и стимулировать зарождение институционально автономных правительственных бюрократий. Маргарет Дай Эллис, ставшая национальным суперинтендантом по законодательству WCTU в Вашингтоне, объяснила, что организация поняла, что одними молитвами невозможно закрыть салуны: «Мы поняли, что закон должен быть подкреплен чувствами, а чувства — законом».[940]

Реформа действовала на политической арене, которая по-прежнему затрудняла классификацию политических вопросов по партийному признаку. Ни одна из партий не стала идеологически однородной. Программа «Сталварта» Гранта, предусматривавшая порядок на Севере, без особого сочувствия к забастовщикам или промышленным реформам, порядок на Юге с возобновлением усилий по защите избирательного права чернокожих, твердые деньги и противодействие реформе государственной службы, оттолкнула республиканцев-антимонополистов на Запад и Средний Запад. Он также не учитывал интересы христианского лобби, в то время как либералы-республиканцы и полукровки получили отпор.[941]

III

Либералы оказались в затруднительном положении по мере приближения выборов 1880 года. Генри и Кловер Адамс, находившиеся за границей с осени 1879 года, выступали против Блейна и Гранта. Уильям Дин Хоуэллс считал, что Хейс растратил свое президентство впустую. Он считал, что у республиканцев нет шансов, кроме Гранта, но при этом полагал, что «его переизбрание будет почти признанием того, что народное правительство у нас близко к концу: когда в мирное время нас может спасти только один человек, мы вряд ли достойны спасения».[942]

Отголоски 1877 года еще не до конца угасли. В 1878 году Джонатан Бакстер Харрисон, еще один житель Огайо, бывший дьявол, журналист и унитарианский священник, опубликовал для Хоуэллса три широко известные статьи в «Атлантик». Самая длинная, «Опасные тенденции в американской жизни», появилась в октябрьском номере. Хоуэллс включил статьи Харрисона в свою художественную литературу, двигаясь в сторону литературного реализма. Аналогичным образом поступил и Джон Хэй.[943]

Хоуэллс рассчитывал, что Грант выступит против опасных тенденций, перечисленных Гаррисоном, который вошел в круг Чарльза Элиота Нортона, ведущего либерального интеллектуала страны и профессора Гарварда. Гаррисон разглядел под забастовкой 1877 года «ранние стадии войны против собственности и против всего, что удовлетворяет так называемые высшие потребности жизни». Всеобщее избирательное право было ошибкой, которую слишком поздно исправлять, а американская демократия породила «великое и успешное движение за распространение необразованной мысли, зрелище того, как необученные классы и дезорганизующие силы того времени овладевают печатным станком, трибуной и избирательным бюллетенем и атакуют современное общество его же оружием. Это широкомасштабное восстание против цивилизации».[944]

Вторая статья Харрисона основана на интервью с тридцатью четырьмя рабочими-протестантами, которые принадлежали к «Националам» — политическому движению, которое Харрисон раздул до надвигающейся угрозы нации. На самом деле «Националы» были эфемерным продуктом валютных и рабочих реформаторов, которые встретились в Толедо в 1878 году. Платформа партии требовала введения фиатной валюты (гринбеков), сокращения продолжительности рабочего дня, прекращения использования труда заключенных по контракту, создания бюро промышленной статистики и прекращения импорта «подневольного труда».[945]

Харрисон видел во второстепенной партии с общими антимонополистическими требованиями угрозу республике и самой цивилизованной жизни. Он отождествлял реформаторов со спиритизмом и сделал спиритизм символом страны, которая вырывается на свободу от организованной религии и рационального мышления. По словам Гаррисона, националисты использовали «в значительной степени методы мышления нецивилизованных или доисторических людей», и это делало их еще более опасными, поскольку подавляющее большинство страны разделяло этот образ мышления. Если его статья «Опасные тенденции» часто носила абстрактный и общий характер, то Харрисон вполне конкретно указал, чего хотят отдельные националисты. Они выступали за национализацию железных дорог, телеграфа и банков. Они хотели иметь почтовые сберегательные кассы и требовали прекратить китайскую иммиграцию; они хотели ограничения срока полномочий выборных должностных лиц, введения подоходного налога и фиатной валюты. Некоторые хотели пропорционального представительства по классам в Конгрессе и законодательных органах. Они поддерживали защитный тариф. Они считали, что существующий порядок несовершенен и несправедлив, и выдвигали ряд конкретных мер — одни более практичные, чем другие — для его исправления.[946]

То, что такие скромные реформы, некоторые из которых уже были проведены, а другие будут приняты в Соединенных Штатах или в других странах, внушали такой ужас, было показательно. Харрисон писал о «Национальных»: «Если бы их затея удалась, мы получили бы богатство без труда и систему нравов без самоограничения; а вместо упорядоченной империи закона мы получили бы „беззаконие, озвученное толпой“, анархию, произнесенную или объявленную народом». Хоуэллс считал, что мнение «Нэшнл» «поразительно, удручающе и тревожно. Если эти ребята возьмут верх, прощай, Свобода! Мы будем повержены в прах самым тупым и глупым деспотизмом, который когда-либо существовал». Харрисон и Хоуэллс были потрясены конкретными реформами националов, но еще больше их насторожила их готовность переделать социальный и политический порядок. Эти рабочие и реформаторы, по сути, лишь подправляли набор законов и практик, которые давали преимущества одним группам, ущемляя при этом другие, но возмущенные либералы видели в них топор для «морального порядка вселенной». Они портили «конституцию вещей, законы порядка, который человек не создавал и не может изменить». Гаррисон хотел, чтобы американцы отбросили «пустые теории тысячелетнего прогресса» и вернулись к «мужественной уверенности в себе и разумному признанию реальных условий жизни человека в этом мире».[947]

Более важным воплощением опасений Гаррисона и Хоуэллса стал Благородный и Святой Орден Рыцарей Труда — отчасти рабочий профсоюз, отчасти братская организация, подобная масонам, Древнему Ордену Гибернианцев и Одд Феллоуз, и еще одна из добровольных организаций, расцветших в конце 1870-х годов. Рыцари возникли в Филадельфии в 1869 году как тайный орден с сопутствующими ритуалами и регалиями, которые так очаровывали американских мужчин. У профсоюзов были причины подражать братским организациям, в которых состояли многие их члены, поскольку эти организации оказались более крупными, успешными и долговечными, чем профсоюзы. Секретность также казалась необходимостью, когда работодатели часто увольняли мужчин за членство в профсоюзе.[948]

Рыцари росли медленно, пока Теренс Паудерли не стал их Великим магистром в 1879 году. Ребенок ирландских иммигрантов, обосновавшихся в угольной стране Пенсильвании, Паудерли стал железнодорожным механиком. Он гордился и радовался своей работе. Ему также было свойственно обожание дома, характерное для Позолоченного века. В 1872 году он женился на Ханне Девер, дочери шахтера. Он стремился подняться в мире: «Все выше и выше», — писал он в своем дневнике. Он отказался от алкоголя и вступил в католическую организацию воздержания, Союз полного воздержания и благотворительности имени отца Мэтью. В отличие от подавляющего большинства ирландских рабочих, он стал республиканцем, но при этом был членом профсоюза. Вряд ли эти два понятия были противоположными. Его собственная потеря работы и страдания, свидетелем которых он стал в качестве бродяги во время депрессии 1870-х годов, усилили его лояльность к рабочим и ослабили его привязанность к республиканцам, которые опирались на лояльность антикатолически настроенных валлийских протестантов в угольной стране. Политика самого Паудерли изменилась в сторону антимонопольной. В 1876 году он поддержал партию «Гринбэк», в том же году он вступил в «Рыцари труда». Он обнаружил, что трудовой солидарности нелегко достичь среди ирландских католиков и антикатолических валлийских шахтеров.[949]

Великая забастовка 1877 года встревожила Паудерли не меньше, чем Харрисона. В Скрэнтоне она породила жестокую забастовку шахтеров, которую подавляла частная милиция. Как советовали Грант и Бисмарк, на улицах действительно лилась кровь. Паудерли подсчитал издержки забастовки и оценил несоразмерное контрнасилие, которое могло вызвать насилие со стороны рабочих. Он не отвергал забастовки полностью, но считал, что к ним следует прибегать лишь в редких случаях и при отсутствии альтернатив. Поскольку Паудерли также сохранил оппозицию рыцарей к прямому участию в политической жизни, он, похоже, начал свою карьеру рабочего лидера с отказа от двух величайших оружий рабочих: их права на отказ от труда и права на коллективное голосование. Оказалось, что единственными инструментами, которые он сохранил, были посредничество, арбитраж и кооперативные предприятия, такие как угольная шахта в Каннелбурге, штат Индиана, которой управляли рыцари. Она и подобные ей предприятия потерпели неудачу.[950]

На практике Паудерли оказался более прагматичным. Когда он считал это необходимым, он поддерживал забастовки даже вопреки большому количеству шансов. И Паудерли был прав, считая, что организация, в которую входили ирландские демократы, валлийские республиканцы и сторонние антимонополисты, распадется на части, если попытается предложить кандидатов на выборах. Однако Паудерли вряд ли оставил политику. Он считал, что если рабочие не захватят местные органы власти, то их репрессивные полномочия будут использоваться против них. Он представлял себе муниципальную экономику, ориентированную на нужды трудящихся: городские газовые заводы, обновленная налоговая структура и больше общественных работ. И здесь добровольная организация снова стала путем к действиям правительства. Паудерли, как и либералы из Американской ассоциации социальных наук, считал, что государственная политика в отношении труда должна опираться на точную статистику (один из офицеров Рыцарей был Великим статистиком), собранную правительством. Паудерли добивался назначения на пост главы нового Бюро трудовой статистики в 1884 году. Хотя Рыцари не могли поддерживать или предлагать кандидатов, они лоббировали реформы в Конгрессе и предоставляли своим членам информацию о том, как действуют и голосуют их представители.[951]

Паудерли добился местного политического успеха в Скрэнтоне, штат Пенсильвания. Пенсильванские рыцари не предлагали кандидатов, но вместо этого после регулярных собраний члены, заинтересованные в политике, собирались в отдельные комитеты по прогрессу. Эти комитеты, в свою очередь, создали Гринбек-Лейбористскую партию, которая победила на выборах в округе Лузерн в 1877 году и избрала Паудерли мэром Скрантона в 1878 году. Несмотря на то, что и «Рыцари», пронизанные шпионами, и Гринбек-Лейбористская партия потерпели неудачу в Скрэнтоне, Паудерли неоднократно переизбирался.[952]

Грант, столь проницательный как генерал в оценке своих врагов и позиций, не мог понять ни политической обстановки, ни армий, расположившихся на ней в 1880 году. Он не знал, что делать с Рыцарями, с зарождающимся WCTU или с христианским лобби. Способность добровольных организаций управлять политикой приводила его в недоумение. Его антирабочие позиции стоили ему поддержки среди рабочих-антимонополистов. Его отождествление со «Сталеварами» объединяло его с политическими машинами, чья основа — политика патронажа — находилась под угрозой.

Как в Демократической, так и в Республиканской партиях задача кандидатов состояла в том, чтобы избегать вопросов, которые могли бы разделить партию, и делать акцент на вопросах, которые проводили бы различия с противоположной партией. Когда Хоуэллс писал предвыборную биографию Резерфорда Б. Хейса для выборов 1876 года, кандидат просил Хоуэллса не посвящать его в «религию, воздержанность или свободную торговлю. Молчание — единственная безопасность». В 1880 году эта задача была еще сложнее. Успешный кандидат от республиканцев должен был объединить в своих рядах «сталеваров», «полукровок», либералов и антимонополистов. Создание национальной партии парадоксальным образом означало адаптацию посланий к местным избирателям. Успешный демократ должен был преодолеть разрыв между северянами и южанами, католиками и протестантами, либералами, консерваторами и антимонополистами.[953]

Эти хитросплетения политики оказались слишком сложными для лидеров, Гранта и Тилдена. Отсутствие Гранта укрепило сердце, однако чуть более длительное отсутствие и лучшие политические советы могли бы помочь. Грант провел триумфальное турне по стране, но оно длилось слишком долго. Публика устала. Он перестал быть новостью, а поскольку по пути он посещал банкеты и заручался поддержкой местных политиков, публика начала видеть в нем не старого воина, которого, возможно, придется призвать на службу республике, а неудачливого президента, слишком сильно желающего вернуться на пост. Поэтому он снова уехал. Он побывал на Кубе и в Мексике и вернулся ближе к июньскому съезду республиканцев. Тактика действительно не сработала. «Грант возвращается… снова» не имело того же звучания. Его шансы на третий срок уменьшались по мере того, как избиратели вспоминали его реальный послужной список. Находясь на посту президента, он лишь отрывочно отстаивал избирательное право чернокожих, а в конце второго срока и вовсе отказался от освобожденных. Почему он должен защищать их сейчас? Третий срок был беспрецедентным, и это еще больше усложняло объяснение того, почему он должен достаться человеку, чье правление было омрачено постоянными скандалами. Грант обладал реальной политической силой, но и Джеймс Г. Блейн был столь же небезупречен. В результате к съезду республиканцев партия подошла в тупике.[954]

При всех своих недостатках Грант оставался национальным героем. Джеймс Г. Блейн и Роско Конклинг были явно негероическими созданиями позолоченного века: тщеславными, коррумпированными, ядовитыми и жадными. Их единственными настоящими принципами были потрепанные остатки старых радикальных взглядов. Оба в конечном итоге поддержали право правительства применять силу для борьбы с насильственными попытками лишить граждан законного избирательного права. Поддержка Гранта оставалась твердой до самого конца, в то время как поддержка Блейна таяла; но ни один из них не получил номинации. Грант, отвергнув уговоры жены явиться на съезд, не смог преодолеть численный порог для выдвижения. Республиканцы выбрали темную лошадку, Джеймса Гарфилда из Огайо, на двадцать шестом голосовании. У него была репутация нерешительного человека. Запятнанный скандалом с Credit Mobilier, в партии Гранта, Блейна и Конклинга он все еще мог казаться ходячим праведником.[955]

Гарфилд утверждал, что не желал выдвижения, но большинство наблюдателей в этом сомневались. Он был жителем Среднего Запада, родился в Огайо в бедной семье и был интеллектуалом, влюбленным в книги. Он пришел в Эклектический институт Западного резерва в 1851 году в качестве студента и уборщика. В следующем году он стал ассистентом профессора. Проучившись два года в колледже Уильямса, он вернулся в Эклектику и вскоре стал ее президентом. Ему было двадцать шесть лет. Свободный труд казался просто здравым смыслом с такими достижениями, как у него.[956]

Уильям Дин Хоуэллс знал Гарфилда, как, кажется, знал практически всех. Он рассказывал, как сидел на крыльце этого человека в Хайраме, штат Огайо, примерно в 1870 году. Был вечер, и Хоуэллс начал рассказывать Гарфилду историю о поэтах Новой Англии — тогда уже пожилых — которых он публиковал в «Атлантик». Гарфилд остановил его, выбежал во двор и окликнул соседей, сидевших на крыльце: «Он рассказывает о Холмсе, и Лонгфелло, и Лоуэлле, и Уиттиере». Соседи приходили и слушали Хоуэллса, а в вечернем воздухе летали и пели виппурвиллы. На Среднем Западе все еще существовала сильная традиция простонародного интеллектуализма, который собирал толпы на гастрольных лекциях, в лицеях, а позже и в «Чаутауках».[957]

В тот вечер Гарфилд не только слушал. В таких маленьких городках Среднего Запада, как Хайрам, было полно людей, участвовавших в войне. И Гарфилд, поскольку прохлада этого летнего вечера пробудила в нем воспоминания о прохладе другого летнего вечера в начале Гражданской войны, рассказал историю о том, как он ехал в долину Канавы со своей командой. При подъезде к лугу он увидел людей, которые лежали во сне, но вдруг понял, что они не спят, а мертвы. При «виде этих мертвецов, которых убили другие люди, из него ушло нечто, привычка всей его жизни, которая больше никогда не возвращалась: ощущение святости жизни и невозможности ее уничтожить». Эта история тоже кое-что говорит о Среднем Западе и о воспоминаниях, которые формируют выборы.[958]

Несмотря на близость с президентами и книжность тех, кого он знал, Хоуэллс чувствовал, что культурный мир, который обеспечил ему статус и приводил соседей на крыльцо Гарфилда, чтобы послушать поэтов Новой Англии, переживает упадок. Он считал, что молодые мужчины мало интересуются литературой; аудитория художественной литературы казалась все более женской.[959]

Борьба за демократическую номинацию была менее драматичной, чем борьба между Грантом и Блейном, но результат оказался не менее удивительным. «Честный Джон Келли» из Таммани-холла сначала поддерживал Тилдена как губернатора Нью-Йорка, но порвал с ним из-за покровительства штата. Келли заявил, что если демократы выдвинут Тилдена, то демократическая машина Нью-Йорка не будет участвовать в выборах. Демократ, который не сможет провести сильную кампанию в Нью-Йорке, не имеет шансов победить в штате, а без Нью-Йорка демократы в 1880 году были обречены. Демократы отказались от Тилдена и в очередной попытке снять с себя клеймо изменника выдвинули кандидатуру Уинфилда Скотта Хэнкока, командовавшего корпусом армии Союза при Геттисберге. Он встал на сторону президента Джонсона в вопросе Реконструкции и перечеркнул политику своего предшественника Фила Шеридана в Техасе и Луизиане. В итоге оказалось, что и демократы, и республиканцы нашли своих кандидатов, порывшись в политическом мешке старых генералов времен Гражданской войны.[960]

Демократы опирались на почти полный контроль над южными штатами, а «твердый Юг» требовал от республиканцев почти полного контроля над Севером и Западом, чтобы сохранить президентское кресло и вернуть Сенат и Палату представителей. В этнокультурном плане две основные партии оставались разными и враждебными друг другу. Жители Среднего Запада с южными корнями, католики и либералы на Северо-Востоке позволили демократам сохранить конкурентоспособность в Индиане, Огайо, Нью-Джерси, Нью-Йорке и Коннектикуте. Республиканское большинство зависело от мобилизации своего электората, поскольку низкая явка предвещала гибель. Размахивание окровавленной рубашкой и напоминание о Гражданской войне с каждым годом срабатывали все хуже.

Приняв номинацию, Гарфилд попытался объединить партию, сделав своим кандидатом в вице-президенты Честера А. Артура, близкого соратника Конклинга и человека, которого Хейс убрал из Нью-Йоркской таможни. Конклинг, взбешенный тем, что его союзник оказался выше него, потребовал, чтобы Артур отклонил это предложение. Артур, не ожидавший, что поднимется до таких высот, принял его, но он никогда не был верен Гарфилду.[961]

Хоуэллс и его окружение были довольны выдвижением Гарфилда, которое Хоуэллс считал признаком «доброты и здравого смысла страны». В письме из Арлингтона, штат Массачусетс, он поздравил кандидата от имени «этой части Огайо». В гостях у Сэмюэла Клеменса и Чарльза Дадли Уорнера, оба «горячие республиканцы», Хоуэллс и его друзья ликовали по поводу предстоящей победы Гарфилда. Хоуэллс использовал свои связи с Гарфилдом, как и с Хейсом, чтобы организовать дипломатические встречи для родственников и писателей.[962]

Уэйд Хэмптон из Южной Каролины обещал отдать демократам «твердый Юг», и он это сделал. «Их механизм теперь настолько совершенен, — писал Джон Хэй, — что даже убийство, самый дешевый из всех политических методов на Юге, вряд ли понадобится в этом году». Хэнкок прошел весь Юг, а также Калифорнию и Неваду, где были сильны китаефобия и антимонополизм, но республиканцы противопоставили ему стратегию прочного Севера. Риторически республиканцы вели кампанию, основанную на святости избирательного бюллетеня и обещании всеобщего избирательного права для мужчин. Их величайший оратор Роберт Ингерсолл провозгласил: «Если мы не добьемся того, чтобы каждый человек, имеющий право голоса, проголосовал, и если мы не увидим, что каждый честный голос будет подсчитан, дни Республики сочтены». На практике, как отмечал П. Б. С. Пинчбек, в течение короткого времени занимавший пост республиканского губернатора Луизианы, республиканцы не смогли защитить чернокожих избирателей Юга, хотя, как показали «Редьюсеры» в Вирджинии, все еще оставались возможности для союза черных и белых по партийным и цветовым линиям.[963]

На Севере республиканцы распаковали окровавленную рубашку, залатали свои собственные ссоры по поводу государственной службы и одели тариф в одежды процветания. Гарфилд победил на Севере и выиграл выборы. Однако республиканцы получили Сенат и Палату представителей только благодаря союзу с антимонополистами. Хотя демократы получили большинство в Палате представителей, гринбекеры и республиканцы вместе имели незначительное большинство, и вместе они избрали спикера-республиканца. В Сенате республиканцы получили места, но в результате ничья была нарушена, когда сенатор Махоуни, избранный как риджустер, присоединился к республиканцам. Взамен он получил контроль над республиканским патронажем в Вирджинии. Республиканцы риторически отстаивали идею свободного труда и однородного гражданства, по крайней мере на Юге, но на практике кампания стала реквиемом для обоих.[964]

11. Люди в движении

В 1877 году американский журналист Уильям Райдинг проследил эмиграцию английского иммигранта по имени Джайлс и его семьи. Джайлс почти наверняка был выдумкой, но не столько выдумкой, сколько составным портретом. Он был читателем «американских писем» — объявлений пароходных компаний, расклеенных в местных английских пабах. Удрученный отсутствием перспектив на родине и привлеченный дешевыми рекламными тарифами на ливерпульских пароходах, которые в то время перевозили половину иммигрантов в США, он решил эмигрировать. Большинство пассажиров парохода, писал Райдинг, были англичане, ирландцы и шотландцы, а также «бородатые русские и поляки, нечистоплотные итальянцы» (Райдинг не любил итальянцев) и значительное число немцев, мигрировавших через Ливерпуль, а не через Гамбург или Бремен. Некоторые из пассажиров были «респектабельными» сельскими рабочими, такими как Джайлс, но были и «зловещие мужчины и распущенные женщины». В 1870-х годах британские рабочие чаще были квалифицированными, чем неквалифицированными. В те годы, когда американская экономика переживала бум, преобладали неквалифицированные. У мигрантов были «контрактные билеты», в которых указывалась стоимость проезда и провизия, но они должны были сами предоставлять постельное белье и посуду. Переводчики и эмиграционные агенты обращались с ними грубо и невежливо. Перед началом плавания они проходили медосмотр и обследование агентами судоходной компании на предмет инфекционных заболеваний. К концу 1870-х годов смертность среди иммигрантов резко снизилась и редко превышала «одну и две трети процента, а в некоторых случаях… не более одной восьмой процента», но это все равно означало, что примерно пятнадцать-восемнадцать из тринадцати сотен бывших пассажиров на корабле «Джайлс» не переживут плавание продолжительностью от недели до двух недель.[965]

В рубке, самом дешевом жилье на нижних палубах, было холодно, темно и грязно, и по мере плавания становилось все грязнее: «Ни офицеры, ни люди не считают их достойными ни малейшего уважения и обращаются с ними как со скотом». Четыре яруса коек выстроились по бокам отсеков высотой в десять футов. «Поляков, немцев, англичан и французов бросают вместе без всякой дискриминации», — писал Райдинг. «Чистая, бережливая англичанка или немка причаливает рядом с грязной итальянкой». У миссис Джайлс на соседней койке сидела «ужасная карга». В переполненных каютах пассажиры чувствовали, как дрожит судно и пульсируют паровые машины. Еды было много, но качество ее было разным. Грязные стюарды подавали ее в грязных ржавых кастрюлях, а пассажиры тянулись к ней с посудой или руками, чтобы обслужить себя.

Условия, сносные в хорошую погоду, становились адскими в плохую. Рвота, моча, фекалии и отходы жизнедеятельности пассажиров, заключенных в кубрики, накапливались с каждым часом. Когда корабль качало, перепуганные пассажиры — большинство из которых никогда не были в море — кричали, проклинали, молились и вопили. Когда шторм прошел, матросы отказались заходить в отсеки для уборки, пока их не напоили ромом. Грязных пассажиров вымыли из шланга на палубе. Райдинг сочувствовал Джайлсу, но считал, что итальянцы рождены для грязи и не беспокоятся о ней.

После такого путешествия Касл-Гарден, где новоприбывшие сходили на берег для осмотра в Нью-Йорке, мог показаться раем. Иммигрантов по-прежнему били и проклинали, когда их грузили на баржи, чтобы доставить на берег, но Касл-Гарден начинался как летний курорт и до сих пор сохранил приятную атмосферу. В 1876 году он частично сгорел, но был быстро восстановлен. Иммигранты не были нищими. По оценкам Райдинга, средний пассажир имел 100 долларов наличными и еще 50 долларов в собственности. Но главным их богатством была способность к труду. Он напомнил своим читателям, что стоимость их труда и привезенного ими имущества ежегодно пополняет американскую экономику на 400 миллионов долларов. После проверки и прохождения контроля иммигранты получали сообщения и денежные переводы, оставленные для них родственниками, и могли воспользоваться телеграфом и почтовым отделением в Касл-Гардене, чтобы написать родственникам или друзьям. Они могли поменять деньги в брокерской конторе, не опасаясь мошенников. В здании железнодорожных компаний находились агенты, которые собирали пассажиров с билетами и направляли их к поездам, которые должны были доставить их в конечные пункты назначения. Это были эмигрантские поезда; они напоминали плацкартные вагоны без коек. Наименее удачливыми были те, кто прибегал к услугам пансионов, которые хотя и были лицензированными и дешевыми, но пользовались дурной славой из-за своих опасностей и грязи.[966]

Иностранная иммиграция связана с внутренней миграцией. За четыре года до этого, в 1873 году, группа инвесторов из Индианаполиса, процветавших после Гражданской войны, прочитала книгу Чарльза Нордхоффа «Калифорния: Для здоровья, удовольствия и проживания». Подумав и отказавшись от инвестиций в Техас и Луизиану, они создали «Калифорнийскую колонию Индианы». Они отправили Дэниела Берри по Тихоокеанской железной дороге на поиски земли. Берри приглянулся хорошо орошаемый участок площадью 2800 акров в долине Сан-Габриэль. Эта местность идеально подходила для выращивания фруктов, и Берри предложил купить ее по цене десять долларов за акр. Он, как и многие, влюбился в Южную Калифорнию. Когда его повозка сломалась, он рассказал о людях, которые помогли ему ее починить: два бывших юриста с гарвардским образованием, которые теперь занимались виноградниками, племянник Эдварда Аткинсона, «великого вольного торговца», который теперь занимался овцеводством, и бывший сенатор штата Небраска. Он объяснил, что «здешняя аристократия работает и выращивает фрукты». Они также занимаются спекуляцией землей.

Паника 1873 года разрушила первоначальные планы по созданию Калифорнийской колонии в Индиане, но Берри был слишком увлечен, чтобы сдаться. Он собрал еще одну группу инвесторов и вложил 50 000 долларов в обустройство земли. В 1874 году они назвали это место «Пасадена», что, как они утверждали, было индейским названием «Ключ долины». Они начали продавать землю переселенцам из Индианы, которые сажали апельсины. Через несколько лет, когда экономика восстановилась, они построили сорок домов и посадили десятки тысяч деревьев. Берри занялся недвижимостью, продавая «земли всех видов и городскую собственность… Деньги в долг и земли колоний». Пасадена процветала. Шарлотта Перкинс Гилман, приехавшая туда зимой 1885–86 годов, чтобы вылечить неврастению, писала о путешествии «по великой внутренней равнине Калифорнии, над пустыней Мохаве и к небесам».[967]

В истории США эти истории перемещения принято рассказывать отдельно, разделяя иммиграцию из-за рубежа и внутреннюю миграцию внутри Соединенных Штатов. В народном воображении XIX века иностранцы были чужими и экзотическими. Американцы, наблюдавшие за тем, как они сходят на берег в Касл-Гарденс, а затем на острове Эллис, часто принимали иммигрантов за «традиционных» крестьян, вырванных из безвременного прошлого и попавших в современные Соединенные Штаты. Они считали их принципиально отличными от людей, подобных Берри.

Но миграцию как из-за границы, так и внутри Соединенных Штатов лучше понимать как единое сложное движение, в котором путешествия внутри и через границы сочетают в себе как крутые перемены, вытеснение и лишение собственности, так и возможности. То, что Джайлс двигался из уныния, а от его корабля исходил запах отчаяния, не означает, что не было и надежды. То, что Берри был в восторге от возможностей, не меняло того факта, что его искренний энтузиазм отражал необходимость убедить других в том, что перемены окажутся полезными. Джайлс и Берри могли находиться на противоположных концах спектра, но это все равно был один спектр.

Самое резкое различие между движениями Джайлса и Берри заключалось в том, что одно пересекало национальные границы, а другое — нет. Но даже это различие было не столь разительным. Те же изменения, которые привели к перемещению Джайлса и его товарищей — англичан, ирландцев, шотландцев, русских, поляков, итальянцев и немцев, — подтолкнули внутреннюю миграцию в Европе, а также эмиграцию за границу и подстегнули перемещения в Соединенных Штатах. При ближайшем рассмотрении американская внутренняя миграция выглядела совсем не такой уж внутренней. За четверть века до этого Пасадена не была частью Соединенных Штатов, а большинство земель, которые американцы заселили на Западе, пришлось отвоевывать у полусуверенных индейских народов. Когда мигранты смотрели на запад, они видели, по сути, чужие страны внутри своей собственной страны. Они видели Страну индейцев.

I

По признанию Хэмлина Гарланда, в Позолоченном веке произошел большой переполох. Американцы и иммигранты устремились на запад, и еще большее их число устремилось в города. Средний центр населения страны, который в 1870 году находился в западном Огайо, в 1880 году переместился на 58 миль дальше на запад, недалеко от места, где встречаются Индиана, Огайо и Кентукки. В 1890 году он переместился на 48 миль западнее, в восточную Индиану, а в 1900 году — всего на 15 миль западнее, в центральную Индиану. Эти сдвиги указывают на то, что население страны сгруппировалось на Северо-Востоке и Среднем Западе.

Америка постоянно становилась все более урбанизированной, поскольку люди переезжали в города и поселки. В 1870 году к городскому населению относилось чуть более четверти населения страны, а в 1900 году — почти 40 процентов. Запад и Средний Запад почти полностью повторяли эти показатели. Северо-восток, где две трети населения проживало в городах, значительно превосходил их. Юг оставался наименее городским регионом страны, но его жители тоже переезжали в города и поселки.[968]

Иммигранты перемещались по ряду неформальных сетей, которые помогали им организовать проезд и найти работу по прибытии. Многие останавливались только в портовых городах. Большинство быстро покинуло Нью-Йорк — главное место высадки, но их осталось достаточно, чтобы город стал местом проживания иммигрантов и их детей. Из примерно 1,5 миллиона немцев (более 25 процентов всех мигрантов), прибывших в США в 1880-х годах, в Нью-Йорке остались жить лишь 55 000 человек, но это, в сочетании с более ранней иммиграцией, сделало его третьим по величине немецкоязычным городом в мире после Берлина и Вены. Число ирландцев, родившихся в Нью-Йорке и Бруклине, также увеличилось в 1880-х годах, хотя их доля в общей численности населения снизилась. Вместе взятые, уроженцы Ирландии и лица ирландского происхождения составляли 40 % населения города в середине 1880-х годов.[969]

Движение иммигрантов к родственникам, старым соседям или просто бывшим соотечественникам смешивало потоки иммигрантов с внутренними мигрантами. Иностранные иммигранты, однако, скапливались в определенных местах, создавая скопления людей, которые были родственниками или имели одинаковое происхождение в Европе, Канаде, Азии или Латинской Америке. Они часто работали на схожих работах в схожих компаниях. Польские рабочие в Питтсбурге, ирландцы в Батте, штат Монтана, и французские канадцы на текстильных фабриках Нью-Гэмпшира или Род-Айленда нанимали родственников и помогали им устроиться на работу. Многие профессии стали доменом определенных этнических групп — еврейских и итальянских швейников в Нью-Йорке или мексиканских банд железнодорожников на Юго-Западе.[970]

Миграция подмастерьев сосредоточилась на Востоке и Среднем Западе, но распространилась и на Запад. Батте питался медью и серебром, и в середине 1980-х годов здесь работало 2500 человек в подземных шахтах, на плавильных заводах, восстановительных фабриках и железных дорогах. Серебро оставалось ведущим металлом Монтаны, но медь, сосредоточенная в «самом богатом холме на земле», быстро росла. К 1890 году в Батте, который занимал доминирующее положение в округе Силвер-Боу, проживало 10 723 человека, а 45 % жителей округа были иностранцами. С окрестных холмов в город спускался Дублинский гулч. Корнишмены и валлийцы — и те, и другие ненавидели ирландцев — занимали Мидервилль. Пригороды Догтаун, Чикен Флэтс, Бастервилль, Батчертаун и Сэлдом Виден окружали Батте. Беженцы чиппева, кри и метисы из Канады занимали убогий лагерь возле городской свалки. Все эти группы жили в одном из самых опасных, опустошенных и токсичных ландшафтов мира. Шахты, силикоз и другие легочные заболевания, которые они вызывали, были достаточно опасны, но дым от плавильных печей убивал окружающую растительность, а во время инверсий сгущал воздух мышьяком и серой так, что в полдень зажигались лампы, а пешеходы не могли видеть через дорогу.[971]

Большинство иммигрантов стали наемными рабочими, но некоторые выходцы из Северной Европы стали частью гораздо меньшей, хотя и сильно мифологизированной миграции фермеров в западные районы Средней границы и Дальнего Запада. Техас, Канзас, Небраска и Территория Дакота процветали. Берри рапсодировал о Калифорнии, но этот штат рос сравнительно медленно. Калифорния обогнала Канзас и Миннесоту по общей численности населения только в двадцатом веке. В период с 1870 по 1900 год почти все показатели американского сельского хозяйства — количество ферм, улучшенные площади, производство пшеницы, кукурузы, крупного рогатого скота и свиней — выросли вдвое или более чем вдвое. Сельские районы продолжали пополняться населением, хотя и росли не так быстро, как мегаполисы. Процент американцев, живущих на фермах, снизился с 43,8 % в 1880 году до 39,3 % в 1890 году.[972]

Американцы мифологизировали перемещение населения на невозделанные земли как квинтэссенцию Америки. Однако число людей, отправлявшихся в города, намного превышало число пионеров, живших вблизи или за 100-м меридианом. Городские иммигранты создавали американское будущее. В 1890 году совокупное население Чикаго, Нью-Йорка и Бруклина превышало 2,8 миллиона человек, проживавших в штатах и территориях, лежащих полностью к западу от 100-го меридиана, и даже тогда Дальний Запад становился все более городским. В 1890 году в Сан-Франциско проживала четверть населения Калифорнии. Вычтите население Сан-Франциско из общего числа жителей Запада, и окажется, что только Нью-Йорк и Бруклин на пару сотен тысяч человек превышают население Скалистых гор, Юго-Запада и Тихоокеанского побережья вместе взятых.[973]

Американцы с гордостью отмечали миграцию на запад, но забеспокоились, когда города выросли до невиданных в истории США размеров и значения. Их опасения усугублялись тем, что города становились непропорционально иммигрантскими. К 1890 году в городах проживал примерно 61 процент иностранцев, что почти вдвое превышало долю коренных жителей. Они были особенно заметны в Нью-Йорке, Филадельфии и Чикаго.[974]

Иммиграция способствовала быстрому росту населения, несмотря на то что рождаемость в Америке в целом снизилась на 40 % в период с 1800 по 1900 год. В 1880 году численность населения Соединенных Штатов составляла 50 155 783 человека, а к 1890 году выросла до 62 947 714 человек, причем на долю иммигрантов пришлась почти треть (30,9 %) прироста. В целом к 1890 году 9 249 547 человек, или 14,8 % населения США, родились за границей, причем примерно восемь из девяти иммигрантов родились в Европе. С тех пор этот показатель остается максимальным.[975]

Большой процент иммигрантов переехал в Среднюю границу и на Запад, что сделало их штатами и территориями с наибольшим процентом иммигрантов. К 1890 году 44,6 % населения Северной Дакоты составляли иностранцы; в Южной Дакоте этот показатель равнялся 27,7 %. В Калифорнии их было 30,3 %, а в Вашингтоне — 25,8 %. На горном Западе в Монтане, Аризоне и Неваде было более 30 %, а в Айдахо, Вайоминге, Колорадо и Юте — более 20 %, что примерно соответствует показателям Нью-Йорка и Иллинойса и больше, чем в Пенсильвании. Как и на Востоке, немцы, ирландцы и англичане оставались крупнейшими группами иммигрантов в начале 1880-х годов, но значительное количество мексиканцев и китайцев отличало демографическую структуру Запада от Востока. Некоторые мексиканцы могли стать иностранно-рожденными без переезда. Границы Америки перемещались, а они — нет.[976]

Иммиграция в Соединенные Штаты, 1820–2015 гг. Лица, получившие статус законного постоянного жителя. Источник: Ежегодник иммиграционной статистики за 2015 год, Министерство внутренней безопасности.

Мексиканцы и китайцы отличали демографическую структуру Запада от Востока. Рост городов и движение на запад маскировали снижение географической мобильности среди коренных американцев. После 1880 года белые коренные жители стали реже покидать штат, в котором родились. Если в период между 1850 и 1880 годами примерно половина белых мужчин в возрасте от пятидесяти до пятидесяти девяти лет проживала за пределами штата, в котором они родились, то после 1880 года этот процент снизился и к началу XX века составил менее 40 процентов. Тем не менее рост численности американцев означал увеличение числа мигрантов, и даже те, кто не покидал штат, в котором родился, были вынуждены переезжать в город или поселок.[977]

Переселения иностранцев на большие расстояния и коренных жителей на меньшие расстояния отражали скорее наличие экономических возможностей, чем предрасположенность той или иной группы населения к переездам. Как и Соединенные Штаты, страны, которые покидали иммигранты, были частью зарождающейся взаимосвязанной капиталистической экономики и демографической революции с быстро растущим населением. Как и Соединенные Штаты, эти страны были глубоко разделены по вопросу иммиграции, поощряя или даже изгоняя одни группы населения и пытаясь удержать другие.[978]

Индустриализация, механизация сельского хозяйства, пароходы и железные дороги были частью транснациональных процессов, изменивших Европу и большую часть Азии и приведших людей в движение. Американская экономика требовала рабочей силы, и она забирала людей из Европы, как привлекая их в Соединенные Штаты более высокими зарплатами, так и разрушая их существующий образ жизни, тем самым приводя их в движение. Недорогое зерно, стекавшее с американских ферм, лишало австро-венгерских фермеров рынков сбыта, лишало их средств к существованию и давало им повод перебираться в США и другие страны. Коммерческое сельское хозяйство в Центральной Европе привело к укрупнению землевладений, в результате чего с земли ушло еще больше крестьян; новые фабрики сократили ремесленное производство. Люди раньше вступали в брак, и большее число их детей доживало до зрелого возраста, что ограничивало возможности мелких фермеров обеспечить своих сыновей землей, а ремесленников — ремеслами. Они не могли продолжать жить как прежде.[979]

Как в Европе, так и в США существовал целый ряд вариантов миграции. Близлежащий промышленный город, город или регион, предлагающий работу, мог поглотить перемещенных лиц и избавить их от необходимости переезжать на большие расстояния. Первый переезд, однако, мог повлечь за собой другие, поскольку недовольство работой или условиями жизни заставляло мигрантов искать другие альтернативы и даже эмигрировать. Скандинавы, мигрировавшие в Соединенные Штаты, обычно раньше переезжали из сельской местности в город или поселок. Отсутствие близлежащих вариантов иногда делало эмиграцию за границу первым шагом, а не последним, как это часто случалось в Австро-Венгрии. В отличие от европейцев, американцы обычно находили достаточно возможностей в пределах своей обширной страны.[980]

Распределение мигрантов было пестрым: из одних районов уезжало много, из других — мало, и с течением времени картина менялась как между нациями, так и внутри наций. В 1880 году более 70 000 иммигрантов в США прибыли из Великобритании и столько же — из Ирландии. Еще около 80 000 человек приехали из Германии, в том числе немецкие австрийцы. Число скандинавов, которые начали появляться в Соединенных Штатах в 1860-х и начале 1870-х годов, в 1882 году достигло 100 000 человек, превысив число иммигрантов из Великобритании и Ирландии. При этом их число оставалось значительно ниже 250 000 немцев, въехавших в Соединенные Штаты в том же году. Поначалу в растущей миграции из Австро-Венгрии преобладали чехи из Богемии, которые уже успели обосноваться в США, но с 1880-х годов австро-венгерская иммиграция становилась все менее богемной. В период с 1876 по 1910 год 7–8 % (от численности населения 1910 года) покинули Австро-Венгрию и уехали за границу.[981]

Немцы составляли самую многочисленную группу иммигрантов, прибывавших в Соединенные Штаты на протяжении большей части XIX века, но те, кто приехал после Гражданской войны, были не из тех же районов Германии и не принадлежали к тем же социальным классам, что и ранее прибывшие. К концу 1870-х годов немецкие мигранты были более бедными крестьянами, их безземельными детьми и сельскохозяйственными рабочими из северо-восточной Германии, а не мелкими землевладельцами из юго-западной Германии, которые приехали до войны. Ирландская иммиграция после 1870-х годов все чаще происходила с юга и запада Ирландии. Они были в большей степени католиками, менее англизированными, чаще говорили на ирландском языке и были беднее, с меньшими навыками и меньшим капиталом, чем предыдущие иммигранты. Кроме того, они были в подавляющем большинстве молодыми, одинокими и, как никогда ранее, женщинами.[982]

В каком-то смысле иммиграция была заразной, поражая многих в одном месте, но мало кого в другом. Некоторые были невосприимчивы. У большинства богатых не было стимула уезжать, а у очень бедных не было средств для этого. Те, у кого возможности уменьшались и кто был достаточно образован, чтобы быть грамотным, были одними из самых вероятных эмигрантов. Они, как и Джайлс, могли читать иммиграционные брошюры, распространяемые американскими подрядчиками, штатами, железными дорогами и земельными компаниями, и американские письма родственникам и соседям, в которых описывались возможности и условия, а также обещалась или предоставлялась помощь. По мере роста иммиграции в конце века беспокойство по поводу сокращения числа призывников для европейских армий, потери дешевой рабочей силы и опасения по поводу жестокого обращения с эмигрантами привели к нападениям, в основном антисемитским, на иммиграционных агентов в Восточной Европе и их преследованию.[983]

Американцы, как тогда, так и сейчас, склонны считать наиболее нетипичные миграции XIX века — те, что были вызваны голодом в Ирландии перед Гражданской войной, неудачными революциями 1848 года и русскими погромами, начавшимися в 1881 году после убийства царя Александра II, — показательными. Большинство иммигрантов не спасались от преследований или голода; они сами решили приехать, хотя их выбор был обусловлен обстоятельствами. Они хотели лучшей жизни и покидали регионы, где надежды на нее было мало. Их приезд отслеживал (хотя расчеты не точны) подъем и спад американской экономики. В XIX веке не существовало прямых показателей ВВП, поэтому расчеты валового национального продукта (ВНП) были более надежными. Экономика выросла с ВНП, рассчитанного в долларах 1860 года, в размере 1,1 миллиарда долларов в 1869 году до 13,7 миллиарда долларов в 1896 году, но рост был неравномерным. Общие закономерности ясны, но ежегодные колебания менее надежны.[984]

Ежегодные данные об иммиграции более точны, но и они имеют свои ограничения. Списки пассажиров в крупных портах, таких как Нью-Йорк и Сан-Франциско, довольно надежны, но они пропускают тех иммигрантов, которые просто пересекли канадскую и мексиканскую границы, которые в 1880 году были неохраняемыми на протяжении тысяч миль. Кроме того, до 1908 года чиновники не считали и, соответственно, не вычитали из общего числа возвращающихся мигрантов. Это могли быть мигранты, приехавшие временно, только на заработки, или те, кого постигло несчастье или неудача, а могли быть и успешные, которые возвращались домой, чтобы вложить деньги в ферму или бизнес. В любом случае, их будущее было не в Соединенных Штатах. В начале XX века их число было значительным: во многих группах они составляли треть и более мигрантов, что соответствовало возвращению из других стран Западного полушария. Трудовые миграции на большие расстояния и наличие пароходов позволяли перемещать людей как в Европу и Азию, так и в Северную Америку. Многие иммигранты не считали свой переезд постоянным.[985]

Статистические данные по экономике и миграции демонстрируют одну и ту же картину: спад во время кризиса 1870-х годов, бум в конце 1870-х и начале 1880-х годов, а затем спад в середине 1880-х и начале 1890-х годов. В 1873 году в Соединенные Штаты въехало 402 000 иммигрантов, но с наступлением депрессии их число резко сократилось, достигнув 71 000 в 1877 году. К 1880 году иммиграция восстановилась, и в страну въехало около 424 000 иностранцев, в подавляющем большинстве из Европы.[986]

Корреляция между экономическими циклами и иммиграцией, хотя и вполне реальная, также может вводить в заблуждение, заставляя иммиграцию казаться просто функцией рынка труда, в то время как рынок труда, как и экономика в целом, не был независим от правовых и политических структур. Свободный труд и свобода контракта оставались скорее культурными идеалами, чем реальными описаниями условий труда, с которыми сталкивались иммигранты. Наиболее очевидным признаком этого было малое количество иммигрантов на Юге и споры о контрактном и подневольном труде, разгоревшиеся по всей стране в 1870-х и 1880-х годах.

II

Внутренние барьеры на пути миграции были более существенными, чем национальные границы. Как и во многих других вещах, Юг стоял особняком. Его жители перемещались, но в основном в пределах своих границ. В регион проникало сравнительно мало чужаков. Границы старой Конфедерации можно было бы сравнить с плотиной, настолько эффективно они отгораживали иммигрантов и удерживали южан в пределах Дикси. В период с 1860 по 1900 год процент иностранцев, родившихся на Юге, фактически снизился. К 1910 году только 2 процента населения Юга родились за пределами Соединенных Штатов, по сравнению с 14,7 процентами по стране в целом.[987]

Американские двигатели роста. Рост и падение иностранной иммиграции, сельскохозяйственных поселений, ВНП и американского промышленного производства с 1870 по 1900 год. Источники: Министерство финансов, Бюро статистики (1867–1895), Служба иммиграции и натурализации (1892–1900) (иммиграция); Натан С. Балке и Роберт Дж. Гордон, «Оценка довоенного валового национального продукта: Методология и новые данные», Journal of Political Economy, 1989 (Валовой национальный продукт); Joseph H. Davis, «An Annual Index of U.S. Industrial Production, 1790–1915», Quarterly Journal of Economics, 2004 (Промышленное производство); U.S. Department of the Interior, 1868–1940 (Homesteads).

Иммигранты избегали Юга из-за низкой заработной платы, издольщины, аренды и повсеместной бедности, которую они порождали. Хотя национальный рынок труда развивался, в конце XIX века он формировался лишь постепенно и не распространялся на Юг, где заработная плата, особенно неквалифицированных рабочих, значительно отставала от Среднего Запада, Северо-Востока и Запада. Низкие зарплаты сохранялись, несмотря на рост экономики Юга. Производство хлопка росло и снова росло, даже когда цены падали. В 1880-х годах быстро росли табачная, лесозаготовительная, текстильная и даже металлургическая отрасли. Темпы экономического роста Юга были достойными, равными или превышающими темпы роста Севера, но во многом это объяснялось тем, что они начались с катастрофически низкой базы.[988]

К середине 1880-х годов активисты, самым известным из которых был Генри Грейди из Атланты, провозгласили «Новый Юг», регион, который разделял динамичный капитализм Севера, но их утверждения были в лучшем случае преувеличены, а в худшем — ложны. Югу не хватало изобретательных механиков и машинистов, которых так много на Севере, а отказ от инвестиций в образование ставил южных рабочих в невыгодное положение. Такие отрасли, как железоделательная, лесозаготовительная и текстильная, в которых на Севере использовался труд иммигрантов, на Юге зависели от местных низкооплачиваемых рабочих, черных и белых. Большинство из них были низкотехнологичными и производили дешевую продукцию, в то время как Север претендовал на самые прибыльные рынки. Промышленность Юга была менее капитализирована и имела меньшую добавленную стоимость на одного работника, чем аналогичные отрасли за пределами Юга.[989]

Текстиль и древесина по-разному привели южан в движение. Текстильная промышленность Юга неуклонно росла после 1870 года, но наиболее быстро — в 1890-х, когда добыча угля на Юге позволила разместить по всему Югу мельницы с паровыми двигателями. Мельничные города привлекали сельские белые семьи, особенно тех, у кого были дочери-подростки и маленькие дети, для работы на фабриках. Хлопчатобумажные фабрики были уделом белых, но белые рабочие зарабатывали на 30–50 % меньше, чем северяне. Более легкий доступ к капиталу, новому оборудованию и квалифицированным рабочим давал Северу преимущество, которое компенсировало низкие зарплаты на Юге до конца века.[990]

Железная и угольная промышленность на Юге также опиралась на местную рабочую силу. В 1880-х годах Бирмингем, штат Алабама, расположенный среди месторождений угля и железной руды, обогнал Чаттанугу, штат Теннесси, как центр южной железной промышленности. В то время как более современные и высокофинансируемые северные заводы перешли на производство стали, Бирмингем производил дешевый чугун, который использовался главным образом в трубах для новых водо— и газопроводов. Опираясь на низкооплачиваемых чернокожих рабочих, Бирмингем превращал некачественный уголь и некачественную железную руду в некачественный металл. Производительность южных металлургических заводов все больше и больше отставала от производительности северных заводов.[991]

На Юге, как и на Севере, население перемещалось на запад и в города, но южане обычно не покидали Юг. В 1880–1890-х годах трудовая миграция южан, иногда подстегиваемая агентами по трудоустройству, в основном была связана с молодыми чернокожими мужчинами, которые искали работу, не ограничиваясь издольщиной и фермерским трудом. Они шли в лесозаготовительную и скипидарную промышленность, где условия были суровыми, а работа тяжелой и опасной, но оплачивалась лучше, чем труд на ферме. Луизиана и Техас привлекали большое количество мигрантов, как черных, так и белых. Южане, покидавшие фермы, чаще всего отправлялись в небольшие городки и региональные города. В старой Конфедерации только Новый Орлеан и города пограничных штатов Балтимор и Луисвилл входили в двадцатку лучших городов в 1880-х годах.[992]

Нежелание южан покинуть Юг не было исключительно вопросом выбора. В 1870-х годах Южная Каролина, северная Флорида, Техас, Джорджия, северная Луизиана и дельтовые округа Арканзаса, Миссисипи и Теннесси — все районы хлопкового Юга, наиболее пострадавшие от терроризма и экономических репрессий, — стали очагами эмиграции чернокожих. Некоторые стремились эмигрировать в Либерию. Другие хотели, чтобы для них выделили отдельный регион на Юге. Другие смотрели на запад, в частности на Канзас. Однако их отъезд угрожал существующему порядку и вызывал сопротивление не только со стороны землевладельцев и работодателей, но и со стороны авторитетных черных священников и республиканских лидеров — «представительных цветных людей». Многие из них, как и Фредерик Дуглас, жили на Севере или в небольших южных бастионах, где чернокожие сохраняли политическое влияние. Дебаты об иммиграции глубоко раскололи чернокожих лидеров, ведь на кону, казалось, стояла не столько тактика, сколько весь смысл прошедших пятнадцати лет.

Миграция означала, что Реконструкция провалилась, и единственной надеждой оставалось бегство. Дуглас не хотел этого признавать, и его несогласие побудило Чарлтона Х. Тэнди, возглавлявшего работу по оказанию помощи переселенцам из Канзаса, осудить Дугласа как «подхалима, который бросил свой собственный народ и подлизывается к власть имущим».[993]

Генри Тернер, миссионер Африканской методистской епископальной церкви, некогда радикальный политик и ярый сторонник мужественности чернокожих, стал самым эффективным сторонником эмиграции в Либерию в середине и конце 1870-х годов. Тернеру удалось приобрести корабль, но корь в пути и тропические болезни по прибытии привели к гибели колонистов. Многие из выживших стремились вернуться в Соединенные Штаты.[994]

Пункты назначения чернокожей эмиграции менялись, но цель оставалась прежней. Вольноотпущенники хотели найти место, где их дети могли бы посещать школу, а жены — быть свободными от работы в поле. Многие наблюдатели считали, что женщины в той же или большей степени, чем мужчины, стимулировали эмиграцию. В 1879 году Канзас стал восприниматься как страна свободы, отчасти благодаря усилиям Бенджамина «Папа» Синглтона, вольноотпущенника из Нэшвилла. Генри Адамс не отказывался от нескольких направлений, включая Канзас, потому что свобода имела большее значение, чем место, где она может быть обеспечена. Как он объяснял: «Дело не в том, что мы считаем почву, климат или температуру Канзаса более подходящими для нас, а в том, что в нашей груди живет мысль: „По крайней мере, мы будем свободны“, свободны от угнетения, от тирании, от бульдозеров и убийц — южных белых».[995]

К 1880 году попытки чернокожих покинуть Юг стали настолько тревожными, что Сенат США провел расследование и впоследствии опубликовал доклад «Причины переселения негров из южных штатов в северные». Демократы контролировали Сенат и назначили трех из пяти членов комитета; один из них, Зебулон Вэнс, был бывшим конфедератом. Допрашивая чернокожих свидетелей, некоторые из которых давали показания, рискуя жизнью, демократы суетились, высмеивали и снисходили. Два республиканца были более благосклонны. Они вызвали в суд чернокожего Генри Адамса. Достойный, вежливый, прямой и красноречивый, он оказался более чем подходящим для комитета. Его показания о преследовании чернокожих и отчаянии, побудившем их эмигрировать, были одними из самых сильных за всю историю Конгресса. Он заставил тех, кто задавал ему вопросы, показаться ничтожными людьми, каковыми они и были на самом деле.[996]

В конечном счете, волнения 1879–80 годов принесли относительно небольшое количество мигрантов. Число тех, кто отправился в Либерию, исчислялось сотнями. Мигранты в Канзас, которые стали известны как «Исходящие», составили, возможно, от 20 000 до 25 000 человек. Те же условия, которые породили желание мигрировать, препятствовали фактической миграции. Бедность сдерживала передвижение бедных черных семей, так же как она сдерживала передвижение очень бедных в Европе и бедных белых семей в Соединенных Штатах. Миграция требовала денег для финансирования поездки, приобретения фермы или, если речь шла о домохозяевах, обеспечения инструментами и животными, необходимыми для создания фермы и содержания семьи до тех пор, пока ферма не станет продуктивной. Чернокожие также сталкивались с запугиванием со стороны землевладельцев, которые боялись потерять арендаторов и рабочих. Их урожай конфисковывали перед продажей, их лидеров арестовывали, а их собрания разгоняли. Ночные всадники нападали на них и их семьи по пути к реке Миссисипи или в лагерях. Пароходные компании, запуганные угрозами бойкота со стороны белых или дружинников, отказывались забирать путешественников и перевозить их.[997]

Лишь относительно небольшое число чернокожих переселилось на Запад за пределы Техаса. Чернокожие мигранты основали ряд городов в Канзасе и, позднее, в Оклахоме, а в других местах их численность была меньше. Миграция привела к попыткам черной колонизации Мексики в 1880–1890-х годах под руководством Уильяма Эллиса, вольноотпущенника, который переоделся в мексиканца, а затем в кубинца, и в итоге набрал колонистов из Джорджии и Алабамы. Колония потерпела неудачу, но Эллис со временем разбогател в Мексике.[998]

Низкие зарплаты южан по сравнению с северянами и западниками препятствовали иммиграции, а одной из вещей, обеспечивающих низкооплачиваемый режим труда, был принудительный труд. Юг вполне осознанно и целенаправленно превратил свою судебную систему в двигатель для создания подневольного труда, причем самого смертоносного рода.

Платное управление и повсеместный расизм давали шерифам и заместителям шерифов Юга сильный стимул арестовывать чернокожих за мелкие правонарушения. Штрафы, взимаемые за мелкие правонарушения, в основном имущественные, давали деньги шерифам, а когда бедные обвиняемые не могли заплатить пошлину, чиновники получали деньги, сдавая осужденных в аренду. Южная практика начисления штрафов за неуплату долгов и назначения принудительных работ, если обвиняемый не платил, обеспечивала аналогичные сборы для судебных чиновников и большее количество заключенных для аренды. Дополнительное преимущество этой системы заключалось в том, что она обеспечивала местный доход, позволяя снизить налоги.[999]

Осужденные — 90 процентов из них были чернокожими, поскольку система сохранилась и в двадцатом веке — работали на железных дорогах, в скипидарной промышленности и в шахтах. Работодатели нанимали их менее чем за восемь центов в день, обеспечивая их едой и одеждой. Условия были ужасными. Осужденные не могли бастовать, и их присутствие препятствовало забастовкам свободных рабочих. К 1880-м годам все южные штаты, кроме Вирджинии, где риджусеры покончили с этой практикой, были привязаны к системе аренды заключенных. Компании, сдававшие в аренду рабочую силу, брали на себя ответственность за заключенных, которых они могли выпороть или убить, если те пытались сбежать. Те, кто сдавал заключенных в аренду, ожидали, что многие из них умрут. В 1880-х годах один из арендаторов-южан рассказывал: «До войны мы владели неграми. Если у человека был хороший негр, он мог позволить себе содержать его… Но эти заключенные, мы не владеть ими. Умрет один — возьмем другого».[1000]

Смертность среди каторжников была ужасающей. В Миссисипи уровень смертности в период с 1880 по 1885 год составлял в среднем 11 %. Примерно такой же показатель был в Арканзасе в середине 1885 года. В Луизиане в 1881 году он составлял 14 процентов, в Миссисипи в 1887 году — 16 процентов. Из примерно одиннадцати сотен заключенных, доставленных в 1888–89 годах на шахту «Слоуп № 2», управляемую алабамской горнодобывающей компанией «Пратт», только сорок человек имели судимости. Более 10 процентов из них умерли в тот год; многие были подростками. Для сравнения, смертность, включая младенческую, в Новом Орлеане составляла 2 %. В северных тюрьмах смертность в 1885 году была гораздо ниже: 1,08 % в Огайо и 0,76 % в Айове. Те южные заключенные, которые выжили, жили в ужасных условиях, их плохо укрывали и одевали, а также плохо кормили, доводя до цинги и дизентерии.[1001]

Тюремная система Севера тоже сдавала осужденных в аренду частным работодателям, но Север отличался от Юга тем, что северные штаты строили пенитенциарные учреждения и содержали в них преступников. После паники 1873 года северные штаты обратились к более крупным работодателям. К 1887 году сорок пять тысяч заключенных, 80 процентов из них на Севере, работали на прибыльные корпорации. Работодатели часто предпочитали заключенных иммигрантам, поскольку те легче поддавались дисциплине. Работодатели выплачивали вознаграждения, дополняющие зарплату охранников, а охранники применяли телесные наказания к заключенным, обвиненным в «безделье, непослушании и плохой работе». По приказу надсмотрщиков и бригадиров заключенных били кнутом по голым ягодицам, подвешивали за большие пальцы или погружали в ледяные ванны.[1002]

Северная система оставалась сильной в 1870-х и 1880-х годах, но в конце концов сломалась из-за восстаний заключенных, противодействия профсоюзов и морального отвращения избирателей. Производители использовали труд заключенных до изнеможения, и хотя заключенные умирали не так часто, как на Юге, они получали травмы и болели чаще, чем свободные рабочие. В случае травмы у них не было возможности обратиться в суд. Судьи считали, что в силу своего преступления они несут ответственность за любые травмы, постигшие их в рамках подневольной системы труда, которая зависела от пыток. По мере того как производственные процессы становились все более сложными и скоординированными, у заключенных появлялись рычаги влияния. Отдельные лица или небольшие группы могли создавать «узкие места», которые приводили к остановке производства. Профсоюзы усилили свое противодействие соглашению, которое пародировало свободный труд и использовалось для разрушения профсоюзов. В 1883 году избиратели Нью-Йорка, который стал пионером крупномасштабного тюремного труда, проголосовали за отмену этой системы с перевесом почти два к одному. Это стало началом конца использования заключенных для получения прибыли на Севере.[1003]

Система аренды каторжников была самым ярким примером сохранения подневольного труда в стране свободного труда, но, как утверждали рабочие, не единственным. Что считать принудительным трудом и что с этим делать, стало центральным политическим вопросом в Позолоченном веке и было напрямую связано с иммиграцией. Обвинения в том, что китайцы были кули — подневольными работниками, которых работодатели привозили, чтобы снизить заработную плату свободных рабочих, — были распространены на Западе со времен калифорнийской золотой лихорадки. Китайцы были в долгу, как правило, перед «Шестью компаниями», которые организовали их проезд и часто находили им работу, но они были свободными рабочими, которые могли уволиться по собственному желанию.

К концу 1870-х годов подрядчики и работодатели набирали иммигрантов как из Европы, так и из Азии. Некоторые из них направлялись на запад США в качестве разнорабочих на железных дорогах или рабочих на шахтах. Их ждала работа, но стоимость транспортировки вычиталась из их зарплаты. Как и китайцы, рабочие были свободны, если их эксплуатировали, и они могли разорвать контракт, но контрактный труд снижал американские ставки заработной платы и вызывал гнев американских рабочих в целом и Рыцарей труда в частности. Организованный труд боролся за то, чтобы объявить эту практику вне закона.[1004]

Первые попытки запретить китайскую иммиграцию натолкнулись на Бурлингеймский договор с Китаем, который гарантировал китайским иммигрантам и путешественникам доступ в Соединенные Штаты, но в 1880 году США удалось перезаключить его. Новый договор по-прежнему защищал передвижение китайских бизнесменов, туристов, студентов и ученых, но допускал ограничения на миграцию рабочей силы, хотя тем рабочим, которые уже находились в стране, разрешалось вернуться.[1005]

Сенатор Джон Ф. Миллер из Калифорнии представил законопроект, устанавливающий двадцатилетний запрет на въезд в страну новых китайских рабочих. В 1882 году законопроект прошел обе палаты Конгресса, но президент наложил на него вето под влиянием железнодорожных компаний и других крупных работодателей китайцев. Это вето сильно смутило западных республиканцев. В Калифорнии возникла Лига освобождения, призванная изгнать китайцев из страны путем остракизма и бойкота, если возможно, и силой, если необходимо. Когда президенту был представлен законопроект, сокращающий срок ограничения иммиграции до десяти лет, он подписал его в мае 1882 года. Он запрещал иммиграцию китайских рабочих, квалифицированных или неквалифицированных, из всех портов и запрещал судам натурализовать китайцев.[1006]

Рабочие добились новых успехов в борьбе с контрактным трудом благодаря Форанскому закону 1885 года, который запретил «ввоз и миграцию иностранцев и иностранцев, работающих по контракту или соглашению о выполнении работ в Соединенных Штатах». В нем не делалось никаких попыток провести различие между добровольным и недобровольным трудом; он разрубил гордиев узел, запретив любой контрактный труд. Он стал одним из триумфов Рыцарей труда и положил конец уравнению свободы договора со свободой труда. В конечном счете закон, который оказалось дьявольски трудно применять до тех пор, пока Соединенные Штаты не получили больший административный контроль над своими северными и южными границами, имел скорее идеологический, чем практический эффект. Даже после его принятия подрядчики привозили греческих, сербских, хорватских и словенских шахтеров в Юту, а японских рабочих — на Тихоокеанский Северо-Запад.[1007]

III

Подрядный труд приобрел столь большое значение на просторах внутреннего Запада, потому что привлечь в регион как рабочих, так и фермеров оказалось очень сложно. В 1881 году, когда Джон Уэсли Пауэлл возглавил Геологическую службу США, он был известен на всю страну благодаря исследованию Большого каньона и печально известен в регионе благодаря публикации своего отчета о землях засушливого региона США в 1878 году. Он не сомневался, что засушливые районы должны быть переданы неиндейцам для благоустройства. Он не испытывал особого благоговения перед дикой природой; он считал, что вода слишком ценна, чтобы оставаться в естественных стоках в засушливом регионе. Ее нужно отводить для ирригации и животноводства. В чем он отличался от других улучшателей, так это в своей убежденности, что джефферсоновская система земледелия с ее усадьбами в 160 акров в засушливых районах более чем бесполезна. Он предлагал заменить ее тем, что считал научным поселением, отмеченным ирригационными районами и гораздо более крупными пастбищными усадьбами. Он использовал слово, которое набирает обороты и скоро станет еще более популярным: сотрудничество. Это, по его словам, было ключом к успешному расселению.[1008]

Совет Пауэлла был неприемлем для сторонников развития. Согласно его плану, ферм будет меньше, а значит, и городов. Для бустеров, которые маршировали под знаменем большего, Пауэлл был заблуждением, иллюзией, диктаторским и недемократическим. Они создали свою собственную науку, которая способствовала бы плотному заселению Запада. Они настаивали на том, что не осадки повышают урожайность, а фермерство, которое вызывает дождь. Свои выводы они обобщили фразой «дождь следует за плугом». Сэмюэл Оги, получивший должность профессора естественных наук в Университете им.

Небраска, признал в 1880 году, что статистика осадков к западу от 100-го меридиана еще не свидетельствует о достаточном количестве влаги для выращивания урожая, но он был уверен, что скоро это произойдет. Оги был членом группы геодезистов Фердинанда Хайдена, и Хайден, которого Пауэлл считал шарлатаном, принял и продвигал эту идею. Чарльз Фрэнсис Адамс и Сидни Диллон, оба президенты «Юнион Пасифик», в 1890-х годах публиковали заявления об изменении климата в популярных национальных изданиях.[1009]

Против Пауэлла выступили не просто люди, принимающие желаемое за действительное. Его предложение передавало в руки экспертов решения, которые раньше оставались за отдельными гражданами. Оно воплощало в себе либеральное противоречие между свободой договора и индивидуализмом, с одной стороны, и опытом и бюрократией — с другой. То, что земельная система была неэффективной, мошеннической и коррумпированной, имело для сторонников и многих западных поселенцев меньшее значение, чем то, что она казалась демократичной. Страх перед монополией был очень силен, и Пауэлла легко было представить как человека, поощряющего ее.[1010]

Как бы то ни было, оказалось, что Оги может быть прав. На Великих равнинах не только влажные годы сменяются сухими, но и наблюдаются пространственные колебания в больших и малых масштабах. Гроза может намочить один населенный пункт или округ и пропустить другой. Южные равнины могут быть влажными, а северные — сухими. В конце 1870-х годов на южных равнинах выпало необычное количество осадков, и это совпало с бурным ростом поселений. Поселенцы вполне могли считать себя виновниками изменения климата.[1011]

Заблуждение о том, что дождь следует за плугом, сильнее всего укрепилось в западном Канзасе, где выдался исключительно влажный 1877 год и много дождей в 1878 году. Болельщики провозгласили тенденцию. Фермеры уверенно перешли на пшеницу. Число заявок на участки, поданных в земельные управления, резко возросло, как и число заявок на лесопосадки.[1012]

Среди поселенцев, выселявшихся из прерий на Великие равнины, были как иммигранты, так и коренные жители. Как и в случае с колонией Индиана в Пасадене, переселенцы часто прибывали организованными группами, которые покупали участки земли, часто у железных дорог, создавая общины людей из одного места. Массачусетс, Висконсин и Пенсильвания предоставили колонистов, но другие колонии состояли из шведов и немцев-русских с Волги. Некоторые из немецко-русских были католиками, но большинство — меннонитами. Они поселились в России более века назад и эмигрировали, спасаясь от царского призыва. Агенты западных железных дорог — Atchison, Topeka and Santa Fe и Kansas Pacific — приглашали их эмигрировать в Канзас в середине прошлого века.[1013]

У немецких русских были деньги на покупку земли, и они были исключительными фермерами, но мужчины в своих овчинных шубах, которые распускались вокруг ног как юбка, и высоких сапогах, украшенных вышитыми цветами, привлекали недружелюбное внимание. Они собирались группами, как писал один редактор из Хейса, штат Канзас, «болтая неизвестно о чем». Они были, по его словам, «грязными», ели руками и редко меняли одежду. Он утверждал, что может почувствовать их запах за двадцать шагов. Они были, по его мнению, «ближе… …к аборигенам по образу жизни, чем к любому другому классу людей, с которыми нам довелось столкнуться».[1014]

Русские немцы были чужаками в чужой стране, но они были лучше знакомы с бескрайними пастбищами, суровыми зимами и жарким летом, чем большинство их американских соседей. Молодая девушка из Огайо вспоминала, как «сгорела до коричневого цвета», катаясь в открытом вагоне по дороге к семейному участку. Из-за страха перед змеями и уверенности в том, что ковбой при первой же возможности украдет ее набор для игры в крокет, она не высыпалась. Первой реакцией переселенцев на равнины может быть благоговение перед их величием и, особенно весной, красотой. Или же это может быть каталог пустоты: «ни дорог, … ни деревьев, ни домов». Суммой этого первоначального отсутствия была тоска по дому, пока землянки и дерновые дома не уступили место каркасным, и Канзас не стал домом.[1015]

В 1879 году дожди пошли на убыль, и началась засуха, продолжавшаяся до 1882 года. Редактор журнала The Osborne County Farmer вспоминал, что в эти годы казалось, что «небо над головой было как медь, а земля под ногами — как железо». Западный Канзас с трудом удерживал население. Когда миссис Люсена Мерсье писала губернатору из округа Трего, в ее городке проживало всего две семьи из числа первопоселенцев. Все остальные уехали. Ее муж уехал в Нью-Мексико в поисках работы, оставив ее с пятью детьми, включая младенца, которые жили на кукурузной муке, смешанной с водой. «Я прошу вас помочь мне хоть чем-то, чтобы моим малышам не пришлось терпеть еще худшие лишения, чем те, что они уже пережили. Я прошу вас во имя всего, что вам дорого, не отбрасывать это в сторону и не забывать, потому что никто не может осознать весь ужас такой ситуации, пока не окажется здесь, как я». По настоянию губернатора законодательное собрание выделило средства на помощь тем, кто пытался выстоять.[1016]

В данном случае помощь пришла от штата, но бедствия, когда они были достаточно серьезными, создавали возможности для расширения федеральных полномочий в соответствии с пунктом Конституции об общем благосостоянии. В соответствии с давней практикой, которая стала еще более распространенной в связи с обнищанием Юга после Гражданской войны, правительство вмешалось в ситуацию. Когда Миссисипи разлилась в 1874, 1882 и 1884 годах, федеральное правительство оказало помощь. Когда кузнечики разоряли западных фермеров в 1874, 1875, 1877 и 1878 годах, федеральное правительство оказывало помощь. Сильные пожары, эпидемии желтой лихорадки, торнадо и наводнения — все это привело к появлению федеральной помощи. Когда граждане страдали не по своей вине, это становилось оправданием для федерального вмешательства.[1017]

Даже когда дожди прекратились на южных равнинах, они пришли на северные равнины. В конце 1870-х — начале 1880-х годов Дакота переживала бум. Среди бумеров, переселившихся на территорию Дакоты, были Дик Гарланд и его семья. Хэмлин Гарланд позже описал свою миграцию в книге «Сын средней границы» — мемуарах, которые, как и все мемуары, превращали реальных людей в литературных персонажей, чьи жизни автор строил так, чтобы выявить уроки, вытекающие не из непосредственного опыта, а из последующих размышлений и раздумий писателя.[1018]

По словам Гарленда, в семье завелось насекомое — жук-шинш. Жуки-шипуны процветали благодаря тому, что фермеры создали почти монокультуру пшеницы. Поскольку фермеры обеспечивали жуков-шипунов пищей, о которой те даже не мечтали, их популяция резко возросла. Осенью 1880 года жуки устроили «сезон отвращения и разочарования», пожирая зерно и заполняя «наши конюшни, зернохранилища и даже кухни своими дурно пахнущими ползучими телами». На следующий год они снова появились в «дополнительных миллиардах»… «бесчисленные, как песок морской». Пшеница пожелтела, бизнес Дика Гарланда по скупке пшеницы провалился, и Гарланд «повернулся лицом к свободным землям далекого запада. Он снова стал первопроходцем».[1019]

Его жена не захотела ехать. Гарланды могли бы сменить урожай, как это сделали другие. И, как писал Гарленд, «каждая наша жизнь была вплетена в эти изгороди и укоренена в полях, и все же, несмотря на все это, в ответ на какой-то сильный зов тоски мой отец собирался в пятый раз отправиться на еще более отдаленный и нетронутый запад». Узы Дома оказались недостаточно крепкими. Его «лицо… снова озарилось надеждой бордермена», он сел на поезд и заложил участок в Ордвее, округ Браун, территория Дакота, в долине реки Джеймс.[1020]

Двадцатиоднолетний Хэмлин Гарланд присоединился к своей семье в 1881 году. Он перебрался за пределы «долины реки Джим», где поселились его отец и дед, и застолбил право на выкуп, которое давало заявителю первоочередное право на покупку не обследованных общественных владений. Он, как и большинство поселенцев на территории, ставшей Южной Дакотой, остался к востоку от 100-го меридиана. Резервация Великих Сиу препятствовала продвижению дальше на запад. Тем не менее фермеры переселялись в суровую и неумолимую среду на засушливых равнинах с короткой травой, расположенных к востоку от линии, где выпадает 20 дюймов осадков. Он был частью «исхода, давки». Казалось, что все, кто мог продаться, уехали или собирались уехать на запад. «Норвежцы, шведы, датчане, шотландцы, англичане и русские — все смешались в этом потоке искателей земли, несущемся к закатной равнине, где добрый дядя Сэм выделил долину с жирной почвой для обогащения каждого человека». «Такое воодушевление, такая надежда не могли не увлечь такого возбудимого юношу, как я».[1021]

Гарланд, как и многие другие искатели земли, включая школьных учительниц, которые подали заявки на выкуп рядом с ним, планировал продать свои участки с выгодой для себя. Он пометил свой участок «тремя досками, установленными вместе в треноге, и использовал их как памятник, знак заселения». Таким образом, «„треножник“, защищал свой участок от следующего желающего».[1022]

Семья Харрисов также переехала из Айовы в Дакоту в начале 1880-х годов. Они сдали в аренду свою ферму в округе Делавэр, штат Айова, и присоединились к дакотским бумерам по традиционным американским причинам. Сын, Фрэнк, женился и обзавелся растущей семьей. Им нужна была дополнительная земля для него и его детей. Джеймстаун, территория Дакота, куда они отправились на поиски земли, вырос с 200 человек до 2000, большинство из которых были искателями земли, заполнившими не только гостиницы, но и хижины и старые конюшни. Каждую ночь мужчины спали на полу железнодорожного депо.[1023]

Харрисы описали ту же этническую смесь в миграции, что и Гарланд, но они также описали, как мигранты самосегрегировались. Элизабет Харрис написала своей сестре Джулии, что они поселятся «в восемнадцати милях к юго-западу от Гранд-Рапидс в округе Дики… В поселении будут в основном американцы, шведы и немцы уедут в Бисмарк и Глендайв». В этой части штата, по ее словам, «никогда не жил никто, кроме дикарей и диких зверей…» Харрисы жили в совмещенной землянке и лачуге размером четырнадцать на восемнадцать футов и почувствовали облегчение, когда завели кошку, чтобы истребить полевых мышей, вторгшихся в их однокомнатный дом. Семья претендовала на 480 акров земли вместе с этой комнатой и надеялась на большее.[1024]

Энтузиазм Дика Гарланда и Харрисов был вполне оправдан, поскольку в период с 1878 по 1885 год поселенцы наслаждались чередой необычайно влажных лет. Долина Ред-Ривер процветала, а поселения простирались вдоль линии Северной Тихоокеанской железной дороги за 100-й меридиан до Бисмарка. В 1880-х годах поселенцы на территории Дакоты в целом получили 41 321 472 акра земли — площадь, равная Айове. Пик заявок пришелся на 1884 год, когда поселенцы потребовали 11 082 818 акров. Дакота была, как заявляли ее сторонники, «единственным оставшимся райским уголком в западном мире», и райская земля давала обильный урожай пшеницы. Поселенцы сообщали, что за пять лет их усадьба превращалась в поместье стоимостью 10 000 долларов. По железной дороге вагонами привозили плуги, сеялки, бороны и самосбрасыватели; фермеры уверенно влезали в долги, чтобы купить их и расширить свои площади. Они пополняли свои фермы домашним скотом. Округ Фолк, как и округ Дики, быстро рос, увеличившись с 4 до 3120 человек (на 700 человек больше, чем в 2010 году) в период с 1880 по 1885 год. Пока шли дожди, казалось, что все возможно.[1025]

В ретроспективе Хэмлин Гарланд оценивает заселение Дакоты как медленно развивающуюся трагедию, хотя и зародившуюся в надежде. Он подчеркивал красоту весны, во время которой зародилась надежда, затем «вспышку горизонтального жара», пришедшую с летом, увядающие сады, женщин, жалующихся на одиночество и отсутствие тени. И, наконец, «Зима! Ни один человек не знает, что такое зима, пока не переживет ее в лачуге из сосновых досок на равнине Дакоты, где топливом служат только кости бизонов». Зима на Великих равнинах принесла метели, ветры со скоростью 70 миль в час, которые закручивали снег в снежные завесы, а температура падала до 40 градусов. Гарланд писал, что это «навсегда охладило мой энтузиазм к первопроходцам на равнине», но не умерило энтузиазма его отца и таких же, как он, людей. Их надежды, если не всегда надежды их жен, возрождались с каждой весной.[1026]

В 1880-х годах Элизабет Харрис не теряла надежды. Она понимала, что ее собственная и окружающие семьи пришли на смену индейцам — «дикарям», — но ей пришлось успокаивать родственников, которые, по американским представлениям, считали, что коренные жители, которых Соединенные Штаты убивали и лишали собственности, угрожали безопасности американских семей, в то время как все было совсем наоборот. Успокаивая их, Харрис указала на фундаментальное различие между индейцами и белыми мигрантами. Белые могли передвигаться легко и свободно, а индейцы — нет. Чтобы покинуть резервацию, им требовались разрешения и пропуска. А выезд за пределы резервации даже с пропусками открывал им путь к смертельным нападениям со стороны белых.[1027]

В резервациях условия часто были смертельно опасными. От 15 до 25 процентов пиеганов умерли от голода в своей резервации в Монтане зимой 1882 и 1883 годов. Этого почти не замечали. Индейцы видели то, чего не замечали белые. Они знали, что западные границы могут быть твердыми для индейцев и пористыми для белых. Резервации и Индейские территории должны были стать убежищем для индейцев, остатком их земли, не подлежащим проникновению белых, но они подвергались постоянному давлению со стороны белых, которые хотели открыть их для заселения белыми, или чтобы их ресурсы — от травы до полезных ископаемых — были доступны для использования белыми. Индейцы, напротив, были ограничены в передвижении.[1028]

В 1879 году президент Резерфорд Хейс сопровождал генерала Уильяма Т. Шермана в западный Канзас. Они выступили с речами в Ларнеде, штат Канзас, где Шерман заметил, что рад уходу индейцев, и добавил: «Мне все равно, куда они уйдут». Толпа рассмеялась. В начале десятилетия Канзас в значительной степени очистился от индейцев, но за год до этого они ненадолго вернулись.[1029]

Как и их родственники южные шайены, северные шайены Монтаны были раскулачены и изгнаны на Индейскую территорию. Там, как сказал один из них позже, «мы болели и умирали… и никто не произнесет наших имен, когда нас не станет». Лучше было бежать и попытаться вернуться в Монтану. В сентябре 1878 года 353 северных шайена под предводительством Тупого Ножа и Маленького Волка пересекли границу Канзаса. Солдаты преследовали их, и первоначальное сочувствие к ним в Канзасе быстро улетучилось. В течение многих лет Шерман и генерал Шеридан создали образ индейских воинов как носителей ужасающего насилия, людей, которые насилуют и убивают без провокации. В Канзасе северные шайены ненадолго стали такими индейцами; расовая война, которую провозгласили белые, стала реальностью. За несколько кровавых недель шайены убили 41 поселенца и совершили 25 изнасилований, причем самое молодое из них было совершено над восьмилетней девочкой. Они сражались и победили солдат, посланных остановить их. Северные шайены не зря ненавидели белых, и эта ненависть была яростной и ощутимой. Белые поселенцы теперь страдали так же, как и шайены. Маленький Волк доберется до Монтаны. А вот группа Тупого Ножа — нет. В январе 1879 года во время попытки побега из форта Робинсон, штат Небраска, где они были заключены в тюрьму — там же, где погиб Крейзи Хорс, — армия убила 64 из них, включая всех воинов, кроме шести. Только в 1883 году правительство согласилось разрешить оставшимся северным шайенам покинуть Индейскую территорию.[1030]

Попытка Понка вернуться домой в конечном итоге оказалась более успешной. Северные прерии и равнины когда-то были страной индейцев Понка, но Понка, как и Шайенны, стали жертвой правительственной политики консолидации. В 1877 году правительство заставило их переселиться на юг Индейской территории под вооруженной охраной. Как вспоминал Стоящий Медведь, один из их вождей: «Они забрали наши жатки, косилки, грабли для сена, лопаты, плуги, кровати, печные шкафы — все, что было у нас на фермах». Поездка на юг превратилась в парад ужасов. Среди множества погибших были двое детей Стоящего Медведя. На Индейской территории было еще хуже. Погибли их лошади и скот, а также еще 158 понка, включая сына Стоящего Медведя, которого он обещал забрать на север и похоронить в их старом доме вдоль реки Ниобрара на севере Небраски.[1031]

Стоящий Медведь был верен своему слову. Он и небольшая группа его последователей бежали на север. Они добрались до резервации Омаха в Небраске, и Карл Шурц, министр внутренних дел Хейса, приказал арестовать их и вернуть обратно. Офицером, которому было поручено это сделать, стал генерал Джордж Крук. Он симпатизировал Стоячему Медведю и передал историю Генри Тибблзу, который сначала был последователем Джона Брауна в Канзасе, затем разведчиком на равнинах, потом странствующим проповедником, а затем стал газетчиком. Тибблс сделал Стоящего Медведя знаменитостью, когда организовал адвоката, чтобы тот подал от имени Понкаса ходатайство о хабеас корпус. Судья объявил, что Стоящий Медведь был признан человеком в соответствии с Четырнадцатой поправкой и приказал Круку освободить его. Тибблз и Сюзанна Ла Флеше, омаха с бабушкой-понкой, отправились в турне вместе со Стоящим Медведем. Они вызвали значительную симпатию и вовлекли Шурца в публичную ссору, которая не лучшим образом отразилась ни на Шурце, ни на администрации. Тибблс и ЛаФлеше поженились, а в 1880 году правительственная комиссия разрешила понкам под предводительством Стоящего Медведя вернуться в Ниобрару. Хотя большая часть племени осталась на Индейской территории, правительство возместило им убытки. Правительство, предвещая грядущие события, предоставило обеим группам землю на условиях severalty, то есть индивидуального владения.[1032]

Индейцы научились использовать американские законы, а также свои договоры, и они научились использовать язык американского дома против своих преследователей, но им все еще приходилось обращаться за справедливостью к американским трибуналам и американскому авторитету. Выбор по-прежнему принадлежал правительству, даже если послевоенная политика консолидации племен на Индейской территории терпела крах. Сара Виннемукка знала это, когда встречалась с президентом Хейсом.[1033]

В 1880 году Резерфорд Хейс снова отправился на запад, став первым действующим президентом, посетившим Дикий Запад, когда он отправился по Тихоокеанской железной дороге в Сан-Франциско. Оттуда большая часть путешествия проходила на дилижансе, пароходе и конной армейской машине скорой помощи. Он вернулся через Нью-Мексико, соединившись с железной дорогой Атчисон, Топика и Санта-Фе, которая все еще строилась на западе. Двухмесячная поездка подчеркнула обширность страны; она также показала, как легко Вашингтон может обойтись без президента.[1034]

Большая часть путешествия Хейса проходила по территории, которая недавно была индейской страной, и показала, насколько разными были условия передвижения и проживания для индейцев и белых. Он сказал аудитории, в которую входили индейцы, в школе для индейцев в Орегоне: «Мы вытеснили их и теперь завершаем эту работу». Хейс верил, что индейцы «станут частью великой американской семьи», но до тех пор правительство будет определять, что для них лучше. Виннемукка, пайют, обратилась с просьбой разрешить ее народу, заключенному в резервации Якима, вернуться в свои дома дальше на юг. Эта просьба довела жену Хейса, Люси, до слез, но президент отказался.[1035]

Речь Виннемукки была искренней и искусной; она намеревалась сыграть на эмоциях Люси Хейз. За свою насыщенную событиями жизнь она отточила умение настраивать домашних против американцев. Она была дочерью пайютского старосты, которая научилась обращаться к белой аудитории. Она надевала то, что можно условно назвать одеянием индейской принцессы, для камеры и для белой аудитории. В своем роде самомоделирование, знакомое Буффало Биллу Коди, она превратила себя в то, что существовало только в викторианском воображении XIX века: индейскую принцессу. Она оспаривала как разделение времени, которое отводило пайютам прошлое, а белым — будущее, так и расовое разделение пространства Невады, которое давало белым дома и практически все остальное, что они хотели. Она перевернула представление о том, что индейцы представляют угрозу для домов белых; она изобразила белых как угрозу для домов индейцев.[1036]

Сара Виннемукка стала индейским реформатором, часто восхвалявшим армию США и враждовавшим с белыми индейскими реформаторами, которые одобряли политику мира. Она нападала на христиан и христианство, считая их лицемерными и коррумпированными, поскольку они захватывали земли пайютов без согласия пайютов. Реформаторы в ответ нападали на нее и защищали политику мира.[1037]

По замыслу Виннемукки, книга «Моя жизнь среди пиутов» должна была придать ей авторитет и как пайюту, и как женщине викторианской эпохи. Как и христианские реформаторы, к которым она одновременно апеллировала и которых критиковала, книга защищала женскую добродетель, использовала домашний очаг как оружие и распространяла женскую сферу на публичную политику. Она колебалась между подчеркиванием своего статуса «усталой дочери вождя» и статуса женщины, которая перешла в мужскую сферу. Она часто и бесконечно плакала, но при этом в одиночку или в компании других женщин отправлялась на войну по опасной местности. Она заботилась о детях; она противостояла мужчинам.[1038]

Если Коди рассказывал о нападении индейцев и защите дома белыми, то Виннемукка сделала свою историю историей изнасилования и грабежа белых, а ее героем стала индианка. Она сделала домашнее пространство индейским и подвергла индейских женщин постоянной опасности со стороны белых мужчин. Она превратила разведчиков, ковбоев и поселенцев Коди в насильников и трусов; никому из них нельзя было доверять. Белые мужчины, которым можно было доверять, — это солдаты, которых Виннемукка сделала друзьями индейцев, и мужчины, которые женились на индианках и входили в индейские домашние круги.

И все это в викторианской прозе, рассчитанной на симпатии преимущественно белой женской аудитории, которая во многом была предрасположена к принятию версий хищного мужского поведения.[1039]

В 1879 году вождь Джозеф отправился в Вашингтон, чтобы выступить в защиту своего народа, самой известной жертвы политики концентрации и заключения. Борьба затянулась на годы, но в 1885 году 118 нез-персе из Оклахомы было разрешено вернуться в резервацию Лапвай в Айдахо. Эта победа оказалась горько-сладкой: из-за угроз белых в адрес 150 других людей их снова сослали в резервацию Колвилл на территории Вашингтона. Среди них был и Джозеф.[1040]

Перед лицом смертей, сопротивления и скандалов индейцев политика консолидации в 1880-х годах стала в основном мертвой буквой, но сокращение индейских земельных владений для открытия земель для заселения белыми оставалось очень живым. Связанная с этим политика распределения индейских земель между членами племени на основе нескольких долей была на подъеме.[1041]

Резервации, ограничивавшие передвижение индейцев, имели ироничный эффект защиты американских поселенцев от самих себя, по крайней мере временно. Резервации закрывали доступ к большим участкам засушливых земель, которые, благодаря сначала вере в дождь после плуга, а затем ирригации, все больше вызывали желание американских фермеров. Продвижение на запад от 100-го меридиана стало одним из величайших социальных и экологических просчетов в американской истории, который проявится далеко за пределами девятнадцатого века. Были предупреждения о катастрофе, но их заглушили сторонники. Легко было убедить себя в том, что сам масштаб происходящих преобразований свидетельствует об их неизбежности и конечном успехе. Когда плуги распахивали луга, люди, управлявшие ими, казались лишь частью того, что американцы считали естественной доводкой ландшафта, превращением дикой местности в сельскохозяйственные угодья. Они ошиблись как с ландшафтом, так и с климатом. Ландшафт не был нетронутой дикой местностью. Его формировали столетия выжигания индейцами, скотоводства и, в некоторых местах, сельского хозяйства, но для новых поселенцев отсутствие огороженных полей, домов и амбаров обозначало ландшафт, который не мог быть результатом человеческого вмешательства и труда.[1042]

Параллельно происходило второе, менее заметное, движение на слишком влажные, а не слишком сухие земли. При всей экологической разрушительности этого поселения, оно оказалось более успешным с экономической точки зрения. Осушение болот на Среднем Западе, в долине Миссисипи и Калифорнии привело к появлению лучших сельскохозяйственных угодий, которые стали противовесом движению на засушливые земли. Из-за обилия болот малярия, от которой умер сын Стоящего Медведя на Индейской территории, была эндемична в долине Миссисипи и ее притоках, а также в Центральной долине Калифорнии. Здоровье, как и прибыль, казалось, зависело от преобразования этих сред.[1043]

Поселенцы осознали связь малярии, дизентерии и других болезней со стоячей водой, хотя до конца века они не понимали, что малярия переносится такими переносчиками, как комар анофелес. Их объяснением стали миазмы. Точное определение миазмы было расплывчатым. Это был пар, ощутимыми признаками которого были сырость, дурной запах и туманность. Викторианцы считали, что человеческие тела, особенно женские, проницаемы, так легко поддаются влиянию окружающей среды, что практически становятся ее частью. Люди дышали миазмами, которые возникали из разлагающейся материи и застоявшейся воды; они проникали в их тела, когда они ели и пили или прикасались друг к другу. В результате люди болели и умирали. Именно поэтому болота и топи считались смертельно опасными. В 1880-х годах калифорнийские долины Сакраменто и Сан-Хоакин имели репутацию тошнотворных ландшафтов, особенно опасных для белых. Поселение белых зависело от осушения ландшафта.[1044]

Индиана и Иллинойс занимали значительную часть из 64 миллионов акров — примерно эквивалент Орегона — обозначенных как болотистые земли в восьми штатах Среднего Запада. Федеральное правительство безвозмездно передавало болотистые земли штатам, которые, в свою очередь, могли продавать их на условиях, позволяющих финансировать их осушение и благоустройство, но закон оставлял большие лазейки для злоупотреблений и мошенничества. Значительные объемы земли достались спекулянтам, которые улучшили лишь малую часть.[1045]

Осушение болот после Гражданской войны зависело от технических новшеств, ограничений прав собственности, стоявших на пути улучшения, и от того, что Джон Уэсли Пауэлл назвал сотрудничеством. В качестве технических средств использовались конные землеройные машины, проделывавшие четырехфутовые траншеи за один проход, и паровые машины для изготовления плитки, которой они облицовывались. В 1880-х годах технология была усовершенствована, и к 1890 году машины с паровым приводом могли прокладывать от 1320 до 1650 футов 4^-футовой траншеи за день. К 1882 году фермеры Индианы проложили 30 000 миль дренажной плитки.[1046]

Юридические инструменты были необходимы, поскольку, когда фермер, штат или федеральное правительство осушали водно-болотные угодья или строили дамбы, вода должна была куда-то уходить, обычно на соседние участки или через них. Освоение водно-болотных угодий означало изменение прав владельцев соседних участков по общему праву. Дренажные округа — еще одно расширение правительственных полномочий для содействия развитию — требовали сотрудничества и объединения землевладельцев, входящих в их состав. Районы обладали правом взимать налоги для оплаты улучшений и правом отчуждения собственности для создания необходимой инфраструктуры.[1047]

Федеральное правительство сыграло свою роль в ускорении осушения на Западе и Юге. Усиление власти демократов в конгрессе после 1874 года означало увеличение доли федеральных субсидий для Юга. В 1879 году демократы добились создания Комиссии по реке Миссисипи, которая субсидировала строительство дамб на Миссисипи, чтобы заменить и расширить разрушенные во время Гражданской войны дамбы. В калифорнийской дельте Сакраменто-Сан-Хоакин законодательство о болотистых землях позволило спекулянтам, часто обманным путем, получить огромные участки земли, где они нанимали китайских рабочих за низкую зарплату. Они строили дамбы в условиях, с которыми другие рабочие не соглашались мириться. Дельта, как и большая часть Калифорнии, была сезонно засушливой; ее пресная вода поступала в основном за счет горного стока. В 1870-х годах калифорнийцам не удалось найти средства для масштабного орошения засушливых земель, но они, как ни парадоксально, преуспели в орошении болот. Первым шагом было строительство дамб и плотин, отделяющих землю от воды. Приливы и отливы обеспечили естественное орошение. Приливы поднимали уровень пресной воды в дельте, позволяя фермерам открывать ирригационные ворота и поливать поля. Низкие приливы позволяли им осушать поля. Но то, что казалось гениальной системой, работающей с природными циклами, на самом деле было вмешательством, создавшим сложную производственную систему, способную разрушиться без постоянного добавления труда и капитала. После 1884 года федеральное законодательство возложило поддержание этой невозможно запутанной системы — дноуглубление рек, ремонт основных дамб и их строительство — на Инженерный корпус армии.[1048]

Миграция людей, охватившая всю страну, имела серьезные последствия для других видов. Почти все, что осталось от стад бизонов, — это кости, собранные в огромные кучи у железнодорожных путей для последующей отправки и перемалывания в удобрения. Намеренно и ненамеренно, часто под руководством федерального законодательства, некоторые из самых распространенных ландшафтов Северной Америки стали уменьшаться и исчезать, а вместе с ними исчезли и некоторые из самых распространенных видов животных континента. Ранние рассказы о пассажирских голубях, обитавших в лесах восточной части континента от Квебека до Техаса, впоследствии показались фантастикой. Александр Уилсон в начале века описал стаю вдоль реки Огайо, которую он сначала принял «за торнадо, готовый обрушиться на дом и всех вокруг в разрушении». Птицам потребовалось пять часов, чтобы пролететь мимо. Он подсчитал, что они растянулись на 240 миль и что в стае было два миллиарда птиц. В 1831 году Джон Джей Одюбон утверждал, что видел в Кентукки стаю, растянувшуюся на сорок миль. В 1870-х годах их было еще миллиарды, в 1890-х — десятки, а в 1914 году, когда в неволе умерла последняя птица, не осталось ни одной. Американцы слишком охотились на птиц, уничтожали леса, болота и топи, которые поддерживали последние обширные участки лиственных лесов вдоль пролетных путей, пока стаи, зависящие от критической массы, не сократились до такой степени, что перестали размножаться. Это был лишь самый впечатляющий случай упадка. Чрезмерная охота для продажи шляп и перьев подтолкнула многих других птиц на тот же путь к вымиранию.[1049]

Хэмлин Гарланд уловил «призрачную печаль в заселении лугов и приходе неумолимого плуга. Они пророчили гибель всех диких существ и предвещали опустошение прекрасного, уничтожение всех признаков и времен года на дерне». Он не думал, что другие поселенцы разделяют это чувство. Большинство, вероятно, так и поступили. Даже Джон Мьюир, размышляя на расстоянии об истреблении бизонов и заселении прерий и равнин, считал, что «нам не нужно оплакивать бизонов. По природе вещей они должны были уступить место лучшему скоту, хотя это изменение могло быть сделано без варварского злодеяния».[1050]

В хорошие времена, когда экономика процветала и когда шли дожди, приводя в движение миллионы людей, большинство мигрантов не сомневались, что их движение — это синоним прогресса. Когда же экономика шла на спад, когда наступала засуха, они были менее уверены в том, что выгоды стоят затрат, и чаще задумывались о том, что было потеряно, а что приобретено.

12. Либеральная ортодоксия и радикальные взгляды

В начале 1881 года крупные и мелкие назначения поглотили новоизбранного президента Джеймса Гарфилда. Уильям Дин Хоуэллс, до которого дошли слухи о том, что Гарфилд собирается назначить его послом в Швейцарию, написал письмо, в котором отказался от назначения и попросил для своего отца консульство в Монреале. У Гарфилда были более серьезные заботы. Он был вовлечен в борьбу между «сталеварами» во главе с Роско Конклингом и «полукровками», лидер которых, Джеймс Г. Блейн, стал его государственным секретарем. На кону стояло партийное покровительство, в частности, прибыльная должность таможенного сборщика в порту Нью-Йорка. Махинации были запутанными, подлыми, а иногда и комичными. В знак протеста против того, что Гарфилд отказал ему в контроле над нью-йоркским патронажем, Конклинг сложил с себя полномочия в Сенате США и убедил сенатора Томаса Платта, нью-йоркского политика, открытого для платежей от друга Конклинга Коллиса П. Хантингтона и Джея Гулда, также уйти в отставку. Оба рассчитывали быть немедленно переизбранными нью-йоркским законодательным собранием, продемонстрировав Гарфилду и многочисленным врагам Конклинга свой контроль над государственным аппаратом. Однако Платта застали в постели с чужой женой, что сорвало его переизбрание.[1051]

Весной 1881 года Чарльз Гито также претендовал на должность. Он был странствующим евангелистом. Он жил на заемные деньги и обещания и искал влиятельных друзей. Он хотел получить политическое назначение в качестве министра в Австрии или консула (предпочтительно в Париже) — такое назначение, которое Хоуэллс обеспечивал своим друзьям и родственникам. Он был уверен, что Гарфилд препятствует ему, несмотря на его мнимые заслуги перед партией, и решил, что «Сталвартс» вознаградит его, если он убьет Гарфилда. Он также верил, что его ведет Бог.[1052]

Гито застрелил Гарфилда 2 июля 1881 года на станции Балтиморской и Потомакской железной дороги на Би-стрит в Вашингтоне, округ Колумбия, в здании, которое потрясенный Гарфилд назвал «неприятностью, которую давно следовало бы устранить». Гарфилд собирался в отпуск, в эпоху, когда президенты путешествовали на общественном транспорте без охраны. Он шел по станции, разговаривая с Блейном, когда сзади подошел Гито и выстрелил.[1053]

Раненого президента доставили в Белый дом. Одна из пуль Гито осталась в его теле, но врачи не смогли ее обнаружить. Эндрю Джексон носил пулю в своем теле на протяжении двух сроков пребывания в Белом доме; если пуля застряла в жировой ткани, как у Гарфилда, она не должна быть смертельной, но то, что врачи не смогли ее найти, заставило их еще больше решиться на поиски. Александр Грэм Белл, изобретатель телефона, думал, что сможет помочь, используя аппарат, работающий на звуковых волнах. Он попробовал и потерпел неудачу. Врачи продолжали искать неуловимую пулю.[1054]

Их исследования проходили в антисанитарном Белом доме с инструментами и руками, которые не были полностью стерилизованы. Белый дом был заселен крысами и страдал от водопроводной системы, из-за которой почва в подвале была пропитана экскрементами; это, правда, не делало его хуже многих больниц. Знания по предотвращению инфекций были легко доступны и широко распространены в Европе, где Джозеф Листер продемонстрировал, что дезинфекция операционного оборудования и операционных комнат с помощью его «антисептической хирургии» предотвращает инфекции и спасает жизни. Врач Гарфилда, Уиллард Блисс, присутствовал при ранении Линкольна и был вызван Робертом Линкольном, сыном Авраама Линкольна и членом кабинета Гарфилда. Блисс отверг методы Листера. Он ссорился с другими врачами, подрывал их и исключал. Новых знаний и новых изобретений было недостаточно, чтобы изменить мир, как это предстояло выяснить Джеймсу Гарфилду. Их нужно было принять, систематизировать и распространить. Лето 1881 года нация провела, поглощенная борьбой президента за свое выздоровление.[1055]

Позолоченный век повлиял на бредовые идеи Гито, убийство и выздоровление президента. Гито воображал, что его выстрел в Гарфилда поможет Конклингу, и, избежав линчевания, он уверенно ожидал, что благодарные Сталварты освободят его из вашингтонской тюрьмы, помещения которой он предварительно проверил. Но выстрел Гарфилда стал решающим ударом по амбициям и карьере Конклинга. Стрельба заклятого Сталварта, даже сумасшедшего, не могла помочь его делу, а его отставка уже оказалась ужасной ошибкой и благом для его врагов. Его переизбрание, вероятно, было обречено еще до того, как Гито выстрелил в Гарфилда. Законодательное собрание Нью-Йорка зашло в тупик, как зашел в тупик съезд республиканцев в 1880 году, и в июле Конклинг окончательно проиграл свою попытку переизбраться в Сенат. Если бы Гарфилд умер, президентом стал бы Честер А. Артур, креатура Конклинга, хотя Артур не стремился и не стремится к президентству. Уильям Дин Хоуэллс испытывал лишь «стыд» при мысли о том, что Артур станет президентом.[1056]

Доктору Блиссу потребовалось почти все лето, чтобы убить Гарфилда. Его непрекращающиеся прощупывания мучили и заражали президента. В сентябре Гарфилд настоял на том, чтобы его перевезли на побережье Нью-Джерси, и специальный поезд доставил его туда. Доктор Блисс оставался уверенным до конца. Гарфилд умер вечером 19 сентября 1881 года. Джеймс Гарфилд был незначительным генералом времен Гражданской войны, который стал политиком-республиканцем из крупного штата Огайо. Он сыграл незначительную роль в крупном скандале, связанном с Credit Mobilier. Он умер как второстепенный президент, чей срок пребывания на посту был коротким и незначительным, но содержал в себе зерно больших перемен. Его убил сумасшедший, а нация сошла с ума от горя и жаждала мести. Официальной защитой Гито было безумие, но он был достаточно вменяем, чтобы распространить заявление, в котором говорилось, что настоящими убийцами были врачи. Присяжные на суде, на котором присутствовали Генри и Кловер Адамс, отвергли версию о невменяемости. Гито был повешен 30 июня 1882 года. К тому времени Артур занимал пост президента США уже более семи месяцев. Артур уволил Блейна из кабинета министров. «Никакой вред, который он когда-либо сможет причинить, — писал Генри Адамс Годкину об Артуре, — не сравнится с пользой от изгнания Блейна».[1057] Горацио Элджер предложил непреднамеренный краткий обзор жизни Гарфилда и значения его смерти. Его биография Гарфилда, написанная за две недели, пока Гарфилд лежал при смерти, была, как и большая часть жизни и трудов самого Элджера, упражнением в отрицании. Элджер утверждал, что за полтора десятилетия между убийством Линкольна и смертью Гарфилда в Соединенных Штатах ничего принципиально не изменилось. Книга «От мальчика с канала до президента» началась с того, как босоногий четырехлетний Гарфилд вышел из бревенчатой хижины. Закончилось тем, что Гарфилд погиб от пули убийцы. Между ними была история его работы и восхождения к Белому дому. Это была «романтика» восхождения из «скромного начала», полная уроков, которые Элджер, со свойственным ему дидактизмом, извлек для своих «юных читателей». Он втиснул второстепенного президента в форму главного.[1058]

Элджер утверждал, что то, что было правдой в 1865 году, осталось правдой и в 1881-м. Гарфилд был лишь другой версией Линкольна, бывшего и будущего короля. Но Линкольн был мертв; Гарфилд был мертв; и казалось, что обещанный мир свободного труда и свободы контрактов если не умер, то получил такую же смертельную рану, как и Гарфилд. И, как и президент, свободный труд не мог уйти легко. В «Рыцарях», WCTU, «Гранже» и других реформистских группах старые идеалы жили, но они принимали новую форму и требовали от правительства новых действий, чтобы обеспечить их реализацию. То, что могло показаться отступлением от правительства, на самом деле таковым не являлось. В начале 1882 года Хоуэллс уехал из страны в длительное европейское путешествие; когда он вернулся в Соединенные Штаты из Европы летом 1883 года, то «обнаружил, что Америка изменилась даже за тот год, что я отсутствовал; она стала более американской». «Пунцовые взгляды» Хоуэллса — а его идеи становились все более радикальными — казались ему лишь «тусклым пурпуром в политике и религии». Радикальные взгляды в Соединенных Штатах опирались на глубокие течения американского республиканизма и евангелического протестантизма, но молодые американские интеллектуалы, учившиеся в Европе, смешивали их с идеями, заимствованными у европейских реформаторов.[1059]

Мнения Хауэлла казались «пунцовыми», когда он обращался к своим прежним взглядам или к своим старым либеральным единомышленникам, чья вера в либеральную политику и философию, наиболее известную в изложении Герберта Спенсера, плыла по все более бурным морям. Он казался «тускло-фиолетовым», когда смотрел на молодых интеллектуалов и реформаторов, которые, подобно Фрэнсису Уилларду, выступали за «практическое христианство» и «социальное Евангелие», или на Генри Джорджа, самого читаемого американского интеллектуала эпохи.

Когда Хоуэллс пытался найти свою точку опоры, приспосабливая свои прежние взгляды к быстро меняющейся вокруг него стране, он иногда выглядел потерянным или противоречивым, но именно это и сделало его полезным проводником в бурное десятилетие. После Великой забастовки 1877 года он стал озабоченным и консервативным; затем его взгляды изменились. В 1878 году он писал, что его жизнь «была слишком отдана художественному творчеству и мирским амбициям… Моя мораль была делом рук моих».[1060]

Предрассудки Хоуэллса постоянно находились в состоянии войны с его симпатиями. Возможно, именно статьи Джонатана Харрисона о рабочих в журнале Atlantic Monthly после Великой забастовки 1877 года побудили Хоуэллса начать посещать Бостонский полицейский суд. Поначалу эти посещения, похоже, подтверждали его предубеждения. В статье, которую он опубликовал о суде в 1882 году, ирландцы были условно пьяны, жестоки и, как правило, глупы. Чернокожие были комичны. Бедняки были невежественны. «Они были похожи на детей, эти бедные преступники, и в их злодеяниях была какая-то невинная простота». Суды были перегружены, но справедливы. Хоуэллс сочувствовал тем, кто казался потенциальным кандидатом на его выдумки: они хорошо одевались, изъяснялись, казалось, что им не повезло, и они расплачивались за свои ошибки. Хоуэллс считал, что суды и полиция — это «всего лишь подавление симптомов у порочных классов, а не лечение». В исправительном доме осужденные «становятся все хуже и хуже». Хоуэллс считал, что «Черную Марию» — термин, который позже получил название «Повозка Пэдди» из-за ирландцев, которых она перевозила в тюрьмы и колонии, — было бы выгоднее «вывезти на какое-нибудь широкое, открытое пространство, где взрыв не причинил бы вреда окрестностям, и чтобы лошади и водитель удалились на безопасное расстояние… Но это, пожалуй, пессимизм».[1061]

Подобный пессимизм, как миазмы, исходил от либерализма, но мрачность улетучивалась по мере того, как Хоуэллс все больше отдалялся от своих либеральных собратьев. Расцвет либерализма прошел; его великие деятели старели и пользовались влиянием в основном среди более консервативных американцев. Классический либерализм метаморфозировал в современный консерватизм.

Молодые люди, сохранившие верность старому вероучению, обнаружили, что им брошен вызов; они стали раздражительными. Визит Герберта Спенсера в Соединенные Штаты отразил шаткое интеллектуальное состояние либерализма и его растущую связь с богатством и привилегиями. Спенсер был британским социальным философом, который боролся за великое дело — принятие великой научной теории эпохи, теории биологической эволюции Чарльза Дарвина, — но его собственная версия эволюции была эклектичной и, как и у большинства американских эволюционистов, не строго дарвинистской. Он натурализовал свой либерализм с помощью аналогий с биологической эволюцией. Он превратил радикальную атаку на привилегии в консервативную защиту либеральных обществ, которые защищают права личности и собственности и чья полезность проявляется в долгосрочной, а не в краткосрочной перспективе. Спенсер не столько восхвалял существующий порядок, сколько предупреждал, что социальные реформы неизбежно посягают на собственность и права личности и являются опасными и ненужными. Изменения будут происходить сами собой.[1062]

Спенсер придумал броское выражение «выживание сильнейших» еще до того, как Дарвин опубликовал «Происхождение видов», и привил его к дарвиновской теории эволюции. В отличие от Дарвина, Спенсер обещал, что эволюция прогрессивна и что прогресс — материальный и моральный — неизбежен. Существующий порядок и его недостатки были лишь декорациями на пути к лучшему миру. Этот путь не может быть изменен по воле случая, хотя действия государства могут блокировать и замедлять прогресс. Спенсер осуждал тарифы и любую государственную помощь бедным; он также выступал против государственного образования и почты. Ранее либералы XIX века были активистами, коллективно выступая против существующего порядка наследственных привилегий и рабства; спенсеровский либерализм стал пассивным, оплотом против вмешательства в эволюционные «законы». Прежние либералы выступали против утверждений, что Бог предписал существующий монархический и феодальный общественный порядок. Спенсеровские либералы увенчали природу; она определяла социальные результаты. Более старая либеральная защита человеческой свободы, наиболее заметная в атаке на рабство, уступила место набору ограничений на коллективные действия. Индивидуумы должны преследовать свои интересы, в то время как естественные законы систематически отсеивают биологически непригодных. В своей речи, произнесенной в декабре 1881 года после ужина в Delmonico’s, нью-йоркском ресторане, ставшем синонимом излишеств Позолоченного века, Спенсер посоветовал американским бизнесменам расслабиться, уделять меньше внимания «евангелию труда» и заняться евангелием отдыха.[1063]

Американские последователи Спенсера, считавшие его пророком, оплатили великому человеку турне по Соединенным Штатам. В 1882 году ему исполнилось бы шестьдесят два года, и ему оставалось жить еще много лет, но он и его репутация уже шли на спад. Большинство американских учеников Спенсера — Карл Шурц, Э. Л. Годкин и Генри Уорд Бичер — тоже старели и дряхлели, хотя Шурц и получил вторую роль в дебатах о государственной службе и приобретении Филиппин. В большинстве своем они были интеллектуальными эквивалентами Великой Армии Республики, ветеранами великой борьбы, все менее ловкими на ногах и боящимися, что изменения, которые они когда-то спонсировали, вышли из-под их контроля. Они представляли скорее американское прошлое, чем будущее. Генри Уорд Бичер, который скрежетал зубами на аболиции, уже давно приспособил свое солнечное христианство к утешению удобных людей.

Эдвард Юманс, редактор журнала «Популярная механика», в котором была опубликована книга Спенсера «Исследование социологии», организовал турне. Это была непростая задача. Спенсер был ворчливым, эгоцентричным и требовательным. Он отказывался давать интервью, а потом жаловался, когда газеты искажали его мнение и проявляли некоторую неуверенность в его личности, в одном случае спутав его с Оскаром Уайльдом, который также гастролировал по Соединенным Штатам. В конце концов Спенсер согласился на своего рода интервью с Юмансом, в котором он рассказывал о своих впечатлениях от страны. Среди прочего, речь зашла о расе: «В конечном итоге смешение родственных разновидностей арийской расы, составляющих население [Соединенных Штатов], приведет к появлению более совершенного типа человека, чем существовавший до сих пор». Подобные теории не были редкостью.[1064]

То, насколько мало Спенсер влиял на подрастающее поколение американских интеллектуалов, ученых и реформаторов, можно было увидеть на страницах старого журнала Хоуэллса «Атлантик». Уильям Джеймс, брат Генри Джеймса, был преподавателем Гарварда и в течение своей карьеры переходил от медицины и физиологии к психологии и философии. В 1880 году в статье, опубликованной в Atlantic, Джеймс возражал против «эволюционного взгляда на историю» Спенсера.[1065]

Взгляды Джеймса были свойственны своему времени и основывались на уже устаревшем аргументе о «великих людях», но их можно с таким же успехом рассматривать как аргумент в пользу случайности в истории и предчувствие развивающейся философии прагматизма Джеймса. Джеймс осуждал «науку» Спенсера как «метафизическое вероучение». Его «социологический метод идентичен методу того, кто ссылается на зодиак, чтобы объяснить падение воробья». Джеймс, как и Спенсер, хвалил Дарвина, но он хвалил за то, что Дарвин отказался вникать в то, что не мог объяснить, и сосредоточился на том, что мог. Джеймс утверждал, что окружающая среда влияет, но не определяет: «Человеческие общества подобны индивидуумам в том смысле, что и те и другие в любой момент предлагают неоднозначные возможности развития». Он осуждал как «глупость» спенсеровские апелляции к «„законам истории“ как к чему-то неизбежному, что наука должна только открыть, и что каждый может предвидеть и наблюдать, но ничего не делать, чтобы изменить или предотвратить».[1066]

Джеймс, напротив, уже начал двигаться в сторону своей более развитой теории свободы воли, воплощенной в его «воле к вере». Человека отличала способность сортировать и собирать элементы из отрывочных восприятий и ощущений в идеи и убеждения: «Мой опыт — это то, на что я согласен обратить внимание. Только те элементы, которые я замечаю, формируют мое сознание — без избирательного интереса опыт находится в полном хаосе». При формировании идей и действий важны были воля и сила воли. Люди сами выбирали элементы своего «эмпирического Я», которые они будут развивать. Джеймс не рассматривал волю к вере как выдачу желаемого за действительное; вместо этого он прагматично проверял ее на соответствие миру, оценивая истинность идей и убеждений по тому, как они порождают просветленные действия и насколько успешным оказывается поведение, к которому они побуждают. Это стало основой философии прагматизма.[1067]

Американские последователи Спенсера приняли «метафизическое вероучение», на которое нападал Джеймс. Джон Фиске был историком и философом, прославлявшим возвышение английской «расы». Его лекция 1879 года «Манифестная судьба английской расы» была, по словам одного из поклонников, «логическим применением доктрины эволюции к развивающимся интересам человечества» и всеобъемлющим взглядом на «место Америки во всемирной истории». В 1882 году Эндрю Карнеги, который был чем-то вроде изгоя среди аколитов, приближался к пятидесяти годам, и он ухватился за Спенсера, чтобы оправдать свое удивительное состояние, которое в большей степени было обусловлено тарифами, чем выживанием сильнейших, как вклад в прогресс человечества.[1068]

Уильям Грэм Самнер, профессор экономики и социологии в Йеле, глубоко восхищался Спенсером. Он учился в Европе, но в рамках подготовки к служению, и, как и Фрэнсис Амаса Уокер, которого он ненавидел, не обладал достаточной подготовкой для молодых ученых и реформаторов, которые пришли бросить ему вызов. Теперь он был анахронизмом, хотя и сильным, в новом интеллектуальном мире.

Мышление Самнера развивалось на протяжении всего Позолоченного века. Начав с кальвинизма и классической политэкономии Давида Рикардо и Адама Смита, он создал надежную защиту локковского индивидуализма. Позже, встревоженный тем, как рабочие и антимонополисты использовали свободный труд для атаки на промышленный капитализм, он изменил свою точку зрения. Он стал считать, что завоевания либерализма, который он приравнивал к цивилизации, находятся под постоянной угрозой. Парижская коммуна и Великая забастовка 1877 года привели его в ужас, и он осудил равенство как «равенство свиней… никакое другое равенство не может быть реализовано в материальной культуре человека на земле». Он дал новое определение свободе. Она не была естественным правом; свободу, как и собственность, человек приобретал, и, как и собственность, не все приобретали ее одинаково. Бедняки, не сумев приобрести собственность, не смогли обрести свободу. Они становились бременем для общества, присваивая себе доходы граждан, платящих налоги. Общество было вправе ограничить их свободу. Свобода — это продукт «сотрудничества и организации», а накопление капитала — воплощение современного сотрудничества и цивилизации. Рынок вознаграждал лучших членов общества, а его законы обеспечивали рост цивилизации благодаря их прогрессу. Правительство не должно вмешиваться в эти законы. «В сущности, — писал он, — есть две главные вещи, с которыми правительство должно иметь дело. Это собственность мужчин и честь женщин».[1069]

Самнер был крайним даже среди спенсеровских интеллектуалов в своем страхе перед социализмом, антипатии к бедным, презрении к народному правительству, рвении к индивидуализму и отождествлении капитализма с цивилизацией и прогрессом. Он популяризировал идею о том, что новый социальный порядок капитализма естественен и необходим. Он считал, что интеллектуальный вызов эпохи состоит в том, чтобы примирить автономную личность классического либерализма с взаимозависимым обществом индустриализма.[1070]

Проблема Самнера была реальной, но ее решение — то, что историк Ричард Хофштадтер позже назвал социал-дарвинизмом, — не определило эпоху, а стало изгоем. Хофштадтер принял отступающую либеральную армию за завоевателей, а затем описал мнение крайнего меньшинства Самнера как авангард. Либералы сохраняли актуальность в 1880-х годах, но большинство из них не были социал-дарвинистами. Их оппоненты высмеивали их как магоманов, самовлюбленных и якобы отстраненных от партийной политики. Они были лидерами без последователей. Либералы закрепились в судебной и, что гораздо менее надежно, в исполнительной власти; их власть в Конгрессе, которая никогда не была значительной, уменьшалась.

Из-за либералов Хоуэллс выглядел пунцовым, но это волновало его меньше, чем новые академики и реформаторы, мужчины и женщины, из-за которых он казался пурпурным. Они, как и Хоуэллс, путешествовали в Европу и из нее, но побывали в разных частях и привезли оттуда разные идеи.

Европейское путешествие Хоуэллса стало частью привычного маршрута американских литераторов и туристов. Он и его семья, как правило, жили в коконе американцев. Как критик, он уже успел ранить английских писателей, и они не искали его так, как искали Генри Джеймса или Марка Твена. После отъезда из Лондона он опубликовал в «Сенчури» статьи о Твене и Джеймсе, в которых зарождающийся американский литературный реализм выгодно отличался от британского пантеона: Троллопом, Ричардсоном, Филдингом, Теккереем и даже Диккенсом. Британские литераторы теперь ненавидели его. Хэй заверил его: «Они могут кричать и танцевать сколько угодно, но в Англии нет человека, способного держать копье в руках с вами или Джеймсом».[1071]

Молодые американские интеллектуалы приезжали в Европу учиться. Они были убеждены, что американцы и европейцы сталкиваются с общими проблемами индустриальной современности, и американцы могут чему-то научиться, особенно у немцев. Американцы, приехавшие в Германию, были менее известны, чем интеллектуалы и писатели, посетившие Великобританию. Они были ближе к американским художникам, которые ездили в Париж, чем к американским туристам, которые также приезжали туда. Им приходилось работать, чтобы получить доступ к сетям, возникающим среди европейских реформаторов, но они получали доступ к новому мышлению в развивающихся академических дисциплинах, особенно в экономике. Даже когда laissez-faire проникал во Францию, немцы оставались скептиками, считая свободную торговлю «английской экономикой» или «манчестерской экономикой», не столько разъяснением универсальных законов, сколько набором рецептов, призванных помочь английским производителям. Американские студенты, приехавшие в 1870-х годах, могли видеть, что либерализм laissez-faire подвергался нападкам как в Великобритании, так и в Германии. Ричарда Т. Эли и Саймона Паттена привлекли экономические семинары немецких критиков, которые изменили полярность laissez-faire. Свободный выбор индивидов на рынке не был нравственным поступком, и не существовало невидимой руки, направляющей его к большему благу. Общество, действуя через государство, должно было привнести мораль в экономику, которая, если ее не контролировать, вознаграждала жадность и порождала беспорядок и несправедливость.[1072]

Немецкие профессора рассказывали своим американским студентам, что люди — социальные животные, сформированные теми самыми традициями и институтами, которые они создали. Истинная человеческая жизнь — это не частная жизнь, которую олицетворяет американское поклонение дому, а скорее общественная жизнь и развлечения, к которым американцы-евангелисты относились с таким недоверием. За социальное благополучие отвечала не семья, а общество в целом. В 1880-х годах, даже когда Бисмарк нападал на социалистов, он одновременно принимал государственные программы социального страхования и протекционизм. Американцы относились к этому активному государству неоднозначно. Благотворное лицо немецкого государства было в чистых улицах; темная сторона была тревожно заметна в вездесущей полиции, постоянной армии, антидемократических позициях немецких профессоров и ограничениях на то, что можно было думать и говорить. Европа не то чтобы познакомила их с государственным вмешательством и регулированием — это уже существовало на родине, — но она дала им новые способы думать об этом. Они вернулись в Соединенные Штаты с более широким восприятием мира и новыми словарями для обсуждения событий в своей стране.[1073]

К началу 1880-х годов молодые американцы с немецкими докторскими степенями стали пробиваться в американские университеты, где формировались современные дисциплины. Эли вернулся с дипломом из Гейдельберга и начал преподавать экономику в университете Джона Хопкинса, первом американском университете с современной программой подготовки выпускников. Он и его попутчики значительно расширили прежние и более узкие круги американской интеллектуальной жизни, но, особенно в случае Эли, они действовали по устоявшимся каналам.[1074]

Эли, Саймон Паттен, Джон Бейтс Кларк, Эдвин Р. А. Селигман и другие стали «этическими экономистами» 1880-х годов под сильным влиянием немцев. Герберт Бакстер Адамс вернулся домой со степенью доктора философии по истории Германии, чтобы преподавать в университете Джона Хопкинса. Хотя все они сохранили элитарные чувства либералов и недоверие к авторитарным государствам, они, тем не менее, отвергали старую политэкономию. Они считали многие экономические «законы» продуктом конкретных национальных историй; в них не было ничего универсального или неизбежного. Для создания демократической и этичной экономики можно найти лучшие способы. Большинство по-прежнему настороженно относилось к рабочим и их организациям и отвергало марксистский коммунизм, но они признавали законность жалоб рабочих и даже приняли то, что Кларк, ставший ведущим экономистом того периода, назвал «истинным социализмом», который в своем «экономическом республиканизме» и восхвалении независимости и сотрудничества напоминал Рыцарей труда. Они часто высмеивали индивидуализм и не желали следовать за старыми либералами, такими как Годкин и Самнер, в их движении к реакционной политике. Они относились к индивидуализму, свободе договора и laissez-faire как к анахронизмам, совершенно не соответствующим современным условиям. То, что в 1865 году казалось решениями, стало проблемами.[1075]

Новые профессора, особенно в области экономики и зарождающихся дисциплин — политологии и социологии, а затем, позже, и истории — устанавливали связь между растущими волнениями на улицах, на рабочих местах и в классе. Эли писал в 1884 году: «Эта молодая политическая экономия больше не позволяет использовать [экономическую] науку в качестве инструмента в руках жадных и скупых для сдерживания и угнетения трудящихся классов. Она не признает laissez-faire как оправдание бездействия, когда люди голодают, и не допускает вседозволенности конкуренции как оправдания для уничтожения бедных». Он не признавал революцию, советуя рабочим «Учиться, Организовываться, Ждать. Христос и все христианские люди с вами за право». Отчасти опасаясь роста анархизма и марксистского социализма, он поклялся использовать свое образование «на благо тех, кто страдает».[1076]

Многие реформаторы приняли социализм, но в 1880-х годах они использовали этот термин совершенно особым, немарксистским образом. Социализм подразумевал признание и празднование «общества» и отказ от атомистического индивидуализма. Если социализм означал анархизм или марксизм, молодые экономисты выступали против него, но если он означал лишь некую антитезу индивидуализму и пропаганду сотрудничества, они тоже принимали его. Они считали, по словам Эли, что правительство — это «орган, через который мы должны работать».[1077]

Основав в 1885 году Американскую экономическую ассоциацию, молодые экономисты видели ее миссию в том, чтобы включить в нее экономическую науку, «систему социальной этики» и «практическое христианство». Они хотели отказаться от классической экономики, которая исходила из ряда предположений о человеческой природе и человеческом обществе, и систематически пытаться исследовать, измерять и понимать реальное экономическое поведение. К концу 1880-х годов, по мнению Эли, Соединенные Штаты столкнулись с «впечатляющим кризисом», который предоставил протестантским церквям золотую возможность. «Церковь должна стать лидером», — писал он. «Дух Христа должен проникнуть в рассматриваемое социальное движение, а социальные силы, которые производят эти потрясения, должны стать могущественными этическими силами». Эли стремился применить христианские социальные учения к индустриальному обществу не только через церковь, но и на профессиональном уровне. Он хотел, чтобы AEA была «ассоциацией молодых прогрессивных элементов, и платформа должна быть широкой, но не должна включать людей типа [Уильяма Грэма] Самнера».[1078]

I

Как и Хоуэллс, Генри Джордж совершил путешествие в Европу в 1882 году. Когда в 1879 году Джордж опубликовал свою чрезвычайно влиятельную книгу «Прогресс и бедность», он задал простой вопрос: Почему «огромный рост способности производить богатство» не сделал «настоящую бедность уделом прошлого»? Вместо этого «со всех концов цивилизованного мира приходят жалобы на промышленную депрессию; на то, что труд обречен на вынужденное безделье; на то, что капитал накапливается и растрачивается; на денежные затруднения среди деловых людей; на нужду, страдания и беспокойство среди рабочих классов». Джордж утверждал, что там, где «население наиболее плотное, богатство наибольшее, а машины производства и обмена наиболее высокоразвиты, мы находим самую глубокую нищету, самую острую борьбу за существование и самую вынужденную праздность». Затем на протяжении еще более пятисот страниц Джордж анализировал проблему.[1079]

Джордж утверждал, что существующие дебаты зациклились на выборе между двумя необоснованными позициями. Радикалы утверждали, что существование огромной бедности наряду с огромными скоплениями капитала означает «агрессию капитала против труда». Защитники зарождающегося индустриального порядка утверждали, что капитал помогает труду и делает его более продуктивным. Они не видели ничего несправедливого в огромных различиях в богатстве; оно было «лишь наградой за промышленность, ум и бережливость, а бедность — наказанием за леность, невежество и неосмотрительность».[1080]

Джордж изменил ход дискуссии. Его ответ на собственный вопрос позволил ему восхвалять капиталистов, требуя при этом столь радикальных реформ, что его враги осудили его как социалиста. Он им не был, хотя и мог восхвалять идеалы социализма. Джон Дьюи, получивший степень доктора философии в Университете Джона Хопкинса в 1884 году и ставший еще одним из молодых интеллектуалов и социальных реформаторов, бросивших вызов старым догматам либерализма, считал, что труды Джорджа, вероятно, разошлись в Америке большим тиражом, «чем почти все остальные книги по политической экономии, вместе взятые». Дьюи считал его одним из относительно немногих оригинальных социальных философов, созданных миром. Хотя корни Джорджа были либеральными, он приводил в ярость ортодоксальных либералов. Книга «Прогресс и нищета» была последовательной атакой на Томаса Мальтуса и идею о неизбежности массовой нищеты, поскольку растущее население давит на скудные ресурсы.[1081]

В основе аргументов Джорджа лежало новое определение капитала и воскрешение старой либеральной враждебности к земельной аристократии. Вместо того чтобы делить мир на труд и капитал, Джордж разделил его на землю и труд. Под землей он понимал «все природные возможности или силы», включая уголь, минералы, нефть и любые другие природные ресурсы, существующие отдельно от человеческого труда. Говоря о городской земле, он имел в виду пространство. Под трудом он подразумевал «все человеческие усилия». Труд и капитал — законсервированные проявления труда — были «различными формами одного и того же — человеческого усилия». Оба они были социальными, вытекающими из отношений обмена и потребления.[1082]

Соединив капитал и труд, Джордж не видел между ними неизбежного конфликта. Он считал капиталистов полезными, а прибыль на капитал — оправданной. Он выступал против забастовок и подоходного налога, но осуждал монополию, которая представляла собой капитал в больших массах и «часто использовалась для развращения, грабежа и разрушения». Монополия вытекала из гораздо более фундаментальной проблемы: собственности на землю, которая была «источником всех богатств и… полем всего труда».[1083]

Не считая землю и природные ресурсы капиталом, Джордж отличался от большинства экономистов, как тогда, так и сейчас, которые понимали под капиталом, как резюмировал экономист XXI века Томас Пикетти, все «нечеловеческие активы, которыми можно владеть и обмениваться на каком-либо рынке». Согласно этому определению, капитал состоял из всех экономических активов, кроме человеческого труда, если только человеческий труд не находился в собственности, покупался и продавался как раб. Капитал мог не только увеличиваться или уменьшаться в количестве, но и меняться в натуральном выражении. Одним из главных последствий индустриализации стало то, что сельскохозяйственные земли, хотя и сохраняли свою значимость, составляли все меньшую часть капитала, в то время как здания — как фабрики, так и жилье в новых городах — другие объекты инфраструктуры и финансовые инструменты, в частности облигации, стали более ценными, чем земля, примерно к 1880 году.[1084]

В более привычных экономических терминах Джордж хотел отменить налог на труд и оборотный капитал — дома и фабрики, домашний скот, машины, — в то время как земля и ресурсы, такие как уголь, нефть, леса и полезные ископаемые, облагались высоким налогом. Джордж считал собственность на землю корнем всех зол, потому что она всегда будет порождать «собственность людей», которым для жизни нужен доступ к земле и ресурсам. Без доступа к земле и ресурсам «номинально свободные работники вынуждены, конкурируя друг с другом, отдавать в аренду все, что они зарабатывают сверх прожиточного минимума, или продавать свой труд за зарплату, которая дает им прожиточный минимум». Это, по его мнению, и есть рабство, которое он определял как «принуждение людей к труду, но при этом отбирание у них всего продукта их труда, кроме того, что хватает на пропитание». Свои реформы он связывал с борьбой против рабства: «Если несправедливо рабство, то несправедлива и частная собственность на землю». Джордж не выступал за покупку или конфискацию земли государством; он просто организовал бы налоговую систему «для конфискации ренты» — незаработанного дохода, получаемого от владения землей.[1085]

Джордж утверждал, что в отличие от всех других форм капитала — машин, заводов и зданий — земля не обесценивается и не теряет своей полезности. Рост численности населения только повышает ее стоимость без каких-либо трудовых затрат со стороны владельцев. Те, кто владел землей, получали незаработанный прирост в виде ее арендной стоимости; в идеале государство должно было владеть всей землей и сдавать ее в аренду гражданам по мере необходимости. Но поскольку большинство земель уже находилось в частной собственности, он предложил ввести единый налог, который оценивал бы землевладельцев в размере арендной стоимости их земли за вычетом улучшений. Налог устанавливался по таким ставкам, чтобы заставить тех, кто держит землю или другие ресурсы для спекуляций или удовольствия, продать их тем, кто вложит их в производство. Это был налог по принципу «используй или потеряешь». Все остальные налоги были бы отменены. Улучшения не облагались бы налогом, так что действующая ферма облагалась бы только «стоимостью пустой земли». В результате произойдет перераспределение богатства, поскольку и капитал, и труд получат доступ к производственным ресурсам. Реформа ликвидировала бы «опасные классы», которыми были «очень богатые и очень бедные».[1086]

Этот рекламный щит отражает аргумент Генри Джорджа о том, что американская экономика вознаграждает спекуляции с ресурсами — землей, минералами и другими природными богатствами, — которые должны быть доступны тем, кто готов их использовать, при этом облагая налогом труд и производительную собственность. Стоимость участка росла, даже если его владелец ничего не делал для его улучшения. Джордж предлагал ввести единый налог, который бы в значительной степени облагал неосвоенные ресурсы, находящиеся в частной собственности. Электронные коллекции Нью-Йоркской публичной библиотеки. ID 1160280.

Джордж апеллировал к мелиоративному и оптимистическому духу, который питал либеральные и евангелические реформы до Гражданской войны, но он также связывал американские реформы с транснациональной земельной реформой, особенно в Великобритании и Британской империи. Бедность, утверждал Джордж, не является медленной сортировкой пригодных и непригодных или результатом моральных недостатков бедняков. Вполне конкретные и поддающиеся изменению человеческие причины порождают порок и несчастье: «невежество и алчность, … плохое правительство, несправедливые законы или разрушительные войны». Учитывая возможности Земли, провозглашал он, «Земля в целом еще очень мало населена».[1087]

II

Книга «Прогресс и бедность» нашла отклик как в старой идеологии свободного труда, так и в зарождающемся антимонополизме. Проза Джорджа колебалась между педантизмом и афоризмом, но когда риторика взлетала вверх, она улавливала время: «Разве это легко, что труд должен быть лишен своего заработка, в то время как жадность накапливает богатство?». Если следовать его рецепту, писал Джордж, «общество… приблизится к идеалу джефферсоновской демократии, к земле обетованной Герберта Спенсера, к отмене правительства. Но правительства только как направляющей и репрессивной силы. В то же время, и в той же степени, для него станет возможным осуществить мечту о социализме». Он рассматривал свою программу как логическое продолжение и поощрение прежней Америки. В аргументации, предвосхитившей Фредерика Джексона Тернера, Джордж объяснял превосходство существующих американских «условий и институтов» обилием, дешевизной и плодородностью земли, открытой для иммигрантов. Но «республика вступила в новую эру, эру, в которой монополия на землю будет проявляться с ускоряющимся эффектом».[1088]

Утверждение, что старые американские условия исчезают, а вместе с ними и лучшие черты американского общества, лежало в основе антимонополизма, и это придавало Прогрессу и Бедности силу. Страна не могла ни идти назад, ни продолжать жить по-старому. Джордж соизмерял свой оптимизм по поводу возможности перемен с надвигающейся катастрофой. Если ничего не предпринять, чтобы замедлить «тенденцию к неравному распределению богатства и власти», то склонность «богатых становиться еще богаче, бедных — еще беспомощнее и безнадежнее, а среднего класса — вытесняться» приведет Америку к упадку. «Трансформация народного правительства самого мерзкого и унизительного вида, которая неизбежно должна произойти в результате неравного распределения богатства, — это не дело будущего. Она уже началась в Соединенных Штатах и быстро происходит на наших глазах».[1089]

Послание Джорджа нашло отклик в иммигрантской рабочей прессе. В 1877 году газета New York Labor Standard, которую редактировал ирландский социалист, сетовала: «Было время, когда Соединенные Штаты были страной рабочих, …землей обетованной для рабочих… Теперь мы живем в старой стране». Почти десятилетие спустя Детройтский Рабочий Листок использовал почти такие же слова: «Раньше Америка была землей обещаний для бедных… Золотой век действительно закончился — на его место пришел железный век. Железный закон необходимости занял место золотого правила».[1090]

Джордж завершил книгу «Прогресс и бедность» одним из тех громогласных изречений, которые так любила Америка позолоченного века: «Позволяя монополизировать возможности, которые природа свободно предоставляет всем, мы игнорируем основной закон справедливости». Но единый налог обещал миру «равенство в распределении богатства и власти; мы упраздним бедность; укротим безжалостные страсти жадности; иссушим источники порока и несчастий; зажжем в темных местах светильник знания; придадим новую силу изобретениям и новый импульс открытиям; заменим политическую силу политической слабостью; сделаем невозможными тиранию и анархию».[1091]

Если читатель принимал предпосылки Джорджа, его анализ казался логичным, тщательно обоснованным и легко воплощался в политическую программу. Для Джорджа все было построено на «тех, кто получает богатство непосредственно от природы». Бедность существовала в разгар прогресса, потому что с ростом населения прибыль, которая должна идти на капитал и труд, вместо этого превращалась в незаработанную прибавку к ренте. Этот анализ понравился нации с аграрными традициями, для которой труд на земле был основополагающим и которая с глубоким недоверием относилась к богатству, которое, казалось, проистекало из простого обмена бумагами; но он также был причудливым, редукционистским и полным непредвиденных последствий. Она обещала заставить владельцев расширять производство, чтобы сохранить право собственности на свою землю даже при отсутствии рынка для того, что они производят. Она сводила мир природы к набору ресурсов, и в этом она не сильно отличалась ни от корпоративного капитализма, ни от более поздних прогрессивных сторонников охраны природы.[1092]

Изначально Генри Джордж восхищался Гербертом Спенсером, который в более раннем воплощении выступал против частной собственности на землю, но Спенсер отказался от подобных взглядов. Джордж стал считать его никудышным фаталистом, комфортно живущим среди массовых страданий. Самнер предсказуемо осудил и отверг «Нищету и прогресс», хотя его анализ индустриального общества, если не его суждения о нем, во многом совпадали с Джорджем.[1093]

По сравнению с тем, как они принимали Генри Джорджа, большинство британских интеллектуалов делали реверансы и скреблись перед Хоуэллсом, но британские реформаторы приветствовали Джорджа. Американская Земельная лига — американцы ирландского происхождения, выступающие за независимость Ирландии и земельную реформу, — уже приняла его, и он с энтузиазмом поддержал ирландских земельных реформаторов и ирландских реформаторов. «В деле Ирландской земельной лиги, — заявил он, — лучшими мужчинами были женщины». Джордж посетил Ирландию и объехал всю Великобританию в 1881–82 и 1883–84 годах. Не только аренда и массовые несчастья Ирландии сделали Джорджа актуальным. В стране, где только 360 человек владели четвертью земли во всей Англии и Уэльсе, а 350 землевладельцев в 1873 году владели двумя третями Шотландии, Джордж вряд ли мог быть проигнорирован. Респектабельная пресса гораздо чаще нападала на Джорджа и очерняла его, чем восхваляла, но он понимал, что очернение — это знак того, что британцы должны воспринимать его всерьез. Обличение обеспечивало публичность его идей, и он собирал большие, часто обожающие толпы. Сидни Уэбб, который был социалистом, приписывал Джорджу, который им не был, возрождение британского социализма.[1094]

Способность Хоуэллса чувствовать себя одновременно пунцовым и тускло-пурпурным по возвращении в Соединенные Штаты отражала брожение в американской политике и религии и ослабление влияния либеральной ортодоксии на респектабельное мнение. Популярные радикалы вроде Джорджа, христианские реформаторы, принявшие Социальное Евангелие, новые ученые-социологи в расширяющихся американских университетах — все это заставляло таких людей, как Годкин, казаться старомодными, а интеллектуалов вроде Самнера — изолированными и осажденными. Либеральный прилив все быстрее и быстрее утихал.

III

Хоуэллс мучился из-за индустриальных Соединенных Штатов, которые встретили его по возвращении, как по личным, так и по интеллектуальным и моральным причинам. В 1880 году шестнадцатилетняя дочь Хоуэллса, Уинни — яркая, очаровательная, привлекательная и зеница ока своего отца — заболела, как заболели многие женщины и мужчины Позолоченного века. Она вдруг не смогла без посторонней помощи пересечь комнату. Ей пришлось бросить школу. Уинни заболела в тот же год, когда Джордж Миллер Бирд опубликовал книгу «Американская нервозность». Он придумал новое слово — «неврастения» — для описания нового, по его мнению, явления — «недостатка нервной силы». Симптомы этого явления были озадачивающими и разнообразными: желание возбуждения и стимуляции в сочетании со страхами, которые варьировались от страха остаться одному до страха быть напуганным и «страха перед всем». Шарлотта Перкинс Гилман, чей рассказ «Желтые обои», запечатлевший болезнь, стала и ее жертвой. Она писала в своей автобиографии: «Все болезненные ощущения, стыд, страх, раскаяние, слепое гнетущее смятение, абсолютная слабость, постоянная боль в мозгу, наполняющая сознание теснящимися образами беды». Конечным и определяющим результатом стал паралич воли, поразивший Уинни.[1095]

Причиной, по общему мнению врачей, была сама современная жизнь: ее шквал информации, шума и отвлекающих факторов, ее роскошь и постоянные требования. Она обезбожила мужчин и дефеминизировала женщин, в результате чего и мужчины, и женщины стали «сверхцивилизованными»: нервными, искусственными, слабыми, оторванными от настоящих эмоций и жизненного опыта. Интроспекция протестантизма эпохи Реформации, некогда посвященная наблюдению за душой и шансами на спасение, превратилась в болезненное состояние и трансформировалась в простую самонаблюдение. Гилман отметила важный аспект своего собственного случая. По сути, у нее была аллергия на дом. Хотя она любила своего мужа и ребенка, она «видела суровый факт — мне было хорошо вдали от дома и плохо дома».[1096]

Неврастения, по-видимому, означала крах характера. Характер имел значение для викторианцев, и он имел значение для Хоуэллса — в его писательстве, политике и жизни, хотя его представления о характере были противоречивы. Как литературный критик и романист, он связывал персонажей с «характером». Хорошая художественная литература показывала, как судьбы героев романа вырастают из их характеров и раскрывают действие непреложных нравственных законов. Такие непреложные законы означали, что история не имеет значения, разве что в качестве местного колорита. Исторические факты, как сказал один из его персонажей, «не должны иметь значения», потому что нравственный закон одинаков во все времена и во всех местах. История не меняла главного: человеческой природы и нравственного закона. Все, везде, во все времена маршировали под один и тот же барабан. И все же, будучи начинающим реалистом, Хоуэллс считал, что в основе художественной литературы должны лежать персонажи — узнаваемые человеческие существа, реальные люди. Сюжет должен разворачиваться на основе их повседневной борьбы в узнаваемом времени и месте. Хоуэллс тщательно описывал бурную современную историю Позолоченного века, потому что писатели должны были правильно описывать конкретные исторические миры, чтобы сделать жизнь и борьбу своих персонажей реальной. В его произведениях проявилось напряжение между Хоуэллсом-реалистом, который хотел точно и полно изобразить свое общество, и Хоуэллсом-либералом, для которого мораль была вопросом непреложного закона.[1097]

Хоуэллс подгонял свою жизнь под стандарты своей художественной литературы; он чувствовал себя обязанным проявлять характер, и это делало его пунцовые взгляды все краснее и краснее по мере того, как длилось десятилетие. Мелочи досаждали ему, обнаруживая недостаток характера. В 1884 году «дрянные мотивы» заставили его вызвать полицию, чтобы выдворить людей, сидевших на его заборе, чтобы лучше видеть гребцов, мчавшихся по Бэк-Бэй. Он осуждал себя за то, что в какой-то мере отстаивал права собственности в ущерб мелким удовольствиям простых людей.[1098]

Для Дж. П. Моргана, нью-йоркского банкира, вырвавшегося из тени своего отца в 1880-х годах, отстаивание прав собственности не было чем-то постыдным; это был признак характера. В конце эпохи Морган заявил, что основой всей финансовой системы является характер. Характер — это не мораль. Человек с характером может быть рассеянным, лгать, обманывать, воровать, приказывать или потворствовать поступкам, за которые полагается тюремное заключение, но он не поступает так со своими друзьями. Дружба зависела от характера; друзья были верными и соблюдали сделки (когда это было возможно). Они не общались вне школы. Именно поэтому Коллис П. Хантингтон мог считать своего политического друга Роско Конклинга человеком с характером, даже когда тот просил Конклинга дать ему общественные блага в обмен на частные услуги. Характер существовал в сети друзей, которые оценивали его и поддерживали. Обладать характером означало быть человеком, которому мог доверять Дж. П. Морган.[1099]

Идея характера Моргана отталкивала Хоуэллса, но в начале 1880-х годов самого Хоуэллса можно было принять за бостонского банкира; он все еще казался той условной фигурой, которой Морган мог доверять. Когда ему потребовалось воплотить свои меняющиеся убеждения в политике, он задержался в Кембридже, чтобы иметь возможность проголосовать против Бена Батлера, который претендовал на второй срок на посту губернатора Массачусетса по демократическому билету в 1883 году. Батлер, преследующий свою собственную, идиосинкразическую, оппортунистическую и коррумпированную версию политики реформ, будет баллотироваться на пост президента от партии «Гринбэк» в 1884 году.[1100]

К середине 1880-х годов, несмотря на социальное брожение и новые идеи, умные люди все еще считали, что американская политика может быть сведена к простому вопросу характера. Либералы, в частности, лишенные других способов упорядочить американскую политику, вновь обратились к характеру. В 1884 году национальная политика достигла отлива. Эпические усилия по реконструкции Юга и Запада в соответствии со старым видением свободного труда в основном закончились. Экономика переживала второй крупный послевоенный спад. На протяжении более десяти лет рецессия и депрессия были гораздо более распространены, чем процветание. Оба поколения Гражданской войны — те, кто уже достиг зрелости к началу войны, и те, кто достиг совершеннолетия вместе с войной, — старели. Даже большинство белых, переживших разрушения раннего детства, едва ли дожили бы до шестидесяти. Продолжительность жизни чернокожих была гораздо короче. Ветераны Гражданской войны сохранили огромный моральный авторитет, и они регулярно использовали его против молодых людей, не испытанных в боях, но этот моральный авторитет не возвышал политику. Скандал и коррупция оказались повсеместными и почти постоянными.

Если смотреть через газеты, то американская жизнь, казалось, разворачивалась как в плохом викторианском романе, который Хоуэллс стал ненавидеть, но не мог полностью избавиться от него, — полная страданий и искупления. Улисс С. Грант оставался лицом старшего поколения Гражданской войны. Годы, прошедшие после войны, были в основном изучением его слабостей и ограничений, а в 1884 году они приобрели трагический характер. Грант и его жена Джулия не просто хотели быть богатыми — они считали, что заслужили это богатство. Грант всегда был восприимчив к лести богатых людей и немного сомневался в источниках новых огромных состояний, которые появлялись даже в разгар депрессии. В начале 1880-х годов, благодаря подаркам богатых поклонников и инвестициям, Гранты решили, что наконец-то достигли желаемого. За пределами своих домов богатство Грантов, как и большинство новых богатств, было бумажным: акции, облигации и векселя.

Состояние Грантов во многом зависело от фирмы «Уорд и Грант». Фердинанд Уорд, сын священника, был родом из северной части штата Нью-Йорк. Его невнимательным партнером был сын Гранта Бак, который делал деньги на западных горнодобывающих спекуляциях, используя политические связи своего отца и геологические знания брата Уорда. Уорд проворачивал то, что позже назовут схемой Понци; в условиях падения доходности инвестиций он получал дивиденды и аннуитеты, которые казались слишком хорошими, чтобы быть правдой. Это были.[1101]

Уорд повесил рога техасского лонгхорна в своем офисе на Уолл-стрит, чтобы символизировать бычий рынок, который приведет его и клиентов к процветанию. Это был не самый мудрый выбор символов. Уорд подражал методам западных скотоводов, и ему предстояло получить аналогичные результаты. Он неоднократно закладывал одни и те же ценные бумаги для обеспечения многочисленных займов, а затем использовал одни из них для выплаты процентов по другим. Долги росли, но пока выплачивались проценты и дивиденды, только Уорд проявлял интерес к тому, как были обеспечены деньги. Он зависел от новых займов и новых инвесторов. Он участвовал в покерных играх Гранта, а другие игроки, включая Конклинга, вкладывали деньги в Ward & Grant. Томас Наст, карикатурист, который поддерживал Гранта, вложил свои сбережения. Некоторые из этих инвесторов были политически искушенными, но их финансовое невежество сочеталось с почти болезненной невинной жадностью Грантов. Другие чувствовали, что происходит, но думали, что смогут рассчитать, когда выходить из игры.

В мае 1884 года вся схема рухнула. Компания Ward & Grant потерпела крах; Морской национальный банк, ключевой инструмент в двуличном деле Уорда, закрыл свои двери. Улисс С. Грант считал себя миллионером в утро краха. К вечеру 80 долларов, которые были у него в кармане, и 130 долларов, которые были у Джулии, составляли все их ликвидные активы. Он сохранил свои дома, а Уильям Вандербильт простил крупный кредит, но в остальном он потерял почти все. Фердинанд Уорд бежал, был пойман, судим и заключен в тюрьму.[1102]

Летом 1884 года вездесущие сигары Гранта настигли его. Неразговорчивый генерал надкусил персик, проглотил его и закричал от боли. У него был рак горла, и он умирал, но сохранил ту яростную решимость, с которой прошел всю Гражданскую войну. Последний год жизни Гранта стал его лучшим часом после окончания войны. Он решил написать свои мемуары — «Личные воспоминания У. С. Гранта», чтобы обеспечить свою семью после смерти. С помощью Марка Твена, который опубликовал их, ему это удалось. Его мемуары, заключение которых начинается словами: «Причиной великой войны против Соединенных Штатов придется считать рабство», остаются одними из лучших мемуаров о Гражданской войне. В июле 1885 года он написал своеобразный литературный меморандум самому себе: «Я думаю, что я — глагол, а не личное местоимение. Глагол — это все, что обозначает быть, делать или страдать. Я обозначаю все три». К счастью, у него не было времени писать о своем президентстве. 23 июля 1885 года в кругу семьи он умер. Твену, как и Джулии Грант, очень помогли мемуары.[1103]

Марк Твен и Генри Джеймс были близкими друзьями Хоуэллса, и Грант стал самым маловероятным участником литературного возрождения, вызванного писателями, чьи лучшие произведения появились в среднем возрасте. Твен опубликовал «Гекльберри Финна», Хоуэллс — «Восхождение Сайласа Лэпхэма», а Генри Джеймс — «Бостонцев». Все они придерживались натурализма, который представлял собой смелый шаг в сторону от сентиментальной беллетристики. Журнал «Сенчури», который произошел от более старого «Скрибнерс Месяц», издавал Твена серийно, Хоуэллс и Джеймс в 1884 и начале 1885 года. Его редактору, Ричарду Уотсону Гилдеру, было сорок лет, он принадлежал к молодому поколению времен Гражданской войны, и его журнал по размаху и тиражу (около 130 000 экземпляров) в 1880-х годах превзошел «Atlantic Monthly», из которого ушел Хоуэллс.[1104]

Грант и Хоуэллс сходились и в другом. Последние дни Гранта были посвящены характеру, и они как нельзя лучше совпали с темой романа Хоуэллса «Возвышение Сайласа Лэпхэма». В романе подробно рассказывается о взлете бизнесмена-янки, его падении и моральном искуплении. Это типичная беллетристика Хауэлла, который одновременно внимательно наблюдал за происходящим и при этом готов был скрыть многое из того, что могло бы обеспокоить его соседей и друзей-браминов. В книжном варианте он удалил отрывки, которые некоторые читатели «Сенчури» и его редактор сочли неприемлемыми. В конце концов, Лэпхэм не стал жертвой своих амбиций, поступков и пороков — они были отклонением. У него был характер, и это его спасло. Но в его спасении и заключалась проблема. Хоуэллс очень восхищался Львом Толстым, и его восхищение отчасти проистекало из отказа Толстого в «Анне Карениной» искупить или спасти свою одноименную героиню. В «Сайласе Лапэме» Хоуэллс не смог или не захотел этого сделать. В русских романах такие фигуры, как Лэпхем, встречали свою гибель, будучи продуктом собственных недостатков и действий. Лапхэм сбежал, и из-за его побега финал книги не удался. Характер казался лишь предлогом для того, чтобы избежать суровости и трагедий жизни.[1105]

При всей своей приверженности новому, «Century» был также литературным пристанищем для либералов, таких как Уэйн Маквиг (Wayne MacVeagh). Он был одним из ведущих либералов-республиканцев и возглавлял комиссию, которая в 1877 году передала Луизиану демократам. Его деятельность касалась как чернокожего Генри Адамса, которого его комиссия обрекла на гибель и предала, так и патриция Генри Адамса, который был другом Маквиха. Маквиг стал генеральным прокурором Гарфилда и служил вместе с Джеймсом Г. Блейном в кратком кабинете Гарфилда. В мартовском номере «Сенчури» за 1884 год он написал статью «Следующее президентство». С одной стороны, она представляла собой сборник либеральных проповедей. Если посмотреть с другой стороны, то она точно отражала утихающие страсти Гражданской войны. Если посмотреть с другой стороны, то она была глубоко тупой, ошибочно принимая то, что было глазом урагана, за прохождение бури. Но самое главное, Макви, как и другие либералы, неправильно понимал американскую систему управления.[1106]

Маквиг считал, что избиратели апатично относятся к предстоящим выборам, потому что в американской политике не осталось великих проблем, а правительство не имело никакого отношения к их жизни. Муниципальное управление, провозглашал он, — это просто вопрос характера и управления, а значит, нужно забрать его у партий и машин и отдать в руки экспертов. Лишение права голоса вольноотпущенников не вызывало беспокойства, потому что никто не мог всерьез поверить, что «гражданское правительство больших промышленных государств, какими быстро становятся южные штаты, может быть доверено наименее сообразительным из их жителей». В условиях, когда страна якобы решает вопрос о реформе государственной службы, избиратели должны игнорировать партийные платформы и старые лояльности и голосовать, основываясь на прошлой карьере и личных качествах кандидата. В заявлении, которое, казалось, вырвалось из времен ранней республики, он заявил, что президент «не должен добиваться выдвижения и не должен демонстрировать после выдвижения то, что президент Йельского университета Вулси так метко назвал „необычной тревогой“ за свое избрание, поскольку у него не должно быть друзей, которых можно наградить, и врагов, которых можно наказать». Он «должен быть не только честным человеком, но и быть причиной честности других».[1107]

Честность была серьезной проблемой. Распознать коррупцию было достаточно просто — она стала национальным спортом, источником веселья и отвращения, — но понять, как с ней бороться, оказалось сложнее. Даже написав одну из самых известных политических сатир эпохи, роман «Демократия», Генри Адамс жаловался, что «самые грубые сатиры на американских сенаторов и политиков не переставали вызывать смех и аплодисменты любой аудитории. Богатые и бедные присоединялись к презрению к своим собственным представителям». Как заметил Адамс, «общество смеялось над собственными неудачами с пустым и бессмысленным смехом». В конце этого периода Марк Твен писал, «что не существует какого-либо ярко выраженного коренного американского преступного класса, кроме Конгресса». Он добавлял: «Политические и коммерческие нравы Соединенных Штатов — это не просто пища для смеха, это целый банкет».[1108]

Когда Маквиг говорил, что нет никаких проблем, кроме честности, он и другие магометане и либералы имели в виду, что нет никаких реальных проблем, кроме реформы государственной службы. Он находил нечестность в политических машинах и патронаже, а не в платном характере самих должностей. Если бы назначение на должности, будь то платные или наемные, можно было отнять у политиков и сделать их предметом экзаменов, то в результате получилась бы эффективная, упорядоченная бюрократия, члены которой имели бы гарантированный срок службы при условии, что они хорошо выполняют свою работу. Как и в случае с золотым стандартом и свободной торговлей, либералы стремились провести одну всеобъемлющую реформу, чтобы создать минимальное, но эффективное и квалифицированное правительство, выведенное из-под прямого контроля выборных должностных лиц. Этой реформой стал Закон Пендлтона о гражданской службе 1883 года.[1109]

Закон Пендлтона пользовался двухпартийной поддержкой. Напряженные выборы 1876 и 1880 годов и перспектива прихода к власти демократов побудили республиканцев согласиться на реформу государственной службы, которая могла бы защитить хотя бы часть их чиновников от немедленного увольнения. В любом случае, система стала громоздкой, требуя времени Конгресса, несмотря на то, что фактический контроль над офисами находился в руках местных аппаратчиков. Убийство Гарфилда сделало давление общественности непреодолимым. Закон Пендлтона создал наемную Комиссию по гражданской службе вместо старой Комиссии по гражданской службе США, которая была упразднена при администрации Гранта. Она должна была разработать экзамены для отбора чиновников на определенные секретные государственные должности. Закон Пендлтона также запрещал взносы от лиц, занимающих должности, тем самым перекрывая один из основных каналов патронажа.[1110]

Результаты оказались не такими, как предполагали реформаторы. Редко какой закон не достигал заявленных целей, создавая при этом целый ряд непредвиденных последствий. Изначально закон Пендлтона затронул лишь относительно небольшое количество «классифицированных» федеральных назначений — около 10 процентов, которые были основаны на заслугах и требовали успешной сдачи экзамена. Однако его действие распространилось довольно быстро. В течение пяти лет после принятия закона половина федеральных назначений за пределами почтового ведомства под действие закона подпадало 80 процентов федеральных назначенцев, хотя только в двадцатом веке они получили статус гражданских служащих. В законе была лазейка, позволявшая начальникам бюро и отделов нанимать кого угодно на должности, превышающие черту прохождения теста. Таким образом, закон передавал политическую, а также социальную власть этим начальникам. Патронаж не исчез — он поселился в новых местах. Штаты не сразу последовали примеру Конгресса; большинство из них начали вводить государственную службу только в двадцатом веке.[1111]

Этот график временных изменений в характере отстранения от должности покровителей в течение четырех периодов показывает минимальный эффект, который оказало законодательство о государственной службе на прекращение системы покровительства. Политических оппонентов по-прежнему снимали с должности, но вместо того, чтобы увольнять, их отпускали по истечении срока действия их комиссионных. Результаты остались прежними. Из Скотта К. Джеймса, «Режимы патронажа и развитие американских партий с „эпохи Джексона“ до прогрессивной эры», Британский журнал политических наук 36, № 1 (2006): 10.

Конечной целью Закона Пендлтона было создание бюрократии, отдельной от партийных правительств, члены которой могли бы беспрерывно занимать свои должности до тех пор, пока они выполняют свои обязанности, однако в конце XIX — начале XX века закон совершенно не справился с этой задачей, за исключением небольших технических и профессиональных ведомств. Вместо этого он создал беспартийный глянец на устойчивой партийной системе. Президенты продолжали заменять членов противоположной партии членами своей собственной; они просто делали это по-другому. После принятия закона Пендлтона число случаев смещения с должности в периоды смены партий заметно не уменьшалось, а иногда даже увеличивалось. До принятия закона Пендлтона новые президенты отстраняли чиновников от должности, как только начинался срок их полномочий; после принятия закона они не прибегали к досрочному прекращению полномочий. Вместо этого они ждали, пока истечет срок полномочий чиновников, а затем заменяли их. Поскольку срок полномочий большинства чиновников составлял четыре года и начинался с началом работы новой администрации, в результате чиновники работали на несколько месяцев дольше, чем они работали бы без закона. Однако президенты могли использовать закон для защиты новых должностей, которые они назначали в конце срока своего правления. Их преемники могли занимать их до истечения срока полномочий назначенца.[1112]

Относительная неэффективность закона расширила сферу его действия. Отказ от переназначения должностных лиц достигал тех же результатов, что и их увольнение. А поскольку закон можно было обратить на реальное усиление защиты некоторых патронажных служащих, не было смысла тратить политический капитал на противодействие закону, который пользовался поддержкой населения. Все больше и больше должностей попадали под действие закона, не меняя картину увольнений по партийным мотивам.[1113]

Закон Пендлтона действительно изменил финансирование политических кампаний. После того как федеральным чиновникам было запрещено делать взносы в политические кампании, основной источник финансирования национальных партий иссяк. Нельзя отрицать коррумпированность старой системы, но обращение к корпоративным и богатым донорам вряд ли можно было назвать поворотом к лучшему.

Закон Пендлтона провалился, но реформаторы начали точечное наступление на более серьезную проблему: управление на основе сборов. Народное неприятие платного управления возникло не из-за враждебности к патронажу, а из-за гнева на коррупцию, фаворитизм и злоупотребление властью. Реформаторы рассматривали законные сборы как неизбежный путь к незаконным сборам и поборам. Чиновники, охотящиеся за сборами, злоупотребляли своим служебным положением и повышали стоимость услуг. Даже если они не были откровенно недобросовестными, они уделяли внимание в основном тем частям своей работы, которые приносили наибольшую прибыль. Лекарство заключалось в том, чтобы заменить плату на зарплату, и усилия, направленные на это, начались задолго до принятия закона Пендлтона и продолжались после него. Реформа проводилась на местном, государственном и федеральном уровнях.[1114]

Борьба с коррупцией и платное управление не привели к созданию эквивалента европейских централизованных иерархических бюрократий, изолированных от воли народа, но изменения в административном законодательстве и практике постепенно привели к увеличению автономии бюрократии. В период с 1862 по 1888 год Конгресс создал столько новых бюро и департаментов, сколько не существовало за всю предыдущую историю страны. Список основных дополнений впечатляет: Министерство сельского хозяйства, созданное в 1862 году и возведенное в ранг кабинета министров в 1889 году; Министерство юстиции (1870); Министерство труда, не имеющее ранга кабинета министров, в 1888 году. Кроме того, существовал Департамент образования (1867), впоследствии упраздненный, а его функции перешли к Министерству внутренних дел. Конгресс укомплектовал эти департаменты и новые бюро наемным персоналом. В период с 1861 по 1891 год население страны удвоилось, но количество людей, занятых в правительстве, увеличилось в четыре раза. Эти департаменты не могли диктовать свои ассигнования, но в целом они контролировали распоряжение средствами, которые выделял им Конгресс.[1115]

Эти новые бюро в конечном счете попали под действие закона Пендлтона, не будучи его продуктом. Они создали внутренние процедуры, которые позволили им функционировать как бюрократии. Они собирали данные, контролировали деятельность, финансируемую государством, и формулировали правила, касающиеся этой деятельности. Они по своему усмотрению расходовали средства, а также разрабатывали правила для реализации широких полномочий, которые простирались от аудита железнодорожных счетов до пресечения распространения заразных болезней животных, таких как техасская лихорадка, и запрета любого вещества, «сделанного в подражание или подобие масла», которое могло угрожать здоровью населения. Споры о пенсиях, земельных претензиях, таможенных пошлинах и многом другом рассматривались в правительственных учреждениях и породили новые категории административного права. Пенсионное бюро не смогло заставить наемных хирургов выносить решения по делам об инвалидности, но ему удалось ужесточить процесс освидетельствования. Все это создало значительную свободу административного усмотрения, которую суды поддержали еще в 1868 году в деле Гейнс против Томпсона (Gaines v. Thompson).[1116]

Почта и Министерство сельского хозяйства США продемонстрировали, что единого пути к бюрократической автономии не существует. Начиная с 1880-х годов, Министерство сельского хозяйства США постепенно превратилось из агентства, которое занималось распространением семян среди фермеров, в организацию, которая считала себя состоящей из ученых, ответственных не только за исследования, но и за формирование политики на основе этих исследований. Его сила заключалась в экспертных знаниях и создании сетей, которые обеспечивали квалифицированным бюрократам связи и репутацию, благодаря чему их трудно было игнорировать. Процесс был неравномерным и сопровождался неудачами. Тем не менее, к 1890-м годам химический отдел изучал и затем атаковал фальсификацию продуктов питания, а лесной отдел и биологическая служба стали уделом ученых, которые выделили для себя полунезависимые области. В 1860–1870-х годах в составе почтового ведомства появилась служба железнодорожной почты, которая добилась значительной профессиональной автономии. В 1890-х годах Почтовое ведомство, опираясь на успех железнодорожной почты, централизовало свою деятельность, создало корпус почтовых инспекторов и начало разрабатывать собственные программы и реформы, самая масштабная из которых — бесплатная доставка в сельской местности — началась в 1896 году. Когда регулирующие законы и этот новый административный потенциал объединились, в результате появилось гораздо более могущественное правительство.[1117]

IV

Макви ошибся с направлением управления, ошибся в том, что на выборах 1884 года вопрос стоял о честности и характере, и, что самое удивительное, ошибся в безразличии общественности. Когда партии выдвинули своих кандидатов и началась предвыборная кампания, казалось, что Маквиг описывает другую страну. К удивлению практически всех (включая Честера А. Артура), Артур оказался, по крайней мере по меркам Позолоченного века, достаточно компетентным президентом. Он подписал закон Пендлтона, зная, что это дает ему прикрытие как реформатору. Он изменил тарифы в рамках компромисса, который привел к созданию «Тарифа Дворняги», и согласился с законами, ограничивающими китайскую иммиграцию. Реформы были скромными. Они были призваны разрядить обстановку, угрожавшую Республиканской партии, и на данный момент, особенно на Западе, им это удалось.

Артур резонно полагал, что его успех в защите республиканцев сделает его кандидатом в президенты от республиканцев, но вместо этого партия выбрала Блейна, все еще лидера полукровок и мастера разбираться в тонкостях американской политики. Он не занимал свой пост с тех пор, как Артур принял его отставку с поста госсекретаря после убийства Гарфилда. О его политических способностях и коррупции Позолоченного века говорит тот факт, что известное и горячее участие Блейна в железнодорожных скандалах 1860–1870-х годов не помешало ему стать кандидатом в президенты. Его ярые враги воспринимали отрицание вины Блейна как ложь, каковой она и была, а его не менее ярые друзья принимали ее. «Дерзость Джеймса Г. Блейна, его хорошее настроение, ужас перед мятежными бригадирами и презрение к реформаторам, — писал Э. Л. Годкин, — сделали его выдвижение рано или поздно неизбежным». Новая кровь — Генри Кэбот Лодж из Массачусетса, Теодор Рузвельт из Нью-Йорка и Уильям Маккинли из Огайо — присутствовала на съезде республиканцев, но это все еще была Республиканская партия поколений уходящей Гражданской войны. В 1884 году наконец наступил год Блейна. Прилив обнажил обломки последних двадцати лет, и Блейн стал самым крупным среди этих обломков.[1118]

Блейн подтолкнул таких людей, как Маквиг, к демократам, которые выдвинули кандидатуру Гровера Кливленда. Среди его соперников за выдвижение был Стивен Филд. Филд был калифорнийцем и судьей Верховного суда, которого очень ненавидели в Калифорнии. Филд, занимая должность судьи, уже выносил решения по делам, которые в итоге вошли в дело «Округ Санта-Клара против Южной Тихоокеанской железнодорожной компании» (1886). Антимонопольщики считали его глубоко коррумпированным инструментом железных дорог, и у них есть веские основания так считать, но он также был самым влиятельным толкователем Четырнадцатой поправки. Филд привел Четырнадцатую поправку в защиту корпоративной индивидуальности, но в гораздо более ограниченном виде, чем ее толковали последующие суды. Его намерение, по-видимому, состояло в том, чтобы расширить полномочия Верховного суда по пресечению того, что он считал посягательством на свободу, в частности на свободу договора, со стороны правительств штатов. Он не распространял положения о надлежащей правовой процедуре и привилегиях и иммунитетах на корпоративные лица.[1119]

Филд предпочел бы стать президентом, а не судьей Верховного суда, но калифорнийские антимонополисты разрушили его президентские амбиции в 1884 году. Он в свою очередь ненавидел их, считая «аграрными и коммунистическими» и желая «сломить весь связанный капитал, нагрузив его неравным и угнетающим бременем». Решение Верховного суда и последующие интерпретации, или неправильные интерпретации, постановления Филда — дело будущего, но антимонопольщики признавали, что, ослабив различия между корпоративными и физическими лицами, он создал опасную скользкую дорожку. Губернатор Калифорнии Джордж Стоунман возразил, что объединение корпоративных лиц с реальными живыми и дышащими гражданами нелогично и несправедливо. Он утверждал, что штат имеет право проводить различие между «физическим лицом… которое является частью правительства» и «искусственным лицом, которое является лишь созданием правительства».[1120]

Кливленд, человек, славившийся своей честностью, легко оттеснил Филда в сторону, но выборы, которые, как полагал Маквиг, будут основываться на характере, вскоре стали комичными. У Кливленда был, или он признавал, что, скорее всего, мог быть, внебрачный сын. Поначалу он поддерживал ребенка и его мать, но затем договорился об усыновлении мальчика. Это привело к тому, что республиканцы стали скандировать: «Ма, ма, где мой папа?». Демократы воскресили коррумпированные дела Блейна с железными дорогами. Джозеф Пулитцер использовал своих карикатуристов, чтобы неделю за неделей карикатурно изображать Блейна на первой полосе New York World. Когда Маквиг сказал, что нет никаких реальных проблем, кроме честности, он имел в виду совсем другое. Генри Адамс, ненавидевший Блейна, пришел в восторг от этой кампании: «Когда я не злюсь, я не могу ничего делать, кроме как смеяться».[1121]

Большинству либералов было не до смеха. Ужаснувшись кандидатам, они в избытке выплескивали злость друг на друга. Некоторые — например, Хоуэллс, Кинг и Хэй — сохраняли верность республиканцам и были озлоблены на своих друзей (Годкин, Шурц, Маквиг, братья Адамс), которые поддерживали Кливленда. Кларенс Кинг в частном порядке осуждал Адамсов, Генри и Кловера, за то, что они были «привередливыми моралистами», которые навязывали стране «ханжеского невежду». Хоуэллс писал, что он проголосовал бы «за человека, обвиненного во взяточничестве», но не стал бы «голосовать за человека, виновного в том, за что общество отправляет женщину в ад». Хоуэллс был почти карикатурой на викторианцев в отношении секса; он прятал копии романов Эмиля Золя, чтобы скрыть их от своих детей. Его реакция на Кливленда очень позабавила Марка Твена: «Видеть, как взрослые мужчины, очевидно находящиеся в здравом уме, всерьез оспаривают пригодность холостяка на пост президента из-за того, что он имел частный половой акт с вдовой, давшей на это согласие!»[1122]

Обычно ссоры между либералами мало влияли на национальные выборы, но в 1884 году партии были сбалансированы. Республиканцы были хрупкими и ссорящимися; неспособность защитить чернокожих избирателей Юга подорвала их шансы на общенациональное большинство. Хотя они сохранили плюрализм во всех регионах Севера и Запада, на Юге они потерпели подавляющее поражение. В ключевых северных штатах их перевес был настолько мал, что они были уязвимы в случае дезертирства или снижения явки. В 1884 году даже либеральная интеллигенция имела значение, особенно в Нью-Йорке.[1123]

Одобрение президентом Артуром и республиканцами антикитайского законодательства помогло вернуть Калифорнию и Неваду под контроль партии. Удержание Запада позволило республиканцам сохранить большинство в Сенате, в то время как удержание демократами Юга обеспечило им контроль над Палатой представителей. Президентские выборы свелись бы к выборам в Нью-Джерси, Коннектикуте, Индиане и Нью-Йорке. Обе партии провели последние полноценные общенациональные кампании «на ура», которые были направлены не столько на решение проблем, сколько на стимулирование партийной, этнической, секционной и религиозной лояльности и обеспечение явки. В конечном счете выборы выиграл бы кандидат, победивший в Нью-Йорке.[1124]

Республиканцы были уязвимы в Нью-Йорке, и Блейн изначально культивировал ирландские голоса, зная, что отрыв даже небольшого числа ирландцев-католиков может сыграть решающую роль в выборах. Непростые отношения Кливленда с Таммани, которые расположили к нему либералов, делали это возможным, но честный Джон Келли не собирался отрезать себе нос назло. Отправка Кливленда в Вашингтон была предпочтительнее, чем его пребывание в Олбани. В поддержку Кливленда Годкин, который к 1884 году также редактировал New York Post, применил тактику, использованную против Грили в 1872 году. Блейн за свою долгую карьеру сделал множество противоречивых заявлений по многим вопросам. Годкин решил печатать их в соседних колонках.[1125]

Блейн, при всем своем культивировании ирландцев, пострадал от невнимательности, когда на встрече с протестантским духовенством пропустил мимо ушей обличение демократов как партии «рома, романизма и мятежа». Демократы ухватились за это. Блейн не оказал себе никакой услуги, посетив в тот же день ужин в ресторане Delmonico’s со своими сторонниками-миллионерами, включая обычно затворника Джея Гулда. Пулитцер, который сам был миллионером, украсил первую полосу «Уорлд» карикатурой «Королевский пир Валтасара Блейна и денежных королей». На переднем плане бедная семья просила еды. «Почитание мамоны», — гласил заголовок. Пулитцер отождествлял ведущих людей на банкете — Гулда, Карнеги, Джона Джейкоба Астора, Чонси Депью, Г. М. Флаглера, Д. О. Миллса, Сайруса Филда и других — с Уолл-стрит, с нью-йоркскими и калифорнийскими банками, с монополией и неравенством. Они были правящими фиурами американского фиаско и корпоративного капитализма.[1126]

Карикатура Уолта Макдугалла «Королевский пир Белшаззара Блейна и денежных королей» появилась в журнале Джозефа Пулитцера New York World 30 октября 1884 года. Она высмеивала кандидата в президенты от республиканцев Джеймса Г. Блейна за посещение пышного банкета с плутократами в знаменитом нью-йоркском ресторане Delmonico’s. Бедная семья выпрашивает объедки. Библиотека и музей карикатур Билли Айрленда при Университете штата Огайо.

Меню, ставшее предвыборным документом, распространенным демократами, на самом деле было относительно сдержанным для Delmonico’s, и уж точно менее экстравагантным, чем обед для кандидата от демократов Уинфилда Скотта Хэнкока в 1880 году. Американская кухня больше не оскорбляла, как сообщали европейцы в начале века, все чувства, кроме слуха. По крайней мере, в Нью-Йорке американцы были готовы попробовать разные кухни, но повара ресторана Delmonico’s не просто привезли французскую кухню в Соединенные Штаты, они приправили ее американскими излишествами. Банкет Блейна неустанно продолжался от устриц, через супы из морепродуктов, закуски, три вида рыбы, говядину, шербет, птицу и десерты. Это было, конечно, сдержанно по сравнению с искусственными озерами и плавающими лебедями, которые иногда украшали светские ужины в ресторане. Даже посетители выглядели по-птичьи: женщины, украшенные перьями, и мужчины в смокингах были похожи на пингвинов, курящих сигары.[1127]

Блюдо перед десертом запечатлело эпоху. Ортолан — это маленькая птичка, похожая на зяблика. Певчие птицы весят меньше унции, но если их посадить в беспросветную клетку, они будут наедаться просом, виноградом и инжиром, увеличиваясь в размерах до четырех унций жира. Повара топили их в арманьяке, запекали и сжигали в огне. Обедающие ели их целиком, с внутренностями.[1128]

Кливленд победил в Нью-Йорке с перевесом менее чем в тысячу голосов, а вместе с ним и на выборах. Перевес был настолько незначительным, что аналитики могли с полным основанием приписать его поражение любой из нескольких причин — или всем вместе. Это мог быть Конклинг, который отказался вести кампанию за Блейна, заявив, что, хотя он и был адвокатом, он не «занимается преступной практикой». В 1880 году округ Онейда, где проживали избиратели Конклинга, имел республиканское большинство в две тысячи голосов. В 1884 году он отдал предпочтение Кливленду. Но это могли быть карикатуры Пулитцера или отчуждение республиканцев от нью-йоркских католиков. Демократы впервые со времен Гражданской войны контролировали Белый дом.[1129]

Хоуэллс считал, что с победой Кливленда «великий цикл подошел к концу; правление лучших в политике на протяжении четверти века закончилось. Теперь мы снова будем иметь худших». Это было удивительное мнение, как с точки зрения оценки последних двадцати лет, так и с точки зрения предсказания того, что замена президента-демократа на ряд в основном неэффективных президентов-республиканцев при продолжающемся разделенном Конгрессе равносильна трансформационным изменениям. «Лучшим» в Республиканской партии было ее упорство в защите прав освобожденных, но Блейн отказался сделать репрессии на Юге вопросом предвыборной кампании. Он сделал это только после своего поражения. «Ход дел на Юге, — заявил он, — уничтожил политическую власть более чем шести миллионов американских граждан и передал ее с помощью насилия другим». Это, конечно, правда, но это не та почва, на которой боролись республиканцы.[1130]

Кливленд был плохо подготовлен к работе в Белом доме. Гораций Уайт, который переехал из Чикаго и был редактором New York Evening Post, взял у него интервью и нашел его понимание национальных вопросов «крайне слабым». Чарльз Нордхофф из «Нью-Йорк Трибьюн» считал, что он был «удивительно невежественен в федеральных вопросах и политике». Расплывчатые обещания хорошего правительства привели его к власти, но ему придется превратить обещания в политику, и, как писал Нордхофф, ему «придется нелегко».[1131]

Гровер Кливленд был либералом, избранным при поддержке республиканцев-магнатов, и его избрание заставило либерализм казаться гораздо более энергичным, чем он был на самом деле. На заводах и в городах страны либерализм выглядел антикварным и практически бессвязным, но в Вашингтоне он все еще сохранял жизнь. Кливленд выступал за экономию, честность, эффективность, золотой стандарт и снижение тарифов. Он рассматривал Запад как надежду на свободный труд и обещал обеспечить его резервирование для настоящих поселенцев, а индейцев поставить на путь «образования и цивилизации… с целью получения ими окончательного гражданства». Он обещал защитить «освобожденных в их правах» — обещание, которое успокоило Фредерика Дугласа, но к 1880-м годам все обещания демократов в отношении освобожденных оказались пустыми. До конца века ни один демократ не проголосовал за законопроект о гражданских правах. Кливленд считал чернокожих, особенно южан, ленивыми и нерасторопными.[1132]

V

В 1884 году Хоуэллс проголосовал за Блейна — неловкое голосование для человека, столь преданного своему характеру. Политика Хоуэллса все еще отходила на второй план по сравнению с его писательством и критикой, а писательство и критика, как он опасался, отходили на второй план по сравнению с его рвением заработать деньги, необходимые для содержания дома в Бэк-Бей рядом с Оливером Уэнделлом Холмсом-старшим; его желанием финансировать дебют своей больной дочери Уинни в бостонском обществе; и его потребностью помочь своему стареющему отцу. Его представления о том, чем должна заниматься литература, становились все более ясными. Он согласился со своим другом Генри Джеймсом в том, что главная цель романа — отображать жизнь. Хоуэллс превозносил «простую обнаженную человечность» в художественной литературе, но Джеймс отмечал ограниченность Хоуэллса. Его любовь к «обыденным, непосредственным, привычным и вульгарным элементам жизни» не позволяла ему в полной мере воспринимать «удивительное и несочетаемое». Он чувствовал себя наиболее комфортно в «умеренной, оптимистичной, домашней и демократичной».[1133]

Но Хоуэллс становился человеком, который, по его собственным словам, «не хочет и не может продолжать делать то, что уже было сделано». В 1886 году он опубликовал «Зарядку для министра» и был поражен тем, как быстро его критики перешли на «джентльменскую почву», нападая на него за то, что он пишет о простых людях с обычной жизнью. Как он писал Генри Джеймсу, они упрекали его «за то, что он ввел их в низкую компанию». Он воспринял это как ответ на его «откровенность в отношении нашей цивилизации», то есть на то, на что Джеймс сомневался, способен ли Хоуэллс. Нападки, которые, по мнению Хоуэллса, приближались к личной диффамации, продемонстрировали, как легко шокировать газетных обозревателей и благовоспитанных читателей. Он воспринял это как свидетельство того, что «очень, очень мало культуры и элегантности, которыми покрыли себя наши утонченные люди, похоже, ожесточили их сердца против простого народа: они, кажется, презирают и ненавидят его». Хоуэллс критиковал либеральный культурный проект, который закрепил в качестве джентльменства и хорошего вкуса ту самую посредственность и самодовольство, которые он должен был вытеснить.[1134]

Хоуэллс нанес сильный удар по романтике, деликатности и возвышенности проекта джентльмена и презирал его отказ иметь дело с реалиями, с которыми сталкивалась нация. Его меняющаяся политика стала частью его литературной критики. В январе 1886 года он начал вести ежемесячную колонку Editor’s Study для Harper’s Weekly. Журнал хорошо платил ему за это. Он поздно начал читать Льва Толстого и Федора Достоевского, но теперь стал их американским защитником и ярым приверженцем литературного реализма, который они представляли. В его похвале «Анне Карениной» Толстого заключено его евангелие: «Читая дальше, вы говорите не „Это похоже на жизнь“, а „Это и есть жизнь“». «Целью романа было „Истинное“». Но Толстой, писал он в частном порядке, сделал так, что у Хоуэллса «испортилось все удовольствие от обладания». Толстой жил по неизменному христианскому нравственному закону. Он показал Хоуэллсу «полный эгоизм и недостаточность моей прошлой жизни», но тот не мог понять, как толстовское решение — простая жизнь в деревне среди крестьян — помогло, «кроме того, что оно делает всех одинаково бедными и избавляет от угрызений совести».[1135]

Хоуэллсу исполнялось пятьдесят, и это казалось ему старостью. Он уже не «планировал так много», как раньше. Его сестра только что умерла от малярии, а дочь Уинни, жившая с неврастенией, которую врачи не могли ни расшифровать, ни вылечить, металась между надеждой на улучшение и душераздирающим упадком. Он возлагал большие надежды на двух других своих детей, но жизнь уже не казалась ему такой радужной и многообещающей, как раньше.[1136]

13. Умереть ради прогресса

Американцы XIX века были больным народом. Снижение практически всех показателей физического благополучия лежало в основе в основном городского экологического кризиса Позолоченного века, который люди осознавали, но не могли ни назвать, ни полностью понять. По самым основным стандартам — продолжительность жизни, уровень младенческой смертности и рост, отражающий здоровье и питание детей, — американская жизнь становилась все хуже на протяжении XIX века. Хотя экономисты настаивают на том, что реальная заработная плата росла на протяжении большей части Позолоченного века, люди, которые праздновали свой прогресс, на самом деле шли назад — становились короче и умирали раньше — вплоть до 1890-х годов. Реальные улучшения наступили в основном в двадцатом веке.[1137]

Кризис начался задолго до Гражданской войны и поначалу затронул как сельских, так и городских американцев; в конце XIX века он совпал с ростом урбанизации. В Позолоченный век жители большинства сельских районов за пределами Юга были сравнительно здоровее и жили дольше, но в городах кризис усилился, превратившись в подобие войны с чередой эпидемических нашествий и вспышек, а также с ежегодной непрерывной резней, которая особенно тяжело сказывалась на младенцах и детях. Болезни передавались по воздуху, в воде и через насекомых. Потери были не просто древними и предсказуемыми. Это было падение по сравнению с прежними американскими стандартами, которые ухудшались по сравнению с Великобританией и Францией, немного лучше по одним критериям и хуже по другим.[1138]

Продолжительность жизни и средний рост (мальчики в США, исторические измерения). Из книги Dora L. Costa, «Health and the Economy in the United States from 1750 to the Present», Journal of Economic Literature 53, no. 3 (2015): 507–13.

Если бы экономический рост напрямую приводил к росту благосостояния, кризиса не должно было бы быть. Согласно грубой экономической логике, здоровье в значительной степени зависит от достаточного питания и жилья, которые зависят от дохода. По мере роста благосостояния здоровье и благосостояние также должны расти. Люди должны жить дольше, становиться крупнее и сильнее, и больше их детей должны доживать до зрелого возраста. На протяжении большей части XIX века, несмотря на растущий доход на душу населения, в США этого не происходило.[1139]

Три основных показателя свидетельствуют о бедствиях, которые обрушились как на людей, так и на их окружение: средняя продолжительность жизни при рождении, среднее количество лет, оставшихся человеку, достигшему десяти и двадцати лет, и показатели роста взрослого человека. Все они имели тенденцию к ухудшению. Эти изменения были не просто результатом въезда в страну более низкорослых и больных иммигрантов. Ученые получили основные данные о росте из источников, которые измеряли только коренных жителей.[1140]

Средняя продолжительность жизни белого человека падала с 1790-х годов до последнего десятилетия XIX века. Небольшой подъем в середине века оказался мимолетным; не было уверенности и в том, что меньший подъем в 1890 году будет постоянным. Явная тенденция к увеличению продолжительности жизни белых мужчин не прослеживалась до начала века. Пройдет немало времени в двадцатом веке, прежде чем белые американцы достигнут средней продолжительности жизни мужчин Новой Англии конца восемнадцатого века. Чернокожие мужчины значительно отставали. В итоге средний белый десятилетний американский мальчик в 1880 году, родившийся в начале Позолоченного века и переживший его, мог рассчитывать умереть в возрасте сорока восьми лет. Его рост составлял бы 5 футов 5 дюймов. Он был бы ниже ростом и прожил бы более короткую жизнь, чем его предшественники времен революции.[1141]

Десятилетние дети в 1880 году были одними из счастливчиков, поскольку они пережили раннее детство, которое было самым опасным. В Позолоченный век средняя продолжительность жизни американцев при рождении была короче, чем в двадцать лет, потому что в раннем детстве умирало так много детей, что человеку, достигшему двадцати лет, оставалось жить в среднем больше лет, чем среднему ребенку при рождении. Младенческая смертность ухудшилась после 1880 года во многих городах. В Питтсбурге она выросла с 17,1 % в 1875 году до 20,3 % в 1900 году. В период с 1850 по 1890 год шансы белого американского ребенка умереть в возрасте до пяти лет часто составляли от 25 до 30 %. В 1880 году произошел резкий скачок вверх, и к 1890 году этот показатель упал примерно до 20 %. Существующие данные по чернокожим детям показывают, что они умирали в гораздо большем количестве, чем белые в аналогичных ситуациях. Даже в Массачусетсе, который был здоровее большинства регионов и вел лучшую статистику, уровень детской смертности в 1857 году составил 118 на 1000 человек, и этот показатель был превышен каждый год, кроме 1858, вплоть до 1912 года, достигнув максимума в 194 в 1872 году. Драматическое снижение детской смертности ожидало двадцатый век.[1142]

Наибольшую роль в кризисе сыграли болезни, но с течением времени ведущие убийцы менялись. Большую часть века великим разрушителем был туберкулез. До Гражданской войны туберкулез был известен как чахотка, что объясняется тем, как медленно болезнь разъедала тело жертвы. До Гражданской войны от нее умирал каждый пятый человек, но к 1880-м годам смертность от чахотки начала снижаться, возможно, потому, что бактерии, вызывающие болезнь, мутировали в менее смертоносные формы. Затем в 1882 году Роберт Кох открыл причину чахотки: туберкулезную палочку. Врачи переименовали болезнь в туберкулез. Открытие Коха не привело к созданию лекарства, но оно показало, как передается болезнь, какие условия способствуют ее выживанию и как ее предотвратить.[1143]

Когда туберкулез пошел на убыль, самыми смертоносными стали болезни, передающиеся через воду и насекомых. Малярия была эндемична на Среднем Западе, а эпидемии желтой лихорадки охватили южные побережья, продвигаясь по Атлантическому побережью и долине Миссисипи. Неоднократно вспыхивали эпидемии холеры, распространявшиеся через зараженную воду. Бактериальные заболевания, такие как дизентерия и другие диарейные болезни, были менее впечатляющими, но более постоянными убийцами.[1144]

Кризис коснулся не только смертности; экономика росла, но американцы сокращались. Данные о росте в основном касаются белых мужчин, родившихся на родине, что исключает искажения, связанные с прибытием иммигрантов, которые, возможно, были ниже ростом. Эти цифры позволили разгадать так называемую «загадку антибеллума»: почему средний рост мужчин снизился примерно на дюйм с 1830 по 1870 год, несмотря на рост реального ВВП на душу населения на 1,2 % за тот же период. Снижение роста среди мужчин, родившихся в Америке, достигло своего апогея в 1880-х годах. Поскольку рост зависит от питания и состояния здоровья в раннем детстве, в этом, скорее всего, виноваты болезни, плохое питание или и то, и другое.[1145]

Последний набор цифр указывает на дифференцированное воздействие того, что стало причиной снижения благосостояния. Сравнение цифр, полученных из паспортных данных, с данными по населению в целом показывает, что владельцы паспортов были неизменно выше, чем население в целом. Поскольку паспорта выдавались преимущественно представителям среднего и высшего классов, похоже, что они, как и аристократы в европейских записях, были в значительной степени освобождены от условий, способствовавших снижению роста и продолжительности жизни. При дальнейшей сортировке цифр для выявления различий между сельскими и городскими владельцами паспортов выяснилось, что за пределами городов они имели большее преимущество в росте.[1146]

После 1870 года уровень смертности в сельской местности начал повышаться, причем в большей степени на Севере, чем на Юге, и среди белых, а не черных, но в городах улучшения еще не наступили. Как резюмировал данные экономический историк Роберт Гордон, «до 1870 года не было улучшения ни в уровне смертности, ни в продолжительности жизни, и в большинстве рядов данных не было улучшения до 1890 года». Для чернокожего населения и городских жителей, особенно бедных и иммигрантов, кризисы продолжались и в двадцатом веке. Это была страна, которую описал Генри Джордж и которую он узнал воочию в Нью-Йорке в 1880-х годах: страна всепроникающей бедности в разгар прогресса. Это опровергало представление о Соединенных Штатах как о стране добрых бедняков. То, что могло быть правдой в преимущественно сельских Соединенных Штатах, уже не соответствовало действительности в быстро урбанизирующейся стране.[1147]

I

Американцы знали, что окружающая их среда убивает и замедляет их развитие, но не знали как. Они формулировали причину в терминах грязи и миазмов. В 1854 году Джон Сноу, лондонский врач, сделал простое, но гениальное открытие, которое раскрыло, как распространяется холера. Он проследил вспышку холеры в Лондоне до определенного колодца и насоса на Брод-стрит. Удаление ручки насоса остановило вспышку, подтвердив, что болезнь распространяется, когда фекалии и рвота ее жертв загрязняют водопровод.[1148]

Признание связи между фекалиями и холерой не означало понимания того, как экскременты передают болезнь. Американцы и европейцы ассимилировали открытие Сноу в существующую теорию миазмов. Большинство продолжало верить в миазмы до конца века, даже после бактериологической революции 1880-х годов, которая представила теорию микробов. Уже в 1892 году газета Chicago Tribune подчеркивала: «Холера рождается из грязи. Она живет в грязи. Она распространяется грязью. Поэтому первая обязанность городов — навести порядок».[1149]

По мнению викторианцев, миазмы в городах возникали по тем же причинам, что и миазмы на болотах. Гниющий мусор, растительность и трупы производили те же вездесущие испарения, которые проникали в тела и вызывали болезни. Запахи, туманность и сырость, которые они принимали за признаки миазмов, были реальными, но сами миазмы оставались совершенно воображаемыми, даже когда британские санитары использовали их, чтобы предложить ряд вполне разумных реформ. Эдвин Чедвик, британский бентамист, придерживавшийся утилитарного принципа наибольшего блага для наибольшего числа людей, начал свою карьеру как студент, изучавший британские законы о бедных. Он не испытывал особой симпатии к бедным, но вместо того, чтобы рассматривать бедность как причину болезней, он считал плохое здоровье вполне предотвратимой причиной бедности. Хотя основную работу он провел в Лондоне в 1840-х и 1850-х годах, его влияние распространилось и на Соединенные Штаты.[1150]

Чедвик представлял себе санитарный город. В его основе лежали четыре элемента. Во-первых, он считал, что здоровье зависит от санитарии, а санитария зависит от гидравлической инфраструктуры, которая будет подавать чистую воду в город и выводить стоки. Вторым элементом был централизованный общественный контроль над новой системой, а третьим — необходимость значительных инвестиций в инфраструктуру. Наконец, новая система должна была охватывать как можно большую часть города. В больном городе опасности подвергались все, пусть и в неравной степени. В самом простом виде чедвикская система предполагала вымывание отходов и закачивание чистой воды.[1151]

Американские чедвикианцы восприняли инженерное искусство как способ сделать четыре классических элемента — землю, воздух, огонь и воду, — в которых заключался кризис, полезными, а не вредными. Их новые гидравлические системы должны были очищать загрязненную почву и воду, а также обеспечивать средства для остановки катастрофических пожаров, которые опустошали американские города. Они построят здания, которые смогут противостоять таким пожарам. С воздухом они мало что могли поделать, разве что бежать от него, потому что сочетание угля, огня и пара, которые качали воду, питали промышленность, приводили в движение поезда и отапливали здания, также загрязняло воздух.

По мере того как инженеры и реформаторы здравоохранения, которых обычно называют санитарами, брали на себя задачу по благоустройству городов, их число росло. Во время Гражданской войны в Соединенных Штатах проживало всего 512 инженеров-строителей и инженеров-механиков, но в 1867 году их стало достаточно, чтобы они организовали собственную профессиональную организацию — Американское общество инженеров-строителей. К 1880 году только инженеров-строителей насчитывалось 8261 человек, а в начале XX века их число превысило 100 000.[1152]

Инженеры олицетворяли двусмысленность и амбиции нового профессионального класса, наиболее заметного в городах. Это были особо квалифицированные работники, но все же работники под руководством других. Они не могли контролировать то, что должно было быть сделано, хотя и надеялись контролировать то, как это будет сделано. Хотя во многих отношениях инженеры были социально и политически консервативны, в своих трудах и дневниках они рассматривали свою профессию как создание будущего для улучшения жизни большинства, а не только немногих. Одним из наиболее перспективных путей к социальной ответственности было трудоустройство в городах, муниципалитетах и частных корпорациях, которые строили новые городские системы водоснабжения и канализации. В 1870-х годах количество городских водопроводов удвоилось. Потребление воды на душу населения выросло с двух-трех галлонов в день до ста галлонов в день для питья, купания, приготовления пищи и санитарии. К 1880 году в большинстве городов была создана базовая современная инфраструктура водоснабжения.[1153]

Эллис Сильвестр Чесброу стал одним из ведущих инженеров и санитарных врачей своего поколения. В Бостоне, где он начал и закончил свою карьеру, и в Чикаго, который переманил его из Бостона в 1850 году и назначил городским инженером, он понял, что участие экспертов в городском управлении не делает управление менее политическим.

Чесброу обладал склонностью к драматизму. Во время Гражданской войны он спроектировал систему, которая отводила воду в Чикаго из озера Мичиган. Чтобы обеспечить ее чистоту, он разместил водозаборный колодец в двух милях от берега. Мужчины работали под озером, сооружая туннель, соединявший водозабор с знаменитой чикагской водонапорной башней и насосной станцией, которая по стилю того времени напоминала позднесредневековую крепость. По завершении строительства в 1867 году Чесброу попросил трех репортеров сопровождать его в инспекционной поездке. Многие люди путешествовали на лодках по озеру, но никто никогда не плавал под ним. Он и репортеры сели в гребную лодку, держась за стены туннеля. Лампы, которые они несли, погасли, что сделало осмотр довольно проблематичным. Тем не менее они плыли, пока туннель не стал слишком узким для лодки, и она не погрузилась в воду. Мокрые, с головокружением и холодом, нащупывая путь в полной темноте, четверо мужчин пели «Знамя, усыпанное звездами», чтобы поддержать свой дух, пока они пробирались вброд целую милю назад к исходной точке у колыбели. Чесброу признал осмотр достаточным.[1154]

Чесброу считал озеро Мичиган «неиссякаемым фонтаном, лежащим у самых наших ног, требующим от нас лишь обеспечить средства для черпания из его безграничных ресурсов». Однако первые канализационные системы Чикаго сбрасывали стоки через реку Чикаго в озеро Мичиган и превратили фонтан, по крайней мере вблизи берега, в городскую уборную. Чикагцы, для которых «торговля и бартер» были важнее «здоровья», построили город на болоте, а затем свалили туда груз экскрементов и мусора. Туннель Чесброу помог решить эту проблему.[1155]

Строительство и калибровка водопроводов и канализаций зависели от привлечения капитала, государственного или частного. Как сказал Уильям Хайд, работавший на Southern Pacific, Марку Хопкинсу, одному из владельцев этой дороги, инженерия была лишь служанкой инвестиций. В этом отношении городские инженеры ничем не отличались от инженеров, строящих железные дороги. Канализация требовала капитала. Они также были связаны со сложной политикой. Хотя канализационные трубы могли оставаться в пределах городской черты, реки, озера и океаны, в которые они сливались, пересекали политические границы, требуя координации за пределами отдельных городов и поселков. Капитал, политика и собственность — все это определяло инженерное дело Чесброу.[1156]

II

Городской экологический кризис обнажил слабости либерального индивидуализма. В рамках старой джексоновской политэкономии господствовал здравый подход, основанный на общем праве: те, кто получает выгоду от улучшений, должны платить за них, а те, кто создает неудобства, должны их устранять. В 1866 году новый Совет по здравоохранению Нью-Йорка приказал убрать гниющий мусор, фекальные воды, переполненные выгребные ямы и уборные, а также разлагающиеся трупы животных. К апрелю 1866 года совет выдал 7600 предписаний о борьбе с неприятностями как «опасными для жизни и вредными для здоровья». Было предписано вывезти 160 000 тонн навоза с пустырей и продезинфицировать 6481 уборную. У всех этих туалетов, пустырей и выгребных ям были отдельные владельцы, и город возлагал на них ответственность. Этот впечатляющий всплеск активности сделал Нью-Йорк более приятным, но не устранил причины холеры.[1157]

Доктрины неудобств оказались еще менее полезными для обеспечения упреждающих мер. Политические доктрины и экологические реалии не совпадали. Джексонианцы рассматривали общество как состоящее из сегментированных интересов. Если владельцы недвижимости в определенном районе хотели улучшить состояние улицы — например, вымостить ее, проложить канализацию или водопровод — и готовы были за это заплатить, город заключал контракт на реализацию проекта и начислял взносы тем налогоплательщикам, которые получали от него выгоду. Следующая улица не получала никаких выгод.[1158]

Еще до Гражданской войны необходимость в насосах, водохранилищах и канализации, обслуживающей весь город, затрудняла сегмент общественных работ. Существовала демократия испражнений. При всех своих преимуществах богатые не могли избежать загрязнения фекалиями бедных. Загрязненная вода и микробы на руках слуг проникали в их жилища. Как и экскременты и моча, ни огонь, ни болезни не соблюдали границ собственности. Системы водоснабжения и канализации должны были охватывать и защищать всех. Города были похожи на корабли: они плыли и тонули как единое целое.

Политики Чикаго столкнулись с ограничениями доктрины неприятных явлений, когда они боролись с загрязнением реки Чикаго. Согласно общему праву, загрязнение считается неприятностью, и местные органы власти могут устранять неприятности, заставляя людей, ответственных за них, прекратить свою деятельность и предоставляя средства защиты. Расходы ложились на виновных, а не на общественность. Но когда влиятельные компании-загрязнители отказались от очистки, Чикаго столкнулся с плутократией загрязнения.[1159]

После Гражданской войны мясопереработка стала крупнейшей отраслью промышленности Чикаго: к 1868 году она производила четверть всей городской продукции. Пять крупных фирм производили половину чикагской свинины, которая тогда была главным продуктом города. Упаковщики сбрасывали кровь, субпродукты и навоз в реку Чикаго, несмотря на постановление, запрещающее им это делать. Они протестовали, что в противном случае это приведет к росту их издержек, поставит их в невыгодное положение по сравнению с конкурентами в других местах и вынудит их покинуть Чикаго.[1160]

Упаковщики сделали реку Чикаго канализацией, но, поскольку скотобойни отказывались платить и угрожали покинуть город, старое решение по общему праву казалось невозможным. Река в районе первоначальных скотобоен была нечистым, вонючим и опасным местом, где жили только самые бедные жители. Было несправедливо и невозможно сделать это проблемой района и установить специальный налог, чтобы заставить жителей, граничащих с рекой, очистить ее.[1161]

Город принял очистку реки как общественную обязанность. Тем самым он создал расширенный «общественный» интерес и использовал его, чтобы бросить вызов сегментированному управлению, но доктрины общественного интереса имели свои слабые стороны. Они превращали экологические проблемы в средство перераспределения богатства в сторону увеличения. Чтобы очистить реку, город брал деньги из карманов всех налогоплательщиков Чикаго, а не только из карманов упаковщиков, которые создали проблему и нажились на этом процессе. Упаковщики приобрели богатство, а большинство других жителей Чикаго его потеряли.[1162]

Сам масштаб крупных скотобоен, позволивший им заставить город взять на себя социальную ответственность за очистку окружающей среды, также давал им преимущества перед более мелкими конкурентами. Прославившись тем, что использовали все части свиньи, кроме носа, крупные упаковочные предприятия Чикаго — «Свифт и компания», «Филип Армор и компания» — могли уступать независимым мясникам в цене на мясо, зарабатывая на том, что для мясников было лишь отходами: шкуры, кости, внутренности, сердца, хвосты, кровь, жир, копыта и ноги. Эти побочные продукты становились обувью, удобрением, ручками для столовых приборов, олеомаргарином, клеем и многим другим. Рефрижераторные вагоны позволили чикагским фирмам поставлять охлажденную говядину по всей стране, проникая на безопасные рынки, которые раньше были у местных мясников. К 1883–84 годам количество охлажденных туш крупного рогатого скота впервые превысило количество живых животных, отправленных со скотных дворов. Побочным продуктом стало уменьшение количества отбросов и отходов, сбрасываемых в реку Чикаго, хотя их совокупность оставалась ошеломляющей.[1163]

Улучшение экологической обстановки и корпоративные преимущества объединились в 1865 году, когда железные дороги и крупные упаковочные компании Чикаго создали «бычий город» площадью 320 акров — Union Stockyards, расположенный за чертой города в Юго-Западной стороне. Разгрузка скота с железной дороги на новых складах избавила от необходимости перемещать крупный рогатый скот и свиней по улицам города, что стало реальным преимуществом для здоровья и безопасности населения. Крупные мясокомбинаты, выступавшие против попыток заставить их взять на себя ответственность за отходы скотобоен, сменили позицию и поддержали ужесточение экологических и санитарных норм в черте Чикаго. Они надеялись, что эти законы вытеснят из бизнеса независимых мясников и заставят других упаковщиков перебраться на постоялые дворы, где они разделят с ними расходы.[1164]

Не в силах устранить загрязнение, Чикаго принял меры по его экспорту. В 1871 году городские власти передали проблемы Чикаго его соседям по штату, перекачав отходы и воду из южного рукава реки Чикаго через канал Иллинойс и Мичиган, вместо того чтобы пустить ее в озеро Мичиган. Проект не увенчался полным успехом. Но когда в конце века Чикаго наконец обратил вспять течение реки Чикаго и построил свой санитарный канал, чтобы отводить отходы в озеро Мичиган, он реализовал свою амбициозную идею, длившуюся десятилетиями.[1165]

Чистая вода, смывающая отходы, была необходима и для предотвращения другого большого бедствия американских городов — пожаров. Огонь как подпитывал промышленный город Позолоченного века, так и представлял собой его самую большую угрозу. В сочетании вода и огонь приводили в действие паровые машины, которые приводили в действие огромные насосы, подававшие воду в город, и насосы, выкачивавшие отходы в канал Иллинойса и Мичигана.

Осенью 1871 года на Среднем Западе начались пожары, масштабы которых поражали воображение. 8 октября пожары в окрестностях Пештиго, штат Висконсин, переросли в ад, который поглотил не только вырубки и пни от срубленных белых сосен, но и леса, фермы и города. До конца пожара погибло до пятнадцатисот человек. Об этом пожаре мало кто помнит, потому что одновременно с ним Великий Чикагский пожар уничтожил большую часть крупнейшего города Среднего Запада.[1166]

Эти пожары связывало нечто большее, чем хронология. Их спровоцировали одинаково сухая погода и сильные ветры, установившиеся в регионе, но помимо этого Чикаго был лесопромышленным центром страны. Лесорубы и рабочие лесопилок превращали деревья в пиломатериалы, а пиломатериалы поступали на большие верфи вдоль реки Чикаго для продажи либо в западных прериях, либо в Чикаго и других городах. Когда Чикаго охватило пламя, некоторые из сгоревших домов, вероятно, были построены из пиломатериалов из окрестностей Пештиго; часть пиломатериалов, сложенных вокруг реки Чикаго, почти наверняка была оттуда.[1167]

Пожар в Чикаго начался в сарае Кэтрин и Патрика О’Лири в юго-западной части Чикаго. Как и Нью-Йорк, Чикаго был очень животным городом, и корова, которая якобы опрокинула фонарь, не была необычным жителем. Огонь перекинулся на бунгало рабочего класса, построенные из дешевых пиломатериалов сосновых лесов Висконсина и Мичигана. Чикаго и другие города были, как отметил историк Стивен Пайн, «дикими землями, где горит топливо… перестроенными по форме».[1168]

Сильный ветер раздувал пламя и гнал его на северо-восток, к промышленному району, где огромные кучи пиломатериалов, доставленных из лесов на севере, угольные кучи и деревянные склады, как заметил один из комментаторов, представляли собой «все, что могло бы стать причиной хорошего пожара». Огонь охватил южный рукав реки Чикаго. Огонь стал настолько жарким, что пожарные не могли противостоять ему. Он обрушился на лачуги в районе Конли-Патч с полной силой, прежде чем люди смогли спастись, и непропорционально большое число из примерно трехсот жертв пожара погибло там и в других подобных районах. Огонь охватил муниципальный газовый завод, вызвав впечатляющий взрыв и выведя из строя городские фонари. К тому времени, когда огонь достиг центрального делового района, он превратился в огненную бурю, породившую свой собственный ветер и погоду. «Огнеупорный» центр города из кирпича и камня рухнул, когда раствор в зданиях расплавился и растворился. Огонь неумолимо продвигался на север, перепрыгивая через главный рукав реки Чикаго. Жителям оставалось только спасаться бегством. Пожар вывел из строя водопровод и городскую насосную станцию, лишив пожарных возможности бороться с ним. Через двадцать часов пожар потух на северной границе Чикаго, в четырех с половиной милях от амбара О’Лири. У него закончилось топливо. Пожар охватил двадцать одну сотню акров, уничтожил восемнадцать тысяч зданий и оставил без крова около семидесяти пяти тысяч человек — четверть населения города.[1169]

Разрушая города, пожары XIX века одновременно открывали новые возможности. Они сметали десятилетия бессистемного роста и открывали возможности начать все сначала. Несмотря на уничтожение недвижимого имущества — зданий и дорог — собственность на землю, которую осуждал Генри Джордж, оставалась нетронутой. Огонь не мог коснуться границ собственности, а собственность ограничивала возможности. Когда после Гражданской войны пожары уничтожили большие участки Чикаго, Бостона, Сан-Франциско и других городов, мечтатели иногда представляли себе уменьшенные версии Парижа Хаусмана, но сопротивление крупных и мелких владельцев недвижимости налогам и изменениям в их владениях сорвало грандиозные планы. Хотя перемены следовали за пожарами, они в основном помогали тем, кто стремился создать коммерческие районы. Пожар в Чикаго освободил Пятую авеню (позднее Уэллс-стрит) от «каркасных лачуг, борделей, „суконщиков“ и дешевых пансионов» и включил ее в деловой район. Однако пробки, теснота и высокая арендная плата по-прежнему были характерны для отстроенных городов.[1170]

После Великого чикагского пожара деловые круги и политические машины города осознали, что пожар и сохраняющаяся угроза заболеваний ставят под угрозу будущее Чикаго. Система водоснабжения не смогла защитить город, но чистая и обильная вода по-прежнему оставалась профилактическим средством, защищающим от пожаров и эпидемий. Основные элементы старой системы водоснабжения остались нетронутыми. Чудесное выживание водонапорной башни сделало ее символом жизнестойкости Чикаго и напоминанием о необходимости создания еще более надежных водопроводных сооружений.

Но, как знал Чесброу, технологию нельзя отделить от политической экономии. Вопросы инфраструктуры поднимали вопросы налогов. Предотвращение будущих пожаров поднимало вопросы строительных норм и правил и прав собственности, сформулированных в явных классовых терминах. Жилищные вопросы неизбежно приводили к вопросам о доме — основной культурной рамке, в которой американцы понимали перемены. По мере разрастания противоречий легко было забыть, что в основе их лежал экологический вопрос: как предотвратить возгорание городов и смерть их жителей от болезней.

Великий чикагский пожар сразу же вызвал борьбу за политические преимущества. Элитные реформаторы Чикаго отвергли олдерменов как «бездельников» — термин, напоминающий о падальщиках Шермана во время похода через Джорджию, которым нельзя было доверить восстановление города. Для того чтобы фонды помощи и пожертвования не попали в руки олдерменов, Розуэлл Мейсон, мэр-реформатор города и ведущий бизнесмен, создал Чикагское общество помощи и поддержки. CRAS — аббревиатура была подходящей — возглавили промышленник Джордж Пулман и Маршалл Филд (владелец универмага Field’s). Они придерживались принципа «научной благотворительности»; их целью была помощь «достойным беднякам», при этом они отказывали в помощи «всем, кто может помочь себе сам».[1171]

В течение нескольких недель CRAS доказала, что способна как помогать, так и наказывать город. Джозеф Медилл, издатель газеты Chicago Tribune, понимал, что рабочим необходимо срочное жилье и питание, иначе они покинут город и переедут в другое место, но Медилл и CRAS не хотели, чтобы помощь была настолько щедрой, что у рабочих не было бы стимула немедленно вернуться на рынок труда. CRAS должна была стать железным кулаком свободного труда, поощряя независимость путем отказа от помощи, которая создавала бы зависимость. Реформаторы предоставили CRAS удушающий контроль над городскими благотворительными организациями, от которого она не отказалась бы и после того, как чрезвычайная ситуация закончилась. Такая эволюция благотворительности была типична для всей страны. Мэр Мейсон также не доверял комиссарам полиции, считая их слишком подверженными влиянию со стороны олдерменов. Он объявил военное положение, и в город прибыл вездесущий Фил Шеридан. Генерал ввел в город регулярные войска, сформировал полк добровольцев и отверг как не заслуживающее доверия ополчение, присланное губернатором, который был возмущен.[1172]

На последовавших за этим выборах страх перед пожаром заставил ошеломленный город избрать «огнеупорный» билет во главе с Джозефом Медилом, который выступил против «тревожного ухудшения целостности муниципального управления» и разгула «порока и нечестности». Он обещал сократить расходы, осуждал заимствования и клялся не проводить общественных работ «иначе как за счет общего налогообложения», под которым он подразумевал отсутствие специальных взносов против интересов бизнеса. Все это выглядело как программа ограниченного правительства, но он также расширил действие чикагских законов о пожарных ограничениях, запретив строительство любых деревянных зданий в городской черте Чикаго. Медилл и реформаторы из CRAS были настроены двояко. Они разделяли с городскими рабочими преданность индивидуальному дому и считали владение собственностью основой социальной стабильности. CRAS оказала существенную помощь рабочим, потерявшим жилье, и построила 8033 небольших деревянных коттеджа на окраинах города. Но Медилл также считал, что ему необходимо успокоить восточных инвесторов и страховые компании, которые не хотели вкладывать деньги в пылающий Чикаго или страховать его. Он потребовал ввести строительные нормы, которые запрещали бы строительство коттеджей для бедняков внутри города, но при этом не ограничивали бы использование дерева в домах зажиточных людей. Он апеллировал к состоятельным чикагцам, которые, «возведя мраморные фасады за 100 000 долларов», не хотели, чтобы рядом с ними стояли «шлакоблоки за 500 долларов».[1173]

Планы Медилла угрожали интересам самых стабильных элементов рабочего класса Чикаго. Двадцать процентов квалифицированных рабочих и 17 процентов неквалифицированных владели домами. Это были маленькие и недорогие деревянные коттеджи, расположенные по два-три на участке, которые и стали причиной пожара. Небольшой дом, в котором жили О’Лири, чудом уцелевший в огне, был типичным. Это был двойной коттедж, в котором О’Лири и их пятеро детей разместились в задней половине, а переднюю арендовала другая семья. Этот дом и его соседи были ловушками для огня, но это было все, что могла позволить себе семья из рабочего класса. Ликвидация новых деревянных домов означала бы ликвидацию возможности владения жильем для подавляющего большинства рабочих в черте города. Эти рабочие организовывали и протестовали, а возглавляли протесты бездельники. Как и рабочие, они были в основном американцами немецкого и ирландского происхождения. В 1870-х годах Чикаго был, по выражению того времени, «иностранным» городом: около трети жителей города были немцами по происхождению, 20 процентов — ирландцами, большое количество скандинавов и множество других иммигрантов. Иллинойсская газета Staats-Zeitung представила вопрос как соревнование по поводу меры, «которая делает богатых богаче, а бедных беднее». Это было правдой. Когда протесты переросли в насилие, большое жюри не выдвинуло никаких обвинений. Городские власти отступили и разрешили строительство деревянных домов в немецких и скандинавских районах сгоревшего Норт-Сайда.[1174]

Когда в Чикаго хлынул поток рабочих, помогавших восстанавливать город, преданность домашнему очагу, казалось, ненадолго превзошла классовые и этнические разногласия в городе. Представители немецкого, скандинавского и ирландского рабочего класса, владевшие домами, объединились с евангелическими республиканцами, которые вслед за Медилом считали необходимым подавлять преступность и беспорядки. Они опасались пьянства и дебошей молодых одиноких рабочих-мужчин. Коалиция вскоре распалась. Союзники Медилла из числа евангелистов считали, что в основе беспорядков лежит алкоголь, и настаивали на строгом соблюдении законов о воскресных закрытиях. Это потребовало бы от полиции закрывать салуны и пивные — обычные места отдыха ирландских и немецких рабочих — по субботам. Когда осенью 1872 года Медилл вступил в должность, классовый и этнокультурный конфликт разгорелся с новой силой. Чикагцы немецкого происхождения, которые возглавляли борьбу против ограничения огня, осудили законы о закрытии магазинов по воскресеньям, которые они рассматривали как угрозу своему статусу в обществе, точно так же, как ограничение огня — как угрозу их собственности.[1175]

Антон Хесинг, возглавивший кампанию против ограничений, защищал «трудолюбивого, честного, бережливого, трезвого человека», который:

живет в маленьком доме со своей семьей, в комнате 7 на 9. Он не может никого пригласить к себе в гости, потому что комната не позволяет… Наступает воскресенье. Утром он идет в церковь… Когда он возвращается, ему хочется выйти на свежий воздух с женой и ребенком, найти знакомых, обсудить события недели, политику и религию — и найти то единственное развлечение, которое предлагает ему эта жизнь. Эти люди имеют такое же право жить здесь [то есть в Чикаго], как и те, кто живет во дворцах, а в воскресенье растягивается на мягких диванных подушках, ленясь и ничего не делая.

Газета Chicago Tribune осудила протесты как коммунистические.[1176]

Хесинг был республиканцем и бездельником, который позже попадет в тюрьму из-за скандала с «Кольцом виски», но он выступал от имени своих избирателей. В 1873 году он и ирландско-американские демократические лидеры создали альянс, который сверг Медилла и реформаторов. Они приняли этнический Чикаго. Хотя они были коррумпированы и не прочь перераспределять определенную часть доходов в сторону увеличения, они защищали этнических избирателей, которые их избрали, от евангелических республиканских реформаторов умеренности. Они вернули себе полицию, которая при Медилле все больше становилась уделом коренных жителей, и раздавали мелкие услуги, в которых иммигранты часто нуждались, чтобы выжить. Их триумф оказался недолгим. Экономический коллапс и угрозы для окружающей среды взяли верх. Паника 1873 года и второй крупный пожар в Саут-Сайде, угрожавший отстроенному центру города, изменили политическую ситуацию в Чикаго и нарушили контроль бродяг. Второй пожар привел к расширению пожарных границ, а CRAS отказался разрешить городу выдавать помощь безработным. Такая политика вытеснила рабочих за пределы существующей городской черты. Небольшие деревянные дома не исчезли, они просто переместились в пригороды вместе со многими промышленными предприятиями Чикаго.[1177]

Политические баталии по поводу жилья легко переросли в борьбу за воду и канализацию. Реформаторы бизнеса требовали защиты от пожаров. Для этого требовалась система водоснабжения, охватывающая весь город, чтобы пожар можно было остановить до того, как он достигнет критической массы. Однако они не хотели ни городских долгов, ни высоких налогов. В результате в Чикаго, да и в других городах, удалось достичь грандиозного политического соглашения. Либерализованные городские уставы позволяли городам оплачивать общественные улучшения за счет увеличения облигационного займа для финансирования насосных станций, акведуков, подземных труб и канализаций; взамен бизнес получал законодательное ограничение на максимальный размер городского муниципального долга и налогов. До тех пор пока политики поддерживали низкие налоги, бизнесмены не следили за работой местных властей. Новая система неловко соединила в себе решение, отвечающее общественным интересам, — инфраструктуру, охватывающую весь город, — и джексоновское решение, сохраняющее аспекты сегментированного управления. Город взимал с индивидуальных пользователей как значительную плату за подключение, так и ежегодную плату за воду и канализацию. За счет этих платежей выплачивались бы проценты и долг по облигациям. Это гибридное решение снижало эффективность системы, поскольку более бедные жители часто не могли позволить себе подключение, но позволяло городам строить и расширяться.[1178]

Политики Чикаго согласились на компромисс, потому что система водоснабжения пропускала воду, но давала деньги. Департамент общественных работ города, созданный в 1875 году, стал центром так называемой банды насосных станций. Структура сборов приносила доход, значительно превышающий расходы на содержание системы. Олдермены не использовали прибыль для обеспечения всеобщего доступа; вместо этого они использовали ее как источник покровительства, а также для создания специального фонда профицита. К 1883 году прибыль системы составляла 20 миллионов долларов, а к концу десятилетия она выросла до 30 миллионов долларов. Коэффициент прибыли был огромен — более 400 процентов к 1890-м годам. Но пока налоги были низкими, а крупные пользователи получали льготные тарифы, бизнесмены вели себя тихо. Домовладельцы из среднего класса не осознавали, какие огромные субсидии они предоставляют как бизнесу, так и политикам. Вода тоже распределяла доходы по восходящей. Предприятия потребляли гораздо больше воды, чем домохозяйства, но платили пропорционально меньше, а система оплаты была настолько непрозрачной, что оставляла возможность для переговоров и взяток. Уровень потребления воды в Чикаго был одним из самых высоких в стране, несмотря на то, что система частично исключала беднейших чикагцев, которые все равно прибегали к помощи общественных насосов.[1179]

Эта система достигла совершенства с избранием Картера Харрисона мэром-демократом. Харрисон и городской совет, особенно влиятельный Финансовый комитет, гарантировали низкие налоги, оставляя капиталистам возможность сосредоточиться на зарабатывании денег. В 1885 году Чикаго занимал последнее место среди тринадцати крупнейших городов страны по налогам на душу населения. Общественные системы водоснабжения возникали не везде; иногда, как в Сан-Франциско, система была частной монополией, которая давала откаты политикам, но принцип низких налогов оставался тем же. Варианты компромисса появились по всей стране. Когда в 1870-х годах Честный Джон Келли укрепил контроль над Таммани-холлом, он заключил непростой мир с бизнесменами, «Ласточкиными хвостами», возглавляемыми в то время Сэмюэлем Тилденом, которые пытались и не смогли лишить избирателей Келли права голоса.[1180]

III

Даже сдерживаемый и одомашненный огонь создавал дым, но его количество и вид зависели от топлива. В этом и во многом другом города оставались укорененными в мире природы. Чикаго, как и Питтсбург, использовал каменный уголь — благословение и проклятие этого региона. Одни только угольные пласты вокруг Питтсбурга, провозгласил Джеймс Партон в 1868 году, стоили всего золота, добытого на шахтах Калифорнии за тысячу лет. Расположенный рядом с реками и «полудюжиной железных дорог», уголь приводил в Питтсбург железо и медь для выплавки, поскольку минералы можно было дешевле доставить к углю, чем уголь к ним.[1181]

Питтсбург казался американским Манчестером. Этот британский город с его мрачными сатанинскими мельницами стал противоречивым символом индустриализации викторианской эпохи. Ни один город в мире не обладал такой же способностью одновременно ужасать и поражать. Когда Алексис де Токвиль блестяще описал Манчестер, его метафоры были органическими и экологическими, но вряд ли пасторальными: «Из этой грязной канализации вытекает величайший поток человеческой промышленности, чтобы оплодотворить весь мир. Из этой грязной канализации течет чистое золото». Это было то, что американцы боялись повторить. Питтсбург, по мнению посетителей, был «адом со снятой крышкой».[1182]

Если Питтсбург был адом, то Партон и жители города казались Поллианнами в аду. Здесь царили ангелы, а не сатана. Дым и грязь Питтсбурга стали его лейтмотивом, но он подчеркнул «законные триумфы мастерства, стойкости и терпения». Жители города утверждали, что довольны своей участью. Они превращали «продукты пенсильванских холмов и гор… в богатство» и распространяли его по всему миру. «Лучшее применение», которое американцы нашли для земель вдоль рек Аллегани и Мононгахела, «разрушило поразительную красоту пейзажа».[1183]

Партон буквально осматривал Питтсбург в темноте: летом «каждая улица, кажется, заканчивается огромной черной тучей, и повсюду царит зловещая темнота, которая надвигается на сцену при приближении бури». В ноябре он не мог определить, когда взошло солнце, а газовые лампы должны были гореть даже в полдень. Повсюду стоял дым — дым от фабрик, дым от коксовых печей, дым от печей и топок. Это создавало очевидные проблемы и проблемы со здоровьем, не распознанные до конца. Женщины проводили «свою жизнь в бесконечной, неэффективной борьбе с вездесущей чернотой». Ни мужчины, ни женщины не уделяли особого внимания одежде: в «вечно падающей саже» не было смысла. Юридическая проблема заключалась в том, что практически невозможно было связать конкретную частицу сажи с конкретным загрязнителем, что делало закон о вреде загрязнения неэффективным.[1184]

В отношении дыма Партон был сардоничен, но то, что звучало как сатира, повторяло реальное мнение некоторых жителей Питтсбурга. У дыма были «свои неудобства», но он боролся с миазмами. Жители считали, что он убивает малярию, которая, по их мнению, возникает из-за болот. Он спасал зрение, уменьшая блики. Дым не был злом, он был благословением, и жители Питтсбурга утверждали, что живут дольше всех в мире. Прежде всего, это был знак процветания. Однако Партон отметил, что по мере усиления дыма жители, которые могли себе это позволить, переезжали все дальше и дальше от города, чтобы избежать вреда, который он наносил. Те же, кто жил рядом с мельницами, жили среди дыма, оглушительного грохота и периодических взрывов.[1185]

Дым от битуминозного угля также был флагом процветания Чикаго. Хэмлин Гарланд вспоминал о своей первой поездке в 1880-х годах, когда он увидел из окна поезда «огромное облако дыма, которое охватывало весь восточный горизонт, и это, как мне сказали, было парящим знаменем великого и мрачного внутреннего мегаполиса». Не все радовались таким признакам процветания. Президент Хейс писал в своем дневнике о «веке нефти, угля, железа, железных дорог, внезапно приобретенных огромных состояний: дым и пыль, покрывающие, скрывающие или уничтожающие красоту пейзажа. Грубые, жесткие, материальные вещи». Борьба с дымом пустила корни, особенно в женских клубах, но не достигла значительного прогресса вплоть до двадцатого века.[1186]

На Востоке дым выглядел несколько иначе, потому что уголь был другим. В Филадельфии, Нью-Йорке и Бостоне использовался антрацит, который, хотя и стоил дороже, имел большую плотность энергии и горел чище, чем битуминозный уголь. Уильям Дин Хоуэллс, живший в то время в Кембридже, писал своей сестре из Огайо, которая никогда не видела антрацитового огня, что его «веселый, злобный жар — этакий веселый дьявол… делает комнату очень теплой, не требуя, чтобы его пилили или раскалывали, или даже позволяя бедному благодеянию делать все вокруг черным». Антрацит наносил наиболее ощутимый ущерб окружающей среде: вырубленные холмы, изрезанный шлаковыми отвалами ландшафт, загрязненное водоснабжение, дома и одежда, испачканные угольной пылью.[1187]

И богатые, и бедные жители Чикаго тонули в дыму и дышали загрязненным воздухом, но расширение гидрологической инфраструктуры привело к еще большей сегрегации социальной среды, потому что самые бедные дома по-прежнему реже всего были подключены к канализационным системам и имели прямой доступ к чистой воде. По мере того как Чикаго расширялся, присоединяя к себе близлежащие районы, он расширял существующую структуру районов с достаточным доступом к воде и канализации и районов без такого доступа.

Перемещение ирландских и немецких рабочих в пригороды Чикаго в погоне за небольшими участками и домами отражало общее стремление рабочих-иммигрантов к собственности и независимости, но за это приходилось платить. Ирландцы, как в городах-мельницах Массачусетса, так и в Чикаго, чаще жертвовали образованием для своих детей и потреблением для своих семей, чтобы максимально увеличить число наемных рабочих, суммировать их заработную плату и приобрести право собственности на дом. Заработная плата квалифицированных рабочих на чикагских упаковочных фабриках оставалась относительно высокой в 1870-х и в 1880-х годах, и это давало некоторым рабочим возможность покупать небольшие участки и дешевые деревянные каркасные коттеджи. Ирландцы и немцы строили рядом со складами в Нью-Тауне и на задворках в Лейк-Тауне. Вместе эти районы стали известны как Пакингтаун.[1188]

Построенный на болотистой местности, Пакингтаун изначально не имел практически всех элементов новой городской инфраструктуры: мощеных улиц, тротуаров, канализации, чистой воды и внутреннего водопровода. Домовладельцы затягивали с оплатой взносов, необходимых для подключения к водопроводу и канализации, а домовладельцы, возводившие здания для семей, не купивших землю, зачастую просто отказывались платить. Повсюду были мусорные свалки, грязь и пронизывающая вонь со скотных дворов. Исследование, проведенное в конце века, описывало «внешние антисанитарные условия, не уступающие никаким другим в мире. Неописуемые скопления грязи и мусора, а также отсутствие канализации делают окружающую обстановку каждого ветхого каркасного коттеджа отвратительно антисанитарной».[1189]

Всего в нескольких милях от него, в Гайд-парке, расположенном вдоль озера Мичиган к югу от Чикаго, можно было оказаться на другой планете. В Гайд-парке было все, чего не хватало Пакингтауну: парки, большие частные дома с внутренним водопроводом, канализация и железнодорожное сообщение с центром города. Чтобы защитить себя, Гайд-парк использовал государственное агентство, Комиссию Южного парка, для создания санитарного кордона, который изолировал его жителей от рабочего класса. Законы о вредных привычках в умелых руках все еще могли оказаться грозными, и Гайд-парк использовал законы о борьбе с вредными привычками, чтобы не допустить появления заводов по производству удобрений и других нежелательных производств, вынуждая их возвращаться в Пакингтаун.[1190]

Когда Эллис Чесброу вернулся в Бостон в 1875 году, он столкнулся с тем, что богатые и преуспевающие люди не могут оградить себя от нездоровых условий. Он приехал в качестве консультанта по исправлению санитарного коллапса в этом городе. Его инженерные навыки могли лишь смягчить ситуацию, но не исправить ее. Канализационная система Бостона представляла собой не единую систему, а набор проектов, разработанных в интересах богатых кварталов, но по мере расширения Бостона и пригородного строительства местная элита обнаружила, что не в состоянии отгородиться от более масштабных городских проблем.[1191]

Развитие уличных железных дорог в Бостоне позволило ремесленникам, владельцам небольших магазинов, а также наиболее высокооплачиваемым клеркам и продавцам перебраться в пригороды, которые становились все плотнее и плотнее за счет меньших участков и более дешевых зданий. Мелкие застройщики, строящие по несколько домов за раз, а также индивидуальные покупатели участков обеспечивали доступное жилье. Как правило, это не предполагало перехода в категорию домовладельцев. В ближних пригородах Бостона большинство людей снимали жилье; только 25 процентов владели собственными домами.[1192]

Как только этот процесс начался, элитные пригороды Бостона, в отличие от Гайд-парка, пали перед захватчиками. В 1880–1890-х годах обеспеченные слои населения постепенно отступали за пределы города, по мере того как ремесленники со сравнительно высокими зарплатами и растущее число белых воротничков перебирались за город. Население Роксбери, Дорчестера и Западного Роксбери в 1880-х годах переживало бум. В 1870-х годах Люси Стоун, глава Американской ассоциации женщин-суфражисток, ее дочь Элис и муж Генри Блэквелл жили на Поупс-Хилл в Дорчестере в семнадцатикомнатном доме со 160 деревьями, фруктовым садом, огородом и коровой. В дневниках Элис хорошо отражена жизнь в пригороде привилегированной и развитой девочки из высшего среднего класса. Этот мир исчезал даже тогда, когда она его записывала. Население Дорчестера, а также Роксбери и Уэст-Роксбери выросло с 60 000 до 227 000 человек в период с 1870 по 1900 год. То, что прирост населения этих трех бостонских пригородов примерно сравнялся с приростом населения Сан-Франциско, крупнейшего города Западного побережья, за тот же период, свидетельствует как об их собственном быстром росте, так и о застое в Калифорнии после прокладки трансконтинентальной железной дороги. По одной из оценок, в период с 1880 по 1890 год в Бостон переехало вдвое больше семей, чем проживало там в 1880 году. Население, однако, выросло незначительно, потому что почти столько же переехало из города, многие в пригороды.[1193]

Со временем ближние пригороды стали походить на города. Изначально их отличали небольшие удобства — уличные деревья, доступ к паркам и маленькие задние дворы. Но небольшие рядовые дома на скудных участках и пригородные трехэтажки в Роксбери казались неотличимыми от городских домов и доходных домов. Город втягивал новые пригороды обратно: Дорчестер, Роксбери и Западный Роксбери стали частью Бостона, так же как Гайд-парк и Пакингтаун были присоединены к Чикаго в конце 1880-х годов, а Квинс, большая часть Бронкса и Бруклин, уже ставший самостоятельным крупным городом, стали частью Нью-Йорка в конце 1890-х годов.[1194]

Поиск здоровья и комфорта также мог привести людей обратно в города, но это было более необычно. В начале 1880-х годов семья Хауэллов вернулась в Бостон, к чему их подтолкнула загадочная болезнь Уинни и слабое здоровье самого Хауэлла. Они хотели иметь более легкий доступ к врачам. К 1884 году Хоуэллс, как и его герой в «Восхождении Сайласа Лэпхэма», жил «на водной стороне Бикона», образовавшейся в результате засыпки Бэк-Бэй землей с Бикон-Хилла. Он удивлялся тому, что живет в месте, ставшем прибежищем обеспеченных людей в Бостоне. Наблюдая за закатами над Бэк-Бэй, он шутил, что солнце «заходит за Кембридж с таким же явным интересом, как если бы он был выпускником Гарварда». Это создание новой земли из старой представляло собой своего рода экологические изменения, особенно распространенные в городах Западного побережья, таких как Сан-Франциско и Сиэтл.[1195]

Разрастание городов, рост пригородов и развитие новых районов, таких как Бэк-Бэй, хотя бы на время обеспечили больше свежего воздуха, пространства и солнечного света, но они также увеличили давление на экологические сети, обслуживающие город и пригороды. Когда Эллис Чесброу вернулся в Бостон, город был пропитан отходами его и его соседей, а реки, течения и приливы, которые должны были уносить сточные воды, вместо этого гнали их обратно на берег и выталкивали в трубы, на улицы и в подвалы.

Отчасти проблема заключалась в неправильном проектировании. В 1875 году врачи сообщали о канализационных трубах, которые заканчивались у каменных стен. В других случаях канализационные газы выходили на улицы. И, как в Чикаго, многие дома вообще не подключались к канализационной системе. Один из медицинских журналов сообщил: «Почва, на которой стоит большая часть города, довольно сильно пропитана сточными водами, которые медленно сочатся, образуя почти полный круг вокруг нас». Врачи, приписывающие болезни миазмам от «разлагающейся материи», утверждали, что улучшение канализации необходимо для спасения города от «двадцати миллионов галлонов нечистот… ежедневно сбрасываемых в разных точках, полностью огибающих город и загрязняющих атмосферу на большей части его длины и ширины».[1196]

Решением Чесброу стал так называемый Главный дренаж — единая система, предназначенная для сбора всех городских отходов и отвода их на остров Мун, куда они будут попадать только во время отливов. Средство было все тем же — сбросить и разбавить, но сброс происходил бы дальше от города. Строительство Главного дренажа было завершено в 1884 году, но он стал лишь частью решения Чесброу. Он понимал, что расширение пригородов означает, что Бостон будет продолжать получать отходы соседей, даже если он успешно избавляется от своих собственных. Масштаб решения должен был быть муниципальным, выходящим за пределы Бостона. Однако ни Бостон, ни его соседи не были готовы пойти на это; не было у них и политического механизма для этого. Экологический кризис продолжал требовать расширения правительственных полномочий, и его нельзя было преодолеть, пока эти полномочия не расширились. Как и во многих других случаях, экологические улучшения, начатые в Позолоченный век, принесут плоды только в Прогрессивную эпоху.[1197]

IV

Нью-Йорк, крупнейший город страны, показал, насколько сложными стали связи между людьми, другими видами, природными системами, окружающей средой, капиталом, собственностью и управлением. Каждая реакция на кризис, казалось, создавала целый ряд новых проблем.

Еще до Гражданской войны в Нью-Йорке были заложены зачатки чадвикской системы чистой воды для укрепления здоровья, борьбы с огнем и удаления отходов. В 1830-х годах избиратели одобрили строительство Кротонского акведука, который соединил реку Кротон и слился в Кротонское водохранилище на Пятой авеню, где сейчас стоит Нью-Йоркская публичная библиотека. Строительство системы было завершено в 1842 году.[1198]

Проведение подобных реформ изменило городскую экологию городов XIX века, где животные оставались повсеместно распространенными и жизненно необходимыми для функционирования города. Лошади тянули омнибусы, составлявшие основу городской транспортной сети, а также повозки. Дорогие рысистые лошади богачей мчались по дорогам на окраине города. Лошади жили и умирали на улицах. В 1880 году город вывез около десяти тысяч мертвых лошадей. Свиньи бродили по городу, подбирая мусор, экскременты и бытовые отходы, которые они превращали в мясо, потребляемое бедняками. Многие городские семьи держали корову или две для получения молока; другие объединялись в городские молочные заводы. Антибеллумские города существовали в рамках замкнутого экологического цикла, который Чедвик надеялся сохранить, превратив экскременты людей и животных в удобрение. В Нью-Йорке времен антебеллума навоз, а также человеческие экскременты — ночная земля — нашли готовый рынок на Лонг-Айленде, где фермеры использовали его для удобрения сена и овса, которые они перепродавали городским покупателям для кормления своих лошадей и других животных. Отходы как удобрение вытекали наружу, а продукты поступали внутрь.[1199]

После Гражданской войны масштабы городского роста захлестнули Нью-Йорк и другие органические города. В 1860 году население Нью-Йорка составляло 813 669 человек, в 1890 году — 1 515 301, а соседний Бруклин вырос с 266 661 до 806 343 человек. Чикаго вырос с 112 172 человек в 1860 году до 1 099 850 в 1890-м, Филадельфия — с 565 529 до 1 046 964, а Бостон — с 177 840 до 448 477. Фермы на Лонг-Айленде удалялись от города, что затрудняло транспортировку, а поскольку число городских лошадей превышало 800 000 и росло накануне Гражданской войны, город производил больше навоза, чем можно было выгодно экспортировать или продать. Города позолоченного века не могли обойтись без лошадей, которые оставались основным источником движущей силы. Каждая городская лошадь ежедневно выбрасывала на улицы от пятнадцати до тридцати фунтов навоза. В начале двадцатого века в Чикаго по-прежнему насчитывалось 82 000 лошадей, которые производили 600 000 тонн навоза в год.[1200]

Свиньи, животные, которые не только уничтожали отходы, но и производили их, потеряли свое место в городе. В 1850-х годах Нью-Йорк не без оснований объявил войну свиньям — великим городским мусорщикам, но также злобным, агрессивным, а иногда и опасным животным. После Гражданской войны их вытеснили к северу от Восемьдесят шестой улицы. Людей стало больше, а свиней меньше, поэтому на городских улицах скапливалась грязь, которую пожирали свиньи.[1201]

Скот продолжал стекаться в города, но городское проживание становилось все более опасным как для него самого, так и для людей, потреблявших его мясо и молоко. Молочные заводы концентрировали коров возле пивоварен и винокурен, где они могли питаться отработанным зерном — пойлом, остававшимся после окончания процесса перегонки. Это было выгодно, но коров плохо кормили, они болели и производили бледно-голубое молоко, которое смешивали с мелом, патокой, мукой, крахмалом, парижским гипсом, сахаром и другими веществами, пока оно не становилось похожим на обычное молоко по консистенции и цвету.[1202]

Молоко с городских молочных заводов способствовало росту детской смертности в Нью-Йорке и других городах. Являясь основным продуктом питания городской бедноты, молоко несло в себе «микробы туберкулеза, тифа, скарлатины, дифтерии и стрептококка». Болезни исходили от больных коров, а владельцы молочных ферм усугубляли проблему, разбавляя молоко нечистой водой. Однако уже в 1902 году Комиссия по общественному здравоохранению Нью-Йорка обнаружила, что более половины из почти четырех тысяч проверенных образцов молока были фальсифицированы. Операторы молочных заводов оставляли фальсифицированное молоко, подвергая его заражению микробами, переносимыми мухами и паразитами. Улучшение ситуации с поставками молока началось примерно в 1890 году, но кардинальные изменения произошли только в начале двадцатого века благодаря пастеризации, регулярной проверке коров и охлаждению. Улучшения коррелировали со снижением уровня младенческой смертности.[1203]

Плотное скопление животных и людей в городе позолоченного века превратило накапливающиеся органические отходы, которые они производили, в насущную городскую проблему. После того как замкнутый цикл был разорван, города превратились в множество патрубков, извергающих сточные воды, мусор, дым и другие загрязняющие вещества в окружающие воды и земли. Новое изобилие воды в городах усугубило загрязнение. До 1870-х годов практически все отходы жизнедеятельности человека попадали в выгребные ямы, за опорожнение которых владельцы платили частным перевозчикам. То, что не вывозили ночные уборщики, попадало в почву. Когда доступ к фермам сократился, ночные жители Нью-Йорка сбрасывали большую часть ночного грунта в реки и гавани, окружающие Манхэттен. Те здания и улицы, которые были подключены к новым канализационным системам, сбрасывали свои отходы прямо в реки и гавань.[1204]

Среднесрочный эффект новых канализационных систем был парадоксальным. Канализация, из-за дороговизны подключения к ней, не ликвидировала выгребные ямы и уборные, но как только инженеры решили технические проблемы, позволявшие канализационным газам выходить обратно в дома, богатые и средние домохозяева стали устанавливать на предприятиях и в домах водяные шкафы — туалеты со смывом. Вода и фекалии из этих унитазов, а также вода, ежедневно используемая в быту, попадали в выгребные ямы в домах, не подключенных к канализации, быстро заполняя их и увеличивая количество отходов, стекающих в почву. Когда дома и предприятия подключили к канализации, количество отходов, попадающих в почву, уменьшилось, но увеличилось количество отходов, попадающих в ручьи, реки, озера, заливы и океан.[1205]

Бурение, проведенное в 1879 году на водовыпуске на Западной Тринадцатой улице в Нью-Йорке, показало масштабы загрязнения. Бур прошел через 175 футов сточных вод и ила, прежде чем оказался на дне гавани. Сочетание азота из разлагающихся отходов городских районов и фосфора, попавшего в реки в результате вырубки лесов в долине реки Гудзон, привело к эвтрофикации. Снижение уровня кислорода в городских водах привело к тому, что многие из них не могли поддерживать жизнь. По мере увеличения количества осадков и эвтрофикации городские рыбные хозяйства сокращались, ликвидируя еще один дешевый и распространенный источник пищи для бедных. Один репортер в 1869 году считал, что «Нью-Йорк без устриц перестал бы быть Нью-Йорком». Некоторые устричные плантации в городе сохранились, но поскольку устрицы были фильтрами, они стали токсичными, и их потребление стало опасным для всех.[1206]

Предполагалось, что слив сточных вод в реки и гавань разбавит их и заставит исчезнуть, но приливы и отливы вливались в воду так же, как и вытекали. В 1880 году репортер, писавший о Кони-Айленде, который стал пляжным курортом Нью-Йорка, заметил, что «неприятно, когда, кувыркаясь в прибое, вам в лицо ударяет кочан гнилой капусты или туша дохлой кошки». Неопровержимые утверждения были редкостью в прессе позолоченного века, но это было одно из них.[1207]

Отходы, попадавшие на Кони-Айленд, проходили через систему канализации, но на улицах оставалось много мусора. Больше всего грязи было в бедных кварталах. Когда в конце 1880-х годов Уильям Дин Хоуэллс писал роман «Опасность новых удач», он включил в него экскурсию по Гринвич-Виллидж, тогдашним нью-йоркским трущобам.

Некоторые улицы были более пригодными, чем другие; по крайней мере, был выбор; на всех тротуарах стояли коробки и бочки с кухонными отбросами, но не везде были навозные кучи… Однажды воскресным утром, когда зима еще не совсем ушла, вид тающего в кучах замерзшего мусора, а особенно отвратительных краев гниющего льда у водосточных труб с пластами макулатуры и соломенного мусора, яичной скорлупы и апельсиновой кожуры, картофельных шкурок и огрызков сигар привел его в уныние.[1208]

Практически нерегулируемый частный рынок недвижимости стимулировал рост городов и порождал крайности: все более пышные и аляповатые особняки богачей вдоль широких проспектов, с одной стороны, и переполненные жилые дома без достаточного пространства, света и удобств вдоль узких улиц — с другой. Владельцы недвижимости и застройщики легко уживались с новыми муниципальными службами, которые управляли водоснабжением и канализацией. Города предоставляли услуги, которыми владельцы недвижимости могли пользоваться по своему усмотрению, и открывали общественные пространства по низкой цене для частной застройки, в то же время практически не устанавливая эффективного контроля за использованием частной собственности.

Вертикальный ландшафт улиц — под землей, на земле и в воздухе над улицами — наглядно демонстрировал, как государственная политика создавала городскую инфраструктуру без особых затрат для застройщиков и с выгодой для владельцев недвижимости. Когда в 1880-х годах Томас Эдисон, самый известный американский изобретатель, переехал из Менло-Парка, штат Нью-Джерси, в Нью-Йорк, чтобы построить свою электростанцию на Перл-стрит в попытке электрифицировать Нью-Йорк, он объявил себя «деловым человеком. Я обычный подрядчик по строительству электроосветительных установок и собираюсь взять длительный отпуск в деле изобретательства». Он осознавал возможности, которые открывало расширение городов и их потребность в инфраструктуре, а также ограниченность пространства, доступного для этой инфраструктуры.[1209]

Эдисон решил проложить свои провода под землей. Когда он прокладывал несколько миль трубопроводов, ни он, ни его рабочие не были одиноки. Он встречал К. Э. Эмери из Нью-Йоркской компании парового отопления «в любое время суток: я — за своими трубами, он — за своими». Трубы компании подавали пар с центральных станций для отопления новых зданий, которые в противном случае нуждались бы в больших котлах и столкнулись бы с проблемой транспортировки угля по переполненному городу. Эту проблему Чикаго не решал до тех пор, пока в начале XX века не построил обширные туннели для транспортировки угля и других грузов с железных дорог в центр города.[1210]

Эдисон мог строить ночью, потому что газовое освещение уже изменило американские города: количество уличных фонарей быстро росло, особенно после 1860 года. Свет также обозначал классы. Когда солнце садилось, богатые районы города все еще сверкали. Трущобы и бедные районы оставались темными.[1211]

На самих улицах люди смешивались с транспортными средствами, которые перевозили их и их товары. В отличие от поездов, конные трамваи позволяли проехать по всей линии. Они останавливались для женщин, но замедляли ход только для мужчин и мальчиков, которым приходилось спрыгивать на землю. В таких городах, как Питтсбург и Сан-Франциско, холмы ограничивали возможности использования конных экипажей, и только появление фуникулеров и электрических тележек позволило расширить транспортную систему. В 1887 году в Ричмонде, штат Вирджиния, были открыты первые линии электрических трамваев, которые ходили в два раза быстрее и перевозили в три раза больше пассажиров, чем конные, а к концу 1880-х — началу 1890-х годов электрические трамваи появились в Бостоне, Чикаго (где также использовались фуникулеры), Бруклине и других городах. Маршалл Филд разместил свой универмаг на Стейт-стрит в Чикаго по той же причине, что и Macy’s на Геральд-сквер в Манхэттене: это были центральные трамвайные узлы.[1212]

Городская инфраструктура также возвышалась над улицами. Над Бродвеем в Нью-Йорке и Южной Ла-Салль-стрит в Чикаго висели провода, натянутые на столбах. «Небо, — писал один английский посетитель Нью-Йорка в 1881 году, — заслонено бесчисленными нитями проводов», которые принадлежали телеграфным и телефонным компаниям, предоставлявшим дорогостоящие услуги для ограниченного круга клиентов. Они стали неотъемлемой частью больших и малых городов. Даже в шахтерском буме Томбстоуна, штат Аризона, были свои телеграфные и телефонные провода. В 1880-х годах электрические компании, в большинстве своем работавшие по франшизе и имевшие ограниченное число клиентов, прокладывали высоковольтные провода в крупных городах, а не уходили под землю, как это делал Эдисон. Электрические трамвайные линии привнесли еще больше воздушных высоковольтных проводов, которые смешивались и пересекались с телефонными, телеграфными и биржевыми проводами. Ужасная смерть обходчика линии Western Union, чье тело в течение часа висело над улицами Манхэттена с синим пламенем, вырывавшимся изо рта, символизировала опасность, которую они представляли. Даже косвенный контакт с проводами был опасен. Если телефонный провод пересекал высоковольтную линию электропередачи, человека, снявшего трубку, могло ударить током.[1213]

К 1885 году тридцать две компании сообщили, что по улицам Нью-Йорка протянуты провода. В самой густой точке, на столбе высотой 96 футов в Нью-Йорке насчитывалось сто отдельных проводов. В Нью-Йорке в 1880-х годах из-за опасности многие провода были вынуждены упрятать под землю. Подземные или надземные, линии все равно проходили по общественным улицам, и компаниям требовалось разрешение на их использование. За эту привилегию они часто платили взятками и откатами олдерменам и членам городского совета. Общественность получала мало возмещения.[1214]

Новые технологии не сразу становились преобразующими. Создавая лампу накаливания, свое самое известное изобретение, Эдисон преуспел там, где другие потерпели неудачу, поняв, как исправить слабое место — нить накаливания — в существующих конструкциях. Но чтобы создать электрическое освещение в помещении, ему нужно было разработать не только лампочку, но и всю систему освещения, от генерации до передачи электроэнергии. Именно это привело его в Нью-Йорк в 1881 году, но, несмотря на надежды Эдисона, его станция на Перл-стрит и его лампа накаливания оказались весьма незначительными для города в 1880–1890-х годах. Станция на Перл-стрит вырабатывала постоянный, а не переменный ток, который был одновременно дорогим и не мог распространяться далеко от генераторной станции.[1215]

Только обеспеченные люди могли позволить себе электричество Эдисона. Удрученный, Эдисон жаловался, что его лампочка оказалась «громоздким изобретением». Как и многое другое, что он делал, станция оставалась скорее чудесной новинкой, чем прибыльным бизнесом. У него не было возможности рассчитать себестоимость продукции, а поскольку в системе не было счетчиков, он не мог измерить потребление. Однако он мог продавать франшизы в американских и европейских городах. Электрический свет Эдисона превратился в аксессуар узкого круга модных городских пространств: театров, ресторанов, банков, офисных зданий, отелей и дорогих магазинов. Он стал игрушкой богатых, и когда миссис Корнелиус Вандербильт пришла на «Бал века» Алвы Вандербильта в 1882 году в костюме электрической лампочки в атласе, отделанном бриллиантами, она нечаянно запечатлела новую технологию в совершенстве. В 1888 году в Нью-Йорке на Перл-стрит было всего 710 клиентов и горело всего 16 377 ламп. Это был образец показного потребления.[1216]

Тем, кто находился вне зоны действия электростанции, приходилось полагаться на индивидуальные установки в частных домах и офисах. Дж. П. Морган, уже будучи ведущим нью-йоркским банкиром, установил систему в своем новом особняке на Мэдисон-авеню. Она освещала триста ламп, но механизмы поначалу сотрясали дом, а их шум и дым мешали соседям. Инженер должен был дежурить с 15:00 до 23:00, когда система работала. В 1883 году из-за неисправной проводки загорелась библиотека Моргана, а вся система страдала от «частых коротких замыканий и многочисленных поломок». Зять Моргана не был впечатлен. Завод «не пользовался популярностью ни в семье, ни у соседей».[1217]

Влияние электрического света в значительной степени проявилось в следующем столетии благодаря усилиям других людей. Джордж Вестингауз также стал изобретателем, но он никогда не занимал столь значительного места в американской культуре. Вестингауз плыл по течению конца девятнадцатого века, а не боролся с ним. Он был инженером и ветераном Союза. Гражданская война научила его ценить дисциплину, иерархию и субординацию в управлении большими организациями. Слава Эдисона зиждилась на дорогих потребительских товарах; Вестингауз воспользовался тем, что экономика позолоченного века делала акцент на товарах для производителей. Он создавал рынок для незначительных улучшений в уже существующих технологиях, а не для создания революционных новинок. Вестингауз процветал, совершенствуя железнодорожные тормоза. Он понимал потребности корпораций в единообразии, предсказуемости и контроле.[1218]

Вестингауз изобрел автоматический железнодорожный пневматический тормоз в 1869 году. Как и в случае с лампой накаливания Эдисона, «изобрести» — обманчивое слово. Практически все изобретения того периода возникли в американских мастерских и фабриках. Существовало множество версий большинства устройств. Закрепление за каждым из них одного изобретателя и выдача патента часто приводили к бесконечным судебным разбирательствам. Вестингауз стал грозным участником судебных процессов. Его адвокаты успешно противостояли железнодорожным корпорациям, которые презирали патенты и патентообладателей. Железные дороги покупали новые изобретения или получали лицензию на их производство, модифицировали их, а затем заявляли о них как о своих собственных. Вестингауз блокировал их тактику. Он отказался лицензировать производство своих тормозов. Он не просто судился, он убедил железные дороги, что новая тормозная система будет работать только в том случае, если тормоза на всех вагонах будут унифицированы и являться частью единой системы. Он убедил общественность в том, что новые тормоза критически важны для общественной безопасности, и оказал давление на железные дороги, чтобы те приняли их. Они сделали это для пассажирских поездов, но потребовалось федеральное законодательство, чтобы сделать их обязательными для грузовых поездов почти четверть века спустя.[1219]

Использование патента Вестингаузом выявило неоднозначность инноваций. Количество патентов, выданных в конце XIX века, резко возросло, но это вовсе не означало, что американцы стали более изобретательными. Это означало, что старая система, в которой все время что-то подкручивали, и то, что было своего рода открытым источником инноваций XIX века, уступает место системе, в которой некоторые успешные изобретатели получали монопольные права на то, что часто было обычными идеями. В результате изобретения могли как подавляться, так и защищаться. Вакуумный тормоз был опасным конкурентом воздушного тормоза Вестингауза, но, получив патенты на вакуумные тормоза и выкупив конкурентов, он блокировал конкуренцию и обеспечил монополию на свои воздушные тормоза. Он сохранил свое состояние.[1220]

Когда в 1890-х годах постоянный ток Эдисона и переменный ток Вестингауза столкнулись лицом к лицу, это было не соревнование. Вестингауз победил, но к тому времени Эдисон стал триумфатором как культурная фигура. Величайшим изобретением Эдисона остался Томас Эдисон, «волшебник из Менло-Парка».[1221]

В Нью-Йорке, а к 1890-м годам и в Чикаго, надземные железные дороги составляли самую значительную часть воздушной архитектуры города. Нью-йоркские «L» появились в 1870-х годах, остановились во время депрессии после 1873 года и возобновили свой рост с новыми хартиями штата в 1878 году. Они превратились в цирк спекуляций, манипуляций с акциями, финансовой нестабильности, судебных баталий перед коррумпированными судьями и постоянных политических разногласий. Все это было родиной Джея Гулда, и к 1881 году он и его компаньоны в значительной степени обеспечили себе контроль над Manhattan Elevated Railroad, холдинговой компанией, которая контролировала городские надземные линии.[1222]

Вымышленные Уильямом Дином Хоуэллсом мистер и миссис Марч в романе «Опасность новых удач» упивались «дорогами L». «Они убивают улицы и проспекты, — признал мистер Марч, — но, по крайней мере, частично скрывают их, а это уже некоторое утешение; и они торжествуют над своими простертыми формами с диким ликованием, которое опьяняет. Эти изгибы „L“ на углу Вашингтон-сквер и чуть ниже Института Купера — самые красивые вещи в мире. Конечно, совершенно отвратительные, но несравненно живописные! И весь город такой».[1223]

Вымышленные марши присоединились к реальным миллионам людей на надземных железных дорогах. В 1881 году Манхэттенский надземный метрополитен перевез 75,6 миллиона человек. К 1884 году число пассажиров составило 96,7 миллиона. Бруклинский мост открылся в 1883 году, но только в 1885 году пассажиры «L» могли пересаживаться на канатную дорогу, идущую через мост, и пересаживаться на новые поезда Brooklyn Elevated Company. К 1886 году система перевозила 115 миллионов пассажиров в год по 5 центов за голову. Они путешествовали в порыве шума, дыма и гари на поездах, которые были постоянным раздражителем для ушей, носов и глаз всех, кто находился рядом с ними. Жители, над окнами которых громыхали поезда, подавали иски о причинении неудобств, с которыми железные дороги боролись с мрачной решимостью. Пассажиры жаловались на толпы, неудобства, аварии и задержки, но, как только поезда появились, город уже не мог функционировать без них. К 1891 году они перевозили 197 миллионов человек в год, внося значительный вклад в миллионный поток людей, стекавшихся в Манхэттен и из него каждый день.[1224]

«L» тянулись к небу, но не возвышались над Чикаго и Нью-Йорком, потому что города росли не только вверх, но и наружу. Это тоже было связано с политической экономией и имело экологические последствия. Томас Эдисон, переехав в Нью-Йорк, лаконично изложил эту логику. Эдисон писал, что не имел ни малейшего представления о стоимости нью-йоркской недвижимости, когда начал строительство вокзала на Перл-стрит. Он построил здание на «самой плохой, ветхой и пустынной улице», и 50 футов фасада обошлись ему в 155 000 долларов, что почти в восемь раз больше, чем он рассчитывал заплатить. «Тогда я был вынужден изменить свои планы и подняться вверх по… воздуху, где недвижимость была дешевой. Я… построил свою станцию из конструкционного железа, запустив ее высоко вверх».[1225]

К 1880-м годам слово «небоскреб» перешло от описания самого высокого паруса на мачтовых судах к обозначению высоких зданий. Они стали ответом рынка недвижимости на рост стоимости земли и концентрацию новых городских предприятий, которым требовалось разместить значительные объемы документации и большое количество офисных работников на одной площадке. Строить вверх было дешевле, чем наружу.[1226]

Корпорации делали Нью-Йорк своей штаб-квартирой даже в тех случаях, когда, как Standard Oil и American Tobacco, они возникали в других местах.

Наряду с банками они действовали как магнит, привлекая крупные юридические и страховые компании, которым также требовались централизованные офисные помещения. Как говорилось в статье, опубликованной в журнале Building News в 1883 году и озаглавленной «Sky Building в Нью-Йорке», капиталисты «обнаружили, что в воздухе много места и что, удвоив высоту зданий, можно достичь того же результата, как если бы остров был растянут в два раза больше его нынешней ширины».[1227]

Новые технологии позволили зданиям подняться вверх. Безопасный лифт, изобретенный Элишей Отисом в 1852 году, перемещал людей и вещи с этажа на этаж без лишнего труда. Трубы подавали пар с центральных заводов для отопления новых зданий. В Нью-Йорке на крышах зданий выросли водонапорные башни, чтобы создать необходимое давление для подачи воды и спринклеров для тушения пожаров. Здания стали слишком большими, чтобы пожарные лестницы и брандспойты могли добраться до верхних этажей, и новые системы водоснабжения обеспечили им защиту. Но самым важным новшеством стало использование железа и стали в новых революционных конструкциях, прикрытых каменными и кирпичными экстерьерами. Вместо толстых несущих стен из каменной кладки в этих зданиях использовалась клетчатая или каркасная конструкция, которая позволяла делать тонкие стены, обеспечивая большую площадь, большие окна и, соответственно, больше внутреннего света. Питтсбургские производители стали и железа осознали, что рынок сбыта их продукции значительно расширился. При этом он также вышел за рамки их возможностей по его обеспечению. Кливленд, который уже был портом для железной руды озера Верхнего, направлявшейся в Питтсбург, начал комбинировать эту руду с пенсильванским углем для развития собственной сталелитейной и железоделательной промышленности.[1228]

К концу века в Нью-Йорке насчитывалось триста зданий высотой в девять и более этажей, а в 1889 году Джозеф Пулитцер, издатель нью-йоркских газет, начал строить самое высокое офисное здание на планете, чтобы разместить в нем свой New York World. Он заменил отель French’s Hotel на углу Парк-Роу и Франкфуртской улицы пятнадцатиэтажной башней высотой 345 футов с позолоченным куполом, который, как предполагалось, был виден с расстояния сорока миль в море. Эдисон предоставил динамо-машину для освещения здания восемьюдесятью пятью сотнями лампочек.[1229]

Не Нью-Йорк, а скорее Чикаго породил американский небоскреб. Огромный рост города — почти удвоение каждое десятилетие — привел к тому, что к 1890 году в нем проживало более миллиона человек, и он обогнал Филадельфию, став вторым по величине городом страны. Поскольку недвижимость в центре города стоила дорого, чикагские архитекторы заимствовали опыт французов, которые были лидерами в области железного строительства. Эйфелева башня 1889 года была эквивалентна восьмидесяти одноэтажному зданию и на протяжении десятилетий оставалась самым высоким сооружением в мире. Луис Салливан, приехавший в Чикаго в 1873 году и присоединившийся к своему партнеру, Данкмару Адлеру, в 1881 году, усовершенствовал возможности здания с железным и стальным каркасом.[1230]

Здания Салливана отвечали деловым потребностям быстро растущего города, но они были еще и красивы. Используя сталь и железо, он добился удивительной деликатности, которая подчеркивала изгибы интерьера и перенимала дизайн зарождающегося модерна. Он заставил индустриальное казаться органичным, когда чугунные листья и цветы взбирались вверх среди геометрических форм. Салливан и Адлер создали самобытную американскую городскую архитектуру, но она столкнулась с сопротивлением консервативных архитекторов и многих владельцев недвижимости.[1231]

Особенно на верхних этажах, небоскребы позволяли жильцам находиться в городе, но не быть в нем, чей шум и суматоха, как жаловался один житель Нью-Йорка, превращали жизнь в «вечное сотрясение мозга». Они были отгорожены от уличного шума, но при этом имели много света и обширные виды. В городе XIX века улица вливалась в офисы; продавщицы яблок, сапожники, книжные агенты и другие продавцы вторгались в офисы и на работу. В небоскребах оператор лифта мог выступать в роли привратника, закрывая посетителям доступ на верхние этажи, если они не совершали утомительного подъема по лестнице. Небоскребы освободили жильцов верхних этажей, но они затемнили улицы и отрезали свет от небольших зданий под ними. Небоскребы воплотили привилегии капитала в сталь.[1232]

Своим светом, тишиной и изолированностью верхние этажи офисного здания не могли быть дальше от другого характерного городского здания — доходного дома. В 1879 году журнал Harper’s Weekly опубликовал серию статей «Жизнь в доходных домах Нью-Йорка»: «Полмиллиона мужчин, женщин и детей живут сегодня в доходных домах Нью-Йорка, и многие из них в таком виде, который едва ли не позорит само язычество». Журналист сожалел о «полной убогости и несчастье, пороке и преступности, которые можно найти в двух шагах от нашей ратуши и даже на расстоянии вытянутой руки от многих наших церквей».[1233]

Жилые дома XIX века также были продуктом растущей плотности населения и роста стоимости городской земли, а также отсутствия эффективного государственного регулирования того, что домовладелец может делать со своей собственностью. Не все бедняки жили в доходных домах, хотя их процент увеличился в период с 1870 по 1900 год, но большинство бедняков жили в тесноте и неизбежной грязи новых промышленных городов. К 1890-м годам в Чикаго и других городах сохранились домики рабочих — обычно не более 400–800 квадратных футов, но в основном в полуразрушенном виде, разделенные на маленькие комнаты и теснившиеся за более крупными четырех— или пятиэтажными зданиями. В Нью-Йорке и Бостоне ограничили высоту этих новых зданий и площадь участка, который они могли занимать, но были сделаны многочисленные исключения, а условия оставались ужасающими. В Чикаго домовладельцы застроили практически каждый дюйм своих городских участков жильем для бедных.[1234]

Самые плохие дома на самом деле начинались как попытка создать образцовое жилье. Проект дома-гантели победил в конкурсе, организованном ежемесячным журналом Plumber and Sanitary Engineer. В Нью-Йорке гантели были пяти— или шестиэтажными, по четыре квартиры на этаже с узкой вентиляционной шахтой в центре для воздуха и света. Название, как видно из диаграммы, произошло от формы здания. В 1888 году журнал American Magazine описал их как «большие тюремные сооружения». Узкий внутренний двор в центре был «сырым, пахнущим вонью местом… Если бы этот изверг проектировал эти большие казармы, они не могли бы быть устроены более отвратительно, чтобы избежать любой возможности вентиляции». Главными признаками городского экологического кризиса были пожары и болезни, а доходные дома способствовали распространению и того, и другого. В случае пожара они были смертельной ловушкой, а санитарные условия были ужасными.[1235]

Это дизайн вездесущей гантели Джеймса Уэйра. Победитель конкурса дизайна доступного жилья для бедных, он стал синонимом нищеты, бедности и городского убожества. Из «The Plumbing and Sanitation Engineer» (1879).

В пятиэтажным дом с гантелеобразным очертанием размещалось от восемнадцати до двадцати семей, которые, в свою очередь, принимали пансионеров и постояльцев, так что в здании могло проживать от 100 до 150 человек. В самых переполненных домах на одного жильца приходилось около двух квадратных ярдов площади. Привилегии обычно находились в подвале, а вода не выходила за пределы первого этажа. К 1890-м годам Комиссия по жилищному строительству Нью-Йорка считала их «единственная безнадежная форма жилищного строительства… Она не может быть хорошо проветрена, не может быть хорошо освещена, она небезопасна в случае пожара… Прямой свет возможен только в комнатах спереди и сзади. Воздух должен проходить через другие комнаты или крошечные шахты, и не может не загрязняться, прежде чем попадет в них». В период с 1880 по 1900 год в Большом Нью-Йорке было построено около шестидесяти тысяч новых домов, большинство из которых были гантелями. Жилые дома вытесняли людей (в том числе детей) на улицы, особенно летом, чтобы спастись от жары и тесноты, но не от запаха. Летом каждая припаркованная телега или повозка была под угрозой превращения в уборную. Летняя вонь была «совершенно ужасной».[1236]

Гантельные кварталы стали фекальным сердцем городского экологического кризиса. В них гноились болезни и смерть, которые распространялись по всему остальному городскому организму. В конце века, после многих лет агитации и принятия законов, только 306 из 255 033 человек, попавших под инспекцию Комитета по делам доходных домов Нью-Йорка, имели «доступ к ванным комнатам в домах, в которых они живут». В одном из домов инспекторы обнаружили, что раковина, которую торговец рыбой использовал для мытья рыбы, служила источником воды для пекаря, а также использовалась жильцами дома в качестве писсуара.[1237]

Жилые дома порождали болезни, но в них также росли деньги. Они позволяли домовладельцам получать максимальный доход от самых нежелательных зданий города, отчасти потому, что располагались рядом с местами, где работали бедняки. В конце девятнадцатого века старый гуляющий город еще не умер, но он все больше замыкался на беднейших слоях населения. Неквалифицированные и полуквалифицированные рабочие трудились по десять-двенадцать и более часов в день за зарплату, которой едва хватало на аренду жилья и пропитание. Будь то швейные фабрики в Нью-Йорке, скотобойни и бойни в Чикаго или заводы и мастерские в Филадельфии, жилые дома группировались вокруг мест работы, чтобы бедняки могли экономить на проезде и ходить на работу пешком. Рабочие могли жить дальше от своих рабочих мест, чем до войны, но они все равно оставались в шаговой доступности.[1238]

Хозяевами квартир часто были сами иммигранты, так называемые тараканьи капиталисты, которые экономили, брали кредиты в небольших иммигрантских банках и нанимали иммигрантов-подрядчиков. Иммигранты-кладовщики сдавали помещения в аренду, а жильцы принимали квартирантов. Они превращали доходные дома как в теплицы предпринимательства, так и в раковины несчастья. Уклонение от соблюдения жилищного законодательства было неотъемлемой частью бизнес-плана владельцев и управляющих жильем.[1239]

В квартирах сосредоточились все недуги бедняков: младенческая смертность, болезни, ухудшение роста и здоровья. Трудовая жизнь их обитателей и условия, в которых они жили, способствовали возникновению проблем, из-за которых дети из бедных семей умирали молодыми, а выжившие отставали в росте. Хотя человеческие проявления экологического кризиса были связаны с питанием и болезнями, точные причинно-следственные связи установить сложно. Средняя калорийность питания американцев, по-видимому, снизилась, а стоимость продуктов выросла в период с 1840 по 1870 год, однако до 1840 года эти показатели оставались неизменными. После 1870 года доступность продовольствия улучшилась, поэтому дефицит и голод сами по себе не могут объяснить снижение показателей благосостояния на протяжении большей части периода.[1240]

Качество пищи, похоже, имело не меньшее значение, чем ее изобилие. Примерно 40–45 процентов располагаемого дохода американцев в конце XIX века уходило на еду, а бедные люди тратили самый высокий процент своего дохода на пропитание. Они не могли позволить себе быть разборчивыми. До 1890-х годов и появления холодильников беднякам негде было хранить продукты, и у них не было свободных денег. В результате они покупали продукты ежедневно и в небольших количествах и всегда платили за них дорого. Имея мало места для приготовления пищи в тесных и часто душных квартирах и мало времени после долгих часов работы, рабочие, как и рабочие в других странах с начала промышленной революции, зависели от хлеба и сладостей как источников дешевых калорий. Они не любили выбрасывать еду, даже если она была под угрозой порчи.[1241]

Возможно, именно лед стал решающим элементом, обратившим вспять процесс снижения роста и питания американцев. Быстрое распространение холодильного оборудования увеличило потребление льда в пять раз в период с 1880 по 1914 год. Продажа охлажденной говядины чикагскими фасовщиками, развитие консервирования и доставка свежих зимних овощей в восточные и среднезападные города с Юга и Запада — все это также потенциально способствовало улучшению рациона и питания городских рабочих, но простые ящики для льда в жилых домах, вероятно, принесли еще больше пользы. Охлаждение уменьшило порчу, особенно молочных продуктов и мяса, и снизило количество заболеваний, передающихся с пищей. Лед — это, пожалуй, 50 процентов улучшения питания в 1890-х годах, а вместе с ним и начало роста среднего человека.[1242]

Другие условия в жилых домах оказалось трудно изменить. Открытие Коха о том, что свет убивает туберкулезную палочку и что возбудитель легко распространяется в тесных, грязных и темных помещениях, можно было использовать для сдерживания ее распространения среди среднего класса и в сельской местности, но в доходных домах и в индейских резервациях это мало что дало. Туберкулез стал болезнью бедняков. К концу девятнадцатого века от этой болезни умирал лишь каждый восьмой американец, но спад был неравномерным. В 1890 году в верхнем Вест-Сайде Нью-Йорка смертность от туберкулеза составляла 49 человек на 100 000. В нескольких милях от него, в трущобах нижнего Манхэттена, этот показатель составлял 776.[1243]

Туберкулез стал еще одним доказательством того, что личный выбор и рынок не помогут решить экологический кризис в городах, а полномочия и инструменты новых муниципальных учреждений все еще слишком ограничены. Во многих отношениях созданные санитарными врачами общественные органы оставались пленниками своего происхождения. Они были созданы для борьбы с коррумпированными политическими машинами, а не со злоупотреблениями частных землевладельцев и арендодателей. Очень часто они обладали большей властью против бедных арендаторов, чем против эксплуатировавших их домовладельцев.[1244]

В 1866 году, когда Нью-Йорк готовился к ожидаемой эпидемии холеры, реформаторы боролись с грязью, нападая на Таммани. Издание «Nation» Э. Л. Годкина утверждало, что необходимо изъять общественное здравоохранение из рук политиков и передать его в руки независимых экспертов. Приводя статистику, согласно которой уровень смертности в Нью-Йорке на 50 % выше, чем в Лондоне, а уровень детской смертности — в два раза выше, журнал объяснял нездоровье политизацией здравоохранения. По мнению «Нейшн», это неуместная демократия — оставлять здравоохранение под контролем выборных должностных лиц, а не отдавать управление профессионалам. Журнал утверждал, что это все равно что отнести часы в ремонт кузнецу или, выражаясь более грубой метафорой, попросить hod carrier (неквалифицированный рабочий, который носил кирпичи каменщикам и обычно был ирландцем) выступить в роли врача. Находящийся на рассмотрении в законодательном собрании Нью-Йорка законопроект о создании Столичного санитарного округа и Совета по здравоохранению вывел бы здравоохранение из-под контроля Таммани. В условиях надвигающейся эпидемии законопроект был принят.[1245]

Советы по здравоохранению не стали бастионами экспертизы, которые обещали реформаторы; они также не обладали полномочиями, необходимыми для решения экологических проблем. Большинство членов этих советов не имели ни медицинского образования, ни опыта в области санитарии. В Нью-Йорке Закон о доходных домах (1879) и Комиссия по доходным домам Нью-Йорка (1884) наделили Совет по здравоохранению дополнительными полномочиями, но усилия по обеспечению их соблюдения вызвали жесткое сопротивление со стороны домовладельцев-иммигрантов, которые рассматривали любое регулирование как посягательство на их права собственности. Члены комиссии могли наказывать непокорных домовладельцев, закрывая их здания и выселяя жильцов, но это явно не стимулировало бедняков сообщать о проблемах или сотрудничать с инспекторами. На практике контроль за соблюдением закона был слабым, исключения были нормой, а враждебность судебной системы была почти постоянной. Призывы к христианскому капитализму скромной прибыли и образцовым домам имели еще меньший эффект. Женщины, воспринявшие санитарию как продолжение своих домашних обязанностей, оказались наиболее успешными в продвижении реформ, но борьба была долгой. К 1884 году Феликс Адлер, основатель Общества этической культуры, требовал от государства еще больших мер по ограничению прав собственности. Адлер, сын реформистского раввина, которого историк Мозес Ришин назвал первым нью-йоркским сторонником «социального христианства», подчеркивал: «Дело, а не вера».[1246]

Городская инфраструктура, призванная преодолеть экологический кризис городов, преуспела лишь отчасти. Муниципальная налоговая политика переложила бремя кризиса на налогоплательщиков в целом, оставив выгоды и прибыль от предложенных решений для самых богатых. Бедные получали наименьшую выгоду от инфраструктуры санитарии и чистой воды в городах. По состоянию на 1893 год 53 процента семей в Нью-Йорке, 70 процентов семей в Филадельфии, 73 процента в Чикаго и 88 процентов в Балтиморе имели доступ только к уличным туалетам. Хотя процентное соотношение в разных местах резко отличалось, в 1900 году только одна треть американских домов имела водопровод в помещении.[1247]

Неспособность распространить преимущества новой инфраструктуры на бедняков проявилась в их домах. Темные, промозглые и грязные, доходные дома противоречили американским представлениям о доме и были гостеприимны для туберкулеза, тифа, дизентерии и других болезней, передающихся через воду. На встрече Института Купера, посвященной проблеме доходных домов в 1879 году, Парке Годвин, редактор газеты New York Post, затронул самую суть опасности: «Это дома людей. Дома! Прости нас, Господи, за такое проституирование благословенного слова „дом“! Как мы с вами знаем, оно не имеет никакого значения». Предполагалось, что дом — это «место покоя, радости и любви, центр самых сладких и нежных связей, воспитатель молодых, а через них — воспитатель стариков; источник всего благородного, мужественного и правдивого в человеческом характере, распространяющий свое нежное влияние на все общество…»; но эти «безлучевые дыры в стене» были местом, где «вскармливается невоздержанность, где колышется преступность, где обитают бледноглазый голод и раскрасневшаяся лихорадка, где подавляются инстинкты невинного детства…» и далее и далее в разбухающих списках, которые так любили викторианцы. Джейкоб Рийс, самый известный сторонник жилищной реформы той эпохи, был более лаконичен. Съёмные квартиры были «убийством дома». Вся эмоциональная сила дома не могла преодолеть политическую экономию, которую непреднамеренно создал свободный труд.[1248]

14. Великое потрясение

В 1886 году более шестисот тысяч американских рабочих вышли из магазинов, фабрик и рабочих поселков. Было проведено четырнадцать сотен отдельных забастовок, затронувших 11 562 предприятия. Работодатели закрыли еще больше рабочих мест. Пик забастовок пришелся на Первомай, 1 мая, когда прошла общенациональная забастовка за восьмичасовой день; в совокупности они стали тем, что экономист и историк труда Селиг Перлман позже назвал Великим переворотом. По размерам, масштабам, организации и размаху забастовки намного превосходили забастовки 1877 года. Это не был спонтанный выход на улицу в основном неорганизованных рабочих. Рабочие организации такого масштаба, какого страна еще не видела, координировали или пытались координировать большинство из них.[1249]

К тревоге и дискомфорту своего осторожного национального лидера, генерального мастера-рабочего Терренса Паудерли, Рыцари труда составили авангард. Организация, насчитывавшая 110 000 членов в 1885 году, к 1 июля 1886 года насчитывала 729 000 человек, образовав около пятнадцати тысяч собраний, разбросанных по всей стране.[1250]

Рыцари росли, потому что победили Джея Гулда, одного из самых ненавистных людей в стране, и потому что отказались от обета секретности в знак уважения к запрету католической церкви на членство в тайных обществах. Но они также росли, потому что помогли мобилизовать Запад против китайцев, что было равносильно американскому погрому, и потому что они готовились к экспансии на Юг. В совокупности эти события сделали их самой мощной рабочей организацией в стране.

На первый взгляд, «Рыцари» не изменились. Они сохранили всю атрибутику американского мужского клуба — клятвы и должности. Они по-прежнему выступали против системы оплаты труда и верили в кооперативную экономику. Они продолжали оставаться антимонополистической реформистской группой, а также профсоюзом, который принимал нерабочих, если они были производителями. Антимонополисты использовали слово «производитель» для обозначения людей, живущих за счет собственного труда, в отличие от банкиров, лендлордов, спекулянтов и инвесторов, живущих за счет труда других людей, а также в отличие от якобы подневольных рабочих, которые были орудием корпораций. Между ними располагались мелкие торговцы и юристы. Рыцари заботились не столько о классовой принадлежности, сколько о труде и независимости.[1251]

Европейские социалисты, наблюдавшие за внезапным ростом «Рыцарей», были впечатлены, озадачены и забавлены. Фридрих Энгельс, соавтор «Коммунистического манифеста» вместе с Карлом Марксом, считал организацию, убеждения и действия «Рыцарей труда» «американским парадоксом». Их «огромная ассоциация» представляла «все оттенки индивидуальных и местных мнений в рабочем классе». Их конституция была авторитарной, но «непрактичной». Их объединяло «инстинктивное чувство, что сам факт объединения ради общего дела делает их очень большой силой в стране; истинно американский парадокс, одевающий самый демократический и даже бунтарский дух за явным, но на самом деле бессильным деспотизмом». В заключение он сказал: «Каковы бы ни были их недостатки и мелкие нелепости, каковы бы ни были их платформа и конституция, вот они, дело рук практически всего класса американских наемных рабочих, единственная национальная связь, которая держит их вместе, которая дает почувствовать их силу не только им самим, но и их врагам, и наполняет их гордой надеждой на будущие победы».[1252]

Считая «Рыцарей» выражением «практически всего класса американских наемных рабочих», Энгельс оказался проницательным. Рыцари объединяли как чернокожих, так и белых рабочих, как женщин, так и мужчин, как неквалифицированных, так и квалифицированных. Они не ограничивали свое членство ни белыми, ни мужчинами, но рыцари не были открыты для всех. То, кого рыцари включали и кого исключали, многое о них говорит. Победа над Гулдом принесла им новых членов, но и нападки на китайцев тоже.

Если посмотреть на Средний Запад, Восток и Юг, то рыцари казались авангардом хотя бы ограниченного расового равенства; если посмотреть на Запад, то они выглядели совсем иначе. В разное время рыцари с недоверием относились к итальянцам, финнам, венграм и многим другим, но единственной расовой или этнической группой, которую они запрещали принимать в организацию, были китайцы. Китайцы были в основном наемными рабочими, как и они сами, но рыцари считали их совсем не такими, как другие иммигранты или вольноотпущенники. Они рассматривали их не как рабочих, а как кули, виртуальных полурабов, которые подрывали свободный труд. Их нападки на китайцев во многом обусловили их популярность, особенно на Западе, как и их сопротивление Гульду. И то, и другое посеяло почву для Великого переворота.[1253]

Рыцари считали китайцев орудием корпораций. Ограничения на иммиграцию все еще оставляли большое количество китайского населения на западе США, и китайские рабочие, эмигрировавшие на родину или в Мексику или Канаду, сохраняли право на возвращение. Американцы не имели реального контроля над своими южными и северными границами, и китайские иммигранты продолжали пересекать их. Неспособность федерального правительства обеспечить соблюдение запрета на иммиграцию способствовала росту недовольства китайцами.[1254]

Солидарность, которую рыцари проповедовали на Западе, зависела от принадлежности рабочих к белым людям, а не к наемным работникам. По словам Джозефа Бьюкенена, ведущего рыцаря Запада, китайцы заставили его изменить свою веру с братства людей на «Братство людей, ограниченное». В феврале 1885 года городской чиновник в Эврике, штат Калифорния, погиб, невольно ввязавшись в перестрелку между китайцами. В отместку белые горожане изгнали все китайское население, насчитывавшее сотни человек. Затем последовало их изгнание из соседней Аркаты. Потом полгода ничего не было.[1255]

Когда осенью 1885 года вспыхнули массовые беспорядки, рыцари оказались в их центре. Все началось в Рок-Спрингсе, штат Вайоминг, где китайцы, нанятые подрядчиками, работали в шахтах, принадлежащих компании Union Pacific Railroad, вместе с белыми шахтерами, большинство из которых были европейскими иммигрантами. Правила работы, которые, по мнению белых, благоприятствовали китайцы и угроза безопасности всех шахтеров спровоцировали драку между китайскими и белыми шахтерами. Ситуация быстро обострилась. Официально рыцари не играли никакой роли и осуждали насилие, но их желание изгнать китайцев было очевидным. Толпа сожгла китайский квартал с некоторыми жителями внутри, расстреляла других и выгнала выживших в пустыню. Погибло около пятидесяти китайцев. Общественность сочувствовала белым шахтерам, так как чиновники докладывали Чарльзу Фрэнсису Адамсу, тогдашнему президенту «Юнион Пасифик», что «китайский вопрос был самой заметной темой к западу от реки Миссури».[1256]

Новости о Рок-Спрингсе вызвали вспышки насилия в других местах. К весне 1886 года 150 западных общин изгнали или попытались изгнать китайцев. В Вашингтоне Дэниел Кронин, организатор «Рыцарей», сделал антикитайскую агитацию инструментом для более широкой атаки на корпорации и монополии, чтобы «освободить трудящегося человека от оков, которые он сейчас несет». Высылки были своего рода этнической чисткой, направленной на изгнание людей, а не на их убийство. Поначалу синофобы полагались на бойкоты и угрозы, а не на насилие, но затем они переросли в акции самосуда, которые часто проходили при попустительстве местных властей.[1257]

Отсутствие смертоносного насилия не означает отсутствие силы. В Такоме не было убийств, но толпы сожгли китайский квартал города, выселили китайцев и избили некоторых из них. Мстители считали свои действия скорее внеправовыми — они исполняли закон, когда официальные лица не могли этого сделать, — чем противозаконными. Они утверждали, что их действия обеспечивали выполнение антикитайского законодательства, которое правительство не имело административного потенциала для обеспечения его соблюдения. В Сиэтле федеральные войска и ополчение штата поддерживали Лояльную лигу, которая состояла из представителей местной элиты и в основном выступала за «дешевую рабочую силу», временно препятствуя высылке китайцев. Некоторые члены Лояльной лиги рассматривали насилие как социалистическое восстание, и они увидели, как их победа над антикитайскими дружинниками в Сиэтле быстро превратилась в поражение. Большинство терроризированных китайцев согласились покинуть город в результате переговоров. Те, кто был обвинен в действиях толпы, были оправданы. Насилие 1885–86 годов укрепило позиции китаефобов, и они доказали свое политическое преимущество. Губернатор территории Вашингтон Уотсон Сквайр, призвавший федеральные войска для защиты китайцев, понял, что такая позиция не способствует его политическому будущему. После принятия Вашингтона в состав штата Сквайр будет избран в Сенат США на антикитайской платформе. По всему Западу китайцы становились все более сегрегированными, отступали в большие китайские кварталы, особенно в Сан-Франциско, где численность обеспечивала им защиту.[1258]

Корпорации также отступили. В 1885 году Чарльз Фрэнсис Адамс подчеркивал связь между борьбой корпораций с Рыцарями труда и их борьбой с антикитайским движением на Западе: оба конфликта были «между законом и порядком, цивилизацией и христианством, с одной стороны, и резней и беспорядками, социализмом и коммунизмом — с другой». Однако он быстро решил, что в этой битве ему лучше не участвовать. Он рассудил, что железные дороги — это «коммерческие предприятия; они не являются гуманитарными, филантропическими или политическими». Изменения будут происходить постепенно, но пока что «Юнион Пасифик» пользовалась «одиозным» авторитетом в Вайоминге, да и на всем Западе, и это накладывало на нее тяжелое бремя. В соседнем Колорадо в законодательном собрании было полно рыцарей и их единомышленников, готовых регулировать железные дороги. Он считал, что лучший выход — приспособиться к политической реальности. Однако он хотел бы заменить белых шахтеров машинами и китайцами.[1259]

Многие белые бизнесмены на Западе больше сочувствовали рыцарям, чем предприятиям, на которых работали китайские рабочие. В Сан-Франциско большинство торговцев и промышленников, хотя и настороженно относились к организованному труду, рассматривали монополии, особенно Южную Тихоокеанскую железную дорогу, как угрозу общественному благу. Они рассматривали себя и рыцарей как часть единой массы белых собственников и ремесленников. Как и рыцари, они ставили вопрос в расовую плоскость. Калифорнийские рыцари объявили китайцев орудием монополий и «угрозой для свободного труда и свободных людей». Белые жители Запада, по их мнению, не имели иного выбора, кроме как действовать в порядке самообороны и изгнать неассимилируемый народ.[1260]

На Востоке, Среднем Западе и Юге рыцари не проводили столь резких расовых границ. Рыцари рассматривали чернокожих рабочих как своих юридических, если еще не социальных, равных, которые усвоили основные культурные ценности дома и республиканской мужественности. Отстаивая юридическое равенство чернокожих, они апеллировали к федеральному правительству и федеральной конституции, а не к оппозиции «искупительных» демократических правительств штатов на Юге. Они привлекали чернокожих членов, но зачастую мало чем им помогали.

I

Рыцари были самой крупной и необычной рабочей организацией в Соединенных Штатах, но к 1880-м годам в большинстве крупных американских городов также существовали Центральные советы труда или Центральные союзы труда, образованные из аффилированных профсоюзов квалифицированных рабочих, некоторые из которых также состояли в Рыцарях. Рыцари и Советы занимали довольно обширную идеологическую территорию. И в тех, и в других были как социалисты, так и более консервативные «братства». Обе организации в значительной степени опирались на коренных ирландских рабочих, но в Чикаго и других городах в них также состояли более радикальные немецкие и богемные рабочие.[1261]

Анархисты и социалисты составляли крайнюю левую часть рабочего движения. В Чикаго, куда Джозеф Бьюкенен переехал из Денвера и который стал центром Великого переворота, «разговоры о бомбах», обозначавшие террористические угрозы, и романтика динамита были распространены как среди немецких анархистов, таких как Август Шпис, так и среди местных анархистов, таких как все более радикальные Альберт и Люси Парсонс, которые стали маловероятными Ромео и Джульеттой левых.[1262]

Численность анархистов и социалистов оставалась небольшой — в основном за счет немецких и богемных иммигрантов, — но они были громкими, провокационными и любимыми мальчиками для битья консерваторов и напуганной буржуазии, чья собственная риторика могла быть столь же кровавой. Их политический год начался с празднования образования Парижской коммуны. В 1879 году анархистский парад в Чикаго собрал сорок тысяч человек. Немногие ирландцы были анархистами, но взрыв здания британского парламента и Вестминстер-холла в начале 1885 года, осуществленный группой Clan Na Gael, которая пользовалась значительной поддержкой ирландско-американских рабочих, усилил страхи, посеянные анархистской риторикой. Большую часть Социалистической партии составляли немецкие иммигранты.[1263]

На самом консервативном краю движения находилась так называемая рабочая аристократия. Питер М. Артур, глава Братства машинистов локомотивов, провозгласил, что интересы труда и капитала идентичны. Для сохранения своей власти братство полагалось на монополию ремесленного мастерства и ловкие переговоры о правилах работы.[1264]

Обилие организаций делало единое рабочее движение маловероятным, но оно все же превосходило скудость организаций во время Великой забастовки 1877 года. Разделение также не замедлило сказаться на боевитости. В период с 1880 года до конца века в Соединенных Штатах было в три раза больше забастовок, чем во Франции. Большинство забастовок было связано с заработной платой, но забастовки квалифицированных рабочих чаще всего касались правил работы и контроля над работой. Контроль над работой звучит абстрактно, но очень часто это был вопрос жизни и смерти.[1265]

Нежелание работодателей вкладывать деньги в технологии или методы, повышающие безопасность в ущерб прибыли, было постоянным источником разногласий между рабочими и руководством. Конкуренция, как заметил экономист Генри Картер Адамс по поводу кровавой бойни, допускаемой в промышленности, заставляла «моральные чувства, пронизывающие любую профессию, опускаться до уровня, характеризующего худшего человека, который может сохранить себя в ней». В борьбе за условия труда на карту были поставлены безопасность и благополучие рабочих.[1266]

К концу 1880-х годов национальные политики и комиссии штатов провозглашали, что «разрушение человеческой жизни гораздо больше в мирной промышленности, чем на войне». По сравнению с Гражданской войной с ее огромным количеством жертв это было очевидной неправдой, но по сравнению с другими американскими войнами это не было таким уж преувеличением. Несчастные случаи на производстве ежегодно приводили к большим жертвам, хотя и не к большим, чем во время Американской революции, Войны 1812 года, Мексиканско-американской войны и Индейских войн. Горнодобывающая промышленность, железнодорожные работы, строительство, труд на сталелитейных и железоделательных заводах приводили к такому количеству погибших и раненых, что казалось, что нация производит «армию калек».[1267]

Война с ее человеческими жертвами и ранениями была метафорой первой инстанции, но с точки зрения смертности более подходящей метафорой были бы роды. Уровень смертности в промышленности был примерно таким же, как и среди рожениц. Чтобы сохранить семью и дом, работающие мужчины парадоксальным образом попадали в зону риска, которой долгое время подвергались женщины. Смертность при родах была выше, чем где бы то ни было в промышленно развитом мире, и составляла семь или более смертей на тысячу родов для американских женщин в целом. Смертность среди чернокожих женщин была почти в два раза выше. Хотя в 1890 году число случайных смертей среди мужчин в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет было в пять раз больше, чем среди женщин той же возрастной группы, из-за смертей при родах женщины по-прежнему вели более рискованный образ жизни. Плохо обученные врачи и антисанитарные условия, которые привели к послеродовой лихорадке, стали причиной кровавой бойни.[1268]

Статистика крайне неполна, но с 1850 по 1880 год вероятность того, что американские мужчины в возрасте от десяти до пятидесяти лет умрут от несчастного случая, выросла на две трети, с 7 до 12 процентов от общего числа смертей. В 1860 году на долю железнодорожных аварий приходилось менее 1 процента смертей среди этой мужской когорты, а в 1890 году этот показатель подскочил до 3 процентов. В конце XIX века опасность труда возросла во всех индустриальных странах, но в Соединенных Штатах она росла быстрее и выше, чем в других странах, и была гораздо опаснее, чем столетие спустя.[1269]

Горное дело всегда было опасным, и хотя некоторые новые технологии сделали добычу более безопасной, то, что технология давала одной рукой, она забирала другой. Машинные буры, электрические фонари с их проводами и кабелями в сырых шахтах, динамит, пар и электрические лифты устранили старые опасности, добавили новые и позволили шахтам углубляться во все более и более рискованные места. Смертность в шахтах твердых пород в Колорадо, Айдахо, Монтане и Южной Дакоте была в два раза выше, чем в Великобритании и Германии, где на тысячу шахтеров приходилось около трех смертей в год. Если учитывать только подземных шахтеров, то в Колорадо смертность составляла около шести человек на тысячу. Ежегодные показатели смертности от несчастных случаев в шахтах даже не учитывали главную опасность: шахтерскую чахотку или фтизис, которая была артефактом машинного бура и мелких частиц, которые он производил. По сравнению со взрывом, пожаром, падением или обрушением шахты, он убивал медленно.[1270]

Железные дороги, символ нового времени, обеспечивали самую опасную работу из всех. В 1890-х годах смертность среди американских железнодорожников составляла более восьми человек на тысячу. Это было не просто связано с характером железных дорог: американцы умирали на работе в два раза чаще, чем те, кто работал на британских железных дорогах. Среди железнодорожников — тех, кто находился в движущихся поездах, — показатель составлял от девяти до одиннадцати смертей на тысячу человек, что все еще ниже показателя смертности чернокожих женщин при родах. Жертвы были вызваны не столько зрелищными авариями, сколько повседневной работой: сцепкой и расцепкой вагонов, составлением поездов и установкой ручных тормозов на грузовых поездах, для чего мужчинам приходилось перебираться через крыши движущихся вагонов в любую погоду. К 1893 году, когда Конгресс принял первый национальный закон о безопасности, ежегодно 1567 железнодорожников погибали и 18 877 получали травмы.[1271]

Ежедневная борьба за то, кто будет решать, как проводить работы, лежала в основе безопасности рабочих и их самоидентификации как мужчин. Шахтеры, которые могли прочесть об опасностях плохо проветриваемой шахты, хотели сами определять, когда и как им работать. Железнодорожники хотели определить, когда безопасно вести поезд и как его вести. Профсоюзы требовали государственного регулирования шахт, обязательных проверок шахт и обязательного внедрения средств безопасности, таких как автоматические сцепки на железнодорожных вагонах. Все это стало причиной долгих и изнурительных боев.[1272]

Организованные рабочие боролись за установление правил игры. И часто им это удавалось. Хотя статистика говорит о том, что после Великих потрясений процент успеха снизился, стороны оставались относительно равными. В период с 1886 по 1889 год рабочие выиграли 44 % забастовок и пошли на компромисс в 13 % случаев.[1273]

Дефляция сделала 1880-е годы особенно нестабильными. С одной стороны, дефляция означала, что если бы рабочие могли просто поддерживать существующую зарплату, они бы зарабатывали больше, потому что доллар дорожал, и их покупательная способность, таким образом, увеличивалась. Но дефляция и конкуренция также усилили давление, которое работодатели оказывали на заработную плату. Убежденные в возможности улучшения условий труда, рабочие чувствовали угрозу со стороны статус-кво, состоящего из долгих часов работы, частой безработицы, бремени болезней, сокращающейся продолжительности жизни и постоянного давления на заработную плату. Для многих американцев, которые не относили себя ни к «труду», ни к «капиталу», взрыв забастовок свидетельствовал о том, что страна движется к условиям, которые они ассоциировали с Европой.

Изменчивость социальных условий в Америке привела к тому, что многие люди, не являвшиеся ни работниками, ни крупными работодателями, были заинтересованы в исходе забастовок, вспыхивавших по всей стране. Идеал свободного труда представлял социальную мобильность как однонаправленную, а наемный труд — лишь этап в жизни, но на деле люди двигались как вниз, так и вверх. Мужчины и женщины, работавшие за зарплату, занимались фермерством или открывали небольшие предприятия: магазины, салуны, лавки и пансионы. Когда эти предприятия терпели крах, их владельцы возвращались в ряды наемных работников. От переписи к переписи люди могли переходить от рабочего класса к мелким собственникам, не меняя своих убеждений, ассоциаций и лояльности.[1274]

Таким образом, у извозчиков были союзники не только в рабочем движении. Многие мелкие собственники симпатизировали рабочим, которые были их друзьями, соседями и родственниками. Особенно в больших и малых городах квалифицированные рабочие были известны своим соседям: мужчины с семьями и домами, которые часто занимали местные должности. Как и рыцари, фермеры и мелкие собственники склонны были делить общество на производителей и непроизводителей, а не на капитал и труд. Внутри большой и колеблющейся массы «производителей» — фермеров, квалифицированных рабочих и мелких собственников — у американцев была сильна способность не доверять тем, кто выше и ниже их, непроизводителям. Такое отношение делало Гулда, который олицетворял людей, разбогатевших без производительного труда, идеальным врагом. После неудачной и ожесточенной забастовки против его Western Union в 1882 году один машинист заявил в Конгрессе, что «Джей Гулд никогда не зарабатывал много, но владеет ужасно много». Этого мнения придерживались не только рабочие. Коллис П. Хантингтон описал Гулда как стервятника, «как обычно, слетающегося на одну вещь [или] другую и высасывающего часть ее жизненной крови, а затем снова взлетающего на другую тушу».[1275]

Когда рыцари под руководством Джозефа Бьюкенена одержали победу над Гулдом, они обрели сочувствие и сторонников не только среди рабочего класса.

Бьюкенен, как и Генри Джордж, был печатником, ставшим журналистом, и ярым синофобом. Он стал эклектичным радикалом: номинально анархистом, а практически — социалистом, который верил, что рабочие могут оказывать влияние как на рабочем месте, так и через избирательные урны. Он выиграл забастовки против Union Pacific, и когда в начале 1885 года Гулд снизил зарплаты на Wabash and Missouri, Kansas and Texas и Missouri Pacific, Бьюкенен и рыцари заставили Гулда отменить сокращения. Это событие, как никакое другое, вызвало приток членов в ряды рыцарей.[1276]

Паудерли не хотел вступать в противостояние с Гулдом в 1886 году, но обстоятельства вынудили его пойти на это после того, как Гулд нарушил соглашение, заключенное Бьюкененом. Гулд и его менеджеры сдержали свои обещания в отношении самых влиятельных работников — железнодорожников, чьи навыки делали их труднозаменимыми. Но они отказались восстановить сокращение заработной платы для секционных рабочих и верстальщиков, как они обещали. Когда Гулд не смог выполнить свои условия, Паудерли принял участие в переговорах с Юго-Западной системой Гулда, но к тому времени Рыцари боролись с внутренними разногласиями и новыми членами, которые начали забастовки, к которым Рыцари были плохо подготовлены. Исхудавший, Паудерли не выдержал давления. В ноябре 1885 года он заболел, в декабре подумал, что сходит с ума, и подал прошение об отставке с поста Великого Мастера Рабочих. Но он продолжал работать. К марту 1886 года запросы на хартии для новых собраний поступали с частотой около пятидесяти в день и переполняли совет. Паудерли и центральный комитет выпустили циркуляр «Не спешить» с просьбой приостановить все организационные мероприятия на сорок дней, не допуская новых забастовок и бойкотов. Это не сулило ничего хорошего.[1277]

О неэффективности руководства Паудерли говорит тот факт, что дела не только ускорились, но и рыцари начали массовую забастовку. Когда рыцари вышли на забастовку против Юго-Западной системы Гулда, которая охватывала сорок одну сотню миль путей и простиралась на территории пяти штатов и Индийской территории, Паудерли узнал об этом из газет. Гулд устроил тщательно продуманную ловушку. Ключевые лидеры «Рыцарей» понимали это, но не могли контролировать своих членов, разгневанных отказом Гулда выполнить условия, на которых закончилась предыдущая забастовка против его железных дорог. Как и во многих других забастовках, причина, послужившая поводом, казалась посторонним банальной и заумной, но для самих забастовщиков была вопросом высокой принципиальности. Рыцари, работавшие на Гулда, не хотели мириться с его отказом соблюдать условия сделки с самыми низкооплачиваемыми рабочими, и тогда, в качестве последней провокации, компания Texas and Pacific уволила лидера местного собрания Рыцарей после того, как он с разрешения своего бригадира покинул работу, чтобы посетить районное собрание Рыцарей. Это была приманка, на которую клюнули рыцари.

Мартина Айронса несправедливо обвиняют в том, что он подбил рыцарей на забастовку, которая парализовала значительную часть страны из-за увольнения одного рабочего, но на самом деле он пытался предотвратить забастовку. Он понял, что стратегия Гулда заключалась в том, чтобы расколоть рыцарей, отделив самых опытных от остальных. Что еще более важно, Гулд не собирался бороться с рыцарями в 1886 году на той же проигрышной почве, что и в 1885 году, когда забастовщики пользовались значительной местной поддержкой; он привлек бы на свою сторону суды штата и федеральные суды. Гулд довел ключевую часть своей Юго-Западной системы, Техасскую и Тихоокеанскую железную дорогу, до состояния управляемой. Она не справлялась с выплатами по облигациям, но эти облигации принадлежали другим дорогам системы Гулда. Гулд, по сути, подал в суд, чтобы передать Texas and Pacific в управление. В условиях опеки ее сотрудники становились федеральными служащими, ответственными перед назначенными судом управляющими, одним из которых был экс-губернатор Техаса Джон К. Браун, известный как «политический кнут Гулда на Юго-Западе». Суд назначил должностных лиц железных дорог депутатами, «сделав вмешательство в работу депутатов вмешательством в законы Соединенных Штатов» и признав такое вмешательство неуважением к суду. Железные дороги, находящиеся под опекой, заявили о своем праве отменять трудовые соглашения и обращаться в суд за вооруженной силой для борьбы с возникающими забастовками. Получение статуса управляющего позволило Гулду простодушно заявить Паудерли, что «спор идет не между вашим приказом и мной, а между вашим приказом и законами страны».[1278]

Джозеф Бьюкенен не видел надежды на второй Юго-Западный удар. Его логика была безупречна. Успешная железнодорожная забастовка зависела от остановки движения поездов, а без поддержки железнодорожников это не могло произойти, по крайней мере достаточно быстро, чтобы что-то изменить, если только забастовщики не применят силу, чтобы остановить их. Если бы они применили силу, то встретили бы отпор. Они могли бы победить депутатов, пинкертонов и железнодорожных детективов. Сражаясь за жену и детей — «Бетти и малышей», — они могли бы даже противостоять ополченцам. Но взяться за дороги, находящиеся под управлением управляющих, означало привлечь федеральное правительство и федеральные войска. Рабочие не могли сравниться с армией. И по мере эскалации насилия рабочие, как говорил Гулд, стали бы бороться не с монополией, а с правительством. Это была революция, а рабочие, не желающие голосовать за революцию, вряд ли будут за нее бороться.[1279]

В данном конфликте критически важным элементом было право на получение наследства; без него у федерального правительства было меньше полномочий для вмешательства. Закон о Поссе Комитатус 1878 года, принятый после забастовок 1877 года, на время лишил президента возможности задействовать армию США в случае гражданских беспорядков, за исключением случаев, когда такое использование прямо разрешено Конституцией или актом Конгресса. Это привело к тому, что в дополнение к полиции и частным охранникам стали больше полагаться на милицию штатов.[1280]

Штаты не всегда были в состоянии взять на себя ответственность. После Гражданской войны ополчение пришло в упадок. Они почти исчезли на Среднем Западе и Западе, а искупительные правительства Юга быстро уничтожили ополченцев Реконструкции. После Великой забастовки 1877 года страх перед гражданскими беспорядками привел к созданию на Среднем Западе новых подразделений Национальной гвардии, которые опирались на небольшие, лучше финансируемые, лучше дисциплинированные и лучше вооруженные добровольческие группы, набранные в основном из представителей среднего класса. В 1880-х годах создание подразделений Национальной гвардии было наиболее заметным в промышленных штатах Северо-Востока, особенно в Нью-Йорке и Массачусетсе. Военные склады Нью-Йорка были рассчитаны на рабочий класс, но штат также финансировал двадцать шесть военных складов за пределами города. В 1887 году в ответ на Великие потрясения федеральное правительство удвоило ассигнования на оснащение подразделений Национальной гвардии, но сумма все равно была скромной — 400 000 долларов.[1281]

С 1886 по 1895 год губернаторы 328 раз использовали гвардию для подавления гражданских беспорядков. Чаще всего гвардия противостояла забастовщикам в промышленных штатах Иллинойс, Пенсильвания, Огайо и Нью-Йорк, но даже здесь губернаторы неохотно использовали солдат. Хотя рабочие стали воспринимать гвардейцев как орудие работодателей, реорганизованные подразделения Национальной гвардии на большей части территории страны не были силой, способствующей борьбе с забастовками, и иногда симпатизировали забастовщикам.[1282]

Гулд понимал, что наиболее важные вмешательства в трудовые конфликты будут исходить от наименее демократичного сектора правительства: судов, особенно федеральных. Способность корпораций и крупных работодателей приобретать все большее влияние на суды и способность этих судов применять силу в поддержку частных компаний изменили баланс сил между рабочими и работодателями. Гулд поставил на то, что суды будут на его стороне, и он оказался прав.[1283]

Постепенно и с большим внутренним конфликтом суды стали трактовать свободный труд только как право собственности работника на свой труд. Таким образом, оно было одновременно и «естественным» правом, и подлежало ограничениям прав собственности, воплощенным в соображениях Salus populi. Рабочие могли отказываться от своего труда в ходе забастовок или бойкотов, но не в том случае, если такие действия ущемляли права других работников, наносили ущерб общественному благосостоянию, нарушали правила рынка или незаконно снижали стоимость имущества работодателя. Судьи опирались на ранее высказанное Стивеном Филдом несогласие по делу о скотобойне (1873 г.), в котором свободный труд определялся как право заниматься своим делом без ограничений. По замыслу Конгресса, Четырнадцатая поправка должна была гарантировать, что штаты не будут вмешиваться в осуществление гражданских свобод, гарантированных Конституцией. С помощью материального процесса судьи пытались использовать поправку для закрепления в Конституции свободы договора, открытой конкуренции и laissez-faire, хотя ничего из этого не было в документе. Суды сделали поправку средством для вынесения решений о конституционности регулирующих законов, касающихся бизнеса и труда, путем оценки их материального эффекта. Любая попытка ограничить конкуренцию рассматривалась как попытка монополии, что было неприемлемо для либеральной судебной системы.[1284]

Сделав свободный труд практически идентичным материальному процессу, суды потенциально превратили законы о лицензировании, забастовки, бойкоты, закрытые цеха и даже некоторые правила общественного здравоохранения в юридические эквиваленты рабства. Попытки рабочих организовать забастовку или бойкот становились заговором против прав других рабочих, которые не бастовали, на получение профессии, а также нарушением нового «права» капитала на справедливую ожидаемую прибыль от инвестиций.[1285]

Юридические формалисты, закрепившие правовую процедуру, не действовали в изоляции; у них были политические союзники, разделявшие их трактовку свободного труда. В 1887 году сенатор-республиканец Генри Теллер из Колорадо представил неискаженную версию этой интерпретации. Ни один рабочий, провозгласил Теллер, не должен отказываться от своего права продавать свой труд, потому что «разница между рабом и свободным человеком состоит главным образом в том, что свободный человек может распоряжаться своим трудом… на условиях, установленных им самим». Что «нужно американскому рабочему, так это индивидуализм, свобода от контроля других», и ни «законодательство, ни правила гильдий, ассоциаций, профсоюзов, ни другие условия» не должны мешать этому. Вторя Линкольну, Теллер утверждал, что сегодняшний рабочий — это завтрашний капиталист. Судьи все чаще рассматривали забастовку, по определению, как нарушение естественного права и общественного благосостояния и выносили судебные запреты на их прекращение.[1286]

Когда в марте 1886 года вспыхнула Великая юго-западная забастовка, ее движущей силой стали рядовые члены профсоюза, как черные, так и белые. Они были убеждены, что у рыцарей нет иного выбора, кроме как защищать соглашение 1885 года, иначе они потеряют всякий авторитет и эффективность. Они считали, что их единственным шансом на победу является оспаривание Юго-Западной системы в целом, поскольку все дороги нарушили соглашение. Они считали, что рыцари на других соединительных дорогах откажутся обрабатывать вагоны Юго-Западной системы. Гулд и его генеральный менеджер, в свою очередь, представили забастовку как неразумную реакцию на увольнение одного рабочего на железной дороге Техас и Пасифик, которую контролировал суд, а не Гулд. Юго-западная система, утверждал Гулд, была скорее жертвой, чем зачинщиком конфликта. На момент забастовки у Knights District Assembly 101, которая объявила забастовку, не было денег в казне, и она не уведомила Паудерли и национальный профсоюз о своих действиях.[1287]

Тактика Гулда, как и планировалось, отбирала наиболее квалифицированных работников. Хотя многие отдельные железнодорожники поддержали их, рыцарям не хватало поддержки железнодорожной братии: инженеров, тормозников, кондукторов и пожарных, которые фактически управляли поездами. Забастовщики, не веря, что инженеры и пожарные поддержат забастовку, захватывали и выводили из строя локомотивы и занимали круглые помещения, чтобы остановить движение поездов.[1288]

Рыцари не смогли заручиться такой же поддержкой общества, как в 1885 году. От того, как общество, местное правительство и власти штата выступили на стороне компании или на стороне рабочих, часто зависела судьба забастовки. В забастовках 1885 года власти штатов в основном сохраняли нейтралитет, а когда местные власти вмешивались, они часто выступали на стороне забастовщиков. В любой крупной забастовке критические решения принимались рано. Позволит ли местная полиция работодателям вооружить «скабрезников» — термин, образованный от старого английского слова «шлюха» и применявшийся к забастовщикам, — или привлечь вооруженную охрану, обычно нанятую детективным агентством Пинкертона, для защиты своей собственности и нанятых ими рабочих? Или же они разоружат пинкертонов и отщепенцев и назначат бастующих рабочих для поддержания порядка? Решение зависело от того, занимают ли рабочие и сочувствующие им лица местные органы власти. Ненависть к «монополии» пересекала классовые границы и часто ставила местных чиновников на сторону местных жителей. Аналогичные соображения действовали и на уровне штатов.[1289]

В 1886 году бизнесмены Среднего Запада обычно выступали против рабочих, но не из симпатии к корпорациям. В Цинциннати, например, бизнесмены выступали против профсоюзов, даже отрицая существование классов. Они апеллировали к переосмысленному республиканизму, который подчеркивал гражданственность, общественное благосостояние и хорошее правительство таким образом, что эти вещи были идентичны их интересам. Рыцарям нужно было противостоять таким формулировкам, но, не доверяя прессе, они не предоставили общественности свою версию истории, что позволило Гулду выстроить повествование о забастовке. Агрессивность профсоюза и неспособность дать убедительное объяснение забастовке не превратили бизнесменов из маленьких городков в сторонников Гулда, но сделали их менее склонными поддерживать забастовщиков, тем более что забастовка отрезала их от торговли. Они воспринимали и рыцарей, и железную дорогу как мощные внешние организации, нарушающие местную жизнь.[1290]

Суды переломили ход забастовки на Юго-Западе. В Техасе суд, контролирующий управление компанией Texas and Pacific, признал забастовку незаконной и разрешил использовать федеральных маршалов для ее подавления. Еще более неожиданно в середине марта федеральные суды штата Миссури вынесли запрет на участие в забастовке, предписав им покинуть железнодорожные территории. Это вывело конфликт на улицы. Гулд и его железные дороги смогли собрать деньги, оружие и адвокатов, а рыцари — нет.[1291]

Сочетание вооруженных людей, служащих на железных дорогах, и разъяренных забастовщиков и их сторонников, которые были полны решимости продолжать забастовку и остановить поезда, оказалось смертельно опасным. Многие забастовщики отстаивали право людей на труд и полагались на убеждение, чтобы остановить их, но другие считали, что только общинное насилие может противостоять насилию железных дорог, их помощников и стрелков. Забастовщики полагались на силу численности, чтобы запугать бастующих, но, столкнувшись с запретами и присутствием вооруженной охраны, некоторые перешли к поджогам, выводу из строя поездов и забиванию камнями экипажей. К концу марта 1886 года бои разгорелись в Форт-Уорте, Сент-Луисе и Ист-Сент-Луисе, штат Иллинойс. Противники изображали забастовщиков как опасные толпы; забастовщики указывали на вооруженных стрелков, которые стреляли в толпы, содержащие женщин и детей. В любом случае забастовщикам противостояла вооруженная сила штата, поскольку к полиции и уполномоченным стрелкам присоединились ополченцы. К апрелю, если не произойдет чуда, забастовка была обречена. Суды взяли верх над государственной политикой.[1292]

II

Великая забастовка на Юго-Западе стала крупнейшей в стране, но центром Великого переворота стал Чикаго. Трудовые волнения там включали в себя все элементы, волновавшие рабочих в середине 1880-х годов: приток новых членов в профсоюз «Рыцари» (который, как никакой другой профсоюз, олицетворял благородную, хотя иногда и губительную позицию, что ущерб одному — это ущерб всем), борьбу за контроль над работой, опасности и увольнения, связанные с распространением механизации, и возобновление борьбы за восьмичасовой день. Все это приобрело политический характер.

Политика Чикаго приняла критический оборот как раз в тот момент, когда Великое потрясение набирало обороты. В 1885 году способность мэра Картера Харрисона завоевать голоса рабочего класса и сохранить социальный мир рухнула. Свою роль в этом сыграли Фрэнсис Уиллард и ВКТУ. Активизировавшаяся кампания за умеренность стала сигналом к возвращению евангелического среднего класса в чикагскую политику. И хотя WCTU и его союзникам не удалось добиться принятия в городе желаемого закона о воздержании, они добились от штата законопроекта о лицензировании, который закрыл многие небольшие салуны города, повысил цены на алкоголь и дал Чикаго новые налоговые поступления. Противодействие Харрисона ограничениям на продажу спиртного и другим законам, регулирующим личные расходы по моральным соображениям, а также его обходительность и обаяние обеспечили ему голоса немцев и ирландских католиков. Законопроект о лицензировании вырвал у него из рук сумилитарное законодательство и лишил его точки опоры, на которой держалась его коалиция. Это не могло произойти в худшее время. Обвинения в мошенничестве против Демократической машины стоили ему голосов немецких либералов и сделали его уязвимым для давления со стороны элитной Лиги граждан. Бизнесмены успешно настаивали на том, чтобы город использовал новые доходы от продажи спиртного для найма большего числа полицейских. В 1880-х годах число полицейских на душу населения в Чикаго увеличилось с одного на 1033 жителя до одного на 549. Город стал примером общенациональной тенденции.[1293]

Полиция, состоящая в основном из ирландских католиков и представителей рабочего класса, по природе своей не была на стороне работодателей, но Харрисон, желая противостоять возрождающейся Лиге граждан, поставил во главе полиции людей, симпатизирующих бизнесу. Главным среди них был капитан Джон Бонфилд, ирландец, но республиканец, способный, но жестокий. Бонфилд прославился, жестоко разогнав забастовку трамвайщиков, которая парализовала город в 1885 году. Компания, которую ненавидели как клиенты, так и работники, спровоцировала забастовку, уволив людей за принадлежность к профсоюзу. Толпы людей сначала блокировали пути, останавливая поезда, в которых ехали рабочие, и время от времени забрасывая их и полицию камнями. 3 июля Бонфилд развязал руки полиции, чтобы очистить улицы. Он подал пример, проломив череп семидесятилетнему мужчине. Под дубинками оказались девочка-подросток, торговцы овощами и газетами, копатели канав, чинившие газопровод, а также забастовщики. Полицейские били дубинками всех, кто медленно двигался, включая детей, и нападали на тех, кто называл их крысами. Они арестовали еще сотни человек. Харрисон защитил Бонфилда, согласившись с его утверждением, что дубинки сегодня предотвращают стрельбу завтра. Это ознаменовало поворот от полицейских сил, которые часто неохотно вмешивались в столкновения между забастовщиками и рабочими. Поддержка Харрисоном Бонфилда ослабила, но не положила конец его союзу с рабочими, поскольку мэр также вынудил компанию пойти на некоторые уступки.[1294]

Готовность полиции к насильственным действиям также проистекала из разногласий внутри самого рабочего класса. Речь шла о религии, но разделение не было ни сектантским, ни этническим. В Чикаго процветал агностицизм; в конце концов, это была родная база «Великого агностика» Роберта Ингерсолла, который был популярен на Среднем Западе и являлся ведущим политиком-республиканцем. Но не менее заметными были иммигранты-вольнодумцы, агностики и атеисты, связанные с социализмом и анархизмом. Хотя некоторые анархисты, например Спис, использовали Библию в качестве революционного текста, большинство презирали религию. Лишь небольшое число, возможно, 5 процентов, рабочих-иммигрантов в Чикаго были вольнодумцами и атеистами, но они были громкими и заметными. Анархисты высмеивали религиозные праздники и духовенство, приводя в ярость полицейских-католиков.[1295]

И евангелисты, и католики признавали свою слабость в среде рабочего класса. В 1890 году число людей, не связанных с организованной религией, — 43 процента населения Чикаго — превышало число католиков (30 процентов), протестантов (23 процента) и иудеев (3 процента). Неприсоединившиеся были в основном представителями рабочего класса. У церквей практически не было шансов обратить анархистов, но в 1885–86 годах они предприняли попытку религиозного возрождения, чтобы привлечь на свою сторону гораздо более многочисленных рабочих, которые были отчуждены от организованной религии, но не были вольнодумцами. В Чикаго находилась штаб-квартира Дуайта Муди, ведущего протестантского евангелиста страны, и Муди «с уверенностью ожидал… такого возрождения… …какого Чикаго не переживал уже много лет». За январским пробуждением Муди последовало пробуждение Сэма Джонса и Сэма Смолла, «двух душеспасительных Сэмов». Хотя газеты сообщали о большом количестве рабочих на обоих возрождениях, участники возрождения говорили только по-английски, а их успехи казались в подавляющем большинстве представителями среднего класса. Католики более успешно действовали в приходах рабочего класса, поскольку их священники говорили на нескольких языках. Паудерли, который оставался набожным католиком, не выступал против возрождений. Рыцари стремились получить религиозную санкцию на проведение трудовых реформ. Чикагские анархисты высмеивали и возрождения, и попытки рыцарей приспособиться к ним. Такое разделение было типичным для двух очень разных рабочих движений.[1296]

Зимой и весной 1886 года в Чикаго прошли демонстрации и забастовки рабочих. Одни из них организовывал Центральный рабочий союз, другие возглавляли рыцари. Для сторонних наблюдателей волна забастовок, маршей и митингов рабочего класса весной 1886 года казалась единым восстанием, но оно состояло из двух потоков. Первый был связан с рыцарями, которые в июле 1886 года насчитывали 22 592 члена в Чикаго, и с квалифицированными рабочими, организованными в городскую Ассамблею торговли и труда, которая в марте насчитывала пятьдесят профсоюзов и около 20 000 членов. Эти профсоюзы, как правило, были англоязычными и состояли из коренных жителей или ирландских католических иммигрантов. Второе течение сосредоточилось в Центральном рабочем союзе (ЦРС). В него входили немецкие и богемные рабочие, многие из которых были совсем недавно иммигрировавшими, а некоторые — анархистами и революционными социалистами. Они были недовольны неспособностью братств противостоять механизации и сокращению штатов и неспокойны под руководством англоязычных квалифицированных рабочих. Как и рыцари, они выступали за организацию как неквалифицированных, так и квалифицированных рабочих. В CLU входило двадцать четыре профсоюза, в том числе одиннадцать крупнейших в городе, и 20 000 членов. Энгельс все больше разочаровывался в этих немецких социалистах, которые не могли выйти за рамки жестких сектантов и организовать более широкий рабочий класс.[1297]

Соперничающие группировки часто не хотели иметь ничего общего друг с другом. Обе группы говорили на разных языках, пели разные песни, поднимали разные знамена и даже развевали разные флаги. На обоих были изображены звезды и полосы, но на демонстрациях иммигрантов американские флаги преобладали над красным флагом социализма. Красный флаг означал революцию, за которую радикалы выступали вместо профсоюзов, но содержание этой революции оставалось туманным. Несмотря на склонность к заумным идеологическим спорам, в 1880-е годы границы между анархистами, социалистами и коммунистами не были четко очерчены. Например, те, кто называл себя анархистами, не обязательно были последователями русских Михаила Бакунина и Петра Кропоткина, чьи конкурирующие версии анархизма стали олицетворением движения. Большинство анархистов не принимали ни разговоров о бомбах, ни пропаганды дела, как называли терроризм. Их противники сводили радугу радикализма к одному оттенку, да и сами радикалы не очень понимали, что отделяет одну группу от другой. В 1882 году Иоганн Мост, один из ведущих чикагских анархистов, проиллюстрировал, почему легко запутаться: «Я следую четырем заповедям. Ты должен отрицать Бога и любить Истину; поэтому я атеист. Ты должен противостоять тирании и стремиться к свободе; поэтому я республиканец. Ты должен отвергать собственность и отстаивать равенство; поэтому я коммунист. Ты должен ненавидеть угнетение и разжигать революцию; поэтому я — революционер. Да здравствует социальная революция!»[1298]

В этой формулировке был понятен только атеизм. Республиканство смешивало американские и европейские варианты в не вполне целостное целое. Если социализм означал отмену системы оплаты труда и кооперативное производство, то социалистами были не только анархисты и коммунисты, но и рыцари. Если же он означал отмену всякой частной собственности, то социалистами становились гораздо меньше. Революция была зажигательной фразой, но она имела американские корни, поскольку нация родилась в революции и спонсировала революции в других странах.[1299]

Анархисты объединились в Международную ассоциацию трудящихся (IWPA), которая приняла социальную революцию и восхваляла Парижскую коммуну. Часть из них потеряла всякую надежду на то, что систему можно реформировать, не прибегая к революционным средствам, и не верила ни в какие реформы, которые сводились бы к добровольному объединению в кооперативные предприятия. Попытки профсоюзов добиться повышения зарплаты и сохранить контроль над работой они считали в лучшем случае глупыми и бесполезными, а в худшем — отвлекающими рабочих от революционных действий. Примерно двадцать восемь сотен активных анархистов и семь газет с тридцатитысячным тиражом сделали Чикаго центром анархизма, в котором сложилась своя субкультура и традиции. Типичным анархистом был квалифицированный, относительно недавно приехавший немецкий рабочий, занятый в небольшом магазине, а не на фабрике, но было и несколько анархистов, родившихся на родине, в частности, Альберт и Люси Парсонс.[1300]

Несмотря на свою малочисленность и враждебное отношение к профсоюзам, анархисты добились значительного влияния в Центральном рабочем союзе (ЦРС). Август Спис, который в 1884 году стал редактором «Арбайтер-Цайтунг», самой влиятельной немецкой газеты в Чикаго, стал ведущим анархистом города. Как и эпатажный, эксцентричный и немного сумасбродный житель Сан-Франциско Бернетт Хаскелл (который в середине 1888-х годов был соратником и другом Джозефа Бьюкенена), Спис хотел произвести революцию в существующих профсоюзах. Ему это удалось лучше, чем Хаскеллу, который пытался внедриться в «Западные рыцари» и преобразовать их. Хаскелл признал, что потерпел неудачу, осудив рыцарей как «дремучих невежд, трусов и эгоистов», орудие политиков, «церковников и масонов». Рыцари были, по его мнению, бесполезны. Он пытался заменить их своей собственной организацией, Международной ассоциацией рабочих, но она существовала лишь в его воображении. Альберт Парсонс также присоединился к Рыцарям труда. Он отличался от большинства анархистов, которые с недоверием относились к усилиям, направленным на что-либо, кроме революции. Он был больше похож на Бьюкенена и многих социалистов, которые состояли в Рыцарях, других профсоюзах и социалистических партиях, но такие люди, как Бьюкенен и Парсонс, не могли залечить раскол. В 1885 году Чикагское собрание профсоюзов и рабочих попыталось запретить анархистам и социалистам участвовать в параде в честь Дня труда.[1301]

Чикагские анархисты оказались в нужное время в нужном месте; все силы, двигавшие Великим переворотом, сошлись в их городе. Когда под давлением эффективности и капиталовложений Карнеги в Питтсбурге компания «Юнион Айрон энд Стил Компани» снизила зарплаты, устроили забастовку, которую рабочие выиграли. В гвоздильной промышленности перепроизводство привело к падению цен, затем последовали попытки снизить заработную плату, а затем забастовка и бойкот, продолжавшиеся до 1886 года. Когда производители коробок бросились сокращать расходы, они столкнулись с сопротивлением рабочих и забастовкой. Но больше всего внимания привлекли действия компании McCormick Harvester, где в 1885 году успешно бастовали квалифицированные формовщики железа и рабочие-металлисты. Компания привлекла пинкертонов; ирландские рабочие McCormick, которые питали глубокую неприязнь к пинкертонам из-за «Молли Магуайерс», напали на них и на штрейкбрехеров. Формовщики представляли собой один из последних оплотов квалифицированного труда на заводе. На работах, где в начале 1870-х годов было занято 2145 человек, теперь требовалось всего 600. После победы формовщиков компания начала планомерно увольнять квалифицированных работников. Это привело ко второй забастовке и требованию вновь нанять их, а также повысить заработную плату для неквалифицированных рабочих. В ответ компания вновь привлекла забастовщиков под защитой пинкертонов.[1302]

Чтобы поддержать забастовщиков Маккормика и боксеров Максвелла, местные собрания рыцарей призвали к бойкоту. Бойкот связывал потребление рабочих с их производством и был эффективной тактикой против любого бизнеса, который зависел от клиентов из рабочего класса. На Западном побережье он стал основным элементом антикитайского движения, а в 1886 году Типографский союз применил бойкот, чтобы добиться закрытия цеха от антипрофсоюзной компании San Francisco Morning Call and Evening Post. Он был менее эффективен против таких компаний, как McCormick and Maxwell, которые производили товары для производителей.[1303]

Призыв к бойкотам прозвучал практически в то же время, когда Паудерли выпустил свой циркуляр «Не спешить», в котором советовал воздержаться от забастовок и бойкотов и приостановить организацию новых собраний. Бойкоты вызвали прилив новых членов, в большинстве своем неквалифицированных, в ряды рыцарей, а также энтузиазм в отношении новых забастовок в поддержку растущего движения за восьмичасовой рабочий день.[1304]

К 1886 году обоснование восьмичасового дня претерпело значительные изменения. Оно возникло из убеждений свободных рабочих в республиканской мужественности и в том, что рабочий — это гражданин: рабочим нужен досуг, чтобы быть отцами и мужьями, быть информированными гражданами и заниматься самообразованием, чтобы стать более продуктивными работниками. К 1880-м годам это обоснование отошло на второй план, уступив место более сложному и парадоксальному: работая меньше, рабочие будут зарабатывать больше. Мэри Стюард, жена Айры Стюарда, одного из лидеров раннего восьмичасового движения, выразила это в двустишии: «Неважно, работаешь ли ты поштучно или по дням, / Уменьшение часов повышает оплату». Айра Стюард и другие лидеры рабочего класса обратили логику работодателей против них самих. Рабочие были, как выразился Джордж Макнилл в 1887 году, «торговцами временем», а их работодатели — потребителями времени. Макнилл и рыцари были согласны с Марксом, который утверждал, что так же, как «капиталист сохраняет свои права покупателя, когда старается сделать рабочий день как можно длиннее, рабочий сохраняет свои права продавца, когда хочет сократить рабочий день». Развивая логику, рабочие утверждали, что, сделав труд дефицитным, они повысят его стоимость. Более того, они утверждали, что в рыночных обществах в конечном счете именно потребление, а не производство будет способствовать росту заработной платы. Стоимость жизни и более высокий «американский стандарт» требуют повышения заработной платы. Восьмичасовой день, увеличивая досуг работников, повышал их желания, а более высокая заработная плата позволяла удовлетворять эти желания, повышала совокупный спрос, тем самым сглаживая последствия бумов и спадов в экономике, которая регулярно разрушалась при недостаточном спросе.[1305]

Сторонники восьмичасового дня были настолько уверены в этой логике, что требовали восьмичасовую зарплату за восемь часов работы, соглашаясь, по сути, на снижение оплаты. Меньшая оплата за меньший труд, надеялся Стюард, уменьшит сопротивление работодателей, которые опасались дать преимущество конкурентам, не уступившим восьмичасовому дню. Потеря дохода будет временной. Сокращение рабочего дня, по его мнению, повысит спрос на рабочую силу, а повышение спроса на труд позволит рабочим, особенно квалифицированным, добиться повышения зарплаты, что восстановит их прежнюю зарплату. Остальное сделает возросшее потребление рабочих.[1306]

Во многих отраслях промышленности рабочий день был четырнадцати— и даже пятнадцатичасовым, но энтузиазм рабочих по поводу восьмичасового дня застал ведущие рабочие организации врасплох, и они не поддержали его вначале. Анархисты продолжали считать восьмичасовой рабочий день бессмысленной реформой, поскольку он ничего не давал для свержения капитализма. Но новые профсоюзные организации, особенно неквалифицированные рабочие, приняли эту идею. Чикагская профсоюзная ассамблея, представлявшая в основном квалифицированных рабочих, без энтузиазма отнеслась к движению, которое в краткосрочной перспективе снизит их зарплату, но в январе 1886 года профсоюз каменщиков добился введения восьмичасового дня в Чикаго, а профсоюзная ассамблея — восьмичасового рабочего дня.

Ассамблея постепенно поддержала движение. Столкнувшись с восстанием членов, КЛУ изменил свою позицию к началу 1886 года. Анархисты также поддержали движение, хотя их поддержка носила лишь тактический характер. Они надеялись, что работодатели будут сопротивляться введению восьмичасового дня и тем самым спровоцируют конфликт, потенциально насильственный, который приведет к революции. По мере роста движения оно снова трансформировалось, отходя от идеи Стюарда, и породило большую фракцию, которая призывала к восьмичасовому дню без снижения зарплаты.[1307]

К апрелю в Чикаго не осталось и намека на единство рабочих; вместо этого два течения рабочего движения проводили две параллельные кампании за восьмичасовой день. Рыцари и Торговая ассамблея встретились в Кавалерийском оружейном зале. Скорее примирительно, чем конфронтационно, они требовали восьмичасового дня с восьмичасовой оплатой. Позже в том же месяце CLU и анархистская IWPA мобилизовали от десяти до пятнадцати тысяч участников и восемь оркестров на марш через центр города. Их ораторы говорили на разных языках; они пели «Марсель» там, где рыцари пели «Моя страна — это ты». Повсюду развевался красный флаг, и они требовали восьмичасового дня без снижения зарплаты. Август Спис призвал рабочих вооружаться, чтобы они могли встретить репрессии революционной силой.[1308]

К тревоге некоторых анархистов, работодатели в Чикаго начали уступать в конце апреля: кирпичники, производители сапог и обуви, некоторые из небольших упаковочных фабрик, литейные заводы, фабрики по производству рам для картин и многие другие согласились на восьмичасовой день. В целом по стране сорок семь тысяч рабочих перешли на восьмичасовой рабочий день, некоторые с понижением, а некоторые без понижения зарплаты. Лидеры чикагского восьмичасового движения опасались, что анархисты используют свое влияние на профсоюзы CLU, чтобы подорвать этот успех, поскольку анархисты считали, что уступки работодателей лишают движение его революционного потенциала. Рыцари, в свою очередь, осудили CLU «как организацию анархистов, находящихся вне закона, которые ложно [sic] утверждали, что являются… лидерами восьмичасового движения». Лидеры движения призвали к общенациональной всеобщей забастовке за восьмичасовой день на Первое мая 1886 года.[1309]

Энтузиазм чикагских рабочих в отношении восьмичасового движения был продемонстрирован в субботу, 1 мая, когда по всему городу были объявлены массовые остановки работы: Богемные лесорубы; еврейские швейники, в большинстве своем женщины и девушки; местные продавцы сухих товаров, опять же в большинстве своем женщины; железнодорожники и другие присоединились к всеобщей забастовке. Настроение было бурным и праздничным. Рыцари устроили восьмичасовой бал.[1310]

К тому времени общенациональная тенденция изменилась в пользу рабочих. Когда попытки губернаторов Канзаса и Миссури добиться от Гулда арбитражного разбирательства по делу о забастовке на Юго-Западе провалились, губернаторы осудили забастовку. Паудерли встретился с Гулдом и думал, что ему удалось достичь соглашения об арбитраже, но Гулд отказался от него, поскольку запреты федеральных судов и судов штатов укрепили его позиции. Суды запретили забастовщикам пытаться убедить других рабочих бастовать, даже мирным путем. Они арестовывали и штрафовали лидеров, которые это делали. Суды разрешали железным дорогам нанимать стрелков, которых часто назначали действовать против забастовщиков. Рыцари осуждали «золотые очки», которые Гулд надел на суды, позволяя им видеть «только права богатства».[1311]

Понедельник, 3 мая 1886 года, оказался мрачным днем в Чикаго. Сначала чикагские рыцари получили известие о том, что Паудерли капитулировал перед Гулдом в забастовке на Юго-Западе, а чикагские железные дороги и другие крупные работодатели ужесточили свою позицию против забастовщиков. Забастовка на заводе Маккормика по производству жнецов уже превратилась в партизанскую войну между рабочими и полицией, под руководством Бонфилда и пинкертонов, охранявших то, что забастовщики называли фортом Маккормика. Полиция нападала на линии пикетов, а забастовщики преследовали и иногда нападали на бастующих, когда те входили и выходили с территории завода. 3 мая Спис выступал на собрании бастующих богемских и немецких лесорубов в пределах видимости от завода Маккормик. Когда забастовщики покидали завод под полицейским конвоем, бастующие рабочие McCormick бросились им навстречу, началась драка, и полиция открыла огонь. Они убили шестерых рабочих. Вооруженные рабочие открыли ответный огонь. Шпионы, которые сначала пытались сдержать рабочих, а затем безуспешно убеждали заготовщиков древесины прийти на помощь бастующим Маккормика, были обвинены яростной антирабочей газетой Tribune в подстрекательстве к насилию. Газета превратила двести забастовщиков, участвовавших в первой драке, в десять тысяч и сделала их «боевыми пьяницами». Шпионы, разгневанные увиденным, поспешили обратно в редакцию Arbeiter-Zeitung и быстро подготовили циркуляр: «Рабочие, к оружию! Ваши хозяева выслали своих ищеек — полицию — они убили шестерых ваших братьев у Маккормика сегодня днем». Он перекликался с более ранними анархистскими призывами к рабочим вооружаться, подобно тому, как бизнесмены вооружают свои отряды. Чикагский коммерческий клуб купил пушку Гатлинга для финансируемой им компании ополченцев. Газета «Чикаго мейл» заявила, что Спис и Альберт Парсонс должны быть изгнаны из города.[1312]

Ни одна из сторон не обладала монополией на кровожадную риторику, но бизнес имел более свободный доступ к средствам насилия. В 1879 году штат Иллинойс объявил вне закона Lehr— und Wehr-Verein, военные и учебные общества рабочих, запретив любые марши и учения вооруженных людей, кроме уполномоченных ополченцев, которые теперь организованы в Национальную гвардию, и федеральных войск. Lehr— und Wehr-Verein не подчинился этому запрету. В идеале задача предотвращения и пресечения насилия должна была находиться в руках полиции, но рабочие рассматривали полицию при Бонфилде как агента работодателей и гораздо охотнее прибегали к насилию, чем к его пресечению.[1313]

Революционные анархисты, которые сетовали на сдержанность рабочих в апреле, решили спровоцировать насилие, которого рабочие избежали. Они проводили тайное собрание в салуне Томаса Грифа, готовя планы нападения на полицейские участки, когда пришло известие об убийствах у Маккормика. После вспышки насилия они отложили свои планы. Не было ни нападений на полицейские участки, ни сбора вооруженного ополчения. Вместо этого они созвали митинг в Хеймаркете на углу Рэндольф-стрит и Десплейн. Когда были напечатаны оригинальные листовки с призывом к рабочим «вооружиться и явиться в полном составе». Ни Спис, ни Парсонс не присутствовали на этом собрании, а Спис позже сказал, что когда он увидел листовки, то потребовал убрать слова, призывающие рабочих вооружаться, и напечатать новые. Однако несколько сотен оригинальных листовок все же разошлись.[1314]

4 мая забастовки продолжились, а сопротивление работодателей ожесточилось. Митинг на Хеймаркете был плохо организован и оказался меньше, чем предполагалось; на нем присутствовало около трех тысяч человек. Бонфилд руководил мощным полицейским присутствием. Выступали шпионы, а также Альберт Парсонс, который привел свою жену Люси. Сообщения о том, что он также привел своих детей — явно поступок человека, не ожидавшего неприятностей, — были оспорены. Мэр Харрисон присутствовал на собрании, чтобы следить за ситуацией и контролировать полицию. К 10 часам вечера начался дождь. Но ничего не произошло. Харрисон счел речи неуместными и велел Бонфилду разогнать свои резервы. Поклонившись толпе, мэр ускакал к себе домой. Парсонс и его семья уже уехали. Примерно через пятнадцать минут, когда в толпе собралось не более пятисот человек, последний оратор, Сэмюэл Филден, заявил, что закон был разработан и приведен в исполнение угнетателями труда. Рабочие должны «подавить его. Убить его. Остановить его…» Этого было достаточно, чтобы вызвать полицию.[1315]

Почти все согласились с тем, что произошло дальше: бомба вылетела из толпы и взорвалась среди наступающей фаланги полицейских. Затем истории расходятся на рассказы полиции, рабочих и нескольких непричастных к событиям случайных прохожих. Полиция говорит, что попала под обстрел анархистов. Рабочие и случайные прохожие утверждали, что огонь вела полиция, которая в панике стреляла не только в убегающую толпу, но и в свои ряды. Погибли семь полицейских, а также по меньшей мере пять, а возможно, и больше рабочих. Десятки полицейских и рабочих были ранены.[1316]

Эхо от взрыва бомбы звучало еще не одно десятилетие. Его непосредственный результат вызвал то, что Брэнд Уитлок, чикагский репортер, назвал «одним из самых странных приступов страха, которые когда-либо отвлекали внимание целого сообщества». Анархисты хотели поставить Чикаго на грань революции, но все, чего удалось добиться бомбардировщику, — это заставить высший и средний классы поверить, что городские рабочие находятся на грани вооруженного восстания, и одобрить практически любые репрессивные действия и приостановку гражданских свобод. Ричард Эли, экономист и сторонник «Социального Евангелия», назвал бы это время «периодом полицейского терроризма». Аресты лидеров анархистов и последующий суд над ними стали поводом для шумихи.[1317]

Этот процесс не объединил ни чикагских рабочих, ни всю страну. Раскол, выявленный Великим потрясением, стал еще более очевидным, когда забастовки провалились и по стране прокатилась волна государственных репрессий. Как ни мечтали рыцари о единстве, они объединили квалифицированных и неквалифицированных, уроженцев и иммигрантов, католиков, евреев и протестантов, не объединив их. Рыцари также не смогли избежать своего разрушительного соперничества с братствами квалифицированных рабочих справа и анархистами слева. Паудерли никогда не верил в забастовки, и теперь ему и рыцарям пришлось столкнуться с результатами своих неудач.

III

После событий в Хеймаркете, в сентябре 1886 года, Уильям Дин Хоуэллс опубликовал в журнале Harper’s, возможно, самую цитируемую колонку «Исследование редактора». Он хвалил романиста Федора Достоевского, но предупреждал, что произведения русского писателя следует ценить «только на своем месте». Его «глубоко трагическая» нота и социализм автора были неприемлемы для Соединенных Штатов. Хоуэллс считал, что американские романисты должны «заниматься более улыбчивыми аспектами жизни, которые являются более американскими, и искать универсальное в индивидуальных, а не общественных интересах».

В стране, где «подмастерья плотников и водопроводчиков бастуют за четыре доллара в день, сумма голода и холода, конечно, очень мала, а обиды от класса к классу почти не ощутимы». Было бы неправильно хвастаться, но «раса здесь пользуется условиями, в которых большинство бед, омрачающих ее летопись, может быть предотвращено честным трудом и бескорыстным поведением».[1318]

Хоуэллс написал эту колонку в июле, перед завершением судебного процесса над восемью анархистами, включая Августа Списа и Альберта Парсонса, по делу о взрыве на Хеймаркете. Ни один из них не был обвинен в том, что бросил бомбу, хотя один из них, Луис Лингг, двадцатидвухлетний и недавний иммигрант, изготовил бомбу, брошенную на Хеймаркет. Метателем бомбы, вероятно, был человек по имени Рудольф Шнаубельт, которого полиция допросила и отпустила. Он сбежал. Никого не судили за убийство; прокурор обвинил подсудимых только в сговоре с целью убийства полицейских на Хеймаркете. Прокурора самого беспокоило обвинение в заговоре, прикрепленное к убийству, в котором никто не был обвинен. Он считал, что для обвинения в заговоре необходимо доказать, что заговорщики оказывали помощь и пособничество реальному террористу.[1319]

Смертные судебные процессы по обвинению в заговоре были необычным, но не беспрецедентным явлением в XIX веке, и правила допустимости доказательств не развились до их нынешней формы. Как и в большинстве других процессов, свидетели обвинения и защиты иногда путались и не всегда заслуживали доверия. Тем не менее Лингг действительно изготавливал бомбы, несколько обвиняемых посещали собрания, на которых планировали революционное насилие и нападения на полицию, и все обвиняемые выступали с кровожадными речами и вооружались. Однако, за исключением деятельности Лингга, ничто из этого не являлось доказательством того, что они планировали взрыв или помогали террористу. Суд предоставил четкие доказательства того, что анархисты были несостоявшимися революционерами; он не доказал, что, за исключением Лингга, они помогали или пособничали тому, кто бросил бомбу. В августе чикагские анархисты были признаны виновными в заговоре, а семеро из восьми обвиняемых приговорены к смертной казни. Они должны были умереть за свои слова, а не за поступки. Их казнь, по словам Парсонса, была бы «судебным убийством». Во время неудачной апелляции их адвокат, используя ставшую привычной аналогию, сказал, что их повешение было бы равносильно повешению аболиционистов, сочувствовавших Джону Брауну. После событий в Хеймаркете в штате Иллинойс был принят закон о заговоре, согласно которому любой, кто выступал за революцию, признавался виновным в преступном сговоре, а если суд признавал, что в результате этого была унесена жизнь, то и в убийстве. Они записали этот приговор в закон штата.[1320]

Приговор анархистам стал катализатором, побудившим Хоуэллса превратить свое личное недовольство, беспокойство по поводу американского общества и крестовый поход за литературный реализм в двигатель, который разбил его собственные «улыбающиеся стороны жизни». Появился новый Хоуэллс, который считал приговор «истеричным и несправедливым», но вначале он сосредоточился, и то лишь в частном порядке, на «нецелесообразности» повешения чикагских анархистов.[1321]

Отказ анархистам в судебных апелляциях и неспособность самого Хоуэллса привлечь на свою сторону влиятельных либералов, в частности Джеймса Лоуэлла, Джорджа В. Кертиса, его редактора в Harper’s, и Уайтлоу Рида, редактора New York Tribune, ужесточили его взгляды. Человек, который в сентябре 1886 года считал, что американские рабочие могут изгнать большинство бед из жизни упорным трудом и честным поведением, в феврале 1887 года вместе со своей женой Элинор впервые посетил хлопчатобумажные и ковровые фабрики Лоуэлла. Фабрики управлялись «настолько гуманно, насколько это вообще возможно», но они заставили Хауэллов «почувствовать, что цивилизация ошибается в отношении труда, который на них страдает. Я тоже чувствовал себя таким беспомощным, понимая, каких страданий стоит исправление такой ошибки. Но это рабство».[1322]

Хоуэллс стал самым известным и неожиданным сторонником помилования осужденных на Хеймаркете. Он выступал против того, чтобы «наказывать людей за их неистовые мнения, за преступление, которое они не совершили». Рабочие сочувствовали осужденным, но не все лидеры профсоюзов присоединились к кампании за помилование. Сэмюэл Гомперс присоединился, но Теренс Паудерли защищал приговор. Многие рабочие так и не простили Паудерли.[1323]

Сотни тысяч людей подписали петицию о помиловании, адресованную губернатору Ричарду Оглсби, но они были в значительной степени заглушены требованиями прессы о казни. Оглсби, старый республиканец-радикал, был обеспокоен процессом, заявив, что если бы такой закон существовал во времена борьбы с рабством, «все мы, аболиционисты, были бы давно повешены». Но Оглсби считал, что по закону осужденные должны были просить о помиловании, а четверо из семи осужденных отказались это сделать, сославшись на то, что не совершали преступления. В итоге губернатор помиловал двоих, попросивших о пощаде. Линггу, не раскаявшемуся до конца, удалось избежать палача; он покончил с собой в своей камере. Остальные четверо были повешены 11 ноября 1887 года. Предполагалось, что падение сломает им шеи, но вместо этого они медленно задохнулись на конце веревки на глазах у 250 газетчиков и избранных свидетелей.[1324]

После казни анархистов старые разногласия между Хоуэллсом и его друзьями-либералами по поводу партийной политики показались «мелочью… в этом ярком свете». Он написал резкое и красноречивое письмо в «Нью-Йорк Трибьюн», которая присоединилась к другим газетам в праздновании казни анархистов, людей, которые погибли, писал Хоуэллс, «в расцвете самой свободной республики, которую когда-либо знал мир, за свои мнения». По логике, оправдывающей их казнь, весь пантеон республиканцев Новой Англии и радикалов — «Эмерсон, Паркер и Хау, Гиддингс и Уэйд, Самнер и Грили и все, кто поощрял войну против рабства в Канзасе», а также Уэнделл Филлипс и Генри Дэвид Торо, «чья симпатия подстрекала Брауна к убийственному мятежу в Харперс-Ферри», — заслуживали осуждения и казни. Он так и не отправил письмо, но сохранил его в своих файлах.[1325]

К началу 1888 года Хоуэллс писал Хэмлину Гарланду о едином налоге Генри Джорджа, но он не мог заставить себя рассматривать «конфискацию в любом направлении как благо». Он «еще не знает, что лучше; но я читаю и размышляю над вопросами, которые выводят меня за пределы себя и жалкие литературные идолопоклонства прошлого, я все еще раб эгоизма, но я больше не могу довольствоваться этим». Он сказал отцу, что считает, что будущее и «наша безопасность и счастье» за социализмом, но «социалисты не предлагают нам ничего определенного и практичного, за что можно было бы ухватиться». Как и многие другие жители страны, Хоуэллс все больше убеждался в недостаточности существующего порядка, но еще не был уверен в том, какой мир борется за свое рождение.[1326]

Хоуэллс был в отчаянии от системы, которую продолжал защищать его друг Джон Хэй. Хэй во многом предвидел, как либералы будут интерпретировать процесс на Хеймаркете. Для них это было лишь продолжением 1877 года, и анархистов нужно было подавить. В 1883 году Хэй опубликовал роман «Хлебопашцы», состоящий из мелодрамы и романтики, действие которого происходит в воображаемом Баффленде. В романе вымышлена злость Хэя на забастовки 1877 года. Он считал, что эти забастовки открыли «позорную правду» о том, что «правительство… совершенно беспомощно и бессильно перед лицом безоружного восстания иностранных рабочих, в основном ирландцев».[1327]

В «Баффленде» Хэя, созданного по образцу Кливленда, преуспевающие люди либо пренебрегали политикой, либо, как герой книги, неумело и без излишнего напряжения проводили реформы. Персонажи Хэя были стереотипами, говорящими клише. Диалоги сводились к «Теперь, моя красавица, ты будешь моей» и «Я предпочел бы любить ее без надежды, чем быть любимым любой другой женщиной в мире». Книга была, по словам первого биографа Хэя, «полемикой… в защиту собственности».[1328]

В книге «Хлебосолы» Соединенные Штаты предстают как резко разделенное классовое общество, объединенное лишь всеобщей любовью к деньгам. В 1874 году Хэй женился на Кларе Стоун, которую он описывал как «очень достойную молодую особу — крупную, красивую и хорошую». Она была дочерью Амасы Стоуна, человека, который, как и Эндрю Карнеги, начал делать свое состояние со строительства железнодорожных мостов и приумножил его, вложив деньги в железные дороги, Western Union и Standard Oil. Клара была набожной — «благоухала запахами пресвитерианской святости», как выразился Марк Твен, — и литературной, не будучи писателем. Со временем она стала уделять время церкви, детям и чахотке. В 1876 году Хэй переехал в Кливленд, где его тесть подарил ему в качестве свадебного подарка особняк на Эвклид-авеню рядом со своим собственным. В том же году рухнул железнодорожный мост через ущелье Аштабула на железной дороге Стоуна «Лейк Шор и Мичиган Саузерн». Окончательные подсчеты разнятся, но примерно 92 из 159 пассажиров поезда, проезжавшего по мосту, погибли. Стоун выбрал конструкцию вопреки советам своего инженера; двутавровые балки, которые прогнулись, были изготовлены на кливлендском прокатном стане Стоуна, а мост не проходил регулярный осмотр. Печи в вагонах не были самозатухающими, как того требовал закон штата, и многие пассажиры сгорели заживо.[1329]

Трагедия имела последствия. Государство провело расследование. Главный инженер железной дороги и Стоун ответили на вопросы. Затем инженер отправился домой и пустил себе пулю в мозг. Суд присяжных возложил вину за несчастный случай на железную дорогу и, в частности, на ее руководителя Стоуна. Железная дорога выплатила большие убытки, а Хоуэллс, бывший в то время редактором журнала Harper’s, осудил железную дорогу за голую жадность. Хэй горячо защищал своего тестя; Хоуэллс отказался от своих слов, восхваляя «высокий характер» чиновников железной дороги. Стоун, как это было принято у американских богачей в период личного или профессионального кризиса, уехал в Европу. Пока его тесть находился в Европе, делами управлял Хэй. Амаса Стоун не смог покинуть Аштабулу. В 1883 году, когда Хэй опубликовал книгу «Хлебопашцы», Стоун забрался в ванну в своем особняке на Эвклид-авеню и пустил себе пулю в сердце.[1330]

Выдуманная Баффландом Алгонкин-авеню была реальной Евклид-авеню Кливленда, и она настолько отличалась от Спрингфилда Линкольна, насколько это можно себе представить. Алгонкин-авеню была «длиной в три мили», и на ней «не было ни одного ветхого дома, в то время как на протяжении мили или двух домов по одну сторону… необычайно прекрасные, большие и дорогие. Все они окружены ухоженными садами и отделены от улицы бархатными лужайками». Евклид-авеню, засаженная американскими вязами, была немного длиннее и величественнее, она достигла своего пика в годы после Гражданской войны и сохранила свое значение до конца века. Элита Кливленда жила вдоль этого «ряда миллионеров». Джон Д. Рокфеллер жил здесь в одном из самых скромных домов улицы, прежде чем переехать в пригород.[1331]

Дома с арками, башнями и мансардными крышами становились все больше, грандиознее, страннее и причудливее с течением времени. В 1870-х годах архитектура представляла собой смешение шато, английских загородных домов, церквей и городских ратуш, в результате чего отдельные дома представляли собой несочетаемые части каждого из них. Позже жители остановились на подражании английским усадьбам и романским особнякам. Особняк Сильвестра Эверетта, банкира и железнодорожника, представлял собой романский дворец с круглыми и многоугольными башнями, внешними стенами толщиной в четыре фута, тридцатью пятью комнатами, сорока каминами, витражами с изображением Ричарда Львиное Сердце, спальнями в японской и скандинавской тематике. Предполагалось, что гостевой комнатой из черного дерева пользовались только приезжие американские президенты. Эверетт построил специальную звуконепроницаемую комнату без окон для своей молодой жены Элис, которая до ужаса боялась грозы.[1332]

В романе «Хлебопашцы» Алгонкин-авеню был воплощением превосходства имущих классов и объектом гнева и зависти рабочего класса. У Хэя рабочий класс казался порождением дурного воспитания, невежества и неуместных амбиций. Есть сцена, в которой герой, Артур Фарнхэм, его любовь и ее мать рассматривают и обсуждают недавно приобретенные им предметы искусства, совершенно игнорируя присутствие рабочего, ремонтирующего деревянные конструкции в библиотеке. Это был мир, в котором эстет и потребитель, а не рабочий и производитель, имел более высокий статус.[1333]

«The Bread-Winners» — это фантазия о привилегиях, которая отчасти стала реальностью. Хэй представил себе, как должна была пройти забастовка 1877 года. Фарнхэм привлек членов своего старого полка, которых вооружил за личный счет, отрядил их на службу и легко разогнал толпу. Если не считать отсутствия сопротивления рабочих, это не сильно отличалось от действий Пинкертонов и роты новой Национальной гвардии Иллинойса, вооруженной и оснащенной чикагскими купцами и промышленниками. И в фантазиях, и в реальности патрицианские формы белой мужественности занимали центральное место, а вместе с ними и тоска, которая становилась все сильнее, по ясности, добродетели и мужественности времен Гражданской войны. Это ощущение армии как идеального выражения республиканской добродетели имело давние и глубокие корни, и в последующие годы оно будет принимать как консервативные, так и радикальные формы. В демократической стране, которая не доверяла постоянным вооруженным силам и в значительной степени презирала существующую армию иммигрантов и чернокожих, предполагаемая самоотверженность и мужество солдат Гражданской войны стали идеалом, разделяемым всем политическим спектром.[1334]

Хэй, как бывший личный секретарь Линкольна, был настолько близок к великому герою Республики, насколько это вообще возможно. Он изобразил героического Линкольна и страну, преодолевшую кризис. Он все еще писал вместе с Джоном Николеем биографию Линкольна, когда вышла книга «Хлебопашцы». Эти две книги показали, как сильно изменились Хэй и страна. В своем романе Хэй сделал трудящихся дурочками демагогов, шарлатанов и преступников, которые играли на обидах, проистекающих из собственных недостатков бедняков. Справедливости ради стоит отметить, что Хэй был суров и к богатым. Бедные представляли угрозу только потому, что богатые были настолько одержимы накоплением и потреблением, что не замечали опасности. Единственное запоминающееся предложение в книге: «Богатые и умные продолжали делать деньги, строить прекрасные дома, воспитывать детей, чтобы те ненавидели политику, как они сами, и в целом откармливать себя как баранов, которые должны превращаться в баранину, когда мясник будет готов».[1335]

В «Линкольне» Хэя сохранялось старое видение свободного труда, но в «Хлебопашцах» Хэй согласился с Кларенсом Кингом, что борьба идет между «настоящими американцами» и «сбродом». Если это и было конечным наследием либеральной версии свободного труда, то Хоуэллс не желал принимать его.[1336]

15. Реформа

Какой бы страстной ни была их риторика и какими бы ужасающими ни были страхи их врагов, революция анархистов была совершенно химерической. Оставались лишь реформы. Реформаторы боролись с узами статус-кво, но когда они разрушали эти узы, отсутствие общей цели становилось слишком очевидным. Они разбежались, преследуя разные цели. Все они жаловались на коррупцию, но виды коррупции, на которых они акцентировали внимание, различались. Большинство жаловалось на преимущества немногих перед многими. Все соглашались с тем, что дух, если не форма, старых ценностей должен проникнуть в новые социальные институты и практики. Группы, изначально возлагавшие свои надежды на добровольные ассоциации, экономическое сотрудничество и моральное убеждение, признали, что их цели могут быть достигнуты только политическим путем. Законы должны были измениться.

Изменение законов требовало политических альянсов и влияния либо внутри сложившихся партий, либо новых партий. Реформаторы расширили свой репертуар, перейдя от прямых действий и пропаганды к лоббированию и поддержке отдельных кандидатов. Пытаться сделать что-то большее — поступить так, как поступили крестоносцы против рабства, и получить контроль над крупной политической партией или сформировать такую партию, которая могла бы привлечь значительную часть электората, — казалось, было выше их сил. Ни одна крупная партия реформ не сформировалась; более мелкие партии образовались для продвижения конкретных реформ. Гринбекеры и сторонники запрета чаще влияли на выборы, оттягивая голоса у одного кандидата от основной партии или другого, чем избирая своих собственных кандидатов, хотя иногда они обеспечивали голоса в Конгрессе или законодательных органах. Реформаторы продолжали работать через две основные партии, поддерживая кандидатов на выборах на местном, государственном и федеральном уровнях и пытаясь привлечь их к ответственности. Реформаторы всех мастей, но особенно евангелисты, делали американские выборы все более непредсказуемыми.

К концу 1880-х годов евангелисты, антимонополисты, рабочие, аграрии и даже либералы, стремившиеся к реформе государственной службы, добились впечатляющего, но разрозненного политического успеха. Евангелические реформаторы привлекли федеральное правительство к попыткам превратить мормонов и индейцев в американцев-протестантов, и больше, чем когда-либо, они нацелились на католиков и иммигрантов. Энтони Комсток регулировал содержание почтовых отправлений. Рыцари труда успешно агитировали за ограничение китайской иммиграции и запрет контрактного труда. Антимонопольщики успешно боролись с «монополиями», в частности с железными дорогами, несмотря на то, что принятые в результате законы часто оказывались неэффективными. WCTU лоббировала и добилась принятия законов о местном самоуправлении и преподавания «научной умеренности в государственных школах». Однако Фрэнсис Уиллард стремилась не к чему иному, как к полному запрету и неустанно добивалась этого. В 1881 году Канзас, несмотря на свои коровьи города и ковбоев, включил запрет в свою конституцию, а в 1882 году его примеру последовала Айова. Верховный суд Айовы признал эту поправку недействительной, но в 1884 году республиканское законодательное собрание Айовы приняло закон о запрете, который остался в силе.[1337]

Сочетание евангелизма и антимонополизма в законодательном собрании Айовы проиллюстрировало возможности коалиций реформаторов, а также их опасности. Членам успешных коалиций приходилось откладывать в сторону то, что их разделяло, но победа обычно напоминала им об их разногласиях. В 1880-х годах реформаторы-республиканцы вели Айову под лозунгом «Школьный дом на каждом холме и ни одного салуна в долине». Республиканский губернатор Айовы Уильям Ларраби стал одним из ведущих реформаторов умеренности и уже был убежденным антимонополистом. Айова добилась как запрета, так и создания достаточно эффективной железнодорожной комиссии.[1338]

Умеренность не всегда была связана с нативизмом, но часто это происходило. С течением своей карьеры Уиллард становилась все более терпимой, но в середине 1870-х годов она выступала за избирательное право для женщин, «чтобы Женщина, которая по инстинкту и воспитанию верна Богу и нашей стране, имела право голоса на избирательных участках, где суббота и Библия подвергаются нападкам со стороны неверного иностранного населения нашей страны». Когда воздержанность и нативизм пересекались, это сочетание могло оказаться смертельным не только для воздержанности, но и для антимонопольного движения.[1339]

Реформаторы Айовы утверждали, что запрет снижает преступность и способствует развитию школ и сбережений, но католические рабочие в Дубьюке не подчинились закону, как и немецкие фермеры-лютеране, которые входили в республиканскую коалицию. Законодательное собрание ответило на сопротивление более строгим соблюдением закона, что разозлило немецких лютеран, группу, которая не ассоциируется с протестами и гражданским неповиновением. Таким образом, реформа ослабила республиканское большинство, необходимое для поддержания реформ.[1340]

Айова стала воплощением дилеммы реформаторов. Им приходилось создавать коалиции, чтобы захватить существующие партии, но эти коалиции казались нестабильными по своей сути. По мере того как WCTU переходила от умеренности к запретам и связывала запреты с женским избирательным правом, объединение этих двух вопросов и отождествление запретов с Республиканской партией настораживало как реформаторов, не придерживающихся евангелических взглядов, так и завсегдатаев Республиканской партии. Многие суфражисты хотели сохранить женское избирательное право как отдельный вопрос и выступали против того, чтобы Уиллард в 1880-х годах отказался от республиканцев в пользу Партии запрета. Они опасались, что ассоциация избирательного права с запретом будет стоить им голосов католиков, демократов и рабочего класса.[1341]

Уиллард осознала, какие трудности создавал ее союз с Партией запрета. Она рассчитывала, что эта партия заменит «гринбекеров» в качестве самой важной второстепенной партии страны и будет удерживать баланс сил на ключевых выборах. Этого не произошло, а связь запрета и женского избирательного права, как и предсказывали ее критики, повредила движению за право голоса. Суфражисты обвиняли преждевременные запретительные меры в новых западных штатах в поражении женского избирательного права в этом регионе в 1880-х годах. Они считали, что дальнейшие усилия Уилларда по обеспечению того и другого убьют шансы женщин на избирательное право в остальных штатах Запада и Средней полосы. И за пределами местных выборов и выборов в школьные советы успех действительно оказался труднодостижимым. Вайоминг и Юта предоставили женщинам избирательное право как территории, и оба сохранили его, став штатами в 1890-х годах. Колорадо и Айдахо также приняли поправки, разрешающие избирательное право для женщин, но почти везде суфражисты терпели поражения вплоть до двадцатого века.[1342]

Бурные события 1885 и 1886 годов привели Уиллард в более глубокие воды реформ. Ее первыми союзниками были сторонники запрета на табакокурение и реформаторы бизнеса в таких городах, как Чикаго, но она отошла от них и стала частью группы, в которую входили служитель Социального Евангелия Вашингтон Гладден, либеральный статистик Кэрролл Д. Райт и экономист Ричард Эли, которые стремились основать новый журнал о реформах, затрагивающий весь спектр их причин. Она переписывалась с Фрэнсис Кливленд, молодой женой президента, которая поначалу просила держать их переписку о воздержании в тайне, поскольку воздержание вряд ли было любимым вопросом демократов.[1343]

Уиллард также установил контакт с Теренсом Паудерли из «Рыцарей труда». Как понял Уиллард, если какая-либо рабочая организация и могла связать евангельскую реформу и реформу рабочего класса, то это были Рыцари. Паудерли был католиком и сторонником умеренности; его первоначальный успех в создании «Рыцарей» заключался в том, что он соединил ирландских католиков с английскими и валлийскими протестантами. Он пытался, пусть и неумело и лишь частично, объединить черных и белых рабочих, мужчин и женщин. Он был антимонополистом и поддерживал требования Генри Джорджа о земельной реформе.

Интерес Уиллард к рыцарям встревожил ее обычных союзников. Люси Стоун писала Уилларду во время Великих потрясений: «Я со страхом и трепетом наблюдаю за вашими подходами к Рыцарям труда», которые, как считала Стоун, в основе своего кредо ставили разрушение всего бизнеса. Стоун, которая отказалась присоединиться к Элизабет Кэди Стэнтон и Сьюзен Б. Энтони в расовой травле, когда чернокожие получили избирательное право раньше женщин, не испытывала особых затруднений в защите собственных классовых интересов. Она рассказала Уилларду о проблемах фирмы Батчеллеров, производителей обуви в Массачусетсе, «находившихся в самых дружеских отношениях с их помощью», пока не появились рыцари и не заставили рабочих бастовать из-за увольнения «мальчиков, которые должны были быть уволены и заслуживали этого». А. Х. Батчеллер поклялся никогда больше не нанимать рыцарей и разорвать профсоюз. Рыцари были, — писал Стоун, — «угрозой для деловой честности и национального процветания, разве вы не видите?»[1344]

Трудовые проблемы «Батчеллера» на самом деле были следствием, а не причиной трудностей компании. В конкурентной, быстро механизирующейся отрасли фирма не поспевала за конкурентами. Изменения на обувном рынке и в организации фирмы не только поощряли инновации, но и требовали их. Батчеллер постарел, стал слабым и невнимательным. Его фирма взяла много кредитов и в 1889 году перешла под управление управляющего. Стоун свел историю, иллюстрирующую конкурентное давление, которое способствовало Великим потрясениям, к истории о доброжелательных работодателях, злых агитаторах и обманутых рабочих.[1345]

Стоун был типичным представителем либералов, испытывавших ужас перед новыми реформаторами. Влияние великих либеральных протестантских священников, таких как Генри Уорд Бичер, умерший в 1887 году, уступило расширению рамок новой евангельской реформы. Уиллард, Джосайя Стронг и даже Эли были гораздо более типичными американскими евангелическими протестантами, которые явно прислушивались к посланию Социального Евангелия.

В университетах либералы полностью отступили, особенно после возвращения новых ученых, получивших немецкое образование, и занятия ими преподавательских должностей. Сначала этические экономисты, а затем, что более важно, маржиналисты атаковали доминирующую либеральную традицию классической экономики. Маржиналисты витийствовали над Давидом Рикардо, отвергали трудовую теорию стоимости, модифицировали Адама Смита и вводили всевозможные исключения и оговорки в якобы универсальные экономические законы. Они перенесли центр анализа с производства на потребление и разгромили своих оппонентов на факультетах экономики по всей стране.

Новые «этические экономисты» выиграли научные битвы, но они были уязвимы для политического давления. Попечительские советы и стареющая либеральная интеллигенция пытались их подавить. Когда Эли похвалил Рыцарей труда, в рецензии на его книгу в Nation было написано, что «доктор Эли кажется нам совершенно неуместным на университетской кафедре». Годкин пытался добиться его увольнения из Джонса Хопкинса. Эли выжил, но, как писал Генри Картер Адамс Кларку, «плутократия уже в седле и обязательно сбросит с лошади всех, кто не едет позади».[1346]

Генри Картер Адамс был жителем штата Айова, который потерял свою либеральную и конгрегационалистскую веру и, пройдя обучение у Уокера в университете Джона Хопкинса, отправился в Германию для получения докторской степени. Там он возродился в новой вере: «Я знаю только, что английская экономика служила и служит опиатом для совести людей, которые втаптывают своих собратьев в грязь… Вопрос рабства еще не решен». По возвращении Адамс занял должность в Корнелле и выступил против узких либеральных концепций свободы, которые он когда-то принимал.[1347]

Плутократия не одобряла Адамса. После того как он выступил в защиту Рыцарей труда, высмеял свободу договора и предположил, что Рыцари представляют собой путь к демократическому контролю над промышленным производством, его уволили из Корнелла. Рассел Сейдж, один из участников банкета Блейна в 1884 году, близкий соратник Джея Гулда и член попечительского совета Корнелла, возглавил атаку на Адамса, осудив его как социалиста или коммуниста и непригодного для преподавания в американском университете. Чтобы получить назначение в Мичиганский университет, Адамс осудил анархистов Хеймаркета и выступил в защиту их приговора. Он открестился от своих похвал рыцарям и отрицал свои симпатии к социализму. Он доказал, что является достаточно безрассудным, чтобы получить должность, и добился назначения. Но он не отказался от всех своих прежних взглядов; в 1887 году он также был назначен главным статистиком новой Межгосударственной торговой комиссии, которую он подталкивал к активному регулированию, пока ему не помешали суды.[1348]

В МТП Адамс будет работать под началом Томаса Кули, человека, которого он раньше, возможно, презирал, но теперь смог найти общий язык. Быстро меняющийся мир обогнал этических экономистов, но они справлялись с ним лучше, чем их либеральные противники. Их пугал Хеймаркет, их пугали Великие потрясения, их пугали анархисты. Они предвидели возможность социальных изменений, к которым они не только не будут иметь никакого отношения, но и будут угрожать их собственному положению в обществе, которое, несмотря на все его недостатки, они все еще считали способствующим экономическому и политическому прогрессу. Они также отождествляли новые вспышки гнева и радикализма рабочего класса с этими иммигрантами, которых они считали неполноценными. Напуганные воинственными рабочими и новыми иммигрантами, находящимися под угрозой в университетах, в которых они сделали карьеру, этичные экономисты и смежные с ними ученые отступили, но не полностью капитулировали. Попечительские советы могли приструнить Генри Картера Адамса, но именно его идеи и идеи его коллег, а не идеи либеральных попечителей, побеждали в аудитории. Уильям Грэм Самнер мог изгнать Фрэнсиса Амасу Уокера из Йеля за нападки на Рикардо, но Уокер занял пост президента Массачусетского технологического института, а к концу века Самнер был фактически изгнан из академической экономики, переместив свою дисциплинарную родину в социологию, которая сама стала в значительной степени враждебной по отношению к либералам.

I

После Великого переворота рабочие обратились к политике. Многие из них считали, что урок подавления забастовок во время Великого переворота заключается в том, что экономическая справедливость требует политического успеха.

В период с 1886 по 1888 год рабочие провели собственные выборы в 189 городах и поселках. Они не собирались подменять политическую деятельность профсоюзной. Действительно, без сильных профсоюзов, способных мобилизовать рабочих в качестве избирателей, политические действия обычно терпели неудачу. Однако рабочим партиям было трудно удержаться на плаву, хотя некоторые из них, особенно на Западе, просуществовали несколько избирательных циклов. Даже в случае успеха они доминировали только на местных выборах; поскольку они в основном зависели от голосов рабочего класса, им было трудно добиться успеха на более широких аренах.[1349]

Выдвинутая в 1886 году кандидатура Генри Джорджа на пост мэра Нью-Йорка стала самой амбициозной из рабочих партий, а также попыткой создать более широкую коалицию реформ. Джордж уже был самым известным в стране антимонополистом. Хотя он не был открыто религиозен, у него были сильные евангелические наклонности и симпатии; кроме того, у него была жена-католичка. Когда Центральный рабочий союз Нью-Йорка (ЦРС), объединявший более двухсот профсоюзов и насчитывавший 180 000 членов, предложил ему баллотироваться на пост мэра в 1886 году, он потребовал доказательств поддержки со стороны членов Объединенной рабочей партии. CLU представила ему петиции с 34 000 подписей. Он принял выдвижение на массовом собрании в Купер-Юнион. Его кандидатуру выдвинул Фрэнк Феррелл, видный чернокожий член Рыцарей труда. Ирландские и немецкие рабочие CLU хорошо знали Джорджа благодаря его писательской деятельности, связи с радикальным крылом Ирландской земельной лиги и контактам с видными английскими радикалами. К моменту вступления в CLU он уже был членом «Рыцарей труда». Джордж, казалось, объединил в своем лице различные направления реформ, необходимые для победы. Даже Сэмюэл Гомперс, который позже откажется от рабочей политики, был вовлечен в кампанию, которую все участники считали полной предвестников реформ. Пропаганда единого налога Джорджа нашла отклик в Нью-Йорке. Хотя половина Манхэттена оставалась незастроенной, в городе была самая высокая в мире плотность застройки, непомерно высокая арендная плата, вопиющее неравенство и условия, которые сделали его центром экологического кризиса, поразившего нацию.[1350]

Даже больше, чем человек, момент казался подходящим. Великое потрясение привело в ярость нью-йоркских рабочих, которые и без того злились на домовладельцев, и они выместили свой гнев на Таммани, судах и своих работодателях. В Нью-Йорке Великое потрясение было вызвано ожесточенной и жестокой забастовкой, которая распространилась от линии «Dry Dock Horsecar» на все трамвайные линии Нью-Йорка и Бруклина. В этих трамвайных забастовках участвовали злодеи-работодатели прямо из мелодрам девятнадцатого века. «Дьякон» Ричардсон, ярый бруклинский баптист, владел компанией Dry Dock Horsecar Line, чьи рабочие трудились до шестнадцати часов в день. Он налагал на них многочисленные штрафы и лишал зарплаты. Они потребовали повысить зарплату до двух долларов в день. Ричардсон отказался. Полиции пришлось собрать 750 человек (25 процентов городского населения), чтобы позволить одному вагону проехать четыре мили в обе стороны. Когда все трамваи в городе объявили забастовку, Ричардсон уступил, удовлетворив основные требования и согласившись на арбитраж по остальным.[1351]

Вслед за этим последовала забастовка на Бродвейской железнодорожной линии, которую возглавлял Джейкоб Шарп. Полиция снова вмешалась в борьбу с рабочими, которые в ходе этой и других забастовок прибегли к бойкотам. Подавляя бойкоты, суды признали пятерых организаторов CLU виновными в заговоре и вымогательстве и отправили их в тюрьму Синг-Синг. Рабочие расценили эти приговоры как прямое посягательство не только на их интересы, но и на их права как граждан.[1352]

Забастовка против Шарпа провалилась, но версия позолоченного века «нужен вор, чтобы поймать вора» привела Шарпа к краху. Роско Конклинг служил советником комитета сената штата Нью-Йорк, расследовавшего дело Шарпа и его связи с олдерменами Нью-Йорка. Комитет обнаружил, что Шарп подкупил весь совет олдерменов — людей Таммани, конкурирующих демократов округа и республиканцев, чтобы получить продление своей прибыльной франшизы. В итоге Шарп оказался в тюрьме, а законодательное собрание аннулировало его железнодорожный устав, но лишь некоторые из олдерменов отбывали тюремные сроки. В совокупности эти события наглядно продемонстрировали преимущества, получаемые рабочими, если они контролируют городскую политику, и привели убедительные аргументы в пользу независимого политического действия. Рабочие переделали старый республиканский язык, чтобы заявить, что правительство превратилось в коррумпированную сделку между богатыми и политическими боссами. Они поклялись вернуть город, утверждая, что экономические изменения могут произойти только благодаря политическим действиям.[1353]

Чтобы победить, Джордж должен был выдвинуть достаточно широкую платформу реформ, чтобы привлечь избирателей из рабочего класса и этнических групп, которые обычно шли в Таммани, и привлечь некоторых избирателей из средних слоев населения Нью-Йорка. Трудности, с которыми он столкнулся при создании такой коалиции, символизировал человек, ставший публичным защитником иммигрантов и рабочего класса Нью-Йорка: Джозеф Пулитцер. Джордж ожидал и получил оппозицию со стороны существующих партий и массовой прессы города. Однако противодействие крупнейшей газеты города, Pulitzer’s World, не было предрешено, даже несмотря на то, что Пулитцер был ярым демократом. Еврейский иммигрант из Венгрии и ветеран Союза, Пулитцер сколотил свое состояние на газете St. Louis Post Dispatch. В 1883 году он купил у Джея Гулда убыточную газету New York World, которую он описывал как мумифицированный труп. Он считал Гулда финансовым и политическим вампиром, но это был бизнес; он заплатил за газету премию, а затем занял у Гулда большую часть покупной цены. Если Пулитцеру не удастся воскресить этот труп, он будет обречен. За два года он увеличил тираж «Уорлд» с 15 000 до 153 000 экземпляров. К 1888 году он снова почти удвоился и достиг 300 000. Он ориентировал издание — богато иллюстрированное, просто, но ярко написанное, склонное к сенсациям и реформам — на иммигрантскую, городскую аудиторию. Чарльз и Мэри Бирд так охарактеризовали журналистику газеты при Пулитцере: «Она до предела использовала трагедию и комедию современной жизни во всех ее составляющих — сексе, обществе, преступности, извращениях, любви, романтике и эмоциях в целом». Он освещал борьбу ирландских националистов, в которой участвовал Джордж, и подробно описывал ужасы русских погромов. В 1889 году, после публикации романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней», он отправил своего репортера Нелли Блай побить рекорд романа. Он публиковал ее телеграфные отчеты, пока она не вернулась через семьдесят два дня. Мэтью Арнольд ввел термин «новая журналистика» для обозначения популярной прессы и осудил такие газеты, как «Уорлд», как «пернатые».[1354]

Пулитцер привлекал эклектичный набор друзей и союзников, и Джордж, безусловно, входил в спектр его возможностей. Либералы презирали Пулитцера, а его враги нападали на него как на «жида» Пулитцера, но издатель, недолго и несчастливо бывший конгрессменом-демократом в 1884 году, считал Джефферсона Дэвиса своим другом и нанимал Роско Конклинга в качестве своего адвоката. Если от какой-либо газеты и можно было ожидать поддержки Джорджа, то это была «Уорлд». В итоге Пулитцер оказался верным демократом, а Джордж — нелояльным демократом, угрожающим свергнуть демократическую партию города.[1355]

Джордж день и ночь выступал по всему городу и нанял сотни суррогатов — некоторые из них были реформаторами из среднего класса, включая Уильяма Дина Хоуэллса, — чтобы они выступали за него. Таммани предложили Джорджу место в конгрессе, если он откажется от выдвижения Объединенной рабочей партии. Они сказали ему, что он не сможет победить, что они будут считаться с ним, но они признали, что его кандидатура «поднимет ад», чего они предпочли бы избежать. Однако «поднимать ад» было и предпочтением, и специальностью Джорджа. Хотя Джордж сосредоточился на едином налоге как на решении проблемы разорительной арендной платы в Нью-Йорке, он безоговорочно баллотировался как кандидат от рабочего класса. Его платформа включала ключевые требования профсоюзов: сокращение рабочего дня, повышение зарплаты, контроль рабочих над условиями труда, государственная собственность на железные дороги и телеграф, прекращение вмешательства полиции в «мирные собрания» и искоренение коррупции.[1356]

Генри Джордж вряд ли был враждебен капитализму, но он осуждал систему, в которой «большинство из нас — 99 %, по крайней мере, — должны платить другому 1 % по неделям, месяцам и кварталам за привилегию оставаться здесь и работать как рабы». На Манхэттене оставались свободные земли, но «нигде в цивилизованном мире мужчины, женщины и дети не были так тесно упакованы друг с другом». Простые ньюйоркцы страдали, в то время как «несколько человек» извлекали выгоду из роста арендной платы и стоимости земли, вызванного ростом населения. Джордж был единственным кандидатом, который хотя бы косвенно затронул проблему экологического кризиса в городе. Его поддержал Чарльз Уингейт, журналист, ставший «санитарным инженером», который отчаялся в том, что частная благотворительность и моральное возвышение помогут решить проблемы нью-йоркских квартир и окружающей среды.[1357]

Кандидатура Джорджа вызвала тревогу в связи с тем, что Клуб Лиги Союза назвал «нынешним бунтом рабочих этого города». В этом заявлении подразумевалось, что существует определенная группа, против которой можно восстать. И она была. К 1886 году американские и европейские наблюдатели писали о плутократии и «аристократии богатства». Очень богатые люди — гораздо более многочисленная группа, образующая буржуазию в европейском понимании, — боялись Джорджа и мобилизовались против него. Они возникли и укрепились в Нью-Йорке как реакция на решительно настроенный рабочий класс этого города. Эта буржуазия — торговцы, фабриканты, строители, инвесторы и обслуживающие их профессионалы — сознательно считала себя людьми собственности, понимая, подобно Джорджу и его сторонникам, что собственность в Нью-Йорке сосредоточилась у небольшого меньшинства жителей.[1358]

В американском обиходе «люди с собственностью» стали синонимом капиталистов, но Джордж различал нью-йоркских богачей по источнику их богатства. Он не возражал против купцов, фабрикантов и даже капиталистов, вкладывающих деньги в производительные предприятия. Он пытался отличить их от рантье, которые разбогатели просто за счет земли и ресурсов, но к моменту его предвыборной кампании такие различия становились все более бесплодными не только потому, что источники дохода совпадали, но и потому, что по мере того, как новая элита объединялась в целостный социальный класс, способ получения человеком богатства имел меньшее значение, чем само богатство.

Незадолго до Гражданской войны Джон Джейкоб Астор и, что еще более впечатляюще, Корнелиус Вандербильт создали первые большие состояния в стране, скопив индивидуальное богатство в таких же невиданных масштабах, как и размеры их особняков. До 1880-х годов такие состояния оставались необычными, их обладатели были скорее чудаками природы, чем людьми, которым можно подражать. Еще в 1877 году Лидия Мария Чайлд считала, что Вандербильты и Стюарты — богатая нью-йоркская купеческая семья — «не образуют класс, их слишком мало». Все более многочисленными становились люди, стоящие ниже их, те, кого она называла «классом джентльменов».[1359]

Десятилетие спустя Асторы, Стюарты и Вандербильты были уже не одиноки. Железные дороги, подъем производства и финансовый рынок привели к появлению новых огромных состояний. Объединение отраслей в более крупные холдинги добавляло меньшие состояния, поскольку те, кого выкупали такие люди, как Рокфеллер или Карнеги, оказывались с более чем достаточными средствами для жизни и не нуждались больше в труде. Это уже не было простой компетенцией. Они могли позволить себе значительные расточительства. Эти приезжие населяли романы Хоуэллса, а затем Эдит Уортон. Они также стали темой книги Фредерика Таунсенда Мартина «Уход праздных богачей», которую он написал в начале XX века, оглядываясь на вторжение нуворишей в нью-йоркское общество.[1360]

Книга Мартина была плачем по миру свободного труда и американского дома, утраченного, как он считал, в Позолоченный век. Он писал о том, что «Библию больше не читают, … религия утратила свою силу, … Конституция и законы попираются богатыми и сильными, а бедные и слабые больше не хранят их». Мартин писал как «богатый человек», но он тосковал по тем временам, когда «большие состояния были очень редки» и когда было «время жатвы возможностей на земле».[1361]

Проницательный, веселый, умеющий уловить слабости класса, среди которого он жил и который презирал, Мартин вспоминает о нападении приезжих на старые деньги Нью-Йорка, которые «с удовольствием называли себя аристократией Америки». Нувориши сформировали «армию, лучше обеспеченную, лучше вооруженную богатством, чем любая другая армия, когда-либо штурмовавшая цитадели общества». Штурм набирал обороты по мере приближения к концу века. Это была армия «людей, которые не работают», но владеют огромным количеством собственности. Именно эта армия объединилась в оппозицию Джорджу.[1362]

Новые богачи Мартина сконцентрировались в Нью-Йорке, но они также проживали в Чикаго, Питтсбурге и Сан-Франциско. Самые забавные части книги — это просто рассказы об их экстравагантности, от домашних обезьян, которых кормили с серебряных тарелок, до званых обедов, на которых устрица каждого гостя была украшена черной жемчужиной. Американские миллионеры относились к Европе как к гигантской распродаже. А. А. Коэн, бизнесмен из Сан-Франциско, в классической инвективе позолоченного века назвал Чарльза Крокера из Центральной тихоокеанской железной дороги «живым, дышащим, ковыляющим памятником триумфа вульгарности, порочности и нечестности». Вульгарность сыграла против него не меньшую роль, чем порочность и нечестность.[1363]

Взрыв дурного вкуса создал возможности для социальных арбитров консолидировать интересы буржуазии вокруг чего-то большего, чем собственность. Формирование класса подразумевало нечто большее, чем общие экономические интересы, и для того чтобы связать нью-йоркскую буржуазию в единый класс, требовалась культурная и социальная работа по преодолению различий между ними. Социальные арбитры создавали самосознание класса с похожим образованием, похожими вкусами, общими развлечениями и общими связями. Богатые люди отправляли своих детей в одни и те же частные школы, в Гарвард и Йель. Семьи купцов, финансистов и промышленников вступали в браки. Старые нью-йоркские семьи как подтверждали, так и отказывались от своего социального авторитета, открывая с разной степенью изящества и сопротивления балы, оперу и весь нью-йоркский светский сезон для новых богачей. Метрополитен-опера, Метрополитен-музей и Нью-Йоркская филармония выполняли тонкую политическую работу, устанавливая стандарты вкуса и искусства и создавая общую культурную идентичность для новой буржуазии.[1364]

Когда Фредерик Мартин утверждал, что «класс, который я представляю, не заботится о политике», а только о «своих собственных интересах», он был не совсем прав. Но он был достаточно прав. В случае крайней необходимости они были готовы отказаться от Республиканской партии, к которой принадлежало большинство. Кандидатом, от которого отказалась нью-йоркская элита, был Теодор Рузвельт. Он был одним из них, но в то же время являлся противоположностью праздных богачей, поэтому Мартин восхищался им. Рузвельт разделял с Мартином и многими другими представителями своего класса глубокую культурную тревогу, но он боролся за ее преодоление. Рабочие представляли собой вызов не только экономическим интересам буржуазии, но и их мужественности. Американские мужчины среднего и высшего классов, которые когда-то якобы были невосприимчивы к лишениям благодаря активной жизни на природе, превратились в неврастеничную массу городских «мозговых рабочих». В 1889 году Уильям Блейки, бывший спортсмен из Гарварда, опубликовал в журнале Harper’s Weekly статью «Как стать сильным и оставаться таким», в которой отразилась тревога, побудившая мужчин и женщин по всей стране прибегнуть к велосипедам, тренажерным залам и штангам.[1365]

Рузвельт был фанатично предан идее фитнеса и мог дойти до истерики из-за опасности, которую представляли рабочие, а также западные антимонополисты, но он также был готов вступить в коалицию с рабочими и евангелическими реформаторами. Будучи членом ассамблеи, он сотрудничал с Сэмюэлем Гомперсом. Когда он писал о политике машин в «Сенчури», он делал это с характерным сочетанием мужественного блеска, ностальгии по прежней Америке и твердого принятия реалий нового времени.

Соединенные Штаты. Рузвельт выразил восхищение организацией Таммани, если не ее избирателями. Рузвельт перешел из социального мира, где люди носили такие имена, как Чонси, Поултни и Эмлен, в Ассамблею Нью-Йорка, где члены носили такие фамилии, как Мерфи, Шенли, Хиггинс и Гидеон. Гидеона он назвал «евреем из Нью-Йорка, который был судебным приставом, а теперь торгует спиртным». Он назвал основную массу демократов в Ассамблее «злобными, тупо выглядящими негодяями», и его каталог этих людей создал коллективный портрет либерального политика-демократа: «решительное расшатывание представлений о 8-й заповеди», «либо тупой, либо идиот — скорее всего, и то, и другое», а также «неимоверно грубый и низкий грубиян… в прошлом призовой боец… более чем подозрительно, что он начал свою жизнь карманником». К тому времени, когда он баллотировался в мэры и увидел, как «идиоты», «грубияны» и воры обходят и перехитряют его, его взгляды стали более трезвыми. Он признавал, что политика — это бизнес, хотя и не считал, что она должна быть таковым, и знал, что бизнесмены так же преданы классовым интересам, как и рабочие. Свои взгляды он выразил в статье о политике Нью-Йорка, опубликованной за месяц до выборов, а значит, написанной задолго до них. Откровенность статьи была признанием того, что его кандидатура обречена. Он уже заказал билет в Англию, где собирался снова жениться. Его политические амбиции остались. Он намеревался, по его словам, «стать одним из представителей правящего класса».[1366] Отказавшись от Рузвельта, республиканская элита Нью-Йорка сделала его сноской в предвыборной кампании. Они присоединились к «Таммани» и «Демократическим ласточкам» — процветающей и в основном протестантской оппозиции «Таммани» в Демократической партии, чье насмешливое прозвище произошло от хвостов их официальных фраков, чтобы победить Джорджа. Они поддержали демократа Абрама Хьюитта, зятя Питера Купера — богатого промышленника и реформатора, выступавшего против рабства, который в 1876 году баллотировался в президенты от партии «Гринбэк». Купер был известен как друг рабочих и основатель «Союза Купера» — учебного заведения, в котором Джордж принял номинацию. Любовь к нему помогла его зятю. Хьюитт был человеком, против которого Таммани обычно выступает, но 1886 год не был обычными выборами. В условиях, когда большая часть ее избирателей перешла на сторону Джорджа, Таммани не могла победить, не создав новую коалицию, выходящую за рамки обычных деловых интересов, которые наживались на машине, и включающую либеральных демократов и республиканцев.[1367]

Хьюитт верил, что догмы свободного труда все еще актуальны в индустриальном обществе. Он считал, что «самопомощь — это средство от всех бед, на которые жалуются люди», но в его убеждениях не было той классовой ярости, которая была характерна для многих его богатых современников. Он не выступал против профсоюзов из принципа; он помогал предавать гласности злоупотребления, которые послужили причиной забастовки 1877 года. Джордж выступал против классового правления и за «народ», но Хьюитт, богатый человек, чье избрание зависело от перехода на его сторону элитных избирателей и их союзников, обвинял и Джорджа, и Рузвельта в проведении классовых кампаний. Лейбористская партия, по его словам, пыталась «организовать один класс наших граждан против всех остальных классов». И когда Хеймаркет был еще свеж, он осудил партию как сборище «анархистов, нигилистов, коммунистов [и] социалистов». Он заглянул еще дальше в прошлое, чтобы затронуть основной страх имущественных классов Северной Америки и Европы. Предложения Джорджа возродили бы «зверства Коммуны». Что касается Рузвельта, то Хьюитт назвал его кандидатом миллионеров.[1368]

Кульминацией выборов стало обращение Джорджа к рабочим и Таммани к католической церкви. Десятки тысяч сторонников Трудовой партии прошли на Юнион-сквер под транспарантами с надписями «Рабочие города не анархисты! Дух 76-го еще жив» и «Честный труд против жульнических помещиков и политиков». В ответ Таммани мобилизовал католическую иерархию, которая уже пыталась помешать чрезвычайно популярному отцу Эдварду Макглинну поддержать Джорджа. Макглинн бросил вызов архиепископу Майклу Корригану, заявив, что он не отказался от своих «прав и обязанностей гражданина», когда стал священником. Корриган отстранил его от приходских обязанностей, а незадолго до выборов епархия совместно с Таммани выпустила заявление, в котором утверждалось, что подавляющее большинство католического духовенства выступает против Джорджа. В воскресенье перед выборами Таммани распространила его у дверей приходских церквей.[1369]

Как иногда случается на американских выборах, победил наименее исторически значимый кандидат. На выборах, изобиловавших обычными фальсификациями, Хьюитт получил 90 552 голоса. Джордж получил 68 110 голосов, а Рузвельт — 60 435, что примерно на 20 000 голосов меньше, чем обычно голосуют республиканцы. Джордж активно участвовал в выборах среди ирландских и немецких католиков, принадлежащих к рабочему классу, и особенно преуспел среди растущего числа еврейских иммигрантов. Он утверждал, вероятно, с полным основанием, что Таммани пересчитала многие его голоса, добавив их к общему числу голосов демократов. Таммани получила голоса католиков из среднего класса и, с помощью церкви, голоса самых бедных и недавних ирландских иммигрантов. Победу Хьюитту принесли «Ласточкины хвосты» и республиканцы.[1370]

Джордж проиграл, но практически все участники рассматривали его кампанию как победу и предвестник власти рабочих. Газета Pulitzer’s World считала, что «человеку без политической поддержки, без машины, без денег или поддержки газет» удалось набрать так много голосов. Джордж, никогда не преуменьшавший своих достижений, считал эти выборы «Бункер Хиллом». Рабочие «разожгли огонь, который никогда не погаснет». Он готовился к более масштабной кампании в масштабах штата в следующем году.[1371]

Хьюитт оказался ужасным мэром. Его предложения по финансированию благоустройства и созданию рабочих мест в итоге запутались в противоречиях. Он порвал с Ричардом Крокером, боссом Таммани, который поддерживал его, и ополчился не только против рабочих, но и против иммигрантов. Он отказался рассматривать парад в честь Дня святого Патрика и запретил вывешивать флаг трилистника на здании мэрии в день парада. «Америкой должны управлять американцы», — заявил он. На следующих выборах Хьюитт не смог добиться выдвижения от демократов. Ласточкины хвосты выдвинули его как независимого кандидата. Он крупно проиграл.[1372]

Сильные результаты Джорджа были не единственным обнадеживающим знаком для обращения рабочих к политике. Во время восьмичасовой забастовки, получившей название «резня в Бэй-Вью», губернатор Висконсина по совету местных властей отправил на улицы Милуоки ополченцев. Отряд польских ополченцев открыл огонь по толпе поляков, которые вырвались из-под контроля рыцарей и Центрального профсоюза в этом городе. Ополченцы убили пять человек, в том числе ребенка, направлявшегося в школу, и старика, стоявшего в своем саду. В ответ власти устроили облаву на анархистов, социалистов и весь окружной исполнительный комитет «Рыцарей труда». Восьмичасовая забастовка провалилась, но когда суд над лидером «Рыцарей» Робертом Шиллингом закончился приговором присяжных, он заявил, что «отомстит — путем голосования». И он это сделал. Рыцари, немецкие и польские иммигранты составили ядро Висконсинской народной партии. За пределами Милуоки и нескольких других городов она не проявила особой силы, но, несмотря на противодействие католической церкви, она захватила власть в городе и округе Милуоки и избрала конгрессмена. Новый окружной прокурор снял оставшиеся обвинения с Шиллинга и рыцарей.[1373]

В Чикаго профсоюзная рабочая партия объединила рыцарей и социалистов и получила 25 процентов голосов на выборах в округах. Она избрала семь кандидатов на должности в штате и почти избрала конгрессмена. В язвительном упреке демократам, контролировавшим Чикаго во время забастовки, она отняла достаточно голосов, чтобы округ Кук достался республиканцам. В Цинциннати гнев рабочих на подавление восьмичасового движения также привел к успеху рабочего билета в 1886 году. После забастовки на Юго-Западе рабочие партии доминировали в Канзас-Сити (штат Канзас) и продержались там все десятилетие. Рабочий билет в Денвере оказался менее успешным.[1374]

На Среднем Западе появление рабочих билетов осложнило усилия реформаторов по поддержанию работоспособных альянсов. Айова стала иллюстрацией их проблем. Реформаторам Айовы и без того пришлось столкнуться с напряженностью, вызванной успехом запретительных мер и регулирования железных дорог, а тут еще они столкнулись с быстрым ростом и столь же быстрым падением успешных рабочих/антимонополистических билетов. В 1886 году партия «Рыцари труда» свергла местную бизнес-элиту и одержала победу в Клинтоне, штат Айова. Победа оказалась недолгой, потому что на следующий год ирландские рабочие-католики, поддержавшие рабочий билет, отказались от него, отправив мэра-антимонополиста Клинтона в отставку. Генри Ф. Бауэрс, который сыграл важную роль в победе антимонополистов, возложил вину за отступление на священника, который призывал своих прихожан голосовать против действующего мэра. В ответ на это Бауэрс помог основать Американскую защитную ассоциацию в 1887 году; сначала он основывал эту организацию на борьбе с антимонополизмом, но когда в 1890 году он вывел ее на национальный уровень, он переосмыслил ее как пробуждение протестантской Америки против подрывной деятельности католической церкви.[1375]

Бауэрс был тем типом, которого американская политическая система уже выкашивала и будет выкашивать снова. Его успех в распространении нативизма и антикатолицизма вглубь реформаторского движения ослабил шансы на создание широкого альянса. Бауэрс использовал резервуар недоверия к католикам и иммигрантам, взращенный спорами о государственных и церковно-приходских школах, угрозой дешевой рабочей силы и зачастую откровенно реакционными и антидемократическими настроениями католической иерархии.[1376]

Когда Бауэрс переходил к ксенофобии, он умело рассказывал истории происхождения, основанные на обыденных институтах американской жизни: школах, политических партиях и братских организациях вроде масонов. Бауэрс плел личную историю, которую выдавал за национальную. Его опыт был похож на посягательство на все, что коренные американцы-протестанты ценили в своей стране: ее возможности, свободу от старых иерархий и автократии Европы, а также способность избирателей объединяться для осуществления перемен. Он считал, что в детстве ему мешала могущественная, заговорщическая и мстительная католическая церковь. Он вызывал воспоминания, чтобы подтвердить то, чего никогда не было, — нередкая черта в мемуарах. Чувствуя недостаток формального образования, Бауэрс утверждал, что в детстве в Балтиморе католическая церковь отказала ему в образовании, заставив закрыть государственные школы. Мать Бауэрса отдала его на домашнее обучение, но это произошло не потому, что государственные школы закрылись. На самом деле они расширялись.[1377]

К 1893 году в АПА состояло более миллиона членов. Она была парадоксально нативистской, подчеркивая англосаксонские протестантские корни страны, но при этом не выступая против всех иммигрантов. Особенно сильна она была среди британских и канадских иммигрантов, которые привезли в США свои связи с антикатолическим Оранжевым орденом. Газеты АПА печатали поддельные папские энциклики, призывающие к восстанию католиков, и кормили своих приверженцев привычными историями о монахинях, заключенных в монастырях, но ораторы АПА были способны добавить новые технологии к старым заговорам. Они утверждали, что существует секретный кабель для передачи сообщений между Белым домом и архиепископом Балтимора Гиббонсом.[1378]

Подобные истории привлекали легковерных, но католическая церковь предоставляла немало боеприпасов для АПА. Усилия церкви и католических политиков по подрыву государственных школ были вполне реальными, как обнаружила Флоренс Келли в Чикаго. Несмотря на закон штата об обязательном образовании, в 1892 году в девятнадцатом округе Чикаго было 2957 мест для 6976 школьников. Келли возглавила кампанию по строительству новых школ, за которую боролся олдермен Джон Пауэрс, ирландский католик, выступавший против государственного образования и стремившийся к развитию церковно-приходских школ. Пауэрс заблокировал первую попытку Келли, но в 1893 году новая школа была построена.[1379]

Расколы, открывшиеся в Клинтоне, штат Айова, и реакция Бауэрса на них были симптомами проблем реформы. Когда евангелисты выступали за воздержание, женское избирательное право, социальную чистоту и образование на английском языке, они усиливали этнокультурные политические разногласия, которые реформаторам необходимо было преодолеть, чтобы создать альянс большинства. И все же евангелисты не могли отказаться от этих мер; они, как подчеркивал Джозайя Стронг, были ядром их попытки искупить и реформировать Америку.

В последние десятилетия конца XIX века ни один евангелический реформатор и интеллектуал, за исключением, пожалуй, Фрэнсиса Уилларда, не выделялся больше, чем Джосайя Стронг. В отличие от Генри Джорджа, он взял на себя идеологическую задачу превратить широко распространенное недовольство в последовательную политическую программу. Книга Стронга «Наша страна, ее возможное будущее и ее нынешний кризис» вышла в 1885 году, как раз накануне Великих потрясений. Стронг видел, как рука Божья действует в американском обществе, что не было чем-то необычным, но Бог наложил свою руку на новые места. В «Боевом гимне Республики» Бог маршировал с армиями Союза по Югу, но в «Нашей стране» почти не упоминается рабство, а его отмена рассматривается лишь как признак прогресса человечества, хотя он писал в то время, когда разделение между черными и белыми углублялось и закреплялось в виде «Джима Кроу», социального разделения черных и белых людей по закону. Книга «Наша страна» продемонстрировала переход американского разговора о расе от продвижения чернокожих к размышлениям о расовой судьбе англосаксов и угрозе ей.[1380]

Стронга мало кто оседлал так, как прогресс, но тогда прогресс был любимой лошадью страны. Стронг не сомневался в ее происхождении: ее родителями были «во-первых, чистое, духовное христианство, а во-вторых, гражданская свобода». Чем больше Стронг писал, тем тяжелее становился груз, который нес прогресс. Прогресс был в его первом предложении, и он развивал его, начиная с первой главы. Как и другие американцы, он видел прогресс в эксплуатации американских ресурсов, производстве богатства и увеличении количества вещей. «Материальный прогресс Соединенных Штатов», — заявил он, — «совершенно не имеет аналогов в мировой истории», но он также связывал материальный прогресс с социальным и религиозным. Он превозносил телеграф, паровую энергию и рост изобретательства в основном потому, что паровая энергия устранила пространство, а телеграф и популярная пресса «привели умы в контакт», открыв их для христианства, распространения либеральных идей индивидуализма и повышения ценности человеческой жизни.[1381]

Считая прогресс чем-то большим, чем материальное благополучие и быстрые перемены, Стронг представлял грозную американскую интеллектуальную традицию. Он распознавал прогресс по тому багажу, который он нес: воздержанность, субботство, демократия, протестантские, но несектантские школы и «честь», оказываемая женщине. Препятствия на пути прогресса проявлялись в росте католической церкви, употреблении спиртных напитков, разводах, социализме и господстве тех «американских баронов и лордов труда», которые «развили деспотизм, гораздо более деспотичный и более изнурительный, чем тот, против которого восстали тринадцать колоний».[1382]

Стронг выстроил «Нашу страну» таким образом, чтобы сделать ее не столько праздником, сколько предупреждением. Обращаясь к ряду опасностей для прогресса — романизму, социализму, мормонизму, богатству и городу, — он отразил чувства Позолоченного века. В «Взгляде назад» Эдварда Беллами использовалась та же техника, хотя прогресс и опасности отличались от Стронга. Другие американцы тоже были склонны изображать небеса, которые находились сразу за более близкими адами. Страхи упадка и утраты никогда не могли полностью стереть убежденность в конечном прогрессе. Внятные американцы, Уильям Дин Хоуэллс и Джейн Аддамс, основательница чикагского «Дома Халла», колебались между головокружительным энтузиазмом в отношении будущего и почти отчаянием по поводу своей страны. В этом они тоже отражали эпоху.

Стронг пытался не просто отразить эпоху, он пытался объяснить ее. Он хотел прояснить, почему Соединенные Штаты стали родиной прогресса, а американцы — людьми, призванными преодолевать его трудности. Ответы он черпал из солянки мистической географии, популярного дарвинизма, евангелического христианства и современной медицинской науки. Все они отражали представления того времени. Сама идея прогресса означала, что настоящее лучше прошлого. Англосаксы, по мнению Стронга, были самой последней расой, а «самое благородное потомство времени — последнее». Естественный отбор создал англосаксов и сделал их наиболее приспособленными к жизни.[1383]

Космос сговорился со временем и расой, чтобы сделать Соединенные Штаты современной родиной прогресса. Стронг апеллировал к географическому мистицизму, к которому американцы уже давно были пристрастны и который делал средние широты северного полушария широтами прогресса. Поскольку территория Соединенных Штатов была последней, заселенной высшей расой, именно там должна была расцвести более высокая цивилизация.[1384]

Стронг игнорировал, не знал или творчески интерпретировал данные, которые подрывали его расовый триумфализм. Не зная, что американцы становятся все меньше, он провозгласил их более высокими и прославил это как признак их физической формы. Он воспринял идею Джорджа Бирда о нервозности американцев и превратил ее в признак «утонченной нервной организации», которая приведет к высочайшей цивилизации. Даже иммигранты, которых он в целом считал неполноценными, если им не позволят подавить англосаксонское ядро нации, создадут своего рода гибридную энергичность в новой арийской расе.[1385]

Такое слияние элементов в Соединенных Штатах конца XIX века, заключил Стронг, не могло быть случайностью; оно было частью Божьего плана. Бог «готовил англосаксонскую расу к тому часу, который обязательно наступит в будущем мире». Приближался момент финального состязания между расами, и Бог готовил англосаксов к победе и завоеваниям. Бог Стронга был евангелическим, а не кальвинистским, и англосаксы должны были выбрать свою судьбу. Бог наделил их способностями — умением создавать богатства, «гением колонизации», — которые, если их правильно использовать, приведут американцев к распространению по всему миру, и у других рас не только не останется другого выбора, кроме как покориться, но и будут рады сделать это. Стронг приправил свой расизм религией, чтобы объяснить, почему американцы сделают правильный выбор. У всех цивилизаций есть свои пороки, и без «соли» христианства англосаксы поддались бы собственному материализму. Он считал народное правительство провиденциальным и необратимым, но без христианства оно может скатиться к анархизму.[1386]

Исключение религии из государственных школ, мормонизм, распущенность, социализм, экономическое неравенство, рост городов и истощение запасов пахотных земель в совокупности представляли собой «могучую чрезвычайную ситуацию» не только для страны, но и для всего мира, поскольку Америка должна была стать «правой рукой Бога в его битве с невежеством, угнетением и грехом в мире». Соединенные Штаты были «избранной нацией… избранным народом», призванным возглавить «последние конфликты христианства за обладание миром». К избранным относились не все американцы. Стронг рассматривал большинство городских рабочих — иммигрантов, католиков, потенциальных социалистов — не как союзников, а как препятствия в борьбе за реформы, которую христианские реформаторы уже представляли себе как всемирную битву. Уиллард и WCTU распространили крестовый поход за воздержанность за границей, где он слился с миссионерскими усилиями протестантов. Суфражисты научились формулировать требования о предоставлении женщинам избирательного права как проистекающие не из гражданства, а из белизны и цивилизации. Как и Уиллард, они часто ставили под сомнение мудрость предоставления права голоса чернокожим мужчинам и католическим иммигрантам.[1387]

Стронг исходил из аналогичных предпосылок. Он признавал, что иммиграция приносит «неоспоримые выгоды», но она также «служит почвой, питающей жизнь нескольких самых вредоносных порождений нашей цивилизации». Стронг представлял «типичного иммигранта» как «европейского крестьянина, чей кругозор был узок, чье моральное и религиозное воспитание было скудным или ложным, а представления о жизни — низкими». Среди них было непропорционально много нищих и преступников. Они развратничали по субботам и пропагандировали спиртное. Многие из них были мормонами и католиками, другие — социалистами. Он изобразил их как сброд, и «нет более серьезной угрозы для нашей цивилизации, чем города, управляемые сбродом». Они могут быть гражданами, но они не американцы, и «их аппетиты и предрассудки — настоящий рай для демагогов». В каждой республике существует «тупиковая линия невежества и порока, и когда ее касается средний гражданин, свободные институты погибают». Соединенные Штаты были в опасности достичь этой черты.[1388]

Стронг и Джордж разделяли многие из тех же евангелических и свободных трудовых импульсов; оба укореняли свой антимонополизм в старом либерализме, хотя и отошли от многих индивидуалистических предпосылок. Но если Джордж обратился к востоку и искал союза с рабочими и иммигрантами, то Стронг обратился к западу и призвал евангелический средний класс к работе по завоеванию и искуплению. Стронг провозгласил, что судьба мира зависит от Соединенных Штатов, а судьба Соединенных Штатов — от Запада. Если американцы воспользуются возможностями, предоставленными Богом, они достигнут расовой судьбы англосаксонского господства и христианского обращения мира. Если же они потерпят неудачу, то конец XIX века завершится катастрофой и упадком.[1389]

Антикатолические и антииммигрантские настроения евангелических реформаторов вроде Стронга ослабляли шансы на создание широких реформаторских коалиций, но также и упадок рыцарей, с которыми Уиллард пытался наладить партнерские отношения. Великое потрясение сильно ослабило рыцарей, а их попытка организовать организацию на Юге нанесла им дополнительные раны. На фоне последствий Хеймаркета рыцари обратились к Югу, где они решали проблему разногласий между белыми и черными рабочими и начали масштабную организационную кампанию.

На десятом ежегодном съезде Рыцарей труда в Ричмонде, штат Вирджиния. Фрэнк Дж. Фаррелл, «цветной делегат окружной ассамблеи № 49», представил съезду генерального мастера Уоркмана Паудерли. При Паудерли рыцари были относительно эгалитарны по отношению к чернокожим, но требовали исключения китайцев. По рисунку Джозефа Беккера. Frank Leslie’s Illustrated Newspaper, 16 октября 1886 г. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–120765.

В октябре 1886 года, в последние месяцы Великих потрясений, в Ричмонде, штат Вирджиния, где Рыцари проводили интегрированный съезд в сегрегированном городе, развернулась удивительная сцена. Фрэнк Феррелл, чернокожий делегат от 49-го округа Ассамблеи Нью-Йорка и человек, выдвинувший Генри Джорджа в мэры Нью-Йорка, был одним из примерно шестидесяти тысяч чернокожих рыцарей. Когда в отеле в Ричмонде Феррелу отказали в номере, вся делегация в знак солидарности покинула это место.[1390]

Паудерли, стремясь привлечь чернокожих членов на Юге, пригласил Феррелла представить его на платформе. Через Клан-на-Гаэль и Американскую земельную лигу Паудерли впитал в себя безуспешные попытки Патрика Форда привить борьбу ирландцев в Ирландии и Америке к борьбе за права для освобожденных людей. В своей речи Феррелл вел себя как ортодоксальный рыцарь, отказываясь проводить резкие различия между экономикой, политикой и социальной жизнью. Он говорил об «усилиях рыцарей по улучшению положения человечества». Среди целей, которые он перечислил, была «отмена тех различий, которые поддерживаются вероисповеданием или цветом кожи». Это были «суеверия».

Феррелл откупорил джинна, а Паудерли, чьи симпатии всегда находились в противоречии с тем, что выдавалось за прагматизм, попытался засунуть его обратно. Он опошлил символизм и силу вступления Феррелла, отступив к традиционному различию между юридическим и социальным равенством, которое, по его словам, «не может регулироваться законом. В святость круга у камина не могут вторгаться те, кому там не рады».[1391]

Но это различие было безнадежным и опасным. Феррелла исключили из гостиницы, а не из дома, и в тот же вечер он и его товарищи по окружной ассамблее 49 попытались провести интеграцию в ричмондском театре, что привлекло в театр вооруженную толпу белых на следующий вечер. Белые утверждали, что их отвращение к социальному равенству проистекает из желания защитить святость домашнего очага, но гостиницы и театры — это частные предприятия, привлекающие общественную клиентуру. Была ли это защита «кружка у камина»? О чем именно говорил Паудерли? Эти инциденты наэлектризовали чернокожих и привели в ужас белых. Разгневанные белые на Юге знали, что социальное равенство — равный доступ к школам, предприятиям и транспорту — является следствием политического равенства, и они не собирались с этим мириться. Пресса Юга нападала на рыцарей за то, что они разрушают необходимые барьеры между расами.[1392]

Как это часто бывает, привлекательность рыцарей оказалась глубже, чем их способность поддержать тех, кого они организовали, и на Юге они столкнулись с особенно серьезными препятствиями. Большая часть наемного труда на Юге была занята в добывающих отраслях, причем лесозаготовительная промышленность давала больше рабочих мест, чем любая другая отрасль Юга. Северные лесорубы, осознав надвигающуюся нехватку белой сосны из-за чрезмерной вырубки лесов на верхнем Среднем Западе, пришли на Юг, где ее было вдвое больше, чем во всей остальной стране вместе взятой. Южная желтая сосна захватила большую часть транссисиппийского рынка, который когда-то занимала белая сосна. Но рабочие места в лесах и лесопильные заводы просуществовали лишь до тех пор, пока существовала древесина. Промышленность и ее рабочая сила, в основном чернокожая, были преходящими. Работа в лесу и на мельницах была опасной и низкооплачиваемой, но для многих молодых людей она оказалась предпочтительнее издольщины. Как только лес вырубался, отрасль уходила; в большинстве мест она не порождала никакого значимого долгосрочного развития на местах. Изолированность лесозаготовительных лагерей и непостоянство рабочих делали эту отрасль трудноорганизуемой.[1393]

Промышленность Юга была значительной, но за исключением производства сигарет, она отставала от Северной в капиталовложениях и техническом мастерстве. Джеймс Бьюкенен Дьюк, ветеран Конфедерации и фермер, процветал на продаже табака в 1870-х годах, и когда он перешел к производству сигарет, то первоначально привлек в Северную Каролину квалифицированных рабочих-иммигрантов для их скручивания. Однако квалифицированный рабочий мог скрутить только четыре сигареты в минуту, и в 1885 году Дюк сделал ставку на машину для скручивания сигарет Bonsak, одновременно создавая центры дистрибуции в крупных городах для продажи своих сигарет массового производства. К 1890 году он объединился с четырьмя своими ведущими конкурентами и создал American Tobacco Company — современную, механизированную, интегрированную корпорацию. По своему вниманию к затратам и деталям American Tobacco больше напоминала Carnegie Steel, чем другие предприятия Юга. Дюк сосредоточил производство на шести фабриках, и к 1898 году они выпускали 3,78 миллиарда сигарет в год. Для подготовки табака по-прежнему требовалась неквалифицированная рабочая сила, как правило, чернокожая на Юге, но производство осуществляли машины. Даже когда цена на сигареты снизилась, прибыль American Tobacco выросла: от 42 до 56 процентов в 1890-х годах. Компания диверсифицировала свое производство, открыв фабрики на севере страны и в Дареме. Штаб-квартира компании переехала в Нью-Йорк. Наличие продукта, вызывающего привыкание, принесло свои плоды.[1394]

Рыцари сосредоточились на двух сегрегированных отраслях: текстиле и производстве сахара. Текстильная промышленность зависела от труда белых женщин и детей. На южных текстильных фабриках плохо оплачиваемый труд женщин и детей составлял примерно две трети рабочей силы в 1880-х. Уборка сахарного тростника и производство сахара были тяжелым и жестоким трудом, зависящим в основном от чернокожей рабочей силы.[1395]

Паудерли продолжал выступать против забастовок как крайнего средства, но сочетание отчаянно бедных южных рабочих, жаждущих улучшить свое положение, против непокорных и все более организованных и наглеющих работодателей делало забастовки неизбежными. В 1886 году белые текстильщики в Огасте, штат Джорджия, устроили забастовку, и работодатели ответили локаутом и выселением из служебного жилья. Рыцари не оказали особой помощи, а то, что пришло, было слишком поздно. Фабриканты не стали рисковать. Они использовали расовую приманку, обвиняя рыцарей в поддержке социального равенства и утверждая, что они будут способствовать замене белых рабочих на черных. К ноябрю забастовка потерпела поражение, и рыцари больше не представляли угрозы для текстильной промышленности Юга.[1396]

Той же осенью попытки организовать преимущественно чернокожих работников сахарного тростника в Луизиане не увенчались успехом, но в течение 1887 года они продолжались в рамках подготовки к следующему сезону сбора урожая. В этом регионе уже была история организованного сопротивления чернокожих плантаторам. Около десяти тысяч работников сахарного тростника объявили себя рыцарями, потребовали права на заключение коллективных договоров и бастовали, требуя ежедневной зарплаты в 1,25 доллара. Когда белые работодатели привели бастующих, враждебные толпы, как мужчин, так и женщин, встретили их на железнодорожной станции. Работодатели убедили губернатора мобилизовать ополчение, которое выселило забастовщиков и разместило их на плантациях. Когда ополчение отошло, за дело взялись белые дружинники, и в городе Тибодо произошла перестрелка, спровоцировавшая нападение на забастовщиков. Дружинники планомерно перемещались по городу, выслеживая и казня лидеров забастовки и забастовщиков.

Мэри Пью, белая женщина, которая наблюдала за убийствами и чьи сыновья принимали в них участие, признала этот конфликт расовой войной. Ее «тошнит от ужаса перед этим. Но я знаю, что так и должно быть, иначе нас всех убили бы раньше. Я думаю, это решит вопрос о том, кто будет править, негр или белый человек? На ближайшие 50 лет, но это было сделано хорошо…» Мстители убили десятки людей и ранили сотню или больше. Это был конец рыцарей в сахарной стране. Никто не был привлечен к ответственности, не говоря уже об осуждении.[1397]

II

Несмотря на расовые, религиозные и этнические барьеры, стоявшие на пути межрегиональных реформаторских альянсов, мощное антимонопольное движение все же сформировалось. Дробление старых этнокультурных союзов, объединявших демократов и республиканцев, в сочетании с глубоким гневом по поводу коррупции и неравенства подпитывали все еще не сформировавшийся запрос на реформы.

Антимонопольное движение зародилось в рамках земельного вопроса, столь важного для Генри Джорджа и единого налога, но оно вышло далеко за рамки земельных вопросов и, если уж на то пошло, за рамки Джорджа. Нападки на земельные гранты западных железных дорог начались в 1870-х годах, но основной акцент антимонопольной реформы был сделан на железнодорожных тарифах. За исключением борьбы за федеральные земельные гранты, основные законодательные усилия по контролю над железными дорогами были в основном возложены на штаты, несмотря на кажущуюся эксцессивность усилий Джона Х. Рейгана, генерального экспостмастера Конфедерации и конгрессмена от Техаса, по обеспечению федерального регулирования. В 1870-х годах Рейган добивался регулирования, чтобы помочь Тому Скотту, который обещал продлить Техасскую и Тихоокеанскую железные дороги в округ конгресса Рейгана. Рейган разработал свой закон, чтобы наказать конкурентов Скотта за препятствование развитию Техасской и Тихоокеанской железных дорог, подобно тому, как Скотт помог Калифорнийской железнодорожной комиссии наказать Южную Тихоокеанскую железную дорогу. Таким образом, возмущение Рейгана «несправедливой дискриминацией перевозчиков общего пользования» изначально было политически корыстным. Будучи убежденным расистом, он не считал «несправедливой дискриминацией» требования южан к железным дорогам о сегрегации их чернокожих пассажиров. Его волновали тарифы на грузоперевозки. Республиканский контроль над Сенатом означал, что законопроекты Рейгана отправлялись туда умирать. Неудача не умерила его пыл. Он осуждал железные дороги и тех, кто их защищает, за стремление свести людей «к крепостному праву, нищете и вассальной зависимости». Возникновение «аристократии богатства с монополиями и бессрочными контрактами, которые запрещены и осуждены всеми нашими конституциями», угрожало республике, «разрушая… все оплоты гражданской свободы». Монополия уничтожила бы само американское мужское начало, а вместе с ним «ту личную свободу и независимость, которая является гордостью каждого американского гражданина». Американцы перестанут быть гражданами и станут подданными.[1398]

В 1880-х годах антимонопольное большинство — комбинация демократов и республиканцев — обычно управляло Палатой представителей, и Рейган направил себя и свое дело в Сенат, который последовательно отвергал регулирование. В 1886 году принятие федерального регулирования железных дорог в той или иной форме казалось неизбежным. В январе того года сенатский комитет по межштатной торговле сообщил, что «ни по одному общественному вопросу народ не был так единодушен, как по предложению, что Конгресс должен взять на себя регулирование межштатной торговли в той или иной форме». Когда в октябре Верховный суд в деле Wabash, St. Louis & Pacific Ry. Co. v. Illinois постановил, что государственное регулирование межштатной торговли неконституционно, стало ясно, что Конгресс примет какой-либо законопроект.[1399]

Большинство крупных магистральных линий, осуществлявших межгосударственную торговлю, не обязательно были против регулирования; они просто хотели, чтобы оно служило их интересам, и стремились к тому, чтобы их практика была санкционирована законом и обеспечивалась государственным регулированием. Более честные из них признавали правоту многих слов антимонополистов. Финансисты, стоявшие во главе большинства корпораций, занимались грабежом и мародерством, но была группа новых корпоративных лидеров, которые презирали их как буканьеров или троглодитов, людей, чья власть и интересы вышли далеко за пределы их возможностей. Чарльз Фрэнсис Адамс намеренно отделял себя от современных ему магнатов, которые обладали «особенностями self-made men». Они не умели ни организовывать, ни делегировать полномочия: «Все их умы устремлены к предельной простоте и первичным отношениям работодателя и наемного работника». Системы переросли их, и работники рассматривали их как «капиталистов, не имеющих никакого интереса ни к ним, ни к собственности, кроме как для того, чтобы извлекать деньги из них и из нее».[1400]

Адамс называл себя менеджером, активно участвующим в превращении железной дороги «Юнион Пасифик» в эффективное и прибыльное предприятие. Выступая с лекцией перед студентами Гарвардского колледжа в 1886 году, он сказал им, что организация — это теперь все: «Отдельные личности увядают, а целое становится все больше и больше». Своей задачей на посту президента он считал поддержание гармонии в работе целого. Адамс возлагал надежды на руководителей среднего звена; ему нужны были люди, которые смотрят в будущее, честны, терпеливы, осторожны, внимательны и миролюбивы. Ссоры не оплачивались.[1401]

Реальная корпорация оказалась несколько иной, чем та, которую Адамс описывал студентам Гарварда. Одно дело — разработать организационные схемы и процедуры бухгалтерского учета; совсем другое — обеспечить их функционирование в соответствии с планом. Такая, казалось бы, простая задача, как ограничение дивидендов, выплачиваемых инвесторам, деньгами, полученными в качестве прибыли, оказалась сложной. Стандартные формы бухгалтерского учета для железных дорог в 1879 году рассчитывали прибыль просто как разницу между доходами и расходами. Не было современного расчета амортизации, только затраты на фактический ремонт и замену, не было расчета нормы прибыли на капитальные активы и способа подсчитать капитал, фактически вложенный в дорогу. Подсчитать и распределить прибыль было сложно, а вот отнять стоимость было сравнительно легко. Это включало в себя манипуляции с выпусками и ценами на акции и облигации, перекачку дивидендов и активов в карманы инсайдеров, а также закладывание компаний до последнего и последующую их продажу ничего не подозревающим покупателям.[1402]

Рациональных менеджеров среднего звена, которых так хотел Адамс, также оказалось трудно найти. Фактические менеджеры часто повторяли недостатки финансистов, контролировавших дороги. В частной беседе Адамс высмеивал Union Pacific как «худшую школу управления железными дорогами, которая сейчас есть в стране». Неэффективность и мошенничество были повсюду — наследие контроля Гулда над дорогой, считал Адамс. «Как хозяин, так и человек», — писал он. «Крупные операции господ Гулда и [Рассела] Сейджа на фондовом рынке столь же несомненно привели к системе казнокрадства и ростовщичества во всей организации в ее подчиненных частях, как пример резких сделок и нечестности приводит к еще более резким сделкам и нечестности». Еще хуже была готовность менеджеров среднего звена, как и финансистов, рисковать чужими деньгами, причем не столько из жадности, сколько из мужественности. В «девяти ссорах из десяти, стоивших больших денег», Адамс винил «подчиненных», которые, как правило, «не чувствовали ответственности своего положения». Он жаловался Джею Гулду, что

Средний железнодорожный служащий… настолько ревностно относится к тому, что он с удовольствием называет престижем или честью компании, к которой он принадлежит, что он всегда готов вовлечь ее в осложнения, которые могут стоить ей миллионов, либо через конкуренцию, либо через ложную конкуренцию, чем видеть, как она несет убытки, которые могут не достигать и десяти тысяч долларов. Около девяти десятых всех железнодорожных бед страны, насколько я могу судить по своему опыту, связана с этим плодотворным источником.

У среднего железнодорожного менеджера «не было ни рассудительности, ни благоразумия, ни совести». Гармония, мир и рациональность находились на стадии разработки. Царила мужественность.[1403]

Объяснять экономику с помощью классической экономики — Давида Рикардо, Адама Смита и Томаса Мальтуса — все равно что ссылаться на волшебника в сказке, чтобы объяснить, как работает локомотив. Либералы представляли себе рынок как совокупность рациональных субъектов, преследующих свои собственные интересы. Все имели равный доступ к информации и равный выбор — участвовать или не участвовать. Каждая сделка была отделена от всех предшествующих или последующих. Это были основополагающие идеи свободного труда и laissez faire. Они возникли в оппозиции к рабству и феодализму и эффективно боролись с ними, но в новой индустриальной экономике они казались практически неуместными. Там, где либеральный рынок должен был быть прозрачным, справедливым и состоять из отдельных сделок между отдельными людьми, на самом деле рынок был непрозрачным, несправедливым и состоял из связанных сделок между субъектами, имеющими огромное влияние и власть.

Лидеры новой экономики были так же нетерпимы к унаследованным рецептам, как и новое поколение академических экономистов. Организованный капитал, мир, в котором на вершине стоят инвестиционные банкиры и руководители корпораций, не обращал внимания на проповеди о конкуренции, индивидуализме, laissez-faire и невидимой руке. Некоторые, например Чарльз Э. Перкинс из Burlington, придерживались принципа laissez-faire, но Джон Д. Рокфеллер, Эндрю Карнеги, Коллис Хантингтон, Дж. П. Морган, Чарльз Фрэнсис Адамс и Маркус Ханна активно работали над устранением конкуренции, которую они считали в конечном итоге вредной, и внедрением вполне видимой руки в работу экономики. Однако между их попытками упорядочить экономику и успехом в этом деле была существенная разница.

В конце 1880-х гг. среди капиталистов росли настроения, что индустриальная экономика, скорее всего, поглотит их, чем обогатит, а среди рабочих было еще более острое ощущение, что зубы уже грызут их кости. Герберт Спенсер, возможно, и был настроен на конечное благотворное влияние этой экономики, но мало кто из ее реальных участников был в этом уверен.

Чарльз Фрэнсис Адамс с 1870-х годов играл центральную роль в организации железнодорожных корпораций — доминирующей корпоративной формы — для снижения конкуренции и управления ею. Прежде чем стать президентом Union Pacific, он вместе с Альбертом Финком управлял Eastern Trunk Line Assaciaton, основаннаю в 1877 году. Она представляла собой гигантский железнодорожный картель, в который входили великие восточные магистрали — Пенсильванская, Нью-Йоркская центральная, Балтимор и Огайо и Эри. Идея заключалась в объединении перевозок, установлении единых тарифов, арбитраже споров и, по сути, в регулировании конкуренции. Это было частью более широкой тенденции стандартизации и консолидации, которая привела к созданию стандартных часовых поясов (1883) и стандартной колеи (1886), чтобы облегчить составление расписания и перемещение вагонов с линии на линию. Пулы расцвели по всей стране в 1880-х годах, но большинство из них быстро зачахли. У них не было законных средств контроля. Если члены пула жульничали, вели поддельные бухгалтерские книги, давали скидки привилегированным клиентам под столом и делали все остальное, что сделало железнодорожный бизнес поговоркой о сутяжничестве и коррупции, пул не мог ничего сделать, кроме как исключить их, что, конечно же, прекращало существование пула. Компании, не стеснявшиеся обманывать своих клиентов, без колебаний обманывали друг друга. «Наш метод ведения бизнеса, — писал Адамс, — основан на лжи, обмане и воровстве: все это плохо».[1404]

Адамс считал государственное регулирование необходимым средством для снижения конкуренции. Адамс и Финк понимали, что, если правительство не узаконит и не обеспечит соблюдение законов, пулы не смогут преуспеть. Таким образом, к 1886 году вопрос заключался не в государственном регулировании, а в том, какую форму оно примет. С политической точки зрения, основные различия были воплощены в законопроекте Рейгана, который полагался на местные суды для обеспечения соблюдения закона, и в законопроекте Каллома, поддержанном многими железнодорожниками, который полагался на назначаемую экспертную комиссию, которую любили ортодоксальные либералы и ненавидели антимонополисты как «наемных апологетов железных дорог».[1405]

С экономической точки зрения различия заключались в двух влиятельных книгах. В 1886 году Джеймс Хадсон опубликовал «Железные дороги и республика» — книгу, которую антимонополисты вроде Рейгана приняли, а Адамс, ненавидевший многие вещи, презирал. Хадсон обобщил жалобы более консервативных антимонополистов. Железнодорожные тарифы, как и практически все другие цены, в 1880-х годах снижались, но дело было не в снижении общих тарифов. Суть жалоб, как сообщил сенатский комитет по межгосударственной торговле, заключалась в «практике дискриминации в той или иной форме». «Очень важно обеспечить равенство».[1406]

Дискриминация стала ключевым словом в лексиконе антимонополистов, поскольку затрагивала материальные интересы миллионов людей и основные понятия республиканской справедливости. Когда железные дороги при прочих равных условиях взимали разные тарифы с одного грузоотправителя и его конкурента, когда они предлагали разные тарифы в разных городах и когда они взимали разные тарифы за разные формы одного и того же продукта — пшеницы и муки — они дискриминировали граждан республики, которая дала им жизнь. Хадсон осуждал эту несправедливость и ее последствия. «Когда железные дороги взимают с одних грузоотправителей больше, чем с других, и больше за милю пути от одного места до другого», то «равенство всех людей отрицается дискриминацией корпораций, которые создало правительство». Богатство «не распределялось между всеми классами в соответствии с их промышленностью или благоразумием, а концентрировалось среди тех, кто пользуется благосклонностью железнодорожной власти; а общая независимость и самоуважение стали невозможны». Это подрывает «нацию разумных, уважающих себя и самоуправляющихся свободных людей», и результат был бы «немногим лучше национального самоубийства». Панацеей Хадсона была конкуренция.[1407]

Но Адамс и многие другие руководители компаний считали проблемой конкуренцию и полагали, что для функционирования железных дорог необходима дискриминация. Для железных дорог чем длиннее перевозка, тем ниже стоимость тонны, поскольку груз требует меньше обработки, а дорогостоящее оборудование не простаивает. Чтобы иметь возможность перевозить сыпучие грузы, такие как пшеница, кукуруза, уголь и минералы, необходимо было различать короткие и длинные рейсы и устанавливать соответствующие тарифы. Некоторые грузоотправители пострадают, другие выиграют, но, как утверждали железные дороги, общественные интересы от этого только выиграют.[1408]

В 1885 году Чарльз Фрэнсис Адамс поддержал новую книгу «Железнодорожный транспорт» Артура Твайнинга Хэдли, молодого профессора Йельского университета. Хэдли предложил поправку к laissez-faire и либеральному евангелию. Конкуренция не во всех отраслях обеспечивает наилучший результат. В некоторых отраслях, в частности на железных дорогах, конкуренция приводила к неэффективности и разорению. Огромные первоначальные затраты на строительство железных дорог привели к появлению «невозвратного капитала», который практически невозможно изъять, и сделали дублирование маршрутов чем-то вроде безумия. Конкуренция либо приводила всех к разорению, либо порождала то, что должна была предотвратить: монополию. Лучше всего было признать неизбежность такого исхода и предусмотреть сотрудничество и регулирование. Единственной альтернативой была организация существующих железных дорог в несколько огромных систем, которые поглотили бы или ликвидировали более мелкие дороги. Как и Адамс, Дж. П. Морган считал конкуренцию неэффективной; он предпочитал, чтобы банкиры поощряли синдикаты, предоставляющие кредиты для финансирования более крупных, объединенных железных дорог.[1409]

Разногласия по поводу законопроектов о реформе варьировались в зависимости от региона и партии. Демократы, жители Юга, пограничных штатов и Среднего Запада отдавали предпочтение законопроекту Рейгана; северо-восточные республиканцы и демократы поддерживали законопроект Каллома, но республиканцы Среднего Запада были менее восторженны. Закон о межгосударственной торговле 1887 года, разработанный конференц-комитетом, объединил части обоих законопроектов в почти неработоспособную амальгаму. Конкретные запреты Рейгана на скидки и дискриминацию по тарифам, которые ставили дальние перевозки в привилегированное положение по сравнению с короткими, были исключены, и законопроект привел к созданию комиссии, которую он ненавидел. Однако Рейган добился принятия положения, требующего публичного размещения тарифов на грузовые перевозки, — реформы настолько элементарной, что необходимость принятия закона для ее обеспечения многое говорит о железных дорогах XIX века. Рейган также лишил железные дороги того, чего они больше всего хотели: пулы стали бы незаконными. В этих двух аспектах законопроект способствовал развитию конкуренции. Однако расплывчатость формулировок закона, как писал циничный Адамс, «приносила много хлопот судам и гонораров адвокатам». Тем не менее, даже Адамс считал, что плохой законопроект лучше, чем вообще никакого, поскольку «нынешняя система настолько плоха, настолько прогнила, настолько коррумпирована, что долго продолжаться не может». Еще более циничный Хантингтон рассуждал, что законопроект запрещает пулы, «но, полагаю, есть способ разделить трафик, который так же хорош, как и пул».[1410]

Адамс и Хантингтон, однако, недооценили МТП и Чарльза Кули, либерального теоретика судебной системы, которого Адамс называл «второсортным судьей, несколько утратившим свою полезность и давно уже полностью утратившим способность к росту». Адамс часто смешивал высокомерие и проницательность. В данном случае он был просто высокомерен. Опыт Кули, накопленный им в 1860-х годах в связи с деятельностью железнодорожных корпораций и ростом наемного труда, все дальше уводил его от его знаменитого «Трактата о конституционных ограничениях, налагаемых на законодательную власть штатов Американского Союза» (1868), посвященного защите индивидуальных прав на собственность, к реформистской позиции, направленной на социальное равенство, которая вылилась в прогрессивизм. Его все больше беспокоили судебные выводы, которые Стивен Филд и другие либеральные судьи делали из его «Трактата», и он все больше симпатизировал регулированию корпораций. В качестве главного статистика ICC он привлек Герберта Бакстера Адамса, который скептически относился к способности конкуренции способствовать справедливости или эффективности в железнодорожной отрасли. Под влиянием Герберта Бакстера Адамса и его собственного сына, социального психолога Чарльза Кули, он сосредоточил внимание ICC на справедливом распределении транспорта и его преимуществ. Он по-прежнему стремился к широким возможностям и экономической децентрализации, которые лежали в основе его прежних убеждений, но теперь он считал государственное регулирование лучшим способом их достижения в мире могущественных железнодорожных корпораций. Верховный суд уничтожит и его усилия, и ICC, но он направил комиссию к цели, которой она достигнет два десятилетия спустя.[1411]

Где антимонопольные реформаторы наиболее тесно сходились с одной из основных партий, так это в вопросах тарифов. Здесь антимонополисты всех мастей были ближе всего к демократам, к магометанам и к своим собственным либеральным корням. Тарифная реформа была особенно заманчивой, поскольку существовала относительно эффективная административная система, способная обеспечить соблюдение любых изменений, внесенных реформаторами.[1412]

В декабре 1887 года президент Кливленд повысил ставки реформ, взявшись за тариф. Президенты Позолоченного века не выступали с ежегодными посланиями к Конгрессу лично. Вместо этого они отправляли письменное послание, которое, как правило, было утомительным и анодированным. Послание Кливленда не было ни тем, ни другим. Он предупредил о грядущем финансовом кризисе, который будет спровоцирован растущим профицитом казначейства, и обвинил в этом тариф.[1413]

Кливленд использовал профицит казначейства, чтобы придать тарифной реформе срочный характер. Профицит привел к тому, что деньги в казначействе оказались заблокированы в период дефляции, но президент ранее, казалось, не знал об этом и не беспокоился. Он внес значительный вклад в рост профицита, наложив вето на законопроекты, направленные на его сокращение, поскольку выступал против повышения пенсий ветеранам. Его решение принять тариф сочетало в себе идеологию и политический расчет. Он считал, что защитный тариф позволяет правительству манипулировать торговлей, поощряя одни интересы и ущемляя другие, что противоречит его либеральным убеждениям об ограниченном правительстве и свободе рынка. Атака на тариф также поставила его в один ряд с антимонополистами, не являвшимися его естественными союзниками, которые считали его ненужным и несправедливым налогом, приносящим «огромные прибыли» немногим, но наказывающим массу потребителей повышением цен. Сочетание профицита с тарифной реформой казалось хорошей предвыборной тактикой.[1414]

Кливленд, вероятно, не предполагал, с каким энтузиазмом демократы-реформаторы облачат либеральные аргументы против тарифов в одежды антимонополизма, экономического равенства, прав рабочих и опасностей экономической концентрации. Послушав демократических сторонников тарифной реформы, легко подумать, что вся партия переметнулась в антимонопольный лагерь. Сол Лэнхем из Техаса провозгласил, что «в этой стране ни один человек или группа людей не имеют права на то, чтобы их богатство создавалось на законодательном уровне». Тариф был «матерью трестов», триумфом алчности над свободой; он концентрировал богатство, в то время как народ «опускался все ниже и ниже в нужде, убогости, деградации и убожестве». Она создала условия, при которых «миллионы не владеют ничем, а немногие владеют миллионами».[1415]

Демократы представили законопроект Миллса, который республиканцы назвали мерой свободной торговли, но который на самом деле был относительно умеренной тарифной реформой, направленной на снижение импортных пошлин на основные товары. Законопроект прошел Палату представителей и умер в Сенате, но не раньше, чем вызвал дебаты, которые продолжались до президентской кампании 1888 года. Дебаты быстро переросли в более широкую дискуссию о промышленной экономике.

Профицит не был той почвой, на которой республиканцы хотели бороться с тарифными вопросами. Они пытались использовать привычную тактику, противопоставляя реформу реформе, но предпочтительные для них реформы — расходование излишков на программы социального обеспечения — были заблокированы вето Кливленда на увеличение пенсий и провалом программы помощи образованию, спонсируемой Генри Блэром. Законопроект Блэра об образовании был направлен на снижение высокого уровня неграмотности в Соединенных Штатах, особенно на Юге, и неспособности адекватно финансировать южные общие школы. Расходы на школьное образование — один из самых ярких показателей разницы между Севером и Югом. В 1880 году шестнадцать бывших рабовладельческих штатов потратили на образование около 12 миллионов долларов. Бывшие свободные штаты выделили более чем в пять раз больше. В Северной Каролине штат тратил 87 центов на одного ребенка. Только пять штатов тратили на образование своих детей 2 доллара и более на одного ученика. Средние расходы на одного ребенка в северных штатах варьировались от 4,65 доллара в Висконсине до 18,47 доллара в Массачусетсе, и только в двух других штатах они были ниже 5 долларов на одного ученика. Результаты были предсказуемы. Хотя процент неграмотных в стране с 1870 по 1880 год снизился с 20 до 17 процентов, их общее число выросло с 5,7 до 6,2 миллиона. Они были сосредоточены на Юге, где проживало 65 % неграмотных. В целом по Югу 37 % населения было неграмотным, а в Южной Каролине этот показатель достигал 54 %. Во многом это было наследием рабства, поскольку уровень неграмотности среди чернокожих составлял 75 %.[1416]

Республиканцы ловко составили законопроект, чтобы отвадить от него южных демократов. Поскольку формула федеральной помощи школам в законопроекте Блэра была привязана к уровню неграмотности, большая часть первоначальных ассигнований в размере 10 миллионов долларов должна была пойти на Юг, что в какой-то мере уравновешивало непропорционально большую сумму пенсионных фондов, уходивших на Север. Хотя законопроект получил сильную поддержку южан, его поддержка не была всеобщей. Сторонники Нового Юга, понимая, что неграмотность ложится тяжким бременем на экономику, и будучи уверенными в своей способности контролировать ассигнования, в большинстве своем выступали за федеральную помощь. Противники же осуждали законопроект как неконституционный, защищали права штатов и общие школы, а также осуждали законопроект как меру Реконструкции — федеральное вмешательство, направленное на помощь чернокожим. Демократы Севера понимали, что законопроект — это способ сохранить высокие тарифы, и выступали против него. В 1880-х годах законопроект выиграл в Сенате, но так и остался заблокированным в демократической Палате представителей.[1417]

Билль Блэра создал странную пару. Уиллард, считавший христианство и образование «отцом и матерью всех реформ» и основой «христианского американского дома», был убежденным сторонником законопроекта. Противники были неоднозначны. Светские либералы, южные бурбоны и католики объединились в оппозиции. Либералы опасались коррупции, а католическая иерархия — еще большего влияния протестантов на школы; и те, и другие считали, что контроль над школами должен оставаться на местном уровне. Блэр обрушился с критикой на католиков на заседании Сената и призвал депортировать иезуитов из США. Он стал объединять «нераскаявшуюся южную аристократию» и «иезуитскую оппозицию». Билль Блэра так и не стал законом. Разница между Севером и Югом осталась, но число детей в школах все равно почти утроилось — с семи миллионов в 1870 году до почти двадцати миллионов к 1915 году. Общие расходы выросли почти в десять раз по сравнению с 63 миллионами долларов, потраченными в 1870 году. Количество средних школ выросло на 750 % с 1880 по 1900 год, но все равно в 1920 году только 16 % семнадцатилетних окончили среднюю школу, причем девочек было больше, чем мальчиков, а коренных жителей — больше, чем иммигрантов.[1418]

Республиканцам пришлось бороться с тарифной реформой в другом месте, и они отступили на свою излюбленную позицию: они были партией процветания, а тариф был источником высоких американских зарплат, по крайней мере, по сравнению с Европой. Они приравняли даже скромную тарифную реформу к свободной торговле — доктрине как рабовладельческого Юга, так и Великобритании, великих врагов свободного труда. Республиканцы обвиняли демократов в том, что они не заинтересованы в борьбе с монополиями, а только в замене американских монополистов британскими. Они потребовали от демократов разработать закон, который бы ликвидировал монополии и тресты.[1419]

Дебаты о тарифах приняли неожиданный оборот: они превратились в дискуссию об американском индустриализме и опасностях концентрированного богатства. Политики поднимали эти вопросы, потому что они задевали нервы и отражали дух времени. Президент Кливленд в своей инаугурационной речи предупреждал, что «корпорации, которые должны быть тщательно сдерживаемыми существами закона и слугами народа, быстро становятся хозяевами народа». В этом он ничем не отличался от бывшего президента Хейса. Хотя Хейс был в ужасе от насилия рабочих и выступал за репрессии, он считал, что «чрезмерное богатство в руках немногих означает крайнюю нищету, невежество, порок и убогость уделом многих». Он сформулировал проблему так: «Как избавить нашу страну от конфликта между богатством и бедностью, не разрушив ни общество, ни цивилизацию, ни свободу и свободное правительство». Чрезмерное богатство было «злом», которое необходимо было искоренить. Ни Кливленд, ни Хейс не лукавили. Страх и недоверие к корпорациям и неравенству оставались широко распространенными.[1420]

Социальные потрясения конца 1880-х годов проявились на улицах и рабочих местах страны, но они быстро перекинулись на избирательную политику от муниципалитетов до Конгресса. Это привело к появлению энергичной и сильной политики реформ, но сама эта политика отражала расколотую почву реформ. Классовые различия, глубокие разногласия между католиками и протестантами, сильное недоверие между многими коренными жителями, а также между иммигрантами и детьми иммигрантов, расовая пропасть, которую не смогла преодолеть Реконструкция, означали, что одна реформа часто противостояла другой. Реформаторы пытались создать альянсы, чтобы преодолеть разрыв между ними; многим это удавалось ненадолго, но ни один не оставался в долгу. Существующая этнокультурная политика и партийная лояльность разделяли реформаторов, но и обратное стало как никогда верным. Альянсы реформаторов по партийным линиям, какими бы хрупкими они ни были, стали приобретать значимость, угрожавшую старой логике партий и лояльности их сторонников. Национальная политика становилась нестабильной. Казалось, что существующие партии не могут управлять страной.

16. Курс реформ на запад

Значение слова «запад» менялось на протяжении американской истории. В колониальный и ранний национальный период продвижение в пограничные земли и за их пределы было путешествием в сердце тьмы. Люди, отправлявшиеся туда, становились подозрительными, как «белые индейцы», такие же дикие, как и существующие жители. Затем, в течение девятнадцатого века, вестернинг превратился в пионерство. На Западе после Гражданской войны поселенцы стали носителями цивилизации, а природа ждала не завоевания, а доведения до окончательного состояния, для которого ее предназначил Бог.[1421]

Кларенс Кинг прославил первопроходца как квинтэссенцию американца осенью 1886 года, когда журнал Century опубликовал его статью «Биографы Линкольна», написанную для книги Джона Хэя и Джона Николая «Авраам Линкольн: A History», которая вскоре должна была выйти в этом журнале. Хэй и Николей были секретарями Линкольна во время Гражданской войны, и статья Кинга была одновременно хвалебной и своеобразной. Хэй был другом Кинга, и поэтому Кинг предсказуемо похвалил авторов, но когда они сделали рабство причиной Гражданской войны, а этот конфликт — центральным событием американской истории, он отмахнулся. Кинг предложил интерпретацию, в которой разделение между Севером и Югом исчезало, а Гражданская война становилась лишь драматическим инцидентом. Истинное разделение страны, как выразился Кинг, было между «настоящими американцами» и «сбродом». Подлинные американцы появились только в поколении, родившемся после революции; они были «продуктом новой жизни» и отбросили европейские привычки. «С того дня и по сей день всю историю страны можно свести к покорению континента, развитию демократии и восстанию».[1422]

Кинг провозгласил культурный сдвиг, в результате которого Гражданская война стала лишь отклонением от более масштабной истории экспансии на запад. Американцы отвоевали континент «у варварства» благодаря «доминирующей решимости основать новые дома там, где природные условия благоприятствовали мгновенному комфорту и не слишком отдаленному богатству». Теперь, на закате века, оккупация континента была завершена. Этот «грандиозный АКТ ПОСЕЩЕНИЯ — самая впечатляющая черта нашей истории». Не было ничего «столь замечательного, как великий марш домохозяев на запад». Именно «из этого великого переселения возник истинный, выносливый американский народ; именно из него появился Линкольн». Кинг перекликался с развивающимися популярными развлечениями Буффало Билла Коди, который в середине 1880-х годов сделал «Нападение на хижину поселенца» центральным элементом своего Дикого Запада. Для Коди, как и для Кинга, Запад был связан с домашним хозяйством.[1423]

Кинг затронул великую тему Позолоченного века — домашнее хозяйство, но, как и Джон Гаст до него, он упустил существенные различия в развитии Америки до и после Гражданской войны. Он проигнорировал новые правовые рамки, которые правительство создало во время и сразу после войны, а также административные рамки, формировавшиеся в последние годы века. Закон об усадьбе, связанные с ним земельные законы и Закон о горнодобывающей промышленности 1872 года были выражением спонсируемого правительством свободного труда. Эти законы были направлены на передачу государственных ресурсов в руки мелких независимых производителей, которые, как предполагалось, будут конкурировать на свободном рынке. Конечно, ресурсы в больших объемах также перешли к корпорациям, в частности к железным дорогам, но смысл был в том, чтобы обеспечить инфраструктуру, необходимую для процветания свободного труда и свободы контрактов.

К 1880-м годам республиканская программа привела к появлению Запада, который многие находили озадаченным, полным опасностей и разочарований, как и обещаний. Развитие Запада иногда казалось скорее бегущим поездом, чем двигателем, обеспечивающим длительный рост. Республиканцы субсидировали железные дороги, в которых Запад не нуждался. По этим дорогам перевозилось больше пшеницы, чем требовалось стране и чем могли поглотить экспортные рынки, больше скота, чем требовалось стране, и полезных ископаемых, в которых она зачастую совсем не нуждалась. Вместо пасторального рая мелких производителей Запад превратился в регион обанкротившихся железных дорог, растраченного капитала, озлобленных рабочих и фермеров. Поскольку многое из того, что производилось на Западе в 1880-х годах, можно было производить и в других странах, перепроизводство и конкуренция оказывали сильное давление на мелких фермеров и рабочих, которые должны были стать бенефициарами республиканского развития.

Миллионы мелких фермеров обзавелись домами, но они существовали рядом с огромными земельными владениями, полученными от испанских и мексиканских земельных грантов, спекулятивными владениями, накопленными в результате манипуляций с американским земельным законодательством или железнодорожными земельными грантами, которые железные дороги не могли или не хотели продавать. Крупные скотоводческие компании, в большинстве своем принадлежащие иностранным или восточным инвесторам, захватывали государственные земли, огораживали их и закрывали для конкурентов. Лесопромышленные компании манипулировали земельным законодательством для создания собственных вотчин или просто заготавливали древесину на государственных землях. Законы о добыче полезных ископаемых, разработанные с учетом интересов старателей, стали инструментом для создания крупных горнодобывающих корпораций, работники которых стали ненавидеть компании, нанявшие их на работу. Без реформ Запад никогда не сможет в полной мере стать землей домов Кинга и Коди.[1424]

Когда Джозайя Стронг в книге «Наша страна» забил тревогу по поводу Запада, он выразил всеобщее беспокойство и недовольство. Запад Стронга был огромен, его ресурсы неисчерпаемы, а кажущаяся засушливость и бесплодие — это сонливость, от которой регион пробудится с появлением ирригации и американской предприимчивости. Это был младенец, которому суждено перерасти Восток и доминировать над ним, если реформаторы смогут спасти его от удушения в колыбели.[1425]

Все опасности, стоящие перед нацией, были усилены на Западе. Вместо среднего общества независимых производителей Стронг опасался, что там возникнут «две крайности общества — опасно богатые и опасно бедные», из которых «первых следует опасаться гораздо больше, чем вторых». «Поразительная централизация капитала» и безрассудный дух азартных игр жителей Запада подчеркивали эту опасность. Стронг считал общественное достояние хотя бы временным противоядием, если оно достанется мелким производителям, особенно фермерам, которых он считал невосприимчивыми к социализму, но общественное достояние вскоре исчезнет. Те, кто заселил его, создадут социальные основы для тех, кто придет следом, и поэтому очень важно, чтобы надлежащие люди — то есть не католики, не мормоны и не «язычники» — заселили его надлежащим образом.[1426]

Акцент Стронга на общественном достоянии и его правильном обустройстве перекликался с реформами, проводившимися как демократическими, так и республиканскими администрациями в конце 1880-х годов. Антимонополисты продолжали вести войну на истощение против западных железнодорожных корпораций, которые не выполнили условия своих земельных грантов. Конгресс, Министерство внутренних дел и Главное земельное управление начали наступление на скотоводческие и лесозаготовительные компании, посягающие на общественные владения. Поскольку политика и бизнес были тесно переплетены, эта борьба включала в себя нечто большее, чем простое противостояние реформаторов и корпораций или правительства и бизнеса. То, что вредило одной компании, часто помогало другой, и некоторые западные железнодорожные компании были рады поддержать реформы, лишавшие их конкурентов субсидий, если эти реформы не затрагивали их самих. В 1880-х годах специальные законы о конфискации отвоевали 28 миллионов акров земли в Аризоне и Нью-Мексико у «Атлантик энд Пасифик» и «Техас энд Пасифик».

Спешка в строительстве железных дорог, задержки в проведении изысканий и щедрость субсидий привели к возникновению множества пересекающихся претензий, которые правительству было трудно урегулировать. Поселенцы и железные дороги часто претендовали на одну и ту же землю, а дополнительные земли, предоставленные железным дорогам в качестве компенсации за уже отчужденные земли в рамках их грантов, создавали новые конфликты с другими поселенцами. Железные дороги могли использовать эти компенсационные гранты для шантажа поселенцев с неполными титулами на законные претензии «в каждой точке и на каждом этапе», так что пионерская деятельность могла превратиться в судебную тяжбу. Иногда поселенцам было проще просто заплатить железной дороге за землю.[1427]

Федеральное правительство могло проводить реформы на Западе более прямолинейно, чем в других регионах страны, потому что оно обладало большей властью на территориях, чем в штатах. Оно владело государственными землями, а также могло безнаказанно действовать в индейских резервациях, чего не могло сделать в других местах. До тех пор пока правительство полагалось на платное управление и делегирование полномочий частным лицам, федеральный административный потенциал продолжал значительно отставать от юридических полномочий правительства. Не случайно одни из первых бюрократий сформировались на Западе: Национальная лесная служба, Бюро по делам индейцев (которое постепенно приобрело современную форму по мере того, как старая Индейская служба тонула в мошенничестве и коррупции) и Геологическая служба США. Мифологизированный как сердцевина индивидуализма, Запад стал детским садом современного американского государства.

I

Коровы и люди, которые их гоняют, впоследствии стали символами предполагаемого американского Запада, отличающегося индивидуализмом и уверенностью в себе. Когда Оуэн Уистер, филадельфиец и друг Теодора Рузвельта, романтизировал американского ковбоя и скотовода в своем романе «Виргинец» (1902), его герой сказал, что «на Востоке можно быть середняком и уживаться с людьми. Но если ты хочешь попробовать себя в этой западной стране, ты должен сделать это хорошо». Возможно, это самая удивительная фраза, написанная о Западе XIX века — стране, где федеральное правительство неоднократно вмешивалось, чтобы исправить ошибки, многие из которых были его собственными, а другие совершались его гражданами, и выручить неудачников Запада. Нигде это не было так верно, как в животноводстве.[1428]

В 1880-х годах западная индустрия разведения крупного рогатого скота стала одновременно и предостережением республиканской политики развития, и знаком возможностей для реформ. Наверное, нет большей иронии, чем появление ковбоя как олицетворения американского индивидуализма, потому что скотоводство быстро стало корпоративным. Ковбои стали корпоративными служащими в сильно субсидируемой отрасли, чей катастрофический провал продемонстрировал пределы корпоративной организации и подпитал реформы в земельной политике, которые исходили из Вашингтона.

В 1860–1870-х годах западное животноводство процветало, потому что Гражданская война была тяжела для скота. Если в 1860 году на тысячу человек в Соединенных Штатах приходилось 749 голов скота, то в 1870 году Гражданская война, во многом благодаря уничтожению скота на Юге, сократила это число до 509. Только в 1890 году, когда этот показатель достиг 809 голов на тысячу человек, количество скота на душу населения поднялось выше уровня 1860 года. Одновременно с этим великая эпидемия сибирской язвы середины XIX века уничтожила европейские стада и вывела Великобританию на рынок североамериканской говядины. Тем временем в Техасе в 1870 году насчитывалось три миллиона голов мясного скота.[1429]

Техасские лонгхорны были, вероятно, тремя миллионами самых низкокачественных мясных животных на континенте: «восемь фунтов гамбургера на 800 фунтов костей и рогов». Они не откармливались и не были особенно вкусными. Но они эволюционировали, чтобы терпеть человеческое пренебрежение и выживать на открытых пастбищах Южного Техаса. И они были плодовиты. Достаточное количество травы и благоприятная погода позволили техасскому скоту к 1880 году вырасти до более чем пяти миллионов голов — почти столько же, сколько в двух следующих по величине штатах, Айове и Миссури, вместе взятых.[1430]

Клещи и техасская лихорадка не давали лонгхорнам сбыта. Два вида простейших Babesia вызывают спленетическую или техасскую лихорадку, и техасские лонгхорны переносят их оба. Приспособившись жить с техасской лихорадкой, в молодости лонгхорны болели ею в легкой форме, а затем стали устойчивы к ней. Когда лонгхорны переезжали, болезнь уходила вместе с ними. Они не передавали болезнь другому скоту напрямую. Клещи питались на лонгхорнах, впитывали болезнь, сбрасывали ее и откладывали яйца, а когда молодые клещи вылуплялись, они тоже переносили техасскую лихорадку. Если другой скот проходил по одной тропе с лонгхорнами или находился с ними на одном пастбище, скотном дворе или в железнодорожном вагоне, они могли подцепить клещей и заразиться. В отличие от лонгхорнов, местное поголовье погибло. Хотя фермеры не знали, как распространяется болезнь, они быстро и правильно связали ее с техасским скотом. Злые, вооруженные фермеры и карантинные законы штатов привели к тому, что техасский скот не мог идти пешком на рынок или перебираться на фермы, где он мог бы откормиться на кукурузе. Техасский скот должен был двигаться к железнодорожным станциям за пределами сельскохозяйственных районов, чтобы не подвергать опасности гораздо более ценное домашнее поголовье.[1431]

Клещи породили знаменитый долгий путь. Лонгхорны прошли семьсот или более миль из южного и центрального Техаса в Канзас, пройдя через Индейскую территорию, чтобы добраться до железных дорог, которые проложили свои линии по землям, где было мало белых людей, и отчаянно нуждались в перевозках. Начиная с 1867 года, вдоль железных дорог Атчисон, Топика и Санта-Фе, Канзас Пасифик и соединительных линий выросли города для скота — Абилин, Эллсворт, Уичита, Додж-Сити и Колдуэлл. И хотя с приходом фермеров каждый из них в свою очередь уступал конкурентам, расположенным дальше на западе, их первоначальной жизненной силой был скот. Города, ставшие олицетворением Дикого Запада, были созданы для галочки.[1432]

Долгий путь к Техасу был пройден благодаря улучшенному железнодорожному сообщению, потому что движение на север оказалось неожиданно выгодным для скота и скотоводов. Когда торговцы держали длинношерстных животных до первых сильных заморозков или перезимовывали их в Канзасе, холод убивал клещей, что делало техасский скот гораздо менее склонным к заражению домашнего поголовья. Содержание скота на центральных и северных Великих равнинах имело и второе, незапланированное преимущество: он быстрее набирал вес, чем в Техасе. Отрасль стала специализированной: Техас превратился в питомник для крупного рогатого скота, а пастбища на севере — в место откорма молодых бычков для продажи. Такая схема сложилась к 1871 году, когда покупатели в Абилине приобрели 190 000 голов, но по железной дороге из города было отправлено только 40 000. Перемещение скота на Великие равнины усилилось в 1880-х годах. В 1882 году в Додж-Сити сменилось около 200 000 голов крупного рогатого скота, но менее трети из них отправились на рынок по железной дороге. Некоторые остались в Канзасе, другие отправились дальше на север.[1433]

Крупный рогатый скот пасся среди призраков бизонов. Сайлас Бент сообщил съезду скотоводов в Сент-Луисе в 1884 году, что бизоны «заразили» Великие равнины, и их уничтожение подготовило почву для развития скотоводства. В 1900 году американцы потребляли немного меньше мяса на душу населения, чем в 1870 году, но больший процент мяса составляла говядина. Однако говядина так и не заменила свинину на столе. В 1870 году американцы потребляли 131 фунт свинины на душу населения по сравнению с 62 фунтами говядины. В 1900 году они потребляли 83 фунта свинины против 78 фунтов говядины.[1434]

Техасский скот дал первоначальный толчок росту потребления говядины. Говядина от лонгхорнов была жесткой, но дешевой; трава на государственных землях и, если уж на то пошло, на землях железных дорог была бесплатной. Железные дороги, всегда отчаянно нуждающиеся в перевозках, рекламировали Великие равнины как место, где скот эффективно заботится о себе сам. Это породило отдельный жанр пропаганды, который в общих чертах можно выразить названием книги генерала Джеймса С. Брисбина «Говяжья бонанза, или Как разбогатеть на равнинах». В конце 1870-х — начале 1880-х годов скотоводство неуклонно распространялось на север.[1435]

Дровосеки также перегоняли скот на восток с горных хребтов Орегона, Вашингтона и Айдахо. Это были потомки скота, который изначально шел на запад по Орегонской тропе или из Калифорнии. К середине 1880-х годов железные дороги стали перевозить со Среднего Запада на Великие равнины такое количество «пилигримов», или скота для скотного двора, что количество поездов с крупным рогатым скотом, идущих на запад, почти сравнялось с количеством поездов, идущих на восток. Некоторые из этих животных были «улучшенными», но зачастую только по сравнению с длинношерстными.

По словам одного покупателя, они были «кривоногими, полуголодные молочные телята относились к категории годовалых, и даже среди старшего скота почти не было хорошего». Во время гиперболы о бесконечной траве и огромных стадах крупного рогатого скота легко было упустить из виду, что за пределами Калифорнии и Техаса на западных хребтах всегда было гораздо меньше скота как в общем количестве, так и в расчете на акр, чем на землях к востоку от 98-го меридиана.[1436]

К 1880-м годам на западных хребтах господствовали скотоводческие компании и корпорации, созданные восточными и британскими инвесторами. Некоторые из этих инвесторов последовали за своим скотом на Запад. Теодор Рузвельт, в той мере, в какой он был типичным человеком, играл по шаблону. У него не было земли; он пас свой скот на общественной территории, которую огораживал, как будто она ему принадлежала. Он мало что знал о Западе и еще меньше о скотоводстве, но когда он был очень молодым и очень патрицианским жителем Нью-Йорка, пара почти невыносимых личных трагедий отправила его на Запад. Его жена, только что родившая ребенка, умерла от болезни почек в тот же день и в том же доме, что и его мать, Марта Рузвельт, умерла от тифа, бактериального заболевания, которое обычно передается через воду, загрязненную человеческими фекалиями. Марта Рузвельт, которая была известна своей одержимостью чистотой, вероятно, заразилась через овощи, вымытые в загрязненной воде. Оставив свою младенческую дочь на попечение сестер, Рузвельт подал в отставку с поста члена Ассамблеи Нью-Йорка и переехал на территорию Дакоты. Опыт Рузвельта связал зарождающийся экологический кризис на Великих равнинах с городским экологическим кризисом.[1437]

Как и другие богатые жители Востока, он играл в ковбоя — с серебряным ножом Боуи от Tiffany’s и сапогами из кожи аллигатора, — но свой опыт неудачливого ранчера он превратил в рассказ о мужественном самовоспитании, избиении хулиганов в баре и охоте на деревенщин. Он восхищался тем, что позже назовет «варварскими добродетелями» — мужеством, стоицизмом и выносливостью — как противоядием от «излишней сентиментальности… мягкости… замыленности и кашеобразности».[1438]

Рузвельт романтизировал животноводство. Позже он вспоминал, что «мы знали труд и лишения, голод и жажду… но мы чувствовали биение выносливой жизни в наших жилах, и наша жизнь была славой труда и радостью жизни», но он был игрушечным ковбоем. Он был туристом на собственном ранчо, и хотя он хотя бы раз участвовал в облаве, он не делал этого из года в год. Джордж Шафер, выросший на ранчо и ставший впоследствии губернатором Северной Дакоты, слишком хорошо знал все тяготы этой работы. Ему было не до романтики богатых людей. Он считал неудивительным, что «почти каждый ковбой становится… физической развалиной в возрасте тридцати пяти лет».[1439]

Как и железные дороги, скотоводство было индустрией. То, что она была плохо организована, не означает, что она не была высокоструктурированной и контролируемой, со всеми видами правил и претензий на привилегированное присвоение травы и воды. Было практически невозможно эффективно участвовать в этом процессе без членства в ассоциациях скотоводов и животноводов, которые быстро появились на северных равнинах. Они не только регулировали облавы и распределение бродячего скота, но и защищали от летнего использования участки, отведенные для зимнего выпаса. Ассоциация животноводов в Дакотах, организованная отчасти Рузвельтом, появилась почти сразу после того, как возникла индустрия разведения крупного рогатого скота.[1440]

Только британские и шотландские инвесторы в последнюю четверть XIX века влили в западную животноводческую отрасль США капитал на сумму 34 миллиона долларов (объявленная балансовая стоимость). Инвесторов привлекала отрасль, в значительной степени субсидируемая федеральным правительством, набор экономических расчетов, слишком хороших, чтобы быть правдой, и обещания промоутеров, которые были не более чем современной схемой Понци. Джон Клей был шотландцем, который провел большую часть своей взрослой жизни в бизнесе, связанном со скотоводством. «Это был, — вспоминал Клэй, — грубый бизнес в начале, и он оставался таким до конца».[1441]

Субсидии, как и в случае с железными дорогами, были огромными. Федеральное правительство открыло общественные владения, выселив индейцев, которых Рузвельт презирал их и считал их устранение неизбежным и достойным похвалы. Он характеризовал их жизнь как «на несколько градусов менее бессмысленную, убогую и свирепую, чем жизнь диких зверей, с которыми они находятся в совместном владении». Федеральное правительство предоставило Рузвельту и другим скотоводам бесплатную землю, а природа давала траву и воду, которые потреблял скот. Федеральное правительство и штаты субсидировали железные дороги, которые способствовали развитию скотоводства и перевозили скот на рынок. Для всех практических целей «производителем» в этой отрасли был сам продукт, поскольку коровы и бычки получали очень мало помощи от людей, чтобы выжить на Великих равнинах. Хозяева клеймили их, собирали, когда они были готовы к отправке, и отправляли на рынок.[1442]

Довольно простой набор расчетов делал прибыль неизбежной. Скотоводы подсчитали, что стоимость содержания бычка составляет от 0,75 до 1,25 доллара в год. Когда скотоводы сообщали, что они могут продать четырехлетнего бычка из Вайоминга по цене от 25 до 45 долларов, а затраты, не считая капитальных и транспортных, составляют от 3 до 6 долларов за бычка, как они могли проиграть?[1443]

Если верить корпоративным отчетам (а в Позолоченный век это всегда опасно), инвесторы не проигрывали. В период с 1881 по 1883 год англо-американские корпорации, занимающиеся разведением крупного рогатого скота, выплачивали дивиденды в размере 15–30 процентов. Как выяснилось, дивиденды были получены за счет новых инвестиций и займов, а не прибыли от скота. На самом деле корпорации не имели представления о том, сколько голов им принадлежит, поскольку реальный скот было трудно найти во время облав. Поэтому, чтобы оценить свои стада, скотоводческие компании создали книжный учет. Учетный скот существовал только в бухгалтерских книгах. В эпоху, когда совершенствовались актуарные таблицы и полисы страхования жизни, не было ничего выдающегося в том, чтобы делать обоснованные предположения, основанные на средней выживаемости и воспроизводстве большого количества скота, но из людей, ищущих инвесторов, не получаются хорошие актуарии.[1444]

В книге «Графы» Запад был страной вечной весны и беззубых волков. Реальный скот умирал, попадал в аварии и не телился. Книжный скот воспроизводился с надежной ежегодной скоростью, обычно на 70 процентов. Телята из книжного учета созревали и порождали еще больше телят из книжного учета. Западные животноводческие корпорации брали кредиты на свой учетный скот, который был невосприимчив к превратностям западной жизни. Как сказал один владелец салуна в Шайенне группе удрученных скотоводов, выпивавших в его баре, пока на улице бушевала метель: «Не унывайте, парни, что бы ни случилось, книги не замерзнут».[1445]

Для Джона Клэя все это превратилось в одну историю, повторяемую скотоводческой компанией за скотоводческой компанией, «одну пирамиду на другой безрассудной бесхозяйственности и расточительности, преступной небрежности, подтверждающую… старую пословицу: „Глупцы спешат туда, где ангелы боятся ступать“». То, что количество бычков, коров и телят на ежегодной облаве не совпадало с количеством книг, не имело значения. Если не хватало четырехлеток для отправки, то их можно было дополнить трехлетками или скотом, купленным у других, желательно с помощью фондовых сертификатов или заемных денег. Кредиты на жаждущем денег Западе были дорогими; в 1883 году «нормальные проценты» составляли 10 процентов, которые начислялись каждые три или шесть месяцев. Все это приводило к долгам и нехватке скота на следующий год, но это уже были заботы следующего года.[1446]

К середине 1860-х годов на Великих равнинах бродило больше скота, чем могли содержать пастбища в годы засухи и суровых зим. Нынешняя «манера зимовки скота, — писал агент индейцев шайен и арапахо, сдававших в аренду скотоводам земли на Индийской территории в 1884 году, — не что иное, как медленное голодание, испытание накопленной плоти и жизненных сил против суровых бурь, пока снова не появится трава. Скелетные останки погибших прошлой зимой людей усеивают прерии в пределах видимости агентства с тошнотворной частотой». Он считал, что «вопрос времени, когда все поголовье должно быть обеспечено кормом на время суровой зимней погоды». Во время весенней облавы медленное голодание уступило место пыткам ослабленного скота, когда скотоводы «работали очень усердно, еще больше нагружали своих лошадей и почти убивали скот, чтобы отделить его различные клейма». Этот агент оказался пророческим.[1447]

Появление дешевых лонгхорнов послужило толчком для фермеров Миссури, Иллинойса, Айовы, Канзаса и Небраски к улучшению собственного поголовья. В конце 1860-х и в 1870-х годах начался бум производства шортгорнского скота. Шортгорны набирали вес гораздо быстрее, чем лонгхорны, и производили лучшую говядину, которая стоила дороже. Когда пастбища Среднего Запада и Средней полосы перешли под плуг и дали урожай кукурузы и пшеницы, животноводство стало приобретать новую форму. На фермах в прериях выращивали улучшенное поголовье, которое отправилось на запад, чтобы заменить длиннорогов. Они питались травой в течение сезона или двух, после чего их отправляли обратно на фермы для откорма на кукурузе.[1448]

К концу 1880-х годов скотоводческие компании были на грани краха, став, по словам Джона Клэя, жертвами «трех великих потоков невезения, бесхозяйственности и жадности», которые слились воедино и привели к катастрофе. Было лишь вопросом времени, когда засуха, являющаяся частью давних климатических закономерностей на пастбищах, сократит количество кормов, доступных для чрезмерного количества скота, выведенного на равнины. Особенно суровая зима 1886–87 годов на северных равнинах уничтожила истощенные и ослабленные стада, как мрачный жнец. Метели налетали так быстро и так сильно, что казалось, будто буря длится два месяца. Температура опускалась до 40 градусов ниже нуля. Ковбоям оставалось только ждать весны, пересчитывать туши и собирать выживший истощенный скот для продажи на перенасыщенном рынке, где не было спроса на говядину. Это был «Великий падеж», и все это было предсказуемо.[1449]

Субсидируя железнодорожные корпорации, сделавшие возможным развитие скотоводства на Западе, и позволив скотоводам разграбить общественное достояние, федеральное правительство закрыло дверь своего большого западного амбара только после Великого перелома. Скотоводческая индустрия перестала зависеть от открытого пространства, поскольку скотоводческие корпорации построили заборы вокруг земель, которые им не принадлежали. В конце 1880-х годов правительство приняло меры против 375 ограждений на 6,4 миллиона акров земли. Заборы были разрушены, но большинство известных скотоводов избежали обвинений. Скотоводческие корпорации утратили свое господство, но по мере того, как отрасль переходила к улучшенному поголовью и зимнему кормлению, мелкие владельцы ранчо становились все более дееспособными. Тем не менее, контролируя источники воды — как правило, с помощью нелегальных фиктивных переселенцев, выдававших себя за добросовестных поселенцев, — скотоводческие компании все еще могли монополизировать некоторые пастбищные угодья, лишая конкурентов доступа к воде.[1450]

В конце 1880-х — начале 1890-х годов и демократы, и республиканцы пытались навести порядок и честность в земельной политике. Уильям А. Дж. Спаркс, демократ, стал, как тогда казалось, оксюмороном: честным главой Главного земельного управления. Спаркс противостоял злоупотреблениям спекулянтов в Калифорнии, которые за бесценок приобретали лучшие сельскохозяйственные угодья штата. Он выступал против воровства древесины лесозаготовительными компаниями. Конгресс и некоторые западные штаты приняли законопроекты, подстегиваемые страхом перед практикой ирландских лендлордов, которая, как осуждал Генри Джордж, распространялась на Запад, о запрете иностранной собственности. К 1890 году комиссар Главного земельного управления Бенджамин Харрисон, республиканец, писал с большим доверием, чем это было возможно ранее: «Великая цель правительства состоит в том, чтобы отдать государственные земли только реальным поселенцам — добросовестным земледельцам…».[1451]

II

Что считать государственной землей, не всегда было легко определить без судебных разбирательств. Потенциально к общественному достоянию относились земли, предоставленные тем железным дорогам, которые не выполнили условия гранта. Кроме того, в него могли входить некоторые испанские и мексиканские земельные гранты на Юго-Западе. Совет земельных комиссаров Калифорнии вынес решение по поводу грантов в этом штате, но в Нью-Мексико и Колорадо вопросы о действительности земельных грантов затянулись надолго после Гражданской войны.

Антимонопольные реформаторы признавали, что старые испанские и мексиканские земельные гранты пробили огромные дыры в ткани американской земельной системы. Передача этих земель в руки американцев прошла без особых проблем, но получить доступ к ним мелким землевладельцам было гораздо сложнее. Несмотря на существенные недостатки, большинство первоначальных грантов устояло перед судебным преследованием, хотя победы первоначальных держателей в Калифорнии обычно оказывались настолько дорогостоящими, что владельцам приходилось продавать или сдавать землю американским адвокатам, чтобы оплатить счета. Это не обязательно приводило к расчленению; гранты просто становились собственностью американских и иностранных инвесторов.[1452]

Люсьен Максвелл разбогател благодаря удачной женитьбе; его жена принесла в брачный союз спорный земельный надел в 1,75 миллиона акров в Нью-Мексико и Колорадо, или, по общепринятым меркам Запада, два с половиной Род-Айленда. Максвелл управлял им как покровитель современной асиенды. На территории гранта жили переселенцы нуэво-мексиканос, пришедшие из долины Рио-Гранде, а также апачи, часть родины которых он занимал. Поселенцы составляли подчиненную рабочую силу, продукт долгой истории пеоната в Нью-Мексико, но с четко осознанными правами на пользование землей. Они могли заниматься сельским хозяйством, охотой, собирательством, выпасом животных и заготовкой древесины. В 1869 году Максвелл продал грант европейским инвесторам, и асиенда стала компанией Maxwell Land Grant Cattle Company. Поселенцы перешли из разряда пеонов в разряд свободных рабочих, но при этом они утратили свои права на пользование землей и вместо этого продавали свой труд непосредственно на рынке.

Новые инвесторы также отказали апачам Джикарилла в их существующих правах. Это положило начало целой серии сложных конфликтов, которые продолжались на протяжении 1870-х и 1880-х годов. Белые шахтеры и другие англоязычные жители также выступали против земельной компании, но они и нуэво-мексиканос часто воевали друг с другом.[1453]

Борьба за грант Максвелла еще раз продемонстрировала, что свободный труд может оказаться обоюдоострым мечом для рабочих и мелких производителей. Жители гранта апеллировали к антимонопольщикам, а земельные реформаторы оспаривали масштабы и законность первоначального гранта, изображая инвесторов как людей, пытающихся монополизировать общественное достояние и лишить англоязычных поселенцев и новомексиканцев дома и приусадебного участка. Инвесторы, в свою очередь, заручились помощью «Кольца Санта-Фе» — новомексиканского воплощения коррумпированных республиканских машин позолоченного века, которые обладали властью во многих штатах и территориях, и апеллировали к правам собственности и святости договора. Генеральный землемер Нью-Мексико обладал чрезвычайной властью в определении границ мексиканских и испанских земельных грантов, и это делало его должность прибыльной. В 1880-х годах юридическая борьба за законность гранта и социальная борьба между жителями гранта слились в комбинацию перестрелок и судебных разбирательств. Коррупция, перестрелки и судебные разбирательства в значительной степени определяли политику Новой Мексики в 1870–1880-х годах, которая неоднократно перерастала в серию окружных «войн», породивших, в частности, Уильяма Бонни, также известного как Билли Кид. В 1887 году Верховный суд подтвердил право компании на свои земли в Колорадо и Нью-Мексико. Внутренне противоречивое, юридически непоследовательное и исторически неточное решение по делу U.S. v. Maxwell Land Grant потворствовало корпоративному захвату земель потрясающих масштабов.[1454]

Федеральное правительство с гораздо большим успехом отбирало земли у индейцев и присоединяло их к общественному достоянию, чем останавливало грабеж корпораций. Большинство индейцев жили на бесхозных землях, гарантированных им договором. Их владение этими землями, однако, не позволяло белым фермерам, но не обязательно белым скотоводам, получить доступ к ним. Индейцы оказались под прицелом свободного труда, и когда реформаторы нажали на риторический курок, они упали.

Даже после принятия Четырнадцатой поправки индейцы сохранили свое аномальное положение в американском законодательстве. Они жили как полусуверенные подопечные правительства с отдельными договорными правами на территории, на которую претендовали Соединенные Штаты. Четырнадцатая поправка не делала их гражданами и не предоставляла им изначально общих конституционных гарантий. Когда группа хочунков, пытавшаяся сохранить свое место жительства в Висконсине, попыталась использовать Четырнадцатую поправку, чтобы потребовать такой защиты и противостоять выселению, они потерпели неудачу.[1455]

Форму и содержание опеки определяли американские чиновники, а не индейцы. В 1883 году в деле ex parte Crow Dog, возникшем в результате убийства Пятнистого Хвоста, главного вождя племени бруле из племени лакота, Верховный суд одержал, как оказалось, пиррову победу над индейским самоуправлением. Суд постановил, что правительство Соединенных Штатов не обладает юрисдикцией в отношении преступлений, которые индеец совершил против другого индейца. Два года спустя Конгресс принял Закон о тяжких преступлениях, наделив Соединенные Штаты юрисдикцией в отношении семи тяжких преступлений в стране индейцев. Противники оспаривали его конституционность, но Верховный суд поддержал его в деле США против Кагамы (1886). Суд сослался на пленарную власть Конгресса, поскольку племена были подопечными нации и зависели от Соединенных Штатов. Право опеки превалировало над суверенитетом. В конце концов, в деле «Одинокий волк против Хичкока» (1903 г.) Верховный суд пошел дальше, постановив, что договоры не могут помешать Конгрессу осуществлять свои пленарные полномочия. Он может в одностороннем порядке аннулировать явные договорные обещания.[1456]

Индейские реформаторы — так называемые «Друзья индейцев» — выступили против усилий правительства, направленных на подрыв договорных прав. Ассоциация прав индейцев (IRA), главная реформаторская организация страны, занимавшаяся политикой в отношении индейцев, стала авангардом нападок реформаторов на злоупотребления в отношении индейцев и их прав. В IRA преобладали евангелисты. Начиная с 1883 года, индейские реформаторы ежегодно собирались на курорте на озере Мохонк в северной части штата Нью-Йорк. Они провозгласили себя «совестью американского народа по индейскому вопросу». Суждениям самих индейцев нельзя было доверять. Коренные жители страны стали чужаками на своей земле. «Друзья индейцев» не восхищались индейцами. Формально они не были расистами, поскольку считали индейцев потенциально равными белым, но большинство реальных индейцев они считали крайне неполноценными. Либеральные идеи свободного труда сохранились в почти чистом виде в формулировании индейской политики на Западе. Индейские народы, в той мере, в какой они оставались общинными, иногда полигамными и (за пределами Тихоокеанского Северо-Запада, Индейской территории и Среднего Запада) находились на задворках рынков, служили идеальным противовесом ценностям свободного труда. Ради собственного блага индейцев реформаторы планировали бросить их в политический котел, чтобы переделать в автономных индивидов, пользующихся свободой договора и создающих дома на основе моногамного брака.[1457]

Даже некоторые «друзья индейцев» считали Ричарда Генри Пратта, основавшего в 1879 году индейскую школу в Карлайле, «честным сумасшедшим». Возможно, он и был таким, но только потому, что довел индейскую реформу до логического конца. Целью Карлайла стало «убить индейца и спасти человека». Если Соединенные Штаты смогли принять пять миллионов иммигрантов в 1880-х годах, спрашивал Пратт, почему они не могут искоренить местную культуру и поглотить 250 000 индейцев без остатка? С такими друзьями индейцам вряд ли нужны были враги, но они у них все равно были.[1458]

При всем своем высокомерии Ассоциация прав индейцев точно распознала кризис в стране индейцев. Резкое сокращение численности индейцев до менее чем четверти миллиона человек — меньше, чем, по оценкам, проживало в одной только Калифорнии на момент основания Соединенных Штатов, — способствовало формированию мнения, что индейцы находятся на пути к окончательному вымиранию. Но кризис вряд ли требовал решения, которое предлагали реформаторы. Реформаторы атаковали все, что юридически и политически отличало индейцев от других американцев. Они рассматривали оставшиеся у индейцев земли — их великое достояние — как пассив, который, для их же блага, должен быть перераспределен в пользу белых. Индейцы должны были получить часть своей земли в несколько рук (или в индивидуальную собственность), а «излишки» вернуть в общественное достояние и продать белым. Правительство и миссионеры будут подавлять индейские религии и заменять их христианством. Они будут обучать и индоктринировать индейских детей в школах-интернатах и резервациях. Индейские общины лишатся власти, а их лидеры будут заменены назначенными правительством агентами. Власть агентов оставалась бы верховной до тех пор, пока индейцы не стали бы правомочными людьми, ничем не отличающимися от других граждан.[1459]

ИРА столкнулась с оппозицией со стороны второй группы реформаторов. В 1885 году Томас Бланд помог сформировать Национальную ассоциацию защиты индейцев — организацию, в которой было много индейцев. Бланд был прагматиком и историком, в то время как ИРА была идеологом. Подобно интеллектуалам из рабочего класса, которые пытались переформулировать идеологию свободного труда и адаптировать ее к индустриальной Америке, он пытался переосмыслить ее применительно к индейцам. Он указывал на то, что выделение индейским народам нескольких участков земли обернулось катастрофой везде, где это пытались сделать. Вместо этого он предложил подражать политике Индейской территории, где чероки, чоктавы, крики, чикасо и семинолы получили «патенты на землю», в соответствии с которыми право собственности на землю принадлежало общине, а не отдельным людям. Он отметил, что «эти пять племен до сих пор владеют и занимают земли, закрепленные за ними… и они решили проблему цивилизации для себя по-своему». Индейцы, как и другие народы, менялись на протяжении веков; реальный вопрос заключался в том, кто будет определять ход социальных преобразований.[1460]

Тем не менее, инициатива перешла к Ассоциации прав индейцев. В 1886 году сенатор Генри Доус из Массачусетса представил законопроект Dawes Severalty Bill, который стал Законом о всеобщем выделении земель. Предсказуемо, что обоснованием закона он сделал дом: «Дом — это центральная сила цивилизации, и после религии — самая мощная из всех ее институтов. Именно этот дом и пытается обеспечить Закон о нескольких участках». Доус в значительной степени опирался на работы Алисы Флетчер, которая превратила свое первоначальное увлечение походом Стоящего Медведя и Сюзанны Ла Флеше в 1879 году от имени понков в исследование этнологии, особенно индейских женщин. Она стала самой известной в стране женщиной-реформатором индейцев, а также одним из лидеров Ассоциации по улучшению положения женщин. Убежденная в том, что частная собственность, нуклеарная семья и гендерный труд по образцу американского дома являются ключом к развитию индейцев, она в 1883 году согласилась стать специальным агентом по выделению резервации Омаха. Фрэнсис Ла Флеше, сводный брат Сьюзен, был ее переводчиком. По приглашению Сената она создала почти семисотстраничный сборник о политике США, который помог сформировать законопроект Доуса, который она с энтузиазмом поддержала.[1461]

Генри Доус считал себя реалистом. Он считал, что белые так или иначе захватят индейские земли; он хотел сохранить кое-что для индейцев. Реализм Доуса был не столько слепым, сколько с завязанными глазами. Аллотирование было опробовано задолго до 1887 года, и, как отметил Бланд, оно обернулось катастрофой. В Мичигане выделение резерваций одава и чиппева привело к безжалостному и беспощадному мошенничеству, которому способствовали правительственные чиновники, как избранные, так и назначенные. Обнищание индейцев было практически полным.[1462]

В 1887 году, несмотря на возражения Бланда и многих индейцев, Конгресс принял Закон о всеобщем распределении земель, который разрешал распределять племенные земли по частям, за исключением Индейской территории и страны ирокезов, без согласия индейцев. Реформаторы провозгласили этот закон эквивалентом Магна Карты, Декларации независимости и Прокламации об эмансипации, объединенных в одно целое. В нем, по их словам, признавалось мужское достоинство индейцев. Министр внутренних дел Л. К. К. Ламар, бывший конфедерат из Миссисипи, представил закон как единственное спасение индейцев «от тяжелой альтернативы надвигающегося исчезновения». В столетии бедствий, выпавших на долю индейских народов, Закон о всеобщем распределении земель занял одно из первых мест. В 1881 году индейцы владели 155 миллионами акров земли; к 1890 году эта цифра сократилась до 104 миллионов. К 1900 году, когда Меррилл Э. Гейтс на конференции в Лейк-Мохонке высоко оценил этот закон как «мощный двигатель для дробления племенной массы», их общая площадь сократилась до 77 миллионов.[1463]

III

Фермеры и шахтеры были первоначальными бенефициарами политики свободного труда на Западе, но к концу 1880-х годов они открыто восстали против политической системы, изначально созданной для их помощи. Хотя они приветствовали нападки на корпорации, индейцев и крупные земельные гранты, фермеры и шахтеры Запада требовали мер, выходящих далеко за рамки мира мелких производителей и конкуренции.

Горный закон 1872 года стал воплощением проблем, связанных с идеологией свободного труда на Западе. Закон был одновременно вредным и устаревшим на момент его принятия. Он взял набор практик, созданных для старателей и горняков, способных конкурировать и добывать золото на поверхности с относительно небольшими навыками и капиталом, и применил их к условиям, в которых тугоплавкие руды требовали больших капиталов для добычи и плавки. Старатели остались, но они были менее независимыми производителями, чем охотники за головами, которые могли обнаружить и затребовать места добычи и продать их капиталистам для разработки. Мир сорока девятиклассников быстро превратился в мир промышленной добычи и наемного труда. Как сообщила первая комиссия по общественным землям президенту Хейсу в 1880 году, «в то время как 20 акров… минеральной земли на Комстокской жиле по 5 долларов за акр продаются за 100 долларов… как в случае с консолидированными рудниками Вирджинии и Калифорнии, [они] могут принести более 60 000 000 долларов».[1464]

Добыча полезных ископаемых в буквальном смысле была поиском звездной пыли и остатков древних болот. Драгоценные металлы — золото и серебро — были последними продуктами умирающих звезд-сверхгигантов, масса которых в семьдесят раз превышала массу земного Солнца. Те же звезды по мере старения производили медь. Эти минералы стали частью планет, образовавшихся из пыли и осколков взорвавшихся звезд. Геологические процессы на Земле сконцентрировали эти минералы в таких количествах, которые могли бы использовать люди.[1465]

Железные дороги и рабочие привезли собранную в Скалистых горах звездную пыль вместе с углем — окаменевшей растительностью позднемеловой эпохи, примерно семьдесят миллионов лет назад, — что привело к драматическим последствиям. Первые плавильные заводы зависели от древесины, превращенной в древесный уголь, но вместе с древесиной, необходимой для укрепления шахт, истощение лесов оказалось для них непосильным. Изначально корпорации получили, казалось, карт-бланш на загрязнение и уничтожение лесов, рек и близлежащих ферм. Ущерб, наносимый гидравлическими шахтерами рекам, текущим из Сьерра-Невады в залив Сан-Франциско, был ограничен только благодаря делу Вудрафф против Норт-Блумфилда (1884) и Закону Каминетти 1893 года. По оценкам, на руднике Комсток Лоуд в Неваде под землю ушло 600 миллионов футов древесины для поддержания шахт, а шахтерские города израсходовали два миллиона шнуров дров. Журналист Дэн Де Квилл назвал Комсток Лоуд «могилой лесов Сьерраса». Прибыль была частной, а затраты — государственными.[1466]

Поскольку леса не выдерживали нагрузки, а древесина давала меньше энергии, чем уголь, плавильные заводы перешли на кокс, производимый из угля, чтобы отделять минералы от руды. Компания Union Pacific контролировала угольные земли Вайоминга, а железная дорога Денвера и Рио-Гранде — Колорадо. К 1880-м годам стало очевидно, что дешевле доставлять руду вниз к углю, чем уголь вверх к руде, и крупные и более эффективные плавильные заводы в Денвере и Пуэбло начали вытеснять плавильные заводы, построенные рядом с шахтами Колорадо. Однако часть угля продолжала подниматься вверх по склону, чтобы питать подъемники, вентиляторы, насосы и паровые буры, которые позволяли шахтерам спускаться все глубже и глубже под землю. Сжигание угля окутывало Лидвилл и другие шахтерские города «вредным черно-желтым» дымом, но оно же избавляло леса от вырубки.[1467]

Соединенные Штаты не были необычайно богаты ресурсами, но американские законы и политика подстегивали развитие того, чем страна обладала. Закон о горнодобывающей промышленности 1872 года был лишь первым шагом. Создав Топографическую и Геологическую службы США, правительство систематически искало полезные ископаемые и делало их доступными для разработки. Дополнительным стимулом для развития стали субсидируемые железные дороги. Добыча полезных ископаемых предшествовала появлению железных дорог, но без них добыча твердых пород ограничивалась самыми богатыми и легко обрабатываемыми месторождениями драгоценных металлов. Возобновление строительства произошло в конце долгой депрессии, последовавшей за паникой 1873 года. Оно привело к завершению строительства Южной Тихоокеанской железной дороги (1883), затем Северной Тихоокеанской (1883), Atchison, Topeka and Santa Fe на арендованных линиях в 1883 году и на собственных линиях в 1887 году, а также Atlantic and Pacific (1885). Орегонская короткая линия, дочерняя компания Union Pacific, преодолела Скалистые горы и достигла Портленда в 1884 году. Обилие рудников означало, что сколько бы их ни было, оставшиеся будут давать больше серебра, чем кому-то нужно.[1468]

Добыча полезных ископаемых превратилась в азартную игру. Худшие западные горнодобывающие корпорации соперничали со скотоводческими компаниями в экстравагантности своих притязаний, распущенности финансов, склонности к мошенничеству и обману. Они стали главной темой старой западной шутки о том, что определение шахты — это «дыра в земле с лжецом наверху». На каждую продуктивную шахту приходилось множество других, поглощавших деньги и дававших взамен лишь бумагу.[1469]

Как и в других видах азартных игр, всегда лучше поставить колоду, и владельцы западных шахт старались сделать это, но усилия были сложными, в них участвовали американское и мексиканское правительства, горнодобывающие и медеплавильные компании, а также железные дороги. Месторождения полезных ископаемых простирались на территорию Мексики и Канады, но именно мексиканские рудники оказались наиболее важными в 1880–1890-х годах. Американские железные дороги и американский капитал не ограничивались Соединенными Штатами. Железная дорога Atchison, Topeka and Santa Fe, прибывшая в Эль-Пасо (штат Техас) в 1881 году, контролировала Мексиканскую центральную железную дорогу, которая вела на юг из Эль-Пасо и на север из Мехико. Самые прибыльные перевозки Mexican Central осуществлялись между Северной Мексикой и Соединенными Штатами, и эти грузы включали руду из Сьерра-Мохада в Коауиле, высокое содержание свинца в которой давало ценный побочный продукт и увеличивало выход «сухой» (т. е. с низким содержанием свинца) серебряной руды Колорадо и Аризоны, когда она смешивалась с мексиканской рудой. Чтобы обеспечить более длительные перевозки, железнодорожные дороги установили более низкие тарифы на импорт и экспорт между Соединенными Штатами и Мексикой, чем на транспортировку товаров внутри Мексики. Такая структура тарифов позволила наладить связь между Сьерра-Мохада и медеплавильными заводами в Канзасе, Техасе, Колорадо и Миссури.[1470]

Мексика пригласила американские инвестиции, приняв новый горный кодекс в 1884 году и налоговый закон 1887 года, а также поощряла экспорт руды. В результате к 1900 году практически все шахты региона оказались в руках американцев. В 1887 году компания Consolidated Kansas City Smelting and Refining Company построила плавильный завод в Эль-Пасо, штат Техас, где американская юрисдикция сочеталась с доступом к богатой мексиканской руде и недорогой мексиканской рабочей силе. Добыча на рудниках Сьерра-Мохада выросла в четыре раза, но местные плавильные заводы закрылись.[1471]

Действия железных дорог, американских инвесторов в мексиканские рудники и Мексики угрожали интересам других американских капиталистов и всех американских шахтеров. Они обратились за помощью к Конгрессу, чтобы превратить границу в барьер, способный остановить импорт мексиканского серебра. В 1889 году ведущие компании использовали американское трудовое законодательство, чтобы заставить таможенные органы США признать, что мексиканская руда добывается «трудом нищих». Затем в 1890 году Тариф Маккинли ввел запретительные пошлины на содержание свинца в руде. Только плавильный завод в Эль-Пасо, чье приграничное расположение снижало транспортные расходы, продолжал плавить мексиканскую руду в любых количествах. Американские рудники были в значительной степени избавлены от мексиканской конкуренции.[1472]

Тариф дал особый толчок развитию американских рудников, в которых также имелись «мокрые» серебряные руды, содержащие значительное количество свинца. К 1880 году Лидвилл с 14 820 жителями был вторым по величине городом в Колорадо после Денвера с 35 000 жителей, что говорит не только о сравнительном недостатке колорадцев, но и о размерах Лидвилла. Треть жителей составляли иммигранты: ирландцы, корнуэльцы, канадцы и немцы. Лидвилл, как отмечал один путешественник по Колорадо, был частью «организованной системы капиталистов или корпораций… Бедняк, вместо того чтобы работать на себя, является наемным рабочим». Добыча полезных ископаемых означала промышленный труд, а на Западе, как и на Востоке, промышленный труд привлекал непропорционально большое количество иммигрантов. В угольных шахтах Колорадо к началу 1880-х годов квалифицированные корнуэльские шахтеры сочетались с ирландцами, мексиканцами и новомексиканцами, итальянцами и немногими скандинавами.[1473]

Предоставляя преимущество американскому серебру, тариф объединил владельцев шахт и рабочих в своей поддержке, как и политика, выступающая за бесплатное серебро, и политика, предусматривающая закупки серебра казначейством. Но тариф приносил пользу рабочим только в том случае, если владельцы шахт использовали более высокие цены для повышения заработной платы американцев. Вместо этого владельцы шахт урезали зарплаты и пытались взять под контроль условия труда, превратив шахты в бастионы профсоюзов. Снижение заработной платы в Юте, Колорадо и Монтане привело к появлению в 1893 году Западной федерации шахтеров, одного из самых воинственных профсоюзов в стране. Город Батт, штат Монтана, стал «Гибралтаром профсоюзов». Профсоюзы объединяли в основном ирландских, местных и британских шахтеров. Криппл-Крик, штат Колорадо, например, стал «лагерем для белых», где шахтеры из числа уроженцев Северной Европы вытесняли славян, итальянцев, мексиканцев, китайцев и японцев. В Батте существовали глубокие разногласия между ирландцами, корнуэльцами и восточными европейцами.[1474]

Технологическая изощренность шахт Батта подчеркивала их современность. Anaconda Copper, самая мощная из горнодобывающих корпораций на Западе, доминировала в Батте. Медь быстро стала более важной для нового индустриального общества, чем серебро. В стране уже добывалось огромное количество меди на Верхнем полуострове Мичигана, где Александр Агассис, сын знаменитого гарвардского ученого, сделал рудники Калумет и Хекла самыми продуктивными в стране. Эта медь была намного чище и ближе к рынкам сбыта, чем любая другая на Западе, что, похоже, ограничивало ценность меди Монтаны и Аризоны.[1475]

Маркус Дейли нашел медь в Батте, когда искал серебро, и дьявольская сложность руд и плавки парадоксальным образом открыла перед ним новые возможности. Дейли убедил своих партнеров — Джорджа Херста, сделавшего состояние на руднике Комсток-Лоуд, шахте Эмма в Юте и шахте Хоумстейк в Блэк-Хиллз, и помощников Херста, родных братьев Джеймса Хаггина и Ллойда Тевиса, — что сама примесь меди позволит меди Анаконды конкурировать с мичиганской медью. Западные медные руды содержали золото и серебро, и продажа этих побочных продуктов позволила бы Anaconda превзойти преимущества Мичигана. Однако для создания инфраструктуры, необходимой для производства меди, потребовались огромные инвестиции. Партнерам предстояло создать обогатительные фабрики, плавильный завод и обеспечить дорогостоящий технологический контроль над сложной подземной — и подводной (ведь рудник располагался под водоносными слоями) — средой. Они могли добиться успеха только в том случае, если спрос на медь продолжал расти. Так и произошло.[1476]

В 1880-х годах рынок меди как в качестве компонента распространенных сплавов бронзы и латуни, так и в чистом виде в виде проволоки взорвался. Телеграфные компании, электрические компании, телефонные компании и троллейбусные компании — все они нуждались в медной проволоке. Производство меди в Америке выросло в пять раз — с 378 миллионов фунтов в 1868 году до 1,9 миллиарда фунтов в 1910 году.[1477]

Батте рос вместе со спросом на медь. Уже в середине прошлого века в Батте работало двадцать пять сотен человек в подземных шахтах, на плавильных заводах, восстановительных фабриках и железных дорогах. Серебро оставалось ведущим металлом Монтаны, но медь, сосредоточенная в «самом богатом холме на земле», быстро росла.[1478]

IV

Шахтеры присоединились к западным антимонопольщикам, но фермеры составили политическое ядро движения. Они объединились в Союз фермеров. В своем первом воплощении Союз фермеров возник в округе Лампасас в центральном Техасе в середине 1870-х годов. Эта организация, боровшаяся с ворами лошадей и скота, напоминала западный вигилантизм, и когда она угасла, ее сменили более сложные и амбициозные группы в округах Паркер, Уайз и Джек, входивших в регион Кросс-Тимберс на севере центрального Техаса. Кросс-Тимберс образует кинжал земли, простирающийся на север до Оклахомы, и здесь крупные скотоводческие компании предвосхитили последующие злоупотребления на федеральных землях. Техас не был федеральным штатом с государственными землями. Он вошел в Союз как независимое государство и, таким образом, сохранил контроль над всеми своими землями, но его правительство предоставило большие участки железным дорогам и продало миллионы акров восточным и европейским инвесторам. Как и дальше на запад, скотоводы использовали новую технологию — забор из колючей проволоки — для оцепления обширных участков земли, которыми они иногда владели, а иногда просто захватывали. Заборы создавали барьеры, патрулируемые вооруженными погонщиками, которые заставляли путешественников и окрестных фермеров уходить за много миль от своего пути. Они стали препятствием для развития сельского хозяйства в то время и в том месте, где выращивание хлопка и пшеницы вытесняло разведение скота и натуральное хозяйство.[1479]

В центральном Техасе фермеры одержали верх над владельцами ранчо, но когда хлопководство распространилось вместе с железными дорогами по восточному и центральному Техасу, оно породило те же недовольства, что и на Юге, расположенном на возвышенностях. К 1882 году 140 субальянсов объединились в Альянс штата Техас, но бурный рост произошел только в 1884 году, когда С. О. Доус создал систему лекторов для пропаганды Евангелия Альянса. Техасский альянс принял полноценную антимонополистическую платформу, призывающую к союзу фермеров с «промышленными классами… которые сейчас страдают от рук высокомерных капиталистов и могущественных корпораций». Они требовали возврата к фиатной валюте, изменения системы национальных банков, создания Бюро трудовой статистики, закона о залоге механика, законов, заставляющих корпорации платить рабочим деньгами, а не товарами или кредитами в фирменном магазине, прекращения тюремного труда и закона о межгосударственной торговле. В этих требованиях они во многом повторяли Рыцарей труда.[1480]

Техасский альянс процветал под руководством Чарльза В. Макуна, который не был ни фермером, ни коренным техасцем. Врач, демократ и расист, Макун переосмыслил Альянс как деловую организацию, хотя и антимонополистическую. Фермеры, как по словам Нельсона Даннинга, публициста Альянса, они будут организовываться «по той же причине, что и наши враги». Они будут защищать свой бизнес, чтобы «получить индивидуальную выгоду от совместных усилий». Макун имел национальные амбиции для Техасского альянса, который он объединил с аналогичными организациями южных фермеров, такими как Арканзасское колесо, Союз фермеров Луизианы и Ассоциация фермеров Северной Каролины, чей лидер, полковник Леонидас Полк, редактировал журнал «Прогрессивный фермер». К 1887 году он переехал в Вашингтон, возглавив Национальный фермерский и промышленный союз (Южный альянс), чтобы добиться их успеха.[1481]

Пока Альянс оставался преимущественно южной организацией, он не представлял особой угрозы для республиканцев, но по мере его распространения на север и запад они стали нервничать. Альянс создавал местные организации, способные мобилизовать большое количество фермеров, жен фермеров и сочувствующих для образования, подъема и организации экономики. Он собирал разрозненных сторонников на большие собрания в провинциальных городах и поддерживал сеть газет. Канзасский альянс создал Канзасскую альянсовую и биржевую компанию для централизованного сбыта урожая фермеров этого штата и закупки их товаров. Кооперативные начинания оказались особенно успешными среди калифорнийских фруктоводов, а в Миннесоте, Дакотах и Иллинойсе процветали движения, основанные на борьбе с монополией и сотрудничестве. Недовольные западные фермеры оставались республиканцами в 1880-х годах, но они были неспокойны.[1482]

Союз между фермерами Запада и фермерами Юга был непростым. Западные фермеры, хотя и не были расовыми эгалитаристами, не поддерживали превосходство белой расы, которое они ассоциировали с Кланом, и расовый порядок, воплощенный в зарождающемся Джим Кроу. Их лояльность в основном республиканцам вступала в конфликт с демократической лояльностью южных фермеров. Единство фермеров по экономическим вопросам оставалось непрочным. Важная попытка укрепить его была предпринята, когда северное и южное крылья Фермерского альянса встретились с другими реформаторами в Сент-Луисе в 1889 году, чтобы создать национальную организацию реформ. Попытка не удалась, но более радикальные элементы Северного альянса присоединились к южанам в Национальном фермерском альянсе и промышленном союзе.[1483]

Шахтеры и фермеры, как и скотоводы и лесорубы, работали на природе, но природа играла в реформах Запада роль, которая выходила за рамки доступа к ресурсам и борьбы за их добычу. Отчасти труд этих жителей Запада можно было легко вписать в стандартные повествования о развитии и совершенствовании, которые лежали в основе Запада, основанного на свободном труде. Но существовал и второй нарратив реформ, в котором и природа, и люди играли иную роль.

В мире, где все больше американцев не знали природу через свою работу, западной природе отводилась новая роль. Природа должна была сохранить коренных американцев «верными» и «выносливыми». К 1880-м годам страх перед мягкостью и слабостью среди мужчин среднего класса вызвал движение за восстановление мужественности, энергичности и силы — одним словом, характера. Не работа, а досуг должен был вернуть мужчин к природе, особенно к западной природе; они должны были стремиться к отдыху и здоровью, а не к богатству. Реабилитация больных и слабых мужчин превратилась в маловероятную второстепенную задачу по охране природы и сохранению дикой природы. Если природа и мужественные занятия, в частности охота, восстанавливали слабых, изнеженных и истощенных мужчин, тогда становилось крайне важным сохранить природу и охотничьих животных, необходимых для лечения неврастеников. Цивилизация парадоксальным образом требовала дикой природы. Клуб Буна и Крокетта был лишь самым известным из элитных объединений, посвященных мужественности и сохранению природы. Чтобы сохранить дичь и мужественность, охота должна быть правильной, и Клуб Буна и Крокетта стал частью кампании против коммерческих «охотников на ямщиков», охотников-индейцев, не соблюдающих законы об охоте, и охотников-иммигрантов. Охрана природы, как и вдохновлявший ее индустриальный мир, могла выглядеть как классовая война.[1484]

Джон Мьюир, познакомившийся с Йосемитской долиной в Калифорнии в 1870-х годах и с более широким Западом впоследствии, стал постоянным автором калифорнийского журнала Overland Monthly в 1870-х годах, а также популярным региональным лектором, но большую часть 1880-х годов он провел в качестве садовода, возобновив свои записи о дикой природе только в конце десятилетия. Он пережил свое собственное возрождение как Джон Горы, лоббируя защиту дикой природы в целом и Йосемити в частности. Он обращался к целебным силам природы. Западные горы могли быть опасными, но они были «достойными, восхитительными, даже божественными местами для смерти по сравнению с мрачными палатами цивилизации. Немногие места в этом мире более опасны, чем дом». Горы «убьют заботу, спасут от смертельной апатии, освободят вас и вызовут все способности к энергичному, полному энтузиазма действию… на каждого несчастного, которого они убьют, они вылечат тысячу».[1485]

В 1880-х годах Мьюир приступил к составлению культурной карты Калифорнии и Запада, отголоски которой будут ощущаться на протяжении всего двадцатого века. Он рассматривал свое предприятие как запись реальности, но в то же время он ее создавал. Он не отрицал развитие или отделку; он принимал и то, и другое, но он также делил мир на дикую природу, пастораль и города, которые он рассматривал как чисто человеческое, место, откуда природа была изгнана. Его целью при определении «дикой природы» было защитить ее от людей. Мьюир считал самыми дикими и лучшими местами те, где есть ледники, потому что в тени ледников природа была самой новой и свежей, а процессы ее создания — самыми очевидными. Эта земля была священной и не должна была быть испорчена человеком. Ее олицетворением стала высокогорная местность вокруг его любимого Йосемити. Это должно было быть место, куда люди только заглядывали, место для отдыха, самопознания и религиозных переживаний. В Йосемити и других местах это означало, что индейцы должны быть изгнаны.[1486]

Спустившись с высокогорья в предгорья и долины, Мьюир примирился, иногда с сожалением, с человеческим трудом надлежащего рода. Это был пасторальный ландшафт, где человеческий труд идеально завершал природу, в смысле приводил ее в окончательное состояние. Мьюир, по сути, дал план современного западноамериканского ландшафта: дикие и заповедные места в горах, более плодотворный ландшафт на холмах, в долинах и на равнинах, а затем якобы лишенное природы пространство в городах. Это было не столько точное описание, сколько рецепт, наследие которого до сих пор с нами.

К 1880-м годам ключевым ландшафтом, особенно в Калифорнии, стала не дикая природа Мьюира, а фруктовые сады, где он провел большую часть своей трудовой жизни. Переделка Запада в садовый ландшафт нашла отклик во всем Тихоокеанском регионе, так что Новая Зеландия и Австралия иногда казались двойниками Соединенных Штатов, поскольку регионы обменивались идеями, людьми, растениями, насекомыми и технологиями. Целью, как и во многих других начинаниях того периода, было создание ландшафта небольших орошаемых ферм и фруктовых садов, которые могли бы питать англосаксонские дома, в отличие от огромных пшеничных и скотоводческих ранчо, зависящих от мексиканцев и китайских рабочих, которых считали врагами белого дома.[1487]

17. Центр не выдерживает

Джосайя Стронг провозгласил «последние годы девятнадцатого века» моментом, «уступающим по важности только тому, что всегда должно оставаться первым, а именно — рождению Христа». В эти «необыкновенные времена судьбы человечества на столетия вперед» зависели от следующих двадцати лет американской истории. Если необычные времена требовали необычных людей, то американским избирателям в 1888 году можно было простить мысль о том, что они забрели не на те выборы.[1488]

В 1888 году тариф вышел на первый план. Стиль кампании повторял предыдущие, но вопросы были более узконаправленными. Вопрос касался гораздо большего, чем пошлины на сбивающий с толку набор товаров; он нес в себе бремя споров об экономической справедливости и морали. Обе партии поставили выборы перед однозначным выбором между защитой и тарифной реформой, но, используя тариф для подчеркивания различий между партиями, и демократы, и республиканцы должны были преодолеть разногласия между своими антимонополистическими и регулярными крыльями. Демократы связали тариф с особыми привилегиями и монополией, выпустив на предвыборную тропу яростную риторику конгрессменов-антимонополистов. Сторонники тарифной реформы говорили избирателям, по словам газеты Indianapolis Sentinel, что голосование за республиканцев — это голосование за «дешевый виски и табак, дорогую одежду, еду и жилье, бессрочное сохранение военных налогов в мирное время в интересах не государственной казны, а монополии». Республиканцы, в свою очередь, представили кампанию как борьбу за «промышленную независимость», повышение заработной платы и благосостояние рабочих, чтобы преодолеть углубляющийся раскол между своим антимонополистическим крылом и регулярными партиями, симпатизирующими капиталу.[1489]

В конечном итоге выборы имели больший вес и значение, чем кандидаты или тарифы, но это станет ясно только в ретроспективе. В 1888 году политическая система перекосилась, потеряла равновесие и не выправлялась почти десятилетие. Когда она восстановилась, она была уже другой: менее демократичной, более централизованной и более зависимой от корпоративного финансирования. Партии, собравшие свои силы в 1888 году, все еще были старыми коалициями, опиравшимися на глубокую этнокультурную лояльность, но эти коалиции распадались. Новые проблемы и настоятельные реформаторы выдвигались вперед, бросая вызов способности партий привить евангелические и экономические реформы к старым этнокультурным корням.[1490]

Переизбрание Гровера Кливленда было практически обеспечено, поскольку он был единственным успешным кандидатом в президенты от демократов со времен Гражданской войны. Однако выдвижение Бенджамина Гаррисона зависело от сдержанности Джеймса Г. Блейна, который обладал популярностью Улисса Гранта, многими его недостатками и даже близко не стоял к его достижениям. В 1888 году Блейн покинул страну, отправившись в уменьшенную версию мирового турне Гранта 1880 года. Он ограничил свое путешествие Европой. Он общался с богатыми людьми и посылал домой заявления. Будучи человеком с высокими тарифами, Блейн в июне отправился вместе с Эндрю Карнеги в замок Клюни в Шотландии, который на самом деле был не замком, а поместьем в Хайленде площадью 11 000 акров, полностью укомплектованным слугами. Репортеры, по словам одного из участников поездки, следовали за ними «по железной дороге, верхом и на трехколесном велосипеде». Блейн заявил, что не является кандидатом, но намекнул, что, хотя отказ от участия в президентских выборах — это хорошо для него, это не обязательно хорошо для Республиканской партии или Соединенных Штатов. Казалось, он был более чем открыт для драфта, поскольку у него была мощная организация, работавшая над тем, чтобы завести съезд в тупик. Карнеги был менее сдержан. Он отправил послания, в которых заверил съезд, что Блейн примет номинацию, если будет выдвинут. Затем Блейн заявил, что не согласится, но мало кто ему поверил.[1491]

Враги Блейна всегда говорили, что он лжив и двуличен, но его самый страшный враг, Роско Конклинг, замолчал. Он погиб в результате снежной бури 88-го года. 12 марта, когда скорость ветра достигала семидесяти пяти миль в час, температура упала до нуля, а снега выпало более шестнадцати дюймов, буря полностью закрыла Нью-Йорк. Электрические провода болтались на улицах, которые сугробы сделали почти непроходимыми. Те таксисты, которые еще оставались в наличии, подняли цены на проезд, что, хотя он и не был человеком, известным занижением стоимости своих услуг, возмутило Конклинга. Он отказался платить 50 долларов за такси до своего клуба. Он пошел пешком. Дорога заняла три часа, и по прибытии он упал в обморок. Поначалу казалось, что ему не было хуже, но он подхватил ушную инфекцию. Среди его лечащих врачей был доктор Д. Хейс Агню, который также лечил Гарфилда после того, как в него стреляли. Агню справился с Конклингом не лучше. Пациент заболел бронхитом. 18 апреля у него отказало сердце. Роберт Ингерсолл, который, несомненно, знал лучше, восхвалял «независимость, … мужество и… абсолютную честность» Конклинга.[1492]

Индифферентность не сработала для Гранта, не сработала она и для Блейна. Борьба за номинацию превратилась в битву жителей Среднего Запада. Брат Уильяма Текумсеха Шермана, сенатор Джон Шерман из Огайо, занял лидирующую позицию. Благодаря своей теплоте и обаянию Шерман получил прозвище «Огайская игла», и его преимущество на первых порах таяло. Бенджамин Харрисон, уроженец Огайо, но ныне житель Индианы, выиграл республиканскую номинацию в восьмом туре голосования. Демократы ликовали. По словам сенатора от Алабамы Джеймса Л. Пью, у него было «больше способов вызвать неприязнь людей, чем у любого другого человека, которого я когда-либо встречал в Конгрессе». Сенатор Мэтью Батлер из Южной Каролины считал: «Если мы не можем победить Гаррисона, мы не можем победить никого».[1493]

Харрисон был отпрыском политической династии, но до того времени, вероятно, самой выдающейся династии в истории Америки. Его прадед подписал Декларацию независимости, а затем почивал на лаврах. В президентской кампании 1840 года его дед, Уильям Генри Гаррисон, был Типпеканоэ из «Типпеканоэ и Тайлера тоже», который напал на брата Текумсеха Пророка при Типпеканоэ или Пророчестстауне, положив начало западной части войны 1812 года. По странному совпадению, его внук теперь добивался номинации против брата самого известного генерала страны, названного в честь Текумсеха. В 1840 году «вигам» нужен был западник, чтобы противостоять джексонианцам. Они остановились на Харрисоне, который выиграл выборы, но во время инаугурации подхватил пневмонию и умер, пробыв на посту чуть больше месяца. Отец Бенджамина Гаррисона мало чем отличился.

Бенджамин Харрисон не был обделен талантами. Он был грозным оратором, и Резерфорд Б. Хейс, который его консультировал, считал его человеком со способностями. В ходе своей кампании Харрисон ежедневно произносил речи не с крыльца, а с помоста, возведенного в парке перед его домом в Индианаполисе. Решение остаться дома было просчитано. «Дома есть большой риск встретить дурака, — говорил Харрисон, — но кандидат, который путешествует, не может избежать его». Он не хотел присутствовать на выступлениях сторонников «рома, романизма и бунта». Делегации приходили к нему; стенографисты записывали его речи, а Ассошиэйтед Пресс распространяло их. Обе стороны приблизились к ведению так называемых просветительских кампаний, больше зависящих от массовых рассылок, чем от массовых митингов сторонников партии.[1494]

Хотя демократы начали борьбу за тариф, республиканцы заставили их обороняться, приравняв тарифную реформу к либеральной ноздре свободной торговли, которая отменит все пошлины на импорт. Кливленд в основном выглядел растерянным, одновременно атакуя и отступая. Один конгрессмен из Нью-Джерси лаконично сформулировал проблему Кливленда: «Он утверждает свободную торговлю и заявляет, что он не свободный торговец. Это похоже на то, как пьяный человек протестует против того, что он трезв». Слишком часто демократы играли в оборону, а, как сказал один калифорнийский демократ, «оборонительные войны в политике обычно не выигрываются».[1495]

В ноябре 1888 года Кливленд получил большинство голосов избирателей, но Харрисон победил на выборах со счетом 233–168. В штатах Индиана, Нью-Йорк и Нью-Джерси явка превысила 90 %. Как обычно, выборы свелись к Индиане и Нью-Йорку. Харрисон победил в обоих штатах. В Нью-Йорке он получил 14 373 голоса (1,1 % голосов избирателей), а в Индиане — 2376 голосов. Перевес Кливленда в Коннектикуте составил всего 336 голосов. В целом Харрисон одержал победу на Севере и Западе и добился удивительно хороших результатов в тех пограничных штатах, где чернокожие сохранили право голоса. Республиканцы добавили в свою делегацию в Палате представителей несколько южан, в том числе трех чернокожих конгрессменов. Магвампы в основном покинули Кливленда, разочарованные его, по их мнению, вялыми действиями в сфере гражданской службы. Демократы пытались привлечь на свою сторону Запад, нападая на китайцев, но республиканцы били эту лошадь не хуже.[1496]

Обвинения в мошенничестве были многочисленными. То, что большинство избирателей отдали свои голоса из глубокой преданности своей партии, что большинство из тех, кто продал свои голоса, в любом случае проголосовали бы за этого кандидата, и что, возможно, мошенничества было меньше, чем обычно, на самом деле не решало вопроса о мошенничестве, когда выборы в Нью-Йорке и Индиане были так близки. Харрисон приписал свою победу «Провидению». Босс республиканцев, сенатор Мэтью Куэй из Пенсильвании, с усмешкой заявил, что Харрисон «должен знать, что Провидение тут ни при чем». Харрисон «никогда не узнает, как близко несколько человек были вынуждены подойти к воротам тюрьмы, чтобы сделать его президентом».[1497]

Поражение Кливленда, несмотря на большинство голосов избирателей, не было таким пятном на демократии, каким оно казалось, потому что были гораздо более серьезные недостатки. Учитывая подавление голосов чернокожих республиканцев на Юге, трудно было утверждать, что Харрисон действительно был президентом меньшинства. Три южных штата с преобладанием чернокожего населения — Южная Каролина, Миссисипи и Луизиана — прислали на избирательные участки всего 311 674 избирателя, чтобы определить двадцать шесть голосов выборщиков. Их голоса избирателей были основаны на общем количестве населения, черного и белого, но в действительности учитывались только голоса белых. В Иллинойсе проголосовало почти в два раза больше избирателей, но у них было всего двадцать два голоса выборщиков. В Огайо было подано более 839 000 голосов, но там было всего двадцать три выборщика. Мошенничество и насилие со стороны южан привели к тому, что каждый голос белых на Юге стоил двух голосов северян на президентских выборах.[1498]

По замыслу радикальных республиканцев, Четырнадцатая поправка должна была наказать любой штат, лишивший права голоса граждан мужского пола, не участвовавших в восстании против страны, сокращением представительства, но Конгресс так и не ввел соответствующие санкции. В результате к 1888 году белые избиратели Юга имели непропорционально высокое представительство не только в Коллегии выборщиков, но и в Палате представителей. Семь штатов Глубокого Юга — Алабама, Арканзас, Флорида, Джорджия, Луизиана, Миссисипи и Южная Каролина — направили в Палату представителей сорок пять членов. В среднем на каждые 19 200 избирателей приходился один представитель. Калифорния, Канзас, Миннесота, Небраска, Нью-Гэмпшир, Орегон и Висконсин имели только тридцать три члена, или в среднем 47 200 избирателей на одного члена.[1499]

Расовая дискриминация и лишение женщин права голоса были самыми серьезными пятнами на демократии, но не единственными. Повсеместно сохранялась практика джерримендеринга, которая подрывала равное представительство.

В Висконсине население законодательных округов штата в 1887 году варьировалось от 6226 до 35 388 человек, поэтому голос в наименее населенном округе стоил в 5,68 раза больше, чем в самом большом. Один обозреватель отметил, что демократы в Канзасе получили до 40 % голосов, но у них «не больше надежды быть представленными в Конгрессе в Вашингтоне, чем если бы у них вообще не было голосов». Демократы так же ловко провели джерримендеринг. В Индиане, штате, обычно почти поровну поделенном между двумя партиями, демократическое законодательное собрание 1884 года создало округа с такой изысканной тщательностью, что республиканцы подсчитали, что в 105 из 150 округов в законодательном собрании штата и 11 из 13 округов в конгрессе, если демократы мобилизуют свои голоса, будет большинство демократов. Бенджамин Харрисон провел параллель между демократами в Индиане и демократами на Юге: джерримандер в Индиане был столь же эффективен, «как политика ружейного боя в Миссисипи и система тканевых бюллетеней в Южной Каролине вместе взятые». Демократы везде были недемократичны. Ни в Канзасе, ни в Индиане не было цели защитить действующих кандидатов; большинство законодателей сменяли друг друга, занимая свои посты лишь на один-два срока, а также защитить партии, которые были бьющимся сердцем американской политической системы.[1500]

Передав задачу определения народной воли частным организациям — политическим партиям, — Соединенные Штаты создали как средство интеграции политики страны, так и открытое приглашение для мошенничества и коррупции. В основополагающих документах ведущей демократии мира почти ничего не говорилось о проведении выборов. Конституция не предусматривала финансирования выборов, и штаты неохотно шли на это. Не обеспечив механизм финансирования и проведения постоянных выборов, которых требовала демократия, Конституция создала вакуум, который заняли партии.[1501]

Партии сделали выборы возможными, напечатав бюллетени, организовав избирателей и приведя их на избирательные участки. Они связывали бесчисленные местные выборы в общенациональную систему и создавали общую политическую идентичность в децентрализованной и зачастую разрозненной и разобщенной нации. Партии предоставляли большое количество мужчин и женщин, необходимых для проведения кампаний и привлечения избирателей, и нуждались в больших суммах денег, которые позволяли им это делать. Чтобы собрать эти деньги, они занимались политикой как бизнесом. Партии предоставляли должности и услуги сторонникам, которые затем отчисляли партии процент от доходов, полученных от этих должностей.

Владельцы должностей также имели доступ к ценной информации и возможность помогать «друзьям», нуждающимся в общественных услугах. Друзья отвечали взаимностью. До принятия закона Пендлтона в 1883 году партии в основном полагались на деньги, вносимые лицами, занимающими должности, и лицами, ищущими работу. Сложившаяся система была одновременно демократичной — Соединенные Штаты провели больше выборов и наделили правом голоса больше избирателей, чем любая другая страна в мире, — и невероятно коррумпированной.[1502]

К 1880-м годам политические машины штатов, созданные для проведения выборов и оплаты кампаний, выросли до огромных размеров. Нью-йоркская республиканская машина, возглавляемая сначала Роско Конклингом, а затем Томасом Платтом, должна была содержать от десяти до тринадцати тысяч постоянных членов на сумму около 20 миллионов долларов в год. Республиканская машина Пенсильвании под руководством Мэтью Куэя была еще больше. Они заставили избирательную систему работать, но ценой немалых усилий. Попытки ограничить один вид коррупции обычно приводили лишь к тому, что партии обращались к другим источникам дохода. Избрание и получение доходов, необходимых для проведения и победы на выборах, для большинства политиков имели гораздо большее значение, чем конкретная политическая программа.[1503]

Непредвиденным следствием закона Пендлтона стало то, что запрет на взносы федеральных рабочих на избирательные кампании усилил зависимость партий от корпоративных денег и крупных доноров. Один из республиканских чиновников призвал партию «подставить производителей Пенсильвании под огонь и выжарить из них весь жир». И они это сделали. Республиканцы собрали гораздо больше денег, чем демократы, и использовали их более эффективно. Они представили выборы как однозначный выбор между защитой и свободной торговлей. Сформулировав кампанию как борьбу за «промышленную независимость», они преодолели углубляющийся раскол между своим собственным антимонополистическим крылом, которое доминировало в Республиканской партии на верхнем Среднем Западе, особенно в Айове, где губернатор Уильям Ларраби взял на себя инициативу по регулированию железных дорог, и такими людьми, как Блейн и Гаррисон, которые симпатизировали капиталу.[1504]

I

Уильям Дин Хоуэллс голосовал за Бенджамина Гаррисона, но делал это одновременно с чтением социалистических писателей и посещением социалистических собраний и клубов Беллами, члены которых хотели национализировать «промышленность, ресурсы и распределение» страны. Ирония в том, что Хоуэллс, один из лучших американских писателей, посещал клубы, вдохновленные очень плохим американским романом Эдварда Беллами «Взгляд назад», только усиливает иронию в том, что он говорил о социализме и голосовал за Гаррисона.[1505]

В «Взгляде назад» отражены условия, с которыми боролись американцы и которые, пусть и косвенно, нашли отражение в дебатах о тарифе. В романе Джулиан Уэст, как и Хоуэллс, принадлежащий к бостонской буржуазии, заснул в суматохе и конфликтах Бостона XIX века и проснулся столетие спустя в утопическом Бостоне. Серьезные американские идеи просвечивают сквозь ходульный сюжет и дидактические диалоги. Доктор Лите, выступая на заре XXI века, объяснил, что несчастья конца XIX века были вызваны «неспособностью к сотрудничеству, которая вытекала из индивидуализма, на котором была основана ваша социальная система». Беллами перенял у Рыцарей труда настойчивое требование отмены наемного труда и их убежденность в том, что права американских граждан распространяются и на рабочие места. В сочетании с этим он утверждал, вторя авангардным антимонополистам и промышленникам, таким как Джон Д. Рокфеллер и Чарльз Фрэнсис Адамс, что крупные организации более эффективны и производительны и что сотрудничество неизбежно одержит победу над конкуренцией. Все это он украсил всепроникающей ностальгией по демократической армии времен Гражданской войны как идеальной форме социальной организации. В результате получилось общество, которое, наконец, завершило Американскую революцию, демократизировав и социализировав промышленность. Тресты были объединены в один «Великий трест», контролируемый народом. Революционное насилие не потребовалось. Каждый человек обладал компетенцией, хотя никто не был богат.[1506]

Позднее читатели сочтут роман Беллами марксистским, но он был в значительной степени порожден своим американским временем. Он прославлял дом, семью, работу, свободу и равенство в традициях свободного труда, но отделял их от конкуренции. Жизнь была приятной, легкой и культурной. Беллами игнорировал другие проблемы американского общества. Городская среда каким-то образом стала чистой и здоровой, а сельские районы получили скудное упоминание. Фрэнсис Уиллард восхищалась утопией Беллами, которая сняла с женщин бремя домашнего хозяйства, но не изменила гендерные роли, а расовые и этнические противоречия, похоже, исчезли вместе с чернокожими и католиками.[1507]

Тяга Хоуэллса как к националистам Беллами, так и к социализму, а также его голосование за Гаррисона многое говорят о соотношении американской политики и общества. Идея социализма Хоуэллса, как и идея доктора Лита, в значительной степени одобряла сотрудничество и отвергала индивидуализм. Социализм, как его понимал Хоуэллс, — это «не позитивная, а сравнительная вещь; это вопрос большего меньшего в том, что мы уже имеем, а не вопрос абсолютного различия. Каждый гражданин цивилизованного государства — социалист». Если кто-то верил, «что почтовое ведомство, государственные школы, приюты для умалишенных, богадельни — это хорошо; и что когда руководство железной дороги растеряло в безнадежном разорении деньги всех, кто ему доверял, Железнодорожный управляющий — это хорошо», то этот человек принимал социализм. Хоуэллс считал, что «почтовые сберегательные кассы, как они существуют в Англии, и национальное страхование жизни, как они существуют в Германии, — это хорошие вещи». Он бы продвинул американский «социализм» лишь немного дальше.[1508]

Радикализм Хоуэллса указывал на то, что успех республиканцев на выборах 1888 года может оказаться не таким уж полным, как казалось. Республиканская партия оставалась разнородной, и тарифной реформы вряд ли было бы достаточно, чтобы удовлетворить всех ее членов или преодолеть социальный и экономический кризис, который избиратели считали тяжелым. Республиканцы контролировали президентское кресло и обе палаты Конгресса впервые с 1874 года, но их узкий перевес — семь голосов в Палате представителей и два в Сенате — означал, что дезертирство нескольких членов при любом голосовании может поставить их в тупик. Ситуация требовала осторожности, но лидеры республиканцев решили рассматривать выборы как мандат. Они пересмотрят тарифы, но в сторону увеличения. Они изменят правила в Палате представителей, чтобы сделать свой небольшой перевес эффективным. Они примут новые законы, чтобы увеличить свое число в Конгрессе и Коллегии выборщиков, и добавят другие реформы, чтобы члены-антимонополисты не покинули их во время ключевых голосований.[1509]

В Палате представителей у республиканцев появился человек, способный превратить небольшое большинство в инструмент партийного господства. Томас Рид из штата Мэн, которого демократы вскоре прозвали «Царь Рид», изменил процедурные правила и практику. Демократы блокировали принятие решений, отказываясь голосовать, тем самым лишая республиканцев кворума, но Рид просто засчитывал не голосовавших демократов как присутствующих, чтобы создать необходимый кворум. Он железной рукой контролировал назначение комитетов, наказывал бунтарей и вознаграждал за лояльность. Поддерживая партийную дисциплину, республиканцы проталкивали законопроекты через палату. Известный как своим остроумием, так и безжалостностью, Рид использовал и то, и другое. Когда один из демократов, возражая против одной из его мер и перефразируя Генри Клея, сказал, что лучше быть правым, чем президентом, Рид ответил: «Джентльмену не нужно беспокоиться, он никогда не будет ни тем, ни другим».[1510]

Сенат, работающий по другим правилам и с еще более слабым республиканским большинством, поставил более сложную задачу, решение которой обещал Запад. Республиканцы открыли политические двери для западных территорий, которым было отказано в государственности в годы разделенного правительства. Большинство из них по-прежнему представляли собой огромные пространства с небольшим количеством людей, но республиканцы противопоставили структурному преимуществу демократов в Палате представителей, которое возникло благодаря лишению прав чернокожих избирателей для создания «твердого Юга», свою собственную способность избирать сенаторов по акрам. После победы Гаррисона Кливленд и «хромая утка» демократов признали неизбежность и согласились принять Монтану, Вашингтон, Северную Дакоту и Южную Дакоту (1889) в надежде, что Монтана, по крайней мере, будет голосовать за демократов. В 1890 году республиканцы также приняли Айдахо и Вайоминг. Монтана не стала демократической.

Республиканцы получили двенадцать новых сенаторов, но, поскольку в этих новых штатах было мало избирателей, только пять новых представителей республиканцев. На Западе, как и на Юге, небольшое число избирателей избирало непропорционально большое число представителей. Вайоминг и Айдахо с населением около ста тысяч человек имели четырех сенаторов и двух представителей; двести тысяч человек в Первом округе Конгресса Нью-Йорка имели одного представителя. Значительное число новых сенаторов к западу от Миссури укрепило республиканское большинство, но нарушило его непрочное единство. Республиканцы, как и демократы, оставались альянсом партий штатов, а партии штатов были альянсом местных интересов, лишь в 1880-х и 1890-х годах постепенно ставших общенациональными. Как отмечал Ричард Крокер из Таммани Холл, партии голосовали за одного и того же национального кандидата только раз в четыре года; в остальное время они преследовали гораздо более узкие интересы. Предполагалось, что партии должны быть согласны с «фундаментальными доктринами», но появление «серебряных республиканцев», которые стремились отказаться от золотого стандарта, поставило под вопрос, с какими фундаментальными доктринами были согласны республиканцы.[1511]

Используя Запад для укрепления своих позиций в Сенате, республиканцы смотрели на юг, чтобы ослабить демократов в Палате представителей. Билль Лоджа возник из принципиального нежелания видеть, как достижения Гражданской войны испаряются с подавлением чернокожих избирателей, а также из хладнокровной оценки политической выгоды. Без чернокожих избирателей-республиканцев Юг оставался бы прочным для демократов, что практически гарантировало бы им контроль над Палатой представителей, если бы они добились успехов на Севере.

Администрация Гаррисона поддержала законопроект Лоджа, но он не обещал чернокожим всего спектра прав, которые им полагались. Законопроект касался только выборов в Конгресс, но не выборов в штатах или местных органах власти. Он позволял федеральным судьям по ходатайству граждан назначать контролеров для наблюдения за выборами, составления отчетов о них и проведения собственного подсчета голосов. Федеральный совет кассаторов принимал решения по спорным выборам, а если они оспаривались, то федеральный судья определял победителя. Палата представителей могла отменить решение федерального судьи.[1512]

Демократы Юга поначалу не испытывали особого беспокойства по поводу законопроекта Лоджа. Сенатор Джон Морган из Алабамы считал, что северяне «предпочтут оставить негра самому добывать себе спасение, чем терять деньги. Деньги, мой дорогой друг, на сегодняшний день являются реальной силой в американской политике. И я рад, что они приютили меня именно сейчас, когда они являются самым эффективным барьером на пути нового наступления на Юг». Генри Грейди, редактор газеты Atlanta Constitution, был менее груб, но он убеждал либералов, что на фоне примирения «синих» и «серых» зарождается Новый Юг. Зачем портить его, пытаясь обеспечить голоса чернокожих? В своей речи в Далласе в 1888 году он заявил: «Истина, превышающая все остальные, заключается в том, что белая раса должна доминировать всегда».[1513]

Морган недооценил силу старых радикальных взглядов республиканцев и желание республиканцев сломить власть демократов на Юге. Генри Кэбот Лодж не терпел ностальгического переписывания истории Гражданской войны. Как он позже сказал: «Фальсификация прошлого никогда не приносит пользы. В Гражданской войне были правые и виноватые… Север был прав, и правые победили». Чарльз Хилл из Иллинойса объявил подавление голосов и мошенничество демократов «видом измены». Если с этим мириться, «эта великая Республика будет шататься и падать». Бенджамин Харрисон заявил Великой армии Республики, что «свободное голосование, честно выраженное и справедливо подсчитанное, является главной гарантией наших институтов, и его подавление ни при каких обстоятельствах не может быть допущено».[1514]

Демократы окрестили законопроект Лоджа «законопроектом о силе» и увидели в нем, по выражению одной арканзасской газеты, «отблеск наполовину спрятанного штыка», но в законопроекте не говорилось о принуждении армии, которая в любом случае не имела достаточно солдат для защиты чернокожих избирателей. Республиканцы протестовали против того, что называть «силовым законопроектом» меру, призванную остановить подавление голосов путем обмана и насилия, было «бессмысленно», поскольку она «переносит решение великого общественного вопроса из ружья в суд». Демократы-южане оставались непоколебимыми. Джон Хемфилл из Южной Каролины заявил, что белые не потерпят, чтобы «над ними довлела раса, которой Бог никогда не предназначал властвовать над нами».[1515]

Фрэнсис Уиллард показала, насколько слабым был энтузиазм северного электората в отношении любых решительных мер по обеспечению гражданских прав чернокожих. Дитя аболиционистов, она казалась далекой от таких людей, как Джон Хемфилл, в своих относительно широких симпатиях и открытости к разнообразным реформам. Однако, как и Джозайя Стронг, Уиллард связывала реформы с англосаксами и белыми евангелическими протестантами, а коррупцию — с алкоголем, чернокожими, мормонами и иммигрантами. К 1890 году она была гораздо больше заинтересована в распространении WCTU на белом Юге, чем в обеспечении прав освобожденных людей, которых она относила к категории «невежественных» избирателей, являющихся орудием интересов спиртного. Будучи ярой сторонницей права голоса для женщин, она не испытывала энтузиазма по поводу всеобщего избирательного права и стремилась ограничить голоса чернокожих и иммигрантов. Она выступала против законопроекта Лоджа, заявляя в интервью ведущему журналу о воздержании «Голос», что «мы обидели Юг», приняв Пятнадцатую поправку, и обидели «самих себя, не поставив в избирательную урну на Севере никакой защиты, которая отсеяла бы неграмотных иностранцев». Она подчеркивала якобы неискоренимые различия между черными и белыми и призывала амбициозных молодых чернокожих вернуться в Африку и распоряжаться своей судьбой. Англосаксы, предсказывала она, не потерпят господства невежества и безнравственности, воплощенного в избирательном праве чернокожих и иммигрантов.[1516]

Тем не менее, при поддержке Харрисона вновь дисциплинированная Палата Рида приняла законопроект Лоджа по партийной линии. Ни один демократ не проголосовал за него. Он перешел в Сенат, где его судьба продемонстрировала деликатность позиции республиканцев. Сенаторы-демократы могли заблокировать законопроект, поставив под угрозу принятие тарифа, который оставался приоритетом республиканцев. Как ни странно, новые западные сенаторы — практически все они были одновременно китаефобами и антимонополистами той или иной степени — не испытывали симпатий к любым законопроектам, защищающим права небелых. Им потребовались бы стимулы, чтобы проголосовать либо за тариф, который также прошел в Палате представителей в 1889 году, либо за законопроект Лоджа. Республиканцы решили отдать приоритет принятию нового тарифа и дополнительных реформ, необходимых для обеспечения голосов западных избирателей.[1517]

Харрисон сыграл большую, но не всегда полезную роль в разработке стратегии республиканцев в Пятьдесят первом Конгрессе 1889–90 годов. Он встречался с Ридом, Шерманом и другими в Белом доме, чтобы координировать и продвигать программу своей партии. Более условно, он объединил партийные фракции, включив их лидеров в свой кабинет. К сожалению, учитывая самодовольство Гаррисона и его характер, который Рид сравнил с холодом «капельной пещеры», чем теснее президент работал с партийными лидерами, тем больше он их отдалял. Закон о гражданской службе Пендлтона мало что сделал для ослабления патронажа, который по-прежнему занимал центральное место в управлении страной. Харрисон назначил начальника отдела кадров в почтовом департаменте, который очистил местные почтовые отделения от демократов, увольняя почтмейстера-демократа каждые три минуты. Предполагалось, что покровительство должно было завоевать друзей в собственной партии, но Рид жаловался, что, хотя у него «никогда в жизни не было только двух личных врагов… Одного из них мистер Харрисон помиловал из тюрьмы, а другого только что назначил инкассатором Портлендского порта». Назначение Блейна государственным секретарем предсказуемо обидело магоманов, а затем Гаррисон продолжил обижать Блейна.[1518]

В конечном итоге контроль республиканцев над Конгрессом пятьдесят первого созыва и приоритет, который они отдали тарифу, доказали, что иногда в американской политике нет ничего хуже успеха. Республиканцы обхаживали американскую общественность, убеждая ее в том, что демократы введут свободную торговлю, снизив тарифы. Затем они убедили себя в том, что их победа означает, что американцы хотят резко повысить тарифы, и сформировали свою законодательную программу в соответствии с этим. Превращая Конгресс в сравнительно хорошо отточенную и эффективную законодательную машину, республиканцы не подозревали, что создают машину политического самоубийства.

На бумаге законодательная программа республиканцев была амбициозной и последовательной. Приняв законопроект Лоджа, партия обратилась к прошлому, чтобы попытаться вернуть свое великое достижение — избирательное право для чернокожих и более старое видение свободных рабочих однородного гражданства с едиными правами, защищаемыми федеральным правительством. Выступая за усиление тарифов, они придерживались более нового видения Соединенных Штатов как индустриальной нации, которую активное федеральное правительство будет защищать и развивать. Признавая необходимость заручиться поддержкой антимонополистов, они предлагали меры, которые хотя бы жестами указывали на валютную реформу и регулирование трестов. Тариф оставался солнцем, вокруг которого вращались все остальные.[1519]

Результатом бесчисленных слушаний, конференций и дебатов в 1889 и 1890 годах стал Тариф Мак-Кинли, главным автором которого был Уильям Мак-Кинли, восходящий конгрессмен-республиканец из Огайо. Он стал самым протекционистским в истории США, повысив пошлины в среднем на 48 %. Она защищала не только младенческие отрасли, но и еще не родившиеся. Например, Конгресс защитил производство жести, необходимой для изготовления консервных банок, несмотря на то, что эта отрасль в США практически не существовала. Жестяные банки были вдвойне благословенны. Американская армия отвоевала у лакота Блэк-Хиллз, где находились оловянные рудники, и теперь тариф защищал тех, кто добывал и производил это олово. Чтобы успокоить потребителей, для которых цена на консервы и другие товары должна была вырасти, Конгресс отменил пошлины на сахар.[1520]

Республиканцы прекрасно понимали, что тариф может стоить им голосов, если они не будут осторожны. Осознавая, что тариф может оттолкнуть фермеров, республиканцы изменили его, чтобы создать инструмент для расширения сельскохозяйственных рынков за рубежом. Важным нововведением стало то, что тариф Мак-Кинли наделил государственного секретаря Блейна полномочиями заключать взаимные соглашения с иностранными государствами. Другие страны получали статус благоприятствования и более низкие пошлины на свою продукцию в обмен на открытие рынков для американских товаров, особенно сельскохозяйственной продукции. Падение доходов фермеров отражало острую конкуренцию, с которой американский сельскохозяйственный экспорт сталкивался на европейских рынках, и республиканцы стремились создать новые рынки.[1521]

Профицит федерального бюджета, спровоцировавший тарифные дебаты, стал одновременно и проблемой, и возможностью. В течение финансового года, закончившегося 30 июня 1889 года, тариф обеспечил 60 процентов федеральных доходов. Большая часть остальных доходов поступила от налогов на табак и алкоголь, что составило 387 миллионов долларов. Из этой суммы 87 миллионов долларов были излишками, не израсходованными правительством. Ставки на многие товары в соответствии с новым тарифом Мак-Кинли будут настолько высоки, что не позволят ввозить их, что приведет к сокращению доходов на 86 миллионов долларов. Республиканцы считали это положительным моментом, поскольку это частично решало проблему растущего профицита казначейства. Чтобы еще больше сократить профицит, республиканцы приняли Закон о пенсии на иждивенцев 1890 года, согласно которому любой ветеран, отслуживший девяносто дней, имел право на пенсию, если в любой момент он не мог выполнять ручную работу. С дальнейшими изменениями и административными постановлениями он стал де-факто пенсией для всех ветеранов Союза, которые служили основным избирателям-республиканцам. К 1893 году число пенсионеров составило 966 012 человек. В период с 1890 по 1907 год Соединенные Штаты потратят 1 миллиард долларов на выплату пенсий по этому закону. Конгресс также увеличил расходы на флот и армию и потратил деньги на реки и гавани. Эти суммы вряд ли были непомерными. Американские вооруженные силы оставались небольшими. Армия США насчитывала двадцать восемь тысяч солдат в то время, когда Германия имела более полумиллиона человек под ружьем.[1522]

Споры о тарифах и бюджете отражали ситуацию в стране, ставшей большой и индустриальной; если правительство оставалось административно неэффективным, оно также становилось все более могущественным и всепроникающим. Конгресс достиг психологического рубежа, который шокировал многих американцев: фактические расходы выросли незначительно, но бюджет, содержащий текущие обязательства по пенсиям и общественным улучшениям, теперь якобы составлял 1 миллиард долларов, и демократы провозгласили его Конгрессом миллиарда долларов — ярлык, который приклеился, несмотря на то, что фактические федеральные расходы, хотя и выросли между 1890 и 1892 годами, похоже, и близко не приблизились к миллиарду долларов.[1523]

Когда и тариф Мак-Кинли, и законопроект Лоджа ожидали голосования в Сенате, раскол республиканской коалиции стал реальностью. Спор о том, следует ли отложить голосование по законопроекту Лоджа до следующей сессии, сильно расколол республиканцев. В конце концов, республиканцы отложили голосование, чтобы обеспечить себе право голоса по тарифу, который был принят всего за месяц до выборов 1890 года. Честность Блейна могла вызывать подозрения, но его политические суждения редко давали сбои. Он предостерег республиканцев от принятия тарифа так близко к выборам.[1524]

Поставив свой контроль над Сенатом в зависимость от относительно небольшого числа избирателей на Западе, республиканцы создали монстра, который одержал верх в Сенате в 1890 году. Кампания 1888 года показала, что тариф может быть атакован как подарок монополиям и трестам, а значит, республиканцы должны были показать избирателям, что партия не является инструментом корпораций. Республиканцы утверждали, и многие в это верили, что тариф повысит заработную плату рабочих на промышленном Северо-Востоке и Среднем Западе, но им пришлось пойти дальше, чтобы умиротворить фермеров и западных мелкобуржуазных деятелей, которые отправили в Сенат антимонополистов. Фермеры к западу от Миссисипи производили пшеницу и хлопок — два ведущих экспортных товара страны. Обе культуры столкнулись со значительной конкуренцией и падением цен на мировых рынках, а из-за тарифов доходы фермеров в годы пика сельского недовольства снижались быстрее, чем стоимость потребляемой ими продукции.[1525]

Первой уступкой, которую республиканцы сделали антимонопольщикам, стал Антитрестовский закон Шермана — один из двух законопроектов, носивших имя Джона Шермана в Конгрессе пятьдесят первого созыва. Если «Взгляд назад» Беллами отражал передовое антимонопольное мышление, то закон Шермана буквально смотрел назад. Он отражал ту часть антимонопольного мышления, которая рассматривала конкурентный рынок как гарант справедливого общества и защиту от экономической консолидации. Закон объявлял вне закона «любой договор, комбинацию в форме треста или иным образом, или сговор с целью ограничения торговли или коммерции между несколькими штатами или с иностранными государствами», но в нем не было определения треста. Он нанес еще один удар по железнодорожным пулам, но на самом деле способствовал консолидации, поскольку корпорации, поглотившей своих конкурентов, не нужно было создавать с ними пулы. Корпорации уже переходили на новое устройство, холдинговую компанию, чтобы избежать ограничений, налагаемых законами штатов, и антитрестовский закон Шермана ускорил это движение. То, что никто не проголосовал против законопроекта в Палате представителей, и только один голос против был подан в Сенате, когда он был принят 2 июля 1890 года, продемонстрировало, насколько мала непосредственная опасность, которую представлял собой закон для корпораций.[1526]

Антимонополисты в Сенате требовали не только символического законодательства; они также хотели денежной реформы. При снижении цен на серебро западные шахты закрывались, создавая причины для ненависти западных шахтеров к золотому стандарту. Поскольку фермеры были заемщиками, дефляция нанесла им двойной ущерб. Она делала деньги дефицитными, а также приводила к тому, что деньги, которые они в итоге выплачивали кредиторам, стоили дороже, чем те, что они заняли. Дефляция, по определению, означала, что доллар со временем дорожал. Пока они не добились денежной реформы, противники золотого стандарта блокировали тариф Маккинли. В июне 1890 года, к шоку Гаррисона и «золотых жуков», антимонополисты в Сенате приняли законопроект, предусматривающий свободную чеканку серебра; если бы он стал законом, то отменил бы золотой стандарт. Гаррисон, конечно, мог наложить вето на законопроект, даже если бы он прошел Палату представителей, но в этом случае серебреники заблокировали бы тарифное законодательство. Уступкой золотодобытчикам стал Закон Шермана о покупке серебра, который также был принят в июле 1890 года. Он отменил и заменил закон Бланда Эллисона.

Закон Шермана о покупке серебра, если посмотреть с другой стороны, был всего лишь еще одним во многом символическим жестом с минимальным немедленным эффектом. Сенатор Стюарт из Невады, который вместе с Уильямом Ралстоном занимался демонизацией серебра, возобновил свою политическую карьеру и вернулся в Сенат в 1887 году, осудив демонизацию, показав себя таким же искусным политическим хамелеоном, как и все, кто когда-либо занимал место в Сенате США. Будучи президентом Американской биметаллической лиги, он утверждал, что исправляет преступление 73-го года — ту самую меру, которую он помог принять.[1527]

Сенатор Шерман, ярый защитник золотого стандарта, пошел на компромисс со Стюартом, чтобы продвинуть большую программу республиканцев. Закон Шермана о покупке серебра увеличил количество серебра, которое должно было закупать Казначейство США, тем самым субсидируя западные серебряные рудники. Однако он не требовал, чтобы это серебро использовалось для увеличения количества валюты. Выпуск серебряных банкнот — валюты, в отличие от громоздких монет, — должен был осуществляться по усмотрению секретаря Казначейства, который, разумеется, был приверженцем твердых денег до тех пор, пока президент оставался таковым. Министерство финансов не выпускало серебряных банкнот, а валюта по-прежнему погашалась золотом. Но этот закон мог иметь не только символическое значение. Если бы люди с мягкими деньгами смогли получить президентское кресло, страна могла бы принять биметаллизм без каких-либо дополнительных законов. Люди «мягких денег» приняли компромисс как шаг, приближающий их к своей цели.[1528]

Тем временем законопроект Лоджа так и остался в Сенате, а демократы на Юге уже начали возводить брандмауэр против дальнейшего вмешательства федеральных властей. Во время дебатов в Сенате по поводу законопроекта Лоджа республиканцы неоднократно приводили в пример новую конституцию, принятую в Миссисипи в 1890 году, как яркий пример репрессий на Юге. В Миссисипи были введены налог на опрос и тест на грамотность, призванные отсеять чернокожих избирателей, которые в подавляющем большинстве были бедны, непропорционально неграмотны и находились в сегрегационной школьной системе. Поскольку уровень неграмотности на Юге был выше, чем где бы то ни было в стране, тест на грамотность был хитроумно устроен, чтобы исключить черных избирателей, а не белых. Он гласил: «Каждый избиратель должен… уметь читать любой раздел конституции этого штата; или он должен уметь понимать то же самое, когда ему читают, или дать разумное толкование этого». Таким образом, регистратор мог выбирать избирателей. Белый избиратель мог быть неграмотным, но клерк мог зачитать ему раздел 8: «Все лица, проживающие в этом штате, граждане Соединенных Штатов, настоящим объявляются гражданами штата Миссисипи», и, если он не полный дурак, он мог голосовать. Чернокожий избиратель мог быть грамотным, но регистратор мог попросить его истолковать раздел 111, который начинался так: «Все земли, составляющие единый участок, продаваемый во исполнение судебного или исполнительного постановления, сначала предлагаются по частям, не превышающим ста шестидесяти акров или одной четверти участка, а затем предлагаются целиком, и цена, предложенная за последний участок, имеет значение только тогда, когда она превышает совокупность предложений за тот же участок по частям, как указано выше…» Если потенциальный избиратель не был юристом, он, скорее всего, не мог голосовать. Для того чтобы проверка грамотности не лишала права голоса уже имеющихся белых избирателей, дедушкина оговорка освобождала от проверки всех, чьи деды могли голосовать. К ним относилось большинство белых и ни одного чернокожего. Изменит ли законопроект Лоджа хоть что-нибудь из этого? Сторонники законопроекта признали, что нет. Он защищал от мошенничества и насилия на федеральных выборах только тех, кто уже зарегистрирован для голосования. Белые южане институционализировали расовое неравенство, сделав мошенничество и насилие менее необходимыми, и Верховный суд подтвердит их усилия в деле Уильямс против Миссисипи в 1898 году. Республиканцы, по сути, обменяли Запад на Юг.[1529]

II

Причуды американской политики порой трудно предсказать, но всегда была уверенность в том, что, куда бы ни забредали американские политики, для индейцев это не обернется ничем хорошим. Индейская политика дала администрации Гаррисона возможность укрепить свою раздробленную коалицию, обратившись к евангелистам, либеральным реформаторам, западным антимонополистам и сторонникам разрушения индейских резерваций. Это была цена, но республиканцы были готовы ее заплатить. Чтобы получить преимущество перед республиканцами, Гаррисон превратил то, что было двухпартийной политикой, в этнокультурную ссору. В 1889 году президент назначил комиссаром по делам индейцев Томаса Джефферсона Моргана, баптистского священника и реформатора образования, который возглавлял чернокожий полк в Гражданской войне. Морган посвятил свою карьеру тому, чтобы использовать государственные школы для аккультурации и воспитания иммигрантов, как говорилось в названии написанной им книги, «Патриотическое гражданство». Он легко воплотил эти идеи в индейской политике. Реформаторы на конференции в Лейк-Мохонке уже пообещали «немедленно устранить национальный позор поддержки невежественных и варварских народов в сердце христианской цивилизации». Ассоциация прав индейцев утверждала, что только разрушив туземные общества, «можно сохранить их [индейцев] как индивидуумов от окончательного уничтожения». Ценой выживания для индейцев стало бы перестать быть узнаваемыми индейцами.[1530]

Морган заявил, что «родоплеменные отношения должны быть разрушены, социализм уничтожен, а на смену ему должны прийти семья и автономия личности». Индейцы должны будут «подчиниться „пути белого человека“, мирно, если захотят, и принудительно, если придется». Он планировал создать национальную систему школ для индейцев по образцу государственных школ, что расположило к нему индейских реформаторов, но оттолкнуло католиков, контролировавших многие существующие школы в резервациях. Школы Моргана должны были быть несектантскими, но определенно протестантскими, и он привнес в индейскую политику противоречия, бушевавшие в битвах за государственные школы. Католики контратаковали, и Морган оказался втянут в более масштабные этнокультурные противоречия нации.[1531]

Открытие индейских земель для белых фермеров прошло более гладко. Индейская территория и резервация Великих Сиу представляли собой заманчивые цели. Железные дороги и бумеры — демократические техасские хлопкоробы на юге и республиканские канзасские пшеничные фермеры на севере — уже давно настаивали на открытии новых земель. Закон Доуза освободил Индийскую территорию от выделения земель, но Харрисон пошел дальше, чем Кливленд.

Вакансии в Оклахоме. Перевозки, 1889–1906 гг. Источник: Историческое общество Оклахомы.

Индейская территория была сложным местом. К востоку от 98-го меридиана она в основном включала земли, заселенные так называемыми «пятью цивилизованными племенами» — чоктау, криками, чероки, чикасо и семинолами, — вытесненными с юго-востока. После Гражданской войны правительство заставило их согласиться как на включение бывших рабов в состав племени, так и на поселение на части их старой территории племен-беженцев со средней границы, таких как осаге и пауни. Земли к западу от 98-го меридиана достались индейцам, потерпевшим поражение в войнах на Южных равнинах: команчам, киова, шайенам и арапахо. Чероки также контролировали выход Чероки к западу от 96-го меридиана. Он примыкал к административной аномалии — «ничейной земле» на западе. Чероки сдавали свои западные земли в аренду белым скотоводам; эти платежи были основным источником дохода для нации чероки.[1532]

Отношения чероки со скотоводами часто были сложными, но они были почти братскими по сравнению с проблемами индейцев с белыми скваттерами, бумерами и преступниками. Бумеры были такими же промоутерами и застройщиками, как и поселенцы. Они призывали открыть Индейскую территорию для белых поселенцев и в ожидании этого продавали права на претензии, которые они, действуя как дружинники, обещали привести в исполнение. Таким образом, они были вдвойне незаконны: продавали права на землю, которая им не принадлежала, и обещали применить силу для защиты этих прав. В 1880-х годах бумеры регулярно вторгались на Индейскую территорию, и кавалеристы, часто чернокожие, столь же регулярно изгоняли их. Вне закона, которые бежали на Индейскую территорию, чтобы избежать юрисдикции соседних штатов и территорий, становились более постоянными жителями. Чем больше белые нарушители нарушали порядок и угрожали Индейской территории, тем больше сторонники бумеров в Конгрессе объявляли индейцев неспособными к самоуправлению. Племенная газета Cherokee Advocate ответила: «У нас есть два национальных колледжа, мужской и женский… более 100 государственных школ. Среди нас есть чероки, окончившие лучшие колледжи США: Гарвард, Принстон, Андовер, Дартмут, Йель, Энн-Арбор и десятки других, менее известных. Ни один мужчина или женщина, побывавшие среди чероков, не уходят домой, говоря, что мы не способны управлять».[1533]

Первоначально борьба велась за выход Чероки и Непризнанные земли, которые изначально были приобретены Соединенными Штатами у чикасау и семинолов для переселения других племен. Сенатор Стюарт из Невады представил борьбу как борьбу белых переселенцев, отчаянно нуждающихся в земле. Он утверждал, что чероки — «самый богатый народ в Соединенных Штатах»; половина из них — «белые мужчины, которые… женились на скво». Индейская территория превратилась в битву между «варварством и цивилизацией… между скотоводческими баронами и народом». Чероки сопротивлялись. С помощью скотоводов они затормозили в Конгрессе принятие закона, лишающего их земель, но только ценой переговоров с комиссией за их продажу.[1534]

Нераспределенные земли, получившие название Оклахома, оказались самой большой брешью в доспехах индейцев. В 1889 году, вскоре после вступления в должность, Харрисон подписал законопроект об ассигнованиях на нужды индейцев, согласно которому Оклахома, расположенная на 98-м меридиане вокруг современного Оклахома-Сити, становилась частью общественного достояния и была открыта для заселения. Чтобы распределить землю, правительство санкционировало одну из самых глупых идей, которые когда-либо принимал американский Конгресс: 22 апреля 1889 года около пятидесяти тысяч человек, ищущих землю, выстроились на границах Оклахомы и помчались заявлять о своих претензиях. Армия США и заместители маршалов США должны были контролировать гонку. Уильям Уиллард Говард, репортер из Harper’s Weekly, без всякой иронии считал земельную лихорадку одновременно «одним из самых примечательных событий западной цивилизации» и «всего лишь особенно оживленной спекуляцией на месте города».[1535]

Земельная лихорадка в Оклахоме стала еще одним памятником досадному противоречию: федеральное правительство обладало огромной властью, хотя ему не хватало надежного административного потенциала. Украсть землю было относительно легко, но распределить ее было сложно. Границы Оклахомы патрулировали слишком мало солдат и слишком много помощников. Депутаты получали плату за задержание тех, кто пытался пробраться в Оклахому до начала скачек, но эта плата была меньше, чем деньги, которые они могли заработать, пробираясь сами, подавая заявки и продавая их. И вот вместо того, чтобы остановить нелегальных претендентов, называемых скорерами, они присоединились к ним. Говард сообщил, что именно помощники шерифа заложили многие участки в Гатри и Оклахома-Сити. Люди на быстрых лошадях, подчинявшиеся правилам, обнаруживали, что желаемые ими участки уже заняты людьми, пришедшими задолго до них пешком или в повозках с упряжками волов. Говард считал, что 90 процентов претензий и все лучшие земли были заняты скороходами.[1536]

Результаты были предсказуемы: мошенничество, насилие и бесконечные судебные споры. Как писал Говард, Рим не был построен за один день, но Гатри, штат Оклахома, был построен — или, по крайней мере, его улицы были проложены, и десять тысяч человек заселили его. Судебные тяжбы по поводу города и других претензий будут продолжаться годами, но поскольку Конгресс не позаботился о создании правительства Оклахомы и не собирался делать это до следующего года, в краткосрочной перспективе поселенцам оставалось лишь улаживать дела по мере сил.[1537]

Чероки опасались, что видят свое будущее в создании Оклахомы, и продолжали бороться за уступку Чероки Аутлет. В формулировках, повторенных Эндрю Джексоном во время споров о переселении, комиссия чероки, назначенная Гаррисоном, заявила, что правительство чероки выступает от имени белых людей, а комиссары — от имени «настоящих чероки», которые хотят продать выход. В 1890 году президент Гаррисон сломил хребет сопротивлению чероки, приказав выселить белых скотоводов из Аутлета Чероки, что грозило обанкротить нацию чероки. Начался процесс отторжения Индийской территории.[1538]

Нападение на северные племена происходило гораздо быстрее. Протянувшись от реки Миссури до западной границы Дакоты резервация Великих Сиу была уменьшенным двойником Индейской территории. После Сиуской войны, в нарушение Договора 1868 года, от резервации были отрезаны ее крайние западные земли, включая Блэк-Хиллз. Сенатор Генри Доуз, архитектор Закона Доуза о нескольких землях, призвал уступить половину оставшихся земель.[1539]

Как и реформаторы в Оклахоме, Доус использовал старый джексоновский язык «богатых» индейцев, издевающихся над «бедными» рядовыми индейцами, чтобы придать лишению собственности антимонополистический оттенок. Он обвинил Красное Облако, выступавшего против его законопроектов, в том, что тот «за старый порядок вещей, когда вожди правили и обогащались за счет индейцев». Однако Красное Облако не был ни богачом, ни бастионом старого порядка. Стареющий вождь стал весьма искушенным и современным противником индейского ведомства, расстраивающим агента Валентайна Макгилликадди, которого его собственный переводчик описывал как «властного», «мстительного», «тиранического» и «надменного».[1540]

В 1888 году Конгресс принял законопроект о сиу, но с существенной оговоркой: правительство должно было получить согласие трех четвертей сиу, как это требовалось в предыдущих договорах, на уступку примерно половины их оставшихся земель. Правительству не удалось сделать это в прошлом, и оно снова потерпело неудачу в 1888 году, когда Ричард Генри Пратт возглавил комиссию по получению согласия на уступку. В 1889 году Харрисон отправил комиссию во главе с генералом Джорджем Круком, чтобы повторить попытку. Комиссия использовала как пряник, так и кнут. Члены комиссии велели сиу прекратить «ворчать о прошлом», а агенты сообщили им, что в случае отказа от соглашения Конгресс может «открыть резервацию, не требуя согласия индейцев». Крук поднял цену, которую нужно было заплатить за землю; он устраивал пиры, разрешал светские танцы и обещал улучшить пайки, обслуживание и защиту оставшихся земель резервации. Но в конечном итоге согласие было получено с помощью принуждения. Один из ведущих вождей племени сиу, Галл, сказал, что подписал контракт «после того, как узнал, что правительство может забрать наши земли за бесценок, если захочет». Хай Хок сказал, что индейцы боялись, что тех, кто не подпишет соглашение, разоружат и лишат пайка. И даже когда Крук обещал больше пайков, Управление по делам индейцев готовилось сократить пайки говядины на 25 процентов. В 1890 году президент объявил уступленные территории резервации сиу открытыми для заселения белыми.[1541]

В 1889 и 1890 годах два из четырех всадников Апокалипсиса — мор и голод — прибыли в Пайн-Ридж и другие резервации лакота. Сельское хозяйство к западу от 100-го меридиана всегда было авантюрой, и авантюра часто оказывалась неудачной. Сокращение пайков и неурожай означали, что лакота голодают. Вслед за голодом пришли болезни. Коклюш и грипп уносили жизни индейских детей.[1542]

С запада пришла надежда, что лакота смогут избежать третьего всадника — войны. Это послание пришло от Вовоки, который опирался на традицию милленаризма, реагируя на ухудшение экономических условий в Неваде, которые были преувеличенной версией тех, что были на всем Западе.[1543]

Вовока, работник ранчо в Неваде, известный также как Джек Уилсон, был индейцем племени пайютов. Американцы, зачастую даже не потрудившись заключить договор, лишили пайютов, которых они считали почти недочеловеками — «диггерами», — почти всего, кроме языка, верований, родственных связей и удивительной стойкости. Многие пайюты, экономика которых пришла в упадок, ушли в города и занялись наемным трудом. Как и для американцев мексиканского происхождения на Юго-Западе и чернокожих на Юге, самые высокооплачиваемые профессии были для них закрыты, но пока Невада процветала за счет добычи серебра и скотоводства, они могли найти работу. Когда в 1880-х годах цены на серебро упали, наступила засуха, а скотоводство пострадало, Невада тоже пришла в упадок. В 1880 году здесь проживало шестьдесят две тысячи человек, к 1890 году — около сорока семи тысяч, и до конца века население продолжало сокращаться.[1544]

Невада в 1880-х годах, казалось, высыхала и исчезала. Штат, лишенный белых людей, мог бы показаться хорошим для индейцев, но не в том случае, если индейцы были рабочими людьми, а белые — их работодателями. Они не могли легко вернуться к старому образу жизни в перепаханном и опустошенном ландшафте в разгар засухи. Джек Уилсон стал знаменитым человеком, потому что пообещал вызвать дождь. Но его вызывание дождя было лишь первой реакцией на экономический кризис; как и евангелисты Среднего Запада, он связывал религию с наступлением реформированного и гораздо лучшего мира.[1545]

Американцы слышали о таинственном пророке, но не догадывались, что это был Джек Уилсон, хотя он никогда не скрывал своей личности. Белые часто не замечали самых очевидных вещей, связанных с индейцами. Как и многие другие индейские религиозные деятели до него, он обладал видением, в котором использовались как местные элементы — в данном случае религия пророков, издавна существовавшая в Великом бассейне, на внутреннем тихоокеанском северо-западе и в Калифорнии, — так и христианство. Он велел своим последователям станцевать особый ритуальный танец. И если они будут танцевать, то мир возродится, их мертвые вернутся, а белые исчезнут. Танец и обещание дали название этой религии — религия Танца призраков, но танец и воскрешение мертвых были лишь частью того, что он им говорил. Вовока также сказал, что пока этого не произойдет, они должны работать на белых, перестать воевать и посещать белые церкви. «Мы должны работать, — проповедовал он, — когда белый человек попросит нас». Когда индейцы обсуждали, как им следует вести себя в ожидании Мессии и преображенного мира, они не были чем-то необычным для Америки XIX века.[1546]

По мере того как распространялись новости о видении Вовоки и его послании — часто по почте, поскольку к этому времени индейцы, обучавшиеся в американских школах, были грамотными и имели общий язык — английский, — к нему приезжали делегаты со всего Запада. В поселениях шайенов, арапахо и команчей были танцоры-призраки. Лакота, ехавшие на запад на поездах и присоединявшиеся к индейцам из других племен, приходили к Вовоке. Они слышали его послание и несли его домой.[1547]

Вовока выступал за мир и призывал своих последователей любить друг друга. Короткий Бык был одновременно святым человеком из племени лакота и погонщиком, который приехал к пророку частично на лошади, частично на поезде. Он и другие лакота не изменили послание Вовоки. Лакота должны были танцевать, работать и ладить с белыми и друг с другом. Вовока сочетал обещание будущего избавления с самопомощью и приспособлением к жизни, пока не наступит момент избавления. Духовная сила, а не вооруженное сопротивление избавит их от белых. Лакота не рассчитывали на то, что сами белые, по сути, отождествят Вовоку с четвертым всадником — Антихристом — и примутся подавлять Танец призраков.[1548]

Часть послания Вовоки нашла отклик в существующих религиозных верованиях лакота, а другая часть — нет. Неудивительно, что это послание раскололо лакота. Некоторые группы боялись, что Танец призраков повлечет за собой репрессии со стороны правительства; другие группы, такие как группа Сидящего Быка, с историей сопротивления правительственным мерам, приветствовали его, хотя сам Сидящий Бык, похоже, делал это стратегически, не до конца веря. Танцевали от четверти до трети лакота. Большое количество, включая Красное Облако, остались в стороне и наблюдали за развитием событий. Если бы правительство оставило танцы в покое, результат, скорее всего, был бы таким же, как в других резервациях, которых коснулся «Танец призраков»: он превратился бы в новую секту или слился бы с существующими. Миллениальные религии как среди индейцев, так и среди неиндейцев имеют способы справиться с тем, что тысячелетие не наступило. Однако правительство не оставило танец в покое.[1549]

Осенью 1890 года, когда по всем Соединенным Штатам разворачивалась предвыборная кампания между демократами и республиканцами, лакота танцевали. Танцы и предстоящие выборы переплелись. Республиканцы, стремясь сохранить свое большинство на промежуточных выборах 1890 года, вели себя обычно. Они назначали на посты тех, кто, по их мнению, был наиболее полезен для сохранения республиканской Южной Дакоты. Единственной изюминкой стало то, что Харрисон отошел от прямого участия в назначениях, оставив процесс на усмотрение того, что республиканцы называли «домашним правлением», которое отводило ключевую роль политикам штата, а не федеральным политикам.[1550]

В результате агентом от Пайн-Ридж стал Дэниел Ройер. По словам одного из его многочисленных критиков, новый агент был обязан своим назначением способности «контролировать голоса на окружном съезде». Как заметил бывший агент Макгилликадди, только дурак назначил бы Ройера «руководить шестью людьми, строящими сарай для дров, не говоря уже о том, чтобы управлять шестью тысячами индейцев». Генерал Нельсон Майлз, только что принявший командование департаментом Миссури, поначалу отнесся к «Танцу призраков» без особого энтузиазма, хотя Ройер и другие агенты начали призывать к военному вмешательству. К тому времени, когда сообщения о танцах достигли Харрисона, они были сведены, по словам Харрисона, к «пришествию индейского мессии и возвращению мертвых индейских воинов для крестового похода на белых». Вовока уже написал Харрисону, предлагая устроить дождь в обмен на то, что Харрисон признает его (Вовоки) власть над Западом, а он признает власть Харрисона над Востоком. Харрисон приказал провести расследование, а затем проигнорировал его заключение, которое заключалось в том, чтобы позволить Танцу призраков идти своим чередом. Вместо этого он направил войска для поддержки агентов и «предотвращения любой вспышки, которая может поставить под угрозу жизни и дома поселенцев в прилегающих штатах».[1551]

Привлекательность Танца призраков заключалась в том, что он, по словам одного из его лидеров, позволял индейцам «снова стать индейцами». Танец призраков был медленным и величавым; в нем участвовали мужчины и женщины, которые регулярно впадали в транс и имели видения своих мертвых и мира, обещанного Вовокой. Среди танцоров были христиане, индейцы, получившие образование в Карлайле и других школах, а также те, кто занялся сельским хозяйством. Агенты урезали пайки танцорам и послали индейскую полицию, состоявшую из других лакота, чтобы остановить танцы. Все эти попытки не увенчались успехом, но они заставили некоторых танцоров взяться за оружие, чтобы защитить танцы.[1552]

Танец призраков столкнулся с американской политикой на пересечении патронажа, военных амбиций и необычных представлений американских чиновников об индейцах. Харрисон был похож на своего деда, Уильяма Генри Харрисона, который задолго до этого предпринял якобы превентивную демонстрацию силы против другого индейского пророка. Но в отчетах агентов не было ничего об угрозе поселениям и не было достоверных доказательств какой-либо угрозы. До серии грабежей и столкновений в декабре не было никаких признаков того, что окружающие белые чувствуют угрозу. До этого индейцы беспокоили поселенцев на засушливых равнинах гораздо меньше, чем засуха, жаркие ветры и гибнущие посевы. Хотя Харрисон, возможно, думал, что предотвращает насилие, на самом деле он его провоцировал.[1553]

Генерал Майлз изменил свою позицию. Он заявил, что ему нужно больше войск и что ему угрожает всеобщая индейская война с «обреченной расой», которая никогда не была так хорошо вооружена и оснащена, как сейчас. «Голодная, дикая, безумная орда дикарей» вот-вот должна была заполонить Дакоту, Монтану, Небраску, Вайоминг, Юту, Колорадо, Айдахо и Неваду. Он считал, что «самая серьезная индейская война в нашей истории неизбежна». Агент Ройс сообщил, что «индейцы танцуют на снегу, дикие и сумасшедшие», но заявления Майлза, Ройса и Харрисона, судя по всему, были гораздо более безумными.[1554]

За этим безумием скрывался определенный смысл. Опыт Майлза в войне с племенем нез-персе должен был преподать ему несколько уроков о трагедиях ненужных индейских войн, но у него были и военные, и президентские амбиции. Он хотел осуществить старую мечту о контроле армии над делами индейцев и остановить сокращение войск на Западе.

Подавление самой серьезной индейской угрозы в истории Америки способствовало бы достижению всех этих целей, и это было бы особенно легко сделать, если бы не существовало реальной угрозы. Переброска войск и заявление Майлза вызвали среди поселенцев панику, которой раньше не было, и ситуация начала выходить из-под контроля.[1555]

Прибытие войск напугало и индейцев, и поселенцев. Попытки Майлза перехватить управление делами индейцев у агентов, наняв Баффало Билла Коди для переговоров с Сидящим Быком, закончились лишь тем, что агент Джеймс Маклафлин попытался отправить индейскую полицию — «Ческа Маза» (Металлические груди) — арестовать Сидящего Быка. В результате завязалась дикая перестрелка, в которой погибли восемь членов группы Сидящего Быка и шесть полицейских. Среди погибших был и Сидящий Бык.[1556]

Люди Сидящего Быка бежали, а некоторые присоединились к группе Биг Фута, который принял танец призраков. После неудачных переговоров Биг Фут в страхе перед солдатами направился к агентству в Пайн-Ридж. Он думал, что там он будет в безопасности. Казалось, что неприятности удастся сдержать. Танцоры-призраки в Плохих землях согласились прекратить танцы, по крайней мере на время, и прийти в агентство. С учетом того, что Биг Фут и его группа направлялись в Пайн-Ридж, конфликт казался разряженным. Майлз, однако, зациклился на Биг-Футе, который к тому времени сильно заболел пневмонией, как на опасном и хитром человеке, чью группу необходимо разоружить и держать под охраной. Это было все равно что послать отряд на поимку беглеца, который отчаянно пытался сдаться.[1557]

Солдаты Седьмой кавалерии, старого полка Кастера, окружили группу Биг Фута еще до Пайн Ридж и сопроводили их в солдатский лагерь у ручья Ваундед-Кни. Около пятисот солдат окружили 120 или около того мужчин и мальчиков из племени лакота и потребовали от них сдать оружие. Как и в случае с бегством нез-персе, когда туристы столкнулись в Йосемити, здесь сошлись несочетаемые элементы. У иезуитов была миссия в Пайн-Ридж, и о. Фрэнсис Крафт, иезуит, двигался среди людей Биг-Фута, пытаясь предотвратить трагедию. Он беседовал с лакота, раздавая сигареты (почти наверняка продукт фабрик Джеймса Бьюкенена Дьюка). Солдаты тоже раздавали их, очевидно, женщинам. Распространение табака в его самой современной форме не ослабило недоверия. Лакота неохотно сдавали оружие.[1558]

Когда в результате обыска было найдено сравнительно немного оружия, солдаты принялись разгромить лагерь индейцев. Они стали обыскивать собравшихся мужчин и мальчиков. В этот момент рассказы становятся противоречивыми и путаными. Один глухой мужчина оказал сопротивление. Завязалась борьба. Кто-то выстрелил из ружья. Окруженные индейцы бросились вперед; те, у кого было оружие, открыли огонь; те, у кого его не было, отчаянно пытались вернуть себе оружие, чтобы защитить себя и свои семьи. Мелькали ножи, люди дрались, огонь солдат стал всеобщим. У индейцев не было шансов. Восемьдесят три человека из группы Биг Фут погибли, большинство — в первые десять минут боя. Женщины и дети бежали в путанице пыли и дыма. По ним открыли огонь пушки Хотчкисса с разрывными снарядами. Бойня продолжалась несколько часов, сопровождаемая стенаниями и песнями смерти. Когда все закончилось, от 170 до 200 женщин и детей были мертвы или смертельно ранены. Один солдат нашел женщину, которой он дал сигареты. У нее не было ног. Некоторые из раненых были казнены на месте. Примерно три четверти группы Биг Фута погибли в Раненом Колене. Тридцать три солдата либо умерли, либо скончались позже от ран. Многие из них погибли под собственным перекрестным огнем.[1559]

Ни пресса, ни реформаторы не испытывали особого сочувствия к индейцам. Американцы рассматривали это столкновение через призму расовой войны. Пятнадцатью годами ранее, в год поражения Кастера, Уильям Дин Хоуэллс посетил индейскую экспозицию Смитсоновского института на Международной выставке столетия в Филадельфии. По мнению Хоуэллса, выставка показала индейцев как «отвратительных демонов». Их злобность вряд ли могла «внушить какие-либо эмоции, более мягкие, чем отвращение». Хоуэллс издевательски пошутил, что заплесневелая мука и тухлая говядина, которую чиновники доставляли им в их агентства, была слишком хороша для них.[1560]

Мнения Хоуэллса о многих вещах изменились с 1876 по 1891 год, но только не об индейцах. В своей колонке «Исследование редактора» в январе 1891 года он проанализировал воспоминания Лиззи Кастер о кампании Кастера 1876 года. Он осудил «гротескную и жестокую нелепость нашей индейской политики», но вряд ли это было сделано из симпатии к индейцам. Хоуэллс восхвалял солдат, особенно солдат Седьмой кавалерии, вторя Рёскину и Беллами, считая, что «армия всегда должна служить нам как норма гражданского государства», и превозносил Кастера, который «должен быть известен каждому благодарному американцу». Сиу были «мясниками», а шайены — «идиотами-убийцами». Соединенные Штаты, жаловался Хоуэллс, потворствуют индейцам, и он с тоской думал о том дне, когда «с индейцами можно будет обращаться иначе, чем по несколько человек».[1561]

Фрэнсис Уиллард, в свою очередь, считала, что «зимней трагедии» удалось бы избежать, если бы Элис Флетчер и другие женщины, проводившие индейские реформы, «получили власть над нашими растерянными индейцами». Но Флетчер была наделена властью; она сыграла важную роль в введении политики нескольких голосов, которую превозносил Хоуэллс и которая помогла привести к трагедии.[1562]

Генерал Майлз, на котором лежала большая ответственность за случившееся, стал генералом армии США, но и он изменил свое мнение о Раненом Колене. В конце концов он назвал бой «резней… неоправданной и достойной самого сурового осуждения», но к тому времени двадцать солдат в Раундед-Кни получили Медаль Почета — лавры не столь великие, какими они станут впоследствии. Армия арестовала ведущих «Призрачных танцоров» и заключила их в тюрьму в форте Шеридан, недалеко от Чикаго, который изначально был построен для того, чтобы иметь в наличии войска после взрыва на Хеймаркете. К весне их выпустили из тюрьмы, и Короткий Бык, Пинающий Медведь и другие заключенные присоединились к более чем сотне лакота в отряде Баффало Билла «Дикий Запад», который 1 апреля 1891 года отплыл в Антверпен, чтобы отправиться в европейское турне.[1563]

Все это не удивило Эли Паркера, сенека, который был адъютантом Гранта во время Гражданской войны, а затем комиссаром по делам индейцев. Паркер отошел в безвестность по мере того, как ускорялся процесс выделения и расчленения Индейской территории. Работая полицейским клерком в Нью-Йорке, он мог лишь наблюдать за тем, как политика ассимиляции, которую он когда-то отстаивал, приносит свои плоды. В его глазах они стали лишь очередным эпизодом в долгой истории лишения собственности. В конце 1880-х годов он писал: «Черный обман, проклятые мошенничества и постоянное угнетение были его характерными чертами… Все другие методы лишения индейцев всех их законных и наследственных прав потерпели неудачу, и теперь приходится прибегать к принуждению, что является верной смертью для бедного индейца». Он особенно осуждал евангелических реформаторов, которые выступали за выделение участков, против которых «индейцы, как тело, смертельно настроены». Он больше не признавал даже добрых намерений реформаторов: «Для меня совершенно очевидно, что все планы, направленные на видимое служение индейцам, являются лишь благовидными уговорами, чтобы одурачить цивилизованный мир, что было сделано все возможное».[1564]

Индейские земли в январе 1891 года.

Перепись 1890 года объявит о конце фронтира — в смысле четко очерченной линии расселения — и Фредерик Джексон Тернер воспользуется переписью, чтобы увековечить это, но это заявление было продуктом своего рода идеологического картирования. Данные, лежащие в основе переписи, не свидетельствовали об исчезновении пограничной линии, и «граница» вновь появилась бы в переписи 1900 года. Вера в то, что данные и статистика прозрачны и неумолимы, двигала Американской ассоциацией социальных наук, которая оказала важную поддержку усилиям Фрэнсиса Уокера по улучшению и совершенствованию переписи, но в конечном итоге данные не были прозрачными, их нужно было представлять, а представления могли быть идеологическими. Существовало реальное беспокойство по поводу меняющейся природы страны, и его можно было бы перенести на идею исчезнувшего фронтира, но реальное беспокойство ехало на воображаемой лошади.[1565]

III

Выборы 1890 года закончились к тому времени, когда Седьмая кавалерия открыла огонь по Вундед-Кни. Лакота гибли десятками; республиканцы были убиты лишь в переносном смысле. Как и в случае с Седьмой кавалерией, их потери были вызваны дружественным огнем, а не враждебным. Они не приняли Билль Лоджа, чтобы обеспечить голоса чернокожих на Юге; реформы, которые республиканцы-евангелисты обеспечили на Среднем Западе, арендовали коалиции штатов. Партия не смогла привлечь на свою сторону фермеров-антимонополистов на Западе. Больше всего республиканцы упирались в центральный пункт своей программы: тариф.

Тариф вызвал отторжение в Средней полосе и на Западе, где открытие индейских земель и два закона Шермана оказались слишком слабым средством, чтобы удовлетворить фермеров-антимонополистов. Хотя обе партии снова разыграли карту китаефобии, у республиканцев была более слабая рука, поскольку Харрисон в 1882 году изначально выступал против ограничения китайской иммиграции.[1566]

Союз фермеров стал серьезной проблемой для республиканцев в Средней полосе и на Западе. Он возник в центре попытки создать широкую коалицию реформ, основой которой был бы антимонополизм.

И Теренс Паудерли, и Фрэнсис Уиллард присутствовали на съезде реформаторов в Сент-Луисе в 1889 году. Уиллард была там как сторонница запрета. Эта партия приняла ее программу «Защита дома», но она уже теряла веру в действенность ингибиционистов. Паудерли прибыл как самый известный национальный рабочий лидер, но его организация быстро разваливалась везде, кроме Запада. Техасский альянс и Рыцари труда сотрудничали во время Великой юго-западной забастовки, и теперь они выдвинули общий набор требований, в котором антимонопольные вопросы подчеркивались гораздо больше, чем чисто трудовые. Большинство из них были знакомыми реформами: отмена национальных банков и восстановление валюты гринбек, количество которой должно быть рассчитано для облегчения бизнеса страны; свободная и неограниченная чеканка серебра; государственная собственность на телеграфные и железнодорожные линии; прекращение иностранного землевладения; справедливое налогообложение.[1567]

После встречи в Сент-Луисе Южный альянс сохранил свою беспартийную позицию, но осенью 1889 года фермеры Альянса в округе Коули, штат Канзас, порвали с Республиканской партией и выдвинули победную беспартийную кандидатуру. Опасность осознавали как реформаторы-республиканцы, так и партийные ставленники. Гарри Блэквелл, соратник Уилларда по «Уоманс джорнэл», впал в панику из-за симпатии Уилларда к этому движению. «Ради всего святого, — писал он, — не допустите, чтобы наша последняя и единственная надежда нашего дня и поколения была потеряна из-за преждевременной и самоубийственной агитации Третьей партии!» Блэквелл не был алармистом. Триумф антимонопольного движения в округе Коули положил начало тому, что станет Популистской партией. Популисты поддержали бы женское избирательное право, но Блэкуэлл утверждал, что республиканцы — единственная реальная надежда на женское избирательное право. Поощрение третьих партий ослабило бы республиканцев и гарантировало бы, что женское избирательное право «будет убито на целое поколение вперед, если мы не спасем Канзас и Вайоминг».[1568]

Проблемы республиканцев с антимонополистами и евангелистами-реформаторами проявились в 1890 году по всей Средней полосе и на Среднем Западе. Канзасская народная партия выдвинула отдельный билет, а в других районах Среднего Запада появились независимые антимонополистические билеты. По другую сторону Миссури возникла другая опасность. Айова была штатом, который обычно был настолько надежно республиканским, что Джонатан Долливер, политик-республиканец, однажды сказал, что «Айова станет демократической, когда ад станет методичным», но запрет, проталкиваемый евангелическими республиканцами, менял эту ситуацию. Признаки проблем появились на выборах в штате в 1889 году, когда демократы провели кампанию за местный выбор, который давал местным жителям право выбора, разрешать ли продажу спиртного, вместо полного запрета. Они также выступали против предложенного тарифа Мак-Кинли. Демократы избрали губернатора и добились успеха в законодательном собрании, а голоса республиканцев упали по всем пунктам.[1569]

В республиканских штатах Висконсин и Иллинойс законы, ограничивающие продажу спиртного, также сыграли свою роль в возрождении демократов, но ключевым вопросом стали школы. Закон Эдвардса в Иллинойсе и закон Беннета в Висконсине требовали обязательного школьного образования и прекращения детского труда, но к этим популярным реформам прилагались требования, чтобы основные предметы в частных школах, а также в государственных преподавались только на английском языке. Демократы обвинили республиканцев в патернализме. Они не только мобилизовали католиков, но и настроили против республиканцев немецких и скандинавских лютеран. Для всех этих групп, а также немецких и скандинавских вольнодумцев, это была кампания в защиту дома, семьи и родного языка. Для коренных евангелистов это была битва за спасение родины. Висконсинская методистская конференция в словах, которые, казалось, вторят Джосайе Стронгу, назвала это: «вопрос внутреннего или внешнего господства. Должна ли на нашей земле существовать одна или много национальностей? Должны ли римский католицизм и лютеранство поддерживать иностранные идеи, обычаи и языки, исключая то, что является отличительно американским?»[1570]

Республиканцам было трудно умиротворить реформаторов, как антимонополистов, так и евангелистов, сохранив при этом этнокультурный альянс, который составлял их основу, но их главной проблемой на Севере оставался тариф. Какими бы ни были обещанные выгоды от тарифа, они еще не были реализованы, а купцы, увидев возможность, подняли цены на широкий спектр товаров, вызвав тревогу у избирателей. Демократы представляли себя защитниками американских потребителей. Республиканцы оттолкнули от себя большое количество избирателей. Некоторые перешли к демократам, популистам или независимым партиям, другие просто остались дома. В 1890 году демократы получили пять мест в конгрессе в Айове, шесть мест в конгрессе в Висконсине и семь мест в Иллинойсе. Уильям Маккинли, архитектор тарифов, потерял свое место в Огайо, а республиканцы пострадали даже на промышленном Среднем Западе и Северо-Востоке.[1571]

В Канзасе Народная партия получила контроль над законодательным собранием и избрала пять из семи конгрессменов. В 1891 году новый состав законодательного собрания Канзаса положил конец политической карьере Дж. Дж. Ингаллса, взлетевшего вместе с республиканцами за свободный труд и опустившегося на землю в годы господства республиканцев. Чарльз Фрэнсис Адамс оставил памятный рассказ о том, как Ингаллс, бывший в то время временным председателем Сената, вымогал у него взятку для своего коллеги-сенатора. Законодательное собрание от Народной партии положило конец его карьере. В Небраске Народная партия избрала двух из трех конгрессменов и победила в законодательном собрании. В национальном масштабе местные билеты, выросшие из Альянса фермеров, избрали девять конгрессменов, все, кроме одного — Томаса Уотсона из Джорджии, — за счет республиканцев.[1572]

Появились контуры целостного комплекса антимонополистических требований и политики, хотя старые секционные разногласия сохранялись. Даже когда члены альянса отделились от Республиканской партии, чтобы выдвинуть на удивление успешные популистские или независимые кандидатуры, Южный альянс в основном продолжал действовать в рамках Демократической партии. Это сделало западных популистов уязвимыми перед обвинениями республиканцев в том, что популизм был лишь преследователем демократов, которые извлекали выгоду из поражений республиканцев. Зарождающиеся популисты должны были выйти на национальный уровень или умереть.

В результате выборов 1890 года в Палату представителей прошли 238 демократов и 86 республиканцев. Республиканцы сохранили за собой Сенат только потому, что на выборы была выставлена лишь треть мест в этом органе. Это был величайший промежуточный перелом в американской истории. Среди новых конгрессменов были люди, которым предстояло сделать долгую карьеру. Среди них были как демократы-антимонополисты, так и республиканцы, а также те, кто баллотировался по независимым спискам, поддерживаемым Альянсом фермеров. За всю свою историю Небраска избирала одного конгрессмена-демократа до 1890 года, когда она избрала второго, Уильяма Дженнингса Брайана. Брайан превозносил свои антимонополистические заслуги. Он выступал против трестов, тарифов и золотого стандарта. Хотя он был набожным пресвитерианином и евангелистом, он учился на ошибках республиканцев в соседней Айове. Он не вмешивал в выборы свои личные убеждения, связанные с умеренностью. Он пил газированную воду, но покупал избирателям пиво. Как оратор, он понял, что может вести аудиторию так, как ему заблагорассудится. Как северный демократ, он смог победить своего республиканского оппонента в обычно республиканском штате — и это сделало его фигурой, за которой нужно следить.[1573]

Том Уотсон, новый конгрессмен от Джорджии, тоже пришел к власти на антимонополизме, но сделал это особенно по-южному. Будучи преданным «Потерянному делу», как и полагается любому белому политическому деятелю Юга, Уотсон был также независимым и испытывал отвращение как к доминированию Бурбонов в Демократической партии Юга, так и к видению Генри Грейди Нового Юга, которое он считал «бредом». Он симпатизировал Альянсу фермеров, никогда не вступая в него, а также аграрному Югу с его издольщиками, арендаторами и мелкими фермерами. Он умел превращать эту симпатию в эффективную политическую речь.

Вот арендатор — не знаю, неважно, белый он или черный, но я знаю его историю. Он начинает работать и платит 25 долларов за мула, 1000 фунтов хлопка за аренду и два тюка за припасы. К тому времени, когда он расплачивается за мула, за счет магазина и за гуано, у него не остается денег, чтобы купить бутылку лауданума, и не хватает хлопка, чтобы набить ухо своей старушке… Тысячи ваших домов в Джорджии придут в упадок. Я был свидетелем этого, и мое сердце болит от печали.[1574]

Черные фермеры еще не были полностью вне сферы его или союзных симпатий (хотя к концу своей карьеры он был таким же ярым расистом, как и все остальные в стране), но его сердце было на стороне белых фермеров. «Вам предстоит борьба, — говорил он аудитории, состоящей из ветеранов Конфедерации, — не кровавая, как тогда, но такая же ожесточенная; не с теми, кто пришел освободить ваших рабов, а с теми, кто пришел сделать из вас рабов». Победа Уотсона напомнила демократам, что даже если подъем популистов помог им на Севере, он потенциально угрожал им на Юге.[1575]

На Севере Хоуэллс испытывал общее отвращение к партии республиканцев. Его соратники-республиканцы, по его мнению, были своими злейшими врагами: такие люди, как сенатор Куэй, подкупали Пенсильванию для Гаррисона, одновременно работая против законопроекта Лоджа. Республиканцы сделали большой подарок промышленникам, но те отказались повышать зарплату своим работникам, оттолкнув рабочих от партии. Однако он верил, что успех демократов окажется временным. Он был уверен, что они злоупотребят своей победой и будут вытеснены из власти. Убежденный в том, что «плутократия» «крепко сжимает страну», он полагался на то, что ее спасут другие. Он ожидал «упадка старых партий и роста новой, которая будет означать истинное равенство и настоящую свободу». Он не считал это призывом к баррикадам. Он и его близкий друг Марк Твен оставались «теоретическими социалистами и практическими аристократами».[1576]

У Хоуэллса были более личные и неотложные заботы. Его дочь Уинни — «печальная проблема» — и поступление сына в Гарвард истощили его эмоционально и финансово. К ноябрю 1888 года Хоуэллсы приступили к очередному дорогостоящему лечению, ставшему последней надеждой для Уинни. Единственный другой выбор казался «слабоумием и смертью». Диагноз был поставлен — истерия; лекарство — насильственное кормление. Уинни умерла в марте того же года от сердечной недостаточности. Вскрытие показало, что у нее неуточненное органическое заболевание.[1577]

Ее смерть на время перенесла отвращение и разочарование Хоуэллса в американской политике в редко посещаемое место. До конца правления Гаррисона оставалось два года, но президент находился во власти своих врагов, а друзей у него почти не было. Политика стала одновременно нестабильной и странно предсказуемой. Республиканцы победили в 1888 году, воспользовавшись просчетами демократов в отношении тарифов. Демократы победили в 1890 году, воспользовавшись просчетами республиканцев в отношении тарифов. В 1892 году они могли победить с еще большим отрывом. Тариф имел значение сам по себе, но в основном он имел значение потому, что стал ярлыком для обозначения преимуществ и неравенства индустриальной экономики. Сталелитейная промышленность была в числе главных бенефициаров тарифа, и Эндрю Карнеги проложил себе путь к вершине этой отрасли. Он стал лицом тарифа, что не пошло на пользу республиканцам.

18. Поэзия фунта стали

В 1880-х годах Эндрю Карнеги жил со своей матерью в отеле «Виндзор» — «горе вишневого кирпича и раствора» — на Сорок шестой улице и Пятой авеню в Нью-Йорке. В отеле были большие квартиры, роскошные апартаменты и «чуваки»: американский тип, который находился где-то между парижскими фланерами и английскими мастерами. Их можно было узнать по экстравагантной одежде, обычно нежелательному вниманию к женщинам и иногда желанному вниманию друг к другу. Windsor служил для элитных бизнесменов тем же, чем вашингтонский отель Willard служил для лоббистов и политиков во время Гражданской войны. Лиланд Стэнфорд и Джордж Вестингауз жили здесь, когда бывали в Нью-Йорке. Особняк Джея Гулда находился неподалеку на Пятой авеню, и он иногда проводил время в холле, читая газеты и встречаясь с брокерами и компаньонами. У Карнеги был свой стол в столовой, и любезный Карнеги был рад общаться с другими плутократами, но не хотел быть причисленным к обывателям.[1578]

Карнеги уравновешивал свою способность делать деньги серьезным отношением к идеям. Это отличало его от других магнатов. Его успех в сталелитейном деле наглядно продемонстрировал, как работает американская промышленность, какие конкурентные факторы ее формируют, какие государственные программы ей благоприятствуют. Тщательно созданный им самим образ бедного и благодарного иммигранта, подтягивающегося на своих ногах, закрепил за ним, наряду с Эдисоном, статус символа успеха индивидуализма и свободного труда. Его труды демонстрируют реальную вовлеченность в проблемы огромного богатства среди острой бедности. Размышляя о распределении доходов, он неуклюже натолкнулся на одно из величайших изменений в американской экономике, когда вопросы производства уступили место вопросам потребления, когда производство сместилось от капитальных товаров к потребительским, и когда вопросы изобилия сменились убеждениями о нехватке. Он предлагал решения, выработанные в одном индустриальном мире, для другого, совсем другого мира, и это отсталое видение парадоксальным образом сформировало филантропию.

Карнеги стремился быть мудрецом, а не просто плутократом. Он коллекционировал интеллектуалов, особенно стареющих британских либералов, таких как Герберт Спенсер, Уильям Гладстон, Мэтью Арнольд и поэт Эдвин Арнольд. Карнеги любил понтировать, и с возрастом его становилось все труднее заткнуть; он мог довести британцев до исступления своими восхвалениями Соединенных Штатов и их возможностей. Похоже, он искренне верил в это, хотя десятилетиями не хотел становиться американским гражданином, сделав это только в 1885 году, когда окончательно оставил надежду стать членом британского парламента. Гражданство не заставило его меньше времени проводить в Великобритании, где он построил роскошное шотландское поместье. Английский писатель Уильям Блэк дал ему прозвище «Шотландец со звездой», но британские интеллектуалы по-прежнему любили его больше, чем Соединенные Штаты. Когда Карнеги привез Спенсера в Питтсбург и похвалил город как пример эволюционного прогресса, Спенсер сказал: «Шесть месяцев проживания здесь оправдывают самоубийство». Эдвину Арнольду сочетание энтузиазма Карнеги и реальных Соединенных Штатов показалось слишком тяжелым. Он сказал своему врачу, что если не уедет, то умрет. Арнольд отменил свое лекционное турне и бежал в Японию.[1579]

Некоторые британские либералы — Джеймс Брайс, безусловно, разделял взгляды Карнеги на Америку, — но ни один британский интеллектуал не любил Соединенные Штаты так, как Генри Джеймс любил Англию. Брайс считался выдающимся викторианцем: альпинист, историк, дон Оксфорда, член парламента, а позднее посол Великобритании в Соединенных Штатах. Он начал посещать страну в 1870-х годах. На него произвели впечатление не утонченность и культура нации, а скорее ее надежда и «неиссякаемая сила и жизнеспособность». Американские либералы, такие как Годкин, повлияли на его влиятельный рассказ о Соединенных Штатах «Американское содружество» и приняли его с энтузиазмом.[1580]

Уильям Дин Хоуэллс обедал с Карнеги и Эдвином Арнольдом (который красил свою бороду в фиолетовый цвет) в феврале 1892 года, до того как Арнольд покинул дом. Они обедали, как и следовало ожидать, в ресторане Delmonico’s «среди красивых и модных женщин, которые заполонили это место». У Карнеги было «какое-то странное свиное лицо, проницательное, шутливое и сдержанное. Он рассказывал шотландские истории и отстаивал закон». Хоуэллсу он понравился, но он «не хотел бы быть одной из его рук». Несколько недель спустя Хоуэллс, будучи редактором Cosmopolitan, попросил у Карнеги статью «Поэзия фунта стали». Он польстил Карнеги, но статью не получил. Время было неподходящее: Карнеги спровоцировал неприятности с рабочими, бастовавшими на его заводе в Хоумстеде, штат Пенсильвания. В стали оставалось не так много поэзии.[1581]

Путь к Хоумстеду растянулся почти на два десятилетия. Она прослеживала успехи и неудачи американской экономики, а также сильные стороны и значительные ограничения людей, которые стремились контролировать ее и извлекать из нее прибыль. Мельницы Карнеги производили железо и сталь — то, из чего другие люди делали другие вещи, которые были движущей силой американского экономического роста. Рабочие превращали сталь в железные дороги: двигатели, мосты и, прежде всего, рельсы. Они превращали сталь в новые здания, возвышающиеся в американских городах. Короче говоря, они превратили сталь в инфраструктуру, от которой зависел американский бизнес. Товары-производители, такие как сталь и железо, наряду с сырьевыми товарами, особенно сельскохозяйственными, а не потребительскими, были движущей силой американского роста после Гражданской войны. Великие американские состояния были связаны с железными дорогами, железом и сталью, нефтью и финансами.

К концу 1880-х годов состояние Карнеги было одним из самых больших. Как и Джон Д. Рокфеллер, он усвоил уроки новой индустриальной экономики и безжалостно устранил конкурентов, но если Рокфеллер питал иллюзию, что деньги ему дал Бог, то Карнеги культивировал еще большую: он считал свой успех результатом эволюции. Ему следовало бы знать, что это продукт Тома Скотта.

Будучи бедным шотландским иммигрантом, Карнеги стал телеграфистом, а затем изучал бухгалтерское дело. Они сделали его самопрезентацию как воплощения self-made man правдоподобной, но изначально Карнеги был чем-то более обычным: порождением внутренней политики Позолоченного века. Как Дж. Эдгар Томсон, президент Пенсильванской железной дороги, сделал карьеру Скотта, так и Том Скотт сделал раннюю карьеру Эндрю Карнеги. Карнеги понял, что успех в Америке XIX века зависит от связей — того, что американцы стали называть «притяжением».[1582]

Томсон и Скотт научили Карнеги, как сделать связи выгодными. Если компании, производящие спальные вагоны, хотели продать их Пенсильванской железной дороге, Томсон и Скотт получали откат и следили за тем, чтобы их протеже, молодой, но с хорошими связями Карнеги, тоже получал откат. Как и Рокфеллер, Карнеги избежал военной службы во время Гражданской войны. Оба мужчины начали строить свои состояния за счет инвестиций в нефтяную промышленность, но Карнеги также продолжал получать прибыль от предприятий, заключивших контракты с Пенсильванской железной дорогой.[1583]

Карнеги передал покупку железа для расширения Пенсильвании своей (и Томсона) компании Keystone Bridge Company. После Гражданской войны Томсон, Карнеги и Скотт выдали себе франшизу на создание новой телеграфной компании, которая получила бы право прокладывать свои провода по полосе отвода Пенсильванского шоссе. Они ничего не заплатили за франшизу и продали компанию с прибылью другой компании, в которой они сохранили миноритарный пакет акций. Затем эта компания наняла еще одну компанию Карнеги для строительства телеграфа. Так делался бизнес.[1584]

В послевоенные годы Карнеги занялся продажей облигаций и спекуляцией акциями. Позже он утверждал, что «никогда в жизни не покупал и не продавал акции спекулятивно», но это была ложь. Он занимался этим в течение многих лет и делал это с прибылью. Он продавал бумаги железной дороги Давенпорта и Сент-Пола, железной дороги Миссури, Айовы и Небраски и компании Keokuk Bridge Company. Карнеги продал множество облигаций железных дорог, продвигаемых Томом Скоттом, и продавал их в Соединенных Штатах и Европе. Он сотрудничал с ведущим американским инвестиционным банком Junius Morgan and Company в Лондоне и Drexel and Company в США.[1585]

К 1873 году Карнеги переключил свой интерес на сталелитейный бизнес. Впервые он попробовал себя в металлургии, инвестировав в новые технологии производства стальных рельсов, в 1860-х годах. И Карнеги, и технологии оказались неудачными, но в 1872 году он вернулся к металлургии, став партнером на питтсбургском заводе. К тому времени ему было уже тридцать семь лет, он был приветлив, весел и проницателен. И он, и производство стали стремительно развивались. Новый бессемеровский процесс и аналогичные технологии, которые очищали железо от примесей и превращали его в гораздо более прочную и менее хрупкую форму — сталь, — позволили производителям выпускать металл в больших масштабах. Завод Карнеги стал частью Американской бессемеровской ассоциации, которая, контролируя американские патенты, контролировала доступ к американскому рынку стали. Другим видным членом ассоциации была Пенсильванская сталелитейная компания, которую контролировали Томсон, Скотт и Пенсильванская железная дорога. Когда Конгресс ввел тариф на сталь в размере 28 долларов за тонну, британцы потеряли свое ценовое преимущество. Позднее Карнеги говорил, что именно тариф, как ничто другое, привел его в сталелитейный бизнес.[1586]

Став сталелитейщиком, Карнеги не отказался ни от дружеских отношений, ни от связей, которые так хорошо ему служили. Он разместил свои новые сталелитейные заводы на участке в двенадцати милях к югу от Питтсбурга и назвал их в честь Эдгара Томсона. Лесть всегда была в репертуаре Карнеги. Он зависел от Пенсильванской железной дороги при заключении контрактов, но не собирался полагаться только на ее добрую волю. Его мельница имела выход как на Балтимор и Огайо, так и на Пенсильванию. Новая мельница также выходила на реку Мононгахела, которая обеспечивала речные перевозки угля и кокса. Начинающим бизнесменам Карнеги советовал: «Положите все свои хорошие яйца в одну корзину, а потом следите за корзиной».[1587]

Скотт научил Карнеги, как необходимы для зарабатывания денег влияние, связи и инсайдерские сделки, но он также показал ему, как необходимы скорость, организация и эффективность для успеха Пенсильванской железной дороги. Карнеги перенес уроки учета затрат, организации и интеграции, полученные от Скотта и Томсона, на производство. Скорость, снижение удельных затрат и объем производства привели к повышению эффективности и потенциально большей прибыли. Большинство металлургических заводов в Питтсбурге в 1870-х годах были частными предприятиями, на которых работало от двухсот до трехсот человек. По таким масштабам заводы Эдгара Томсона были просто гигантскими. Они располагались на территории площадью 106 акров, работали двадцать четыре часа в сутки и использовали непрерывный метод производства стали. Хотя компания Carnegie Steel была зарегистрирована в соответствии с законодательством Пенсильвании, она не являлась акционерным обществом. Это было партнерство, в котором Карнеги занимал доминирующее положение.[1588]

Карнеги понимал, что снижение конкуренции, от которой страдали производители чугуна, было крайне важно для новой сталелитейной промышленности. Для всех практических целей рынок стали первоначально состоял из железных дорог. Уже в 1882 году стальные рельсы составляли 90 процентов стального производства. Новые стальные рельсы служили гораздо дольше железных, а их прочность позволяла железнодорожным компаниям отправлять более крупные, быстрые и длинные поезда. После того как тарифы отменили британскую сталь, а контроль сталелитейных компаний над патентами ограничил появление новых участников рынка, крупные компании создали пулы для распределения производства. Пенсильванская железная дорога не возражала против надбавок, которые тарифы и пулы накладывали на стальные рельсы. Железные дороги владели некоторыми сталелитейными заводами и стремились получать прибыль от руды и угля, которые они перевозили практически на все из них. Это был прибыльный бизнес, и они не хотели его нарушать. Карнеги получал львиную долю продаж, потому что в рамках этой закрытой системы у него был самый крупный завод. Он безжалостно сокращал расходы. Его целью была небольшая прибыль от продаж единицы продукции, а большая прибыль — от объема продаж. Большие возможности открылись перед ним не в хорошие, а в плохие времена. Когда после паники 1873 года рухнуло железнодорожное строительство и закрылись металлургические заводы, мелкие производители стали разоряться. Карнеги открыл свою мельницу Эдгара Томсона в 1875 году и расширил производство. Его целью было увеличить свою долю на рынке и поддерживать работу своих заводов. Прибыль должна была прийти, когда экономика улучшится. Цена на стальные рельсы упала со 160 долларов за тонну в 1875 году до 17 долларов за тонну в 1898 году, но Карнеги все равно заработал целое состояние.[1589]

В конце 188-х годов жизнь Карнеги круто изменилась. Главным событием стала смерть его матери, когда ему был почти пятьдесят один год. Он выкупил ее тяжелую жизнь, но она доминировала над ним, отказываясь позволить ему жениться, и в результате он пристрастился к Луизе Уитфилд, с которой познакомился в 1880 году. Она была младше его на двадцать три года, ростом на три дюйма выше его пяти футов трех дюймов и считала мать Карнеги самым неприятным человеком, которого когда-либо встречала. Она также неоднозначно относилась к браку. В 1886 году брат и партнер Карнеги, Том, умер от пневмонии, его здоровье было ослаблено тяжелой выпивкой. Карнеги, заболевший брюшным тифом, скрыл эту новость от матери, которая умирала в соседней комнате. Когда вскоре после этого она скончалась, врачи отказались сообщить об этом Карнеги, который, по их мнению, не выживет. Он выжил и женился на Луизе в 1887 году. Она заменила ему мать в семье, а он заменил своего брата Тома в бизнесе на Генри Клея Фрика, который уже сколотил состояние на производстве кокса для производства стали. Карнеги привлек Фрика в качестве партнера.[1590]

Генри Клей Фрик, потомок пенсильванских меннонитов, отличался от Карнеги почти по всем параметрам, кроме способностей и безжалостности. Там, где Карнеги был конгениален, Фрик был угрюм; там, где Карнеги очаровывал, Фрик оскаливался. Там, где Карнеги хотя бы претендовал на благодеяние, Фрик угрожал и выполнял свои угрозы. Его правнучка описывала его как «неразговорчивого, грубого… …и замкнутым». Его доминирующей эмоцией был гнев; его первым инстинктом было недоверие. Смерть двух его детей еще больше ожесточила его. На следующий день после того, как был похоронен его маленький сын и тезка, он был на работе, отвечая на почту.[1591]

Карнеги познакомился с Фриком после того, как тот получил контроль над коксовой промышленностью, которая производила топливо, необходимое для производства железа. Он поднял цену и заставил ее придерживаться. Карнеги купил половину доли в фирме Фрика и, как оказалось, полную долю во Фрике. Это было его величайшее приобретение. Обладая сверхъестественными способностями руководителя и безжалостного врага труда, он восстановил преимущество Карнеги. Когда Карнеги отставал во внедрении новых технологий, Фрик покупал компании, владеющие этими технологиями. Как и Карнеги, он сокращал расходы, устраняя ненужные этапы, поддерживая работу своих заводов и минимизируя затраты на рабочую силу и топливо. Заводы Carnegie Steel были чрезвычайно продуктивными и чрезвычайно опасными местами.[1592]

В отличие от Фрика, капитан «Билл» Джонс смягчил худшие наклонности Карнеги и, возможно, даже смягчил бы наклонности Фрика, если бы остался жив. Сын валлийского иммигранта, начавший свою карьеру в качестве машиниста, Джонс присоединился к Carnegie Steel, чтобы управлять заводом Эдгара Томпсона. Джонс считал низкую зарплату контрпродуктивной, полагая, что «низкая зарплата не всегда означает дешевый труд. Хорошая зарплата и хорошие рабочие, как я знаю, означают дешевую рабочую силу». Джонс не издевался над людьми и не диктовал им, но он манипулировал ими, чтобы контролировать работу. Он хотел «как можно дальше держаться от англичан, которые являются большими приверженцами высокой зарплаты, малого производства и забастовок». Он предпочитал этнически смешанную рабочую силу, состоящую из немцев, шотландцев, ирландцев, шведов, нескольких валлийцев и «гречишников — молодых американских деревенских парней». Смешивая эти группы в рабочих бригадах, он избежал этнических споров, которые были характерны для угольных шахт. Джонс убедил Карнеги перевести свои мельницы на три восьмичасовые смены вместо двух двенадцатичасовых, но эксперимент провалился, когда конкуренты отказались последовать его примеру. Когда Джонс возглавлял компанию, рабочие Карнеги имели стабильную работу и прожиточный минимум, пока Джонс, как и многие его подчиненные, не погиб, работая на сталелитейном производстве. В сентябре 1889 года он погиб от взрыва доменной печи.[1593]

I

К 1890-м годам Карнеги публично дистанцировался от повседневного управления своей компанией. Он представил себя как бизнесмена-философа, который переключил свою ответственность с производства богатства на его распределение на благо общества. Он утверждал, что тоже был рабочим; он признавал легитимность профсоюзов и осуждал забастовки. По крайней мере, так он говорил. Его действия были несколько иными. Он систематически подрывал профсоюзы, все чаще настаивал на снижении заработной платы и в конце концов потребовал железных контрактов, запрещающих его работникам объединяться в профсоюзы. Когда работники сопротивлялись, он прибегал к локаутам, скабрезностям и пинкертонам.[1594]

Рабочие Карнеги умирали и получали травмы в огромном количестве; они работали по двенадцать часов в день в жестоких условиях, шесть, а в конце концов и семь дней в неделю. Они работали среди открытых печей, расплавленного железа и стали, неустойчивых штабелей балок и слитков и взрывающихся механизмов. Летом и сами мельницы могли быть печами. Однако до прихода Фрика Карнеги не имел репутации ужасного работодателя. Эта планка была установлена довольно высоко. Поначалу Карнеги платил зарплату выше, чем большинство его конкурентов, но они с Фриком постарались это исправить.[1595]

Как и во многих других отраслях, новые технологические процессы подрывали контроль над квалифицированными рабочими. Бессемеровские и родственные им процессы заменили железо сталью и сократили власть формовщиков, которые направляли и придавали форму расплавленному железу. «Во всех направлениях, — сообщал один из производителей чугуна, — наши клиенты требуют стали, и мы должны удовлетворить их или заставить их уйти в другие места». Пудлинговщики, которые делали железо, были промышленными поварами, чьи печи служили множеством духовок; от их приготовления зависело качество продукта. Производство стали также требовало мастерства, но это мастерство и его вознаграждение находились в гораздо меньшем количестве голов и рук. Например, на новом сталелитейном заводе в Фениксе два плавильщика и курировавший их химик контролировали производство и получали в десять раз больше, чем подсобный рабочий. Других рабочих теперь было легче уволить и заменить, что облегчало Карнеги нападки на профсоюзы. Бывшие члены профсоюза формовщиков железа перешли в Амальгамную ассоциацию рабочих черной металлургии (AAISW) и Рыцарей труда, но их статус и власть снизились, а недовольство возросло.[1596]

Изначально завод Карнеги в Хоумстеде был исключением. Он возник как попытка конкурирующих производителей стали избежать монополии, установленной владельцами патента Бессемера, и для этого они создали идиосинкразический и гибридный завод, работа которого зависела от квалифицированных рабочих, знакомых с его особенностями. Когда в 1882 году его владельцы попытались ввести железные контракты, по которым рабочие обещали не объединяться в профсоюзы, AAISW объявила забастовку. Забастовка была организована в классической форме рабочего республиканизма: подписать железный контракт означало бы «отказаться от своих прав свободнорожденных американских граждан». Для руководства компании вопрос сводился к правам собственности: «Это стало вопросом между некоторыми рабочими и нами самими, позволим ли мы им управлять нашим бизнесом или они будут управлять им за нас».[1597]

Забастовка показала, что владельцы Homestead не могут вести бизнес без квалифицированных рабочих. Производство резко упало. Мельница потеряла клиентов из-за некачественной продукции, а Homestead не выполнил контракты, что открыло перед владельцами возможность судебных исков. Владельцы фабрики не могли защитить нанятых ими рабочих, которые подвергались жестокому обращению и периодическому насилию. Рабочие доминировали в обществе, а забастовщики становились заместителями полицейских. В конце концов владельцы обратились к округу, но и это оказалось неэффективным. Беспорядки, хотя и были реальными, не достигли такого уровня, чтобы потребовалась милиция, и поэтому владельцы не смогли получить необходимую помощь от государства, чтобы прекратить забастовку. Спустя почти три месяца владельцы уступили. Карнеги купил фабрику в 1883 году.[1598]

Способность рабочих контролировать условия своего труда и монополия на знания были их большой силой; но струпья — «черные овцы», как их называли в Пенсильвании, — были их ахиллесовой пятой. В начале 1880-х годов в AAISW была открыта лишь треть рабочих завода, и некоторые квалифицированные рабочие с других заводов, чьи профсоюзы были разрушены, поддались искушению устроиться туда на работу. Их было недостаточно много, чтобы сорвать забастовку, но их присутствие обозначило будущие опасности, которые становились все более явными по мере того, как неумолимая механизация производства стали и разделение на пудлинговщиков и отделочников ослабляли AAISW. С 1882 по 1885 год профсоюз одиннадцать раз участвовал в забастовках в сталелитейной промышленности, но Хоумстед стал единственной забастовкой, которую он выиграл.[1599]

В 1888 году Карнеги разогнал Рыцарей труда на заводе Эдгара Томсона, заблокировав рабочих, пригласив пинкертонов и приняв работников обратно только после того, как они согласились на снижение зарплаты, двенадцатичасовой день и железный контракт. Первыми вернулись восточноевропейские рабочие, которых другие рабочие объединяли в «венгров» или гуннов и которые не были членами «Рыцарей». Рыцари осудили их как «канюков труда», но рыцари, разорвав свой профсоюз, последовали за ними.[1600]

К 1889 году Хоумстед стал последним оплотом сталелитейного профсоюза в Питтсбурге. Это был и политический оплот рабочих, которые в 1888 году избрали Бисуокса Тейлора бургезом, как называлась должность мэра. Пчелиный воск Тейлор, чье прозвище произошло от его слов о том, что работа на английских мельницах в юности высосала из жизни весь мед, оставив ему и другим рабочим только воск, соединил в своей эксцентричной личности многие сложности жизни американского рабочего класса. Он был старым английским чартистом, но американский опыт убедил его в том, что мечта чартистов о том, что голоса рабочих будет достаточно, чтобы изменить общество, была ошибочной. Он стал сторонником кооперативного содружества, принятого рыцарями и Беллами, а также помог основать Американскую федерацию труда (АФТ). То, что, как и Теренс Паудерли, он в разное время оказался успешным бизнесменом, ничуть не ослабило его энтузиазма в отношении профсоюзов и кооперации. Как политик, он баллотировался в бургессы от рабочих, но в национальном масштабе, как и Эндрю Карнеги, оставался республиканцем, ярым сторонником Бенджамина Харрисона и охотно соглашался на патронажные назначения. Он принял аргумент республиканцев о том, что тариф, защищая американские рынки, будет защищать и американскую зарплату.[1601]

Республиканская политика оказалась для Карнеги гораздо выгоднее, чем для Тейлора, который не получил своего патронажного назначения. Тарифы поддерживали цены на сталь против иностранной конкуренции, но внутренняя конкуренция и новые производственные процессы неуклонно снижали цены на стальные рельсы. В 1886 году Карнеги перешел к мартеновским печам в Хоумстеде и занялся производством конструкционной стали и броневых листов для военно-морского флота США. Флот стал для республиканцев одним из способов потратить излишки казны. Подстегнутый книгой Альфреда Тайера Мэхэна «Влияние морской силы на историю», опубликованной в 1890 году, Конгресс приступил к строительству линкоров со стальной обшивкой. Карнеги как был, так и останется противником войны, но не против того, чтобы зарабатывать на подготовке к ней. Он успешно пролоббировал в администрации Гаррисона контракты на поставку стальной брони для линкоров, включая USS Maine. Пластины будут производиться в Хоумстеде. Довольный потенциальной прибылью, он также обратился к государственному секретарю Джеймсу Г. Блейну с просьбой помочь ему продать бронеплиты в Россию.[1602]

Хоумстед расширился на девяносто акров, чтобы вместить новое производство; это стало возможным благодаря политическим связям Карнеги как на местном, так и на национальном уровне. Он подкупил чиновников Питтсбурга, чтобы они продали ему городскую ферму для бедных, приют для умалишенных и богадельню, которые примыкали к усадьбе. Жители уезжали в другие места. К 1892 году на фабриках Хоумстеда работало четыре тысячи человек. Расширяя производство, Карнеги требовал от рабочих уступок в оплате труда, в частности, скользящей шкалы, которая привязывала их зарплату к цене стали, а не к прибыли Карнеги. Привязывать зарплату работников к товару, цена которого неуклонно и резко падает, было все равно что привязывать камни к рабочим и толкать их за борт. Карнеги мог получать прибыль, несмотря на падение цен, благодаря снижению издержек и увеличению объемов производства, но рабочие, некоторые из которых и так работали по двенадцать часов семь дней в неделю, не могли реально увеличить продолжительность своего труда. Они могли сократить свои расходы только за счет того, что их семьи жили на меньшую сумму.[1603]

В 1889 году Карнеги попытался разрушить профсоюз. Он запер рабочих и добился уступок по зарплате, установив скользящую шкалу над базовой зарплатой, но и Amalgamated, и Knights остались. Карнеги был в такой ярости от того, что его переговорщик Уильям Эббот договорился без разрыва с профсоюзами, что обратился к конкуренту Эббота в компании, Генри Клею Фрику, чтобы тот взял на себя активное руководство. Новый контракт будет заключен в 1892 году, и целью Карнеги было привести заработную плату в Хоумстеде в соответствие с заработной платой на фабриках, не входящих в профсоюз. Чтобы защитить себя, местные хоумстедские ложи AAISW, вопреки правилам национального профсоюза, стали принимать не только квалифицированных, но и малоквалифицированных рабочих. Этими неквалифицированными рабочими были в основном иммигранты из Восточной Европы, которых рыцари ранее считали эквивалентом китайцев, а само их существование — угрозой американскому уровню жизни. Однако в Хоумстеде преимущественно католические словацкие рабочие сравнительно легко слились с английскими, немецкими, ирландскими и коренными рабочими и сохранили солидарность.[1604]

Все знали, что в 1892 году грядет борьба. Переговоры о заключении контракта в Хоумстеде начались в январе под руководством Фрика. Карнеги уехал в Шотландию. Фрик построил то, что его рабочие называли «Форт Фрик»: одиннадцатифутовый забор с колючей проволокой и иллюминаторами, опоясывающий сталелитейный завод. Фрик не был заинтересован в соглашении. 28 июня он запер рабочих. 1 июля Карнеги объединил всю свою собственность и собственность своих партнеров в компанию Carnegie Steel. Это была частная компания с капитализацией в 25 миллионов долларов, что значительно ниже ее реальной стоимости. Председателем совета директоров он назначил Фрика.[1605]

Забастовка развивалась в темпе средневековой осады; единственной — и весьма важной — неопределенностью был уровень насилия, который она спровоцирует, и будет ли он достаточным, чтобы побудить государство вмешаться. Фрик мог не пускать рабочих на мельницу, но рабочие могли не пускать туда скабрезников, поскольку им нужно было пройти через город Хоумстед. Бисуокс Тейлор больше не был бургомистром, но им стал человек, выступающий за профсоюз, и город объединился против Фрика. Самый простой путь на фабрику лежал через реку Мононгахела, которая граничила с Хоумстедом, и, чтобы предотвратить доступ, профсоюз выставил разведчиков, предупреждающих о приближении по воде.

Когда Фрик купил две баржи и буксир для их буксировки и загрузил их тремя сотнями пинкертонов, большинство из которых были новобранцами и не знали, куда и зачем они едут, профсоюз проследил за баржами. Рабочие не удивились, когда 6 июля 1892 года буксир вытащил их на берег у мельницы Хоумстед. Мобилизованный город, полный как разъяренных женщин, так и разъяренных мужчин, противостоял пинкертонам. Обе стороны были вооружены. Когда пинкертоны попытались прорваться на берег, они и защитники понесли потери. Среди первых рабочих, получивших смертельное ранение, был Джордж Раттер, который был ранен почти тридцать лет назад под Геттисбергом. Когда вторая попытка Пинкертонов добраться до мельницы провалилась, они оказались в ловушке на баржах. Буксир увез раненых и не смог вернуться. У большинства пинкертоновцев не было сил на борьбу.[1606]

В течение всего дня рабочие, разъяренные вторжением и понесенными потерями, подбадриваемые женщинами города, придумывали все более изобретательные способы уничтожить баржи и пинкертонов. Они подожгли баржу с пиломатериалами и попытались сплавить ее на баржи пинкертонов. Они пытались поджечь нефтяное пятно. Они стреляли из пушек и использовали динамит. Они отправили вагон-платформу с горящими бочками с нефтью по рельсам в доки. Все попытки не увенчались успехом, но напугали людей на баржах.[1607]

Поначалу политика была на стороне рабочих. Городские власти сочувствовали им и обвиняли пинкертонов в провоцировании насилия. Городские власти отрядили рабочих. Компания обратилась к окружному шерифу, но тот был раздвоен. Он отказался назначить Пинкертонов; вместо них он назначил бизнесменов, но их было мало и они были неэффективны. Губернатор-демократ Роберт Паттисон боялся потерять голоса рабочих, но запутанная политика Пенсильвании обременяла его политическим долгом перед республиканским боссом округа Аллегейни, чье желание победить кандидата от своей партии, своего заклятого соперника Мэтью Куэя, обеспечило Паттисону избрание. Паттисон отказывался вмешиваться, пока не убедится, что шериф исчерпал все средства для обеспечения соблюдения законов.[1608]

Вечером 6 июля пинкертоны подняли мятеж, подняли белый флаг и сдались. То, что последовало за этим, стало самой широко освещаемой частью забастовки. Хотя рабочие заверили их в своей безопасности и получили в ответ обещание шерифа, что пинкертоны будут арестованы и преданы суду, ни то, ни другое не сработало. На пинкертонов набросились рабочие, их жены и дети, которые избивали обезоруженных охранников до крови и кричали об их смерти. Никто не погиб, но только вооруженная охрана из профсоюзных людей спасла жизнь некоторым из них. Пресса, следуя традициям того времени, смаковала, преподносила сенсации и осуждала «дикость» и «варварство» толпы, которую также уподобляли стае волков. После транспортировки в Питтсбург Пинкертоны были освобождены.[1609]

Капитуляция пинкертонов 6 июля оказалась дорогой победой для рабочих. 10 июля губернатор Паттисон приказал направить в Хоумстед восемьдесят пять сотен ополченцев, и 12 июля они овладели фабрикой. Командовавший ими генерал Джордж Р. Сноуден считал рабочих коммунистами, и его задачей было подавить их и сорвать забастовку. 13 июля на фабрику начали прибывать чернорабочие, и хотя профсоюзные активисты убедили их уйти, за ними последовали новые — черные и белые. Прибытие чернокожих забастовщиков вызвало жестокие расовые конфликты внутри заводов между черными и белыми забастовщиками, а позже, в ноябре, привело к бунту, когда белые напали на дома чернокожих рабочих. На заводах возобновили производство стали рабочие, не состоящие в профсоюзе.[1610]

Забастовка продолжалась, несмотря на все возрастающие трудности. Основная пресса трубила о правах собственности и праве Карнеги нанимать на свои фабрики всех, кого он пожелает. Издание Pulitzer’s World сначала выступило в поддержку забастовщиков, нападая на Карнеги и тариф, но Пулитцер, как и Карнеги, путешествовал по Европе, и когда он узнал о позиции своего редактора в его отсутствие, он пришел в ярость. «Рабочие, — сказал он, — должны подчиняться закону. Они не должны сопротивляться власти государства. Они не должны вести войну против общества». Дни «Уорлд» как реформаторской газеты и Пулитцера как реформатора быстро угасали. Но Пулитцер не сильно отличался от некоторых сторонников Социального Евангелия, которые, как и Вашингтон Гладден, осуждали забастовщиков Хоумстеда.[1611]

Наиболее полно позиция рабочих была представлена в «Обращении к общественности» Консультативного комитета забастовки: «„Право работодателей управлять своим бизнесом в соответствии с собственными интересами“ означает, по сути, не что иное, как право управлять страной в соответствии с собственными интересами». Рабочие, утверждали они, посвятили комбинату годы своей жизни и труда в расчете на постоянную работу. Их права на нее были так же сильны, как и у Карнеги, и они хотели, чтобы Конгресс и законодательные органы «четко утвердили принцип, что общество заинтересовано в таких предприятиях, как Homestead». Они требовали не чего-то революционного, а контроля над работой и рабочим местом в рамках существующего кодекса взаимопомощи. То, что они считали своими правами, они осуждали как «воображаемые», а свои усилия по их обеспечению — как революцию и мятеж. Общественный интерес к производству стали и принятию законов для его поддержки часто звучал в Конгрессе во время тарифных дебатов, но интерес общества к получению взамен прожиточного минимума и разумного графика работы звучал гораздо реже.[1612]

Штат Пенсильвания предъявил лидерам забастовки и некоторым забастовщикам обвинения в убийстве, беспорядках и заговоре. Это было чрезмерно; большинство присяжных не вынесли бы обвинительного приговора, но судебные процессы опустошили профсоюзную казну и заставили рабочих обороняться. Анархисты, которые редко упускали возможность ухудшить ситуацию, вызвали симпатию общественности к Фрику, попытавшись убить его. Летом 1892 года Эндрю Беркман и Эмма Голдман держали кафе-мороженое в Вустере, штат Массачусетс. Они надеялись использовать прибыль, чтобы вернуться в Россию и присоединиться к анархистскому движению, которое было их «давней мечтой». Хоумстед отвлек их. Международная классовая борьба, решили они, пришла в Соединенные Штаты. Беркман, которого пресса называла «русским еврейским нигилистом», выстрелил в Генри Клея Фрика и ударил его ножом, но не убил. Несмотря на ранение, Фрик помог усмирить Беркмана, извлек пули в своем кабинете без анестезии и закончил свою работу перед отъездом в машине скорой помощи.[1613]

Фрик предполагал, что покушение было делом рук AAISW, но мало кто в Хоумстеде сожалел о стрельбе. Бургесс Хоумстеда заявил, что Фрик «послал кучу головорезов и головорезов в мирную деревню Хоумстед… и они убили моих друзей и сограждан». Когда в Хоумстед пришло известие о нападении на Фрика, один из ополченцев штата, У. Л. Иамс, выкрикнул свое одобрение. Командир приказал подвесить его за большие пальцы, пока он не потерял сознание, но он отказался отречься. Его обвинили в измене и выгнали из лагеря. Фрик раскаивался в том, что произошло в Хоумстеде, не больше, чем рабочие в том, что случилось с ним. Он призвал штат Пенсильвания судить лидеров забастовки за государственную измену.[1614]

Профсоюз продержался все лето и осень — гораздо дольше, чем ожидали Фрик и Карнеги. Две тысячи новых рабочих не смогли вывести фабрики на полную мощность, и Homestead терял деньги. Но Фрик верил, что сокращение заработной платы позволит компании отыграться. К октябрю войска ушли из Хоумстеда, но только в середине ноября профсоюз проголосовал за отмену забастовки. Люди возвращались на условиях компании, а это означало, что их профсоюзы мертвы. Компания наняла шпионов на заводе и в городе, чтобы искоренить любые попытки организовать профсоюз, и уволила всех, кто был замешан в этом. Получив известие об окончании забастовки, Карнеги, путешествовавший по Италии, отправил телеграмму: «Первое счастливое утро с июля. Поздравляю всех».[1615]

Карнеги не смог так просто сбежать из Хоумстеда. Европейские газеты были полны новостей о забастовке, а американские газеты подробно рассказывали о страданиях в Хоумстеде с наступлением зимы. «Масса общественных настроений, — признал Карнеги, — не согласна с нами в отношении Хоумстеда по прямому вопросу о корректировке шкалы [заработной платы]». К 1893 году Карнеги решил, что молчание — лучшая политика; он и Фрик отказались говорить о Хоумстеде и пригрозили уволить любого рабочего, который расскажет об этом прессе.[1616]

Реформистская пресса, переходящая в стадию «нагнетания грязи», оказалась настойчивой. В 1894 году Хэмлин Гарланд посетил Хоумстед, «уже печально известный своей историей», и пробрался на завод. Он описал «убогий и нелюдимый городок» с неухоженными зданиями в море желтой грязи. Его жители были огрублены и деморализованы, «американцы только в том смысле, в каком они представляют американскую идею бизнеса». Внутри завода, где визжали и грохотали станки, а расплавленный металл сверкал в «ямах, похожих на адскую пасть», стоял ужасный запах, а жара была еще хуже. Для рабочих это была «собачья жизнь. Теперь эти люди работают по двенадцать часов, а спят и едят еще десять. Видно, что у человека нет времени ни на что другое». Работа «огрубляет человека. Вы ничего не можете с этим поделать… Вы все больше и больше становитесь машиной, а удовольствия мало и далеко друг от друга». Двенадцатичасовой день только усугублял напряжение. За эту работу печник получал 2,25 доллара за двенадцатичасовую смену, а неквалифицированный труд — 1,40 доллара. Большинство рабочих получали меньше 2 долларов, и зарплата падала. Стариков не было. Если смерть или травма не настигали их, они уходили с работы до пятидесяти.[1617]

Избежать травмы можно было только благодаря внимательности и удаче, но при двенадцатичасовом рабочем дне на шумной и жаркой фабрике внимательность ослабевала с каждым часом. Рабочим нужна была удача, а новым рабочим она была нужна больше всего. По мере снижения заработной платы все больше и больше рабочих Карнеги становились выходцами из Южной и Восточной Европы. В период с 1907 по 1910 год 25 % недавних иммигрантов, работавших на Южном заводе Карнеги — 3723 человека, — погибли или получили серьезные травмы. Компания ликвидировала перерывы в рабочем дне, которые когда-то обеспечивали профсоюзы; она распределяла работу и устанавливала правила труда по своему усмотрению. С 1870 по 1900 год смертность от несчастных случаев на металлургических заводах Питтсбурга выросла почти вдвое. Эта система была губительна для рабочих, которые превратились в эквивалент пушечного мяса, но для Карнеги прибыль была, по его словам, «огромной».[1618]

II

Фрик подавил забастовку в Хоумстеде, а Карнеги занялся филантропией. В 1889 году Карнеги опубликовал статью «Богатство» в журнале North American Review. Она стала более известной под британским названием «Евангелие богатства». Он выступал за распределение огромных состояний, включая свое собственное, на благо общества. Трудно представить, что такое незначительное произведение, как «Евангелие богатства», написанное кем-либо другим в любой другой период американской истории, могло бы добиться значительного влияния. Оно повторяло либеральные проповеди в то время, когда они выходили из моды, и отметало любые возражения против того, как устроен мир, апеллируя к непреложным законам. Богатство и карьера Карнеги придавали эссе авторитет, а его эссе оправдывало его карьеру. Он был человеком, который, благодаря своему началу и мудрому выбору покровителей, мог бы стать героем Элджера. Но он знал, что при внимательном рассмотрении его карьера, состоящая из инсайдерских сделок, извлечения частной выгоды из государственной политики и использования чужих изобретений, не оправдает себя; «Евангелие богатства» узаконило его жизненный труд, пообещав, что он раздаст свое состояние перед смертью, и призвав других последовать его примеру.

Распоряжаясь своим богатством, Карнеги также стремился оправдать существующий социальный порядок. Он признавал, что жил в эпоху растущего классового конфликта, когда огромные состояния, подобные его собственному, становились объектом нападок как грабеж привилегированного круга. Антимонополисты утверждали, что эти состояния зависят не столько от способностей, сколько от влияния, влияния, внутренней информации и благосклонности влиятельных политических и социальных друзей, недоступных широким слоям населения. Приобретение такого богатства ставило простых людей в зависимое положение и ухудшало жизнь подавляющего большинства американцев. Перед Карнеги стояли две задачи. Во-первых, он должен был оправдать эти богатства как заслуженное вознаграждение тех, кто входил в число избранных Спенсера, а во-вторых, показать, что они приносят пользу всему обществу, предоставляя путь к совершенствованию и независимости.

«Проблема нашего века, — начал Карнеги, — заключается в правильном управлении богатством». Далее последовал ряд клише о выходе человека из дикости, росте масштабов и конкурентоспособности современного общества, а также о том, как богатство обеспечивает «прогресс расы». Однако яркими примерами этого прогресса он выбрал не производительные силы, а потребление: лучше, чтобы «дома некоторых были домами для всего самого высокого и лучшего в литературе и искусствах и для всех утонченностей цивилизации, чем ни одного». Он не делал паузы, чтобы объяснить или оправдать все это, потому что перемены, «к добру или к худу», уже наступили, и никто не в силах их изменить.[1619]

Большой опасностью современного общества было возникновение классов — «жестких каст», — вражда между которыми проистекала не из реальных обид или столкновения интересов, а из «взаимного невежества» и необходимости «закона конкуренции», заставлявшего работодателей снижать заработную плату. Конкуренция влекла за собой большие расходы, но она же приносила «наши замечательные материальные блага» и «дешевые удобства и роскошь». Многие современники Карнеги, от Джона Д. Рокфеллера до Рыцарей труда, утверждали, что проблема заключается в конкуренции; Карнеги, придерживаясь своего стиля аргументации «говори, что хочешь», не пытался их опровергнуть. Он просто заявил, что от закона конкуренции невозможно уклониться. Вряд ли он был одинок в признании того, что сочетание острой конкуренции и дефляции сокращает прибыли и заставляет работодателей заменять людей машинами и платить как можно меньше; хотя это «иногда может быть тяжело для индивидуума, это лучше для расы, потому что обеспечивает выживание сильнейших в каждом отделе».[1620]

Все, что критиковали антимонополисты — «огромное неравенство среды, концентрацию бизнеса, промышленного и торгового, в руках немногих, и закон конкуренции между ними», — Карнеги превозносил как «необходимое для будущего прогресса расы». Именно редкий талант к «организации и управлению» привел людей на вершину, и согласно еще одному неписаному закону, «столь же непреложному, как и все остальные», такие люди должны вскоре приобрести больше богатства, чем они могут потратить на себя. Этот закон был «столь же полезен для расы, как и другие». Нападать на нынешнее положение вещей, как это делали социалисты и анархисты, означало нападать на «фундамент, на котором держится сама цивилизация», а именно на «священность собственности». В любом обозримом будущем, считал Карнеги, невозможно изменить человеческую природу. «Индивидуализм, частная собственность, закон накопления богатства и закон конкуренции» — это «высшие результаты человеческого опыта, почва, на которой общество принесло лучшие плоды». Результаты могут быть неравными и несправедливыми, но они все равно являются «лучшим и самым ценным из всего, чего человечество еще достигло».[1621]

Карнеги отличал большие состояния от более древнего понятия «состояние» — умеренных сумм, на приобретение которых уходили долгие годы и которые были «необходимы для комфортного содержания и образования семьи». Вопрос заключался в том, что делать с этими состояниями. Карнеги рассмотрел и отверг два обычных способа: оставить его потомкам или передать попечителям, которые направят его на общественные цели. Оставлять наследникам что-либо сверх умеренного дохода было не выгодно ни им самим, ни обществу. И если богатство должно быть передано обществу, зачем ждать смерти, особенно если его обладатель в силу своей «высшей мудрости, опыта и способности к управлению» может выступать в качестве «попечителя своих более бедных братьев»? Правильным использованием огромных состояний было «примирение богатых и бедных». Богатые были теми, кто мог судить, что лучше для бедных. Чтобы стимулировать расходование огромных состояний, Карнеги приветствовал введение высоких налогов на имущество умерших — «пошлины на смерть».[1622]

В отличие от Хоуэллса, который восхищался Толстым, Карнеги выступал за более гибкие моральные стандарты. Он предлагал не подражание Христу, как, по его словам, пытался Толстой, а новый метод, признающий «изменившиеся условия, в которых мы живем». Это было новое Евангелие, Евангелие богатства, которое отбросило старые блаженства и принизило благотворительность. По сути, оно представляло Христа, подходящего для позолоченного века, магната, сколачивающего состояние и раздающего его всем, но только достойным беднякам, «тем, кто хочет совершенствоваться».[1623]

Наиболее интересной была не попытка Карнеги сделать Христа аколитом Герберта Спенсера и превратить христианство в версию уже старинного либерализма, а его нежелание, по сравнению с такими людьми, как Рокфеллер и Чарльз Фрэнсис Адамс, публично признать, как были приобретены состояния. Карнеги знал, что его собственное состояние во многом обязано тарифам, которые он усердно поддерживал на высоком уровне; но он писал так, будто тарифы, субсидии и инсайдерские сделки — это плоды эволюции. Восхваляя сенатора Лиланда Стэнфорда, основавшего Стэнфордский университет, как пример того, как следует распылять состояние, он игнорировал и то, что это состояние, как и состояние Карнеги, было основано на государственных субсидиях, и то, что федеральное правительство готовилось подать в суд, чтобы вернуть невыплаченные кредиты, что грозило закрытием нового университета. Кроме того, предполагалось, что богатство Стэнфорда свидетельствует о его компетентности, в чем мало кто из знавших Стэнфорда мог бы поклясться.[1624]

Как «Евангелие богатства» подействовало на сталелитейщиков, стало ясно в Брэддоке, где находился завод Карнеги Эдгара Томсона, где Карнеги в 1888 году разорвал профсоюз. В следующем году Карнеги подарил Брэддоку библиотеку. На церемонии открытия он обратился к горожанам как к «товарищам по работе», заверил их, что «интересы капитала и труда едины», и заявил, что его рабочие теперь зарабатывают больше по новому контракту. Формально так и было, поскольку теперь им приходилось работать по двенадцать часов в день вместо восьми.[1625]

Карнеги ввел правила работы, которые лишали его сотрудников практически всего досуга; затем он построил библиотеку и читал им лекции о том, как проводить время, которого у них не было. Он владел их днями, но объявил то скудное время, которое оставалось у них между работой и сном или всплесками безработицы, «ключом к… прогрессу во всех добродетелях». В совете библиотеки преобладали сотрудники Mill, а профессиональные работники соглашались с тем, что «библиотека имеет право контролировать характер чтения, она имеет право направлять читателя к нужной информации». Рабочие предсказуемо презирали Карнеги, а когда он построил библиотеку в Хоумстеде, они презирали и его. Как сказал один из них, «условия на фабрике, сверхурочная работа и тот факт, что люди не читают», привели к тому, что они не стали пользоваться библиотекой, когда она открыла свои филиалы на фабриках. Профсоюзные стеклодувы высмеивали заявление Карнеги о том, что библиотека «бесплатна для народа». Налоги должны были поддерживать то, что рабочие считали памятником самому Карнеги. Она, как и «Пинкертоны», была «вызовом мужественности свободных американских рабочих».[1626]

III

Карнеги и его рабочие вели понятную всем битву за контроль над производством. Это была важная битва, которую в условиях жестокой конкуренции все они боялись проиграть. В 1880-х годах Рыцари труда провозгласили своей целью свержение системы оплаты труда. Они были во многом потомками старого республиканизма, который апеллировал к независимой мужественности, гражданственности и рабочему как производителю, но идеи производственников приводили в лучшем случае к постоянным арьергардным действиям в защиту зачастую заумных правил работы, а в худшем — к поражению. Рыцарям не удалось разрешить головоломку, которую старый реформатор Лайман Эбботт обрисовал в 1879 году: «В политическом отношении Америка — демократия, а в промышленном — аристократия». Рабочий может принимать политические законы, но «он подчиняется промышленным законам. У избирательной урны он — король; на фабрике он — слуга, а иногда и раб». В этом заключалась суть так называемого рабочего вопроса: как примирить демократические обещания нации с глубоко недемократической организацией промышленности. Американских левых всегда преследовала возможность того, что достижение демократических прав до начала индустриализации ослабило борьбу за промышленные права и власть. Демократия, утверждали более поздние аналитики, фактически сделала американскому капитализму прививку от сильных партий рабочего класса, подобных тем, что возникли в Европе и которые отстаивали как промышленные, так и политические права.[1627]

Однако повелители фабрик неуверенно сидели на своих тронах. Подобно либеральным интеллектуалам Эдварду Аткинсону и Дэвиду Уэллсу, Карнеги и Фрик считали, что рабочее движение побеждает, а способность профсоюзов поддерживать заработную плату и контролировать труд ставит под угрозу капитализм, который они приравнивали к прогрессу. Но если рабочее движение и побеждало, то для рабочих это не выглядело так. Реальная зарплата квалифицированных рабочих могла расти из-за дефляции, но многие квалифицированные рабочие места исчезали, заменяясь неквалифицированным и полуквалифицированным трудом. Американские рабочие трудились подолгу, когда были заняты, и страдали от спорадических увольнений, которые истощали их ресурсы. Неквалифицированные рабочие часто жили в крайней нищете. Для многих рабочих-иммигрантов американская промышленность была лучше, чем условия, в которых они жили; для других она стала мотивом для возвращения на родину. В каждой отрасли механизация подрывала контроль над рабочими, а работодатели атаковали их профсоюзы.

Сэмюэл Гомперс и АФЛ признавали серьезность поражения в Хоумстеде, но Гомперс не до конца понимал его причины и последствия. Он наивно полагал, что, если бы Карнеги присутствовал, забастовки бы не было, и считал, что централизация власти в АФЛ поможет предотвратить новые поражения. Опасности, долгие часы и низкая зарплата в Хоумстеде были, однако, проявлением более глубоких изменений. Рабочие стремительно теряли возможность самостоятельно определять время и темп работы, а также способы выполнения заданий. Они попали в мир, где заборы вокруг фабрик ограничивали передвижение, часы контролировали время, а длинные списки правил, соблюдение которых каралось штрафами или увольнением, определяли, как нужно выполнять работу. В 1890-х годах работодатели начали пользоваться плодами своих трудов по механизации производства, сокращению рабочего времени, дисциплинированию работников и разрушению профсоюзов. Реальная заработная плата, выросшая в 1880-х годах, в течение большей части 1890-х годов стагнировала. Элита рабочих, зарабатывавшая от 800 до 1000 долларов в год, жила в достатке, но основная масса квалифицированных и полуквалифицированных рабочих имела уровень жизни, который позднее стал ассоциироваться с бедностью. У них было достаточно еды, но зачастую некачественное жилье и небольшой располагаемый доход; они жили в тени безработицы и бедствий. Нижняя четверть рабочих жила практически в нищете.[1628]

Под давлением дефляции, падения нормы прибыли и конкуренции работодатели с 1870-х годов использовали машины для замены квалифицированных рабочих, но большинство американцев, как и Гомперс, были далеки от луддитов, как только можно себе представить. Не было никакой антимашиностроительной кампании, как это было в Англии. Хотя Джон Рёскин и Уильям Моррис, сторонники возрождения ремесел в Великобритании, имели влияние в Соединенных Штатах, они были сторонниками движения «Искусство и ремесла», лишенного политического содержания, которое оно имело в Европе. В Соединенных Штатах искусство и ремесла в том виде, в каком оно развивалось в 1890-х годах, представляло собой лампы и окна от Тиффани и дома в стиле ремесленников. Реакционные аспекты движения стали частью реакции среднего класса и элиты против модернизма, а не бунта рабочего класса.[1629]

Рабочие выступили против более коварного поворота: инженеры начали сами заниматься проектированием рабочих. Фредерик Тейлор приобрел наибольшую известность в XX веке, но свою карьеру он начал в 1880-х годах. Высшее образование Тейлора было неполным. Он был принят в Гарвард, но не учился в нем; он получил диплом инженера в Технологическом институте Стивенса, но не посещал занятия и не платил за обучение. Он поднялся благодаря семейным связям. В Midvale Steel он начинал как рабочий и мастер, много работал, быстро учился, быстро поднимался по карьерной лестнице и со всей душой включился в борьбу за контроль над работой в цехе.[1630]

Тейлор считал «Мидвейлскую схватку» началом научного менеджмента и сделал ее центром своих выступлений после того, как стал знаменитым. Он драматизировал обычную борьбу того времени: требование работодателей увеличить выпуск продукции и настойчивое требование рабочих контролировать работу. В Мидвейле, однако, борьба происходила не между организованным трудом (его машинисты были неорганизованными) и владельцем бизнеса или предпринимателем. Тейлор вступил в новую влиятельную организацию — Американское общество инженеров-механиков. Он был всего лишь мастером, но решил взять под свой контроль цех, который, как он вспоминал позже, «действительно управлялся рабочими, а не начальством».[1631]

Когда Тейлор увольнял или понижал в должности непокорных и вознаграждал новых сотрудников, которых он нанимал, рабочие прибегали к «солдатчине», работая в замедленном темпе хотя бы часть длинного дня. При необходимости они прибегали к саботажу. Борьба продолжалась в течение трех лет, с 1878 по 1880 год. Введя ускорение и систему штрафов, которая заставляла рабочих платить за сломанные инструменты, Тейлор одержал победу, обеспечив то, что он называл «справедливым рабочим днем», с помощью «научной» сдельной системы. Его рассказ возвел обыденную борьбу в ранг символического инцидента. Его более известные инновации, связанные с изучением движения времени и тщательным отслеживанием выработки, появились позже, в 1880-х годах. Расчет оптимальной выработки стал частью новой бюрократизации труда, которая ускорила рост профессий «белых воротничков».

Для определения объема производства требовались бухгалтеры, менеджеры и клерки. В 1890-х годах Тейлор сделал еще один шаг вперед. Он не только рассчитывал максимальную выработку, но и определял, как именно рабочие должны выполнять поставленные задачи. Он признавал, что его ранний успех был обусловлен тем, что он не был похож на других бригадиров. У него были социальные связи с владельцами, он не жил среди своих рабочих и был защищен от преследований, остракизма и угроз, с которыми он мог бы столкнуться в рабочем квартале.[1632]

Большая часть системы Тейлора оставалась догадками, выдаваемыми за расчеты, но он преподносил ее как науку, а в качестве саморекламы Тейлор соперничал с Буффало Биллом, Томасом Эдисоном и Эндрю Карнеги. На хорошо работающей фабрике каждый человек должен был «стать одним из шестеренок». Он хотел «принять все важные решения… из рук рабочих», но он настаивал на том, что его система была первой, признающей их истинную индивидуальность, которая теперь заключалась только в том, что индивидуальное вознаграждение соответствовало индивидуальной выработке. Тейлор ценил доброту к рабочим и уважение к их навыкам, но в знак того, как сильно изменился свободный труд, послушание и эффективность стали признаками личности. Рабочие не должны были думать; они не должны были ни на йоту изменять то, что им приказывали делать.[1633]

В 1890-х годах, куда бы ни посмотрели рабочие, то, что они считали своими правами и мужским достоинством, казалось, подвергалось сомнению. За ними наблюдали, их считали и отслеживали. Другой Пинкертон, Уильям Пинкертон, работник западной железной дороги и член профсоюза, с горечью осуждал ведение личных дел на рабочих. Трудовая книжка была ульем опасностей. Имя работника? По нему работодатели могли проверить принадлежность к профсоюзу и забастовочную активность. Предыдущее место работы? Так можно было узнать, не был ли он занесен в черный список или не имел ли нарушений на работе. Его возраст? Большинство железных дорог отказывались нанимать людей старше тридцати восьми лет на квалифицированные должности, кроме чернорабочих. Квалифицированный рабочий, покинувший или потерявший работу после тридцати восьми, скорее всего, снова окажется в рядах неквалифицированных рабочих. Его здоровье или травмы? Еще одна причина не брать его на работу. Все это лишало его возможности содержать дом и семью.[1634]

Карнеги вел атаку на рабочих по двум направлениям. Хоумстед представлял собой постоянную борьбу за контроль над производством; «Евангелие богатства» — попытку регулировать их потребление и досуг. Карнеги, по сути, дважды противодействовал движению за восьмичасовой день — «восемь часов на работу, восемь часов на сон, восемь часов на то, что вам угодно», — сначала увеличивая продолжительность рабочего дня, а затем пытаясь заменить управляемый подъем, заключенный в его библиотеках, на неуместный досуг рабочего «что вам угодно». В своей попытке сформировать досуг и потребление рабочего класса Карнеги имел союзников среди реформаторов-евангелистов.

Резкое разграничение между досугом и потреблением появилось относительно недавно. Оно возникло в связи с разделением домашнего и мужского труда, изменением характера работы, освящением американцами дома и домашнего пространства, а также ростом умеренности в частности и евангелической реформы в целом. В мастерских антарктической Америки работа шла на фоне азартных игр, общения, пения, рассказов, дебатов и выпивки. Мужчины то появлялись, то исчезали с рабочих мест. По мере того как работодатели, особенно на новых фабриках Позолоченного века, все больше контролировали работу, они, как покупатели времени своих рабочих, преуспели в запрете на выпивку и ограничении общения.[1635]

Мужская социальная жизнь и выпивка тяготели к новому, в основном рабочему классу, заведению — салуну. К 1890-м годам двенадцатичасовой рабочий день Карнеги был необычным. В Массачусетсе обычный рабочий день сократился до десяти часов. Постепенное сокращение рабочего дня и ограниченное пространство, которым располагали рабочие в своих квартирах и маленьких домах, не оставлявшее им места для развлечений и встреч с друзьями дома, сделали салун излюбленным местом мужского товарищества. А в эпоху жестокого труда, от которого страдали мышцы и суставы, рабочие к концу дня болели. Они пили. Усилия борцов за воздержание от пьянства фактически привели рабочих в салун. Поскольку движение за воздержание добилось ужесточения лицензионных требований, правила вытеснили из бизнеса мелких торговцев спиртным. Особенно среди ирландцев, женщины, часто вдовы, продавали спиртное со своих кухонь. Они не могли соответствовать новым лицензионным требованиям, а вот более крупные салуны могли. Салуны существовали как обратный образ большинства фабрик: все помещения были мужскими, но в основном посвящены отдыху, а не работе. Это разделение не было чистым. Многие салуны привлекали завсегдатаев из определенных профессий, а рабочие использовали их для поиска работы.[1636]

К концу века салун стал bete noire евангелических средних классов. Невозможно было отрицать социальные проблемы, которые порождала выпивка. Реформаторы осуждали салуны как место распространения порочных привычек: мужчины играли в азартные игры и пили, тратя деньги, которые они должны были откладывать или посвящать своим семьям. Салуны, как известно, ассоциировались с политическими машинами и боссами. В глазах как евангелического среднего класса, так и протестантов-нативистов салун и все его пороки были уделом рабочих-иммигрантов, одновременно признаками и причинами их неполноценности. Нативистский стишок из Вустера, штат Массачусетс, отражает эту идею:

Ирландцы и голландцы — они ничего особенного из себя не представляют.

Ведь у миков есть свой виски, а немцы пьют пиво.

И все мы, американцы, жалеем, что они никогда не приезжали сюда.[1637]

Подобные настроения отражали не только предрассудки. Реформаторы признавали, что салун с его мужским товариществом, коллективной общественной жизнью, связанной с угощением, азартными играми, пением и бильярдом, противостоит добродетелям либерального индивидуализма, бережливости, самоотречения, а также частным и домашним ценностям дома. В 1890-х годах движение за воздержанность пришло в упадок, ослабленное провалом запретительных мер в Айове. Оно получило новый импульс с появлением Антисалунной лиги, сначала в Огайо в 1893 году, а затем на национальном уровне в 1895 году. Она сосредоточила свою атаку на салунах, но ее целью был национальный запрет.[1638]

Самым главным в салуне оставалась его функция коммерческого заведения, занимающегося продажей спиртного. Виски и пиво были товарами широкого потребления, пусть и предметами роскоши, — скорее едой и одеждой, чем сталью, производимой на заводах Карнеги. Напитки, еда, табак и одежда составляли основу потребительской экономики с начала века. Дешевая хлопчатобумажная одежда положила начало промышленному капитализму и оставалась важной даже тогда, когда в экономике доминировали капитальные товары. Большие мясокомбинаты, занимавшие центральное место в экономике Чикаго, производили продукты питания для массового потребления, как и мука, сыпавшаяся с мельниц Миннеаполиса. Американская табачная компания стала пионером механизированного производства.[1639]

Новые универмаги свидетельствовали о надвигающемся переходе от товаров производителей к товарам широкого потребления, но изменения происходили постепенно. Маршалл Филд, поддерживая процветающий оптовый бизнес, открыл свой флагманский розничный магазин на Стейт-стрит в Чикаго в 1893 году. Аарон Уорд основал компанию Montgomery Ward как оптовый бизнес по заказу по почте, ориентированный на членов Grange и отсекающий посредников. Его бизнес-модель зависела от железной дороги и почтового отделения, и он доминировал в этом бизнесе до 1890-х годов, когда Ричард Сирс основал свою одноименную компанию.[1640]

Большинство американцев по-прежнему не могли много потреблять, потому что мало зарабатывали. В 1870 году они тратили практически все, что зарабатывали, на еду, одежду и жилье. Согласно статистике штата Массачусетс, средний человек тратил около 3,80 доллара в неделю, или 197 долларов в год; в долларах 2010 года это эквивалентно 54 долларам в неделю, причем более 50 процентов уходило на скоропортящиеся товары, в основном на еду, а 25 процентов — на аренду жилья. Эта базовая модель не претерпела значительных изменений в течение столетия, но потребление постепенно менялось по мере того, как семьи переходили от покупки сухих товаров и производства одежды в домашних условиях к покупке готовой одежды. Покупка товаров, выходящих за рамки этой триады, происходила в основном среди представителей среднего класса: людей, которые могли позволить себе приобрести дом стоимостью от 3000 до 10 000 долларов, обставить его и нанять прислугу. Преуспевающие фермеры, квалифицированные рабочие и мастера, составлявшие так называемую рабочую аристократию, потребляли товары более низкого уровня.[1641]

Потребительские товары, которые сформировали двадцатый век, стали доступны в девятнадцатом, но они не достигли массового рынка. Как и в случае с лампочкой Эдисона, многие новые изобретения не получили должного успеха. Изобретательность и новизна, а не немедленная полезность характеризовали многие новые потребительские товары. Александр Грэм Белл, который не смог обнаружить пулю в президенте Гарфилде, был канадским иммигрантом, приехавшим в Бостон в качестве учителя глухих. Его попытки разобраться в акустике привели к экспериментам, в результате которых появился телефон. Он представил его на выставке Centennial Exposition 1876 года, и журналисты хранили гробовое молчание. Уильям Дин Хоуэллс ни разу не упомянул о нем в своем отчете об экспозиции.[1642]

В 1880-х годах телефон занимал узкую и эксклюзивную нишу, несмотря на свою способность создавать новые впечатления и возможности в мире. В 1880 году Марк Твен написал статью для журнала Howells’s Atlantic Monthly, в которой с юмором обыгрывалась ситуация, когда он мог слышать только одну часть телефонного разговора между своей женой и другом. Люди подслушивали с самого первого разговора, но всегда могли слышать обоих собеседников. Теперь же, если они не прослушивали телефонную линию, они могли слышать только одного из них. Диалог превратился в комично раздробленный монолог.[1643]

Жена Твена сделала личный звонок, и это было необычно, потому что мало кто из американцев пользовался телефоном, а те, кто пользовался, обычно были бизнесменами, врачами и служащими в больших городах, выполняющими заказы. Компании не поощряли абонентов делать частые звонки, которые приходилось соединять операторам на линиях с ограниченной пропускной способностью. Система приносила прибыль, поскольку, несмотря на низкий объем звонков, плата за них была высокой. В 1881 году Уильям Форбс занимался созданием компании American Bell. Она не предоставляла телефонные услуги, а была холдинговой компанией, которая контролировала патенты и лицензировала операционные компании и производителей. American Telephone and Telegraph была ее стопроцентной дочерней компанией. American Bell выиграла битву за патенты, которая продолжалась до 1890-х годов, создавая монополию и прибыль.[1644]

Телефон оставался гораздо менее важным средством передачи информации, чем телеграф, но он сыграл решающую роль в стимулировании других изобретений. Он подтолкнул Эдисона к попыткам усовершенствовать фонограф. В статье, опубликованной в 1878 году в журнале North American Review, он сделал экстравагантные заявления об этой машине; возможности, по его словам, были «настолько безграничны, а вероятности… настолько многочисленны», что их невозможно было полностью описать. В двадцатом веке она станет повсеместным средством потребления музыки, но он задумывал ее как способ для пользователей производить звук, а не потреблять его. Он должен был «усовершенствовать телефон» и совершить революцию в телеграфии, позволив звонящим создавать расшифровку разговоров. Она сделает эфемерное — человеческую речь — постоянным и конфиденциальным, позволяя бизнесменам сохранять конфиденциальность и отказаться не только от телеграфистов, которые сливали сообщения, но и от клерков и стенографисток.[1645]

Фонограф не делал ничего из перечисленного. В течение десяти лет Эдисон практически ничего не делал с аппаратом, позволив Александру Грэхему Беллу создать превосходный прототип. Когда через десять лет новые патенты разрушили монополию Эдисона, он попытался развить его как своего рода диктофон, но не смог создать стабильную конструкцию. В конце концов он передал свои патенты новой компании, которая объединила их с патентами Белла, и лицензиаты наконец добились успеха, создав фонографы, которые продавали звук, а не записывали его.[1646]

Ошибка Эдисона в отношении фонографа оказалась характерной. Ему часто не удавалось предсказать практические результаты своих ранних изобретений, но он прекрасно умел превращать изобретения в инструменты саморекламы. Это было и расчетливо, и отражало характер самого человека. В ранние годы он руководил лабораторией ради интеллектуального удовольствия и удовлетворения своего любопытства. Он изначально больше заботился о накоплении патентов, чем о деньгах. При всей своей славе его самые известные ранние изобретения — за исключением усовершенствования телеграфа — казались не более чем экзотическими игрушками для зарождающейся городской буржуазии.[1647]

Потребление стало не только экономическим, но и политическим. Поскольку рабочие потребляли на местах, места потребления рабочего класса были уязвимы для организованных действий. Пекарни (огромную часть рациона рабочих составлял хлеб в том или ином виде), салуны, дешевые театры, грошовая пресса и другие предприятия, обслуживающие клиентов из рабочего класса, были уязвимы для бойкотов.[1648]

Бойкот был старой американской практикой. Американские революционеры бойкотировали британский чай, белые южане бойкотировали ковровые мешки во время Реконструкции, а Рыцари труда и их союзники бойкотировали предприятия, нанимавшие китайцев на Западе. К Великим потрясениям 1880-х годов эта практика перебралась в Ирландию, приобрела новые коннотации и вернулась с ирландским названием. Буквально тысячи бойкотов предприятий в 1880-х годах превратились в общественный остракизм, который создал воображаемое сообщество потребителей, осуществляющих власть через свое коллективное потребление. В мире расширяющихся рынков и массовых тиражей газет и журналов он мог распространяться не только на одну цель, но и на тех, кто покровительствовал бойкотируемому предприятию или поставлял ему товары. Сторонники бойкота превозносили его как демократизацию потребления. Harper’s Weekly нападал на него как на неамериканский заговор против свободы и форму «терроризма», но противникам было трудно объяснить, как бойкот может быть неамериканским, когда американская революция началась с бойкотов.[1649]

В 1880-х годах суды жестко пресекали бойкоты, сажая их организаторов в тюрьму за заговор, но в начале 1890-х годов эта практика проникла в союзы и лиги потребителей, прибывшие из-за Атлантики. Она стала достоянием женщин, которые заявляли, что потребление — это их собственное дело, и использовали организованное потребление для формирования общества. Национальная Лига потребителей возникла только в конце 1890-х годов, но ее ведущие деятели, такие как Флоренс Келли, уже были убеждены, что потребление — это общественный, а не частный акт.[1650]

Потребление также стало более тонко политизированным, поскольку появились новые потребительские товары, которые использовали меняющиеся вкусы населения. Эти продукты также зависели от новой инфраструктуры, которую создало американское сочетание публичного права, государственных услуг и частного производства. Кока-кола стала примером того, как все эти факторы сыграли роль в появлении того, что стало культовым американским потребительским товаром.

Примерную историю американского потребления можно проследить на примере эволюции слова «кокс». До начала двадцатого века, когда американцы слышали слово «кола», они думали о топливе, получаемом из угля и необходимом для производства стали, которое принесло Генри Фрику его первое состояние. Но кока-кола стала сленгом для обозначения безалкогольного напитка Coca-Cola, который появился в Атланте в 1886 году. Подобно муке Pillsbury и муке Quaker, двум торговым маркам, созданным ранее, и массовым розничным магазинам Sears and Roebuck и Montgomery Ward, которые расширялись в 1890-х годах, кока-кола зависела от новой инфраструктуры конца XIX века, которую помогли создать такие компании, как Carnegie Steel, от национальных рынков, которые обеспечили железные дороги, двигавшиеся по стальным рельсам, и от массовой рекламы и торговых марок, ставших возможными благодаря пенни-прессу, почте и телеграфу.[1651]

Кока-кола начиналась как нечто старое — патентованное лекарство, а стала чем-то новым. В те времена, когда еще не было строгих требований к лицензированию, в аптеках часто продавали и спиртные напитки, а многие патентованные лекарства на практике представляли собой алкогольные напитки, в которые добавляли другие ингредиенты. Кока-кола возникла в этом мире непристойного потребления.

Джон Стит Пембертон не собирался создавать новый продукт, когда разрабатывал Coca-Cola; он пытался украсть уже существующий. Раненный во время обороны Колумбуса, штат Джорджия, через несколько дней после капитуляции Ли, Пембертон всю оставшуюся жизнь страдал от болезненных расстройств желудка. Он принимал морфий и стал наркоманом, а также фармацевтом и создателем патентованных лекарств. Его бизнес поднимался и падал вместе с экономикой, пока эта жертва Старого Юга не изобрела самый известный продукт Нового Юга.[1652]

В 1880-х годах, когда Карнеги укреплял свой контроль над сталелитейной промышленностью, Пембертон искал что-то, что могло бы принести ему деньги; он решил не изобретать, а копировать. Он решил подражать Vin Mariani, французской смеси бордосского вина и кокаина, которая утверждала, что снимает боль, повышает энергию и способствует бодрствованию, и все это, вероятно, так и было. Эдисон, который, по слухам, редко спал дольше, чем просто дремал, одобрил его. Так же поступали Папа Римский Лев XIII и Улисс С. Грант, который по понятным причинам нашел утешение в смеси вина и кокаина, когда умирал от рака. Пембертон отличал свой напиток от оригинального, добавляя в него порошок ореха кола, но главным было сочетание алкоголя и кокаина, которое сработало на Юге так же хорошо, как в Европе и на Севере. Успех не был долгим. Проблема была не в кокаине, а в алкоголе. В 1885 году в Атланте запретили продажу алкоголя в салунах, и Пембертон увидел, что на стене появилась надпись. Он изменил свою формулу.[1653]

В новой формуле особое внимание уделялось сахару (много сахара), кофеину (много кофеина) и лишь небольшому количеству кокаина — наркотика, который позже, в двадцатом веке, закрепится в народной речи под названием «кола». Пембертон рекламировал Coca-Cola как напиток для воздержания. Пользуясь необходимостью, поскольку у него не было ни вагонов, ни лошадей, ни работников, ни денег на доставку готового продукта, он сгустил его в сироп; операторам газированных фонтанов оставалось только добавлять газированную воду. Стакан колы стоил всего пять центов. Компания Campbell Soup следовала той же формуле, сгущая суп, сокращая расходы и выходя на массовый рынок в 1890-х годах.[1654]

Однако бизнес не развивался, пока его не купил Аса Кэндлер. Для распространения сиропа Кэндлер использовал железнодорожную сеть, субсидируемую правительством; он полагался на фонтаны с газировкой, а затем, не желая и не имея возможности разливать продукт самостоятельно, на франчайзи, которые вкладывали капитал и брали на себя риски по розливу Coca-Cola, соглашаясь покупать сироп у материнской компании. Бутилировщики были готовы взять на себя риск, потому что улучшение городского водоснабжения позволило им получать в изобилии дешевую воду для смешивания с сиропом. Вклад Кэндлера заключался в рекламе. К 1890 году Coca-Cola была доступна на Юге, а к 1895 году распространилась по всей стране. К началу двадцатого века она стала не только национальным брендом, но и образцом того, как можно производить дешевый, массово распространяемый потребительский продукт через систему франчайзинга, которая перекладывала большую часть риска на франчайзи.[1655]

Новая американская инфраструктура связывала Карнеги и Кэндлера: один поставлял сталь, из которой она строилась, другой зависел от нее. Оба пытались сформировать американский досуг и потребление, но двигались они в разных направлениях. Карнеги считал себя проводником в будущее. Однако «Евангелие богатства», превратившее богатых в арбитров, определяющих, что должны потреблять бедные, плохо вписывалось в мир массового потребления, символом которого стала Coca-Cola. И, оказывая неустанное давление на снижение заработной платы, Карнеги тормозил потребление, от которого зависел Кэндлер.

Благодаря своей решимости определять потребление и производство рабочего класса, Карнеги стал символом власти и высокомерия богатых людей. Независимо от того, покупали ли они пиво или кока-колу, рабочие не хотели, чтобы их досуг или вознаграждение определяли такие люди, как Карнеги и Фрик. Как гласил устав Союза железоделателей, «благосостояние общества зависит от покупательной способности его членов».[1656]

Сэмюэл Гомперс, возможно, был обманут в добрых намерениях Карнеги в Хоумстеде, но как никто другой из рабочих лидеров он осознал мудрость «Железных формовщиков» и то, что борьба рабочих переходит от производства к потреблению. Родители Гомперса были голландскими евреями, иммигрировавшими в Лондон, где он родился, а затем в Соединенные Штаты. Будучи агностиком по вероисповеданию, он горячо верил в профсоюзное движение. В Соединенных Штатах он вступил в Орден лесничих и Одд Феллоуз, а также читал Маркса. Он принимал марксистский социализм и отказывался от него, но всегда сохранял классовое сознание.[1657]

Чтобы использовать потребление в интересах рабочего движения, Гомперс должен был избавить его от критиков, как внутри, так и вне рабочего движения. Они поддерживали бережливость и самоотречение и считали потребление рабочего класса расточительным, расточительным, безответственным и аморальным. Они обвиняли в бедности не низкую зарплату, а пьянство, развлечения и дурные ценности.

Джосайя Стронг перешел от беспокойства о богатых и неправильном распределении богатства к тревоге за рабочих, поскольку предметы роскоши «дешевеют и становятся доступными все более широкому кругу». Американцы смягчались, становились вялыми и «тропическими». Стронг олицетворял собой своего рода моральную панику по поводу потребления рабочего класса. Критики были встревожены дешевыми развлечениями, такими как появившиеся после 1895 года на Кони-Айленде, никелевые билеты на которые привлекали рабочий класс иммигрантов. Молодые неженатые мужчины и женщины составляли большинство тех, кто искал «вечерних удовольствий» — коммерческих развлечений, таких как парки аттракционов, театры, танцевальные залы и шоу, которые привлекали зрителей обоих полов. Они стекались в цирки и шоу Дикого Запада, которые привлекали зрителей как из среднего, так и из рабочего класса. Больше времени и больше денег приводили лишь к развратным вкусам и расточительству.[1658]

Гомперс рассматривал прожиточный минимум как источник подъема и процветания. Повышение зарплаты увеличит потребление, а это стимулирует экономику. Он боролся с теми, кто осуждал потребление рабочих как рост аморального, изнуряющего и безвкусного. Гомперс настаивал на том, что, создавая новые желания и потребности, более высокая зарплата и сокращение рабочего дня сделают рабочих лучше, а не хуже. В 1890 году он заявил аудитории в Луисвилле, штат Кентукки: «У человека, который работает восемь часов в день, остается шестнадцать часов в день. Он должен что-то делать с ними… Когда его друг приходит к нему в гости, он хочет, чтобы у него была, вероятно, красивая картина на стене, а может быть, пианино или орган в гостиной; и он хочет, чтобы все вокруг было ярким и привлекательным». Он подчеркнул именно салон, а не салун.[1659]

Гомперс стал ходячей рекламой народного потребления. Он специально хорошо одевался, а его собственная любовь к музыке была настолько сильной, что однажды он потратил все семейные сбережения на скрипку, на которой не умел играть. Он учился. Гомперс считал, что «свобода не может быть ни реализована, ни использована теми, кто находится в бедности». Это стало спорной доктриной AFL «больше». Для Гомперса «больше» стало означать «лучшие дома, лучшее окружение, более высокое образование, более высокие устремления, более благородные мысли, более человеческие чувства, все человеческие инстинкты, из которых складывается человеческая личность, которая будет свободной и независимой, любящей и благородной, правдивой и отзывчивой. Мы хотим большего».[1660]

Переориентация американского профсоюза на заработную плату и потребление, а не на контроль над работой, представляла собой философский, а также тактический сдвиг. По другим причинам, но параллельно с академическими экономистами, Гомперс отвергал центральные положения классической экономики laissez-faire. «Первая экономическая теория, которая попалась мне на глаза, — вспоминал позже Гомперс, — не была рассчитана на то, чтобы заставить меня высоко думать об экономистах. Мой разум интуитивно отверг железный закон заработной платы, непреложный закон спроса и предложения и подобные так называемые естественные законы». Железный закон заработной платы возник из теории фонда заработной платы Рикардо, согласно которой заработная плата формируется из ранее накопленного капитала. В любой момент времени его сумма была конечной и должна была быть распределена между существующими работниками. Повышение зарплаты одних рабочих неизбежно означало снижение зарплаты других. Когда капитал уменьшался, как это происходило во время депрессии, заработная плата неизбежно должна была падать. Как признавал Гомперс, в сочетании с мальтузианскими теориями и ростом населения это означало, что заработная плата должна была вернуться к уровню, близкому к прожиточному минимуму.[1661]

Гомперс подозревал, что популярность подобных взглядов объясняется скорее корыстными интересами работодателей, чем естественными законами, и в этом он был согласен с Фрэнсисом Амасой Уокером. Уокер нанес сокрушительный удар по теории фонда заработной платы. Идея о том, что ничто не может изменить распределение доходов между трудом и капиталом, вызвала его презрение. Он отверг ее как «наиболее удобную доктрину, которая, несомненно, доставляла удовольствие при проведении ежеквартальных обзоров во времена, когда трудящиеся классы были недовольны и бунтовали». Уокер утверждал, что рост числа рабочих не обязательно должен приводить к снижению заработной платы; больше рабочих — значит больше продукции и потенциально более высокая прибыль. А повышение производительности труда — либо за счет технологий, либо за счет повышения эффективности работников — означает еще большую прибыль. Работодатели рассчитывали свою прибыль от увеличения производства, и это определяло заработную плату. Работодатели могли прибегать к доктрине, чтобы оправдать более низкие зарплаты, но на практике они так не вели свои дела.[1662]

Новые экономисты, на поколение моложе Уокера, продолжили атаку на классическую экономику и laissez-faire. Во главе с Джоном Бейтсом Кларком они взяли на вооружение теорию предельной полезности и превратили классическую экономическую теорию в неоклассицизм. Маржинализм сместил акцент экономического анализа с производства на потребление, сосредоточившись на том, как потребители определяют ценность продукта. Кларк сохранил атомистическую версию выбора и общества, но Саймон Паттен, Генри Картер Адамс и Эдвин Селигман оспаривали индивидуализм. Эти экономисты считали, что потребление носит социальный характер, и полагали, что изменения в моделях потребления могут изменить само общество. Селигман считал, что ценность проистекает не из непосредственного отношения людей к вещам, а скорее из отношений людей друг к другу. Люди отмечали, что делают другие люди и чего хотят другие люди. В индустриальном обществе то, что люди хотели и что потребляли, было гораздо сложнее, чем удовлетворение насущных потребностей.[1663]

Новые экономисты перешли от философских абстракций, таких как свобода договора, к тому, что они считали проверяемыми экономическими гипотезами. По словам историка Герберта Ховенкампа, они считали, что никто не может доказать, что такое экономическое «право», как «работодатель имеет право платить любую зарплату, о которой он и его работники договорились», действительно существует. Они выступали за эффективность и считали, что такие утверждения, как «законы о минимальной заработной плате обеспечивают более эффективное использование экономических ресурсов», поддаются проверке, верификации и «более правдоподобны, чем такие доктрины, как свобода договора».[1664]

Некоторые из новых экономистов стали двусмысленными, иногда невольными и обычно ненадежными союзниками Гомперса. Саймон Паттен, например, настаивал на том, что характерной чертой новой индустриальной экономики является изобилие, а не дефицит, и выступал за повышение уровня жизни для рабочих, но не за повышение заработной платы, поскольку это привело бы к снижению прибыли. Паттен считал, что увеличение прибыли приведет к созданию большего количества рабочих мест, выгоды от которых будут просачиваться к рабочим.[1665]

Неравномерное интеллектуальное сближение не привело к политической поддержке труда или антимонопольного движения. Большинство академических обществоведов сдерживали себя, когда в 1890-х годах рабочие и авангардные антимонополисты наступали, призывая к кооперативистским и государственным решениям затянувшегося экономического и социального кризиса. Академики, в общем и целом, не хотели присоединяться к наступлению, но и не желали принимать набор либеральных доктрин и социальных механизмов, на свержение которых они потратили свою карьеру. Вместо этого они сформировали новую позицию, в которой потребление преобладало над производством, корпорации и крупномасштабное производство — над конкуренцией, а бюрократическая экспертиза — над демократическим контролем. Это была позиция, которую могли принять и некоторые старые либералы, против которых выступали антимонополисты. Она отбрасывала laissez-faire, сокращала масштабы индивидуализма и отказывалась от малого правительства, но оставляла в неприкосновенности частную собственность, капитализм, естественные права и правление элиты в ограниченных демократических рамках. Томас Кули, Кэрролл Райт, Эндрю Уайт и другие либералы нашли общий язык со многими из бывших этических экономистов. Этот компромисс станет интеллектуальной и идеологической основой прогрессивизма и нового либерализма двадцатого века. В конечном итоге в нем нашлось бы место и для прожиточного минимума.[1666]

Гомперс получил косвенную философскую и моральную поддержку от других ученых. Уильям Джеймс защищал добродетель и необходимость повышенного потребления, утверждая, что «голод на предметы» препятствует здоровому росту и развитию. Джеймс сравнивал «состоявшегося джентльмена с бедным ремесленником или торговцем в городе». В подростковом возрасте джентльмену «предлагались предметы, соответствующие его растущим интересам, телесным и умственным, как только эти интересы пробуждались», что позволяло ему «во всеоружии встретить мир». Но для бедного юноши «не было таких золотых возможностей, и в зрелом возрасте у него нет желания пользоваться большинством из них… Извращения слишком часто являются плодом его неестественного воспитания». Больше потребления задушит порок, а не накормит его.[1667]

Более широкое интеллектуальное влияние Уильяма Джеймса охватывало круг, в который входили практичные люди, такие как Гомперс, и ученые, такие как Уокер и его молодые коллеги. Джеймс разделял с этими людьми нежелание рассуждать дедуктивно, отталкиваясь от основополагающих истин, будь то истины, полученные из Библии, от Адама Смита, Давида Рикардо, Томаса Мальтуса или от естественных законов, которые спенсерианцы считали неизменными. Но Джеймс, Джон Дьюи и Чарльз Пирс пошли дальше, создав радикально эмпирическую философию прагматизма, которая была готова отказаться от истины в смысле проникновения во внутреннюю природу вещей, а вместо этого искать отношения и связи между вещами. Реальность менялась вместе с историей, и истиной были лишь те убеждения, которые в любой момент времени работали, в смысле давали предсказуемые результаты в мире. Дьюи, преподававший в Чикагском университете в 1890-х годах и активно участвовавший в социальных реформах, уже рассматривал человеческий разум скорее как «инструмент для решения проблем, позволяющий приспособиться к нестабильной среде», чем как «логическую способность к определению истины». Он искал не истину, а «гарантированную утверждаемость»: предложения, которые можно наблюдать и проверять.[1668]

Эти более тонкие интеллектуальные сдвиги легко потерялись в суматохе времени. Их требования к новому интеллектуальному и экономическому порядку были порой шокирующими и непривычными. Их представления о том, как изменится мир, были еще неопределенными и неясными по сравнению с филантропической простотой Карнеги и призывами к руководящей руке эволюционной элиты, которую можно было отличить по ее огромному богатству. Но в гораздо большей степени, чем Карнеги, они прикоснулись к подземной реке, которая вырвется на поверхность в следующем столетии.

Часть III. Кризис наступает

19. Вторая половина

В 1888 году Джейкоб А. Рийс, датский иммигрант и журналист, начал читать лекции с использованием слайдов, которые он озаглавил «Вторая половина: Как она живет и умирает в Нью-Йорке». Он изображал мир, который хорошо знал Сэмюэл Гомперс и который, как надеялся Гомперс, исчезнет с успехом его доктрины «большего». Фотографии, которые он показывал — потом их делали другие — были безопасной формой трущоб, своего рода социальным вуайеризмом, к которому Рийс добавлял бегущую строку этнических шуток. У его популярного развлечения был серьезный замысел: он хотел показать более комфортным ньюйоркцам, «как живет другая половина». В Нью-Йорке другой половиной были иммигранты, в основном католики и евреи из Восточной и Южной Европы; Рийс ориентировался на протестантскую и коренную аудиторию. Он хотел реформ, которые защитили бы и расширили дом, остававшийся, по почти всеобщему мнению, основным институтом американского общества. Рассказывая о том, как иммиграция меняет Нью-Йорк, он стремился показать американцам, как им следует решать социальные проблемы.

Свою лекцию Рийс изложил в статье в журнале Scribner’s в 1889 году, а затем в книге «Как живет другая половина: Исследования среди трущоб Нью-Йорка», опубликованную в 1890 году. Все элементы книги Рийса — озабоченность жильем, опасные классы, «убийство дома» — были уже знакомы. Это были темы, которые интересовали Американскую ассоциацию социальных наук, и они процветали среди реформаторов Социального Евангелия и популярных журналистов. Отличительной чертой Рийса был его стиль. Он сочетал истории, связанные с человеческими интересами, этнические стереотипы, статистические данные и грубый подход к расследованию, который разрушал мифы и раскрывал тайны города. Он начал делать собственные фотографии, но никогда не считал себя фотографом.[1669]

Как в своей жизни, так и в своих произведениях Рийс запечатлел неоднозначность новой, городской, индустриальной Америки. Как и Эдисон, он был бродягой, работая на верфях, лесопилках, фабриках и ледовых дворцах Северо-Востока и Среднего Запада. Он продавал книги на заказ. Он был отчаянно беден, одинок и влюблен. Он отвергал социализм как «чушь», занимался самосовершенствованием, выступал против профсоюзов и с недоверием относился к развлечениям рабочего класса — от салуна до театра. Он стал журналистом в 1874 году, примерно в то же время, когда обратился в методизм. С 1877 по 1890 год он работал полицейским репортером в газете «Нью-Йорк Трибьюн», а свою зарплату дополнял внештатными работами, опубликованными в Дании; некоторые из них переводились и печатались в американских газетах. Рийс был достаточно успешен, чтобы вернуться в Данию, жениться на своей давней возлюбленной и вернуться в Нью-Йорк.[1670]

Рассказывая об иммигрантской бедноте Нью-Йорка, Рийс освещал порой трагический конец их жизни — 150 трупов, ежегодно извлекаемых из городских рек, самоубийства и 10 процентов городских мертвецов, нашедших свое последнее пристанище в качестве нищих на гончарном поле, — и документировал не менее жалкое начало брошенных на улице подкидышей. Он изображал доходные дома и их обитателей как источники, а не жертвы проблем: рассадник эпидемий, «питомник нищенства и преступности», «сорок тысяч человеческих отбросов, которые из года в год попадают в островные приюты и работные дома», «круглые полмиллиона нищих, которые охотятся за нашими благотворительными организациями», и «постоянная армия из десяти тысяч бродяг». Он писал о вооруженных и опьяненных. Он рекламировал начальника детективов Томаса Бирнса, который, как и Рийс, увлекался фотографией и использовал ее для создания «Галереи преступников»: шестнадцать сотен фотографий преступников, которые, будучи выставленными на всеобщее обозрение, становились туристическим аттракционом. Жилые дома были раковой опухолью, и Рийс проследил, как они распространяются по городу, поражая «семейную жизнь смертельной моральной заразой. Это их преступление». Отсутствие уединения делало невозможным создание настоящих домов.[1671]

Рийс рассматривал социальные проблемы как сплав природы и воспитания, или, говоря терминами XIX века, «расы» и «окружения». Он писал, что именно «окружение делает разницу». Жилье, санитария, одежда и еда, а также образование и воспитание детей — элементы большого экологического кризиса, которые он подробно описывал, не признавая, — все это считалось окружением. Рийс описывал и изображал их в ярких деталях. Он провел своих читателей через завалы пожара в многоквартирном доме, где лежали мертвые, частично одетые тела еврейских иммигрантов, которые прыгали, спасаясь от пламени, и где бесцельно бродила «полувзрослая девушка с ребенком на руках». Когда врач взял ее за руку, чтобы увести, он обнаружил, что ребенок мертв, как и родители девочки. Ее «разум покинул ее».[1672]

Эта знаменитая фотография 1889 года «Жильцы в доходном доме на Баярд-стрит, пять центов за место», использованная Джейкобом Рийсом в книге «Как живет другая половина», запечатлела грязь и тесноту иммигрантской жизни в Нью-Йорке. Эти люди платили по пять центов за место для ночлега. Оплата за ночь была экстремальной версией квартирантов, которые часто снимали жилье у семей иммигрантов. Джейкоб А. (Якоб Август) Рийс (1849–1914) / Музей города Нью-Йорка. 90.13.4.158.

Однако природа — не микробы, которые убивали, не вода, которая их разносила, и не зараженная пища, а именно природа как раса — часто преобладала над воспитанием в Рийсе. Раса определяла атрибуты людей, а эти атрибуты определяли расовую принадлежность. Раса была гибкой категорией — иногда она определялась цветом кожи, иногда фенотипом, иногда происхождением и даже религией, — но как только люди попадали в расовую категорию, она описывала «нормальный» диапазон их эмоций, интеллекта, бережливости, чистоплотности, сексуального поведения и многого другого. «Единственное, о чем вы будете тщетно просить, — писал Рийс, — в главном городе Америки — это отчетливо американское сообщество», причем чернокожие, очевидно, не считались американцами. Среди иммигрантов на первом месте стояли немцы, но это означало лишь то, что они были наименее неполноценными, поскольку иммигранты представляли собой сумму их недостатков. Хотя Рийс признавал, что антисемитизм налагает на евреев тяжкое бремя, он все равно презирал их («Деньги — их Бог»). Он также признавал проблемы, которые создавала для итальянцев система контрактного труда «падроне», но это лишь убеждало его в их ограниченности («учатся медленно, если вообще учатся»). На самом дне, как и следовало ожидать, оказались китайцы и ирландцы, которые для Рийса олицетворяли все социальные пороки Нью-Йорка: пьянство, насилие, нищенство, попрошайничество, коррупцию и преступность. Человек, который не соответствовал расовым стереотипам, не избегал их; он их усиливал. Для итальянца это означало быть спокойным, для еврея — экстравагантным, а для ирландца — трезвым.[1673]

Анализ Рийса находился в состоянии войны с самим собой. Занимаясь христианской филантропией, он принимал и воплощал в жизнь различие между достойными и недостойными бедняками. Однако его акцент на окружении подчеркивал, что условия жизни в домах неизбежно опускают их обитателей. Его акцент на вреде, наносимом детям, подрывает различия между достойными и недостойными. В этом он перекликался с Чарльзом Лорингом Брейсом, который, будучи главой Нью-Йоркского общества помощи детям, с 1850-х годов отправлял детей на запад для переселения из Нью-Йорка. Часто это заканчивалось не очень хорошо. Как, за исключением самых строгих кальвинистов, маленькие дети могут быть ответственны за свою судьбу? Его решением стала «Филантропия плюс 5 %», существующий лозунг, который подчеркивал своего рода христианские социальные инвестиции для получения прибыли. Он предполагал, что капитализм, который уже сделал доходные дома самыми прибыльными и разрушительными инвестициями в городе, сам излечит свои недуги. Он уже не смог сделать этого в Нью-Йорке; вскоре он потерпит неудачу и в образцовом городе Джорджа Пулмана под Чикаго. Но более того, это противоречило мощной тенденции социального анализа Позолоченного века, как консервативной, так и радикальной, которая рассматривала социальные условия, а не характер как решающий фактор в объяснении того, как устроен мир. Объясняя бедность, Рийс, подобно Вашингтону Гладдену и другим приверженцам Социального Евангелия, часто некритично метался между экологией, капитализмом и иммиграцией, с одной стороны, и упадком мужественности и независимости — с другой.[1674]

Работа Рийса имела последствия. В 1894 году губернатор Розуэлл Флауэр назначил Ричарда Уотсона Гилдера, редактора журнала Century, членом Комитета по доходным домам Нью-Йорка, который должен был провести «тщательное исследование доходных домов города Нью-Йорка» и их влияния «на здоровье, образование, сбережения и мораль тех, кто живет в этих жилищах». Гилдер был влиятельным интеллектуалом, а также поэтом, чьим главным литературным достоянием было владение журналом. Как и Рийс, он был набожным христианином и реформатором. Как председатель Комитета по доходным домам, он унаследовал законодательство, регулирующее строительство и содержание доходных домов, и веру в то, что контроль над физическим пространством является ключом к формированию жизни тех, кто в нем живет. Он также унаследовал отсутствие нормативных полномочий и административного потенциала для обеспечения соблюдения этих законов. Когда комитет сталкивался с нарушениями, единственным выходом было выселение жильцов, что приводило к жертвам и вынуждало их выходить на улицы.[1675]

Следователи комитета вторгались в жизнь бедняков, осматривали их и составляли отчеты. Они умели отвращать бедняков, но не умели им помогать. Они не сомневались, что бедняки им лгали, и вписывали эту ложь в этнические стереотипы, которые можно было бы почерпнуть прямо из «Как живет другая половина». Следователи видели материальные факты, связанные с доходными домами, своими глазами и считали их неоспоримыми. Многие иммигранты не могли позволить себе арендовать жилье, не принимая квартирантов, поэтому и без того переполненные кварталы наводнялись людьми. Следователи сообщали, что точный отчет о жильцах можно было получить только в полночь, когда выносили раскладушки и одеяла. В жаркие летние ночи — «время наибольших страданий среди бедняков» — подсчет должен был включать крыши, пожарные лестницы и улицы.[1676]

I

То, что начиналось как беспокойство по поводу иммигрантов, в 1890-х годах стало больше походить на панику. Ее подпитывали антикатолические пропагандисты и нативисты из Американской защитной ассоциации, но гораздо более мощное топливо исходило от ведущих интеллектуалов и ученых-социологов. Их рассуждения об иммигрантах, городах и американском обществе выявили меняющиеся контуры американской социальной мысли.

К 1890-м годам Фрэнсис Уокер был президентом Массачусетского технологического института, давно отошедшим от работы в правительстве в Бюро переписи населения и Бюро по делам индейцев. Как и многие другие, он находился на полпути между старым либерализмом и теми, кто восстал против него. В отличие от Уильяма Грэма Самнера, его карьера была основана на признании роли государственного вмешательства; его критика того, что он называл «гипотетической школой» классической экономики, вызвала гнев Самнера и привела к тому, что его изгнали из Йельского университета. Но он оказался в выигрыше. В 1882 году он стал президентом Американской статистической ассоциации, а в 1886 году — Американской экономической ассоциации. Он пользовался поддержкой более молодых социологов с немецким образованием, но никогда не отходил далеко от либерального дерева.[1677]

Как либерализм был восхитительным двигателем для уничтожения рабства и притязаний европейских монархистов, так и прагматизм, как в свободном, так и в строгом смысле, стал мощным инструментом для разрушения основополагающих убеждений либерализма. Но как либералам было трудно оставаться последовательно либеральными, так и прагматикам было трудно оставаться последовательно прагматичными. Уокеру и новым социологам, которые находились под влиянием тенденций, породивших прагматизм, не будучи сами прагматиками, было трудно отказаться от абсолютов. Апелляции к истории и неопределенным изменениям все еще могли укрывать расовые догмы. Апелляции к опыту маскировали идеологию.

Уокер как квазилиберальный реформатор и Уокер как ученый-социолог стал заметен, когда в 1890-х годах обратил внимание на иммиграцию. Он вступил в борьбу за интерпретацию результатов переписи населения 1890 года, которая удивила и разочаровала американцев, потому что американцев должно было быть больше. Уокер защищал результаты переписи. Он утверждал, что критики проигнорировали падение рождаемости среди коренных жителей. Он утверждал, что растущее число иммигрантов способствовало снижению рождаемости среди коренных американцев: «На наши берега стали прибывать огромные полчища иностранцев, выходцев из деградировавшего крестьянства Европы, привыкших к гораздо более низкому уровню жизни, с привычками, чуждыми и отталкивающими наш народ. Это, опять же, заставляло коренное население все больше и больше сжиматься в себе, создавая все большее нежелание рожать сыновей и дочерей, чтобы конкурировать на рынке труда». Он назвал это явление принципом вытеснения.[1678]

Этот аргумент Уокер будет усиливать и повторять до самой своей смерти в 1897 году. Это контрастировало с его оценкой чернокожих американцев. Он считал, что сокращение их доли в населении свидетельствует об их неспособности процветать за пределами полутропического Юга и неспособности конкурировать с белыми. Логическим следствием этого должно было бы стать то, что коренные белые не могут конкурировать с иммигрантами, но Уокер вместо этого использовал версию старого антикитайского аргумента. Коренные американцы с удовольствием выполняли бы работу, которую делали иммигранты, какой бы опасной и низкооплачиваемой она ни была, если бы иммигрантов не было. Новая иммиграция, по его мнению, превратилась в гонку на дно: итальянцы заменили ирландцев, а затем евреи — итальянцев. Результатом этого будет только продолжающееся ухудшение заработной платы и американского уровня жизни. «Можно сильно сомневаться, — писал он, — что любой материальный рост, который обеспечивается только за счет деградации нашего гражданства, является национальным приобретением, даже с самой материалистической точки зрения».[1679]

Если раньше Соединенные Штаты привлекали способных и трудолюбивых людей, то теперь, как утверждается, сюда едут отбросы Европы. Паровой транспорт снизил стоимость перевозок, и агенты планировали поездки даже для самых бестолковых. Уокер жаловался, что «канал настолько широк и гладок, что нет причин, по которым все грязные и застойные скопления населения в Европе, которые ни одно дыхание интеллектуальной или промышленной жизни не оживляло на протяжении веков, не должны быть списаны на нашу землю». По мнению Уокера, бедняки Южной и Восточной Европы были ослаблены своего рода социальной гравитацией, которая вытягивала их из Европы, пересаживала на поезда и пароходы и отправляла в Соединенные Штаты. «Такие огромные массы крестьянства, деградировавшие ниже наших самых смелых представлений», были причиной для тревоги. Это были «избитые люди из избитых рас, представляющие худшие неудачи в борьбе за существование».[1680]

В поисках доказательств Уокер отказался от цифр переписи населения и обратился к анекдоту: Описание Рийса: «Полиция отгоняет от мусорных свалок жалких существ, которые пытаются зарыться в эти глубины невыразимой грязи и слизи, чтобы есть и спать там! Неужели именно в таком цементе были заложены основы нашей республики?» Уокер превратил отчаяние в выбор, но нищета была лишь куколкой. Эти «избитые люди», эти «жалкие существа» вновь стали политической угрозой для республики, обеспечивая членов «социалистической толпы», которая «не знала никаких ограничений для своих страстей, кроме дубинки полицейского или штыка солдата».

Американцы были обязаны защищать себя, и они должны были защищать систему, которая была завистью всего мира. Страна должна была противостоять своим проблемам без усугубления «нескольких миллионов венгров, богемы, поляков, южных итальянцев и русских евреев».[1681]

«Избитые расы» были «новыми иммигрантами» — коллективная идентичность, созданная Уокером и другими интеллектуалами. Русский еврей и сицилиец, в конце концов, не признавали своего родства. Соединенные Штаты действительно приняли наибольшее число этих новых иммигрантов, но Канада, Аргентина, Бразилия, Новая Зеландия и Австралия также были странами-иммигрантами, хотя они черпали из более узкого круга групп, а Австралия начала проводить политику «белой Австралии» в 1890-х годах. В ходе демографической революции снижение смертности, а затем снижение рождаемости и демографическое давление заставили евреев, итальянцев и поляков искать альтернативные способы заработка в Европе или за ее пределами. В случае с поляками, многие из которых были включены в состав бисмарковской Германии, или евреями, жившими в Российской империи, активные преследования придали дополнительный импульс уже начавшейся миграции. В Южной Италии помещики теснили бедных крестьян, что привело сначала к социальному восстанию, а затем к эмиграции. Многие приехали в Соединенные Штаты.[1682]

Отправляясь в Стэмфорд, штат Коннектикут, или в Чикаго, новые иммигранты, как и старые, участвовали в цепных миграциях, отправляясь туда, где у них были родственники или старые соседи. Эмиграция не была равномерной по всей старой стране, и иммигранты не равномерно оседали в Соединенных Штатах. Статистика начала XX века показывает, что большинство иммигрантов из Южной Италии намеревались остаться здесь всего на несколько лет; большинство возвращалось в Италию. Итальянцы и греки возвращались чаще, чем другие иммигранты, но значительный процент многих групп вернулся домой. «Антонио К.», псевдоним мигранта, родившегося в Самбуке, Италия, в 1889 году, приехал в США ребенком в 1891 году, но его отец впервые переселился в Бруклин в 1880 году, вернулся в Италию, чтобы жениться в 1884 году, а затем вернулся в Бруклин с женой и детьми. В Бруклине у Антонио было три тети и дяди, среди трехсот человек из Самбуки, живших рядом с квартирой его родителей, которые были лишь частью преимущественно западного сицилийского населения, окружавшего Хопкинс-стрит.[1683]

Хотя прежняя иммиграция состояла из квалифицированных рабочих и фермеров, а также неквалифицированных рабочих, новые иммигранты лишь изредка занимались сельским хозяйством в Соединенных Штатах и в подавляющем большинстве были неквалифицированными. К началу века эти неквалифицированные рабочие составляли более 80 процентов иммигрантов. Ранее немецкие иммигранты в таких городах, как Покипси, штат Нью-Йорк, были ремесленниками. Они преуспевали в экономике, полной мелких предприятий, могли владеть магазинами и добиться некоторой независимости, но их сыновья присоединялись к более поздним иммигрантам в качестве неквалифицированных рабочих на фабриках. Неквалифицированные рабочие места были наиболее распространены на промышленном Северо-Востоке, поэтому именно там концентрировались иммигранты. Конкретные отрасли промышленности часто опирались на определенные этнические группы в качестве рабочей силы.[1684]

Условия изменились, и нативисты утверждали, что изменившиеся условия означают, что Соединенные Штаты должны ограничить иммиграцию, и в этом нативистское мышление совпадало с мышлением многих европейских националистов, империалистов и консерваторов. Поначалу, во второй половине XIX века, европейские страны ослабили ограничения на эмиграцию. В России жестокие погромы изгоняли евреев, и даже в отсутствие насилия Россия поощряла еврейскую эмиграцию, а затем облагала эмигрантов налогами. В 1880-х годах Великобритания пыталась выбросить самых бедных ирландцев на американские берега. В Азии Япония ослабила свои ограничения на эмиграцию. Однако к 1890-м годам Австро-Венгрия опасалась потери призывников для своих армий и дешевой рабочей силы для своих шахт и поместий. Антисемиты обвиняли еврейских туристических и иммиграционных агентов в обмане и надувательстве иммигрантов, иногда отдавая их под суд, чтобы отбить охоту как у эмигрантов, так и у тех, кто способствовал их переезду. Полные запреты появились позже.[1685]

Соединенные Штаты, как ведущее место назначения иммигрантов, оказались в центре внимания как североамериканских, так и европейских специалистов по миграции. Многие американцы сомневались как в способности страны принять иммигрантов, так и в том, что новые иммигранты могут быть приняты.

Государственные земли, по мнению Уокера, были в значительной степени исчерпаны; цены на сельскохозяйственную продукцию падали; фермерство становилось все более механизированным. Не было никакой гарантии, что даже квалифицированные и трудолюбивые люди смогут найти работу, и он полагал, что потребность в неквалифицированном труде испарится. У Соединенных Штатов также не было средств, чтобы справиться с возникшим недовольством: «У нас нет механизмов; у нас нет армии, нет полиции, нет традиций и инстинктов…».[1686]

Независимо от того, соглашались или не соглашались с Уокером, часть его анализа была основана на наблюдаемых явлениях. В 1890-х годах реальная заработная плата падала. Уровень рождаемости среди коренных американцев снижался. Иммиграция возросла, и ее источники сменились на Восточную и Южную Европу. Пароходы и экономика судоходства настолько снизили тарифы, что итальянские рабочие могли добираться до Нью-Йорка дешевле, чем до Германии.[1687]

Однако остальная часть анализа Уокера была глубоко идеологической. Подобно тому, как либералы обвиняли предполагаемые расовые недостатки чернокожих в провале Реконструкции и возлагали вину за политическую коррупцию на иммигрантов, Уокер обвинил расовые недостатки иммигрантов в растущих социальных и экономических проблемах, описанных Рийсом. То, что небольшое число отчаянно бедных людей в 1890-х годах искали еду и кров на мусорных свалках, было, например, правдой, но то, что они делали это потому, что были «избитыми людьми из избитых рас», зависело от идеологии, которая создавала, классифицировала и ранжировала расы. Его доказательства того, что иностранные иммигранты составляли «социалистические толпы», объединяли социалистов и толпы и были получены из разговора со священником из Новой Англии, который смешался с бостонской толпой, а не из каких-либо эмпирических данных. Юджин Дебс стал фактическим лицом американского социализма. Он, конечно, был ребенком иммигрантов, но в гораздо большей степени ребенком Среднего Запада.[1688]

Наблюдение Уокера о том, что снижение рождаемости в Америке коррелирует с ростом иммиграции, не доказывает причинно-следственную связь. Для начала следовало бы показать, что рождаемость в других промышленно развитых странах, не принимающих иммигрантов в таком же количестве, как Соединенные Штаты, не снижается. Однако снижение рождаемости в Соединенных Штатах было частью более масштабного демографического перехода — снижения смертности и, после некоторой задержки, снижения рождаемости, который начался в Европе около 1800 года. Причиной этого перехода ученые называют целый ряд экономических, социальных и культурных факторов. Уокера, в любом случае, интересовала не столько эмпирическая проблема снижения рождаемости и роста иммиграции, сколько идеологическая: прибытие в Соединенные Штаты якобы неполноценных рас. Расовые проблемы, которые лежали в основе его политики в отношении индейцев, обусловили его и других энтузиазм в отношении ограничения иммиграции.[1689]

Уокер был не одинок в подтасовке фактов для подкрепления желаемых выводов. Эдвард Бемис пошел гораздо дальше, когда в своей влиятельной статье 1890 года использовал перепись 1880 года, чтобы заявить, что 50 % белого населения Соединенных Штатов были иностранного происхождения. Он манипулировал своими категориями, чтобы преувеличить число иммигрантов и их детей, которые в 1890 году составляли лишь треть белого населения.[1690]

Генри Кэбот Лодж был конгрессменом от Массачусетса в начале 1890-х годов, и он тоже продемонстрировал, как сложные данные можно упростить и политизировать. Лодж, получивший степень доктора исторических наук в Гарварде, использовал данные переписи населения 1890 года, чтобы показать непропорционально большое количество иммигрантов в пенитенциарных учреждениях и богадельнях. Его цифры кажутся точными, но его анализ был грубым. Он не учитывал ни возраст, ни проживание в городах и сельской местности, ни распространенность богаделен и тюрем в различных районах; он также не знал, что уровень преступности в период с 1870-х по начало 1890-х годов снижался, несмотря на рост числа иммигрантов. Взаимосвязь между иммиграцией и преступностью не была воображаемой, но она была гораздо сложнее, чем представлялось Лоджу. Например, исследования, проведенные в Пенсильвании в эпоху антебеллума, показали, что члены старых иммигрантских групп совершали больше преступлений, чем коренные жители. Однако эта корреляция между иммиграцией и преступностью сохранялась только для насильственных преступлений, но не для преступлений против собственности.[1691]

Нью-Йорк позолоченного века — «нулевая точка» для новой иммиграции — был жестоким городом, но по мере роста иммиграции после 1870 года он становился все менее жестоким. Народной паники по поводу убийств не было, как не было и снижения их числа из-за драконовских мер по их подавлению. По крайней мере, в годы до 1870 года присяжные в Нью-Йорке неохотно выносили обвинительные приговоры и еще более неохотно казнили людей за убийство. Большинство осужденных убийц получали очень мягкие приговоры с хорошими шансами на помилование или смягчение наказания. В тюрьмах находилось непропорционально большое количество иммигрантов, что могло быть связано с их преступностью, но также могло быть связано с тем, что иммигрантов чаще осуждали и приговаривали к тюрьме, а приговоры им не смягчались. В любом случае, чтобы объяснить, почему в тюрьмах оказалось так много иммигрантов, необходимо выйти за рамки предполагаемой преступности новых иммигрантов.[1692]

Новые академические дисциплины создавались в конце XIX века, но, похоже, не было ни одной новой дисциплины, которая бы не беспокоилась об иммигрантах. Политологи, конечно, беспокоились. Джон Берджесс из Колумбийского университета, один из основателей этого направления, достиг совершеннолетия во время Гражданской войны и основывал свои убеждения на классическом либеральном сочетании гегелевского идеализма, национализма и laissez-faire. Он считал нацию трансцендентным идеалом, который вырастает из расового гения народа, и заявлял, что расовый гений американского содружества был арийским и конкретно тевтонским, поскольку только «гордые расой тевтоны» сопротивлялись смешению и засорению своей арийской крови. Загрязнение Соединенных Штатов неарийцами было «грехом против американской цивилизации». Только тем неарийцам, которые были «арийцами по духу», должно быть позволено стать гражданами, поскольку только арийцы способны к демократическому правлению. Куда бы Берджесс ни посмотрел, он везде видел опасность для арийского гения американского правления: социализм, европейская иммиграция, расширение сферы деятельности правительства, распространение избирательного права на недостойных, и, наконец, его молодые коллеги по политологии как в Колумбийском университете, так и в других, которые, по его мнению, были заражены социализмом.[1693]

Берджесс, конечно, не доверял Э. А. Россу, молодому социологу и пресвитерианину со Среднего Запада, который в 1880-х годах принял Социальное евангелие, а в 1890-х — антимонополизм, но их взгляды на иммигрантов не сильно отличались. Росс в конечном итоге станет одним из интеллектуальных мостов к прогрессивизму двадцатого века. Для него общество — это не борьба между отдельными людьми, а борьба между социальными группами, в частности между «большой группой» и «сектой или кланом». Не существует, как считал Уильям Грэм Самнер, какого-то простого этического принципа или социального закона, какого-то универсального набора ценностей, определяющего права или справедливость; существуют конкурирующие убеждения и принципы. Laissez-faire был невозможен. Общество не могло просто стоять в стороне в разгар борьбы. По мере того как общество становилось все более сложным, человек сталкивался с силами, не поддающимися личному контролю, и государство играло все большую роль. «Чем больше государство помогает гражданину, когда он не может помочь себе сам, — напишет позже Росс, — защищая его от болезней, врагов, преступников, конкурентов за границей и монополистов дома, тем больше он будет обращаться к нему за советом».[1694]

Росс стал приверженцем расового мышления. Он все больше убеждался в том, что иммигранты представляют опасность для арийской расы, которую он, как и Берджесс, отождествлял с американской демократией. В 1890-х годах Росс все еще развивал свои взгляды на расу и расовое превосходство. Расы не были неизменными, но в любой момент времени они были отчетливыми и медленно менялись. Росс был согласен с Уокером, а также с Теодором Рузвельтом и Фрэнсисом Уиллардом в том, что белые американцы англосаксонского происхождения стали высшей расой в мире, и считал, что им грозит опасность совершить «расовое самоубийство», поскольку «низшие» расы вытесняют их. Эта точка зрения стала общепринятой среди поздних прогрессистов. В своей крайней форме она проявится в начале двадцатого века в книге Мэдисона Гранта «Прохождение великой расы», но были и намеки на нее в речи Теодора Рузвельта «Национальные обязанности» в 1901 году: «Умышленно бездействующему мужчине, как и умышленно бесплодной женщине, нет места в здравомыслящем, здоровом и энергичном обществе».[1695] Росс сделал расу, которая еще не отличалась от этнической принадлежности, основой для социальных групп. Подобно Фредерику Джексону Тернеру, историку, который впервые стал известен в 1890-х годах и который впоследствии был коллегой Росса в Висконсинском университете, он прославлял предполагаемый американский гений управления, приводя в пример пограничные общины, особенно в Калифорнии. Когда Росс перечислял опасности для демократии и общины в своей книге «Социальный контроль», вышедшей в 1901 году, они исходили в основном от европейской иммиграции: «фанатики и сектанты, фанатики и партизаны, а также эгоисты. Общество должно надеть намордник на иезуита и мафиози, заговорщика и анархиста, а также на хищника». Только хищный человек, под которым Росс подразумевал людей вроде Джея Гулда, был американским типом.[1696]

В 1890-х годах расовые взгляды Росса не вызывали особых споров в Стэнфорде, где он тогда преподавал; они вполне совпадали со взглядами президента Стэнфорда Дэвида Старра Джордана. Совсем другое дело — экономические взгляды Росса. В эпоху, когда богатые люди основывали колледжи и университеты — Чикагский университет, Стэнфорд, Райс, Вандербильт и Карнеги-Меллон — и входили в советы директоров существующих университетов, его оппозиция золотому стандарту и нападки на корпорации создавали ему проблемы. Стэнфорд по-прежнему оставался лишь незначительным колледжем, финансируемым за счет состояния железнодорожников. Джейн Стэнфорд управляла университетом так, словно он принадлежал ей, что в некотором смысле так и было. Уволив Росса, она разделила мнения преподавателей Стэнфорда: большинство подписали заявление в ее поддержку, но многие подали в отставку. Американская экономическая ассоциация отнеслась к этому спору как к вопросу академической свободы, выпустив отчет, в котором говорилось, что Росса уволили за его взгляды. Уильям Грэм Самнер отказался его подписать. Дело стало общенациональным скандалом и в конечном итоге подмочило репутацию Росса в той же степени, что и Стэнфорда.[1697]

Иммигранты не были причиной кризиса объективности и пропаганды в 1880–1890-х годах, но они предоставили много сырья для споров, которые его подпитывали. Бемис, Лодж, Уокер, Берджесс, Росс и другие паниковали по поводу новой иммиграции и утверждали, что объективные исследования оправдывают ее, но будущее, которое они прогнозировали, не наступит. Новая иммиграция окажет меньшее демографическое воздействие, чем старая. В годы пика новой иммиграции (1899–1924) иммигранты из Южной и Восточной Европы — в частности, евреи, поляки и итальянцы — составляли самые большие группы, но большое количество немцев, ирландцев, скандинавов и британцев продолжало прибывать. Хотя число иммигрантов росло, население Америки в 1890 году было гораздо больше, чем до Гражданской войны. Это ослабило влияние новых иммигрантов. 2,8 миллиона иммигрантов 1850-х годов составляли 12,1 процента населения в 1850 году; 5,2 миллиона иммигрантов 1880-х годов составляли 10,8 процента, а 3,7 миллиона иммигрантов 1890-х годов — только 5,8 процента. Легкость доступа, которую Уокер называл причиной роста иммиграции, также облегчала возвращение на родину. Миллионы оседали и создавали семьи в Соединенных Штатах, но еще миллионы были «странствующими», одинокими мужчинами-рабочими, которые приезжали, намереваясь заработать деньги, чтобы устроить себя и свои семьи на родине, а затем вернуться. Достоверные статистические данные отрывочны, но примерно каждый третий иммигрант возвращался на родину после 1890 года.[1698]

Политика, однако, основывается на восприятии, и паника по поводу иммиграции подтолкнула к требованиям ее ограничения. Сторонники тарифов боялись дешевых товаров, сторонники ограничений — дешевой рабочей силы. Американцы признавали ценность труда иммигрантов, но этот труд нельзя было отделить ни от экзотических, крикливых, порой отчаянных тел этих рабочих, ни от религиозных и социальных убеждений, которые они приносили с собой. Не только нативисты боялись за свою страну; ирландские и британские иммигранты из рабочего класса в угольных городах Среднего Запада выступали за ограничение иммиграции, чтобы защитить себя от «смертельной конкуренции со стороны дешевой рабочей силы».[1699]

Прецеденты ограничения иммиграции на федеральном уровне уже существовали в 1890 году, но законодательно оформить широкую программу оказалось непросто. В деле Хендерсон против мэра Нью-Йорка в 1876 году Верховный суд отменил налоги на голову — подушные налоги на иммигрантов, — которые Нью-Йорк и Луизиана ввели для иммигрантов, и передал контроль над иммиграцией в федеральные руки. Однако провести закон через Конгресс оказалось непросто, так как пароходные компании успешно противостояли законодательству, которое ограничило бы их бизнес и заставило бы их финансировать учреждения для приема и проверки иммигрантов. Когда в 1882 году закон был принят, он взимал пятидесятицентовый налог на голову и предусматривал депортацию «безнравственных женщин», осужденных, психически неполноценных и лиц, которые могут стать помехой для общества. Кроме того, существовали расовые ограничения, уже введенные на китайскую иммиграцию, и запрет на контрактный труд в Законе Форана 1885 года. Конгресс дополнит этот список в 1891 году. Если иммигранты считали, что с ними обошлись несправедливо, они не могли обратиться в суд, а только к администраторам в исполнительной власти. Однако все эти законы были неисполнимы без усовершенствованного федерального административного потенциала. Конгресс не только создал новое иммиграционное законодательство по образцу законов штатов, основанных на антиевропейском нативизме, но в 1880-х годах федеральное правительство делегировало большую часть функций по обеспечению исполнения законов штатам, в частности штату Нью-Йорк.[1700]

Только в марте 1891 года Конгресс учредил новый пост суперинтенданта по иммиграции при Министерстве финансов, который должен был контролировать постоянные инспекционные станции. Но в Массачусетсе Совет по делам лунатиков и благотворительности штата сообщил, что эти изменения «не привели к практическим изменениям в управлении». Изменения происходили постепенно. Главным среди инспекционных пунктов стал остров Эллис, открытый в Нью-Йорке в 1892 году. Он стал портом въезда для примерно 80 процентов иммигрантов, прибывающих в Соединенные Штаты впоследствии, и был призван отсеивать пшеницу от плевел, отделяя и депортируя тех иммигрантов, которые попадали в нежелательные категории. Первой иммигранткой, сошедшей на берег на острове Эллис, была Энни Мур из графства Корк (Ирландия), приехавшая с двумя младшими братьями, чтобы встретиться с отцом, который уже жил в Нью-Йорке. Она была знакомой фигурой после десятилетий ирландской иммиграции, но большинство пассажиров корабля «Невада», который привез ее, были русскими евреями. Они представляли собой меняющееся лицо иммиграции.[1701]

Американские препятствия для иммиграции оставались мягкими по сравнению с теми, что были приняты в Европе. Даже самые элементарные меры, которые рестрикционисты предлагали Конгрессу, — закон о грамотности, предложенный в 1888 году и одобренный представителем Генри Кэботом Лоджем в 1891 году, — ни к чему не привели. Лига ограничения иммиграции (ЛОИ), организованная бостонскими браминами в 1894 году, сотрудничала с Лоджем и действовала подобно Американской ассоциации социальных наук. Ее членство было небольшим, но она выпускала массу исследований для распространения в популярной прессе. IRL выступала за ограничение, а не за исключение. Хотя она не выступала за ограничение иммигрантов «по признаку расы, религии или вероисповедания», предлагаемые ею меры — значительное увеличение налога на голову и проверка грамотности — значительно сократили бы иммиграцию из Восточной и Южной Европы.[1702]

И американский бизнес, и труд по-прежнему разделены по поводу ограничений. Мнение газеты New York Journal of Commerce о том, что «мужчин, как и коров, выращивать дорого, и подарок любого из них должен быть принят с радостью», оставалось распространенным среди бизнесменов. Промышленники, в основном республиканцы, нуждались в неквалифицированном труде иммигрантов. Но профсоюзы также раскололись: Паудерли и «Рыцари» выступали за ограничение, а большая часть AFL (но не Сэмюэл Гомперс) — против. Американские профсоюзы ненавидели контрактный труд, который нанимал и перевозил иностранных рабочих на американские рабочие места, но многие члены этих профсоюзов сами были иммигрантами, которые стремились к тому, чтобы к ним присоединялись члены их семей и бывшие соседи.[1703]

В условиях, когда обе политические партии были настроены враждебно по отношению к иммиграции, когда либеральные интеллектуалы и социологи осуждали ее в прессе, а рабочие были настроены неоднозначно, иммигрантам нужны были друзья. Они нашли их среди городских политиков-демократов, единоверцев и тех американцев, чьи семьи приехали раньше из тех мест, которые иммигранты только что покинули. Римская католическая церковь и организованный иудаизм доказали свою эффективность в защите иммигрантов, а сами иммигранты превратили организации самопомощи в политические организации для защиты своих интересов. К концу десятилетия итальянские, ирландские, немецкие и еврейские группы создали Лигу защиты иммигрантов.[1704]

Иммиграционная политика была прерогативой федерального правительства, но политика в отношении иммигрантов проводилась на местном уровне и на уровне штатов. Демократические политики не собирались соглашаться на политику, которая лишила бы их собственной политической базы. Таммани процветала за счет привлечения избирателей из числа новых иммигрантов и продолжала это делать, даже несмотря на замедление темпов натурализации. Генри Джордж, к своему ужасу, обнаружил, что чем свежее и уязвимее иммигрант, тем больше вероятность того, что он поддержит машину. Усилия демократов по обеспечению голосов иммигрантов вызвали ответную реакцию республиканцев. Когда республиканцы получили контроль над Конституционным собранием Нью-Йорка в 1894 году, они приняли ряд реформ, направленных на ограничение голосов иммигрантов. Даже такие, казалось бы, простые реформы, как тайное или австралийское голосование, служили своего рода проверкой грамотности и в непропорционально большой степени затрагивали иммигрантов, поскольку избиратели не могли просто отдать заранее записанный бумажный бюллетень. Другие меры были направлены именно против иммигрантов. Одна из них обязывала натурализованных граждан ждать девяносто дней до голосования, а другая требовала личной регистрации избирателей, но только в городах с населением более пяти тысяч человек, где скапливались иммигранты. Подобные ограничения избирательного права не были редкостью. Мичиган отменил избирательные права для неграждан, которые существовали в течение многих лет как способ привлечения населения.[1705]

II

В краткосрочной перспективе иммиграция принесла наибольшие изменения в те институты, которые работали над ее защитой. Иммигранты изменили американский иудаизм, американский католицизм, политические машины, популярные развлечения и, в конечном счете, характер нации в целом.

Наиболее значительные изменения произошли в американском иудаизме. Первыми еврейскими иммигрантами были немецкие евреи, которые довольно легко ассимилировались в американском обществе. В Нью-Йорке, а также в Цинциннати, Чикаго и Сан-Франциско (где к 1870-м годам насчитывалось шестнадцать тысяч евреев) они стали видными представителями деловых кругов, активными политиками и ведущими реформаторами. Антисемитизм закрывал некоторые двери — например, элитарных клубов, — но когда евреям отказывали в доступе к протестантским институтам, они создавали параллельные. Немецкие купцы-евреи сосредоточились на производстве «сухих и галантерейных товаров» и одежды; некоторые из самых богатых контролировали развивающиеся инвестиционные банковские дома (Шпейеры, Вормзеры, Селигманы, а также Kuhn, Loeb and Company). Эти банкирские дома в значительной степени были родственными группами: партнеры рождались или женились в них. Однако даже самые успешные из них не достигали высшего эшелона американского богатства, в который входили Рокфеллеры, Карнеги, Асторы, Гулды и Вандербильты. Дом Морганов часто сотрудничал с еврейскими банкирами в синдикатах и избегал публичных проявлений антисемитизма, но Дж. П. Морган и его компаньоны были протестантами старой закалки, чья социальная сеть исключала евреев. К началу века Морган называл свою фирму и Baring Brothers единственными «белыми фирмами в Нью-Йорке».[1706]

Однако струйка еврейской эмиграции из Германии превратилась в поток из более дальних восточных стран: в 1880-х годах в Соединенные Штаты прибыло около двухсот тысяч восточноевропейских евреев. В культурном и экономическом отношении они сильно отличались от немецких евреев, которые встретили новоприбывших весьма неоднозначно. В конце концов немецкие евреи, встревоженные ростом антисемитизма, оказали помощь эмигрантам, но они также настаивали на том, что, по словам «Еврейского вестника», «они должны быть американизированы вопреки самим себе в том порядке, который будет предписан их друзьями и благодетелями».[1707]

Американизация повлекла за собой как религиозные, так и светские изменения. Реформистский иудаизм, движимый теми же мотивами, что и либеральный, американизированный католицизм, добился значительных успехов среди немецких евреев. Реформистские раввины в Питтсбурге заявили, что евреи больше не нация, «а религиозная община», и что древние диетические законы больше не нужны для того, чтобы быть соблюдающим евреем. Однако переход от ортодоксального к реформистскому иудаизму не был однозначным. Многие общины колебались между ортодоксальными и реформистскими раввинами. В конце 1870-х годов возрождение среди молодых евреев в Филадельфии породило попытку вернуть евреев «к древней вере». Это было начало консервативного иудаизма, попытки, по словам одного из основателей, примирить «склонность… к реформистскому иудаизму и… [склонность] к ортодоксии». Как и реформистский иудаизм, он оказался изменчивым и продолжал развиваться.[1708]

Некоторые из новых еврейских иммигрантов, прибывших в Соединенные Штаты, были сефардами из Средиземноморья, но большинство — ашкеназы из Восточной Европы, и их прибытие огорчило некоторых ортодоксальных восточноевропейских раввинов не меньше, чем коренных американцев. По словам одного из них, Соединенные Штаты (которые для многих иммигрантов были Мединой, или золотой землей) стали «землей трефы [пищи, запрещенной диетическими законами], где даже камни нечисты». Как опасались раввины, многие иммигранты приезжали из тех, кто уже нарушил узы благочестия, и Соединенные Штаты могли склонить к этому и других. Были иммигранты, которые проводили свои дни в круговороте молитв и учебы, но они стали меньшинством в американских городах.[1709]

Эмма Лазарус запечатлела надежды немецких евреев на ашкенази еще до того, как начались волны восточноевропейской иммиграции, и опровергла теории Уокера об избитых расах еще до того, как он их сформулировал. Она была сефардом по отцовской линии и немецкой еврейкой по материнской, и она написала стихотворение в рамках усилий по финансированию пьедестала для Статуи Свободы в нью-йоркской гавани. Ее стихотворение отражало преобразующие возможности Соединенных Штатов.

Отдайте мне ваших усталых, ваших бедных,

Ваши сгрудившиеся массы жаждут вздохнуть свободно,

Жалкие отбросы вашего кишащего берега,

Пришлите их, бездомных, искушенных,

Чтобы я поднял свой светильник у золотой двери.[1710]

Восточноевропейские евреи значительно отличались друг от друга в своем желании преобразиться, а непокорные грозили изменить все для немецких американских евреев. По внешнему виду и взглядам немецкие евреи, как правило, были неотличимы от других американцев; восточноевропейцы в подавляющем большинстве были бедными и представителями рабочего класса, одевались иначе, носили нестриженые бороды и волосы набок и говорили на идиш, который казался им «свинским жаргоном». Русские евреи, в частности, казались безнадежно экзотическими. Газета Hebrew Standard считала, что немецкий иудаизм ближе к христианству, чем «иудаизм этих жалких затемненных евреев». Газеты новых иммигрантов, распространявшиеся с 1880-х годов, были «социалистическими», их практика — варварской, а их быстро развивающийся театр — мелодраматическим и приходским. Существуют разные версии происхождения этого слова, но немецкие евреи называли восточноевропейцев «киками».[1711]

Тем не менее, хотя западноевропейские евреи всегда относились к новым иммигрантам снисходительно, часто с обидой, а иногда и с оскорблениями, они смирились с двойственностью и взяли на себя ответственность за помощь новым иммигрантам. Еврейское общество помощи иммигрантам, Независимый орден Бнай-Брит, Фонд барона де Хирша и Союз американских еврейских конгрегаций кормили голодных и помогали новоприбывшим найти работу, хотя и пытались переделать восточноевропейцев в тех, кого они считали образцовыми американизированными евреями. Иммигранты нуждались в помощи и обижались на презрение и снисходительность, которыми она иногда сопровождалась. Когда у них появлялась возможность, они открывали собственные благотворительные учреждения.[1712]

Первая волна иммигрантов сосредоточилась в Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка, где торговцы на тележках превратили Хестер-стрит в рынок под открытым небом. Еврейские диетические ограничения привели к изобилию мясников и пекарей; склонность евреев избегать салунов и спиртного приумножила торговцев газированной водой. В 1890-х годах и в двадцатом веке восточноевропейские евреи заменили немецких евреев в швейной промышленности, где доминировало производство готовой одежды. Обычно они владели небольшими магазинами или были посредниками, координирующими производство и продажу. Иммигранты, как евреи, так и итальянцы, работали в потогонных цехах в жалких условиях, что подпитывало трудовую активность. Некоторые иммигранты были из числа мужчин и женщин, которых сначала охватило кратковременное либеральное открытие в российском обществе, позволившее им получить высшее образование, а когда это окно закрылось, — социалистическая политика, распространившаяся по России и Европе. Они несли свой радикализм в Соединенные Штаты, и потогонные цеха швейной промышленности оплодотворяли его.[1713]

Голоса еврейских радикалов и рабочих были значительными, но большинство евреев оставались в рядах республиканских и демократических организаций. Восьмой округ Ассамблеи, называемый «Де Ате», был сосредоточен на Бауэри, Бродвее рабочего класса. В нем по-прежнему шла ожесточенная борьба между Мартином Энгелем («кошерный куриный царь и лидер района Таммани») и «Стичем» Маккарти (урожденный Сэм Ротберг). Энгель управлял своим рынком живых кур и скотобойней, а Маккарти работал в своем салуне. Только после 1892 года преимущество демократов стало более надежным, поскольку Таммани укрепила свои позиции за счет новых иммигрантов, но вопросы иммиграции, незначительные в других частях страны, всегда могли раскачивать голоса в Нижнем Ист-Сайде.[1714]

Восточноевропейские и южноевропейские католические иммигранты дестабилизировали американскую католическую церковь так же основательно, как восточноевропейские еврейские иммигранты расшатали американский иудаизм. Иммигранты были полезны консервативным, или ультрамонтанским, элементам католической иерархии, враждующим с либеральными епископами и духовенством, которые стремились к «американскому католицизму», примиряющему церковь с американской демократией и национализмом. Наплыв новых католиков, которые не говорили по-английски и поэтому с трудом вписывались в географические приходы, где доминировали ирландские католики и немецкие священники, позволил создать специальные новые приходы — так называемые национальные приходы — организованные по национальному и языковому признаку. Здесь священники-иммигранты могли курировать католиков-иммигрантов в значительной степени отдельно от других американских католиков. Эта раздробленная церковь сделала «американский католицизм» труднодостижимым, даже когда число католиков в Соединенных Штатах резко возросло.[1715]

Протестанты видели растущее число католиков, но не их внутренние разногласия, и недовольство протестантов способствовало формированию у католиков представления о церкви, находящейся в осаде. Как и ортодоксальные евреи, католики-иммигранты казались экстравагантно религиозными, но в отличие от евреев они часто были более религиозны в Соединенных Штатах, чем в Европе. По сравнению с городскими протестантами они гораздо регулярнее посещали церковь. В 1890 году католики составляли 68 процентов прихожан в Нью-Йорке и Чикаго и 56 процентов в Кливленде. В Бостоне, сердце американского пуританства, 76 % постоянных прихожан были католиками.[1716]

Рим потворствовал профсоюзам, которым консервативные епископы не доверяли, но в остальном в основном поддерживал епископов. Католическая церковь как церковь иммигрантов была также церковью рабочего класса, и в конце 1880-х — начале 1890-х годов церковь обратилась к «социальному вопросу». В 1891 году Папа Лев XIII издал энциклику «Рерум Новарум», в которой осудил «страдания и убогость» рабочих классов и разрешил профсоюзам и правительству вмешиваться в дела бедных и рабочих классов. Ближе к земле, в детских домах и больницах, где работали монахини, или на приходских кафедрах, католическое духовенство проявляло симпатию к прожиточному минимуму и скептицизм по отношению к laissez-faire. Один католический лектор в 1889 году жаловался: «Не стоит приписывать состояние бедняков им самим — их импровизации, безделью и невоздержанности».[1717]

Эта атака на злоупотребления капитализма была выражением старого европейского консерватизма, который противостоял как американскому, так и европейскому либерализму. Папа и консервативные епископы выступали против индивидуализма, подчеркивали взаимные обязанности между иерархическими социальными классами и определяли семью, а не индивида, как основную ячейку общества. В «Рерум Новарум» ничего не говорилось о политической свободе или демократии. Другой ботинок упал в 1897 году, когда Лев XIII издал «Testem benevolentiae», в котором объявил еретическими многие идеи, связанные с католическим «американизмом» с его принятием демократии, прогресса, индивидуализма и либерализма.[1718]

Католические и, в меньшей степени, еврейские избиратели были основой политических машин. Политическая машина — это термин, который популяризировали реформаторы Магвампа, и они приравнивали его к политике наживы в целом, но к 1880-м годам он стал двусмысленной метафорой для городских политических организаций. Реформаторы иногда представляли машины как работающие сами по себе, а боссов — как паразитов, извлекающих из них выгоду. Но они также представляли машины как сложные конструкции, требующие постоянного ухода и модификации. В любом случае они связывали машины с рабочим классом и иммигрантами. Городские политики часто полностью отвергали эту метафору; они называли себя «Организацией».[1719]

Организация лучше передавала суть городской политики. Основой организации были районы и округа, олдермены или члены городского совета которых выбирались в основном из числа мелких бизнесменов. Олдермен мог быть или не быть местным боссом, но организация, по сути, представляла собой коалицию боссов. Даже когда в округе доминировала одна партия, между фракциями внутри доминирующей партии обычно шла борьба, иногда жестокая. Успешный босс обеспечивал доступ к политической власти, объединенной на уровне города.[1720]

Самая прибыльная часть работы олдермена заключалась в праве совета предоставлять франшизы, которые были большим источником коррупции и политических средств, но большую часть времени олдермен тратил на получение гораздо менее прибыльных услуг для избирателей: работы, разрешений, лицензий и прочего. Это была административная власть, которую сохраняли городские власти. Работа, которой они распоряжались, была важной, но ограниченной, поскольку государственный сектор оставался небольшим. В Нью-Йорке в 1880-х годах Таммани контролировали всего сорок тысяч рабочих мест при численности рабочей силы, приближавшейся к миллиону, и это были в подавляющем большинстве низкооплачиваемые «синие воротнички». Боссы дополняли их работой, полученной от тех, кто имел городскую франшизу и должен был внимательно относиться к просьбам политиков. Олдермены также искали проекты общественных работ — мощение улиц, фонарные столбы, газо— и водопроводы — для того, чтобы обеспечить удобства избирателям. Олдермены почесывали друг другу спины и не вмешивались в дела подопечных друг друга.[1721]

Эта система была коррумпирована — общественные блага постоянно обменивались на частные услуги, — но политики различали разновидности коррупции. Реформаторы изображали политические машины как преступные организации, связанные с криминалом и проституцией, состоящие из людей с сомнительным прошлым и сомнительными подарками. Э. Л. Годкин вернулся к борьбе с «Таммани» в 1890-х годах, но только тогда, когда она не угрожала президенту Кливленду. Годкин обнародовал свои претензии в «Биографиях Таммани», опубликованных в газете New York Evening Post. Он заявил, что «Таммани» состоит в основном из «неграмотных или невежественных людей, которые никогда не следовали какому-либо регулярному призванию». В биографиях руководителей различных районов, полицейских судей, комиссаров полиции и олдерменов с разной степенью точности приводились подробности: убийства, драки, азартные игры, взятки, содержание салунов и борделей. Целью публикации было избавить город от «этой необычайной угрозы свободе и собственности», но он считал Таммани просто симптомом «огромной демократии, в основном невежественной», которая подпитывалась иммиграцией.[1722]

Преподобный Чарльз Паркхерст выступил с еще более сенсационным и успешным разоблачением Таммани, чем Годкин. Он обвинил Таммани и полицию в том, что они «лживы, лжесвидетельствуют, пьют ром и развратны». Когда его привлекли к суду присяжных для предъявления доказательств, он смог предоставить только газетные статьи. Униженный, он нанял частного детектива, замаскировался и отправился на поиски улик. Его инструкции детективу были просты: после каждого посещения танцевальных залов, салунов, опиумных притонов и других мест он говорил: «Покажите мне что-нибудь похуже». Он начал с танцевального зала на Черри-стрит, где девятнадцатилетняя девушка приветствовала его словами «Эй, усатый, собираешься меня отшить?». Он покончил с этим в клубе Scotch Ann’s Golden Rule Pleasure Club, подвал которого был заполнен кабинками, в каждой из которых сидел молодой парень с сильным макияжем и манерами молодой девушки. Этого было достаточно. Расследование Пархерстом порока привело к расследованию штата и поражению Таммани на выборах 1894 года от беспартийных.[1723]

Таммани могла насмехаться над реформаторами добропорядочного правительства, но коррупция имела значение. Когда Паркхерст заявил, что, по его мнению, полиция «существует для того, чтобы подавлять преступность, [но] меня начало осенять… [что] ее главная цель… состоит в том, чтобы защищать и поощрять преступность и делать на ней капитал», к нему прислушались не только либералы из высшего класса. Независимые демократы, республиканцы и беспартийные присоединялись к конкурирующим демократическим клубам в объединенном билете. Немцы массово покидали Таммани.[1724]

В результате выборов Теодор Рузвельт стал президентом полицейской комиссии Нью-Йорка, состоящей из четырех человек, а Джейкоб Рийс — его неофициальным гидом. Рузвельт был уроженцем города, который был ему практически неизвестен. «Я полюбил его с того дня, как впервые увидел», — вспоминал Рийс. Как и Паркхерст, Рузвельт обнаружил порок и коррупцию и верил в строгое соблюдение законов; в отличие от других реформаторов морали, он не был заинтересован в политической «беспартийности». Он оставался убежденным, хотя и независимым республиканцем. Рузвельт также понял, что моральная реформа, которая побуждала евангельских реформаторов, таких как Паркхерст, Уиллард и Комсток, стоила политической и социальной цены. Рузвельт настаивал на воскресном закрытии салунов как в качестве политической тактики, чтобы навредить Таммани, так и в качестве способа побороть коррупцию в полиции. Он был прав: владельцы салунов регулярно подкупали полицейских, чтобы те не обращали внимания на воскресные открытия. Но закрытие воскресных заведений глубоко возмутило мужской электорат рабочего класса, особенно американцев немецкого происхождения, для которых воскресный день в салуне или семейной пивной был одним из немногих удовольствий, и они помогли вернуть Таммани к власти в 1897 году. Республиканская машина штата по понятным причинам рассматривала кампанию Рузвельта как наносящую ущерб интересам партии.[1725]

Среди политиков, перечисленных в выпуске «Биографий Таммани» газеты New York Post за 1894 год, был Джордж Вашингтон Планкитт. Когда он был членом сената штата Нью-Йорк в 1880-х годах, реформаторы считали Планкитта «основательно плохим», но его грехи были сравнительно ничтожными. В отличие от других политиков Таммани, он никого не убил и никому не откусил ухо. Он, как утверждают «Биографии Таммани», «занимался политикой как бизнесом». Он «без колебаний использует свое положение для получения личной выгоды, помогая заключать контракты или спекулировать недвижимостью». Частная выгода по-прежнему превалировала над служением обществу. Когда Планкитт контролировал уборку улиц в Нью-Йорке, он убирал, но улицы оставались грязными.[1726]

Планкитт был более типичным политиком Таммани, чем бандиты Годкина. Он не отрицал, что зарабатывал деньги на политике, но с пониманием относился к утверждению Пост и Паркхерста о том, что Таммани — это сборище преступников, разбогатевших на деньгах за защиту и взятках. Это было то, что он называл «нечестным ремеслом». Он же поднялся благодаря «честным поборам». Честное ремесло работало так, как работают корпорации: оно использовало инсайдерскую информацию, применяло государственную политику для получения личной выгоды и опиралось на «дружбу». Планкитт с радостью признавал то, что утверждали его критики; сознательно повторяя биографии Таммани, он утверждал: «Если бы моему злейшему врагу дали задание написать мою эпитафию, когда меня не станет, он не смог бы сделать больше, чем написать: „Джордж В. Планкитт. Он видел свои возможности и использовал их“. Tammany заботилась о себе, заботясь о своих друзьях». Это была, по его словам, хорошая политика и честная сделка.[1727]

У Планкитта все было хорошо. Родившись в бедности в трущобах на территории, которая позже стала Центральным парком, он прошел путь от возчика до мальчика-мясника, а затем стал мясником. К началу двадцатого века он стал миллионером благодаря городским контрактам и выгодным инвестициям, полагаясь на внутреннюю информацию о городских проектах, которые повысят стоимость недвижимости.[1728]

Таким образом, чувствительность Планкитта к «нечестным поборам» касалась не только его кармана, но и его гордости. Когда реформаторы успешно выдвигали подобные обвинения, это стоило машине голосов, а Планкитту — денег. В 1894 и 1901 годах Таммани проиграла выборы реформаторским билетам. Планкитт утверждал, что народ, под которым он подразумевал иммигрантскую общественность, в конечном счете поймет, что такое честная сделка и дружба. Дружба никогда не навредит Таммани, поскольку «каждый хороший человек заботится о своих друзьях… Если в личной жизни у меня есть хорошая вещь, которую можно раздать, я дарю ее другу. Почему бы мне не сделать то же самое в общественной жизни?» Машины искали друзей, оказывая помощь и услуги, многие из которых были публичными, в обмен на голоса избирателей, дававшие им право на честное взяточничество.[1729]

Разница между республиканскими и демократическими машинами в Нью-Йорке заключалась в их друзьях и уровне, на котором они действовали. Томас Платт был старым лейтенантом Конклинга и «легким боссом», который управлял республиканской машиной штата на основе консультаций, голосов сельских жителей и денег железных дорог, коммунальных служб и страховых компаний. Голоса были открытыми, деньги — секретными. Платт и его соратники получали выгодные правительственные контракты и свободно использовали политические связи, чтобы помочь своему бизнесу и бизнесу своих подельников. Он использовал победы республиканцев в законодательных органах в середине 1890-х годов, чтобы потеснить Таммани, сократив полномочия муниципалитета при объединении Нью-Йорка и Бруклина, а также регулируя и облагая налогами спиртное. Ликероводочная промышленность была источником силы Таммани; когда она перешла под государственное регулирование, налоги пошли в казну штата, которую контролировали республиканцы. Коррупция республиканской машины возмущала реформаторов не меньше, чем коррупция Таммани, но полностью она и участие в ней Платта были раскрыты только после расследования Чарльзом Эвансом Хьюзом индустрии страхования жизни на рубеже веков. Те, кто учуял запах крыс, в конце концов нашли их.[1730]

Ни республиканские, ни демократические политические машины не были организациями социального обеспечения, хотя в ретроспективе их можно было принять за таковые. Обычно они были гораздо более консервативны, чем избиратели, которые их поддерживали; у машинных политиков не было стремления перевернуть существующий порядок вещей. Они часто были фискально консервативны. Отчасти им приходилось быть такими, поскольку законодательные органы ограничивали возможности городов брать кредиты. В Нью-Йорке и Сан-Франциско машины вступали в союз с местными бизнес-группами, которые стремились к низким налогам. За определенную плату они с одинаковой вероятностью защищали домовладельцев, эксплуатировавших своих жильцов, от нарушений правил, а также добивались защиты жильцов. Часто они делали и то, и другое. Политики-машинисты, как было известно Генри Джорджу, также были готовы выставить себя в качестве оплота против радикалов и социалистов.[1731]

Уильям Риордон, нью-йоркский газетчик, написал рассказ о Планкитте из дня в день. Он изобразил его водевильным ирландцем с диалектом, хотя Планкитт был протестантом и коренным уроженцем. Однако Риордон точно показал, чем привлекательна машина для бедных иммигрантов и почему ее деятельность можно принять за социальное обеспечение. День Планкитта начинался в два часа ночи, когда бармен будил его, чтобы он пошел выручать владельца салуна. Он сделал это и вернулся в постель, но в 6 утра его разбудили пожарные машины. Пожары «считались отличным средством для сбора голосов». Он и его окружные капитаны собрали жильцов и нашли для них еду, одежду и временное жилье. Утро прошло в обходе судов, помогая без разбора «достойным» и «недостойным» беднякам. Он брал на поруки пьяниц и вступался за вдов, которых собирались выбросить на улицу. Поздним утром он устраивал избирателей на работу. В три часа дня он был на итальянских похоронах, за которыми последовали еврейские; он «заметно выделялся на фоне остальных и в католической церкви, и в синагоге». После обеда он председательствовал на собрании капитанов избирательных округов. Когда собрание закончилось, он отправился на церковную ярмарку: «Целовал малышей, льстил их матерям, а их отцов угощал чем-то на углу». В конце дня Планкитт купил билеты на церковную экскурсию и бейсбольный матч. Он разобрался с жалобами разносчиков, а затем посетил «еврейский свадебный прием и танцы. Заранее отправил невесте красивый свадебный подарок». В полночь он лег спать.[1732]

Джейн Аддамс, основавшая знаменитое чикагское поселение Hull House, боролась с такими людьми, как Планкитт, но относилась к ним с нескрываемым уважением. Ее рассказ о Джонни Пауэрсе, начальнике отделения в Чикаго, был снисходительным, но сочувственным. Успешный политик, писала она, «должен быть хорошим человеком по меркам своих избирателей. Он не должен пытаться придерживаться морали, выходящей за их рамки, не должен пытаться реформировать или менять стандарты». Этим стандартом была щедрость: «Любой, кто жил среди бедных людей, не может не быть впечатлен их постоянной добротой друг к другу: неизменным откликом на нужды и беды своих соседей». Если такие люди, как Пауэрс и Планкитт, действовали надлежащим образом, их избиратели вряд ли усомнились бы в их мотивах или обеспокоились бы большими затратами для города. Аддамс вторит Планкитту: человек должен поддерживать своих друзей. Ее рассказ о девятнадцатом приходе в Чикаго был зеркальным отражением рассказа Риордона о Нью-Йорке Планкитта, вплоть до вдов, свадеб, похорон, церковных базаров, работы и подарков на Рождество. Честность и кандидаты из «лучшего элемента» обычно имели мало шансов против этого.[1733]

Преподобный Чарльз Паркхерст осуждал босса как «самую хитроумную схему, когда-либо созданную для подавления, ослабления и высушивания всех мужских качеств личности», но избиратели-иммигранты не судили боссов так строго. Когда реформаторам удавалось, хотя бы ненадолго, сместить босса, они обнаруживали, что их избиратели ожидают от них таких же действий, как от босса. Как писал один из них, «олдермен, наряду с главой района Таммани-Холл, должен быть главным утешителем страждущих и помощником недостойных несчастных в своем районе».[1734]

III

Родители-иммигранты — евреи, итальянцы, реже ирландцы или немцы — жаловались, что их сыновья — бездельники, которых больше интересует бейсбол, бокс или поход в цирк или на развлекательные мероприятия, чем учеба или работа, что стало одним из устойчивых символов американской популярной культуры. Авраам Кахан, русский еврейский иммигрант и журналист, точно подметил это. Написав на идиш в газете Jewish Daily Forward на рубеже веков, он ответил отцу, который жаловался на любовь своего сына-подростка к бейсболу: «Они бегают за кожаным мячом, как дети. Я хочу, чтобы мой мальчик вырос меншем, а не диким американским бегуном. Но он плачет от радости». Пусть играет, — ответил Кахан. «Давайте не будем так воспитывать детей, чтобы они выросли иностранцами на своей родине». Несколькими годами ранее, когда Кахан опубликовал свою повесть «Йекль», действие которой происходит в Нижнем Ист-Сайде, он высказался более решительно. Когда ему бросили вызов по поводу его увлечения боксом и бейсболом, заглавный герой, сменивший имя на Джейк, ответил: «Когда я живу в Америке, я хочу знать, что живу в Америке». «Здесь, — сказал он, — еврей так же хорош, как и язычник».[1735]

То, что еврей может быть не хуже язычника, подразумевает игру — иногда кровавую — и что национальность каким-то образом связана со взрослыми, участвующими и наблюдающими за тем, что иммигранты и коренные американцы предыдущего поколения считали детскими играми, было относительно новым явлением. В романе Марка Твена «Том Сойер», написанном в 1876 году, рассказывается о детстве эпохи антибеллумов, в котором было много игр, животных, фантазий и долгожданных развлечений, но только некоторые из этих развлечений были связаны со взрослыми, и никто не принимал их за возвышение.[1736]

В конце Гражданской войны слова «спорт» и «спортивный» обычно обозначали нечто неприличное. Они относились к занятиям работяг или беспутных богачей, а также к женщинам, часто проституткам, которые с ними общались. Спорт был связан с азартными играми и салунами. Спортивная жизнь вызывала в памяти бильярд, пул, петушиные бои, собачьи бои, травлю крыс, призовые бои, охоту и скачки. К концу века то, как люди играли, с кем они играли и кто наблюдал за их игрой, стало маркером быстро меняющегося общества. Спорт, особенно в среде среднего и высшего классов, стал способом воспитания мужественности, преодоления неврастении и демонстрации воли и характера, которые предыдущие поколения якобы вырабатывали на войне или охоте в дикой природе.[1737]

В 1876 году Уильям Дин Хоуэллс рассказал о том, как его сын Джон и дочь Уинни увлекались бейсболом. Они ходили «на все матчи, и наши разговоры за столом состояли из жаргона „горячих мячей“, „горячих грунтовиков“, „вторых баз“, „питчеров“, „ловцов“, „лизов“ и я не знаю, чего еще. Меня, никогда не интересовавшегося ни одной игрой, кроме шаров, это забавляет». После того как Уинни заболела и врачи поставили диагноз «неврастения», первым делом она обратилась в гимнастический зал, от которого Хоуэллс надеялся получить «большую пользу».[1738]

Хоуэллс как романист и критик слишком хорошо понимал противоречие между развлечением и просвещением; необходимость романа развлекать могла подменять его обязанность воспитывать. Но идея привнесения просветительства и образования в спорт и популярные развлечения может показаться не столько параллельным развитием, сколько пародией. Тем не менее именно это и предлагали пропагандисты спорта и развлечений. Марк Твен в своем письме, адресованном Баффало Биллу Коди, назвал Дикий Запад «чисто и отчетливо американским». Он показал истинную и исчезающую Америку. К 1880-м годам Альберт Сполдинг, который легко переходил от игрока к менеджеру и президенту «Чикаго Уайт Стокенз», сумел примазаться к бейсболу, который к тому времени был в основном городской игрой, как к «национальному развлечению», напоминающему о сельском прошлом и пропитанному американской добродетелью.[1739]

Сполдинг был едва ли не одинок: в 1889 году Уолтер Кэмп превозносил бейсбол как квинтэссенцию американского спорта и представлял его как «хороший полезный вид спорта», в который должен играть каждый мальчик. Кэмп, настойчивый защитник и пропагандист американского спорта, более известен тем, что рекламировал футбол как противоядие от размягчения и выхолащивания. Он был бизнесменом, спортивным писателем и тренером в Йеле, который стандартизировал правила игры в футбол. В одном из тех случаев, когда все слишком хорошо, чтобы быть правдой, он женился на сводной сестре своего профессора в Йеле, Уильяма Грэма Самнера. Самнер, как никто в Америке преданный идее выживания сильнейших, обзавелся родственницей, которая превратила спорт в проявление физической формы. Бейсбол, писал Кэмп, освободит американского мальчика от «пятен распутства» и свяжет его «честью перед капитаном и товарищами». По оптимистичному объяснению Кэмпа, он избежал связи с салуном и азартными играми. Он не только избегал зла, но и способствовал добру. Сполдинг просто перечислил вклад бейсбола в более или менее алфавитном порядке: «Американская храбрость, уверенность, боевитость; американская прыть, дисциплина, решительность; американская энергия, пыл, энтузиазм; американская удача, упорство, постоянство; американский дух, смелость, успех; американская бодрость, энергичность, энергичность».[1740]

Дикий Запад Баффало Билла Коди еще более эффектно объединил спорт, развлечение и возвышение. С его грубыми наездниками (сначала индейцами, скаутами, ковбоями и вакеро, а затем всадниками со всего мира) и стрелками (самим Буффало Биллом, а позже знаменитой Энни Оукли), он ускорил переход мастерства наездника и меткости, ассоциировавшихся с войной и охотой, в спорт и развлечение. Коди провозгласил их формой патриотического воспитания.[1741]

Коди и Сполдинг превратили Дикий Запад и бейсбол в миссионерские акции, распространяющие американскую культуру и добродетель. Они прославляли демократические тенденции, которые презирал Годкин. «Гений наших институтов, — заявлял Сполдинг, — демократичен, а бейсбол — демократичная игра». В 1889 году иммигранты, прибывающие в нью-йоркскую гавань, могли видеть, как «Дикий Запад» Баффало Билла отправляется в европейское турне, которое продлится до 1892 года, и в том же году другие иммигранты могли войти в нью-йоркскую гавань вместе с кораблем, перевозившим «Чикаго Уайт Стокингз» Альберта Сполдинга, которые возвращались из своего мирового турне 1888–89 годов.[1742]

Возможно, бейсбол был более демократичной игрой, чем другие американские виды спорта, с точки зрения его всеохватности и массовости, но не нужно было долго искать, чтобы обнаружить, что, как и избирательный бюллетень, он был доступен не для всех. Сполдинг не просил Мозеса Флитвуда Уокера, чернокожего игрока «Толедо Мад Хенс», дать показания о демократической привлекательности бейсбола. Команда Сполдинга «Чикаго Уайт Стокингз» отказалась играть с «Толедо», если на поле выйдет Уокер. Вскоре Уокер был сослан в новую Негритянскую лигу. Луис Сокалексис, индеец из племени пенобскот, действительно играл в профессиональный бейсбол за команду «Кливленд Спайдерс», которая позже стала «Кливленд Индианс». Он занимался своим делом под какофонию воинственных криков и оскорблений. Согласно одному из отчетов за 1897 год, его «улюлюкали и завывали на трибунах». Условия найма игроков разрушали представления о свободном труде. Владельцы команд ввели положение о резерве, которое запрещало командам нанимать игроков других команд. Игроков нельзя было покупать и продавать, но можно было продавать их контракты. Сполдинг продал контракт «короля» Келли, что фактически означало продажу Келли (звезды «Белых чулков» и самого известного игрока в стране) в Бостон в 1887 году, после того как «Белые чулки» проиграли чемпионскую серию Сент-Луису. Келли — и большая часть команды — выпивали, в результате чего они были «не в состоянии играть с „Браунс“». В 1887 году Сполдинг заставил команду дать обещание соблюдать умеренность.[1743]

В своих расовых отношениях, трудоустройстве иммигрантов и детей иммигрантов, обещаниях о воздержании и трудовых отношениях бейсбол в лучшую и худшую сторону отражал все более разнообразное, городское и индустриальное общество, которое его породило. Чтобы предотвратить переходы в другие лиги и наказать за плохое поведение, Национальная лига Сполдинга добавила к пункту о резерве черный список. Бейсболисты, большинство из которых были выходцами из рабочего класса и многие из которых были ирландцами и немцами, предприняли собственную попытку кооперативного содружества, создав в 1890 году независимую Лигу игроков. Среди мятежников был и Келли. Результатом стала Война Братства (Brotherhood War — общее название организованных квалифицированных рабочих) и поражение игроков. Сполдинг был архитектором их поражения. Американский бейсбол во многом напоминал американский бизнес и, если уж на то пошло, американскую политику. Политики Таммани были ранними владельцами команд в Нью-Йорке, контролируя, в частности, «Нью-Йорк Джайентс».[1744]

Те американцы, которые отрицали существование социального класса в Америке, были мудры, игнорируя спорт, который с определенной точностью прослеживал границы социального класса и нарушения этих границ. В значительной степени спорт сформировал линию обороны внутри американской социальной элиты между «обществом» и нуворишами. Как сказал Дж. П. Морган, «бизнес можно вести с кем угодно, но кататься на яхте можно только с джентльменом». Деньги давали людям досуг и пространство для игры, но эта игра приобретала социальную значимость, поскольку происходила в целом ряде новых институтов. Чтобы играть в гольф и теннис, богатые люди создавали загородные клубы. Чтобы играть в городе, они создавали эксклюзивные городские атлетические клубы. Чтобы кататься на лодках, они создавали яхт-клубы. Они гоняли своих рысаков на окраине города, но все больше и больше они гоняли их и чистокровных лошадей на сложных треках по правилам и условиям, которые они контролировали. Доступ к таким местам был ограничен. Хауэллов пригласили в охотничий клуб «Рокавей», чтобы посмотреть игру в поло. Это был, как он писал, «набор лошадиных, довольно утомительных богачей», которые вскоре узнали, что Хоуэллсы «не их тип».[1745]

Август Бельмонт понимал это. Его волновали и лошади, и социальный класс. «Скачки, — говорил он, — для богатых». Бельмонт был немецким еврейским иммигрантом, агентом Ротшильдов, который женился на дочери коммодора Мэтью Перри, принял христианство и после Гражданской войны занимал пост национального председателя Демократической партии. Он стремился к примирению элит Севера и Юга и нашел в своем и южанском взаимном увлечении скачками средство для этого.[1746]

Знание лошадей и владение ими давали богачам статус, но были и ограничения. Статус Бельмонта зависел не только от его богатства, но и от его брака и обращения. Хотя как глава Демократической партии он общался с политиками Таммани, он не был одним из них; тем не менее, их общие интересы включали как лошадей, так и политику. Ипподром Саратога был совместным предприятием Джона Морриси, бывшего призедента и политического фиксера Таммани, и таких людей, как Корнелиус Вандербильт, но социальные границы не исчезли. Ричард Крокер, босс «Таммани», оказался достаточно успешным владельцем лошадей, чтобы выиграть Эпсомское дерби в Англии, но это не сделало Крокера джентльменом. Окончательный момент антисемитизма в элите наступил в Саратоге в 1877 году, когда отель Grand Union отказал в приеме ведущему немецкому банкиру-еврею Джозефу Селигману и его семье, потому что они были «израильтянами», чье присутствие оскорбляло христианскую клиентуру. То, что Селигманы имели тесные связи с Республиканской партией и что брат Джозефа был старым другом Улисса С. Гранта, не имело значения. В 1893 году нью-йоркский Юнион-клуб отказал племяннику Джозефа в членстве.[1747]

Спорт по-прежнему патрулировал границы. Ложи новых ипподромов предназначались для богатых, но были и трибуны для тех зрителей, у которых не хватало денег на лошадей, но все же было достаточно денег и времени, чтобы добираться до ипподромов на окраине города или на летних курортах вроде Саратоги, чтобы посмотреть скачки. Азартные игроки из рабочего класса, у которых не было ни времени, ни средств на посещение ипподрома, делали ставки у букмекеров в салунах.[1748]

Однако до 1890-х годов скачки были необычны тем, что допускали расовую интеграцию в своих низших и средних звеньях. На добеллумском Юге лучшие наездники и тренеры были рабами, и после освобождения они вместе с новым поколением продолжали ездить и тренировать лошадей в Позолоченный век, создав тесное и процветающее сообщество, центром которого стал Лексингтон, штат Кентукки. По меньшей мере дюжина жокеев, участвовавших в первом Кентуккийском дерби в 1875 году, были чернокожими, но их статус стал частью более масштабного соревнования Реконструкции. Чернокожие могли быть лучшими тренерами и жокеями, но белые владели лошадьми и контролировали ипподромы, как выяснил Айзек Мерфи, ведущий жокей страны. Мерфи был слишком хорош; он стал слишком грозен. Оклеветанный, не допущенный к лучшим лошадям, больной от постоянной необходимости сбрасывать вес, он умер в тридцать пять лет. С триумфом Джима Кроу чернокожие жокеи и тренеры исчезли как на Севере, так и на Юге.[1749]

Элитный спорт перетек в спорт среднего класса, подстегиваемый растущим беспокойством по поводу предполагаемой феминизации американской культуры. Слова «сисси», «молликоддл» и «киска» вошли в язык как термины, обозначающие не мужественных мужчин. Футбол, бокс и охота были призваны вернуть мужественность. В футбол играли сыновья богатых людей и представители среднего класса; от многих более ранних игр он отличался тем, что, как и бейсбол, был командным видом спорта, требующим организации, координации и руководства, то есть тех качеств, которые были характерны для новой экономики. Игра в организованный футбол обычно означала посещение подготовительной школы или колледжа. Бедняки, как правило, не ходили в колледж, хотя индийские школы-интернаты, такие как Карлайл, служили суррогатом и порождали знаменитые футбольные команды. Как и скачки, футбол был одновременно и спортом, и важным социальным событием.[1750]

Когда спорт богатых и средних слоев населения вторгался в жизнь бедных, он мог стать причиной социальной напряженности. Велоспорт, ставший чрезвычайно популярным в 1890-х годах, был одним из немногих видов спорта, в котором могли участвовать как женщины, так и мужчины, но он всегда был уделом среднего и высшего класса. Шестидневные велосипедные гонки в Мэдисон-сквер-гарден привлекали зрителей из рабочего класса, но поскольку для этого требовалось купить велосипед и место для езды на нем, велоспорт в значительной степени исключал городскую бедноту, как черную, так и белую. Когда городские велосипедисты ехали на работу по Уолл-стрит, пересекая иммигрантские кварталы, они раздражали пешеходов и часто сбивали детей. Жители в ответ создавали препятствия на улицах и забрасывали велосипедистов камнями и мусором.[1751]

Верно и обратное: когда деятельность бедных вторгалась в пространства, на которые претендовали богатые, она встречала сопротивление и подавление. В конце XIX века охота превратилась в спорт, правила которого определяли богатые и средние спортсмены. Дичи становилось все меньше, и для ее сохранения потребовались законы об охране природы, но эти законы ложились тяжелейшим бременем на тех — индейцев, бедных белых и черных, сельских жителей, — кто охотился ради пропитания или заработка. Богатые люди охотились, чтобы вырастить свое мужское достоинство, а не для того, чтобы прокормить семью. Они устанавливали правила честной охоты, ограничивали количество убитых, определяли, какие животные считаются дичью, устанавливали сезоны и стремились сохранить среду обитания, чтобы иметь достаточно дичи для убийства. Они использовали государство для пресечения деятельности тех, кто игнорировал эти нормы.[1752]

Спортсмены-иммигранты сначала играли в игры своих стран, но, подобно персонажу Йекля, они, и особенно их дети, увлеклись американскими играми. Иммигрантский спорт группировался либо вокруг этнических клубов, таких как немецкие турнвейнс и богемские сокол-холлы, которые часто имели спортивные залы, либо вокруг ирландского спорта, организованного братскими и политическими организациями, такими как ирландский клан На Гаэль. К 1890-м годам старая деревенская атлетика уступила место американской, и в городах стали появляться ирландские общественные и атлетические клубы, часто связанные с бандами или политиками. Еврейская ассоциация молодых людей, созданная по образцу YMCA, пропагандировала «мускулистый иудаизм», а ее спортивные залы и атлетические мероприятия стали характерной чертой жизни немецких евреев.[1753]

Бокс, пристрастие Теодора Рузвельта, находился на границе респектабельности. «Научные» спарринги, а затем и бокс по правилам маркиза Куинсбери были законными, а призовые бои, особенно бои голыми кулаками, становились незаконными. Профессиональные призовые бои по новым правилам стали в подавляющем большинстве иммигрантским и, в меньшей степени, черным видом спорта. Эти бойцы приобретали свои навыки на улицах в качестве самозащиты или защиты от конкурирующих групп или банд, а затем оттачивали их в захудалых спортзалах. Лучшими бойцами 1880–1890-х годов были ирландцы. Джон Л. Салливан, чемпион в тяжелом весе с 1882 по 1892 год, узаконил правила Квинсбери и стал самым известным американским спортсменом своей эпохи. Он перенес жесткость рабочего класса с улиц в новый мир профессионального спорта. Он символизировал парадоксальное героическое самообольщение, пока его напряженные тренировки не перестали уравновешивать его разгульную жизнь и гулянки. К началу века в мире появились чемпионы-евреи, за ними последовали другие этнические группы.[1754]

Когда Джордж Вашингтон Планкитт купил билеты, чтобы поддержать местную бейсбольную команду, это был маленький жест, который указывал на более масштабную закономерность: в популярной культуре вещи, которые часто считаются самыми квинтэссенциально американскими, с наибольшим энтузиазмом принимались детьми иммигрантов. Бейсбол был тем видом спорта, где наиболее ярко проявлялись запутанные этнические, расовые и социальные противоречия городской Америки. Как и практически все другие командные виды спорта, это была мужская игра, но она имела широкий географический и социальный охват. Индейцы с энтузиазмом приняли ее. В нее играли вдоль мексиканской границы и распространяли через нее. Но в основном, особенно в профессиональной форме, это была городская игра, в которую играли и смотрели представители всех социальных слоев, которые могли, по крайней мере на данный момент, претендовать на большую идентичность через команду и место, которое она представляла.[1755]

Когда отцы-иммигранты смотрели на бейсбол или Дикий Запад и видели в них ребячество, они упускали существенную часть и того, и другого. Эти игры были бизнесом, от которого веяло той самой американской современностью, которая одновременно привлекала и отталкивала самих иммигрантов. Альберт Гудвилл Сполдинг сделал свою спортивную карьеру и создал знаменитую компанию по производству спортивных товаров. Сын Среднего Запада, который всегда говорил правильные вещи о бейсболе как об инструменте воспитания характера, он знал, что это еще и способ подняться в мире.[1756]

Буффало Билл Коди также принимал капиталистическую современность. Дикий Запад использовал наемных рабочих и зависел от современной рекламы и парового транспорта, чтобы изобразить исчезнувший мир, в котором не было всего этого. Коди и его труппа путешествовали на специальном поезде. Они создали палаточный городок, часто вокруг парка — иногда парка, созданного ими самими, — и использовали генераторы для проведения ночных шоу под электрическим освещением. Лагеря Дикого Запада представляли собой переходные современные города — противоположность палаточным городкам, — которые заслужили похвалу за санитарные условия и здоровье.[1757]

Внутри палаточного городка, особенно к 1890-м годам, существовал мир, столь же разнообразный, как и иммигрантские кварталы. На Диком Западе выступали индейцы, а также мексиканские вакеро и члены оркестра, которые, как и некоторые ковбои, были детьми иммигрантов. К 1894 году, когда Коди выступал в Бруклине с полугодовым концертом, «Дикий Запад» принял новый формат. Теперь это был Дикий Запад и Конгресс грубых всадников мира. В шоу участвовали казаки, гаучо, цыгане, немцы, англичане, арабы и туркмены — своего рода конный эквивалент этнических выставок Бруклина и Нью-Йорка.[1758]

Авраам Кахан понял более широкие контуры спорта и развлечений. Позже, в 1890-х годах, когда Коди снова выступал в Нью-Йорке, Кахан брал интервью у Буффало Билла на английском языке, а у его казаков — на русском. Еврейскому иммигранту, чьи единоверцы страдали от нападений казаков в России, интервью с казаками, выступающими на Диком Западе, показалось удивительным; однако казаки оказались вовсе не казаками, а грузинами, которые, как и русские евреи, были подданными Российской империи. Грузины не были впечатлены американскими ковбоями. Американские наездники были «довольно хороши», признал лидер грузин, но «в них нет ни огня, ни сладости, даже если они знают свое дело».[1759]

Буффало Билл, безусловно, знал свое дело, и Кэхен знал, что Коди его знает, и понимал, насколько это сложный бизнес. Коди занимался популярными развлечениями, и у него это хорошо получалось; тем не менее, он всегда отказывался прикреплять слово «шоу» к своим развлечениям, настаивая на том, что они носят образовательный характер. Предполагалось, что обучение будет проходить в духе американизма — покорения дикости, распространения домашнего очага — а зрителями будут американские семьи. Однако аудитория оказалась интернациональной, поскольку шоу путешествовало, и, в некотором смысле, интернациональной даже на родине, поскольку он привлекал иммигрантов. Однако аудитория никогда не была пассивной, и шоу не могло быть просто дидактическим. И это делало популярную культуру сложным бизнесом.

В популярной культуре, религии, политике и еще большем количестве аспектов американской жизни иммигранты начали преобразовывать институты, которые должны были преобразовать их. Они не превращали их в версии старого мира, да и не собирались этого делать. Те, кто тосковал по старому миру, могли вернуться в него и часто возвращались. Вместо этого иммигранты создали более сложный американский мир.

20. Антиутопическая и утопическая Америка

Лиззи Борден родилась в Фолл-Ривере, штат Массачусетс, в 1860 году и продолжала жить там в 1890-х годах. За время ее жизни Фолл-Ривер превратился в крупнейший центр хлопководства на континенте. Каждое утро ирландцы, франко-канадцы и португальцы шли по улицам на фабрики, где работали по десять часов в жару летом и в холод зимой, среди постоянного шума и пыли. Более 55 процентов рабочих на мельницах составляли дети.

Бордены, считавшиеся одной из самых богатых семей в Фолл-Ривер, не разделяли этих трудностей. Рабочие были католиками, а Бордены — прихожанами Конгрегационной церкви. Лиззи состояла в WCTU и была секретарем-казначеем местного общества «Христианские усилия». Она путешествовала по Европе. Но ее жизнь и жизнь ее сестры не соответствовала богатству их отца. Они жили не в районе Хилл, где обитали богатые янки, а на Второй улице, в окружении ирландцев среднего класса. Эндрю Борден был если не скрягой, то скупым человеком, который берег каждый доллар. Его собственный отец пал в этом мире, и он не собирался падать дальше. Мачеха Лиззи, Эбби, не была ни красивой, ни родовитой, и падчерицы обижались на нее, боялись, что она уменьшит их наследство, и винили ее в собственном несчастье.[1760]

Лиззи Борден было тридцать два года, она не была замужем и по-прежнему жила в отцовском доме под контролем родителей, а ее жизнь сводилась к выполнению респектабельных добрых дел. Ее моральный авторитет не приносил ни экономического, ни политического влияния. В отличие от Фрэнсис Уиллард или современницы Борден Джейн Аддамс, она не осмеливалась претендовать на более широкий авторитет. Она не избавилась от стремления к комфорту и социальному положению. Налицо были признаки как беспорядка, так и недовольства. Среди местных купцов она имела репутацию клептоманки. Купцы выставляли счета ее отцу, который платил.[1761]

4 августа 1892 года, в середине дня, кто-то убил топором Эбби Борден, а затем, часом позже, Эндрю, вернувшегося домой вздремнуть. Дома были только Лиззи и горничная-ирландка Бриджет Салливан, которая, как и 60 процентов женщин ирландского происхождения в США, была домашней прислугой. Убийства произошли в разных комнатах, и ни Салливан, ни Лиззи не сообщали о посторонних. Первые подозреваемые, которых назвала Бриджет, были, как и она, иммигрантами — португальский рабочий и швед, но у них было алиби. Лиззи была обвинена в убийстве через три недели после преступления, что породило детский стишок:

Лиззи Борден взяла топор,

Дала своей матери сорок ударов,

Когда она увидела, что натворила,

Она подарила отцу сорок один.[1762]

Судебный процесс начался в июне 1893 года. Тем летом на фабриках Фолл-Ривер, в знак растущих экономических потрясений, уволили семь тысяч рабочих. Профсоюз WCTU поддержал Лиззи. Женщины-реформаторы потребовали женского жюри, жюри из ее сверстников. Ее адвокатом стал бывший губернатор Массачусетса. В ходе судебного процесса обсуждались вопросы женственности и женственности. Обвинение представляло обвиняемую как неженственную, не настоящую женщину и, следовательно, потенциальную убийцу; защита подчеркивала ее зависимость, покорность, истинную женственность и христианство. Ее адвокаты использовали все тропы женской инвалидности, чтобы спасти ее. Они заставили исключить показания, сделанные ею после ареста, как простую истерику; они объяснили ее странное поведение и пятна крови на одежде, сославшись на менструацию. Она не соответствовала современным представлениям о типах преступников, большинство из которых были мужчинами и ни один из которых не включал членов ВКТУ. Как могла любящая дочь превратиться в «самого отъявленного преступника, о котором мы читали во всей нашей истории и художественной литературе»? Мужскому жюри потребовалось меньше часа, чтобы оправдать ее под аплодисменты зрителей. Даже истерия — традиционный диагноз для несчастных и деструктивных женщин — не включала в себя убийство. Лиззи Борден не принадлежала к «опасным классам», и рабочие жители Фолл-Ривера (некоторые из которых были таковыми) считали, что убийство сошло ей с рук. Лиззи продала родительский дом, купила дом, который, по ее мнению, она заслуживала, в районе Хилл, и сменила имя на Лизбет. Работа в WCTU уступила место жизни в театрах и на ужинах с шампанским. Она порвала с сестрой и подверглась остракизму в обществе Фолл-Ривера. Ее жизнь в американской популярной культуре будет более долгой, чем практически у любого деятеля 1890-х годов, за исключением, пожалуй, Буффало Билла. Но если слава Буффало Билла основывалась на спасении дома от «дикарей», то дурная слава Лиззи Борден основывалась на страхе, что дом может их породить.[1763]

I

Теодор Драйзер отправил свою вымышленную Кэролайн Мибер в Чикаго из Висконсина летом 1889 года. В романе «Сестра Кэрри» рассказывалось о девушке, покинувшей дом и попавшей в дрейф в городе, где не было настоящего дома. Но в романе Драйзер также создал героиню, которая стала разрушительницей дома, отчасти приняв индивидуализм, позволяющий мужчинам разрушать дома.

Драйзер обрисовал возможности Кэрри с викторианской простотой: «Когда девушка покидает свой дом в восемнадцать лет, она делает одно из двух. Либо она попадает в спасительные руки и становится лучше, либо она быстро принимает космополитические стандарты добродетели и становится хуже. Промежуточное равновесие в данных обстоятельствах невозможно. У города есть свои коварные хитрости».[1764]

В Чикаго и Нью-Йорке у героев Драйзера были дома и квартиры. Они постоянно возвращались домой, но дома им не хватало. «Прекрасная домашняя атмосфера — один из цветов мира, — писал Драйзер, — нет ничего более нежного, ничего более рассчитанного на то, чтобы сделать сильными и справедливыми натуры, вскормленные и питаемые в ней». Она культивирует «мистические аккорды, которые связывают и трепещут сердце нации», но «едва ли можно сказать, что жилище Херствуда пропитано этим домашним духом».[1765]

Сестра Кэрри проследила все тяготы жизни работающих женщин — низкую зарплату, жалкие условия, отсутствие средств защиты в случае несчастья — и воспользовалась подозрениями, что молодые работающие женщины «плохие». Работодатели часто платили своим сотрудницам зарплату ниже прожиточного минимума, рассматривая их труд как простое дополнение к доходам мужчины. Женщинам, не имеющим достаточных средств к существованию, нужно было что-то делать. Этим чем-то в некоторых случаях была проституция, но проституция, хотя и оплачивалась в два раза выше, чем работа на фабрике, была опасной, и город также предоставлял другие виды менее опасной работы в сфере сексуальных услуг в кабаре, танцевальных залах и театрах, где привлекательные женщины могли привлечь мужскую клиентуру. Массажистки, хористки, актрисы, а позже и танцовщицы-таксистки, которым мужчины платили за то, чтобы они с ними танцевали, — все они получали гораздо более высокую зарплату, чем большинство работающих женщин, не продавая при этом своего тела.[1766]

Озабоченность по поводу женщин, оказавшихся в дрейфе, проявилась как в художественной литературе, так и в социальных реформах. В поджанре романов, написанных на скорую руку, изображались молодые женщины, сталкивающиеся с трудностями и кризисами, но героиням не удавалось справиться с ними. Они ждали спасения от мужчины и замужества. Если они поддавались искушению, то погибали. Реформаторы разделяли опасения романистов, что молодым работающим женщинам не хватало одного шага до жизни в пороке и деградации. Одной из целей Христианской ассоциации молодых женщин, как заявило ее чикагское отделение, «было разыскивать женщин, поселившихся в Чикаго, и стараться приобщить их к моральному и религиозному влиянию». YWCA основала бюро по трудоустройству и пансион, который должен был дублировать «удобства и благословения христианского дома». К 1875 году YWCA имела уже двадцать восемь филиалов. Несмотря на все огромные, разрушительные и захватывающие перемены в американских городах, в конечном итоге ответом на все проблемы, казалось, был дом.[1767]

Драйзер признает и ниспровергает благочестие домашнего очага. Кэрри не испытывала особого желания иметь дом. Он с точностью до мелочей рассказал об этом. Она предпочитала Чикаго Колумбийскому городу и боялась возвращаться в родительский дом. Дом ее сестры был унылым и тоскливым. Она хотела хорошо проводить время и жаждала красивых вещей. Принять домашний уют она могла только как актриса, которой она и стала. Когда она вышла замуж за Херствуда после того, как он бросил свою жену, их дом в Нью-Йорке угнетал и сковывал ее.[1768]

Драйзер отказывается делать из Кэрри жертву. В итоге ее эксплуатируют мужчины, но она эксплуатирует их в свою очередь. Она использовала их, бросала их и преуспевала в театре. Мужчины, оторванные от дома, в конечном итоге стремились к нему, но находили, подобно Херствуду, лишь могилу нищего. Драйзер даровал Кэрри успех, но не счастье. По крайней мере, в этом он был верен жанру pulp fiction, над которым в остальном возвышался.

Драйзер также отказал Кэрри в проницательности, но в этом она мало чем отличалась от его героев-мужчин. Их ограниченность делала Кэрри и ее любовников полезными проводниками для изучения того, что Драйзер считал реалиями американского прогресса и американского состояния. Его герои, мужчины и женщины, были индивидуалистами, стремящимися к собственным выгодам и желаниям. Он сделал Кэрри порождением американского прогресса. Именно ее «стремление к лучшему» стало причиной ее ошибок.[1769]

Почти одинаково поверхностные и узкие, живущие в мире с низкими потолками, герои Драйзера не имели христианских мер прогресса Джозайи Стронга. Они уповали на материальные ценности, но Драйзер не допускал, что их индивидуализм достаточен даже для этого. Он полагал, что «состояние или материальный прогресс человека во многом схожи с его телесным ростом». Сначала он становится сильнее, а затем, неизбежно, приходит в упадок. Единственная защита от упадка — социальная; он может быть «сохранен ростом сообщества или государства». Если человек будет полагаться только на свои собственные усилия, его прогресс и состояние «уйдут, как его сила и воля». Именно это и произошло с Хёрствудом.[1770]

В итоге Кэрри осталась недовольна тем, что приобрела, но она не стремилась к домашнему уюту. В конце концов Кэрри стремится к красоте, но это, по мнению Драйзера, было для нее безнадежным стремлением. Она так и не смогла отличить красоту от удовольствия, от стремления к «тому сиянию восторга, которое окрашивает далекие вершины мира».[1771]

Драйзер сделал Кэрри сенсационным представителем большой группы молодых женщин, живущих вне семьи в городе. Многие из этих женщин были бедны, но тревогу вызывала не только их бедность, но и то, как они разрывали связь между женщинами и традиционными представлениями о доме. По мере того как шло столетие, все большее число городских квартиросъемщиков составляли женщины, которые, стремясь найти работу вне дома, часто жили отдельно от своих семей. Такие молодые женщины концентрировались в городах, поскольку рукоделие, работа на фабрике, в офисе, на преподавательских должностях и в сфере продаж, которые давали им работу, были в основном городскими. Женщины-мигранты, в большинстве своем уроженки родных мест, приезжали в города, потому что они предлагали лучшие возможности, чем сельская местность или маленькие города. Они были недовольны нормами патриархальных семей по порой грубым и элементарным причинам. Их возмущала необходимость отдавать свою зарплату отцам, и иногда они становились жертвами нарушений патриархальных норм: нападок со стороны отцов, отчимов или других родственников-мужчин.[1772]

Самообеспечивающиеся женщины были «бродячими женщинами». Как и мужчины-бродяги, они были работниками, оторванными от дома, и поэтому считались опасными. Домовладельцы предпочитали мужчин в качестве пансионеров или квартирантов. Они жаловались, что женщины-пансионеры слишком часто пользуются ванной и чаще готовят или стирают в своих комнатах, а также подозревали, что их постояльцы и арендаторы-женщины «плохие» — сексуально распущенные и не респектабельные. Чтобы избежать наблюдения, осуждения и жалоб, к концу века одинокие женщины стали снимать квартиры в коммуналках.[1773]

Джейн Аддамс и подобные ей образованные женщины из среднего класса разделяли многие из тех недовольств, которые привели в город женщин из рабочего класса и которые подтолкнули Лиззи Борден к убийству. В 1889 году Аддамс стала одной из основательниц дома Халла на Халстед-стрит в чикагском Вест-Сайде, в нескольких кварталах от того места, где корова миссис О’Лири разожгла чикагский пожар. Поселенческие дома были американским феноменом, который, как и многие другие реформы, изначально копировал европейские модели. Аддамс была одной из многих американских посетительниц Тойнби-холла в лондонском Ист-Энде. Как и их британские родственники, американские работники поселений имели социал-евангельские корни и делали упор на культуру и возвышение, но в отличие от британцев они пошли дальше. В 1891–92 годах только в Чикаго, Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии было открыто десять новых домов поселений. В них социальное Евангелие сочеталось с социальными науками, создавая неконфессиональный христианский кооперативизм, но в первые годы своего существования Халл Хаус был отмечен попыткой привнести высокую культуру в массы. В 1892 году он предлагал иммигрантам тридцать один курс, начиная с греческого искусства и заканчивая Шекспиром и английской литературой. И Джон Дьюи, молодой профессор нового Чикагского университета Джона Д. Рокфеллера, и Сэмюэл Гомперс выступали с лекциями в Халл-Хаусе.[1774]

На Халстед-стрит лилась кровь и рабочих, и полицейских. В нескольких милях к югу от Халл-хауса проходил виадук, на котором произошла жестокая битва во время Великой железнодорожной забастовки 1877 года; менее чем в миле к северу находился Хеймаркет. Неасфальтированная, с многочисленными деревянными домами, не подключенными к городской канализации, Халстед была улицей грязи, навоза, человеческих экскрементов, мусора, туш животных и крови. Аддамс организовала местных мальчишек в «Колумбийскую гвардию» во время Всемирной выставки, чтобы они боролись с грязью на улицах с помощью короткоручных лопат, но только зима усмирила запах.[1775]

Люди, жившие на Халстеде, менялись по мере того, как в Чикаго прибывали новые волны иммигрантов. Большое количество ирландцев — двадцать тысяч только в приходе Святого Семейства — проживало рядом с Халл-Хаусом, но карты с цветовым кодированием, составленные под руководством Флоренс Келли в 1893 году, показали иммигрантский Ближний Вест-Сайд, состоящий не из однородных гетто — за исключением черных, «зажатых в Плимут-плейс и Кларк-стрит», — а из скоплений, иногда меняющихся от здания к зданию, итальянцев, богемы, русских, поляков, сирийцев, скандинавов и других. Классификации, всего восемнадцать, отражали не столько то, какими видели себя иммигранты и местные бедняки, сколько то, какими их видели обитатели Халл-Хауса. Цвета на карте, обозначенные как «национальности», представляли собой смесь расы, страны рождения, языка и религии. Например, составители карты использовали белый цвет для обозначения англоязычных народов, к которым относили англичан, англоязычных канадцев, шотландцев и коренных американцев — за исключением чернокожих американцев — независимо от того, родились ли они от коренных или иммигрантских родителей. В случае с чернокожими раса превалировала над национальностью и языком.[1776]

На картах также изображены районы с точки зрения доходов и классифицированы здания по их использованию. Целые кварталы Кларк-стрит между Двенадцатой и Полк были в основном борделями. Здания, где семьи зарабатывали более 20 долларов в неделю (самая высокая классификация), часто соседствовали с теми, где семьи зарабатывали менее 10 долларов.[1777]

Пресса называла Халл-Хаус благотворительной организацией, а Аддамс и ее первых помощниц — светскими монахинями или миссионерами, но сама она считала свою работу упражнением в социальной демократии, а также христианской благотворительностью, провозглашенной Социальным Евангелием. Политическая демократия и право голоса оказались недостаточными в индустриальном обществе, а церкви утратили дух первобытного христианства с его императивом любви ко всем людям. Движение домов-поселений восстановило бы и то, и другое и освободило бы не только иммигрантов, которым они служили, но и молодых людей, и особенно женщин, которые там работали. Она думала о своей работе как об использовании кооперативного дома с преобладанием женщин для восстановления республиканских ценностей в городе. Она верила, что:

Социальный организм разрушился в больших районах наших крупных городов. Многие из живущих там людей очень бедны, у большинства из них нет ни досуга, ни сил ни на что, кроме добывания средств к существованию. Они часто переезжают из одного убогого жилища в другое. Они живут бок о бок, многие из них не знают друг друга, не общаются, не имеют местных традиций и общественного духа, не имеют какой-либо социальной организации.[1778]

Халл Хаус не навязывал организацию сверху, а создавал ее в сотрудничестве с бедняками-иммигрантами.

Обитатели «Дома Халла» намеревались принести прогресс иммигрантам, но Аддамс считала, что образованные молодые женщины из среднего класса и несколько мужчин, которые работали в домах поселений, получат столько же, сколько и бедняки. Молодые образованные женщины до сих пор «мало что сделали для решения этой социальной проблемы, и… несут основную тяжесть за то, что их приучают к недоеданию и чрезмерной чувствительности». Они были «отрезаны от общего труда, которым они живут и который является большим источником морального и физического здоровья». Общий труд молодых жителей варьировался от преподавания и социальной работы до лоббирования и организации.[1779]

Женщины, в частности, могли бы извлечь пользу из работы в поселении. Аддамс, дочь зажиточной и известной республиканской семьи из Иллинойса, писала:

Я видел, как молодые девушки страдают и ощутимо теряют жизненные силы в первые годы после окончания школы. Пытаясь дать девушке удовольствие и свободу от забот, мы в большинстве случаев делаем ее жалкой и несчастной. Она находит «жизнь» совсем не такой, какой ожидала ее увидеть. Она одержима невинными маленькими амбициями и не понимает этой очевидной траты себя, этой тщательной подготовки, если для нее не найдется работы.

Аддамс, по сути, говорила о себе, а Халл Хаус обеспечивал работу.[1780]

Работа в поселении включала в себя борьбу — трагическую, как считала Аддамс, — между поколениями. Родители, воспитанные в убеждении, что женщина не должна играть никакой роли вне домашней сферы, сталкивались с дочерьми, которые претендовали, как выразился один из исследователей, на «индивидуальность, независимость и… общественную жизнь». Как выразилась Аддамс, когда родители «во имя любви» отстаивали «семейные притязания», это часто приводило к конфликтам и ожесточению.[1781]

Джейн Аддамс никогда не выходила замуж, но и не оставляла дом. Она представляла себе «Дом Халла» как продолжение дома. Она поддерживала долгие любовные отношения с другими женщинами, которые ее современники позолоченного века называли «бостонскими браками». Она принадлежала к поколению женщин, родившихся между 1860 и 1900 годами, которые заключали самые низкие браки в истории Америки. Это не могло не отразиться на классовой принадлежности, поскольку представительницы рабочего класса и иммигрантки также страдали от родительского контроля над их жизнью и заработком. Из тех, кто родился между 1865 и 1874 годами, 11 % так и не вышли замуж, а многие другие потеряли своих мужей из-за болезней или несчастных случаев.[1782]

Эта фотография детей иммигрантов, играющих в детской комнате дома Халла в Чикаго, подчеркивает, что дом поселенцев — это в буквальном смысле дом. Коллекция Джейн Аддамс, Коллекция мира колледжа Свартмор (DG 001).

Флоренс Келли, наряду с Джейн Аддамс, самая известная обитательница Халл-Хауса, как и сестра Кэрри, была готова покинуть мужчин, которые ее подвели. Келли приехала в Халл-Хаус со своими тремя детьми как беженка от жестокого брака; она стала, но уже не была марксисткой, приверженной классовой борьбе. Она много сделала для того, чтобы направить Халл-Хаус в русло социальных реформ. Когда непостоянная Келли и невозмутимая Джулия Лэтроп — еще одна жительница Халл-хауса, которая была юристом, более умеренным реформатором и, как и Келли, дочерью конгрессмена, столкнулась между собой, но они произвели на свет одну из самых блестящих интеллектуальных бесед Позолоченного века.[1783]

II

Юг не стоял в стороне от реформ, которые вихрем проносились на пересечении гендера, расы и класса. Несмотря на все насилие и репрессии Реконструкции и ее последствий, Юг в 1890 году все еще сохранял возможности, выходящие за рамки подчинения чернокожих. Северная Каролина, сложный южный штат, обладала сильной остаточной Республиканской партией, белой в старой юнионистской западной части штата и черной в восточной. В Демократической партии доминировали Бурбоны-искупители, но в штате также был стремящийся к процветанию средний класс, как черный, так и белый, и все более беспокойные фермеры. Черный средний класс, преуспевающий, часто профессиональный и уверенный в себе, давал образование своим сыновьям и дочерям. Несмотря на то, что чернокожие жители Северной Каролины были зажаты белой дискриминацией, которая огрызалась на успех чернокожих — особенно материальный успех, проявлявшийся в каретах, комфортабельных домах, изысканной одежде и слугах, — чернокожие жители Северной Каролины из среднего класса сохраняли веру в американский прогресс, который обеспечит им более светлое и благополучное будущее. Особенно в таких городах, как Уилмингтон, и в таких поселках, как Нью-Берн, их успех и их уверенность оставались на виду.[1784]

Успех, которого чернокожие представители среднего класса желали для себя и своих детей, не распространялся на гораздо более многочисленных бедных чернокожих рабочих, исключенных из сегрегированной южной промышленности. Сара Дадли Петтей, ведущий представитель стремящегося к успеху черного среднего класса Северной Каролины, подчеркнула многочисленные расколы американского общества, когда восхваляла черных бастующих в Хоумстеде как пионеров черного промышленного будущего. Как и Букер Т. Вашингтон в своей речи на Международной выставке хлопковых штатов в Атланте в 1895 году, она предложила чернокожих рабочих в качестве альтернативы бастующим иммигрантам. Однако Петтей и другие чернокожие из среднего класса не одобряли готовность Вашингтона свести практически все образование чернокожих к профессиональному обучению. Она принимала классовые барьеры; она сопротивлялась расовым барьерам. Юг, который представляли себе чернокожие жители Северной Каролины из среднего класса, будет вознаграждать «лучших людей», как черных, так и белых.[1785]

В начале 1890-х годов Северная Каролина представляла собой одну из возможностей для Юга, но шансы против политического приспособления, особенно на глубоком Юге, оставались велики. Элла Гертруда Томас, красавица из Джорджии, которая боролась с изменениями, вызванными Гражданской войной в конце 1860-х годов, продолжала бороться и в 1880–1890-х годах. Ее семья, имущество которой было заложено до предела и осаждалось должниками, погрузилась в благородную бедность. Ее муж, приверженец «Потерянного дела», оставался неэффективным. Очевидно, он пил. Она преподавала в школе и писала.[1786]

В 1880-х годах она стала реформатором. Она вступила в WCTU и считала, что умеренность приносит пользу чернокожим женщинам так же, как и белым. Она осуждала домашнее насилие и обращение с женщинами в тюрьмах. К концу 1890-х годов она стала президентом Женской суфражистской ассоциации Джорджии. Она писала статьи, пропагандирующие женское образование и осуждающие домашнее насилие. Она поддержала законопроект Блэр, обещавший улучшить образование чернокожих на Юге. Ее реформы охватывали и чернокожих, но она зашла так далеко. Она присоединилась к Объединенным дочерям Конфедерации, приняла Джим Кроу и, похоже, никогда не писала публично о линчевании.[1787]

Линчевание и «Джим Кроу», как считали белые южане, были центральными элементами реформ Юга и расовых отношений. В 1890 году Луизиана ввела «Джим Кроу» с помощью закона о раздельных вагонах, который разделял железнодорожные вагоны по расовому признаку. Этот закон возмутил всех чернокожих, но особенно сильно он оскорбил многочисленную, процветающую и хорошо образованную общину смешанных рас в Новом Орлеане. Одна из многих трудностей при определении расы и введении сегрегации заключалась в том, что расовое происхождение не всегда было очевидным, и это особенно проявилось, когда большая часть Юга перешла к правилу одной капли: любое африканское происхождение определяло человека как черного. Гомер Плесси был на одну восьмую афроамериканцем, как стали называть себя преуспевающие чернокожие, и он согласился выступить в качестве истца, оспаривающего закон о раздельных вагонах как нарушение Четырнадцатой поправки. Внешне он казался белым, настолько, что спокойно ехал в полностью белом вагоне первого класса, пока его расстроенная команда юристов не сообщила кондуктору и железнодорожной компании, что он черный, и его не выгнали. Вопрос заключался в том, нарушает ли закон Джима Кроу как привилегии и иммунитеты, так и положения о равной защите Четырнадцатой поправки.[1788]

Адвокат Плесси, Альбион Турги, романист, старый радикал и коверный, рискнул оспорить закон в деле «Плесси против Фергюсона», которое рассматривалось в Верховном суде в 1896 году. Поскольку Верховный суд все больше полагался на диссенцию Стивена Филда по делу о бойне, чтобы превратить Четырнадцатую поправку в инструмент защиты собственности, Турги определил белизну как собственность, которая имеет «реальную материальную ценность». Это было наследство, «самый ценный вид собственности, являющийся главным ключом, который отпирает золотую дверь возможностей». У Плесси, потомка белых людей, была четкая «репутация» белого, поскольку белые не признавали его черным. Таким образом, его лишили собственности, которая должна быть защищена в соответствии с Четырнадцатой поправкой. Турги утверждал, что большинство белых людей «предпочли бы смерть жизни в Соединенных Штатах в качестве цветного».[1789]

Аргументы Турги показали, какой поворот приняла Четырнадцатая поправка. Поправка, направленная на обеспечение расового равенства, вместо этого стала броней для собственности и свободы договора. Это заставляло чернокожего, который мог сойти за белого, претендовать на собственность в белом цвете, чтобы получить защиту от расовой дискриминации, которую поправка изначально была призвана предотвратить. Лучшим выходом для него было заявить, что его лишили возможности заниматься своим делом. Турги и Плесси привели умный и очень печальный аргумент, но проиграли.[1790]

В деле «Плесси против Фергюсона» (1896 г.) Верховный суд подтвердил различие между юридическим и социальным равенством. Судьи апеллировали к ряду прецедентов, использовавшихся для обоснования разделения чернокожих и белых в школах. По мнению суда, чернокожие и белые биологически различны, а цвет кожи обозначает несхожие темпераменты. Это установлено природой, а не законом, и предрассудки в отношении чернокожих настолько глубоко укоренились в народе, что никакой закон не мог их изменить. Государство не могло заставить белых людей общаться с чернокожими, но оно могло и должно было обеспечить равные условия для обеих рас. Таким образом, была создана доктрина «раздельного, но равного», закрепившая «Джим Кроу» на многие поколения вперед.[1791]

Что касается утверждения Плесси о том, что белая кожа — это собственность, то суд с ним согласился. Это так, и белый человек не может быть лишен ее без компенсации.

Если белый человек был «назначен в вагон с цветными, он может подать иск о возмещении ущерба против компании за то, что его лишили так называемой собственности. С другой стороны, если он цветной человек и его так назначили, он не лишился никакой собственности, поскольку не имеет законного права на репутацию белого человека». Плесси не был белым человеком; он не был лишен ничего. Репутация цветного человека как такового ничего не стоила. Суд не мог выразиться яснее.[1792]

Плэсси подчеркнул, насколько непрочно было положение и уважение чернокожего среднего класса. Образование Гомера Плесси, его положение, деньги, даже цвет кожи не защищали его от дискриминации со стороны общества. Он был черным. Это было все, что имело значение. На Юге раса — независимо от того, как она определялась законом и насколько противоречиво в разных штатах, — была главнее класса. Она также превосходила пол. Женщин, бросивших вызов Джим Кроу, насильно удаляли из сегрегированных помещений.

Ида Уэллс впервые столкнулась с Джимом Кроу в конце 1880-х годов. В 1883 году она подала иск против компании Chesapeake and Ohio, дороги Хантингтона, после того как ее насильно вытолкали из вагона для белых дам, несмотря на то, что она купила билет первого класса. Она не унималась, кусала и царапала кондуктора, который с помощью белых пассажиров вытащил ее из вагона. Уэллс бросила вызов системе Джима Кроу — узаконенной сегрегации, установившейся на всем Юге. Она подала иск и выиграла его в судах низшей инстанции, но затем решительно проиграла в апелляции.[1793]

Уэллс представляла собой викторианскую смесь правильности и яростного бунтарства против убийственного неравенства Юга, и ее язык и поступки не вызывали симпатий у всех членов черной общины Мемфиса. В начале своей карьеры она похвалила Букера Т. Вашингтона за его осуждение слабых стандартов служения для чернокожих, и осуждала священников и учителей, которые не соответствовали ее стандартам. Священнослужители, в свою очередь, осуждали ее. Ее критика в адрес чернокожих лидеров вызывала кровь, но она была слабой по сравнению с ее нападками на линчевание и его белых виновников.

Линчевание — казнь обвиненных преступников толпой или одержимыми без официальной юридической санкции — было старой американской практикой, но только в 1880–1890-х годах оно стало ассоциироваться почти исключительно с Югом. До 1880-х годов линчевание было наиболее распространено на Западе. Западные мстители утверждали, что они вмешиваются только тогда, когда разрушается правовая система, и это утверждение практически определило практику. Большинство таких заявлений были ложными. Западные линчеватели убивали уже осужденных за преступления людей, чтобы сэкономить на тюремном заключении или казни, а также ссылали и иногда казнили политических соперников и членов угрожающих социальных групп. Представление о линчевании как о героической реакции на нетерпимые беспорядки было гораздо сильнее, чем факты, которые его подтверждали. Оправдание линчевания оставалось неизменным даже тогда, когда жертвами становились в подавляющем большинстве чернокожие, а сама практика была сосредоточена на Юге.[1794]

Когда белые линчевали чернокожего в Джорджтауне, штат Кентукки, после того как он убил белого, имевшего «интимные отношения» с его женой, поджигатели подожгли часть города. Уэллс написал редакционную статью, в которой похвалил поджигателей за демонстрацию того, что чернокожих нельзя убивать безнаказанно.[1795]

В марте 1892 года трое друзей Уэллса — мужчины, открывшие кооперативный продуктовый магазин через дорогу от магазина, принадлежащего белым, — были линчеваны. Инцидент начался с того, что два мальчика, один черный, другой белый, поссорились из-за игры в шарики, но перерос в драку взрослых. Вокруг звучали угрозы насилия. Чернокожие жители хотели убрать белый магазин — «притон для низких азартных игр», а белый владелец магазина хотел, чтобы его черные соперники ушли. Когда шериф округа и его помощники собрались у белого магазина и вторглись в черный, их встретили выстрелы чернокожих, ожидавших нападения толпы, в результате чего трое белых были ранены. Позже вторая белая толпа ворвалась в тюрьму, вытащила трех заключенных, убила их и изуродовала тела.[1796]

Уэллс не было в Мемфисе во время линчевания, но по возвращении она написала редакционную статью, в которой нападала не только на толпу, но и на белый Мемфис, «город, который не защищает наши жизни и собственность, не дает нам справедливого суда, но хладнокровно убивает нас, когда нас обвиняют белые». Линчевание не было самозащитой, это было убийство. Уэллс выступал за переселение на запад, на территорию Оклахомы, по иронии судьбы на земли, захваченные президентом Гаррисоном у индейцев.[1797]

Уэллс стала главным в стране каталогизатором линчеваний, но еще больше она заполнила пустые места в описании англосаксонского господства Джосайи Стронга и показала, как белые американцы устанавливали это господство и отталкивали тех, кого они считали угрозой для него. Она обнаружила, что независимо от первоначальных причин насилия толпы, газеты превращали их в истории об изнасиловании белой женщины чернокожим мужчиной. Уэллс показала, что в некоторых случаях за обвинениями в изнасиловании скрывался секс по обоюдному согласию, а в большинстве других случаев первоначальные причины линчевания вообще не имели отношения к изнасилованию. Обвинения в изнасиловании, писала она, «старая шумиха». Ее нападки наносили удар по самой сути мифического Юга: чистоте южной женственности и дома, которой угрожали чернокожие мужчины. Мемфисские газеты набросились на ее «непристойные намеки», а толпа уничтожила ее типографию и угрожала убить любого, кто попытается возобновить публикацию. Уэллс бежала в Нью-Йорк, где опубликовала книгу «Ужасы Юга: Закон Линча во всех его фазах» в 1892 году. Она признала, что в то время как линчевание происходило вокруг реальных событий и приводило к реальным жертвам, эти события обретали форму, а люди гибли как часть повествования региональных историй. На протяжении всей своей жизни она создавала контрнарратив линчевания как преступного и постыдного акта, который должен был помочь его отменить.[1798]

Число линчеваний на Юге впервые возросло в начале 1880-х годов, но в те годы в стране по-прежнему линчевали больше белых, чем черных. Когда в начале 1890-х годов число жертв на Юге вновь достигло пика, подавляющее число жертв пришлось на чернокожих. Ежегодно в 1890-х годах от рук толпы погибало от 78 до 161 чернокожего мужчины и мальчика. Жертвами чаще всего становились молодые чернокожие мужчины, которые, как и молодые белые мужчины, перемещались по Югу в поисках работы. Такие трудовые миграции — и линчевания — были наиболее распространены на равнине Персидского залива между Флоридой и Техасом и в хлопковых горах Юга от Техаса до Миссисипи. Белые боялись так называемых «чужих негров», которые приходили на хлопковые плантации и в лагеря лесорубов. Более поздние подборки данных о линчеваниях подтвердили анализ Уэллса. В период с 1882 по 1946 год менее четверти дел первоначально касались даже обвинений в попытке изнасилования или изнасилования, не говоря уже о реальном изнасиловании.[1799]

Линчевание было не просто казнью, а публичным зрелищем, даже развлечением, которое часто происходило на глазах у большой толпы. Белые мужчины пытали чернокожих, расчленяя, кастрируя и сжигая их. Фотографы запечатлели эти убийства. Фотографии, превращенные в открытки, широко продавались. Как утверждал Уэллс, изнасилование стало расовым оружием; одно лишь обвинение в адрес чернокожего мужчины приравнивалось к смертному приговору.

Уэллс выступала как против северян, так и против южан, бросая вызов Фрэнсис Уиллард, а также Дуайту Муди за то, что в своем стремлении к евангельским реформам и прогрессу они допускали сегрегацию и терпимо относились к линчеванию. Интерес Уиллард к чернокожим женщинам из среднего класса значительно отставал от ее интереса к привлечению в WCTU белых южанок, таких как Элла Томас. Она была чувствительна к заявлениям об изнасиловании, поскольку одновременно поднимала вопросы социальной чистоты — призывала к усилению законов против изнасилований и вовлечения женщин в проституцию — и требовала принятия законов, которые бы сделали возраст согласия шестнадцатилетним. Уиллард утверждала, что у нее не было «ни атома расовых предрассудков», но, призывая к равенству для женщин, одним из ее любимых лозунгов был «Белая жизнь на двоих». Он имел двойной смысл. Белый цвет, как и в кампании с белыми ленточками, был лозунгом WCTU за сексуальную чистоту и крестовым походом против проституции, но белый цвет в конце XIX века имел неизбежные расовые коннотации, которые Уиллард подчеркивала в других контекстах. В газетном интервью она нападала на чернокожих избирателей, говоря о «больших темнолицых толпах, чьим призывом является лучшее виски», и которые угрожают «безопасности женщин, детства, дома». Уэллс хотел, чтобы WCTU осудил самосуд, и в 1893 году он это сделал, но Уиллард опорочила резолюцию, заявив в своей речи, что самосуд — это результат изнасилования белых женщин черными мужчинами, и оправдав самосуд как своего рода защиту дома. Она утверждала, что выпивка разжигает страсти чернокожих мужчин.[1800]

Когда Ида Уэллс посетила съезд WCTU в 1894 году, Уиллард напал на нее за клевету на белых женщин Юга, сказав, что не все обвинения в изнасилованиях были правдой. Резолюция WCTU 1894 года, хотя и выражала сожаление по поводу линчевания, указывала, что оно не может быть изгнано до тех пор, пока «невыразимые возмущения, которые так часто провоцировали подобное беззаконие, не будут изгнаны из мира, а детство, девичество и женственность не должны больше становиться жертвами жестокостей, худших, чем смерть». Уэллс нанесла ответный удар, выйдя на международный уровень. С помощью британских союзников она обрушилась с яростными нападками на Уилларда и американских евангелистов, которые отказывались выступать против линчевания. Уэллс и британцы заставили Уилларда и WCTU отступить, но победа Уэллс только озлобила большинство американских белых против нее. Газета «Нью-Йорк Таймс» поддержала южан, объявив ее «клеветницей и мерзкой мулаткой».[1801]

Позиция Уилларда в отношении линчевания, осуждающая практику, но еще более резко осуждающая предполагаемую причину, указывает на трудности, с которыми сталкиваются попытки реформ по расовому признаку, особенно когда южане могут апеллировать к дому; но попытки продолжались. Одобрение судом «Джима Кроу» не означало, что он немедленно стал правилом на всем Юге, или, тем более, что голоса чернокожих повсеместно подавлялись; это стало политической работой белого господства, которая включала в себя устранение независимых черных избирателей и конституционные и правовые изменения. В штатах Глубокого Юга, где чернокожее большинство или почти чернокожее большинство, устройства, заложенные в Конституции Миссисипи 1890 года, на практике быстро ликвидировали голосование чернокожих. В других штатах чернокожие могли голосовать до тех пор, пока белые контролировали их бюллетени, но в таких штатах, как Северная Каролина, чернокожие избиратели все еще могли заключить союз с белыми республиканцами, которые были угасающей силой, или популистами, поднимавшимися в начале 1890-х годов.

Принятие WCTU чернокожими женщинами Северной Каролины, такими как Сара Дадли Петтей, стало важным аспектом продолжающихся попыток преодолеть расовый разрыв. В конце 1880-х годов отдельные черные и белые отделения объединились в бирасовый WCTU на уровне штата. Черные сторонники умеренности видели в этом шанс построить «женское сознание», в котором белые женщины признали бы реалии жизни черного среднего класса и отбросили расистские стереотипы о неизменной неполноценности чернокожих. У белых женщин было другое видение. Черные женщины должны были стать младшими и неполноценными партнерами в общей кампании по подъему, направленной в основном на мужчин. Партнерство было напряженным, неравным и несовершенным, но оно выстояло, пережив публичное столкновение между Уэллс и Уиллардом.[1802]

III

В стране, захлестнутой новостями об организованных убийствах чернокожих, промышленном раздоре и культурной панике по поводу женщин, домашнего очага, иммиграции и католицизма, политики реагировали настороженно. Республиканцы сильно обжеглись, вмешиваясь в социальные вопросы на Среднем Западе; у них не было особого желания повторять попытку, поскольку приближался избирательный цикл 1892 года. Демократы, понимая, что выборы они могут проиграть, были осторожны. Они понимали, что тариф остается альбатросом на шее Республиканской партии. Линчевание не было проблемой для демократов, оно не несло особых политических издержек для их южной базы. Оно укрепило их позиции как партии белого человека и защитника южного дома и женственности.

Только популисты были готовы принять широкий пакет реформ, но южный расизм создавал для них серьезные проблемы. Когда в 1891 году Альянс цветных организовал забастовку сборщиков хлопка, Альянс белых фермеров подавил ее с не меньшим рвением, чем более консервативные фермеры. Забастовка закончилась линчеванием ее организаторов и в значительной степени покончила с Альянсом цветных. Белые члены Альянса, которые когда-то ездили с Кланом, показали, что способны ездить с ними снова. Они были гораздо более готовы к примирению «англосаксонского» Севера и Юга, чем черные и белые южане.[1803]

Когда Южный альянс усиливал расовое подчинение, обвинения республиканцев в том, что он, как и Клан до него, служил просто крылом Демократической партии, звучали правдоподобно. В Канзасе и на большей части западной и средней границы члены Альянса отделились от Республиканской партии и выдвинули популистские или независимые кандидатуры, но на большей части Юга Альянс продолжал действовать в рамках Демократической партии. Западные популисты были уязвимы перед обвинениями республиканцев в том, что популизм был лишь преследователем демократов, которые выигрывали от поражений республиканцев. Популисты должны были стать национальными или умереть.

Создать национальную партию оказалось непросто. На промышленной конференции в Сент-Луисе, созванной в феврале 1892 года, реформаторы — гринбекеры, ингибиционисты, сторонники всеобщего избирательного права, рыцари труда и члены Северного альянса — создали временный комитет национальной партии. Единство быстро исчезло. Евангелические реформаторы настаивали на моральных реформах, но лидеры Альянса прекрасно понимали, какие катастрофы моральные реформы принесли республиканцам в 1888 и 1890 годах. Они хотели сохранить акцент на экономических реформах, а не охватить весь спектр культурной политики евангелистов. Партия запрета на запрет набрала обороты и отказалась санкционировать свою делегацию, пока фермерское движение не примет запрет на запрет. Уиллард пришла как сторонница запрета, но воздержалась и осталась делегатом от WCTU. Она пыталась добиться того, чтобы собрание одобрило антисалунную программу и программу всеобщего избирательного права, но обе они провалились. Мэри Элизабет Лиз из Канзаса — «королева Мария Альянса» и, возможно, его главный оратор — назвала требования запрета и женского избирательного права абсурдными. Ключевым моментом была экономическая реформа. Всегда стойкий Уиллард призвал сторонников запрета поддержать любого кандидата от Народной партии, который лично одобрит запрет.[1804]

Конференция в Сент-Луисе получилась скорее секционной, чем национальной. Вступительная речь призывала «великий Запад, великий Юг и великий Северо-Запад (Среднюю границу и Средний Запад) соединить свои руки и сердца, прийти к избирательным урнам, овладеть правительством, вернуть его к принципам наших отцов и управлять им в интересах народа». Игнатиус Доннелли, бывший конгрессмен, бывший писатель и давний антимонополист из Миннесоты, во всеуслышание осудил нынешнее состояние страны и потребовал реформ в том, что стало преамбулой платформы Народной партии. В ней отразилась антиутопическая сторона американского видения.

Мы встречаемся с нацией, оказавшейся на грани морального, политического и материального краха. Коррупция господствует в избирательных урнах, законодательных органах, Конгрессе и затрагивает даже горностаи судей. Народ деморализован… Газеты субсидируются или замалчиваются; общественное мнение замалчивается; бизнес разрушен, наши дома заложены, труд обнищал, а земля сосредоточена в руках капиталистов. Городским рабочим отказано в праве на организацию для самозащиты; привозная нищая рабочая сила выбивает у них зарплату; наемная постоянная армия, не признанная нашими законами, создана для их отстрела, и они быстро распадаются до европейских условий. Плоды труда миллионов людей нагло разворовываются для создания колоссальных состояний, небывалых в мировой истории, в то время как их обладатели презирают республику и подвергают опасности свободу. Из одного и того же плодовитого чрева правительственной несправедливости мы порождаем два великих класса — нищих и миллионеров.

Существующие партии, заявил Доннелли, сосредоточатся на «фиктивной борьбе за тариф, чтобы упустить из виду корпорации, национальные банки, кольца, тресты, „обводненные акции“, демонизацию серебра и угнетение ростовщиков».[1805]

На съезде в Сент-Луисе была создана Популистская партия, но первого съезда партии пришлось ждать до июля в Омахе, и здесь возникли противоречия между западными популистами и членами Южного альянса, все еще верными Демократической партии. Еще до того, как съезд собрался, в Омахе популистам были нанесены два сокрушительных удара. Леонидас Л. Полк из Северной Каролины, ведущий южный сторонник третьей партии, умер, а лидеры Южного альянса проголосовали 21 против 16 за то, чтобы не поддерживать Народную партию, предпочитая придерживаться антимонопольного крыла демократов. В Северной Каролине сохранился независимый популизм, но он не представлял Юг. На большей части региона расовая принадлежность, как и предполагали демократы, взяла верх над экономическими претензиями. Белые фермеры Альянса ненавидели южных Бурбонов, которые в основном контролировали Демократическую партию, но они также ненавидели и боялись чернокожих. Популисты выдвинули Джеймса Б. Уивера, иовайца, бывшего генерала времен Гражданской войны и старого гринбекера, который имел блестящие антимонополистические задатки, но не был связан с Фермерским альянсом.[1806]

Преамбула Популистской платформы отражала гнев популистов, но ее основные положения отражали их существенную умеренность. Они определили проблемы страны как дефляцию, монополию, неправильное распределение богатства и коррупцию. Все они подтачивали силы нации, но все они могли быть реформированы, а страна восстановлена. Популисты не были революционерами, и многие рекомендованные ими меры стали основой американской политической практики.

Популисты оказались католиками в своих методах лечения. Выступая против золотого стандарта и вызванной им дефляции, они отстаивали все ведущие нострумы, требуя гринбеков, свободной и неограниченной чеканки серебра в соотношении 16:1 и, что было самым новаторским, системы субказначейства, которая должна была впрыснуть в денежную массу примерно полмиллиарда долларов новых казначейских билетов. Для борьбы с неправильным распределением богатства они требовали ввести дифференцированный подоходный налог, прекратить субсидирование корпораций, ввести восьмичасовой рабочий день и усилить ограничения на контрактный труд иммигрантов. Для борьбы с монополизмом популисты предлагали национализировать железные дороги, телеграфную и телефонную системы. Эти предложения звучали более радикально, чем были на самом деле. В стране уже существовала национальная почтовая система, которая считалась образцом эффективности. Конгресс уже вплотную подошел к национализации телеграфной системы, а телефоны рассматривались как простое продолжение телеграфа. Национализация железных дорог получила широкую поддержку и по сути стала предысторией современной системы автомобильных дорог. Правительство должно было владеть дорогами, регулировать и облагать налогами тех, кто ими пользуется. Для реформирования политики они хотели ввести австралийское или тайное голосование, прямые выборы сенаторов, а также инициативу и референдум. Страна приняла многие из этих реформ в течение следующих двух десятилетий.[1807]

Популисты находились в противоречии, одновременно не доверяя правительству и наделяя федеральное правительство новыми полномочиями и обязательствами. Они хотели ограничить президента одним сроком и требовали, чтобы «все доходы штата и страны были ограничены необходимыми расходами правительства, экономически и честно управляемого», таким образом устраняя излишки. В то же время, выступая за национализацию важнейших объектов инфраструктуры, они требовали, чтобы правительство учредило «почтовые сберегательные кассы для безопасного хранения доходов народа и облегчения обмена». Они хотели, чтобы монополия на организованную силу принадлежала правительству и чтобы пинкертоны и другие частные полицейские силы были объявлены вне закона.

Популисты косвенно признавали, что кооперация, за которую выступали Альянс фермеров и Рыцари труда, не сможет изменить общество без вмешательства государства. Политика должна была обеспечить то, чего не смог добиться кооперативный крестовый поход. Кооперативы Альянса добились определенного успеха, но только тогда, когда существующие предприятия увидели возможности для их развития. Калифорнийская биржа производителей фруктов, ставшая Sunkist, объединила мелких фермеров и крупные корпоративные хозяйства в этом штате, потому что Южная Тихоокеанская железная дорога помогала и сотрудничала с ней и другими биржами производителей. На Юге, в Канзасе и Небраске, где Альянс достиг наибольшей силы, корыстные деловые интересы обычно жестко противостояли кооперативам, которые, ущемленные системой залога урожая и бойкотом со стороны производителей и оптовиков, в основном терпели неудачу. Здесь потребовалось вмешательство государства.[1808]

Популисты сделали подказначейство своей фирменной реформой, поскольку верили, что оно нанесет смертельный удар по системе залога урожая на Юге, стабилизирует цены на сельскохозяйственную продукцию и увеличит курс валюты. Но даже в этом случае она требовала не только вмешательства правительства, но и политических действий со стороны движения, которое стремилось быть беспартийным. Чарльз Макун представил план «подказначейства» в 1889 году. Правительство должно было построить склады, или субтреазерии, в крупных сельскохозяйственных округах страны. Фермеры могли сдавать туда свой урожай, чтобы не продавать его во время сбора урожая, когда цены на него самые низкие. Они могли взять в кредит 80 процентов стоимости своего урожая и получить депозитные сертификаты, заплатив 2 процента годовых. Депозитные сертификаты были бы оборотными и обращались бы по преобладающим рыночным ценам. По сути, сертификаты выполняли функцию казначейских билетов, основанных не на золоте или серебре, а на сельскохозяйственных товарах; однако они могли обращаться только в течение года. Макун не остался в Популистской партии; он вернулся к демократам, которые не поддержали подказначейство.[1809]

Как только демократы заручились поддержкой Альянса фермеров Юга, национальные выборы 1892 года были закончены. Демократам оставалось лишь удерживать некоторые из своих прежних завоеваний на Среднем Западе, надеяться, что популисты ослабят республиканцев на Западе, и ждать результатов. По большому счету, так и произошло.

На большей части Юга республиканцы стали незначительными; только в Северной Каролине союз популистов и республиканцев оказался плодотворным и в итоге привел к появлению сенатора-популиста. Демократы в Джорджии пересчитали Тома Уотсона, единственного действующего конгрессмена-популиста, и он потерял свое место. Уотсон жаловался, что весь призыв демократов на Юге сводился к одному слову: «ниггер». Это слово удерживало многих белых членов Альянса фермеров Юга в рядах Демократической партии. Хотя они добились успехов на местном уровне, популисты получили лишь 15,8 % президентских голосов в старой Конфедерации. Уивер и Мэри Элизабет Лиз, чьи расовые взгляды были такими же экстремальными, как и все на Юге, провели кампанию в Джорджии, но толпы южан закричали на нее за то, что она — женщина, играющая общественную роль, и забросали Уивера, который был офицером Союза на Юге времен Реконструкции, таким количеством яиц, что, по словам Лиз, он превратился в ходячий омлет.[1810]

В краткосрочной перспективе страх демократов потерять голоса белых привел, как бы странно это ни казалось, к усилению зависимости от черных. В тех частях Юга, где окончание Реконструкции не привело к полному лишению чернокожих избирательных прав, голоса чернокожих превратились в «мертвые голоса». Чернокожие могли голосовать, если они голосовали за демократов в поддержку плантаторов, чьи земли они обрабатывали, купцов, которым они были должны, или в пользу тех, кто их нанимал. Возникновение популистов потенциально угрожало этой системе. Популизм создал белый электорат, выступающий за честные подсчеты и справедливые выборы. Бурбонские демократы обратили против белых популистов средства, которые южные белые создали для победы над республиканцами и чернокожими. Популисты — белые мужчины, которые сами убивали и запугивали чернокожих и одобряли фальсификации на выборах, — теперь часто сталкивались с насилием, запугиванием и мошенничеством и стремились обратить их вспять.[1811]

Куда бы ни смотрели республиканцы в 1892 году, они везде видели обязательства. Особую проблему представлял Эндрю Карнеги. Он был одним из ведущих доноров республиканцев, другом Джеймса Г. Блейна, восторженным сторонником тарифа Мак-Кинли и ярым приверженцем золотого стандарта. Он попросил Фрика отправить чек на 5000 долларов Маккинли после его речи против серебра. Однако Карнеги своими действиями в Хоумстеде привел в ужас слишком многих избирателей-республиканцев, чтобы стать их активом. Резерфорд Б. Хейс объяснил слабость республиканцев отступничеством рабочих, которые «видели, как капиталисты отправляются в Европу, чтобы потратить состояния, приобретенные в Америке». Все, что демократы утверждали о тарифах, казалось вопиюще и впечатляюще правдивым: крупные компании защищали свои рынки, сокращая заработную плату рабочих, трудящиеся платили больше за предметы первой необходимости из уменьшившихся чеков. Республиканцы неумело пытались привлечь своего кандидата в вице-президенты Уайтлоу Рида к посредничеству в забастовке в Хоумстеде, но Рид, возглавивший газету Грили New York Tribune, в 1892 году был втянут в забастовку с профсоюзом типографов, которая вредила республиканцам в Нью-Йорке. Карнеги и Фрик отказались идти на какие-либо уступки.[1812]

Республиканцы вновь выдвинули кандидатуру Бенджамина Гаррисона, отчасти потому, что единственной альтернативой был Блейн, чья запоздалая и квиксная попытка выдвинуться ни к чему не привела. Харрисон и Кливленд встретились в реванше на выборах 1888 года. Их вторая встреча лишь подчеркнула трактовку президентской политики XIX века Джеймсом Брайсом в книге «Американское содружество», согласно которой «выдающиеся люди» не поднимались в американской политике, как потому, что самых способных людей не привлекала общественная жизнь, так и потому, что политика в конгрессе давала мало шансов отличиться. Самые известные конгрессмены, такие как Блейн и Роско Конклинг, нажили слишком много врагов, чтобы быть жизнеспособными кандидатами в президенты. Безопасными кандидатами считались те, кто не разозлил бы приверженцев своих партий или помог бы победить в ключевом штате. Для партий кандидат, который был бы плохим президентом, был предпочтительнее того, кто был бы хорошим президентом, но плохим кандидатом. В любом случае Брайс считал, что стране не нужны гениальные президенты. Их власть была ограничена, и, поскольку страна находилась в состоянии мира, их обязанности были относительно невелики. Соединенные Штаты могли позволить себе посредственности. 1890-е годы поставили эту оценку под сомнение.[1813]

Противодействие Кливленда тарифу в 1887 году принесло ему большие, хотя и запоздалые плоды в 1892 году. Он научился быть кандидатом нового типа, который представлял себя как общенациональный голос народа, а не как представитель региональных боссов и машин. Старые доктрины индивидуализма и самодостаточности казались все более архаичными, но национальные партии признавали, что старые этнические, религиозные и секционные связи, которые были основой послевоенной политической лояльности, также расшатываются. Лучшей тактикой казалась апелляция к собственным интересам избирателей, которая могла бы отвратить некоторых из них от старой лояльности. Просветительские кампании стремились убедить и мобилизовать избирателей, убедительно, последовательно и последовательно излагая и распространяя единую политику. Это требовало централизации и денег. Республиканский и Демократический национальные комитеты усилились, а организации штатов и местные организации ослабли. Влияние тех, кто их финансировал, росло. Расходы на президентскую кампанию, которые в 1872 году составили 300 000 долларов, в 1892 году превысили 4 миллиона долларов.[1814]

Генри Адамс заметил растущее значение денег и решил, что это дает преимущество республиканцам; он недооценил способность демократов учиться и конкурировать. Кливленд, очевидно, собрал больше денег, чем Харрисон в 1892 году. Демократический национальный комитет функционировал как политическое издательство, усиливая связь между тарифом и забастовкой в Хоумстеде. Республиканцы долгое время трубили о сталелитейной промышленности как о плодах тарифа, который приносит выгоду и капиталу, и труду, и эти слова вернулись, чтобы преследовать их. Выступая в нью-йоркском Мэдисон-сквер-гардене, Кливленд сказал своим слушателям и всей стране: «В самой обители высокой защиты разыгрываются сцены, высмеивающие надежды тружеников и демонстрирующие ложность того, что защита является благом для тружеников».[1815]

Другие забастовки подчеркнули уроки Хоумстеда и подорвали привлекательность республиканцев для рабочих. Шахтеры-серебряники в Кёр-д’Алене, штат Айдахо, угольщики в Коул-Крик, штат Теннесси, железнодорожники в Буффало, штат Нью-Йорк, — все они вышли на улицу. Три губернатора были вынуждены вызвать милицию своих штатов.

Не в силах оставаться в стороне от борьбы, он направил федеральные войска в Айдахо, где шахтеры пользовались значительной поддержкой местных жителей, чтобы обеспечить соблюдение федеральных запретов и беспрепятственное прохождение американской почты. Демократы воспользовались растущим классовым расколом, ловя голоса рабочих.[1816]

Президентские выборы 1892 года.

В национальном масштабе Кливленд удвоил число голосов избирателей Харрисона и победил с перевесом в четыреста тысяч голосов. Республиканцы вернули часть своих потерь в Палате представителей, но демократы сохранили большинство в девяносто четыре голоса и получили новое большинство в шесть голосов в Сенате. Генри Адамс, считавший это соревнование противостоянием «двух набитых пророков», отреагировал на него разумно и цинично. Те, кто извлек наибольшую выгоду из тарифа, очевидно, не смогли внести достаточную лепту. «Возможно ли, — спросил он Хэя, — что наши республиканские промышленники, получив куш, отказались от него? Если да, то они поймают его». Впервые с 1856 года демократы контролировали все три ветви власти.[1817]

Уильям Дин Хоуэллс также не был впечатлен ни одной из основных партий или кандидатов. Он писал своему отцу, что «Республиканская партия — это ложь, порочащая ее прошлое. Она ничего не обещает в плане экономических и социальных реформ и лишь менее коррумпирована, чем негодяйская демократия. Единственная живая и честная партия — это Народная партия».[1818]

Популисты не смогли преодолеть политическую демографию страны. Большая часть населения страны, 62,5 % избирательного возраста, проживала за пределами Запада, Юга и западной части Средней полосы. Когда демократы отразили угрозу популистов на Юге, у партии не осталось надежды. Они получили всего 8,5 % голосов избирателей.

Будучи региональной партией, сосредоточенной на Западе и Юге, популисты не имели значительной привлекательности для рабочих-иммигрантов на Северо-Востоке и Среднем Западе. Они даже не смогли привлечь Генри Джорджа, чья приверженность свободной торговле заставила его участвовать в кампании Кливленда в 1888 году и поддержать его снова, к неудобству Кливленда, в 1892 году. Джордж надеялся, что с исчезновением доходов от тарифов правительство перейдет к единому налогу. Популисты часто объединялись с демократами-антимонополистами на Западе и Средней границе, предлагая совместные билеты, которые позволяли им провести обычно республиканские штаты Канзас, Колорадо и Невада, а также новые штаты Айдахо и Северная Дакота. В штатах Скалистых гор программа реформ популистов имела меньшее значение, чем мощный серебряный вопрос.[1819]

Популизм никогда не становился синонимом антимонополизма. Фермеры Южного альянса оставались антимонополистами, даже если сохраняли лояльность демократам. Способность антимонополистов захватить устоявшиеся партии в Айове, Миннесоте и Висконсине работала против популизма. Зачем ставить под угрозу эти завоевания, чтобы присоединиться к новой общенациональной партии? Популистам было легче всего привлечь избирателей в тех штатах, где консервативные республиканцы блокировали реформы.[1820]

Триумф демократов на выборах 1892 года оказался обманчивым. Их общее количество голосов снизилось по сравнению с максимумом 1890 года; республиканцы увеличили свой процент народного голосования по всему Северу. Преимущество демократов в штатах Среднего Запада — Иллинойсе, Индиане, Висконсине и Миссури — сократилось с 2,2 до 0,7 процента голосов. Проигрыш республиканцев популистам на Западе затмил жалкие результаты Кливленда в этих районах, хотя демократы, похоже, специально позволили своим избирателям проголосовать за Уивера, чтобы ослабить Харрисона. Даже в Канзасе, очаге возгорания Народной партии, у республиканцев был повод для оптимизма. Большинство голосов за популистский билет в Канзасе составило всего 5000 голосов из 320 000, что свидетельствует о том, что протест популистов легче вызвать, чем поддержать.[1821]

IV

Хоумстед и другие забастовки 1892 года, рост линчевания и Джима Кроу, дикие колебания политического маятника, намекающие на растерянность и отчаяние электората, и преамбула Популистской платформы — все это указывало на антиутопические опасения, которые легли в основу видения Беллами и Стронга. Но утопические мечты также обретали форму.

Чикаго Кэрри Мибер начал подготовку к Колумбийской выставке, приуроченной к четырехсотлетию прибытия Колумба в Новый Свет в 1889 году, еще до того, как Конгресс в 1890 году сделал город официальным местом проведения праздника. Публичное открытие экспозиции состоялось в День Колумба, 12 октября 1892 года. Фрэнсис Беллами, священник, христианский социалист, двоюродный брат Эдварда Беллами и редактор журнала Youth’s Companion, предложил сделать День Колумба национальным праздником (что произошло только в 1930-х годах). В честь праздника и ярмарки он сочинил Клятву верности флагу Соединенных Штатов и «Республике, за которую он стоит». Его первоначальная версия не содержала фразы «под Богом», которая была добавлена в 1950-х годах. Сама экспозиция открылась только в 1893 году и продлилась 184 дня, но подготовка к ней уже вызвала строительный бум в Чикаго. И ярмарка, и бум оказались вплетены в классовые противоречия в стране. Сотрудничество между чикагскими капиталистами и профсоюзами завязалось из-за того, что не удалось добиться восьмичасового дня, профсоюзного труда и минимальной заработной платы. Прибытие туристов дало Чикаго второй экономический толчок. Во время ярмарки железные дороги перевезли в Чикаго тридцать пять миллионов пассажиров; компания Pullman Palace Car Company процветала за счет продажи новых вагонов железным дорогам. Более двадцати семи миллионов человек посетили Белый город, сверкающий массив воды, алебастровые здания — большинство из которых были временными и состояли из стальных каркасов, покрытых смесью джута и гипса, и электрических огней. Вдоль озера Мичиган светилось около 120 000 ламп накаливания и 7000 дуговых ламп.[1822]

Все это было делом экспозиции, но Чикаго, который за шестьдесят лет превратился из деревни потаватоми в город-миллионник, хотел продемонстрировать ярмаркой, что он больше, чем просто торговый город, и что американский прогресс — это нечто большее, чем богатство. Город надеялся превзойти Парижскую выставку 1889 года, произвести впечатление и заставить замолчать Нью-Йорк, жители которого утверждали, что Чикагская ярмарка может быть только провинциальной, ярмаркой разросшегося округа. Однородный дизайн в стиле Beaux Arts должен был подчеркнуть единство нации через поколение после Гражданской войны и гармонию все более разнообразного населения. Это был не тот урок, который надолго ассоциировался у людей с Чикаго.[1823]

Белый город в стиле изящных искусств, способствовавший возникновению движения «Красивый город» в начале XX века, вызвал отвращение у Луиса Салливана, который много сделал для создания самой инновационной архитектуры Чикаго и любил его мужественную жизнеспособность. Салливан спроектировал здание транспорта, которое отличалось от неоклассического дизайна Двора почета и исторического воссоздания большей части остальной эстетики ярмарки. Салливан считал, что ущерб, нанесенный ярмаркой американской архитектуре, «будет длиться полвека с момента ее проведения, если не дольше. Она глубоко проникла в конституцию американского сознания, вызвав там значительные очаги слабоумия».[1824]

Чикагские светские женщины играли важную роль в экспозиции, но они действовали под эгидой мужчин и преобладающих форм домашнего поведения. Берта Палмер, жена владельца чикагского дома Palmer House, возглавила Совет женщин-менеджеров, назначенный мужчинами-директорами экспозиции. Сьюзен Б. Энтони протестовала. Она не хотела видеть женщин в отдельном совете, назначенном мужчинами, но Фрэнсис Уиллард из WCTU согласилась войти в совет, а Палмер, чтобы нейтрализовать критиков, организовала Конгресс представительниц женщин, который должен был собраться на ярмарке. Уиллард, больная и оплакивающая смерть матери, стремилась поправить свое здоровье в Европе. Она все больше и больше занималась международной деятельностью и практически не присутствовала на ярмарке. На съезде выступили Сьюзен Б. Энтони, Люси Стоун, Элизабет Кэди Стэнтон, а также Джейн Аддамс.[1825]

Критики рассматривали Женское здание как символ маргинализации женщин. Возведенное на границе между Белым городом и площадью Мидуэй, здание, казалось, обозначало женщин как не совсем часть Белого города. В центре площади находилось колесо инженера Джорджа Ферриса — аналог Эйфелевой башни на Парижской ярмарке, — которое поднимало посетителей на 260 футов над землей. Колесо Ферриса символизировало современность, но на площади длиной почти в милю и шириной в шестьсот ярдов были представлены и те народы, которые американцы считали примитивными. Здесь, как писал Хоуэллс, были «самоанец или дагомеянин в своей хижине, бедуин и лапландцы в своих лагерях, нежный яванец в своем бамбуковом домике, [и] американский индеец в своем вигваме». Экспозиция «Детские расы» мира имитировали одну из самых популярных частей Парижской ярмарки. Экспонаты стремились быть этнологическими, воплощая социальную эволюцию и демонстрируя, как далеко продвинулись Соединенные Штаты со времен открытия Колумбом Нового Света.[1826]

Колесо обозрения на Колумбийской выставке 1893 года стало американским ответом на Эйфелеву башню, построенную к Парижской выставке 1889 года. Оно стало самым высоким сооружением выставки и ее главной достопримечательностью. Из книги C. D. Arnold, Official Views of the World’s Columbian Exposition (1893).

Ида Б. Уэллс опубликовала небольшую книгу «Причина отсутствия цветных американцев на Всемирной Колумбийской выставке: Афроамериканский вклад в Колумбийскую выставку», в которой рассказывалось об отсутствии чернокожих американцев. Она написала большую часть книги, но Фредерик Дугласс написал к ней предисловие. Дуглас писал, что чернокожие американцы могли бы многое отметить в своем собственном прогрессе за последние сорок лет, но они обязаны, провозглашал он, восходя к своему прежнему красноречию, «открыто говорить о несправедливостях и бесчинствах, которые они терпят, и о правах, которые им не предоставляются, и предоставляются в вопиющем противоречии с хваленой американской республиканской свободой и цивилизацией». Дух американского рабства все еще преследовал нацию.

Хотя «американцы — великий и великодушный народ, и это великое изложение значительно повышает их честь и славу… в гордыне своего успеха у них есть причины для раскаяния, а также для похвалы, для стыда, а также для славы, и поэтому мы посылаем этот том, чтобы его прочитали все люди». Далее Уэллс рассказал о классовом законодательстве, лишавшем чернокожих номинальных прав, о системе аренды каторжников и о линчевании. «За первые шесть месяцев этого года (1893) в цивилизованной Америке были заживо сожжены три человека», — писал Уэллс. «За эти полгода было линчевано более ста человек. Их вешали, потом резали, стреляли и сжигали». Она оставила другим возможность подробно описать достижения и прогресс чернокожих.[1827]

Книга помогла вдохновить на проведение «Дня цветных американцев» на выставке, что предсказуемо разделило чернокожее сообщество. Дуглас понимал ограниченность признания со стороны ярмарки, но, тем не менее, считал это возможностью. Его единственной официальной должностью на ярмарке была должность менеджера гаитянского павильона. Он произнес речь. Уэллс считала «День цветного населения» снисходительным и недостаточным. Она выступила за бойкот, но позже извинилась перед Дугласом, чья речь подверглась овациям со стороны белых.[1828]

Критики ярмарки оказались на задворках. Для основной массы посетителей выставки протесты не мешали ни их посещению, ни их удовольствию; Чикаго добился впечатляющего успеха. Генри Адамса при первом посещении ярмарки поразило именно то, что должно было поразить: речь шла не только о бизнесе. Адамс был человеком, уверенным в том, что знает свое поколение и его пределы. Он отчаивался в неспособности своего возраста «подняться до создания нового искусства или оценить старое», но в Чикаго он увидел и то, и другое и «на мгновение был ошеломлен шоком». Люди, которых, как ему казалось, он хорошо знал, превзошли самих себя. Знаменитый ландшафтный архитектор Фредерик Лоу Олмстед спроектировал ярмарочную площадь, а среди архитекторов были Ричард Моррис Хант, Чарльз Макким и Стэнфорд Уайт, лидеры движения за привитие имперской классической архитектуры к американскому дизайну. Одним из художников был скульптор Огастус Сен-Годенс. Дэниел Х. Бернхэм, чикагский архитектор и градостроитель, курировал весь проект. Чикаго потратил миллионы, «чтобы создать нечто, что греки могли бы с удовольствием увидеть, а Венеция — позавидовать, но что, конечно, не было бизнесом». Показательно, что признаком американского величия станет его успех в подражании европейскому искусству.[1829]

Во время своего второго визита на ярмарку в сентябре вместе с братьями и их семьями Адамс смеялся над «безумием времени». Наступила паника 1893 года, и его братьям, сильно пострадавшим, пришлось брать кредиты, чтобы остаться на плаву. Не только антисемитизм заставлял Адамса удивляться «сумасшедшему золотоискателю» и добровольно помогать, если «Ротшильд или Харкорт по неосторожности окажутся повешенными на фонарном столбе». Консервативный в своих инвестициях, он в основном избежал кризиса, но он «в итоге сделал меня плоскостопым популистом и сторонником фиатных денег». На ярмарке он отошел от финансовой паники и занял более отстраненную позицию, «озадаченный тем, чтобы понять окончательное впечатление, оставленное на средний разум невежественных богачей и умных бедняков». Очарованный «самыми низкими подделками Мидуэя… фейерверками и электрическими фонтанами» и восхищенный колесом обозрения, он утверждал, что не понимает «поразительной, запутанной, обескураживающей массы искусства и промышленности», но считал, что она отражает «тот же хаос в моем собственном сознании». Он считал, что посетители ярмарки получат образование, хотя «об образовании я мало что знаю… но от развлечений отказываться не стоит».[1830]

Адамс бродил по территории ярмарки площадью почти две квадратные мили: песчаные дюны и болота, превращенные в твердую землю, перемежались с озерами и лагунами, где стояли фальшивые венецианские гондолы и настоящие венецианские гондольеры (хотя Хоуэллс жаловался, что они были одеты, как в опере). Американцы предавались своему энтузиазму по превращению еды в скульптуру. Здесь была копия Венеры Милосской, сделанная из шоколада, и статуя лошади и всадника, сделанная из чернослива. Адамс слишком поздно приехал на августовский бал «Чудаков Мидуэя». В своем «Образовании» он вспоминал, что ярмарка вдохновила его на то, чтобы «впервые спросить, знает ли американский народ, куда он едет». Адамс, конечно, не знал, и он «решил, что американский народ, вероятно, знает не больше, чем он», но поклялся выяснить это. «Чикаго был первым выражением американской мысли как единства; нужно начинать оттуда».[1831]

Хоуэллс также посетил ярмарку в сентябре. Болезнь задержала его поездку; он пропустил литературный конгресс, еще один из созывов выставки. Когда он все-таки приехал, то остановился у Бернхэма, организатора экспозиции. На ярмарке он и его семья были «в восторге и отчаянии». В интервью газете New York Sun он нехарактерно воскликнул: «Никогда не было и, возможно, никогда больше не будет ничего столь прекрасного». Он считал ярмарку «результатом социалистического импульса», под которым он подразумевал скорее общество, чем личность, и сотрудничество, а не эгоизм. «Здесь не было скупой конкуренции, — говорил он, — а было стремление к самому высокому и лучшему». Общественный дух Чикаго произвел на него впечатление. Хоуэллс был в восторге от того, что демократия дала искусству «такой же хороший шанс, как и в любой деспотии».[1832]

Экспозиция была всемирной ярмаркой с широким представительством зарубежных стран, но американские посетители воспринимали ее как свою собственную, и это чувство Хоуэллс мягко высмеял в своих «Письмах альтрурийского путешественника». По мнению его вымышленного путешественника, этот город был маленьким кусочком столь же вымышленной Альтрурии и противоположностью «эгоистической цивилизации», примером которой является Нью-Йорк. Он был построен ради искусства, а не ради денег; он был кооперативным, а не индивидуалистическим; его подстегивала щедрость, а не эгоизм. Он был неамериканским в том, что выражал дизайн, хотя и очень американским в скорости и масштабах своего строительства.[1833]

Темы экспозиции — искусство, расы и образование — вышли за пределы ярмарки и даже за ее пределы. Рядом с ярмарочным комплексом расположился Дикий Запад Буффало Билла. Его основной темой оставалось расовое завоевание. Как и сотни железнодорожных цирков, с которыми конкурировал «Дикий Запад», Буффало Билл выставлял экзотические народы в качестве развлечения. В 1893 году «Дикий Запад» продал три миллиона билетов.[1834]

В июле 1893 года новая Американская историческая ассоциация собралась на Всемирный конгресс историков; ее вице-президент Генри Адамс был в командировке в Европе. Молодой профессор истории Висконсинского университета Фредерик Джексон Тернер представил доклад «Значение фронтира в американской истории», который в то время остался практически незамеченным. Он обозначил «завершение великого исторического момента», конец американского фронтира, и в этом он не сильно отличался от Баффало Билла. Их основное различие заключалось в том, что Буффало Билл обозначил американское домоводство на Западе как насильственное завоевание, в то время как Тернер утверждал, что это было в основном мирное движение.[1835]

Тернер усилил тему прогресса в экспозиции, но парадоксальным образом. Соединенные Штаты достигли своего расцвета, показанного в «Белом городе», отступая к примитиву на сменяющих друг друга границах. Чикаго когда-то был границей, и его трансформация воплотила в себе версию американской истории, предложенную Тернером. Тернер, как и Кларенс Кинг, переключил внимание американцев с Гражданской войны на вестернизацию как формирующий американский опыт. Он апеллировал не столько к доказательствам, которых у него было немного, сколько к набору историй, подобных тем, что запечатлены в кружках Среднего Запада, запечатлевших прогресс как отдельных людей, так и всей нации в путешествиях от бревенчатых хижин до готовых ферм. Под видом новой интерпретации он укрепил существующие истории.[1836]

Домашнее хозяйство Тернера и насилие Буффало Билла призваны отделить Соединенные Штаты от европейских империй, с которыми американцы все еще сравнивали себя. На границе Тернера индейцы не столько отсутствовали, сколько были периферийными; они не играли центральной роли в истории. В качестве отступления он говорил об индейцах как об «общей опасности», которая сохраняет «силу сопротивления агрессии». Он ожидал, что его аудитория, как и он сам, будет считать, что в битве за континент индейцы были агрессорами. Буффало Билл сделал явным то, что Тернер оставил неявным. Он представил перевернутую историю завоевания, полную индейских убийц и белых жертв. На Диком Западе индейцы нападали на хижину поселенца, на поезд эмигрантов, на почтовую карету в Дедвуде и на Кастера. Белые просто защищались и, защищаясь, каким-то образом сумели завоевать континент.[1837]

В ноябре 1893 года, через шесть месяцев после открытия, ярмарка и Белый город закрылись. В книге Хоуэллса «Письма альтрурийского путешественника» один из посетителей — бостонский банкир — задавался вопросом: «Что будет со всеми беднягами, которые участвуют в управлении Прекрасным городом, когда им придется вернуться на землю?». Вымышленный банкир оказался более прав, чем предполагал Хоуэллс, когда предвидел трудности для рабочих. Им предстояло перейти от утопии к антиутопии.[1838]

Когда ярмарка закрылась, ее работники слились с рабочими, которые съехались в Чикаго, чтобы присоединиться к местным мастерам на ее строительстве, и с ежегодной миграцией бродяг, кочующих рабочих, которые зимовали в городе. Работы не было. К концу августа десять тысяч человек явились просить работу на скотобойнях. Картер Харрисон, переизбранный на пятый срок на пост мэра, знал о назревающем кризисе. После Хеймаркета он восстановил свои связи с рабочим движением Чикаго. Он организовал трудоустройство сотен людей на Чикагском судоходном и санитарном канале, что стало частью попытки Чикаго смягчить продолжающийся экологический кризис. Но этого оказалось недостаточно. К концу сентября половина рабочих строительных профессий осталась без работы. В последний специальный день ярмарки, 28 октября, Харрисон был убит недовольным соискателем должности.[1839]

И политики, и простые американцы с трудом осмысливали происходящие в стране перемены. Они мыслили привычными категориями и проблемами, а значит, фильтровали их через дом и связанные с ним понятия мужественности и женственности. Дом оставался самым емким из американских институтов и ценностей. Джейкоб Рийс изобразил доходные дома как убийство дома. Молодые женщины, такие как Джейн Аддамс, создавали поселенческие дома среди иммигрантов, чтобы создать образцовые дома. Белые южане оправдывали линчевания, которые стали ужасающей нормой в этом регионе, защитой женщин и дома. Северяне беспокоились об одиноких женщинах как о разрушительницах и жертвах, которые никогда не достигнут своей «естественной» цели — создания дома. Дом оставался гравитационным центром американского мышления.

Никогда еще дом не казался таким опасным.

21. Великая депрессия

Выборы 1892 года поставили под сомнение способность бизнесменов-республиканцев контролировать политику, и если плутократы и контролировали экономику и страну, то, возможно, они узнали об этом последними. Чарльз Фрэнсис Адамс провел конец 1880-х годов, пытаясь спасти заброшенную, коррумпированную и почти комически бесхозяйственную железную дорогу Union Pacific Railroad, строительство которой в 1860-х годах стало причиной скандала с Credit Mobilier. Адамс пришел к убеждению, что железные дороги — это естественная монополия. Только консолидация, с государственным регулированием или без него, может позволить им работать эффективно и прибыльно. Он считал антитрестовский закон Шермана причудливым отражением утраченного мира. Как и Беллами, и Джон Д. Рокфеллер, он верил, что за консолидацией и сотрудничеством (это последнее слово имело большое значение в Позолоченном веке) будущее. Однако железные дороги не смогли ни достаточно консолидироваться, ни эффективно сотрудничать. Магистральные линии создали Межгосударственную торговую железнодорожную ассоциацию для разделения грузов и поддержания тарифов, но она погибла в конце 1890 года от рук тех самых корпораций, которые ее создали. Адамс считал себя искушенным и циничным человеком, и неудачи невидимых и видимых рук в железнодорожном бизнесе его не удивляли, но в 1890 году крах Baring Brothers заставил его задуматься.[1840]

Baring Brothers and Company — британский банк с обширными инвестициями в американские трансконтинентальные железные дороги, среди которых были Union Pacific и Atchison, Topeka and Santa Fe. Лондон оставался центром мирового капитала, и Baring Brothers инвестировал далеко за пределами западных Соединенных Штатов. Компания вложила значительные средства в Аргентину, чья пшеница, перегруженные железные дороги, иммиграция и войны за отвоевание земель у коренных народов превратили ее в двойника американского Запада. Осознавали они это или нет, но американцы были частью мировой капиталистической системы, которую они не контролировали. В середине ноября 1890 года поползли слухи о грядущем крахе Baring Brothers, что привело бы к прекращению финансирования важнейших американских железных дорог. Уильям Дин Хоуэллс, владевший акциями железной дороги Atchison, Topeka and Santa Fe Railroad, наблюдал за стремительным падением их цены. Он купил их по цене 1,13 доллара за акцию. 16 ноября она стоила 0,24 доллара.[1841]

У Чарльза Фрэнсиса Адамса был более близкий взгляд и гораздо большая доля в том, что Хоуэллс назвал «бедствием». В 1889 году Аргентина начала испытывать трудности с выплатой процентов по государственным и частным займам. В 1890 году ситуация усугубилась, и иностранные инвестиции иссякли. Братья Бэринг оказались привязаны к необоротным бумагам и заемщикам, которые не могли платить. Отчаянно нуждаясь в деньгах, чтобы расплатиться с собственными кредиторами, банк прекратил выдачу кредитов в Соединенных Штатах и попытался призвать к исполнению имеющиеся у него обязательства. Кризис напугал европейских инвесторов. Они совершенно точно распознали очевидные параллели между Аргентиной и США, но совершенно неточно полагали, что у закона Шермана о покупке серебра есть зубы, поэтому страх перед обесценившимися долларами усилил их панику. Проницательность и незнание тонкостей американского управления объединились, и они начали ликвидировать свои инвестиции. Капитал устремился обратно через Атлантику. Кризис, начавшийся в Аргентине и рикошетом докатившийся до Великобритании, быстро охватил Соединенные Штаты. «Безусловно, — писал Адамс, — это сложный мир».[1842]

Железные дороги страдали. Не имея возможности продать облигации, они вынуждены были брать все новые и новые займы. Ценные бумаги, которые они предлагали в качестве залога, стремительно падали в цене, что побуждало требовать дополнительного залога. Медведи с Уолл-стрит почуяли запах крови и атаковали, еще больше снижая цены на акции и облигации. Железные дороги не могли жить без существенного притока капитала. Адамс не понимал, насколько все плохо, пока «Бэринг Бразерс» не отказали ему в необходимом кредите, и он обнаружил, что банк, а вместе с ним и Union Pacific, находятся на грани краха. В этот момент Адамс понял, что «игра окончена».[1843]

Банк Англии вмешался, чтобы спасти Baring Brothers и остановить панику в Лондоне, но никто не вмешался, чтобы спасти Чарльза Фрэнсиса Адамса. При таком количестве крови на воде все знали, что великая белая акула финансов XIX века Джей Гулд нанесет удар, но никто не знал, куда. Хоуэллс сообщал о слухах, что он собирается захватить Atchison, Topeka and Santa Fe по заниженным ценам, но его целью была Union Pacific. Адамс использовал другую метафору. «Гулд, Сейдж и пиратская банда метались по палубе», — писал он. У него не было другого выбора, кроме как сдаться, и Гулд взял под контроль Union Pacific. Гулд, конечно, сформулировал набег как спасение; никто больше не будет трогать Union Pacific. Кредиты и инвестиции Гулда были единственным способом спасти ее от банкротства — по крайней мере, на данный момент.[1844]

По мнению Хоуэллса, «провалились не Barings, а вся наша экономическая система… Никто толком не знает, какие злодеяния творятся в темноте, и, конечно, все должно идти от плохого к очень плохому, прежде чем начнутся радикальные реформы». Этот кризис закончится, но он знал, что на самом деле это будет лишь передышка: «Рано или поздно он начнется снова, ибо такова конституция вещей, какими они являются сейчас».[1845]

Хоуэллс был прав. Кратковременная паника 1890 года была лишь предвестником грядущих событий.

I

В позолоченном веке мандаты имели свойство быстро закисать. Гровер Кливленд начал свой второй срок с такого однопартийного доминирования, какого не было со времен администрации Гранта. Республиканцы его ненавидели: «этот толстый и жирный урод», — называл его Джон Хэй. Демократы вернулись к власти, обещая тарифную реформу, приверженность золотому стандарту и, конечно же, процветание. Процветание сошло с рельсов первым. Позолоченный век оставался экономическими американскими горками, и небольшое падение, сместившее Адамса в 1890 году, стало сигналом уязвимости экономики золотого стандарта, чьи производственные мощности превышали потребление, при падении цен на основные сельскохозяйственные товары и снижении прибыли на капитал.[1846]

Экономика стала настолько большой и сложной, что американские фермеры, банкиры и бизнесмены не могли в полной мере ее понять. Руководители железнодорожных компаний знали, что их фирмы, крупнейшая группа корпораций в стране, представляющая собой капитал в 10 миллиардов долларов, зависят от денег, взятых в долг через продажу облигаций или прямые займы. Они понимали, что американские железные дороги были перегружены; большинство из них состояли либо из линий, вступающих в катастрофическую конкуренцию друг с другом, либо из линий, построенных на нерентабельных территориях. Сначала провал, а затем запрет пулов обострили конкуренцию и ограничили доходы железных дорог. Без дальнейших заимствований доходов многих железных дорог не хватало для выплаты процентов и погашения кредитов по мере наступления срока их погашения. Железнодорожный долг, как пистолет, направленный на всю экономику, был всегда заряжен, и события, снижающие доступ к кредитам, могли нажать на курок.[1847]

Банкиры понимали, что выстрел из пушки наиболее вероятен весной или осенью, когда деньги из Нью-Йорка, центра финансовой системы, перетекают в сельские банки для финансирования сбора урожая и посева. Это истощало резервы нью-йоркских банков, делая их уязвимыми для любых дальнейших потрясений. Нью-йоркские банкиры, особенно частные инвестиционные банкиры, размещавшие облигационные займы и предоставлявшие кредиты железным дорогам, знали, что эти потрясения могут прийти откуда угодно. Кредитная система была международной. Значительная часть денег в западные и южные железные дороги поступала от европейских инвесторов. Они вкладывали свои средства в валюту, основанную на золоте, и возможность того, что Соединенные Штаты могут отказаться от золотого стандарта и перейти к «дебетовой» валюте — биметаллизму или гринбеку, — встревожила их. Опасения европейцев относительно безопасности инвестиций в США могли, если они были достаточно сильны, как это было в 1890 году, привести к изъятию денег и вызвать финансовую панику.[1848]

Европейская осторожность в отношении американских инвестиций и европейский спад, вынудивший держателей облигаций ликвидировать американские инвестиции, были лишь двумя руками, потянувшимися к спусковому крючку. Еще более серьезные проблемы были связаны с золотым стандартом и федеральной политикой, которая делала деньги дефицитными и дорогими. Более обильная и гибкая денежная масса могла бы помочь предотвратить финансовые паники, пресечь многие из них в зародыше и ограничить их продолжительность. Поскольку в Соединенных Штатах не было центрального банка, не существовало и государственного учреждения, которое могло бы предоставить ликвидность для кредитования в кризисные времена. Созданный во время Гражданской войны механизм, когда национальные банки выпускали банкноты после депонирования облигаций федерального правительства у контролера валюты, сломался. Государственный кредит был настолько сильным, что рыночная стоимость облигаций США превысила их номинальную стоимость, что сократило прибыль от их использования для выпуска банкнот и уменьшило количество национальных банкнот в обращении на 55 % в период с 1882 по 1891 год. Необходимость иметь больше денег в обращении была одной из причин, по которой излишки, хранившиеся в федеральном казначействе, стали предметом предвыборной борьбы в 1888 году. Это также было основной причиной кампании за биметаллизм и принятия Закона Шермана о покупке серебра. Более умеренные сторонники золотого стандарта считали, что проблему можно решить, предоставив банкам больше свободы в выпуске банкнот во время кризиса.[1849]

Имеющиеся средства защиты оказались недостаточными. Профицит сократился, так как правительство тратило деньги и досрочно погашало государственные облигации, но экономика продолжала расти, что делало эффект от возвращения денег в оборот временным. Основная проблема оставалась: поскольку денежная масса зависела от золотого запаса, золотой стандарт обеспечивал недостаточное количество валюты и тем самым способствовал дефляции. Американские золотые запасы в 1893 году были похожи на песок, высыпающийся из верхней части песочных часов. К моменту вступления Кливленда в должность золото в казначействе упало до 100 миллионов долларов — минимальной суммы, которая считалась необходимой для погашения непогашенных государственных векселей и обязательств, и продолжало падать.[1850]

Американские фермеры были способны смягчить панику, но только до определенной степени. Волны пшеницы и хлопка перекатывались через Атлантику, а золото или валюта, обеспеченная золотом, в ответ текли на запад. Хлопок и пшеница затмевали другие виды американского экспорта, и если бы американский платежный баланс зависел только от разницы между импортом и экспортом, то в начале 1890-х годов Соединенные Штаты имели бы положительное сальдо. Однако это положительное сальдо было более чем компенсировано деньгами, отправленными за границу в качестве процентов по европейским инвестициям. Тем не менее, платежи за американские урожаи обеспечивали мощный ежегодный прирост количества денег в обращении. В силу особенностей экономики большая часть этих денег концентрировалась в Нью-Йорке и становилась доступной для инвестиций.[1851]

Экспорт товаров, 1879–1900 гг. Источники: Министерство финансов США, Бюро статистики, Ежемесячные сводки по торговле и финансам, Статистическая сводка США.

Пшеница и хлопок по-разному и в разной степени влияли на финансовую систему. Производство пшеницы зависело от независимых фермеров Среднего Запада и Западной Европы, которым требовалось много денег для ее производства и транспортировки. Доходы от экспорта пшеницы быстро влились в экономику страны. Фермеры покупали сельскохозяйственное оборудование, нанимали рабочую силу, платили элеваторам за хранение урожая и железным дорогам за его перевозку. Они закладывали фермы — более 40 % ферм во многих штатах Западной и Средней полосы — и покупали землю, чтобы расширить свое производство.[1852]

Экспорт хлопка приносил больше доходов, и меньше средств уходило на производство, транспортировку и финансирование урожая. Южным фермерам приходилось тратиться на удобрения — фосфат изнутри и гуано из-за пределов Соединенных Штатов, — но издольщики и арендаторы не тратили деньги на сложное сельскохозяйственное оборудование северных фермеров. Это не означало, что деньги оставались в руках производителей. Из-за системы залога урожая южные издольщики и арендаторы были вынуждены сразу же продавать свой урожай по низким ценам, которые в 1890-х годах еще больше упали. Прибыль доставалась владельцам плантаций, торговцам товарами, судоходным компаниям и различным агентам — как правило, в Нью-Йорке, — которые финансировали, продавали и страховали урожай.

Таким образом, хороший урожай хлопка приводил к непропорционально большому количеству денег в нью-йоркские банки, которые служили важным источником наличности для частных банков, инвестиционных домов, спекулянтов и брокеров. Когда денег было в достатке, финансово-кредитная система могла работать относительно гладко. Когда же, как в 1892 году, из-за неурожая хлопка резервы уменьшались, возникала опасность того, что вся система замирала.[1853]

Нет необходимости признавать хлопок единственной причиной финансовых паник, чтобы утверждать, что неурожаи хлопка оказывали огромное дополнительное давление на финансовую систему США. При таком количестве предприятий, обремененных долгами, Генри Адамс ожидал «большого взрыва. Наш пузырь раздули до того, что он когда-нибудь лопнет; возможно, лучше сейчас, чем потом…» В 1892–93 годах сочетание ликвидации инвестиций европейцами и неурожая хлопка привело к резкому падению золотого запаса, удорожанию кредитов и сокращению инвестиций. Огромная нагрузка легла на перегруженную железнодорожную систему.[1854]

В феврале 1893 года рухнула железная дорога Филадельфии и Рединга. Журнал Banker’s Magazine с небольшим опозданием отметил, что управление этой и другими корпорациями было настолько некачественным, что их акции стали «худшими акциями для азартных игр, которые когда-либо котировались». По мнению «золотых жуков», проблема заключалась в падении уверенности европейских инвесторов в том, что Соединенные Штаты останутся на золотом стандарте. Полагая, что источником паники является Закон Шермана о покупке серебра, и уходящий президент Гаррисон, и приходящий президент Кливленд потребовали его отмены. Кливленд пригласил Генри Вилларда, который после ухода из Американской ассоциации социальных наук стал финансистом и в то время был человеком, который во второй раз за десятилетие разрушил Северную тихоокеанскую железную дорогу, чтобы прочитать новому кабинету лекцию о необходимости твердых денег. Виллард помог привести в движение события, которые практически уничтожили Демократическую партию, глубоко расколотую по вопросу о серебре. Первая попытка отмены закона, предпринятая в марте сенатором-республиканцем Джоном Шерманом, первоначальным автором закона, провалилась.[1855]

5 мая на Нью-Йоркской фондовой бирже началась полномасштабная паника, а по всей стране банки столкнулись с бегством вкладчиков, требовавших наличные деньги. Испытывая нехватку капитала, национальные банки в период с мая по октябрь сократили объем выданных кредитов почти на 15 %, что более чем в два раза превышает сокращение во время паники 1873 года. Практически все частные банки, банки штатов и национальные банки оказались в осаде. Нью-йоркские банки повысили стоимость кредитов и с помощью сертификатов клиринговых центров предоставляли кредиты друг другу, что на время успокоило панику. Кливленд, который в июне обнаружил у себя рак, скрыл свою болезнь и в ходе секретной операции удалил себе большую часть челюсти, призвал к созыву специальной сессии Конгресса. Если бы Кливленд умер, президентом стал бы Адлай Стивенсон, человек со свободным серебром. Специальная сессия не вернула доверия. Железная дорога Эри потерпела крах, и акции снова упали. Западные и южные банки продолжали терпеть крах. Кредиты иссякли, и в Калифорнии фермеры не могли взять кредит ни для сбора, ни для отправки урожая. Только в августе вторая волна паники пошла на убыль. Кливленд использовал патронаж и партийную дисциплину для борьбы с демократами, но ему так и не удалось сломить сопротивление отмене закона в своей собственной партии. Победу обеспечили сенаторы-республиканцы. За свободное серебро проголосовало больше демократов, чем за отмену, но реальное разделение было скорее региональным, чем партийным. Запад и Юг были за серебро. Конгресс окончательно отменил Закон Шермана о покупке серебра в конце октября.[1856]

Предполагалось, что отмена закона восстановит доверие, а вместе с ним и экономику; вместо этого последовало еще больше банкротств. Только в 1893 году 360 национальных и государственных банков — 343 на Среднем Западе, Юге и Западе — закрыли свои двери, потеряв в итоге около 42 миллионов долларов. Железная промышленность пережила худший год в своей истории, текстильные фабрики закрылись, а железные дороги катились в пропасть, не в силах выплачивать проценты и погашать кредиты. Всего в 1893 году 119 железных дорог были переданы в управление, в том числе Northern Pacific Генри Вилларда, Atchison, Topeka and Santa Fe и Union Pacific. Разъяренные инвесторы надеялись предъявить Вилларду обвинение, банки подали на него в суд. Он уплыл в Европу. К 1895 году 25 процентов железных дорог страны находились под управлением управляющих. Общее число разорившихся предприятий превысило пятнадцать тысяч.[1857]

Золото продолжало утекать из страны. Эта депрессия, которую до 1930-х годов называли Великой депрессией, означала сокращение налоговых поступлений, особенно от тарифов. Поскольку в казну поступало мало нового золота, правительство пыталось предотвратить крах золотого стандарта, выпуская облигации, которые покупатели оплачивали золотом. В январе 1894 года, когда золотой запас снизился до 69,76 млн долларов, Казначейство выпустило облигации на 50 млн долларов. Это оказалось лишь временной мерой, и в августе резервы упали до 52,19 миллиона долларов, что потребовало дальнейшей продажи облигаций. Мономания Кливленда по поводу золота превратила серебро в мощный символический вопрос.[1858]

II

Благодаря тому, что Колумбийская выставка дала толчок развитию Чикаго, город ощутил последствия паники 1893 года позже, чем большинство жителей страны. Джордж Пулман, один из ведущих чикагских промышленников, хорошо заработал на выставке. Многие участники выставки путешествовали в его вагонах Pullman.

Эндрю Карнеги в книге «Триумфальная демократия» назвал Пулмана «типичным американцем» за его скромное происхождение, большие амбиции и конечный успех. Пулман был не просто человеком, который поднялся вместе с Чикаго; он буквально поднял Чикаго из низинного болота, создав компанию по подъему зданий на новый уровень улиц. Серьезные деньги он заработал, строя железнодорожные вагоны, одноименные и богато украшенные шпалы и вагоны-рестораны, которые он сдавал в аренду железным дорогам. Он не пытался конкурировать по цене; он предлагал более высокое качество. Он использовал вагоны, входившие в состав похоронного поезда Линкольна на его последнем этапе из Чикаго в Спрингфилд, в качестве площадки для рекламы своей компании. Он укомплектовал их собственными бригадами: белыми проводниками и чернокожими поварами и носильщиками. По стандартам того времени это были одни из лучших рабочих мест для чернокожих мужчин. В 1870-х годах Пулман вышел на рынок дневных автобусов, предлагая за дополнительную плату вагон-салон. Он постоянно совершенствовал свои вагоны, добавляя электрические фонари вместо опасных масляных ламп, паровое отопление, циркулирующее под полом вагона, и вагон-вестибюль, который позволял пассажирам легко переходить из одного вагона в другой. К 1893 году в компании работало более четырнадцати тысяч человек, а на трех из каждых четырех миль американских железных дорог курсировали вагоны, арендованные у системы Пулмана, несмотря на то, что высокие тарифы привлекли внимание законодательных органов штатов и Конгресса.[1859]

Пулман наслаждался своим успехом и демонстрировал его. Он и его жена, Гарриет Сэнгер, построили особняк на Прери-авеню рядом с особняком Маршалла Филда, «торгового принца Чикаго». В доме была своя библиотека, театр и музыкальная комната. Он роскошно развлекался. Когда в 1893 году его дочери дебютировали в обществе, на приеме в его доме присутствовала тысяча гостей. Конечно, у него были и другие дома, включая летнее поместье Фэрхейвен в Лонг-Бранч, штат Нью-Джерси, откуда он ездил в Нью-Йорк, останавливаясь на ночь, когда это было необходимо, в отеле Windsor.[1860]

То, как паника отразилась на Пулмане, имело большее значение, чем то, как она отразилась на других чикагских промышленниках, потому что он стремился отличиться от других промышленников. Он представлял себя реформатором, пусть и особенно твердолобым, который избавил реформы от всех сантиментов и заставил их оплачивать. Он активно участвовал в работе YMCA и организаций по борьбе с безнравственностью, отчасти потому, что видел пьяных молодых людей, участвовавших в беспорядках во время Великой забастовки 1877 года. Он верил в профессиональное образование для рабочих как частичное лекарство от «трудовой проблемы», но убедился, что реальное решение — это улучшение окружающей среды, которая даст «чистых, довольных, трезвых, образованных и счастливых» рабочих.[1861]

В 1880 году Пулман купил четыре тысячи акров земли в Калюмете, за пределами Чикаго. Несмотря на неудачи движения за образцовые доходные дома, он принял его предпосылку о том, что социальная справедливость и благосостояние бедняков могут быть достигнуты, наряду с привлекательной доходностью инвестиций. Его новый город, названный, разумеется, в честь него самого, должен был стать не-Чикаго. В нем должно было быть достойное жилье, парки, чистые улицы, всеобщая водопроводная и канализационная система, хорошие школы. В нем должны были быть места для встреч и развлечений. Прежде всего, он должен быть «красивым и гармоничным». В нем не будет салунов, борделей и других «вредных» влияний. В нем не будет развлечений и собраний, которые Джордж Пулман считал неуместными; не будет и всенародно избранного правительства, которое могло бы ограничить его возможности по управлению городом. Это было «самое простое деловое предложение… Мы — домовладельцы и работодатели. И это все». Красота и благоустройство города должны были оплачиваться рабочими, которые могли только арендовать, но не владеть. Пулман стремился к 6-процентной прибыли на вложенный капитал; похоже, ему удалось добиться 4,5 %. Помимо производства железнодорожных вагонов, он намеревался выпускать лучших рабочих, которых окружающая обстановка «возвышала и облагораживала».[1862]

Их окружение впечатляло. Компания выстроила дома и квартиры в виде сетки вдоль улиц с щебеночным покрытием, обсаженных вязами, кленами и липами. Тротуары разделяли улицы и лужайки перед домом. Здесь было несколько отдельно стоящих и полуотдельно стоящих домов, но большинство рабочих жили в двух-пятиквартирных домах, все из кирпича и примерно одинакового размера. На восточной окраине города располагались десять доходных домов. Они возвышались на три этажа и располагались по три в квартале. Теневые дома пользовались большим спросом, поскольку арендная плата за них оставалась относительно низкой и составляла примерно пятую часть заработка жильцов, в то время как за частные дома — около трети. Компания оставляла за собой право инспектировать дома по своему усмотрению. К 1893 году население достигло 2600 человек.[1863]

Посетители и журналисты хвалили Джорджа Пулмана и сам Пулман — «самый совершенный город в мире», по словам одной из лондонских газет, — но люди, которые платили за привилегию жить там, были более сдержанны. Женщины больше, чем мужчины, ценили удобства Пулмана. Мужчины возмущались скучностью города и долгими часами на работе. Их раздражал контроль Пулмана. Они не считали город своим домом. Люди быстро съезжались и разъезжались. Женщины говорили Ричарду Эли, экономисту и социальному евангелисту, что они чувствуют себя «живущими в большом отеле». Здания Пулмана были лучше, но арендная плата за них была выше, чем в Чикаго, и была высокой по отношению к зарплате, которую он платил. Чтобы купить жилье или найти более дешевую аренду, рабочие переезжали в Роузленд и Кенсингтон, которые росли неподалеку. Они также стремились вырваться из-под постоянного надзора города компании, где агенты Пулмана указывали им, как одеваться, как вести себя и как вести хозяйство.[1864]

На этой фотографии, сделанной с крыши здания «Аркада», представлен вид с высоты птичьего полета на образцовый город Джорджа Пулмана. Она передает упорядоченность и амбициозность задуманного. Коллекция Государственного исторического сайта Пулмана.

Рабочие Пулмана не были выбраны из трущоб; вряд ли они были выходцами из кварталов, расположенных вокруг Халл-хауса на Холстед-стрит. На его фабрике в 1880-х годах работало около 75 % квалифицированных рабочих, отобранных отделами кадров, которые старались отсеивать тех, кто пил, играл в азартные игры или был ранее уволен по причине. Мужчин среди работников было больше, чем женщин, — 3752 против 1945, и большинство из них были иммигрантами из Северной Европы: шведы, немцы, англичане и голландцы. Пулман избегал ирландцев, считая, что они предпочитают политику «честной работе». Он искал семьи, но город разрастался за счет одиноких мужчин, которые жили в семьях или в пансионах, которые операторы арендовали у компании.[1865]

Пулман действительно намеревался управлять своим городом, как «человек управляет своим домом, магазином или мастерской». В театре в Аркаде в центре города ставили только те пьесы, на которые Пулман «мог пригласить свою семью, чтобы насладиться ими в высшей степени пристойно». Спиртное продавалось только в баре отеля, роскошь и цены которого отпугивали рабочих. Он разрешил открыть одну церковь, элегантную церковь Гринстоун, которая должна была принимать прихожан всех конфессий и приносить Пулману 6-процентную прибыль, но рабочие города настаивали на отдельных общинах и помещениях. В конце концов Пулман согласился сдать церкви в аренду землю за городом.[1866]

Агент, нанятый компанией Pullman, управлял городом, который был частью Гайд-Парк Тауншип, а после 1889 года — частью Чикаго. Ни Гайд-Парк, ни Чикаго не имели особого контроля над Пулманом, и руководители компании баллотировались в городские и поселковые органы власти как доверенные лица Пулмана. Он хотел и получил низкие налоги и минимальное вмешательство извне; единственными местными выборами были выборы в школьный совет.[1867]

Пулман не смог отгородить свой город от рабочих проблем в стране. Альберт Парсонс выступал в соседнем Кенсингтоне; Рыцари труда записывали рабочих, которые вышли на восьмичасовую забастовку 1 мая 1886 года. Пулман способствовал беспорядкам, оказывая неустанное давление на заработную плату, переходя на сдельную оплату труда и прекращая выплаты людям, получившим травмы на заводах, если они не могли доказать, что это произошло не по их собственной халатности. В период с 1887 по 1893 год крупных конфликтов не возникало, но напряженность, особенно в связи с контролем над работой и произволом бригадиров, сохранялась.[1868]

Убийство мэра Картера Харрисона произошло в день приезда в Соединенные Штаты Уильяма Стида, журналиста, британского реформатора и сторонника Социального Евангелия. Его статьи о детской проституции послужили толчком к движению WCTU за «социальную чистоту», как называлась борьба с проституцией. Неделю спустя он прибыл в Чикаго и начал описывать мир, далекий от ярмарки. Стед стал еще одним признаком интернационализации реформ. WCTU стала международной организацией, выступающей за воздержание, права женщин и социальную чистоту, но она была не одинока в продвижении американских версий прикладного христианства по всему миру: YMCA, Добрые тамплиеры и Объединенное общество христианских усилий делали то же самое. Стед был в восторге от американских реформ. Почти через десять лет после своего приезда в Чикаго он опубликует книгу «Американизация мира». Он похвалил WCTU за то, что тот учил женщин «осознавать свою способность служить государству в продвижении всего, что направлено на сохранение чистоты и святости домашнего очага»; это был один из вкладов Америки в «улучшение мира».[1869]

Стед приехал в Чикаго, почти не зная города, но обладая дерзостью, которая либо очаровывала, либо настораживала, вниманием к деталям и личностям, а также стилем журналистского расследования, который через несколько лет назовут «навозным». Его моральная уверенность проистекала из его принятия Социального Евангелия. В течение нескольких месяцев он использовал бродяг, наводнивших Чикаго зимой 1893 года, чтобы разбить самодовольство Чикаго, вызванное Колумбийской выставкой. В декабре он созвал собрание, которое озаглавил «Если бы Христос пришел в Чикаго», и пригласил на него бизнесменов, реформаторов, газетчиков, рабочих лидеров и представителей социальной элиты. Его последующая книга с тем же названием стала бестселлером.

Стид пришел к выводу, что Христос был бы недоволен Чикаго; возможно, он даже предпочел бы царскую Россию, которая, по словам Стида, не так жестоко обращалась со своими бедняками. Стид разозлил тех, кто не собирался принимать критику от проповедующего англичанина, и в гневе они снабдили его боеприпасами. Одна из чикагских газет написала в редакционной статье, что чикагцы знают, как обращаться с бродягами, а Стид — нет: «Носок ботинка днем и холодный каменный пол ночью — вот главные предметы в учебной программе, с помощью которых мы воспитаем самоуважение у тех бродяг, которые на это способны. Бродяга — изгой, и мы должны держать его таким». Стид с удовольствием процитировал статью, которая сделала его дело за него.[1870]

Стид общался с бродягами и проститутками и рассказывал истории, в которых сочетались сентиментальность и гнусные подробности, как любили викторианцы. Он намекал на секс, откровенно рассказывал о страданиях и позволял читателям увидеть изнанку Чикаго. «Подобно лягушкам во время египетской чумы, — писал он, — от бродяг нельзя было убежать, иди куда хочешь. В городе они бродили по улицам в поисках работы и не находили ее». По ночам они собирались в большие стада; «ночные лагеря бездомных кочевников цивилизации располагались в центре города». Он описал полицейский участок на Харрисон-стрит, где бродягам разрешалось спать в коридорах между камерами, и мэрию Чикаго, которая открывала свои двери для бродяг по ночам. Он представил дымку табачного дыма, плывущую над морем табачного сока, слюны и мокроты. Он описывал вонь грязных тел и армии вшей, переползающих с человека на человека. Тюрьма на Харрисон-стрит представляла собой бедлам из пьяниц, шлюх и преступников, среди которых бродили бродяги. Стед требовал, чтобы в Чикаго бродягу воспринимали как брата Христа, а блудницу — как сестру Христа. Он критиковал церкви за то, что они не признают «Христа-гражданина», и «настаивая исключительно на другой жизни, они изгнали его из его собственного мира и, заменив божественное поклонение человеческим служением, в значительной степени разрушили работу Воплощения». Стид описывал и предписывал, часто вкладывая предписания в уста своих героев. Нападите на непристойные салуны — те, что служили прикрытием для игорных и спортивных заведений, — и реформа будет успешной; нападите на все салуны, и она провалится. Он подробно описал коррупцию политических машин, но также использовал их в качестве дубинки против церквей. Машины приняли «фундаментальный принцип человеческого братства», хотя и ради собственной выгоды, в то время как церкви пренебрегли своим долгом.[1871]

Узнав город, Стид стал различать богатых людей так же, как социальные реформаторы различали бедных, разделяя их на очень недостойных, не совсем недостойных и просто богатых. Хищные богачи, такие как Чарльз Йеркс, трамвайный магнат, грабили население. Богатые «праздные, легкомысленные и порочные», которые родились в богатстве, считали его своей заслугой и не испытывали чувства общественного долга. На вершине богатства Стид поместил «святую троицу» Чикаго: Маршалла Филда, Филипа Армора и Джорджа Пулмана.[1872]

По мнению Стида, Армор, Филд и Пулман были честными людьми, которые помогли создать коррумпированный город. Филд и Армор были способными и, в определенных пределах, щедрыми людьми, но они подпитывали коррупцию, потому что не желали участвовать в том, что не могли контролировать, и потому что так эффективно защищали то, что принадлежало им. Богачи не давали городу средств, убирая большую часть его собственности из-под налогообложения. У них не было чувства общественного долга; для них жизнь не выходила за рамки накопления денег.[1873]

Однако Стед считал Пулмана «человеком иного склада», а город Пулман — большим успехом, которым «может гордиться не только Чикаго, но и вся Америка». Однако за этот успех пришлось заплатить, поскольку он шел вразрез с «фундаментальными принципами американских институтов». Стед хотел «муниципального социализма» — совместных усилий всего сообщества под демократическим контролем, но в Пулмане он обнаружил «отцовский деспотизм». Город и его жители под контролем и надзором одного человека — это «немного чересчур».[1874]

У Стида были свои противоречия. Он писал от имени американской «демократической идеи», но был не столько демократом, сколько человеком, который воображал себя побуждающим богатых, мудрых и родовитых улучшать условия жизни тех, кто ниже их по положению. Стид признавал общую человечность богатых и бедных, но, как и многие сторонники Социального Евангелия, в конечном итоге был больше заинтересован в христианском управлении, чем в демократическом. Он был больше похож на Пулмана, чем думал.[1875]

Для Стида было характерно, что он называл Гражданскую федерацию Чикаго, предтечу прогрессивизма, плодом своих встреч, хотя она возникла из более древнего источника либеральных реформ. Федерация отличалась от предыдущих чикагских реформаторских организаций большим количеством женщин, принятием Социального Евангелия и готовностью к союзу с рабочими, но либеральные бизнесмены Франклин Маквиг и Лайман Гейдж оставались ключевыми фигурами. Джейн Аддамс входила в первоначальный совет директоров. Мужчины из профсоюзов заняли видное место в Гражданской федерации, но не женщины из профсоюзов.[1876]

III

Профсоюзные лидеры могли находить общий язык с гражданскими реформаторами, и в жизни Юджина Дебса было время — долгое время, — когда он восхищался Джорджем Пулманом. Однако к 1893 году Дебс перестал быть тем молодым человеком из Терре-Хаута, штат Индиана, который выступал против Великой забастовки 1877 года. Немногие американцы принимали свободный труд так горячо, как Дебс, и немногие жизни проследили превратности свободного труда так деликатно, как это сделал Дебс. Амбициозный американский индивидуалист, связанный брачными и кровными узами с зарождающимся средним классом, ярый республиканец (хотя политически демократ), верящий в оздоровительные возможности американской демократии, он представлял свой родной город как линкольновский Спрингфилд. Как и Пулман, он верил, что работодатели и рабочие, как производители, имеют общие интересы и грань между ними остается проницаемой. Он считал рыцарей слишком радикальными и оставался верен консервативным железнодорожным братствам квалифицированных рабочих. Анархисты с Хеймаркета потрясли и ужаснули его. Никто не верил в священную республиканскую троицу — дом, гражданин и белый человек — так горячо, как Дебс.[1877]

Дебс никогда не отказывался от своих амбиций, продюсерства или республиканства, но по мере того, как менялась страна, менялась и его политика. Он служил человеческим сейсмографом, регистрируя сдвиги в мышлении коренных рабочих-протестантов. В 1880-х годах он восхищался Сэмюэлем Гомперсом, еврейским иммигрантом, возглавлявшим AFL, даже когда не соглашался с ним, но он приравнивал южноевропейских католиков и восточноевропейских еврейских иммигрантов к китайцам: «Даго работает за небольшую плату и живет гораздо больше как дикарь или дикий зверь, чем китаец». Итальянцы снижают оплату труда американских рабочих, и «в Италии их миллионы, и они едут». Когда Лондонский опекунский совет объявил о программе ускорения переезда русско-еврейских иммигрантов в Соединенные Штаты, Дебс осудил иммигрантов как «преступников и нищих». Он также не критиковал появление Джима Кроу и не пытался сломать расистскую культуру железнодорожных братств, которые он возглавлял.[1878]

Несмотря на то, что Дебс был ребенком эльзасских иммигрантов, чей отец-протестант был лишен наследства за брак с матерью-католичкой, его взгляды поначалу совпадали со взглядами Генри Ф. Бауэрса из антикатолической Американской защитной ассоциации (APA), но Дебс не последовал за Бауэрсом в пучину антикатолицизма. Он осудил АПА в 1890-х годах. Бауэрс считал религию линией разлома американского общества, а Дебс все больше думал, что это класс. Он сохранил свой прежний акцент на рабочих как гражданах и производителях, но теперь подчеркивал солидарность и взаимную зависимость, а не независимость, осуждая попытки настроить рабочих друг против друга. Он считал, что права американцев находятся под ударом со стороны все более могущественных корпораций, и рабочие обязаны защищать эти права.[1879]

К 1890 году Дебс, критикуя чувство «кастовости», ослаблявшее труд, вышел из Братства пожарных. В 1892 году он помог организовать новый промышленный союз, Американский железнодорожный союз, который должен был заменить федерацию ремесленных профсоюзов единой организацией, включающей всех железнодорожников, как квалифицированных, так и неквалифицированных. Амбиции ARU были почти такими же масштабными, как и у «Рыцарей». «Если у организованного труда и есть какая-то миссия в мире, — провозгласил Дебс, — то это помощь тем, кто не может помочь себе сам». ARU провела свое первое заседание правления в феврале 1893 года.[1880]

Как и у Рыцарей труда, самой большой слабостью ARU был ее быстрый успех. В 1893 году две первоначальные трансконтинентальные компании, Union Pacific и Northern Pacific, и новая, Great Northern, сговорились о снижении заработной платы и изменении правил работы. Старые трансконтинентальные компании находились в своем обычном состоянии: обремененные долгами, чрезмерно застроенные и катастрофически управляемые. Большинство их длинных западных магистралей между 100-м меридианом и Тихоокеанским побережьем были для них обузой. Великая Северная была совсем другим зверем. Построенная как раз перед началом депрессии 1893 года, она тоже столкнулась с непосредственным кризисом, связанным с отсутствием движения за 100-м меридианом, но это была гораздо лучше построенная дорога с более низкими классами и гораздо более управляемым долговым бременем. К востоку от 100-го меридиана она выходила к американской житнице и могла перевозить грузы за гораздо меньшие деньги, чем ее конкуренты. Какими бы ни были недостатки и особенности Джеймса Дж. Хилла, управлявшего дорогой, он был опытным железнодорожником и умелым менеджером, с удовольствием использовавшим государственные субсидии, доставшиеся ему в наследство от поглощенных им дорог.[1881]

В условиях недавно организованного профсоюза и враждебно настроенных федеральных судов Дебс не хотел забастовки, но забастовка была навязана ему кажущимся несочетаемым сочетанием слабости железных дорог и их агрессивности. Как показал Гулд, железные дороги, находящиеся под опекой, могут расторгнуть свои контракты с рабочими, и как Northern Pacific, так и Union Pacific оказались под опекой. Но даже в отсутствие управляющих, как показала Великая Берлингтонская забастовка 1888 года, судьи могли накладывать судебные запреты на забастовки. В 1893 году федеральный судья назначил управляющими Northern Pacific и Union Pacific действующих руководителей — людей, которые довели дороги до банкротства. Они снизили заработную плату и, что более важно, нанесли удар по правилам работы и контролю братств над работой.[1882]

Опасаясь забастовки, управляющие Northern Pacific и Union Pacific обратились в суд, чтобы добиться судебных запретов, запрещающих организованным рабочим даже консультироваться со своими лидерами. Адвокатам братств удалось изменить эти запреты, но затем федеральный судья Элмер С. Данди издал новый запрет, запрещающий работникам Union Pacific даже встречаться для обсуждения снижения заработной платы, не говоря уже о забастовках. Это было расширение предыдущих запретов, которые использовали антитрестовский закон Шермана для пресечения забастовок. Дебс осудил это как «смертельный удар по человеческой свободе». Он говорил, что «нет никакой разницы между американским и российским рабством, кроме того, что первое маскируется под суверенное гражданство». Хотя Дебс считал корпорации и суды «синонимами в наше время», федеральные суды не были единодушны в отношении забастовок. Судья Генри Колдуэлл отменил решение Данди и велел приемщикам соблюдать существующие соглашения. Решение Колдуэлла вряд ли решило более важные вопросы.[1883]

Когда Union Pacific и Northern Pacific запутались в судебных разбирательствах, Хилл снизил заработную плату, следуя примеру Гулда, который сильнее всего ударил по наиболее уязвимым работникам, сократив их на 20–36 %. Дивиденды он не трогал. Когда братствам не удалось отменить сокращения, рабочие обратились к ARU. Хилл отказался признать его и уволил членов ARU. Профсоюз забастовал, и Дебс сказал рабочим, что если они будут вести себя как мужчины, то «не будут нуждаться в поддержке мужественных мужественных мужчин». Он обратился к жителям городов, расположенных вдоль трассы Great Northern, с призывом поддержать их против «этой нечестивой расправы над нашими правами». На Западе, полном антимонопольных настроений, он их получил. Когда попытки заставить правительство вмешаться не увенчались успехом, Хилл согласился выступить в качестве арбитра. Дебс победил его. Арбитры, возглавляемые Уильямом Пиллсбери из компании Pillsbury Flour, удовлетворили требования ARU на 97 %.[1884]

ARU стала новой надеждой рабочих в крупнейшей промышленности страны. В 1894 году организаторы ARU отправились по рельсам на запад, создавая по пути новые местные организации. Члены организации были полны энтузиазма, воинственны, но почти не организованы — почти точная копия рыцарей 1886 года. Организаторы ARU превратили железнодорожные пути в фитиль; Пулман зажег его.[1885]

Пулман всегда настаивал на том, что его город — это деловое предприятие, а не благотворительная организация, и он оказался верен своему слову. По мере падения заказов Пулман снижал зарплаты, сокращал часы работы и сокращал рабочих. Уменьшая зарплату, он не снижал арендную плату и цены на газ и воду. И корпорация продолжала выплачивать дивиденды. В 1894 году он заключил убыточные контракты, чтобы удержать людей на работе, и использовал это как причину, чтобы не восстанавливать зарплату, хотя рабочие несли непропорционально большие убытки. К весне 1894 года зарплата одного строителя автомобилей упала с 2,26 до 0,91 доллара. Его случай был крайним, но у тех, кто еще работал к апрелю 1894 года, зарплата сократилась на 28 процентов. Когда наиболее пострадавшие рабочие приходили за зарплатой, они получали чеки, едва превышающие их долг по арендной плате. В крайних случаях арендная плата превышала их доход, и они были должны Пулману деньги. Он не выселял их, но за ними числились долги. Когда Джейн Аддамс предложила урегулировать арендную плату, Пулман отказался.[1886]

Устав ARU был настолько широк, что небольшая ветка железной дороги, ведущая в Пулман, позволяла организовывать местные организации ARU на заводе. 11 мая, после первого собрания, на котором Пулман уволил членов переговорного комитета ARU, 90 % рабочих вышли на улицу. Он уволил оставшихся. Дебс также попытался организовать арбитраж. Пулман снова отказался. В Чикаго симпатии к рабочим перешагнули через классовые границы, и среди них были реформаторы из среднего класса и местные демократические политики, но Пулман, несмотря на уговоры Чикагской гражданской федерации, все равно отказался от арбитражного разбирательства. Компания ждала неизбежной победы в войне на истощение.[1887]

12 июня ARU созвал свой первый национальный съезд в Чикаго, и Юджин Дебс изменил уравнение, но не так, как ему хотелось. Он призвал к осторожности и необходимости избегать конфликтов, в которых профсоюз не сможет победить, но при этом разразился возвышенной риторикой, которой он был известен: «Когда люди принимают унизительные условия и носят ошейники и кандалы без сопротивления, когда человек отказывается от своих честных убеждений, от своей верности принципам, он перестает быть человеком». Когда-то Дебс отверг «Рыцарей», но его язык напоминает их: «Ущерб, нанесенный одному, касается всех». Покоренные его красноречием, рабочие проигнорировали настойчивые призывы Дебса к осторожности. ARU проголосовала за поддержку забастовки Пулмана, отказавшись работать с вагонами Пулмана. Влиятельная Ассоциация генеральных менеджеров, которая представляла двадцать четыре железные дороги, расположенные или заканчивающиеся в Чикаго, в ответ объявила, что любой рабочий, обеспечивающий бойкот, будет уволен. 26 июня рабочие начали отцеплять вагоны; железные дороги уволили рабочих, а другие рабочие вышли на улицу, требуя их восстановления. Кто и когда уходил, а кто и когда возвращался, превратилось в сложный танец. Некоторые инженеры, пожарные и кондукторы встали на сторону ARU; другие, верные братствам, остались на работе, но то, что было изолированной забастовкой, превратилось в общенациональную забастовку, основной очаг которой находился к западу от Чикаго. К 29 июня бастовали 125 000 рабочих, а двадцать железных дорог были перегружены. Забастовка затронула две трети страны — от Огайо до Калифорнии.[1888]

Железные дороги утверждали, что они стали невинными жертвами ссоры с Пулманом, но они организовали агрессивные действия не только для того, чтобы сорвать забастовку, но и для того, чтобы подавить ARU. Забастовка, проходившая в июне и начале июля на западе от Чикаго, была в основном мирной, оказалась эффективной и вызвала симпатии общественности. Когда забастовка остановила работу Чикаго и подорвала работу Northern Pacific, железные дороги обратились в суд. В Миннесоте и Северной Дакоте судьи постановили, что обанкротившейся Northern Pacific даже не нужен судебный запрет для вызова маршалов: достаточно вмешательства забастовщиков в работу приемщиков. Однако в Монтане федеральные суды отказались вмешиваться. Многие федеральные чиновники в Нью-Мексико, Колорадо и Калифорнии были недоброжелательно настроены по отношению к железным дорогам. Но решение о забастовке будет приниматься не на местах, а в Вашингтоне — администрацией Кливленда, в частности генеральным прокурором Ричардом Олни.[1889]

Олни не был людоедом, хотя, конечно, умел играть эту роль. Он подверг остракизму собственную дочь за то, что та вопреки его желанию присутствовала на похоронах свекра, и устроил казнь коровы, забредшей на его теннисный корт. Он был либералом, зарабатывавшим деньги в качестве железнодорожного адвоката для субсидируемых железных дорог. Он стал главным юристом компании Chicago, Burlington, and Quincy, а Кливленд назначил его своим генеральным прокурором в 1893 году. Даже после вступления в должность Олни оставался в штате Burlington и, похоже, получал зарплату от Atchison, Topeka and Santa Fe. Однако он отказался вмешиваться в забастовку Great Northern, возможно, потому, что Burlington ненавидела Джеймса Дж. Хилла. Еще весной 1894 года он с опаской относился к вмешательству федеральных властей в трудовые споры и считал, что у рабочих есть все основания думать, что нынешняя организация общества настроена против них. С началом Пулмановской забастовки проявились его более глубокие симпатии и опасения. Он считал, что забастовка, «в случае успеха, серьезно подорвет стабильность наших институтов и всей организации общества в нынешнем виде».[1890]

Как великий железнодорожный узел страны, Чикаго стал центром борьбы. Подавляющая часть железнодорожных перевозок из Чикаго и других городов была грузовой, а поскольку грузовые поезда не перевозили пулмановские вагоны, не было необходимости вовлекать в забастовку большую часть национального транспорта. Отказ от использования пулмановских вагонов в пассажирских поездах по контракту стоил железным дорогам денег, но они могли не использовать их в поездах по своему усмотрению. Однако как для владельцев, так и для рабочих на карту были поставлены принципы. Джон В. Кендрик из Northern Pacific заявил об этом в обычной манере: это был вопрос о том, «будут ли дороги полностью контролироваться трудовым элементом, или же менеджерами и владельцами». Кендрик не упомянул, что менеджеры и владельцы Northern Pacific уже загнали ее в землю и она находится под контролем федеральных судов.[1891]

Олни действовал в полном сотрудничестве и консультации с Ассоциацией генеральных менеджеров в Чикаго. Как позже отметила комиссия, расследовавшая забастовку, ассоциация представляла собой незаконную «узурпацию власти, не предусмотренную» уставом корпорации. Она была «иллюстрацией настойчивых и проницательных планов корпораций по выходу за рамки своих ограничений и узурпации косвенных полномочий и прав, не предусмотренных их уставами и не полученных от народа или его законодателей». Олни использовал ранее принятое юридическое заключение о том, что любой поезд, перевозящий почтовый вагон, является почтовым поездом, и вмешательство в его движение является нарушением американского законодательства. Это решение заставило федеральных маршалов действовать, когда забастовщики блокировали любой поезд, в котором были и пулмановский, и почтовый вагоны. Железные дороги отказывались пускать почтовые поезда без пулманов. Олни позволил железным дорогам нанять тысячи заместителей маршалов, чтобы обеспечить выполнение этого решения.[1892]

Федеральное правительство использовало почту, чтобы прервать бойкот, но Ассоциация генеральных менеджеров хотела подавить забастовку, которая продолжалась. 30 июня Олни назначил Эдвина Уокера, железнодорожного адвоката, который был партнером одного из членов юридического комитета ассоциации, специальным помощником прокурора США. Кларенс Дэрроу, который в то время был как начинающим радикальным адвокатом в Чикаго, так и адвокатом Чикагской и Северо-Западной железной дороги, пожаловался, что это равносильно назначению «адвоката Американского железнодорожного союза представлять Соединенные Штаты». Используя антитрестовский закон Шермана и закон о межштатной торговле — меры, направленные на контроль над железными дорогами, — правительство добилось запрета на деятельность ARU и его лидеров, запретив им выступать за бойкот. Они не могли ни писать, ни говорить о нем.[1893]

По сути, федеральное правительство, как оно отказывалось делать это на Юге и с гораздо меньшим юридическим обоснованием или необходимостью, вмешалось, чтобы оттеснить местные власти. При мэре Джоне Хопкинсе полиция сохраняла нейтралитет, и многие из них симпатизировали забастовщикам. Олни заменил местные правоохранительные органы и ополчение штата, солдаты которого часто были родственниками забастовщиков и также симпатизировали им, на заместителей маршалов, большинство из которых назначались и оплачивались железными дорогами, и федеральные войска. И военный министр, и начальник штаба армии выступали против отправки войск в Чикаго, но Олни бездоказательно утверждал, что это единственный способ перевезти почту. До вмешательства Кливленда насилия было немного, но приказ президента и прибытие федеральных заместителей маршалов и войск ускорили насилие, которое они должны были предотвратить. Маршал США в Чикаго сообщил, что полиции и пяти тысяч заместителей маршалов, размещенных в Чикаго, недостаточно. 4 июля прибыли федеральные войска. Художник Фредерик Ремингтон сопровождал солдат из Седьмой кавалерии; солдаты-иммигранты подвергались насмешкам в районах, где проживали преимущественно иммигранты. Ремингтон, который был не самым надежным наблюдателем, писал о солдате, проходящем через «кипящую массу запахов, несвежего пива и сквернословия» и впитывающем оскорбления на «венгерском, или поллакском, или как там это называется». Солдат якобы сказал Ремингтону: «Скажи, ты знаешь, что эти твари не люди».[1894]

Губернатор Иллинойса Джон Альтгельд и мэр Хопкинс были в ярости, несмотря на то что бойкот наносил ущерб Чикаго. Остановка поездов означала прекращение поставок угля, от которого зависели фабрики Чикаго и его водоснабжение. Без угля для работы насосов Чикаго не мог черпать чистую воду из водозаборов в озере Мичиган. Альтгельд и Хопкинс, оба демократы, как и Кливленд, настаивали на том, что ситуация находится под контролем. Альтгельд утверждал, что у президента не было конституционных полномочий в соответствии со статьей IV Конституции посылать войска; ни губернатор, ни законодательное собрание не просили об этом. Он осуждал «военное правительство». Четыре других губернатора также выразили протест. Кливленд обосновал свои действия необходимостью защиты федеральной собственности, предотвращения препятствий для почты, вмешательства в межгосударственную торговлю и исполнения постановлений федеральных судов.[1895]

Прибытие федеральных войск еще больше подогрело конфликт. 5 июля толпы, в которых было немного забастовщиков, разгромили железнодорожное имущество в Юнион-Стокъярдс и заставили полицию и солдат отступить. Той же ночью поджигатели сожгли многие пустующие здания Колумбийской выставки. 6 июля толпы перекрыли пути и сожгли десятки железнодорожных вагонов. По большому счету, ни забастовщики Пулмана, ни железнодорожники не принимали участия в беспорядках. Когда власти убили шестерых членов толпы, неожиданно кровожадный судья Уильям Говард Тафт посчитал, что этого «едва ли достаточно, чтобы произвести впечатление». Он ошибся: беспорядки утихли почти так же быстро, как и возникли, и к 7 июля улицы контролировала армия. Вместе с армией, ополчением, заместителями шерифа и маршалами, а также чикагской полицией власти располагали более чем четырнадцатью тысячами вооруженных людей. Дебс надеялся на всеобщую забастовку, но Гомперс и АФЛ отказались сделать больше, чем просто выразить сочувствие. На Западе оплоты АРУ в Калифорнии и Монтане, действовавшие почти независимо от Дебса, пали, поскольку насилие оттолкнуло население, а милиция, сочувствовавшая забастовкам, уступила место федеральным войскам.[1896]

Правительство нацелилось на Дебса. 2 июля федеральный суд вынес судебный запрет, который запрещал Дебсу и другим официальным лицам принуждать или уговаривать железнодорожных служащих отказаться или не выполнять свои обязанности. Как позже заключила специальная комиссия, созданная для расследования забастовки, очень сомнительно, «обладают ли суды юрисдикцией запрещать гражданам „убеждать“ друг друга в промышленных или иных вопросах, представляющих общий интерес». 10 июля федеральное большое жюри предъявило Дебсу обвинение в заговоре с целью воспрепятствования работе почты, и он был немедленно арестован. Последовали и другие аресты. Инженеры, отказавшиеся сесть в паровоз, и коммутаторщики, отказавшиеся бросить рубильник, оказались в тюрьме. Дебс вышел под залог, но 17 июля его обвинили в неуважении к суду и вновь арестовали. Он отказался выйти под залог из солидарности с заключенными забастовщиками, но в конце концов внес залог, чтобы подготовиться к суду. Судья отложил процесс до сентября, чтобы Эдвин Уокер, который координировал обвинение от имени правительства и генеральных менеджеров, смог уехать в отпуск.[1897]

Обвиняемые предстали перед двумя судами: за неуважение к суду и за сговор. В процессе по делу о неуважении к суду не было присяжных. Одним из адвокатов защиты был Кларенс Дэрроу, и судья признал, что антитрестовский закон Шермана, на основании которого было вынесено решение о неуважении к суду, был «направлен исключительно против трестов, а не против рабочих организаций в любой форме», но он утверждал, что именно суд обязан толковать закон и решать, какие комбинации действуют в целях ограничения торговли. Он приговорил Дебса к шести месяцам. Лайман Трамбулл, восьмидесятиоднолетний аболиционист, подал апелляцию. Олни, который возненавидел Дебса, выступил в защиту правительства. Он утверждал, что правительство должно обладать широкими полномочиями, чтобы использовать суды справедливости для действий в интересах общества. Верховный суд принял решение в пользу правительства, создав новую доктрину без малейшего законодательного прикрытия, согласно которой правительство имеет право прекращать трудовые споры, если они мешают межгосударственной торговле.

Губернатор Альтгельд, уверенный, что ни один присяжный не осудил бы Дебса, осудил это решение как правительственный запрет. Судебный процесс по делу о заговоре показал, что он был прав. Защита выигрывала, когда один из присяжных заболел; вместо того чтобы созвать новое жюри, правительство отказалось от обвинения. Осуждение Дебса за неуважение к суду стало частью растущего числа решений, защищавших бизнес и собственность в ущерб труду.[1898]

Джейн Аддамс, получив отпор в своих попытках выступить посредником, осталась очарована драмой в Пулмане. В речи 1896 года, озаглавленной «Современный Лир», она сравнила Пулмана с королем Лиром. «Эта старая трагедия, — сказала она, — подразумевала нелады между людьми; силы трагедии были личными и страстными. Современная трагедия [Пулмана] по своей сути — это разлад между двумя большими группами людей, компанией-работодателем и массой наемных работников [sic]. Она имеет дело не с личными, а с производственными отношениями».[1899]

Пулман никогда не отступал. В личной и профессиональной жизни он превратился в человека, стремящегося добиться своего. Он заставил свою дочь разорвать помолвку, потому что она не спросила его разрешения; когда она попросила, он сдался. В 1896 году дочь Пулмана вышла замуж. На свадьбе присутствовали Рокфеллеры и Карнеги. Также присутствовали вдовы Гранта, Блейна и Шеридана, а также три судьи Верховного суда. К тому времени генеральный прокурор Иллинойса подал в суд, чтобы заставить его избавиться от своего города. Пулман умер от сердечного приступа в возрасте шестидесяти шести лет в 1897 году. Боясь, что многие ненавидящие его люди могут отомстить за его тело, Пулман договорился, чтобы его гроб был заключен в сталь и бетон. Иск был удовлетворен. В 1898 году Верховный суд штата Иллинойс постановил, что устав компании не дает ей права владеть городом Пулман и что города компании «противоречат доброй государственной политике и несовместимы с теорией и духом наших институтов».[1900]

Роберт Тодд Линкольн, сын мученически погибшего президента, стал президентом компании Pullman Palace Car Company, что стало последней иронией и маркером меняющихся времен. Авраам Линкольн оставался великим символом свободного труда; его сын возглавил компанию, которая во имя свободы контрактов успела стать одновременно патерналистской и ненавистной для рабочих.[1901]

Производство бедняков не должно было быть результатом свободного труда, но промышленники Пулман и Карнеги, которые громче всех провозглашали себя благодетелями труда, спровоцировали кровавую борьбу со своими собственными рабочими. Оба заслужили ненависть людей, которых они нанимали. Они стали символами экономики и политики, в которых растущий прилив мог поднять самые большие лодки, затопив при этом маленькие суденышки вокруг них.

IV

Суды, столь решительно выступившие против рабочих в 1890-х годах, оказались гораздо мягче по отношению к корпорациям, руководители которых так же остро ощущали экономический кризис, как и Дебс. До 1890-х годов корпорации, которые стали практически синонимом монополии, доминировали только на железных дорогах и в нефтеперерабатывающей промышленности. В других отраслях были крупные фирмы, но они, как правило, представляли собой товарищества того или иного типа или другие формы частных компаний. В 1890-х годах, после начала депрессии, американский бизнес начал великое движение слияний, создав крупные корпорации, которые впоследствии стали доминировать в экономике. Это был результат как слабости, так и силы бизнеса; он свидетельствовал о растущей силе реформ, а не об их слабости.[1902]

В 1880-х годах промышленность часто делилась на небольшие компании, которые производили ограниченное количество специализированных товаров высокого класса, и несколько крупных компаний, выпускавших большое количество дешевых товаров массового производства. Специализированные производители стремились поддерживать цены, а не выпуск. В ответ на спад они сокращали производство. Более крупные компании с большим накопленным капиталом стремились сохранить объемы производства.[1903]

Слияния в обрабатывающей промышленности в год. 1895–1904 гг. Источник: Наоми Р. Ламоро, Великое движение слияний в американском бизнесе, 1895–1904 гг.

Причины разной реакции были структурными. Более высокие постоянные затраты крупных компаний — проценты и амортизационные отчисления на капитал — означали, что они не могли отреагировать на депрессию простым сокращением переменных затрат, увольнением рабочих, прекращением закупок сырья и ожиданием лучших времен. Оставались постоянные расходы, и если они не могли их оплатить, то скатывались к банкротству. Им нужны были объемы и доходы, чтобы выплачивать проценты и делать ремонт. Как и в случае с железными дорогами, продавать в убыток было лучше, чем не продавать вообще. Их целью было «работать на полную катушку».[1904]

Увеличение числа крупных производителей в конце 1880-х и 1890-х годах изменило динамику развития многих отраслей. Появились крупные компании с новыми дорогостоящими производственными процессами — Бессемерский процесс производства стали, машина Бонсака для изготовления сигарет. Они также появлялись с новыми товарами — велосипедами и колючей проволокой — или на рынках, защищенных тарифами, таких как жесть и сталь, или с новыми открытиями полезных ископаемых, таких как нефть, медь и драгоценные металлы. По мере того как фирмы становились все крупнее и капиталоемче, они часто стремились к вертикальной интеграции, которая позволяла им контролировать поставки и маркетинг, а также производство. Пионером и воплощением таких разработок стала компания Standard Oil.[1905]

Те компании, которым удалось установить значительный контроль над своей отраслью в 1880-х годах, имели большое преимущество перед теми, кто возник позже. Компании Carnegie Steel и Standard Oil сумели контролировать достаточное количество патентов, достичь достаточного эффекта масштаба и ограничить доступ к рынку, чтобы доминировать в определенной отрасли или ее части. Они могли манипулировать ценами и делали это. Однако в большинстве отраслей крупные компании по-прежнему сталкивались с жесткой ценовой конкуренцией. Так было в производстве бумаги и жести. В этих отраслях относительно небольшое число крупных фирм — около девяти среди производителей газетной бумаги — участвовали в конкурентной борьбе, которая привела к нисходящей спирали падения цен и уменьшения прибылей.[1906]

Пулы обеспечивали частичную коррекцию конкуренции в некоторых устоявшихся отраслях. Даже если цены все равно падали, при правильном расчете пул мог произвести контролируемый спад. Снижение цен стимулировало потребление, а пул устранял избыточные мощности. Однако пулы часто не выдерживали критики, и не существовало юридического механизма, который бы заставил участников соблюдать их условия.[1907]

В более новых отраслях, таких как производство проволочных гвоздей, состоящее из фирм, созданных в конце 1880-х — начале 1890-х годов, долговая нагрузка была гораздо выше. Эти компании, особенно когда у них возникали проблемы с получением дальнейшего финансирования, чаще увеличивали производство и снижали цены, чтобы покрыть постоянные расходы и получить наличные. Они надеялись захватить растущую долю расширяющихся рынков. Когда после паники 1893 года рынки сократились, компании сочли эту стратегию самоубийственной. Они прибегли к джентльменским соглашениям, торговым ассоциациям и пулам, чтобы стабилизировать цены и разделить рынки. Однако из-за долгов и конкуренции за долю рынка пулы потерпели неудачу, как и железные дороги.[1908]

Эти равные по размеру фирмы в капиталоемких отраслях, выпускающих товары массового спроса, стали излюбленным местом движения за слияние. Быстрый рост, конкуренция и высокие постоянные издержки способствовали консолидации. Хотя нельзя отрицать повышения роли наемных менеджеров на этих предприятиях, стремление к эффективности не привело к консолидации. Эти слияния также не были продуктом дальновидных предпринимателей или неизбежным результатом технологического прогресса. Консолидация не обязательно приводила к повышению эффективности производства, да и происходила она не во всех отраслях. Слияния стали результатом попыток устранить конкуренцию. Чтобы сохранить созданные слияниями преимущества, компаниям приходилось создавать и поддерживать высокие барьеры для входа новых конкурентов.[1909]

Особые обстоятельства 1890-х годов объясняют, почему произошла консолидация, но не объясняют, как она произошла. Поиск предпочтительного способа консолидации занял время. Длинная и противоречивая история судебных интерпретаций антимонопольного закона Шермана растянулась на весь двадцатый век, но суды постепенно, если не последовательно, запрещали объединения, фиксацию цен и действия по ограничению торговли. Суды также не всегда были готовы одобрить все методы, используемые при слияниях. Конгресс мог бы решить юридические вопросы и создать четкую основу для регулирования с помощью федерального закона об инкорпорации, который бы ограничил возможности корпораций. Вместо этого, оставив регистрацию на усмотрение штатов и попытавшись регулировать конкуренцию между фирмами, он оставил открытую лазейку в антимонопольном законодательстве. Корпорации не могли сотрудничать в целях ограничения торговли, но они могли находить способы слияния и становиться все крупнее и крупнее.[1910]

В конце концов, решением проблемы стала холдинговая компания, когда Нью-Джерси — «штат-предатель» — разрешил корпорациям покупать и владеть акциями других корпораций. В 1889 году Американская хлопковая нефтяная компания стала пионером корпоративного будущего, организовав холдинговую компанию в Нью-Джерси. По мере того как штат вносил изменения и дополнения в закон, он позволял корпорациям Нью-Джерси превращаться в многоштатные холдинговые компании, созданные только с номинальным оплаченным капиталом, которые затем могли использовать свои акции для приобретения других корпораций. Нью-Джерси подрывал способность других штатов контролировать корпорации, а холдинговая компания, казалось, не подпадала под действие антимонопольного закона Шермана. Борьба за сдерживание холдинговых компаний будет вестись в основном в двадцатом веке.[1911]

Финансовые дома Нью-Йорка стали последним элементом движения за слияние. Они и так были критически важны для функционирования железных дорог, но потребность в финансировании слияний и рост рынков акций и облигаций как расширили их роль, так и изменили ее. Дж. П. Морган принимал активное участие в неудачных попытках организовать железнодорожные пулы. Это научило его понимать пределы возможностей пулов.[1912]

Дом Моргана, обычно действующий через синдикаты банкиров и крупных капиталистов, таких как Рокфеллер, играл центральную роль во многих слияниях, когда финансовые дома выходили за пределы железных дорог и государственных ценных бумаг в промышленность. В конце 1890-х и начале двадцатого века Морган присутствовал при рождении General Electric, International Harvester и U.S. Steel. Это были в основном истории двадцатого века, но их корни уходят в 1890-е годы. Внутреннее развитие фирмы с ограниченным партнерством, такой как Carnegie Steel, которая безжалостно снижала затраты и осваивала новые технологии, уступило место U.S. Steel, которая расширялась по горизонтали, развиваясь за счет приобретений, а не за счет технологических инноваций. Морган не просто помог собрать капитал, необходимый для их создания; он также принял непосредственное участие в управлении новыми корпорациями и холдингами, стремясь обеспечить компетентное управление и предотвратить безжалостную конкуренцию 1890-х годов, которую Морган всегда считал расточительной и неэффективной. Банковские дома не породили движение слияний, но их способность предоставлять капитал облегчила и ускорила его. Морган ввел в совет директоров своих людей.[1913]

Движение к централизации и консолидации не было неизбежным развитием, частью естественного порядка вещей; оно было историческим, результатом накопления человеческих действий, сетей, законов и институтов. Это была работа судов, работа рынков, сформированных руками людей, работа корпораций, работа правительства и работа сетей, которые связывали их всех вместе.[1914]

К середине 1890-х годов наступил великий кризис индустриальной экономики, и появились очертания новой корпоративной экономики. Либеральные республиканцы, представлявшие себе экономику, основанную на свободе контрактов и конкуренции, в определенной степени добились желаемого. И республиканцы-виги, которые хотели государственных субсидий и защиты американской промышленности, тоже преуспели. В конечном итоге обе группы пришли к соглашению о золотом стандарте, и это тоже стало их достижением.

Ни одна из групп не представляла себе результатов своего совместного успеха. С одной стороны, они создали экономику с неоспоримой производительностью и континентальную по масштабам промышленную инфраструктуру, но эта экономика не привела к созданию республиканского общества, которого они желали. Свобода договора привела к зависимости и наемному труду, а не к независимости. Конкуренция породила хаотичную экономику бумов и спадов, а также избыточное производство, которое рынки не могли поглотить. Бизнесмены стремились избежать конкуренции, а если это не удавалось, то контролировать издержки. Это создавало постоянное понижательное давление на заработную плату, усугубляемое постоянной дефляцией, порожденной золотым стандартом. Наибольшее вознаграждение получали не те, кто трудился над производством товаров, а те, кто контролировал доступ к капиталу, а контроль, как казалось многим, был плодом коррумпированной сети политической дружбы, связей и правительственных одолжений.

Для все большего числа американцев опасное неравенство стало гнилым плодом системы, которая вышла из-под их контроля. К 1890-м годам в экономике доминировали все более крупные фирмы, обладавшие властью, которая, казалось, не уступала власти правительств, часто потворствовавших им. Экономика породила «опасные классы», очень богатых и очень бедных. Страна казалась европейской в том неравенстве, которое якобы устранила ликвидация рабства. По стандартным маркерам в отношении здоровья и благосостояния жизнь большинства американцев стала не лучше, а хуже.

С наступлением Великой депрессии 1893 года эти проблемы приобрели новую остроту. Великая экономическая машина, как промышленная, так и сельскохозяйственная, дрожала и, казалось, вот-вот разлетится на куски, и ни одна из сторон, казалось, не могла справиться с кризисом.

22. Вещи падают

Марк Ханна считал Джорджа Пулмана «чертовым дураком», как и любого работодателя, «который отказывается разговаривать со своими людьми». Ханна был родом из Кливленда, богатым человеком, сделавшим свои деньги на угле, железной руде, судоходстве и железных дорогах. Хотя карикатуристы-демократы, особенно те, что работали на Уильяма Рэндольфа Херста, пародировали его как Долларового Марка, он был относительно умеренным республиканцем. У него не было желания подражать Пулману или, тем более, Карнеги, которые, провозглашая сочувствие к рабочим, в то же время подавляли их. Ханна представлял себе гармонию между интересами бизнеса и общественными интересами, но он не был реформатором. Он считал, что традиционная республиканская политика тарифов и жестких денег приведет к всеобщему процветанию.[1915]

Чтобы понять Республиканскую партию, возникшую после фиаско 1892 года, необходимо понять Марка Ханну и его преданность Уильяму Маккинли, но также необходимо поставить их в один ряд с Хейзеном Пингри, мэром Детройта. Они представляли разные направления возрождающейся республиканской политики.

Солдат Гражданской войны, который был заключен в тюрьму Андерсонвилль, Пингри стал производителем обуви. В политику он пришел поздно, став в 1890 году кандидатом от либеральных республиканцев, стремящихся победить ирландскую иммигрантскую машину демократов в Детройте. Пингри смешивал часто противоположные реформаторские движения — антимонопольное, рабочее и либеральное «доброе правительство» — в манере, которая станет более характерной для прогрессивизма в следующем веке. Он использовал разногласия между немцами, поляками и ирландцами, чтобы выиграть выборы и первый из своих четырех сроков на посту мэра. Вначале он стремился использовать опыт, искоренить барыг и замостить убогие дороги Детройта бетоном и асфальтом.[1916]

Жестокая разрушительная забастовка 1891 года на Детройтской уличной железной дороге направила Пингри в новое русло. Все классы осуждали компанию Detroit City Railway Company за плохое обслуживание, высокомерие и коррупцию. Пингри отказался вызывать милицию штата, потребовал арбитража и добился его. Урегулирование забастовки оказалось первым сражением в войне против компании и ее преемников. Пингри блокировал продление франшизы, способствовал развитию конкуренции, заставил электрифицировать транспорт и снизить тарифы на проезд, а также подтолкнул систему к муниципальной собственности. Одновременно он боролся с General Electric и добился передачи Детройта в городскую собственность. Он вел «газовую войну», которая разрушила газовую монополию в Детройте, резко снизив цены. Он оттолкнул от себя большую часть республиканской элиты, которая первоначально поддерживала его, но зато укрепил свои позиции перед рабочим классом Детройта.[1917]

Депрессия 1893 года еще больше отдалила Пингри от его более состоятельных сторонников. Он финансировал меры по выравниванию налогов на недвижимость, которые благоприятствовали богатым, и установил более справедливый налог на личное имущество, заявив: «Я считаю, что наши богатые граждане, многие из которых сколотили состояния, которыми они сейчас пользуются, благодаря поту и труду рабочих, должны выполнять долг перед теми, кто создал их богатство». Он боролся с железными дорогами и судоходными компаниями, которые в основном уклонялись от уплаты муниципальных налогов. Он создавал рабочие места на общественных работах, открывал пустующие участки для обработки бедняками и заставлял церкви и богачей делать больше для предотвращения кризиса. Он угрожал безналоговому статусу церквей, которые, по его мнению, мало помогали бедным. Он хотел большего, чем просто благотворительность, считая ее подручной «экономического угнетения, не заменяющей справедливости». Угрозы производителей покинуть город вынудили его пойти на компромисс, но он добился частичной реформы. В 1895 году Пингри заявил, что огромное богатство, накопленное посреди человеческих страданий, «более опасно для свобод нашей республики, чем если бы все анархисты, социалисты и нигилисты Европы были выпущены на свободу на наших берегах». Финансирование университетов или строительство библиотек, заявлял он, ничего не меняет. В его администрацию перешли популисты, социалисты, сторонники единого налога и муниципальной собственности.[1918]

Ханна больше походил на первоначальных сторонников Пингри из высших слоев общества, чем на мэра Детройта. В то время как капиталист Пингри все больше критиковал злоупотребления капитализма и необходимость его ограничения, Ханна никогда не терял веры в широкие возможности капитализма. Однако он не мог позволить себе ненавидеть Пингри, как это делали сторонники мэра из числа республиканцев в шелковых чулках. Пингри был самым популярным республиканцем в Мичигане. Чтобы избрать Маккинли президентом, Ханна нуждался в Пингри и таких, как он. По сравнению с этим идеология была мелочью. Кроме того, у этих двух мужчин были общие прагматические убеждения и общие враги. Оба верили в централизацию и оба презирали «боссов», контролирующих политику.[1919]

Ханна приобрел репутацию кукловода, человека, управлявшего Маккинли и республиканцами, но он восхищался, почти обожал Маккинли, как и других людей, которых поддерживал ранее. Он с готовностью включился в обреченные на провал президентские амбиции Джона Шермана, прежде чем полюбил Маккинли. Тариф Маккинли, безусловно, способствовал интересам Ханны, но в их отношениях было нечто большее, чем финансовая выгода. Жена Маккинли, Ида, страдала эпилепсией, а трагедия, постигшая супругов, привела к потере двух маленьких детей. Ида стала полуинвалидом, затворницей и зависимой, и Маккинли часто уединялся в затемненной комнате, просиживая с ней часами. Общительный и дружелюбный со многими, заботившийся о своем имидже и дававший множество советов о чистоте жизни, он мало кого подпускал к себе близко. Ханна была одной из немногих.[1920]

Хотя никто не считал Маккинли глубоким, начитанным или хорошо информированным (за пределами республиканской политики), он был интеллектуально открыт и готов работать с людьми, которые с ним не соглашались. Поражение Маккинли в республиканском фиаско 1890 года не поколебало поддержку Ханны, и эта поддержка имела значение. По мере того как тактика политической мобилизации переходила от локальных «армейских» кампаний с их массовыми митингами для привлечения лояльных избирателей к более централизованным образовательным кампаниям, требовавшим национальной организации и денег, фандрайзеры и менеджеры вроде Ханны заменили старых боссов, за которых их иногда принимали.[1921]

Маккинли быстро оправился от поражения в 1890 году. Он выиграл выборы губернатора Огайо в 1891 году, но сочетание паники 1893 года и его собственной беспечности, ошибочных суждений и преданности друзьям едва не погубило его. Роберт Уокер, богатый бизнесмен, помогал Маккинли в его ранних кампаниях. Тариф Маккинли, способствовавший развитию жестяной промышленности, соблазнил его заняться производством олова. Маккинли подписывал для него кредиты, не обращая (или так утверждал Маккинли) особого внимания на общую сумму. Когда Уокер потерпел крах во время паники, Маккинли оказался ответственным за 100 000 долларов — гораздо больше денег, чем у него было.[1922]

Долг Маккинли пролил еще один свет на дружбу, которая смазывала колеса американской политики и бизнеса. То, что губернатор Огайо подписался под кредитом бизнесмена, чей бизнес зависел от тарифа, который губернатор помог принять, будучи членом Конгресса, — вот как работает политическая дружба в Соединенных Штатах. Это попахивало фаворитизмом, кумовством и несправедливостью, которые осуждали популисты и антимонополисты. Но долг в 100 000 долларов (весьма значительная сумма в 1893 году), который Маккинли было не под силу вернуть, убедил многих избирателей в его честности. Они ожидали, что политики обогатятся сами, а Маккинли этого не сделал. Поначалу он отказывался принимать помощь, но по мере поступления подарков передумал. Небольшие пожертвования свидетельствовали о народной поддержке, но они мало что могли сделать, чтобы сгладить долг. Ханна пришел ему на помощь. Он убедил политических и деловых «друзей» Маккинли, некоторые из которых едва знали его, что в их интересах помочь. Сам Ханна, разумеется, выделил деньги. Так же поступил и Джон Хэй, использовав огромное состояние, которое принесла ему женитьба. Генри Клей Фрик, Филипп Армор и Джордж Пулман тоже внесли свой вклад. Банки, в которых хранились подписанные Маккинли векселя, согласились дисконтировать их. Кредит был погашен.[1923]

Ханна понимала политическую опасность того, что богатые люди придут на помощь действующему губернатору. Маккинли настаивал, что будет принимать средства только от тех, у кого «правильные мотивы», но такие фразы могли быть двусмысленными. Когда Маккинли написал Хэю частное письмо с вопросом: «Чем я смогу отплатить вам и другим дорогим друзьям?», он задал вопрос, имеющий политический смысл. Если он будет брать деньги только у тех, кто не ожидает ничего взамен, то его вопрос к Хэю был либо риторическим, либо загадочным.[1924]

Для таких вещей существовал свой кодекс, хотя его не подписывали ни «кружковцы», ни антимонополисты, и Маккинли, конечно, не хотел принимать его, по крайней мере, публично. Уильям Аллен Уайт, тогда молодой консервативный газетчик из Канзаса, ставший одним из ведущих прогрессистов, описал кодекс канзасских республиканцев в 1890-х годах. Скорее всего, республиканский кодекс Огайо был его зеркальным отражением. Оба они напоминали Твиду о честной трансплантации. Среди его постулатов были следующие:

Человек может брать деньги, если он их зарабатывает.

Он нечестен, если берет деньги с обеих сторон или если, взяв деньги с одной стороны, по какой-либо причине переходит на сторону другой.

Если у человека действительно есть принципы, он не должен брать деньги даже для того, чтобы сделать то, что он все равно собирался сделать.

Негодяй — это человек, который обманывает своих друзей. Однако обманывать своих врагов допустимо.

В свете такого кодекса Маккинли был честным человеком. В 1893 году он победил на перевыборах с большим перевесом.[1925]

Став губернатором в разгар забастовок, охвативших страну в 1893 и 1894 годах, Маккинли сумел сохранить значительную поддержку рабочих, даже направив туда Национальную гвардию. Он шел по тонкой грани, утверждая, что использовал гвардию для подавления насилия, а не для разгона забастовок. В отличие от Кливленда в Пулмане, он направил войска только по просьбе местных властей, чьи ресурсы были исчерпаны.[1926]

Великая угольная забастовка 1894 года поставила его перед серьезной проблемой. Угольная промышленность развивалась вместе с железными дорогами и американской индустриальной экспансией. В условиях жесткой конкуренции операторы наводнили рынок углем по падающим ценам. С 1888 по 1892 год цена на уголь в Иллинойсе упала почти на 50 %. Владельцы закрывали шахты сезонно, но если они закрывались на более длительный срок, то рисковали понести большие убытки, чем продавали уголь в убыток. Владельцы угольных шахт должны были платить проценты по заемным средствам независимо от того, работали шахты или нет. Поступление денег было лучше, чем их отсутствие. Они пытались вытрясти деньги из рабочих с помощью фирменных магазинов, продававших уголь с большими наценками, и выплат в виде купонов, погашаемых только в этих магазинах. В основном они снижали заработную плату. Если в 1880 году шахтер в Иллинойсе получал 97 центов за тонну угля, то в середине 1890-х годов он упал до 80 центов, а шахтеры часто работали только полгода. Хотя в профсоюзы вступало лишь меньшинство шахтеров — в основном ирландцы и англичане, — они давали отпор, и в отрасли начались забастовки. В период с 1887 по 1897 год на шахтах Иллинойса произошло 116 забастовок; в Индиане — 32, а в Огайо — 111. Владельцы шахт нанимали иммигрантов из Восточной и Южной Европы для работы за более низкую зарплату, что усугубляло глубокую этническую напряженность в шахтах.[1927]

Промышленность остро нуждалась в рационализации. В 1894 году рабочие попытались навязать ее, устроив забастовку, против которой не выступило большинство владельцев. Весной «Соединенные Шахтеры», число членов которой составляло всего 20 000 человек, побудили около 170 000 шахтеров в Пенсильвании и на Среднем Западе выйти на улицу. Они стремились создать дефицит, который заставил бы цены подняться до уровня, достаточного для восстановления заработной платы. Шахтеры пытались создать грубый эквивалент железнодорожного пула, где рабочие, а не менеджеры, ограничивали бы выпуск продукции, чтобы контролировать цены. Как писала газета Chicago Tribune, это была не столько забастовка рабочих против владельцев, сколько совместная попытка рабочих и владельцев «добиться повышения зарплаты для одних и увеличения прибыли для других». Эта попытка увенчается успехом только в том случае, если в ней примут участие все. Если бы рабочие позволили некоторым владельцам шахт воспользоваться ростом цен и добывать уголь, забастовка провалилась бы.[1928]

Забастовка 1894 года остановила производство в Пенсильвании и на Среднем Западе и почти парализовала большую часть американской экономики, но шахты в Вирджинии и Западной Вирджинии продолжали добывать уголь. Поскольку уголь из южных штатов шел на север, некоторые шахтеры жестоко блокировали поезда, перевозившие «отбракованный» уголь. Ирландские и британские шахтеры обвиняли в насилии новых иммигрантов. Общественная поддержка забастовки ослабевала. Когда шерифы графств в Огайо попросили помощи в поддержании мира, Маккинли вызвал ополчение. Даже демократический губернатор Иллинойса Джон Питер Альтгельд, поддерживающий трудящихся и антимонополистов, отправил ополченцев в угольную страну, но отказался разрешить им охранять шахты.[1929]

Во время своего второго срока Гровер Кливленд превратился в Эндрю Джонсона 1890-х годов: человека, который по темпераменту и убеждениям совершенно не подходил для своего времени и своего места. В первый срок Кливленд зарекомендовал себя как политик, которому приятнее всего говорить «нет». Он наложил вето на большее количество законопроектов, большинство из которых были пенсионными, чем любой президент до него. Во время второго срока, когда под его руководством происходил самый сильный экономический спад девятнадцатого века, он беспокоился в основном об опасности правительственного патернализма, идя назад в будущее и отменяя то, что сделали республиканцы. Он добивался отмены законов о выборах, защищающих чернокожих избирателей. Он пытался реформировать Тариф Маккинли. Почти все, что казалось его сторонникам достоинством во время первого срока, стало пороком или признаком лицемерия во время второго. Он выступал за малое правительство и честность, ссылаясь на то и другое, чтобы оправдать свое бездействие в разгар кризиса. Желая создать на публике образ принципиального человека, он ввел в заблуждение ключевых союзников в Конгрессе, а затем публично осудил их, после того как в частном порядке согласился с их действиями. Он катастрофически просчитался в политических приоритетах и отложил принятие решения по тарифу, который его партия сделала центральным элементом реформы, чтобы отменить закон Шермана о покупке серебра. Влиятельная часть его партии выступила против такой отмены.[1930]

Тарифная реформа обернулась фиаско. Демократы отменили новые правила, которые позволили Риду превратить Палату представителей с небольшим большинством в республиканский джаггернаут. При восстановленных старых правилах многочисленное демократическое большинство превратилось в недисциплинированную и ссорящуюся массу, которая затормозила законопроект Вильсона-Гормана, направленный на снижение и реформирование тарифов. Демократам не удалось создать кворум или объединить своих членов. Рид, сохранивший свое место, наслаждался зрелищем, высмеивая демократов, которые когда-то издевались над ним как над царем Ридом. До февраля 1894 года законопроект Вильсона-Гормана не проходил в Палате представителей, а затем снова застопорился в Сенате, где сенаторы, включая демократов, стремились защитить промышленность своих стран, а западные сенаторы требовали включить в него подоходный налог. Законопроект был отложен в конференц-комитете в разгар Пулманской забастовки. Кливленд осудил законопроект своей партии, заявив: «Наш отказ от дела и принципов, на которых оно зиждется, означает партийное вероломство и партийный позор». Руководители Сената были возмущены. Сенатор Горман обвинил Кливленда в обмане и коварстве: «Все поправки» были «так же хорошо известны [президенту], как и мне».[1931]

Кливленд надулся и отступил. Демократы потратили свою политическую карьеру на борьбу за тарифную реформу, и когда отчаявшиеся демократы Палаты представителей приняли законопроект Сената, они, по словам Рида, выглядели «как зерновое поле, опустошенное градом». Кливленд отказался подписать законопроект, позволив ему стать законом без своей подписи. Он сделал объектом насмешек и себя, и демократов. «За торжественную глупость, за мудрость неразумия», — писал один республиканец, — «он берет пирог». К 1894 году, через два года после своего триумфального возвращения на пост президента, Кливленд был широко презираем и изолирован от огромной части своей собственной партии, которая теряла вкус к старым демократическим доктринам локализма и ограниченного правительства.[1932]

Возглавил восстание против него Уильям Дженнингс Брайан, молодой конгрессмен из Небраски, избранный демократами в 1890 году. Брайан сделал себе имя, выступая против тарифов. Победив на перевыборах при поддержке альянса в 1892 году, он защищал свободное серебро в поразительно классовых выражениях: «Бедняка называют социалистом, если он верит, что богатство богатых должно быть разделено между бедными, а богатого называют финансистом, если он разрабатывает план, по которому гроши беднейших могут быть обращены в его пользу». Видя безнадежность шансов демократов в 1894 году и представляя округ, в котором обычно было очень тесно, он решил не участвовать в выборах. Вместо этого он баллотировался в Сенат, надеясь, что коалиция демократов и популистов в законодательном собрании изберет его, но в законодательном собрании было республиканское большинство.[1933]

I

В отсутствие других систематических данных Массачусетс может с полным основанием служить косвенным показателем американской безработицы в период депрессии середины 1890-х годов. Возможно, в 1895 году произошел подъем занятости, но хор цифр в Массачусетсе по-прежнему пел о несчастье. В Фолл-Ривере уровень безработицы — процент рабочих, не имеющих работы в течение года, — в 1895 году составлял 85 процентов среди рабочих-мельников. Годовой уровень безработицы — среднее количество безработных в процентах от рабочей силы — составлял 21,4 процента. Уровень безработицы был самым низким среди бумажных рабочих в Холиоке и водопроводчиков в Бостоне: частота безработицы среди них составляла около 21 процента, а уровень безработицы в течение года — 9–10 процентов. У работников мельниц в Лоуренсе частота безработицы составляла почти 18 процентов, а уровень безработицы — 8,2 процента.[1934]

Отрывочные данные из других регионов страны указывали в том же направлении. В Огайо ежемесячные отчеты о работе фабрик зафиксировали снижение занятости на 26 % с апреля по октябрь 1893 года. Чикагские плотники тем летом потеряли 80 % своих рабочих мест, а мясокомбинаты сократили свою рабочую силу на 25 %. На Западном побережье половина квалифицированных рабочих в Сан-Франциско осталась без работы. Те, кому повезло, сохранили свои рабочие места, но заработная плата часто падала на 20 и даже более процентов. Комиссар труда штата Мичиган сообщил, что на 2066 фабриках, проинспектированных штатом, к концу 1893 года было уволено 43,6 % рабочих. У тех, кто сохранил свои рабочие места, зарплата сократилась на 10 процентов. По оценкам, в начале депрессии уровень безработицы в Детройте составлял 33 %, при этом немцы и поляки получали более половины пособий для бедных. В Монтане и Юте на 1 января 1894 года 25 процентов рабочих были безработными. В 1894 году число безработных варьировалось от 3000 в Атланте до 62 500 в Филадельфии. Закрылись шахты в Железном хребте. Когда рабочие-лесопромышленники Мичигана и Висконсина устроили забастовку в ответ на снижение зарплаты, владельцы заперли их на замок и закрыли свои фабрики. Чонси Депью, железнодорожный адвокат, бизнесмен и политический координатор интересов Вандербильтов в Нью-Йорке, считал, что «паника» затронула больше людей, чем любой предыдущий спад. Безработные кишмя кишели в товарных поездах, пытаясь добраться до мест, где можно найти работу. Бродяги врывались в школьные дома Айовы, отчаянно ища убежища.[1935]

Единственное, что смягчало удар, — это то, что экономика уже приучила рабочих терпеть все невзгоды. Общая небезопасность наемного труда и его растущая распространенность в американском обществе сделали депрессию лишь более интенсивной версией того, что многие рабочие уже знали. В целом благополучные 1890 и 1900 годы, когда федеральная перепись населения измеряла уровень безработицы, 15–20 процентов рабочих в промышленных штатах не имели работы в определенное время в течение года. Средняя продолжительность безработицы составляла от трех до четырех месяцев.[1936]

Последствия безработицы были разными. У квалифицированного работника, имевшего ранее постоянную работу и трудоустроенных дочерей или сыновей, были ресурсы, на которые можно было опереться, но у более молодого работника с маленькими детьми и скудными сбережениями не было практически ничего. Помощь со стороны семьи была невелика. В общинах Массачусетса были свои надзиратели за бедными; некоторые профсоюзы предоставляли пособия. Некоторые церкви и частные благотворительные организации оказывали помощь. В Детройте, Бостоне и других городах действовали программы помощи рабочим, но следственная комиссия пришла к выводу, что рабочие получали сумму, эквивалентную недельной зарплате, в то время как зачастую они были безработными в течение нескольких месяцев. Зимой безработные приветствовали снежные бури, потому что они открывали временные рабочие места для расчистки улиц и железнодорожных путей. Реформатор Джозефина Шоу Лоуэлл, бывшая глава Совета благотворительных организаций Нью-Йорка, возражала против такой фрагментарной государственной помощи. Она хотела иметь регулярную работу по оказанию помощи, но при условии, что она будет «непрерывной, тяжелой и малооплачиваемой».[1937]

Большинство рабочих не получали помощи ни из каких источников. Законодательное собрание Нью-Йорка приняло меру помощи, чтобы обеспечить безработных работой, но губернатор-демократ Розуэлл П. Флауэр наложил на нее вето, заявив, что «в Америке народ поддерживает правительство; не дело правительства поддерживать народ».[1938]

Чтобы выжить, работники, как они делали это годами, объединяли сбережения, кредиты, выданные помещиками, местными купцами и родственниками, с трудом своих детей, незамужних дочерей и доходами от сдачи жилья в аренду пансионерам. Когда мужчины теряли работу, женщины искали ее, устраиваясь в прачечную, занимаясь домашним трудом и другой работой, от которой они обычно уклонялись.[1939]

Масштабы страданий, отчаяние трудящихся и растущая вера многих американцев в то, что правительство обязано вмешиваться в экономические кризисы, в совокупности объяснили необъяснимое в иных случаях появление Джейкоба Кокси. Соединенные Штаты все еще оставались страной, которой так восхищался Марк Твен, и в ней рождались фигуры, которые трудно было представить, пока они не появлялись на самом деле. Кокси, преуспевающий бизнесмен из Огайо, сочетал энтузиазм многих успешных людей, например страсть к скаковым лошадям, с идеями, популярными среди реформаторов Среднего Запада. Его преданность денежной реформе доходила до фанатизма: он назвал своего младшего сына Legal Tender. Большая часть прессы высмеивала его, но он очаровывал своих читателей. Многие простые американцы воспринимали его вполне серьезно.[1940]

В 1891 году Кокси задумал гигантскую программу общественных работ, чтобы снизить уровень безработицы. К 1893 году он выступал за выделение Конгрессом 500 миллионов долларов на улучшение ужасных дорог в стране, а также на строительство общественных зданий и других объектов инфраструктуры. AFL поддержала эту идею. В Конгресс был внесен соответствующий законопроект. Кокси предложил финансировать проект за счет беспроцентных облигаций, выпущенных местными правительствами и купленных Соединенными Штатами за фиатные деньги. Таким образом, Кокси убивал двух зайцев одним выстрелом: он снижал уровень безработицы, восстанавливая курс зеленого доллара и борясь с дефляцией.[1941]

По более поздним меркам проект был ничем не примечателен. Американские дороги приводили в ужас всех, кто когда-либо ездил на колесном транспорте. Повальное увлечение велосипедами дало толчок движению за хорошие дороги, которое первоначально было вызвано необходимостью фермеров доставлять свой урожай на железную дорогу. Кредиты Конгресса местным правительствам позволили бы создать столь необходимую инфраструктуру. Конгресс уже оказывал щедрую помощь корпорациям, почему же он не может помочь фермерам, рабочим и местным органам власти? Заработная плата могла бы стать толчком к выходу нации из депрессии. Но в Конгрессе, где доминировали демократы с небольшим правительством, у предложения Кокси не было шансов.[1942]

В любом случае программа с трудом выходила из тени тех, кто ее продвигал, — Кокси и его правой руки, еще более эксцентричного, но весьма проницательного Карла Брауна из Калифорнии. Браун обладал значительным опытом публичных выступлений. Он был лейтенантом Дениса Керни во время антикитайской агитации в Сан-Франциско в 1870-х годах с ее парадами и митингами. В Чикаго в 1893 году он прошел маршем вместе с безработными рабочими, требующими работы. Браун взял обычную местную тактику и сделал ее национальной, предложив марш безработных на Вашингтон — петицию в сапогах, чтобы побудить Конгресс принять закон Кокси. Он планировал прибыть на Первое мая 1894 года.[1943]

Перспектива схода разгневанных рабочих на Вашингтон встревожила администрацию Кливленда, но популярная пресса охарактеризовала марш не как революцию, а как цирк, приехавший в город. Теософ, веривший в реинкарнацию, Браун считал себя частичной реинкарнацией Христа, а Кокси — частичной реинкарнацией Эндрю Джексона. Браун часто одевался в костюмы из баксиковой кожи, что придавало ему вид антимонопольного Буффало Билла. Он путешествовал в повозке, похожей на медицинский фургон, из которой разворачивал непонятные иллюстрации, созданные им для своих бесплатных серебряных лекций. В разное время он продавал патентованные лекарства, в том числе «Калифорнийское лекарство Карла», созданное «Карлом Брауном, самым могучим мастером человеческих микробов».[1944]

Брауна было трудно игнорировать, но он оказался всего лишь рингмейстером. У него был целый цирк, или, на самом деле, несколько цирков, поскольку контингент, выступивший с фермы Кокси в Массиллоне, был лишь одним из многих. У армии был оркестр и горнист. В ней был Оклахома Сэм, ковбой и наездник с ранчо Кокси в Оклахоме. Был Оноре Джексон, который утверждал, что он метис из Канады, сражавшийся в восстании Риэля. Он сражался в восстании Риэля и одевался как метис, но, как и Кларенс Кинг, он пересекал расовые и этнические границы. Он был ребенком английских иммигрантов, получил высшее образование в Университете Торонто. А в армии был «Великий Неизвестный», человек-загадка, который говорил с легким акцентом, ходил прихрамывая, что все приняли за военную рану, обучал новобранцев Кокси и проповедовал социальное восстание. «Великим Неизвестным» был А. П. Б. Боццаро из чикаго, но это почти наверняка был псевдоним. Он также занимался спиритизмом и патентованной медициной, одеваясь попеременно то как индеец, то как ковбой. Кокси называл своих участников марша Commonwealers, но в прессе их называли «Армия Кокси».[1945]

Кокси предсказывал, что из Огайо в поход отправятся 100 000 человек, но на момент отправления армия насчитывала около 122 участников марша (по разным оценкам), неизвестное число которых были тайными агентами, присланными полицией Питтсбурга и Секретной службой. Марш также привлек 44 репортера, что стало его большим достижением. Как понял У. Т. Стед, публичность была гением Брауна. Привлекая широкое внимание прессы, участники марша стали, по распространенной в то время аналогии, «людьми-бутербродами» бедности, подражая городским лоточникам, которые несли доски с бутербродами, перекинутые сзади и спереди через тело. Люди Кокси рекламировали более масштабное дело. Они встретили отклик в рядах марширующих и пожертвования в их пользу, что встревожило тех, кто их высмеивал. Генеральный прокурор Ричард Олни беспокоился о Кокси больше, чем об одновременных забастовках Американского железнодорожного союза той же весной.[1946]

Дороги, которые Кокси требовал от безработных починить, грозили помешать его армии приблизиться к Вашингтону. Марширующие увязали в грязи и колдобинах, которые были обычной бедой путешественников в конце зимы и весной. Разочарование и задержки привели к ссорам за лидерство между «Великим Неизвестным» и Брауном. Кокси часто отсутствовал по делам, но в конце концов он спас Брауна от мятежа армии и изгнал «Великого неизвестного», который шел впереди марша, собирая средства и прикарманивая выручку.[1947]

К тому времени, когда армия вышла из Аллегени и начала набирать новобранцев, были мобилизованы другие контингенты, в основном на Западе. Новобранцы Кокси всегда прибывали в основном с Запада и Среднего Запада. Участники маршей собирались в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Портленде, Денвере, Такоме и Батте, подстегиваемые местными властями, но часто получавшие спонтанную поддержку граждан. Из-за огромных безлюдных расстояний Запада участники маршей с Западного побережья и из Скалистых гор не могли идти в буквальном смысле. Вместо этого они пересаживались на товарные поезда, которых было относительно немного на большей части территории. В ответ на это компания Southern Pacific намеренно задержала лос-анджелесский контингент в техасской пустыне, к возмущению техасского антимонополиста Гова Джеймса (Большого Джима) Хогга. Когда железные дороги отказали в проезде или потребовали полную плату за проезд, чтобы перевезти застрявших коксийцев, участники марша начали захватывать и управлять поездами. В итоге они захватили более пятидесяти поездов. В других случаях железные дороги тащили марширующих вперед, чтобы избавиться от них. Захват поездов позволил федеральному правительству вмешаться, и Олни уполномочил войска арестовать контингент из Батте.[1948]

Учитывая количество войск, собранных для обороны Вашингтона, казалось, что армия Северной Вирджинии вернулась, чтобы угрожать Союзу. Войска и полиция значительно превосходили численностью участников марша, поскольку большинство жителей Запада были либо арестованы, либо еще находились в пути. Марш закончился с треском 1 мая 1894 года, когда Кокси и Браун были арестованы за нарушение Закона о территории Капитолия, который запрещал демонстрации перед Капитолием. Правительство преследовало участников марша за повреждение кустарников и газонов, а также за пронос транспарантов. Мобилизация (настоящей) армии, чтобы удержать людей на газоне, сделала администрацию Кливленда, и без того непопулярную, объектом национальных насмешек. Кокси оставил армию и вернулся в Огайо, чтобы безуспешно баллотироваться в Конгресс как популист.[1949]

Национальная пресса, большинство представителей восточной части которой приняли золотой стандарт как слово Божье, сосредоточилась на эксцентричности Кокси и его окружения, но политические идеи Кокси не были чем-то необычным. Многие из них в конечном итоге станут законом, и они уже становились государственной политикой, даже когда их высмеивали. Особенно показательны предложения западных марширующих. Келлийцы из Сан-Франциско, одним из членов которых был Джек Лондон, будущий писатель, настаивали на строительстве ирригационных канав, а не дорог. Они опирались не только на старую и прочную веру в силу общественного достояния для обеспечения американского процветания и равенства, но и на растущую веру в обязанность правительства вмешиваться в экономику, чтобы помочь простым американцам.[1950]

Много земли оставалось в общественном достоянии, но участники марша понимали, что без федеральных инвестиций она не обеспечит многих людей ни работой, ни фермами. Свободная земля сама по себе привлекала сравнительно немногих, особенно в засушливом регионе за 100-м меридианом. В 1890 году в Миссисипи было больше ферм, чем в одиннадцати дальнезападных штатах и территориях вместе взятых, а в Огайо — в два раза больше, хотя эти одиннадцать штатов занимали примерно 40 процентов всей территории страны. Число ферм, достигшее 61 000 в 1886 году, неуклонно падало до 1892 года. В 1892–1894 годах их число выросло, а затем достигло плато, после чего упало до 33 000 в 1897 году. Приусадебное хозяйство упало в 1890-х годах по той же причине, что и иммиграция: из-за экономической депрессии. Иммиграция, которая составляла 644 000 человек в 1892 году, сократилась до 244 000 человек в 1897 году, когда, по оценкам, 139 000 иммигрантов вернулись домой.[1951]

Коксеиты утверждали, что засушливый и малонаселенный Запад не будет орошаться без государственных программ и государственной помощи. Без ирригации Запад нельзя было бы возделывать. Дождь не следовал за плугом. Бум частного финансирования ирригации на Западе в период с 1887 по 1893 год обернулся крахом. Для ирригации требовался капитал, который частные инвесторы не хотели предоставлять, но с федеральной помощью орошаемое земледелие стало возможным.[1952]

Ирригация также требовала сохранения горных лесов, чтобы сохранить зимний снежный покров и постепенно спустить весенний талый снег. Администрация Гаррисона предусмотрела создание федеральных лесных резервов в законе, на который в то время никто не обратил внимания: в Законе об общих изменениях 1891 года, который был принят как попытка реформировать печально известные коррумпированные законы о культуре лесозаготовок и о пустынных землях. Уроженец Пруссии Бернхард Фернов, глава отдела лесного хозяйства Министерства сельского хозяйства США, выступал за принятие лесоводческих положений этого закона, но он понимал, что одного законодательства недостаточно. Для успешного управления необходим административный потенциал. Даже администрация Кливленда спокойно признавала это, санкционировав в 1888 году гидрографические исследования, предполагавшие федеральное финансирование. Однако Закон Кери от 1894 года использовал старую методику земельных грантов штатам для финансирования ирригационных проектов. Фрэнсис Ньюлендс, конгрессмен от штата Невада, который впоследствии станет спонсором закона о федеральном финансировании мелиорации, в начале 1890-х годов стал активно работать в Национальной ирригационной службе. Юридическая структура программы Коксита уже потихоньку формировалась на Западе. Коммонвейлеры были более прозорливы, чем их критики, и лучше понимали, что на самом деле происходит на засушливых землях.[1953]

К моменту выборов 1894 года условия 1892 года резко изменились на противоположные. Старая Демократическая партия была тяжело ранена везде, кроме Юга, — жертва депрессии, собственной беспечности, местной коррупции и неактуальности. Даже на Юге оставалось неясным, сохранят ли Бурбоны контроль над партией и сохранит ли она верность сельских белых. Популисты все еще надеялись вытеснить демократов и добиться тех успехов, которые ускользнули от них в 1892 году.[1954]

Республиканцы рассчитывали получить контроль над Конгрессом в 1894 году, и их перспективы выглядели многообещающе. Многие ведущие демократы отказались баллотироваться в 1894 году. Те, кто все же выдвинул свою кандидатуру, например, губернатор-антимонополист Джон Питер Альтгельд из Иллинойса, просил избирателей различать антимонопольных демократов, которых он уподоблял апостолам, и Кливленда, который, конечно же, был Иудой. Маккинли, готовясь к президентской гонке в 1896 году, широко агитировал за кандидатов-республиканцев. Он и другие ораторы-республиканцы говорили о неспособности демократов управлять страной.[1955]

В 1894 году избирательный маятник совершил еще одно резкое колебание, характерное для той эпохи. Демократы потеряли 125 мест, республиканцы получили 130. Двадцать четыре штата не прислали в Конгресс ни одного демократа; еще шесть — по одному. Единственный конгрессмен-демократ представлял всю Новую Англию: Джон Ф. Фицджеральд, ставший дедом Джона Ф. Кеннеди. Даже Юг послал в Конгресс несколько республиканцев. Республиканцы также получили контроль над Сенатом — 44–34.[1956]

Популисты снова испытали разочарование. Они увеличили количество голосов по стране на 42 % и, благодаря Юджину Дебсу, добились определенных успехов среди рабочих, но избрали только девять конгрессменов и четырех сенаторов. Многие из их знаменитостей проиграли: Игнатиус Доннелли в Миннесоте, губернатор Дэвис Х. Уэйт в Колорадо и Том Уотсон в Джорджии. Штаты, в которых популисты победили в 1892 году, — Канзас, Колорадо, Айдахо и Северная Дакота перешла на сторону республиканцев. Недовольные избиратели больше шли к республиканцам, чем к популистам. После выборов Кливленд напоминал кита с гарпуном; вся власть, которой он обладал, была исчерпана, и республиканцы могли схватить его и избавиться от него по истечении срока полномочий.[1957]

Продолжающиеся резкие колебания между демократами и республиканцами в сочетании с подъемом популистов скрывали значительный и последовательный дрейф в сторону централизации и усиления федеральной власти. Поскольку кливлендские демократы были дискредитированы, казалось, что независимо от того, в какую сторону повернутся выборы — в сторону республиканцев, популистов или нарождающихся демократов Брайана, — федеральное правительство будет становиться все более могущественным и все более интервенционистским. Этот процесс уже начался с медленным отказом от платного управления и ростом зарождающихся бюрократических структур в Почтовом управлении и Министерстве сельского хозяйства США.

Что делало этот процесс не таким гладким и заставляло его казаться противоречивым и непоследовательным, так это одновременное расширение третьей ветви власти — судов. Расширение судебной власти положило начало борьбе между ветвями власти, которая затрагивала власть, идеологию и саму природу управления. Столкновение законодательной и судебной ветвей власти породило идеологический водоворот, поскольку антимонопольные, трудовые и евангелические реформы, принятые Конгрессом и законодательными органами, наталкивались на сопротивление судов. Спор шел не столько о большом правительстве и малом правительстве, сколько о том, какая ветвь власти, законодательная или судебная, будет доминировать и какое определение свободного труда будет преобладать. К 1880-м годам первоначальная идеология свободного труда разделилась на отдельные течения, которые сталкивались и бушевали. Трудовой республиканизм сосредоточился на необходимости «привить республиканские принципы» к труду и экономике, в то время как либеральные судьи делали акцент на свободе контрактов и конкуренции.[1958]

II

Используя старинный язык независимости, гражданства и конституционной свободы, трудовой республиканизм подчеркивал автономию рабочих, их право определять условия своего труда и договариваться о справедливом вознаграждении за свой труд. Большинство из них по-прежнему хотели считать себя производителями, определяющими порядок выполнения работы, но считали, что меняющиеся масштабы и организация промышленного производства угрожают их правам как свободных людей и граждан. Самые воинственные из них хотели ограничить роль работодателей покупкой материалов и машин и продажей готовой продукции. Это было бы сферой деятельности капитала. Существующая система оплаты труда могла быть в лучшем случае лишь непрочным компромиссом, поскольку, когда рабочие продавали труд за зарплату, обмен приводил к подчинению и деградации, а не к свободе. Конечной целью реформ — все дальше и дальше отодвигающейся в будущее к 1870-м годам — была кооперативная собственность; до этого далекого славного дня реформаторы труда стремились ограничить рабочий день и ограничить диктат работодателей. Свобода договора стала иллюзией.[1959]

Другие реформаторы разделяли эту тенденцию республиканизма свободного труда, которая в разбавленном виде пережила Позолоченный век. Вальтер Раушенбуш, один из ведущих служителей движения «Социальное Евангелие», писал в 1913 году, что когда меньшинство держит «все возможности для существования в своем произвольном контроле», а большинство не имеет ни собственности, ни «гарантированных средств даже для работы, чтобы жить», то свобода отрицается, а не обеспечивается. Ключом к свободе было сотрудничество, а не индивидуализм.[1960]

Реформаторы труда и антимонопольщики добились значительного успеха в законодательных органах и Конгрессе. Они приняли нормативные акты, которые сократили потогонные цеха и запретили производство в доходных домах. Они приняли законы, которые требовали выплачивать работникам наличные, а не квитанции, запрещали контрактный труд, обязывали сокращать рабочий день, запрещали передавать труд заключенных частным работодателям, устанавливали целый ряд требований по охране труда и безопасности, а также регулировали работу железных дорог. Однако судьи отменили большую часть этих законов, признав недействительными более шестидесяти трудовых законов только в период с 1880 по 1900 год.[1961]

Судьи приняли совершенно иную версию свободного труда, которая основывалась на свободе договора без примесей. Особое мнение Стивена Дж. Филда по делу о скотобойне во многом изменило правила игры в суде, а влиятельные трактаты либеральных судей и ученых сделали остальное. В своем несогласии Филд подтвердил полномочия федерального правительства в соответствии с Четырнадцатой поправкой обеспечивать соблюдение единого набора прав для всех граждан. Он пошел дальше, расширив эти права на области, не упомянутые в Конституции или самой поправке. Например, Четырнадцатая поправка включала право заниматься законной деятельностью «без иных ограничений, кроме тех, которые в равной степени касаются всех людей». Государство не могло создавать ограничения доступа, не санкционируя монополии. Публично Филд исповедовал старый либеральный страх перед монополией, но в частном порядке он был большим другом и поклонником железнодорожных корпораций, которые стали воплощением монопольной власти и чьи милости он принимал.[1962]

Стивен Филд и его брат, Дэвид Дадли Филд, ведущий корпоративный адвокат, воплотили в себе противоречия либерального свободного труда. Они апеллировали к старым ценностям независимости и равной конкуренции, но оба либо работали на корпорации, либо пользовались их услугами, чей успех зависел от подавления независимости своих работников и, по возможности, устранения конкуренции. Корпорации без колебаний апеллировали к сильному правительству. Стивен Филд тщетно пытался отстоять полномочия федерального правительства против штатов в «Бойне», но он не верил, что эти расширенные полномочия могут быть надежно закреплены в представительном правительстве, которому он глубоко не доверял. Вместо этого он считал, что судебная власть — лучший защитник свободы. Судьи должны выступать в роли арбитра, определяющего допустимое. Филд и другие либеральные судьи присвоили демократический язык джексонианства, который стремился защитить многих от немногих, и превратили его в юридический словарь, который защищал немногих от многих. Превращение людей в товар было недопустимо, но превращение труда людей в товар — часть собственности, которую можно купить и продать, — было источником прогресса. Свобода стала защитой собственности. Редко когда мнение меньшинства оказывало такое влияние.[1963]

Вписывая свою версию свободного труда в Четырнадцатую поправку, Филд ссылался на Адама Смита, человека, не имевшего отношения ни к этой поправке, ни к Конституции, и смешивал республиканский свободный труд с классической политэкономией. Республиканская концепция свободного труда возникла в кустарной и сельскохозяйственной экономике, которая представляла республиканского гражданина как независимого производителя, имеющего право на плоды своего труда. Филд достаточно смягчил эту концепцию, чтобы вписать в нее идею Смита о свободе как продаже труда и закрепить в Конституции свободный труд как свободу договора. Судьи могли оценивать допустимость нормативных актов и законов по их существенному влиянию на такую свободу.[1964]

Материально-правовая процедура, применявшаяся в Позолоченном веке, была в значительной степени делом рук Томаса Кули, того самого человека, который возглавлял МТП. Он написал свой «Трактат о конституционных ограничениях, налагаемых на законодательную власть штатов Союза» (1868 г.) как раз в тот момент, когда американская экономика в постбеллумный период начала переходить к крупным фабрикам и наемному труду. Кули следовал обычной либеральной траектории: от джексонианского демократа до свободного почвенника и республиканского аболициониста. Он по-прежнему опасался «дискриминации со стороны государства», но то беспокойство, которое он раньше высказывал в отношении рабов, теперь он высказывал в отношении «священного права» на частную собственность, которое превалировало над народным суверенитетом. Он утверждал, что положения конституций штатов о надлежащей правовой процедуре накладывают «существенные» ограничения на право законодательных органов вмешиваться в права частной собственности, которые существовали в общем праве до принятия Конституции. Эти священные права собственности ограничивали народный суверенитет. Будучи старым джексонианцем, Кули осудил целый ряд законов, которые, по его мнению, дискриминировали одних и благоприятствовали другим. Он осуждал государственные субсидии частным корпорациям, законы о расовой сегрегации учащихся и законы, устанавливающие максимальную продолжительность рабочего дня. Все они были классовым законодательством. Законодательные органы не могли «отбирать собственность у одного человека и передавать ее другому». Они могли вмешиваться в права собственности только для «нужд правительства». Под собственностью он и другие либеральные судьи подразумевали не только недвижимое имущество, но и все, что имеет ценность или потенциальную ценность на рынке. Эта концепция собственности оказалась удивительно пластичной и включала в себя доходы, ожидаемые в будущем.[1965]

Цель Кули заключалась в том, чтобы ограничить полицейские полномочия штатов. Конституция не наделяла Конгресс полицейскими полномочиями; они оставались в ведении штатов. Корни правительств штатов были скорее республиканскими, чем либеральными: безопасность и благосостояние народа всегда стояли выше любого индивидуального права. Штаты не были меньшими, региональными единицами федерального правительства. На их полномочия не накладывались такие же ограничения, как на урезание индивидуальных прав. Федеральное правительство не могло ограничивать права, перечисленные в Билле о правах, но в рамках Тринадцатой, Четырнадцатой и Пятнадцатой поправок правительства штатов все же могли это делать, поскольку полномочия штатов основывались на иных принципах. Именно поэтому в трактате Кули основное внимание уделялось штатам, а не федеральному правительству, но ограничение одного вида государственной власти влекло за собой сопутствующее расширение другого вида государственной власти. Именно суды, а не законодательные органы, избранные народом, должны были решать, что допустимо, и их стандарты не обязательно должны были соответствовать статутному или конституционному праву.[1966]

Определив свободу как возможность распоряжаться «собственностью» — либо трудом, либо капиталом, — либеральные судьи превратили ограничения на собственность в потенциальные посягательства на свободу. В зависимости от судьи или обстоятельств, все, что ограничивало свободу договора — законы о лицензировании, определенные виды санитарных норм, забастовки, бойкоты или закрытые цеха, — становилось юридическим эквивалентом рабства. Такие ограничения нарушали либо права работников на призвание, либо свободу граждан использовать собственность по своему усмотрению. Старая защита от конфискации имущества без соблюдения процессуальных норм трансформировалась в «право» капитала на справедливую ожидаемую прибыль от инвестиций.[1967]

Книга Кристофера Тидемана «Неписаная конституция Соединенных Штатов», вышедшая в 1890 году, показала обширную надстройку, которую либералы возвели на фундаменте Филда и Кули. Тидеман распространил аргументацию на Конституцию и ознаменовал собой расширение все более жесткого, оборонительного и вызывающего либерализма. Вместе решения Филда и трактаты составили основные тексты того, что стало называться материальным надлежащим процессом.[1968]

«Неписаная Конституция Соединенных Штатов» раскрывает амбиции и размах материального процесса и обоснование права, созданного судьей. Тидеман призвал судей копать под законом, чтобы понять, что «те же социальные силы, которые создают и развивают этику нации, создают и развивают ее право. Материальное право — это, по сути, не что иное, как моральные правила, которым обычно и привычно подчиняются массы и соблюдение которых судами необходимо для достижения морального блага». Судьи определяли, что считать моральными правилами общества. По мнению Тидемана, естественное право — это то, что, по мнению судей, люди считают естественным правом, и такие права становятся основой закона и частью «неписаной», а также писаной Конституции. Фактическая Конституция, утверждал он, была лишь скелетом; плотью и кровью была «неписаная Конституция», которая на практике была в основном работой Верховного суда. Тидеман не был оригиналистом; он признавал, что Конституция менялась с течением времени. Он утверждал, что изменения, проясненные судьями, отражают развивающуюся мораль нации.[1969]

До тех пор пока laissez-faire «контролировал общественное мнение», суды могли ограничиваться формальными положениями Конституции. Но теперь, «под влиянием экономических отношений, столкновения частных интересов, конфликтов труда и капитала, старое суеверие, что правительство обладает властью изгонять зло с земли», всплыло на поверхность, поставив под угрозу «все эти так называемые естественные права». В чем опасность? «Многие профессии и занятия запрещаются, потому что их преследование наносит некоторым ущерб, а многие обычные занятия превращаются в государственные монополии». Социалисты и коммунисты вызывали тревогу у «консервативных классов», которые опасались тирании, «более неразумной, чем любая из тех, что прежде испытывал человек, — абсолютизма демократического большинства». В таких условиях Тидеман аплодировал судам за то, что они используют естественные права «как право налагать свой интердикт на все законодательные акты, которые вмешиваются в естественные права человека, даже если эти акты не нарушают никаких специальных положений Конституции».[1970]

К 1890-м годам экспансивный подход либеральных судей к праву достиг головокружительных масштабов. Взяв на вооружение классическую экономическую теорию, они применили доктрину материального процесса, чтобы закрепить набор экономических законов, которые не могло отменить ни одно демократическое правительство; они превратили метафорическое естественное право в свод фактических законов, созданных судебной властью. Они рассматривали свободу договора, открытую конкуренцию и laissez-faire как часть Конституции. Судьи обосновывали свои юридические заключения, ссылаясь на законы природы и «законы» рынка, хотя ни того, ни другого нельзя было найти ни в законодательных актах, ни в общем праве.[1971]

Надлежащее судебное разбирательство не восторжествовало в одночасье; ему пришлось бороться не только с трудовым республиканизмом, но и с сохраняющейся силой Salus populi и полицейских полномочий штатов и ограничений, которые они накладывали на права личности. Когда Верховный суд в деле «Мунн против Иллинойса» (1877 г.) поддержал железнодорожные правила и отказал в судебном пересмотре обоснованности тарифов, установленных комиссиями штатов, Филд снова выразил несогласие. Он еще не был в большинстве; регулирующие законы возобладали.[1972]

Дело Джейкобса (In re Jacobs, 1885) стало первым из детей Бойни. Апелляционный суд Нью-Йорка отменил закон 1884 года, который использовал полицейские полномочия штата, чтобы запретить производство сигар в потогонных цехах во имя общественного здоровья. Сэмюэл Гомперс описал условия, послужившие основанием для принятия этого закона, в своих показаниях в 1883 году перед сенатским комитетом по отношениям между трудом и капиталом. Работодатели снимали жилье и сдавали его в субаренду, размещая семьи в квартирах с одной комнатой и одной спальней. Самые большие комнаты были размером 12 на 9 футов, с потолками высотой около 8 футов. Они снабжали каждую семью табаком, который муж, жена и, как правило, дети скручивали в сигары. В комнатах было полно сушильного табака. Дети работали, играли и ели среди него. Гомперс описывал условия как «самые жалкие… которые я видел за всю свою жизнь». Так жили почти две тысячи семей в Нью-Йорке. Производители сигар зарабатывали деньги на аренде комнат и еще больше — на производстве сигар. Газета New York Staats Zeitung осуждала производителей, делающих деньги «за счет здоровья, морали и мужественности своих рабочих, и система таким образом становится еще более неприятной. Эта система не только наносит материальный ущерб многим; обогащая немногих, она является социальным и экономическим злом».

Гомперс выступал за принятие закона, запрещающего эту систему. Теодор Рузвельт, в то время молодой республиканский член Ассамблеи, который был потрясен условиями, показанными ему Гомперсом, провел законопроект через законодательное собрание Нью-Йорка. Казалось бы, это классический пример регулирования во имя Salus populi, но Апелляционный суд Нью-Йорка расценил его иначе. Суд отклонил как первоначальный, так и последующий закон как превышающий законные полицейские полномочия штата и ущемляющий свободу договора и свободный труд. В деле in re Jacobs суд защитил потогонный труд, рассматривая жилой дом как сруб, семьи иммигрантов как многочисленных городских пионеров, а производителя сигар как ремесленника, «который занимается вполне законным ремеслом в своем собственном доме». Закон лишал потного рабочего «его собственности» и «его личной свободы», заставляя его покинуть свою собственную «мастерскую» и отправиться на фабрику, где он будет находиться во власти своего работодателя. Подобно Горацио Элджеру, суд действовал так, будто индустриализм не изменил ничего существенного и экономика по-прежнему состоит из открытой конкуренции между мелкими независимыми производителями.[1973]

Джейкобс положил начало ожесточенной борьбе за право штатов регулировать условия труда. Самое сокрушительное поражение такие попытки потерпели только в 1905 году, когда Верховный суд постановил в деле «Лохнер против Нью-Йорка», что статья о надлежащей правовой процедуре Четырнадцатой поправки содержит косвенную гарантию «свободы договора». Штат не мог регулировать количество часов работы пекарей.[1974]

В 1880-х и 1890-х годах реформаторы труда продолжали одерживать победы в законодательных органах штатов, но проигрывали их в судах. В деле Godcharles v. Wigeman суды Пенсильвании отменили законы, запрещавшие выплачивать рабочим зарплату в виде купонов, погашаемых только в магазинах компании. По мнению суда, закон нарушал свободу договора между работниками и работодателями и накладывал на обоих «клеймо рабства». Кроме того, закон нарушал материальные процессуальные права работодателей на использование их собственности по своему усмотрению.[1975]

В некоторых случаях Верховный суд даже не удосужился обратиться к статутному праву, чтобы наказать профсоюзы. Например, в деле Дебса (1895) Верховный суд наделил исполнительную власть полномочиями защищать межгосударственную торговлю от трудовых конфликтов, хотя Конгресс никогда не принимал закона, разрешающего такие действия.[1976]

Когда суды нацелились на действия организованной рабочей силы, они атаковали саму идею профсоюзов. Поддерживая приговор инженеру, отказавшемуся сдвинуть с места поезд, судья Уильям Говард Тафт в деле Toledo, Ann Arbor Rwy Co. v. Pennsylvania Co. (1893) решил, что законное действие отдельного рабочего — уход с работы — становится незаконным в составе комбинации. Верховный суд подтвердил это решение в деле ex parte Lennon (1897). Тафт постановил, что любая забастовка против железных дорог или других перевозчиков общего пользования была вредной для общества и незаконной, независимо от того, было ли в ней принуждение или нет.[1977]

III

Судьи считали свои решения, касающиеся свободы договора, беспристрастными и отвергали любые попытки помешать людям следовать своему призванию, независимо от того, чей бык был убит. Суды признавали недействительными законы, регулирующие продолжительность рабочего дня, условия труда, даже многие законы, защищающие женщин и детей, но они также признавали недействительными законы, которые пытались создать лицензионные и образовательные барьеры для входа в профессию. Все эти законы, по их мнению, делали рынок менее эффективным, а значит, в долгосрочной перспективе вредили общественному благосостоянию.[1978]

Оценка законов по их вкладу в свободу рынка давала судьям значительную свободу действий при принятии решений о том, какие нормативные акты суды будут поддерживать, а какие — признавать недействительными. Прикрываясь идеей сдерживания правительства, суды устанавливали новые широкие правительственные полномочия. Они отменяли решения местных властей и всенародно избранных законодательных органов. По мере того как судьи расширяли федеральную юрисдикцию, проблемы возникали уже не только тогда, когда ответчики доказывали, что их приговоры неконституционны. Истцы могли подавать иски о наложении судебного запрета. Это стало характерной чертой «правительства через запрет», которое так эффективно использовалось против рабочих. Для обеспечения исполнения запретов судьи могли задействовать вооруженные силы государства.[1979]

Судьи настаивали на том, что корпорации отличаются от профсоюзов и должны измеряться по другим стандартам. Либеральные теоретики права апеллировали к преимуществам эффекта масштаба, который увеличивает богатство страны. Профсоюзы, утверждали они, лишь создавали нестабильность и неэффективность и ограничивали доступ к занятости. Судебная позиция оставалась спорной, но, по крайней мере, до 1897 года суды терпимо относились к соглашениям предпринимателей о неконкуренции. Иногда суд постановлял, что тресты, о которых идет речь, например, Сахарный трест, могут контролировать национальные рынки, но до тех пор, пока их производственные центры в основном находятся в пределах одного штата, они не подпадают под федеральную юрисдикцию. В других случаях суды утверждали, что тресты выражают естественный закон, «который выше законов, созданных человеком», и федеральные законы не должны противоречить естественному закону или мешать его выражению. При этом суды постоянно запрещали соглашения, которые, по их мнению, препятствовали вхождению в бизнес посторонних лиц. Конгресс создал некоторые из этих споров и путаницы, оставив законодательство двусмысленным и предоставив судам решать его смысл, апеллируя к правилу разумности общего права.[1980]

Судебное навязывание либеральной свободы труда и свободы договора в отношении рабочих и их профсоюзов имело большую и неожиданную оговорку. Суды продолжали апеллировать к доктринам общего права о «хозяевах» и «слугах», которые шли вразрез со свободой договора. Противоречия дали судьям еще большую свободу выбора доктрин, так что работники и их профсоюзы часто оказывались в ситуации «решка — я выиграл, голова — ты проиграл». С одной стороны, суды наделяли работников правом собственности на их труд, но с другой — они же наделяли работодателей правом собственности на труд своих работников. Действия работников, которые лишали работодателей этого труда, незаконно лишали их собственности. Суды исходили из того, что компании имеют право на лояльность и послушание своих «слуг»; действия работников, угрожающие этому праву, могли быть признаны незаконными. Суды санкционировали право работодателей обращаться в суд с ходатайством о применении государственного насилия против организационных усилий работников.[1981]

Суды вышли за рамки общего права и стали использовать статутные законы, принятые для сдерживания корпораций, против бастующих рабочих, которые, по мнению судей, действовали в рамках комбинаций, ограничивающих торговлю. Антитрестовский закон Шермана стал практически мертвой буквой в отношении корпораций на протяжении большей части 1890-х годов, но профсоюзы, которые не были изначальной целью этого закона, стали его мишенью. Суды могут очищать законы от содержания и наполнять их новым смыслом. Из тринадцати решений, в которых ссылались на антимонопольное законодательство в период с 1890 по 1897 год, двенадцать касались профсоюзов. Десять из них были вынесены во время Пулмановской забастовки. Антитрестовский закон Шермана быстро стал плодовитым источником запретов, которые калечили труд. Даже дело U.S. v. Trans-Missouri Freight Association, 166 U.S. 290 (1897), которое отменило соглашение Межгосударственной торговой комиссии о максимальных и минимальных тарифах, установленных железными дорогами, и стало плохой новостью для железнодорожных трестов, оказалось еще хуже для профсоюзов. Постановление о том, что любое соглашение, ограничивающее торговлю, является незаконным, открыло дверь для еще более широкой атаки на профсоюзы. Все забастовки, ipso facto, могли быть обвинены в ограничении торговли. Список запрещенных видов трудовой деятельности будет расти до самого двадцатого века.[1982]

Суды аналогичным образом изменили МТП. Учитывая приверженность федеральных судов к конкуренции и свободе договора, удивительно, что судьи не отменили его полностью. Вместо этого они превратили его в источник судебной власти. Первым главой агентства был Чарльз Кули, но к 1890-м годам он начал испытывать тревогу по поводу либерального судебного левиафана, который он помог создать. Он назначил экономиста Генри К. Адамса главным статистиком. Хотя Адамс уже не был радикалом, он оставался противником судебного либерализма и laissez-faire. Вместе Кули и Адамс стремились превратить МТП в административное агентство, которое рассматривало бы споры, обеспечивало соблюдение процессуальных норм и устанавливало факты. Суды отказались это сделать. Они в значительной степени лишили комиссию административных полномочий, узко истолковали ее полномочия и взяли на себя большую часть ее функций.[1983]

Тем не менее не все нормативные акты падали. Суды одобряли нормы, которые охватывали «внешние факторы», не зависящие от рынка. Они также поддерживали, часто весьма произвольно, некоторые ограничения на продолжительность рабочего дня, основанные на соображениях охраны здоровья и безопасности. В 1898 году в деле Холден против Харди Верховный суд подтвердил конституционность законодательства штата Юта, предписывающего восьмичасовой день для шахтеров, постановив, что штаты «имеют право изменять свои законы таким образом, чтобы они соответствовали желаниям граждан, которые они могут посчитать наилучшими для общественного благосостояния». Судьи оставили в силе множество законов, регулирующих права собственности, — от правил землепользования до противопожарных норм и строительных норм.[1984]

В целом решения либеральных судей способствовали заметному расширению государственной власти в 1890-х годах и в двадцатом веке. Суды делали это как при содействии Конгресса, так и без него. Если законодательные органы узаконивали свою власть, апеллируя к выборам и воле народа, то судьи апеллировали к Конституции, естественному праву, классической экономике, общему праву и тому, что, по мнению судей, являлось истинными интересами народа. Судьи и суды стали основными объектами государственного строительства, выполняя в Соединенных Штатах функции, которые в других странах выполняли бюрократии. Верховный суд отменял старые практики и четкие прецеденты. Критики утверждали, что судьи присваивают себе полномочия, принадлежащие другим ветвям власти. Вопреки существующим прецедентам, Верховный суд США в деле Поллок против Farmers’ Loan & Trust Co. (1895) признал неконституционным недавно принятый федеральный подоходный налог, поскольку он являлся прямым налогом, требующим невозможного распределения по штатам. Противники расценили это решение как посягательство судебной власти на полномочия Конгресса в области налогообложения, которыми его наделила Конституция. Судебный империализм и требования соблюдения процессуальных норм стали настолько крайними, что даже Кули взбунтовался.[1985]

Широкий спектр инструментов толкования, используемых судом, сделал некоторые важные решения настолько непрозрачными, что трудно было понять, как судьи пришли к своим выводам. Решение суда по делу «Санта-Клара против Саузерн Пасифик» (1886 г.) стало победой железных дорог, поскольку в нем была принята идея корпоративной индивидуальности. В деле Санта-Клара Верховный суд без обсуждения и споров постановил, что в отношении начисления налогов к корпорациям в Калифорнии применяется положение о равной защите. Однако в самом решении ничего не говорилось о статусе корпораций как лиц. Это было сделано в предисловии к решению, написанном судебным репортером, и в нем не было сформулировано, что может включать в себя статус личности.[1986]

В своем первоначальном решении окружного суда Филд утверждал, что дифференцированные налоги, установленные округами Калифорнии для Southern Pacific, были незаконными, поскольку нарушали права акционеров-физических лиц корпорации. Он не утверждал, что железные дороги могут избежать регулирования штата, которое отличается от регулирования, применяемого к другим лицам в штате; он также не говорил, что железные дороги, зафрахтованные в одном штате, имеют иммунитет от регулирования в другом.[1987]

В двадцатом веке статус корпоративной личности не представлял особых препятствий для реформ и регулирования. Верховный суд поддержал государственное регулирование корпораций, которые не имели никаких прав, кроме тех, что были закреплены в уставах, создающих их. Суд проводил различие между корпорациями как искусственными лицами и правами граждан, которые являются физическими лицами. Но постепенно, без четкого обоснования и аргументации, ограниченный характер решения расширялся и продолжал расширяться.[1988]

Суды смирили трудовой республиканизм и антимонополизм, но не смогли подавить оппозицию материальному процессу. В середине прошлого века Оливер Уэнделл Холмс-младший, сын врача, поэта и интеллектуала из Новой Англии, который когда-то был соседом Уильяма Дина Хоуэллса, был судьей Верховного судебного суда Массачусетса. Он начал сомневаться в предпосылках не только судебного либерализма, но и теорий естественных прав и абсолютных прав собственности. Он стал рассматривать право как социальную конструкцию. «Жизнь закона», — заявил Холмс, — «не логика, а опыт». Под опытом Холмс подразумевал не обычаи, закрепленные в общем праве, а историю. В своем несогласии в 1896 году он утверждал, что «самое поверхностное прочтение истории промышленности» показывает, «что свободная конкуренция означает комбинацию, а организация мира, происходящая сейчас так быстро, означает постоянно растущую мощь и масштабы комбинации. Мне кажется бесполезным противостоять этой тенденции. Независимо от того, благоприятна ли она в целом, как я считаю, или пагубна, она неизбежна». Став ведущим критиком либеральной судебной системы, Холмс вряд ли стал поддерживать труд. Он также мог постановить, что незаконный сговор имел место, даже если вовлеченные в него люди сотрудничали для совершения действия, которое само по себе не было незаконным. Ирония судебного империализма конца XIX века заключалась в том, что он создавал инструменты, прецеденты и процессы, которые впоследствии могли быть использованы в совершенно иных целях.[1989]

Либеральное закрепление классической экономики в законодательстве произошло как раз в тот момент, когда подрастающее поколение экономистов разрушало старые доктрины. Интеллектуальная битва между старыми либералами и поколением ученых, вышедших из немецких аспирантур, продолжалась с 1880-х годов. К 1890-м годам либералы и классические экономисты проиграли интеллектуальную битву, хотя их идеи по-прежнему господствовали на судебных заседаниях. Судьи апеллировали к экономической теории, которую большинство экономистов уже считали устаревшей и заброшенной. Уильям Грэм Самнер отступил в социологию. Суды открыли ворота судебной крепости, заманили политически побежденных внутрь и оградили их набором устаревших, дискредитированных и отвергнутых убеждений, которые теперь опирались в основном на судебный авторитет.[1990]

23. Эпоха заканчивается

Президентская кампания 1896 года стала последней в XIX веке, последней, в которой ведущим претендентом на номинацию был ветеран Гражданской войны, и первой с 1876 года, которая проходила в разгар экономической депрессии. Уильям Маккинли, претендент на республиканскую номинацию, служил в Двадцать третьем Огайском полку под командованием подполковника Резерфорда Б. Хейса. Глубокое наследие войны еще оставалось, но вопросы 1866 года — расовое равенство, защита прав чернокожих на Юге и политика в отношении индейцев — уходили с национальной сцены, хотя ни в коем случае не исчезли полностью.[1991]

Однако люди, которые доминировали на этой сцене, исчезали. В начале 1890-х годов поколение, которое либо приняло свободный труд, либо ухватилось за его удивительные, хотя и неуловимые возможности, стало уходить на второй план — кто-то умер, кто-то был измотан и обескуражен, кто-то просто перестал быть актуальным. В 1892 году Джей Гулд был очень богат, очень болен и очень ненавидим. Он был лицом американского финансового капитализма и одним из нескольких лиц, которые американцы надели на монополию.

Последние годы жизни Гулда были отмечены поражениями и пирровыми победами. Победив Чарльза Фрэнсиса Адамса в борьбе за контроль над Union Pacific Railroad, он обнаружил, что плоды его победы гниют в его руках. Попытка Гулда вместе с Дж. П. Морганом организовать еще один картель западных магистралей, чтобы управлять тарифами и конкуренцией, провалилась. Он сохранил контроль над прибыльной нью-йоркской «Эль», Манхэттенской железной дорогой, но не смог получить разрешение на добавление третьего пути, который разрушил бы Бэттери-парк, развалил Бродвей и, по словам «Пулитцеровского мира», «закрыл бы доступ воздуха и солнечного света тысячам жителей центра города».[1992]

Свежий воздух и солнечный свет были крайне важны для борьбы с туберкулезом, а Гулд умирал от него. Он не мог спать и едва мог есть. Его дочь читала ему вслух Твена, Диккенса и Скотта. Пока она спала, слуга наблюдал за тем, как Гулд часто вышагивает перед своим особняком на Пятой авеню, напротив отеля «Виндзор» и его уличных пижонов. В начале декабря 1892 года, через месяц после президентских выборов, он умер дома в своей спальне.[1993]

Поколение уходило из жизни. В отличие от Гулда, о большинстве из них не вспомнят еще долго после того, как их не станет, если только они не прикрепят свои имена к учреждениям, которые переживут их. Лиланд Стэнфорд, которого Карнеги хвалил за основание университета в 1885 году, умер в начале лета 1893 года. Он оставил свое наследство, которое Соединенные Штаты отсудили в попытке вернуть долги Центральной Тихоокеанской железной дороги, чтобы основать университет, названный в честь его умершего сына. Джозеф Пулитцер выжил, но ослеп и озлобился, отошел от активного управления газетой New York World, влияние которой угасло с приходом к власти еще более богатого и эпатажного владельца газет Уильяма Рэндольфа Херста.[1994]

В 1889 году Бенджамин Харрисон назначил Фредерика Дугласа министром на Гаити, но, хотя Дуглас оставался энергичным, его возможности в Америке времен джима Кроу были ограничены. В 1892 году он опубликовал новую, обновленную версию своей знаменитой автобиографии. В ней ничего не говорилось о линчеваниях, которые в то время начали добавлять новый набор возмущений и ужасов Юга к десятилетиям возмущений и ужасов. Дуглас был прошлым. Ида Б. Уэллс, Букер Т. Вашингтон и У. Э. Б. Дюбуа были будущим.[1995]

В 1892 году Элизабет Кэди Стэнтон выступила с речью «Одиночество себя» на съезде по вопросам избирательного права, показав, что, по крайней мере, в ней самой, старый либеральный поток течет неразбавленным. Она провозгласила «индивидуальность каждой человеческой души; нашу протестантскую идею, право на индивидуальную совесть и суждение[sic]: нашу республиканскую идею, индивидуальное гражданство». Самостоятельность женщин, как и мужчин, а не социальные отношения любого рода, была первостепенной. Женщина «как личность должна полагаться только на себя». Она обратилась к переосмыслению библейских текстов: «Женская Библия» — феминистская критика христианской доктрины и ее подчиненного положения женщин. Она заявила, что женщины должны освободиться от своих суеверий, прежде чем избирательное право принесет им какую-либо пользу. Фрэнсис Уиллард, убежденная в том, что Социальное Евангелие является силой добра в мире, дезавуировала книгу, не отрицая при этом работу Стэнтон в интересах женщин. Лидеры избирательного права в целом оттолкнулись от Стэнтон, но Сьюзен Б. Энтони поддержала ее.[1996]

Уиллард склонялась к христианскому социализму, который она называла «евангельским социализмом». В начале 1892 года она председательствовала на встрече в чикагском реформистском клубе «Сансет» на тему «Как бы вы подняли массы?». Будучи союзницей рыцарей, она выразила неудовольствие по поводу подъема среднего класса. Она задалась вопросом, не следует ли изменить постановку вопроса, и заявила, что «массы сообщают нам, что они поднимаются, и через десять лет я не думаю, что [сегодняшний] вопрос будет актуальным».[1997]

Социализм самого Уилларда вряд ли был революционным. Он проистекал из евангелизма, отвращения к материализму и стремления к сотрудничеству, а не к конфликту между классами: «В каждом христианине есть социалист, а в каждом социалисте — христианин». Среди участников дискуссии была Джейн Аддамс, соучредительница Hull House, которая все еще развивалась как молодой реформатор. Она еще не была готова осудить существующее положение вещей как несправедливое. В аудитории присутствовала Флоренс Келли, также жительница Халл-Хауса, которая была уверена, что социальный порядок несправедлив, и была полна решимости что-то с этим сделать.[1998]

Генри Адамс казался одним из самых маловероятных американцев, отступивших от либеральных истин, но смерть жены, Кловер, деморализовала его и, как он понимал, лишила его привязанности. Он продолжал плодотворно работать, написав свою «Историю Соединенных Штатов Америки» во времена администраций Томаса Джефферсона и Джеймса Мэдисона, но теперь он был мужчиной средних лет, влюбленным в Лиззи Камерон, гораздо более молодую, скучающую, несчастную и красивую жену Дж. Дональда Камерона, богатого и не слишком способного сенатора-республиканца от Пенсильвании. Адамс путешествовал по миру, но его снова тянуло к Лиззи и отношениям, которые, как он понимал, никогда не будут завершены и которые делали его смешным. Отказавшись от нее как от друга, он сделал еще один шаг к тому, чтобы отделиться от общества Позолоченного века. Он уже начал писать книгу «Образование». Со свойственной ему иронией он стал называть себя «консервативным анархистом» и написал речь для сенатора Камерона, в которой осуждал золотой стандарт.[1999]

Лиззи Камерон была племянницей Уильяма Текумсеха Шермана, который умер в феврале 1891 года, в тот же год, что и Сара Виннемукка, чья недолгая слава прошла. Резерфорд Б. Хейс, отвергнувший красноречивые мольбы Виннемукки за свой народ, все больше беспокоился о том, что Соединенные Штаты превращаются в плутократию, но он был уже стар и готов присоединиться к своей любимой покойной жене Люси. В январе 1893 года он так и сделал. Джеймс Г. Блейн, который ни на минуту не задумывался о плутократии, умер вскоре после этого. Джон Хэй был в роли гребца.[2000]

К 1891 году Кларенс Кинг начал вести двойную жизнь: как Кларенс Кинг, успешный ученый и неудачливый бизнесмен, и как Джеймс Тодд, носильщик Пулмана и светлокожий чернокожий мужчина. Он выдумал Тодда, чтобы жениться на вольноотпущеннице Аде Коупленд, которая жила в Бруклине. Он завел с ней семью, но ни она, ни их дети не знали о его существовании в качестве Кинга. Его предполагаемая жизнь в путешествии в качестве носильщика Пулмана объясняла его длительные отлучки. Чтобы содержать себя и свою семью, он занимал все большие суммы денег у Хэя.[2001]

Век завершался с бешеной и, казалось, разрушительной скоростью. Новое поколение оплакивало неудачи и ограничения поколения, чьей основой был свободный труд. Генри Кэбот Лодж и Теодор Рузвельт возвышались в Республиканской партии, которая не привыкла быть в меньшинстве. В Демократической партии молодой конгрессмен из Небраски Уильям Дженнингс Брайан научился оседлать антимонопольную волну. Не было уверенности в том, что кто-то сможет взять под контроль перемены, охватившие нацию, но было ясно, что эти люди стремились к этому, хотя вряд ли они казались готовыми своим современникам.

Миссис Шуйлер Ван Ренсселаер, ведущий критик в области искусства и архитектуры и представительница известной нью-йоркской семьи, составила карту изменений, закодировав их цветами, которые обозначали не расу, а скорее пол и класс Нью-Йорка. В феврале 1895 года она написала для «Сенчури» статью под названием «Люди в Нью-Йорке». Нью-Йорк, утверждала она, позволяет человеку «увидеть то, что стоит увидеть, и что нельзя увидеть в другом месте». Манхэттен имел специфическую пространственную структуру. Двигаясь с юга на север, можно было найти места для зарабатывания денег, места для траты денег и места для проживания. Каждая область была отмечена цветом. Толпы людей в центре города были «необычайно черными… обычная одежда мужчин». Лишь ненадолго их скрашивали «сотни девушек, названных так из-за их маленьких щелкающих машинок», девушек-печатальщиц, которые работали среди мужчин. После Канал-стрит «нижние юбки становятся все более и более многочисленными», доминируя за пределами Четырнадцатой улицы. Мужчины зарабатывали деньги, женщины их тратили. Ван Ренсселаер судил о происхождении по одежде. Неряшливость наводила на мысль о пригородах; унылая обшарпанность и наивные попытки дешево копировать моду свидетельствовали о бедности и молодых работницах. По европейским меркам, даже зажиточные люди одевались слишком ярко, а материалы были слишком дорогими для улиц. Хотя ньюйоркцы ходили пешком больше, чем европейцы, самые богатые не были пешеходами. Чтобы увидеть их, «нужно посетить Центральный парк в приятный полдень».[2002]

Она считала, что жители Нью-Йорка, хотя их и нельзя назвать вежливыми, более вежливы, чем европейцы. Они с удовольствием отвечают добротой на доброту, грубостью на грубость. В городе отсутствовали как европейские типы, так и европейские манеры. Слуги не были подневольными, солдат не было, пижонов было меньше и они были моложе, вдовцов было мало. Она утверждала, что самыми определяющими типами были американская девушка и молодая матрона, которых определяли «деньги, хороший вкус, неагрессивное самодовольство и та законченная физическая форма, которую в просторечии называют стилем».[2003]

Лишь в конце своего исследования она напрямую затронула тему классов, «крайности богатства и бедности… горько выраженные в контрасте между тем, что называют Верхним и Нижним Нью-Йорком». Она считала, что таких крайностей нет нигде, кроме Лондона, но ей следовало бы узнать больше. Они существовали в Чикаго, Сан-Франциско, Бостоне, Новом Орлеане и других американских городах и сельской местности, особенно южной. Миссис Шуйлер Ван Ренсселаер, так она обычно называла себя, похоже, пошла по либеральному пути, приписывая бедность и порок беднякам. Она утверждала, что «половина пьянства в Нью-Йорке происходит от расточительности и плохой кухни в домах бедняков», но потом остановилась. Бедняки, настаивала она, ищут работу, но не могут ее найти. Они живут по принципу «от руки до рта», а на дневную зарплату покупают «день тяжелого пропитания». Средняя зарплата работающих женщин, некоторые из которых содержали мужчин и детей, составляла шестьдесят центов в день, и многие из них, например швеи, работали с четырех утра до одиннадцати вечера. «Где, — спрашивала она, — лежит настоящая ответственность за убогость Нижнего Нью-Йорка?»[2004]

Не все воспринимали бедственное положение бедняков именно так. Century оставался голосом респектабельных классов, и в 1895 году мэр Индианаполиса написал его редактору, заявив, что «бродяжничество — величайшее проклятие, которое когда-либо знала эта страна, за исключением рабства и алкоголизма». Он призвал вернуть столб для порки. Он не упоминал о тяжелых временах; бродяги сами себя породили.[2005]

В 1895 году Юджин Дебс отпраздновал свой сороковой день рождения в тюрьме Вудстока, отбывая наказание за неуважение к суду. Впоследствии он представит это время как мифический центр своей политической жизни. Здесь у него открылись глаза, здесь он принял классовую борьбу. Здесь Виктор Бергер, лидер социалистов из Милуоки, принес ему «Капитал» Маркса. Но социализм Дебса ни в 1895 году, ни позже не был социализмом Маркса, а в 1895 году он вообще не был социалистом. В тюрьме он отвергал социализм, «который мерит всех по одной мерке», а вместо этого желал системы, которая позволяла бы каждому человеку иметь «возможность продвинуться вперед до самых пределов своих способностей». До 1895 года он отказывался принимать ярлык социалиста. Однако он презирал систему конкуренции. Он требовал ее свержения, но его революционным идеалом оставалась американская революция. Его ценностями оставались старые протестантские ценности, а Линкольн оставался его героем. Но мир Линкольна, признавал он, исчез; большой бизнес настолько изменил экономическую систему, что прежние добродетели не приносят никакой награды.[2006]

То, что думал Дебс, имело значение; его популярность только возросла после событий в Пулмане. Когда он вернулся в Чикаго после освобождения из тюрьмы, более чем стотысячная толпа собралась под проливным ноябрьским дождем, чтобы поприветствовать его. Он обратился к собравшимся, воззвав к «духу 76-го» и ценностям Декларации независимости. Страна и ее правительство были захвачены. «Что, — спросил Дебс, — нужно делать?» Он не выступал с революционным призывом. Он выступал за политику и власть, которой обладает народ: избирательный бюллетень. Как Дебс будет использовать свою огромную популярность, стало политическим вопросом 1896 года.[2007]

I

Вопрос о том, что делать, был не только политическим, но и философским. Уильям Дин Хоуэллс относился к нему серьезно. Он симпатизировал популистам и флиртовал с социализмом, хотя продолжал голосовать за республиканцев. Как и многие американцы, он так и не смог полностью совместить свои голоса и симпатии.

В период с 1894 по 1896 год Хоуэллс опубликовал три эссе на темы свободы, равенства и братства. Как попытки переосмыслить демократические ценности, американский республиканизм и идеи великих революций Просвещения с точки зрения индустриального общества, они заслуживают внимания, даже несмотря на то, что, как он сардонически писал, «взорвались, как мокрый фейерверк». То, что популярные журналы публикуют подобные эссе вдумчивого американского писателя, говорит о том, насколько кризис привел к пересмотру существующих ценностей.[2008]

Первое эссе Хоуэллса было посвящено вопросам равенства; он озаглавил его «Являемся ли мы плутократией?». Он принял как данность растущее неравенство богатства в Соединенных Штатах; его интересовал более абстрактный вопрос. Является ли всеобщее стремление к богатству среди всех классов и организация экономики для удовлетворения этих желаний плутократией, а не демократией? Он полагал, что в стране не может быть двух наборов ценностей, один из которых относится к экономике, а другой — к политике. Он считал, что ценности капитализма и демократии противоположны и что американцы должны выбирать между ними. Его логика напоминала логику Сэмюэля Гомперса, который говорил: «Никогда еще не существовало совпадающих друг с другом автократии в магазине и демократии в политической жизни».[2009]

Однако Хоуэллс отличался от Гомперса, поскольку считал, что почти всех американцев, богатых и бедных, можно назвать плутократами, поскольку они согласны с существующей экономической системой. «Независимо от того, разбогатеет он или нет… — писал Хоуэллс, — человек, который платит зарплату в надежде на прибыль для себя, — плутократ, и человек, который принимает зарплату на таких условиях, считая их правильными, в принципе тоже плутократ; ведь оба одобряют получение денег, которые не заработаны, и соглашаются с единственным механизмом, с помощью которого выигрываются большие состояния или увековечивается поклонение богатству». Это была претензия интеллектуала.[2010]

Демократические ценности не проникли в промышленность, но плутократические ценности вторглись в политику, несмотря на расширение избирательного права. «Если голоса покупаются и продаются, — утверждалось в эссе, — то в нашу политику все равно приходит дух делания денег, плутократии; и если изменились мотивы тех, кто стремится занять государственную должность, если люди стали стремиться к ней ради выгоды, а не ради чести, то мы более плутократичны, чем были, когда были менее демократичны». Провал американской демократии зафиксирован в согласии народа с плутократией: «Если у нас есть плутократия, то отчасти потому, что богатые хотят ее, но бесконечно больше потому, что бедные выбирают ее или допускают ее».[2011]

Второе эссе Хоуэллса, «Природа свободы», появилось в «Форуме» в 1895 году. Он отказался от своего собственного либерализма времен Гражданской войны, когда, будучи консулом в Венеции, считал бедных итальянцев трогательно наивными, думая, что свобода принесет им «безопасность от нужды и страха нужды». Теперь он понял, что его собственные представления об абстрактной свободе и полном индивидуализме были ошибочными. «Мечта о бесконечной и неизменной свободе, — говорил он, — это галлюцинация анархиста, то есть индивидуалиста, сошедшего с ума. Как только свобода в этом смысле будет достигнута, мы получим правление не мудрейшего, не лучшего, даже не самого лучшего, а сильнейшего, и никакой свободы вообще».[2012]

Учитывая новые условия, Хоуэллс считал, что свобода должна приносить общее благо, а не только индивидуальное, и что общее благо должно включать гарантию средств к существованию, поскольку без этого не может быть независимости, на которой зиждется свобода: «Пока человек не станет независимым, он не свободен».[2013]

Хоуэллс вспомнил о требованиях освобожденных рабов, которые в 1865 году просили сорок акров земли и мула, потому что понимали, что свобода без независимости — это пустое. Он был среди тех, кто высмеивал это требование, написав в газете Nation, что все, что государство должно человеку, — это честный старт в жизни. Теперь он так больше не думал. Он «считал, что гораздо менее комично отдавать наши акры, не сороками, а миллионами, определенным железнодорожным компаниям. Теперь оказалось, что это тоже была отличная шутка, и мы снова смеемся, но уже не с той стороны рта». Теперь он провозгласил, что «свобода и бедность несовместимы». Возможности были лишь одним из этапов свободы; «безопасность — это другое». Свобода от нужды и страха была необходима: «Свобода не может остановиться на этом, не переставая быть свободой».[2014]

Последнее эссе, «Кто наши братья?», посвящено братству. Среднему американцу идея всеобщего братства казалась ужасной и обременительной, но без него, утверждал Хоуэллс, ни свобода, ни равенство не будут иметь значения. Идея о том, что страдающие расплачиваются за свои собственные проступки, больше не выдерживает критики. Хотя он не формулировал это в терминах городского экологического кризиса, он признавал, что «в наш век человек отказывается от притязаний человечества с гораздо большим риском для себя, чем раньше». Хоуэллс не утверждал, что братство естественно. Он считал его сверхъестественным, под которым подразумевал социальное. Оно необходимо для свободы и равенства в массовом обществе.[2015]

Однако меняющаяся политика Хоуэллса едва ли была политикой вообще. Он просил не о политическом движении, а об изменении американского сознания. До тех пор никакие значимые преобразования не могут произойти.

II

Хоуэллс говорил о свободе, равенстве и братстве; в 1895 и 1896 годах республиканцы и демократы говорили о золоте и серебре. Все они, в некотором смысле, говорили об одном и том же. В так называемой битве стандартов серебро означало равенство и братство, а золото — свободу в старом либеральном понимании неприкосновенности собственности.

Формально Соединенные Штаты были биметаллическими, так как серебряные монеты все еще обращались, но де-факто они были страной золотого стандарта, так как их валюта и облигации погашались золотом, а казначейство всегда выплачивало деньги в золоте. Золото продолжало утекать. Сочетание американской депрессии и растущей силы биметаллистов в Конгрессе заставило европейских инвесторов ликвидировать свои американские запасы и вывести свои деньги в золоте. Первая продажа облигаций Кливленда вернула золото в истощенное казначейство, но доверие не вернулось, и потребовалась вторая продажа. В январе 1895 года золото снова уходило быстрее, чем поступало, и Казначейство имело в резервах всего 31 миллион долларов, что было гораздо меньше желаемого минимума в 100 миллионов долларов. В конце января Казначейство сообщило Кливленду, что необходимо провести еще одну продажу облигаций, иначе стране грозит дефолт.[2016]

Дефолт, который просто означал отказ от золотого стандарта, был именно тем, чего хотели многие в Конгрессе. Кливленд предложил законопроект, включающий ряд монетарных реформ, которые замедлили бы утечку золота из казначейства. В Конгрессе эти реформы превратились в Билль Спенсера, который должен был гарантировать, что бумажная валюта, однажды обмененная на золото, будет выведена из обращения, а не просто перевыпущена и, таким образом, станет доступной для еще одного обмена на золото. Он также разрешал новый выпуск облигаций под 3 процента. Банки, владеющие этими облигациями, могли бы выпускать новые банкноты для замены вышедшей из обращения валюты. У этих предложений практически не было шансов на прохождение.[2017]

Оказавшись в затруднительном положении в Конгрессе, Кливленд использовал старый закон времен Гражданской войны для продажи облигаций, а в начале февраля 1895 года обратился к Дж. П. Моргану и Августу Бельмонту, ведущим банкирам страны, чтобы договориться об этом. Приверженность Кливленда золотому стандарту поставила его в затруднительное положение. У него не было времени на публичное размещение облигаций. Банкиры должны были сначала предоставить золото, а затем продать облигации, и за это они требовали огромную премию. Кливленд выкручивался и выкручивался, уклоняясь от их требований. Предположительно, во время переговоров раздался драматический телефонный звонок, в котором ему сообщили, что в нью-йоркском подказначействе осталось всего 9 миллионов долларов. Морган сообщил президенту, что ему известно о тратте в 10 миллионов долларов, которая должна быть предъявлена в тот же день. Это привело бы страну к дефолту. Кливленд сломался и, как сообщается, сказал: «Какие у вас есть предложения, мистер Морган?»[2018]

Предложения мистера Моргана спасли страну от дефолта и принесли Моргану и Дому Ротшильдов, который представлял Бельмонт, огромную прибыль. Банкиры добились от других банков обещания прекратить изъятие золота, а также легко и быстро избавились от облигаций. Участие Ротшильдов обеспечило волну антисемитских нападок, но New York World выдвинула главное обвинение: администрация Кливленда «безвозмездно предоставила синдикату на тайной конференции» то, что было равносильно бонусу в 5 миллионов долларов без особого риска с их стороны, «и он будет выплачен из государственной казны». На самом деле «Уорлд» преуменьшил прибыль.[2019]

Продажа облигаций Кливленда обострила борьбу за стандарты. К 1890-м годам депрессия и подъем сначала Альянса фермеров, а затем популистов обеспечили новых рекрутов для оппозиции золотому стандарту, но эта оппозиция также раздробилась. Если в 1870-х годах гринбекеры предлагали единственный и довольно сложный аргумент в пользу фиатной валюты, то в 1890-х годах финансовые реформаторы предложили целый ряд реформ. Сторонники фиатной валюты, опирающейся на государственный кредит и обеспечивающей экономическую гибкость, были в меньшинстве, их заглушали биметаллисты, которые делились на три группы: сторонники свободного серебра, сельскохозяйственные биметаллисты и международные биметаллисты. Их критика была сосредоточена на золотом стандарте, но на практике она распространялась на Национальную банковскую систему и методы предоставления сельскохозяйственных кредитов.[2020]

Все группы, стремившиеся к реформам, соглашались с основными проблемами золотого стандарта. Во-первых, он был дефляционным, не обеспечивая ни адекватной, ни гибкой денежной массы, что способствовало финансовым паникам и дефляции. Во-вторых, он переносил контроль над финансовой системой из Соединенных Штатов в Лондон — центр международной экономики и столицу мирового государства-кредитора, Великобритании. В-третьих, в сочетании с Национальной банковской системой она сконцентрировала деньги и кредиты на северо-востоке страны, оставив Запад и Юг в условиях дефицита средств.[2021]

Решения, однако, различались, иногда весьма кардинально. Гринбекеры, проиграв золотым жуликам битву за фиатную валюту, теперь комбинировали свое решение с другими схемами. Наиболее правдоподобным было предложение популистов о субтреасурах — выпуске низкопроцентных банкнот под залог урожая, которые могли бы обращаться как валюта, но должны были бы быть погашены в течение года. Это позволило бы создать гибкую денежную массу, привязанную к потребностям фермеров в деньгах и кредитах, но все равно это было окольным путем решения проблемы фиатной валюты и неадекватной банковской системы.[2022]

Но даже в сочетании с другими мерами фиатная валюта уступала позиции различным предложениям по использованию серебра. Одним из наиболее убедительных критических замечаний в адрес золотого стандарта было то, что он вписал древние суеверия в современные финансовые системы, утверждая внутреннюю ценность золота и его «естественный» статус денег. Но сторонники серебра, по сути, атаковали почти религиозное поклонение золоту, предложив другое металлическое божество — серебро, которое также могло претендовать на древнюю родословную. Его преимущество перед золотом заключалось в том, что в конце XIX века оно было гораздо более распространенным.

Изобилие серебра поставило вопрос о том, сколько серебра следует превращать в деньги и в каком соотношении с золотом. Это разделило биметаллистов на фракции. Сторонники свободного серебра, особенно сильные среди владельцев западных серебряных рудников и шахтеров, выступали за монетизацию всего серебра в соотношении 16 унций серебра к унции золота. При рыночной цене серебра в два раза ниже, чем за него заплатит казначейство, это принесло бы прибыль владельцам рудников. Кроме того, по закону Грешема («дешевые деньги вытесняют более дорогие»), более дешевое серебро превращалось в валюту, а затем предъявлялось в казначейство за более дорогое золото, что фактически переводило Соединенные Штаты на серебряный стандарт. Аграрные биметаллисты были более сдержанны. Они боялись серебряного монометаллизма не меньше, чем золотого, поэтому выступали за превращение серебра в золото по рыночным ценам — в соотношении 32:1. Самая консервативная группа биметаллистов — Фрэнсис Уокер и Брукс Адамс, брат Генри и Чарльза Франциск, среди них, хотел заключить международное соглашение, которое бы установило стоимость серебра и создало международную биметаллическую систему. Критики утверждали, что такое соглашение невозможно.[2023]

Сторонники золотого стандарта имели не только преимущества положения — они контролировали президентский пост, казначейство и банки, — но и возможность отстаивать единую позицию перед разделенными противниками. Они признавали некоторые недостатки существующей финансовой системы и предлагали способы их устранения. Они признали, что национальная банковская система благоприятствует Северо-Востоку, и хотели легализовать филиальные банки, чтобы позволить большему количеству банков на Западе и Юге. Они признали, что, поскольку национальные банки могли выпускать банкноты только на основе государственных облигаций, в условиях дефицита или дороговизны этих облигаций происходило отторжение валюты. Они предложили перейти к системе, основанной на активах, которая обеспечила бы большую эластичность, позволив банкам выпускать банкноты на основе капитала, которым они владеют. Но их реформы не принесли желаемых результатов. Они мало что сделали для решения проблемы нехватки сельскохозяйственных кредитов. Этот дефицит отчасти объяснялся неспособностью национальных банков выдавать кредиты под залог недвижимости — основного актива большинства фермеров — или бороться со злоупотреблениями ипотечных компаний и системы залога урожая.[2024]

В результате дебаты принесли немного света, поскольку американцы сосредоточились на основных экономических вопросах, но еще больше накалили обстановку, поскольку споры перешли в плоскость идеологии и культуры. Золото и серебро означали не только деньги; они стали иконами глубоких убеждений и способами рассуждать о цивилизации, морали, прогрессе, «низших» и «высших» расах.

Сторонники золотого стандарта, которые все чаще становились консервативными республиканцами, ассоциировали золото со стабильностью, природными ценностями, гармонией интересов, процветанием, цивилизацией, белой расой, опытом и участием Америки в международной экономике. Если сторонники серебра осуждали золото как инструмент международных банкиров и Великобритании, то золотоискатели превозносили его как средство международной торговли. Золото, говорили они, объединяет, а серебро разъединяет. Серебро, утверждали они, было стандартом «варварских» наций, таких как Китай и республики Южной Америки. Когда противники нападали на золотой стандарт как на произвольный и дефляционный, сторонники защищали его как естественный и препятствующий инфляции. Когда противники обвиняли золото в паниках и депрессиях, защитники утверждали, что это естественные экономические циклы, которые не может вылечить ни одна финансовая система.[2025]

Сторонники золотого стандарта уже давно относились к золоту с религиозным пылом, и их убеждения только усиливались по мере того, как они подвергались нападкам. Эдвард Аткинсон утверждал, что закон не может изменить природу, и «человечество признало высшую ценность золота, дарованную ему природой». Золото определяет ценность денег, а деньги должны быть ограждены от демократического контроля. Финансовые вопросы были слишком заумными, чтобы оставлять их на усмотрение демократов; они должны были находиться в компетенции экспертов. Золотоискатели считали, что нападать эффективнее, чем защищаться, и называли своих оппонентов радикалами, коммунарами, варварами и невеждами. Серебристых они считали мошенниками, стремящимися уйти от своих справедливых долгов.[2026]

Серебристы проявили не меньший энтузиазм в нападках на золото. Они осуждали золотых республиканцев как членов партии золота и жадности, осуждая «хищную жадность и тираническую власть золота». Золото делало «богатых богаче, а бедных беднее». Оно было валютой монополии. Оно вознаграждало спекуляцию и унижало труд, а благодаря политике облигаций Кливленда загнало нацию в долги, чтобы вознаградить банкиров. Серебро, как альтернатива золоту, было валютой национализма, республиканизма и производящих классов, в то время как золото было валютой британского господства. Аргументы против золота иногда приобретали оттенок антисемитизма, но антисемитизм был языком почти любой дискуссии XIX века о деньгах и банковском деле, и популисты, ведущие критики золотого стандарта, были удивительно терпимы в этом отношении.[2027]

В 1895 году книга Уильяма Х. Харви «Финансовая школа Монеты», трактат сторонников серебра, продавалась тиражом пять тысяч экземпляров в день, а организации, выступающие за свободное серебро, бесплатно распространяли еще десятки тысяч. Отчасти в аргументах Харви повторялись старые теории заговора, отчасти — мумбо-джамбо, достойное золотоискателей, но вымышленный молодой Монета легко отвечал как на самые простые, так и на самые заумные вопросы, задаваемые ему чикагскими газетчиками, банкирами и бизнесменами. Уроки Монета, какими бы несовершенными они ни были, говорили о серьезности публичной дискуссии, хотя иллюстрации делали их понятными для тех, кто устал от объяснений. Наиболее показательной критикой золотого стандарта для большинства читателей было то, что он не работает.

Теоретическими рассуждениями можно доказать все, что угодно. Практическое применение теории является доказательством ее силы. Золотой стандарт, приспособленный к дрожащему миру, выжимает из него жизнь. Мужчины страны, опора республики, от крепких рук которых может зависеть жизнь нации, отдают свое имущество кредиторам и нищают. Это наглядное доказательство благотворности монометаллизма.[2028]

III

Когда Дебс спросил «Что делать?», ответ был прост, и популисты, республиканцы и большинство демократов согласились с ним: отречься от Гровера Кливленда и, насколько это возможно, не дать ему нанести еще больший ущерб. Катастрофа администрации Кливленда была настолько полной, что выборы вообще не должны были стать соревнованием. События предыдущих четырех лет, казалось, убили шансы демократов как партии малого правительства. Большинство членов партии Кливленда относились к нему как к ожившему трупу, медленно разлагающемуся в Белом доме. Он был неприятным и досадным напоминанием о днях незадолго до этого, когда партия жила и дышала. Генри Джордж, который агитировал за него, теперь осуждал его как «более опасного для Республики, чем любой из его предшественников». Демократы не могли сместить его, поэтому большинство избегало его. Казалось, что президентские выборы сводятся к тому, чтобы республиканцы заменили Кливленда тем, кого они выберут.[2029]

К концу 1895 года стало ясно, что выбор республиканцев, скорее всего, остановится на Уильяме Маккинли. Он вел предвыборную кампанию с 1894 года, когда выступил с 371 речью в трехстах городах и охватил аудиторию примерно в два миллиона человек. Марк Ханна, его менеджер, обзванивал политические долги, организовывал Юг, который, хотя и был твердо демократическим, все же посылал делегатов на республиканский съезд, и терпеливо и усердно работал, чтобы собрать необходимых делегатов. Томас Рид, переизбранный спикером Палаты представителей, казался самым сильным соперником Маккинли, но он не смог сориентироваться между серебряными республиканцами Запада и золотыми жуликами Востока. Говоря о своих шансах на выдвижение, он, как обычно, не удержался от остроумия, когда молчание могло бы сослужить ему лучшую службу: «Республиканцы могут выступить хуже, и они, вероятно, выступят», — сказал он.[2030]

Марк Ханна, который испытывал отвращение к республиканским боссам только тогда, когда они выступали против него, не мог придумать лучших противников, чем два оставшихся препятствия на пути Маккинли к номинации: Мэтью Куэй из Пенсильвании и «легкий босс» Томас Платт из Нью-Йорка. Куэй был эрудирован, искушен и коррумпирован. Он определял политику как «искусство отбирать деньги у немногих и голоса у многих под предлогом защиты одного от другого». Он брал много денег. Налоги на зарплату служащих, занимающих покровительство, плата за занятие прибыльных должностей, выплаты от банков, в которых хранились государственные средства, проценты от прибыли, получаемой от вложенных банками государственных средств, плата за доступ и многое другое приносили деньги, необходимые для работы сложной республиканской машины. Обычно ему лучше удавалось держать язык за зубами; он славился тем, что «умел молчать на шестнадцати разных языках». Он также был мастером информации. Он знал, что оппоненты и его собственные законодатели не хотят, чтобы он знал, и умел использовать эту информацию. Карты, которые он хранил на отдельных законодателей, были известны как «гробы Куэя». Они могли положить конец карьере. Платт не обладал ни эрудицией, ни харизмой и был почти так же неспособен вести беседу, как произносить речь. Но он был таким же расчетливым и проницательным, как и Куэй. Платту и Куэю нужен был кто угодно, только не Маккинли, которого, как они знали, они не могли контролировать. Когда Рид потерпел поражение, у них не было убедительной альтернативы, а Ханна уже приняла их как врагов. Это была кампания «Маккинли против боссов» и «народ против боссов».[2031]

Задача Маккинли заключалась в том, чтобы не проиграть, и трудно было представить себе обстоятельства, при которых он мог бы проиграть, если бы был выдвинут. Ужесточение позиции по золотому стандарту изначально создало для него проблему, поскольку он был мягким биметаллистом. Он обещал работать над международным биметаллическим соглашением, сохраняя при этом «наш нынешний стандарт». Но в начале 1896 года, когда его высмеяли за попытку перепрыгнуть через забор, он выступил за золото, не исключив в конечном итоге биметаллизм. Республиканская платформа повторила его позицию: золотой стандарт до тех пор, пока не будет достигнуто международное соглашение о биметаллизме. Хотя золотой стандарт стал рефреном грядущей кампании, Маккинли на самом деле только напевал. В основном его волновали тарифы.[2032]

Катастрофы на Среднем Западе в конце 1880-х и начале 1890-х годов сделали республиканцам прививку от опасностей в этом важнейшем регионе. Они постарались подавить реформы евангелистов, в частности запрет и закон об обязательном изучении английского языка в школах, которые раскололи их базу и стоили им контроля над Верхним Средним Западом. Они использовали депрессию, чтобы сделать демократов грушей для битья, и каждый удар попадал в цель. Они обвиняли демократов в неспособности к управлению, и это, по большому счету, было правдой. Они обвиняли Кливленда в неспособности отреагировать на депрессию и восстановить процветание. Восстановление процветания было не под силу любому президенту, но Кливленд мало что сделал для облегчения страданий нации. Демократы в 1892 году обвиняли республиканцев во враждебности к труду, а тарифы — в том, что они являются инструментом бессердечных работодателей. Республиканцы изменили обвинение на противоположное. Теперь демократы были враждебны к труду, а тариф — путь к процветанию. За пределами городских районов с преобладанием машин и нескольких штатов, таких как Иллинойс, контролируемых демократами-рабочими, было трудно понять, почему рабочие должны голосовать за демократов. Рабочие ненавидели Кливленда за Пулман и его последствия. Дебс, вышедший из Демократической партии, был героем рабочих.[2033]

По другую сторону Миссисипи разгневанные западные фермеры представляли предстоящие выборы как выбор между популистами и республиканцами. У фермеров Запада и Юга, производящих хлопок и пшеницу, были причины для гнева и отчаяния. Цены на хлопок в Джорджии в 1894 году были меньше половины от максимума 1881 года, а цены на пшеницу на Среднем Западе и Западе упали на две трети от послевоенного максимума, даже несмотря на рост стоимости сельскохозяйственных кредитов. Однако успех республиканцев в 1894 году и их собственное антимонопольное крыло к востоку от Миссури и на Западном побережье давали Великой старой партии, как стали называть себя республиканцы, основания для оптимизма. У демократов оставался только Юг, и даже там восстание популистов, хотя и не принесло пока реальных успехов, но, как, например, в Северной Каролине, показало признаки угрозы демократическому контролю.[2034]

Популисты понимали, что им необходимо расширить свою базу за пределы того ядра, которое пришло к ним от Альянса фермеров. В некоторых местах они показали признаки того, что им это удалось. В 1894 году Уильям У’Рен объединил Орегонский фермерский альянс, Гранж, Портлендский федеральный профсоюз, Портлендский центральный совет труда и Рыцарей труда для создания Объединенного комитета по прямому законодательству. Комитет осудил законодательную власть как «представителей монополистических классов». У’Рен вел тяжелую жизнь, работая чернорабочим, посещая вечернюю школу, чтобы стать юристом, и некоторое время работая редактором в Тин-Купе, штат Колорадо. Уже будучи астматиком, он заболел туберкулезом. Врачи отправили его на Гавайи, где, как он вспоминал, «я отправился в Гонолулу, чтобы умереть», но вместо этого он прочитал книгу Джорджа «Прогресс и бедность» и поклялся жить, чтобы добиться введения единого налога и политической демократии. К 1894 году он был секретарем Орегонской популистской партии и выступал за прямое законодательство: инициативу, референдум и отзыв.[2035]

Юджин Дебс был настоящей «дикой картой» для популистов; он объявил себя популистом в 1896 году и начал национальное ораторское турне. Его программа была расплывчатой. Он считал технологические изменения и растущую безработицу неизбежными, и ни профсоюзы, ни забастовки не могли найти решение. Основными проблемами оставались сама система оплаты труда, контроль корпораций над ресурсами и растущее неравенство. Избирательные бюллетени были средством достижения цели, но как будет выглядеть эта цель, оставалось туманным, поскольку Дебс продолжал отвергать социализм, одобряя неуловимое кооперативное содружество, которое не смогли обеспечить ни Рыцари, ни Союз фермеров. Похоже, что у Дебса не было убедительного ответа на свой собственный вопрос «Что делать?». Тем не менее, фракция популистов «середины пути», которая хотела остаться независимой партией, а не объединиться с демократами, чтобы остановить возрождающихся республиканцев, приняла Дебса как свою большую надежду.[2036]

Поскольку Ханна обеспечил делегатов для Маккинли и основательно подорвал оппозицию внутри партии, съезд республиканцев в июне оказался столь же нелицеприятным, как и предполагал Ханна. Двадцать три западных серебряных республиканца стали единственным драматическим событием, со слезами на глазах выйдя за планку по золотому стандарту под насмешки массы делегатов, включая Ханну. На стене зала съезда в Сент-Луисе висел большой транспарант: «Республиканство — это процветание». Он объявлял тему предвыборной кампании Маккинли. Кандидат был «передовым агентом процветания» и гарантировал рабочим «полное ведро обеда».[2037]

Именно этот предвыборный плакат заставил Теодора Рузвельта сказать, что республиканцы рекламировали Уильяма Маккинли как патентованное лекарство во время предвыборной кампании 1896 года. Маккинли был проводником процветания, и, несмотря на все свои неудачи, республиканцы цеплялись за свою идентичность как партии процветания, возлагая ответственность за депрессию 1890-х годов на демократов. Любезно предоставлено Домом Маккинли, Найлс, Огайо.

Если и были какие-то сомнения по поводу линии атаки республиканцев в 1896 году, то Джозеф Форакер устранил их, выдвинув кандидатуру Маккинли. Форакер был врагом Ханны и Маккинли в Огайо, но Маккинли согласился выдвинуть его кандидатуру в Сенат в обмен на поддержку Форакера. Выдвинув кандидатуру Маккинли, он символизировал единство республиканцев; в ходе кампании республиканцев демократам достался бы Гровер Кливленд, чья администрация была «одним потрясающим бедствием». Он добился равенства, которого никто не желал: пострадали все, богатые и бедные, демократы и республиканцы, северяне и южане, справедливые и несправедливые. Форакер провозгласил положительный момент: «В противовес этому страшному наказанию мы можем отметить один великий благословенный компенсационный результат. Она уничтожила демократическую партию. Гордые колонны, триумфально пронесшиеся по стране в 1892 году, в 1896-м оказались разбитыми и безнадежными».[2038]

Демократы казались разбитыми и безнадежными, пока не произошло нечто удивительное. Ведущим претендентом на демократическую номинацию — довольно сомнительный приз — стал сенатор Ричард Блэнд, которого метко назвали «серебряным». Демократические диссиденты — теперь большинство в партии — ухватились за серебро, не в последнюю очередь потому, что оно отдаляло демократов от Кливленда. На съездах штатов Кливленд использовал свое влияние, чтобы попытаться удержать партию на золоте. Ему это не удалось. Делегаты на съездах осуждали его. Но Бланд, «бесхитростный, как ребенок», по словам одного из соратников, не сделал ничего, чтобы обеспечить номинацию. Он ждал звонка, который никак не приходил. Серебристы разделились на множество кандидатов, и Уильям Дженнингс Брайан, молодой политик из Небраски, увидел свою возможность.[2039]

Брайан стал ведущим представителем интересов серебра в 1893 году, когда он выступил против успешной попытки Кливленда отменить Закон Шермана о покупке серебра. Тогда он относился к серебру с классовой точки зрения, и он продолжал это делать. «Демократическая партия, — утверждал он в 1896 году, — не может служить Богу и Мамоне; она не может служить плутократии и в то же время защищать права масс». Брайан хотел объединить разрозненные силы свободных серебряников — республиканцев и популистов, а также демократов — и стал излюбленным оратором в серебряных клубах по всей стране. Его главным оружием был голос, «глубокий и мощный, музыкальный» и «чистый, как соборный колокол». Мало кто из тех, кто его слышал, забывал о нем и его силе. Он управлял каденциями, как актер, и мог проецировать их так, что его жена сообщила, что однажды прекрасно слышала его, хотя сидела в гостиничном номере в трех кварталах от места его выступления. Его поведение соответствовало его речи; оно излучало силу, молодость и бодрость. Когда он цитировал Священное Писание, он обращался к евангелистам; когда он обличал неравенство и несправедливость, он захватывал антимонополистов; и даже его противники, такие как Уильям Аллен Уайт, редактор Канзасской республиканской газеты, находили его «великолепную серьезность» «гипнотической».[2040]

Демократический съезд в Чикаго оказался столь же хаотичным, сколь и срежиссированным республиканским съездом. Битвы за платформу и рассадку конкурирующих делегаций привели к предсказуемому поражению «золотоискателей», но они настояли на дебатах по поводу доклада меньшинства, одобряющего золотой стандарт. Демократы собрались в огромном чикагском Колизее, который занимал пять с половиной акров и больше подходил для проведения шоу «Дикий Запад Буффало Билла» (что и произошло), чем для съезда, где выступающих было трудно услышать из-за его размеров и плохой акустики. Согласно договоренности о дебатах по докладу меньшинства, первым выступил сенатор Бен Тиллман, причастный к расправе над чернокожими республиканцами в Гамбурге, штат Южная Каролина, горький и нераскаявшийся расист, а также антимонополист и сребролюбец. За ним последовали три «золотых жука» от демократов, а последним выступил Уильям Дженнингс Брайан.[2041]

Зрители ожидали драмы, и они ее получили. Тиллман предсказуемо нападал на золото и монополию, но он также безрассудно атаковал Северо-Восток и защищал сецессию. Его выступление вызвало шипение и грозило сбить темп серебристов. К счастью, три «золотых жука» были нудными, а их доктрина — непопулярной. Уильям Дженнингс Брайан воспользовался моментом и произнес одну из самых знаменитых речей в американской истории. По его словам, он пришел, чтобы выступить «в защиту дела, столь же святого, как дело свободы, — дела человечества». Он завладел аудиторией и не отпускал ее. Он годами противостоял золотым стандартам аргументов, и его оппоненты представляли ему обычные мишени, но ему было неинтересно приводить аргументы. Он был заинтересован в том, чтобы мобилизовать съезд на действия. Он требовал равенства между американцами из маленьких городков, фермерами и мелкими бизнесменами и прекращения фаворитизма по отношению к «нескольким финансовым магнатам, которые в подсобке загоняют деньги в угол всего мира». Аудитория поддержала его. Он потребовал бесплатного серебра в качестве декларации независимости от британской финансовой власти.[2042]

Затем наступила торжественная часть. Брайан шагнул вперед, к аудитории. «Имея за спиной производящие массы этой нации и всего мира, поддерживаемые коммерческими интересами, интересами трудящихся и тружеников повсюду», — затем, отступив назад, он вытянул руки в стороны от своего тела и произнес последнюю фразу, — «мы ответим на их требование золотого стандарта, сказав им: „Вы не должны возлагать на чело труда этот терновый венец, вы не должны распинать человечество на золотом кресте“». Он и раньше употреблял эту фразу, но никогда — в такой христоподобной позе, в какой он ее произнес и держал. Сначала стояла полная тишина, а затем зал взорвался, как сообщила газета New York World, «холмами и долинами кричащих мужчин и женщин». Делегаты выдвинули Брайана на пятом туре голосования. Золотые демократы сняли свою кандидатуру; они выдвинули свой собственный билет, который Ханна тайно субсидировал, чтобы оттянуть голоса у Брайана. Они стали эквивалентом западных серебряных республиканцев, которые поддержали Брайана.[2043]

Популисты были важнее серебряных республиканцев и золотых демократов; если бы они выдвинули отдельный билет, то обрекли бы Брайана на гибель, разделив голоса западных и южных антимонополистов. Популисты средней руки, особенно сильные на Юге, были готовы пойти именно на это, утверждая, что свободное серебро само по себе — лишь панацея, а не решение кризиса, стоящего перед страной. Демократы, за исключением осуждения Верховного суда за признание подоходного налога неконституционным, не приняли широкий спектр реформ — национализацию железных дорог и телеграфа, систему подказначейства, избирательную реформу и многое другое — на которых настаивали популисты. Сторонники среднего пути хотели, чтобы популисты сохранили сильную антимонопольную программу и продолжили строить движение и партию. Они надеялись привлечь Юджина Дебса в качестве своего кандидата, но тот отказался, и когда Брайан был выдвинут, Дебс поддержал его. Среди популистов фьюженисты выступали против «середняков» и были удивлены и обрадованы выдвижением Брайана и принятием демократами идеи свободного серебра. Они рассматривали эти выборы как большой шанс для антимонопольного движения и были готовы принять бесплатное серебро и риторическую преданность Брайана производящим классам как эквивалент полублата. Придя к власти, они могли приступить к другим реформам.[2044]

Популисты собрались в конце июля в Сент-Луисе после съездов обеих основных партий. Делегаты популистов отличались от делегатов других съездов. Среди них было больше женщин. Многие делегаты были бедны, некоторые настолько, что спали в парках и шли пешком до места проведения съезда, чтобы сэкономить на проезде в троллейбусе. Некоторые были без обуви; другие снимали обувь на съезде, чтобы сэкономить кожу. Они были солдатами дела, которое для них было гораздо важнее, чем одни выборы.[2045]

Выдвижение Брайана оказало давление на линии разлома Популистской партии; неудивительно, что она распалась. Сплавщики были прагматиками, но то, что на Западе казалось прагматизмом, на Юге выглядело самоубийством или еще хуже. На Западе популисты с самого начала своего существования в каждом штате выстраивали сплав. Слияние приносило успех и должности; чистота, конечно, обеспечивала энтузиазм и голоса, но часто не приводила популистов к власти, поскольку голоса антимонополистов были разделены между партиями. Не имея собственного сильного кандидата, популисты в любом случае перетянули бы избирателей к Брайану, так почему бы не поддержать его? На Юге, однако, все было иначе. Там популисты определили себя в оппозиции к демократам, которые стремились подавить их и лишить избирательных прав. Когда же они объединились, то это произошло с республиканцами. Горький раскол между популистами и бурбонскими демократами и последовавшее за этим насилие не позволили вернуться назад. Том Уотсон, с которым демократы неоднократно прибегали к мошенничеству, чтобы вывести его из игры, не одобрял слияния. Демократы «говорят, что мы должны объединиться, но их идея объединения заключается в том, что мы играем в мелюзгу, а они в форель; мы играем в июньского жука, а они в утку; мы играем в Иону, а они в кита».[2046]

Популисты контролировали съезд популистов, но не настолько, чтобы предотвратить его окончание в полной неразберихе. Фьюженисты добились выдвижения Брайана, но сторонники середины пути настаивали на выдвижении Тома Уотсона в вице-президенты. Уотсон сначала отклонил, а затем принял эту кандидатуру. Брайан настаивал на том, чтобы популисты взяли весь демократический билет, включая кандидата в вице-президенты Артура Сьюолла, или сняли его собственное имя с номинации. Популисты отказались признать или зачитать послание Брайана съезду; съезд номинировал его, несмотря на его отзыв. Председатель Демократической партии Джеймс К. Джонс сказал популистам: «Мистер Сьюолл, конечно, останется в билете, а мистер Уотсон может делать, что хочет». Брайан получил поддержку популистов, но это позволило республиканцам представить его как лидера того, что было похоже на политическую версию Армии Кокси: собрание радикалов, анархистов, чудаков и фанатиков.[2047]

К середине прошлого века Фрэнсис Уиллард проводила большую часть времени в Англии. Она дистанцировалась от Партии запрета, которая отказалась от своей платформы широких реформ и стала партией одного вопроса. Она не заняла никакой позиции на выборах 1896 года, вместо этого высказав добрые слова в адрес обоих кандидатов. Ее собственные амбиции по созданию широкой коалиции реформ не оправдались.[2048]

Выдвижение Брайана и искренняя приверженность демократов к свободному серебру удивили Ханну, который специализировался на том, чтобы не удивляться. Он планировал взять отпуск, а затем бороться на выборах за тарифы и процветание. Он рассчитывал победить «без особых усилий». Вместо этого он столкнулся с крестовым походом и Демократической партией, которая отреклась от своего собственного президента. Чтобы побороть Брайана, он лично возглавил кампанию и мобилизовал ресурсы, с которыми демократы не могли сравниться. Маккинли, в свою очередь, признал, что не сможет соперничать с Брайаном на сцене, и отказался от попыток. Он убедил Ханну вести кампанию у крыльца, чтобы делегации республиканцев приходили к кандидату. Хотя его тактика отличалась, его кампания обращалась к избирателям так же непосредственно, как и кампания Брайана. По оценкам, три тысячи делегаций и 750 000 человек приехали в Кантон, штат Огайо, чтобы увидеть Маккинли. Ханна направил корпус из четырнадцати сотен ораторов, оплатив их расходы и направив их в штаты, наиболее подверженные опасности перейти к Брайану. Республиканцы наводнили страну литературой; только из Чикаго они разослали по почте сто миллионов документов. Республиканцы выпустили около 275 отдельных брошюр на множестве языков, так как республиканцы нацелились на голоса иммигрантов. В них снова и снова звучала одна и та же тема: Маккинли был «агентом процветания». Как заметил Теодор Рузвельт, «Ханна рекламировала Маккинли, как будто он был патентованным лекарством».[2049]

Это была одна сторона Теодора Рузвельта, наблюдательная, язвительная и проницательная, но он никогда не мог полностью побороть свою склонность смешивать проницательность и истеричность. Он, как и многие другие республиканцы, осуждал Брайана и популистов как социальных революционеров, а чтобы остановить их «подрывную деятельность», предлагал поставить двенадцать их лидеров к стене и «застрелить». Брайаниты, конечно, могли сравниться с ним по риторике. Любимой песней делегатов съезда популистов была «Мы перестреляем золотых жуков, всех до одного». Были, конечно, и прагматичные оценки шансов и проблем, и продолжающееся движение в сторону массовых образовательных кампаний, а не старых местных «армейских» кампаний, и опора на корпоративные деньги и крупных доноров. Но очень часто обе кампании скатывались к своего рода истерии.[2050]

У двух партий были реальные и серьезные разногласия. Каждая из сторон была способна признать, что выборы имеют большую цену. Демократическое индустриальное общество пробудилось, чтобы разобраться в себе по-новому. Брайан изложил свою позицию в одном из менее часто цитируемых разделов своей речи «Золотой крест»: «Есть две идеи о правительстве. Есть те, кто считает, что если просто законодательно обеспечить процветание обеспеченных людей, то их процветание перекинется на тех, кто ниже. Демократическая идея заключается в том, что если вы принимаете законы, чтобы сделать массы процветающими, их процветание найдет свой путь вверх и через каждый класс, который на него опирается». На самом деле это не было демократической идеей, о чем может свидетельствовать Кливленд, но Брайан предложил сделать ее демократической идеей.[2051]

В ответ Маккинли обвинил Брайана в том, что тот ведет классовую кампанию, что он и делал, и утверждал, что такие разногласия неамериканские, что явно не так, иначе с чего бы Брайану иметь такую привлекательность? Маккинли не предложил в ответ ничего грандиозного или захватывающего; да ему и не нужно было этого делать. Брайан должен был выбраться из глубокой ямы, которую Кливленд вырыл для демократов. Маккинли оставалось только напомнить американцам о мире, существовавшем до Кливленда. У многих не было столь приятных воспоминаний о том мире, который Беллами изобразил в «Взгляде назад», но по сравнению с депрессией он казался достаточно радужным. Маккинли выступал за «финансовую честь», процветание и протекционизм и презирал любые разговоры о неравенстве или классовых различиях. Интересы капитала и труда, работодателя и наемного работника были одинаковыми.[2052]

Усилия Ханны по противодействию Брайану и распространению идей республиканцев требовали денег, много денег. Ханна установил для банков ставку в 0,25 % от их капитала. Компания Standard Oil перечислила 250 000 долларов. Проверенные счета Республиканского комитета по проведению избирательной кампании показали, что сумма взносов составила 3,5 миллиона долларов, а по народным оценкам — гораздо больше. Из них около 3 миллионов долларов поступило из Нью-Йорка. В 1892 году Республиканский комитет собрал 1,5 миллиона долларов. За исключением New York Journal Уильяма Рэндольфа Херста и St. Louis Post-Dispatch, ни одна крупная северо-восточная или среднезападная газета, даже Pulitzer’s World, не поддержала Брайана. Херст поносил и издевался над Ханной как над бизнесменом, оплачивающим Республиканскую партию, искушая Ханну подать в суд за клевету. Ханна не стал этого делать, понимая, что именно этого и добивался Херст. Но Херст, поддерживая отстающих, высмеивая богатых и влиятельных, откровенно и увлекательно рассказывая, взял у Пулитцера его же учебник и обошел его в газетных войнах Нью-Йорка.[2053]

Брайан противопоставил деньгам, литературе, газетам и суррогатам республиканцев свое лучшее оружие — ораторское искусство. Аппарат Демократической партии, контролируемый Кливлендом до съезда, был в полном беспорядке. Брайан попытался мобилизовать серебряные клубы на свою поддержку и обратиться с предвыборной кампанией непосредственно к народу. Он не мог быть везде, но, похоже, был. Он совершил четыре длительные поездки по железной дороге, первую из которых он совершил при отъезде из Чикаго, выступая на обратном пути в Небраске. Вторая и третья поездки, длившиеся со 2 августа по 31 октября с трехдневным перерывом между ними, были эпическими. В первой он проехал от Линкольна до Нью-Йорка и обратно. Он произнес 145 речей, в среднем по пять в день. Вторая поездка, с 11 сентября по 31 октября, длилась более пятидесяти дней и охватила верхний Юг, Средний Запад и Среднюю границу с заездом в Новую Англию. Она показала, насколько важен был Средний Запад для выборов. Если Брайану удастся затронуть там антимонополистические настроения, он сможет победить.[2054]

В конце лета победа демократов на Среднем Западе казалась возможной, поскольку и рабочие, и фермеры с энтузиазмом относились к Брайану и серебру. Республиканцы были обеспокоены. Однако на Среднем Западе демократам предстояло преодолеть крутой подъем, и наследие Кливленда было для них неподъемным грузом. Республиканцы отказались от поддержки полного запрета и поддержали лицензирование и местное право выбора. Освободившись от этого бремени, они смогли сосредоточить свои атаки на демократах и депрессии. Демократы в Айове, столкнувшись с глубоко непопулярной администрацией Кливленда, не могли позволить себе отречься от президента, поскольку зависели от него в плане национального патронажа. В результате у Брайана было всего несколько месяцев, чтобы реанимировать глубоко расколотую и непопулярную партию.[2055]

Ханна спешно распространял литературу и ораторов на Среднем Западе, укрепляя связь между демократами и депрессией и подчеркивая опасность, которую представляло собой бесплатное серебро для наемных работников. Сторонники серебра утверждали, что инфляция и более легкие деньги принесут процветание и рабочие места; республиканцы подчеркивали, что инфляция приведет к снижению заработной платы рабочих. Дефляция нанесла серьезный ущерб экономике, однако она была одной из немногих гарантий для квалифицированных работников. До тех пор пока они могли предотвратить сокращение заработной платы, их зарплата росла в реальном выражении. Этого было недостаточно, но зачем отказываться от одного из немногих видов оружия, которым они располагали? В тех относительно редких случаях, когда Брайан выступал перед аудиторией рабочего класса на Востоке и Среднем Западе, он не делал акцент на бесплатном серебре. Евангелическая риторика Брайана хорошо работала среди фермеров и американцев из небольших городков, но вызывала тревогу среди рабочих-католиков и евреев. Городские демократы из рабочего класса не покинули партию, но Брайану нужно было больше. Ему нужно было, чтобы они откликнулись на него так же, как они откликнулись на Генри Джорджа. Но не было никаких признаков того, что это произошло.[2056]

По мере приближения выборов опасения республиканцев ослабевали, поскольку антимонопольные республиканцы на Среднем Западе оставались верны своей партии. Плохие урожаи и нехватка зерна в России, Индии и Австралии привели к росту цен на пшеницу, и у колеблющихся фермеров Среднего Запада появилась дополнительная причина отказаться от бесплатного серебра, которое, по мнению демократов, было единственным способом повысить цены на товары.[2057]

В конце октября Ханна применил последнюю тактику, разыграв против демократов новую вариацию карты патриота и карты дома. Он призвал провести День национального флага в субботу, 31 октября, за выходные до общенациональных выборов. Он призвал избирателей «развернуть свои флаги, показать свои цвета и проголосовать за защиту своих семей». Огромная явка в Нью-Йорке, Чикаго и Сан-Франциско порадовала республиканцев, которые уже были уверены в результатах досрочных выборов в штатах, не показавших неожиданного движения в сторону демократов.[2058]

Уильям Дин Хоуэллс наблюдал за парадом в Нью-Йорке. У «золотых людей был великолепный день для их парада», который был «огромным… но совершенно скучным — просто обычные, процветающие люди в полчищах». Хоуэллс с сомнением относился к свободному серебру, но еще больше он сомневался в Республиканской партии, которая «теперь содержит все монополии, которые развратили и угнетали народ». Хоуэллс не голосовал. Он пропустил срок регистрации — реформа, которая не должна была затронуть таких людей, как он, но которая, как и было задумано, сдерживала явку и будет сдерживать ее и дальше. Даже он высказал свое мнение. Он бы проголосовал за Брайана, «если бы не было вопроса о бесплатном серебре». Свободное серебро, конечно, стало главным вопросом. Тем не менее, он считал, что Брайан может победить: «Его сторонники — в основном бедняки, которые в городах не смеют заявить о себе».[2059]

Работодатели пытались принудить рабочих, которые на митингах в городах Северо-Востока и Среднего Запада демонстрировали энтузиазм в отношении Брайана. На встречном митинге в Кливленде в день республиканского флага участники марша закрывали лица. Они несли транспарант с надписью «Мы закрываем лица, боясь потерять работу». Несомненно, работодатели угрожали экономическим возмездием — закрытием заводов, увольнением рабочих и прочим — в случае победы Брайана, но такие угрозы были не новы, а учитывая высокую явку и тайное голосование на большей части Севера, вероятно, не особенно эффективны. У городских рабочих были свои причины не проявлять особого энтузиазма по отношению к кампании, проводимой в основном аграриями, сторонниками свободного серебра и евангелистами.[2060]

Кампания всколыхнула всю страну. Несмотря на новые законы о регистрации и подавление голосов чернокожих на Юге, явка была огромной. На ожесточенных выборах на Среднем Западе — в Индиане, Айове, Мичигане, Огайо и Иллинойсе — приняли участие 95 процентов избирателей, имеющих право голоса. Маккинли набрал самый большой процент голосов избирателей — 51 % — со времен Гранта. Он завоевал Средний Запад и даже Северную Дакоту на Средней границе. Он захватил Калифорнию и Орегон, а также четыре пограничных штата. Он доминировал в городах, даже в Нью-Йорке. Он получил 271 голос выборщиков против 176 у Брайана.[2061]

Как и во многих других американских кампаниях, изменение относительно небольшого количества голосов в ключевых штатах могло бы изменить исход. Если бы Брайан набрал чуть меньше двадцати тысяч дополнительных голосов в шести штатах — Калифорнии, Делавэре, Индиане, Кентукки, Орегоне и Западной Вирджинии, — он бы получил право голоса избирателей. Но это не принесло ему утешения. Он сильно проиграл в народном голосовании и проиграл в голосовании по выборам. На Среднем Западе, где он возлагал надежды на победу, он не выиграл ни одного штата.[2062]

IV

Сам по себе триумф республиканцев в 1896 году мог показаться просто очередным резким колебанием маятника, когда разгневанные избиратели отвергли партию власти. Но эти выборы были другими. Как предупреждали популисты средней руки, возлагать надежды на «республику производителей» на кандидатуру Брайана означало идти на огромный риск. Популисты как отдельная партия не исчезли, но после этого они превратились в тень самих себя. У них не было сильной организации, а реформаторская пресса, от которой они зависели, угасала. Юджин Дебс стал социалистом, и часть надежд антимонопольщиков последовала за ним. Реформы вряд ли были мертвы. Умерли лишь преобразовательные мечты рыцарей, Альянса фермеров и популистов.[2063]

Маятник также не собирался в ближайшее время качнуться в сторону демократов. Старый этнокультурный баланс американской политики рухнул. Выборы 1894 года начали укреплять критическое перераспределение, впервые заметное на выборах в штатах 1893 года. Новое выравнивание произошло не столько из-за массовых изменений в партийной лояльности, хотя в хаотичные годы между 1893 и 1897 годами происходило переключение партий, сколько из-за сочетания способности республиканцев мобилизовать новых избирателей и вновь мобилизовать избирателей, которых они временно потеряли, и уменьшения способности демократов собрать своих избирателей. В середине 1890-х годов республиканцы вдвое превзошли демократов в привлечении новых избирателей. Обе партии сохранили свою базу, но база демократов стала меньше и менее активной. Северо-восток и восточные районы Среднего Запада возглавили движение в Республиканскую партию. Только в 1932 году демократы снова получили большинство голосов в Конгрессе и на президентских выборах.[2064]

Президентские выборы 1896 года.

Несмотря на массовую явку 1896 года, в новой избирательной системе, формировавшейся в 1890-х годах, голосовать будет все меньше людей. Популисты потерпели неудачу на Юге, но они напугали южных Бурбонов, которые решили лишить чернокожих избирательных прав с помощью законодательных ограничений, созданных по образцу тех, что действовали в Миссисипи, и частично распространить их на бедных белых с помощью налога на голосование. Это не покончило с южным антимонополизмом, но гарантировало, что среди южных демократов будет процветать только ярый расистский антимонополизм. Том Уотсон теперь выступал за лишение чернокожих избирательных прав. Он стал сенатором США. Люди, сотрудничавшие в убийстве чернокожих и исповедовавшие антимонополизм, также заседали в Конгрессе США или занимали губернаторские кресла. Бурбоны не могли уничтожить своих врагов, но они могли обуздать их. В таком сильном антимонополистическом штате, как Техас, число избирателей стремительно падало.[2065]

Но дело не только в реакции Юга. Снижение явки также было вызвано избирательными реформами, подобными тем, которые республиканцы провели в Нью-Йорке: законы о регистрации, ограничения на натурализацию, австралийский бюллетень и проверка грамотности. Они были призваны сократить участие в выборах, что и произошло. Другая часть спада была вызвана снижением конкурентоспособности партий и отказом от старых армейских кампаний. Стало труднее мобилизовать избирателей. Страна превратилась в почти сплошной демократический Юг и, как только влияние кампании 1896 года ослабло, в республиканский Север, Средний Запад и Запад. В 1896 году Брайан мобилизовал голоса сельских жителей, но доля голосов демократов в городах уменьшилась. К 1900 году преимущества демократов в сельской местности в значительной степени испарились, а успехи демократов в штатах Средней полосы, Великих равнин и гор оказались преходящими. Они исчезли вместе с серебряным вопросом. Республиканские успехи в городах, напротив, оказались прочными. К 1898 году республиканцы контролировали почти 70 процентов неюжных штатов. Господство республиканцев было восстановлено. Около 34 процентов тех, кто голосовал за Брайана в 1896 году, проголосовали за Маккинли в 1900 году.[2066]

Явка на всеобщих национальных выборах. Коэффициенты явки населения, имеющего право голоса, 1789–2014 гг. Источники: Стэнли и Ниеми, Vital Statistics on American Politics; Майкл П. Макдональд, United States Elections Project, University of Florida.

Однако господство республиканцев не было синонимом господства корпораций или поражения антимонопольного движения, которое было более масштабным и католическим, чем популизм или свободное серебро. В Калифорнии Коллис Хантингтон из Southern Pacifi радовался поражению Брайана. Он считал Брайана «небезопасным человеком… на худшей платформе, вероятно, когда-либо созданной любой цивилизованной нацией». Но собственная политическая машина Южного Пасифи, «Осьминог», которая недолго доминировала в Калифорнии, была разрушена. Несмотря на активное лоббирование, подкуп и привлечение политических друзей, Southern Pacifi не удалось добиться принятия закона, необходимого Хантингтону, чтобы закрепить за железной дорогой гавань Санта-Моники. Уильям Рэндольф Херст нанял Амброуза Бирса, столь яростного сатирика, каким только обладала страна, для освещения попыток Хантингтона добиться принятия закона в Конгрессе, и Бирс обрушился на него с критикой. «Из современных „Сорока воров“, — писал он, — мистер Хантингтон — 36-й выживший». Маккинли выиграл Калифорнию, но единственный конгрессмен, поддерживавший законопроекты Хантингтона, проиграл. Оперативники Хантингтона сообщили ему, что из шести конгрессменов, избранных в Калифорнии в 1896 году, двое были настроены враждебно по отношению к Южному тихоокеанскому региону, а еще один — «настороженно».[2067]

Ближайшие плоды региональных триумфов антимонополизма в 1896 году оказались ограниченными. Демократическо-популистская зачистка большей части Запада не принесла урожая реформ на уровне штатов. В Канзасе популисты контролировали Сенат, но законодательство о реформе железных дорог, финансов и налогообложения там погибло. Подавляющее большинство сенаторов-популистов сохранили свои принципы и преданность популистской платформе, хотя меньшинство сенаторов-популистов, в значительной степени фьюжндисты, выбранные для привлечения непопулистских избирателей, объединились с демократами и республиканцами, чтобы убить законодательство.[2068]

В Северной Каролине антимонопольное движение также одержало победу, поскольку на уровне штата победил объединенный билет республиканцев и популистов. Такая победа вселяла ужас в сердца южных бурбонов, и в 1898 году это привело к кровавому ужасу. Поводом послужила редакционная статья о межрасовом сексе в газете Wilmington Daily Record, которую редактировал чернокожий республиканец. В ней говорилось о том же, о чем уже много лет твердила Ида Уэллс: многие межрасовые сексуальные отношения происходят по обоюдному согласию. Это было воспринято как клевета на белых женщин. Белая толпа уничтожила оскорбительную прессу, убила десять чернокожих мужчин и выгнала из города оставшихся лидеров чернокожих республиканцев. Аграрная реформа в Северной Каролине и других регионах Юга не исчезла, но межрасовые реформаторские союзы сохранились, в основном среди женщин.[2069]

Новая политическая система не ограничивалась простой перестройкой. Она была так же разделена по регионам, как и система, возникшая после 1876 года, но демонстрировала менее интенсивную партийную лояльность за пределами Юга. Все больше избирателей разделяли свои билеты во время голосования, чем в период после Гражданской войны, и такое поведение было признаком того, что страстная связь между идентичностью и политической принадлежностью ослабевает.[2070]

Третье важное изменение, в котором Брайану принадлежит большая заслуга, отражало изменение отношения к управлению. Популисты были партией правительственной активности и вмешательства, а также демократизации управления. В обвинении Брайана в том, что республиканцы были партией корпоративной власти и монополий, была доля правды, но более глубокая правда заключалась в том, что республиканцы уже давно были партией государственного вмешательства и общественного благосостояния, и это одна из причин, по которой магометане оказались в ней столь беспокойными. Это была партия корпоративных субсидий, тарифов и все более расширяющейся армии. Это была также партия пенсий, федеральной защиты гражданских прав от попыток штатов ограничить их, и, менее успешно, федерального контроля за общественной моралью. Демократы были партией локализма и минимальной федеральной власти. Такие демократы остались, но после 1896 года они уже не доминировали в Демократической партии, которая при Брайане спонсировала вмешательство правительства в улучшение благосостояния массы граждан.[2071]

Немногие американские выборы имели такой драматизм, как выборы 1896 года; немногие с 1860 года приобрели атмосферу великого крестового похода. Результаты были одновременно антиклимактерическими и глубокими. Политическая структура сдвинулась под ногами американцев, но, в отличие от 1860 года, не последовало ни великой борьбы, ни немедленных очевидных перемен. Антимонополизм, ставший движущей силой многих реформ Позолоченного века, растаял как отдельная партия и как отдельные фракции внутри старых партий. Антимонополисты приспособились к новым условиям и стали одним из компонентов того, что впоследствии стало прогрессивизмом. Великий символический вопрос выборов, золотой стандарт, потерял свою значимость, отчасти потому, что его практическое значение уменьшилось. Золотой стандарт по-прежнему был неуклюжим и неустойчивым, но в исторический момент он выжил, потому что открытие золота сначала в Южной Африке, а затем в Клондайке в 1896 году резко увеличило поставки этого металла, ослабив дефляционное давление.[2072]

Потребовалось время, чтобы осознать более серьезные изменения. Подструктура политики и экономики приобрела новую форму. Подобно экономическому движению от товаров-производителей к товарам-потребителям и Великому движению за слияние, которое сигнализировало о новом доминировании корпораций, политическая система изменила свою структуру. Две партии остались, но по идеологии, членству и силе они отличались от тех, что были раньше. Эти перестроившиеся партии и прогрессивизм, который стал доминировать в обеих партиях, были чем-то новым, но они также были детьми Позолоченного века и не могли быть поняты вне его.

Заключение

В конце Позолоченного века, как и в его начале, трудно было избежать Авраама Линкольна: он был повсюду — в памятниках, статуях и речах. К началу двадцатого века его носили в каждом американском кошельке и кармане, а его изображение украшало пенни Линкольна. То, чего он добился в 1865 году, осталось нетронутым. Под его руководством Соединенные Штаты покончили с рабством и сохранили Союз.

Союз Линкольна вырос и расширился даже больше, чем он мечтал. Его символическим центром стал уже не Спрингфилд, а Чикаго. С начала президентства Линкольна и до конца века население страны выросло с 31 до 76 миллионов человек, а валовой внутренний продукт увеличился с 69 до 320 миллиардов долларов. За одно поколение Соединенные Штаты овладели западной частью континента, на которую они претендовали, но которую практически не контролировали, и превратили ее из страны индейцев в американские штаты, территории и постоянно сокращающиеся индейские резервации.[2073]

Однако вездесущий Линкольн из Соединенных Штатов конца века был также странным образом уменьшенной фигурой, потому что его амбиции и амбиции республиканцев были гораздо шире, чем просто рост. Они намеревались создать республику свободного труда, состоящую из независимых производителей, разделяющих однородное национальное гражданство с правами, гарантированными федеральным правительством, власть которого простиралась от Атлантики до Тихого океана. Американцы будут продолжать ссылаться на Линкольна, чтобы понять конец рабства и свою континентальную республику, но республика, которую он представлял себе в конце войны, не была реализована. Гарантия того, что вольноотпущенники будут пользоваться правами, равными правам белых граждан, оказалась в значительной степени пустой. Несмотря на успешное сопротивление бывших рабов восстановлению бандитского труда и их впечатляющую политическую мобилизацию, Реконструкция не достигла своих больших амбиций, будучи подорвана упрямыми расовыми предрассудками и подавлена террором и насилием.

Джейн Аддамс писала, что Линкольн «очистил титул нашей демократии», но американцы стали менее демократичными, чем были до принятия Пятнадцатой поправки. Большинство чернокожих мужчин были лишены избирательных прав, а Аддамс, как и все женщины Запада, за исключением немногих, по-прежнему была лишена права голоса. В 1890-х годах повсеместно наблюдались попытки ограничить избирательное право, а не расширить его.[2074]

Американцы представляли себе эгалитарное общество, возникшее после войны, когда рабство ушло в могилу. Они боялись и не доверяли опасным классам — очень богатым и очень бедным, но и те, и другие выросли. Изначальная цель свободного труда заключалась не в огромном богатстве, а в компетентности, достижимой всеми, кто не был обременен ни ужасным невезением, ни моральным крахом. Грааль успеха их общества оставался для них, как и для Линкольна, домом, краеугольным камнем республики. Все американцы должны были сосуществовать в преимущественно протестантском мире независимого труда, мире мелких ферм и предприятий с процветающей сельской местностью и идиллическими маленькими городками. Но в 1890-х годах Соединенные Штаты были менее эгалитарной страной и менее страной независимых производителей, чем сразу после Гражданской войны. Рабочие повсюду в стране боялись потерять независимость.

Либералы верили, что свобода слова, свобода контрактов и конкуренция устранят коррупцию, поддержат независимое производство и предотвратят появление очень богатых и очень бедных. Свобода контрактов быстро оказалась заблуждением, когда те, кто заключал контракты, оказались несопоставимы по богатству и власти.

Либерализм был создан в противостоянии с миром рабства, устоявшейся религии, монархии и аристократии, и победа либералов в этом противостоянии означала их собственную гибель. Они полагали, что после того, как необходимая работа по разрушению будет проделана, под их руководством возникнет новый мир, в котором они будут следить за исполнением вечных законов природы, рынка и общества. Они ожидали саморегулирующегося порядка, а получили почти хаос. В противовес им либерализм был активным, творческим и прогрессивным. После того как его старые враги были в значительной степени побеждены, он стал склеротичным и жестким.

Республиканцы, происходившие от вигов, частично заполнили вакуум, созданный либералами. Либеральные идеи минимального государства и свободных рынков сыграли незначительную роль в Гражданской войне, в результате которой был создан «Левиафан янки», самое мощное федеральное правительство, которое когда-либо видела страна, и была проведена политика государственного субсидирования внутреннего развития. После войны республиканская смесь идей вигов, выступавших за ключевую роль правительства в стимулировании экономики и обеспечении процветания, с либеральными идеями, выступавшими за laissez-faire и минимальное государство, оказалась парадоксальной.

Этот парадокс породил энергичный и экспансивный капитализм, который развивался при значительной государственной поддержке. Закон об усадьбе, Горный закон 1872 года, земельные гранты под железные дороги, тарифы и закон Моррилла — все они либо способствовали быстрому распределению государственных ресурсов в частные руки, либо защищали выгодные отрасли. Федеральное правительство при необходимости силой устраняло препятствия, которые индейские народы ставили на пути развития, что происходило за их счет. Правительство на всех уровнях часто определяло исход конфликтов между рабочими и предпринимателями, причем к концу века федеральное правительство все чаще вставало на сторону работодателей. Федеральная денежно-кредитная и банковская политика благоприятствовала одним регионам страны и одним видам производства по сравнению с другими. Предпринимались активные попытки государственного регулирования, чтобы исправить несправедливость, но к 1890-м годам суды признали многие из них недействительными.

Регулярные республиканцы способствовали росту Америки, но контролировали его не больше, чем либералы. Вопрос о том, кто же все-таки контролировал индустриальный мир Позолоченного века, который был наиболее заметен в городах, где неимущие и экологические кризисы контрастировали с размерами, технологиями и роскошным богатством, вызывал постоянные споры. Антимонополисты в своих самых заговорщических настроениях считали, что это банкиры и плутократы, но у любого, кто провел много времени в их переписке, возникает ощущение, что люди оседлали лавину, которую они не могут ни контролировать, ни остановить. Чарльз Фрэнсис Адамс не без оснований считал их просто жадными до денег дельцами и торговцами. Может показаться, что в этот великий век изобретений и инноваций именно изобретатели двигали общество вперед. Но Томас Эдисон служил скорее символом изобретения, а не самим изобретением. На самом деле изобретения появились благодаря рукам и умам десятков тысяч американских мастеров и механиков. Изобретения оказались кумулятивными и совместными; это был один из элементов хауэллсовской концепции достаточности общего.

Начавшись, американская индустриализация оказала гравитационное притяжение, привлекшее людей из Европы, Азии и Северной Америки; она высвободила силы, которые переделали континент. Новые технологии, новые методы производства и новые способы организации труда не могли быть отнесены к компетенции одной руки или ума; это была буквально работа миллионов. Эти миллионы не работали как единое целое; они разделились на идентифицируемые классы, борьба которых породила социальные конфликты, сотрясавшие общество. Поскольку либерализм и республиканские варианты капитализма, поддерживаемого государством, оказались неадекватны этим конфликтам, американцы попытались найти новые способы осмысления общества и политики, которые могли бы объяснить и сдержать их.

Интеллектуалы, ставшие в XX веке прагматиками, оказались наиболее проницательными и во многом сочувствующими критиками либералов. Они признали свой долг перед либерализмом, хотя и порвали с ним. Опубликовав в начале XX века книгу «Прагматизм», Уильям Джеймс признал, что прагматики унаследовали от либералов то благоговение перед фактами, которое породило Американскую ассоциацию социальных наук. Он также признал «ужасающий набор недостатков» Спенсера. «Его сухой темперамент школьного учителя, его монотонность, его предпочтение дешевых подделок в аргументации, его недостаток образования даже в механических принципах, и в целом неясность всех его фундаментальных идей, вся его система деревянная, как будто собранная из треснувших досок болиголова…».[2075]

В 1891 году Джон Дьюи был более щедр к Мэтью Арнольду, но тогда Арнольд, в гораздо большей степени, чем Спенсер, понимал, какой совершенно дезориентирующий поворот приняла современность, когда дарвинизм бросил вызов божественному творению и божественному порядку. Евангелисты боролись за спасение этого порядка, но религиозные догмы больше не могли достичь консенсуса в отношении истины. Поиск авторитета и смысла среди «агностицизма, сомнений, пессимизма современности» занимал Дьюи. В качестве основополагающего текста он взял двустишие Арнольда:

Блуждание между двумя мирами, один из которых мертв.

Другой бессилен родиться.

Однако при всем восхищении Дьюи Арнольдом он отвергал то, что называл «сознанием двойной изоляции человека — его изоляции от природы, его изоляции от ближних». Арнольд и другие либералы XIX века не могли выйти за пределы «старой изолированной борьбы индивида».[2076]

Дьюи считал «толкование жизни мистером Арнольдом» «частичным»; он полагал, что «более глубокая и авантюрная любовь к мудрости должна найти сообщество ниже всякой изоляции». Вместо этого Дьюи подчеркивал «общую идею, общую цель в природе и в человеке». Позднее Джон Патрик Диггинс увидел в Дьюи эмоциональные истоки прагматизма «как попытки преодолеть отрицания модернизма», который Диггинс определял как осознание «того, что когда-то считалось присутствующим, а теперь видится как отсутствующий».[2077]

Антимонополисты во всех своих формах пытались найти общую цель, которая, казалось, исчезла. Антимонополисты заменили индивидуализм сообществом, а конкуренцию — сотрудничеством, но непосредственные политические, экономические и социальные результаты их усилий привели к росту конфликтов. Если Колумбийская выставка отражала мечту об общем смысле и общей цели, то последовавшие за ней беспорядки на улицах Чикаго указывали на реальность разделения, разногласий и борьбы.

Попытка понять смысл перемен, которые она наблюдала вокруг себя в Чикаго во время Пулмановской забастовки 1894 года, привела Джейн Аддамс к статуе Линкольна в чикагском Линкольн-парке. Отлитая в бронзе Августом Сент-Годенсом в 1887 году, статуя вызвала восторг критиков как по поводу бронзового Линкольна, так и по поводу Линкольна-человека. Художественный критик The Century М. Г. ван Ренсселаер писал, что Линкольн обладал умом, который был «синонимом практического здравого смысла; в то же время это был ум поэта, пророка, и под ним скрывалось сердце ребенка и нежные инстинкты женщины». Отец Авраам, не переставая быть символом мужского самосозидания, стал также матерью и ребенком Республики. Он стал одновременно протеином и уменьшенным. Чтобы быть всем для всех, его в значительной степени лишили исторического содержания, и более того, провалы его видения, как и более широкого республиканского видения, для страны пришлось игнорировать.[2078]

Статуя Сент-Годенса стояла в Чикаго, который Линкольн бы не узнал. Республиканцы Линкольна обхаживали иммигрантов, особенно немцев, но он не представлял себе большинство людей, живших вокруг Халл-Хауса, как американцев. Он не предвидел ни размеров фабрик, на которых они работали, ни нищеты, которая, как он думал, будет изгнана с окончанием рабства. Он предполагал, что материальное изобилие, изливающееся с американских ферм, фабрик, шахт и магазинов, приведет к всеобщему процветанию. Линкольн верил, что политическая свобода обеспечит всеобщее процветание и всеобщее равенство; вокруг Аддамс, когда она шла в Линкольн-парк, были свидетельства того, что это не так и не так. Различия распространялись и на материальные вещи. Линкольн жил в мире дерева, камня и железа; они сохранялись, но Чикаго становился городом стали. В его копоти и дыму виднелись пар и уголь, которые приводили в действие удивительные и производительные машины, чей эффект не всегда был таким, как хотелось.

Однако Аддамс не хотела отпускать Линкольна. Ее отец был знаком с президентом-мучеником, а в Халл-Хаусе ежегодно отмечали день рождения Линкольна. Аддамс знала, что ей придется потрудиться, чтобы сделать Линкольна актуальным в промышленном и иммигрантском Чикаго. Она стремилась увековечить память о Линкольне среди выходцев из Восточной и Южной Европы, в основном католиков и евреев, в стране, которая, как предполагал Линкольн, всегда будет в подавляющем большинстве протестантской. Линкольн имел значение, потому что Аддамс считала, что он обеспечил демократию, а «демократическое правительство, связанное со всеми ошибками и недостатками простых людей, по-прежнему остается самым ценным вкладом Америки в нравственную жизнь мира».[2079]

Слово «мир» было показательным. Другие ставили Линкольна в центр национальной истории, но Аддамс также ставила его и Соединенные Штаты в центр глобальной истории. В конце девятнадцатого века на карту был поставлен сам сюжет национальной истории. Мемуары Гранта и «Авраам Линкольн» Хэя и Николая сделали Гражданскую войну центральным событием американского повествования, осью, на которой оно вращалось. Рабство было первородным грехом американского эксперимента, причиной восстания и Гражданской войны. Линкольн считал этот грех национальным, но более пристрастная республиканская история возлагала вину за Гражданскую войну на Юг. Грант писал, что, хотя он не радуется страданиям южан, чьи солдаты доблестно сражались, их дело было «одним из худших, за которое когда-либо сражался народ, и за которое не было ни малейшего оправдания». В 1888 году на встречу «сине-серых» в Геттисберге пришло мало южан, и редактор журнала ветеранов Союза предостерег от «„бог знает кого, кто был прав“. Люди, одержавшие там победу, были вечно правы, а люди, потерпевшие поражение, были вечно неправы». Как говорится в «Боевом гимне Республики», Линкольн и солдаты Союза выполняли Божью работу: «Как он умер, чтобы сделать людей святыми, так и мы будем жить, чтобы сделать людей свободными».[2080]

Значение Гражданской войны стало предметом споров. Сент-Годенс, скульптор смягченного Линкольна, пожаловался Ричарду Уотсону Гилдеру, редактору «Сенчури», что части Авраама Линкольна, появляющиеся в его журнале, стали слишком пристрастными. Гилдер, в свою очередь, призвал Хэя и Николая, чтобы в следующих частях опустить фрагменты, которые могут оскорбить, и «сделать выбор в пользу спокойного тона и великодушия».[2081]

Строгость Гилдера способствовала появлению литературы, которая делала акцент на примирении и воссоединении. По мере того как ветераны Союза старели, их воспоминания становились ностальгическими. По словам историка Дэвида Блайта, ветераны Союза придерживались идеи, что они были «спасителями, освободителями нации — что республика выжила и обновилась благодаря их крови». Конфедераты, со своей стороны, отбросили фактическую историю восстания: «они никогда не боролись за рабство, никогда не занимались „восстанием“ вообще». «Потерянное дело» было борьбой за независимость и было подавлено лишь большей численностью и ресурсами Севера. Сецессия, рабство и Реконструкция практически исчезли из этого рассказа. Белые увековечили память о войне как о борьбе белых людей. В мемуарах, речах на ветеранских сборах, памятных мероприятиях и надписях на памятниках мифы о войне постепенно размывали ее историю. Таков был обеззараженный Линкольн и печальное, но радужное прошлое, которое охватило Джейн Аддамс в Линкольн-парке.[2082]

Потерянное дело никогда не могло стать национальной историей, и Кларенс Кинг, Фредерик Джексон Тернер, Баффало Билл Коди и другие создали альтернативную историю, воскресившую свободный труд, восстановившую его белизну, перенесшую его на Запад и предложившую рассказ о домоводстве и строительстве нации. В Позолоченную эпоху Средний Запад в прямом и переносном смысле стал сердцем страны. Линкольн был жителем Среднего Запада, как и Аддамс. Ее современники заменили Линкольна, мстящего за армии Союза, на Линкольна-первопроходца, и сделали вестернинг, прерванный, но не отвлеченный Гражданской войной, великой историей республики. Вестеринг создал Средний Запад, а теперь он продолжился на Западе Миссури. Те, кто отправлялся на Запад, часто уносили с собой Гражданскую войну, но в этой истории Запад стал убежищем от Гражданской войны. Свободный труд будет оценен не на Юге или Севере, а на Западе. В этой истории угроза американскому домашнему хозяйству, как и прежде, исходила от «дикарей», которые должны были быть побеждены. «Дикарь», удивительно емкое слово, расширилось, включив в себя рабочих-иммигрантов. Южане вновь заняли свое место в рядах первопроходцев.[2083]

Аддамс чувствовала тягу к прощению и примирению, но она делала упор на классовые, а не секционные конфликты и связи Америки с миром, из которого приехали иммигранты. В конце концов, она посетила статую Святого Гауденса, чтобы найти утешение и смысл в эпоху классовых распрей и насилия; она искала эквивалент между великой секционной борьбой Гражданской войны и промышленной борьбой 1890-х годов, которую Чикаго знал так близко. Халстед-стрит, где стоял Халл-хаус, была местом кровавых боев во время Великой забастовки 1877 года. По дороге в парк она прошла рядом с Хеймаркет, где стояли войска и маршалы, введенные для разгона Пулмановской забастовки, все еще заполнявшей улицы Чикаго. Она хотела, чтобы Линкольн, возмужавший в борьбе за спасение Союза, рассказал ей о борьбе за форму Союза, которая бушевала вокруг нее. Ей нужны были уроки, как действовать и что делать. Она процитировала «бессмертные слова Линкольна… высеченные в камне у его ног» у основания статуи как послание «растерянному городу». Она сравнила «неудержимый конфликт», бушующий между классами в Чикаго, с «неудержимым конфликтом» Гражданской войны. Урок, который она извлекла из Линкольна, — это «милосердие ко всем», благородный урок, несомненно, но странно анодиничный и несовременный для человека, который во многом принадлежал своему времени.[2084]

Взгляд Аддамс на мир проистекал из давней американской традиции провиденциального мышления, согласно которой Соединенные Штаты были в мире, но не являлись его частью. Они давали, но редко получали. Это была страна будущего, место, которое не столько вовлечено в грязные ссоры других наций, сколько является ярким примером того, каким станет мир. Это была американская исключительность, но в Позолоченный век исключительность казалась не столько наивной и невинной, сколько опасной. В нем, как и в версии Кларенса Кинга, связь с большим миром через иммиграцию становилась угрожающей, а иммигранты — чуждыми и разрушительными. Исключительность была материалом для политических кампаний; только глупец мог полагаться на нее при управлении страной. Соединенные Штаты были втянуты в ту же грязную индустриальную современность, что и другие страны. Солянка языков и обычаев на улицах Чикаго, разнообразие верований, то, как экономика поднималась и падала в зависимости от далеких событий, идеи, которые американцы впитывали из-за границы, и те, которые они экспортировали, — все это говорило об их связи с миром за пределами Америки.

Генри Адамс понимал, что изменения в Европе и Соединенных Штатах связаны между собой. В своей циничной манере он считал, что американское превосходство заключается в отставании от Англии и Франции в марше, который «изменит… наши институты, наконец, к чистому монетарному режиму». Соединенные Штаты были не спасителем, а лишь отстающим: «Основная проблема не изменилась. Она принадлежит всему миру, и мы мало что можем сделать для ее решения. Мы, по большому счету, являемся периферийной провинцией Европы, и в долгосрочной перспективе мы должны следовать туда, куда идет Европа. В настоящее время, признаюсь, мне кажется, что она идет к дьяволу и тащит нас за собой; но такая гонка, скорее всего, будет долгой».[2085]

Немногие, кроме Адамса, были готовы увидеть судьбу Америки в Европе, с которой нация всегда считалась. Джейн Аддамс предполагала, что у американской истории есть цель, чего не мог разглядеть Генри Адамс, и считала, что величие Линкольна заключалось в его способности «сделать ясной, не подлежащей отрицанию для самого американского народа, цель, к которой он движется». Это была красноречивая истина для 1865 года, когда целью победившего Союза была республика свободного труда, но в 1890-х годах подобной общей цели не было. Процветанию не хватало аналогичного резонанса.[2086]

Уильям Дин Хоуэллс, как и Аддамс, обратился к Линкольну как к компасу, чтобы наметить направление движения Америки. Именно это привело его к выводу: «Если Америка вообще что-то значит, то это значит достаточность общего, недостаточность необычного».[2087]

В позолоченном веке лишь немногие придерживались мнения о достаточности общего. Либералы не желали в этом участвовать, как и нативисты, и многие евангельские реформаторы. Люди были разными, буйными и беспорядочными; они часто ненавидели друг друга. Зажиточные и средние классы боялись яркого, грязного, бурного, а иногда и жестокого мира вокруг себя. Судьи пытались подавить бедняков, рабочих, разгневанных фермеров и реформы, которые проводили их сторонники. Американские избиратели выбирали чиновников, которые разочаровывали их и которых страна часто высмеивала как безнадежно коррумпированных и продажных.

Хоуэллс все это знал. В 1870-х годах он был ведущим либеральным критиком общего, но два десятилетия спустя он с опаской принял страну, в которой, по его мнению, важные вещи поднимались вверх, а не опускались вниз. Это был мир, противоположный тому, который предлагали Мэтью Арнольд, Эндрю Карнеги и Чарльз Элиот Нортон. Это был мир рабочего класса и среднего класса. Это была страна цеха, общеобразовательной школы, церкви, местной общины, квартала, профсоюза, ежедневной прессы и огромного количества добровольных организаций, которые мобилизовывали людей и продвигали реформы. Это был мир стремления, породивший и взрастивший американских механиков, евангелистов, масонов и интеллектуалов-обывателей.

Горацио Элджер, Герберт Спенсер и в меньшей степени Уильям Грэм Самнер по-разному пытались замаскировать эту Америку, сведя ее к рассаднику успешных индивидуумов. Они взяли то, что было социальным садом, и заметили только самые цветущие растения. Они рассматривали Томаса Эдисона и Букера Т. Вашингтона как победителей в какой-то неясной борьбе за существование, игнорируя почву, которая их взрастила. Эдисон, в конечном счете, был необычайно способным механиком, который организовал особенно успешный магазин, прежде чем стать не особенно способным бизнесменом. Вашингтон был продуктом жажды освобожденных людей к образованию после Гражданской войны и человеком, чьей целью было дать образование, даже если оно сводилось к ручному труду, другим. Отдавая должное магазину, дому и церкви — всем этим кооперативным структурам, — большинство американцев принимали версии сотрудничества, а не безудержного индивидуализма. Фрэнсис Уиллард, принявшая «евангельский социализм», а не Элизабет Кэди Стэнтон, которая оставалась непримиримой либеральной индивидуалисткой, была представительной фигурой в области прав женщин и женских реформ.

Напряжение между индивидуализмом, сотрудничеством и сообществом проявилось в беседе, которую Фредерик Дуглас произносил пятьдесят раз, а возможно, и больше, в период с 1859 по 1893 год. Он назвал ее «Самостоятельные люди», и она, несомненно, прошла через множество итераций. Вначале это была панихида по великим людям, мораль которой была противоположна торжеству Хоуэллса о достаточности простых людей. В других речах и сочинениях 1870-х годов Дуглас понимал свою собственную жизнь как упражнение в воле, индивидуализме и самосовершенствовании. Самодостаточность стала краеугольным камнем его самопрезентации и его предписанием для вольноотпущенников. Труд, самодисциплина и амбиции порождают великих людей, и «Self-Made Men», возможно, даже в самых ранних версиях, перекликался с «Самоутверждением» Ральфа Уолдо Эмерсона.[2088]

Копия того, что, должно быть, было окончательной версией «Self-Made Men», содержится в опубликованных работах Дугласа. Он выступил с ней перед студентами-индейцами в индейской школе Карлайла в 1893 году. В речи отразился его долгий интеллектуальный путь. Он не хотел отказываться от концепций индивидуализма и мужественности, принятых в свободном труде, но к 1890-м годам он переосмыслил их и частично ниспроверг. Он признал, что ни один человек не был создан исключительно для себя; люди были подобны волнам в океане.[2089]

Дуглас поддерживал идею свободной и равной конкуренции. Он восхвалял труд и говорил, что все, чего заслуживают чернокожие, — это честная игра и возможность самосовершенствования. Но он также говорил: «Нечестная игра — начинать жизнь негра с нуля и без ничего, в то время как другие начинают ее с преимуществом в тысячу лет за плечами». Он неявно поддерживал старую идею компетентности, отвергая спенсерианский взгляд Карнеги на прогресс, в котором огромное богатство было семенем прогресса цивилизации и результатом действия естественного закона. Он пришел к совершенно иному выводу относительно взаимосвязи между личным успехом и большими социальными обязательствами, которые он, будучи представителем Позолоченного века, определил бы как мужественность. Целью жизни человека должно быть не богатство или слава, а личное, семейное и соседское благополучие. Эта речь могла возникнуть только на основе концепции свободного труда, чей индивидуализм она ниспровергала и считала неадекватным. В этом Дуглас напоминал Аддамс и Хоуэллса. Последняя ирония речи заключается в том, что он произнес ее перед аудиторией индийских студентов, для которых свободный труд был идеологией завоевания и насильственного преобразования.

Под сотрудничеством американцы, стремящиеся к реформам, сначала подразумевали добровольные общественные объединения, но все чаще подразумевали правительство. Евангелические реформаторы отошли от убеждения и обратились к правительству, чтобы подавить пьянство, искоренить многоженство и устранить порок. Члены Фермерского альянса признали, что кооперативные предприятия могут добиться успеха только при условии изменения законов и государственной помощи, предоставляющей кооперативам как минимум те же преимущества, что и корпорациям. Антимонополисты, самая многочисленная и широкая из реформаторских групп эпохи, обращались к правительству, чтобы регулировать железные дороги, реформировать денежную систему и защитить то, что, по их мнению, можно было спасти от свободного труда.

Поворот к правительству означал не только увеличение роли и власти правительства; в Позолоченном веке менялась сама форма американского правления. Большие полномочия, которыми правительство наделили после Гражданской войны, всегда казались меньше, чем были, из-за недостатка административного потенциала. Их исполнение зависело от платного управления, щедрот, субсидий и делегирования полномочий. Таким образом, назначенные чиновники были заинтересованы в тех административных функциях, которые приносили им прибыль. Платное управление, субсидирование и делегирование полномочий способствовали самой настоящей коррупции позолоченного века. Правительство превращало общественные блага в частные активы, а государственные чиновники часто получали частные услуги в обмен на эти блага. В нем работали назначаемые чиновники, чей поиск гонораров и щедрот приводил к широко распространенным злоупотреблениям и поиску ренты.

В народе была сильна реакция против платного управления. Правительство — это не бизнес. Граждане не были клиентами. Республиканское правительство не может обслуживать только тех граждан, которые приносят чиновникам наибольшую прибыль. Граждане должны иметь равные права, и ни одной группе американцев не должно быть позволено монополизировать государственные услуги. Реакция поощряла расширение штата наемных администраторов. Антимонополисты определяли общество как столкновение организованных классов и интересов, и легитимность демократического правительства — а значит, и соблюдение законов обществом — требовала, чтобы чиновники уважали все законные притязания групп интересов на общественные ресурсы, а не только притязания тех, кто способен за них платить. Государственные чиновники должны были подчиняться демократической воле, выраженной через Конгресс и законодательные органы, а не быть доступными для покупки.[2090]

За шумом и яростью предвыборных кампаний той эпохи происходили основные изменения в управлении. Изменение административного потенциала правительства, постепенный переход от платного управления к наемным администраторам, постепенное развитие все более детального административного права и процедур в правительственных департаментах, а также растущая роль судов, к лучшему или к худшему, — вот великие скрытые истории Позолоченного века. В результате получилась не та экспертная бюрократия, свободная от демократического влияния, которую хотели видеть либералы. Фактическая система оказалась гораздо более сложной и даже специфически американской, зависшей между народным влиянием, в котором новые бюрократии должны были культивировать избирателей, и административными мандатами сверху вниз, которые зависели от внутренних правил и опыта.

Новая административная система как создавала пространство, так и вырастала из него. Пространство — это движение, и то, как перемещаются товары, люди, товары и информация, зависело не только от расстояния и технологий, но и от того, как люди организовывали графики, цены и доступ. Это также зависело от пола и расы. Как знали Ида Уэллс и Гомер Плесси, пространство общих перевозчиков не было одинаково открытым для всех, и, как жаловались фермеры, железные дороги манипулировали тарифами в пользу одних и в ущерб другим. Споры о новом американском пространстве были центральной темой эпохи.[2091]

Знакомые границы остались, но их значение изменилось. Старые штаты Союза остались, а новые добавились, но полномочия этих штатов уменьшились из-за возросшей, хотя и оспариваемой власти федерального правительства, которая появилась благодаря поправкам к Реконструкции, и мощных корпораций, которые действовали в пределах и за пределами их границ. Реконструкция расширила федеральную власть за счет власти штатов, по крайней мере, в теории, а зачастую и на практике. Корпорации и воплощенные в них технологии вышли из-под юрисдикционного контроля штатов. Железные дороги и пароходы позволили создать национальные и международные рынки. Этим и тысячей других способов американцы перестраивали пространственные параметры континента, определяя, что близко, что далеко, что доступно и недоступно, где действует власть, а где нет.

В 1890 году места, куда люди могли отправиться, и скорость их передвижения значительно отличались от тех, что были в 1860 году, но передвижение не было одинаково доступным для всех. Американцы жили в транснациональном мире, но общие течения этого мира — иммиграция, торговля, обмен идеями, перемещение растений и животных — привели к реакции, которая все больше укрепляла границы и рубежи. Американский национализм нашел свое выражение в нативизме, тарифах и ограничениях на иммиграцию.

В 1890-х годах в стране возникло огромное напряжение, вызванное социальными разломами, но то, что они оставили после себя, выявило важное идеологическое и практическое согласие относительно того, в каком направлении должна двигаться страна. Старые Соединенные Штаты с их малым правительством, местным самоуправлением и независимым производством исчезли. Те, кто наиболее твердо придерживался наследия свободного труда и святости независимого труда и домашнего очага, признали, что для их достижения необходимы новые средства. Когда-то независимый производитель и независимый гражданин были двумя сторонами одной медали; теперь же наемный труд и абсурдность свободы договора превратили якобы суверенного гражданина-республиканца в зависимого работника, зачастую неспособного обеспечить и защитить свой дом.

Практический поворот к правительству наиболее ярко проявился в новых городах, таких как Чикаго. Здоровье и благополучие городского дома никогда не могло быть полностью защищено без помощи мужей или умелой работы жен по дому. Они не могли гарантировать чистую воду и чистый воздух. Они не могли быть уверены в удалении отходов или нечистот. Они не могли защитить себя и своих детей от болезней. Постепенно, неполно, но неуклонно формировалась муниципальная система водоснабжения и канализации. По мере того как судьи ограничивали старые полномочия местных органов власти в рамках Salus populi, появлялись новые полномочия муниципальных комиссий и коммунальных служб. Без расширения правительственных полномочий городам — центру новой индустриальной экономики — грозила опасность стать непригодными для жизни.

1890-е годы стали переломным моментом в повороте к правительству. Обращаясь к правительству, особенно к федеральному, реформаторы присоединились к республиканцам-вигам и бизнесменам, которые хотели получить помощь и льготы, а также помочь обуздать разрушительную конкуренцию эпохи. Гровер Кливленд и Демократическая партия оставались последним бастионом местничества и малого правительства, но в кризис 1890-х годов даже Кливленд обратился к судам и армии, чтобы подавить труд, несмотря на возражения государственных и местных чиновников. Когда Уильям Дженнингс Брайан захватил партию и повернул ее в сторону реформ, идеологическая битва была фактически закончена. Старый либерализм не исчез. Либералы нашли себе пристанище в судебной системе, и неизбираемые судьи-международники боролись с реформами, принятыми Конгрессом и законодательными органами, хотя теперь борьба шла между ветвями власти, а не за власть самого правительства. Антимонопольщики и их оппоненты расходились во мнениях о том, что должно делать правительство и какая ветвь власти должна это делать.

Если Генри Адамс был пессимистичен и циничен после выборов 1896 года, то Уильям Дин Хоуэллс был на удивление обнадежен. Он обобщил настроение страны для журнала Harper’s Monthly. Он сравнил настроения и надежды американцев в конце Гражданской войны с нынешним настроением страны. Он вспоминал, что прежние взгляды были довольно самонадеянными и наивными. Американцы были уверены, что республика свободного труда будет процветать. Они были уверены, что с уничтожением рабства они довели республику до совершенства. Однако последующие годы отрезвили их и обратили внутрь себя. Они стали более склонны к самоанализу, полны опыта, но не «болезненны или унылы».[2092]

Когда Хоуэллс определял, «что мы понимаем под Америкой», его ответ в 1897 году оставался линкольновским. Каким бы ни был ответ на вопрос о будущем Америки, он считал, что оно будет демократическим и эгалитарным: «Мы стремимся к всеобщему благу; вот что мы понимаем под Америкой». Текущие противоречия и бурные выборы 1896 года только укрепили его в этом.

Мы доверяем республике саму себя; то есть мы доверяем друг другу, и мы доверяем друг другу наиболее безоговорочно, когда наиболее громко заявляем одной половине, что другая половина ввергает всю нас в непоправимое разорение. Это всего лишь наш способ призвать всех к исполнению долга перед каждым. Это не очень достойный способ, но в шутке участвует вся нация, и она не так уж озорна, как может показаться.

Он считал, что за столетие вера американцев в республику только окрепла. Основатели не могли поверить в то, что она будет работать, но она пережила великие кризисы, и «мы убедились, что она работает».[2093] Другой голос также обращался к переменам Позолоченного века и возможностям будущего. В 1899 году Л. Фрэнк Баум защитил авторским правом то, что впоследствии станет непреходящим произведением американской популярной культуры: Удивительный волшебник страны Оз. Баум объявил в своем предисловии «модернизированной сказкой, в которой сохранены чудеса и радость, а сердечные боли и кошмары оставлены». Отчасти Баум лгал. Книга начиналась с сердечных болей и кошмаров и продолжала рассказывать о довольно жестоком путешествии.[2094]

Книга открывается «посреди великих канзасских прерий». Здесь не было ни благодетельной природы, ни процветающих ферм, ни воздаяния за тяжелый труд. Средняя граница превратилась в антиутопию. Прерии были «серыми», испепеленными солнцем «в серую массу, с небольшими трещинами, проходящими через нее». Даже трава была серой. Дороти, сирота, жила со своими дядей Генри и тетей Эм в маленьком домике, который когда-то был покрашен, но солнце и дожди смыли краску, и он стал таким же серым, как и окружающая его местность. В нем была одна-единственная едва обставленная комната с «ржавой на вид кухонной плитой». Это был плод труда всей жизни. Тетя Эм переехала сюда жить, когда «была молодой красивой женой», но солнце и ветер «убрали блеск из ее глаз и оставили их серыми; они убрали красноту с ее щек, и они тоже стали серыми. Она была худа и исхудала, и теперь никогда не улыбалась». Дядя Генри тоже никогда не смеялся: «Он тяжело работал с утра до вечера и не знал, что такое радость». Он был седым «от длинной бороды до грубых сапог, выглядел сурово и торжественно и редко разговаривал».[2095]

Циклон переносит Дороти и ее пса Тото в страну Оз, «страну дивной красоты» и во всех отношениях противоположную Канзасу. Дороти, а точнее, ее дом, побеждает Злую Ведьму Востока, освобождая Мигунов, которых ведьма держала в рабстве, «заставляя их рабствовать для нее днем и ночью». Ее встречают как спасительницу, но все, чего хочет Дороти, — это вернуться в Канзас, в свой дом. По пути она встречает фигуры, напоминающие антимонополистическую коалицию: работника фермы (Страшила), промышленных рабочих (Жлезного Дровосека) и Трусливого Льва (карикатура, возможно, на Брайана и других повстанческих политических лидеров).[2096]

Страшила, у которого нет мозга, объясняет шутку книги и ее напряжение. Он не может «понять, почему вы хотите покинуть эту прекрасную страну и вернуться в сухой, серый Канзас».

«Это потому, что у тебя нет мозгов», — ответила девушка. «Какими бы унылыми и серыми ни были наши дома, мы, люди из плоти и крови, предпочли бы жить там, чем в любой другой стране, какой бы прекрасной она ни была. Нет места лучше дома».[2097]

Баум дал сказочную версию «Достаточности общего» Хоуэллса, но он написал сложную сказку. Это история, призванная привить детям понимание грозных, пусть и непризнанных, способностей кажущихся неполноценными и недостатков сильных мира сего. Страшила, у которого нет мозгов, оказывается умным; Железный Дровосек, у которого нет сердца, оказывается сострадательным; Трусливый Лев оказывается храбрым. Дороти, «маленькая и кроткая», производит гораздо большее впечатление, чем Оз, «великий и ужасный». А дом? Он и желанен, и недостаточен.[2098]

Дороти возвращается из страны Оз, и последние строки книги звучат так: «И о, тетя Эм! Я так рада снова оказаться дома». Но Канзас оставался серым, Спрингфилда нигде не было видно. Страшила, Железный Дровосек и Трусливый Лев, правящие счастливым королевством, существовали только в стране Оз.[2099]

Удивительный Волшебник страны Оз превратил Позолоченный век в детскую сказку и притчу. Баум сохранил ценности, которые, по мнению Хоуэллса и антимонополистов, должны были поддерживать Соединенные Штаты: сотрудничество, взаимность, стремление к совершенствованию, изобретательность и демократическая вера в способности простых людей. Он пытался привить их нескольким поколениям детей. Но он также противопоставлял надежды на то, что такие ценности могут принести плоды, Канзасу тетушки Эм и дяди Фрэнка.

В конце двадцатого века ученые интерпретировали «Волшебника страны Оз» как притчу о популизме, но Баум, вероятно, был больше заинтересован в том, чтобы предложить альтернативу популизму, не так уж сильно отличающуюся от популизма Сэмюэля Гомперса. Возможно, Спрингфилда и нет, но его Изумрудный город черпал вдохновение в Белом городе Чикаго, который он неоднократно посещал. Сам Баум был коммивояжером и основал журнал «Витрина», посвященный искусству оформления витрин: искусной демонстрации товаров в универмагах и витринах магазинов. Решение проблемы серости Канзаса в конечном итоге заключалось в том, чтобы уехать из Канзаса и, подобно Кэрри Мибер, перебраться в город, стремиться и делать покупки. В книгах о стране Оз Дороти взяла с собой в страну Оз дядю Генри и тетю Эм. По словам Баума, это было похоже на жизнь в универмаге. Потребление и желание, а не производство и бережливость, были ценностями будущего.[2100]

Были и другие пути. Надежды на улучшение и реформы продолжали жить в обеих политических партиях после 1896 года, и они текли в сторону штата. В том году Вудро Вильсон, реформатор-политолог и президент Принстонского университета, выступил с речью «Принстон на службе нации». Он писал ее, будучи частично парализованным после инсульта. Он начал речь, уподобившись Уильяму Грэму Самнеру. «Мы не можем претендовать на то, что сформировали мир, — сказал он, — и нам не суждено его реформировать». Но это была лишь притворство. Он продолжил: «Мы не сможем даже исправить его и продвинуть вперед по разумной мерке работы одного поколения, если забудем старые процессы или утратим над ними контроль. У нас будет скудный капитал для торговли, если мы отбросим мудрость, доставшуюся нам по наследству, и будем искать свою судьбу с тем небольшим запасом, который мы сами накопили».[2101]

По мере того как Вильсон продолжал работать, он все больше напоминал прогрессиста, которым он, как и Теодор Рузвельт, станет в будущем. Он подчеркивал общественный долг, особенно долг, связанный с нацией и государством. Он заявил, что университет обязан прививать гражданам это чувство долга, особенно в период быстрых социальных перемен, а также «освещать долг всеми уроками, которые можно извлечь из прошлого». Университет не мог стоять в стороне от общества.

Мы должны снова сделать гуманитарные науки человечными; должны вспомнить, какие мы люди; должны снова вернуться в область осуществимых идеалов. На нас накладывается принуждение национальной жизни. Мы не можем оставаться в стороне и замыкаться в себе, пока нация достигает своей зрелости. Дни радостной экспансии прошли. Наша жизнь становится напряженной и трудной; наши ресурсы для будущего заключаются в тщательном обдумывании, предусмотрительности и мудрой экономии; и школа должна быть национальной.[2102]

Вильсон был демократом, а Рузвельт — республиканцем. Оба были интеллектуалами, пришедшими в общественную жизнь. Они достигли зрелости во времена Реконструкции и Позолоченного века. На Вильсона наложило глубокий отпечаток его южное воспитание. Он был расистом до мозга костей, но расизм вряд ли был отделен от реформ в Позолоченном веке. Реформаторы закрепились в доминирующих фракциях обеих политических партий, и страх перед растущим неравенством, классовым конфликтом, снижением благосостояния и утратой власти простыми гражданами будоражил их все сильнее.

Течения Позолоченного века все еще были сильны, но они начали менять направление. Страна, которая представляла себе природные богатства в терминах изобилия, начала думать в терминах дефицита и сохранения, даже когда она, как это ни парадоксально, стала делать акцент на потреблении, а не на производстве в своей экономике. Страна, которая всегда считала себя малонаселенной, начала беспокоиться об иммиграции. Страна, которая работала над тем, чтобы не ввозить иностранную продукцию, но при этом привлекала капитал, стала думать в терминах иностранных инвестиций и экспорта. Такие понятия, как охрана природы и империализм, которые казались не связанными между собой, начали переплетаться.[2103]

Пришло время начать все сначала.

Иллюстрации

На этой фотографии Смитсоновского музея и Капитолия запечатлен Вашингтон, округ Колумбия, на пороге Реконструкции. Национальная галерея фотоискусства Брэди (Вашингтон, округ Колумбия), ок. 1860 — ок. 1865 гг. Национальный архив и запись 529074.

По-видимому, это фотография толпы у собора Грейс в Нью-Йорке, собравшейся на похоронный кортеж Линкольна 25 апреля 1865 года. Она была сделана из окна студии Мэтью Брейди. Мэтью Брейди / Национальный архив, NARA 526373.

На улице Иллинойс в Спрингфилде в 1850-х годах находилась адвокатская контора Авраама Линкольна и Уильяма Херндона. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–12416.

Это вид с улицы на дом Авраама Линкольна в Спрингфилде, штат Иллинойс, задрапированный в траур. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-stereo-is0430i.

На этой фотографии Мэтью Брейди, изображающей Большой смотр армии в мае 1865 года, показан девятнадцатый армейский корпус, проходящий по Пенсильвания-авеню возле здания казначейства. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-cwpb–02945.

«Снова дома» — сентиментальное поздравление ветерана Союза, возвращающегося домой с войны. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-pga–01172.

Рядовой Джордж У. Уорнер из роты B двадцатого Коннектикутского пехотного полка был ранен при Геттисберге 3 июля 1863 года и потерял обе руки. Эта фотография — очень несентиментальное напоминание о человеческих жертвах войны. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ppmsca–40166.

Во время торжественного сбора победоносных чернокожих солдат в Литл-Роке, штат Арканзас, община и семья прославляются не меньше, чем сами солдаты. Harper’s Weekly, 19 мая 1866 года. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–138382.

Томас Наст сравнивает смерть и унижение заключенных Союза в Андерсонвилле со сравнительной легкостью плененного Джефферсона Дэвиса. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ppmsca–05574.

Эта фотография школы для вольноотпущенников на острове Эдисто, Южная Каролина, была одной из многих, сделанных для школ, созданных для вольноотпущенников. Школы и учителя становились объектами нападений белых. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ppmsca–11194.

Эта фотография 1866 года, на которой изображен разрушенный круглый дом в Атланте с паровозами и вагонами, была частью жанра, показывающего Юг в руинах после войны. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ppmsca–18960.

Южане, как и многие северяне, осуждали раздачу помощи вольноотпущенникам как способствующую развитию иждивенчества, но в некоторых районах, например в сельской местности Алабамы, основными получателями помощи сразу после войны были белые. Harper’s Weekly, 11 августа 1866 г. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–111069.

Отмена рабства — не то же самое, что отмена принудительного труда, как показывает эта иллюстрация, изображающая вольноотпущенника, проданного с аукциона, чтобы заплатить штраф, в Монтичелло, штат Флорида. Иллюстрированная газета Фрэнка Лесли, 19 января 1867 года. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–117139.

Резня черных и белых республиканцев в Новом Орлеане, устроенная бунтовщиками и полицией Нового Орлеана, возмутила Север. Теодор Р. Дэвис, «Беспорядки в Новом Орлеане». Harper’s Weekly, 25 августа 1866 г. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–138353.

Томас Наст, до того как он выступил против избирательного права чернокожих, был одним из самых ярких его сторонников. «Должна ли я доверять этим людям, а не этому человеку?» Harper’s Weekly, 5 августа 1865 г. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ds–07129.

A. Р. Во «Первый голос» — это торжество избирательного права чернокожих и знак больших надежд, которые республиканцы возлагают на него. Harper’s Weekly, 16 ноября 1867 года. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ppmsca–37947.

После войны, как и до нее, экономика Юга зависела от хлопка и труда чернокожих. Джордж Н. Бернард сфотографировал рабочих, готовящих хлопок для джинов, на плантации Александра Нокса, Маунт Плезант, недалеко от Чарльстона, штат Северная Каролина. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-stereo-iso3986.

Калифорния отказалась ратифицировать Четырнадцатую поправку. Противники утверждали, как в этой карикатуре, что голоса чернокожих вскоре приведут к голосам китайцев и индейцев. Человек, ведущий шимпанзе, приравнивает всех к обезьянам. Джордж Горхэм был кандидатом на пост губернатора от партии Союза и выступал против антикитайского движения. Калифорнийский университет в Беркли, Библиотека Бэнкрофта.

Карикатура Томаса Наста «Обед дяди Сэма в День благодарения» кажется скорее мультикультурной иллюстрацией XXI века, чем отражением Соединенных Штатов 1870-х годов. В ней запечатлены угасающие надежды на однородность граждан в смысле единого набора прав для людей разного происхождения. Harper’s Weekly, 20 ноября 1869 г. Калифорнийский университет в Беркли, Библиотека Бэнкрофта.

The Wasp — журнал Западного побережья, сочетавший в себе либерализм, нативизм, консервативную антимонополию и китаефобию. В «Рождественском обеде дяди Сэма» в 1881 году карикатурист высмеивает «Обед дяди Сэма в День благодарения» Наста. Он изображает иммигрантов и небелых как непригодных для гражданства. Разница между «Днем благодарения» Наста и этой карикатурой отражает изменения во взглядах в стране за прошедшие дюжину лет. Калифорнийский университет в Беркли, Библиотека Бэнкрофта.

На этой фотографии Альфреда А. Харта «Конец пути, на равнинах Гумбольдта» изображена китайская бригада путейцев, строящих Центральную Тихоокеанскую железную дорогу через Неваду. После завершения строительства трансконтинентальной магистрали Невада фактически потеряет население. Пройдет еще несколько лет, прежде чем начнется значительное трансконтинентальное движение. Любезно предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

В июле 1868 года в форте Сандерс, штат Вайоминг, собралась группа, в которую входили генералы Филипп Шеридан, Джон Гиббон, У. С. Грант, Уильям Т. Шерман, У. С. Харни и Джозеф Х. Поттер, командующий постом. Они встречались по поводу строительства железной дороги Юнион Пасифик. Без помощи армии трансконтинентальная железная дорога не была бы построена через Великие равнины. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ppmsca–34094.

Эта брошюра железной дороги Чикаго, Берлингтон и Квинси конца 1870-х годов рекламирует земли Небраски в Дании. Брошюры, подобные этой, показывают, что железные дороги не следовали за поселенцами; они предлагали их как способ продать землю, предоставленную им правительством, и получить транспорт для перевозки. Фото предоставлено библиотекой Ньюберри, Чикаго.

На этой карикатуре Томаса Наста «У каждой собаки (без различия цвета) есть свой день» индеец указывает на то, что белые вытесняют индейцев с их родных земель так же, как они вытесняют китайцев, которые, как они боялись, вытеснят их. Harper’s Weekly, 8 февраля 1879 года. Библиотека и музей карикатур Билли Айрленда при Университете штата Огайо.

Кровавые столкновения в Нью-Йорке во время Оранжевого бунта 12 июля 1871 года напомнили либералам о Парижской коммуне. Это породило страх и аналогии, которые сохранятся до конца века. Иллюстрированная газета Фрэнка Лесли, 29 июля 1871 года. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–120337.

Соискатели должностей осаждают конгрессмена. Их целью было не столько жалованье, сколько право оказывать услуги за вознаграждение, что превращало занятие должности в источник прибыли. Harper’s Weekly, 17 апреля 1869 г. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–99132.

Томас Наст никогда полностью не терял надежды на Реконструкцию. Здесь он оплакивает восстановление «власти белого человека» на Юге. «Союз, каким он был, / Проигранное дело / Хуже, чем рабство». Harper’s Weekly, 24 октября 1874 года. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–128619.

В 1876 году, в разгар депрессии и на пороге спорных выборов, американцы все еще могли праздновать технологический прогресс на Столетней выставке в Филадельфии. Здесь президент Грант и император Бразилии Дом Педро запускают двигатель Корлисса. Harper’s Weekly, 27 мая 1876 года. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–96109.

Это один из серии замечательных рисунков Красной Лошади, лакота Миннеконью (1822–1907 гг.), посвященных поражению Кастера. Национальный антропологический архив, Смитсоновский институт, NAA INV 08569200.

Люди, которых популярная пресса часто называла бунтовщиками, представляли собой сочетание забастовщиков, других рабочих и жителей городов, испытывавших глубокую неприязнь к железным дорогам. Здесь толпа останавливает поезд с войсками в Корнинге, штат Нью-Йорк, в июле 1877 года во время забастовки против железной дороги Эри. Frank Leslie’s Weekly, 11 августа 1877 года. Коллекция произведений искусства и картин, Нью-Йоркская публичная библиотека, фонды Астора, Ленокса и Тилдена.

Вопрос о том, кто должен курировать индейскую политику — военное министерство, олицетворяемое генералом Филипом Шериданом, или министерство внутренних дел, олицетворяемое Карлом Шурцем, — стал предметом длительного спора в Позолоченном веке. Томас Наст, «Новая индейская война Теперь без язвительных намеков, но давайте устроим честный бой». Harper’s Weekly, 21 декабря 1878 г. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–55403.

Ветеран в фуражке времен Гражданской войны с надписью «Пенсионер США» зачерпывает монеты из миски с надписью «Казначейство США». Пенсии времен Гражданской войны создали первую в США систему социального обеспечения. «Ненасытный обжора». Puck, 20 декабря 1882 года.

Аппетит к пенсиям создавал возможности для лоббистов и адвокатов. Исторический отдел Администрации социального обеспечения.

Хотя у него были преданные поклонники и немалое личное обаяние, Джеймс Г. Блейн, «плюгавый рыцарь штата Мэн», так и не смог преодолеть свою репутацию коррупционера. «Его хваленый магнетизм — и то, какой металл он притягивает». Puck, 25 июня 1884 года. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ppmsca–28331.

В течение большей части Позолоченного века Касл-Гарден был местом, где иммигранты высаживались в Нью-Йорке. Еженедельник «Харперс Уикли», 29 мая 1880 года. Библиотека Конгресса США, LC-USZ62–99403.

Замечательные фотографии Соломона Д. Батчера запечатлели условия заселения засушливых и полузасушливых районов Великих равнин. Это дерновый дом недалеко от Саргента, штат Небраска, в 1886 году. Историческое общество штата Небраска, nbhips 10169.

На этой фотографии Соломона Д. Батчера изображены техника и рабочая сила, задействованные в 1887 году в окрестностях Бервина, округ Кастер, штат Небраска. Западная пшеница наводнила европейские и американские рынки. Государственное историческое общество Небраски, nbhips 12401.

Холера, желтая лихорадка и оспа — лишь часть экологического кризиса, поразившего американские города. «У ворот: Наша безопасность зависит от бдительности чиновников». Harper’s Weekly, Sep. 5, 1885. Национальная библиотека медицины.

Кротонское водохранилище, изображенное на этой фотографии 1879 года на месте, где сейчас находится Нью-Йоркская публичная библиотека на Пятой авеню, было частью попытки обеспечить город чистой водой. Оно не сразу помогло преодолеть экологический кризис в городе. Предоставлено цифровыми коллекциями Нью-Йоркской публичной библиотеки, http://digitalcollections.nypl.org/items/510d47da-ea38-a3d9-eo40-eooa18064a99.

Схема того, как в Чикаго поступала чистая вода из озера Мичиган. Фронтиспис из книги «Великий Чикагский озерный туннель» (Чикаго: Джек Уинг, 1867).

Переулок в Пакингтауне в Чикаго с изображением доходных домов в конце века. Из книги Robert Hunter, Tenement Conditions in Chicago: Отчет следственного комитета Ассоциации городских домов (Чикаго: Ассоциация городских домов, 1901).

Иллюстрация хаоса на Хеймаркете после того, как была брошена бомба. На этом рисунке толпа, скорее наблюдающая, чем участвующая в насилии, превращается в кровожадных бунтовщиков. Портреты погибших полицейских занимают верхнюю часть страницы. Иллюстрированная газета Фрэнка Лесли, 15 мая 1886 года. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ds–04514.

В этой антитарифной карикатуре утверждается, что богатые промышленники используют тарифы для своего обогащения и запугивания рабочих, которые боятся, что их зарплаты будут снижены, если им придется конкурировать с европейскими товарами по более низким ценам. «The Free-Trade Bugaboo», Puck, 5 мая 1886 года. Специальные коллекции и архивы, Библиотека Университета штата Джорджия.

Классическое изображение Сэмюэля Эрхарта показывает баронов-разбойников как порождение государственной политики: войны, тарифов и законов, создающих монополии. Пак, 26 ноября 1889 года. «История повторяется — бароны-разбойники средневековья и бароны-разбойники наших дней». Специальные коллекции и архивы, библиотека Университета штата Джорджия.

Еще одна атака на монополию. Джей Гулд, Сайрус Филд, Рассел Сейдж и Корнелиус Вандербильт (умерший в 1877 году) безмятежно покоятся со своими миллионами на спинах рабочих и торговцев. «Защитники нашей промышленности». Пак, 7 февраля 1883 года. Библиотека Конгресса США, LC-USZC4–310.

На этой фотографии Соломона Д. Батчера изображено клеймение на ранчо Кэла Снайдера у реки Средний Луп в Милберне, штат Небраска, в 1888 году. Оно примечательно присутствием женщин и детей, которых не было на крупных корпоративных ранчо, расположенных дальше на западе. Государственное историческое общество Небраски, nbhips 12082.

Эта антимонопольная карикатура изображает тариф как обман. Это подарок Эндрю Карнеги, который, вместо того чтобы поддерживать высокую зарплату, как обещал, привозит бедных европейских рабочих и снижает зарплату, обеспечивая выполнение своих указов с помощью пинкертонов. Greencastle Democrat, 16 июля 1892 года.

Мартовская метель 1888 года, которая накрыла Нью-Йорк и привела к смерти Роско Конклинга. Здесь лошадиная повозка стоит брошенная перед отелем «Мартин», 17–19 Университетская площадь, угол Девятой улицы, из книги Сэмюэля Мередита Стронга «Великая метель 1888 года» (Бруклин, ок. 1938 г.). Любезно предоставлено библиотекой Нью-Йоркской медицинской академии.

Уильям Луис Соннтаг-младший на картине «Бауэри ночью» запечатлел этот район в 1895 году в конце его правления как театрального района Нью-Йорка. Музей города Нью-Йорка 32.275.2.

Забастовщики подожгли баржу, на которой 7 июля 1892 года после многодневного боя на завод Хоумстед приплыли три сотни детективов Пинкертона. Пинкертоны сдались и были вынуждены бежать через гущу рабочих и их семей. Предоставлено коллекцией Фрика / архивом Библиотеки художественных справочников Фрика.

На этой фотографии изображена восточная сторона квартала 11100 на Чамплейн-авеню в Пулмане, смотрящая на юг в сторону Маркет-холла, примерно в 1883 году. В то время этот город считался образцовым и вдохновлял реформаторов. Коллекция Государственного исторического сайта Пулмана.

Рабочие покидают завод Pullman Palace Car Works, 1893 год. Эта фотография первоначально появилась в рекламном буклете, посвященном трудовой политике Пулмана. Год спустя политика Пулмана помогла запустить волну жестоких забастовок, прокатившихся по Среднему Западу и Западу. Из книги «История Пулмана» (1893).

В большинстве случаев в Чикаго бастовали не железнодорожники Пулмана, а толпы безработных. «Полиция отгоняет толпу от поезда, заблокированного препятствиями на путях возле Сорок третьей улицы». Harper’s Weekly, 21 июля 1894 года.

Классическая антимонопольная карикатура, изображающая несправедливость позолоченного века, в которой, как и во многих других, используются средневековые аналогии. Щит помечен как «Коррупция законодательной власти», копье — «Субсидируемая пресса». Босоногий мужчина с надписью «Труд» едет на истощенной лошади с надписью «Бедность» и несет кувалду с надписью «Забастовка». Сайрус У. Филд, Уильям Х. Вандербильт, Джон Роуч, Джей Гулд и Рассел Сейдж сидят на трибунах с надписью «Зарезервировано для капиталистов». «Турнир сегодняшнего дня — схватка между трудом и монополией». Пак, 1 августа 1883 года. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ppmsca–28412.

Эта и другие потрясающие карты Халл-Хауса показывают не только то, как иммигранты распределялись по Чикаго, но и то, как чикагцы из среднего класса относились к бедным. Карта национальностей № I. От Полк-стрит до Двенадцатой Холстед-стрит и Джефферсон, Чикаго. Из книги Жители Халл-Хаус, карты и документы Халл-Хаус: Представление национальностей и заработной платы в переполненном районе Чикаго, а также комментарии и эссе о проблемах, возникающих в связи с социальными условиями (Нью-Йорк: Thomas Y. Crowell & Co., 1895).

Сегодня на территории кампуса Иллинойского университета в Чикаго сохранилась лишь небольшая часть оригинального дома Халла. Здесь происходили одни из самых драматических событий Чикаго позолоченного века. Из журнала American Review of Reviews, июль — декабрь 1909 года.

Знаменитый Белый город на Колумбийской выставке, который покорил не только простых американцев, но и американских интеллектуалов. Из книги C. Д. Арнольд, Официальные виды Всемирной Колумбийской выставки (1893).

Карикатура, в которой Уильям Дженнингс Брайан и его сторонники рассматриваются как сброд эксцентриков и чудаков. «В боевом строю, — и в результате не приходится сомневаться». Puck, 30 сентября 1896 года. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ppmsca–28845.

Зайда Бен Юсуф сфотографировала Уильяма Дина Хоуэллса в конце позолоченного века. Библиотека Конгресса США, LC-DIG-ppmsca–15877.

Это статуя Авраама Линкольна в парке Линкольна в Чикаго, к которой Джейн Аддамс ходила за вдохновением и о которой она написала в книге «Двадцать лет в Халл-Хаус». Эндрю Хорн (CC BY-SA 3. 0, http://creativecommons.org/licenses/by-sa/3.0), via Wikimedia Commons.

Библиографический очерк

В этом эссе описывается основная научная литература, к которой я обращался при написании этой книги, а также некоторые из наиболее влиятельных ранних работ, посвященных концу девятнадцатого века. В нем представлена лишь часть источников, которые я использовал, и исключено большинство первоисточников, к которым я обращался. Она рассчитана скорее на широкого читателя, чем на ученого. Я не включил большую часть специализированной журнальной литературы, особенно по экономике, политологии и демографии. Я отдал предпочтение тем статьям, которые обобщают основные исследования. Я сгруппировал книги и статьи по нескольким пересекающимся категориям; многие книги охватывают несколько категорий, например, город, экономика и окружающая среда. Для экономии места я отказался от подзаголовков и опустил большинство сборников эссе. Я также постарался исключить суперлативы.

При определении периода и его тем я в значительной степени опирался на книгу Эми Дру Стэнли «От кабалы к контракту» (1998). Идею Большой Реконструкции, изменив периодизацию, я взял у Эллиота Уэста, «Reconstructing Race», Western Historical Quarterly 34, No. 1 (2003). Я ворую у него уже много лет. Политическая экономия составляет основу этого тома, и четыре книги сформировали мои представления об этом периоде: Robin Einhorn, Property Rules (1991); Richard F. Bensel, Yankee Leviathan (1990); Bensel, The Political Economy of American Industrialization, 1877–1900 (2000); и James Livingston, Pragmatism and the Political Economy of Cultural Revolution, 1850–1940 (1994). Настаивание Марка Фиге, «Республика природы» (2012), на том, что вся история включает в себя экологическую историю, определило мой акцент на великом экологическом кризисе XIX века, а книга Уильяма Кронона «Метрополис природы» (1991) изменила мой взгляд на мир с момента ее публикации.

Я старался опираться на базовую историческую статистику того периода, прекрасно понимая, насколько сложной она может быть. Скотт Зигмунд Гартнер, Сьюзан Б. Картер, Майкл Р. Хейнс, Алан Л. Олмстед, Ричард Сатч и Гэвин Райт, редакторы, «Историческая статистика США, с древнейших времен до наших дней: Millennial Edition» (2006) является основным источником. Также полезной является книга Herbert S. Klein, A Population History of the United States (2004). Две недавние статьи, в которых пересчитывается влияние Гражданской войны, — это J. D. Hacker, «A Census-Based Count of the Civil War Dead», Civil War History 57, no. 4 (2011); и Jim Downs, Sick from Freedom (2012) резко пересмотрели в сторону увеличения число погибших в Гражданской войне и Реконструкции.

При интерпретации Реконструкции и Позолоченного века я искал в качестве проводников людей, чья жизнь охватывала этот период и затрагивала ключевые события. Главным разведчиком стал Уильям Дин Хоуэллс и его труды: Избранные письма, Джордж Уоррен Армс, ред. (1979); Письма Джона Хэя-Хоуэллса (1979); Годы моей юности и три эссе (1975); сборник его колонок из журнала Harper’s, Исследование редактора (1983). Особое внимание в тексте уделено трем его романам: A Hazard of New Fortunes (изд. 1890, переиздание 1965), The Altrurian Romances (изд. 1892, переиздание 1968) и The Rise of Silas Lapham (изд. 1884, переиздание 1968). Серия эссе, опубликованных им в 1890-х годах, помогла сформулировать заключение книги: «Кто наши братья» в журнале Century (апрель 1896 г.); «Являемся ли мы плутократией?» в North American Review 158 (1894 г.); и «Природа свободы» в Forum 20 (декабрь 1895 г.). Второстепенные работы о Хоуэллсе см. в William Alexander, William Dean Howells (1981) и Kenneth Schuyler Lynn, William Dean Howells (1971). Я также вновь обратился к Альфреду Казину, «На родной земле» (изд. 1942 г., переиздание 1956 г.).

Вторым моим проводником была Фрэнсис Уиллард, чьи объятия домашнего очага дали мне одну из организационных идей для этой книги. О ее творчестве можно прочесть в следующих книгах: Writing out My Heart (1995); The Ideal of the New Woman According to the Woman’s Christian Temperance Union (1987), сборник под редакцией Каролин де Сварте Гиффорд; и How to Win (1987, ориг. изд. 1886). Рут Бордин, Фрэнсис Уиллард (1986) остается стандартной биографией Уиллард.

Фредерик Дуглас был участником многих событий того периода. Я опирался на «Документы Фредерика Дугласа» (1979–) и на книгу Уильяма Макфили «Фредерик Дуглас» (1991). Дэвид Блайт великодушно разрешил мне использовать фрагменты его черновика новой крупной биографии Дугласа.

Генри Адамс, как и следовало ожидать, постоянно присутствует в книге. Среди соответствующих работ — «Воспитание Генри Адамса: An Autobiography» (1942, изд. 1918); Selected Letters of Henry Adams, Ernest Samuels, ed. (1992); Adams, Democracy (1961, изд. 1880); and Charles Francis Adams and Henry Adams, Chapters of Erie and Other Essays (1886, изд. 1869). Эдвард Чалфант в книгах «Лучше в темноте» (1994) и «Улучшение мира» (2001) дает исчерпывающий отчет о жизни Адамса в эти годы. Патриция О’Тул, «Пять сердец» (1990) воссоздает мир Адамса. Жизнь Генри была во многом неотделима от жизни его жены, Кловер; см. Натали Дикстра, Кловер Адамс (2012).

Фрэнсис Амаса Уокер появлялся во многих критических моментах книги как статистик, экономист, бюрократ и политический мыслитель. Работы Уокера «Дискуссии по экономике и статистике» (1899); «Индийский вопрос», North American Review 116, № 239; «Цветная раса в Соединенных Штатах», в журнале Forum (июль 1891); и «Ограничение иммиграции», Atlantic Monthly 77 (1896) — все они раскрывают аспекты того периода. Джеймс П. Манро, «Жизнь Фрэнсиса Амасы Уокера» (1923) и Бернард Ньютон, «Экономика Фрэнсиса Амасы Уокера» (1968) рассматривают аспекты его жизни.

На какое-то время «позолоченный век» стал уделом американской истории, но в другие времена он вырисовывался во весь рост. Есть более старые интерпретации, которые я не разделяю, но чье влияние я уважаю. Я очень мало использовал книгу Чарльза Бирда и Мэри Бирд «Восхождение американской цивилизации» (1930), но я опирался на нее для вдохновения. Я считаю, что Ричард Хофстедтер во многих важных вещах ошибался в отношении этого периода, но нельзя отрицать его мастерство историка и его влияние, особенно в книгах «Американская политическая традиция» (1948, Vintage Books ed. 1954), «Век реформ» (1955), «Социал-дарвинизм в американской мысли» (1992) и «Антиинтеллектуализм в американской жизни» (1963). Наконец, Роберт Вибе (Robert Wiebe, The Search for Order, 1877–1920, 1967) написал книгу, которая оказалась настолько влиятельной, что ее интерпретация этого периода как периода национализации, упадка «островных общин» и подъема профессионализирующегося среднего класса господствовала в течение многих лет. Я подвергаю сомнению значительную часть его аргументов, но книга по-прежнему остается выдающимся историческим трудом.

Этот том начинается с похорон Линкольна, и мне посчастливилось опираться на книги Дрю Гилпин Фауст «Эта республика страданий» (2008), Марты Ходс «Скорбь Линкольна» (2015) и Ричарда У. Фокса «Тело Линкольна» (2015). Я также использовал книги Роберта Рида «Похоронный поезд Линкольна» (2002); Дороти Кунхардт «Двадцать дней» (1965); Виктора Сирчера «Прощание с Линкольном» (1965); и Меррилла Д. Петерсона «Линкольн в американской памяти» (1994).

Реконструкция волнует мое поколение американских историков. В книге У. Э. Б. Дюбуа «Черная Реконструкция» (1935) уже давно были изложены многие элементы новой интерпретации. Томас Холт, «Черное над белым» (1977), сделал многое, чтобы вывести чернокожих на передний план Реконструкции. Исследования 1970-х и 1980-х годов были обширными. Большая часть из них посвящена политике Реконструкции: Майкл Лес Бенедикт, Компромисс принципов (1974) и Плоды победы (1975); Мартин Э. Мантелл, Джонсон, Грант и политика Реконструкции (1973); Питер Колчин, Первая свобода (1972); ЛаВанда Кокс, Политика, принципы и предрассудки, 1865–1866 (1963).

Литература расширилась, включив в себя экономическую и социальную историю. Например, Leon F. Litwack, Been in the Storm So Long (1979); Mark W. Summers, Railroads, Reconstruction, and the Gospel of Prosperity (1984); James L. Roark, Masters without Slaves (1977). В книгах Майкла Пермана «Воссоединение без компромисса» (1973) и «Дорога к искуплению» (1984) рассматривается реакция южан на Реконструкцию. Роджер Рэнсом и Ричард Сатч, «Капиталисты без капитала», Agricultural History 62, no. 3 (1988) рассматривают владельцев плантаций. Марк Эллиотт в книге «Color-Blind Justice» (2006) рассматривает Альбиона Турги, важную фигуру.

Эрик Фонер в книге «Реконструкция: America’s Unfinished Revolution, 1863–1877» (1988) синтезировал и интерпретировал существующие исследования и сформулировал Реконструкцию для достижения второй американской революции. Его книга вдохновила большую часть последующих исследований. Последующие локальные исследования уточнили и разнообразили Реконструкцию. По Луизиане см. Frank J. Wetta, The Louisiana Scalawags (2012); Rebecca Scott, «‘Stubborn and Disposed to Stand Their Ground’», Slavery and Abolition 20, no. 1 (2003); и John C. Rodrigue, «Labor Militancy and Black Grassroots Political Mobilization in the Louisiana Sugar Region, 1865–1868», Journal of Southern History 67, no. 1 (2001). По Южной Каролине есть Джули Сэвилл, «Работа Реконструкции» (1994). По Джорджии см. Lee W. Formwalt, «The Origins of African-American Politics in Southwest Georgia», Journal of Negro History 77, no. 4 (1992); Susan O’Donovan, Becoming Free in the Cotton South (2007); и Charles L. Flynn, White Land, Black Labor (1983). О Миссисипи см. Nora Frankel, Freedom’s Women (1999). О Северной Каролине см. Deborah Beckel, Interracial Politics in Post-Emancipation North Carolina (2011). Это лишь поверхностный обзор.

В литературе все больше внимания уделяется насилию той эпохи, которое начали подробно описывать более ранние исследователи, такие как Аллен В. Трелиз, «Белый террор» (1971). См. Stephen V. Ash, A Massacre in Memphis (2013); Giles Vandal, «Bloody Caddo», Journal of Social History 25, no. 2 (1991); George C. Rable, But There Was No Peace (1984); W. Fitzhugh Brundage, Lynching in the New South (1993); Hannah Rosen, Terror in the Heart of Freedom (2009); Carole Emberton, Beyond Redemption (2013); Steph Budiansky, The Bloody Shirt (2008); Leeanna Keith, The Colfax Massacre (2008); Чарльз Лейн, День, когда умерла свобода (2009); Майкл Мартинес, Ковровые мешочники, кавалерия и Ку-клукс-клан (2007); Скотт Рейнольдс Нельсон, Железные конфедерации (1999); Лу Фолкнер Уильямс, Великий процесс над Ку-клукс-кланом Южной Каролины, 1871–1872 (1996).

Гендер, в значительной степени отсутствовавший в более ранней литературе, стал важнейшей аналитической категорией. Лаура Ф. Эдвардс, Гендерные страдания и смятение (1997); Таволия Глимф, Из дома рабства (2008); Кэрол Фолкнер, Женская радикальная реконструкция (2006); и Фэй Е. Dudden, Fighting Chance (2011) — вот лишь некоторые из этих исследований. Другие представлены в других категориях.

Бюро вольноотпущенников прожило недолгую жизнь, но имело большое значение; см. Paul A. Cimbala, The Freedmen’s Bureau (2005); Cimbala, Under the Guardianship of the Nation (1997). Также есть Уильям С. Макфили, «Отчим янки» (1968). О Лиге Союза см. Michael W. Fitzgerald, The Union League Movement in the Deep South (1989).

И Бюро вольноотпущенников, и Лига Союза довольно сложным образом затронули глубокие традиции южной и национальной жизни, культуры и политики. См. Грегори П. Даунс, Декларации о зависимости (2011); Уильям А. Блэр, Со злым умыслом (2014); Брюс Бейкер, Брайан Э. Келли и Эрик Фонер, изд. Новые перспективы истории Юга (2013); и Грегори Даунс и Кейт Мазур, изд. Мир, который сделала Гражданская война (2015). Хотя книга выходит за рамки Реконструкции, Дилан К. Пеннингрот, «Претензии родственников» (2003), является особенно показательным исследованием социальной организации афроамериканцев.

Взрыв литературы в годы, последовавшие за «Реконструкцией» Фонера, открыл историкам возможности для новых попыток синтеза: Стивен Ханн, «Нация под нашими ногами» (2003); Марк В. Саммерс, «Ордалия воссоединения» (2014); и сборник Джеймса Л. Рорка «После рабства» (2013). Многие ученые связывают Реконструкцию с борьбой за гражданские права, развернувшейся в двадцатом веке; Ричард М. Валелли, «Две Реконструкции» (2004) и Дж. Морган Куссер, «Закон об избирательных правах и две Реконструкции», в книге Бернарда Грофмана и Чандлера Дэвидсона, под ред.

Для меня самой влиятельной из последних книг о Реконструкции стала книга Грегори Даунса «После Аппоматтокса» (2015). Она не только намного превосходит книгу J. E. Sefton, The United States Army and Reconstruction, 1865–1877 (1967) в анализе военной роли в Реконструкции, но и предлагает убедительное объяснение того, почему и как Реконструкция отступила и потерпела неудачу. Эту книгу следует читать вместе с анализом политики Реконструкции, таким как Andrew L. Slap, The Doom of Reconstruction (2006).

Две женщины, Мэри Чеснат и Элла Томас, предоставили дневники и письма, которые дают нам наиболее тонкие представления о жизни белых на Юге времен Реконструкции. См. Mary Boykin Miller Chesnut, The Private Mary Chesnut (1984); C. Vann Woodward, ed., Mary Chesnut’s Civil War (1981); а об Элле Гертруде Клэнтон Томас см. Virginia Ingraham Burr, The Secret Eye (1990) и Carolyn N. Curry, Suffer and Grow Strong (2014).

Север давно присутствует в литературе о Реконструкции, но обычно в незначительном ключе. Джеймс Мор, ред., «Радикальные республиканцы на Севере» (1976) был значительной ранней работой. Хизер Кокс Ричардсон, «Смерть Реконструкции» (2001) и Кейт Мазур, «Пример для всей земли» (2010) расширили сферу влияния Реконструкции на Севере.

Идея Большой Реконструкции вызвала появление новых исследований о Реконструкции на Западе: Стейси Смит, «Граница свободы» (2014); Джошуа Пэддисон, «Американские язычники» (2012); Адам Аренсон и Эндрю Р. Грейбилл, изд. «Запады гражданской войны» (2015).

То, что во время Реконструкции Эндрю Джонсон был одним из самых провальных президентов в американской истории, не остановило поток научных работ. Эрик Л. Маккитрик, Эндрю Джонсон и Реконструкция (1960) и Эндрю Джонсон (1969); Ханс Л. Трефусс, Эндрю Джонсон (1989) и Импичмент президента (1999); Аннет Гордон-Рид, Эндрю Джонсон (2011); Брукс Д. Симпсон, Президенты Реконструкции (1998).

Улисс С. Грант — более сложная фигура, чем его часто представляют. Уильям С. Макфили, «Грант» (1981), а также Брукс Д. Симпсон, «Да будет мир» (1991) и Гарольд М. Хайман, «Стэнтон и Грант: A Reconsideration of the Army’s Role in the Events Leading to Impeachment», American Historical Review 66, no. 1 (1960), рассматривают Гранта после войны. Книга «Личные мемуары У.С. Гранта» (1886) не охватывает Реконструкцию, но она очень важна для понимания этого человека. Странный документ того периода оказался весьма познавательным: Джон Рассел Янг, «Вокруг света с генералом Грантом…». (1879).

Дэвид В. Блайт, «Раса и воссоединение» (2001) рассказывает о наследии и новом толковании войны, в которой Юг пытался превратить военное поражение в культурную победу. Она является своего рода научным продолжением книги Эрика Фонера «Реконструкция».

Реконструкция условно заканчивается Компромиссом 1877 года, но она не закончилась так резко. О компромиссе 1877 года см. Alan Peskin, «Was There a Compromise of 1877?». Journal of American History 60, No. 1 (1973); и Michael Les Benedict, «Southern Democrats in the Crisis of 1876–1877», Journal of Southern History 46, No. 4 (1980). Оба предлагают убедительные альтернативы C. Vann Woodward, Reunion and Reaction: The Compromise of 1877 and the End of Reconstruction (1991, ориг. изд. 1951). Грегори П. Даунс, «Мексиканизация американской политики», American Historical Review 117 (2012) подчеркивает, насколько опасным был кризис. Джейн Э. Дейли, «До Джима Кроу» (2000) и Чарльз У. Кэлхун, «Замысел новой республики» (2006) подчеркивают, что усилия по реформированию Юга продолжались.

Вряд ли я первый, кто отмечает, что афроамериканская история не только важна для американской истории, но и является американской историей. Ключевые фигуры в этой книге, от Фредерика Дугласа до Иды Б. Уэллс, демонстрируют это. Труды Уэллс также занимают центральное место в ключевых событиях этого повествования. Прежде всего, это ее работы о линчевании «Ужасы Юга» (1892), а также, как Ида Б. Уэллс-Барнетт, ее отредактированная работа «Причина, по которой цветные американцы не участвуют во Всемирной Колумбийской выставке» (1999). Биографию Уэллс см. в книге Paula Giddings, Ida (2008). Второстепенную работу по этим вопросам см. в David Squires, «Ida B. Wells and Lynch Law», American Quarterly 67, no. 1 (2015). Обзор истории афроамериканцев см. в книге Thomas C. Holt, Children of Fire (2010).

С угасанием Реконструкции в истории Юга доминировало утверждение Джима Кроу. Томас А. Апчерч, «Законодательный расизм» (2004); Марек Д. Стидман, «Гражданство Джима Кроу» (2012); Нил Р. Макмиллен, «Темное путешествие» (1989); Стивен Кантровиц, «Больше, чем свобода» (2012) — исследования этого периода. Эллисон Хоббс, «Избранный изгнанник» (2014) — проницательный взгляд на расовую принадлежность в эпоху Джима Кроу, а также в другие периоды американской истории. Также смотрите Карл Якоби, «Странная карьера Уильяма Эллиса» (2016), а об афроамериканцах и Африке — Джеймс Т. Кэмпбелл, «Срединные пути» (2006).

Одним из многочисленных ужасов «Джима Кроу» был лизинг каторжников. См. Дэвид М. Ошинский, Хуже, чем рабство (1996); Мэтью Дж. Манчини, Один умирает, получаем другого (1996); Алекс Лихтенштейн, Вдвое больше работы бесплатного труда (1995); и Дэвид А. Блэкмон, Рабство под другим именем (2008). Более широкий взгляд на проблему тюремного заключения см. в Rebecca M. McLennan, The Crisis of Imprisonment (2008).

Политика чернокожих не прекратилась с появлением Джима Кроу. Гленда Э. Гилмор, «Гендер и Джим Кроу» (1992) начинается с конца позолоченного века, но она очень важна. Роберт В. Райзер II, Defying Disenfranchisement (2010) также хорош. Попытки чернокожего населения приспособиться к «Джим Кроу» до сих пор часто фокусируются на Букере Т. Вашингтоне. Существует несколько биографий, в том числе Louis R. Harlan, Booker T. Washington (1972).

История Юга включала в себя не только Джима Кроу. Лучший обзор — Edward L. Ayers, The Promise of the New South (1992). О двух совершенно разных группах белых южан см. в книге Lou Ferleger, Cultivating Success in the South (2014) и Nancy Isenberg, White Trash (2016). О попытках заменить черную рабочую силу см. в книге Мун Хо Джун «Кули и тростник».

Я считаю, что Реконструкция составляла первую часть Позолоченного века, но многие ученые связывают этот период с последующей Прогрессивной эрой. Нелл Пейнтер, «Стоя у Армагеддона» (1987), приняла такую периодизацию, как и Т. Джексон Лирс, «Возрождение нации» (2009). Алан Трахтенберг, «Инкорпорация Америки» (1982) и Ребекка Эдвардс, «Новые духи» (2006) дали этому периоду обрамление, подобное тому, которое я принял здесь. Вдумчивый анализ периодизации Позолоченного века можно найти в статье Ричарда Шнейрова «Мысли о периодизации Позолоченного века» Journal of the Gilded Age and Progressive Era 5, no. 3 (2006). Недавний сборник эссе, подтверждающих важность этого периода, см. в Charles Calhoun, ed., The Gilded Age (2007).

T. Джексон Лирс, Ребекка Эдвардс и Алан Трахтенберг, в частности, подчеркивают значительные культурные и социальные изменения в Позолоченном веке, а Лирс, No Place of Grace (1981) и Гейл Бедерман «Мужественность и цивилизация» (1995) — основополагающие работы. Ричард Слоткин «Роковая среда» (1986) и «Возрождение через насилие» (1973) — два тома из его влиятельной трилогии об американском фронтире, в которых рассказывается о том, как один из определяющих мифов американского общества определяет интерпретацию событий в этот период и меняется вместе с ними.

Кэролайн Уинтерер в книге «Культура классицизма» (2002) рассматривает один из непреходящих элементов американской культуры. Джеффри П. Склански, «Экономика души» (2002); Дэниел Т. Роджерс, «Рабочая этика в индустриальной Америке» (2014, изд. 1978); Энн Дуглас, «Феминизация американской культуры» (1978) — другие интеллектуальные и культурные истории, повлиявшие на эту книгу.

В интеллектуальном плане это также стало эпохой дарвинизма и прагматизма. Рональд Л. Намерс, «Дарвинизм приходит в Америку» (1998) — лучшее исследование Дарвина в американской культуре. О прагматизме в Позолоченном веке см. John P. Diggins, The Promise of Pragmatism (1994) и Louis Menand, The Metaphysical Club (2001).

Популярная культура Позолоченного века проявилась в различных Всемирных ярмарках того периода. Ключевым исследованием остается Роберт У. Райделл «Весь мир — ярмарка» (1984). Также есть Кристофер Р. Рид, «Весь мир здесь!» (2000). Джон Маасс в книге «Славное предприятие» (1973) рассматривает Столетнюю выставку 1876 года.

Книга Лоуренса В. Левина «Highbrow/Lowbrow» (1988) дала большой толчок научной работе по популярной культуре, но ее изучение уже шло полным ходом. Нил Харрис в книге «Humbug» (1973) рассказал о фигуре (П. Т. Барнум), чья наибольшая слава пришла до Гражданской войны. Джон Ф. Кэссон, «Развлекая миллион» (1978) сосредоточился на великом городском популярном курорте Кони-Айленд. Книга Луиса Уоррена «Америка Буффало Билла» (2005 г.) представляет собой проницательное исследование американской популярной культуры этого периода. Эссе в книге Джеймса Гроссмана (James Grossman, ed.) «Фронтир в американской культуре» (1994) также затрагивают эти темы. Скотт Рейнольдс Нельсон, Steel Drivin Man (2006) устанавливает стандарты жанра.

Скандалы Позолоченного века, которые привлекли внимание читающей публики, одновременно увлекательны и показательны. Джозеф А. Конфорти, «Лиззи Борден в суде» (2015); Энн Шофилд, «Лиззи Борден взяла топор», American Studies 34, № 1 (1993); и Кара В. Робертсон, «Представляя мисс Лиззи», Yale Journal of Law and Humanities 8 (2013) рассматривают убийство топором и последовавший за ним суд. Peg А. Lamphier, Kate Chase and William Sprague (2003) рассматривает скандал в Вашингтоне. Ричард В. Фокс, «Испытания близостью» (1999) и Лора Ханфт Коробкин, «Преступные разговоры» (1998) анализируют, почему суд над Генри Уордом Бичером за супружескую измену привлек внимание всей страны. Дэниел Читром, New York Exposed (2016), демонстрирует возможности жанра.

Я попытался сделать дом культурным центром эпохи. Большая часть литературы о доме посвящена браку, женщинам и детям. Хендрик Хартог, «Муж и жена в Америке» (2000) и Нэнси Ф. Котт, «Публичные обеты» (2000) представили критические обзоры брака и его правовой основы. См. также Michael Grossberg, Governing the Hearth (1985) и Elizabeth H. Pleck, «Two Worlds in One: Work and Family», Journal of Social History 10, no. 2 (1976). Сьюзан Дж. Мэтт в книге «Тоска по дому» (2011) рассматривает культурное притяжение дома. О детстве, в идеале сосредоточенном в доме, см. Steven Mintz, Huck’s Raft (2004); Paula S. Fass, The End of American Childhood (2016); и Elliott West, Growing Up with the Country (1989).

Дом и бездомность были тесно связаны, а бездомность сосредотачивалась вокруг бродяги: Тодд ДеПастино, Гражданин Бродяга (2003); Тим Крессвелл, Бродяга в Америке (2001); Кеннет Кусмер, Down and Out, On the Road (2002); Фрэнк Тобиас Хигби, Незаменимые изгои (2003); и Пол Т. Рингенбах, Бродяги и реформаторы, 1873–1916 (1973).

Скотт А. Сэндейдж в книге «Прирожденные неудачники» (2005) рассматривает не только бродяг, но и еще более масштабную категорию неудачников среди среднего класса. В стране, вышедшей из Гражданской войны с культурной верой в то, что упорный труд и инициатива гарантируют успех, неудачи были очень велики. Популярным апостолом этой точки зрения был Горацио Элджер, чья книга «Оборванец Дик, или Или уличная жизнь в Нью-Йорке с чернорабочими» (1910 г., изд. 1868 г.) содержит основной сюжет Элджера. В книге «От канальщика до президента, или Мальчишество и юность Джеймса А. Гарфилда» (1881) он перенес его в политическую биографию. Книги Гэри Шарнхорста «Горацио Элджер-младший» (1980) и «Потерянная жизнь Горацио Элджера» (1985) вместе дают полное представление о жизни Элджера.

Элджер отстаивал популярный индивидуализм, но американцы XIX века были большими любителями объединяться и выступать за помощь и сотрудничество. Наиболее ярко это проявилось в братских обществах. Лучшее исследование о них — Mark Carnes, Secret Ritual and Manhood in Victorian America (1989), но также см. David G. Hackett, That Religion in which All Men Agree (2014) и Mary Ann Clawson, Constructing Brotherhood (1989). Энтони Д. Фелс, «Квадрат и компас» (докторская диссертация, 1987) и Стивен Кантровиц, «‘Intended for the Better Government of Man’», Journal of American History 96, no. 4 (2010).

Организованный спорт стал набирать популярность по мере того, как спорт менял свое значение и становился более респектабельным. Эллиотт Горн, «Мужское искусство» (2010); Алан М. Клейн, «Бейсбол на границах» (1997); Стивен А. Рисс, «Городские игры» (1989); и Джули Де Жардинс, «Уолтер Кэмп» (2015) — все они важны. Я особенно опирался на книгу Питера Левина «А. Г. Сполдинг и развитие бейсбола» (1985). См. также Harold Seymour, Baseball (1960) и Thomas W. Zeiler, Ambassadors in Pinstripes (2006). Джеффри П. Пауэрс-Бек, «Интеграция американских индейцев в бейсбол» (2004) и Кэтрин Муни, «Мужчины на скачках» (2014) посвящены паре «спорт и раса».

Ведущие политические деятели эпохи были умнее и проницательнее, чем я думал, когда начинал работу над этой книгой, но они остаются в большинстве своем неинтересной партией. Это не помешало биографам. О Резерфорде Б. Хейсе есть такие работы, как Hans L. Trefousse, Rutherford B. Hayes (2002) и Kenneth E. Davison, The Presidency of Rutherford B. Hayes (1972). Также см. Rutherford B. Hayes, Diary and Letters of Rutherford Birchard Hayes, Nineteenth President of the United States (1922). О Гарфилде см. Margaret Leech, The Garfield Orbit (1978); Ira M. Rutkow, James A. Garfield (2006); и Allan Peskin, Garfield (1978). Кэндис Миллард, «Судьба республики» (2011) посвящена убийству Гарфилда. О Гровере Кливленде см. Horace S. Merrill, Bourbon Leadery (1957); Richard E. Welch, The Presidencies of Grover Cleveland (1988); и Alyn Brodsky, Grover Cleveland (2000). Уильям Маккинли завершает этот период; см. Quentin R. Skrabec, William McKinley, Apostle of Protectionism (2008); Kevin Phillips, William McKinley (2003); H. Wayne Morgan, William McKinley and His America (2003); и Lewis L. Gould, The Presidency of William McKinley (1980). Гомер Ф. Соколофски, «Бенджамин Харрисон и американский Запад», Great Plains Quarterly, Paper 1834 (1985), рассматривает Харрисона, единственного президента того периода, у которого нет многочисленных биографов.

В Позолоченном веке лидеры Конгресса часто были столь же величественны, как и президенты. См. Карл Шурц, Воспоминания Карла Шурца (1907); Ганс Л. Трефусс, Карл Шурц (1982); Дэвид М. Джордан, Роско Конклинг из Нью-Йорка (1971), Джон А. Гаррати, Генри Кэбот Лодж (1965), и Уильям Д. Маллам, «Батлеризм в Массачусетсе», New England Quarterly 33, № 2 (1960). Полезной является книга Джона Шермана «Воспоминания о сорока годах работы в палате представителей, сенате и кабинете министров» (1895). Джеймс Г. Блейн, соперник Конклинга и человек, который едва не стал президентом, является предметом некоторых специализированных исследований, но полной современной научной биографии нет. О важном губернаторе можно прочитать: Ray Ginger, Altgeld’s America, 1890–1905 (1958).

Кларенс Кинг, наряду с Джоном Уэсли Пауэллом, был первым харизматичным бюрократом страны. Оба они являются предметом прекрасных исследований. Дональд Уорстер в книге «Река, текущая на запад» (2001) рассказывает о Пауэлле. Кинг вел двойную жизнь, о чем мастерски рассказано в книге Marni A. Sandweiss, Passing Strange (2009). Он был близким другом Джона Хэя, впоследствии государственного секретаря Теодора Рузвельта, о котором написаны две биографии: William Roscoe Thayer, The Life and Letters of John Hay (1915) и John Taliaferro, All the Great Prizes (2013). Литература о Теодоре Рузвельте, даже в молодости, огромна. Дэвид Г. Маккалоу, «Утро на лошади» (1981); Роджер Л. ДиСильвестро, «Теодор Рузвельт в Пустошах» (2011); Кэтлин Далтон, «Теодор Рузвельт» (2002) — вот лишь некоторые из них, относящиеся к этому периоду.

Книга Герберта Д. Кроли «Маркус Алонзо Ханна» (1912) — это исследование человека, гораздо более сложного, чем обычная карикатура. Есть и более поздняя биография — William T. Horner, Ohio’s Kingmaker (2010). Ханна заслуживает большего внимания. Также см. Фрэнсис П. Вайзенбургер, «Время первого знакомства Марка Ханны с Маккинли», Mississippi Valley Historical Review 21, No. 1 (1934).

Этот период начался с неоднозначного демократического триумфа, когда избирательное право было распространено на афроамериканских мужчин, а всем женщинам в нем было отказано. В течение остальной части периода избирательное право отступало; полезно прочесть Alex Keyssar, The Right to Vote (2000) и Scott C. James and Brian L. Lawson, «The Political Economy of Voting Rights Enforcement in America’s Gilded Age», American Political Science Review 93, no. 1 (1999). Питер Х. Аргерсингер, «Представительство и неравенство в Америке конца XIX века» (2015) и Дж. Морган Куссер, «Формирование южной политики» (1974) рассматривают герримендеринг и ограничение избирательного права.

О политике женщин, их роли в общественной жизни и избирательном праве женщин читайте в книгах: Nancy F. Cott, No Small Courage (2000); Aileen S. Kraditor, ed., Up from the Pedestal (1968); Anne Firor Scott, Natural Allies (1991); Ellen C. DuBois, Feminism and Suffrage (1978); Mary P. Ryan, Women in Public (1990); и Ruth Barnes Moynihan, Rebel for Rights (1983).

В целом 1870-е, 1880-е и 1890-е годы были годами фактического тупика между двумя основными партиями. О партийных системах и работе партийной политики см. Michael E. McGerr, The Decline of Popular Politics (1986); Mark W. Summers, Party Games (2004); Daniel Klinghard, The Nationalization of American Political Parties, 1880–1896 (2010); James E. Campbell, «Party Systems and Realignments in the United States, 1868–2004», Social Science History 30, no. 3 (2006); и Scott C. James, Presidents, Parties, and the State (2000). Уэсли Хирс, «Партия имеет значение», Social Science History 37, № 2 (2013), связывает правовые формы расовой изоляции с функционированием партийной системы Позолоченного века.

Питер Аргерсингер, «Структура, процесс и партия» (1992), также написал несколько ключевых статей об электоральной политике в ту эпоху, последняя из которых — «Вся политика — местная», Journal of the Gilded Age and Progressive Era 8, № 1 (2009).

Основными движущими силами партийной принадлежности были этнокультурные идентичности, а не вопросы политики. Пол Клеппнер, «Третья избирательная система, 1853–1892» (1979); Клеппнер, «Непрерывность и изменения в избирательной политике, 1893–1928» (1987); и Ричард Дж. Дженсен, «Победа Среднего Запада» (1971) создали краеугольный камень этнокультурной школы. Они, конечно, перестарались, но их исследования позволили получить фундаментальные сведения об американской политике.

Хотя после 1876 года две основные партии зашли в тупик, Республиканская партия доминировала в академических исследованиях, поскольку ее активный и позитивный взгляд на роль правительства давал ученым повод для изучения. Демократы были просто партией «нет». См. George H. Mayer, The Republican Party, 1854–1964 (1964); Heather Cox Richardson, To Make Men Free (2014); Lewis L. Gould, Grand Old Party (2003); и Gould, The Republicans (2014). Джин Х. Бейкер, «Дела партии» (1983) — прекрасное исследование демократов.

Вопросы могли как разделять партии, так и различать их. Тариф был ключевым вопросом республиканцев на Северо-Востоке и Среднем Западе, но в других регионах он был помехой. Джеймс Л. Хьюстон, «Политический ответ на индустриализм», Journal of American History 70, № 1 (1983); Джоанна Р. Рейтано, «Тарифный вопрос в Позолоченный век» (1994); и Дуглас А. Ирвин, «Тарифная заболеваемость в Позолоченный век Америки», Journal of Economic History 67, №. 3 (сентябрь 2007 г.) — все они освещают тарифный вопрос.

Денежно-кредитная система стала еще одним предметом политических дебатов, в которых позиции не разделялись четко по партийным линиям. В книге Джеймса Ливингстона «Истоки Федеральной резервной системы» (1986) представлен взгляд на то, что было поставлено на карту, и на частичное разрешение борьбы.

Для неспециалистов монетарная политика может оказаться довольно сложной задачей. Два хороших путеводителя по ней — Гретхен Риттер, Goldbugs and Greenbacks (1997) и Уолтер Т. К. Нуджент, Money and American Society, 1865–1880 (1968). В книге Майкла О’Мэлли «Лицевая стоимость» (2012) дается культурологическое исследование денежного вопроса. Для терпеливых и любознательных стоит прочитать Уильяма Х. Харви «Финансовая школа монет» (1894), основной трактат серебряного крестового похода. Сэмюэл ДеКанио, «Популизм, паранойя и политика свободного серебра», Studies in American Political Development (2011) — увлекательный рассказ о так называемом преступлении 73-го года, которое привело к отказу от биметаллизма.

Тариф и валютный вопрос оказались ключевыми вопросами в окончательной перестройке американской политики в пользу республиканцев к 1896 году, но эта борьба колебалась туда-сюда в течение почти десятилетия. Чарльз У. Кэлхун, «Победа меньшинства» (2008) и Р. Хэл Уильямс, «Перестройка Америки» (2010) и «Годы решений» (1978) рассказывают об этом процессе.

Сосредоточившись только на политике президента и конгресса в федеральной системе, вы не учитываете ключевые роли штатов и местных органов власти. Многие из ключевых реформаторских инициатив той эпохи осуществлялись в городах и штатах. Важные исследования по штатам и регионам см. в Richard L. McCormick, From Realignment to Reform (1981) и R. Hal Williams, The Democratic Party and California Politics, 1880–1896 (1971). Кроме того, существовали территории — фактически штаты с ограниченными полномочиями и без реального представительства в Конгрессе. Джон Лак, «Республика Прерия» (2010) и Говард Ламар, «Дальний Юго-Запад, 1846–1912» (2000) — два из многих исследований, посвященных территориям.

Как подчеркивает Уильям Дж. Новак, «Народное благосостояние» (1996), значимость политики городов и штатов во многом обусловлена их регулятивными полномочиями в соответствии с доктриной общего права Salus populi. Работа Новака, а также Ричарда Бенсела и группы более молодых ученых, многие из которых являются политологами, нарушила консенсус, согласно которому в XIX веке Соединенные Штаты имели лишь слабое государство. Природа американского государства и американского управления породила одну из самых плодотворных исторических дискуссий последних нескольких лет. Брайан Балог (Brian Balogh, A Government out of Sight, 2009) рассматривает источники федеральной власти, а Николас Паррилло (Nicholas Parrillo, Against the Profit Motive, 2013) утверждает, что федеральная власть всегда была реальной, хотя она действовала не через бюрократию европейского типа и большую постоянную армию из призванных солдат, а через делегирование полномочий, субсидии и, прежде всего, управление на основе платы. Я принял этот аргумент. Уильям Новак, «Миф о „слабом“ американском государстве», American Historical Review 113, no. 3 (2008) оспаривает книгу Стивена Сковронека «Создание нового американского государства» (1982), в которой Соединенные Штаты XIX века описываются как страна судов и партий. Гэри Герстл не отрицает все аргументы Новака, но в своей книге «Свобода и принуждение» (2015) наиболее важные изменения помещает позже. См. также Peter Zavodnyik, The Rise of the Federal Colossus (2011).

Бюрократия росла даже в то время, когда в стране господствовало платное управление, и ведущим ученым в этой области был Дэниел П. Карпентер, «Формирование бюрократической автономии» (2001). Недавно Джерри Л. Мэшоу в книге «Создание административной конституции» (2012) обнаружил еще один путь к увеличению бюрократической власти. При всем внимании к реформе государственной службы, в том числе и в недавней работе Фрэнсиса Фукуямы «Политический порядок и политический упадок» (2014), ее эффект в Позолоченный век был ограничен, как показывает Скотт К. Джеймс в работе «Режимы патронажа и развитие американских партий от „века Джексона“ до Прогрессивной эры», Британский журнал политических наук 36, № 1 (2006). См. также Ronald N. Johnson, The Federal Civil Service System and the Problem of Bureaucracy (1994).

Эта новая научная работа является частью смещения акцента с отдельных реформ и реформаторов на изменения в самой природе управления. Свое название эпоха получила от романа Марка Твена и Чарльза Дадли Уорнера «Позолоченный век: A Tale of To-Day» (1915, изд. 1873), романа, название которого — лучшее, что в нем есть. Коррупция того времени была вполне реальной, но она была результатом не столько падения морали, сколько системы платного управления и субсидирования, которая превратила правительство в источник прибыли. Сьюзан Роуз-Аккерман, «Коррупция» (1978) рассматривает коррупцию во всем мире. Марк В. Саммерс, «Эпоха хороших краж» (1993) подробно описывает американскую коррупцию, но в итоге не считает ее очень значимой. Другие примеры приводят Р. Э. Мач, «Покупка голоса» (2014) и Ари А. Хугенбум, «Махинаторы и реформаторы» (1964). Замечательную историю о финансовой коррупции см. в Geoffrey C. Ward, A Disposition to Be Rich (2012). Маргарет Томпсон, «Паутина» (1985), — прекрасный путеводитель по возникновению современного лобби, по тому, как оно использовало недостаток административного потенциала правительства и как это способствовало коррупции.

Индустриализация и наемный труд притягивали иммигрантов, формировали города и лежали в основе классовых отношений. Большая часть исторической литературы по экономике была написана экономистами. За редким исключением, те историки, которые уделяли внимание экономике, писали историю бизнеса или историю труда. Так называемая новая история капитализма — это попытка историков вернуть экономическую историю, добавив в нее культуру и социальный контекст, чтобы противостоять мощным, но редукционистским моделям, используемым большинством экономистов. Сравнительно немногие экономисты легко пересекаются между экономической историей и историей американского бизнеса, но один из них — Гэвин Райт, на чьи работы я очень сильно опирался. Книга Райта «Старый Юг, Новый Юг» (1986) является критически важным текстом, как и его статьи. Я перечислю только две заметные из них: «Истоки американского промышленного успеха, 1879–1940», American Economic Review 80, no. 4 (1990); и, совместно с Полом А. Дэвидом, «Increasing Returns and the Genesis of American Resource Abundance», Industrial and Corporate Change 6, no. 2 (1997).

До недавнего времени большинство экономистов исходили из аисторического homo economicus, который остается неизменным во времени и пространстве. Тем не менее, если читать литературу критически, она остается крайне важной. Здесь я привожу лишь некоторые из них. Помимо многочисленных статей о рынках труда, есть книга Джошуа Л. Розенблума «В поисках работы, в поисках работников» (2002). Об изменении рынка труда см. также Suresh Naidu и Noam Yuchtman, «Labor Market Institutions in the Gilded Age of American Economic History», Working Paper 22117, National Bureau of Economic Research (NBER, 2016).

Что касается финансирования и инвестиций, то Джеффри Г. Уильямсон, «Водоразделы и поворотные пункты», Journal of Economic History 34, no. 3 (1974); Mira Wilkins, «Foreign Investment in the U.S. Economy before 1914», Annals of the American Academy of Political and Social Science 516, no. 1 (1991); William N. Goetzmann and Andrey D. Ukhov, «British Investment Overseas 1870–1913», Review of Finance 10, no. 2 (2006); Matthew S. Jaremski, «National Banking’s Role in U.S. Industrialization, 1850–1900», NBER Working Paper 18789 (2013). О налоговой политике см. W. Elliot Brownlee, Federal Taxation in America (2004).

Для общего экономического анализа эпохи стандартным пособием является «Кембриджская экономическая история США» (1996). См. также Harold G. Vatter, The Drive to Industrial Maturity (1975); Jeffrey G. Williamson, Late Nineteenth-century American Development (1974); Jeremy Atack, A New Economic View of American History (1994); и Sidney Ratner, The Evolution of the American Economy (1980). Ангус Мэддисон, The World Economy (2006); Claudia Dale Goldin, The Regulated Economy (1994); Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth (2016); Thomas Piketty, Capital in the Twenty-first Century (2014) — особенно важны.

Экономические истории, написанные историками, см. в Heather C. Richardson, The Greatest Nation of the Earth (1997); Walter Licht, Industrializing America (1995); Maury M. Klein, The Genesis of Industrial America, 1870–1920 (2007). Джонатан Леви, «Freaks of Fortune» (2012) — прекрасный пример новой истории капитализма. Сборник эссе «Капитализм берет на себя командование» (2012) см. у Майкла Закима и Гэри Дж. Корнблита, ред.

Историки, социологи и экономисты обращали внимание на рост неравенства: Кэрол Шаммас, «Новый взгляд на долгосрочные тенденции неравенства богатства в США», Американское историческое обозрение, 98, № 2 (1993); Ричард Х. Стекел и Кэролин М. Моэлинг, «Растущее неравенство», Журнал экономической истории, 61, № 1 (2001); Джеффри Уильямсон и Питер Х. Линдерт, «Долгосрочные тенденции неравенства богатства в Америке», в J. D. Smith, ed., Modeling the Distribution and Intergenerational Transmission of Wealth (1980). Моника Прасад, «Страна слишком многого» (2012) — интересный рассказ социолога.

За исключением железных дорог, корпорации не доминировали в экономике до 1890-х годов. См. Naomi R. Lamoreaux, The Great Merger Movement in American Business, 1895–1904 (1985); Olivier Zunz, Making America Corporate, 1870–1920 (1990); William G. Roy, Socializing Capital (1997); David R. Meyer, «Midwestern Industrialization and the American Manufacturing Belt in the Nineteenth Century», Journal of Economic History 49, no. 4 (1989); R. Jeffrey Lustig, Corporate Liberalism (1982); и Gerald Berk, Alternative Tracks (1994).

Железные дороги были самым динамичным сектором американской экономики в конце XIX века, и об этом существует множество литературы. Моя предыдущая книга «Railroaded» (2011) посвящена западным железным дорогам, но также см. Дэвид Х. Бейн, «Empire Express» (1999); Альбро Мартин, Джеймс Дж. Хилл и открытие Северо-Запада (1991); Ричард К. Овертон, «Burlington West» (1941); Ричард Дж. Орси, «Sunset Limited» (2005); Роберт У. Фогель, «The Union Pacific Railroad» (1960); Мори Клейн, «Union Pacific» (1987); и Артур М. Джонсон, «Бостонские капиталисты и западные железные дороги» (1967). Альберт Дж. Чурелла «Пенсильванская железная дорога» (2013) — недавнее исследование самой мощной и влиятельной железной дороги страны. Уильям Г. Томас, «Железный путь» (2011 г.) оценивает взаимосвязанное влияние железных дорог и Гражданской войны. См. также James W. Ely, Railroads and American Law (2001).

Лучшее описание того, как работали предприятия, принадлежит историкам бизнеса, чьи работы часто игнорируются другими историками, которые слишком часто читают только Альфреда Д. Чандлера, «Видимая рука» (1977). Как разрушительная критика «невидимой руки» она выдержала хорошую проверку, а как точное описание американских управленческих практик в XIX веке — не очень. Гораздо более полезными, чем Чандлер, являются истории, написанные Филипом Скрэнтоном: Proprietary Capitalism (1983), Endless Novelty (1997) и «Conceptualizing Pennsylvania’s Industrializations, 1850–1950», Pennsylvania History 61, no. 1 (1994). Мне также показалась очень полезной книга Памелы Уокер Лэрд «Тяни-толкай» (2006). Критическое исследование — Richard R. John, Network Nation (2010), а John, ed., Ruling Passions (2006) — интересный сборник. Также см. Joshua D. Wolff, Western Union and the Creation of the American Corporate Order, 1845–1893 (2013); Daniel Nelson, Managers and Workers (1975); и Stanley Buder, Capitalizing on Change (2009).

Что касается американских финансов, то здесь можно выделить работы историков и экономистов. Работа Ричарда Силлы является основополагающей для понимания американских рынков капитала и банковского дела, в частности «Federal Policy, Banking Market Structure, and Capital Mobilization in the United States, 1863–1913», Journal of Economic History 29, no. 4 (1969); The American Capital Market, 1846–1914 (1975); и «American Banking and Growth in the Nineteenth Century», Explorations in Economic History 9 (Winter 1971–72).

Что касается финансовых кризисов и деловых циклов, то Йоханан Шачмуров, «Повторяющиеся финансовые кризисы в США», рабочий документ 11–006 Института экономических исследований Пенсильвании (2010); Джозеф Х. Дэвис, «Улучшенная годовая хронология деловых циклов США с 1790-х годов», Journal of Economic History 66, № 1 (2006); и Чарльз Амели, Дарн Оливье и Клод Дибольт, «Пересмотр хронологии деловых циклов США, 1790–1928», в NEP (2011). Повествовательный рассказ можно найти в книге Элмуса Викера «Банковские паники позолоченного века» (2000). Николя Баррейр, «Политика экономических кризисов», Journal of the Gilded Age and Progressive Era 10, no. 4 (2011) — лучший анализ политических последствий паники 1873 года. Его диссертация содержит более полный анализ: «Sectionalisme et politique aux Etats-Unis: le Midwest et la Reconstruction, 1865–1877» (EHESS, 2008). См. также Douglas Steeples, Democracy in Desperation (1998) и Scott Reynolds Nelson, A Nation of Deadbeats (2012).

Это была эпоха федеральных субсидий для бизнеса, но регулирование оставалось в основном функцией штатов и местных властей до позднего времени. О попытках вернуть земельные гранты см. в David Maldwyn Ellis, «The Forfeiture of Railroad Land Grants, 1867–1894», Mississippi Valley Historical Review 33, No. 1 (1946). Габриэль Колко, «Железные дороги и регулирование, 1877–1916 гг.» (1965 г.), частично правильно описывает стимул для регулирования. Что касается Межгосударственной торговой комиссии, то Ари Хугенбум, История МТП (1976) и Кит Т. Пул и Говард Розенталь, «Непрекращающаяся битва за экономическое регулирование в XIX веке», Журнал права и экономики, 36, № 2 (1993).

Существует значительная литература о банкирах и предпринимателях: Эллис П. Оберхольцер, Джей Кук (1907); Генриетта М. Ларсон, Джей Кук (1936); Джон Льюис Харнсбергер, Джей Кук и Миннесота (1981); Джин Строуз, Морган (1999), и Сьюзи Пак, Джентльмены-банкиры (2013). Чарльз Р. Гейст, «Уолл-стрит» (1997) представляет собой популярный рассказ об Уолл-стрит.

Литература, посвященная ключевым предпринимателям, бизнесменам и менеджерам, весьма обширна. Т. Дж. Стайлз «Первый магнат» (2009) и Мори Клейн «Жизнь и легенда Джея Гулда» (1986) рассматривают Корнелиуса Вандербильта и Джея Гулда, двух людей, ставших лицом огромного богатства. Книга Дэвида Насоу «Эндрю Карнеги» (2006) прекрасно написана и полна деталей; книга Гарольда К. Ливси «Эндрю Карнеги и подъем большого бизнеса» (1975) лаконична и полна глубокого понимания. Рон Черноу, «Титан» (1998) остается эталоном жизни Джона Д. Рокфеллера. Дэниел Нельсон «Фредерик У. Тейлор и подъем научного менеджмента» (1980) рассматривает важную фигуру, пусть и преувеличивавшую свои собственные достижения. Для Коллиса П. Хантингтона — David S. Lavender, The Great Persuader (1998, 1-е изд. 1970). Для Генри Вилларда — D. G. Buss, Henry Villard (1978).

История бизнеса часто перетекает в историю технологий, специализированная литература по которой может показаться заурядной, но очень показательной. Лео Рогин, «Внедрение сельскохозяйственной техники в ее отношении к производительности труда в сельском хозяйстве Соединенных Штатов в течение девятнадцатого века» (1931); Алан Л. Олмстед, «Механизация жатвы и косьбы в американском сельском хозяйстве, 1833–1870», Journal of Economic History 35, № 2 (1975); Льюис Р. Джонс, «Механизация жатвы и косьбы в американском сельском хозяйстве, 1833–1870: Comment», Journal of Economic History 37, no. 2 (1977); и Ross Thomson, The Path to Mechanized Shoe Production in the United States (1989) — все они подробно описывают, как технологии повлияли на американскую экономику. Хотя книга заканчивается в начале этого периода, полезной оказалась и книга Томсона «Структуры перемен в механическую эпоху» (2009).

Технология в американском воображении связана с изобретением, которое чаще всего было коллективным, а не индивидуальным процессом, как показали Стивен У. Уссельман, «Регулирование железнодорожных инноваций» (2002) и Томас Парк Хьюз, «Американский генезис» (1989). Томас Эдисон как изобретатель и бизнесмен занимает центральное место в этой книге. Я опирался на книги А. Дж. Милларда «Эдисон и инновационный бизнес» (1990) и Нила Болдуина «Эдисон» (1995). Также см. Уильям Т. Хатчинсон, Сайрус Холл Маккормик (1930).

Эдисон сыграл центральную роль в развитии электричества, которое, как и телефон, продемонстрировало значительную задержку между изобретением и его влиянием на экономику. Томас Парке Хьюз, «Сети власти» (1983) — классическая работа. См. также Дэвид Э. Най, «Электрификация Америки» (1990) и Стивен В. Уссельман, «От новизны к полезности», Business History Review 66, № 2 (1992). Электричество было лишь частью революции в освещении, которая изменила образ жизни людей. См. A. Roger Ekirch, At Day’s Close (2005) и Peter Baldwin, In the Watches of the Night (2012).

Индустриализация в Соединенных Штатах в значительной степени зависела от угля, пара и железа. Об угле см. Альфред Д. Чандлер, «Антрацитовый уголь и начало промышленной революции в США», Business History Review 46, № 2 (1972); К. К. Годли, Enterprise and Anthracite (1961); Richard G. Healey, The Pennsylvania Anthracite Coal Industry, 1860–1902 (2007); Grace Palladino, Another Civil War (1990); и Christopher Jones, «A Landscape of Energy Abundance», Environmental History 15, no. 3 (2010). Что касается сталелитейной промышленности, то Томас Дж. Миса, «Нация стали» (1995) и Майкл Нувер, «От партии к потоку», «Технология и культура», 29, нет. 4 (1988).

Поскольку большая часть роста в тот период зависела от товаров производителей, или самых основных потребностей потребителей — еды, одежды и жилья, или товаров, предназначенных для относительно небольшого числа потребителей среднего класса, легко потерять представление о зарождении потребительской экономики. Для изучения становления новых потребительских товаров отлично подходит книга Бартоу Дж. Элмора «Гражданин Кола» (2014). Это также прекрасная экологическая история.

Позолоченный век также стал началом массовой популярной прессы. См. Paul Starr, The Creation of the Media (2004). Менахем Блондхейм, «Новости по проводам» (1994) — лучший рассказ о становлении Ассошиэйтед Пресс. Ричард Юнгер в книге «Стать вторым городом» (2010) рассказывает о Чикаго. О Джозефе Пулитцере, ведущем издателе эпохи, см. Джордж Джергенс, Джозеф Пулитцер и New York World (1966) и Джеймс Макграт Моррис, Пулитцер (2010).

Сельское хозяйство оставалось ведущим сектором экономики и источником американского экспорта. О сельском хозяйстве и изменениях в фермерстве и сельской жизни см. в книге «Перемены в сельском хозяйстве» Кларенса Х. Данхофа (1969); «От прерий до кукурузного пояса» Аллана Г. Боуга (1963); «Создание кукурузного пояса» Джона К. Хадсона (1994); «Рожденные в деревне» Дэвида Данбома (2006); «Смешанный урожай» Хэла С. Баррона (1997). Хлопок был в центре американской сельскохозяйственной экономики как после, так и до войны и имел решающее значение для развития капитализма. См. Свен Бекерт, «Империя хлопка» (2014) и Брайан Шоен, «Хрупкая ткань союза» (2009).

Работа за зарплату в индустриальной экономике быстро стала основной движущей силой иммиграции, которая стала центральным аспектом эпохи. Иммиграция в Соединенные Штаты была частью более крупной схемы внутренней и внешней миграции в Европе, как показано в работе Аннемари Штайдль, Энгельберта Штокхаммера и Германа Цайтльхофера «Отношения между внутренней, континентальной и трансатлантической миграцией в позднеимперской Австрии», Social Science History 31 (Spring 2007). Что касается факторов выталкивания и притяжения, Чарльз Хиршман и Элизабет Могфорд, «Иммиграция и американская промышленная революция с 1880 по 1920 год», Social Science Research 38, no. 4 (2009); и Timothy J. Hatton and Jeffrey G. Williamson, «What Drove the Mass Migrations from Europe in the Late Nineteenth Century?». NBER Historical Paper 43 (1992). Исследования большого числа иммигрантов, вернувшихся на родину, представлены в работе Гюнтера Мольтмана «Американо-германская возвратная миграция в XIX и начале XX веков», Central European History 13, no. 4 (1980).

Джон Э. Боднар, «Переселенцы» (1985) и Томас Дж. Арчдикон, «Стать американцем» (1983) остаются стандартными исследованиями иммиграции. Книга Аристида Р. Золберга «Нация по замыслу» (2006) дополняет старые исследования иммиграционной политики. Об острове Эллис см. Vincent J. Cannato, American Passage (2009).

Иммиграция вызвала нативистскую реакцию, о которой рассказал Джон Хайэм в книге «Чужаки на земле» (1988). Ограничения на китайскую иммиграцию обычно рассматриваются как первые попытки исключения, но Хидетака Хирота в книге «Изгнание бедняков» (2017) указывает на ограничения, введенные ранее в отношении европейцев. О японской иммиграции и попытках ее ограничить см. Andrea Geiger, Subverting Exclusion (2011).

В течение этого периода иммиграция переместилась из Западной Европы и Китая в Восточную и Южную Европу, а также в Японию. Книга Тары Захры «Великий отъезд» (2016) — это недавний взгляд на миграцию восточноевропейцев в США и другие страны. Что касается ирландцев, то здесь литература весьма богата. Стандартной книгой является Kerby A. Miller, Emigrants and Exiles (1985). Дэвид М. Эммонс, «За пределами американской палестины» (2010); Дэвид Томас Брундадж, «Ирландские националисты в Америке» (2016); и Хасия Р. Динер, «Дочери ирландцев в Америке» (1983) — также отличные книги. Об итальянских иммигрантах см. Donna R. Gabaccia, Militants and Migrants (1988) и From Sicily to Elizabeth Street (1984).

О немцах, самой многочисленной группе иммигрантов, см. Kathleen Conzen, Germans in Minnesota (2003) и «Making their Own America», в серии ежегодных лекций Немецкого исторического института (1990). О еврейских иммигрантах: Мозес Ришин, «Город обетованный» (1962); Хасия Динер, «Новая земля обетованная» (2003); Эллен Айзенберг, Эва Кан и Уильям Толл, «Евреи Тихоокеанского побережья» (2009). Ирвинг Хау, «Мир наших отцов» (1990) — популярный рассказ.

Об отношениях между коренными рабочими и новыми иммигрантами — Gwendolyn Mink, Old Labor and New Immigrants in American Political Development (1986). Контрактный труд стал центральной политической проблемой; лучшее исследование этого вопроса — Gunther Peck, Reinventing Free Labor (2000). Общее рассмотрение трудового конфликта и этнической принадлежности можно найти в Сьюзан Олзак, «Labour Unrest, Immigration, and Ethnic Conflict in Urban America, 1880–1914», American Journal of Sociology 94, no. 6 (1989). Об отношениях между чернокожими и белыми иммигрантами — Stanley Lieberson, A Piece of the Pie (1980).

История иммиграции пересекается с историей американского католицизма и иудаизма. Джон Т. Макгриви, «Католицизм и американская свобода» (2003) сформировал мой рассказ о католицизме, но см. также Jon Gjerde, Catholicism and the Shaping of Nineteenth-Century America (2012). Столкновение по поводу чтения Библии в государственных школах и помощи церковно-приходским школам стало важнейшим полем битвы той эпохи. См. Steven K. Green, The Second Disestablishment (2010) и The Bible, the School, and the Constitution (2012). Об образовании в этот период см. Allen J. Going, «The South and the Blair Education Bill», Mississippi Valley Historical Review 44, no. 2 (1957); James D. Anderson, The Education of Blacks in the South, 1860–1935 (1988). Что касается образования в целом, то есть Лоуренс Кремин, Американское образование, национальный опыт, 1783–1876 (1980).

Об иудаизме см. Джонатан Д. Сарна, Американский иудаизм (2004). О рабочих и религии см. Брюс К. Нельсон, «Возрождение и потрясение», Журнал социальной истории 25, № 2 (1991).

Непропорционально большое количество иммигрантов Позолоченного века переехало в растущие города, что способствовало еще одному крупному изменению в этот период. Литература о городах огромна и разнообразна, и некоторые основные городские истории попадают в другие категории в этом эссе. Филип Дж. Этингтон, «Публичный город» (1994) и Уильям Иссел и Роберт В. Черни, «Сан-Франциско, 1865–1932» (1986) — это рассказы о Сан-Франциско. Эдвин Г. Берроуз и Майк Уоллес «Готэм» (1999 г.) — это величайшее достижение. О Филадельфии рассказывает Сэм Басс Уорнер, «Частный город» (1968). Кливленд, где жили Джон Хэй, Марк Ханна и Джон Д. Рокфеллер в течение некоторого периода, является заброшенным местом в истории Позолоченного века. Ян Чиглиано, «Showplace of America» (1991) освещает Эвклид-авеню. Для Питтсбурга есть книга Francis G. Couvares, The Remaking of Pittsburgh (1984). О Бостоне см. Майкл Роусон, «Эдем на Чарльзе» (2010). Сара Дойч в книге «Женщины и город» (2000) также рассматривает Бостон в важных и новаторских аспектах.

В Чикаго создана самая богатая городская литература. Доминик А. Пацига, Чикаго (2009) дает обзор. Джон Б. Джентц, «Чикаго в эпоху капитала» (2012), Карл С. Смит, «Городской беспорядок и форма веры» (1995) и Ричард Шнейров, «Труд и городская политика» (1998) дают представление о глубине этой литературы. Карен Савислак, «Тлеющий город» (1995) и Джоанна Дж. Мейеровиц, «Женщины в дрейфе» (1988) — превосходные социальные истории. О становлении современной городской архитектуры в Чикаго можно прочитать в книге Хью Моррисона «Луис Салливан» (1998).

В Позолоченный век под словом «городской» стали подразумевать и «пригородный». Джон Р. Стилгоу, «Пограничье» (1988) представляет собой обзор. Сэм Басс Уорнер в книге «Трамвайные пригороды» (1978) рассматривает Бостон, а Элейн Левиннек в книге «Вознаграждение рабочего» (2014) — Чикаго.

Городским иммигрантам уделяется большое внимание в связи с появлением политических машин. Джон М. Оллсванг, «Боссы, машины и городские избиратели» (1977) — относительно раннее исследование. Таммани-холл доминировал в исследованиях политических машин: Александр Б. Кэллоу, «Кольцо Твида» (1969); Сеймур Дж. Мандельбаум, «Нью-Йорк босса Твида» (1965); и Терри Голвей, «Машина сделана» (2014). Джеймс Дж. Коннолли, «Неуловимое единство» (2010) и Стивен П. Эри, «Конец радуги» (1988) рассматривают центральную роль ирландцев. Уильям Л. Риордон, «Планкитт из Таммани-холла» (1905), передает проницательность и привлекательность Планкитта. Крис Макникл в книге «Быть мэром Нью-Йорка» (1993) рассматривает широкую сферу этнической политики Нью-Йорка.

Айра Кацнельсон в книге «Городские окопы» (1981) показывает, что иммиграция и урбанизация были центральными факторами возникновения классовых конфликтов и углубления классовых противоречий. Именно в этом контексте сформировалось рабочее движение. Что касается истории труда, то книга Джона Р. Коммонса «История труда в Соединенных Штатах» (1918) устарела, но по-прежнему важна. Брюс Лори, «Ремесленники в рабочие» (1989) рассказывает о развитии наемного труда. Вместе с наемным трудом пришла безработица: Алекс Кейссар, Out of Work (1986).

Важные книги Дэвида Монтгомери о труде и рабочих людях охватывают все темы — от профсоюзного движения до рабочего республиканизма и жизни рабочего класса. С книги «Падение Дома труда» (1987) стоит начать. Герберт Гутман, чья книга «Работа, культура и общество в индустриализирующейся Америке» (1977 г., изд. 1966 г.) содержит многие из его важных эссе. С. Дж. Клейнберг, «Тень мельниц» (1989) — социальная история в этой традиции.

Книги Монтгомери «Гражданин рабочий» (1993) и «За гранью равенства» (1981) — лучшее место для начала изучения политики рабочих. Ричард Джулс Острейчер, «Политическое поведение городского рабочего класса и теории американской электоральной политики, 1870–1940», Journal of American History 74, no. 4 (1988) рассматривает голосование рабочего класса.

Существует множество местных и региональных исследований политики рабочего класса. Джон П. Эньеарт, «В поисках справедливого и чистого закона» (2009); Мелвин Дубофски, «Истоки радикализма рабочего класса Запада, 1890–1905», История труда 7, № 2 (1966); Дэвид Т. Брундадж, «Становление западного рабочего радикализма» (1994) — также хорошие работы. Розанна Куррарино, «Трудовой вопрос в Америке» (2011 г.) — необходимая книга для понимания центральной роли труда и класса в Позолоченном веке. Ричард Джулс Острейчер в книге «Солидарность и фрагментация» (1986) рассматривает Детройт, а Эрик Арнесен в книге «Рабочие набережной Нового Орлеана» (1991) — Новый Орлеан.

Заботы рабочих выходили далеко за рамки заработной платы, как ясно показывает Марк Уайман, «Hard Rock Epic» (1979). Контроль над работой и ее условиями был главной заботой рабочих того времени, во многом из-за опасности работы: Марк Олдрич, «Смерть ехала по рельсам» (2006) и «История безопасности на рабочих местах в США, 1880–1970», Энциклопедия экономической истории (2003).

Большинство рабочих не состояли в профсоюзах, но профсоюзы занимали центральное место в конфликтах того времени. Джеймс Ливингстон, «Социальный анализ экономической истории и теории», Американское историческое обозрение, 92, № 1 (1987), показывает, что профсоюзы могли быть весьма грозными. Дэвид Броди, «Сталевары в Америке» (1960), рассматривает сталеваров после того, как их профсоюзы были разрушены. О профсоюзах и рабочей политике — Ник Сальваторе, Юджин В. Дебс (1982).

О забастовках см. David Montgomery, «Strikes in Nineteenth-Century America», Social Science History 4, no. 1 (1980) и Shelton Stromquist, A Generation of Boomers (1987). О конкретных забастовках см. David O. Stowell, Streets, Railroads, and the Great Strike of 1877 (1999); Philip S. Foner, The Great Labor Uprising of 1877 (1977); Robert V. Bruce, 1877 (1959); Michael A. Bellesiles, 1877 (2010); Ruth Allen, The Great Southwest Strike (1942); Theresa Case, The Great Southwest Railroad Strike and Free Labor (2010); и Donald L. McMurry, The Great Burlington Strike of 1888 (1956). О Хоумстеде см. Leon Wolff, Lockout, the Story of the Homestead Strike of 1892 (1965); Paul Krause, The Battle for Homestead, 1880–1892 (1992); Paul Kahan, The Homestead Strike (2014); и Jonathan Rees, «Homestead in Context», Pennsylvania History 64, no. 4 (1997).

Великое потрясение 1886 года и движение за восьмичасовой рабочий день, которое привело к Хеймаркету, получили значительное внимание. См. Джеймс Р. Грин, «Смерть на Хеймаркете» (2006); Тимоти Мессер-Крузе, «Суд над анархистами Хеймаркета» (2011); Уильям А. Мирола, «Искупив время» (2014). Город Пулман и Пулманская забастовка также рассматриваются в книге Стэнли Будера «Пулман» (1967). Алмонт Линдсей, «Пулманская забастовка» (1942 г.) хорошо сохранилась.

Классовый конфликт породил страх перед опасными классами: очень богатыми и очень бедными. Парижская коммуна на протяжении целого поколения наводила ужас на американцев из среднего класса, которые часто связывали радикальную политику с преступностью; E. E. Leach, «Chaining the Tiger: The Mob Stigma and the Working Class, 1863–1894», Labor History 35, no. 2 (1994). Для изучения преступности и насилия полезной отправной точкой является книга Эрика Х. Монкконена «Преступление, правосудие, история» (2002). Также см. Monkkonen, Murder in New York City (2000) и Police in Urban America, 1860–1920 (1981).

Многие американцы считали классовое насилие европейским по происхождению и приписывали трудовое насилие европейским организациям. Одной из первых была организация «Молли Магуайерс»: F. P. Dewees, Molly Maguires (1877) — современный рассказ об этой организации. Гарольд В. Ауранд, «От „Малиновки“ к Объединенным шахтерам» (1971); Уэйн Бройл, «Малиновка» (1964) и Кевин Кенни, «Понять „Малиновку“» (1998) — полезные статьи. К концу века анархисты населяли ночные кошмары преуспевающих американцев. Об анархистах — Bruce C. Nelson, Beyond the Martyrs (1988) и Timothy Messer-Kruse, The Haymarket Conspiracy (2012).

Рабочий класс получил наибольшее количество исследований, очень богатые люди также привлекали внимание, в то время как средний класс получил меньше внимания. Современный и по-прежнему уморительный рассказ о богатых — Фредерик Таунсенд Мартин, «Пропажа праздных богачей» (1911). Свен Бекерт (Sven Beckert, The Monied Metropolis, 2001) проводит полезное различие между богатыми и обслуживающими их профессионалами из высшего среднего класса, которые в совокупности образуют буржуазию в европейском понимании. Буржуазия была более элитной, чем те, кто включен в книгу Стюарта М. Блюмина «Возникновение среднего класса» (1989). Между мелкими предпринимателями и рабочими существовали возможные линии сотрудничества. Разделения были вполне реальными, но зависели от места и проблем. См. Джеффри Хейду, «Граждане-работодатели» (2008).

Один из продолжительных и зачастую бесплодных споров того периода — помогли ли индустриализация и урбанизация большинству американцев или навредили им. Обычно споры ведутся на основе реальной заработной платы, которая, учитывая доступную экономическую статистику, не дает четких ответов, или на основе накопления имущества с течением времени, что ненадежно, учитывая серьезные трудности в отслеживании людей. Стефан Тернстром, «Бедность и прогресс» (1964), был наиболее заметным из многих ранних работ по изучению мобильности. См. также John F. McClymer, «Late Nineteenth-Century American Working-Class Living Standards», Journal of Interdisciplinary History 17, no. 2 (1986).

Я последовал примеру многих экономистов и демографов и обратился к показателям физического благополучия американцев как к лучшему источнику ответов. На данный момент кажется, что изменения, очевидные в Позолоченный век, навредили большему числу людей, чем помогли. Я назвал снижение роста и продолжительности жизни, а также колебания уровня смертности экологическим кризисом, поскольку он возник из-за плохой воды, плохого воздуха, неисправной инфраструктуры, эпидемических заболеваний и опасных условий труда. Истоки этой работы — Роберт В. Фогель и др. «Секулярные изменения в росте и питании американцев и британцев», Journal of Interdisciplinary History 14, № 2 (1983). Самое последнее обобщение — Dora L. Costa, «Health and the Economy in the United States from 1750 to the Present», Journal of Economic Literature 53, no. 3 (2015). Основная литература настолько объемна, что я перечислю лишь несколько ключевых источников: Michael R. Haines, «Growing Incomes, Shrinking People — Can Economic Development Be Hazardous to Your Health?». Social Science History 28, No. 2 (2004); Roderick Floud, Robert W. Fogel, Bernard Harris, and Sok Chul Hong, The Changing Body (2011); и Marco Sunder, «The Height Gap in 19th-Century America», Economics & Human Biology 11, no. 3 (2013).

Уменьшение роста может быть связано с плохим питанием, но это отличается от недостатка пищи. Исследования американской диеты см. в Harvey Levenstein, Revolution at the Table (1988); Katherine L. Turner, How the Other Half Ate (2014); D. Logan Trevon, «Nutrition and Well-Being in the Late Nineteenth Century», Journal of Economic History 66, no. 2 (2006); Cindy R. Lobel, Urban Appetites (2014); и Hasia Diner, Hungering for America (2001). Хотя эта книга относится к более позднему периоду, полезной будет книга Кендры Смит-Ховард «Чистое и современное молоко» (2013).

Огромную пользу мне принесла история медицины, особенно Шейла М. Ротман «Жизнь в тени смерти» (1995); Чарльз Э. Розенберг «Годы холеры» (1987); Джордж Розен «История здравоохранения» (1993); Ричард Дж. Эванс «Смерть в Гамбурге» (1987). Сэмюэл Х. Престон и Майкл Р. Хейнс, «Роковые годы» (1991) и Ирвинг Лаудон, «Смерть при родах» (1992) рассматривают роды и детей. См. также книгу Гретхен Лонг «Врачевание свободы» (2012) о медицинском обслуживании вольноотпущенников.

Решение экологического кризиса могло быть найдено не только благодаря улучшению городской инфраструктуры, но и благодаря такой простой вещи, как лед. Что касается городской инфраструктуры канализации и водоснабжения, см. Peter D. Groote, J. Paul Elhorst, and P. G. Tassenaar, «Standard of Living Effects Due to Infrastructure Improvements in the 19th Century», Social Science Computer Review 27, no. 3 (2009); Joel A. Tarr, The Search for the Ultimate Sink (1996); Martin V. Melosi, The Sanitary City (2000); May N. Stone, «The Plumbing Paradox», Winterthur Portfolio 14, no. 3 (1979); и Дэвид Солл, «Город, регион и между ними: Водоснабжение Нью-Йорка и понимание региональной истории», Journal of Urban History 38, № 2 (2012). Ли А. Крейг, Барри Гудвин и Томас Греннес, «Влияние механического охлаждения на питание в Соединенных Штатах», История социальных наук, 28, № 2 (2004). Широкий глобальный обзор: Angus Deaton, The Great Escape (2013).

Экологические изменения, приведшие города к кризису, имели гораздо более широкий масштаб. Изучение городских экосистем и их связей с другими регионами можно начать с книг Ted Steinberg, Gotham Unbound (2014) и Matthew W. Klingle, Emerald City (2007). О роли городских пожаров читайте в книге Christine Meisner Rosen, The Limits of Power (1986). Загрязнение воздуха и воды стало широко распространенной проблемой в конце девятнадцатого века: Frank Uekoetter, The Age of Smoke (2009); Carl S. Smith, City Water, City Life (2013); Sarah S. Elkind, Bay Cities and Water Politics (1998).

В более старой литературе по истории окружающей среды основное внимание уделялось охране природы. Сэмюэл П. Хейс, «Охрана природы и евангелие эффективности» (1975 г., изд. 1959 г.) — классическое исследование. Майкл Маккарти, «Час испытаний» (1977) остается важным. Джон Ф. Рейгер, «Американские спортсмены и истоки охраны природы» (2001) и Томас Р. Данлэп, «Спасение дикой природы Америки» (1988) предлагают контрастные взгляды на охоту и охрану природы. Дональд Уорстер, «Страсть к природе» (2008) — биография Джона Мьюра и лучшая книга о сохранении дикой природы. Родерик Нэш, Wilderness and the American Mind (1967) — более ранняя работа. Джозеф Тейлор, «Создание лосося» (1999) — образец того, как включить экологические науки и политэкономию в исследование по сохранению природы. В более новой литературе подчеркивается классовая и расовая предвзятость природоохранной деятельности, в частности в книге Карла Якоби «Преступления против природы» (2001).

Проблемы здоровья, воды и огня, столь заметные в городских условиях, проявились и в сельской местности. О пожарах в сельской местности и в дикой природе — Stephen J. Pyne, Fire in America (1982). О заботе о здоровье в поселениях Среднего Запада и Запада — Conevery Bolton Valerius, книга «Здоровье страны» (2002) породила множество подражаний. В том же ключе см. Линда Лоррейн Нэш, «Неизбежные экологии» (2006), работу, отличающуюся огромной утонченностью.

О резком сокращении водно-болотных угодий в конце XIX века пишет Энн Вилейсис в книге «Открывая неизвестный ландшафт» (1997). См. также Christopher Morris, The Big Muddy (2012) и Matthew M. Booker, Down by the Bay (2013).

Экологическая история придает ценность и проницательность темам, которые на первый взгляд не могут показаться экологическими. Например, Кэтрин Морс, «Природа золота» (2003); Дженнифер Прайс, «Карты полета» (1999); Томас Г. Эндрюс, «Убийство за уголь» (2008).

Одно из новых и более увлекательных направлений в экологической истории — рассмотрение влияния других видов на ход американской истории. Исследования бизонов имеют длинную родословную, но они часто (хотя и не полностью) фокусируются на этих животных в основном как на ресурсе для индейцев и белых или как на ключевом виде в экосистемах пастбищ. См. Dan Flores, «Bison Ecology and Bison Diplomacy», Journal of American History 78, № 2 (1991); и Andrew C. Isenberg, The Destruction of the Bison (2000). Недавно внимание было обращено на город: Эндрю Робишо, «Город животных» (2015) и Клэй Макшейн, «Лошадь в городе» (2007). Книга Кэтрин Макнер «Укрощение Манхэттена» (2014) закладывает основу для последующих сражений. Также см. Джанет М. Дэвис, «Евангелие доброты» (2016).

Великие перемены девятнадцатого века затронули страну неравномерно. Эволюция отдельных регионов за пределами Северо-Востока и Юга — одна из тем этой книги. Ее нельзя отделить от того, как движение иностранных иммигрантов в Соединенные Штаты сливалось с внутренней миграцией. Эллиотт Р. Баркан, «Со всех точек», 1860-е–1952 (2007); Уолтер Т. К. Нуджент, «На Запад» (1999); Патриция Келли Холл и Стивен Рагглс, «Restless in the Midst of Their Prosperity», Journal of American History 91, no. 3 (2004) рассматривают эти движения.

В этот период Средний Запад и Средняя граница стали сердцем страны, но самосознательных исследований по Среднему Западу мало. Я цитировал многие исследования Среднего Запада в разделах о труде, городах и политике, но также см. книги Джона Джерде «Умы Запада» (1997) и «От крестьян к фермерам» (1985), и Джона Мак Фарагера «Шугар Крик» (1986). Марк Твен и Уильям Дин Хоуэллс были писателями Среднего Запада, но Хэмлин Гарланд был самым сознательным из них: Main-Travelled Roads (1891), A Son of the Middle Border (1917) и A Daughter of the Middle Border (1921). О Гарланде см. Robert F. Gish, «Hamlin Garland’s Dakota: История и рассказ», South Dakota History 9 (1979).

Запад, более крупный по площади, но гораздо менее населенный, чем Средний Запад и Средняя граница, привлекает гораздо больше внимания. Многие работы о Западе представлены здесь в разделах «Иммиграция», «Труд» и т. д. Современное переосмысление американского Запада началось с книги Патриции Н. Лимерик «Наследие завоевания» (1987). Роберт В. Хайн и Джон М. Фарагер, «Американский Запад» (2000) и Ричард Уайт, «Это ваше несчастье и не мое собственное» (1991) представляют собой обзоры Запада.

В книге Уильяма Гетцмана «Разведка и империя» (1966) подробно описано, как гражданские экспедиции постепенно заменили армию в освоении Запада. Однако армия оставалась важнейшим элементом, поскольку она воплощала в себе административный потенциал, которого не хватало правительству. Эдвард М. Коффман, «Старая армия» (1986) и Кевин Адамс, «Класс и раса в пограничной армии» (2009) анализируют эту армию. Что касается чернокожих солдат, то Уильям А. Добак и Томас Д. Филлипс, The Black Regulars, 1866–1898 (2001). Взгляды военных об индейцах см. Sherry L. Smith, The View from Officers’ Row (1990). О генералах, симпатизировавших индейцам, см. Richard N. Ellis, General Pope and U.S. Indian Policy (1970). Рассказы о простых солдатах см. в Sherry L. Smith, Sagebrush Soldier (1989) и Don Rickey, Forty Miles a Day on Beans and Hay (1963). Об индейских разведчиках см. в книге Марка Ван де Логта «Военная партия в голубом» (2010).

Литература об индейцах и индейских войнах обширна. Ученые установили, что некоторые индейские группы, в частности команчи, лакота и апачи, были способны оказать серьезное сопротивление американской экспансии. В работах Х. Крейга Майнера «Конец индейского Канзаса» (1978), Пекки Хамалайнена «Империя команчей» (2008) и Ричарда Уайта «Завоевание Запада» (Journal of American History 65, № 2 (1978)), посвященных распаду индейских наций на Средней границе и Великих равнинах, подчеркивается сила ключевых групп. Что касается конкретных конфликтов, то Уильям Ю. Чалфант, «Война Хэнкока» (2010); Кэтрин Франклин, «Блэк-Хиллз и кровопролитие», Монтана 63, № 2 (2013) и Нед Блэкхок, «Насилие над землей» (2006). Эллиотту Уэсту в книге «Последняя индейская война» (2009) удается быть одновременно элегичным, аналитичным и кратким. Не менее хороша и книга Уэста «Оспариваемые равнины» (1998). Это и превосходная экологическая история, и классическое исследование войн на южных и центральных Великих равнинах. Джеффри Остлер в книге «Равнинные сиу и колониализм США от Льюиса и Кларка до Вундед-Кни» (2004) рассматривает отношения американцев с лакота. Т. Дж. Стайлз, «Испытания Кастера» (2015) — самая последняя и лучшая биография Джорджа Армстронга Кастера.

О конкретных сражениях: Shannon D. Smith, «‘Give Me Eighty Men’», Montana 54, no. 3 (2004); Jerome A. Greene, American Carnage (2014) и Washita (2004); Heather Cox Richardson, Wounded Knee (2010). Карл Якоби в книге «Тени на рассвете» (2008) раскрывает сложности расового насилия на Западе. Важное исследование, посвященное спорной памяти о резне XIX века, — Ari Kelman, A Misplaced Massacre (2013). Также см. David W. Grua, Surviving Wounded Knee (2016).

Бенджамин Мэдли в книге «Американский геноцид» (2016) убедительно доказывает, что произошедшее в Калифорнии можно квалифицировать как геноцид, а Гэри Клейтон Андерсон в книге «Этнические чистки и индейцы» (2014) убедительно доказывает, что термин «этнические чистки» подходит к гораздо более широкому спектру американской политики.

Существует множество этноисторических исследований индейских народов, принимавших изменения в этот период. Например, Richard White, The Roots of Dependency (1988). Александра Хармон в книге «Богатые индейцы» (2010) рассматривает как отношение коренных жителей к богатству, так и парадоксы богатых индейцев. Эндрю Р. Грейбилл в книге «Красные и белые» (2013) рассматривает зачастую запутанную историю индейцев и белых. Среди лучших этноисторий — Грегори Смоак, «Призрачные танцы и идентичность» (2006) и Рэймонд ДеМалли, «Призрачный танец лакота: An Ethnohistorical Account», Pacific Historical Review 51 (November 1982). Также см. отредактированную работу ДеМалли, посвященную учениям, переданным Джону Г. Нейхардту, «Шестой дед» (1984). Есть также ряд новых исследований, в которых рассматриваются попытки индейцев обратить аргументы и убеждения белых в свою пользу. См. Луис С. Уоррен, «Наемный труд в священном круге: Танец призраков как современная религия», Western Historical Quarterly 46, № 2 (2015). О городских индейцах см. в книге Coll-Peter Thrush, Native Seattle.

Работы Фрэнсиса Пола Прухи по-прежнему доминируют в исследованиях индейской политики, особенно «Политика американских индейцев в условиях кризиса» (1976) и «Великий отец» (1984). Уильям Т. Хейген, «Захват индейских земель» (2003) — последняя из его важных книг, в число которых также входят «Американские индейцы» (1961) и «Ассоциация прав индейцев» (1985). Роберт М. Атли, «Индейская граница американского Запада, 1846–1890» (1984), оказал широкое влияние, как и Брайан В. Диппи, «Исчезающий американец» (1991). Эверетт А. Гилкрест, Ричард Генри «Пратт и американская индейская политика, 1877–1906» (1974), является исследованием важного реформатора индейской политики. Paul Stuart, The Indian Office (1979) — одно из первых институциональных исследований индейского ведомства. Clyde A. Milner, With Good Intentions (1982) рассматривает квакеров и политику мира.

Фредерик Э. Хокси — ведущий современный исследователь индейской политики и индейской политической мысли. В его книге «Последнее обещание» (1984) рассматривается расистский поворот в политике американских индейцев, а в книге «Эта страна индейцев» (2012) — то, как индейские активисты пытались использовать правовую и политическую систему в своих интересах. Одной из таких индейских активисток была Сара Виннемукка, написавшая книгу «Жизнь среди пиутов» (1883). Книга К. Джозефа Генетина-Пилавы «Кривые пути к аллотам» (2012) — важное недавнее исследование ключевой части американской политики. Дуглас В. Адамс, «Федеральная школа-интернат для индейцев» (1975 г.) рассматривает еще один инструмент политики того периода, который привел к гибели и страданиям. Недавние исследования оценивают политику американских индейцев через призму колониализма. Хорошим примером является книга Маргарет Д. Джейкобс «Белая мать темной расы» (2009).

Армия занималась не только борьбой с индейцами. Пол Эндрю Хаттон, «Фил Шеридан и его армия» (1985 г.) рассматривает важнейшую фигуру в Реконструкции Запада и Юга, а также в подавлении забастовок. Об армии и забастовках — Jerry M. Cooper, «The Army as Strikebreaker», Labor History 18, № 2 (1977). Об армии и правоохранительных органах — D. Laurie Clayton, «Filling the Breach», Western Historical Quarterly 25, № 2 (1994). Джерри М. Купер, «Восхождение Национальной гвардии» (1997) рассматривает создание современной Национальной гвардии.

Неиндейские поселения на Западе возникали на землях, которые федеральное правительство отвоевывало у племен, а затем проводило межевание и распределение. Это было частью более масштабного процесса создания границ. Для определения национальных границ и их значения следует начать с книги Рейчел Сент-Джон «Линия в песке» (2011), Бенджамина Хоя «Стена многих высот» (2015) и Бет ЛаДоу «Линия медицины» (2002).

В области земельной политики основополагающими остаются работы Пола Уоллеса Гейтса, в том числе «The Homestead Law in an Incongruous Land System», American Historical Review 41, no. 4 (1936); «История развития законодательства о государственных землях» (1968); «Пятьдесят миллионов акров» (1966); «Мечта Джефферсона» (1996). Также важны Рой М. Роббинс, «Наше земельное наследие» (1976, 2-е изд.); Бенджамин Хорас Хиббард, «История политики в отношении государственных земель» (1965); и Вернон Карстенсен, «Фермы или леса» (1958). Что касается Закона об усадьбе, то Фред А. Шеннон, «The Homestead Act and the Labor Surplus», American Historical Review 41, no. 4 (1936), и о системе землеустройства, которая распространилась на весь Запад, Хильдегард Б. Джонсон, «Порядок на земле» (1976). Для концептуального картирования — Katherine G. Morrissey, Mental Territories (1997).

Наряду с индейцами, мексиканские американцы и китайцы были большими неудачниками на Западе. О судьбе американцев мексиканского происхождения в Калифорнии см. в Leonard Pitt, The Decline of the Californios (1998). О Нью-Мексико и Колорадо см. книгу Марии Э. Монтойи «Перевод собственности» (2002). Что касается китайцев, то здесь важными работами являются Alexander Saxton, The Indispensable Enemy (1995) и Erika Lee, At America’s Gates (2003), но я также во многом опирался на Beth Lew-Williams, чью важную книгу The Chinese Must Go я читал в рукописи. О печально известном инциденте с применением насилия — Craig Storti, Incident at Bitter Creek (1991). Для общей истории, выходящей далеко за пределы Запада, Рональд Т. Такаки, A Different Mirror (l993).

О миграции на Запад и сельскохозяйственных поселениях неиндейцев можно прочитать в книге Фреда А. Шеннона «Последний рубеж фермера» (1968, изд. 1945), а также в книге Гилберта Кортланда Файта «Фермерский рубеж, 1865–1900» (1966). Об опыте поселенцев см. John Ise, Sod and Stubble (1996); Paula Nelson, «‘All Well and Hard at Work’: The Harris Family Letters», North Dakota History 57 (Spring 1990); Sherry L. Smith, «Single Women Homesteaders», Western Historical Quarterly 22, no. 2 (1991); и Donald J. Pisani, From the Family Farm to Agribusiness (1984) и Water, Land, and Law in the West (1996).

Если говорить о проблемах, с которыми сталкивались поселенцы на Великих равнинах и засушливом Западе, то хорошим началом для ознакомления с экологическими реалиями региона является работа Кэри Дж. Мока «Дождь в саду Великих равнин США, 1870–79», Climatic Change 44 (2000). Дэвид М. Эммонс, «Сад на пастбищах» (1971) — классический рассказ о том, как «дождь следует за плугом», а Х. Крейг Майнер, «К западу от Вичиты» (1986) и Джон Хадсон, «Две границы дакотских усадеб», Анналы Ассоциации американских географов 63, нет. 4 (1973) рассматривают фактическое заселение. Джефф Канфер «На Великих равнинах» (2005) — оригинальная, но спорная переоценка сельского хозяйства Великих равнин.

В области миграции и расселения афроамериканцев выделяется книга Кинтарда Тейлора «В поисках расовой границы» (1998). Нелл Ирвин Пейнтер, «Исходники» (1976) остается важной работой по истории Юга и Запада. См. также Альберт Бруссард, Кинтард Тейлор и Лоуренс Брукс де Грааф, изд. «В поисках Эльдорадо» (2001).

Мормоны были группой, значение которой в истории Запада намного превосходило их численность. О Бригаме Янге см. Leonard J. Arrington, Brigham Young (1985) и John G. Turner, Brigham Young (2012). Безусловно, лучшее обсуждение юридического и политического значения мормонов в этот период — Сара Барринджер Гордон, «Мормонский вопрос» (2002).

Серия книг Лоры Ингаллс Уайлдер «Маленький домик» создала наиболее устойчивое культурное представление о западном поселении, и ученые осмыслили контекст ее работы: Пенни Т. Линсенмайер, «Исследование „Маленького домика в прерии“ Лоры Ингаллс Уайлдер», История Канзаса 24 (осень 2001 г.); и Фрэнсис В. Кайе, «Маленький скваттер в уменьшенном заповеднике Осаге», Great Plains Quarterly 23 (2000 г.).

Горнодобывающая промышленность и скотоводство присоединились к сельскому хозяйству в качестве краеугольных камней добывающей экономики Запада. Эрнест Стейплз Осгуд, «День скотовода» (1957); Дж. Орин Олифант, «Движение скота на восток из страны Орегон», История сельского хозяйства 20 (январь 1946); и Дэвид Галенсон, «Конец тропы Чисхолма», Журнал экономической истории 34, № 2 (1974) рассматривают движение скота. В книге Роберта Р. Дайкстры «Города для скота» (1968 г.) рассматриваются города, которые обслуживали эту отрасль. Маргарет Уолш в книге «Подъем мясоперерабатывающей промышленности Среднего Запада» (1982) и Луиза Кэрролл Уэйд в книге «Гордость Чикаго» (1987) рассматривают, как скот стал мясом. Клайд Милнер и Кэрол А. О’Коннор в книге «Большой, как Запад» (2009) усложняют жизнь человека, которого часто представляют как культового западного ранчеро. Джон Клей создал один из величайших мемуаров о Западе — «Моя жизнь на рейндже» (1961).

Гордон Баккен, «Горный закон 1872 года» (2008) рассматривает законодательство, регулировавшее горное дело на Западе. Родман В. Пол, Горнодобывающие рубежи Дальнего Запада, 1848–1880 (1963); Майкл П. Мэлоун, Битва за Батт (1981); Элизабет Джеймсон, Все, что блестит (1998); и Джеймс Э. Фелл, «От руды к металлу» (2009) рассматривает распространение горнодобывающей и плавильной промышленности и последовавшие за этим социальные конфликты.

Большая часть литературы подчеркивает экологические, финансовые и человеческие издержки отрасли: Дуэйн А. Смит, «Горнодобывающая Америка» (1987); Тимоти Дж. ЛеКейн, «Массовое разрушение» (2009); Джозеф Э. Кинг, «Шахта, чтобы сделать шахту» (1977); Роберт Л. Келли, «Спор о гидравлической добыче в Калифорнии, 1856–1895» (1953); и Эндрю Изенберг, «Горная Калифорния» (2005).

Многие из этих исследований посвящены социальной истории Запада, и к ним следует добавить Elliott West, The Saloon on the Rocky Mountain Mining Frontier (1979) и Anne A. Butler, Daughters of Joy, Sisters of Misery (1985), которые освещают гораздо больше, чем пьянство и проституция.

Что касается насилия на Западе, то Роберт Р. Дайкстра, «Quantifying the Wild West: The Problematic Statistics of Frontier Violence», Western Historical Quarterly 40, no. 3 (2009) утверждает, что насилие на Западе было относительно минимальным, по крайней мере, в пограничных городах. Ричард Максвелл Браун, «Штамм насилия» (1975 г.), забрасывает более широкую сеть. Ричард Уайт, «Банды вне закона на средней границе», Western Historical Quarterly 12, no. 4 (1981); Джонатан Оберт, «The Six-Shooter Marketplace», Studies in American Political Development 28, no. 1 (2014); Роджер Д. Макграт, Gunfighters, Highwaymen, and Vigilantes (1984); Эндрю Изенберг, Wyatt Earp (2013); Дэниел Белград, «Power’s Larger Meaning», Western Historical Quarterly 33, no. 2 (2002); и Лиза Ареллано, Vigilantes and Lynch Mobs (2012) — все они рассматривают аспекты насилия на Западе. Джон Мак Фарагер, «Улица Вечности» (2016) — леденящее душу и важное исследование, необходимое для любого изучения западного насилия, даже если оно в значительной степени охватывает более ранний период.

Взятые вместе, рост Джима Кроу на Юге, покорение индейцев на Западе, погромы против китайцев на Западе, лишение собственности ранних мексиканских американских поселенцев и реакция против католических и еврейских иммигрантов — все это было частью более крупного явления — роста белого национализма. Ограничения и исключения были частью возрождения белого национализма: Эдвард Дж. Блюм, Reforging the White Republic, 1865–1898 (2005); Александр Сакстон, The Rise and Fall of the White Republic (1990); Дэвид Р. Рёдигер, The Wages of Whiteness (1991); Рёдигер и Элизабет Д. Эш, The Production of Difference (2012) — все они рассматривают аспекты этого явления. Мэтью Фрай Джейкобсон в своих книгах «Белизна другого цвета» (1998) и «Варварские добродетели» (2000) рассматривает иммигрантов и американское расовое мышление. Также см. Ноэль Игнатьев, «Как ирландцы стали белыми» (1995). О расоведении см. Энн Фабиан, «Коллекционеры черепов» (2010). Пегги Паскоу, «То, что приходит само собой» (2009) — блестящее исследование закона о мисцегенации и конструировании расы. См. также Louise Michelle Newman, White Women’s Rights (1999). Сравнительное исследование — George M. Fredrickson, White Supremacy (1981). Об антикатолицизме и ограничении иммиграции см. Jo Ann Manfra, «Hometown Politics and the American Protective Association, 1887–1890», Annals of Iowa 55 (Spring 1996); и Donald Kinzer, An Episode in Anti-Catholicism (1964).

Я рассматривал этот период как эпоху реформ. Либералы были реформаторами — даже революционерами, — которые превращались в консерваторов по мере того, как мир менялся вокруг них. Об оценке Соединенных Штатов европейскими социалистами в этот период см. в R. Laurence Moore, European Socialists and the American Promised Land (1970). Джон Г. Спроат, «Лучшие люди» (1968) — более старый анализ либералов. Невозможно обсуждать либерализм без книги Луиса Хартца «Либеральная традиция в Америке» (1955). При всей своей чрезмерности и слепых пятнах, и хотя я часто не согласен с Хартцем, эта книга остается проницательной и важной. Джеймс Т. Клоппенберг, ведущий американский исследователь либерализма, является автором книг «Неопределенная победа» (1986), «Добродетели либерализма» (1998) и «На пути к демократии» (2016). Нэнси Коэн (Nancy Cohen, The Reconstruction of American Liberalism, 1865–1914) (2002) показалась мне интересной, даже если я не согласен со всеми ее выводами. Сидни Файн в книге «Laissez faire and the General-Welfare State» (1969, изд. 1956) указывает, что центральная либеральная идея имела лишь ограниченное применение в реальной работе сильно субсидируемой и защищенной американской экономики.

Влияние Герберта Спенсера — архетипического либерала Позолоченного века — было очевидным в Соединенных Штатах. См. его «Собрание сочинений» (1996). Лесли Батлер, «Критические американцы» (2007) и Барри Верт, «Банкет у Дельмонико» (2009) рассказывают об обмене мнениями между британскими и американскими либеральными интеллектуалами.

Джеймс А. Хенретта, «Исаак Шерман и испытания либерализма позолоченного века», Американская история XIX века 4, № 1 (2003), рассматривает вездесущего либерала. Э. Л. Годкин, при всех его особенностях, был значительной фигурой; «Письма Э. Л. Годкина о Позолоченном веке» (1974) и «Уильям Армстронг, Э. Л. Годкин» (1978) являются отправными точками. Уильям Грэм, «Что социальные классы должны друг другу» (1883), никогда не был столь важной фигурой, какой его сделал Ричард Хофштадтер. Гораздо важнее был Джосайя Стронг, фигура, вобравшая в себя черты как евангелической, так и либеральной реформы, и чья книга «Наша страна» (1963, первоначальное изд. 1885) является основополагающим текстом для понимания этого периода. См. Доротея Р. Мюллер, «Джосайя Стронг и американский национализм: A Reevaluation», Journal of American History 53, no. 3 (1966). Адам-Макс Тучински, «Гораций Грили в New-York Tribune» (2009), рассматривает человека, который занимал важное место в начале периода.

Как и в случае с Джосайей Стронгом, либеральная реформа могла перетекать в некоторые виды евангелической реформы, но евангелисты тоже менялись. Клиффорд Эдвард Кларк, Генри Уорд Бичер (1978) и Дебби Эпплгейт, Самый знаменитый человек в Америке (2006) представляют биографии Генри Уорда Бичера, ведущего евангелиста в начале эпохи. И он, и его сестра, Гарриет Бичер-Стоу, отступили от защиты прав чернокожих, как показывает Джоан Д. Хедрик, Гарриет Бичер-Стоу (1994). Брюс Дж. Эвенсен в книге «Божий человек для позолоченного века» (2003) приводит биографию Дуайта Муди, самого известного евангелиста конца века. Различия между ними были значительными.

Литература о евангельском христианстве и реформах обширна, в том числе Gaines M. Foster, Moral Reconstruction (2002). Бенджамин Л. Хартли, Евангелисты на перепутье (2010) дает конкретное исследование Бостона. Необходимо взглянуть на Энтони Комстока как на важного реформатора, чье влияние и влияние так называемого движения за чистоту исходило из центрального положения дома. См. Никола Кей Бейсел, Непорочные невинные (1997); Пол С. Бойер, Чистота в печати (2002); Дэвид Дж. Пивар, Крестовый поход за чистоту (1973); и Элисон М. Паркер, Очищение Америки (1997).

Лучшее исследование американской сексуальности — Эстель Фридман и Джон Д’Эмилио, «Интимные вопросы» (1988). Джордж Чонси в книге «Гей Нью-Йорка» (1994) рассказывает о том, как возникают сексуальные категории.

Женщины были особенно заметны в стремлении к реформам. Некоторые из них были евангелистами, другие принимали Социальное Евангелие с евангелизмом или без него, а некоторые были в значительной степени светскими. Большая часть этих реформ была связана с воздержанием. Барбара Эпштейн, «Политика домашнего хозяйства» (1981) и Рут Биргитта Андерсон Бордин, «Женщина и воздержание» (1981) были ранними исследованиями. Антисалунная лига, совершенно отличная от Женского христианского союза воздержания, возникла в конце этого периода, хотя значительная часть ее влияния пришлась на двадцатый век; см. K. Austin Kerr, «Organizing for Reform: Антисалунная лига и инновации в политике», American Quarterly 32, № 1 (1980).

Социальное Евангелие занимало центральное место в реформах Позолоченного века. Генри Ф. Мэй, «Протестантские церкви и индустриальная Америка» (1967) по-прежнему полезен, как и Чарльз Х. Хопкинс, «Возникновение социального евангелия в американском протестантизме, 1865–1915» (1940) и Дональд Седрик Уайт, «Социальное евангелие» (1976). Хотя она в основном относится к более позднему периоду, мне показалась полезной книга Кевина М. Крузе «Одна нация под Богом» (2015). Джейкоб Генри Дорн, «Вашингтон Гладден» (1967) рассматривает одного из ведущих реформаторов, как и Бенджамин Г. Радер, «Ричард Т. Эли: Lay Spokesman for the Social Gospel», Journal of American History 53, No. 1 (1966). Необходимо также помнить, что в ту же эпоху, когда появилось Социальное Евангелие, также наблюдалось возрождение веры в исцеление. См. Хизер Кертис, «Вера в великого врача» (2007). Женская армия реформ была в значительной степени христианской, но не все женщины-реформаторы опирались на евангелизм. См. Michael L. Goldberg, An Army of Women (1997).

Евангелические реформаторы, реформаторы умеренности и борцы за избирательное право женщин пересекались друг с другом и с антимонополистами. О судьбе женщин-реформаторов в период Гражданской войны и после нее см. в книгах: Stephen B. Oates, A Woman of Valor (1994); Peggy Pascoe, Relations of Rescue (1990); Alison M. Parker, Articulating Rights (2010). Биографии ключевых фигур: Lori D. Ginzberg, Elizabeth Cady Stanton (2009); J. Matthew Gallman, America’s Joan of Arc (2006); и Sally G. McMillen, Lucy Stone (2015). Классическая автобиография того периода — Шарлотта П. Гилман, «Жизнь Шарлотты Перкинс Гилман» (1975, изд. 1935).

Я считаю антимонопольное движение в широком смысле самым значительным политическим движением позолоченного века. Они входят в число радикалов в книге Майкла Казина «Американские мечтатели» (2011). Антимонополизм вырос из либерализма, но также использовал американские идеи распределения богатства, описанные в James L. Huston, Securing the Fruits of Labor (1998). Его центральным текстом был Генри Джордж, «Прогресс и бедность» (1942, изд. 1879). О Джордже, в частности, говорится в книге Джона Л. Томаса «Альтернативная Америка» (1983) и в книге Эдварда Дж. Роуза «Генри Джордж» (1968). Эдвард Т. О’Доннелл, «Генри Джордж и кризис неравенства» (2015) и Кристофер В. Ингленд, «Земля и свобода» (2015), надеюсь, вернут его в число основных исторических фигур. Сам Джордж был глубоко отмечен движением скваттеров в Калифорнии, как описано в книге Tamara H. Venit Shelton, A Squatter’s Republic (2008); Chester M. Destler, «Western Radicalism, 1865–1901», Mississippi Valley Historical Review 31, no. 3 (1944) остается важной интерпретацией антимонополизма.

Гринбекеры и Грейнджеры положили начало антимонополизму как народному движению. Современный рассказ об этом можно найти в книге Эдвина Уинслоу Мартина (псевд. Джеймса Дабни Маккейба) «История движения Грейндж» (1874 г.). Джордж Х. Миллер, «Железные дороги и законы Грейнджера» (1971) давно признал, что регулирование железных дорог затрагивает торговцев в той же степени, что и фермеров, как и Ли Бенсон, «Торговцы, фермеры и железные дороги» (1955). Ирвин Унгер, «Эра гринбека» (1964) и Томас А. Вудс, «Рыцари плуга» (1991) знакомят читателей с гринбеками и гранджем, как и Уильям Д. Барнс, «Оливер Хадсон Келли и возникновение гранджа», Agricultural History 41, no. 3 (1967).

Рыцари труда были в равной степени как антимонополистической реформистской организацией, так и профсоюзом. Они породили обширную литературу: Leon Fink, Workingmen’s Democracy (1977); Robert E. Weir, The Knights Unhorsed (2000) и Beyond Labor’s Veil (1996); Michael J. Cassity, «Modernization and Social Crisis», Journal of American History 66, no. 1 (1979); Kim Voss, The Making of American Exceptionalism (1993); Melton Alonza McLaurin, The Knights of Labor in the South (1978); и Joseph Gerteis, «The Possession of Civic Virtue», American Journal of Sociology 108, no. 3 (2002). О Теренсе Паудерли см. в: Craig Phelan, Grand Master Workman (2000); Edward T. James, «T. V. Powderly, a Political Profile», Pennsylvania Magazine of History and Biography 99, no. 4 (1975); и Vincent J. Falzone, Terence V. Powderly (1978). Теренс Винсент Паудерли, «Тридцать лет труда, 1859–1889» (1967) дает свою версию.

Антимонополизм принято сводить к одному из его проявлений: Популизм. М. Элизабет Сандерс в книге «Корни реформы» (1999) подчеркивает ее более широкие масштабы, как и Мэтью Хилд, «Гринбекеры, рыцари труда и популисты» (2007) и Джозеф Гертейс, «Класс и цветная линия» (2007). Мелвин Г. Холли, «Реформа в Детройте» (1969), рассматривает сложные альянсы в крупном городе, как и Александр Сакстон, «Труд в Сан-Франциско и популистские и прогрессивные повстанческие движения», Pacific Historical Review 34, no. 4 (1965) и Роберт Д. Джонстон, «Радикальный средний класс» (2003).

Популизм, тем не менее, получил наибольшее историческое внимание. Джеффри Остлер в книге «Популизм в прериях» (1993) интерпретирует его в рамках более широкой сферы антимонополизма, как в основных партиях, так и вне их. Стивен Ханн в книге «Корни южного популизма» (1983) рассматривает сложные истоки популизма в Джорджии. В своих более ранних интерпретациях я в значительной степени опирался на книгу Чарльза Постела «Популистское видение» (2007). Лоуренс Гудвин, «Демократические обещания» (1976) и К. Ванн Вудворд, «Том Уотсон» (1963) являются основополагающими исследованиями. Норман Поллак (Norman Pollack, The Populist Mind, 1967) доказывает, что популисты были американскими социалистами. Уолтер Т. К. Ньюджент, «Толерантные популисты» (1963) защищает популистов от обвинений в антисемитизме и ксенофобии. Майкл Казин в книге «Благочестивый герой» (2007) убедительно доказывает, как Брайан изменил демократов и тем самым американскую политику. Джон Томпсон в книге «Закрывая границу» (1986 г.) рассказывает о стойком радикализме в Оклахоме.

Экономические историки и политологи пытались соотнести аграрные волнения с колебаниями цен и рынками, но результаты оказались неоднозначными: Robert A. McGuire, «Economic Causes of Late-Nineteenth Century Agrarian Unrest», Journal of Economic History 41, no. 4 (1981); Anne Mayhew, «A Reappraisal of the Causes of Farm Protest in the United States, 1870–1900», Journal of Economic History 32, no. 2 (1972); и Robert Klepper, The Economic Bases for Agrarian Movements in the United States, 1870–1900 (1978).

Карлос Швантес, «Армия Кокси» (1985) и Бенджамин Ф. Александер, «Армия Кокси» (2015) рассматривают Джейкоба Кокси. Он был необычным человеком, но от него нельзя легко отмахнуться. Он тоже был проявлением антимонополизма.

Многие из авторов этой книги впоследствии станут видными деятелями прогрессивизма, корни которого лежат в антимонополизме. Книга «Джейн Аддамс, двадцать лет в Халл-Хаус» (1911) является основным текстом эпохи. Лучшие биографии о ней написаны Луизой В. Найт, Jane Addams (2010) и Citizen (2005). Джейкоб Рийс также стал видным, довольно консервативным реформатором, который не доверял антимонополистам. См. его книгу «Как живет другая половина» (1957 г., первоначальное изд. 1890 г.). Bonnie Yochelson и Daniel J. Czitrom, Rediscovering Jacob Riis (2007) — превосходное исследование, в котором Рийс рассматривается в контексте и анализируется его привлекательность. Книга Роя Любове «Прогрессисты и трущобы» (1974) долгое время была стандартным описанием городских реформаторов, но Дэвид Хьюссен в книге «Прогрессивное неравенство» (2014) рассматривает консервативные тенденции в Прогрессивной реформе. Филантропия, хотя и была в определенном смысле реформистской, в конечном итоге являлась консервативным ответом на социальные проблемы. См. Оливье Зунц, «Филантропия в Америке» (2012). См. также Роберт Хэмлетт Бремнер, «Из глубины» (1956).

Я считаю, что Сэмюэл Гомперс был не только реформатором, но и лидером рабочих. В последнее время он получает все более благосклонную переоценку. Его книга «Семьдесят лет жизни и труда» (1984, изд. 1925) по-прежнему достойна прочтения, а книга Гарольда К. Ливси «Сэмюэл Гомперс и организованный труд в Америке» (1978) является золотым стандартом для краткой биографии.

Гомперс изменил акцент рабочего движения с производства на потребление. Книга Лоуренса Б. Гликмана «Прожиточный минимум» (1997) является частью переоценки Гомперса, но она также является одной из основных книг новой истории труда и относится к числу работ, в которых внимание переключается с производства на потребление. Кэтлин Г. Донохью, «Свобода от нужды» (2003); Лоуренс Б. Гликман, «Покупательная способность» (2009); Рой Розенцвейг, «Восемь часов на то, что мы пожелаем» (1983); Сьюзан Кертис, «Потребляющая вера» (1991); Лендол Г. Колдер, «Финансирование американской мечты» (1999) — все они прослеживают аспекты этой трансформации, как и первые главы книги Марка Хендриксона, «Американский труд и экономическое гражданство» (2013).

К концу века возросли требования к государственному вмешательству для решения социальных и экологических проблем. Отчасти это было связано с антимонополизмом, но также и с ростом профессиональной компетентности. Возникновение профессий было главной проблемой Роберта Вибе в книге «В поисках порядка» (1967), и литература продолжает расти. Мэри О. Фурнер, Адвокатура и объективность (1975); Теодор М. Портер, Рост статистического мышления, 1820–1900 (1986); Джеймс Лейби, Кэрролл Райт и трудовая реформа (1960); Ян Хакинг, Укрощение шанса (1990); и Марго Дж. Андерсон, Американская перепись (1988) — все они освещают аспекты экспертизы. Томас Л. Хаскелл, «Возникновение профессиональной социальной науки» (1977) — пример того, как, казалось бы, узкая тема может осветить целую эпоху. Инженеры были особенно важной группой; см. Edwin T. Layton, The Revolt of the Engineers (1986). Питер Новик, «Эта благородная мечта» (1988) рассматривает развитие профессиональной истории.

О росте регулирующего государства см. Уильям Р. Брок, Расследование и ответственность (1984); Сэмюэл ДеКанио, Демократия и истоки американского регулирующего государства (2015); Джон Фабиан Витт, Случайная республика (2004); Джон К. Тифорд, Незамеченный триумф (1984); Терренс Дж. Макдональд, Параметры городского бюджета (1986); и Майкл Сэндел, Недовольство демократией (1996). Стремление к реформам имело как антидемократические, так и демократические аспекты. См. Michael H. Frisch, «Urban Theorists, Urban Reform, and American Political Culture in the Progressive Period», Political Science Quarterly 97, no. 2 (1982) и Kenneth Finegold, Experts and Politicians (1995).

Об истоках ранних версий государства всеобщего благосостояния в этот период см. в: Michele Landis Dauber, The Sympathetic State (2013) и Theda Skocpol, Protecting Soldiers and Mothers (1995). Возникновение Великой армии Республики сыграло основополагающую роль в создании пенсионной системы; Stuart McConnell, Glorious Contentment (1992).

Пределы антимонополизма были обусловлены не столько политическими неудачами, сколько растущим консерватизмом судов. Исследования для этой книги привели меня в историю права. Современная работа Кристофера Г. Тидемана «Неписаная конституция Соединенных Штатов» (1890) помогла мне понять конституционное мышление того времени и ту большую свободу, которую судьи и правоведы предоставляли судам в толковании закона. Современный анализ юридического формализма и реализма можно найти в работе Ричарда Познера «Юридический формализм, юридический реализм и толкование законов и конституции», Case Western Reserve Law Review 37, No. 2 (1986–87). Майкл Лес Бенедикт, «Laissez-Faire and Liberty», Law and History Review 3, no. 2 (1985).

Работы Уильяма Э. Форбата сыграли решающую роль в моих интерпретациях, в том числе «Двусмысленности свободного труда», Wisconsin Law Review (1985); Courting the State (2010); и Law and the Shaping of the American Labor Movement (1991). Герберт Ховенкамп, «Предприятие и американское право, 1836–1937» (1991), также повлиял на мои мысли. Мортон Дж. Хорвиц, Трансформация американского права, 1870–1960 (1992), является основополагающей для формирования науки об этом периоде. Уильям М. Вицек, Затерянный мир классической правовой мысли (1998); Роберт Дж. Стейнфельд, Изобретение свободного труда (1991); Карен Оррен, Запоздалый феодализм (1991); Кеннет М. Кейсбир, Американская трудовая борьба и история права (2011); и Джозеф А. Ранни, На волне рабства (2006) — все они оказались полезными.

О делах о скотобойне см. Michael A. Ross, «Justice Miller’s Reconstruction», Journal of Southern History 64, no. 4 (1998) и Ronald M. Labbe and Jonathan Lurie, The Slaughterhouse Cases (2005). Что касается Четырнадцатой поправки, то Уильям Э. Нельсон, Четырнадцатая поправка (1988). Рут Блох и Наоми Р. Ламоро, «Корпорации и Четырнадцатая поправка», неопубликованная работа (2015).

Я уделяю значительное внимание американскому интеллектуальному взаимодействию с широким миром, а также иммиграции и экономическим отношениям, но уделяю мало внимания внешним связям. О Доминиканской Республике см. Энн Эллер, «Гражданская война в Доминикане, рабство и испанская аннексия, 1844–1865», в книге «Гражданские войны в Америке» (D. Doyle, ed., American Civil Wars, 2016).

На мой рассказ повлияли несколько транснациональных историй. Книги Иэна Тиррелла «Реформируя мир» (2010), «Кризис расточительной нации» (2015), «Истинные сады богов» (1999) и «Мир женщины/Империя женщины» (2010) образуют квартет работ, которые буквально перестраивают привычный взгляд на евангельские реформы, охрану природы и окружающей среды. Дэниел Т. Роджерс, «Атлантические переходы» (1998) — одна из самых влиятельных исторических работ последних двадцати лет. См. также David G. McCullough, The Greater Journey (2011); Allison L. Sneider, Suffragists in an Imperial Age (2008) связывает женское избирательное право и империализм. Говард Л. Платт в книге «Шоковые города» (2005) сравнивает два индустриальных города — Манчестер и Чикаго.

Примечания

1

Впервые клятву верности флагу США произносили школьники в государственных школах на юбилейных торжествах в День Колумба в октябре 1892 года во время церемонии поднятия государственного флага.

В 1923 году нечёткое выражение «свой флаг» было заменено на более определённое: «флаг Соединённых Штатов», так как для вновь прибывающих иммигрантов оно приобретало двусмысленное значение и могло обозначать флаг той страны, откуда они приехали. В 1924 году эта фраза была ещё более уточнена: «флаг Соединённых Штатов Америки»:

«I pledge allegiance to the flag of the United States of America and to the Republic for which it stands, one Nation under God, indivisible, with liberty and justice for all.»

«Я клянусь в верности флагу Соединённых Штатов Америки и республике, которую он символизирует, одной нации под Богом, неделимой, со свободой и справедливостью для всех.»

2

Марк Твен и Чарльз Дадли Уорнер, Позолоченный век: Повесть о сегодняшнем дне, 2 vols. (New York: Harper & Brothers, 1915, ориг. изд. 1873).

3

«Editor’s Study», февраль 1891 г., Уильям Дин Хоуэллс, Editor’s Study, изд. James W. Simpson (Troy, NY: Whitston, 1983), 298.

4

Charles Francis Adams, An Autobiography, 1835–1915, with a Memorial Address Delivered 17 November 1915, by Henry Cabot Lodge (Boston: Houghton Mifflin 1916), 190.

5

Основное изложение взято из книги Дороти Кунхардт «Двадцать дней: A Narrative in Text and Pictures of the Assassination of Abraham Lincoln and the Twenty Days and Nights That Followed — Nation in Mourning, the Long Trip Home to Springfield», ed. Philip B. Kunhardt (New York: Harper & Row, 1965); Victor Searcher, The Farewell to Lincoln (New York: Abingdon Press, 1965); Merrill D. Peterson, Lincoln in American Memory (New York: Oxford University Press, 1994), 14–24; Martha Hodes, Mourning Lincoln (New Haven, CT: Yale University Press, 2015), 46–91; Richard Wightman Fox, Lincolns Body: A Cultural History (New York: Norton, 2015), 3–123; W. D. Howells to W. C. Howells, Apr. 28, 1865, William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 1: 215; «A Nation in Tears», Chicago Tribune, Apr. 17, 1865 (Chicago: Pro Quest Historical Newspapers), 2; «American Self-Control», Chicago Tribune, Apr. 19, 1865; «News by Telegraph», Chicago Tribune, Apr. 20, 1865, 1.

6

Hodes, 46–91, 117–38, особенно 21, 23; William Alan Blair, With Malice towards Some: Treason and Loyalty in the Civil War Era (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014), 234–35; «A Nation in Tears»; «American Self-Control».

7

Фокс, 34–36, 51–52, 56–58, 66–68; Ходс, 4–5.

8

Hodes, 145–56. Дрю Гилпин Фауст дает превосходный анализ похорон и скорби нации. Faust, This Republic of Suffering: Death and the American Civil War (New York: Knopf, 2008), 156–61.

9

Эрик Фонер, Реконструкция: America’s Unfinished Revolution, 1863–1877 (New York: Harper & Row, 1988), 245; James Oliver Horton, «Confronting Slavery and Revealing the Lost Cause», Cultural Resource Management 24, no. 4 (1998): 1–6; Chandra Manning, What This Cruel War Was Over: Soldiers, Slavery, and the Civil War (New York: Knopf, 2007), 1–18, passim.

10

Ходс, 146; «Новости по телеграмме», 1.

11

Ходс, 146.

12

Searcher, 72–78. Ричард Дж. Карвардин, «Линкольн, евангелическая религия и американская политическая культура в эпоху Гражданской войны», Журнал Ассоциации Авраама Линкольна 18, № 1 (1997): 27–55.

13

Hodes, 144–56; Faust, 156–61; Fox, 110–21; Chicago Tribune, Apr. 28, 1865.

14

Ричард Р. Джон, Сетевая нация: Inventing American Telecommunications (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2010), 52–53, 78–80, 145–47.

15

«Новости по телеграфу», Chicago Tribune, Apr. 22, 1865; Robert Reed, Lincolns Funeral Train: The Epic Journey from Washington to Springfield (Atglen, PA: Schiffer, 2014), 20; Fox, 110.

16

Hodes, 152; Chicago Tribune, Apr. 27, 1865, 1; Kunhardt.

17

Hodes, 170; David R. Meyer, «Midwestern Industrialization and the American Manufacturing Belt in the Nineteenth Century», Journal of Economic History 49, no. 4 (1989): 921–26.

18

Цитата, У. Д. Хоуэллс — Уайтлоу Риду, 22 октября 1880 г., Howells, 2: 269.

19

Уильям Кронон, Метрополис природы: Чикаго и Великий Запад (Нью-Йорк: Нортон, 1991), 299–300; «Город», Чикаго Трибьюн, 2 мая 1865 года.

20

«Похороны президента», «Чикаго Трибьюн», 1 мая 1865 г., 3–4. Цифровой микрофильм Proquest.

21

«Из Спрингфилда», 4 мая 1865 г.; Hodes, 144; Peterson, 26–35; Fox, 65; «The City», Chicago Tribune, 2 мая 1865 г.

22

«Похороны в Спрингфилде», «Нью-Йорк Трибьюн», 5 мая 1865 года; Бонни Э. Пол и Ричард Э. Харт, Линкольны Спрингфилдского района (Чарльстон, SC: History Press, 2015), 76–77; «Похороны в Спрингфилде», Daily National Republican, 5 мая 1865 года; Пол М. Энгл, Здесь я жил: История Спрингфилда Линкольна, 1821–1865 гг. (Springfield, IL: Abraham Lincoln Association, 1935), 165–66, 184, 187; Мэтью Симпсон, «Похоронная речь, произнесенная при погребении президента Линкольна, преподобный Мэтью Симпсон, 4 мая 1865 г., Methodist Episcopal Church, Springfield, Illinois», в Убитый президент: Выступление по случаю убийства Авраама Линкольна (Atlanta: Pitts Theology Library, Emory University).

23

Цитируется в Paul and Hart, 72–74; Richard White, «Frederick Jackson Turner and Buffalo Bill», in James Grossman, ed., The Frontier in American Culture: Выставка в Библиотеке Ньюберри, 26 августа 1994 — 7 января 1995 (Чикаго: Библиотека, 1994), 19–26.

24

Кэрол Шаммас, «Новый взгляд на долгосрочные тенденции в неравенстве богатства в Соединенных Штатах», Американское историческое обозрение, 98, № 2 (1993): 424; Бюро переписи населения США; Национальная служба архивов и документации США, «Таблицы численности населения восьмой переписи населения США, i860, Иллинойс [микроформа], катушка 226, округ Сангамон, таблица 1, Спрингфилд, Иллинойс», 140.

25

Нэнси Коэн, Реконструкция американского либерализма, 1865–1914 (Чапел Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 2002), 25.

26

Искатель, 70; Карвардин, 55.

27

Steven Hahn, A Nation under Our Feet: Black Political Struggles in the Rural South, from Slavery to the Great Migration (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2003), 130; Eric Foner, Reconstruction: America’s Unfinished Revolution, 1863–1877 (New York: Harper & Row, 1988), 129; David W. Blight, Race and Reunion: The Civil War in American Memory (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2001), 31.

28

Я заимствую эту формулировку у Чандры Мэннинг, Troubled Refuge: Struggling for Freedom in the Civil War (New York: Knopf, 2016), 218.

29

Уильям Алан Блэр, «Со злым умыслом к некоторым: Предательство и лояльность в эпоху Гражданской войны» (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014), 271–86.

30

Кейт Мазур, Пример для всей земли: Emancipation and the Struggle over Equality in Washington, D.C. (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2010), 146; Dorothy Kunhardt, Twenty Days: A Narrative in Text and Pictures of the Assassination of Abraham Lincoln and the Twenty Days and Nights That Followed — Nation in Mourning, the Long Trip Home to Springfield, ed. Philip B. Kunhardt (New York: Harper & Row, 1965), 111–17.

31

О классицизме см: Caroline Winterer, The Culture of Classicism: Ancient Greece and Rome in American Intellectual Life, 1780–1910 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2002); Garry Wills, Cincinnatus: George Washington and the Enlightenment (Garden City: Doubleday & Company, 1984), 55, 67–74.

32

В своем первоначальном письме от 31 июля 1865 года Шурц более пренебрежительно отзывался о южных женщинах. Joseph H. Mahaffey, «Carl Schurz’s Letters from the South», Georgia Historical Quarterly 35, no. 3 (1951): 246; Carl Schurz, The Reminiscences of Carl Schurz, ed. Frederic Bancroft and William Archibald Dunning (New York: McClure, 1907), 3: 178–81.

33

Эдвард Дж. Блюм, Воссоздание Белой Республики: Race, Religion, and American Nationalism, 1865–1898 (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2005), 98–99; Nancy Isenberg, White Trash: The 400–Year Untold History of Class in America (New York: Viking, 2016), 135–36; Harriet Beecher Stowe, A Key to Uncle Tom’s Cabin; Presenting the Original Facts and Documents Upon which the Story Is Founded. Вместе с подтверждающими заявлениями, подтверждающими истинность произведения (Boston: J. P. Jewett & Co., 1853), 184–85.

34

Isenberg, 178–80; подборка из книги Sidney Andrews, The South Since the War (Boston: Ticknor and Fields, 1866); Harvey Wish, Reconstruction in the South, 1865–1877: Рассказы из первых рук об американском Юге после Гражданской войны (Нью-Йорк: Farrar, Straus and Giroux, 1965), 20–21.

35

Грегори П. Даунс, После Аппоматтокса: Military Occupation and the Ends of War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015), 54–56.

36

J. Т. Троубридж, Юг: Путешествие по полям сражений и разрушенным городам, поездка по опустошенным штатам и беседы с людьми (Hartford, CT: L. Stebbins, 1866), 460; Mary Boykin Miller Chesnut, Mary Chesnut’s Civil War, ed. C. Vann Woodward (New Haven, CT: Yale University Press, 1981), 780, Apr. 5, 1865.

37

Стивен Б. Оутс, Женщина доблести: Клара Бартон и Гражданская война (New York: Free Press, 1994), 309–36, 368; Susan E. O’Donovan, Becoming Free in the Cotton South (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007), 111–15; Lee W. Formwalt, «The Origins of African-American Politics in Southwest Georgia: A Case Study of Black Political Organization During Presidential Reconstruction, 1865–1867», Journal of Negro History 77, no. 4 (1992).

38

Дрю Гилпин Фауст, Эта республика страданий: Death and the American Civil War (New York: Knopf, 2008), 211–49, 267; Oates, 309–36, 368.

39

J. Дэвид Хакер, «A Census-Based Count of the Civil War Dead», Civil War History 57, no. 4 (2011): 312, 338, 342, 348; Eugene R. Dattel, Cotton and Race in the Making of America: The Human Costs of Economic Power (Chicago: Ivan R. Dee, 2009), 225.

40

Оутс, 309–36, 368; Фауст, 225.

41

Фауст, 211–49.

42

Джим Даунс, «Больной от свободы: African-American Illness and Suffering During the Civil War and Reconstruction» (New York: Oxford University Press, 2012), 18–64.

43

Downs, After Appomattox, 39–44; Manning, 243; Alie Thomas to Brother, July 30, 1865, Emily Waters to Husband, July 16, 1865, in Ira Berlin, ed., Families and Freedom: Документальная история родственных связей афроамериканцев в эпоху Гражданской войны (Нью-Йорк: Нью Пресс, 1997), 131–32.

44

Карл Шурц, Доклад о состоянии Юга, 39-й Конгресс, Senate Ex. Doc. 1st Session, No. 2, Project Gutenberg (1865).

45

Chesnut, 792ff.; Stephanie McCurry, Confederate Reckoning: Power and Politics in the Civil War South (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010), 1.

46

Шурц, отчет; Чеснат, 21 мая 1865 г., 821, и 4 июля 1865 г., 834.

47

Чеснат, 814, 16 мая 1865 г., «В какой новой шкуре придет старый змей», 10 мая 1865 г., в Frederick Douglass, The Frederick Douglass Papers: Series One, Speeches, Debates, and Interviews (New Haven, CT: Yale University Press, 1979), 4: 80–85.

48

Даунс, После Аппоматтокса, 1–25.

49

Там же, 14, 23–25, 41–42, 47–48, 89–97; James E. Sefton, The United States Army and Reconstruction, 1865–1877 (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1967), 7–8.

50

Даунс, После Аппоматтокса, 92–93, 97–99.

51

Улисс С. Грант, Личные мемуары У. С. Гранта (Нью-Йорк: C. L. Webster & Co., 1886; переиздание Dover, 1995), 454. Стюарт Макконнелл, Славное довольство: The Grand Army of the Republic, 1865–1900 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1992), 4, 8.

52

Что касается западной части американо-мексиканской границы, то Рейчел Сент-Джон, Линия в песке: A History of the Western U.S.-.Mexico Border (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011), 1–89; Andrew R. Graybill, The Red and the White: A Family Saga of the American West (New York: Norton, 2013), 113. Ясный обзор границ и установления границ можно найти в книге Tamar Herzog, Defining Nations: Immigrants and Citizens in Early Modern Spain and Spanish America (New Haven, CT: Yale University Press, 2003), 1–23.

53

Downs, After Appomattox, 27–28, 89–90, 96; Hahn, 133; Sefton, 11–24; Gregory P. Downs, «Мексиканизация американской политики: Транснациональный путь Соединенных Штатов от гражданской войны к стабилизации», American Historical Review 117 (2012): 393–95; William A. Dobak and Thomas D. Phillips, The Black Regulars, 1866–1898 (Norman: University of Oklahoma Press, 2001), 4–5; Paul Andrew Hutton, Phil Sheridan and His Army (Lincoln: University of Nebraska Press, 1985), 20–21.

54

Хэмлин Гарланд, Сын средней границы (Нью-Йорк: Grosset & Dunlap, 1928), 1–3.

55

Генри Адамс, Образование Генри Адамса: An Autobiography (New York: Heritage Press, 1942, ориг. изд. 1918), 195–96.

56

Ганс Л. Трефусс, Эндрю Джонсон: A Biography (New York: Norton, 1989), 188–91.

57

Майкл Перман, Воссоединение без компромисса: Юг и Реконструкция: 1865–1868 (Cambridge: Cambridge University Press, 1973), 43–44, 57–59; Brooks D. Simpson, The Reconstruction Presidents (Lawrence: University Press of Kansas, 1998), 68; Downs, After Appomattox, 64–65; Foner, 177.

58

Perman, 4, 30–31; Michael Les Benedict, The Fruits ofVictory: Alternatives in Restoring the Union, 1865–1877 (Philadelphia: Lippincott, 1975), 10; Brooks D. Simpson, Let Us Have Peace: Ulysses S. Grant and the Politics of War and Reconstruction, 1861–1868 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1991), 110–11.

59

Foner, 181; Benjamin Platt Thomas, Stanton: The Life and Times of Lincolns Secretary of War, ed. Harold Melvin Hyman (New York: Knopf, 1962), 1–92, цитата 57.

60

Уильям Марвел — не первый автор биографии Стэнтона, который относится к предмету своего изучения с предвзятостью. William Marvel, Lincolns Autocrat: The Life of Edwin Stanton (Cambridge, MA: Harvard, 2015); Grant, 2: 105, 536–37.

61

Downs, After Appomattox, 65–66; Foner, 181–82; Benedict, 12.

62

Isenberg, 177–78; Foner, 182–83; Eric L. McKitrick, Andrew Johnson and Reconstruction (Chicago: University of Chicago Press, i960), 7.

63

Downs, After Appomattox, 65–68; Foner, 221.

64

Downs, After Appomattox, 66–67; Foner, 178–79.

65

Downs, After Appomattox, 71; Foner, 179; Simpson, The Reconstruction Presidents, 80.

66

О клятвах: Joseph A. Ranney, In the Wake of Slavery: Civil War, Civil Rights, and the Reconstruction of Southern Law (Westport, CT: Praeger, 2006), 36–37; Thomas, 447.

67

Perman, 122; Downs, After Appomattox, 79; Foner, 183.

68

Перман, 60–68, 70–74; Фонер, 187–88.

69

Perman, 59; Downs, After Appomattox, 2–3, 14–17; Harold M. Hyman, «Stanton, and Grant: A Reconsideration of the Army’s Role in the Events Leading to Impeachment», American Historical Review 66, no. 1 (1960): 85–87; P. Moore Wilton, «Union Army Provost Marshals in the Eastern Theater», Military Affairs 26, no. 3 (1962): 120–26.

70

Perman, 132–33; Downs, After Appomattox, 74–78; Sefton, 5–11.

71

Пол А. Цимбала, Под опекой нации: The Freedmens Bureau and the Reconstruction of Georgia, 1865–1870 (Athens: University of Georgia Press, 1997), 1, 22–29; Mark Wahlgren Summers, The Ordeal of the Reunion (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014), 57; Paul A. Cimbala, The Freedmens Bureau: Reconstructing the American South after the Civil War (Malabar, FL: Krieger, 2005), ix, 8; 23–24; Isenberg, 178; Downs, After Appomattox, 46–47.

72

Cimbala, Under the Guardianhood of the Nation, 1, 22–29; Cimbala, The Freedmens Bureau, ix, 8, 11, 13–14, 28; William S. McFeely, Yankee Stepfather: General O. O. Howard and the Freedmen (New Haven, CT: Yale University Press, 1968), 11–12, 17–19, 62–64, 69–81, 88–89.

73

Кэрол Фолкнер, Женская радикальная реконструкция: The Freedmens Aid Movement (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006), 90–95.

74

Downs, Sick from Freedom, 61–64.

75

Hahn, 9, 127–52; Leon F. Litwack, Been in the Storm So Long: The Aftermath of Slavery, (New York: Knopf, dist. Random House, 1979), 363; Foner, 105; Cimbala, The Freedmens Bureau, 52–53.

76

Hahn, 129; Cimbala, The Freedmens Bureau, 8.

77

Foner, 50–61; Cimbala, The Freedmens Bureau, 4–5.

78

Cimbala, Under the Guardianhood of the Nation, 2–5.

79

Downs, After Appomattox, 79; Cimbala, The Freedmen’s Bureau, 54–55.

80

Фонер, 63; Хан, 142.

81

Simpson, The Reconstruction Presidents, 77; Daniel W. Hamilton, The Limits of Sovereignty: Конфискация имущества в Союзе и Конфедерации во время Гражданской войны (Chicago: University of Chicago Press, 2007), 26; Ranney, 44–45; Sven Beckert, The Monied Metropolis: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), 161–62; Foner, 235–37.

82

Cimbala, The Freedmen’s Bureau, 16; Cimbala, Under the Guardianhood of the Nation, 3.

83

McFeely, 91–106; Cimbala, The Freedmen’s Bureau, 52–53.

84

Cimbala, The Freedmen’s Bureau, 56–57; Hahn, 146; Palmer Beverly Wilson and Holly Byers Ochoa, «Reconstruction, September 6, 1865», Pennsylvania History 60, no. 2 (1993): 203; Downs, After Appomattox, 78–79; McFeely, 107–29.

85

Эми Дру Стэнли, «От кабалы к контракту: наемный труд, брак и рынок в эпоху освобождения рабов» (Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 1998), 36–37.

86

McFeely, Yankee Stepfather, 17–19, 71–83, 89–90; T. J. Jackson Lears, Rebirth of a Nation: The Making of Modern America, 1877–1920 (New York: Harper, 2009), 18–19, 31, 56–57; Cimbala, The Freedmen’s Bureau, 15, 17–18, 62, 64–76; Edwards, 67–68.

87

Stanley, 38–40; Laura F. Edwards, Gendered Strife & Confusion: The Political Culture of Reconstruction (Urbana: University of Illinois Press, 1997), 47.

88

Cimbala, The Freedmens Bureau, 64–76; Edwards, 67–68.

89

Джули Сэвилл, Работа Реконструкции: From Slave to Wage Laborer in South Carolina, 1860–1870 (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), 28–29; Carole Emberton, Beyond Redemption: Race, Violence, and the American South after the Civil War (Chicago: University of Chicago Press, 2013), 56–57.

90

Hahn, 153–56; Saville, 23.

91

O’Donovan, 126–32; Downs, After Appomattox, 110–11; McFeely, 150; Foner, 166–70; Cimbala, The Freedmen’s Bureau, 66–67.

92

Фонер, 168.

93

Там же, 167–69; О’Донован, 132–38.

94

Cimbala, The Freedmen’s Bureau, 27–31; O’Donovan, 221–23.

95

Cimbala, The Freedmen’s Bureau, 35.

96

Перман, 70–81, 123–31; Фонер, 184–85, 188–201; Саммерс, 67.

97

Foner, 192–93; Perman, 102–3, 153; Schurz, Reminiscenses, 178–80; Hahn, 152; David Montgomery, «Strikes in Nineteenth-Century America», Social Science History 4, no. 1 (1980): 94; Blair, 271–73.

98

Perman, 41; Schurz, Reminiscences, 3: 202.

99

Шурц, Отчет, 17.

100

Там же, 18.

101

Там же, 20.

102

Шурц, 20.

103

Конгресс США. Специальный комитет Сената США по расследованию причин переселения негров из южных штатов в северные. Report and Testimony of the Select Committee of the United States Senate to Investigate the Causes of the Removal of the Negroes from the Southern States to the Northern States: In Three Parts (U.S. GPO, 1880), 2: 101, 123, 128–29, 137–39, 154.

104

Маккитрик, 9–10.

105

Downs, After Appomattox, 80, 108–9, 111; Foner, 190; Hahn, 155; Perman, 43, 99–100, 135–36; Richard M. Valelly, The Two Reconstructions: The Struggle for Black Enfranchisement (Chicago: University of Chicago Press, 2004), 26–27.

106

Литвак, 365; Ранни, 45–46.

107

Downs, After Appomattox, 84–87; Ranney, 45–46.

108

Норали Френкель, Женщины свободы: Black Women and Families in Civil War Era Mississippi (Bloomington: Indiana University Press, 1999), 56–58; Stanley, 98–100.

109

Дилан К. Пеннингрот, Притязания родственников: African American Property and Community in the Nineteenth-Century South (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003), 45–78; Ranney, 46–47; Litwack, 366–71; Hahn, 141–42.

110

Эдвардс, 39; Френкель, 136–45; Ранни, 47–48.

111

Hahn, 155, 157; Cimbala, The Freedmen’s Bureau, 70, 75; Frankel, 69; Litwack, 278–80.

112

Downs, After Appomattox, 84–87.

113

Ричард Франклин Бенсел, Левиафан янки: The Origins of Central State Authority in America, 1859–1877 (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), 162–73, 243–51.

114

Фонер, 228–35, 237; Даунс, 46.

115

Michael Les Benedict, A Compromise of Principle: Congressional Republicans and Reconstruction, 1863–1869 (New York: Norton, 1974), 26–33, 34–35, 37–38.

116

Томас Бендер, Нация среди наций: Место Америки в мировой истории (Нью-Йорк: Hill and Wang, 2006), 172–81.

117

Дэниел Т. Роджерс, «Атлантические переходы: Social Politics in a Progressive Age» (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1998), 78–79; Michael Les Benedict, «Laissez-Faire and Liberty: A Re-Evaluation of the Meaning and Origins of Laissez-Faire Constitutionalism», Law and History Review 3, no. 2 (1985), 293–331; Stanley, 1–24.

118

Роджерс, 77–79.

119

Джойс Эпплби, «Республиканство и идеология», American Quarterly 37, no. 4 (1985): 470; Nancy Cohen, The Reconstruction of American Liberalism, 1865–1914 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 56.

120

Мазур, 4–5.

121

Уильям Дж. Новак, Народное благосостояние: Law and Regulation in Nineteenth-Century America (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1996), 51 и passim.

122

Benedict, A Compromise of Principle, 36–37; Stanley, 4.

123

Cimbala, The Freedmen’s Bureau, 63; Kenneth Schuyler Lynn, William Dean Howells: An American Life (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1971), 131.

124

Даунс, После Аппоматтокса, 46, 134.

125

Эллиотт Уэст, Последняя индейская война: история племени нез-персе (Нью-Йорк: Oxford University Press, 2009), xx-xxi; Коэн, 28–29.

126

Summers, 83–86; Benedict, A Compromise of Principle, 26–33, 42–56, 142–43; Умеренные, радикалы и консерваторы были пористыми категориями, и политики перемещались между ними; Foner, 236–38; McKitrick, Andrew Johnson and Reconstruction, 53–55, 77–84.

127

Thomas, 440; Eric McKitrick, «Andrew Johnson, Outsider», in McKitrick, Andrew Johnson: A Profile, 68–77; Foner, 181; Simpson, The Reconstruction Presidents, 76.

128

Foner, 183–84, 186–87.

129

Там же, 218–19, 222–24; Heather Cox Richardson, The Death of Reconstruction: Race, Labor, and Politics in the Post-Civil War North, 1865–1901 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001), 12–15; Simpson, The Reconstruction Presidents, 85–86.

130

Таддеус Стивенс, Речь о реконструкции, 18 декабря 1865 г., Университет Фурмана: Thaddeus Stevens Papers On-line, http://history.furman.edu/benson/hst41/blue/ stevens1.htm; Wish, 96–97; Annette Gordon-Reed, Andrew Johnson (New York: Times Books/Henry Holt, 2011), 100.

131

Foner, 231–33.

132

Эрик Фонер, Огненное испытание: Abraham Lincoln and American Slavery (New York: Norton, 2010), 331–36.

133

Ричард М. Валелли, Две реконструкции: The Struggle for Black Enfranchisement (Chicago: University of Chicago Press, 2004), 28–29; Gregory P. Downs, After Appomattox: Military Occupation and the Ends of War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015), 113–19; «„Реконструкция“, 18 декабря 1865 года в Конгрессе», в Beverly Wilson Palmer and Holly Byers Ochoa, eds., The Selected Papers of Thaddeus Stevens (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1998), Volume 2: April 1865–August 1868, 51.

134

Eric Foner, Reconstruction: America’s Unfinished Revolution, 1863–1877 (New York: Harper & Row, 1988), 228–47; Michael Les Benedict, A Compromise of Principle: Congressional Republicans and Reconstruction, 1863–1869 (New York: Norton, 1974), 142–43; Eric L. McKitrick, Andrew Johnson and Reconstruction (Chicago: University of Chicago Press, 1960), 274–76.

135

Downs, 118–29; Foner, 232–33.

136

Foner, 239–51.

137

Downs, 121–23; Foner, 243–45.

138

Кейт Мазур, Пример для всей земли: Emancipation and the Struggle over Equality in Washington, D.C. (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2010), 117–18; Foner, 243–45.

139

McKitrick, 293–95; Foner, 247–49.

140

Ганс Л. Трефусс, Эндрю Джонсон: A Biography (New York: Norton, 1989), 241–42.

141

McKitrick, 314–19; Nancy Isenberg, White Trash: The 400–Year Untold History of Class in America (New York: Viking, 2016), 182–83; Michael Perman, Reunion without Compromise: The South and Reconstruction: 1865–1868 (Cambridge: Cambridge University Press, 1973), 190–93; Foner, 250–51.

142

Foner, 249–51; McKitrick, 314–19.

143

Маккитрик, 318–19.

144

Там же, 317–23; Foner, 250–51; William S. McFeely, Yankee Stepfather: General O. O. Howard and the Freedmen (New Haven, CT: Yale University Press, 1968), 246, 268, 271.

145

Бенджамин Платт Томас, Стэнтон: The Life and Times of Lincoln’s Secretary of War, ed. Harold Melvin Hyman (New York: Knopf, 1962), 473–88, 516–17; Downs, 105–6, 126, 146–48, 156–57; Harold M. Hyman, «Stanton, and Grant: Пересмотр роли армии в событиях, приведших к импичменту», Американское историческое обозрение 66, № 1 (1960): 85–93; Thomas, 473–88, 516–17.

146

Даунс, После Аппоматтокса, 89–91, 103–8, 142, 152, 257–63.

147

Downs, After Appomattox, 132–33, 141–45, 152–53.

148

Foner, 190; Steven Hahn, A Nation under Our Feet: Black Political Struggles in the Rural South, from Slavery to the Great Migration (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2003), 155; Downs, 145; Perman, 43, 99–100, 135–36.

149

Грегори П. Даунс, Декларации зависимости: The Long Reconstruction of Popular Politics in the South, 1861–1908 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2011), 90–98.

150

Downs, After Appomattox, 145–46.

151

Stephen V. Ash, A Massacre in Memphis (New York: Hill & Wang, 2013): для напряженности, 42–54, 62–86; для вспышки, 93–99; для бунта, 100–58; для количества жертв, 180–82.

152

Foner, 261–64; George C. Rable, But There Was No Peace: The Role of Violence in the Politics of Reconstruction (Athens: University of Georgia Press, 1984), 51–56; Paul Andrew Hutton, Phil Sheridan and His Army (Lincoln: University of Nebraska Press, 1985), 22–23.

153

В случае с Луизианой правительство было создано в рамках Реконструкции, начатой Линкольном во время войны. Foner, 264; Perman, 209–28; Carole Emberton, Beyond Redemption: Race, Violence, and the American South after the Civil War (Chicago: University of Chicago Press, 2013), 50–51; Downs, After Appomattox, 149.

154

Foner, 253–61; Downs, After Appomattox, 127–28.

155

Майкл Кент Кертис, No State Shall Abridge: The 14th Amendment and the Bill of Rights (Durham, NC: Duke University Press, 1986), 83–91; Perman, 209–28; William E. Nelson, The Fourteenth Amendment: From Political Principle to Judicial Doctrine (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988), 45–46, 57–58; Foner, 253–63.

156

Amy Dru Stanley, From Bondage to Contract: Wage Labor, Marriage, and the Market in the Age of Slave Emancipation (Cambridge: Cambridge University Press, 1998), 55; Pauline Maier, American Scripture: Making the Declaration of Independence (New York: Random House, 1998); Curtis, 70–77, 80–81, 86–89; Nelson, 64–90, 110–11.

157

Downs, After Appomattox, 130; Foner, 253–55.

158

Foner, 264–68; Perman, 209–28; Downs, After Appomattox, 130–31.

159

Hyman, 93–95; Trefousse, 257; Thomas, 499–507.

160

Джим Даунс, «Больной от свободы: African-American Illness and Suffering During the Civil War and Reconstruction» (New York: Oxford University Press, 2012), 6–8, 14–17.

161

Хизер Кокс Ричардсон, Смерть Реконструкции: Race, Labor, and Politics in the Post-Civil War North, 1865–1901 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001), 11; Leon F. Litwack, Been in the Storm So Long: The Aftermath of Slavery (New York: Knopf, dist. Random House, 1979), 363; Laura F. Edwards, Gendered Strife & Confusion: The Political Culture of Reconstruction (Urbana: University of Illinois Press, 1997), 33.

162

Эмбертон, 40–45.

163

Emberton, 65; Downs, Sick from Freedom, 72–74, Downs, Declarations of Dependence, 1–14.

164

Paul A. Cimbala, The Freedmen’s Bureau: Reconstructing the American South after the Civil War (Malabar, FL: Krieger, 2005), 40–44, 64; Edwards, 25, 45–54, 66–67.

165

Downs, Declarations of Dependence, 75–100; Cimbala, 42–43; Noralee Frankel, Freedom’s Women: Black Women and Families in Civil War Era Mississippi (Bloomington: Indiana University Press, 1999), 153–54; Michael W. Fitzgerald, The Union League Movement in the Deep South: Politics and Agricultural Change During Reconstruction (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1989), 18–19.

166

Frankel, 153–54; Downs, Sick from Freedom, 132.

167

Стэнли, 48–50.

168

Джули Сэвилл, Работа Реконструкции: From Slave to Wage Laborer in South Carolina, 1860–1870 (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), 103–10; Hahn, 66–73, 83; Thavolia Glymph, Out of the House of Bondage: The Transformation of the Plantation Household (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 168–71, 179; Susan E. O’Donovan, Becoming Free in the Cotton South (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007), 162–207; Edwards, 24–65, 145–83; полное обсуждение черных семей, сексуальных отношений и гендерных отношений см. в Frankel, 79–118, 146–54.

169

Стэнли Энгерман, «Рабство и его последствия для Юга в XIX веке», в Кембриджской экономической истории Соединенных Штатов, под ред. Stanley L. Engerman and Robert E. Gallman (Cambridge: Cambridge University Press, 1996), 357. Преемственность между борьбой чернокожих за свободу и автономию в рабские и пострабовладельческие времена — тема книг Hahn, Nation Under Our Feet; Gavin Wright, Old South, New South: Revolutions in the Southern Economy since the Civil War (New York: Basic Books, 1986), 84–89, 93–94; Frankel, 64–65, 71–78.

170

Райт, 17–50; Литвак, 448.

171

Downs, Declarations of Dependence, 2–13, 76–77, 85–86.

172

Trefousse, 264–65; Downs, 164–66; Hamlin Garland, A Son of the Middle Border (New York: Grosset & Dunlap, 1928), 8.

173

Трефусс, 267, 271; Фонер, 265–72; Перман, 248–49.

174

Фонер, 271–72; Трефусс, 264–65; Перман, 229–65; Мазур, 272–76.

175

Benedict, 26; McFeely, 291–302; Downs, 146–55; Foner, 271–76.

176

Фонер, 276–77; Перман, 269–72.

177

Ричардсон, 41–52; Фонер, 275–80, 307–9; Валелли, 3; Даунс, После Аппоматтокса, 162–65, 168–74, 178.

178

Downs, After Appomattox, 193, 195; Trefousse, 264–65; Hahn, 177–89; Michael Kazin, American Dreamers: How the Left Changed a Nation (New York: Knopf, 2011), 66; Fitzgerald, 22–23, 10–16, 47–53.

179

Litwack, 465–68, 471; Fitzgerald, 31–33; Hahn, 232–33; Valelly, 36–37; Stephen Kantrowitz, «‘Intended for the Better Government of Man’: The Political History of African American Freemasonry in the Era of Emancipation», Journal of American History 96, no. 4 (2010): 1001.

180

Hahn, 177–89; Fitzgerald, 22–23, 110–16, 147–53; Downs, After Appomattox, 193, 195.

181

Foner, 283–85; Hahn, 180–88.

182

Марк Уолгрен Саммерс, «Испытание воссоединения» (Чапел-Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 2014), 118; Перман, 272–74, 282–84.

183

Perman, 272–74, 282–303; Hahn, 163–64, 198–200, 204; Foner, 291–94.

184

Казин, 66; Даунс, Декларации зависимости, 91; Фонер, 283–85; Перман, 269–72.

185

Hahn, 198–200, 204, 208–9; Fitzgerald, 1–28, 42–43; Foner, 298–303; Kantrowitz, 1001; Summers, 286–303.

186

Томас К. Холт, Черное над белым: Negro Political Leadership in South Carolina During Reconstruction (Urbana: University of Illinois Press, 1977), 3–4, 131, 153; Foner, 295–97, 302, 317–33; Hahn, 205–15.

187

Hahn, 208–9, 251–53; Foner, 348.

188

Holt, 58–61, 69, 128–31; Richardson, 53–57; Summers, 131–32; Michael Perman, The Road to Redemption: Southern Politics, 1869–1879 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1984), 31–32.

189

Холт, 3–4, 131, 153; Саммерс, 126, 131–32; Фонер, 295–97, 302, 317–33.

190

Хан, 191–98, цитата, 198.

191

Там же, 202–15; Peter Kolchin, First Freedom: The Responses of Alabama’s Blacks to Emancipation and Reconstruction (Westport, CT: Greenwood Press, 1972), 163; Martin E. Mantell, Johnson, Grant, and the Politics of Reconstruction (New York: Columbia University Press, 1973), 72–73; «Constitutional Convention of 1869», in A Handbook of Texas Online (Austin: Texas State Historical Association). https:// tshaonline.org/handbook/online/articles/mhco6.

192

Фонер, 316–30; Саммерс, 130–33; Холт, 37–38, 43.

193

Hahn, 212–15; Saville, 156–57; Summers, 133; Foner, 327–33.

194

Фонер, 307.

195

Фонер, 332–33; Холт, 3–4, 35, 73; Перман, Воссоединение без компромисса, 304–12, 328–36.

196

Summers, 147–50; Perman, Reunion without Compromise, 340; Michael W. Fitzgerald, «Ex-Slaveholders and the Ku Klux Klan: Exploring the Motivations of Terrorist Violence», in Bruce E. Baker, Brian Kelly, and Eric Foner, eds., New Perspectives on the History of the South: После рабства: Race, Labor, and Citizenship in the Reconstruction South (University Press of Florida, 2013), 143–156; Foner, 329–33; Fitzgerald, Union League Movement, 55, 56.

197

Foner, 425–26; Fitzgerald, Union League Movement, 55, 56; Summers, 147–50; Perman, Reunion without Compromise, 340.

198

Thomas, 531; Emberton, 136–62; Downs, After Appomattox, 118; Fitzgerald, 51–57, 79–90.

199

Foner, 453–54.

200

Ханс Л. Трефусс, Импичмент президента: Andrew Johnson, the Blacks, and Reconstruction (New York: Fordham University Press, 1999), 156–57; Foner, 333–36; Summers, 136–40; для Хоуэллса о Уэйде, William Dean Howells, Years of My Youth, and Three Essays (Bloomington: Indiana University Press, 1975), 93–94.

201

Уильям С. Макфили, Грант: A Biography (New York: Norton, 1981), 262–71.

202

Томас, 583–91.

203

Там же, 583–91; Foner, 333–34; William Marvel, Lincolns Autocrat: The Life of Edwin Stanton (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015); 439–41.

204

Thomas, 581–94; Trefousse, Impeachment of a President, 133–36.

205

Трефусс, Импичмент президента, 131–45.

206

Аннет Гордон-Рид, Эндрю Джонсон (Нью-Йорк: Times Books/Henry Holt, 2011), 135–38.

207

Trefousse, Impeachment of a President, 146–64; Foner, 335–37; Trefousse, Andrew Johnson: A Biography, 317–19.

208

Трефусс, Импичмент президента, 165–79; Эндрю Джонсон, 323–27.

209

Фонер, 338.

210

Downs, After Appomattox, 127–30, 202–3; Joshua Paddison, American Heathens: Religion, Race, and Reconstruction in California (Berkeley: published for the Huntington-USC Institute on California and the West by University of California Press; 2012), 11, 17–18; Foner, 253–55.

211

Curtis, 78–80, 117–32; Stanley, 57–58; William J. Novak, The People’s Welfare: Law and Regulation in Nineteenth-Century America (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1996), 9; Nelson, 49–59, 110–11, 116–17; Ruth Bloch and Naomi R. Lamoreaux, «Corporations and the Fourteenth Amendment», рабочий документ, находится в распоряжении автора.

212

Трефусс, Импичмент президента, 180–90; Томас, 627–39; Фонер, 344.

213

Summers, 142–44; Nicolas Barreyre, «Les echelles de la monnaie: Souverainete monetaire et spatialisation de la politique americaine apres la guerre de secession», Annales, Sciences Sociales 69, no. 2 (2014): 454–55; Isenberg, 182; Foner, 338–41.

214

Perman, The Road to Redemption, 7–15; для Алабамы — Kolchin, 174–75; Foner, 342–43; Fitzgerald, 209–10; Mantell, 132–34.

215

Сэвилл, 222–31; Фонер, 337–45; О’Донован, 342–43; Рэйбл, 68–70; Эмбертон, 155.

216

Martha Hodes, Mourning Lincoln (New Haven, CT: Yale University Press, 2015), 166; The Secret Eye: The Journal of Ella Gertrude Clanton Thomas, 1848–1889, ed. Virginia Ingraham Burr (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1990), 1–16; Glymph, 43, 179–82.

217

О подобных опасениях можно прочитать в Лу Фолкнер Уильямс, Великие судебные процессы над Ку-клукс-кланом Южной Каролины, 1871–1872 (Афины: Издательство Университета Джорджии, 1996), 19–27; Тайное око, 293–96; Джонатан М. Брайант, «„Окруженные со всех сторон вооруженной и жестокой толпой“: Newspapers, Politics, and Law in the Ogeechee Insurrection, 1868–1869», in Baker, Kelly, and Foner, New Perspectives on the History of the South, 58–61.

218

Hahn, 227–28; запись от 1 ноября 1868 г. в The Secret Eye, 293–96; Glymph, 152–54, 221, 225; Fitzgerald, 212; Saville, 169–70.

219

Запись, 2 ноября 1868 г., в The Secret Eye, 296–98.

220

Там же, 3 ноября 1868 г., 298–300.

221

O’Donovan, 260–62; Hahn, 289–91.

222

Mantell, 143–47; Allen W. Trelease, White Terror: The Ku Klux Klan Conspiracy and Southern Reconstruction (New York: Harper & Row, 1971), 129, 135; Downs, After Appomattox, 206–9; Foner, 342–43.

223

История мичиганского права, ред. Paul Finkelman, Martin J. Hershock, and Clifford W. Taylor (Athens: Ohio University Press, 2006), 197–98, 444–49; Richardson, 80.

224

Нэнси Ф. Котт, Публичные обеты: A History of Marriage and the Nation (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000), 28, 52–55; Stanley, 10–11.

225

Эллен Кэрол Дюбуа, Феминизм и суфражизм: The Emergence of an Independent Womens Movement in America, 1848–1869 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1978), 58–104; Faye E. Dudden, Fighting Chance: The Struggle over Woman Suffrage and Black Suffrage in Reconstruction America (New York: Oxford University Press, 2011), 10–11, 153–60; Lori D. Ginzberg, Elizabeth Cady Stanton: An American Life (New York: Hill and Wang, 2009), 121–23; Louise Michele Newman, White Women’s Rights: The Racial Origins of Feminism in the United States (New York: Oxford University Press, 1999), 56–63.

226

Дадден, 61–87; Гинзберг, 124–25.

227

Клиффорд Эдвард Кларк, Генри Уорд Бичер: Spokesman for a Middle-Class America (Urbana: University of Illinois Press, 1978), 197–207.

228

Мазур, 122–72.

229

Там же, 207–27, 246–55.

230

McFeely, Grant: A Biography, 46–48, 289.

231

Эллиотт Уэст, «Оспариваемые равнины: Indians, Goldseekers, & the Rush to Colorado» (Lawrence: University Press of Kansas, 1998), 299–307.

232

Стейси Л. Смит, Граница свободы: California and the Struggle over Unfree Labor, Emancipation, and Reconstruction (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014), 189–92; Benjamin Madley, An American Genocide: The United States and the California Indian Catastrophe (New Haven, CT: Yale University Press, 2016), 299–335.

233

Фрэнсис Пол Пруха, Великий отец: The United States Government and the American Indians (Lincoln: University of Nebraska Press, 1984), 1: 485–86; West, 299–307.

234

West, 308–9; Francis Paul Prucha, American Indian Policy in Crisis: Christian Reformers and the Indian, 1865–1900 (Norman: University of Oklahoma Press 1976), 13–14.

235

О дезертирстве и отказе воевать см. Gregory Downs, After Appomattox: Military Occupation and the Ends of War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015), 102; Calitri Shannon Smith, «‘Give Me Eighty Men’: Shattering the Myth of the Fetterman Massacre», Montana: The Magazine of Western History 54, no. 3 (2004): 44–59.

236

West, 275–76, 308–10; William R. Petrowski, «The Kansas Pacific Railroad in the Southwest», Arizona and the West 11, no. 2 (1969): 129–46.

237

Prucha, The Great Father, 485–92; Paul Andrew Hutton, Phil Sheridan and His Army (Lincoln: University of Nebraska Press, 1985), 30–33; William Y. Chalfant, Hancock’s War: Conflict on Southern Plains (Norman, OK: Arthur H. Clark, 2010), 157ff.

238

T. J. Stiles, Custer’s Trials: A Life on the Frontier of a New America (New York: Knopf, 2015), 255–57, 273–76, 293–98; Chalfant, 157ft.; Hutton, 30–33.

239

Prucha, The Great Father, 488–92.

240

Prucha, American Indian Policy in Crisis, 20–21.

241

Идею параллельной реконструкции Юга и Запада я позаимствовал у Эллиота Уэста, особенно в его превосходной книге «Последняя индейская война: история племени нез-персе» (Нью-Йорк: Oxford University Press, 2009); Brian Balogh, A Government out of Sight: The Mystery of National Authority in Nineteenth-Century America (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), 292.

242

Madley, 317–59; Karl Jacoby, Shadows at Dawn: A Borderlands Massacre and the Violence of History (New York: Penguin Press, 2008), 112–29.

243

Chalfant, 465–90; Hutton, 33–35; West, The Contested Plains, 310–11; Prucha, American Indian Policy in Crisis, 20, 117.

244

Чалфант, 493–501; Хаттон, 33–35.

245

Pekka Hämäläinen, The Comanche Empire (New Haven, CT: Yale University Press, 2008), 324–25.

246

«James W. Throckmorton», in Handbook of Texas Online, https://tshaonline.org/ handbook/online/articles/fth36; Gregory P. Downs, After Appomattox: Military Occupation and the Ends of War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015), 182.

247

Hutton, 22–25; William L. Richter, «‘It Is Best to Go in Strong-Handed’: Army Occupation of Texas, 1865–1866», Arizona and the West 27, no. 2 (1985), 113–42.

248

Hutton, 20, 25; Leon F. Litwack, Been in the Storm So Long: The Aftermath of Slavery (New York: Knopf, distributed by Random House, 1979), 278–80; «James W. Throckmorton»; Mark W. Summers, The Ordeal of the Reunion: A New History of Reconstruction (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014), 100–101; Eric Foner, Reconstruction: America’s Unfinished Revolution, 1863–1877 (New York: Harper & Row, 1988), 119, 307.

249

Лучше всего о Шеридане рассказывают Хаттон, Фил Шеридан и его армия, 20–25; Эдвард М. Коффман, Старая армия: A Portrait of the American Army in Peacetime, 1784–1898 (New York: Oxford University Press, 1986), 238–39; Summers, 99–100; «James W. Throckmorton».

250

Хамалайнен, 312–17.

251

«Джеймс В. Трокмортон»; Downs, 142–44, 182–83; Foner, 119, 307; Hutton, 20, 24–25; Richter, «‘It Is Best to Go in Strong-Handed’», 133–34.

252

Коффман, 239; Хаттон, 24–27.

253

Эллиотт Уэст предположил, что Большая Реконструкция началась на Западе раньше, чем на Юге. Эллиотт Уэст, «Реконструкция расы», Western Historical Quarterly 34, № 1 (2003): 6–26; Richard White, «It’s Your Misfortune and None of My Own»: A History of the American West (Norman: University of Oklahoma Press, 1991), 171–77.

254

Пруха, Великий отец, 491–92.

255

Бенджамин Мэдли, «Калифорнийские индейцы юки: Определение геноцида в истории коренных американцев», Western Historical Quarterly 39, no. 3 (2008): 303–32; для команчей — Hämäläinen, 321–41. Rachel St. John, Line in the Sand: A History of the Western U.S.-Mexico Border (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011), 50–79; о боевых действиях после Гражданской войны — Хаттон; обзор войн западных индейцев — Robert M. Utley, The Indian Frontier of the American West, 1846–1890 (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1984); Benjamin Hoy, A Wall of Many Heights: The Uneven Enforcement of the Canadian-United States Border (Stanford, CA: Stanford University Press, 2015), 203–95.

256

Эллиотт Уэст, чей термин «Большая Реконструкция» я заимствую, датирует начало этой большой Реконструкции задолго до Гражданской войны. West, «Reconstructing Race», 6–36.

257

Coffman, 218, 220, 224–25, 346–49, 371–81; Kevin Adams, Class and Race in the Frontier Army: Military Life in the West, 1870–1890 (Norman: University of Oklahoma Press, 2009), 20–24, 156–58.

258

Coffman, 328–33; Adams, 25–28, 64–72; William A. Dobak and Thomas D. Phillips, The Black Regulars, 1866–1898 (Norman: University of Oklahoma Press, 2001), 3–24.

259

Coffman, 215–34, 265, 278–79, 305–9, 336–37, 340–46, 350–57; Sherry L. Smith, Sagebrush Soldier: Взгляд рядового Уильяма Эрла Смита на войну с сиу 1876 года, изд. William Earl Smith (Norman: University of Oklahoma Press, 1989), 7–8, 22–23, 78–86, 106–18; Don Rickey, Forty Miles a Day on Beans and Hay: The Enlisted Soldier Fighting the Indian Wars (Norman: University of Oklahoma Press, 1963), 17–32; Adams, 18–20, 38–46, 48–64, 156–57.

260

Для исследования: Хильдегард Биндер Джонсон, Порядок на земле: The U.S. Rectangular Land Survey and the Upper Mississippi Country (New York: Oxford University Press, 1976); Henry George, Our Land and Land Policy, Complete Works of Henry George (New York: Doubleday, Page and Company, 1904, orig. ed. 1871), 8: 24.

261

Ричард Уайт, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 62–66.

262

Я заимствовал это из White, Railroaded, 24–25; «Public Aids to Transportation: Том II: Помощь железным дорогам и смежные темы» (Вашингтон, округ Колумбия: ГПО США, 1938), таблица 13, 29, 111; «Отчет ревизора железнодорожных счетов, House Ex. Doc. 1, 46th Congress, 2nd Session» (1911); там же, таблица 13, 113–15.

263

Уайт, «Железная дорога», 1–38.

264

White, Railroaded, 22–23.

265

Бенджамин Хорас Хиббард, История государственной земельной политики (Мэдисон: Издательство Висконсинского университета, 1965), 327–33, 383–85; «Закон о Хоумстеде, свободная земельная политика в 1862–1935 гг»., Пол В. Гейтс, Мечта Джефферсона: Studies in the History of American Land Policy and Development, ed. Allan G. Bogue and Margaret Beattie Bogue (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1996), 40–43.

266

Пол Уоллес Гейтс, «The Homestead Law in an Incongruous Land System», American Historical Review 41, no. 4 (1936); Paul W. Gates, History of Public Land Law Development (Washington, DC: [for sale by the Superintendent of Documents, U.S. GPO], 1968), 395–99.

267

Дональд Уорстер, Река, текущая на запад: The Life of John Wesley Powell (New York: Oxford University Press, 2001), 339; Hibbard, 414–20.

268

H. Крейг Майнер и Уильям Э. Унрау, Конец индейского Канзаса: A Study of Cultural Revolution, 1854–1871 (Lawrence: Regents Press of Kansas, 1978), 47–48, 116–19, 121–32; Paul W. Gates, Fifty Million Acres: Conflicts over Kansas Land Policy, 1854–1890 (New York: Atherton Press, 1966), 137–39, 153–93; Mark Twain and Charles Dudley Warner, The Gilded Age: A Tale of to-Day, 2 vols. (New York: Harper & Brothers, 1915, orig. ed. 1873), 1: 198.

269

Фрэнсис В. Кайе, «Маленький скваттер в уменьшенной резервации осейджей: Reading Laura Ingalls Wilder’s Kansas Indians», Great Plains Quarterly 23, no. 2 (Spring 2000), 123–40; Penny T. Linsenmayer, «A Study of Laura Ingalls Wilder’s Little House on the Prairie», Kansas History 24 (Autumn 2001), 169–85.

270

Дэвид М. Эммонс, «Сад на пастбищах»: Boomer Literature of the Central Great Plains (Lincoln: University of Nebraska Press, 1971), 25–46; James B. Hedges, «The Colonization Work of the Northern Pacific Railroad», Mississippi Valley Historical Review 13, no. 3 (1926), 311–42; Richard C. Overton, Burlington West: A Colonization History of the Burlington Railroad (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1941), 388, 455; Gilbert Courtland Fite, The Farmers’ Frontier, 1865–1900 (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1966), 28–33.

271

Уильям Кронон, Метрополис природы: Chicago and the Great West (New York: Norton, 1991), 83–93; White, Railroaded, 158–59; Scott Nelson, A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters (New York: Knopf, 2012), 157.

272

Emmons, 27–30, 104–24; Allan G. Bogue, «An Agricultural Empire», in The Oxford History of the American West, ed. Clyde A. Milner, Carol A. O’Connor, and Martha A. Sandweiss (New York: Oxford University Press, 1994), 285–87; Walter T. K. Nugent, Into the West: The Story of Its People (New York: Knopf, 1999), 69.

273

Фред А. Шеннон, Последний рубеж фермера: Agriculture, 1860–1897 (New York: Harper and Row, 1968, ориг. изд. 1945), 38–39.

274

Джон Хадсон, «Две границы дакотских усадеб», Анналы Ассоциации американских географов 63, нет. 4 (1973): 448; White, Railroaded, 485–90.

275

White, Railroaded, 162–69.

276

Hutton, 41; White, Railroaded, xxiii.

277

Марта А. Сандвайс, «Странный проход»: A Gilded Age Tale of Love and Deception across the Color Line (New York: Penguin Press, 2009), 47–70; William H. Goetzmann, Exploration and Empire: The Explorer and the Scientist in the Winning of the American West (New York: Knopf, 1966), 358–89, 435–66; Clarence King, Mountaineering in the Sierra Nevada (New York: Scribner’s, 1911); Patricia O’Toole, The Five of Hearts: An Intimate Portrait of Henry Adams and His Friends, 1880–1918 (New York: C. N. Potter, 1990), 33.

278

White, «It’s Your Misfortune and None of My Own», 130–35; Goetzmann, 467, 477–88.

279

Worster, 201–96; Goetzmann, 358–89.

280

Карл Дж. Майер, «Горный закон 1872 года: Исторические истоки правила открытия», Юридический обзор Чикагского университета, 53, № 2 (1986): 624–28; Rodman W. Paul, Mining Frontiers of the Far West, 1848–1880 (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1963), 172–75.

281

Пол А. Дэвид и Гэвин Райт, «Возрастающая доходность и генезис американского ресурсного изобилия», Промышленные и корпоративные изменения 6, № 2 (1997): 217–20; Robert Lloyd Kelley, Gold Vs. Grain, the Hydraulic Mining Controversy in California’s Sacramento Valley: A Chapter in the Decline of the Concept of Laissez Faire (Glendale, CA: A. H. Clark, 1959); Andrew C. Isenberg, Mining California: An Ecological History (New York: Hill and Wang, 2005), 17–53.

282

Prucha, The Great Father, l: 493–94.

283

Там же, 493–95; Чарльз Дж. Капплер, составитель и редактор, «Договор с сиу, бруле, оглала, миниконью, янктонай, хункпапа, блэкфит, катхед, сан-акрс и сантеи и арапахо, 1868 г., 29 апреля 1868 г».. | 15 Stats., 635. | Ратифицирован 16 февраля 1869 г. | Провозглашен 24 февраля 1869 г., в Indian Affairs: «Законы и договоры, том II, Договоры» (Washington, DC: U.S. GPO, 1904), 998–1007.

284

Хамалайнен, 322–24.

285

West, The Contested Plains, 311; Hutton, 38.

286

Адамс, 16–17; Пруха, Великий отец, 489–90; Хаттон, 33–35, 180–82; Дэвид Ховард Бейн, Имперский экспресс: Building the First Transcontinental Railroad (New York: Viking, 1999), 349–52; Coffman, 255–56; Richard N. Ellis, «The Humanitarian Generals», Western Historical Quarterly 3, no. 2 (April 1972): 169–78.

287

West, The Contested Plains, 310–12; Hutton, 35–51; Mark Van de Logt, War Party in Blue: Pawnee Scouts in the U.S. Army (Norman: University of Oklahoma Press, 2010), 80–109.

288

Хаттон, 56–63.

289

Джером А. Грин, Уашита: The U.S. Army and the Southern Cheyennes, 1867–1869 (Norman: University of Oklahoma Press, 2004), 116–38; Chalfant, 513–14; Stiles defenders Custer’s actions and tactics during the fight, 316–27; Hutton, 60–76.

290

Greene, 193; George A. Custer, My Life on the Plains (Chicago: Lakeside Press, 1952); Paul E. Johnson, Sam Patch, the Famous Jumper (New York: Hill and Wang, 2003), 161–84.

291

Грин, 192–93; Хаттон, 95–100.

292

Хаттон, 77–114.

293

West, The Contested Plains, 308–16; Hutton, 110–11; Louis S. Warren, Buffalo Bill’s America: William Cody and the Wild West Show (New York: Knopf, 2005), 111–13.

294

White, Railroaded, 37–38.

295

«Сан-Франциско глазами Востока», Вечерний бюллетень Сан-Франциско, 19 сентября 1872 г.

296

Генри Джордж, «Что принесет нам железная дорога», Overland Monthly and Out West Magazine 1, no. 4 (октябрь 1868 г.): 297–306.

297

Там же.

298

Мори Клейн, «Юнион Пасифик» (Гарден-Сити, Нью-Йорк: Даблдей, 1987), 314; Уайт, «На железной дороге», 47–48, 165–67.

299

Дэвид Малдвин Эллис, «Конфискация железнодорожных земельных грантов, 1867–1894», Историческое обозрение долины Миссисипи 33, № 1 (1946): 27–60; Leslie E. Decker, Railroads, Lands, and Politics: The Taxation of the Railroad Land Grants, 1864–1897 (Providence, RI: Brown University Press, 1964), 52–55, 60, 70–116; Platt v. Union Pacific R. Co., 99 US 48, 25 L. Ed. 424 (1879); White, Railroaded, 130.

300

Гарриет Бичер-Стоу, «Хижина дяди Тома» (Лондон: Джон Касселл, Ладгейт Хилл, 1852), 120.

301

Эми Дру Стэнли, «От кабалы к контракту: наемный труд, брак и рынок в эпоху освобождения рабов» (Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 1998), 139.

302

Филип Скрэнтон, Собственнический капитализм: Текстильная мануфактура в Филадельфии, 1800–1885 (Cambridge: Cambridge University Press, 1983), 68–69.

303

Джеймс М. Макферсон, Боевой клич свободы: Эпоха гражданской войны (Нью-Йорк: Oxford University Press, 1988), 28.

304

Дэниел Т. Роджерс, Рабочая этика в индустриальной Америке: 1850–1920, 2-е изд. (Чикаго: University of Chicago Press, 2014), 32.

305

Лучшая коллекция кружек Среднего Запада находится в библиотеке Ньюберри в Чикаго: Peggy Tuck Sinko, «‘Mug Books’ at the Newberry Library», Origins 8, no. 1 (1992): 3–5; «„Сенатор П. Б. С. Пинчбек, его откровенная критика на недавнее личное нападение“, 12 февраля 1876 г.» в P.B.S. Pinchback Papers, P.S. Clippings (Washington, DC: Moorland Spingam Research Center, Howard University); Alexandra Harmon, Rich Indians: Native People and the Problem of Wealth in American History (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2010), 133–70.

306

Стивен Минц, Плот Гека: A History of American Childhood (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2004), 134–35.

307

Стюарт Макконнелл, Славное довольство: The Grand Army of the Republic, 1865–1900 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1992), 136, 220.

308

Энн Фирор Скотт, Естественные союзники: Womens Associations in American History (Urbana: University of Illinois Press, 1991), 80–81, 85, 88–90, 111, 114, 121.

309

Стэнли, 3, 176.

310

Джон Мак Фарагер, Шугар Крик: Life on the Illinois Prairie (New Haven, CT: Yale University Press, 1986), 96–101; John Ise, с дополнительными материалами Von Rothenberger, Sod and Stubble (Lawrence: University Press of Kansas, 1996), 8–16.

311

Исэ, 8–16.

312

Тодд Аррингтон, «Окончательные патенты по десятилетиям», Служба национальных парков, «Homesteading by the Numbers: Национальный памятник Хоумстед», Служба национальных парков. https://www.nps.gov/home/learn/historyculture/bynumbers.htm.

313

Пол В. Гейтс, История развития законодательства о государственных землях (Вашингтон, округ Колумбия: продается суперинтендантом по документам, ГПУ США, 1968), 402, 410–11, 416–17; Gates, Fifty Million Acres: Conflicts over Kansas Land Policy, 1854–1890 (New York: Atherton Press, 1966), 238–40.

314

Gates, History of Public Land Law Development, 401–2, 411–12; Fred A. Shannon, The Farmer’s Last Frontier: Agriculture, 1860–1897 (New York: Harper and Row, 1968, ориг. изд. D45X 38–39).

315

Гейтс, История развития публичного земельного права, 402, 410–11, 416–17.

316

Ричард Уайт, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 484–86; Gates, History of Public Land Law Development, 401–2, 409–11; «The Homestead Act, Free Land Policy in Operation, 1862–1935», in The Jeffersonian Dream: Studies in the History of American Land Policy and Development, ed. Allan G. Bogue and Margaret Beattie Bogue (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1996), 48.

317

Гейтс, История развития публичного земельного права, 323–33, 379, 394–97, 715.

318

Дэниел П. Карпентер, Формирование бюрократической автономии: Reputations, Networks, and Policy Innovation in Executive Agencies, 1862–1928 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001), 56–57; Gates, History of Public Land Law Development, 127–28, 421.

319

Г. П. Грисволд — Остину Блэру, 8 февраля 1869 г., в Blair, Austin, Papers, 1838–1921, Correspondence (Burton Historical Library, Detroit Public Library). Николас Р. Паррилло, Против мотива прибыли: The Salary Revolution in American Government, 1780–1940 (New Haven, CT: Yale University Press, 2013), 119–20.

320

Рой М. Роббинс, Наше земельное наследие: The Public Domain, 1776–1970, 2nd, rev. ed. (Lincoln: University of Nebraska Press, 1976), 218–19; Gates, History of Public Land Law Development, 399–401, 421, 425–27, 454–61.

321

Пол А. Цимбала, Бюро свободных людей: Reconstructing the American South after the Civil War (Malabar, FL: Krieger, 2005), 57–61; Gates, History of Public Land Law, 335, 443–47; Steven Hahn, A Nation under Our Feet: Black Political Struggles in the Rural South, from Slavery to the Great Migration (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2003), 141–42.

322

Hamlin Garland, A Son of the Middle Border (New York: Grosset & Dunlap, 1928), 42, 61, 80; Historical Statistics of the United States, Earliest Times to the Present: Millennial Edition, ed. Скотт Зигмунд Гартнер, Сьюзан Б. Картер, Майкл Р. Хейнс, Алан Л. Олмстед, Ричард Сатч и Гэвин Райт (Нью-Йорк: Cambridge University Press, 2006), рис. Da-G, Площадь основных сельскохозяйственных культур: 1866–1999 гг.

323

О заселении прерий: Gilbert Courtland Fite, The Farmers’ Frontier, 1865–1900 (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1966), 43–44, 48–50; Hamlin Garland, Main-Travelled Roads (New York: Signet, New American Library, 1962), 141–42.

324

Хэмлин Гарланд, Дочь средней границы (Нью-Йорк: Макмиллан, 1921), xxii; Харриет Фридманн, «Мировой рынок, государство и семейная ферма: Социальные основы домашнего производства в эпоху наемного труда», Comparative Studies in History and Society 20 (October 1978).

325

Garland, A Son of the Middle Border, 238; о тяжбах и спорах — Gates, History of Public Land Law, 205, 324, 355,421, 426, 603, 666.

326

Марек Д. Стидман, Гражданство Джима Кроу: Liberalism and the Southern Defense of Racial Hierarchy (New York: Routledge, 2012), 101.

327

Там же, 61–77.

328

Стидман, 60–67.

329

Там же, 67–69.

330

Там же, 68–71.

331

Ханна Розен, Террор в сердце свободы: Citizenship, Sexual Violence, and the Meaning of Race in the Postemancipation South (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2009), 185–221.

332

Фрэнсис Пол Пруха, Политика американских индейцев в условиях кризиса: Christian Reformers and the Indian, 1865–1900 (Norman: University of Oklahoma Press, 1976), 105–6.

333

Министерство внутренних дел США, «Ежегодный отчет комиссара по делам индейцев, 1868 год» (Вашингтон, округ Колумбия: ГПО США, 1868), 504.

334

Фрэнсис Пол Пруха, Великий отец: Правительство Соединенных Штатов и американские индейцы (Линкольн: Издательство Университета Небраски, 1984), 1: 501–11.

335

Эдвард М. Коффман, Старая армия: A Portrait of the American Army in Peacetime, 1784–1898 (New York: Oxford University Press, 1986), 255; Prucha, American Indian Policy in Crisis, 75–77.

336

Prucha, American Indian Policy in Crisis, 72–82, цитата, 75; Coffman, 255.

337

Эндрю Р. Грейбилл, Красные и белые: A Family Saga of the American West (New York: Norton, 2013), 105–41; Paul Andrew Hutton, Phil Sheridan and His Army (Lincoln: University of Nebraska Press, 1985), 113–17, 186–200.

338

Карл Якоби, «Тени на рассвете: резня в пограничных районах и насилие истории» (Нью-Йорк: Пингвин Пресс, 2008), 1–2, 183–88.

339

Prucha, The Great Father, 1: 512–15.

340

Луис С. Уоррен, «Америка Буффало Билла: William Cody and the Wild West Show» (New York: Knopf, 2005), 39, 238.

341

White, Railroaded, 300–301.

342

Там же; Джошуа Пэддисон, Американские язычники: Religion, Race, and Reconstruction in California (Berkeley: published for the Huntington-USC Institute on California and the West by University of California Press, 2012), 50–53; Peggy Pascoe, Relations of Rescue: The Search for Female Moral Authority in the American West, 1874–1939 (New York: Oxford University Press, 1990), 13–17, 94–97.

343

Herbert S. Klein, A Population History of the United States (Cambridge: Cambridge University Press, 2004), 141; Stephen Ruggles, «Family and Household Composition», in Historical Statistics of the United States, Earliest Times to the Present: Millennial Edition, fig. Ae-C. Семейное положение матерей с детьми младше 18 лет: 1880–1990.

344

Klein, 141; Alexander B. Callow, The Tweed Ring (New York: Oxford University Press, 1969), 54–55; Ruggles, fig. Ae-C. Семейное положение матерей с детьми младше восемнадцати лет: 1880–1990; Mintz, 157; Таблица Ae38–78: Родственные и неродственные подсемьи, по расе и полу референта и типу подсемьи: 1850–1990, в Исторической статистике США, с древнейших времен до наших дней: Millennial Edition.

345

Callow, The Tweed Ring, 54–55; Gary Scharnhorst and Jack Bales, The Lost Life of Horatio Alger, Jr. (Bloomington: Indiana University Press, 1985), 58–62.

346

Там же, 66–67; Estelle Freedman and John D’Emilio, Intimate Matters: История сексуальности в Америке, ред. Estelle B. Freedman (New York: Harper & Row, 1988), 121–24; George Chauncey, Gay New York: Gender, Urban Culture, and the Making of the Gay Male World, 1890–1940 (New York: Basic Books, 1994), 13, 21–27.

347

Шарнхорст и Бейлс, 70–79.

348

Там же, 80–83.

349

Горацио Элджер, Оборванец Дик: Или уличная жизнь в Нью-Йорке с чернорабочими (New York: John C. Winston, 1910; 1-е изд. 1868), 9–13.

350

Элджер, цитаты, 114, 209, Микки Макгуайр, 129ff.; Шарнхорст и Бейлс, 83.

351

Элджер, 262.

352

Элисон М. Паркер, Очищение Америки: Women, Cultural Reform, and Pro-Censorship Activism, 1873–1933 (Urbana: University of Illinois Press, 1997), 198–202; Gary Scharnhorst, Horatio Alger, Jr. (Boston: Twayne, 1980), 66–67; Scharnhorst and Bales, The Lost Life of Horatio Alger, Jr., 118–23.

353

Parker, 198–202; Scharnhorst, Horatio Alger, Jr, 66–67; Scharnhorst and Bales, The Lost Life of Horatio Alger, Jr., 118–23.

354

Никола Кей Бейзел, Невинные: Anthony Comstock and Family Reproduction in Victorian America (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997), 3–7, 53–57.

355

Гейнс М. Фостер, Моральная реконструкция: Christian Lobbyists and the Federal Legislation of Morality, 1865–1920 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 47.

356

Лора Ханфт Коробкин, Преступные разговоры: Sentimentality and Nineteenth-Century Legal Stories of Adultery, Casebook ed. (New York: Columbia University Press, 1998), 20–26, 57; Richard Wightman Fox, Trials of Intimacy: Love and Loss in the Beecher-Tilton Scandal (Chicago: University of Chicago Press, 1999), 106–7, 381 n. 22.

357

Фокс, 21, 22–23.

358

Коробкин, 160–66; Фокс, 1–32, 54–55, 66, 68, 75.

359

Фридман и Д’Эмилио, 161–65; Стэнли, 3, 176, 261–62.

360

Лори Д. Гинзберг, Элизабет Кэди Стэнтон: An American Life (New York: Hill and Wang, 2009), 145.

361

«Религия в повседневной жизни», в Генри Уорд Бичер, Проповеди в Плимутской церкви, Бруклин… September 1873–March 1874 (New York: Fords, Howard, & Hulburt, 1882), 10–11, 18–19.

362

Самый подробный рассказ о взаимоотношениях Тилдена и Бичера содержится в Fox, Trials of Intimacy, 225–27, цит. стр. 255; биография Бичера — Clifford Edward Clark, Henry Ward Beecher: Spokesman for a Middle-Class America (Urbana: University of Illinois Press, 1978).

363

Ян Р. Тиррелл, Реформирование мира: The Creation of America’s Moral Empire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 13–15, 20–27; Ruth Birgitta Anderson Bordin, Woman and Temperance: The Quest for Power and Liberty, 1873–1900 (Philadelphia: Temple University Press, 1981), 7–9, 12–14.

364

Ruth Birgitta Anderson Bordin, Frances Willard: A Biography (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1986), 34–53, 56–64, 87–88.

365

Записи за 18 декабря 1867 года, 27 ноября 1867 года, 31 ноября 1867 года, 8 января 1868 года, 9 января 1868 года, 24 января 1868 года, Frances E. Willard, Writing out My Heart: Selections from the Journal of Frances E. Willard, 1855, ed. Carolyn De Swarte Gifford (Urbana: University of Illinois, 1995), 257–58, 259, 260–62; Bordin, Frances Willard, 34–37, 44–48.

366

Мойнихан, 1, 26–42, 53, 73–75, 82–90.

367

Foster, 36; Bordin, Frances Willard, 100, 110–11; Parker, 4–7, 126–27; Bordin, Woman and Temperance, 58–61.

368

Паскоу, xvi-xx.

369

Мириам Кинг и Стивен Рагглс, «Американская иммиграция, рождаемость и расовое самоубийство на рубеже веков», Журнал междисциплинарной истории 20, нет. 3 (1990): 348, 352–53, 360–61; Klein, 124–25; Carl N. Degler, At Odds: Women and the Family in America from the Revolution to the Present (New York: Oxford University Press, 1980), 180–82.

370

Дэниел Скотт Смит, «Дифференциальная смертность в Соединенных Штатах до 1900 года», Журнал междисциплинарной истории 13, нет. 4 (1983): 735–36; Freedman and D’Emilio, Intimate Matters, 58–66; Michael R Haines and Barbara Anderson, «New Demographic History of the Late 19th-Century United States», Explorations in Economic History 25 (1988): 345–46, 348, 353–54; Degler, 124–25, 182–83; John F. McClymer, «Late Nineteenth-Century American Working-Class Living Standards», Journal of Interdisciplinary History 17, no. 2 (1986): 392–95; Klein, 107–9, 111–12, 118–26.

371

Freedman and D’Emilio, Intimate Matters, 146–47, 159–60; Parker, 24, 36, 39–40, 129.

372

Марта Ходс, «Оплакивая Линкольна» (Нью-Хейвен, КТ: Издательство Йельского университета, 2015), 162–63; Энтони Д. Фелс, «Квадрат и компас: San Francisco’s Freemasons and American Religion, 1870–1900» (Ph.D. diss., Stanford University, 1987), 67–70; David G. Hackett, That Religion in Which All Men Agree: Freemasonry in American Culture (Berkeley: University of California Press, 2014), 127, 129, 130, 271.

373

Макконнелл, 88.

374

Fels, 254–56, 315, 439; Mark C. Carnes, Secret Ritual and Manhood in Victorian America (New Haven, CT: Yale University Press, 1989), 46.

375

Карнес, 26–28, 54–61, 76–79.

376

Макконнелл, 31, 38, 45.

377

Карнс, 105, 120, 122, 126–27.

378

Там же, 140, 149.

379

Сидни Файн, Laissez Faire и государство всеобщего благосостояния: A Study of Conflict in American Thought, 1865–1901 (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1956), 47–56; Nancy Cohen, The Reconstruction of American Liberalism, 1865–1914 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 11–13. О твердых деньгах, являющихся основой либерализма, Ирвин Унгер, «Эра гринбека: A Social and Political History of American Finance», 1865–1879 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1964), 120–44.

380

Kenneth Schuyler Lynn, William Dean Howells: An American Life (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1971), 130–31; W. D. Howells to Elinor Howells, Nov. 17, 1865, Dec. 22, 1865, in William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 1: 237–38.

381

«Charles Eliot Norton: A Reminiscence», North American Review 198, № 697 (1913): 837; Leslie Butler, Critical Americans: Victorian Intellectuals and Transatlantic Liberal Reform (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2007), 42–43, 97, 121, 135–36, 143, 163–65; Charles Eliot Norton, «The Paradise of Mediocrities», The Nation 1, no. 2 (1865): 43–44; Lawrence W. Levine, Highbrow/Lowbrow: The Emergence of Cultural Hierarchy in America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988), 214–15.

382

Батлер, 120–23, 131–35, 163–65; Левин, 214–15.

383

Butler, 167–69; Clifford Edward Clark, Henry Ward Beecher: Spokesman for a Middle-Class America (Urbana: University of Illinois Press, 1978), 88–89; Louis C. Tiffany and the Art of Devotion, ed. Patricia Pongracz (New York: Museum of Biblical Art, 2012); Lynn, 89–91, 134, 143–44.

384

«Вредные произведения и вредная критика», The Nation 7, № 174 (Oct. 19, 1868); J. Matthew Gallman, America’s Joan of Arc: The Life of Anna Elizabeth Dickinson (New York: Oxford University Press, 2006), 66–94, 103; Joan D. Hedrick, Harriet Beecher Stowe: A Life (New York: Oxford University Press, 1994), 350–53. Джеймс сам читал роман Стоу и нашел его «при данных обстоятельствах… произведением необыкновенного и восхитительного совершенства», Генри Джеймс — Элис Джеймс, 31 августа 1869 года, в Генри Джеймсе, Полные письма Генри Джеймса, 1855–1872, изд. Pierre A. Walker and Greg W. Zacharias (Lincoln: University of Nebraska Press, 2006), 2:84; Henry James, The Bostonians, ed. A. S. Byatt (New York: Random House, 2003), 437.

385

Хедрик, 350–51.

386

Адамс — Роберту Канлиффу, 31 августа 1875 г., в Генри Адамс, Избранные письма, изд. Ernest Samuels (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1992), 2: 138 Patricia O’Toole, The Five of Hearts: An Intimate Portrait of Henry Adams and His Friends, 1880–1918 (New York: C. N. Potter, 1990), 184.

387

Марта А. Сандвайс, «Странное прохождение: A Gilded Age Tale of Love and Deception across the Color Line» (New York: Penguin Press, 2009), passim.

388

Генри Виллард, «Исторический очерк социальной науки», Journal of Social Science 1 (июнь 1869 г.): 1; Thomas L. Haskell, The Emergence of Professional Social Science: The American Social Science Association and the Nineteenth Century Crisis of Authority (Urbana: University of Illinois Press, 1977), 91–118, 132; Villard, «Introductory Note», Journal of Social Science, no. 1 (June 1869); Dietrich G. Buss, Henry Villard: A Study of Transatlantic Investments and Interests, 1870–1895 (New York: Arno Press, 1978), 15–26; Villard, Memoirs of Henry Villard: Journalist and Financier, 1835–1900 (Westminster: Archibald Constable, 1904), 2: 270.

389

См. тома 1–5 [1869–1873], Journal of Social Science Containing the Transactions of the American Association (New York: Leypoldt & Holdt, 1869–1873); Haskell, 91–121; Ari Arthur Hoogenboom, Outlawing the Spoils: A History of the Civil Service Reform Movement, 1865–1883 (Urbana: University of Illinois Press, 1961), 55–58, 62, 64–65.

390

Джеффри П. Склански, Экономика души: Market Society and Selfhood in American Thought, 1820–1920 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 109–12.

391

«Международный статистический конгресс», Journal of Social Science 5 (1873): 136; Haskell, 98; Theodore M. Porter, The Rise of Statistical Thinking, 1820–1900 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1986), 62–63.

392

Шеппард Хоманс, «Страхование жизни», Journal of Social Science 2 (1870): 159–60; Jonathan Levy, Freaks of Fortune: The Emerging World of Capitalism and Risk in America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012), 61, 70–82, 86–87, цитата Бичера 76.

393

Homans, 159–60; Levy, 5, 61, 70–82, 84, 86–87.

394

Луи Менанд, Метафизический клуб: A Story of Ideas in America (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2001), 370–72, 407–11; Levy, 14, 80–84, 86.

395

Леви, 17, 60–64, 156–64.

396

Джеймс А. Гарфилд, «Американская перепись населения», Журнал социальных наук 2, № 1 (1870): 31–32.

397

Менанд, 195.

398

Майкл Лес Бенедикт, «Laissez-Faire и свобода: Переоценка значения и истоков конституционализма „laissez-faire“», Law and History Review 3, no. 2 (1985): 306; R. Daniel Wadhwani, «Protecting Small Savers: Политическая экономия экономической безопасности», в книге Ричарда Р. Джона, ред: Political Economy in Nineteenth-Century America, (College Station: Pennsylvania State University Press, 2006), 126.

399

Porter, 154–57; Margo J. Anderson, The American Census: A Social History (New Haven, CT: Yale University Press, 1988), 84, 98–104; Ian Hacking, The Taming of Chance (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), 2–3, 6.

400

Уильям С. Макфили, Грант: A Biography (New York: Norton, 1981), 169–70, 232–35, 278–84; Andrew L. Slap, The Doom of Reconstruction: The Liberal Republicans in the Civil War Era (New York: Fordham University Press, 2006), 98–111.

401

Ричард Франклин Бенсел, «Левиафан янки: The Origins of Central State Authority in America, 1859–1877» (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), 152, 254–58; Unger, 13–16; Matthias Morys, «The Emergence of the Classical Gold Standard», Центр Исторической экономики и связанных с ней исследований в Йорке: Cherry Discussion Papers Series, Cherry DP 12/01 (2012): 14–47.

402

Bensel, 258, 260–62, 263; Gretchen Ritter, Goldbugs and Greenbacks: The Antimonopoly Tradition and the Politics of Finance in America (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), 66–71.

403

Риттер, 73–78.

404

Клаудия Д. Голдин и Фрэнк Д. Льюис, «Экономические издержки американской гражданской войны: оценки и последствия», Журнал экономической истории 35, № 2 (1975), 299–326.

405

Unger, 41–42; Richard Eugene Sylla, The American Capital Market, 1846–1914: A Study of the Effects of Public Policy on Economic Development (New York: Arno Press, 1975), 52–54; Walter T. K. Nugent, Money and American Society, 1865–1880 (New York: Free Press, 1968), 45, 92–94; Richard H. Timberlake, Jr., «Ideological Factors in Specie Resumption and Treasury Policy», Journal of Economic History 24, no. 1 (1964): 32; Richard H. Timberlake, The Origins of Central Banking in the United States (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978), 94–97.

406

Джеймс А. Хенретта, «Исаак Шерман и испытания либерализма позолоченного века», Американская история девятнадцатого века 4, № 1 (2003): 80–83.

407

Карл Шурц, Воспоминания Карла Шурца, изд. Frederic Bancroft and William Archibald Dunning (New York: McClure, 1907), 3: 286–91; Kathryn Taylor Morse, The Nature of Gold: Экологическая история Клондайкской золотой лихорадки (Сиэтл: Издательство Университета Вашингтона, 2003), 22–23.

408

Эдвард Аткинсон, О сборе доходов, пересмотренное издание (Нью-Йорк: Американская лига свободной торговли, 1869), 20; Свен Бекерт, Монашеский мегаполис: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), 163–64; Ritter, 141–42.

409

Морс, 16–39; Бекерт, 226.

410

Bensel, 152, 254–58, 294, n. 114; Unger, 13–16; Morys, 14–47. Milton Friedman and Anna Jacobson Schwartz, A Monetary History of the United States (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1963), 51–52.

411

Алан М. Тейлор и Морис Обстфельд, «Суверенный риск, доверие и золотой стандарт: 1870–1913 годы против 1925–31 годов», серия рабочих документов Национального бюро экономических исследований, нет. Working Paper 9435 (2002): 1–6, 15–24; Morys, 34–48.

412

Unger, 15–16, 22–23, 132; Nugent, 126–27; Bensel, 318–19.

413

Unger, 73–74; Nugent, 109–10, 121–33, 139, 185–86.

414

Эрик Фонер, Реконструкция: America’s Unfinished Revolution, 1863–1877 (New York: Harper & Row, 1988), 344; Nugent, 126, 128; Bensel, 317–19.

415

Bensel, 254–55, 277; Unger, 165–72.

416

Bensel, 291–92; Nicolas Barreyre, «Sectionalisme et politique aux Etats-Unis: Средний Запад и реконструкция, 1865–1877» (Ph.D., Высшая школа социальных наук, 2008), 319–20; Henry Adams, The Education of Henry Adams: An Autobiography (New York: Heritage Press, 1942; ориг. изд. 1918), 263–67.

417

Bensel, 292–93; «Hepburn V. Griswold — 75 U.S. 603 (1869)», (1869); McFeely, 387; Timberlake, The Origins of Central Banking in the United States, 100–101.

418

Bensel, 293–97; Jay C. Shambaugh, Maurice Obstfeld, and Alan M. Taylor, «The Trilemma in History: Tradeoffs among Exchange Rates, Monetary Policies, and Capital Mobility», Review of Economics and Statistics 87, no. 3 (2005): 423.

419

Bensel, 299; E. L. Godkin to Edward Atkinson, July 17, 1865, and «To the Nation Stockholders», Aug. 23, 1865, in The Gilded Age Letters of E. L. Godkin, ed. William Martin Armstrong (Albany: State University of New York Press, 1974), 39–40, 53; Richard Franklin Bensel, The Political Economy of American Industrialization, 1877–1900 (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 10.

420

Gregory P. Downs, After Appomattox: Military Occupation and the Ends of War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015), 213–17, 220–21, 229–30, 233–34.

421

Скотт Рейнольдс Нельсон, Железные конфедерации: Southern Railways, Klan Violence, and Reconstruction (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999), 98–110.

422

Там же, 110–12.

423

Steven Hahn, A Nation under Our Feet: Black Political Struggles in the Rural South, from Slavery to the Great Migration (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2003), 274–75; Nelson, 100–114.

424

Грегори П. Даунс, Декларации о зависимости: The Long Reconstruction of Popular Politics in the South, 1861–1908 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2011), 123–24; Allen W. Trelease, White Terror: The Ku Klux Klan Conspiracy and Southern Reconstruction (New York: Harper & Row, 1971), 208–23.

425

Trelease, 208–25; Downs, After Appomattox, 216–17, 231–32; Hahn, 283–86; Foner, 439–41; Downs, Declarations of Dependence, 125.

426

Нельсон, 112–14, 136–37; Шлеп, 113–14.

427

Foner, 454–56; Downs, After Appomattox, 223–28; Trelease, 385–87.

428

Trelease, 385–98; Foner, 457–58.

429

Lou Falkner Williams, The Great South Carolina Ku Klux Klan Trials, 1871–1872 (Athens: University of Georgia Press, 1996), 40–59; Nelson, 136–37; Trelease, 362–80.

430

McFeely, 370–74; Williams, 54–55.

431

Trelease, 399–408; Williams, 19, 46–61, 81, 100, 107–12; Foner, 454–56.

432

Уильямс, 125–27; Макфили, 368–73.

433

Slap, 112–14; Mark W. Summers, The Ordeal of the Reunion: A New History of Reconstruction (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014), 270–71, 309.

434

Фонер, 456, 498, 500; Хугенбум, 83; Макфили, 380–81.

435

Адам-Макс Тучинский, Horace Greeley’s New-York Tribune: Социализм эпохи гражданской войны и кризис свободного труда (Итака, Нью-Йорк: Издательство Корнельского университета, 2009), 225–26.

436

Томас К. Холт, Черное над белым: Negro Political Leadership in South Carolina During Reconstruction (Urbana: University of Illinois Press, 1977), 1–5, и passim.

437

Тучинский, 225–26.

438

Дэвид Томас Брундадж, Ирландские националисты в Америке: The Politics of Exile, 1798–1998 (New York: Oxford University Press, 2016), 87–90.

439

Alexander B. Callow, The Tweed Ring (New York: Oxford University Press, 1969), 54–55, 59; Bonnie Yochelson and Daniel J. Czitrom, Rediscovering Jacob Riis: Exposure Journalism and Photography in Turn-of-the-Century New York (New York: New Press, 2007), 32–77; «Tenement Life in New York», Harper’s Weekly, Mar. 22, 1879, 226–27.

440

Историческая статистика Соединенных Штатов Америки с древнейших времен до наших дней: Millennial Edition, ed. Скотт Зигмунд Гартнер, Сьюзан Б. Картер, Майкл Р. Хейнс, Алан Л. Олмстед, Ричард Сатч и Гэвин Райт (Нью-Йорк: Cambridge University Press, 2006), таблица Aa 22–35, Избранные характеристики населения; Девятая перепись населения США. Статистика населения: Tables I to VIII Inclusive (Washington, DC: U.S. GPO, 1872), 212, table 3; Seymour J. Mandelbaum, Boss Tweed’s New York (New York: Wiley, 1965), 8–9; Jay P. Dolan, The Immigrant Church: New York’s Irish and German Catholics, 1815–1865 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1975), 15.

441

Мандельбаум, 8, 12–14, 66; Эдвин Г. Берроуз и Майк Уоллес, Готэм: A History of New York City to 1898 (New York: Oxford University Press, 1999), 919–22.

442

Бекерт, 3, 5–8, 131–32, 170–72, 178–80, 191.

443

Камерон Блевинс, «Космос, нация и триумф региона: Взгляд на мир из Хьюстона», Журнал американской истории 100, № 1 (2014): 122–47.

444

Callow, 10–12, 152–58; James J. Connolly, An Elusive Unity: Urban Democracy and Machine Politics in Industrializing America (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010), 30, 37; Mandelbaum, 66–75.

445

Эдвард Т. О’Доннелл, Генри Джордж и кризис неравенства: Progress and Poverty in the Gilded Age (New York: Columbia University Press, 2015), 100–102; Jon C. Teaford, The Unheralded Triumph, City Government in America, 1870–1900 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1984), 19–20, 18–82.

446

Connolly, 29, 42–47; Burrows and Wallace, 932–33, 1004.

447

Кэллоу, 199–202.

448

Beckert, 174–75; вероятно, группировка похитила от 60 до 200 миллионов долларов, в зависимости от того, как подсчитывались суммы краж. Мандельбаум, 77–79; Коннолли, 28–46; Кэллоу, 78–86, 102–3, 164–65, 168, 240–43, 279, 299.

449

Берроуз и Уоллес, 1002–5; Мандельбаум, 34.

450

Берроуз и Уоллес, 1005–6.

451

Там же, 1006–7.

452

Там же, 1005–8.

453

«Смерть окружного ревизора Уотсона», Нью-Йорк Таймс, 31 января 1871 года.

454

Beckert, 183–95; Mandelbaum, 79–80; Burrows and Wallace, 1009–11.

455

Более старым стандартным описанием либералов является John G. Sproat, The Best Men: Liberal Reformers in the Gilded Age (New York: Oxford University Press, 1968); о появлении либеральных республиканцев на национальном уровне — Slap, xi-xiii; Connolly, 45–51.

456

Connolly, 50–51; Beckert, 189, 190–92.

457

Об этих общинах Среднего Запада и сохранении в них немецкой культуры см. в книге Kathleen Conzen, «Making Their Own America: Теория ассимиляции и немецкий крестьянин-пионер» в Ежегодной серии лекций Немецкого исторического института (Нью-Йорк: BERG, 1990), 17; Hans L. Trefousse, Carl Schurz, a Biography (Knoxville: University of Tennessee Press, 1982), 172–74; Schurz, 3: 298; Kathleen Neils Conzen, Germans in Minnesota (St. Paul: Minnesota Historical Society Press, 2003).

458

Фредерик Бэнкрофт и Уильям А. Даннинг, «A Sketch of Carl Schurz’s Political Career, 1869–1906», в Schurz, Reminiscences, 3: 332; Slap, 122; Foner, 500–501.

459

Энн Эллер, «Гражданская война в Доминиканской Республике, рабство и испанская аннексия, 1844–1865 гг»., в книге «Гражданские войны в Америке: Соединенные Штаты, Латинская Америка, Европа и кризис 1860-х годов», ред. Don H. Doyle (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2017), 8, 14–15, 17–21.

460

Summers, 220–26; McFeely, 338–41; Eller, 21–22; Foner, 494–95.

461

Slap, 117–19; Foner, 496.

462

McFeely, 340–46, 351–52; Summers, 225–27; Foner, 496.

463

Дэвид М. Джордан, Роско Конклинг из Нью-Йорка: Voice in the Senate (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1971), 221.

464

Марк В. Саммерс, Эпоха хороших краж (Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1993), 91–98, 103–4, 184–91, 267–69; Джордан, 221–23.

465

Jordan, 222–23; Summers, Era of Good Stealings, 133–34, 261–63.

466

Генри Брукс Адамс, «Реформа гражданской службы», North American Review 109, № 225 (1869): 445; Hoogenboom, 1–2.

467

Адамс, «Реформа государственной службы», 445; Хугенбум, 1–69.

468

Там же, 85–134.

469

Пощечина, 125; Adams, The Education of Henry Adams, цитаты, 247, 262–63, 266–67.

470

Фонер, 491; Уильям Д. Маллам, «Батлеризм в Массачусетсе», New England Quarterly 33, № 2 (1960): 186–203.

471

Чарльз Фрэнсис Адамс, Ричард Генри Дана: биография, пересмотренная. 3rd ed. (Boston: Houghton Mifflin, 1891), 2: 347–48.

472

W. Д. Хоуэллс, «Политика», Atlantic Monthly, январь 1872 г., 124–28; Коэн, 110–12.

473

Там же.

474

Brian Balogh, A Government out of Sight: The Mystery of National Authority in Nineteenth-Century America (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), 314; Hoogenboom, 84–87; Foner, 488, 499–500.

475

Slap, 132–63; Edward Chalfant, Better in Darkness: A Biography of Henry Adams: Его вторая жизнь, 1862–1891 (Hamden, CT: Archon Books, 1994), 262–65.

476

Годкин — Карлу Шурцу, 19 мая 1872 г., в Godkin, The Gilded Age Letters of E. L. Godkin, 186–87; Hoogenboom, 84, 112–16; Michael E. McGerr, The Decline of Popular Politics: The American North, 1865–1928 (New York: Oxford University Press, 1986), 60.

477

Тучинский, 178–79.

478

Шлеп, 141–56; Тучинский, 184–86, 210, 228–35.

479

«Vote The Regular Republican Ticket», New York Times, July 25, 1872, in Frederick Douglass, The Frederick Douglass Papers: Series One, Speeches, Debates, and Interviews (New Haven, CT: Yale University Press, 1979), 4: 321; Slap, 134; Summers, 307–8.

480

Slap, 183, 190–97; Foner, 502–3, 506; W. D. Howells to Franklin Sanborn, Aug. 25, 1872, Howells, Selected Letters, 1: 399–400.

481

Michael F. Holt, By One Vote: The Disputed Presidential Election of 1876 (Lawrence: University Press of Kansas, 2008), 1–9; Summers, 309–21; Foner, 509–10; Debby Applegate, The Most Famous Man in America: The Biography of Henry Ward Beecher (New York: Doubleday, 2006), 424–25.

482

Роберт Дж. Гордон, Взлет и падение американского роста: The U.S. Standard of Living since the Civil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 28–30. Paul W. Rhode, «Gallman’s Annual Output Series for the United States, 1834–1909», National Bureau of Economic Research Working Papers Series Working Paper 8860, April 2002: 28. Осторожность здесь заключается в том, что годовые цифры не вполне надежны, но более широкие тенденции — вполне.

483

Эрик Фонер, Реконструкция: Незавершенная революция Америки, 1863–1877 (New York: Harper & Row, 1988), 235.

484

Lou Falkner Williams, The Great South Carolina Ku Klux Klan Trials, 1871–1872 (Athens: University of Georgia Press, 1996), 125–27; William S. McFeely, Grant: A Biography (New York: Norton, 1981), 368–73.

485

Марк В. Саммерс, Железные дороги, Реконструкция и Евангелие процветания: Помощь при республиканцах, 1865–1877 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984), 85–97.

486

Foner, 364–72.

487

McFeely, 56, 66, 381–82.

488

Майкл Заким, «Производство капитализма: Клерк за работой» в книге «Капитализм принимает командование», (Michael Zakim and Gary J. Kornblith, eds., Capitalism Takes Command: The Social Transformation of Nineteenth-Century America) (Chicago: University of Chicago Press, 2012), 223–48; Edwin G. Burrows and Mike Wallace, Gotham: A History of New York City to 1898 (New York: Oxford University Press, 1999), 970.

489

Роберт Дж. Гордон, «Два века экономического роста: Европа в погоне за американской границей», серия рабочих документов Национального бюро экономических исследований (2004), http:// www.nber.org/papers/w10662.

490

Пол В. Род, «Годовой ряд выпуска продукции Галлмана для Соединенных Штатов, 1834–1909», Национальное бюро экономических исследований, серия рабочих документов Working Paper no. 8860, April 2002: 28.

491

Историческая статистика Соединенных Штатов Америки с древнейших времен до наших дней: Millennial Edition, ed. Скотт Зигмунд Гартнер, Сьюзан Б. Картер, Майкл Р. Хейнс, Алан Л. Олмстед, Ричард Сатч и Гэвин Райт (Нью-Йорк: Cambridge University Press, 2006), таблица Df882–885–Построенный километраж железных дорог: 1830–1925; Richard White, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 50; Scott Reynolds Nelson, Iron Confederacies: Southern Railways, Klan Violence, and Reconstruction (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999), 120.

492

Роберт Э. Галлман, «Экономический рост и структурные изменения в длинном девятнадцатом веке», в Кембриджской экономической истории Соединенных Штатов, ред. Stanley L. Engerman and Robert E. Gallman (Cambridge: Cambridge University Press, 1996), 2: 50; Historical Statistics of the United States, Earliest Times to the Present: Millennial Edition, table Ee56y–589 — Exports of selected commodities: 1790–1989; John C. Hudson, Making the Corn Belt: A Geographical History of Middle-Western Agriculture (Bloomington: Indiana University Press, 1994), 147–49; James Livingston, «The Social Analysis of Economic History and Theory: Conjectures on Late Nineteenth-Century American Development», American Historical Review 92, no. 1 (1987): 72–73; Ричард Шнейров, «Мысли о периодизации позолоченного века: Накопление капитала, общество и политика, 1873–1898», Journal of the Gilded Age and Progressive Era 5, no. 3 (2006): 203–4; Jeffrey G. Williamson, «Watersheds and Turning Points: Conjectures on the Long-Term Impact of Civil War Financing», Journal of Economic History 34, no. 3 (1974): 637–38.

493

Гилберт Кортланд Файт, The Farmers’ Frontier, 1865–1900 (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1966), 39–48.

494

Хадсон, 130–41.

495

Там же, 147–49; Hamlin Garland, Main-Travelled Roads (New York: Signet, New American Library, 1962), 141–42; Garland, A Son of the Middle Border (New York: Grosset & Dunlap, 1928), 148–54; Historical Statistics of the United States, Earliest Times to the Present: Millennial Edition, table Ee569–589 — Exports of selected commodities: 1790–1989; «Трудовые часы на единицу продукции», таблица Da 1142–71.

496

Джереми Атак, Фред Бейтман и Уильям Паркер, «Ферма, фермер и рынок», в Кембриджской экономической истории США, 2: 258–64; Гарланд, Сын средней границы, 148–54; Нельсон, 120; В. Бернард Карлсон, «Технология и Америка как общество потребления, 1870–1900», в «Позолоченный век: Perspectives on the Origins of Modern America», ed. Charles W. Calhoun, 2nd ed. (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2007), 33–35.

497

Таблица Ee569–589 — Экспорт отдельных товаров: 1790–1989, в Исторической статистике Соединенных Штатов, с древнейших времен до настоящего времени: Millennial Edition; Robert E. Lipsey, «U.S. Trade and the Balance of Payments, 1800–1913», in Cambridge Economic History of the United States, 2: 704–5; Scott Nelson, A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters (New York: Knopf, 2012), 158, 161; Harold G. Vatter, The Drive to Industrial Maturity: The U.S. Economy, 1860–1914 (Westport, CT: Greenwood Press, 1975), 63.

498

Гэвин Райт, Старый Юг, Новый Юг: Революции в экономике Юга после Гражданской войны (Нью-Йорк: Basic Books, 1986), 87–89.

499

Ричард Х. Тимберлейк, Истоки центрального банковского дела в Соединенных Штатах (Кембридж, MA: Harvard University Press, 1978), 87–88; Свен Бекерт, Монашеская метрополия: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), 149; Richard Franklin Bensel, Yankee Leviathan: The Origins of Central State Authority in America, 1859–1877 (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), 268–72.

500

Николя Баррейр, «Les echelles de la monnaie: Souverainete monetaire et spatialisa-tion de la politique americaine apres la guerre de secession», Annales, Sciences Sociales 69, no. 2 (2014): 450; Beckert, 149; Timberlake, 87–88; Gretchen Ritter, Goldbugs and Greenbacks: The Antimonopoly Tradition and the Politics of Finance in America (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), 68–69, 70–73.

501

Summers, 8; Sven Beckert, Empire of Cotton: A Global History (New York: Knopf, 2014), 274–94; Bensel, 331–32, 343–45.

502

Дуглас А. Ирвин, «Тарифы в позолоченном веке Америки», Журнал экономической истории 67, нет. 3 (September 2007): 584, 596; Christopher Morris, The Big Muddy: An Environmental History of the Mississippi and Its Peoples from Hernando De Soto to Hurricane Katrina (New York: Oxford University Press, 2012), 151–64; Bensel, 331–32, 343–45.

503

Пол В. Гейтс, История развития законодательства о государственных землях (Вашингтон, округ Колумбия: [продается суперинтендантом документов, ГПУ США], 1968), 380–81; Лесли Е. Декер, Железные дороги, земли и политика: The Taxation of the Railroad Land Grants, 1864–1897 (Providence: Brown University Press, 1964), passim, особенно 243–50; White, 123.

504

Фонер, 379–89; Нельсон, 4–6, Саммерс, 9–10, 24–25.

505

Саммерс подробно описывает помощь и субсидии, 9–10, 24–25, 29–30, 36, 39–46, 65–84, 87–90, 100–12, 123–36, 168–73, 182–83, 214–17, 236, 243–44; о железнодорожной системе Юга см. William G. Thomas, The Iron Way: Railroads, the Civil War, and the Making of Modern America (New Haven, CT: Yale University Press, 2011); Roger Ransom and Richard Sutch, «Capitalists without Capital: The Burden of Slavery and the Impact of Emancipation», Agricultural History 62, no. 3 (1988): 138–39.

506

Nelson, Iron Confederacies, 116, 121; Foner, 328–29, 382–83; Robin L. Einhorn, American Taxation, American Slavery (Chicago: University of Chicago Press, 2006), 107–8, 203–4, 209, 231–35; Wright, 17–50; Summers, 36–46; Thomas C. Holt впервые выдвинул важный аргумент о списании долгов в 1970-х годах в книге Black over White: Negro Political Leadership in South Carolina During Reconstruction (Urbana: University of Illinois Press, 1977), 129–30.

507

Эдвард Л. Айерс, Обещание нового Юга: Life after Reconstruction (New York: Oxford University Press, 1992), 13–15; Steven Hahn, The Roots of Southern Populism: Yeomen Farmers and the Transformation of the Georgia Upcountry, 1850–1890 (New York: Oxford University Press, 1983), 170–203; Wright, 110.

508

Beckert, The Monied Metropolis, 162–63.

509

Дэвид Зиверт Лавендер, Великий убедитель (Нивот: University Press of Colorado, 1998, 1970), 2–3.

510

Philadelphia Sunday Morning News, n.d. 1878, вложение с письмом Фрейзера к CPH, 6 ноября 1878 г., в Collis P. Huntington Papers, 1856–1901, Microfilming Corporation of America (Syracuse, NY: Syracuse University Library), CPH Papers, ser. 1, r 15.

511

Нельсон, Железные конфедерации, 72–81.

512

Нельсон, Железные конфедерации, 52–53, 79–89, 93–94.

513

Там же, 84–94.

514

Томас, 188; Нельсон, 138–40.

515

Стэнли Энгерман, «Рабство и его последствия», в Кембриджской экономической истории США, 2: 356–60; Стивен Ханн, Корни южного популизма: Yeomen Farmers and the Transformation of the Georgia Upcountry, 1850–1890 (New York: Oxford University Press, 1983) 147, 159–62.

516

Wright, 54; Lou Ferleger and John D. Metz, Cultivating Success in the South: Farm Households in the Postbellum Era (New York: Cambridge University Press, 2014), 25–29.

517

Ферлегер и Метц, 35–36; Райт, 34–35, 48–49; Хан, 141–42, 149–52, 163, 239–54.

518

Ферлегер и Мец, 57–91.

519

Wright, 34–38; Beckert, Empire of Cotton, 292–94; Hahn, 137–69; Eugene R. Dattel, Cotton and Race in the Making of America: The Human Costs of Economic Power (Chicago: Ivan R. Dee, 2009), 229–42; Engerman, «Slavery and Its Consequences», in The Cambridge Economic History of the United States, 2: 356–60.

520

Айерс, 13–15; Райт, 50, 110.

521

Райт, 7, 12, 55, 66–70, 76.

522

Эллисон Хоббс, Избранное изгнание: A History of Racial Passing in American Life (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014), 115.

523

Фонер, 375–77.

524

Philip Scranton, Endless Novelty: Specialty Production and American Industrialization, 1865–1925 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997), 27–33.

525

Стивен У. Уссельман, Регулирование железнодорожных инноваций: Business, Technology, and Politics in America, 1840–1920 (New York: Cambridge University Press, 2002), 63–68, 71–75; Scranton, 31–59; A. J. Millard, Edison and the Business ofInnovation (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1990), 25–26.

526

Джеффри Хайду, Граждане-работодатели: Business Communities and Labor in Cincinnati and San Francisco, 1870–1916 (Ithaca, NY: ILR Press, 2008), 19, 27–31, 38–39.

527

Марк Твен, «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» (Нью-Йорк: Harper & Brothers, 1917, изд. 1889 г.), 5.

528

Scranton, 29–34, 73–74; Philip Scranton, Proprietary Capitalism: The Textile Manufacture at Philadelphia, 1800–1885 (Cambridge: Cambridge University Press, 1983), 310–11, 337–49.

529

Кристофер Джонс, «Ландшафт энергетического изобилия: Anthracite Coal Canals and the Roots of American Fossil Fuel Dependence, 1820–1860», Environmental History 15, no. 3 (2010): 449–84; Джеймс Партон, «Питтсбург» [sic], Atlantic Monthly 21 (1868): 17–36.

530

Филип Скрэнтон, «Концептуализация индустриализации Пенсильвании, 1850–1950», История Пенсильвании, 61, № 1 (1994): 9; Suresh Naidu and Noam Yuchtman, «Labor Market Institutions in the Gilded Age of American Economic History», Working Paper 22117, NBER (Cambridge: National Bureau of Economic Research, 2016), 7–8; весь этот раздел в значительной степени зависит от работы Scranton, Endless Novelty, 10, passim.

531

Томас Парке Хьюз, Американский генезис: Век изобретений и технологического энтузиазма, 1870–1970 (Нью-Йорк: Викинг, 1989), 24–30.

532

Миллард, 22–26.

533

Там же, 31–42.

534

Эми Дру Стэнли, «От кабалы к контракту: наемный труд, брак и рынок в эпоху освобождения рабов» (Кембридж: Cambridge University Press, 1998), 63–64; Beckert, The Monied Metropolis, 145–46.

535

Джон Б. Джентц и Ричард Шнейров, Чикаго в эпоху капитала: Class, Politics, and Democracy During the Civil War and Reconstruction (Urbana: University of Illinois Press, 2012), 19–20; Stanley, 63–64; Matthew S. Jaremski, «National Banking’s Role in U.S. Industrialization, 1850–1900», Working Paper no. 18789, NBER (2013), http://www.nber.org/papers/w18789.

536

Sketches of Men of Progress, ed. James Parton ([n.p.]: New York and Hartford Pub. Co., 1870), 75–76; Nancy Cohen, The Reconstruction of American Liberalism, 1865–1914 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 107–9.

537

Скрэнтон, «Концептуализация индустриализации Пенсильвании, 1850–1950», 9, 72–73; William G. Roy, Socializing Capital: The Rise of the Large Industrial Corporation in America (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997), 5, 22, 78–79, 97, 256–57.

538

Весь этот раздел в значительной степени зависит от работы Филипа Скрэнтона «Бесконечная новизна».

539

Стэнли, 60–62; Джентц, 82–83.

540

Stanley, 73–83; Daniel T. Rodgers, The Work Ethic in Industrial America: 1850–1920, 2nd ed. (Chicago: University of Chicago Press, 2014), 30, 32.

541

Майкл Дж. Сэндел, Недовольство демократией: America in Search of a Public Philosophy (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1996), 189–90.

542

Стэнли, 148–55, цитата 151.

543

Хендрик Хартог, Мужчина и жена в Америке: A History (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000), 101; Stanley, 138–48, 146–47.

544

Там же, 156–66, цитата 166.

545

Уолтер Лихт, Индустриализация Америки в девятнадцатом веке (Балтимор, MD: Johns Hopkins University Press, 1995), 184.

546

Джентц, 13.

547

Ричард Шнейров, Труд и городская политика: Class Conflict and the Origins of Modern Liberalism in Chicago, 1864–97 (Urbana: University of Illinois Press, 1998), 32–36; David R. Roediger and Philip S. Foner, Our Own Time: A History of American Labor and the Working Day (New York: Greenwood, 1989), 101–19; Jentz, 81–82, 86–90.

548

Дэвид Монтгомери, «Забастовки в Америке XIX века», История социальных наук 4, № 1 (1980): 94.

549

Адам-Макс Тучинский, Horace Greeley’s New-York Tribune: Социализм эпохи гражданской войны и кризис свободного труда (Итака, Нью-Йорк: Издательство Корнельского университета, 2009), 192–96; Джентц, 92–94.

550

Стивен Минц, Плот навоза: A History of American Childhood (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2004), 136; Jentz, 100–101.

551

Джентц, 100–110.

552

Там же, 94–97.

553

Коэн, 38–43; Джентц, 94–95.

554

Джентц, 106–10.

555

Дэвид А. Зондерман, Непростые союзники: Working for Labor Reform in Nineteenth-Century Boston (Amherst: University of Massachusetts Press, 2011), 11–18, 95; Cohen, 35–38.

556

Джентц, 19–24.

557

Там же, 23–24.

558

Уайт, 10–13.

559

Beckert, The Monied Metropolis, 243; Roy, 115–43.

560

Бенсел, 248–51.

561

Ричард Силла, «Федеральная политика, структура банковского рынка и мобилизация капитала в Соединенных Штатах, 1863–1913», Журнал экономической истории 29, нет. 4 (1969): 659–65; John A. James, Money and Capital Markets in Postbellum America (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1978), 9–10, 25, 27–28, 60–62, 67–71, 97–104, 118–21, 125–48, 234–35, 242–43.

562

Бенсел, 263–65; Силла, 678–85; Джеймс, 63.

563

Уайт, 75, 81–82.

564

Мори Клейн, Жизнь и легенда Джея Гулда (Балтимор, MD: Johns Hopkins University Press, 1986), 99–115; Макфили, 320–31.

565

Макфили, 320–29; Клейн, 80–81, 102–15.

566

Мори Клейн, Генезис индустриальной Америки, 1870–1920 (Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 2007), 106–7; Рой, 41–77.

567

Чарльз Фрэнсис Адамс, Главы Эри и другие эссе, изд. Генри Адамс и Фрэнсис Амаса Уолкер (Нью-Йорк: Х. Холт, 1886, ориг. изд. 1869), 335.

568

Рой, 98–109; Уайт, 67–69.

569

Коллис П. Хантингтон — У. У. Стоу, 8 февраля 1893 г. (ошибочно датировано 1894 г.), в коллекции Коллиса П. Хантингтона, 1856–1901 гг.

570

Колтон — К. П. Хантингтону, 23 мая 1877 г., в книге «Осьминог говорит: The Colton Letters», ed. David Douty Colton, Collis Potter Huntington, and Salvador A. Ramirez (Carlsbad, CA: Tentacled Press, 1992), 36.

571

Henry V. Poor, Poor’s Manual of Railroads, ed. Henry V. Poor (New York: H. V. & H. W. Poor; [etc., etc.], 1868), 226–29.

572

Альфред Д. Чандлер, «Видимая рука: The Managerial Revolution in American Business» (Cambridge, MA: Belknap Press, 1977), 104–21.

573

Коллис П. Хантингтон, рассказанный Чарльзу Нордхоффу, «Автобиографический очерк», в Collis P. Huntington Papers, 1856–1901, 61.

574

Скотт Рейнольдс Нельсон, Steel Drivin Man: John Henry, the Untold Story of an American Legend (New York: Oxford University Press, 2006), 41–58.

575

Dattel, 227; Nelson, Steel Drivin’ Man, 41–58; William Alan Blair, With Malice toward Some: Treason and Loyalty in the Civil War Era (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014), 245–51; Richard White, «Outlaw Gangs of the Middle Border: Американские социальные бандиты», Western Historical Quarterly 12, no. 4 (1981).

576

Nelson, Steel Drivin’ Man, 41–58.

577

Эндрю Л. Слэп, Гибель Реконструкции: The Liberal Republicans in the Civil War Era (New York: Fordham University Press, 2006), 164–72.

578

Например, Philip J. Ethington, The Public City: The Political Construction of Urban Life in San Francisco, 1850–1900 (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), 249–65.

579

Paul Kleppner, The Third Electoral System, 1853–1892: Parties, Voters, and Political Cultures (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979), 148–197; Michael E. McGerr, The Decline of Popular Politics: The American North, 1865–1928 (New York: Oxford University Press, 1986), 13–14; Richard Hofstadter, The American Political Tradition (New York: Knopf, 1948, Vintage Books ed. 1954), 173.

580

Джин Х. Бейкер, Дела партии: The Political Culture of Northern Democrats in the MidNineteenth Century (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1983), 261–316; McGerr, 25–33, 64–65; Kleppner, 46–47; Ethington, 232–35.

581

Stephen Skowronek, Building a New American State: The Expansion of National Administrative Capacities, 1877–1920 (Cambridge: Cambridge University Press, 1982), 19–21, 26, 28–31; McGerr, 25–33.

582

Уильям С. Макфили, Грант: A Biography (New York: Norton, 1981), 384–94.

583

Марк В. Саммерс, The Ordeal of the Reunion: A New History of Reconstruction (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014), 327–35.

584

Мори Клейн, Union Pacific (Garden City, NY: Doubleday, 1987), 291; Ричард Уайт, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 63–64.

585

Там же, 64–65.

586

Этот рассказ взят из моей книги Railroaded, 93–133; Mark W. Summers, The Era of Good Stealings (New York: Oxford University Press, 1993), 109.

587

Уайт, 65–66.

588

Герберт Ховенкамп, Предпринимательство и американское право, 1836–1937 (Кембридж, MA: Harvard University Press, 1991), 156–58; Джордж Х. Миллер, Железные дороги и законы Грейнджера (Мэдисон: University of Wisconsin Press, 1971), 164–65.

589

Miller, passim, особенно 161–68; Thomas A. Woods, Knights of the Plow: Oliver H. Kelley and the Origins of the Grange in Republican Ideology (Ames: Iowa State University Press, 1991), 150–51.

590

Стандартным описанием Грейнджеров остается Миллер; Edward Winslow Martin (псевд. James Dabney McCabe), History of the Grange Movement; or, the Farmer’s War against Monopolies… (Chicago: National Publishing Co., 1874), 6; Woods, 160–64; Hal S. Barron, Mixed Harvest: The Second Great Transformation in the Rural North, 1870–1930 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1997), 109–11.

591

Вудс, 148.

592

Там же, 139–49.

593

Марк Хопкинс — Коллису П. Хантингтону, 4 февраля 1873 г., в Collis P. Huntington Papers, 1856–1901 (Sanford, NC: Microfilming Corporation of America, 1978–79), ser. 1, р. 5; White, 109–10.

594

Уайт, 93–133.

595

Summers, The Ordeal of the Reunion, 316, 325, 336.

596

White, 62–66, 82–83; Nelson, 167–68; Henry Adams, The Education of Henry Adams: An Autobiography (New York: Heritage Press, 1942, ориг. изд. 1918), 252–53.

597

Уайт, 65–77.

598

Уайт, 65–66.

599

Scott Nelson, A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters (New York: Knopf, 2012), 161–63.

600

Там же, 161–63; William Cronon, Nature’s Metropolis: Chicago and the Great West (New York: Norton, 1991), 97–147.

601

Нельсон, 161–63.

602

Историческая статистика Соединенных Штатов Америки с древнейших времен до наших дней: Millennial Edition, ed. Скотт Зигмунд Гартнер, Сьюзан Б. Картер, Майкл Р. Хейнс, Алан Л. Олмстед, Ричард Сатч и Гэвин Райт (Нью-Йорк: Cambridge University Press, 2006), 4: 920, Инвестиции в железнодорожную недвижимость… таблица Df 891–900; White, 78–79; Standard, Oct. 24, 1874, The Newspaper Cuttings Files of the Council of Foreign Bondholders in the Guildhall Library, London (East Ardsley, UK: EP Microform, 1975), р. 219; National Car Builder, цитируется в Railway Age (New York [etc.]: Simmons-Boardman Publishing Corp. [etc.]), 343; «Капитал и расширение железных дорог», Bankers Magazine and Statistical Register (American Antiquarian Society; Oct. 1876), 279; Ralston Lees & Waller to Mills, and Bell, Dec. 7, 1872, Lees & Waller to Bell, Dec. 9, 1872, in William Chapman Ralston Correspondence, 1864–75 (Bancroft Library, UC Berkeley).

603

Уайт, 65–84.

604

Там же, 56–57, 81–84; Sven Beckert, The Monied Metropolis: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), 152.

605

Уайт, 81–82.

606

Ирвин Унгер, Эра зеленого доллара: A Social and Political History of American Finance, 1865–1879 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1964), 164–65, 190–94, 213–15; Summers, Ordeal of the Union, 336.

607

Unger, 213–15.

608

Уолтер Т. К. Нуджент, Деньги и американское общество, 1865–1880 (Нью-Йорк: Фри Пресс, 1968), 72–93; 140–71; Унгер, 328–31.

609

Сэмюэл ДеКанио, Демократия и истоки американского регулирующего государства (Нью-Хейвен, КТ: Издательство Йельского университета, 2015), 92–120.

610

ДеКанио, 92–120.

611

Там же, 92–120.

612

Уайт, 83–84.

613

Джонатан Леви, Freaks of Fortune: The Emerging World of Capitalism and Risk in America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012), 126–36; White, 81–82.

614

Levy, 126–36; Robert E. Gallman, «Growth and Change», in The Cambridge Economic History of the United States, ed. Стэнли Л. Энгерман и Роберт Э. Галлман (Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 1996), 39–45.

615

Уильям Дин Хоуэллс, Годы моей юности и три эссе (Блумингтон: Издательство Университета Индианы, 1975), 125–26.

616

Леви, 139–44; Уайт, 83.

617

London Times, 3 февраля 1876 г., Newspaper Cutting Files, v. 6: 88, р. 221; White, 83–84.

618

Уайт, 85.

619

Уайт, 82–85.

620

White, 82–87; Samuel Rezneck, «Distress, Relief, and Discontent in the United States During the Depression of 1873–78», Journal of Political Economy 58, no. 6 (1950): 495; Nicolas Barreyre, «The Politics of Economic Crises: The Panic of 1873, the End of Reconstruction, and the Realignment of American Politics», Journal of the Gilded Age and Progressive Era 10, no. 4 (2011): 408; Joseph Davis, «An Annual Index of U.S. Industrial Production: 1790–1915», Quarterly Journal of Economics 119, no. 4 (2004), особенно 1203; Arthur Twining Hadley, Railroad Transportation Its History and Its Laws (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1886), 70–71.

621

Unger, 226–28; Economic Cycle Dating Committee of NBER, «Business Cycle Expansions and Contractions». NBER, http://www.nber.org/cycles.html; Davis; Rosanne Currarino, The Labor Question in America: Economic Democracy in the Gilded Age (Urbana: University of Illinois Press, 2011), 88–89; White, 82–83; Rezneck, 495–96; Alexander Keyssar, Out of Work: The First Century of Unemployment in Massachusetts (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), 4–8; Barreyre, 407–8.

622

Кейссар, 1–8, 11–14, 17–18.

623

Там же, 1–2, 14–16.

624

Там же, 1–8, 15–16, 50.

625

Там же, 37, 50–52, 62–69.

626

Стефан Тернстром, Бедность и прогресс: Social Mobility in a Nineteenth Century City (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1964), 136; Keyssar, 143.

627

Кейссар, 143–66.

628

Thernstrom, 85–104; Todd DePastino, Citizen Hobo: How a Century of Homelessness Shaped America (Chicago: University of Chicago Press, 2003), 5, 15–17.

629

DePastino, 5, 15–17; Rezneck, 495–96; A. J. Millard, Edison and the Business of Innovation (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1990), 31.

630

Кеннет Л. Кусмер, Down and Out, on the Road: The Homeless in American History (New York: Oxford University Press, 2002), 37–39; DePastino, 17–29; «The Tramp and Strike Question: Часть лекции, предложенной (но так и не прочитанной)», в Walt Whitman, Complete Prose Works (Philadelphia: David McKay, 1897), 330.

631

Kusmer, 40–45, 49–52; Frank Tobias Higbie, Indispensable Outcasts: Hobo Workers and Community in the American Midwest, 1880–1930 (Urbana: University of Illinois Press, 2003), 1–10, 25–26; Keyssar, 130–42.

632

Higbie, 1–10, 25–26; DePastino, 19–23; Keyssar, 130–42; Louise Carroll Wade, Chicago’s Pride: The Stockyards, Packingtown, and Environs in the Nineteenth Century (Urbana: University of Illinois Press, 1987), 115; Robert A. Margo, «Wages and Wage Inequality», in Historical Statistics of the United States, Earliest Times to the Present: Millennial Edition, 2–44.

633

Джереми Атак, Новый экономический взгляд на американскую историю: От колониальных времен до 1940 года, ред. Peter Passell and Susan Lee, 2nd ed. (New York: Norton, 1994), 14–18.

634

«Реальный ВВП США на душу населения в 1870–2001 годах», blogspot.com, http://socialdemocracy 21stcentury.blogspot.com/2012/09/us-real-per-capita-gdp-from–18702001.html; Angus Maddison, ed., The World Economy (Paris: Центр развития Организации экономического сотрудничества и развития, 2006), 187, Приложение A, таблица 1–e.

635

Саммерс, Эпоха хороших краж, 92–98, 184–91.

636

Баррейр, 409; Куррарино, 17–18, 20.

637

Баррейр, 403–23.

638

Unger, 235–44; Barreyre, 414–15; Michael F. Holt, By One Vote: The Disputed Presidential Election of 1876 (Lawrence: University Press of Kansas, 2008), 16–17.

639

Barreyre, 415ff.; Holt, 16; Unger, 240–44.

640

Barreyre, 415ft.; Unger, 240–44.

641

Holt, 16; Peter Argersinger, «The Transformation of American Politics: Political Institutions and Public Policy, 1865–1910», in Contesting Democracy: Substance and Structure in American Political History, 1775–2000, ed. Byron E. Shafer and Anthony J. Badger (Lawrence: University Press of Kansas, 2001), 121–24, 126–27; Gretchen Ritter, Goldbugs and Greenbacks: The Antimonopoly Tradition and the Politics of Finance in America (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), 129–35, цитаты 32.

642

Генри Джордж, «Речь, произнесенная в Сан-Франциско во время президентских выборов 1876 года», в Henry George Papers (New York: New York Public Library, n.d.), 66–67.

643

Майкл Перман, Дорога к искуплению: Southern Politics, 1869–1879 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1984), 228–31; Eric Foner, Reconstruction: America’s Unfinished Revolution, 1863–1877 (New York: Harper & Row, 1988), 535–36.

644

Уайт, 120; Перман, 135–77; Фонер, 547–48.

645

Белый, 120.

646

Дэвид Зиверт Лавендер, Великий Убедитель (Нивот: Издательство Университета Колорадо, 1998, 1970), 253, 271; Скотт Рейнольдс Нельсон, Железные конфедерации: Southern Railways, Klan Violence, and Reconstruction (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999), 140–63.

647

Nelson, Iron Confederacies, 138–78.

648

Уайт, 109–33.

649

Gregory Downs, After Appomattox: Military Occupation and the Ends of War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015), 58–61, 69, 80–81, 86–87.

650

Нелл Ирвин Пейнтер, Исходники: Black Migration to Kansas after Reconstruction (New York: Knopf, 1976), 33–34, 71–81; Steven Hahn, A Nation under Our Feet: Black Political Struggles in the Rural South, from Slavery to the Great Migration (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2003), 122–23.

651

Отборочный комитет Сената США, «Отчет и показания Отборочного комитета Сената США по расследованию причин переселения негров из южных штатов в северные» (Вашингтон, округ Колумбия: ГПУ США, 1880), 2: 193; Hahn, 319–20; Downs, 27, 78–79.

652

LeeAnna Keith, The Colfax Massacre: The Untold Story of Black Power, White Terror, and the Death of Reconstruction (New York: Oxford University Press, 2008), 27, 78–79.

653

Кит, 125–52.

654

Там же, 125–52; Frank Joseph Wetta, The Louisiana Scalawags: Politics, Race, and Terrorism During the Civil War and Reconstruction (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2012), 141–42; Foner, 530–31, 550.

655

Perman, 159–60; James T. Otten, «The Wheeler Adjustment in Louisiana: Национальные республиканцы начинают переоценивать свою политику реконструкции», История Луизианы: Журнал Луизианской исторической ассоциации 13, нет. 4 (1972): 355–56; Foner, 526, 551; Keith, 111–50; Charles W. Calhoun, Conceiving a New Republic: The Republican Party and the Southern Question, 1869–1900 (Lawrence: University Press of Kansas, 2006), 48–52; U.S. Senate, Report and Testimony, 2: 207; Wetta, 141–43.

656

Фонер, 551–56; Кит, 117–18, 131–52; Калхун, 60–69, 76; Пейнтер, 79; Оттен, 359–60; Сенат США, доклад и показания, 2: 128; Перман, 159, 161.

657

Перман, 161–64; Калхун, 55–78.

658

Уильям Е. Нельсон, Четырнадцатая поправка: From Political Principle to Judicial Doctrine (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988), 148–65; Keith, 135; Ronald M. Labbe and Jonathan Lurie, The Slaughterhouse Cases: Регулирование, реконструкция и Четырнадцатая поправка (сокращенное издание), ред. Jonathan Lurie (Lawrence: University Press of Kansas, 2005), 1–11.

659

Labbe and Lurie, xiii, 7–8, 174–77; Nelson, 151–81.

660

Лаббе и Лури, 128–29, 134, 140.

661

Там же, 98–100; W. E. Nelson, 155–56.

662

Labbe and Lurie, 146–47.

663

Лаббе и Лури, 149–55; У. Э. Нельсон, 162–64.

664

Labbe and Lurie, 155–56; W. E. Nelson, 161–62.

665

Labbe and Lurie, 156–59.

666

Фонер, 530–31.

667

Майкл Кент Кертис, No State Shall Abridge: The 14th Amendment and the Bill of Rights (Durham, NC: Duke University Press, 1986), 178–80; Foner, 530–31.

668

Кертис, 178–80; Кит, 155–57.

669

Foner, 532–34; Perman, 139–42.

670

Foner, 533–34, 553–56; Calhoun, 71–79; Heather Cox Richardson, The Death of Reconstruction: Race, Labor, and Politics in the Post-Civil War North, 1865–1901 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001), 125–52.

671

Многое из нижеследующего взято из White, 109–33; Paul W. Gates, History of Public Land Law Development (Washington, DC: [for sale by the Superintendent of Documents, U.S. GPO], 1968), 381, 458–60.

672

Цитируется в статье Peter Karsten, «Supervising the ‘Spoiled Children of Legislation’: Judicial Judgments Involving Quasi-Public Corporations in the Nineteenth Century», American Journal of Legal History 41, no. 3 (July 1997), 322.

673

Перман, 161; Макфили, 404; Калхун, 54–57.

674

Луи Симонин, Французский взгляд на Большую международную выставку 1876 года, представляющий собой графическое описание с критикой и замечаниями, изд. Samuel H. Needles (Philadelphia: Glaxton, Remsen & Haffelfinger, 1877), 1, 13, 61; Robert W. Rydell, All the World’s a Fair: Visions of Empire at American International Expositions, 1876–1916 (Chicago: University of Chicago Press, 1984), 14, 18–19, 21–22.

675

Rydell, 10–11; Albert J. Churella, The Pennsylvania Railroad (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2013), 450–51.

676

Симонин, 31.

677

Там же, 49.

678

Там же, 24–25, 37, 52, 59, 62, 64–67.

679

Simonin, 56; W. D. Howells, «A Sennight of the Centennial», Atlantic Monthly (1876), 103.

680

Клайд А. Милнер, «С добрыми намерениями: Quaker Work among the Pawnees, Otos, and Omahas in the 1870s» (Lincoln: University of Nebraska Press, 1982), 1–26; Francis Paul Prucha, The Great Father: The United States Government and the American Indians (Lincoln: University of Nebraska Press, 1984), 1: 480–83, 512–15.

681

Там же, 1: 512–14; Francis Paul Prucha, American Indian Policy in Crisis: Christian Reformers and the Indian, 1865–1900 (Norman: University of Oklahoma Press, 1976), 51–52; Paul Andrew Hutton, Phil Sheridan and His Army (Lincoln: University of Nebraska Press, 1985), 113–17, 186–200.

682

H. Крейг Майнер, Конец индейского Канзаса: Исследование культурной революции, 1854–1871, ред. William E. Unrau (Lawrence: Regents Press of Kansas, 1978), 27–34, 121–32; Prucha, The Great Father, 527–34; Paul W. Gates, Fifty Million Acres: Conflicts over Kansas Land Policy, 1854–1890 (New York: Atherton Press, 1966), 194–229.

683

Prucha, American Indian Policy in Crisis, 41–46, 58–60; Mark W. Summers, The Era of Good Stealings (New York: Oxford University Press, 1993), 196–97, 268–69; Elliott West, The Last Indian War: The Nez Perce Story (New York: Oxford University Press, 2009), 101–13.

684

Брайан В. Диппи, Исчезающий американец: White Attitudes and U.S. Indian Policy (Lawrence: University Press of Kansas, 1991), 10–11, 120–24.

685

C. Джозеф Генетин-Пилава, Кривые тропы к аллотам: The Fight over Federal Indian Policy after the Civil War (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2012), 73–90; Frederick E. Hoxie, This Indian Country: American Indian Activists and the Place They Made (New York: Penguin, 2012), 1–11, 119–238; Prucha, American Indian Policy in Crisis, 44.

686

Марго Дж. Андерсон, Американская перепись населения: A Social History (New Haven, CT: Yale University Press, 1988), 78, 88–90; James Phinney Munroe, A Life of Francis Amasa Walker (New York: H. Holt, 1923), 110–27; F. A. Walker, «The Indian Question», North American Review 116, no. 239 (1873).

687

Уокер, 337.

688

Эллиотт Уэст, «Оспариваемые равнины: Indians, Goldseekers, & the Rush to Colorado» (Lawrence: University Press of Kansas, 1998), 271–307; Walker, 353.

689

Уокер, 348, 77.

690

Там же, 345–46, 347–54, 355.

691

Там же, 358–62.

692

Уокер, 355, 376–77, 385–87.

693

Там же, 388.

694

John G. Neihardt, Black Elk Speaks (Lincoln: University of Nebraska Press, 1979, orig. ed. 1932), 267.

695

Джон Бизон, «К американской публике», изд. Библиотека Ньюберри, Графф 234 (Форт Гибсон, Индийская территория, 1874 г.); Hoxie, 99–141.

696

Prucha, The Great Father, 491–92; Prucha, Indian Policy in Crisis, 381–82; Hoxie, 141.

697

Ричард Уайт, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 83–87; Gerald Berk, Alternative Tracks: The Constitution of American Industrial Order, 1865–1917 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1994), 38.

698

West, The Contested Plains, 69–72, 233–35; Andrew C. Isenberg, The Destruction of the Bison: An Environmental History, 1750–1920 (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 1–122.

699

Ричард Уайт, «Животные и предпринимательство», в Оксфордской истории американского Запада, изд. Clyde A. Milner, Carol A. O’Connor, and Martha A. Sandweiss (New York: Oxford University Press, 1994), 237, 248–49; Isenberg, 131–36.

700

Isenberg, 130–40; West, The Contested Plains, 39–41, 69–70, 72–73.

701

Pekka Hämäläinen, The Comanche Empire (New Haven, CT: Yale University Press, 2008), 320; West, The Contested Plains, 39–41, 69–70, 72–73; Richard White, The Roots of Dependency: Subsistence, Environment, and Social Change among the Choctaws, Pawnees, and Navajos (Lincoln: University of Nebraska Press, 1983), 206–7.

702

Хамалайнен, 334–36.

703

Гэри Клейтон Андерсон, Этнические чистки и индейцы: The Crime That Haunts America (Norman: University of Oklahoma Press, 2014), 278–81; Hämäläinen, 335–36.

704

Хамалайнен, 335–41; Г. К. Андерсон, 280–84.

705

G. C. Anderson, 285–87; Hämäläinen, 338–41.

706

G. C. Anderson, 289–309; Jeffrey Ostler, The Plains Sioux and U.S. Colonialism from Lewis and Clark to Wounded Knee (Cambridge: Cambridge University Press, 2004), 51–54.

707

Ричард Уайт, «Завоевание Запада: The Expansion of the Western Sioux in the Eighteenth and Nineteenth Centuries», Journal of American History 65, no. 2 (1978); G. C. Anderson, 292–93.

708

G. C. Anderson, 289–93; Catherine Franklin, «Black Hills and Bloodshed: Армия США и вторжение на земли лакота, 1868–1876», Монтана: Журнал западной истории 63, № 2 (2013): 31–32; Prucha, American Indian Policy in Crisis, 108–11.

709

Франклин, 34–35.

710

Г. К. Андерсон, 295–96, 298–301; Франклин, 36, 38.

711

Бенджамин Мэдли, Американский геноцид: The United States and the California Indian Catastrophe (New Haven, CT: Yale University Press, 2016), 333–35.

712

Г. К. Андерсон, 296–300; Франклин, 38–40.

713

Prucha, American Indian Policy in Crisis, 170–71; G. C. Anderson, 297–300.

714

Управление по делам индейцев США, «Ежегодный отчет комиссара по делам индейцев министру внутренних дел за 1875 год» (Вашингтон, округ Колумбия: ГПО США, 1875), 11.

715

Рэймонд Дж. ДеМэлли, ред., Шестой дед: Black Elk’s Teachings Given to John G. Neihardt (Lincoln: University of Nebraska Press, 1984); тщательно продуманную оценку рассказа Нейхардта о Черном Лосе см. в Neihardt, Black Elk Speaks, 91–92.

716

Роберт М. Атли, Индейская граница американского Запада, 1846–1890 (Альбукерке: Издательство Университета Нью-Мексико, 1984), 183–84; Нейхардт, Черный Лось говорит, 105–6; Т. Дж. Стайлз, Испытания Кастера: A Life on the Frontier of a New America (New York: Knopf, 2015), 441–47.

717

Neihardt, Black Elk Speaks, 105; Robert V. Hine and John Mack Faragher, The American West: An Interpretative History (New Haven, CT: Yale University Press, 2000), 254.

718

Neihardt, Black Elk Speaks, 105–13; Utley, 184; Ostler, 62–63.

719

«Друзья Литтл-Бигхорна», «Список солдат, офицеров и гражданских лиц при Литтл-Бигхорне», http://www.friendslittlebighorn.com/7th%2 °Cav%20Muster%20Rolls.htm.

720

Остлер, 66–105.

721

Ричард Слоткин, Роковая среда: The Myth of the Frontier in the Age of Industrialization, 1800–1890 (New York: Atheneum, 1986), 53; Richard White, «Frederick Jackson Turner and Buffalo Bill», in James Grossman, ed., The Frontier in American Culture: Выставка в Библиотеке Ньюберри, 26 августа 1994 — 7 января 1995 (Чикаго: Библиотека Ньюберри, 1994), 7–65.

722

Луис С. Уоррен, «Америка Буффало Билла: William Cody and the Wild West Show» (New York: Knopf, 2005), 117–22, 168–73.

723

Управление по делам индейцев США, «Ежегодный отчет комиссара по делам индейцев министру внутренних дел за 1876 год» (Вашингтон, округ Колумбия: ГПО США, 1876), xi-xiv.

724

Уильям С. Макфили, Грант: A Biography (New York: Norton, 1981), 421–23; Eric Foner, Reconstruction: America’s Unfinished Revolution, 1863–1877 (New York: Harper & Row, 1988), 558–63.

725

Майкл Ф. Холт, «Одним голосом: спорные президентские выборы 1876 года» (Лоуренс: Издательство Канзасского университета, 2008), 47.

726

Сенат США, Комитет Южной Каролины, «Свидетельство о лишении избирательного права в Южной Каролине на выборах 1875 и 1876 годов» в «Разных документах Сената Соединенных Штатов за вторую сессию Сорок четвертого Конгресса» (Вашингтон: ГПО США, 1877), 712, 734; Stephen Budiansky, The Bloody Shirt: Terror after Appomattox (New York: Viking, 2008), 221–54; Foner, 570–71.

727

Симонин, 61, 62, 68–69.

728

J. С. Ингрэм, Centennial Exposition Described and Illustrated: Being a Concise and Graphic Description of This Grand Enterprise Commemorative of the First Centennary [sic] of American Independence (Philadelphia: Hubbard Bros., 1876), 97, 157–90; Simonin, 18–22; John Maass, The Glorious Enterprise: Centennial Exhibition of 1876 and H. J. Schwarzmann, Architect-in-Chief ([Watkins Glen, NY: ] published for the Institute for the Study of Universal History Through Arts and Artifacts, by the American Life Foundation, 1973), figs. 34, 35; Rydell, 15–16.

729

Райделл, 15.

730

Kevin Kenny, Making Sense of the Molly Maguires (New York: Oxford University Press, 1998), 242–44.

731

Ливингстон, 102.

732

Гарольд Г. Ваттер, Стремление к индустриальной зрелости: The U. S. Economy, 1860–1914 (Westport, CT: Greenwood Press, 1975), 62; William Cronon, Nature’s Metropolis: Chicago and the Great West (New York: Norton, 1991), 148–207; Льюис Мамфорд, позаимствовав термин у Патрика Геддеса, популяризировал его; Mumford, Technics and Civilization (Chicago: University of Chicago Press, 2010, изд. 1934), 15!?

733

Кристофер Джонс, «Ландшафт энергетического изобилия: Anthracite Coal Canals and the Roots of American Fossil Fuel Dependence, 1820–1860», Environmental History 15, no. 3 (2010), 449–84.

734

Там же.

735

Grace Palladino, Another Civil War: Labor, Capital, and the State in the Anthracite Regions of Pennsylvania, 1840–68 (Urbana: University of Illinois Press, 1990), особенно 8–14; Clifton K. Yearley, Enterprise and Anthracite: Economics and Democracy in Schuylkill County, 1820–1875 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1961), 15; Kenny, 120–22.

736

Кенни, 126–28.

737

Годли, 174.

738

Там же, 175–91; Richard G. Healey, The Pennsylvania Anthracite Coal Industry, 1860–1902: Economic Cycles, Business Decision-Making and Regional Dynamics (Scranton, PA: University of Scranton Press, 2007), 220–24, 226; Kenny, 129.

739

Yearley, 197–211; Healey, 232–33.

740

Годли, 197–211; Хили, 132, 232–33; Кенни, 141–43, 150–51.

741

Healey, 258–65; Yearley, 209–13, 236–48; Kenny, 168–81.

742

Кенни, 85–111, 143.

743

Палладино, 8–14; Кенни, 7–10.

744

Wayne G. Broehl, The Molly Maguires (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1964), 86–87, 118, 152–79; Kenny, 74–75, 85–111.

745

Broehl, 94, 131; Kenny, 154–57.

746

Гарольд В. Ауранд, От Молли Магуайерс до Объединенных шахтеров: The Social Ecology of an Industrial Union, 1869–1897 (Philadelphia: Temple University Press, 1971), 96–110; Kenny, 186–202, 213–76.

747

Aurand, 24–26; Kenny, 213–44.

748

«Смерть Франклина Б. Гоуэна», Railway World (21 декабря 1889 г.): 1206.

749

F. P. Dewees, Molly Maguires: The Origin, Growth, and Character of the Organization (New York: Burt Franklin, 1877), 124–25.

750

Симонин, 24–25, 44–46.

751

Генри Уорд Бичер, «Прогресс мысли в церкви», North American Review 135, no. 309 (1882): 104; John T. McGreevy, Catholicism and American Freedom: A History (New York: Norton, 2003), 116.

752

Jon Gjerde and S. Deborah Kang, Catholicism and the Shaping of Nineteenth-Century America (Cambridge: Cambridge University Press, 2012), xiv-xvi, 11, 13; David M. Emmons, Beyond the American Pale: The Irish in the West, 1845–1910 (Norman: University of Oklahoma Press, 2010), 49–51, 56–57; McGreevy, 33–37.

753

McGreevy, 75, 90–105; Emmons, 49–57.

754

Макгриви, 118–24.

755

Стивен К. Грин, Библия, школа и конституция: The Clash That Shaped Modern Church-State Doctrine (New York: Oxford University Press, 2012), 14–15, 21–22, 27–32, 44–46.

756

Грин, 96, 107–8.

757

Макгриви, 112–18, Грин, 139–40.

758

Грин, 137–42.

759

Там же, 99, 128.

760

Там же, 93–135, цитата судьи Уэлча 132.

761

Макгриви, 91–93.

762

Грин, 179–80, 187–94, 212–23.

763

Там же, 179–80, 193–95, 201–23; Holt, 65–66.

764

Макгриви, 114.

765

Holt, 60–65, 139–41.

766

Макгриви, 116.

767

Сэмюэл ДеКанио, «Государственная автономия и американское политическое развитие: Как массовая демократия способствовала государственной власти», Studies in American Political Development 19 (Fall 2005): 121–25; Michael F. Holt, By One Vote: The Disputed Presidential Election of 1876 (Lawrence: University Press of Kansas, 2008), 23–25.

768

Holt, 23–25.

769

ДеКанио, 123–35; Холт, 60, 65, 139–44.

770

Кеннет Шуйлер Линн, Уильям Дин Хоуэллс: An American Life (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1971), 195–96; William Alexander, William Dean Howells: Реалист как гуманист (Нью-Йорк: Б. Франклин, 1981), 1–2.

771

ДеКанио, 134; Холт, 75–77, 87–88.

772

Holt, 96–112; James J. Connolly, An Elusive Unity: Urban Democracy and Machine Politics in Industrializing America (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010), 49–52.

773

Холт, 68, 70, 102–18.

774

Holt, 70, 129–56; Eric Foner, Reconstruction: America’s Unfinished Revolution, 1863–1877 (New York: Harper & Row, 1988), 567–68; Charles W. Calhoun, Conceiving a New Republic: The Republican Party and the Southern Question, 1869–1900 (Lawrence: University Press of Kansas, 2006), 98–103.

775

Holt, 150–51.

776

Там же, 150–51, 166–67, 169.

777

Уильям Дин Хоуэллс, Очерк жизни и характера Резерфорда Б. Хейса (Нью-Йорк: Hurd and Houghton, 1876), 152; Резерфорд Б. Хейс, «Инаугурационная речь Резерфорда Б. Хейса», 5 марта 1877 года, в проекте «Авалон»: Документы в области права, истории и дипломатии, юридический факультет Йельского университета, юридическая библиотека Лилиан Голдман, http://avalon.law.yale.edu/19th_century/hayes.asp.

778

Howells, 121–24.

779

Holt, 152–76.

780

Holt, 165–73.

781

Там же, 204–10; Foner, 575–79; Blight, 135–39.

782

Грегори П. Даунс, «Мексиканизация американской политики: Транснациональный путь Соединенных Штатов от гражданской войны к стабилизации», Американское историческое обозрение (2012): 399–402, цитата 402. Полные описания кризиса можно найти в Calhoun, 105–36; Holt, 204–43.

783

Аллан Пескин, «Был ли компромисс 1877 года?». Journal of American History 60, № 1 (1973); Michael Les Benedict, «Southern Democrats in the Crisis of 1876–1877: A Reconsideration of Reunion and Reaction», Journal of Southern History 46, no. 4 (1980): 489–524.

784

Холт, 209–32, цитата 228; Калхун, 214–36.

785

Holt, 233–43.

786

Charles Richard Williams, ed., Diary and Letters of Rutherford Birchard Hayes, Nineteenth President of the United States ([Columbus]: Ohio State Archaeological and Historical Society, 1922), 3: 424–26; Holt, 241–43; Foner, 580–83; William S. McFeely, Grant: A Biography (New York: Norton, 1981), 441–44; Ari Arthur Hoogenboom, Rutherford B. Hayes: Warrior and President (Lawrence: University Press of Kansas, 1995), 295.

787

Дэвид М. Джордан, Роско Конклинг из Нью-Йорка: Voice in the Senate (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1971), 280.

788

Хугенбум, 295, 306.

789

Hoogenboom, 304–15; Calhoun, 139–40.

790

Хоуэллс, 145.

791

Хейс, «Инаугурационная речь Резерфорда Б. Хейса».

792

Hoogenboom, 305–15; Hans L. Trefousse, Rutherford B. Hayes (New York: Times Books, 2002), 91–92; Blight, 87–94, 135–39; Calhoun, 140–53.

793

Отборочный комитет Сената США, «Отчет и показания Отборочного комитета Сената США по расследованию причин переселения негров из южных штатов в северные» (Вашингтон, округ Колумбия: ГПУ США, 1880), 2: 156–57; Steven Hahn, A Nation under Our Feet: Black Political Struggles in the Rural South, from Slavery to the Great Migration (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2003), 319–20.

794

Марк В. Саммерс, The Ordeal of the Reunion: A New History of Reconstruction (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014), 385–88; Hoogenboom, 306; David W. Blight, Frederick Douglass (New York: Simon & Schuster, forthcoming), chap. 26; Michael Perman, The Road to Redemption: Southern Politics, 1869–1879 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1984), 264–70; William McFeely, Frederick Douglass (New York: W.W. Norton, 1991), 289–93.

795

Hoogenboom, 304–5; Calhoun, 161–66.

796

Holt, 210–36, 580–83; Foner, 105–36; Calhoun, 149–52; Wesley Hiers, «Party Matters: Расовая замкнутость в Соединенных Штатах XIX века», История социальных наук 37, № 2 (2013): 255–308.

797

Эллиот Уэст, «Последняя индейская война: история племени нез-персе» (Нью-Йорк: Oxford University Press, 2009), 69, 89–93, 106–7; Улисс С. Грант, «Восьмое ежегодное послание (5 декабря 1876 года)» (Центр Миллера, Университет Вирджинии, 2015).

798

West, 111–20; «Военные действия в Айдахо», Нью-Йорк Таймс, 29 июня 1877 года.

799

West, 186–229, quote 221.

800

Бенджамин Хой, «Стена многих высот: The Uneven Enforcement of the Canadian-United States Border» (Stanford, CA: Stanford University Press, 2015), 242; West, 230–82.

801

Hoy, 206–8, 243–67.

802

West, 283–302.

803

Альберт Дж. Чурелла, Пенсильванская железная дорога (Филадельфия: Издательство Пенсильванского университета, 2013), 389, 447, 471.

804

Pamela Walker Laird, Pull: Networking and Success since Benjamin Franklin (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006), 28–31, 35–36; David Nasaw, Andrew Carnegie (New York: Penguin Press, 2006), 151–54.

805

Рон Чернов, Титан: The Life of John D. Rockefeller, Sr. (New York: Random House,1998), 3–44, 49–50, 54–55, 66, 88.

806

Там же, 69–73.

807

Там же, 78–80, 109–17, 131, 223–24.

808

Там же, 111–12; Честер МакАртур Дестлер, «Стандард Ойл, дитя кольца Эри, 1868–1872. Шесть контрактов и письмо», Историческое обозрение долины Миссисипи 33, № 1 (1946): 89–120; Churella, 360–62.

809

Chernow, 130–48; Churella, 363–69.

810

Фраза «видимая рука» принадлежит Альфреду Чандлеру, из книги «Видимая рука: The Managerial Revolution in American Business» (Cambridge, MA: Belknap Press, 1977); Chernow, 143–48, 154.

811

Чернов, 149, 157–61, 170.

812

Там же, 161–68, 170–72.

813

Там же, 198–200.

814

Там же, 200–201; Churella, 456–58.

815

Churella, 477–78.

816

Scott Nelson, A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters (New York: Knopf, 2012), 177–78; Churella, 457–58, 461–67, 476–79; Chernow, 200–201.

817

Дэвид О. Стоуэлл, Улицы, железные дороги и Великая забастовка 1877 года (Чикаго: Издательство Чикагского университета, 1999) 1–11.

818

Чурелла, 477–80, 488.

819

Stowell, 1–8, 99, 104, 113–14, 124–26; Philip Sheldon Foner, The Great Labor Uprising of 1877 (New York: Monad Press, distributed by Pathfinder Press, 1977), 104; Michael A. Bellesiles, 1877: America’s Year of Living Violently (New York: New Press, 2010), 148–49; David O. Stowell, ed., The Great Strikes of 1877 (Urbana: University of Illinois Press, 2008), 2–3, 86–87.

820

Шелтон Стромквист, «„Наши права как рабочих“: Классовые традиции и коллективные действия в железнодорожном городке XIX века, Хорнеллсвилле, штат Нью-Йорк, 1869–82 гг»., в Stowell, ed., The Great Strikes of 1877, 68–69.

821

Томас А. Скотт, «Недавние забастовки», Североамериканское обозрение 125, № 258 (1877), 351–62; Нэнси Коэн, Реконструкция американского либерализма, 1865–1914 (Чапел Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 2002), 126–27.

822

Bellesiles, 150; Hoogenboom, 326–27.

823

Hoogenboom, 327–33; Роберт В. Брюс, 1877: Year of Violence (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1959), 73, 279–80.

824

Stowell, Streets, Railroads, and the Great Strike of 1877, 70–115; Stromquist, «„Our Rights as Working Men“», in Stowell, ed., The Great Strikes of 1877, 56.

825

Stowell, Streets, Railroads, and the Great Strike of 1877, 6–8, 19–25, 36, 66–69; Christine Meisner Rosen, The Limits of Power: Great Fires and the Process of City Growth in America (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), 168.

826

Марк Олдрич, Смерть на рельсах: American Railroad Accidents and Safety, 1828–1965 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2006), 2–4; Stowell, Streets, Railroads, and the Great Strike of 1877, 25–35, 70–115.

827

Ник Сальваторе, «Железнодорожники и Великая забастовка 1877 года: The View from a Small Midwest City», Labor History 21, no. 4 (1980): 522–45.

828

Bruce, 93–114; Bellesiles, 152–53; Stowell, ed., The Great Strikes of 1877, 3–4.

829

Stowell, ed., The Great Strikes of 1877, 5–7; Churella, 481–84, 485–86; Bruce, 121–27, 131–83.

830

Филип Шелдон Фонер, 103–6; Нелл Ирвин Пейнтер, Стоя у Армагеддона: The United States, 1877–1919 (New York: Norton, 1987), 15–24; Bruce, 312–14.

831

Филип Шелдон Фонер, 103–14.

832

Ричард Шнейров, «Великие волнения 1877 года в Чикаго: Классовая поляризация и демократическая политика», в Stowell, ed., The Great Strikes of 1877, 78–82, 82–85; Michael Kazin, American Dreamers: How the Left Changed a Nation (New York: Knopf, 2011), 87–89.

833

В Чикаго солдаты прибыли вовремя, чтобы сыграть активную роль. Bellesiles, 167–69; Schneirov, 86–96.

834

Майкл Казин, «Июльские дни в Сан-Франциско: Prelude to Kearneyism», in Stowell, ed., The Great Strikes of 1877, 136–38, 144–55; Jeffrey Haydu, Citizen Employers: Business Communities and Labor in Cincinnati and San Francisco, 1870–1916 (Ithaca, NY: ILR Press, 2008), 67–71.

835

Bruce, 255, 257, 259–60; Philip Sheldon Foner, 157–87.

836

Герберт Гутман, «Класс, статус и власть в обществе в американских промышленных городах XIX века» (Herbert Gutman, «Class, Status, and Community Power in Nineteenth-Century American Industrial Cities»): Paterson, New Jersey: «A Case Study», in Gutman, Work, Culture & Society in Industrializing America (New York: Vintage Books, 1977, orig. ed. 1966), 242–46.

837

Perry K. Blatz, «Philadelphia, Pittsburgh, and the Pennsylvania Riot Damage Law, 1834–1880», Pennsylvania History 78, no. 4 (Autumn 2011); Churella, 458, 489; Bruce, 301–3.

838

Hoogenboom, 334; Bruce, 300–301; Richard White, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 129–30; Churella, 491.

839

Уильям Мартин Армстронг, Э. Л. Годкин: A Biography (Albany: State University of New York Press, 1978), 138–39, 141; Calhoun, 144–59; Hoogenboom, 306, 352–56, 362, 435.

840

Hoogenboom, 359–63.

841

Там же, 352, 392.

842

Питер Аргерсингер, «Трансформация американской политики: Политические институты и государственная политика, 1865–1910 гг»., в Contesting Democracy: Substance and Structure in American Political History, 1775–2000, ed. Byron E. Shafer and Anthony J. Badger (Lawrence: University Press of Kansas, 2001), 119–20; «1885 Annual Report of the Postmaster General», ed. Post Office Department (Washington, DC: U.S. GPO, 1885), 229–30; Daniel P. Carpenter, The Forging of Bureaucratic Autonomy: Reputations, Networks, and Policy Innovation in Executive Agencies, 1862–1928 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001), 41–44; Ira M. Rutkow, James A. Garfield (New York: Times Books, 2006), 56–57.

843

Джордан, 209–11.

844

Николас Р. Паррилло, Против мотива прибыли: The Salary Revolution in American Government, 1780–1940 (New Haven, CT: Yale University Press, 2013), 21–23, 120, 183–86.

845

Паррильо, 17, 21, 135–37, 145–46, 162–63, 169–71, 380 n. 24.

846

Carpenter, 41–44; Rutkow, 56–57.

847

Чарльз У. Кэлхун, Победа меньшинства: Gilded Age Politics and the Front Porch Campaign of 1888 (Lawrence: University Press of Kansas, 2008), 23; Alyn Brodsky, Grover Cleveland: A Study in Character (New York: St. Martin’s Press, 2000), 30–31; Richard E. Welch, The Presidencies of Grover Cleveland (Lawrence: University Press of Kansas, 1988), 24.

848

Джонатан Оберт, «Рынок шестиствольного оружия: бои с оружием XIX века как экспертиза насилия», Исследования американского политического развития 28, № 1 (апрель 2014): 49–79.

849

Эндрю К. Изенберг, Уайатт Эрп: A Vigilante Life (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2013), 84, 88–89, 92–96, 162–67.

850

Parrillo, 119–20; Isenberg, 56–169, цитата 62.

851

Изенберг, 135–37.

852

Паррильо, 120–22, 133–34, 240–41, 255, 257–58, 274–76.

853

Parrillo, 129–40, 169–72, 191–206, 244–52, 284–85.

854

Николас Паррилло не считает платежи за содействие и либеральность чиновников при предоставлении общих ресурсов коррупцией как таковой; это был метод, предназначенный для достижения определенной цели. Там же, 21, 33–35, 226–52; Robin L. Einhorn, Property Rules: Political Economy in Chicago, 1833–1872 (Chicago: University of Chicago Press, 1991), 210–13, 227, 229; Louise W. Knight, Citizen: Jane Addams and the Struggle for Democracy (Chicago: University of Chicago Press, 2005), 297–99.

855

Hoogenboom, 351–56, 362–63, 370–71; Jordan, 279–87, 292–300.

856

Perman, 193–220.

857

Calhoun, Conceiving a New Republic, 156–59; Hoogenboom, 374–77.

858

Hoogenboom, 365–68.

859

J. Морган Куссер, «Закон об избирательных правах и две реконструкции», в книге «Противоречия в голосовании меньшинств: The Voting Rights Act in Perspective, ed. Bernard Grofman and Chandler Davidson» (Washington, DC: Brookings Institution, 1992), 149; Peter H. Argersinger, «New Perspectives on Election Fraud in the Gilded Age», Political Science Quarterly 100, no. 4 (1985): 680–86.

860

Calhoun, Conceiving a New Republic, 158–68; Hoogenboom, 393–402.

861

Calhoun, Conceiving a New Republic, 2–5, 171–72; Hiers, 280.

862

Герберт Ховенкамп, Предпринимательство и американское право, 1836–1937 (Кембридж, MA: Harvard University Press, 1991), 274; Джордж Х. Миллер, Железные дороги и законы Грейнджера (Мэдисон: University of Wisconsin Press, 1971), 172–93, особенно 188–89.

863

Hahn, 364–400.

864

Джейн Элизабет Дейли, Перед Джим Кроу: The Politics of Race in Postemancipation Virginia (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2000), 28–29.

865

Там же, 32–44, 48, 53.

866

Там же, 4547, 55–57.

867

Фрэнсис Пол Пруха, Великий отец: Правительство Соединенных Штатов и американские индейцы (Lincoln: University of Nebraska Press, 1984), 526–27, 558, 588–89; Hans L. Trefousse, Carl Schurz: A Biography (Knoxville: University of Tennessee Press, 1982), 237, 244.

868

Prucha, 543–44.

869

Там же, 595.

870

W. D. Howells to W. C. Howells, May 17, 1880, William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 2: 253; Lynn, 195.

871

Джеймс Д. Андерсон, Образование чернокожих на Юге, 1860–1935 (Чапел-Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 1988), 33–34.

872

Everett Arthur Gilcreast, Richard Henry Pratt and American Indian Policy, 1877–1906: A Study of the Assimilation Movement (New Haven, CT: Yale University Press, 1967), 24–38.

873

Calhoun, Conception a New Republic, 137–68; Robert J. Norrell, Up from History: The Life of Booker T. Washington (Кембридж, Массачусетс: Belknap Press of Harvard University Press, 2009), 29–40; Hiers, 287–94; Ричард Генри Пратт, «Отчет лейтенанта Р. Х. Пратта, специального агента по сбору индейской молодежи для обучения в Институте Хэмптона, Вирджиния», ред. 45 Исполнительный документ Палаты представителей Конгресса № 1, 3 сессия, серийный номер 1850 (1878); Eugene R. Dattel, Cotton and Race in the Making of America: The Human Costs of Economic Power (Чикаго: Ivan R. Dee, 2009), 264.

874

Ари Артур Хугенбум, Резерфорд Б. Хейс: воин и президент (Лоренс: Издательство Канзасского университета, 1995), 372–73.

875

Я взял этот аргумент из книги Ричарда Франклина Бенсела «Политическая экономия американской индустриализации, 1877–1900» (Кембридж: Cambridge University Press, 2000), 4–11 и passim.

876

Bensel, 370, 377–78, 382–83; Hoogenboom, 356–60.

877

Bensel, 367–70.

878

Там же, 382, 391–92.

879

Дуглас В. Стиплз, Демократия в отчаянии: The Depression of 1893, ed. David O. Whitten (Westport, CT: Greenwood Press, 1998), 29; Таблица Cc1–2 — Индексы потребительских цен, для всех товаров: 1774–2003, в Исторической статистике Соединенных Штатов, с древнейших времен до наших дней: Millennial Edition, ed. Scott Sigmund Gartner, Susan B. Carter, Michael R. Haines, Alan L. Olmstead, Richard Sutch, and Gavin Wright (New York: Cambridge University Press, 2006); Bensel, 356–57.

880

Бенсел, 366–67.

881

W. Эллиот Браунли, Федеральное налогообложение в Америке: Краткая история. Woodrow Wilson Center Series (Cambridge: Cambridge University Press, 2004), 36–38.

882

Дэвид Насоу, Эндрю Карнеги (Нью-Йорк: Penguin Press, 2006), 141, 148; Brownlee, 37; Bensel, 457, 489.

883

Бенсел, 458, 462–63, 466–67.

884

Brownlee, 36–38; Bensel, 488, 490–92.

885

Theda Skocpol, Protecting Soldiers and Mothers: The Political Origins of Social Policy in the United States (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1995), 116.

886

Дэниел П. Карпентер, Формирование бюрократической автономии: Reputations, Networks, and Policy Innovation in Executive Agencies, 1862–1928 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001), 50, 59–60; Skocpol, 114–23.

887

Скочпол, 115–24.

888

Там же, 124–28; Stuart McConnell, Glorious Contentment: The Grand Army of the Republic, 1865–1900 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1992), 15–32; Bensel, 462, 486.

889

Herbert Hovenkamp, Enterprise and American Law, 1836–1937 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1991), 112–13, 126, 128–30, 160; George H. Miller, Railroads and the Granger Laws (Madison: University of Wisconsin Press, 1971), 172–93, особенно 188–89; Paul Kens, Justice Stephen Field: Shaping Liberty from the Gold Rush to the Gilded Age (Lawrence: University Press of Kansas, 1997), 258–59; Bensel, 329–36, 344–49.

890

Джон П. Диггинс, Обещание прагматизма: Modernism and the Crisis of Knowledge and Authority (Chicago: University of Chicago Press, 1994), 22–23, 29–30, 65, 67; Henry Adams, Democracy (New York: Signet, 1961, первоначальное изд. 1880).

891

Натали Дыкстра, Кловер Адамс: A Gilded and Heartbreaking Life (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2012), 117–20; Adams, 17.

892

Патриция О’Тул, «Пятерка сердец»: An Intimate Portrait of Henry Adams and His Friends, 1880–1918 (New York: C. N. Potter, 1990), 120–22; Edward Chalfant, Better in Darkness: A Biography of Henry Adams: Его вторая жизнь, 1862–1891 (Hamden, CT: Archon Books, 1994), 128–29, 328–29; Adams, Democracy, 182.

893

Дэвид М. Джордан, Роско Конклинг из Нью-Йорка: Voice in the Senate (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1971), 80.

894

Пег А. Лампьер, Кейт Чейз и Уильям Спрэг: Politics and Gender in a Civil War Marriage (Lincoln: University of Nebraska Press, 2003), 25, 120–33, 150–52.

895

Там же, 130–83; Jordan, 313; Hoogenboom, 408.

896

Адамс, Демократия, 188–91.

897

Диггинс, 29–30; Чалфант, 398–99, 411–13, 475–76.

898

Чалфант, 329.

899

Hoogenboom, 423–31.

900

Уильям С. Макфили, Грант: A Biography (New York: Norton, 1981), 455–74; John Russell Young, Around the World with General Grant: A Narrative of the Visit of General U. S. Grant, Ex-President of the United States, to Various Countries in Europe, Asia, and Africa, in 1877, 1878, 1879. To Which Are Added Certain Conversations with General Grant on Questions Connected with American Politics and History, 2 vols. (New York: American News Co., 1879).

901

Young, 1: 26–27, 30–31, 74–75, 254–57, 365, 396–97, 408–9, 425–53, 622; о Гранте в Азии см. 2: 149–444.

902

Там же, 2: 263–67, 274, 279–308, 355–58, 452–57.

903

Там же, 1: 414–15, 581.

904

Там же, 2: 269–70.

905

Чарльз У. Кэлхун, «Задумывая новую республику: The Republican Party and the Southern Question, 1869–1900» (Lawrence: University Press of Kansas, 2006), 169–74.

906

Young, 2: 628.

907

Historical Statistics of the United States Colonial Times to 1970, Bicentennial ed. (Washington: U.S. Dept. of Commerce, Bureau of the Census, 1975), Table Ad136–148 — Immigrants, by country of last residence-Asia: 1820–1997; Beth Lew-Williams, The Chinese Must Go: Racial Violence and the Making of the Alien in America (Cambridge, MA: Harvard University Press, forthcoming) 22, 37; Roseanne Currarnino, The Labor Question in America: Economic Democracy in the Gilded Age (Urbana: University of Illinois Press, 2011), 41.

908

«Снова дома! Безопасное возвращение славного солдата», San Francisco Chronicle, Sep. 21, 1879; Stacey L. Smith, Freedom’s Frontier: California and the Struggle over Unfree Labor, Emancipation, and Reconstruction (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014), 206–18.

909

Мун-Хо Юнг, Кули и тростник: Race, Labor, and Sugar in the Age of Emancipation (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2006), 4–13, 67–68.

910

Майкл Казин, «Июльские дни в Сан-Франциско: Прелюдия к кирнизму», в книге «Великие забастовки 1877 года», изд. David O. Stowell (Urbana: University of Illinois Press, 2008), 140; Joshua Paddison, American Heathens: Religion, Race, and Reconstruction in California (Berkeley: published for the Huntington-USC Institute on California and the West by University of California Press, 2012), 5, 19–20, 35, 46–52, 88–92, 151; Jung, 4–13; Currarino, 36–59.

911

Лью-Уильямс, 25–33.

912

Alexander Saxton, The Indispensable Enemy: Labor and the Anti-Chinese Movement in California (Berkeley: University of California Press, 1995), 116–21.

913

Ричард Уайт, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 299; Saxton, The Indispensable Enemy, 116–32.

914

Lew-Williams, 40; Saxton, The Indispensable Enemy, 138–56; Paddison, 139–56.

915

Lew-Williams, 40–41; Saxton, The Indispensable Enemy, 123–37.

916

Уайт, 101–2, 116–17.

917

Там же, 216; Adam Badeau, Grant in Peace: From Appomattox to Mount McGregor (Philadelphia: S. S. Scranton & Co., 1887), 431–32; McFeely, 264–65, 488.

918

Сара Барринджер Гордон, Мормонский вопрос: Полигамия и конституционный конфликт в Америке XIX века (Чапел-Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 2002), 110.

919

Стивен Элиот Смит, «Варвары в воротах: Дебаты в Конгрессе о мормонской полигамии, 1850–79», Journal of Church and State 51, no. 4 (2010): 604–5; Gordon, 81–83, 112–16.

920

Дэвид Прайор, «Цивилизация, республика, нация: Contested Keywords, Northern Republicans, and the Forgotten Reconstruction of Mormon Utah», Civil War History 56, no. 3 (2010): 289–301; Gaines M. Foster, Moral Reconstruction: Christian Lobbyists and the Federal Legislation of Morality, 1865–1920 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 54–57.

921

Тернер, 377; Гордон, 22–27, 92–93.

922

Гордон, 65–71, 91–93.

923

Смит, «Варвары у ворот», 612–16; Гордон, 111–14; Томас Г. Александер, «Федеральная власть против полигамной теократии: Джеймс Б. Маккин и мормоны, 1870–75», Dialogue: A Journal of Mormon Thought 1, no. 3 (1966): 85–100; Foster, 54–57.

924

Gordon, 91–96; Mark Twain, Roughing It (New York: New American Library, 1962), 96. Биографии Бригама Янга см. в Leonard J. Arrington, Brigham Young: American Moses (New York: Knopf, 1985); John G. Turner, Brigham Young, Pioneer Prophet (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2012).

925

Гордон, 97–98, 168–71.

926

Гордон, 119–45.

927

Фостер, 30–31.

928

Никола Кей Бейзел, Невинные: Anthony Comstock and Family Reproduction in Victorian America (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997), 3–8, 53–57, 167; Carpenter, 85.

929

Дэвид Джей Пивар, Крестовый поход за чистоту: Sexual Morality and Social Control, 1868–1900 (Westport, CT: Greenwood Press, 1973), 109–10, 161, 237.

930

Элисон М. Паркер, Очищение Америки: Women, Cultural Reform, and Pro-Censorship Activism, 1873–1933 (Urbana: University of Illinois Press, 1997), 3–5, 126–27; John D’Emilio and Estelle Freedman, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (New York: Harper & Row, 1988), 159–63.

931

W. Д. Хоуэллс, «Сеннайт столетия», Atlantic Monthly (июль 1876 г.): 101; Ruth Birgitta Anderson Bordin, Woman and Temperance: The Quest for Power and Liberty, 1873–1900 (Philadelphia: Temple University Press, 1981), 60–61.

932

Фрэнсис Э. Уиллард, Как победить: Книга для девочек в идеале «новой женщины» по версии Христианского союза умеренности женщин, изд. Carolyn De Swarte Gifford (New York: Garland, 1987), 50.

933

Ruth Birgitta Anderson Bordin, Frances Willard: A Biography (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1986), 83–86, 98–99, 101.

934

Там же, 101–2.

935

Parker, 6–9, 27, 33–34; Gordon, 230; Foster, 40–47, 93; Ian R. Tyrrell, Reforming the World: The Creation of America’s Moral Empire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 3–9, 27, 75; Bordin, Frances Willard, 130–48.

936

Паркер, 2–5, 60; позиции Комстока не были синонимичны позициям WCTU, 39–40; Бейзел, 36–103; Карпентер, 88; Фостер, 50–57.

937

Джанет М. Дэвис, Евангелие доброты: Animal Welfare and the Making of Modern America (New York: Oxford University Press, 2016), 86–90; Foster, 53–54; Andrew Robichaud, The Animal City: Remaking Human and Animal Lives in America, 1820–1910 (Stanford, CA: Stanford University Press, 2015), 11, 169, 189–94.

938

Джерри Л. Мэшоу, «Федеральная администрация и административное право в позолоченную эпоху», Йельский юридический журнал, 119, № 7 (2010): 1449.

939

Дэвис, 50–80, Бордин, 131–34; Тернер, 94.

940

Паркер, 31–32; Фостер, 39.

941

Калхун, 169–74.

942

Chalfant, 399–400; W. D. Howells to W. C. Howells, June 16, 1878, W. D. Howells to Hayes, Mar. 16, 1879, in William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 201–2, 220.

943

Уильям Александер, Уильям Дин Хоуэллс: The Realist as Humanist (New York: B. Franklin, 1981), 11, 15; Jonathan Baxter Harrison, «Certain Dangerous Tendencies in American Life», Atlantic Monthly 42, no. 252 (1878): 389–403; Kenneth Schuyler Lynn, William Dean Howells: An American Life (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1971), 273–75, 277–78; W. D. Howells to Charles Norton, Sep. 4, 1878, in Howells, Selected Letters, 2: 205, n. 2, n. 3.

944

Харрисон, 392–93, 402.

945

Джон Р. Коммонс, История труда в Соединенных Штатах, изд. David J. Saposs et al. (New York: Macmillan, 1918), 2: 244–45; Jonathan Baxter Harrison, «The Nationals: Их происхождение и цели», Atlantic Monthly 42, № 253 (1878): 521–30.

946

Харрисон, «Националы», 521–30.

947

W. D. Howells to Charles Norton, Sep. 4, 1878, in Howells, Selected Letters, 2: 205 n. 2, n. 3; Harrison, «The Nationals», 529; Harrison, «Certain Dangerous Tendencies in American Life», 401.

948

Ким Восс, Создание американского исключительного общества: The Knights of Labor and Class Formation in the Nineteenth Century (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1993), 1–3, 74; Robert E. Weir, Beyond Labor’s Veil: The Culture of the Knights of Labor (University Park: Pennsylvania State University, 1996), 22–30.

949

Craig Phelan, Grand Master Workman: Terence Powderly and the Knights of Labor (Westport, CT: Greenwood Press, 2000), 11–33; M. Elizabeth Sanders, Roots of Reform: Farmers, Workers, and the American State, 1877–1917 (Chicago: University of Chicago Press, 1999), 35–37.

950

Там же, 25–28, 57–61; Сандерс, 44–45.

951

Phelan, 27–29; Edward T. James, «T. V. Powderly, a Political Profile», Pennnsylvania Magazine of History and Biography 99, no. 4 (1975): 448–49.

952

Фелан, 27–31, 64–65, 103–5.

953

Хейс — У. Д. Хоуэллсу, 5 августа 1876 г., в Howells, Selected Letters, 136 n. 2.

954

Young, 2: 628. Calhoun, 169–71; McFeely, 476–83.

955

Calhoun, 171–72; Ira M. Rutkow, James A. Garfield (New York: Times Books, 2006), 48–56; McFeely, 482–83; White, 64.

956

Allan Peskin, Garfield: A Biography (Kent, OH: Kent State University Press, 1978), 23–25, 30–34, 45–46, 49; Candice Millard, Destiny of the Republic: A Tale of Madness, Medicine, and the Murder of a President (New York: Doubleday, 2011), 22–23.

957

Уильям Дин Хоуэллс, Годы моей юности и три эссе (Блумингтон: Издательство Университета Индианы, 1975), 175–76.

958

Там же, 176–77.

959

Линн, 225–26.

960

Стивен П. Эри, Конец радуги: Irish-Americans and the Dilemmas of Urban Machine Politics, 1840–1985 (Berkeley: University of California Press, 1988), 39; Jordan, 295.

961

Рутков, 56.

962

W. D. Howells to W. C. Howells, June 30, 1880, in Howells, Selected Letters, 2: 257.

963

Калхун, 178, 179, 181–85.

964

Там же, 178–79, 181–85, 187.

965

Бринли Томас, «Миграция и экономический рост» (Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 1954), 64–65; Уиллам Райдинг, «Прогресс иммигранта», Scribner’s Monthly (1877): 577–88.

966

Rideing, 577–88; Vincent J. Cannato, American Passage: The History of Ellis Island (New York: Harper, 2009), 30–49; Edwin G. Burrows and Mike Wallace, Gotham: История Нью-Йорка до 1898 года (Нью-Йорк: Oxford University Press, 1999), 738–39.

967

Шарлотта Перкинс Гилман, Жизнь Шарлотты Перкинс Гилман: An Autobiography (New York: Harper & Row, 1975, orig. ed. 1935), 93; Walter T. K. Nugent, Into the West: The Story of Its People (New York: Knopf, 1999), 89–92.

968

Эдвард Л. Айерс, «Обещание нового Юга: Life after Reconstruction» (New York: Oxford University Press, 1992), 55; Michael B. Haines, «Population Characteristics», Historical Statistics of the United States, Earliest Times to the Present: Millennial Edition, ed. Scott Sigmund Gartner, Susan B. Carter, Michael R. Haines, Alan L. Olmstead, Richard Sutch, and Gavin Wright (New York: Cambridge University Press, 2006); Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U.S. Standard of Living since the Civil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 98; «Growth Characteristics of Large American Cities, 1790–1890», in David Ward, Cities and Immigrants: A Geography of Change in Nineteenth-Century America (New York: Oxford University Press, 1971), 16–17.

969

Берроуз и Уоллес, 1111–12.

970

Томас Дж. Арчдикон, Становление американца: An Ethnic History (New York: Free Press, 1983), 94–97; John E. Bodnar, The Transplanted: A History of Immigrants in Urban America (Bloomington: Indiana University Press, 1985), 57–71.

971

Michael P. Malone, The Battle for Butte: Mining and Politics on the Northern Frontier, 1864–1906 (Seattle: University of Washington Press, 1981), 30–34, 61–68. О результатах можно прочитать в книге Timothy J. LeCain, Mass Destruction: The Men and Giant Mines That Wired America and Scarred the Planet (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2009), 171 и далее.

972

Таблица Da28–92 — Население ферм, по регионам и штатам: 1890–1969, и Таблица Da14–27 — Фермы — количество, население, земля и стоимость имущества: 1850–1997 [годы переписи], в Исторической статистике Соединенных Штатов; David B. Danbom, Born in the Country: A History of Rural America, 2nd ed. (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2006), 131–33.

973

Таблица Aa22–35 — Избранные характеристики населения — средний возраст, соотношение полов, годовой темп роста и численность, по расам, городскому проживанию и рождению: 1790–2000, в Исторической статистике Соединенных Штатов, с древнейших времен до наших дней.

974

Майкл Хейнс, «Характеристика населения», таблица Ad707–710 — Процент иностранцев и коренных жителей, проживающих в городах и сельской местности: 1890–1990; Таблица Ad696–706 — Географическая концентрация населения иностранного происхождения, три ведущих штата и Юг: 1850–1990, там же. В Нью-Йорке, Пенсильвании и Иллинойсе, соответственно, иностранцы составляли 26,2 %, 16,1 % и 22 % населения в 1890 году.

975

Таблица 14 — Принадлежность населения по регионам, районам и штатам: 1850–2000, в Кэмпбелл Гибсон и Кей Юнг, «Историческая статистика переписи населения Соединенных Штатов Америки иностранного происхождения: 1850–2000, Working Paper No. 81», ed. Отдел народонаселения Бюро переписи населения США (Вашингтон, округ Колумбия: Бюро переписи населения США, февраль 2006 г.); «Население иностранного происхождения и процент от общей численности населения для США: 1850–2010», в U.S. Census Bureau, «The Foreign-Born Population in the United States», https://www.census.gov/newsroom/pdf/cspan_fb_ slides.pdf; Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U.S. Standard of Living since the Civil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 34–35. В Хейнс, Таблица Aa1–5 — Население, плотность населения и площадь земли: 1790–2000; Таблица Ab52–117 — Общий коэффициент рождаемости и коэффициент рождаемости, по расам и возрастам: 1800–1998; Таблица Ac-B — Чистая миграция коренного населения, по регионам, расам и основным временным периодам: 1850–1990; Таблица Aa15–21 — Компоненты прироста населения, по десятилетиям: 1790–2000; и Таблица Ad354–443 — Иностранное население, по странам рождения: 1850–1990.

976

Эллиотт Роберт Баркан, Из всех точек: America’s Immigrant West, 1870s–1952 (Bloomington: Indiana University Press, 2007), 44–59, 463; Таблица 14–Nativity of the Population, for Regions, Divisions, and States: 1850–2000, в Gibson and Jung. В Хейнсе, Таблица Ad707–710 — Процент иностранцев и уроженцев страны, проживающих в городах и сельской местности: 1890–1990; и Таблица Ad696–706 — Географическая концентрация иностранного населения, три ведущих штата и Юг: 1850–1990, в Исторической статистике Соединенных Штатов.

977

Патриция Келли Холл и Стивен Рагглс, «„Беспокойные посреди своего процветания“: New Evidence on the Internal Migration of Americans, 1850–2000», Journal of American History 91, no. 3 (2004): 836–39, рис. 3, рис. 4, рис. 5.

978

Тара Захра, Великий отъезд: Массовая миграция из Восточной Европы и становление свободного мира (Нью-Йорк: Нортон, 2016), 23–63; Боднар, 43–45.

979

Scott Nelson, A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters (New York: Knopf, 2012), 159–64; Bodnar, 4–6, 23–24, 34–35; Kerby A. Miller, Emigrants and Exiles: Ирландия и ирландский исход в Северную Америку (Нью-Йорк: Oxford University Press, 1985), 355–70, 380–89, 397–403.

980

Bodnar, 1, 9–10, 34–37, 43–45; Annemarie Steidl, Engelbert Stockhammer, and Hermann Zeitlhofer, «Relations among Internal, Continental, and Transatlantic Migration in Late Imperial Austria», Social Science History 31 (Spring 2007): 76–77, 82–83, 87.

981

Historical Statistics of the United States Colonial Times to 1970, Bicentennial ed. (Washington, DC: U.S. Department of Commerce, Bureau of the Census, 1975), Table Ad106–120 — Immigrants, by country of the last residence-Europe: 1820–1997; Adolph Jensen, «Migration Statistics of Denmark, Norway, and Sweden», in International Migrations, Volume II: Interpretations, ed. Walter F. Willcox (NBER, 1931); Zahra, 25; Steidl et al., 76–77, 83.

982

Bodnar, 2–3, 8–9, 13, 18, 20, 23–24, 34–37, 43–45, 52–53; Steidl et al., 82; Hasia R. Diner, Erins Daughters in America: Irish Immigrant Women in the Nineteenth Century (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1983), 32–34; Miller, 349–51.

983

Захра, 23–63; Боднар, 23, 52–53; Миллер, 356–58, 405.

984

ВВП измеряет конечные покупки, сделанные домохозяйствами, бизнесом и правительством. Он объединяет потребление, инвестиции, государственные расходы и чистый экспорт. Связанный с ним валовой национальный продукт (ВНП) складывает поступления от американских инвестиций за рубежом и вычитает отток средств от иностранных инвестиций в США. Это изобретения двадцатого века, рассчитанные задним числом на основе неполных данных. Они полезны в качестве широкого показателя для разных десятилетий. Стандартные исторические расчеты сопровождаются регулярно игнорируемой оговоркой их автора о том, что эти оценки «не были построены для анализа в качестве годового ряда», что означает, что мы не можем использовать их в качестве надежных показателей для любого конкретного года. Бюро экономического анализа, «ВВП: Одно из великих изобретений двадцатого века», Обзор текущей деловой активности (январь 2000 г.): 158–60; Paul W. Rhode, «Gallman’s Annual Output Series for the United States, 1834–1909», National Bureau of Economic Research Working Papers Series, Working Paper 8860, April 2002.

985

Archdeacon, 115–19; Gunter Moltmann, «American-German Return Migration in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries», Central European History 13, no. 4 (1980): 378–81.

986

Историческая статистика США с колониального периода по 1970 год, таблица Ad21–24–Чистая иммиграция, различные оценки: 1870–1957.

987

Джошуа Л. Розенблум, «Существовал ли национальный рынок труда в конце девятнадцатого века? Новые данные о заработках в обрабатывающей промышленности», Journal of Economic History 56, no. 3 (1996): 650–51; Ayers, 24–25; Gavin Wright, Old South, New South: Revolutions in the Southern Economy since the Civil War (New York: Basic Books, 1986), 75–78; Moon-Ho Jung, Coolies and Cane: Race, Labor, and Sugar in the Age of Emancipation (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2006), 107–80.

988

Джошуа Л. Розенблум, «Один рынок или много? Интеграция рынка труда в Соединенных Штатах конца XIX века», Journal of Economic History 50 (1990): 93–96; Wright, 61–64; Rosenbloom, «Was There a National Labor Market at the End of the Nineteenth Century?»; Ayers, 15, 21–22.

989

Wright, 68–77, 160–63, 172–77; Monica Prasad, The Land of Too Much: American Abundance and the Paradox of Poverty (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012), 65; Rosenbloom; «One Market or Many?» 93–96.

990

Айерс, 114–17; Райт, 130–35.

991

Райт, 165–72; Айерс, 59, 100–111.

992

Айерс, 123–31, 150; Райт, 65.

993

Хизер Кокс Ричардсон, Смерть Реконструкции: Race, Labor, and Politics in the Post-Civil War North, 1865–1901 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001), 168–82; Steven Hahn, A Nation under Our Feet: Black Political Struggles in the Rural South, from Slavery to the Great Migration (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2003), 320–34, 341–45; Nell Irvin Painter, Exodusters: Black Migration to Kansas after Reconstruction (New York: Knopf, 1976), 22–30; David W. Blight, Frederick Douglass (New York: Simon & Schuster), chap. 26.

994

Джеймс Т. Кэмпбелл, Средние пути: African American Journeys to Africa, 1787–2005 (New York: Penguin Press, 2006), 107–13.

995

Painter, 108–17; Hahn, 335–37, 340–41.

996

Показания Адамса содержатся в томе 2, начиная со страницы 101, Конгресс США, Сенат, Специальный комитет по расследованию причин переселения негров из южных штатов в северные, Отчет и показания Специального комитета Сената Соединенных Штатов по расследованию причин переселения негров из южных штатов в северные: In Three Parts (Washington, DC: U.S. GPO, 1880).

997

Painter, 184–201; Hahn, 355–63.

998

О чернокожих на Западе см. Quintard Taylor, In Search of the Racial Frontier: African Americans in the American West, 1528–1990 (New York: Norton, 1998); Karl Jacoby, The Strange Career of William Ellis: The Texas Slave Who Became a Mexican Millionaire (New York: Norton, 2016), 60–119; Albert Broussard, Quintard Taylor, and Lawrence Brooks De Graaf, eds., Seeking El Dorado: African Americans in California (Los Angeles: Autry Museum of Western Heritage, 2001).

999

Алекс Лихтенштейн, В два раза больше работы, чем свободного труда: The Political Economy of Convict Labor in the New South (London: Verso, 1995), 70–71; Douglas A. Blackmon, Slavery by Another Name: The Re-Enslavement of Black People in America from the Civil War to World War II (New York: Doubleday, 2008), 61–67.

1000

Вашингтон, Нью-Мексико и Небраска также сдавали заключенных в аренду. Rebecca M. McLennan, The Crisis of Imprisonment: Protest, Politics, and the Making of the American Penal State, 1776–1941 (New York: Cambridge University Press, 2008), 104–5, 110; Matthew J. Mancini, One Dies, Get Another: Convict Leasing in the American South, 1866–1928 (Columbia: University of South Carolina Press, 1996), 1–3; Lichtenstein, 60.

1001

Манчини, 66–67, 139; Блэкмон, 56–57, 90–92, 96–97.

1002

Николас Р. Паррилло, Против мотива прибыли: The Salary Revolution in American Government, 1780–1940 (New Haven, CT: Yale University Press, 2013), 300–306; McLennan, 87–89, 97–101, 108–9, 113–16, 125–32.

1003

McLennan, 121–25, 135, 172; Parrillo, 303–6.

1004

Bodnar, 58; Gunther Peck, Reinventing Free Labor: Padrones and Immigration Workers in the North American West, 1880–1930 (New York: Cambridge University Press, 2000), 50–55, 82–93.

1005

Alexander Saxton, The Indispensable Enemy: Labor and the Anti-Chinese Movement in California (Berkeley: University of California Press, 1995), 110, 116, 132, 172.

1006

Там же, 172–78.

1007

Пек, 33–34, 55–56, 84–90.

1008

Дональд Уорстер, Река, текущая на запад: The Life of John Wesley Powell (New York: Oxford University Press, 2001), 342–60.

1009

Чарльз Фрэнсис Адамс, «Дождь на равнинах», The Nation 44 (24 ноября 1887 г.): 417; Richard White, «It’s Your Misfortune and None of My Own»: A History of the American West (Norman: University of Oklahoma Press, 1991), 132–33, 135; David M. Emmons, Garden in the Grasslands: Boomer Literature of the Central Great Plains (Lincoln: University of Nebraska Press, 1971), 131–41; Worster, 359–61, 365; Sidney Dillon, «The West and the Railroads», North American Review 152 (April 1891): 444–47; Samuel Aughey, Sketches of the Physical Geography and Geology of Nebraksa (Omaha, NE: Daily Republican Book and Job Office, 1880), 35, 36, 41–47.

1010

Worster, 366–70.

1011

Кэри Дж. Мок, «Осадки в саду Великих равнин Соединенных Штатов, 1870–79», Климатические изменения 44 (2000): 184, 187–88, 191.

1012

Крейг Майнер, Западнее Вичиты: Settling the High Plains of Kansas, 1865–1890 (Lawrence: University Press of Kansas, 1986), 119–23.

1013

Там же, 67–68, 80–88.

1014

Там же, 88–91.

1015

Там же, 135–37.

1016

Минер, 128–30, 144.

1017

Мишель Лэндис Даубер, «Сочувствующее государство: Disaster Relief and the Origins of the American Welfare State» (Chicago: University of Chicago Press, 2013), 17–47.

1018

Гилберт Кортланд Файт, «Фермерская граница, 1865–1900» (Нью-Йорк: Holt, Rinehart and Winston, 1966), 98–100; Майнер, 124–31; Хэмлин Гарланд, «Сын средней границы» (Нью-Йорк: Grosset & Dunlap, 1928).

1019

Аллан Г. Боуг, От прерии до кукурузного пояса: Farming on the Illinois and Iowa Prairies in the Nineteenth Century (Chicago: University of Chicago Press, 1963), 125–26; Garland, 229–30.

1020

Garland, 229–30, 238; Robert F. Gish, «Hamlin Garland’s Dakota: История и рассказ», История Южной Дакоты 9 (1979).

1021

Гарланд, 237, 301.

1022

Там же, 303, 306.

1023

Пола Нельсон, «„Все хорошо и много работы“, письма семьи Харрис», История Северной Дакоты, 57 (весна 1990 г.): 25–26.

1024

P. Nelson, 25–32.

1025

Файт, 98–107.

1026

Гарланд, 309–12.

1027

P. Nelson, 32–33.

1028

Бенджамин Хой, «Стена большой высоты: The Uneven Enforcement of the Canadian-United States Border» (Stanford, CA: Stanford University, 2015), 386, 203–355.

1029

Майнер, 119–23.

1030

Miner, 109–18; Francis Paul Prucha, American Indian Policy in Crisis: Christian Reformers and the Indian, 1865–1900 (Norman: University of Oklahoma Press 1976), 120–23.

1031

Prucha, 113–18; Peter Nabokov, ed., Native American Testimony: От пророчества до настоящего времени, 1492–1992 (Нью-Йорк: Викинг, 1991), 168–69.

1032

Пруха, 114–19.

1033

Этой теме посвящена книга Фредерика Э. Хокси «Эта индейская страна: American Indian Activists and the Place They Made» (New York: Penguin, 2012), 143–81.

1034

Ари Артур Хугенбум, Резерфорд Б. Хейс: воин и президент (Лоуренс: Издательство Канзасского университета, 1995), 441–46.

1035

Там же, 443.

1036

Hoxie, 143–78; Richard White, «The West Is Rarely What It Seems», in Faces of the Frontier: Photographic Portraits from the American West, 1845–1924, ed. Frank H. Goodyear III (Norman: University of Oklahoma Press, in cooperation with the National Portrait Gallery, Smithsonian Institution, 2009), 21–32.

1037

Hoxie, 165–66; Sara Winnemucca Hopkins, Life among the Piutes: Their Wrongs and Claims (Boston: G. P. Putnam and Sons and by the Author, 1883), 52, 87, 90, 209–10, 267.

1038

Hopkins, 12, 34, 22, 23, 24, 26, 29, 70, 77, 82–86, 101, 104, 120, 151, 168–69.

1039

Более подробно я развиваю этот аргумент в White, «The West Is Rarely What It Seems»; Hopkins, 84, 92, 102, 198, 239.

1040

Пруха, 123–28.

1041

Там же, 128–31.

1042

Эллиотт Уэст, Оспариваемые равнины: Indians, Goldseekers, & the Rush to Colorado (Lawrence: University Press of Kansas, 1998), 84–90; Richard White, The Roots of Dependency: Subsistence, Environment, and Social Change among the Choctaws, Pawnees, and Navajos (Lincoln: University of Nebraska Press, 1988), 157–77.

1043

Линда Лоррейн Нэш, Неизбежные экологии: A History of Environment, Disease, and Knowledge (Berkeley: University of California Press, 2006), 20–23, 74–77; Conevery Bolton Valencius, The Health of the Country: How American Settlers Understood Themselves and Their Land (New York: Basic Books, 2002), 79–81.

1044

Гарольд Л. Платт, Города-шоки: The Environmental Transformation and Reform of Manchester and Chicago (Chicago: University of Chicago Press, 2005), 178–89, 306–7, 379–81; Nash, 11, 24–27, 64–74; Valencius, 53–84, 114–32.

1045

Энн Вилейсис, Открывая неизвестный ландшафт: История водно-болотных угодий Америки (Вашингтон, округ Колумбия: Айленд Пресс, 1997), 76–91.

1046

Там же, 124–27.

1047

Там же, 76–90; Bogue, 41.

1048

Vileisis, 131; Christopher Morris, The Big Muddy: An Environmental History of the Mississippi and Its Peoples from Hernando De Soto to Hurricane Katrina (New York: Oxford University Press, 2012), 151–60; Donald J. Pisani, From the Family Farm to Agribusiness: The Irrigation Crusade in California and the West, 1850–1931 (Berkeley: University of California Press, 1984), 129–53; Matthew Morse Booker, Down by the Bay: San Francisco’s History between the Tides (Berkeley: University of California Press, 2013), 86–100.

1049

Дженнифер Прайс, Карты полетов: Приключения с природой в современной Америке (Нью-Йорк: Basic Books, 1999), 1–109, особенно 1–7.

1050

Garland, 303, 306; Donald Worster, A Passion for Nature: The Life of John Muir (New York: Oxford University Press, 2008), 288.

1051

W. D. Howells to Victoria Howells, Apr. 10, 1881, in William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 2: 278–79; Candice Millard, Destiny of the Republic: A Tale of Madness, Medicine, and the Murder of a President (New York: Doubleday, 2011), 79–84, 108–12; Ari Hoogenboom, Outlawing the Spoils: A History of the Civil Service Reform Movmeent 1865–1883 (Urbana: University of Illinois Press, 1968), 203–8.

1052

Миллард, 91–97, 104–8, 113–24.

1053

Там же, 125–32.

1054

Там же, 150–52.

1055

Там же, 14–17, 138, 140, 156–62, 176–77, 186–90.

1056

Millard, 164–69; W. D. Howells to W. C. Howells, July 3, 1881, in Howells, Selected Letters, 2: 287; David M. Jordan, Roscoe Conkling of New York: Voice in the Senate (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1971), 393–409.

1057

Эдвард Чалфант, Лучше во тьме: A Biography of Henry Adams: His Second Life, 1862–1891 (Hamden, CT: Archon Books, 1994), 426–28; Millard, 195–96, 204–5, 212–14, 224–29, 238–46.

1058

Горацио Элджер, «От мальчика с канала до президента, или Мальчишество и юность Джеймса А. Гарфилда» (Бостон: DeWolfe, Fiske & Co., 1881), 297, 307–8.

1059

W. D. Howells to Edmund Gosse, Dec. 9, 1883, in Howells, Selected Letters, 3: 85–86.

1060

W. D. Howells to W. C. Howells, July 21, 1878, in ibid., 2: 203.

1061

Уильям Дин Хоуэллс, «Полицейский отчет», Atlantic Monthly 49 (январь 1882): 1–17.

1062

Я получаю полезную информацию от Вайнштейна, не разделяя его энтузиазма по поводу Спенсера и не реабилитируя его. Дэвид Вайнштейн, «Герберт Спенсер», в Стэнфордской энциклопедии философии, изд. Edward N. Zalta (Stanford, CA: Stanford University Press, 2012); T. J. Jackson Lears, No Place of Grace: Antimoderism and the Transformation of American Culture, 1880–1920 (New York: Pantheon Books, 1981), 20–22.

1063

Richard Hofstadter, Social Darwinism in American Thought (Boston: Beacon Press, 1992), 31–50; для экскурсии: Barry Werth, Banquet at Delmonico’s: Great Minds, the Gilded Age, and the Triumph of Evolution in America (New York: Random House, 2009), 279–81; Ronald L. Numbers, Darwinism Comes to America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), 69; Lears, 20–23, 52.

1064

Harold C. Livesay, Andrew Carnegie and the Rise of Big Business (Boston: Little, Brown, 1975); Werth, xix-xxx, 259–62, цитата xxv.

1065

Уильям Джеймс, «Великие люди, великие мысли и окружающая среда», Atlantic Monthly (октябрь 1880 г.): 441–59.

1066

Там же.

1067

Джеффри П. Склански, Экономика души: Market Society and Selfhood in American Thought, 1820–1920 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 140–51.

1068

Джон Спенсер Кларк, Жизнь и письма Джона Фиска, том 2 (Бостон и Нью-Йорк: Houghton Mifflin, 1917), 109–10; Livesay, 148–52.

1069

Nancy Cohen, The Reconstruction of American Liberalism, 1865–1914 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 148–52; Brian Balogh, A Government out of Sight: The Mystery of National Authority in Nineteenth-Century America (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), 311–12; Sklansky, 112–13, 118–19, 124–27, 130–31.

1070

Склански, 112–13.

1071

Марта А. Сандвайс, «Странный проход»: A Gilded Age Tale of Love and Deception across the Color Line (New York: Penguin Press, 2009), 111; J. Hay to W. D. Howells, Mar. 26, 1883, in John Hay, John Hay-Howells Letters: The Correspondence of John Milton Hay and William Dean Howells, 1861–1905, ed. William Dean Howells, George Monteiro, and Brenda Murphy (Boston: Twayne, 1980), 68–69; Kenneth Schuyler Lynn, William Dean Howells; an American Life (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1971), 268–72.

1072

Дэниел Т. Роджерс, Атлантические переходы: Social Politics in a Progressive Age (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1998), 62–63, 77–78, 82–84, 88–91; David G. McCullough, The Greater Journey: Americans in Paris (New York: Simon & Schuster, 2011); Roseanne Currarino, The Labor Question in America: Economic Democracy in the Gilded Age (Urbana: University of Illinois Press, 2011), 63–66.

1073

Роджерс, 88–90, 95–98.

1074

Там же, 97–99; Benjamin G. Rader, «Richard T. Ely: Lay Spokesman for the Social Gospel», Journal of American History 53, no. 1 (1966): 61–74.

1075

James Livingston, Pragmatism and the Political Economy of Cultural Revolution, 1850–1940 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1994), 53–54; Cohen, 159–60. О более широкой международной реформе — Thomas Bender, A Nation among Nations: Место Америки в мировой истории (Нью-Йорк: Hill and Wang, 2006), 246–54.

1076

Rader, 64; James T. Kloppenberg, Uncertain Victory: Social Democracy and Progressivism in European and American Thought, 1870–1920 (New York: Oxford University Press, 1986), 250–51, 265; Charles Howard Hopkins, The Rise of the Social Gospel in American Protestantism, 1865–1915 (New Haven, CT: Yale Universiy Press, 1940), 68–69; Rodgers, 98–99.

1077

Роджерс, 98–101.

1078

Дональд Седрик Уайт, Социальное Евангелие: Религия и реформа в меняющейся Америке, ред. Charles Howard Hopkins (Philadelphia: Temple University Press, 1976), 26–30; Hopkins, The Rise of the Social Gospel in American Protestantism, 77–78, 171–83; Kloppenberg, 283; Rader, 65–67.

1079

Генри Джордж, «Прогресс и бедность» (Нью-Йорк: Фонд Роберта Шалкенбаха, 1942, изд. 1879 г.), 3, 5, 6.

1080

Там же, 194.

1081

Там же, 91, 99–100, 480–81; Sklansky, 112–16, 119–24; Tamara Venit Shelton, A Squatter’s Republic: Land and the Politics of Monopoly in California and the Nation, 1850–1900 (Berkeley: University of California Press, 2013), 75–76, 88–96; самое последнее исследование о Джордже см. в Edward T. O’Donnell, Henry George and the Crisis of Inequality: Progress and Poverty in the Gilded Age (New York: Columbia University Press, 2015), особенно 42–63; Edward J. Rose, Henry George (New York: Twayne, 1968), 63, 65–73.

1082

Кристофер Уильям Ингленд, «Земля и свобода: Henry George, the Single Tax Movement, and the Origins of 20th Century Liberalism» (Ph.D. diss., Georgetown University, 2015), 8, 64, 76–77; John L. Thomas, Alternative America: Henry George, Edward Bellamy, Henry Demarest Lloyd and the Adversary Tradition (Cambridge, MA: Belknap Press, 1983), 58–82, 102–30, 173–201; Sklansky, 123–24; Shelton, 100–101; George, Progress and Poverty 162, 198.

1083

Англия, 3–4; Джордж, Прогресс и бедность, 188–89, 191–93; Роуз, 75.

1084

Томас Пикетти, Капитал в двадцать первом веке, перевод. Arthur Goldhammer (Cambridge, MA: Belknap Press, Harvard University Press, 2014), 46–47, 116–17, 160.

1085

Sklansky, 115–16; George, Progress and Poverty 190, 328–29, 347, 405–6, 413–14, 425, 438–40.

1086

Англия, 3–5, 25–29; Склански, 115–16; Джордж, Прогресс и бедность, 405–6, 413–14,425, 438–40, 447–53.

1087

Дэвид Томас Брундадж, Ирландские националисты в Америке: The Politics of Exile, 1798–1998 (New York: Oxford University Press, 2016), 114–16, 125–26; George, Progress and Poverty 106, 110.

1088

Англия, 71; Джордж, Прогресс и бедность, 77, 390–91, 455–56, 495, 507–8, 514, 517, 551.

1089

Джордж, Прогресс и бедность, 528, 533.

1090

Герберт Г. Гутман, «Работа, культура и общество в индустриализирующейся Америке, 1815–1919», Американское историческое обозрение 78, нет. 3 (1973): 568.

1091

Джордж, Прогресс и бедность 545.

1092

Там же, 212, 243, 250.

1093

Rose, 85; Hillel Steiner, «Land, Liberty, and the Early Herbert Spencer», in Herbert Spencer: Critical Assessments, ed. John Offer (London: Taylor & Francis, 2000), 4: 210–14; Sklansky, 105–36.

1094

Rodgers, 35–36, 70–71; Brundage, 114–19; Rose, 86–89, 97–109.

1095

W. D. Howells to Anne H. Frechette, Aug. 14, 1881, in Howells, Selected Letters, 2: 293. Lynn, 252; Charlotte Perkins Gilman, «The Yellow Wall-Paper» by Charlotte Perkins Gilman: A Dual-Text Critical Edition, ed. Shawn St. Jean (Athens: Ohio University Press, 2006), 90; Lears, 50; Charlotte Perkins Gilman, The Living of Charlotte Perkins Gilman: An Autobiography (Madison: University of Wisconsin Press, 1990, ориг. изд. 1935), 90.

1096

Gilman, The Living of Charlotte Perkins Gilman, 95; Lears, 48–50.

1097

Ливингстон, 134–37.

1098

Уильям Александер, Уильям Дин Хоуэллс, реалист и гуманист (Нью-Йорк: Б. Франклин, 1981), 31–44.

1099

Сьюзи Пак, Джентльмены банкиры: The World of J. P. Morgan (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), 1–16; R. White, 102–3, 166–17; Sven Beckert, The Monied Metropolis: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896 (Cambridge, MA: Cambridge University Press, 2001), 237–72.

1100

W. D. Howells to W. C. Howells, Nov. 4, 1883, in Howells, Selected Letters, 3: 80, 81.

1101

Geoffrey C. Ward, A Disposition to Be Rich: How a Small-Town Pastor’s Son Ruined an American President, Brought on Wall Street Crash, and Made Himself the Best Hated Man in the United States (New York: Knopf, 2012), 146–69.

1102

R. White, 479; Ward, 168–223, 169–71.

1103

Уильям С. Макфили, Грант: A Biography (New York: Norton, 1981), 495–517; Ron Powers, Mark Twain: A Life (New York: Free Press, 2005), 500–504.

1104

Powers, 486–87.

1105

Alexander, 34–44; «Исследование редактора», апрель 1886 г., в William Dean Howells, Editor’s Study, ed. James W. Simpson (Troy, NY: Whitston, 1983), 16–20; William Dean Howells, The Rise of Silas Lapham (New York: Signet, 1963, ориг. издание 1885 г.).

1106

Chalfant, 478–79; Wayne MacVeagh, «The Next Presidency», The Century 27, no. 5 (1884): 670–77.

1107

Chalfant, 478–79; MacVeagh, 670–77.

1108

Генри Адамс, Образование Генри Адамса: An Autobiography (New York: Heritage Press, 1942, orig. ed. 1918), 253–54; Mark Twain, Following the Equator, a Journey around the World (New York: Harper & Bros., 1906), 98; Twain, Mark Twain in Eruption: Hitherto Unpublished Pages About Men and Events, ed. Bernard Augustine De Voto, 3rd ed. (New York: Harper, 1940), 81.

1109

Джерри Л. Мэшоу, Создание административной конституции: The Lost One Hundred Years of American Administrative Law (New Haven, CT: Yale University Press, 2012), 236–38.

1110

Рональд Н. Джонсон, Система федеральной гражданской службы и проблема бюрократии: Экономика и политика институциональных изменений, ред. Gary D. Libecap (Chicago: University of Chicago Press, 1994), 12–29; диаграммы «Удаления по годам» и «Типы удалений» в Scott C. James, «Patronage Regimes and American Party Development from ‘the Age of Jackson’ to the Progressive Era», British Journal of Political Science 36 (2006), 39–60; Mashaw, 238–40; «Federal Administration and Administrative Law in the Gilded Age», Yale Law Journal 119, no. 7 (2010): 1389–92; «Стенограмма закона Пендлтона: Акт о регулировании и совершенствовании гражданской службы Соединенных Штатов», изд. Национальное управление архивов и документации (1883), https://www.ourdocuments.gov/doc.php?doc=48; Ari Hoogenboom, Outlawing the Spoils: A History of the Civil Service Reform Movement 1865–1883 (Urbana: University of Illinois Press, 1968), 236–52.

1111

Nicholas R. Parrillo, Against the Profit Motive: The Salary Revolution in American Government, 1780–1940 (New Haven, CT: Yale University Press, 2013), 379 n. 24.

1112

Мэшоу, «Федеральная администрация и административное право в позолоченную эпоху», Йельский юридический журнал, 119 (2010): 1389–92; Mashaw, Creating the Administrative Constitution, 239–40; диаграммы «Удаления по годам» и «Типы удалений» в James, 48–50; Daniel P. Carpenter, The Forging of Bureaucratic Autonomy: Reputations, Networks, and Policy Innovation in Executive Agencies, 1862–1928 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001), 95; Johnson, 12–29.

1113

Johnson, 12–29; Mashaw, «Федеральная администрация и административное право в позолоченную эпоху», 1389–92; James, 39–60.

1114

Parrillo, 18, 117, 183–294.

1115

Carpenter, 76–83, 94–103, 179–211.

1116

Mashaw, Creating the Administrative Constitution, 232–33, 240, 256–77; Mashaw, «Federal Administration and Administrative Law in the Gilded Age», 1375–78, 1395–97, 1459; Peter Zavodnyik, The Rise of the Federal Colossus: The Growth of Federal Power from Lincoln to F.D.R. (Santa Barbara, CA: Praeger, 2011), 147, 321, Balogh, 314.

1117

Mashaw, Creating the Administrative Constitution, 240–44, 254–55; Mashaw, «Federal Administration and Administrative Law in the Gilded Age», 1398–99, 1416–17, 1430–39.

1118

George H. Mayer, The Republican Party, 1854–1964 (New York: Oxford University Press, 1964), 207–9; Lewis L. Gould, Grand Old Party: A History of the Republicans (New York: Random House, 2003), 99–100.

1119

Рут Блох и Наоми Р. Ламоро, «Корпорации и Четырнадцатая поправка», статья в распоряжении автора, 9–10; Пол Кенс, Justice Stephen Field: Shaping Liberty from the Gold Rush to the Gilded Age (Lawrence: University Press of Kansas, 1997), 242–46.

1120

Kens, 242–46; R. Hal Williams, Democratic Party and California Politics, 1880–1896 (Stanford, CA: Stanford University Press, 1973), 31–41.

1121

Чарльз В. Калхун, Победа меньшинства: Gilded Age Politics and the Front Porch Campaign of 1888 (Lawrence: University Press of Kansas, 2008), 23–24; Chalfant, 483–84.

1122

Chalfant, 484; Hay to Howells, Sep., 16, 1884, in Hay, John Hay-Howells Letters, 82; Lynn, 278–79; W. D. Howells to Thomas Perry, Aug. 15, 1884, W. D. Howells to W. C. Howells, Nov. 9, 1884, in Howells, Selected Letters, 3: 107–8, 113.

1123

Paul Kleppner, The Third Electoral System, 1853–1892: Parties, Voters, and Political Cultures (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979), 298–99; в 1884 году, однако, Блейн добился убедительных результатов в Западной Виргинии, Виргинии и Теннесси; Charles W. Calhoun, Conceiving a New Republic: The Republican Party and the Southern Question, 1869–1900 (Lawrence: University Press of Kansas, 2006), 207; Mayer, 211.

1124

Daniel Klinghard, The Nationalization of American Political Parties, 1880–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 49–57; Mayer, 209–10.

1125

Mayer, 208–12; Chalfant, 479, 483–84; Steven K. Green, The Second Disestablishment: Church and State in Nineteenth-Century America (New York: Oxford University Press, 2010), 296; Mark W. Summers, Party Games: Getting, Keeping, and Using Power in Gilded Age Politics (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2004), 205–6.

1126

«Царский пир Валтасара», New York World, 31 октября 1884 г.; Mayer, 211–12.

1127

Харви А. Левенштейн, Революция за столом: The Transformation of the American Diet (New York: Oxford University Press, 1988), 11–12, 14.

1128

«Ортоланы», в «Американском меню», http://www.theamericanmenu.com/2012/03/ ortolans.html.

1129

Джордан, 420–21; Калхун, 207.

1130

W. D. Howells to W. C. Howells, Nov. 9, 1884, in Howells, Selected Letters, 3: 113; Lynn, 278–79; Chalfant, 484; Calhoun, Conceiving a New Republic; 203–8.

1131

Калхун, Победа меньшинства, 32.

1132

Ричард Э. Уэлч, Президентство Гровера Кливленда (Лоуренс: Издательство Канзасского университета, 1988), 48, 66–69.

1133

W. D. Howells to John Hay, July 30, 1883, W. D. Howells to W. C. Howells, Nov. 4, 1883, W. D. Howells to E. W. Howe, Apr. 4, 1884, W. D. Howells to J. W. De Forest, Sep. 2, 1887, in Howells, Selected Letters, 3: 74–75, footnote 5, 80–81, 96, 195; Alexander, 61–62.

1134

Livingston, 134–37; W. D. Howells to H. James, Dec. 25. 1886, W. D. Howells to George Curtis, Feb. 27, 1887, in Howells, Selected Letters, 3: 174, 183.

1135

«Изучение редактора», апрель 1886 г., в «Изучении редактора», 16–20; У. Д. Хоуэллс — У. К. Хоуэллсу, 17 апреля 1887 г., в «Избранных письмах», 3: 186.

1136

W. D. Howells to H. James, Dec. 25. 1886, in ibid., 3: 174–76.

1137

Основные данные приведены в книге Dora L. Costa, «Health and the Economy in the United States from 1750 to the Present», Journal of Economic Literature 53, no. 3 (2015): 507–13; Roderick Floud, Robert W. Fogel, Bernard Harris, and Sok Chul Hong, The Changing Body: Health, Nutrition, and Human Development in the Western World since 1700 (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), 297–98; подход к этой главе вдохновлен Mark Fiege, The Republic of Nature: An Environmental History of the United States (Seattle: University of Washington Press, 2012).

1138

Кризис не ограничился Соединенными Штатами. Ричард Дж. Эванс, «Смерть в Гамбурге: Society and Politics in the Cholera Years, 1830–1910» (Oxford: Clarendon Press, 1987), 110; Daniel Scott Smith, «Differential Mortality in the United States before 1900», Journal of Interdisciplinary History 13, no. 4 (1983): таблица 4, 758; Costa, 530–33.

1139

Обсуждение ранних работ на эту тему см. в Samuel H. Preston and Michael R. Haines, Fatal Years: Child Mortality in Late Nineteenth-Century America (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991), 51; о современных теориях — Costa, 507–13; Floud et al., 297–98; о реальной заработной плате — Jeffrey G. Williamson, Late Nineteenth-Century American Development: A General Equilibrium History (London and New York: Cambridge University Press, 1974), 78, 98.

1140

Американцы XIX века видели отдельные части картины, но никто не мог понять ее целиком, потому что большая часть того, что известно о кризисе, — ретроспектива: продукт исторической статистики, кропотливо собранной из неполных записей. Историки, знающие, как собираются цифры, никогда не доверяют исторической статистике в полной мере. Это данные, полученные из третьих рук, их происхождение вызывает подозрения. Они являются порождением предположений, необходимых для их создания, и моделей, заполняющих их пробелы. Их источники часто используются повторно, являясь суррогатами информации, которая не была собрана. К ним лучше относиться скептически. Но когда все эти статистические данные указывают в одном направлении, они заслуживают определенного внимания. Floud et al., 298–99; J. David Hacker, «Decennial Life Tables for the White Population of the United States, 1790–1900», Historical Methods 43, no. 2 (April 2010), 45–79; Barry Muchnick, «Publics of Nature: Сообщества экологической гражданственности в прогрессивную эпоху», доклад на конференции Американского общества экологической истории (Сиэтл, 2016).

1141

Таблица 1, в Michael R. Haines, «Estimated Life Tables for the United States», Historical Methods 31, no. 4 (1998): 154–55; Floud et al., 321; Hacker, 52, 55–56, 65; Costa, 503.

1142

Роберт Дж. Гордон, Взлет и падение американского роста: The U.S. Standard of Living since the Civil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 207–13; Costa, 515–16; S. J. Kleinberg, The Shadow of the Mills: Working-Class Families in Pittsburgh, 1870–1907 (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 1989), 106–8.

1143

Шейла М. Ротман, Жизнь в тени смерти: Tuberculosis and the Social Experience of Illness in American History (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1995), 13–18, 131.

1144

Коста, 503, 548.

1145

Angus Deaton, The Great Escape: Health, Wealth, and the Origins of Inequality (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2013), 141–47, 156–58; Dora L. Costa and Richard Steckel, «Long-Term Trends in Health, Welfare, and Economic Growth in the United States», in Health and Welfare During Industrialization, ed. Richard Steckel and Roderick Floud (Chicago: University of Chicago Press), 50; Costa, 545; Hacker, 52–53, 56; Gordon, 83–84.

1146

Марко Сандер, «Разрыв в росте в Америке XIX века: Net-Nutritional Advantage of the Elite Increased at the Onset of Modern Economic Growth», Economics & Human Biology 11, no. 3 (2013): 245–58.

1147

Gordon, 209; Katherine G. Morrissey, Mental Territories: Mapping the Inland Empire (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997), 32; Edward T. O’Donnell, Henry George and the Crisis of Inequality: Progress and Poverty in the Gilded Age (New York: Columbia University Press, 2015), 76–80.

1148

Лучшая биография Сноу и подробный рассказ о холере — Peter Vinten-Johansen, Howard Brody, Nigel Paneth, Stephen Rachman, and Michael Rip, Cholera, Chloroform, and the Science of Medicine: A Life of John Snow (New York: Oxford University Press, 2003); Harold L. Platt, Shock Cities: The Environmental Transformation and Reform of Manchester and Chicago (Chicago: University of Chicago Press, 2005), 188–89.

1149

Платт, 381.

1150

Мартин В. Мелоси, Санитарный город: Urban Infrastructure in America from Colonial Times to the Present (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2000), 44–67.

1151

Тед Стейнберг, Gotham Unbound: The Ecological History of Greater New York (New York: Simon & Schuster 2014), 117; Melosi, 48.

1152

Melosi, 69–71; Edwin T. Layton, The Revolt of the Engineers Social Responsibility and the American Engineering Profession (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1986), 3, 5–9.

1153

Мелоси, 73–75; Лейтон, 56–58.

1154

Карл С. Смит, Городская вода, городская жизнь: Water and the Infrastructure of Ideas in Urbanizing Philadelphia, Boston, and Chicago (Chicago: University of Chicago Press, 2013), 42–50, 136.

1155

Platt, 188–89; C. S. Smith, 136.

1156

Ричард Уайт, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 88.

1157

Чарльз Э. Розенберг, «Годы холеры: The United States in 1832, 1849, and 1866» (Chicago: University of Chicago Press, 1987), 189–94, 199–205, 210–11; «New York and the Cholera», The Nation 2, № 28 (1866): 40–41.

1158

Терренс Дж. Макдональд, Параметры городской фискальной политики: Социально-экономические изменения и политическая культура в Сан-Франциско, 1860–1906 (Беркли: Издательство Калифорнийского университета, 1986), 40; Robin L. Einhorn, Property Rules: Political Economy in Chicago, 1833–1872 (Chicago: University of Chicago Press, 1991), 76–78, 91, 99–103.

1159

Einhorn, 134–43, 206–16.

1160

Einhorn, 205–9.

1161

Там же, 210–14.

1162

Там же, 210–15.

1163

Уильям Кронон, Метрополис природы: Chicago and the Great West (New York: Norton, 1991), 233–35, 249–57.

1164

Луиза Кэрролл Уэйд, Гордость Чикаго: The Stockyards, Packingtown, and Environs in the Nineteenth Century (Urbana: University of Illinois Press, 1987), 47–57, 68–69, 98–99, 177; Cronon, 282–84; Stephanie W. Greenberg, «Industrial Location and Ethnic Residential Patterns in an Industrializing City: Philadelphia, 1880», в книге Theodore Hershberg, ed., Philadelphia: Work, Space, Family, and Group Experience in the Nineteenth Century: Essays towards an Interdisciplinary History of the City. Philadelphia Social History Project (New York: Oxford University Press, 1981), 204–29.

1165

Einhorn, 206–16, C. S. Smith, 236; Cronon, 249–50.

1166

Классическое описание связи между сельским и городским развитием — Cronon, for Peshtigo, 202; Vernon R. Carstensen, Farms or Forests: Эволюция земельной политики штата Северный Висконсин (Мэдисон: Университет Висконсина, факультет сельскохозяйственной журналистики, 1958).

1167

Кронон, 202.

1168

О корове и других историях, актуальных в то время, можно прочитать в Elaine Lewinnek, The Working Man’s Reward: Chicago’s Early Suburbs and the Roots of American Sprawl (New York: Oxford University Press, 2014), 34–35; Stephen J. Pyne, Fire in America: A Cultural History of Wildland and Rural Fire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1982), 457.

1169

Рассказ о пожаре взят из книги Карен Савислак «Тлеющий город: Chicagoans and the Great Fire, 1871–1874» (Chicago: University of Chicago Press, 1995).

1170

Lewinnek, 61; Christine Meisner Rosen, The Limits of Power: Great Fires and the Process of City Growth in America (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), 11.

1171

Lewinnek, 40; Rosen, 177–248; Sawislak, 78–93; Einhorn, 231–35.

1172

Дэвид Монтгомери, Гражданин Рабочий: The Experience of Workers in the United States with Democracy and the Free Market During the Nineteenth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), 78; Sawislak, 49–63, 88–106; Einhorn, 234–36.

1173

Lewinnek, 40–53; Sawislak, 121–29, 136–48; John B. Jentz, Чикаго в эпоху капитала: Класс, политика и демократия во время Гражданской войны и Реконструкции, ред. Richard Schneirov (Urbana: University of Illinois Press, 2012), 137–54, 179–80; Einhorn, 235–37.

1174

Джентц, 135–36; 148–54; Эйнхорн, 236–39; Левиннек, 22–23, 53–56; Монтгомери, 78; Sawislak, 43–46, 140–59.

1175

Jentz, 141–42, 145, 147; Sawislak, 218–49.

1176

Lewinnek, 53–58; Jentz, 150–53.

1177

Левиннек, 57–59, 62; Джентц, 117, 132, 138.

1178

Jentz, 186–90, 237; C. S. Smith, 100; Dominic A. Pacyga, Chicago: A Biography (Chicago: University of Chicago Press, 2009), 85–86.

1179

Платт, 161–62, 171–72, 178–89, 379–81; Розен, 125, 170–74.

1180

Melosi, 119–23; Rosen, 48–49; Steven P. Erie, Rainbow’s End: Irish-Americans and the Dilemmas of Urban Machine Politics, 1840–1985 (Berkeley: University of California Press, 1988), 29, 45–47, 54–56; Platt, 174–75; Edwin G. Burrows and Mike Wallace, Gotham: A History of New York City to 1898 (New York: Oxford University Press, 1999), 1027–28; Kleinberg, 85–87; Jentz, 236–37.

1181

Джеймс Партон, «Питтсбург [sic]», Atlantic Monthly (январь 1868): 17–36.

1182

Партон, 22; Де Токвиль, цитата в Platt, 7; Клейнберг, 3.

1183

Партон, 17–22.

1184

Там же, 17.

1185

Там же, 18–22; Kleinberg, 72; Frank Uekoetter, The Age of Smoke: Environmental Policy in Germany and the United States, 1880–1970 (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2009), 27–28.

1186

Cronon, 9; R. Dale Grinder, «The Battle for Clean Air: Проблема дыма в Америке после Гражданской войны», в книге «Загрязнение и реформы в американских городах, 1870–1930», ред. Martin V. Melosi (Austin: University of Texas Press, 1980), 84–85, 89–93; Uekoetter, 20–31; Peter Thorsheim, Inventing Pollution: Coal, Smoke, and Culture in Britain since 1800 (Athens: Ohio University Press, 2006), 2, 10–18.

1187

W. D. Howells to Victoria M. Howells, Dec. 8, 1867, in William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 1: 288; Christopher Jones, «A Landscape of Energy Abundance: Anthracite Coal Canals and the Roots of American Fossil Fuel Dependence, 1820–1860», Environmental History 15, no. 3 (2010): 461–63, 470–72.

1188

Lewinnek, 68–74; Wade, 144–60, 270; Stephan Thernstrom, Poverty and Progress; Social Mobility in a Nineteenth Century City (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1964), 155–57, 99–201.

1189

Роберт Хантер, «Условия содержания жилья в Чикаго» (Чикаго: Ассоциация городских домов, 1901), 12.

1190

Platt, 167–69.

1191

Для справки: Майкл Роусон, Eden on the Charles: The Making of Boston (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010), 75–232; Сара С. Элкинд, Bay Cities and Water Politics: The Battle for Resources in Boston and Oakland (Lawrence: University Press of Kansas, 1998), 49–57.

1192

Сэм Басс Уорнер, Трамвайные пригороды: The Process of Growth in Boston, 1870–1900, 2nd ed. (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978), 26.

1193

Warner, 35–37; Alice Stone Blackwell, Growing up in Bostons Gilded Age: The Journal of Alice Stone Blackwell, 1872–1874, ed. Marlene Merrill (New Haven, CT: Yale University Press, 1990), 6–12, passim; Stephan Thernstrom, The Other Bostonians: Poverty and Progress in the American Metropolis, 1880–1970 (Cambridge, MA: Harvard University 1973), 13–21.

1194

John R. Stilgoe, Borderland: Origins of the American Suburb, 1820–1939 (New Haven, CT: Yale University Press, 1988), 151–61; Warner, 35–37, 44, 56–58, 79, 86–88, 93–100, 103–4.

1195

Stilgoe, 151–61; Warner, 17, 26, 35–37, 53, 56–57, 64, 79, 86–88, 93–100, 103–4; W.D. Howells to H. James, Aug. 22, 1884, Selected Letters, 3: 108–9; Matthew Morse Booker, Down by the Bay: San Francisco’s History between the Tides (Berkeley: University of California Press, 2013), 43–61; Matthew W. Klingle, Emerald City: An Environmental History of Seattle (New Haven, CT: Yale University Press, 2007), 44–118.

1196

J. Коллинз Уоррен и Томас Дуайт-младший, «Городские канализации», Бостонский медицинский и хирургический журнал, 93 (июль — декабрь 1875 г.): 111; «Здоровье Бостона» в ежегодном отчете Государственного совета здравоохранения Массачусетса (Бостон: Wright & Potter, 1876), 496–98, 506.

1197

Элкинд, 49–57.

1198

Burrows and Wallace, 625–28, 1229–30; David Soll, «City, Region, and in Between: Водоснабжение Нью-Йорка и понимание региональной истории», Journal of Urban History 38, № 2 (2012): 297–98, 300–303; Melosi, 83–84; Steinberg, 155–59.

1199

Джоэл А. Тарр, В поисках окончательного стока: Urban Pollution in Historical Perspective (Akron, OH: University of Akron Press, 1996), 327. То же самое происходило и в европейских городах, таких как Гамбург, но в меньших масштабах; Evans, 110–20. О городах-животных см. Catherine McNeur, Taming Manhattan: Environmental Battles in the Antebellum City (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014); Steinberg, 136–51, 167–71; Andrew Robichaud, The Animal City: Remaking Human and Animal Lives in America, 1820–1910 (Stanford, CA: Stanford University Press, 2015).

1200

Таблица 9 и таблица 12 в книге Кэмпбелла Гибсона «Население 100 крупнейших городов и других городских населенных пунктов США: 1790–1990», изд. Бюро переписи населения США (Вашингтон, округ Колумбия, 1998); Elkind, 48; Martin Melosi, «Refuse Pollution and Municipal Reform: The Waste Problem in America, 1880–1917», in Melosi, 106; Bonnie Yochelson and Daniel J. Czitrom, Rediscovering Jacob Riis: Exposure Journalism and Photography in Turn-of-the-Century New York (New York: New Press, 2007), 15; Tarr, 323–33; Rosen, 177–78.

1201

Steinberg, 112, 122; McNeur, 6–44, 134–74; McNeur, «The ‘Swinish Multitude’: Controversies over Hogs in Antebellum New York», Journal of Urban History 37, no. 5 (2011): 639–60.

1202

Robichaud, 17–65; Burrows and Wallace, 786; о решении проблемы городских молочных заводов см. в книге Kendra Smith-Howard, Pure and Modern Milk: An Environmental History since 1900 (New York: Oxford University Press, 2014).

1203

Гордон, 81–82, 209, 220.

1204

Штайнберг, 116–18, 122; Тарр, 113.

1205

Тарр, 114–22; Розен, 30; Платт, 160–61.

1206

Steinberg, 118–25.

1207

Там же, 123.

1208

Уильям Дин Хоуэллс, «Опасность новых удач» (1890, переиздание Нью-Йорк: Новая американская библиотека, 1965), 260.

1209

A. J. Millard, Edison and the Business of Innovation (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1990), 3.

1210

Burrows and Wallace, 1052–53; Thomas A. Edison, The Papers of Thomas A. Edison, ed. Reese Jenkins (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1989), 817–18; «Infrastructure», in The Encyclopedia of Chicago, ed. James R. Grossman, Ann Durkin Keating, and Janice L. Reiff (Chicago: University of Chicago Press, 2004), 413–14.

1211

Питер К. Болдуин, В часы ночи: Life in the Nocturnal City, 1820–1930 (Chicago: University of Chicago Press, 2012), 18–19.

1212

Francis G. Couvares, The Remaking of Pittsburgh: Class and Culture in an Industrializing City 1877–1919 (Albany: State University of New York Press, 1984), 32–33; Burrows and Wallace, 1098–99; Gordon, 147; Warner, 28, 34, 49, 53, 57, 76, 88–90.

1213

Burrows and Wallace, 1068; Richard R. John, Network Nation: Inventing American Telecommunications (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2010), 222; Andrew C. Isenberg, Wyatt Earp: A Vigilante Life (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2013), 120–21.

1214

Иоанн, 221–23.

1215

Thomas Parke Hughes, Networks of Power: Electrification in Western Society, 1880–1930 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1983), 31–38; Hughes, American Genesis: A Century of Invention and Technological Enthusm, 1870–1970 (New York: Viking, 1989), 73–75.

1216

Hughes, Networks of Power, 38–46; Steven W. Usselman, «From Novelty to Utility: Джордж Вестингауз и бизнес инноваций в эпоху Эдисона», Business History Review 66, No. 2 (1992): 264–66; Roger L. DiSilvestro, Theodore Roosevelt in the Badlands: A Young Politicians Quest for Recovery in the American West (New York: Walker, 2011), 103; Hughes, American Genesis, 73–74.

1217

J. Пирпонт Морган — Шерберну Итону, 27 декабря 1882 г., и примечания, в Edison, The Papers of Thomas A. Edison, 6: 750–51.

1218

Стивен В. Уссельман; Регулирование железнодорожных инноваций: Business, Technology, and Politics in America, 1840–1920 (New York: Cambridge University Press, 2002), 131, D3–3Y 137, D8^ 159–60.

1219

Usselman; «From Novelty to Utility», 251–304; Usselman, Regulating Railroad Innovation, 133–34, 137–39, 159–60.

1220

Usselman, Regulating Railroad Innovation, 135–37.

1221

Usselman, «From Novelty to Utility», 267; Hughes, American Genesis, 91.

1222

Мори Клейн, Жизнь и легенда Джея Гулда (Балтимор, MD: Johns Hopkins University Press, 1986), 276, 282–91, 308–10, 330–31, 387–91, 474–75.

1223

Хоуэллс, 54.

1224

Берроуз и Уоллес, 1053–56, 1058; Клейн, 474–75.

1225

Burrows and Wallace, 670, 1050–53; Rosen, 36–38, 44–45; Edison, The Papers of Thomas A. Edison, 820.

1226

Оксфордский словарь английского языка приводит ранние варианты употребления этого слова. Берроуз и Уоллес, 1050–52.

1227

Джеймс Макграт Моррис, Пулитцер: A Life in Politics, Print, and Power (New York: Harper, 2010), 278–79, 286–87; Burrows and Wallace, 670, 1050–53.

1228

Burrows and Wallace, 670, 1050–52; Harold C. Livesay, «From Steeples to Smokestacks: Рождение современной корпорации в Кливленде», Томас Ф. Кэмпбелл и Эдвард М. Миггинс, редакторы, Рождение современного Кливленда 1865–1930 (Кливленд, OH: Историческое общество Западного резерва, 1988), 57–58.

1229

Берроуз и Уоллес, 1051–52.

1230

Pacyga, 131–32; David Garrard Lowe, «The First Chicago School», in The Encyclopedia of Chicago, ed. James R. Grossman, Ann Durkin Keating, and Janice L. Reiff (Chicago: University of Chicago Press, 2004), 28–29.

1231

Розен, 27–28; Пацига, 133–34; Лоу, 28–29.

1232

«Наши высотные здания», Чикаго Дейли Интер-Оушен (30 декабря 1888 г.): 10; Pacyga, 134; Helen Campbell, «The Tenement House Question», Sunday Afternoon: Ежемесячный журнал для домохозяек (апрель 1879 г.): 318.

1233

Yochelson and Czitrom, 32–77; «Tenement Life in New York», Harper’s Weekly (Mar. 22, 1879): 226–27.

1234

Клейнберг, 67–75; Хантер, 21–24.

1235

Мозес Ришин, Город обетованный: New York’s Jews, 1870–1914 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1962), 82–83.

1236

Йохельсон и Цитром, 40; Хантер, 43–46; Ришин, 83.

1237

Yochelson and Czitrom, 23–26, 29–30, 40, David Huyssen, Progressive Inequality: Богатые и бедные в Нью-Йорке, 1890–1920 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014), 40.

1238

Теодор Хершберг, «Путешествие на работу: Эмпирическое исследование работы, места жительства и транспорта, Филадельфия, 1850 и 1880 гг»., в Hershberg, Philadelphia, 135–47; Greenberg, 129–46, 160–61, 211–14; Warner, 18–34.

1239

Джаред Дэй, Городские замки: Tenement Housing and Landlord Activism in New York City, 1890–1943 (New York: Columbia University Press, 1999), 31–56; Yochelson and Czitrom, 43–44.

1240

Гордон, 63–64, 71; Флуд и др., 315–17, 320.

1241

Кэтрин Леонард Тернер, «Как ела другая половина: A History of Working Class Meats at the Turn of the Century» (Berkeley: University of California Press, 2014), 56–58, 59–70; Gordon, 37–42, 62–66.

1242

Ли А. Крейг, Барри Гудвин и Томас Греннес, «Влияние механического охлаждения на питание в Соединенных Штатах», История социальных наук 28, № 2 (2004): 325–36; Turner, 32–34; Gordon, 70–71.

1243

Ротман, 131, 184.

1244

Дей, 31–56; Йохельсон и Читром, 63–65, 74.

1245

Розенберг, 189–94, 199–205, 210–11; «Нью-Йорк и холера», 40–41.

1246

Йохельсон и Цитром, 26, 37–39, 40–44, 60–61, 74; Мелоси, «Загрязнение отходами и муниципальная реформа», 105–14; Ришин, 201–2.

1247

Гордон, 45, 114.

1248

«Tenement Life in New York», 226–27; Yochelson and Czitrom, 61, 74.

1249

Для сравнения: в 1881 году была всего 471 забастовка. Джеймс Р. Грин, Смерть на Хеймаркете: A Story of Chicago, the First Labor Movement and the Bombing That Divided Gilded Age America (New York: Pantheon Books, 2006), 145; James J. Connolly, An Elusive Unity: Urban Democracy and Machine Politics in Industrializing America (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010), 90.

1250

Эрик Арнесен, «Американские рабочие и рабочее движение в конце девятнадцатого века», в книге «Позолоченный век: Перспективы зарождения современной Америки», ed. Charles W. Calhoun, 2nd ed. (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2007), 61; Melton Alonza McLaurin, The Knights of Labor in the South (Westport, CT: Greenwood Press, 1978), 53–55; Kim Voss, The Making of American Exceptionalism: The Knights of Labor and Class Formation in the Nineteenth Century (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1993), 75–79; Richard White, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 289.

1251

Розанна Куррарино, Трудовой вопрос в Америке: Экономическая демократия в позолоченный век (Урбана: Издательство Университета Иллинойса, 2011), 13–16.

1252

Robert E. Weir, Beyond Labor’s Veil: The Culture of the Knights of Labor (University Park: Pennsylvania State University, 1996), xv, 11–12; о взглядах Маркса и Энгельса — R. Laurence Moore, European Socialists and the American Promised Land (New York: Oxford University Press, 1970), 3–24; Richard Jules Oestreicher, Solidarity and Fragmentation: Working People and Class Consciousness in Detroit, 1875–1900 (Urbana: University of Illinois Press, 1986), 13–25.

1253

Beth Lew-Williams, The Chinese Must Go: Racial Violence and the Making of the Alien in America (Cambridge, MA: Harvard University Press, forthcoming), 133–34, 145; Currarino, 36–59.

1254

Лью-Уильямс, 48, 108–11; Уайт, 304–5.

1255

Уайт, 301; Лью-Уильямс, 98.

1256

Крейг Сторти, Инцидент в Биттер-Крик: история резни китайцев в Рок-Спрингс (Эймс: Издательство Университета штата Айова, 1991), 108–21; Уайт, 307, 310–11.

1257

Лью-Уильямс, 98–133.

1258

Lew-Williams, 105, 107–8, 112, 127–55, 170–81; Terence Vincent Powderly, Thirty Years of Labor, 1859–1889 (New York: A. M. Kelley, 1967), 162, 213, 216–17; White, 301–2; Tamara Venit Shelton, A Squatter’s Republic: Land and the Politics of Monopoly in California and the Nation, 1850–1900 (Berkeley: University of California Press, 2013), 108–12, 118–20.

1259

Уайт, 314–15.

1260

Джеффри Хайду, Граждане-работодатели: Business Communities and Labor in Cincinnati and San Francisco, 1870–1916 (Ithaca, NY: ILR Press, 2008), 16–17, и passim.

1261

О создании Центрального рабочего союза в Нью-Йорке см. в: Edward T. O’Donnell, Henry George and the Crisis of Inequality: Progress and Poverty in the Gilded Age (New York: Columbia University Press, 2015), 119–21; Richard Schneirov, Labor and Urban Politics: Class Conflict and the Origins of Modern Liberalism in Chicago, 1864–97 (Urbana: University of Illinois Press, 1998), 174–78; Bruce C. Nelson, Beyond the Martyrs: A Social History of Chicago’s Anarchists, 1870–1900 (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1988), 44–48.

1262

Нельсон, 47–51; Грин, 53–59.

1263

Грин, 132–33, 140–45; Шнейров, 122–23, 173–79.

1264

Белый, 344, 416.

1265

Дэвид Монтгомери, «Забастовки в Америке XIX века», История социальных наук 4, № 1 (1980): 86, 89–93, 97–98; James Livingston, Pragmatism and the Political Economy of Cultural Revolution, 1850–1940 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1994), 90.

1266

John Fabian Witt, The Accidental Republic: Crippled Workingmen, Destitute Widows, and the Remaking of American Law (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004), 31.

1267

«Войны Америки», Управление по связям с общественностью, Департамент по делам ветеранов, http:// www.va.gov/opa/publications/factsheets/fs_americas_wars.pdf; Марк Олдрич, Смерть на рельсах: American Railroad Accidents and Safety, 1828–1965 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2006), 97–180; Witt, 23–26.

1268

Смертность наверняка была еще выше, учитывая, что статистика была неполной и поступала с более развитого в медицинском отношении Севера, а не с Юга, где, когда собиралась статистика, показатели были выше. Ирвин Лаудон, «Смерть во время родов: An International Study of Maternal Care and Maternal Mortality, 1800–1950» (Oxford: Clarendon Press, 1992), 152–54, 286–97, 366–74; Witt, 37.

1269

Олдрич, 103–5, 114, 120; Витт, 23–26.

1270

Witt, 25–26; таблица Ba4726–4741 — Травмы и смертельные случаи в горнодобывающей, карьерной и смежных отраслях промышленности: 1870–1970, в Исторической статистике Соединенных Штатов Америки с древнейших времен до наших дней: Millennial Edition, ed. Скотт Зигмунд Гартнер, Сьюзан Б. Картер, Майкл Р. Хейнс, Алан Л. Олмстед, Ричард Сатч и Гэвин Райт (Нью-Йорк: Издательство Кембриджского университета, 2006); Thomas G. Andrews, Killing for Coal: America’s Deadliest Labor War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008), 146; Mark Wyman, Hard Rock Epic: Western Miners and the Industrial Revolution, 1860–1910 (Berkeley: University of California Press, 1979), 84–117.

1271

White, 285–87; я дал более низкую оценку, чем Witt, 26–27. См. также Aldrich; Marc Linder, «Fatal Subtraction: Статистическое МВД на поле боя в промышленности», Journal of Legislation 20, № 2 (1994): 104–5, 108; Aldrich, 317–18, 327–29.

1272

Wyman, 180–81, 187–89; Steven W. Usselman, Regulating Railroad Innovation: Business, Technology, and Politics in America, 1840–1920 (New York: Cambridge University Press, 2002), 121–23; Aldrich, 104–12, 181–215.

1273

Livingston, 90; Herbert G. Gutman, «Work, Culture, and Society in Industrializing America, 1815–1919», American Historical Review 78, no. 3 (1973): 566; Джон Р. Коммонс, История труда в Соединенных Штатах, изд. David J. Saposs et al. (New York: Macmillan, 1918), 2: 360–61; Montgomery, 86, 89–93, 97–98.

1274

Ник Сальваторе, Юджин В. Дебс: Citizen and Socialist (Urbana: University of Illinois Press, 1982), 48; Herbert Gutman, «Class, Status, and Community Power in Nineteenth-Century American Industrial Cities», in Work, Culture and Society in Industrializing America (New York: Vintage Books, 1977, orig. ed. 1966), 234–92.

1275

Ливингстон, 44–45; Уайт, 196.

1276

White, 288–89; Joshua D. Wolff, Western Union and the Creation of the American Corporate Order, 1845–1893 (New York: Cambridge University Press, 2013), 271–72; John P. Enyeart, The Quest for «Just and Pure Law»: Rocky Mountain Workers and American Social Democracy, 1870–1924 (Stanford, CA: Stanford University Press, 2009), 25–28, 48–50.

1277

Крейг Фелан, «Великий мастер-рабочий: Теренс Паудерли и рыцари труда» (Westport, CT: Greenwood Press, 2000), 172–76.

1278

Theresa Case, The Great Southwest Railroad Strike and Free Labor (College Station: Texas A&M Press, 2010), 163; «Correspondence between Officers of the Missouri Pacific Railway Co. and Members of the Knights of Labor of America [Railway Pamphlets]», ([S.l.]), v. 109, Stanford University Library; Missouri Commissioner of Labor Statistics, The Official History of the Great Strike of 1886 on the Southwestern Railway System (n.p.: Commissioner of Labor Statistics and Inspection, Missouri, n.d.), 13–14.

1279

Кейс, 165–66; Уайт, 339–40.

1280

D. Лори Клейтон, «Заполняя брешь: Military Aid to the Civil Power in the Trans-Missippi West», Western Historical Quarterly 25, no. 2 (1994): 156–62.

1281

Джерри М. Купер, Восхождение Национальной гвардии: The Evolution of the American Militia, 1865–1920 (Lincoln: University of Nebraska Press, 1997), 23–43, 49–53, 57–58.

1282

Дэвид Монтгомери, «Гражданин-рабочий: Опыт рабочих Соединенных Штатов с демократией и свободным рынком в течение девятнадцатого века» (Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 1993), 95–96; Купер, 44–64.

1283

Суреш Найду и Ноам Юхтман, «Институты рынка труда в позолоченный век американской экономической истории», рабочий документ 22117, NBER (Кембридж: Национальное бюро экономических исследований, 2016), 3; Karen Orren, Belated Feudalism: Labor, the Law, and Liberal Development in the United States (Cambridge: Cambridge University Press, 1991), 122–54; Case, 135, 182–84.

1284

Уильям Е. Форбат, Закон и формирование американского рабочего движения (Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского университета, 1991), 38–39.

1285

Герберт Ховенкамп, Предприятие и американское право, 1836–1937 (Кембридж, MA: Harvard University Press, 1991), 17–18, 171–82.

1286

Hovenkamp, 96–101, 223; Melvin Dubofsky, «The Federal Judiciary, Free Labor, and Equal Rights», in The Pullman Strike and the Crisis of the 1890s: Essays on Labor and Politics (Urbana: University of Illinois Press, 1999), 161–64.

1287

Уайт, 336–39; Кейс, 151–67.

1288

Кейс, 168–84; Уайт, 339–41.

1289

Шелтон Стромквист, Поколение бумеров: The Pattern of Railroad Conflict in Nineteenth-Century America (Urbana: University of Illinois Press, 1987), 174–87; Connolly, 89; Herbert Gutman, «Workers Search for Power: Labor in the Gilded Age», in The Gilded Age: A Reappraisal, ed. H. Wayne Morgan (Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1963). Этимология слова «струп» приведена в Оксфордском словаре английского языка.

1290

Haydu, 16–17, и passim; Case, 168–84; Michael J. Cassity, «Modernization and Social Crisis: Рыцари труда и община Среднего Запада, 1885–86», Журнал американской истории 66, № 1 (1979): 41–61; White, 339–41.

1291

Case, 182–84.

1292

Case, 181–83, 195–208; Ruth Allen, The Great Southwest Strike, University of Texas Publication 4214 (Austin: University of Texas Press, 1942), 71–91; Missouri Commissioner of Labor Statistics, 7, 25, 28–35, 43–55, 57–62; о росте насилия среди рабочих, 81–87, 101–4.

1293

Green, 119–22; Schneirov, 162–68; Montgomery, Citizen Worker, 70–71.

1294

Тимоти Мессер-Крузе, Хеймаркетский заговор: Transatlantic Anarchist Networks (Urbana: University of Illinois Press, 2012), 138–39; Schneirov, 168–73; Nelson, 184–85.

1295

Брюс К. Нельсон, «Возрождение и потрясение: Религия, иррелигия и рабочий класс Чикаго в 1886 году», Журнал социальной истории 25, № 2 (1991): 233–42.

1296

Green, 110–12; Nelson, «Revival and Upheaval», 242–45.

1297

Green, 109–11; Messer-Kruse, 140, 145–49; Carl S. Smith, Urban Disorder and the Shape of Belief: The Great Chicago Fire, Haymarket Bomb, and the Model Town of Pullman (Chicago: University of Chicago Press, 1995), 111; Schneirov, 173–79; Moore, 17; Nelson, Beyond the Martyrs, 27–33, 48–51, 182.

1298

Messer-Kruse, 149–52; Nelson, Beyond the Martyrs, 156.

1299

Nelson, Beyond the Martyrs, 156–73.

1300

Там же, 81–84, 100–101; Messer-Kruse, 5–7, 86–99.

1301

Green, 109–11; Nelson, Beyond the Martyrs, 42–43, 46–47; Джозеф Бьюкенен попытается создать зонтичный союз под тем же названием. Messer-Kruse, 140–50; Schneirov, 171, 173–74, 177; Philip J. Ethington, The Public City: The Political Construction of Urban Life in San Francisco, 1850–1900 (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), 321–22; Smith, 111.

1302

Грин, 105–7, 116–18; Шнейров, 189–91.

1303

Этингтон, 304.

1304

Phelan, 187–90; Schneirov, 192–94.

1305

Лоуренс Б. Гликман, Прожиточный минимум: American Workers and the Making of Consumer Society (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997), 99–105; David R. Roediger, Our Own Time: A History of American Labor and the Working Day, ed. Philip Sheldon Foner (New York: Greenwood, 1989), 129–31, 152–53.

1306

Гликман, 104–5; Шнейров, 186–87.

1307

Nelson, Beyond the Martyrs, 178–79; Messer-Kruse, 149–50, 158–61. Для многих рабочих восемь часов были не только ради зарплаты или повышения зарплаты, но и ради свободы проводить свой досуг по своему усмотрению; Roy Rosenzweig, Eight Hours for What We Will: Workers and Leisure in an Industrial City, 1870–1920 (Cambridge: Cambridge University Press, 1983); Roediger, 131–34.

1308

Messer-Kruse, 151–52, 154–55, 157, 163; Nelson, Beyond the Martyrs, 182–83.

1309

Messer-Kruse, 165–67; Nelson, Beyond the Martyrs, 183–84; Green, 156.

1310

Грин, 160–66.

1311

Кейс, 181–83, 188–89, 192.

1312

Грин, 167–71; Мессер-Крузе, 174–76.

1313

Montgomery, Citizen Worker, 98–100; Nelson, Beyond the Martyrs, 184–86.

1314

Nelson, Beyond the Martyrs, 185; Messer-Kruse, 172–73.

1315

Тимоти Мессер-Крузе, Суд над анархистами Хеймаркета: Terrorism and Justice in the Gilded Age (New York: Palgrave Macmillan, 2011), 89–91; Green, 180–81.

1316

Грин, 179–84.

1317

Там же, 184–91.

1318

«Editor’s Study», сентябрь 1886 г., Уильям Дин Хоуэллс, Editor’s Study, изд. James W. Simpson (Troy, NY: Whitston, 1983), 40–41.

1319

Самый последний и наиболее полный отчет содержится в книге Messer-Kruse, The Trial of the Haymarket Anarchists.

1320

Green, 230–54; для Брауна, 245.

1321

Alfred Kazin, On Native Ground (Garden City, NY: Doubleday, 1956, orig. ed. 1942), 3–4; Messer-Kruse, The Trial of the Haymarket Anarchists, 155; William Alexander, William Dean Howells, the Realist as Humanist (New York: B. Franklin, 1981), 83; «Исследование редактора», сентябрь 1886 года, Howells, Editor’s Study, 40–41.

1322

W. D. Howells to W. C. Howells, Feb. 20, 1887, W. D. Howells to Editor, Nov. 4, 1887, in William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 3: 182, 199.

1323

Грин, 230–54.

1324

Эдвард Дж. Роуз, Генри Джордж (Нью-Йорк: Твейн, 1968), 124; Грин, 247–73.

1325

W. D. Howells to F. F. Browne, Nov. 11, 1887, in Howells, Selected Letters, 3: 200; W. D. Howells to Editor, Nov. 12, 1887, ibid., 3: 201–6.

1326

W. D. Howells to Hamlin Garland, Jan. 15, 1888, W. D. Howells to W. C. Howells, Jan. 22, 1888, ibid., 3: 214–16.

1327

Джон Хэй — Амасе Стоуну, 24 июля 1877 года, в книге Уильяма Роско Тайера «Жизнь и письма Джона Хэя» (Бостон: Houghton Mifflin, 1915), 2: 1–2.

1328

John Hay, The Bread-Winners (New York: Harper & Brothers, 1884), 164, 288; Thayer, 2: 15.

1329

Патриция О’Тул, «Пятерка сердец»: An Intimate Portrait of Henry Adams and His Friends, 1880–1918 (New York: C. N. Potter, 1990), 49–58; Jan Cigliano, Showplace of America: Cleveland’s Euclid Avenue, 1850–1910 (Kent, OH: Kent State University Press, 1991), 74–78, 117–25; John Taliaferro, All the Great Prizes: The Life of John Hay from Lincoln to Roosevelt (New York: Simon & Schuster, 2013), 172.

1330

Талиаферро, 173–74; О’Тул, 49–58.

1331

Cigliano, 1–4; Ron Chernow, Titan: The Life of John D. Rockefeller, Sr. (New York: Random House, 1998), 119–20, 183–84; Hay, 7–8.

1332

Cigliano, 101–84, esp. 158–63.

1333

Хэй, 94–95; Ливингстон, 48.

1334

Это одна из главных тем книги Т. Дж. Джексона Лирса «Возрождение нации: The Making of Modern America, 1877–1920» (New York: Harper, 2009).

1335

Hay, 246–47; Nancy Cohen, The Reconstruction of American Liberalism, 1865–1914 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 160.

1336

Рецензия Хоуэллса на книгу «Авраам Линкольн: A History» в книге «John Hay, John Hay-Howells Letters: The Correspondence of John Milton Hay and William Dean Howells, 1861–1905», ed. William Dean Howells, George Monteiro, and Brenda Murphy (Boston: Twayne, 1980), 141.

1337

Рут Биргитта Андерсон Бордин, Женщина и воздержание: The Quest for Power and Liberty, 1873–1900 (Philadelphia: Temple University Press, 1981), 55–56, 135; Frances E. Willard, Do Everything: A Handbook for the World’s White Ribboners (Chicago: White Ribbon Co., 1895); The Ideal of «the New Woman» According to the Womans Christian Temperance Union, ed. Carolyn De Swarte Gifford (New York: Garland, 1987), 40–45; Richard J. Jensen, The Winning of the Midwest: Social and Political Conflict, 1888–1896 (Chicago: University of Chicago Press, 1971), 89–115.

1338

Ричард Уайт, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 177–78; Benjamin F. Gue, History of Iowa from the Earliest Times to the Beginning of the Twentieth Century, Volume IV: Iowa Biography (New York: Century History, 1903), 4: 181; Jensen, 89–104.

1339

Bordin, 57, 87–88; Ruth Birgitta Anderson Bordin, Frances Willard: A Biography (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1986), 98, 103.

1340

Дженсен, 96–98.

1341

Бордин, Фрэнсис Уиллард, 135–37.

1342

Вирджиния Шарфф, «Расширяя поле битвы: Конфликт, непредвиденные обстоятельства и тайна женского суфража в Вайоминге, 1869 год» в книге Адама Аренсона и Эндрю Р. Грейбилла «Запады гражданской войны: Testing the Limits of the United States» (Berkeley: University of California Press, 2015), 202–23; Sally G. McMillen, Lucy Stone: An Unapologetic Life (New York: Oxford University Press, 2015), 206–7; Henry B. Blackwell to Frances Willard, Aug. 26, 1889, in Frances E. Willard Papers, ed. Frances Willard Historical Association (Evanston, IL: Frances E. Willard Memorial Library and Archives); о WCTU и избирательном праве — Bordin, Woman and Temperance, 120–21.

1343

Джозеф Кук — Фрэнсис Уиллард, 15 декабря 1886 г.; Т. В. Паудерли — Фрэнсис Уиллард, 12 декабря 1886 г.; Фрэнсис Ф. Кливленд — Фрэнсис Уиллард, 17 июня 1886 г., в архиве Frances Willard Papers.

1344

Люси Стоун — Фрэнсис Уиллард, 28 марта 1887 г., в ibid.

1345

Росс Томсон, Путь к механизированному производству обуви в Соединенных Штатах (Чапел Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 1989), 236; «Неудача Батчеллера», Бостонский вечерний стенограф, 31 июля 1889 года.

1346

Nancy Cohen, The Reconstruction of American Liberalism, 1865–1914 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 168–69.

1347

Там же, 156–59.

1348

Там же, 171–75.

1349

Джеймс Дж. Коннолли, Неуловимое единство: Urban Democracy and Machine Politics in Industrializing America (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010), 88–89; David Montgomery, Citizen Worker: The Experience of Workers in the United States with Democracy and the Free Market During the Nineteenth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), 153–54; Leon Fink, Workingmens Democracy: The Knights of Labor and American Politics (Urbana: University of Illinois Press, 1983), 25–26; Harold C. Livesay, Samuel Gompers and Organized Labor in America, ed. Oscar Handlin (Boston: Little, Brown, 1978), 65.

1350

Кристофер Уильям Ингленд, «Земля и свобода: Генри Джордж, движение за единый налог и истоки либерализма XX века», докторская диссертация, Джорджтаунский университет, 2015, 85; Edward T. O’Donnell, Henry George and the Crisis of Inequality: Progress and Poverty in the Gilded Age, 79–80, 104–25, 130–34, 152–53, 203, 211.

1351

О’Доннелл, 174–76.

1352

Там же, 187–97; Montgomery, 151–52; John R. McKivigan and Thomas J. Robertson, «The Irish American Worker in Transition, 1877–1914: A Test Case»; David Brundage, «‘In Time of Peace, Prepare for War’: Ключевые темы в социальной мысли ирландских националистов Нью-Йорка, 1890–1916 гг»., оба в книге «Ирландцы Нью-Йорка», изд. Ronald H. Bayor and Timothy J. Meagher (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1996), 305–10, 322–25; Connolly, 91–92.

1353

Эдвин Г. Берроуз и Майк Уоллес, Готэм: A History of New York City to 1898 (New York: Oxford University Press, 1999), 1098–1100; O’Donnell, 185–88; David M. Jordan, Roscoe Conkling of New York: Voice in the Senate (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1971), 423.

1354

Джеймс Макграт Моррис, Пулитцер: A Life in Politics, Print, and Power (New York: Harper, 2010), 203–6, 240–43, 282; Burrows and Wallace, 1051–52; Charles and Mary Beard, The Rise of American Civilization (New York: Macmillan, 1930), 462.

1355

Morris, 223, 246, 269–71; George Juergens, Joseph Pulitzer and the New York World (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1966), 12–13.

1356

Edward J. Rose, Henry George (New York: Twayne, 1968), 120–21; Burrows and Wallace, 1098–1101, 1105–6; O’Donnell, 204–8, 27; Connolly, 85–86.

1357

O’Donnell, 211, 224, 228–29; Bonnie Yochelson and Daniel J. Czitrom, Rediscovering Jacob Riis: Exposure Journalism and Photography in Turn-of-the-Century New York (New York: New Press, 2007), 78–80.

1358

Свен Бекерт, «Монополизированный мегаполис: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896» (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), 170–79.

1359

Там же, 156; Stuart M. Blumin, The Emergence of the Middle Class: Social Experience in the American City, 1760–1900 (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 28889; о Вандербильте: T. J. Stiles, The First Tycoon: The Epic Life of Cornelius Vanderbilt (New York: Knopf, 2009).

1360

Фредерик Таунсенд Мартин, «Уход праздных богачей» (Гарден-Сити, Нью-Йорк: Даблдей, Пейдж, 1911).

1361

Там же, 15, 61, 92.

1362

Там же, 80, 89.

1363

Там же, 23–58; Harvey A. Levenstein, Revolution at the Table: The Transformation of the American Diet (New York: Oxford University Press, 1988), 14; James Livingston, Pragmatism and the Political Economy of Cultural Revolution, 1850–1940 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1994), 46–49; Central Pacific Railroad Company Vs. Alfred A. Cohen, Argument of Mr. Cohen, the Defendant… (1876), Huntington Library, 67742, p. 49 (1876).

1364

Бекерт, 239–40, 246–48, 255–56.

1365

Martin, 149–50; O’Donnell, 212–13; Beckert, 255–56, 277–79; T. J. Jackson Lears, Rebirth of a Nation: The Making of Modern America, 1877–1920 (New York: Harper, 2009), 28.

1366

Дэвид Г. Маккалоу, «Утро на лошади» (Нью-Йорк: Simon and Schuster, 1981), 252–55; Theodore Roosevelt, Theodore Roosevelt: An Autobiography (New York: Scribner, 1920), 56; «Политика машин в Нью-Йорке», The Century 33, № 1 (1886): 74–83.

1367

Мартин, 149–50; О’Доннелл, 212–16; Бекерт, 255–56, 277–79; Берроуз и Уоллес,1104–5.

1368

Берроуз и Уоллес, 1104–5; О’Доннелл, 209, 213; Бекерт, 278.

1369

Дэвид Брундадж, Ирландские националисты в Америке: The Politics of Exile, 1798–1998 (New York: Oxford University Press, 2016), 118–19, 125–26; O’Donnell, 228–33; Burrows and Wallace, 1105–6.

1370

Burrows and Wallace, 1106; Chris McNickle, To Be Mayor of New York: Ethnic Politics in the City (New York: Columbia University Press, 1993), 12; O’Donnell, 234–39; Peter H. Argersinger, Structure, Process, and Party: Essays in American Political History (Armonk, NY: Sharpe, 1992), 109.

1371

Берроуз и Уоллес, 1106.

1372

Там же, 1107–8.

1373

Fink, 189–99.

1374

Ричард Шнейров, Труд и городская политика: Class Conflict and the Origins of Modern Liberalism in Chicago, 1864–97 (Urbana: University of Illinois Press, 1998), 216–18; John P. Enyeart, The Quest for «Just and Pure Law»: Rocky Mountain Workers and American Social Democracy, 1870–1924 (Stanford, CA: Stanford University Press, 2009), 77–82; Fink, 126–35, 222–23.

1375

Ник Сальваторе, Юджин В. Дебс: Citizen and Socialist (Urbana: University of Illinois Press, 1982), 106–7, 111; John Higham, Strangers in the Land: Patterns of American Nativism, 1860–1925, 2nd ed. (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1988), 62–63, 80–87.

1376

Сальваторе, 102, 104, 105.

1377

Джо Энн Манфра, «Политика родного города и Американская ассоциация защиты, 1887–1890», Анналы Айовы 55 (весна 1996 г.): 138–66.

1378

Higham, 67–72; Jensen, 286–87; Manfra, 138–47, 151–52, 163–64.

1379

Джон Т. Макгриви, Католицизм и американская свобода: A History (New York: Norton, 2003), 123–24; Louise W. Knight, Citizen: Jane Addams and the Struggle for Democracy (Chicago: University of Chicago Press, 2005), 243–44.

1380

Josiah Strong, Our Country (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1963), 13, 205, 213–18.

1381

Там же, 13–18, 117–18, 201.

1382

Там же, 13–18, 59–88, 117–18, 124, 150, 167–69, 184.

1383

Там же, 208–10.

1384

Стронг, 208.

1385

Там же, 119–21, 208–13.

1386

Там же, 154–55, 213–18.

1387

Ян Р. Тиррелл, Реформирование мира: The Creation of America’s Moral Empire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 75–97; Strong, passim, and 252–54; Allison L. Sneider, Suffragists in an Imperial Age: U.S. Expansion and the Woman Question, 1870–1929 (New York: Oxford University Press, 2008), 5–10.

1388

Стронг, 41–58; цитаты 52, 53, 55, 56.

1389

Там же, 13.

1390

Осторожность в отношении цифр можно найти в Joseph Gerteis, Class and the Color Line: Interracial Class Coalition in the Knights of Labor and the Populist Movement (Durham, NC: Duke University Press, 2007), 41–42; Melton Alonza McLaurin, The Knights of Labor in the South (Westport, CT: Greenwood Press, 1978), 132–35, 138–39, 141–43; для окружного собрания 49, O’Donnell, 151–53.

1391

Эрик Арнесен, «Американские рабочие и рабочее движение в конце девятнадцатого века», в Чарльз В. Калхун, Позолоченный век: эссе о происхождении современной Америки (Wilmington, DE: SR Books, 1996), 48; Теренс Винсент Паудерли, Тридцать лет труда, 1859–1889 (Нью-Йорк: Келли, 1967), 61; Брундадж, Ирландские националисты в Америке, 120–22; Джозеф Гертейс, «Обладание гражданскими добродетелями: Movement Narratives of Race and Class in the Knights of Labor», American Journal of Sociology 108, no. 3 (2002): 598–601.

1392

Маклаурин, 132–35, 138–39, 141–43.

1393

Гэвин Райт, Старый Юг, Новый Юг: Революции в экономике Юга после Гражданской войны (Нью-Йорк: Basic Books, 1986), 159–62; Уильям Кронон, Метрополис природы: Chicago and the Great West (New York: Norton, 1991), 196–97; Edward L. Ayers, The Promise of the New South: Жизнь после реконструкции (Нью-Йорк: Oxford University Press, 1992), 123–31.

1394

Ayers, 106–7; Alfred D. Chandler, The Visible Hand: The Managerial Revolution in American Business (Cambridge, MA: Belknap Press, 1977), 382–91.

1395

Маклаурин, 14–22, 26–27, 36–37.

1396

Там же, 69–73.

1397

Ребекка Скотт, «„Упрямые и готовые стоять на своем“: Black Militia, Sugar Workers, and the Dynamics of Collective Action in the Louisiana Sugar Bowl, 1863–67», Slavery and Abolition 20, no. 1 (2003): 103–19; McLaurin, 74–75.

1398

White, 356–57; Samuel DeCanio, Democracy and the Origins of the American Regulatory State (New Haven, CT: Yale University Press, 2014), 149–79.

1399

Уайт, 356–57; ДеКанио, 149–79.

1400

Уайт, 357–58.

1401

«Управление железной дорогой: Лекция Чарльза Фрэнсиса Адамса-младшего для студентов Гарварда», Нью-Йорк Таймс (17 марта 1886 г.): 5; White, 244–45.

1402

Чандлер, 112–15.

1403

Уайт, 244–51.

1404

Уайт, 174–78, 355–65, цитата 359.

1405

Уайт, 355–59.

1406

White, 327–29; James F. Hudson, The Railways and the Republic (New York: Harper & Brothers, 1886).

1407

Уайт, 327–28; Ховенкамп, 144; Хадсон, 9, 107–24, 135–38.

1408

Ховенкамп, 134–37, 141–67.

1409

Артур Твайнинг Хэдли, Железнодорожный транспорт: Its History and Its Laws (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1886), passim, особенно 67–74; Susie Pak, Gentlemen Bankers: The World of J. P. Morgan (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), 15; White, 329–31.

1410

Кит Т. Пул и Говард Розенталь, «Непрекращающаяся битва девятнадцатого века за экономическое регулирование: The Interstate Commerce Act Revisited», Journal of Law and Economics 36, no. 2 (Oct. 1993): 846; White, 355–59.

1411

Уильям Форбат, «Политика, государственное строительство и суды, 1870–1920», в Кембриджской истории права в Америке, под ред. Michael Grossberg and Christopher Tomlins, three vols. (New York: Cambridge University Press, 2008), 660, 665, 668–70; White, 365; Jeffrey P. Sklansky, The Soul’s Economy: Market Society and Selfhood in American Thought, 1820–1920 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 205–17.

1412

Чарльз В. Калхун, Победа меньшинства: Gilded Age Politics and the Front Porch Campaign of 1888 (Lawrence: University Press of Kansas, 2008), 15–16.

1413

Джоанна Р. Рейтано, Тарифный вопрос в позолоченную эпоху: Великие дебаты 1888 года (Университетский парк: Издательство Университета штата Пенсильвания, 1994), 8–9.

1414

Там же, 8–9, 14, 43–44; Daniel Klinghard, The Nationalization of American Political Parties, 1880–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 164–70.

1415

Рейтано, 69–76.

1416

Аллен Дж. Гоинг, «Юг и законопроект об образовании Блэра», Историческое обозрение долины Миссисипи, 44, № 2 (1957): 268–71.

1417

Там же.

1418

Стивен Минц, «Плот Мука: A History of American Childhood» (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2004), 174, 197, 204–5; Frances E. Willard, «The White Cross in Education», Minnesota White Ribboner: Чистота в доме и Бог в правительстве, 15 июля 1890 г.; Going, 271–90.

1419

Рейтано, 78–82, 95–96, 103.

1420

Алин Бродски, Гровер Кливленд: A Study in Character (New York: St. Martin’s Press, 2000), 168; Ari Arthur Hoogenboom, Rutherford B. Hayes: Warrior and President (Lawrence: University Press of Kansas, 1995), 494–95.

1421

Ричард Уайт, «Фредерик Джексон Тернер и Буффало Билл», «Фронтир в американской культуре: Выставка в библиотеке Ньюберри, 26 августа 1994 — 7 января 1995», ред. James R. Grossman (Berkeley: University of California Press, 1994), 19–24.

1422

Кларенс Кинг, «Биографы Линкольна», The Century 32 (октябрь 1886 г.): 861; Joshua Zeitz, Lincolns Boys: John Hay, John Nicolay, and the War for Lincolns Image (New York: Penguin, 2014), 6–7, 307–8.

1423

King, 861; Louis S. Warren, Buffalo Bill’s America: Уильям Коди и Дикий Запад Show (New York: Knopf, 2005), 30–32.

1424

Ричард Уайт, «Это ваше несчастье и не мое собственное»: A History of the American West (Norman: University of Oklahoma Press, 1991), 258–68, 280–96. Этой теме посвящена книга Тамары Венит Шелтон «Республика скваттеров: Land and the Politics of Monopoly in California and the Nation, 1850–1900» (Berkeley: University of California Press, 2013), и формулировка в Robert J. Steinfeld, The Invention of Free Labor: The Employment Relation in English and American Law and Culture, 1350–1870 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1991), 187.

1425

Джосайя Стронг, Наша страна (Кембридж, Массачусетс: Belknap Press of Harvard University Press, 1963), 27–40.

1426

Там же, 150–51, 165, 168–70.

1427

Пол В. Гейтс, История развития государственного земельного права (Вашингтон, округ Колумбия: [продается суперинтендантом по документам, ГПО США], 1968), 457, 460; Ричард Уайт, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 130–31.

1428

Оуэн Уистер, Виргинец: A Horseman of the Plains (New York: Heritage Press, 1951, ориг. изд. 1902), 348–49.

1429

Марк Фиге, Республика природы: An Environmental History of the United States (Seattle: University of Washington Press, 2012), 206–7; White, Railroaded, 466–67.

1430

Уайт, «Это твое несчастье и не мое собственное», 220; Уайт, «На железной дороге», 467.

1431

Более подробное обсуждение и цитаты см. в White, Railroaded, 467–69.

1432

Роберт Р. Дайкстра, «Города скота» (Нью-Йорк: Knopf, 1968), 38–39, 55, 60–73.

1433

Дэвид Галенсон, «Конец тропы Чисхолма», Журнал экономической истории, 34, № 2 (1974): 350–64; Margaret Walsh, The Rise of the Midwestern Meat Packing Industry (Lexington: University Press of Kentucky, 1982), 77; Ernest Staples Osgood, The Day of the Cattleman (Chicago: University of Chicago Press, 1957), 90; White, Railroaded, 468–71; Dykstra, 79.

1434

White, Railroaded, 466–70; Herbert O. Brayer, «The Influence of British Capital on the Western Range-Cattle Industry», Journal of Economic History 9 (1949): 87–92; Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U.S. Standard of Living since the Civil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 67.

1435

James S. Brisbin, The Beef Bonanza; or, How to Get Rich on the Plains, Being a Description of Cattle-Growing, Sheep-Farming, Horse-Raising, and Dairying in the West (Norman: University of Oklahoma Press, 1959); White, Railroaded, 468–71; White, «Animals and Enterprise», in The Oxford History of the American West, ed. Carol A. O’Connor, Clyde A. Милнера II и Марты А. Сандвайс (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1994), 257–58.

1436

J. Орин Олифант, «Движение скота на восток из страны Орегон», Сельскохозяйственная история 20 (январь 1946 г.): 24–38; Osgood, 93, 97; White, Railroaded, 470–71; John Clay, My Life on the Range (New York: Antiquarian Press, 1961), 91–92, 129–39.

1437

David G. McCullough, Mornings on Horseback (New York: Simon and Schuster, 1981), 283; Roger L. DiSilvestro, Theodore Roosevelt in the Badlands: A Young Politicians Quest for Recovery in the American West (New York: Walker, 2011), 61.

1438

Мэтью Фрай Джейкобсон, Варварские добродетели: Соединенные Штаты сталкиваются с иностранными народами дома и за границей, 1878–1917 (Нью-Йорк: Хилл и Ванг, 2000), 3–5; ДиСильвестро, 63–67, 90, 235–40; Эдвин Г. Берроуз и Майк Уоллес, Готэм: A History of New York City to 1898 (New York: Oxford University Press, 1999), 1102–3; T. J. Jackson Lears, Rebirth of a Nation: The Making of a Modern America, 1877–1920 (New York: Harper, 2009), 36–37; McCullough, 282–24, 320–23, 344–45.

1439

Элвин Б. Робинсон, История Северной Дакоты (Линкольн: Издательство Университета Небраски, 1982), 189–90, 193.

1440

Гарольд Э. Бриггс, «Развитие и упадок ранчо на открытых пастбищах на северо-западе», Историческое обозрение долины Миссисипи 20, нет. 4 (1934): 523–25; Дэниел Белград, «‘Power’s Larger Meaning’: Война в округе Джонсон как политическое насилие в экологическом контексте», Western Historical Quarterly 33, № 2 (2002): 172–73. Osgood, 114–24, 130–37, 140, 149–52, 181–88, 190–91; David Breen, The Canadian Prairie West and the Ranching Frontier, 1874–1924 (Toronto: University of Toronto Press, 1983), 32–38; Robinson, 188–90. Многие авторы говорят о равнинах как о трагедии общин, а затем приводят доказательства того, как они регулировались и распределялись.

1441

Осгуд, 97; Клей, 20–25, 91–92, 129–39; Брейер, 90–92.

1442

Jacobson, 3–5; DiSilvestro, 63–67, 90, 235–40; Lears, 36–37; McCullough, 282–84, 320–23, 344–45.

1443

Brayer, 94; White, Railroaded, 472; Osgood, 129; Briggs, 526–27.

1444

Уайт, «Железная дорога», 473.

1445

White, Railroaded, 473–74; Clay, 35, 104–5, 116, 158–67, 171, 172, 206.

1446

Клей, 129–40, 171.

1447

«Отчет агента по индейцам шайен и арапахо», изд. 48th Cong. Исполнительный документ Сената 16, 2-я сессия, 21 (Вашингтон, округ Колумбия: U.S. GPO).

1448

Аллан Г. Боуг, От прерий к кукурузному поясу: Farming on the Illinois and Iowa Prairies in the Nineteenth Century (Chicago: University of Chicago Press, 1963), 89–102.

1449

White, Railroaded, 479–80; White, «It’s Your Misfortune and None of My Own», 224–25.

1450

White, «It’s Your Misfortune and None of My Own», 272–73; Gates, 467–68; White, Railroaded, 480–82.

1451

Gates, 459–62.

1452

Шелтон; Леонард Питт, Упадок калифорнийцев: A Social History of the SpanishSpeaking Californians, 1846–1890 (Berkeley: University of California Press, 1998), 37–73.

1453

Мария Е. Монтойя, Перевод собственности: Земельный грант Максвелла и конфликт за землю на американском Западе, 1840–1900 (Berkeley: University of California Press, 2002), 72–75, 85, 96–113; Stacey L. Smith, «Emancipating Peons, Excluding Coolies: Reconstructing Coercion in the American West», in The World the Civil War Made, ed. Gregory P. Downs and Kate Masur (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2015), 46–58; Howard R. Lamar, The Far Southwest: 1846–1912: A Territorial History (New York: Norton, 1970), 136–70, 182–85.

1454

Montoya, 72–75, 85, 96–113; Homer F. Socolofsky, «Benjamin Harrison and the American West», Great Plains Quarterly 5 (Fall 1985): 256; Lamar, 136–70, 182–85.

1455

Стивен Кантровиц, «„Не совсем конституционализированный“: Смыслы „цивилизации“ и пределы гражданства коренных американцев», в Downs and Masur, 75–105; Уильям Форбат, «Политика, государственное строительство и суды, 1870–1920», в Кембриджской истории права в Америке, три тома, изд. Michael Grossberg and Christopher Tomlins (New York: Cambridge University Press, 2008), 683–88; Francis Paul Prucha, The Great Father: The United States Government and the American Indians (Lincoln: University of Nebraska Press, 1984), 2: 775–76.

1456

C. Джозеф Генетин-Пилава, Кривые тропы к аллотам: The Fight over Federal Indian Policy after the Civil War (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2012), 24–25; Prucha, American Indian Policy in Crisis: Christian Reformers and the Indian, 1865–1900 (Norman: University of Oklahoma Press 1976), 333–34; Prucha, Great Father, 775–76.

1457

Prucha, American Indian Policy in Crisis, 143–62, цитата 153.

1458

Ричард Генри Пратт, «Преимущества смешивания индейцев с белыми», в Americanizing the American Indians: Writings by the «Friends of the Indian» 1880–1900 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1973), 260–71; Prucha, American Indian Policy in Crisis, 132–49, 272–83; Brian W. Dippie, The Vanishing American: White Attitudes and U.S. Indian Policy (Lawrence: University Press of Kansas, 1991), 113–21.

1459

Genetin-Pilawa, 135–49; о школах-интернатах см. David Wallace Adams, Education for Extinction: American Indians and the Boarding School Experience 1875–1928 (Lawrence: University of Kansas Press, 1995); и Margaret D. Jacobs, White Mother to a Dark Race: Settler Colonialism, Maternalism, and the Removal of Indigenous Children in the American West and Australia, 1880–1940 (Lincoln: University of Nebraska Press, 2009); Dippie, 152–55.

1460

Генетин-Пилава, 124–28.

1461

Генри Доуз, «Новый закон об индейцах», Friends Intelligencer 44 (23 июля 1887 г.): 474; Louise Michele Newman, White Women’s Rights: The Racial Origins of Feminism in the United States (New York: Oxford University Press, 1999), 121–28. У Флетчер были долгие отношения, необычные даже по викторианским меркам, с Фрэнсисом, который был на много лет младше ее и которого она подумывала усыновить. Ла Флеше жил с Флетчер в Вашингтоне с 1884 года до ее смерти в 1923 году, даже когда он ненадолго женился, а Флетчер состояла в длительных отношениях с Джейн Гей. И отношения Флетчера с Гей, и брак Ла Флеша распались в 1906 году. Ла Флеше и Флетчер выдержали. В викторианской Америке секс очень часто не означал близости, а близость не обязательно предполагала секс; Prucha, American Indian Policy in Crisis, 170–87.

1462

Ньюман, 126–27.

1463

Genetin-Pilawa, 134–43; Jeffrey Ostler, The Plains Sioux and U.S. Colonialism from Lewis and Clark to Wounded Knee (Cambridge: Cambridge University Press, 2004), 203–12; Prucha, American Indian Policy in Crisis, 248–57.

1464

Уайт, «Это ваше несчастье и не мое собственное», 398.

1465

Тимоти Дж. ЛеКейн, Массовое разрушение: The Men and Giant Mines That Wired America and Scarred the Planet (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2009), 32–34.

1466

Уайт, «Это ваше несчастье и не мое собственное», 234–35, 398.

1467

Thomas G. Andrews, Killing for Coal: America’s Deadliest Labor War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008), 29–31, 53–54, 62–63, 74, 75–78.

1468

Лорена М. Парли, «Порфирио Диас, железные дороги и развитие Северной Мексики: Исследование политики правительства в отношении Центральной и Национальной железных дорог, 1876–1910 гг.» (Ph.D. diss., University of California, San Diego, 1981), 5; White, Railroaded, 186–224; Paul A. David and Gavin Wright, «Increasing Returns and the Genesis of American Resource Abundance», Industrial and Corporate Change 6, no. 2 (1997): 204–9, 226–34.

1469

Джозеф Э. Кинг, Шахта, чтобы сделать шахту: Financing the Colorado Mining Industry, 1859–1902 (College Station: Texas A&M University Press, 1977), 171–80; Geoffrey C. Ward, A Disposition to Be Rich: How a Small-Town Pastor’s Son Ruined an American President, Brought on a Wall Street Crash, and Made Himself the Best Hated Man in the United States (New York: Knopf, 2012), 154.

1470

Артуро Грюнштейн Диктер, «Competencia O Monopolio? Regulacion Y Desarrollo Ferrocarrilero En Mexico, 1885–1911», Ferrocarriles Y Vida Economica En Mexico, 1850–1950: Del Surgimiento Tardio Al Decaimiento Precoz. (Mexico: El Colegio Mexiquense, 1996), 170–71; Marvin D. Bernstein, The Mexican Mining Industry, 1890–1950: A Study of the Interaction of Politics, Economics, and Technology (Albany: State University of New York, 1964), 21–22; Sandra Kuntz Ficker, Empresa Extranjera Y Mercado Interno: El Ferrocarril Central Mexicano, 1880–1907 (Mexico, D.F.: Colegio de Mexico, 1995), 77–78; James W. Malcolmson, «The Sierra Mojada, Коауила, Мексика и ее рудные месторождения», в Transactions of the American Institute of Mining Engineers (New York: American Institute of Mining, Metallurgical, and Petroleum Engineers, 1902), 102–3; Juan de la Torre, «История и описание Мексиканской национальной железной дороги: Исторический обзор Мексиканской национальной железной дороги с 1853…» (Mexico: I Cumplido, 1888), 14–15; о структуре тарифов в целом — John H. Coatsworth, Growth against Development: The Economic Impact of Railroads in Porfirian Mexico (DeKalb: Northern Illinois University Press, 1981), 27.

1471

Malcolmson, 102–14; Fred Wilbur Powell, The Railroads of Mexico (Boston: Stratford, 1921), 163–64; Kuntz Ficker, 46–56; Parlee, 188; Bernstein, 18–19, 21–22; Edward S. Meade, «The Fall in the Price of Silver since 1873», Journal of Political Economy 5 (June 1897): 323.

1472

Малколмсон, 102–3; Парли, 188–91; «Торговля и коммерция Пасо-дель-Норте», изд. Reports from the Consuls of the United States, House Miscellaneous Document (Washington, DC: U.S. GPO, 1889), 755–56; Bernstein, 22; James E. Fell, Ores to Metals: The Rocky Mountain Smelting Industry (Boulder: University Press of Colorado, 2009), 194–97. Об Эль-Пасо и медеплавильном заводе см. в Monica Perales, Smeltertown: Making and Remembering a Southwest Border Community (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2010), 21–57.

1473

Марк Уайман, Эпопея хард-рока: Western Miners and the Industrial Revolution, 1860–1910 (Berkeley: University of California Press, 1979), 41–51; Andrews, 59–61, 75–78, 102–3; Rodman W. Paul, Mining Frontiers of the Far West, 1848–1880 (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1963), 128–29, 132, 148, 158–59.

1474

Элизабет Джеймсон, «Все, что блестит: Класс, конфликт и община в Криппл-Крике» (Urbana: University of Illinois Press, 1998), 140–42; White, «It’s Your Misfortune and None of My Own», 288–93; Michael P. Malone, The Battle for Butte: Mining and Politics on the Northern Frontier, 1864–1906 (Seattle: University of Washington Press, 1981), 24–36.

1475

Ангус Мердок, «Медный бум: История первого горнодобывающего бума в США» (Нью-Йорк: Макмиллан, 1943), 141–50.

1476

ЛеКейн, 39–51; Мэлоун, 15–29; Пол, 146–47.

1477

LeCain, 28–32, 68; May N. Stone, «Водопроводный парадокс: отношение американцев к бытовым санитарным устройствам конца XIX века», Winterthur Portfolio 14, no. 3 (1979): 297.

1478

Мэлоун, 30–34, 61–68.

1479

Ричард В. Франкавилья, «Чугунный лес: Естественная и культурная история североамериканских кросс-тимберов» (Austin: University of Texas Press, 1998), 136–61; Ralph Smith, «The Farmer’s Alliance in Texas, 1875–1900: Восстание против бурбонов и буржуазной демократии», Юго-западный исторический ежеквартальник 48, нет. 3 (1945): 346–69.

1480

Чарльз Постел, Популистское видение (Нью-Йорк: Oxford University Press, 2007), 19; М. Элизабет Сандерс, Корни реформ: Farmers, Workers, and the American State, 1877–1917 (Chicago: University of Chicago Press, 1999), 120.

1481

Сандерс, 120–21; Постел, 33–37.

1482

Postel, viii, 4–6, 62–67, 77, 121–23, 287; Lawrence Goodwyn, The Populist Moment: A Short History of the Agrarian Revolt in America (New York: Oxford University Press, 1978), 74–89, 110–15; Richard J. Orsi, Sunset Limited: The Southern Pacific Railroad and the Development of the American West, 1850–1930 (Berkeley: University of California Press, 2005), 325–26.

1483

Sanders, 122–27; Ruth Birgitta Anderson Bordin, Frances Willard: A Biography (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1986), 175.

1484

Различные точки зрения на эти события см. в Louis S. Warren, The Hunter’s Came: Poachers and Conservationists in Twentieth-Century America (New Haven, CT: Yale University Press, 1997); Karl Jacoby, Crimes against Nature: Squatters, Poachers, Thieves, and the Hidden History of American Conservation (Berkeley: University of California Press, 2001); John F. Reiger, American Sportsmen and the Origins of Conservation, 3rd, rev., and expanded ed. (Corvallis: Oregon State University Press, 2001).

1485

Джон Мьюир, «Горы Калифорнии», в «Nature Writings» (Нью-Йорк: Библиотека Америки, 1997), 363–64, 842–45. Лучшая биография — Donald Worster, A Passion for Nature: The Life of John Muir (New York: Oxford University Press, 2008).

1486

Muir, 372–73.

1487

Иан Р. Тиррелл, Настоящие сады богов: калифорнийско-австралийская экологическая реформа, 1860–1930 (Беркли: Издательство Калифорнийского университета, 1999), 13, 36–55, 61, 103, 106–8, 113–14, 130, 133–34, 136–38, 161–62.

1488

Josiah Strong, Our Country (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1963), 13; James Bryce, The American Commonwealth (London: Macmillan, 1888), 1: 62, 65, 71, 73–75, 79–80; Mark W. Summers, Party Games: Getting, Keeping, and Using Power in Gilded Age Politics (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2004), 4–5.

1489

Чарльз У. Кэлхун, «Победа меньшинства: Политика позолоченного века и кампания на крыльце в 1888» году(Lawrence: University Press of Kansas, 2008), 109–11, 147–55; Joanne R. Reitano, The Tariff Question in the Gilded Age: The Great Debate of 1888 (University Park: Pennsylvania State University Press, 1994), 123; Michael E. McGerr, The Decline of Popular Politics: The American North, 1865–1928 (New York: Oxford University Press, 1986), 78.

1490

Калхун, 126–29, 131; МакГерр, 69, 78, 80–84.

1491

David Nasaw, Andrew Carnegie (New York: Penguin Press, 2006), 326–27; Calhoun, 56–58, 73–80, 97–98, 102–08; Daniel Klinghard, The Nationalization of American Political Parties, 1880–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 171; Summers, 3–6.

1492

Дэвид М. Джордан, Роско Конклинг из Нью-Йорка: Voice in the Senate (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1971), 426–31.

1493

Thomas Adams Upchurch, Legislating Racism: The Billion Dollar Congress and the Birth of Jim Crow (Lexington: University Press of Kentucky, 2004), 17–18.

1494

Calhoun, 87–108, 132–34; McGerr, 77–91.

1495

Калхун, 140, 146.

1496

Там же, 178–80.

1497

Richard Hofstadter, The American Political Tradition (New York: Knopf 1948, Vintage Books ed., 1954), 172; Calhoun, 174–78; Summers, 9–12.

1498

Калхун, 179–80; Саммерс, 12–14, 30.

1499

Calhoun, 178–80; R. Hal Williams, Years of Decision: American Politics in the 1890s (New York: Wiley, 1978), 30.

1500

Peter H. Argersinger, Representation and Inequality in Late Nineteenth-Century America: The Politics of Apportionment (New York: Cambridge University Press, 2015), 17–18, 21–26, 34–41.

1501

Гэри Герстл, Свобода и принуждение: The Paradox of American Government from the Founding to the Present (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2015), 151–53, 154–61.

1502

Gerstle, 154–66; Ari Hoogenboom, Outlawing the Spoils: A History of the Civil Service Reform Movmeent 1865–1883 (Urbana: University of Illinois Press, 1968), 224–29.

1503

Calhoun, 126–29; Gerstle, 164–73; Mutch, 16–17.

1504

Саммерс, 8–9; Калхун, 126–29, 131, 147; Мач, 16–17; Рейтано, 123.

1505

W. D. Howells to W. C. Howells, Jan. 22, 1888, and July 8, 1888, in William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 3: 216, 226–27.

1506

Edward Bellamy, Looking Backward (Boston: Houghton Mifflin, 1888, Riverside ed., 1966), 34–35, 56, цитата 73.

1507

Ruth Birgitta Anderson Bordin, Frances Willard: A Biography (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1986), 145–49.

1508

Howells to Editor of the New York Sun, Nov. 23, 1888, in Howells, Selected Letters, 3: 236–38.

1509

Джордж Х. Майер, Республиканская партия, 1854–1964 (Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1964), 221–22.

1510

Льюис Л. Гулд, Великая старая партия: A History of the Republicans (New York: Random House, 2003), 106–7; H. Wayne Morgan, ed. The Gilded Age: A Reappraisal (Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1963), 181; Williams, 22–23; Mayer, 223–24.

1511

Хизер Кокс Ричардсон, «Сделать людей свободными: A History of the Republican Party» (New York: Basic Books, 2014), 124–27; Peter H. Argersinger, «The Transformation of the American Politics, 1865–1910», in Contesting Democracy: Substance and Structure in American Political History, 1775–2000, ed. Byron E. Shafer and Anthony J. Badger (Lawrence: University Press of Kansas, 2001), 124–25; Calhoun, 180–81; Klinghard, 49–51.

1512

Чарльз У. Кэлхун, «Задумывая новую республику: Республиканская партия и южный вопрос, 1869–1900 гг.» (Lawrence: University Press of Kansas, 2006), 239–40; Williams, 29–31.

1513

Чарльз Постел, Популистское видение (Нью-Йорк: Oxford University Press, 2007), 175; Филипп Клинкер и Роджер Смит, Нестационарный марш: The Rise and Decline of Racial Equality in America (Chicago: University of Chicago Press, 2002), 93; Williams, 28–29.

1514

Уильямс, 28–29.

1515

Calhoun, Conceiving a New Republic, 222–23, 227, 234–35, 240, 242–43, 249, 250, 254; Williams, 30–31; Edward L. Ayers, The Promise of the New South: Жизнь после Реконструкции (Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1992), 50.

1516

Эдвард Дж. Блюм, Укрепление Белой Республики: Race, Religion, and American Nationalism, 1865–1898 (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2005), 201–2.

1517

Calhoun, Conceiving a New Republic, 255–59.

1518

Уильямс, 59–60; Майер, 221–22.

1519

Уильямс, 25–28.

1520

Там же, 25–28, 40; Джереми Атак, Новый экономический взгляд на американскую историю: From Colonial Times to 1940, ed. Peter Passell and Susan Lee, 2nd ed. (New York: Norton, 1994), 500; Reitano, 129–30.

1521

Уильямс, 25–28.

1522

Таблица Ea584–587 — Финансы федерального правительства — доходы, расходы и долг: 1789–1939, в Исторической статистике Соединенных Штатов Америки с древнейших времен до наших дней: Millennial Edition, ed. Scott Sigmund Gartner, Susan B. Carter, Michael R. Haines, Alan L. Olmstead, Richard Sutch, and Gavin Wright (New York: Cambridge University Press, 2006); Theda Skocpol, Protecting Soldiers and Mothers: The Political Origins of Social Policy in the United States (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1995), 110–13; «Сила немецкой армии», http://www.germanhistorydocs.ghi-dc.org/sub_document.cfm?document_id=795; Thomas B. Reed and W. S. Holman, «Spending Public Money», North American Review 154, no. 424 (1892): 319–35; Calhoun, Minority Victory, 185; Stuart McConnell, Glorious Contentment: The Grand Army of the Republic, 1865–1900 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1992), 147–65; Williams, 31, 41.

1523

Таблица Ea636–643 — Расходы федерального правительства, по основным функциям: 1789–1970, в Исторической статистике Соединенных Штатов, с древнейших времен до настоящего времени: Millennial Edition; Williams, 41.

1524

Calhoun, Conceiving a New Republic, 244–51; Williams, Years of Decision, 39–45.

1525

Уильямсон отмечает, что цены на промышленные и сельскохозяйственные товары снижались одновременно в период с 1870 по 1905 год, но не отмечает, что это не происходило в пиковые годы недовольства сельского хозяйства. Jeffrey G. Williamson, Late Nineteenth-Century American Development: A General Equilibrium History (New York: Cambridge University Press, 1974), 148–50. Для более тесной корреляции см. Atack, 500; Таблица Ee1–21 — Баланс международных платежей: 1790–1998, в «Исторической статистике Соединенных Штатов, с древнейших времен до наших дней»: Millennial Edition.

1526

Атак, 488–89.

1527

Сэмюэл ДеКанио, «Популизм, паранойя и политика свободного серебра», Исследования в области американского политического развития (2011): 17–25.

1528

Атак, 500–501.

1529

Джон Рэй Скейтс, «Конституция Миссисипи 1890 года в первоначальном виде», Историческое общество Миссисипи, http://mshistory.k12.ms.us/index.php?id=270, особенно разделы 8, 111, 207, 242, 243, 244; Апчерч, 151–66.

1530

Фрэнсис Пол Пруха, Политика американских индейцев в условиях кризиса: Christian Reformers and the Indian, 1865–1900 (Norman: University of Oklahoma Press 1976), 292–301.

1531

Prucha, 292–317; «Пятьдесят восьмой ежегодный отчет комиссара по делам индейцев министру внутренних дел» (Вашингтон, округ Колумбия: ГПО США, 1889), 3–4.

1532

Уильям Т. Хейген, Захват индейских земель: The Cherokee (Jerome) Commission, 1889–1893 (Norman: University of Oklahoma Press, 2003), 1–21.

1533

Prucha, 373–85; Roy Gittinger, The Formation of the State of Oklahoma, 1803–1906 (Norman: University of Oklahoma Press, 1939), 118–37; W. David Baird and Danney Goble, Oklahoma: A History (Norman: University of Oklahoma Press, 2008), 141–45; Hagan, 10–11.

1534

Хейген, 11–17.

1535

Уильям Уиллард Говард, «Стремление в Оклахому», Harper’s Weekly (18 мая 1889 г.): 391–94.

1536

Там же.

1537

Говард сообщил о незначительном насилии на первых порах. Джон Томпсон, Закрытие границы: Radical Response in Oklahoma, 1889–1923 (Norman: University of Oklahoma Press, 1986), 48–58; Prucha, 384–86.

1538

Prucha, 386–87.

1539

Пруха, 170–87.

1540

C. Joseph Genetin-Pilawa, Crooked Paths to Allotment: The Fight over Federal Indian Policy after the Civil War (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2012), 130–33, цитата 142; Jeffrey Ostler, The Plains Sioux and U.S. Colonialism from Lewis and Clark to Wounded Knee (Cambridge: Cambridge University Press, 2004), 203–12; Prucha, Great Father, 587–88.

1541

Остлер, 221–33.

1542

Там же, 238–61.

1543

Луис С. Уоррен, «Наемный труд в священном кругу: Танец призраков как современная религия», Western Historical Quarterly 46, № 2 (Summer 2015): 152.

1544

Warren, 148–50, 152–54, 157; о пайютах и шошонах в Неваде см. Ned Blackhawk, Violence over the Land: Indians and Empires in the Early American West (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006).

1545

Ричард Уайт, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 496–98; Warren, 148–66.

1546

Warren, 147–48, 159, 162; историю танца призраков см. в Gregory E. Smoak, Ghost Dances and Identity: Prophetic Religion and American Indian Ethnogenesis in the Nineteenth Century (Berkeley: University of California Press, 2006).

1547

Остлер, 243–58; Уоррен, 159–61; Уайт, 496–98.

1548

Уоррен, 153–59; Остлер, 238–61.

1549

Уильям К. Пауэрс, «Религия оглала» (Линкольн: Издательство Университета Небраски, 1975), 202; Раймонд ДеМалли, «Танец призраков лакота: An Ethnohistorical Account», Pacific Historical Review, no. 51 (November 1982): 385–405; Ostler, 264–74, 278–79.

1550

Джон Лак, «Республика прерий: Политическая культура территории Дакота, 1879–1889 гг.» (Norman: University of Oklahoma Press, 2010), 95–97; Heather Cox Richardson, Wounded Knee: Party Politics and the Road to an American Massacre (New York: Basic Books, 2010), 169.

1551

Ричардсон, Раненое колено, 170–71; Остлер, 290–93; Джером А. Грин, American Carnage: Wounded Knee, 1890 (Norman: University of Oklahoma Press, 2014), 96–97; Уоррен, 157.

1552

Остлер, 276–88; Уоррен, 162.

1553

Грин, 160–61; Остлер, 293–300.

1554

Ostler, 294, 302ff.

1555

Там же, 294, 301–12.

1556

Грин, 176–84.

1557

Остлер, 326–31.

1558

Greene, 224–30.

1559

Ostler, 343–48; Greene, 215–46; Jerome Greene, «The Medals of Wounded Knee», Nebraska History 75 (1994): 200.

1560

Дэвид В. Груа, Surviving Wounded Knee: The Lakotas and the Politics of Memory (New York: Oxford University Press, 2016), 28–29; У. Д. Хоуэллс, «A Sennight of the Centennial», Atlantic Monthly 38 (July 1876): 103.

1561

«Editor’s Study», январь 1891 г., Уильям Дин Хоуэллс, Editor’s Study, изд. James W. Simpson (Troy, NY: Whitston, 1983), 293–94.

1562

Луиза Мишель Ньюман, Права белых женщин: The Racial Origins of Feminism in the United States (New York: Oxford University Press, 1999), 116.

1563

Ostler, 353–54, 360; Warren, «Sacred Circle», 159; Greene, «Medals of Wounded Knee», 200–208; Louis S. Warren, Buffalo Bill’s America: William Cody and the Wild West Show (New York: Knopf, 2005), 381–85.

1564

Фрэнсис Пол Пруха, «Великий отец: Правительство Соединенных Штатов и американские индейцы» (Lincoln: University of Nebraska Press, 1984), 2: 752–53; Prucha, American Indian Policy in Crisis, 391–99; Hoxie, 176–77.

1565

Бенджамин М. Шмидт, «Реконструкция карты» (выступление в Лаборатории пространственной истории Стэнфордского университета, май 2015 г.).

1566

Гомер Ф. Соколофски, «Бенджамин Харрисон и американский Запад», Great Plains Quarterly V (Fall 1985): 255–56.

1567

Элисон М. Паркер, Артикуляция прав: Nineteenth-Century American Women on Race, Reform, and the State (DeKalb: Northern Illinois University Press, 2010), 158–62; Craig Phelan, Grand Master Workman: Terence Powderly and the Knights of Labor (Westport, CT: Greenwood Press, 2000), 248–50; Bordin, 178–83; Lawrence Goodwyn, Democratic Promise: The Populist Moment in America (New York: Oxford University Press, 1976), 162–65.

1568

Bordin, 175; Harry Blackwell to Willard, Aug. 26, 1889, in Frances Willard Papers, ed. Frances Willard Historical Association (Evanston, IL: Frances E. Willard Memorial Library and Archives).

1569

Ричард Дж. Дженсен, Завоевание Среднего Запада: Social and Political Conflict, 1888–1896 (Chicago: University of Chicago Press, 1971), цит. 136.

1570

Уильямс, 46; Джонсон Бригхем, «Эксперимент в Айове», The Century (октябрь 1889 г.): 957–58; Jensen, 94–114.

1571

Дженсен, 122–41.

1572

White, 354–55, 370; Jeffrey Ostler, Prairie Populism: The Fate of Agrarian Radicalism in Kansas, Nebraska, and Iowa, 1880–1892 (Lawrence: University Press of Kansas, 1993), 120–33.

1573

Гулд, 110, приводит несколько иные результаты выборов: 235 демократов и 88 республиканцев. Результаты, приведенные в тексте, взяты из «Партийных дивизий Палаты представителей», http://history.house.gov/Institution/Party-Divisions/Party-Divisions/. Дженсен, 141–42, приводит данные по партиям: 236 демократов и 87 республиканцев; Майкл Казин, A Godly Hero: The Life of William Jennings Bryan (New York: Anchor Books, 2007), 24–28.

1574

C. Ванн Вудворд, Том Уотсон: Agrarian Rebel (New York: Oxford University Press, 1963), 122–47, цитата 31.

1575

Джозеф Гертейс, Класс и цветная линия: Interracial Class Coalition in the Knights of Labor and the Populist Movement (Durham, NC: Duke University Press, 2007), 141–49; Woodward, quote 135, 135–47.

1576

Howells to Charles D. Warner, Jan. 17, 1890, W. D. Howells to W. C. Howells, Feb. 2, 1890, and Nov. 9, 1890, in Howells, Selected Letters, 3: 271, 296.

1577

W. C. Howells — W. D. Howells, 26 февраля 1888 г. и 1 апреля 1888 г., W. D. Howells — W. C. Howells, 18 ноября 1888 г.; W. D. Howells — W. C. Howells, 4 марта 1889 г., W. C. Howells — W. D. Howells, 10 марта 1889 г., W. D. Howells — S. W. Mitchell, 7 марта 1889 г., в ibid, 3: 218, 221, 235, 246–48.

1578

Мори Клейн, Жизнь и легенда Джея Гулда (Балтимор, MD: Johns Hopkins University Press, 1986), 454; Кеннет Д. Роуз, Невыразимый ужас: America through the Eyes of European Travelers, 1865–1900 (New York: Routledge, 2014), 82.

1579

Дэвид Насоу, Эндрю Карнеги (Нью-Йорк: Penguin Press, 2006), 264, 330–31; Гарольд К. Ливсей, Эндрю Карнеги и подъем большого бизнеса (Бостон: Little, Brown, 1975), 123–28.

1580

Джеймс Дж. Коннолли, Неуловимое единство: Urban Democracy and Machine Politics in Industrializing America (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010), 78–79; James Bryce, The American Commonwealth (London: Macmillan, 1888), 10.

1581

W. D. Howells to W. C. Howells, Feb. 7, 1892, и W. D. Howells to Andrew Carnegie, Feb. 26, 1892, in William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 4: 12, 15.

1582

Nasaw, 55–59; Pamela Walker Laird, Pull: Networking and Success since Benjamin Franklin (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006), 28–31, 35–36.

1583

Альберт Дж. Чурелла, Пенсильванская железная дорога (Филадельфия: Университет Пенсильвании Press, 2013), 212–14, 383, 407–12, 417; Nasaw, 61–62, 85.

1584

Стивен У. Уссельман, Регулирование железнодорожных инноваций: Бизнес, технологии и Политика в Америке, 1840–1920 (Нью-Йорк: Cambridge University Press, 2002), 80–81; Livesay, 62–64.

1585

Livesay, 61–72, 95–96.

1586

Там же, 83–90; Nasaw, 100–102, 141; Usselman, 77–84.

1587

Томас Дж. Миса, Нация стали: The Making of Modern America, 1865–1925 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1995), 23; Nasaw, 137.

1588

Livesay, 83–90; Maury Klein, The Genesis of Industrial America, 1870–1920 (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), 110–11; Walter Licht, Industrializing America: The Nineteenth Century (Baltimore, MD: John Hopkins University Press, 1995), 111; Misa, 23; Nasaw, 173–75.

1589

Nasaw, 169–71, 174–75; Usselman, 89–91; David Brody, Steelworkers in America; the Nonunion Era (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1960), 4–5; Misa, 21; Klein, The Genesis of Industrial America, 1870–1920, 110–11.

1590

Livesay, 124–28; Nasaw, 204–5, 233–34, 241–46, 284–87, 296.

1591

Leon Wolff, Lockout, the Story of the Homestead Strike of 1892: A Study of Violence, Unionism and the Carnegie Steel Empire (New York: Harper & Row, 1965), 21–27; Nasaw, 210, 396, 443–44.

1592

Wolff, 21–27; Livesay, 130–32.

1593

Методы Джонса были более тонкими, но он тоже стремился отобрать у работников контроль над работой. Paul Krause, The Battle for Homestead, 1880–1892: Politics, Culture, and Steel (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 1992), 71–72, 75–76, 141–44; Livesay, 98–99, 132–33, 134–35.

1594

Krause, 233–41, 246–50.

1595

Livesay, 132–33; S. J. Kleinberg, The Shadow of the Mills: Working-Class Families in Pittsburgh, 1870–1907 (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 1989), 27–28; Krause, 221.

1596

Миса, 54–57. Дэвид Монтгомери, Падение Дома труда: The Workplace, the State, and American Labor Activism, 1865–1925 (Cambridge: Cambridge University Press, 1987), 9–32; Nasaw, 326; Kleinberg, 5–9, 20–21, Krause, 141–44.

1597

Краузе, 165–78, цитаты, 178.

1598

Там же, 178–92, 212.

1599

Там же, 182, 199–200; Kleinberg, 11–12; Montgomery, 25–26, 31–34.

1600

Krause, 208–9, 215–17.

1601

Моя интерпретация здесь отличается от интерпретации Краузе, 253–63.

1602

Nasaw, 377–89; Krause, 281–85.

1603

Nasaw, 379–83; Krause, 94–95, 104, 232, 235–48, 274–81. Скользящая шкала изначально была предложением пудлеров (рабочих, перемешивающих расплавленное железо для удаления примесей) в 1860-х годах, предназначенным для рынков железа, а не стали, когда пудлеры имели гораздо больший контроль над производством. В сталелитейной промышленности она стала оружием против рабочих.

1604

Nasaw, 363–64, 367–72; Paul Kahan, The Homestead Strike: Labor, Violence, and American Industry (New York: Routledge, 2014), 54, 59–60; Krause, 220–26, 321–22.

1605

Krause, 211–14, 235–42; Nasaw, 385–92, 396; Kahan, 63.

1606

Насоу, 415–21; Краузе, 15–24.

1607

Краузе, 24–25.

1608

Nasaw, 392–93; Krause, 22, 24–33.

1609

Krause, 13–14, 35–38, 322–26; Nasaw, 422–23.

1610

Монтгомери, 38–41.

1611

Jacob Henry Dorn, Washington Gladden, Prophet of the Social Gospel (Columbus: Ohio State University Press, 1967), 222; Krause, 33–41, 319; James McGrath Morris, Pulitzer: A Life in Politics, Print, and Power (New York: Harper, 2010), 296–98.

1612

Монтгомери, 38–39; Краузе, 347–55.

1613

Рой Розенцвейг, Восемь часов для того, что мы хотим: Workers and Leisure in an Industrial City, 1870–1920 (Cambridge: Cambridge University Press, 1983), 9; Krause, 4, 271, 296, 329, 331, 345, 349, 354–55; Nasaw, 436–37.

1614

Krause, 354–57.

1615

Насау, 455–56, 465.

1616

Насау, 458–59, 465.

1617

Nasaw, 461; Hamlin Garland, «Homestead and Its Perilous Trades: Впечатления от посещения», McClure’s Magazine 3 (июнь 1894 г.): 3–20.

1618

Montgomery, 40–41; Herbert Gutman, «Work, Culture, and Society in Industrializing America, 1815–1919», in Work, Culture & Society in Industrializing America (New York: Vintage Books, 1977, orig. ed. 1966), 30; Kleinberg, 28–33. Это те годы, по которым у нас есть статистика; нет причин подозревать, что раньше условия были лучше.

1619

Эндрю Карнеги, «Богатство», North American Review 148, no. 391 (1889): 653–57.

1620

Джеймс Ливингстон, Истоки Федеральной резервной системы: Money, Class, and Corporate Capitalism, 1890–1913 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1986), 35–40, 59–61; Carnegie, 653–57.

1621

Карнеги, 653–57.

1622

Там же.

1623

Там же, 657–64.

1624

Ричард Уайт, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 80, 350–51, 378–79, 404; Charles Francis Adams, An Autobiography, 1835–1915, with a Memorial Address Delivered November 17, 1915, by Henry Cabot Lodge (Boston: Houghton Mifflin, 1916), 190.

1625

Krause, 231–33.

1626

Krause, 331; Francis G. Couvares, The Remaking of Pittsburgh: Class and Culture in an Industrializing City 1877–1919 (Albany: State University of New York Press, 1984), 112, 115–16.

1627

Розанна Куррарино, Трудовой вопрос в Америке: Economic Democracy in the Gilded Age (Urbana: University of Illinois Press, 2011), 2–4, 14–16; Mark Hendrickson, American Labor and Economic Citizenship: New Capitalism from World War I to the Great Depression (New York: Cambridge University Press, 2013), 16–17; Louis Hartz, The Liberal Tradition in America: An Interpretation of American Political Thought since the Revolution (New York: Harcourt, Brace, 1955), 89–94; Karen Orren, Belated Feudalism: Labor, the Law, and Liberal Development in the United States (Cambridge: Cambridge University Press, 1991), 110–17.

1628

Расчеты реальной заработной платы были (и остаются) источником споров в начале XX века: Hendrickson, 10; Samuel Gompers, Seventy Years of Life and Labor: An Autobiography (Ithaca, NY: ILR Press, 1984, orig. ed. 1925), 105–6; Robert J. Gordon, The Rise and Fall of American Growth: The U.S. Standard of Living since the Civil War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 278–79, 281; Daniel T. Rodgers, The Work Ethic in Industrial America: 1850–1920, 2nd ed. (Chicago: University of Chicago Press, 2014), 27–29.

1629

T. Дж. Джексон Лирс, Нет места благодати: Antimoderism and the Transformation of American Culture, 1880–1920 (New York: Pantheon Books, 1981), 60–65; Rodgers, 66–81.

1630

Montgomery, 178–79; Rodgers, 53–57; Daniel Nelson, Frederick W. Taylor and the Rise of Scientific Management (Madison: University of Wisconsin Press, 1980), 24, 26, 29–46.

1631

Нельсон, 33–35; Монтгомери, 178–91.

1632

Роджерс, 53–57; Монтгомери, 189–90; Нельсон, 33–35, 38–46, 123.

1633

Нельсон, 38–46; Роджерс, 53–57.

1634

Уильям Пинкертон, Его личные записи: Рассказы о жизни на железной дороге (Канзас-Сити, МО: Pinkerton Publishing, 1904), 60–61, 268.

1635

Розенцвейг, 35.

1636

Там же, 36–46, 53, 55–57; Elliott West, The Saloon on the Rocky Mountain Mining Frontier (Lincoln: University of Nebraska Press, 1979), 73–96.

1637

Розенцвейг, 49–50.

1638

Там же, 60–62; K. Austin Kerr, «Organizing for Reform: Антисалунная лига и инновации в политике», American Quarterly 32, No. 1 (1980): 37–53.

1639

Альфред Д. Чандлер, Видимая рука: The Managerial Revolution in American Business (Cambridge, MA: Belknap Press, 1977); Gordon, 37–43; Sven Beckert, Empire of Cotton: A Global History (New York: Knopf, 2014), 74–82.

1640

Уильям Кронон, «Метрополис природы: Chicago and the Great West» (New York: Norton, 1991), 310–40; Gordon, 90–91; Gavin Wright, «The Origins of American Industrial Success, 1879–1940», American Economic Review 80, no. 4 (1990): 335–40.

1641

Гордон, 36–37, 43–44, 63, 86–92.

1642

Ричард Р. Джон, Сетевая нация: Inventing American Telecommunications (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2010), 163–64, 200.

1643

Там же; Марк Твен, «Телефонный разговор», Atlantic Monthly 45, № 272 (1880): 841–43.

1644

Джон, 219–20, 227–30.

1645

Там же, 219–20; Томас А. Эдисон, «Фонограф и его будущее», North American Review 126, № 262 (1878): 527–36.

1646

A. J. Millard, Edison and the Business of Innovation (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1990), 63–87; Steven W. Usselman, «From Novelty to Utility: Джордж Вестингауз и инновационный бизнес в эпоху Эдисона», Business History Review 66, No. 2 (1992): 261–63.

1647

О методах Эдисона см. Thomas Parke Hughes, Networks of Power: Electrification in Western Society, 1880–1930 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1983), 26–28; Usselman, 256–57.

1648

Кэтрин Леонард Тернер, «Как ела другая половина: A History of Working Class Meats at the Turn of the Century» (Berkeley: University of California Press, 2014), 3, 60–70.

1649

Лоуренс Б. Гликман, Buying Power: A History of Consumer Activism in America (Chicago: University of Chicago Press, 2009), 115–51. Чарльз Бойкот был агентом английского помещика, который оказался отрезанным от всех социальных контактов со стороны арендаторов его поместья и большинства купцов и жителей окрестных деревень. Тем, кто нарушал остракизм Бойкота, угрожали насилием и изоляцией. Эта практика получила название бойкота.

1650

Там же, 155–62, 178–80.

1651

Кэтлин Г. Донохью, Свобода от нужды: American Liberalism and the Idea of the Consumer (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2003), 14; Bartow Elmore, Citizen Coke: The Making of Coca-Cola Capitalism (New York: Norton, 2015), 18–27.

1652

Элмор, 17–20.

1653

Элмор, 20–22.

1654

Дэниел Сидорик, Кондовый капитализм: Campbell Soup and the Pursuit of Cheap Production in the Twentieth Century (Ithaca, NY: ILR Press, 2009), 17–18; Elmore, 21–24.

1655

Элмор, 24–32.

1656

Куррарино, 93.

1657

Майкл Казин, «Американские мечтатели: как левые изменили нацию» (Нью-Йорк: Knopf, 2011), 94–97; Гарольд К. Ливсей, «Сэмюэл Гомперс и организованный труд в Америке» (Бостон: Little, Brown, 1978), 8–22, 36–37.

1658

Джон Ф. Кэссон, Развлекая миллион: Coney Island at the Turn of the Century (New York: Hill & Wang, 1978), 37–43; Josiah Strong, Our Country (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1963), 166–67; Montgomery, 142–43; Donohue, 47–50, 68–70; Estelle Freedman and John D’Emilio, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (New York: Harper & Row, 1988), 194–95.

1659

Currarino, 87–94, цитата 93.

1660

Donohue, 27–29; Currarino, 87–94.

1661

Лоуренс Б. Гликман, Прожиточный минимум: American Workers and the Making of Consumer Society (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997), 1–5, 11–15, 18–27, 61–64, 71–77; David Montgomery, Beyond Equality: Labor and the Radical Republicans, 1862–1872, with a Bibliographical Afterword, Illini books ed. (Urbana: University of Illinois Press, 1981), 25–30.

1662

Nancy Cohen, The Reconstruction of American Liberalism, 1865–1914 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 151–53; Glickman, A Living Wage, 57; Currarino, 66–67.

1663

Джеффри П. Склански, Экономика души: Market Society and Selfhood in American Thought, 1820–1920 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 181–88; Currarino, 79–85.

1664

Герберт Ховенкамп, Предпринимательство и американское право, 1836–1937 (Кембридж, MA: Harvard University Press, 1991), 170–72, 174–76, 192.

1665

Донохью, 47–50.

1666

Хотя я не считаю, что этические экономисты потерпели поражение в том смысле, как это делает она, этот анализ во многом обязан Нэнси Коэн, 11, 14–15, 179, 208, 210, 228–30.

1667

Donohue, 47–50; Sklansky, 149–50.

1668

Джон П. Диггинс, Обещание прагматизма: Modernism and the Crisis of Knowledge and Authority (Chicago: University of Chicago Press, 1994), 12–13, 229; James T. Kloppenberg, Uncertain Victory: Social Democracy and Progressivism in European and American Thought, 1870–1920 (New York: Oxford University Press, 1986), 43–45. О возникновении прагматизма и его влиянии см. в Louis Menand, The Metaphysical Club: A Story of Ideas in America (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2001).

1669

Jacob A. Riis, How the Other Half Lives (New York: Hill & Wang, 1957, ориг. изд. 1890), 1–2; Bonnie Yochelson and Daniel J. Czitrom, Rediscovering Jacob Riis: Exposure Journalism and Photography in Turn-of-the-Century New York (New York: New Press, 2007), xiii-xix, 86–105, 123–26, 132, 146–50, 154–60.

1670

Рой Любове, Прогрессисты и трущобы; реформа доходных домов в Нью-Йорке, 1890–1917 (Westport, CT: Greenwood Press, 1974), 55–58; Йохельсон, 1–15, 82–86.

1671

Riis, 3; Yochelson and Czitrom, 14–17, 106–9, 116.

1672

Riis, 84–85; Yochelson and Czitrom, 69–70, 97.

1673

Yochelson and Czitrom, 110–13; Matthew Frye Jacobson, Whiteness of a Different Color: European Immigrants and the Alchemy of Race (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), 41–62, 79–81; Riis, 15, 38, 79.

1674

Riis, 4; Washington Gladden, «Present-Day Papers: Проблема бедности», The Century (декабрь 1892 г.): 245–57; Роберт Хэмлетт Бремнер, «Из глубины: The Discovery of Poverty in the United States» (New York: New York University Press, 1956), 83–85; Yochelson and Czitrom, 82–86, 117–18; Steven Mintz, Muck’s Raft: A History of American Childhood (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2004), 164–66; David Huyssen, Progressive Inequality: Rich and Poor in New York, 1890–1920 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014), 64–70.

1675

Lubove, 88–100; Huyssen, 12–13, 21, 47, 50.

1676

Рийс, 124; Ришин, 83–85; Любове, 94–98; Гюйссен, 23–26, 29, 40, 80–81.

1677

Мэри О. Фернер, Пропаганда и объективность: A Crisis in the Professionalization of American Social Science, 1865–1905 (Lexington: published for the Organization of American Historians [by] University Press of Kentucky, 1975), 45–48, 79; James Phinney Munroe, A Life of Francis Amasa Walker (New York: Holt, 1923), 305–7, 311.

1678

Бернард Ньютон, Экономика Фрэнсиса Амасы Уокера: Американская экономика в переходный период (Нью-Йорк: Келли, 1968), 143–50; Фрэнсис Амаса Уокер, Дискуссии по экономике и статистике: Статистика, национальный рост, социальная экономика (Нью-Йорк: Холт, 1899), 121–24; Уокер, «Великий подсчет 1890 года», Форум 11 (1891): 416.

1679

Фрэнсис А. Уокер, «Ограничение иммиграции», Atlantic Monthly (июнь 1896 г.); 822–29; «Цветная раса в Соединенных Штатах», Forum 11 (июль 1891 г.): 501–9, также в Walker, Discussions in Economics and Statistics, 125–37.

1680

Уолкер, «Ограничение иммиграции», 822–29.

1681

Уолкер, «Ограничение иммиграции», 822–29.

1682

Дино Синел, Из Италии в Сан-Франциско: The Immigrant Experience (Stanford, CA: Stanford University Press, 1982), 1–3. Синела следует использовать с осторожностью; см. http:// historynewsnetwork.org/article/1420. John Higham, Strangers in the Land: Patterns of American Nativism, 1860–1925, 2nd ed. (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1988), 94–96, 101; Archdeacon, 122–28; Donna R. Gabaccia, Militants and Migrants: Rural Sicilians Become American Workers (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1988), 17–36, 55–75.

1683

Gabaccia, 76; Susan J. Matt, Homesickness: An American History (Oxford: Oxford University Press, 2011), 145; MacDonald and MacDonald, 82–85.

1684

Matthew Frye Jacobson, Barbarian Virtues: The United States Encounters Foreign Peoples at Home and Abroad, 1878–1917 (New York: Hill and Wang, 2000), 67–69; Clyde Griffen and Sally Griffen, Natives and Newcomers: The Ordering of Opportunity in Mid-Nineteenth-Century Poughkeepsie (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978), 170–84, 260; MacDonald and MacDonald, 84–85; Archdeacon, 132–36, 140–41, 152–53; David R. Roediger and Elizabeth D. Esch, The Production of Difference: Race and the Management of Labor in U.S. History (New York: Oxford University Press, 2012), 11–15.

1685

Хидетака Хирота, «Чиновники, федеральное правительство и формирование американской иммиграционной политики», Journal of American History 99, no. 4 (March 2013): 1092, 1099–1103; Tara Zahra, The Great Departure: Mass Migration from Eastern Europe and the Making of the Free World (New York: Norton, 2016), 30–32, 36–39, 55–56; Andrea Geiger, Subverting Exclusion: Transpacific Encounters with Race, Caste, and Borders, 1885–1928 (New Haven, CT: Yale University Press, 2011), 40–43.

1686

Уолкер, «Ограничение иммиграции», 822–29.

1687

Hirota, 1092, 1099–1103; Aristide R. Zolberg, A Nation by Design: Immigration Policy in the Fashioning of America (New York: Russell Sage Foundation, 2006), 202–5.

1688

Для идеологии, Jacobson, Whiteness of a Different Color: European Immigrants and the Alchemy of Race (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999), 71–72; Nick Salvatore, Eugene V. Debs: Citizen and Socialist (Urbana: University of Illinois Press, 1982), 1–87, 232–35.

1689

Zolberg, 207–14; John C. Caldwell, «Mass Education as a Determinant of the Timing of Fertility Decline», Population and Development Review 6, no. 2 (1980): 225–55; Jacobson, Barbarian Virtues, 90–94; Ron Lesthaeghe, «A Century of Demographic and Cultural Change in Western Europe: An Exploration of Underlying Dimensions», Population and Development Review 9, no. 3 (1983): 413–15; Newton, 146–47; Timothy J. Hatton and Jeffrey G. Williamson, «What Drove the Mass Migrations from Europe in the Late Nineteenth Century?». NBER Working Paper Series on Historical Factors in Long Run Growth, (Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research, 1992).

1690

Zolberg, 208–9.

1691

Генри Кэбот Лодж, «Перепись населения и иммиграция», иллюстрированный журнал Century (сентябрь 1893 г.): 737–39; John A Garraty, Henry Cabot Lodge: A Biography (New York: Knopf, 1965), 37–39; Howard Bodenhorn et al., «Immigration: America’s Nineteenth Century ‘Law and Order Problem’?» NBER Working Paper Series (Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research, August 2010), 2–42.

1692

Eric H. Monkkonen, Police in Urban America, 1860–1920 (Cambridge: Cambridge University Press, 1981), 76–78; Monkkonen, Crime, Justice, History (Columbus: Ohio State University Press, 2002), 90–93; Monkkonen, Murder in New York City (Berkeley: University of California Press, 2000), 149–50.

1693

Майкл Х. Фриш, «Городские теоретики, городская реформа и американская политическая культура в прогрессивный период», Political Science Quarterly 97, № 2 (1982): 295–303; John W. Burgess, «The Ideal of the American Commonwealth», ibid., 10, no. 3 (1895), 404–25.

1694

Furner, 307–9; Edward A. Ross, Social Control: A Survey of the Foundations of Order (New York: Macmillan, 1916, ориг. изд. 1901), 52, 55–56, 82–83.

1695

Furner, 308–9; Теодор Рузвельт, «Национальные обязанности: Выступление на ярмарке штата Миннесота» (1901), в книге «Напряженная жизнь: Essays and Addresses by Theodore Roosevelt» (New York: Century Company, 1905), доступно на http://www.theodore-roosevelt.com/images/research/txtspeeches/678.pdf; Ian R. Tyrrell, Reforming the World: The Creation of America’s Moral Empire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 33; Jacobson, Whiteness of a Different Color, 81–82.

1696

Jacobson, Barbarian Virtues, 64–65, 73–75; Philip J. Ethington, The Public City: The Political Construction of Urban Life in San Francisco, 1850–1900 (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), 345–52; Ross, 52.

1697

Ethington, 349–54; Furner, 230–50; Edward A. Ross, «The Causes of Race Superiority», Annals of the American Academy of Political and Social Science 18 (1901): 67–89.

1698

Archdeacon, 113–19.

1699

Ричард Дж. Дженсен, Завоевание Среднего Запада: Social and Political Conflict, 1888–1896 (Chicago: University of Chicago Press, 1971), 259–61.

1700

Hirota, 1092–94, 1099–1101, 1107–8; Zolberg, 189–98, 223–24; Vincent J. Cannato, American Passage: The History of Ellis Island (New York: Harper, 2009), 61–62; Archdeacon, 144–46; Erika Lee, At America’s Gates: Chinese Immigration During the Exclusion Era, 1882–1943 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003), 41–46.

1701

Каннато, 57–62; Хирота, 1106; Archdeacon, 145–46.

1702

Higham, 101–5; Cannato, 95–105; Zolberg, 199–201, 206, 211–12; Jacobson, Barbarian Virtues, 7, 200.

1703

Zolberg, 217–18, 222; Cannato, 109–17; Higham, 70–72.

1704

Higham, 70–72; Zolberg, 216–23.

1705

Ричард Л. Маккормик, От перестройки к реформе: Political Change in New York State, 1893–1910 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1981), 52–54; Alexander Keyssar, The Right to Vote: The Contested History of Democracy in the United States (New York: Basic Books, 2000), 136–46; Steven P. Erie, Rainbow’s End: Irish-Americans and the Dilemmas of Urban Machine Politics, 1840–1985 (Berkeley: University of California Press, 1988), 51–53.

1706

Филлис Диллон и Эндрю Годли, «Эволюция еврейской швейной промышленности», в книге «Избранный капитал: The Jewish Encounter with American Capitalism», ed. Rebecca Kobrin and Jonathan Sarna (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2012), 42–50; Susie Pak, Gentlemen Bankers: The World of J. P. Morgan (Cambridge, MA: Harvard University Press 2013), 4–11, 48–49, 80–83, 91.

1707

Хасия Р. Динер, Новая обетованная земля: A History of Jews in America (New York: Oxford University Press, 2003), 43–44; Edwin G. Burrows and Mike Wallace, Gotham: A History of New York City to 1898 (New York: Oxford University Press, 1999), 1113–15; Irving Howe, World of Our Fathers (New York: New York University Press, 2005, orig. ed. 1976), 230.

1708

Diner, 46–47; Jonathan D. Sarna, American Judaism: A History (New Haven, CT: Yale University Press, 2004), 99–100, 144–59.

1709

Diner, 46–47; Ellen Eisenberg, Ava Kahn, and William Toll, Jews of the Pacific Coast: Reinventing Community on America’s Edge (Seattle: University of Washington Press, 2009), 76; Rischin, 145–48.

1710

Diner, 41–42.

1711

Riis, 77; Burrows and Wallace, 1114. Одно происходит от идишского слова «кикель», обозначающего круг, который многие неграмотные евреи использовали для того, чтобы делать свои пометки или документы; другое — от фамилий восточноевропейских евреев, которые часто заканчивались на «кик». Leo Rosten, The Joys of Yiddish (New York: McGraw Hill, 1968), 180; Rischin, The Promised City, 96–98.

1712

Diner, 52–53; Rischin, The Promised City, 103–8; Sarna, 157, 256; John E. Bodnar, The Transplanted: A History of Immigrants in Urban America (Bloomington: Indiana University Press, 1985), 124; Eisenberg et al., 76; Moses Rischin, «The Jewish Experience in America», in Jews of the American West, ed. Moses Rischin and John Livingston (Detroit: Wayne State University Press, 1991), 26–47.

1713

Riis, 77; Rischin, The Promised City, 55–68, 96–98, 159–68.

1714

Rischin, The Promised City, 222–28.

1715

Archdeacon, 153–55.

1716

Джон Т. Макгриви, Католицизм и американская свобода: A History (New York: Norton, 2003), 128.

1717

Макгриви, 127–30.

1718

Archdeacon, 153–55.

1719

Джеймс Дж. Коннолли, Неуловимое единство: Urban Democracy and Machine Politics in Industrializing America (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010), 64–69.

1720

Там же, 65; Jon C. Teaford, The Unheralded Triumph: City Government in America, 1870–1900 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1984), 24–40, 174–87.

1721

Эри, 2–4, 12, 29–30, 58–61; Тифорд, 25–32, 155.

1722

Уильям Мартин Армстронг, Э. Л. Годкин: A Biography (Albany: State University of New York Press, 1978), 193–95; Tammany Biographies (New York: New York Evening Post, 1894), 3–4; Connolly, 83–85.

1723

Burrows and Wallace, 1167–69. Полный рассказ о скандале см. в книге Daniel J. Czitrom, New York Exposed: How a Gilded Age Police Scandal Shocked the Nation and Launched the Progressive Era (New York: Oxford University Press, 2016).

1724

Маккормик, 46–50.

1725

Благодарим Дэниела Читрома за помощь в работе. Кэтлин Далтон, «Теодор Рузвельт: A Strenuous Life» (New York: Knopf, 2002), 149–61; Lubove, 64; McCormick, 95.

1726

Биографии Таммани, 15–16.

1727

Уильям Л. Риордон, Планкитт из Таммани-Холла (Нью-Йорк: МакКлюр, Филлипс, 1905), 7–10.

1728

Риордан, iii-vi, 3–11, 154, 170.

1729

Там же, 8–9.

1730

McCormick, 69–72, 78, 89–94, 198–203; Richard McCormick, «Prelude to Pro-gressivism: The Transformation of New York State Politics, 1890–1910», New York History 59, no. 3 (1978): 253–76.

1731

Connolly, 157–58; аргументы в пользу системы социальной защиты см. в Terry Golway, Machine Made: Tammany Hall and the Creation of Modern American Politics (New York: Norton, 2014), xviii-xx; William Issel and Robert W. Cherny, San Francisco, 1865–1932: Politics, Power, and Urban Development (Berkeley: University of California Press, 1986), 130–32; Riordon, iii-vi, 3–11, 154, 170.

1732

Риордон, 8–9.

1733

Connolly, 172–77; Jane Addams, «Why the Ward Boss Rules», Outlook 57 (Apr. 2, 1898): 879–82.

1734

Outlook 50 (8 декабря 1894 г.): 973; Teaford, 27–30.

1735

Peter Levine, Ellis Island to Ebbets Field Sport and the American Jewish Experience (New York: Oxford University Press, 1992), 87–88. Кахан помог основать газету и редактировал ее в течение многих лет; Diner, 57.

1736

Марк Твен, «Приключения Тома Сойера», авторское национальное издание: The Writings of Mark Twain (New York: Harper & Brothers, 1903, ориг. изд. 1875).

1737

О спортивной жизни см. Paul E. Johnson, Sam Patch, the Famous Jumper (New York: Hill and Wang, 2003), 134–42; Elliott J. Gorn, The Manly Art: Bare-Knuckle Prize Fighting in America, updated ed. (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010), 102–3, 130–31, 192–94.

1738

W. D. Howells to W. C. Howells, June 2, 1878, и W. D. Howells to W. C. Howells, Dec. 5, 1880, in William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 2: 201, 270.

1739

T. J. Jackson Lears, Rebirth of a Nation: The Making of Modern America, 1877–1920 (New York: Harper, 2009), 28; T. J. Lears, No Place of Grace: Antimoderism and the Transformation of American Culture, 1880–1920 (New York: Pantheon Books, 1981), 107–8; Steven A. Riess, «Sport and the Redefinition of American Middle-Class Maculinity, 1840–1890», in Major Problems in American Sport History: Documents and Essays, ed. Steven A. Riess, 2nd ed. (Stamford, CT: Cengage, 2015), 194–203; Louis S. Warren, Buffalo Bill’s America: William Cody and the Wild West Show (New York: Knopf, 2005), 294–95.

1740

Джули Де Жардинс, Уолтер Кэмп: Football and the Modern Man (New York: Oxford University Press, 2015), 37, 42, 63, 73, 83, 86; Walter Camp, «Base-Ball-for the Spectator», The Century (October 1889): 831–37; Levine, Spalding, 43–45, 98–99.

1741

Уоррен, 126–28, 224–26, 239–51.

1742

Там же, 344–57; Thomas W. Zeiler, Ambassadors in Pinstripes: The Spalding World Baseball Tour and the Birth of the American Empire (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2006), 73–192; Levine, Spalding, 99–109.

1743

Jeffrey P. Powers-Beck, The American Indian Integration of Baseball (Lincoln: University of Nebraska Press, 2004), 23–24; Levine, Spalding, 30–31, 40–43, 47, 52–54.

1744

Riess, City Games, 86–87, 103–4; Levine, Spalding, 49–69; Harold Seymour, Baseball: The Early Years (New York: Oxford University Press, i960), 86–87, 92–93, 106–11, 130–31.

1745

Pak, 86–87; Donald Mrozek, «Sporting Life as Consumption, Fashion, and Display — The Pastimes of the Rich at the Turn of the Century», in Riess, Major Problems in American Sport History, 189; W. D. Howells to A. Howells, May 31, 1896, in Howells, Selected Letters, 4: 127–28; Riess, City Games, 54–60; Katherine Carmines Mooney, Race Horse Men: How Slavery and Freedom Were Made at the Racetrack (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014), 136.

1746

Муни, 158–61.

1747

Diner, 38; Jacobson, Whiteness of a Different Color, 163–66; Mooney, 134–35.

1748

Рисс, Городские игры, 54–55, 60, 73, 209–12.

1749

Муни, 164, 173–235.

1750

Gorn, 192–94; Riess, City Games, 55–58; Gail Bederman, Manliness and Civilization: A Cultural History of Gender and Race in the United States, 1880–1917 (Chicago: University of Chicago Press, 1995), 1–5, 15–19.

1751

Riess, City Games, 62–65.

1752

Джон Ф. Райгер, Американские спортсмены и истоки охраны природы, 3-е, переработанное и дополненное издание (Корваллис: Издательство Орегонского государственного университета, 2001); Карл Якоби, Преступления против природы: Squatters, Poachers, Thieves, and the Hidden History of American Conservation (Berkeley: University of California Press, 2001), 1–148; Louis S. Warren, The Hunter’s Game: Poachers and Conservationists in Twentieth-Century America (New Haven, CT: Yale University Press, 1997), 48–105, и passim.

1753

Riess, City Games, 94–100.

1754

Там же, 109–13; Горн, 196–206, 222.

1755

Riess, City Games, 65–68; Alan M. Klein, Baseball on the Border: A Tale of Two Laredos (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997), 32–46; Powers-Beck, 7–10, 12–30.

1756

Левин, Остров Эллис, 5–6, 8–9, 13, 21, 26.

1757

Warren, Buffalo Bill’s America, 417, 442–47, 437–45, 452.

1758

Там же, 422–32, 432–37.

1759

Авраам Кахан, ред. «Мы не казаки», в книге «Бабушка никогда не жила в Америке»: The New Journalism of Abraham Cahan (Bloomington: Indiana University Press, 1985), 424–27.

1760

Джозеф А. Конфорти, Лиззи Борден на суде: Murder, Ethnicity, and Gender (Lawrence: University Press of Kansas, 2015), 6–22, 23–42, 44–50; Cara W Robertson, «Representing Miss Lizzie: Cultural Convictions in the Trial of Lizzie Borden», Yale Journal of Law and Humanities (1996): 367–68.

1761

Conforti, 33–41; Robertson, 369–72, 375; Louise W. Knight, Citizen: Jane Addams and the Struggle for Democracy (Chicago: University of Chicago Press, 2005), 226–37.

1762

Conforti, 18–19; Ann Schofield, «Lizzie Borden Took an Axe: History, Feminism and American Culture», American Studies 34, no. 1 (1993): 98; Steven Mintz, Huck’s Raft: A History of American Childhood (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2004), 144; Robertson, 357–60.

1763

R. Hal Williams, Realigning America: McKinley, Bryan, and the Remarkable Election of 1896 (Lawrence: University Press of Kansas, 2010), 33; Robertson, 351–56, 375–76, 378–416; Schofield, 98–99.

1764

Теодор Драйзер, Сестра Кэрри (Нью-Йорк: Bantam Books Classic, 1958, изд. 1900), 1.

1765

Там же, 67.

1766

Joanne J. Meyerowitz, Women Adrift: Independent Wage Earners in Chicago, 1880–1930 (Chicago: University of Chicago Press, 1988), 33–37, 39–41.

1767

Там же, 46–47, 50, 56–60.

1768

Драйзер, 11, 40, 41, 56, 150, 243, 321.

1769

Драйзер, 398.

1770

Там же, 261–62.

1771

Там же, 398.

1772

Мейеровиц, 4–16, 29.

1773

Там же, 25–27, 74–80.

1774

Дэниел Т. Роджерс, Атлантические переходы: Social Politics in a Progressive Age (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1998), 64–65; Carl S. Smith, Urban Disorder and the Shape of Belief: The Great Chicago Fire, Haymarket Bomb, and the Model Town of Pullman (Chicago: University of Chicago Press, 1995), 222; Knight, 236–39, 248, 256–59.

1775

Jane Addams, Twenty Years at Hull-House (New York: Macmillan, 1911), 444–45; Knight, 199–200.

1776

Карты и документы Халл-Хаус: Представление национальностей и заработной платы в перенаселенном районе Чикаго, вместе с комментариями и эссе о проблемах, вытекающих из социальных условий, ред. Rima Lunin Schultz (Urbana: University of Illinois Press, 2007), 19–20.

1777

Там же, карта № 2, карта № 4a.

1778

Виктория Браун, «Защитница демократии: Джейн Аддамс и Пулманская забастовка» в книге «Пулманская забастовка и кризис 1890-х годов: Essays on Labor and Politics», ed. Richard Schneirov, Shelton Stromquist, and Nick Salvatore (Urbana: University of Illinois Press, 1999), 130–35; Jane Addams, «A New Impulse to an Old Gospel», The Forum (November 1892): 345–58.

1779

Brown, 130–35; Addams, «A New Impulse to an Old Gospel», 346–50.

1780

Аддамс, «Новый импульс к старому Евангелию», 351.

1781

Браун, 138.

1782

Дэвид Монтгомери, Падение Дома труда: The Workplace, the State, and American Labor Activism, 1865–1925 (Cambridge: Cambridge University Press, 1987), 140–41; John D’Emilio and Estelle Freedman, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (New York: Harper & Row, 1988), 191–94; Knight, 216–18.

1783

Рыцарь, 229–32, 233–36, 256.

1784

Гленда Элизабет Гилмор, Гендер и Джим Кроу: Women and the Politics of White Supremacy in North Carolina, 1896–1920 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1996), 1–21, 32–33, 42–43.

1785

Там же, 21–27.

1786

Carolyn Newton Curry, Suffer and Crow Strong: The Life of Ella Gertrude Clanton Thomas, 1834–1907 (Macon, GA: Mercer University Press, 2015), 137–50; Ella Gertrude Clanton Thomas, The Secret Eye: The Journal of Ella Gertrude Clanton Thomas, 1848–1889, ed. Virginia Ingraham Burr (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1990), 447–52.

1787

Curry, 151–54, 176–80, 186–90, 193–96, 198; Thomas, Epilogue, 447–54.

1788

Эллисон Хоббс, Избранное изгнание: A History of Racial Passing in American Life (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014), 12.

1789

Полный отчет об этом деле можно найти в книге Марка Эллиотта «Правосудие без цвета кожи» (Mark Elliott, Color-Blind Justice: Albion Tourgee and the Quest for Racial Equality from the Civil War to Plessy V. Ferguson) (New York: Oxford University Press, 2006), 263–94; Hobbs, 12–13.

1790

Это была в буквальном смысле плата за белизну, о которой подробно рассказывает Дэвид Рёдигер в книге «The Wages of Whiteness: Race and the Making of the American Working Class» (London: Verso, 1991); Hobbs, 12–13.

1791

Уильям Э. Нельсон, Четырнадцатая поправка: From Political Principle to Judicial Doctrine (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988), 185–87.

1792

Plessy V. Фергюсон, 163 U.S. 537, Justia, U.S. Supreme Court, 163 (1896).

1793

Пола Гиддингс, Ида: Меч среди львов — Ида Б. Уэллс и кампания против линчевания (Нью-Йорк: Amistad, 2008), 60–68.

1794

Lisa Arellano, Vigilantes and Lynch Mobs: Narratives of Community and Nation (Philadelphia: Temple University Press, 2012), 1–109; запоминающийся и леденящий душу рассказ о самосуде и расовом насилии в раннем Лос-Анджелесе — John Mack Faragher, Eternity Street: Violence and Justice in Frontier Los Angeles (New York: Norton, 2016); Richard Maxwell Brown, Strain of Violence: Historical Studies of American Violence and Vigilantism (New York: Oxford University Press, 1975), 150–58.

1795

Гиддингс, 172–74.

1796

Там же, 176–83; David Squires, «Ida B. Wells and Lynch Law», American Quarterly 67, no. 1 (2015): 141–53.

1797

Squires, 141–53; Giddings, 188–89.

1798

Arellano, 17–18, 111–32; Ida B. Wells-Barnett, Southern Horrors: Закон Линча во всех его фазах (Нью-Йорк: New York Age Print, 1892), 10–18, 111–32; Squires, 92.

1799

Инициатива равного правосудия, «Линчевание в Америке: Confronting the Legacy of Racial Terror», (Montgomery, AL: Equal Justice Initiative, 2015); «Lynching Statistics», Charles Chesnutt digital Archives, http://www.chesnuttarchive.org/classroom/lynchingstat.html; Arellano, 11–12; Edward L. Ayers, The Promise of the New South: Life after Reconstruction (New York: Oxford University Press, 1992), 156–59.

1800

Ruth Birgitta Anderson Bordin, Frances Willard: A Biography (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1986), 216–17; Giddings, 266–67; Louise Michele Newman, White Women’s Rights: The Racial Origins of Feminism in the United States (New York: Oxford University Press, 1999), 66–68; Alison M. Parker, Articulating Rights: Nineteenth-Century American Women on Race, Reform, and the State (DeKalb: Northern Illinois University Press, 2010), 169–73; Gilmore, 56–57; Ian R. Tyrrell, Reforming the World: The Creation of America’s Moral Empire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 168–74; Shawn Leigh Alexander, An Army of Lions: The Civil Rights Struggle before the NAACP (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012), 23–97.

1801

Тиррелл, 172–75; Паркер, 171–73.

1802

Гилмор, 45–59.

1803

Charles Postel, The Populist Vision (New York: Oxford University Press, 2007), 173–84, 188, 203; Marek D. Steedman, Jim Crow Citizenship: Liberalism and the Southern Defense of Racial Hierarchy (New York: Routledge, 2012), 103–4.

1804

M. Элизабет Сандерс, Корни реформ: Farmers, Workers, and the American State, 1877–1917 (Chicago: University of Chicago Press, 1999), 127–30; Bordin, 182–83; Postel, 95.

1805

Лоуренс Гудвин, «Демократические обещания: популистский момент в Америке» (Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1976), 264–66.

1806

Postel, 13; Goodwyn, 270–72; Paul Kleppner, The Third Electoral System, 1953–1892 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979), 299–303.

1807

Ричард Р. Джон, Сетевая нация: Inventing American Telecommunications (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2010), 121–23; Goodwyn, 167–68.

1808

Postel, 112–33; Jeffrey Ostler, Prairie Populism: The Fate of Agrarian Radicalism in Kansas, Nebraska, and Iowa, 1880–1892 (Lawrence: University Press of Kansas, 1993), 94–97. Ричард Орси, «Сансет Лимитед: The Southern Pacific Railroad and the Development of the American West, 1850–1930» (Berkeley: University of California Press, 2005), 325–27.

1809

Гудвин, 166–69; Сандерс, 125–27.

1810

Postel, 99, 100, 182–83, 187–203; C. Vann Woodward, Tom Watson: Agrarian Rebel (New York: Oxford University Press, 1963), 370; Goodwyn, 324–30; George H. Mayer, The Republican Party, 1854–1964 (New York: Oxford University Press, 1964), 236–37; Sanders, 133–34; Paul Kleppner, Continuity and Change Electoral Politics, 1893–1928 (New York: Greenwood Press, 1987), 61–62.

1811

Steedman, 70–77; Richard M. Valelly, The Two Reconstructions: The Struggle for Black Enfranchisement (Chicago: University of Chicago Press, 2004), 53; Postel, 188, 192, 196, 200.

1812

David Nasaw, Andrew Carnegie (New York: Penguin Press, 2006), 376; Mayer, 235; Ari Arthur Hoogenboom, Rutherford B. Hayes: Warrior and President (Lawrence: University Press of Kansas, 1995), 525; Paul Krause, The Battle for Homestead, 1880–1892: Politics, Culture, and Steel (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 1992), 344.

1813

Льюис Л. Гулд, Великая старая партия: A History of the Republicans (New York: Random House, 2003), 111–12; James Bryce, The American Commonwealth (London: Macmillan, 1897, orig. ed. 1888), 1: 78–85.

1814

Роберт Э. Мач, Покупка голоса: A History of Campaign Finance Reform (New York: Oxford, 2014), 17–18; Daniel Klinghard, The Nationalization of American Political Parties, 1880–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 108–23, 176–77.

1815

H. Адамс — Джону Хэю, 12 ноября 1892 г., в «Письмах Генри Адамса», изд. J. C. Levenson (Cambridge, MA: Belknap Press, 1982), 4: 78–79; R. Hal Williams, Years of Decision: Американская политика в 1890-е годы (Нью-Йорк: Wiley, 1978), 64–65.

1816

Мелвин Дубофски, «Истоки радикализма западного рабочего класса, 1890–1905», История труда 7, № 2 (1966): 138.

1817

Mayer, 231–38; H. Adams to John Hay, Nov. 12, 1892, in The Letters of Henry Adams, 4: 78–79; Gould, 112–13; Edward T. O’Donnell, Henry George and the Crisis ofInequality: Progress and Poverty in the Gilded Age (New York: Columbia University Press, 2015), 277–78; Sanders, 135; Hoogenboom, 525; Williams, Years of Decision 68.

1818

W. D. Howells to W. C. Howells, Nov. 6, 1892, in William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 4: 29.

1819

Paul Kleppner, The Third Electoral System, 299, 302–4; Kleppner, Continuity and Change in Electoral Politics, 1893–1928, 59–63; Goodwyn, 317–20; Christopher William England, «Land and Liberty: Генри Джордж, движение за единый налог и истоки либерализма XX века» (докторская диссертация, Джорджтаунский университет, 2015), 136–40; Ostler, 6–11.

1820

Остлер, 6–11.

1821

Kleppner, Continuity and Change in Electoral Politics, 1893–1928, 59–62; Klinghard, 178; Goodwyn, 317–20; Kleppner, The Third Electoral System, 1853–1892, 299, 302–3.

1822

Кевин М. Крузе, Одна нация под Богом: How Corporate America Invented Christian America (New York: Basic Books, 2015), 100–101; Stanley Buder, Pullman: An Experiment in Industrial Order and Community Planning, 1880–1930 (New York: Oxford University Press, 1967), 147–49; Wim de Wit, «Building an Illusion», in Wim de Wit, James Gilbert, Robert W. Rydell, Neil Harris, and Chicago Historical Society, Grand Illusions: Chicago’s World’s Fair of 1893 (Chicago: Chicago Historical Society, 1993), 110; Robert W. Rydell, All the World’s a Fair: Visions of Empire at American International Expositions, 1876–1916 (Chicago: University of Chicago Press, 1984), 40, 46; Richard Schneirov, Labor and Urban Politics: Class Conflict and the Origins of Modern Liberalism in Chicago, 1864–97 (Urbana: University of Illinois Press, 1998), 284–88, 332–33.

1823

Уильям Кронон, Метрополис природы: Chicago and the Great West (New York: Norton, 1991), 341–42; Wim de Wit, «Building an Illusion», 43–47, 51, 58; Rydell, 68.

1824

Нил Харрис, «Память и Белый город», в Вим де Вит, Джеймс Гилберт, Роберт В. Райделл, Нил Харрис и Чикагское историческое общество, Великие иллюзии: Chicago’s World’s Fair of 1893 (Chicago: Chicago Historical Society, 1993), 3–32, цитата 15.

1825

Tyrrell, 2–64, passim; Knight, 270–71; Robert Rydell, «A Cultural Frankenstein? The Chicago World’s Columbian Exposition of 1893», in de Wit et al., 151–57; Anna Gordon, Apr. 18, May 17, and May 22, 1893, and see also Willard, Aug. 5, Aug. 6, Sep. 9, Sep. 25, 1893, in Frances E. Willard, Writing out My Heart: Selections from the Journal of Frances E. Willard, 1855, ed. Carolyn De Swarte Gifford (Urbana: University of Illinois Press, 1995), 372–73.

1826

Письмо 2, Уильям Дин Хоуэллс, «Письма альтрурийского путешественника, 1893–94», Cosmopolitan 16 (1893): 20–27; Rydell, «A Cultural Frankenstein?» 157; Rydell, All the World’s a Fair, 40–43, 49–50, 55–58, 60, 63–68.

1827

Giddings, 268–80; Christopher Robert Reed, All the World Is Here! The Black Presence at White City (Bloomington: Indiana University Press, 2000), 20–23, 26–31; Thomas C. Holt, Children of Fire: История афроамериканцев (Нью-Йорк: Hill and Wang, 2010), 194–96; Ида Б. Уэллс-Барнетт, ред. The Reason Why the Colored American Is Not in the World’s Columbian Exposition: The Afro-American’s Contribution to Columbian Literature (Urbana: University of Illinois Press, 1999; reprint, 1999), 185; William McFeely, Frederick Douglass (New York: W.W. Norton, 1991), 367–69.

1828

Rydell, All the World’s a Fair, 52–53; Reed, 30–33, 133–39; McFeely, Douglass, 371–72.

1829

Wim de Wit, «Building an Illusion», in de Wit et al., 43–47, 51, 58; H. Adams to Franklin MacVeagh, May 26, 1893, in The Letters of Henry Adams, 4: 102–4.

1830

Эдвард Чалфант, Улучшение мира: A Biography of Henry Adams, His Last Life, 1891–1918 (North Haven, CT: Archon Books, 2001), 40–43; H. Adams to W. MacVeagh, Sep. 6, 1893, H. Adams to J. Hay, Sep. 8, 1893, H. Adams to Elizabeth Cameron, Oct. 8, 1893, and H. Adams to Lucy Baxter, Oct. 18, 1893, in The Letters of Henry Adams, 4: 124–25, 4: 131–33; The Education of Henry Adams: An Autobiography (New York: Heritage Press, 1942, ориг. изд. 1918), 320.

1831

Adams, Education, 320; Louis S. Warren, Buffalo Bill’s America: William Cody and the Wild West Show (New York: Knopf, 2005), 419–20.

1832

«Mr. Howells Sees the Fair», New York Sun, Oct. 22, 1893, 9; W. D. Howells to E. Howells, Sep. 20, 1893, in Howells, Selected Letters, 4: 51, note 3; Cronon, 341–42.

1833

W. D. Howells to Elinor Howells, Sep. 20, 1893, in Howells, Selected Letters, 4: 50–51; Letter 2, «Letters of an Altrurian Traveller, 1893–94», 20–27; Rydell, «A Cultural Frankenstein?». 157.

1834

Уоррен, 418.

1835

Ричард Уайт, Фронтир в американской культуре: Выставка в библиотеке Ньюберри, 26 августа 1994 — 7 января 1995, ред. Патриция Нельсон Лимерик и Джеймс Р. Гроссман (Беркли: Издательство Калифорнийского университета, 1994), 25–27.

1836

Там же, 24–27.

1837

Там же, 26–27.

1838

Хоуэллс, «Письма альтрурийского путешественника, 1893–94», 231.

1839

Knight, 284–85; Dominic A. Pacyga, Chicago: A Biography (Chicago: University of Chicago Press, 2009), 143; Schneirov, 332–33.

1840

Джеймс Ливингстон, Истоки Федеральной резервной системы: Money, Class, and Corporate Capitalism, 1890–1913 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1986), 33–48; Richard White, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 372–78, 384–88.

1841

White, 381–82; W. D. Howells to W. C. Howells, Nov. 16, 1890, in William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 3: 297–98.

1842

Уайт, 381–82, 388.

1843

Там же, 388–89.

1844

Там же, 388–90.

1845

W. D. Howells to W. C. Howells, Nov. 16, 1890, in Howells, Selected Letters, 3: 297.

1846

Джон Талиаферро, Все великие призы: Жизнь Джона Хэя от Линкольна до Рузвельта (New York: Simon & Schuster, 2013), 281–82; James L. Livingston, Pragmatism and the Political Economy of Cultural Revolution (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1994), 41–43.

1847

Дуглас В. Стиплз, Демократия в отчаянии: Депрессия 1893 года, ed. David O. Whitten (Westport, CT: Greenwood Press, 1998), 17; White, 372–91 и passim; Livingston, Origins, 50–51.

1848

Кристофер Ханес и Пол В. Род, «Урожаи и финансовые кризисы в Америке золотого стандарта», Журнал экономической истории 73, № 1 (март 2013 г.): 201–2; White, Railroaded, 80–81; Mira Wilkins, «Foreign Investment in the U.S. Economy before 1914», Annals of the American Academy of Political and Social Science 516, no. 1 (1991): 12–15; Scott Reynolds Nelson, Iron Confederacies: Southern Railways, Klan Violence, and Reconstruction (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999), 147–48; Gretchen Ritter, Goldbugs and Greenbacks: The Antimonopoly Tradition and the Politics of Finance in America (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), 154–56; Elmus Wicker, Banking Panics of the Gilded Age (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 57–82.

1849

Ritter, 155–56; Livingston, Origins, 73–74, 78.

1850

Livingston, Origins, 83–84; Horace Samuel Merrill, Bourbon Leader: Grover Cleveland and the Democratic Party (Boston: Little, Brown, 1957), 174–83.

1851

Таблица Ee1–21 — Баланс международных платежей: 1790–1998, в Исторической статистике Соединенных Штатов Америки с древнейших времен до наших дней: Millennial Edition, ed. Скотт Зигмунд Гартнер, Сьюзан Б. Картер, Майкл Р. Хейнс, Алан Л. Олмстед, Ричард Сатч и Гэвин Райт (Нью-Йорк: Cambridge University Press, 2006.); Steeples, 27–29.

1852

Шпили, 16–17, 22; Ханес и Род, 202–3, 232.

1853

Hanes and Rhode, 202–6, 224–25, 234; Gavin Wright, Old South, New South: Revolutions in the Southern Economy since the Civil War (New York: Basic Books, 1986), 56, 59, 116.

1854

Дэвид О. Уиттен, «Депрессия 1893 года», EH.net (2015), http://eh.net/encyclopedia /the-depression-of–1893/; H. Adams to J. Hay, Nov. 7, 1892, in The Letters of Henry Adams, ed. J. C. Levenson (Cambridge, MA: Belknap Press, 1982), 4: 78; Steeples, 23–24, 28–29, 31–32.

1855

Merrill, 174–83; Livingston, 83–84; White, 388–89, 391–93, 396–97; R. Hal Williams, Realigning America: McKinley, Bryan, and the Remarkable Election of 1896 (Lawrence: University Press of Kansas, 2010), 32–36; Steeples, 32–33.

1856

Livingston, 72; Steeples, 33–37; Michael Kazin, A Godly Hero: The Life of William Jennings Bryan (New York: Anchor Books, 2007), 38; Williams, 31, 33–34.

1857

Герберт Ховенкамп, Предприятие и американское право, 1836–1937 (Кембридж, MA: Harvard University Press, 1991), 148; Ливингстон, 72, 80; Уайт, 391–93, 396–97; Стиплс, 36–38.

1858

Livingston, 84–86; R. Hal Williams, Years of Decision: American Politics in the 1890s (New York: John Wiley and Sons, 1978), 83–84.

1859

Стэнли Будер, Пулман: An Experiment in Industrial Order and Community Planning, 1880–1930 (New York: Oxford University Press, 1967), 3, 5, 11–14, 17–24, 28–30; Carl S. Smith, Urban Disorder and the Shape of Belief: The Great Chicago Fire, the Haymarket Bomb, and the Model Town of Pullman (Chicago: University of Chicago Press, 1995), 182; Almont Lindsey, The Pullman Strike: The Story of a Unique Experiment and of a Great Labor Upheaval (Chicago: University of Illinois Press, 1942), 25.

1860

Будер, 28–30.

1861

Смит, 183–84; Будер, 32–37, 40.

1862

Smith, 193–200; Buder, 38–45, 49–72, 89–91.

1863

Buder, 70–78, 86–89.

1864

W. T. Stead, Chicago To-Day: The Labour War in America (New York: Arno Press, 1969), 122–25; Buder, 72–73, 81–83, 88–89, 94–97; Smith, 186–93, 203–8.

1865

Будер, 77–82.

1866

Там же, 61–69.

1867

Там же, 102–3, 107–17.

1868

Там же, 138–43.

1869

Ян Р. Тиррелл, Реформирование мира: The Creation of America’s Moral Empire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 1–5, 13–14, 194–95; Tyrrell, Womans World/ Womans Empire: The Womans Christian Temperance Union in International Perspective, 1880–1930 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1991), 5, 168, 187.

1870

Уильям Томас Стед, Если бы Христос пришел в Чикаго (Чикаго: Laird & Lee, 1894), 34; Ричард Шнейров, Труд и городская политика: Class Conflict and the Origins of Modern Liberalism in Chicago, 1864–97 (Urbana: University of Illinois Press, 1998), 332–33.

1871

Stead, Chicago to-Day, 12–17; Stead, If Christ Came to Chicago, 17–23, 52, 68.

1872

Стид, «Если бы Христос пришел в Чикаго», 107, 111–13.

1873

Там же, 90–94.

1874

Там же, 85–90; Stead, Chicago to-Day, 120–22.

1875

Stead, If Christ Came to Chicago, 72–73, 85, 87–97.

1876

Schneirov, 334–35; Louise W. Knight, Citizen: Jane Addams and the Struggle for Democracy (Chicago: University of Chicago Press, 2005), 299–303.

1877

Ник Сальваторе, Юджин В. Дебс: Citizen and Socialist (Urbana: University of Illinois Press, 1982), 45, 48–50, 52, 59–61, 62, 64, 68.

1878

Там же, 104.

1879

Там же, 106–7.

1880

Шнейров, 336; Сальватор, 110.

1881

Полный, хотя и агиографический, рассказ о Хилле см. в Albro Martin, James J. Hill and the Opening of the Northwest (St. Paul: Minnesota Historical Society Press, 1991); White, 422–29.

1882

Уильям Е. Форбат, Закон и формирование американского рабочего движения (Кембридж, MA: Harvard University Press, 1991), 69–71; Уайт, 423–24.

1883

Уайт, 425–26; Сальваторе, 118–21.

1884

White, 421–22, 426–29; Дебс — Фрэнку X. Холлу, 16 апреля 1894 г., в Письмах Юджина В. Дебса, том 1, 1874–1912, изд. Роберта Константина (Урбана: Издательство Иллинойского университета, 1990) 1: 58.

1885

Уайт, 421–22.

1886

Buder, 147–67; Knight, 312–14; Salvatore, 126–27; Nell Irvin Painter, Standing at Armageddon: The United States, 1877–1919 (New York: Norton, 1987), 121–22; Schneirov, 337–38.

1887

Salvatore, 127–30; Ray Ginger, Altgeld’s America, 1890–1905 (Chicago: Quadrangle Press, 1958), 155; Buder, 155–62.

1888

Painter, 123–24; Buder, 168–77; Carroll Davidson Wright, Report on the Chicago Strike of June-July 1894 (Clifton, NJ: A. M. Kelley, 1972, orig. ed. 1895), xxvii, xxxii-xxxviii; Salvatore, 127–28; White, 429–50; Ginger, 155–57.

1889

Уайт, 429–42.

1890

White, 417–18, 439–43. Пулман разделял опасения Олни; Stanley Buder, Capitalizing on Change: A Social History of American Business (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2009), 179.

1891

Уайт, 431, 440–44.

1892

Джинджер, 157–62; Уайт, 417–18, 427–28, 431.

1893

White, 440–41, для забастовки в целом, 429–50; Wright, xxvii-xxxi; Ginger, 158–59; Schneirov, 338–39; Buder, Pullman 183–86.

1894

Фредерик Ремингтон, «Чикаго под властью мафии», Harper’s Weekly (21 июля 1894 г.): 680–81; Buder, 183–84; Lamont, 169–73; Ginger, 159.

1895

Wright, xliv; Buder, Pullman, 184–86; Ginger, 159–61.

1896

Buder, Pullman, 183–84; Schneirov, 339–40; Stead, Chicago To-Day, 241–42; Forbath, 75; Ginger, 159–61; White, 441–50; Wright, xx; Lindsey, 218–35.

1897

Wright, xix, xlv-xlvi; Buder, Pullman, 183–87; Salvatore, 131–40; Lindsey, 239–70, 277–85.

1898

Salvatore, 137–38; Lindsey, 277–85; Wright, xxxix-xli.

1899

Knight, 320–32; Джейн Аддамс, «Современная Лира», Survey 29 (2 ноября 1912 г.): 131–37. Аддамс сочинила его гораздо раньше.

1900

Ginger, 164; Buder, Pullman, 200–201, 208–9, 212–13.

1901

Buder, Pullman, 211–12.

1902

Наоми Р. Ламоро, Великое движение слияний в американском бизнесе, 1895–1904 (Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 1985), 2–5.

1903

Ламоро, 15–16.

1904

Там же, 27–37, 87 и далее.

1905

Там же, 29–30, 32, 91–93.

1906

Там же, 27–39, 120–36.

1907

Там же, 76–86.

1908

Там же, 62–76.

1909

Там же, 152–58, 188–94; Brian Balogh, A Government out of Sight: The Mystery of National Authority in Nineteenth-Century America (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), 333–39; William G. Roy, Socializing Capital: The Rise of the Large Industrial Corporation in America (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997), 202–20; аргументы в пользу эффективности и функционализма наиболее убедительно изложены в книге Alfred D. Chandler, The Visible Hand: The Managerial Revolution in American Business (Cambridge, MA: Belknap Press, 1977), 1–12.

1910

Ховенкамп, 242–43.

1911

Рой, 199–203; Ховенкамп, 241–51, 258–63.

1912

White, 363, 365, 391; Jean Strouse, Morgan: American Financier (New York: Random House, 1999), 245–49, 260–61.

1913

Уолтер Лихт, Индустриализация Америки: The Nineteenth Century (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1995), 146–47, 160–61; Roy, 250–51, 262, 272, 280–81; Susie Pak, Gentlemen Bankers: The World of J. P. Morgan (Cambridge, MA: Harvard University Press 2013), 14–15, 17–18.

1914

Balogh, 314–15.

1915

Стэнли Будер, Pullman: An Experiment in Industrial Order and Community Planning, 1880–1930 (New York: Oxford University Press, 1967), 199–200; Herbert David Croly, Marcus Alonzo Hanna: His Life and Work (New York: Macmillan, 1912), 86–88, 95, 115; David Montgomery, Citizen Worker: The Experience of Workers in the United States with Democracy and the Free Market During the Nineteenth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), 157; R. Hal Williams, Years of Decision: Американская политика в 1890-е годы (Нью-Йорк: Wiley, 1978), 100–101.

1916

Мелвин Г. Холли, Реформа в Детройте: Хейзен С. Пингри и городская политика (Нью-Йорк: Oxford University Press, 1969), 4, 11, 17–21.

1917

Там же, 40–55, 74–94, 101–12.

1918

Там же, 56–62, 68–73.

1919

R. Hal Williams, Realigning America: McKinley, Bryan, and the Remarkable Election of 1896 (Lawrence: University Press of Kansas, 2010), 53–55; Holli, 194–95; H. Wayne Morgan, William McKinley and His America, rev. ed. (Kent, OH: Kent State University Press, 2003), 141–45.

1920

Morgan, 45, 234–37; George H. Mayer, The Republican Party, 1854–1964 (New York: Oxford University Press, 1964), 245–47; Williams, 50–53.

1921

Майкл Э. Макгерр, Упадок популярной политики: The American North, 1865–1928 (New York: Oxford University Press, 1986), 144–45, 181; Williams, 55, 134–40.

1922

Морган, 129–33; Уильямс, 51.

1923

Morgan, 130–34; John Taliaferro, All the Great Prizes: The Life of John Hay from Lincoln to Roosevelt (New York: Simon & Schuster, 2013), 281–82, 298–99.

1924

Там же, 281–82, 298–99.

1925

Morgan, 132–33, 134; William Allen White, The Autobiography of William Allen White, 2nd ed. (Lawrence: University Press of Kansas, 1970, orig. ed. 1946), 102–3.

1926

Morgan, 134–35.

1927

Ричард Дж. Дженсен, Завоевание Среднего Запада: Social and Political Conflict, 1888–1896 (Chicago: University of Chicago Press, 1971), 238–45, 252–53.

1928

Jensen, 244–52.

1929

Там же, 249–55; Morgan, 135–37; Paul Kleppner, Continuity and Change in Electoral Politics, 1893–1928 (Westport, CT: Greenwood Press, 1987), 103.

1930

Williams, 31, 35–36; R. Hal. Williams, Years of Decision: Американская политика в 1890-е гг. (Нью-Йорк: Wiley, 1978), 91.

1931

Williams, Years of Decision, 90–92; Williams, Realigning America, 31, 35–36.

1932

Williams, Realigning America, 41–42; Alyn Brodsky, Grover Cleveland: A Study in Character (New York: St. Martin’s Press, 2000), 322–31; Williams, Years of Decision, 90–93.

1933

Майкл Казин, «Благочестивый герой: жизнь Уильяма Дженнингса Брайана» (Нью-Йорк: Anchor Books, 2007), 39, 41–43.

1934

Оценить влияние депрессии 1893–1897 годов сложно из-за отсутствия систематических показателей безработицы и заработной платы. Она пришлась на период между десятилетними переписями населения, поэтому существуют только данные переписи населения Массачусетса 1895 года. Но поскольку данные по Массачусетсу во многом повторяют данные по другим промышленным штатам в 1890 и 1900 годах, перепись в этом штате может с полным основанием служить косвенным показателем для промышленных штатов. Александр Кейссар, Out of Work: The First Century of Unemployment in Massachusetts (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), 300–303, 307, 312–19.

1935

Карлос Швантес, Coxey’s Army: An American Odyssey (Lincoln: University of Nebraska Press, 1985), 13–14; Holli, 63–69; Richard White, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 422–24; Kleppner, Continuity and Change, 98, 102.

1936

Кейссар, 47, 53–57, 300–301, 307, 314.

1937

Там же, 152, 155–66; Клеппнер, 99.

1938

Клеппнер, 99.

1939

Кейссар, 155–66.

1940

Бенджамин Ф. Александер, Армия Кокси: Popular Protest in the Gilded Age (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2015), 3; Schwantes, 36–37, 40–41.

1941

Александр, 3, 45–46; Швантес, 32, 37.

1942

Александр, 42–43; Уильямс, Годы решений, 88–89.

1943

Александр, 40, 44–50.

1944

Швантес, 25–26, 28, 32, 36–38, 40, 80.

1945

Швантес, 42–43, 72–73; Александр, 40–42.

1946

Schwantes, 44–46, 49–60, 162; W. T. Stead, Chicago To-Day: The Labour War in America (New York: Arno Press & New York Times, 1969, ориг. изд., 1894), 23.

1947

Там же, 60–70, 146.

1948

Там же, 83–165, 195.

1949

Александр, 74–75, 98–106; Швантес, 182–83.

1950

Швантес, 116, 276–77.

1951

Фред А. Шеннон, «Закон об усадьбе и избыток рабочей силы», Американское историческое обозрение 41, нет. 4 (1936): 638–39; Таблица Cf71–78–Vacant lands and disposal of public lands: 1802–2001, в «Исторической статистике Соединенных Штатов, с древнейших времен до наших дней: Millennial Edition», ed. Скотт Зигмунд Гартнер, Сьюзан Б. Картер, Майкл Р. Хейнс, Алан Л. Олмстед, Ричард Сатч и Гэвин Райт (Нью-Йорк: Cambridge University Press, 2006). Хоумстединг не умер: в 1910 году число переселенцев достигнет своего рекордного уровня — почти сто тысяч человек; Timothy J. Hatton and Jeffrey G. Williamson, «What Drove the Mass Migrations from Europe in the Late Nineteenth Century?» in NBER Working Paper Series on Historical Factors in Long Run Growth, ed. Национального бюро экономических исследований (1992).

1952

Donald J. Pisani, Water, Land, and Law in the West (Lawrence: University Press of Kansas, 1996), 92–101; Pisani, From the Family Farm to Agribusiness: The Irrigation Crusade in California and the West, 1850–1931 (Berkeley: University of California Press, 1984), 259–82.

1953

Pisani, From the Family Farm to Agribusiness, 259–82; Michael McCarthy, Hour of Trial: The Conservation Conflict in Colorado and the West, 1891–1907 (Norman: University of Oklahoma Press, 1977), 11–18; Daniel P. Carpenter, The Forging of Bureaucratic Autonomy: Reputations, Networks, and Policy Innovation in Executive Agencies, 1862–1928 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001), 205–7; Samuel P. Hays, Conservation and the Gospel of Efficiency: The Progressive Conservation Movement, 1890–1920 (New York: Atheneum, 1975, ориг. изд. 1959), 9–13.

1954

Jensen, 230–31; Kleppner, Continuity and Change, 25–31.

1955

Уильямс, Годы решений, 93–94.

1956

Эти данные о прибылях и убытках несколько отличаются от тех, что приводит Уильямс, 94. Я использовал цифры, приведенные на сайте истории Палаты представителей США.

1957

Уильямс, Годы решений, 94–95.

1958

Уильям Е. Форбат, «Двусмысленности свободного труда: Труд и закон в позолоченную эпоху», Wisconsin Law Review № 4 (июль 1985 г.): 767–817, особенно 768–69; Brian Balogh, A Government out of Sight: The Mystery of National Authority in Nineteenth-Century America (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), 314–15; Forbath, Law and the Shaping of the American Labor Movement (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1991), 38–40.

1959

Forbath, «The Ambiguities of Free Labor», 800–11, 816–17.

1960

Вальтер Раушенбуш, Христианизация социального порядка (Нью-Йорк: Макмиллан, 1913), 350; Джеймс Т. Клоппенберг, Неопределенная победа: Social Democracy and Progressivism in European and American Thought, 1870–1920 (New York: Oxford University Press, 1986), 279.

1961

Forbath, Law and the Shaping of the American Labor Movement, 37–38.

1962

Forbath, «The Ambiguities of Free Labor», 773–74; R. White, 170, 352, 418.

1963

Уильям Е. Форбат, «Политика, государственное строительство и суды, 1870–1920», в Кембриджской истории права в Америке, под ред. Michael Grossberg and Christopher Tomlins, three vols. (New York: Cambridge University Press, 2008), 645–47; Forbath, «The Ambiguities of Free Labor», 784–85, 791–95.

1964

Ричард Познер, «Правовой формализм, правовой реализм и толкование статутов и конституции», Case Western Reserve Law Review 37, № 2 (1986–87): 180–82; Paul Kens, Justice Stephen Field: Shaping Liberty from the Gold Rush to the Gilded Age (Lawrence: University Press of Kansas, 1997), 166, 246–49; Forbath, «The Ambiguities of Free Labor», 779–82; Hovenkamp, 226–34.

1965

Forbath, «Politics, State Building, and the Courts, 1870–1920», 648–49; Forbath, «The Ambiguities of Free Labor», 793–94; Jeffrey Sklansky, The Soul’s Economy: Market and Selfhood in American Thought, 1820–1920 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), 207, 209–15.

1966

Уильям Форбат, «Политика, государственное строительство и суды, 1870–1920», 648–49; Форбат, «Двусмысленности свободного труда», 793–94; Ховенкамп, 28–32, 80, 137; Склански, Экономика души, 207, 209–15.

1967

Forbath, Law and the Shaping of the American Labor Movement, 75–76; Hovenkamp, 17–18, 171; Forbath, «The Ambiguities of Free Labor», 792–93.

1968

Forbath, «The Ambiguities of Free Labor», 792–94.

1969

Кристофер Г. Тидеман, Неписаная конституция Соединенных Штатов: A Philosophical Inquiry into the Fundamentals of American Constitutional Law (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1890), 15, 44–45, 71–72, 74–76.

1970

Там же, 74–81.

1971

Ховенкамп, 1, 17–19, 171.

1972

Уильям М. Вицек, Затерянный мир классической правовой мысли: Law and Ideology in America, 1886–1937 (New York: Oxford University Press, 1998), 64–112; Forbath, «Politics, State Building, and the Courts, 1870–1920», 667; Forbath, Law and the Shaping of the American Labor Movement, 38–40; Novak, 127–28; R. White, 422–26; Dubofsky, «The Federal Judiciary, Free Labor, and Equal Rights», 162–63; Nick Salvatore, Eugene V. Debs: Citizen and Socialist (Urbana: University of Illinois Press, 1982), 118–19. Свидетельство Сэмюэля Гомперса: John A Garraty, ed. Labor and Capital in the Gilded Age: Testimony Taken by the Senate Committee Upon the Relations between Labor and Capital–1883 (Boston: Little, Brown, 1968), 7–13; Harold C. Livesay, Samuel Gompers and Organized Labor in America, ed. Oscar Handlin (Boston: Little, Brown, 1978), 59–60.

1973

Kathleen Dalton, Theodore Roosevelt: A Strenuous Life (New York: Knopf, 2002), 82–83; Forbath, Law and the Shaping of the American Labor Movement, 39–40.

1974

Forbath, «Politics, State Building, and the Courts, 1870–1920», 649.

1975

Forbath, «The Ambiguities of Free Labor», 795–800.

1976

Ховенкамп, 173.

1977

Там же, 207–14, 231–32; Forbath, «Politics, State Building, and the Courts, 1870–1920», 675–77; Forbath, Law and the Shaping of the American Labor Movement, 69–73.

1978

Balogh, 327–29; Hovenkamp, 176–82, 199–204.

1979

Forbath, «Politics, State Building, and the Courts, 1870–1920», 675–76; Balogh, 318–19; Hovenkamp, 174–75, 199–204.

1980

Forbath, «Politics, State Building, and the Courts, 1870–1920», 659–63; Richard Franklin Bensel, The Political Economy of American Industrialization, 1877–1900 (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 344; Hovenkamp, 146–48, 210, 218–19, 268–95, 327.

1981

Forbath, «Politics, State Building, and the Courts, 1870–1920», 674.

1982

Hovenkamp, 146–48, 207–11, 218–19, 229, 231–32, 280–83, 289–93, 327; Bensel, 341–43.

1983

Forbath, «Politics, State Building, and the Courts, 1870–1920», 665, 669–76; James W. Ely, Railroads and American Law (Lawrence: University Press of Kansas, 2001), 93–95.

1984

Уильям Е. Нельсон, Четырнадцатая поправка: From Political Principle to Judicial Doctrine (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988), 197–98; Hovenkamp, 176–82, 199–204, 293–95.

1985

Мортон Дж. Хорвиц, Трансформация американского права, 1870–1960 гг: The Crisis of Legal Orthodoxy (New York: Oxford University Press, 1992), 19–27; William E. Forbath, «Courting the State», presented at Harvard Faculty Workshop (2010), 3–6; Forbath, «Politics, State Building, and the Courts, 1870–1920», 669–70, 673–74.

1986

Кенс, 243–45; Р. Уайт, 170.

1987

Рут Блох и Наоми Р. Ламоро, «Корпорации и Четырнадцатая поправка», http://economics.yale.edu/sites/default/files/files/Faculty/Lamoreaux/corporations-14th.pdf.

1988

Там же, 11–22, 28.

1989

Horwitz, i25ff., цитаты, 129, 134; Hovenkamp, 231–32.

1990

Об этой борьбе см. Nancy Cohen, The Reconstruction of American Liberalism, 1865–1914 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002), особенно 11off.; Hovenkamp, 174–75, 222–23, 271; Amy Dru Stanley, From Bondage to Contract: Wage Labor, Marriage, and the Market in the Age of Slave Emancipation (Cambridge: Cambridge University Press, 1998), 60–97.

1991

R. Hal Williams, Realigning America: McKinley, Bryan, and the Remarkable Election of 1896 (Lawrence: University Press of Kansas, 2010), 50.

1992

Мори Клейн, Жизнь и легенда Джея Гулда (Балтимор, MD: Johns Hopkins University Press, 1986), 459–61, 473–75.

1993

Klein, 476–80.

1994

Джеймс Макграт Моррис, Пулитцер: A Life in Politics, Print, and Power (New York: Harper, 2010), 269–304.

1995

Уильям С. Макфили, Фредерик Дуглас (Нью-Йорк: Нортон, 1991), 334–58, 360.

1996

Ruth Birgitta Anderson Bordin, Frances Willard: A Biography (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1986), 172–74; Lori D. Ginzberg, Elizabeth Cady Stanton: An American Life (New York: Hill and Wang, 2009), 169–79.

1997

Луиза В. Найт, Гражданин: Jane Addams and the Struggle for Democracy (Chicago: University of Chicago Press, 2005), 240–42.

1998

Ян Р. Тиррелл, Мир женщин/Империя женщин: The Woman’s Christian Temperance Union in International Perspective, 1880–1830 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1991), 243–45; Knight, 240–42.

1999

Эдвард Чалфант, Улучшение мира: A Biography of Henry Adams, His Last Life, 1891–1918 (North Haven, CT: Archon Books, 2001), 60–61; Chalfant, Better in Darkness: A Biography of Henry Adams: Его вторая жизнь, 1862–1891 (Hamden, CT: Archon Books, 1994), 586, 637–41.

2000

Ari Arthur Hoogenboom, Rutherford B. Hayes: Warrior and President (Lawrence: University Press of Kansas, 1995), 493, 525, 531–33; Frederick Hoxie, This Indian Country and the Place They Made (New York: Penguin Press, 2012), 173; John Taliaferro, All the Great Prizes: The Life of John Hay from Lincoln to Roosevelt (New York: Simon & Schuster, 2013), 281.

2001

Эта история замечательно рассказана в книге Martha A. Sandweiss, Passing Strange: A Gilded Age Tale of Love and Deception across the Color Line (New York: Penguin Press, 2009).

2002

Миссис Шуйлер Ван Ренсселаер, «Люди в Нью-Йорке», Century (февраль 1895 г.): 534–48.

2003

Там же.

2004

Там же.

2005

C. С. Денни, «Пост для бродяг», Century (март 1895 г.): 794.

2006

Ник Сальваторе, Юджин В. Дебс: Citizen and Socialist (Urbana: University of Illinois Press, 1982), 147–53.

2007

Там же, 147–60.

2008

W. D. Howells to Walter Page, May 14, 1896, in William Dean Howells, Selected Letters, ed. George Warren Arms (Boston: Twayne, 1979), 4: 127.

2009

Дэвид Монтгомери, «Гражданин-рабочий: Опыт рабочих Соединенных Штатов с демократией и свободным рынком в течение девятнадцатого века» (Кембридж: Cambridge University Press, 1993), 159; W. D. Howells, «Are We a Plutocracy?». North American Review 158, no. 447 (1894).

2010

Хоуэллс, «Являемся ли мы плутократией?». 185–86.

2011

Хоуэллс, «Являемся ли мы плутократией?». 190–91, 193.

2012

Уильям Дин Хоуэллс, «Природа свободы», Форум (декабрь 1895 г.), 403.

2013

Там же, 407.

2014

Кеннет Шуйлер Линн, Уильям Дин Хоуэллс: An American Life (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1971), 131; Howells, «The Nature of Liberty», 402–3.

2015

Хоуэллс, «Кто наши братья?». 933.

2016

Ричард Франклин Бенсел, Политическая экономия американской индустриализации, 1877–1900 (Кембридж: Cambridge University Press, 2000), 408–9, 414–16; Р. Хэл Уильямс, Годы решений: American Politics in the 1890s (New York: John Wiley and Sons, 1978), 83–84; Alyn Brodsky, Grover Cleveland: A Study in Character (New York: St. Martin’s Press, 2000), 357–61, 381–88.

2017

О функционировании золотого стандарта: Bensel, 366–72; Brodsky, 360–61.

2018

Bensel, 416–17; Richard E. Welch, The Presidencies of Grover Cleveland (Lawrence: University Press of Kansas, 1988), 126–27; Brodsky, 362–63.

2019

Bensel, 414–18; Brodsky, 363–65.

2020

Гретхен Риттер описывает различные позиции в книге Goldbugs and Greenbacks, 152–207.

2021

Там же, 185–98.

2022

Там же, 186–87; Charles Postel, The Populist Vision (New York: Oxford University Press, 2007), 153–55.

2023

Риттер, 160–61, 183–85.

2024

Там же, 158–65.

2025

О том, как обсуждение денег стало переплетаться с расовыми вопросами, см. Michael O’Malley, Face Value: The Entwined Histories of Money & Race in America (Chicago: University of Chicago Press, 2012). О культурных ценностях и денежных ценностях см. Walter T. K. Nugent, Money and American Society, 1865–1880 (New York: Free Press, 1968), 33–43, 263–75; Ritter, 124–29, 135–36, 151–58, 162–72.

2026

Nugent, 33–43, 263–75; Ritter, 162–76.

2027

Ritter, 171, 180–84, 191–93; Walter Nugent, The Tolerant Populists: Kansas Populism and Nativism, 2nd ed. (Chicago: University of Chicago Press, 2013), 82–86.

2028

Lawrence Goodwyn, Democratic Promise: The Populist Moment in America (New York: Oxford University Press, 1976), 452–53; William H. Harvey, Coins Financial School (Chicago: Coin Publishing, 1894), цитата, 83.

2029

Кристофер Уильям Ингленд, «Земля и свобода: Henry George, the Single Tax Movement, and the Origins of 20th Century Liberalism» (Ph.D. diss., Georgetown University, 2015), 146; Williams, Years of Decision, 95–96; Daniel Klinghard, The Nationalization of American Political Parties, 1880–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 181–82; Williams, Realigning America, 63, 67, 71–72, 74, 80.

2030

Klinghard, 221–25; H. Wayne Morgan, William McKinley and His America (Kent, OH: Kent State University Press, 2003), 152–59; Williams, Realigning America, 48–49, 159.

2031

Гэри Герстл, Свобода и принуждение: The Paradox of American Government from the Founding to the Present (Princeton. NJ: Princeton University Press, 2015), 165, 168–69; Morgan, 153–56; Williams, Realigning America, 48–50, 55–56.

2032

Williams, Realigning America, 59–61, 139; Herbert David Croly, Marcus Alonzo Hanna: His Life and Work (New York: Macmillan, 1912), 175–89.

2033

Теодор Рузвельт, «Вопросы 1896 года», Century (ноябрь 1895 г.): 68–72; Williams, Years of Decision, 95–96; Williams, Realigning America, 42–43; Bensel, 285.

2034

Роберт Клеппер, «Экономические основы аграрных протестных движений в Соединенных Штатах, 1870–1900», Журнал экономической истории 34, № 1 (1974): 283–85; Klepper, The Economic Bases for Agrarian Protest Movements in the United States, 1870–1900, Dissertations in American Economic History (New York: Arno Press, 1978), 73–74, 82–83; Charles Postel, The Populist Vision (New York: Oxford University Press, 2007), 104, M. Elizabeth Sanders, Roots of Reform: Farmers, Workers, and the American State, 1877–1917 (Chicago: University of Chicago Press, 1999), 101–4.

2035

Роберт Д. Джонстон, Радикальный средний класс: Populist Democracy and the Question of Capitalism in Progressive Era Portland, Oregon (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003), 122–25, 129–30.

2036

Сальваторе, 155–57.

2037

Williams, Realigning America, 59–64.

2038

Croly, 138–39; Williams, Realigning America, 63.

2039

Майкл Казин, Благочестивый герой: жизнь Уильяма Дженнингса Брайана (Нью-Йорк: Anchor Books, 2007), 53; Уильямс, Перестройка Америки, 68–69, 72–76.

2040

Klinghard, 184–85; Kazin, 48–49, 52–53.

2041

Williams, Realigning America, 78–80; Kazin, 56–57.

2042

Уильямс, Перестройка Америки, 83–85; Казин, 59–61; Уильям Дженнингс Брайан, «Речь о золотом кресте», Проект социальной истории Америки/Центр медиа и обучения (Центр выпускников, CUNY) и Центр Роя Розенцвейга по истории и новым медиа (Джордж Мейсон), http://historymatters.gmu.edu/d/5354/.

2043

Williams, Realigning America, 85–90; Kazin, 61–63.

2044

Классическое, хотя и довольно грубое, представление о расколе среди популистов принадлежит Лоуренсу Гудвину. Он противопоставляет «теневое движение», в котором доминировали искатели должностей, культуре «кооперативного движения» истинных аграрных популистов. Goodwyn, 426–36, 461–62; Williams, Realigning America, 110–14.

2045

Williams, Realigning America, 114.

2046

Goodwyn, 458–59, 465–69; Postel, 271–74; Williams, Realigning America, 113–14.

2047

Sanders, 140; Williams, Realigning America, 116–19; Goodwyn, 477–92.

2048

О ее международных усилиях см. Tyrrell, 106–7; Bordin, 221–37.

2049

Кроли, 209–11, 213–18; Казин, 68; Клингхард, 228–29; Уильямс, Перестройка Америки, 129–39.

2050

Williams, Realigning America, 115; Postel, 269.

2051

Брайан, «Речь о золотом кресте».

2052

Williams, Realigning America, 140–41; Morgan, 178–79.

2053

Кроли, 218–22, 224–25; Моррис, Пулитцер, 326–28; Казин, 72.

2054

Williams, Realigning America, 107–9; Nathan Sanderson, «William Jennings Bryan’s Railroad Campaign in 1896», Railroads and the Making of Modern America, http:// railroads.unl.edu/views/item/bryan_speech; Klinghard, 186–87; Jeffrey Ostler, Prairie Populism: The Fate of Agrarian Radicalism in Kansas, Nebraska, and Iowa, 1880–1892 (Lawrence: University Press of Kansas, 1993), 175–76, 178–79.

2055

Williams, Realigning America, 97–99; Peter H. Argersinger, Representation and Inequality in Late Nineteenth-Century America: The Politics of Apportionment (New York: Cambridge University Press, 2015), 195–96; Ostler, 176; Paul Kleppner, Continuity and Change in Electoral Politics, 1893–1928 (Westport, CT: Greenwood Press, 1987), 78–81.

2056

Williams, Realigning America, 134–36, 153; Kazin, 69.

2057

Williams, Realigning America, 142–43.

2058

Там же, 143–45.

2059

W. D. Howells to Aurelia H. Howells, Nov. 1, 1896, in Howells, Selected Letters, 4: 133.

2060

Сандерс, 143–46, 155; Уильямс, Перестройка Америки, 150–51; Казин, 76–78.

2061

Williams, Realigning America, 149–50.

2062

Сандерс, 146–47; Казин, 78–79.

2063

Kazin, 79; я допускаю сохранение антимонопольной реформы и поэтому согласен с Сандерсом, 1.

2064

Клеппнер, 71, 82, 89.

2065

C. Vann Woodward, Tom Watson: Agrarian Rebel (New York: Oxford University Press, 1963), 370–71.

2066

Kleppner, 26, 33, 63–78, 82, 224; Richard J. Jensen, The Winning of the Midwest: Social and Political Conflct, 1888–1896 (Chicago: University of Chicago Press, 1971), 306–8.

2067

Ричард Уайт, Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America (New York: Norton, 2011), 450–52.

2068

Питер Х. Аргерсингер, «Популисты у власти: Государственная политика и законодательное поведение», Журнал междисциплинарной истории 18, № 1 (лето 1987 г.): 81–105; Argersinger, Structure, Process, and Party: Essays in American Political History (Armonk, NY: Sharpe, 1992), 206–8.

2069

Гленда Элизабет Гилмор, Гендер и Джим Кроу: Women and the Politics of White Supremacy in North Carolina, 1896–1920 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1996), 105–13; это аргумент Элизабет Сандерс, 148ff.

2070

Клеппнер, 31–44, 46, 65–67, 81–82, 84, 86.

2071

Сандерс, 152; Казин, 79.

2072

О Клондайке см. Kathryn Morse, The Nature of Gold: Экологическая история золотой лихорадки в Клондайке (Сиэтл: Издательство Вашингтонского университета, 2003).

2073

Таблица Ca9–19 — Валовой внутренний продукт: 1790–2002, таблица Aai–5 — Население, плотность населения и площадь земель: 1790–2000, в Исторической статистике Соединенных Штатов, с древнейших времен до настоящего времени: Millennial Edition, ed. Скотт Зигмунд Гартнер, Сьюзан Б. Картер, Майкл Р. Хейнс, Алан Л. Олмстед, Ричард Сатч и Гэвин Райт (Нью-Йорк: Cambridge University Press, 2006).

2074

Джейн Аддамс, Двадцать лет в Халл-Хаусе (Нью-Йорк: Макмиллан, 1911), 42.

2075

Уильям Джеймс, «Защита прагматизма», Научно-популярный ежемесячник 70 (март 1907 г.): 206.

2076

Джон Дьюи, «Поэзия и философия», Andover Review 16, № 92 (август 1891 г.): 108–10.

2077

Джон П. Диггинс, Обещание прагматизма: Modernism and the Crisis of Knowledge and Authority (Chicago: University of Chicago Press, 1994), 7–8; Dewey, 112, 114.

2078

M. Г. ван Ренсселаер, «Линкольн Сен-Годенса», иллюстрированный журнал Century (ноябрь 1887 г.): 37.

2079

Addams, 42; Richard Wightman Fox, Lincolns Body: A Cultural History (New York: Norton, 2015), 177–78.

2080

Улисс С. Грант, Личные мемуары У.С. Гранта (Нью-Йорк: К. Л. Вебстер, 1886), 2: 489; Дэвид В. Блайт, Раса и воссоединение: The Civil War in American Memory (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2001), 203–8.

2081

Джон Талиаферро, Все великие призы: The Life of John Hay from Lincoln to Roosevelt (New York: Simon & Schuster, 2013), 250–51.

2082

Блайт, 164, 174–78, 189–90, 198–99.

2083

Там же, 164; Уильям Деверелл, «Redemption Falls Short: Soldier and Surgeon in the Post-Civil War Far West», in Civil War Wests: Testing the Limits of the United States, ed. Adam Arenson and Andrew R. Graybill (Oakland: University of California Press, 2015), 139–57; Clarence King, «The Biographers of Lincoln», Century 32 (Oct. 1886): 861–69.

2084

Fox, 177–78; Addams, 32–34.

2085

H. Adams to Lucy Baxter, Oct. 27, 1896, in Henry Adams, The Letters of Henry Adams, ed. J. C. Levenson (Cambridge, MA: Belknap Press, 1982), 4: 435–36.

2086

Аддамс, 27–38.

2087

«Editor’s Study», февраль 1891 г., в Уильям Дин Хоуэллс, Editor’s Study, изд. James W. Simpson (Troy, NY: Whitston, 1983), 298.

2088

Я хочу поблагодарить Дэвида Блайта, который позволил мне прочитать в рукописи некоторые части его готовящейся биографии Фредерика Дугласа. Материал о Дугласе после Гражданской войны во многом обязан его работе. David W. Blight, Frederick Douglass (New York: Simon & Schuster, forthcoming).

2089

«‘Self-Made Men’, An Address Delivered in Carlisle Pennsylvania in March, 1893», in The Frederick Douglass Papers: Series One, Speeches, Debates, and Interviews (New Haven, CT: Yale University Press, 1979), 5: 545–75.

2090

Николас Р. Паррилло, Против мотива прибыли: The Salary Revolution in American Government, 1780–1940 (New Haven, CT: Yale University Press, 2013), 360–62.

2091

Мэри П. Райан, Женщины на публике: Between Banners and Ballots, 1825–1880 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1990), 58–94; Sarah Deutsch, Women and the City: Gender, Space, and Power in Boston, 1870–1940 (New York: Oxford University Press, 2000), 25–114.

2092

W. Д. Хоуэллс, «Современное американское настроение», Harper’s New Monthly Magazine (июль 1897 г.).

2093

Там же.

2094

L. Фрэнк Баум, «Удивительный волшебник страны Оз» (Чикаго и Нью-Йорк: Geo. M. Hill, 1900). Введение, без номера страницы.

2095

Там же, 11–13.

2096

Там же, 20–23; Дэвид Б. Паркер, «Взлет и падение „Волшебника страны Оз“ как „притчи о популизме“», Журнал Ассоциации историков Джорджии, 15 (1994): 49–63. Этот анализ вдохновлен статьей Генри Литтлфилда, но моя интерпретация отличается от его, и я не утверждаю, что Баум задумывал эту историю как притчу о популизме. Паркер ясно показал, какие трудности возникают при подобной интерпретации. Однако я считаю, что она возникла на основе опыта 1890-х годов. Генри М. Литтлфилд, «Волшебник страны Оз: притча о популизме», American Quarterly 16, № 1 (1964): 47–58.

2097

Баум, 44–45.

2098

Там же, 127.

2099

Там же, 260.

2100

Илай Виртшафтер, «Чудесные окна страны Оз», аудио подкаст, Counter Culture: История шопинга 2014, http://backstoryradio.org/shows/counter-culture.

2101

Вудро Вильсон, «Принстон на службе нации», в «Бумагах Вудро Вильсона», изд. Arthur S. Link (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1966), 10; T. J. Jackson Lears, Rebirth of a Nation: The Making of a Modern America, 1877–1920 (New York: Harper, 2009), 312–13.

2102

Вильсон, «Принстон на службе нации».

2103

Это одна из главных тем книги Иэна Р. Тиррелла «Кризис расточительной нации: Empire and Conservation in Theodore Roosevelt’s America» (Chicago: University of Chicago Press, 2015).

Content

Ричард Уайт
РЕСПУБЛИКА, КОТОРУЮ ОН ЗАЩИЩАЕТ
Соединенные Штаты в период Реконструкции и Позолоченного века, 1865–1896

Название книги (примечание составителя FB2 документа)

Благодарности

Введение редактора

Введение

Часть I. Реконструкция нации

Пролог: Пощание с Линкольном

1. На волне войны

I

II

III

IV

2. Радикальная реконструкция

I

II

III

IV

3. Большая реконструкция

I

II

4. Дом

I

II

III

IV

V

5. Позолоченные либералы

I

II

III

IV

V

6. Триумф наемного труда

I

II

III

IV

V

7. Паника

I

II

8. Начало второго столетия

I

II

III

Часть II. Стремление к процветанию

9. Годы насилия

I

II

III

IV

V

10. Партия процветания

I

II

III

11. Люди в движении

I

II

III

12. Либеральная ортодоксия и радикальные взгляды

I

II

III

IV

V

13. Умереть ради прогресса

I

II

III

IV

14. Великое потрясение

I

II

III

15. Реформа

I

II

16. Курс реформ на запад

I

II

III

IV

17. Центр не выдерживает

I

II

III

18. Поэзия фунта стали

I

II

III

Часть III. Кризис наступает

19. Вторая половина

I

II

III

20. Антиутопическая и утопическая Америка

I

II

III

IV

21. Великая депрессия

I

II

III

IV

22. Вещи падают

I

II

III

23. Эпоха заканчивается

I

II

III

IV

Заключение

Иллюстрации

Библиографический очерк

Примечания