Дем Михайлов

Инфер-10

Глава 1

Вонь бессмертия.

Да. Именно оно. Вонь именно этого статуса, этого состояния, столь неестественного для всего живого, обязанного иметь свой лимит бытия — вот чем вдруг завоняло вокруг меня.

Бессмертие.

Именно вонь этого состояния, способного разложить на атомы и аннигилировать любую силу воли, я внезапно ощутил и не сразу опознал, хотя прежде не раз сталкивался с тусклым отблеском этой хрени, поблескивающей в чужих богатых глазах. И эта сладкая подлая вонь бессмертия исходила от моей собственной задницы, отлично смешиваясь с выходящим оттуда же дерьмом, пока я сидел на корточках на краю крыши наполовину затопленной высотки, откуда открывался прекрасный вид на утонувший город и тужился, старательно исторгая из себя переваренные останки вчера пойманной и тогда же жадно сожранной рыбы. И виноват во внезапно окутавшей меня и существующей лишь в моем сознании вони был разрушенный затопленный город.

Просто я узнал этот город. Опознал его очертания.

Пока я сидел на краю крыши и смотрел вниз, удобряя корни опасно склонившейся над бездной пальмы, глаза лениво скользили по некогда урбанистической панораме и в какой-то момент ломанные линии, образованные руинированными зданиями, сложились в привыкшем делать наброски полевых карт мозгу определенным образом, после чего прозвучал отчетливый щелчок и я узнал это место. И даже увидел его таким, каким оно было прежде. Эти улицы, становящиеся темнее и смертоносней, все ближе ко городскому дну; утопающие в маслянистой грязи вперемешку с зеленой слизью фундаменты уставших стоять и держаться зданий; полосуемый нескончаемыми дождями воздух; характерный гнилостно-соленый запах, приносимый шквальными ветрами с умирающего океана, с ненавистью гонящего на берег мусор, дохлую рыбу, забитые черной грязью раковины моллюсков и песок, песок и еще раз песок, что жег руки и вонял мазутом.

Я бывал здесь прежде. Я жил здесь прежде — не постоянно, скорее неожиданными для всех кроме меня наскоками, хаотичными наездами, когда в этом регионе появлялись требующие моего личного присутствия задачи или надо было проверить финансовые дела бара, расположенного в этом городе и как всегда служащим надежным местом встречи и одновременно непроницаемой ширмой для всех моих остальных дел, не терпящих внимания властей. Я был значим в этом городе, а многие мне платили — чтобы крышевал… или не совался в их дела.

Власти… и их внимание…

Да. В те времена, когда Эпоха Заката уже началась, этим городом, пусть почти номинально, но все еще правили выборные власти и они старательно следили за тем, что ни один жирный кусок не прошел мимо их рта. В то время все они с лихорадочной поспешностью пытались заработать как можно больше денег и завести как можно больше полезных связей. А когда этот прибрежный огромный город решил поиграть в самостоятельность и провозгласил независимость от агонизирующей страны, сюда хлынуло столько грязи и денег, что этот пузырь за считанные десятилетия надулся до предела и был готов лопнуть и забрызгать все вокруг, но несколько вовремя сделанных точных проколов помогли стравить напряжение. Всего с десяток неожиданных смертей среди титулованных чинуш, главарей банд и прочих. Это позволило на какое-то время избежать войны группировок, массовой резни на улицах из-за религиозной нетерпимости или национального признака — в общем всего того, чем мы так умело прикрываем желание устранить лишние рты и конкурентов. Затем, спустя еще пару десятилетий или чуть больше, все снова накалилось, на место уничтоженных кровавых отморозков пришли новые, но… было уже слишком поздно. Они опоздали.

Некому стало бунты устраивать. Некого стало резать.

К этому моменту неподалеку уже частично было построено глобальное убежище Формоз, сходу начавшее принимать сотни и тысячи желающих найти в нем укрытие от невзгод ставшего слишком уж неприветливого мира. Этот город, где уровень воды последние сто лет неуклонно поднимался, завоевывая этаж за этажом, быстро пустел, а в воздухе назойливыми крупными мухами жужжал воздушный транспорт Атолла, прямо с крыш забирая очередную партию будущих «низших», что не глядя подписали кабальный контракт, лишающий их самых базовых человеческих прав. И наконец в вымершем городе остались лишь мертвецы и те, кто предпочитал умереть свободным — хотя несчастные ушлепки, всю жизнь прожившие в кабале долгов и под гнетом властей и банд, понятия не имели что такое настоящая свобода. Хотя может они и сумели ощутить ее вкус на короткое время… а потом все же сдохли. А незадолго до всего этого, когда пустеющий город еще как-то жил, я навсегда закрыл двери своего бара, пинком ускорив мешкающего бойца и бросив последний взгляд на барную стойку, где я оставил недопитую бутылку бурбона, фотографию жирного улыбающегося урода в слишком тесном для него деловом костюме и гильзу от крупнокалиберного винтовочного патрона — а его пуля пробила тому уроду башку насквозь, следом прошибив тощее тело и сердце его суки жены и наконец убив их любимого великовозрастного сынулю, выглядящего на тридцатник, но разменявшего уже седьмой десяток. Я убил троих одной пулей — как раз, когда эта гребаная семейка спешно грузила жопы в севший на крышу флаер. Они были испуганы. Очень испуганы. Ведь за несколько минут до этого они открыли в пентхаусе максимально защищенный сейф, чье местоположение было известно лишь им, но вместо коллекционных ювелирных изделий и флешек с компроматом на сильных мира сего, служившим им защитой долгие годы, обнаружили лишь кучу дерьма — примерно такую же, какую я почти закончил класть под благодарную подгоном пальму. Они прекрасно поняли от кого это послание и рванули на посадку… где и сдохли. Их убийством я закрыл свои последние дела, следом закрыв и бар, после чего покинул этот город. Думал, что навсегда, ведь все эти руины должны были пойти под медленный тотальный снос, но прошли столетия и вот я снова здесь. Сижу. Сру. Думаю. Вдыхаю вонь дерьма и бессмертия…

Но я не удивлен. Нет. Это вполне ожидаемо. Что еще может почувствовать грязный гоблин, когда спустя столетия опознает в этих руинах город, где он некогда жил?

Город умер. Некогда величественные здания разрушились, на их обломках поднялись толстенные деревья, пережившие немало штормов, вместо улиц подводные ущелья, цивилизацию пожрала природа, а я вот он, ничуть не изменившийся, сижу на краю и наслаждаюсь видом.

Город мертв — а я жив.

Целый город в труху — а у меня разве что пара новых шрамов появилась, ну еще может хер стал не столь бодрым как в прежние времена.

И стоило это осознать — не про хер и его бодрость, а про пролетевшие столетия — как в голове сразу зашевелились вонючие склизкие мысли истинно бессмертного: так может и торопиться некуда? На кой хер рвать жилы и жопу раз нет и намека на спешку? Все давно уже быльем поросло, можно задержаться и отложить путешествие на недельку или две. Спешить некуда. Лучше завтра, чем сегодня.

Опасные мысли. Непозволительные. Так могут мыслить только те бессмертные, кто уже всего добился, кто ничего уже не желает, кто пожил лет двести и у кого все равно все время мира в запасе. А еще так раньше мыслила приученная к этому богатыми беднота, воспитанная выполнять рабочую норму, но не больше — так чтобы в обрез хватило на жратву, подписку на сериалы о чужой шикарной жизни и плату за квартиру размером с сортир.

Но я ведь не такой?

Неспешно подтерев жопу парой бархатистых древесных листов и швырнув угощение сбежавшимся на запах говна и бессмертия тараканам и жукам, я натянул шорты, обернулся и задумчиво глянул на приютившее меня несколько дней назад здание.

Что это тут у нас? Обложенный в два ряда высокий очаг, накрытый куском отделочного камня, на котором так хорошо жарить рыбу и бананы. На сплетенной из трав веревке покачивается накрытая чистой тряпкой выпотрошенная рыба. А вон там дыра, через которую на верхний этаж ведет накрененная обрушившаяся плита и где начинается коридор, идущий мимо небольшой комнатушки, где я устроил себе вполне удобную кровать. Под кроватью лежит смарт-экран телевизионной панели — я сумел оживить его, подзарядить от починенного солнечного элемента, отыскал в его памяти несколько древних фильмов и последние пару вечеров неплохо так скоротал за их просмотром…

А когда я последний раз тренировался? И я сейчас не про расслабляющее плавание в затопленных комнатах с прохладной водой. Так, когда я там тренировался в последний раз?

Ответ мне не понравился. Совсем не понравился.

— Дерьмо — подытожил я, подтягивая шорты выше — Дерьмо! В дорогу, гоблин! И прямо сука щас!

Но ведь уже далеко за полдень? Может завтра с утра?

— В дорогу, гоблин! — повторил я, уже шагая к комнатушке, где хранились еще кое-какие найденные в путешествии полезные вещи — Остаток дня на веслах, а затем отжимания до блевоты!…

* * *

Труба из нержавеющей стали скрипела при каждом рывке, вниз летели влажные крошки бетона, но все же эта перекладина вполне выдерживала мой вес.

226…

237…

248…

Добив двести пятьдесят подтягиваний за утреннюю тренировку, я спрыгнул на покрытую молодой травой мягкую почву, а затем и улегся, позволив себя некоторое время поваляться. Чуть отдохнув, намочил себя из большой прозрачной лужи, взял кусок серого мыла и намылился с ног до головы, не забыв и про трусы. Дернув лиану, обрушил на себя поток дождевой воды, но смыть всю пену не успел и перешел к следующему «душу». Закончив на этом гигиенические процедуры, я занялся завтраком. Вскрыв стеклянную банку буйволиной тушенки, принюхался и нос едва не отказал от обилия огненных специй, одним своим ароматом вызывающий пожар в желудке и томные мысли о прободной язве. Жадно выжрав всю банку вприкуску с сухой кукурузной лепешкой — от прихваченных с собой продуктов я решил избавляться пока не испортились — и запив это дело холодным вчерашним кофе, я сполоснул посуду, неспешно собрался, погрузился на модифицированный плот и покинул гостеприимную гавань.

Уже вторые сутки я снова путешествовал по массиву прибрежных руин. И далеко не всегда мой путь вел прямо. Часто, даже слишком часто приходилось лавировать и делать огромные крюки, чтобы обойти препятствия, но меня это не особо печалило. А когда я обнаружил ведущую чуть в сторону зону руин широкую протоку, почти сплошь покрытую густым лиственным пологом, то предпочел намеренно уйти с курса. И вскоре обнаружил, что невольно открыл настоящий оазис жизни. Оазис в оазисе. Прохладная и пронизанная свежим ветром и прикрытая от палящего солнца зона тянулась на десятки километров по мертвому затопленному мегаполису, давая защиту и приют сотням приспособившихся к этим уникальным условиям видов. Эволюция продолжалась. Тут было полно пресной воды и различной еды. Ее хватало всем. Жрали травоядные, жрали хищники, поджирали падальщики. Еды хватило и мне, хотя я особо не охотился, а перед долгим заплывом предпочитал слопать банку жирной тушенки. Ее энергии мне хватало почти до вечера, когда я замедлялся и, забросив удочку в воду, начинал осматриваться, выбирая место для ночлега. На ночь я предпочитал подниматься повыше и плот вытаскивал, успев понять, что с приходом ночи с глубины поднимается всякое… крупное… зубастое… голодное… Я этому не удивился. Городская жизнь как она есть, верно?

Эту ночь я провел рядом с тем, что некогда было огромным бассейном на похожей на стилизованный зиккурат крыше дорогущего отеля. Я помнил этот отель и бывал в нем прежде. Сейчас бассейн превратился в животворный источник, в сборник пресной дождевой воды, откуда брали свое начало немало причудливо изогнутых древесных стволов, прикрывших крышу утонувшего отеля густой сенью крон. Я вдоволь наплавался в чистейшей воде, загарпунил три водящиеся в огромном бассейне хищные рыбины, дав травоядным чуть больше шансов и собрал с десяток птичьих яиц, беря только по одному из многочисленных гнезд. Клювастые мамаши яростно и хрипло орали, кидались, но меня не остановили — я брал дань с этого города прежде, продолжу и сейчас. И не надо так громко орать — я всегда знал меру и заставлял других ее знать.

Тот ужин удался. Я обожрался так плотно, что еще долго просто лежал на траве, вслушиваясь в мирный шелест деревьев и стрекотание ночных насекомых. Ночью отлично выспался. А утром пришлось снова бодаться с самим собой и тоненьким мерзким голоском, опять предложившим задержаться на крыше отеля, где так много чистой воды и вкусной рыбы.

А вот хер! Я двинусь дальше!

И двинулся.

Но сначала плотно заправился тушенкой.

Завтрак на крыше самого дорогого отеля в городе — почувствуй себя элитой, гоблин!..

* * *

«Сумрачную» улицу я покидать не спешил, уже поняв, что она идет вдоль невидимого отсюда побережья и в нужную мне сторону — редкие ее изгибы не в счет. В растительной крыше имелись прорехи, откуда падал солнечный свет, и я избегал эти сияющие столпы, предпочитая обходить их далеко стороной и оставаться в прохладной тени, а заодно не попадать в поле зрения небесных глаз.

Меня искали. За мной охотились. Не могли не охотиться. Я это понимал. А даже если это не так и на меня и мою судьбу с радостью положили хер, верить в это и расслабляться я не собирался. Двигаясь вот так неспеша, я в голове — и только в голове — выстраивал будущий маршрут на ближайшие сотни километров, одновременно прикидывая способы их преодоления. Кое-что уже начало вырисовываться, и я как раз с задумчивой скорбью рассматривал сломавшийся очередной шест, когда до меня донесся знакомый тарахтящий звук — так на низких оборотах работает собранный из всякого говна разлаженный движок внутреннего сгорания. На воде трудно понять откуда идет звук, и я решил не играть в угадайку, предпочтя схватиться за одно из свисающих до воды лиан и толчком направить плот в один из темных проломов в стене затопленной высотки.

Попасть внутрь оказалось легко. Плот без малейших трудностей вошел в обрамленный свисающей растительностью проем, нигде не зацепившись, ни на что не наткнувшись. И эта легкость мгновенно насторожила меня, заставила воткнуть шест в дно и навалиться на него всем телом, останавливая продвижение внутрь. Пока плавсредство замедлялось, а трещащий выгнувшийся шест думал что ему делать, оскорбленной сломаться или обиженно выстоять, я заметил несколько старых спилов на матерых мангровых стволах, уловил взглядом свежие срезы на лианах и ветвях, а через секунду едва не поймал тупой холкой рухнувший сверху бетонный блок, размером с жопу бегемота. Упавшая хрень лишь чуток задела гордый нос моего плота, выбив из него щепу и заставив брыкнуть задницей, отчего я едва не совершил полет вместе со своими пожитками. Плот закачало на поднятой волне, в воду с лязгом уходила толстая ржавая цепь и до того, как она натянулась, я уже сидел на стенном выступе, держа в одной руке рюкзак, а в другой ствол, направив его на единственного вроде как зрителя. В голове с щелчками отсчитывались секунды, стоящий на каменном шаре голый придурок ерзал жопой, стремясь убрать причиндалы с линии прицеливания, цепь дрожала в воде, плот пляса на успокаивающейся воде и… ничего больше не происходило. Я продолжал задумчиво молчать и целиться.

— Э-э-э-э-эй! — проблеял голый хреносос — Это же не я!

Я продолжал молча целиться, прислушиваясь к нарастающему звуку разлаженного мотора и смотря как мой плот прибивает к стене подо мной. Ну и оглядывался потихоньку, успев заметить замкнутость стен этого каменного мешка, куда подкрашенный зеленым свет попадал только сверху, с трудом пробиваясь сквозь выросшую на руинах шапку тропической растительности.

— Э-э-э-э-эй! Ты меня понимаешь, амиго? — хриплый голос хренососа попытался стать текуче-медовым, но дрожащая жопа сводила на нет все его потуги — Это не я!

Я молча целился. Звук движка там снаружи заглох.

— Ну ладно… ладно, амиго! Это я! — признался упырок, нервно переступая мокрыми ступнями по склизкой бурой жиже на вершине шара — Я дернул веревку, да. Но мне велел так сделать старый Мумнба Рыбак и не сделай я он бы мне кишку расширил своей навахой — а он уже обещал! Говорит сру я плохо, подкормка никакая, долг отдаю слишком долго… Вот я и дернул веревку ловушки, да! Ведь кто мечтает о навахе в жопе? Да никто, амиго, верно? Ну кроме тех что прежде жили — те говорят всякое творили со своими задницами, пока весь мир в жопе не оказался… Да что же ты молчишь, амиго? О чем думаешь, дружище?! Не молчи!

— Представляю полет твоих яиц — ответил я.

— Мои яйца — не птицы, амиго! Не представляй себе такое! Думай лучше о загорелых молодых сиськах! Я вот думаю! Постоянно думаю! Так в не подтертой жопе свербит меньше! И ты думай о сиськах!

— Ты мне камень на башку скинул — напомнил я — Хочешь мозгами пораскинуть на вон ту мозаику стенную? А потом приложим к ней твои яйца…

— О сиськах, амиго! — голый парень задергался как от удара током, когда я навел прицел ему на лоб и принялся забавно махать башкой от плеча к плечу с такой силой, что вода с его длинных мокрых волос разлетелась во все стороны — Думай о сиськах! И камень я скинул не на тебя!

— А на кого?

— На плот! На плот твой! Специально подгадал! Я же не убийца! Я не такой! Я простой эсклаво! Обычный эсклаво, и я хочу жить!

Выслушав его, я чуть опустил оружие и парень, сначала улыбнувшись облегченно, опять испустил испуганный вопль:

— И жить хочу с яйцами!

— Для раба у тебя слишком много желаний, гоблин — усмехнулся я и, отведя наконец от него оружие, одним шагом оказался на плоту, подхватил шест и толкнул себя в глубь каменного колодца, образованного стенами древнего здания, со сложившимися межэтажными переборками.

— Кто? Гоблин? Кто такой гоблин? — вывернувшись следом за мой так, что массивный ржавый ошейник на его шее едва не сломал ему позвоночник, парень поспешно вцепился мокрыми пальцами в веревочную сеть, зашлепал ступнями по склизкой поверхности своего насеста и все же сумел повернуться и не оказаться повешенным — Что за гоблин? Я не гоблин. Я Имбо! Имбо Сесил!

— Имбецил — кивнул я — Ясно. Какого хрена с тобой происходит, Имбецил?

Там снаружи чихнул, подавился, опять чихнул и простуженно взревел движок, пустив эхо в затопленных руинах.

— Я не Имбецил, я…

Хватило одного моего взгляда и парень подавился продолжением и просто часто закивал, продолжая медленно поворачиваться, пока я вел плот к замеченной у дальней стены колодца чуть наклоненную каменную плиту — уцелевшие остатки этажа. Плита была расчищена от растительности, часть ее была прикрыта навесом из палок и куска мутного от старости пластика, имелся выложенный камнями очаг и запас хвороста.

— Это вещи Мумнбы Рыбака! — предупредил меня Имбецил — Он сказал любому сердце через жопу выжрет, если тронут!

— Любит вкус говна — кивнул я — Ясно.

— И это звук мотора его лодки, амиго! Послушай… не надо злить Мумнбу! Он… он так человек хороший… но убил многих. У него наваха!

— У него наваха — я повторил свой понимающий кивок и шагнул с плота на плиту — А у меня вот нету навахи…

— И винтовка у него тоже есть! Не надо злить Мумнбу, амиго! Просто делай как он скажет — и вы договоритесь.

— Делать как он скажет — это не договор, а выполнение приказов — возразил я, усаживаясь у заросшей листвой дыры в стене, предварительно убедившись, что недавно ее кто-то хорошенько очистил от стволов и лиан, а затем склонил сюда тонкие побеги и замаскировал листвой, тем самым обеспечив себе еще один выход из каменного мешка.

Кем бы ни был этот рыбак Мумнба с навахой — он гоблин осторожный. И с рабами своими обращается тоже осторожно, не давая им шанса проломить себе голову — это я понял, наблюдая за мучениями Имбецила, явно поставленного сюда ради какого-то важного дела, но я пока не мог понять какого именно. Но вообще зрелище впечатляло…

Когда этажи здания обрушились и схлопнулись, превращая все в многослойный сэндвич, сюда прилетело все то, что было под самой крышей. И среди упавшего оказалась и примерно пятиметровая статуя — если судить по видимой части и прикинуть пропорции — юной гимнастки с высоко поднятым над головой гимнастическим мячом. Гимнастка утонула по пояс, прекрасно сохранившееся красивое лицо направлено к мячу, а на шаре, что не столь уж большой, переминается голый тощий коротышка лет так двадцати. Роста в нем чуть больше полутора метров, отчего он кажется пигмеем на фоне пятиметровой гимнастки. «Пигмей» частично сидит на узкой дощечке вроде качелей, чьи веревки уходят в переплетение стволов вверху, туда же тянется цепь от железного ошейника. На лодыжке парня защелкнут еще один железный браслет, обрывком цепи и скобой приделанный ко лбу явно охреневшей от такого поворота событий статуи гимнастки. Вокруг всего этого коконом висят веревки и старая рыбацкая сеть, на которой закреплено до хрена всякой всячины — мешки и мешочки, пластиковые и стеклянные бутылки, невероятно старый фонарь с раскладной панелью солнечной подзарядки — и сверху как раз падает достаточно широкий вертикальный солнечный луч. В общем все неплохо так придумано и организовано. Одного не пойму — для чего все это?

Словно в ответ на мои мысли коротышка вдруг вздрогнул всем телом, натужно всхлипнул и… изверг из задницы бодрый фырк жидкого дерьма, оросившего его ноги и плюхнувшегося на каменный шар под ногами, откуда все начало капать на по-прежнему максимально одухотворенный и одновременно охеревший лик гимнастки.

— Как же сука интересно — изрек я, глядя на стекающие потеки бурого дерьма — Раньше на памятники голуби срали… а ты голубя не очень похож, Имбел…

— Я не голубь, амиго! Ох-х-х… Но я птица в неволе! Но я сам виноват… О-х-х… Я сам влип в это дерьмо — произнося это, он продолжал тужиться и выплескивать из себя жидкие экскременты — Если выдержу еще пару лун и не высру все кишки, то верну себе свободу — рыбак Мумнба мужик справедливый!

— Нахрена ты срешь на гимнастку, Имбо? — спросил я.

— Да это вынужденно! Я каждый день перед ней извиняюсь! Сам подумай, амиго — она жила раньше, тренировалась, рекорды ставила… а теперь на нее срет неудачник Имбо Сесил… тут есть над чем задуматься! Вот ты задумался? О чем думаешь, амиго?

— О полете твоих обосранных яиц…

— О сиськах! Думай о загорелых сиськах, амиго!

— Чем ты занят, Имбо?

— Отрабатываю долги. Сейчас вот работаю прикормкой на Мумнбу.

— И кого ты кормишь дерьмом?

— Не дерьмом, амиго! Ампленто! Что ты! Я кормлю живущую там внизу рыбу и кормлю семенами ягод красной хмагги.

— И причем тут твоя жопа?

— Так семена проходят через нее! Я жру ягоды, жру горстями, меня проносит до кровавого говна… и обработанные моими кишками семена падают в воду… стекая по щечкам гимнастки… а ведь у нее красивая фигурка была, да? А как тебя зовут, амиго? Я Имбо! Имос Сесил! Верный срущий раб рыбака Мумнбы и вроде как его лодка уже входит в дом…

Об этом живая рыбная подкормка могла и не предупреждать — звук лодочного мотора оборвался у самого проема и из светлого размытого пятна показался округлый нос достаточно широкой лодки. За секунду до этого послышался хриплый властный окрик:

— Я это! Смотри не урони, бобоччи! А то башку раскрою!

— Бьенбенидо, сеньор Мумнба! — воскликнул Сесил, шлепая ногами по заляпанному дерьмом шару гимнастки — У нас гости! Один человек! Вооруженный! Там сзади у навеса сидит!

Сдавший меня хитрожопый ушлепок еще и улыбнуться мне умудрился при этом, словно давая понять, что ничего личного мол, усердно выполняю работу.

Лодка дернула носом вправо, с треском ударила просмоленным бортом о стену, заскребла, пока сидящий в центре широкоплечий пузатый мужик шарил у себя между ног, испуская яростные проклятья на испанском. Когда он уже в третий раз помянул всех распутных шлюх мира и собственную тупость, я дождался крохотной паузы, с характерным щелчком взвел курок и, в повисшей мертвой тишине успокоил сеньора Мумнбу:

— Да не потерял ты винтовку. Она у тебя за спиной.

Тот с размаху хлопнул себя по плечу, нащупал старый брезентовый ремень и… замер, осознав, что я целюсь ему точно промеж черных обвислых сисек, лежащих на обширном лоснящемся пузе. Дождавшись, когда тишина станет настолько звонкой, что капающий с гимнастки понос Сесила начнет звучать о успокоившуюся воду как удары литавр, я спросил у прикованного раба там наверху:

— Так это его ты предложил мне убить, да, Имбо? Как ты там говорил? Давай убьем жирного урода, скормим тушу рыбам и заберем его лодку?

— Я-я-я?! — в пронзительном птичьем вскрике было переплетено немало эмоций: изумление, ужас, непонимание и одновременно что-то слегка безумное и радостное — Я?! Я не говорил! Не говорил! Клянусь! Не говорил такого!

— Как не говорил? — удивился я — Сам же орал — тебе свободу, а мне винтовку. Лодку продадим, бабло пополам…

— Я не говорил! Я честный эсклаво! Сеньор! Не верьте ему! Я честно отрабатываю! Честно сру так часто как могу! Ягоды уже прожгли мне желудок и кишки, но я продолжаю! Я продолжаю!

Рыбак вяло отмахнулся, открыл рот и хрипло велел:

— Уймись, бобоччи. Чужак шутит. И он не собирается никого убивать.

— С чего ты так решил? — мирно поинтересовался я, продолжая держать его на прицеле.

— Хотел бы убить — уже убил бы — резонно заметил рыбак и, опустив в воду блеснувшее светлым металлом короткое весло, направил лодку ко мне — Ты пришел с миром. Но ты убийца.

— А ты не слишком умный для простого рыбака и рабовладельца?

— Я уже давно на воде — ответил Мумнба, и его лодка с шелестом встала рядом с моим косовато запаркованным плотом — Навидался всяких. Я стрелял. В меня стреляли. И я не рабовладелец, амиго. Не называй меня так.

— А он тогда кто? Не раб? — я ткнул стволом в замолчавшего Имбо и тот снова заплясал на склизком каменном шаре, но заплясал без слов, хотя и с кривой улыбкой на потном лице.

— Он? — глянув наверх, рыбак с трудом поднялся, буквально выдернув свою тушу из лодки как пробку из бутылки, издав при этом чавкающий звук, а следом пернув так громко и протяжно, что по воде рябь пошла — Он раб. Верно. Но не мой. Он гнил в позорной яме, где гадил под себя и жрал тараканов со стен, а ночью тараканы жрали его и таких как он. Я вытащил его оттуда по старой памяти, дал работу, и он продолжает срать под себя, но уже за деньги. Выплатит долг — отпущу.

Выговаривая свой одышливый спич, он успел рухнуть на возвышение рядом с очагом, снять и приставить к стене винтовку, с силой ударить несколько раз по каждый раз отзывающийся чавкающим хрустом правому колену, после чего, дотянувшись до ближайшей бутылки, зубами выдернул пробку и протянул булькающую емкость мне. Принюхавшись, я поморщился от запаха сивухи, глянул коротко на рыбака — не редки случаи, когда держишь отравленную бутылку для нежеланного или богатого гостя — и сделал большой глоток. Пойло обожгло глотку и разом открыло вообще все поры на коже, вызвав обильную испарину.

— Хороший — оценил я, возвращая бутылку.

С шара гимнастки сверху донеслось горестное чмоканье, но танцор не проронил ни слова, как-то растеряв свою недавнюю болтливость и вообще потеряв обреченную бодрость духа.

— Горлодер отменный — согласно кивнул рыбак, в свою очередь прикладывая бутылку к губам.

Забулькало, самогона убавилось на четверть, при этом на горле пьющего не дернулось вообще ничего — он даже не глотал, а просто вливал сразу в желудок. Утерев губы, он поставил бутылку, между нами, положил там же покрытый пятнами тряпичный сверток, вытащенный откуда-то из-за лиан на стене и… в его жирных и с виду неуклюжих пальцах сверкнуло отточенное лезвие навахи. Я едва успел заметить, как он достал нож и разложил его. Через мгновение рыбак с плохо произносимым именем уже нарезал на куски сочащуюся жиром зубастую рыбу.

Посмотрев на лежащую, между нами, рыбу, я оглядел чужое обиталище, не слишком похожее на место постоянного обитания, оценил непроницаемое выражение лица рыбака и… тихо рассмеялся.

— Горлодер хороший — понимающе кивнул толстяк — Выпей еще. И не переживай — за душой ничего не таю. Я не такой как эта живая подкормка для рыбы, потерявшая собственную семью, предавшая друзей и проигравшая в кости все, что имела в этой жизни. А ведь раньше он был главным, а я работал на него… Наследник старого рода… просравший все, что только можно… и наконец потерявший свободу.

— Самогон реально хороший — фыркнул я, подхватывая бутылку — Но развеселило меня не это.

— Что же тебя так насмешило, чужак?

— Собственная тупость — ответил я, но только после второго большого глотка, опять обжегшего горло — Как давно ты заметил меня, Мумнба?

— Я вошел на лодке внутрь, ты наставил ствол…

— Без вранья — усмехнулся я, намеренно медленно оглядев прикрытую листвой дыру в стене — Давай без брехни, хомбре. Как давно ты меня засек?

— Ну… — он задумчиво пожал огромными оплывшими плечами, что больше подошли бы дэву — Пару часов назад я проверял на мелководье донные ловушки в тени завалившейся набок высотки, где вода всегда прохладней и увидел, как ты шел мимо на плоту.

— Два часа назад — повторил я — И как далеко я прошел от тебя?

— Ну… — закатив глаза, он что-то прикидывал, а в это время его пальцы, орудующие сами по себе, ловко завершали нарезание жирной рыбины — Не так далеко. Но и не близко. Хорошим броском гарпуна дотянуться можно было бы. Но я бы не стал. К чему?

— На расстоянии хорошего броска гарпуна — повторил я, приваливаясь плечом к спине — Охренеть… и я тебя не засек, хомбре.

— Ты о чем-то вроде как думал, амиго — он снова пожал плечами и щелкнувшая наваха легла у его огромной ляжки, а в пальцах другой руки появился еще один сверток, откуда вывалилась стопка темных тонких лепешек — Я решил тебе не мешать.

— Охренеть… — протянул я, глядя на жирную громаду, занимающуюся угощением — Мерде… да я совсем расслабился… или слишком поторопился с выуживанием из башки лишней начинки…

— Как-как? — переспросил без особого интереса толстяк и тут же переключился, щурясь и разглядывая мутную банку с сомнительным содержимым — Острое любишь?

— А я? — донеслось из-под потолка.

— Жри ягоды, коммемьерда! — без особой злости буркнул рыбак и голый раб замолчал, явно не желая испытывать судьбу.

— Острое люблю — кивнул я — Получается ты пропустил меня… а потом двинулся следом?

— Будь ты ближе — окликнул бы негромко. А орать не захотел — там у высотки водится всякое… сам понимаешь.

— Ага. Понимаю. Но потом ты пошел следом за мной?

— Не нарочно. Просто ты шел тенистой протокой — а у меня там полно ловушек, а кое-где и сети поставлены. Тут мои угодья, амиго. Рыбачу, охочусь, собираю плоды и коренья. Плачу исправно две десятины и горя не знаю.

— Ты пошел за мной, и я тебя не заметил…

— Я умею ходить тихо. И по воде, и по руинам. Потом замешкался там с зацепившейся сетью ненадолго и потерял тебя из виду. Запустил мотор… чуть срезал противоточной боковой протокой, чтобы проверить как там зреют мои дыни и снова увидел тебя…

— Как я входил в этот проем — подытожил я, глядя на вход и хватая бутылку — Ты снова заглушил движок и… вылез из лодки, верно, рыбак?

— Вылез — подтвердил Мумнба — Не люблю этого в последнее время — колено подводит все чаще. Но пришлось.

— Ты добрался до этого здания и проверил что тут происходит внутри через одно из своих скрытых отверстий… так?

— Все так. Ты все же заметил меня, амиго?

— В этом вся жопная горечь ситуации, рыбак — на этот раз я сделал максимально большой глоток, внимательно рассматривая Мумнбу — Не заметил я тебя. Вообще ни разу. Ни на большой воде, ни в боковой протоке, ни у здания. Я как конченый дебил радостно вслушивался то в тишину, то в шум твоего разлаженного движка, слушал бред танцующего на шаре голого дристуна и радовался своей проницательности. Охренеть… ты мог пристрелить меня в любой момент.

— Зачем бы мне такое делать?

— А зачем изображал панику, когда я наставил на тебя ствол? Винтовку типа нащупывал…

— Почему не порадовать хорошего человека небольшим представлением? Люди любят чувствовать себя значимыми — он растянул жирные губы в улыбке.

— И заодно проверить как поведет себя закованный раб?

— Сегодня он повел себя правильно и скостил себе пару недель срока — кивнул Мумнба — Угощайся рыбой, чужак. Вкусная. И как твое имя?

Смерив его долгим взглядом, я медленно кивнул и улыбнулся в ответ:

— Оди. Мое имя Оди. А ты не побоялся, что я тебя пристрелю? Тупо ради того, чтобы забрать лодку и винтовку.

— Я послушал тебя, стоя там на стене снаружи. Как ты говорил с Имбо. Увидел, как ты сел у моего навеса… но не тронул ничего. И стало ясно, что просто так ты стрелять не станешь.

— Хм… А ты… ты ведь непростой рыбак, да?

— Я рыбак. Уже давно.

— Ясно… Скажи, Мумнба, не хочешь отправиться со мной? Ты гоблин явно непростой…

— И я давно уже не ходок — ответил он, посыпая куски рыбы перцем из банки — Давай поедим, Оди. Выпьем. Поговорим. Судя по твоему телу… ты тоже не из простых рыбаков. Столько следов от заживших ран я еще никогда не видел ни на одном человеке… а я повидал немало хороших бойцов, прошедших через немало побоищ. А еще…

— А еще?

— А еще твое тело выглядит так, словно его пытались нарубить на мелкие ломтики… — он ткнул пальцем в нарезанную рыбу — Примерно вот так.

— Пытались — кивнул я, беря первый истекающий жиром кусок рыбы.

— Не знаю насчет ног, но с руками у них вроде бы получилось… ты ведь не терял рук, Оди?

— Терял — промычал я, мысленно давая себе приказ больше не таскать на себе рваных маек и не светить голым торсом.

У меня действительно слишком много характерных ранений. И только сейчас до меня доперло, что эта нательная «карта» является одним из лучших вариантов поиска меня в любых руинах. Те же шрамы в районе плечевых суставов уже указывают прямиком на меня — у здешних аборигенов, рожденных в затопленных руинах и на ближайшем берегу, таких ран попросту не может быть. Здесь если потерял конечность, то это навсегда — новую никто не пришьет. Здесь вообще все крайне хреново обстоит с хирургией. И об этом мне уже рассказала жирная туша сидящего напротив рыбака. С точно таким же интересом как у него, я «читал» хронику его жизни по его же коже. Вон то на ребрах очень давний след от мачете, причем ребра переломало, зажили они хреново и неправильно, а плоть сшивал кто-то слепой и крайне неумелый. В левом плече две оплывшие от времени отметины пулевых попаданий. Кожа на голове слева серьезно обгорела, от уха мало что осталось. В правом бедре еще следы от пуль. На животе несколько залеченных ран от ножевых ударов, причем ударов умелых, пытались вскрыть требуху и получись такое — рыбак бы здесь сейчас не сидел. Его руки исполосованы полностью, есть и следы чьи-то немаленьких клыков, но там и свежих отметин хватает, напоминающих, что рыбалка в этих вода дело опасное.

Да… напротив меня сидел примерно шестидесятилетний боец, ветеран, что давно утратил физическую форму, но сохранил умения и правильно реагирующие на все странное мозги. Да я расслабился, но он сумел воспользоваться этим на все сто. Где-то в затылке у меня задрожала тонкая струна, что всегда оживала, когда среди серого податливого месива я натыкался на что-то твердое. Рыбак с труднопроизносимым именем был находкой… но я уже понял, что уговорить его не удастся и… отведя взгляд, предпочел заняться жадным пожиранием рыбы. Какой смысл впустую сотрясать воздух?

И рыбак понял мои телодвижения правильно. Удовлетворенно кивнув, он, медленно жуя, некоторое время о чем-то думал, потом неспешно утер жирные губы ладонью и ею же ткнул вверх, указав на ляжки прикованного раба.

— Забирай его, если тебе нужен кто-то на весла. Да и с шестом он работает неплохо. Выносливый. Живучий. Трусливый. Продам недорого.

— Так себе ты его хвалишь — усмехнулся я.

— Этот тощий каброн и одного доброго слова не стоит. Плывущий по течению кусок дерьма. Но в этот раз течение идет в нужную тебе сторону — тебе ведь все равно не миновать Церрадуры. Там сдашь его ближайшему вихиляру и избавишься от вони этого бастардо.

— Почему это мне не миновать Церрадуры?

— А зачем обходить её стороной, амиго? Там лучший рынок, там сочащиеся похотью дома блуда, неплохие кантины и… там всегда нуждаются в убийцах вроде тебя.

— Вот теперь ты хвалишь по-настоящему — улыбаться я не стал, чтобы не растерять заполнивший рот рыбий жир — Раньше ты жил там?

— Давно.

— Служил кому-то богатому?

— Давно. Он умер.

— Убили?

— Я был его телохранителем. А я жив.

Правильно поняв намек, я пожал плечами:

— А может ты проспал покушение, а потом просто свалил подальше в руины…

— Я не проспал. Я вообще в те времена спал очень мало. Дон Матео умер в собственной постели. От старости. Когда он подобрал меня десятилетнего сироту на улицах Церры, ему было сорок с небольшим. Я служил ему больше тридцати лет. А когда он умер в своей постели, я… ушел.

— Вышел в отставку?

— Просто ушел. Так я решил. Как решил — так и сделал — проворчал рыбак, посыпая расположенные со совей стороны куски рыбы дополнительной порцией перца.

— У дона Матео не осталось наследников?

— Два старших сына встали во главе.

— И им ты служить не захотел? Верный пес служит лишь одному хозяину?

— Я ушел — повторил рыбак — Так я решил.

— Ясно — кивнул я — Выбрал вольную жизнь… но исправно платишь две десятины…

— Все платят. Таковы порядки.

— Рабов выкупаешь…

— Нет — глянув на внимательно слушающего Сесила, жирдяй покачал головой — Обычно не выкупаю. Но кое-кто из старых друзей попросил меня это сделать. Попросил проучить его. Попросил выкупить этого камрона, приковать его ко лбу старой статуи и заставить жрать лишь ягоды, срать себе под ноги и сидеть голой жопой на занозистой доске. На самом деле так рыбу уже давно никто не приманивает и не прикармливает. Мы же не дикари. У нас и школы есть. И храмы…

— И снова запахло вонью истлевшего трупа былой цивилизации — тихо рассмеялся я — И снова на те же грабли. Школы, храмы, потом университеты, академии… мысли о высшем и чистом… вы уже начали одаривать трущобную бедноту средствами контрацепции и идеями о вреде насилия?

— Что?

— Да так… Расскажи мне о Церре, старый солдат.

Хлебнув горлодера, рыбак со свистом втянул воздух, с шумом выдохнул и кивнул, отправляя в рот красный от перца кусок копченой рыбьей плоти:

— Расскажу. Проклятье… слишком мало перца… глотку жжет, но едва-едва… Так вот…

— Погоди! — остановил я его коротким жестом — Расскажи, да, но…

— Но?

— Но расскажи так, словно тебя блевать от этой Церры и всех тех ублюдков, кто правит этим местом.

— О… тогда и напрягаться не придется — Мумнба затрясся в кашляющем смехе — Ох мерде… хорошо, амиго. Я расскажу тебе о Церре… Нынешняя Церра… уже не та, что прежде. Я расскажу… и ты будешь весело смеяться…

— Я? Весело смеяться? — переспросил я.

— Ты — подтвердил рыбак — Ты будешь хохотать, амиго! Слушай же…

Многовековые руины некогда утонувшего, а затем покинутого большинством древнего города никогда не пустовали. Здесь всегда теплилась жизнь. Веками здесь существовали крохотные общины, что то разрастались в благоприятные сытые времена, то почти вымирали, ужимаясь до двух-трех семей и балансировали на грани выживания. Болезни, голод, междоусобица, приход из океана голодных тварей, рейдерские набеги с берега и опять же с океана — опасностей хватало всегда. Но чтобы не происходило вокруг мелкие разобщенные общины упорно цеплялись за древние руины, прятались в известных лишь им щелях, а если загоняли в угол — давали ожесточенный отпор, прорывались с боем и снова прятались от тех, кто хотел их уничтожения. И так шло год за годом, поколение за поколением. Жизнь пульсировала здесь в терминальной стадии, в постоянной предагонии, дети, еще толком ничему не научившись, уже брались за оружие… и вскоре погибали.

В те времена не было никакой Церры. Не было никакого города. Было лишь постоянное выживание и через это испытание прошло лишь четыре из старых общин, ныне ставших могучими родами — одному из таких и служил больше тридцати лет жирный рыбак, похоронивший старого дона и ушедший прочь. Да. Прежние общины, заматерев в постоянной борьбе за жизнь, превратились в хозяев древнего города и уже никто не смеет посягать на их территорию — ни с океана, ни с берега. Наоборот — теперь отряды Церры порой уходят на берег или на моторных баржах к далеким островам, где с помощью оружия вразумляют тех, кто посмел скалить клыки в слюнявой угрозе.

— На кой хрен мне все это дерьмо? — перебил я мерный рассказ рыбака — Мне посрать на все величие Церры! Скажи оружие там купить можно на вашем рынке? Лодку нормальную с неубитым мотором? И откуда ты вообще знаешь историю руин и общин, Мумнба? Ты был обычным хранителем морщинистой туши, а сейчас ловишь омаров и рыбу…

— Школы — ответил рыбак — Правящие роды открыли в Церре бесплатные школы, где учат читать, писать, знать историю и владеть холодным и огнестрельным оружием, амиго. И я годами был рядом со старым хозяином. Внимательно слушал, запоминал и всегда молчал.

— А сейчас тебя прорвало, и ты решил излить это все на меня? Мне не интересна история твоей родины, рыбак. Потому что она такая же как везде. Один и тот же гребаный и чаще всего выдуманный шаблон, используемый пропагандой в каждом уголке мира. Один и тот же рассказ о том, как всеми унижаемое и побиваемое несчастное племя добрых улыбчивых аборигенов с трудом цеплялось за жизнь, никому не причиняя зла, как оно, превозмогая, терпя незаслуженные обиды, за века набралось сил, дало отпор всем недругам и стало жить поживать, не забывая всем напоминать о своей избранности и попутно делая грабительские набеги, оправдывая их былыми обидами. И…

— Нет! — он аж привстал, напряг лицевые мышцы и на мгновение из жирного обвислого месива, свисающего с его черепа, вылезло жесткое рельефное лицо злого гоблина — Церра не такая! Другая!

— Кто бы сомневался — фыркнул я, забирая еще кусок рыбы до того, как он накроет разложенную еду очередным облаком сыплющегося из банки перца — Церра другая…

— Ты слушай!

— Ага… давай…

Воняющий жиром, гниющим желудком и незалеченными зубами рыбак продолжил с того же места, где я его прервал и еще минут десять взахлеб рассказывал о том, как строился город, как обживались покинутые здания, как откачивалась соленая вода и как создавались питьевые запасы, пополняемые в сезоны дождей, чтобы потом за символичную плату делиться ею со всеми жителями. Как стоящие во главе могущественных родов боссы мудро правили, регулярно собираясь, находя единственное верное и устраивающее всех решение. Единство Церры достигло высшей точки… а затем все началось рушиться. Когда старые доны начали умирать в силу естественных причин, их наследники не смогли сохранить уважительных отношений друг с другом. Последние двадцать лет междоусобица только нарастала, произошло несколько кровавых внутренних конфликтов… а два с небольшим года назад все разногласия разом прекратились.

Причина?

Угроза с севера.

Страшная угроза. Белый демон севера начал расширять свои территории, подминая под себя племя за племенем, забирая землю кусок за куском. Он уже потребовал от Церры дань… и разумеется получил гордый отказ. Он не получит ни песо. Церра всегда была готова к обороне — готова она и сейчас. Общая угроза сплотила древние роды, пальцы сжались в стальной кулак и…

Жирный рыбак сипло всхрапнул и удивленно застыл, смотря, как я корчусь в беззвучном хохоте. По его подбородку стекала подкрашенная перцем ораторская слюна, в заплывших глазках застыло смешанное с обидой недоумение, пальцы правой руки нервно подрагивали рядом со сложенной навахой. Мне было плевать — я хохотал и остановился только через пару минут. Покачав головой, я заглянул в глаза рыбака:

— Ну давай… расскажи мне о том какое неуважение я проявил к тебе, хотя ты пригласил меня разделить трапезу и все такое. Расскажи, насколько сильно я наплевал тебе в душу, старый рыбак.

— Я… послушай, амиго… тебе не стоит…

— Но ты не соврал, да — я действительно весело хохотал. Хотя, как я понял, ты надеялся, что я заливисто посмеюсь над твоим рассказом о том, как угроза с севера заставила молодых донов прекратить сраться из-за херни и снова начать дружить против общего врага, грозящего им — кто бы сука мог подумать! — потерей звездного статуса в вашем сраном тухлом муравейнике Церра…

— Эй! Не надо так!

— Но я смеялся не над ними, а над тобой, Мумнба — сказал я, тянясь за бутылкой и чуть ли не силой вытягивая ее из его пальцев левой руки — Я смеялся над тобой, над твоими тайными обидами и тайными надеждами.

— Надеждами? Я ушел! Я рыбак! Мерде! Почему же перец такой слабый? Даже глотку уже не щекочет…

— Тебе — не щекочет — кивнул я — Наконец-то я понял… Твою мать… как же сильно я в тебе ошибся, жирный Мумнба. Охереть как сильно… я посчитал тебя за злобного умелого рационального гоблина себе на уме… но ты… ты не такой. — подавшись вперед, я снова заглянул в его глазки и спросил — Хочешь я расскажу тебе настоящую историю Церры… и твою тоже.

— Ты? Ты чужак! Что ты знаешь о моей родине!

— Вот и поперли первые обиды — рассмеялся я — Как предсказуемо. Ты продолжаешь меня веселить. Так да или нет? Решай, Мумнба. Я могу и помолчать.

Некоторое время он сверлил меня сердитым взглядом и наконец, утробно фыркнув, нащупал еще одну бутылку за спиной, откупорил, сделал пару огромных глотков самогона и кивнул:

— Давай! Расскажи! А я послушаю! А потом скажу, насколько ты неправ.

— Посмотрим — усмехнулся я — И вот тебе история Церры смешанная с тобой. Вы все тут были горсткой океанских племен, выживающих на руинах. И хер бы вы выжили за эти столетия, несмотря на свою воспетую стойкость. Хер там! Триста лет назад тут не росло ничего и не могло расти — планета была на грани. Поэтому вы и дрались друг с другом за каждую подгнившую рыбью жопу. И вас истребляли много раз считай под корень — но приходила свежая кровь с берега и океана. Какие-нибудь беглецы, захваченные в рейдах рабы — такое происходит постоянно. Это же помогло жителям руин не превратится в детей инцеста, несущих в себе букет генетических отклонений. Но главное, что помогло вам выжить — природа! Вернувшаяся и возродившаяся природа мать вашу! — я ткнул пальцем в стену и он угодил в поддавшуюся под нажимом толстую здоровую лиану, усыпанную множеством пахучих желтоватых ягод — За прошедшие века природа вернулась сюда, вырастила здоровые деревья, кустарники и травы. На дне возродились кораллы и водоросли, начала плодиться рыба. Еды стало в разы больше и здесь, и там на берегу. В результате бандитские рейды чисто жратвы ради потеряли смысл и прекратились. Снизилось количество смертей и крохотные племена, обитатели руин, начали весело плодиться, быстро увеличиваясь в числе. А когда вас стало гораздо больше — появилась и смелость. Вместе с торговыми операциями и глубокими исследованиями руин у вас появилось огнестрельное оружие, что сделало вас опасными и заставило с вами считаться. Так Церра окончательно перестала быть кормовой базой для всех окрестных лоботрясов — и они тут же прибежали выразить свое почтение. Больше торговли — больше бабла, оружия и власти. Так общины стали теми самими могущественными древними родами, а их вожди превратились в мудрых донов, решивших, что надо сохранить единство ради общего выживания. Шли годы. Десятилетия. И где-то в это время родился ты, Мумнба — никому нахер не нужный детеныш руин. Скорей всего ты был сиротой. Злым, хотящим жить, вороватым сиротой. Тебя приметил старый дон, забрал к себе, прикормил, защитил, вырастил как личного сторожевого пса и судя по твоей изрезанной шкуре старого волкодава свой долг ты выполнял свято — и выполнил полностью, ведь хозяин не погиб, а умер от старости.

И умер не только он — скорей всего целое поколение руководителей ушло на покой примерно в одно и то же время, а те, кто явился на их место… у них было свое окружение, своя свита, своя защита и… и такие как ты им стали просто не нужны.

Не думаю, что тебя прогнали — ты все же годы охранял босса. Но личным телохранителем ты быть перестал. Может тебя назначили садовником, может велели приглядывать за прудом с золотыми рыбками или отправили на оплачиваемый покой… но тебя это оскорбило, и ты хлопнул дверью. Ты гордо ушел и стал рыбаком. Причем ушел ты далеко — аж до самой края вашей крохотной страны, что вся уместилась в границах утонувшего мегаполиса. И, кстати, так далеко ты ушел не просто так — ты остался верным сторожевым псом своей страны и теперь ловишь рыбу у ее границы, вовремя замечая всех чужаков. Одиночек вроде меня ты пропускаешь, а вот иди здесь на лодках вооруженный чужой отряд, ты бы им не показался. Скорей всего где-то на крышах нескольких высоток поблизости уже высятся кучи хвороста, а рядом бутылки с самогоном. Плесни, пусти искру — и вспыхнет пламя. Брось туда ворох свежих лиан и к небу поднимется тревожный столб дыма. Да ты рыбак, но ты по-прежнему любишь свою страну и по-прежнему служишь ей, хотя тебя и отправили на покой, а затем попросту забыли. Мне продолжать, старый рыбак? Или я вру?

Шевельнувшись, он беззвучно пошевелил ртом и наконец выдавил сиплое:

— Продолжай…

Я пожал плечами и издевательски улыбнулся:

— Как скажешь. Но дальше история уже больше о тебе…

— Продолжай!

— Ага… Так вот, Мумнба… знаешь почему ты не чувствуешь вкус рыбы и почему жгучий перец едва щекочет тебе глотку?

— Почему?

— Потому что ты сыт — ответил я и с удовольствием отправил в рот еще один ломтик жирной рыбы — Ты зажрался. Ты умелый рыбак, умелый добытчик и вообще мужик ты по жизни умелый, а значит жратвы у тебя слишком много. Все не продашь. Хотя ты продаешь и денег у тебя тоже дохрена — в этом я уверен. И винтовка у тебя есть получше этой и пистолет с запасом патронов найдется у тебя в тайнике. Но при этом я уверен, что Церру ты покидал налегке — может только с лодкой да и ту купил на собственные сбережения, не попросив у покинутого тобой рода ничего. Хотя вон та наваха выглядит старой…

— Личный подарок дона Матео…

— Уверен, что ею ты перерезал глотки многим его недругам. И убивал ты не только защищая его от непосредственной угрозы. По его приказу ты уходил ночью в гордо, возвращался до рассвета, а с утра на улицах начиналось вытье и причитания по обнаруженному в грязи трупу видного городского деятеля или непутевого наследника чужого рода или труп девки, решившей влезть слишком высоко…

— Я служил верой и правдой.

— Да. И тем обидней, когда для новой власти ты становишься не нужен. Так что ты ушел. И провел годы на окраине Церры, медленно обрастая барахлом и жиром. С каждым годом еда становилась все безвкусней и ты начал все обильней приправлять ее жгучим перцем. Может уже и выращиваешь для себя пару кустиков особо убойного перца где-нибудь там вверху на безжалостном солнцепеке? Это, кстати, тоже четкий диагноз, говорящий о… Но сейчас мы о другом… сейчас я говорю о терзающих тебя чувствах застарелой обиды, надежды и… одиночества.

— Я не… я ушел сам! Я всем доволен!

— Нет… не доволен. Ты не доволен. Ты зажрался, ты одинок, и ты недоволен. Ты не голоден, Мумнба. А чтобы ощутить вкус еды надо быть голодным. Нужно чтобы голод терзал тебя долго и сильно… и вот тогда, положив в рот одно лишь истекающее пахучим жиром волоконце копченой рыбы, ты ощутишь взрыв вкуса на языке, а слюны выделится столько, что ты ею захлебнешься. Вот только у тебя слюна теперь выделяется лишь когда ты рассказываешь сказки о своей Церре. Аж по подбородку стекает. А когда жрешь рыбу, вынужден запивать ее самогоном — в глотке так сухо, что и не пропихнуть иначе сквозь нее.

— Ты… я…

— Хочешь снова ощутить вкус? Тогда отыщи себе новую ответственность. Заведи семью, наплоди десяток вечно голодных спиногрызов, потом посели неподалеку любовницу, сделай детей ей и начинай кормить всю эту ораву. Не подходит роль семьянина? Тогда иди моим путем, гоблин.

— Твоим путем?

— Найди для себя цель, а затем шагай к ней, по пути обрастая умелыми злыми бойцами. Их всех надо кормить, их надо держать в узде, постоянно быть готовым выбить из этих ублюдков все дерьмо. Тут уже не до безмятежного пожирания рыбы. Жир на твоей туше быстро растает, равно как и твои тайные запасы бабла и оружия. А у тебя появится смысл жизни, старый брошенный телохранитель Мумнба. И не придется ждать, когда воплотятся в жизнь твои тайные надежды…

— Мои надежды? Я не говорил ничего о…

— Твои глаза говорят — ответил я — У тебя есть табак?

— Есть сигары…

— И ты молчал? Жадный старый Мумнба…

— Вот держи! Мне не жалко! Ничего не жалко! — он уже почти кричал, покрасневший от жары, собственного жира, алкоголя и моих безжалостных слов — Там в лодке! Под кобурой с дробовиком. Если хочешь — можешь выстрелить мне в голову! Мне уже плевать!

— Да нахер мне это надо — буркнул я — Хорошо же сидим. Душевно. Эй, раб! Самогон будешь?

— Буду! И рыбы кусок!

— Кинь ему — кивнул я Мумнбе и тот, что-то проворчав, ловкими бросками отправил вверх и то и другое.

Там вверху радосно зачавкали, а я, вернувшись, раскурил с помощью старой золотой зажигалки сигару, пыхнул дымом и прислонился плечом к спине, продолжив беседу:

— Надежды… они у тебя есть. И звучат они у тебя в голове примерно так же, как в голове каждого влюбленного мальчишки, мечтающего спасти свою принцессу — вот бы на нее кто напал, а я подскочу и спасу ее! Вот и ты такой же… живешь тут на окраине, выглядываешь опасность, всегда готовы предупредить родной город о надвигающейся беде. Ты и бой принять готов. Я ведь не зря про оружие запасенное упомянул. Где-то есть у тебя нычки и расположены они в заранее обнаруженных огневых точках, откуда ты сможешь вести прицельную стрельбу. Вот почему ты так ловко сделал меня, Мумнба. Не я растерял сноровку. Нет. Просто это твоя территория и ты знаешь тут каждый сантиметр, каждый уголок. Ты тут как рыба в воде и многократно отрепетировал встречу как одиночки вроде меня, так и целой армии. В этом месте никто не может быть лучше тебя. Я неправ?

— К-хм… зажги и мне сигару…

Кивнув, я выполнил просьбу и, опять убрав сверток с сигарами себе под ляжку — и отдавать не собираюсь — продолжил:

— Поэтому ты втайне рад, что над Церрой нависла угроза с севера. Почему? Потому что в трудные времена вспоминают о тех, кто верно служил прежде. Их возвращают из забвения, окружают заботами, возвращают привилегии, они снова в центре событий, а их слова больше не игнорируются, а внимательно выслушиваются и принимаются к исполнению. Скажи мне, рыбак… когда ты перестал быть просто телохранителем? Когда старый дон начал иногда спрашивать у своего верного пса советы и даже иногда прислушиваться к ним?

Жирдяй не ответил. Сидя неподвижной горой сала, он делал глубокие затяжки и молча смотрел, как на стене сражаются огромных богомол и юркий хамелеон.

— В свое время ты был значимым. И потеря этой значимости глубоко уязвила тебя. И ты ушел. Стал выжидающим одиночкой. Но твое одиночество затянулось так надолго, что ты не выдержал и из злобного матерого пса превратился в жирного ядовитого моллюска. Да… одиночество та еще отрава, если потреблять неправильно.

— А ты не одинок?

— Я? Я одинок. Снова. Но наши одиночества разные, рыбак.

— Это почему же?

— Я свободен. Хорошо это или плохо, но я свободен. Сегодня я здесь, сижу пью горлодер, курю сигары и смеюсь над тобой, старый жирный и никому ненужный рыбак. Завтра я миную Церру даже не заметив ее красот или уродства и двинусь дальше к горизонту.

— А я? Я тоже так могу!

— В этом и дело — возразил я — Ты не можешь. Прикованный пес не покинет хозяйского двора.

— Я давно никому не служу!

— Служишь. Пусть не прежнему роду, но своей родине. Ты верный пес Церры. Пес, что продолжает охранять свою родину и готов умереть за нее. Ты тот, кого раньше называли забытым ныне словом «патриот». Патриот своей родины. И значит ты прикован к ней намертво. На твоей ноге такая же цепь как на ноге срущего на голову статуи Сесила. И если Сесилу можно даровать свободу, предложить убраться отсюда подальше, и он рванет так, что только пятки засверкают… тебя освободить невозможно. Ты патриот.

— Ты не знаешь меня! Да я люблю Церру, но ты не знаешь меня!

— Спорим знаю? На двадцать винтовочных патронов. Спорим, мои следующие слова тоже будут правдой. Если ошибусь — отдам тебе свои патроны.

— Говори!

— Ты сказал что платишь две десятины.

— Все платят. Таков закон.

— Но ты сказал это с потаенной гордостью. Спорим, ты платишь десятины точно в срок? Ни разу за все годы не опоздал, а если это и случилось, то только потому что ты физически не мог явиться вовремя.

— Два раза я болел. Лежал пластом. Лихорадка — едва слышно обронил рыбак.

— Платить налоги ты являешься чисто выбритым, причесанным, в лучшей своей одежде. А заплатив, отправляешься в кантину, но не ближайшую, а ту любимую, где ты проводил время во времена, когда был весомым человеком, когда служил дону Матеор. Там ты усаживаешься на свое любимое место, заказываешь лучшие блюда, выпивку. И проводишь там время до закрытия, кивками отвечая тем, кто знал тебя по прежним временам. Там же встречаешься со стариками и их знакомым тебе потомством, расспрашиваешь о происходящем в Церре, всячески при этом стараясь не показать жгущего тебя любопытства….

— Хватит!

— Что хватит?

— Ты выиграл спор! Я отдам тебе двадцать патронов!

— Я еще не закончил…

— Сорок патронов к винтовке! Только заткнись уже! Да я он самый! Я патриот! Разве ж это плохо?

— Плохо? Нет — я покачал головой — Без патриотов не выстроить фундамент. Но патриот должен быть в гуще событий, должен быть деятельным, приносящим пользу. А если патриот всеми забыт и живет на окраине мира… это медленно сводит его с ума. Рано или поздно ты свихнешься, Мумнба. Сойдешь с ума, превратишься в тихого помешанного, плавающего на своей лодке по окраинным руинам и все реже навещая город. Или найдешь себе цель среди правящих молодых наследников, оденешься во все лучшее, возьмешь винтовку и явишься в город чтобы убить его…

— Что ты! Я верен себе и родине! Я…

— Бывших как ты не бывает, Мумнба — тихо произнес я — Взгляни на меня. Я сам такой. Я не знаю покоя. Меня все время что-то жжет изнутри… Разве бывает день, когда ты не думаешь ни о чем из прошлого? Бывает?

— Нет… не бывает…

— И не будет. Не хочешь сойти с ума — займись чем-нибудь. Сколоти свой отряд, породи новое племя.

— Я уже стар…

— Да плевать. Лучше умереть в пути, чем сдохнуть всеми забытым у ног пляшущего на лбу статуи голого придурка с обосранной жопой. Кстати, его ты взял сюда не из желания воспитать и выбить из него дурь. Нет. Тебя сжигает одиночество. А он — хоть какая-то компания. Спорим ты часами сидишь здесь просто так?

— Я не буду больше с тобой спорить, амиго.

— И мне ты бы тоже из-за одиночества. Проплыви я мимо — ты бы нагнал, окликнул, навязал бы свою компанию.

— Кто ты такой, Оди? Я уже начинаю ненавидеть тебя…

— Я? Хм… я тот кто знает тебя, Мумнба. Хочешь я расскажу тебе кое-что еще?

— Нет… — медленно привстав, рыбак покачал головой — Не хочу больше слушать. Каждое твое слово как удар ножом. Я хочу теперь подумать о многом. Потом я буду спать. Долго. А потом опять буду думать… Я… я благодарен тебе, чужак.

— О… когда меня вдруг опять называют чужаком, то это сигнал к тому, что меня вот-вот пошлют нахер…

— Уходи — попросил рыбак — Пожалуйста.

— Ладно — кивнул я — Но только если отдашь раба, подаришь запас копченой рыбы, расскажешь как быстрее добраться до Церры, где там лучше всего остановиться, а еще мне нужны деньги и пара бутылок этого самогона…. Что скажешь, Мумнба? Разве это не щедрое предложение с моей стороны?

Несколько раз мигнув, рыбак задумчиво уставился на меня, перебирая в пальцах рукоять навахи. Столь же молча сверху на нас таращился эсклаво Имбо Сесил, держащий бутылку за горлышко так, как ее держат перед тем как швырнуть в чью-нибудь голову. И мне даже было интересно — а в чью именно голову он хочет метнуть бутылку?…

Глава 2

Налегающий на шест Сесил первые десять километров помалкивал, лишь изредка жадно поглядывая на лежащий у моих ног сверток с рыбой и самогоном, подаренный рыбаком Мумнбой. Щедрый и таящий на всех застарелую обиду старик, ненавидящий одиночество, но купающийся в нем уже долгие годы, попутно готовясь защищать родину от враждебных посягательств. Чем не сурвер?

Когда мы миновали вообще необжитые территории, служащие охотничьими зонами, что было видно по ловушкам для птиц и рыболовным сетям в протоках между зданиями, Сесил заработал шестом активней, засверкал улыбочкой, у него опять масляно заблестели глаза, а сам он, отмывшийся от дерьма и грязи в соленой океанской воде и натянувший старые рваные шорты, выпрямился и даже обрел некую горделивую осанку.

— Я ведь особых кровей! — так он, как ему показалось, внезапно и резко начал беседу, одновременно повернувшись ко мне и улыбаясь, опять же как ему самому казалось, с некоей весомой значимостью.

Я задумчиво молчал, полулежа на корме глубоко ушедшего в воду плота и крутя в пальцах случайно замеченный среди камней сувенир. Я выдернул его из грязи, отмыл в воде, рассмотрел хорошенько и в голову со вспышкой «вернулись» еще несколько кусочков воспоминаний. Сама найденная мной безделушка раздавалась бесплатно и по законам тех лихорадочных агонизирующих лет была создана по всем правилам «полезной рекламы» — любая другая материальная в средние времена Эпохи Заката была запрещена на законодательном уровне по всему умирающему цивилизованному миру.

— В жизни не все пошло так как хотелось, амиго — Сесил продолжал смотреть на меня со становящейся все отчетливее видимой горделивостью — Но без дела я не сидел! О нет! Я за многое брался! Принимал на себя! Брал поручения весомых людей! Да мало что у меня получилось… Но я старался! Так уж вышло…

Я поморщился, не пытаясь скрыть брезгливость. Очередной дерьмоед, проповедующий столь удобную ему систему вербальной самозащиты, могущей влегкую оправдать любую неудачу, любой провал. Очередной способ прикрыть свою некомпетентность.

— Но в чем-то я получше других! — Сесил все еще бубнил, сам не замечая, как начинает говорить все громче и как у него сходятся на спине лопатки, возвращая ему полузабытую за время рабства идеальную осанку — А моя семья — одна из старейших! Боковая ветвь, но мы все же родичи тем, кто правит! Да, да, амиго! Так и есть! Я и за тебя могу замолвить пару словечек там в Церре! Я всегда умел разговаривать с людьми! Словечко тут, кивок там, встреча за стаканчиком с нужным человечком здесь… да порой я перегибал со стаканчиками, но я всегда старался как лучше! Я старался! Понимаешь, амиго?

— Не понимаю — усмехнулся я и, подбросив на ладони древний пластиковый сувенир, лениво поинтересовался — Знаешь скольких таких как ты я убил?

— А? Таких как я, сеньор? Не понимаю…

Шест в его руках дрогнул, он инстинктивно сместил ладони чуть ниже, перехватывая ближе к центру, чтобы в случае чего суметь быстро выдернуть его из воды и без замаха ударить меня, снося с плотика. И снова ему показалось, что он это проделал незаметно и искусно. И даже не заметил, как куда-то пропала его горделивая поза, как он снова согнулся дугой, съежился испугано.

— Не понимаешь — повторил я — Уверен, что не понимаешь, эсклаво?

— Я больше не раб, сеньор — напомнил он и с силой налег на шест, проталкивая нас через узкий проход между двумя накренившимися и столкнувшимися верхними этажами зданиями, теперь уже навечно стянутыми удавками лиан — Я получил свободу!

— Ты больше не раб — кивнул я — Да, Сесил. Ты снова свободный кусок дерьма, готовящийся вернуться к главному занятию своей жизни — пачкать и портить все к чему прикоснешься, не забывая регулярно приговаривать свою сучью мантру при каждом очередном провале порученного дела: но я старался, так уж вышло. Да, Сесил?

— Я… Послушай, сеньор Оди, ты ведь меня не знаешь…

— На заре молодой, а ныне похороненной и пытающейся возродиться из наслоений дерьма цивилизации каждый гоблин хорошо знал — если он возьмется за дело — за любое сука дело! — то он обязан либо выполнить его, либо сдохнуть! Просрешь дело, на которое сам и вызвался — и вождь без раздумий перережет тебе глотку, а тело бросит в пыли между шатрами. Чтобы другие видели, как ты корчишься на земле, как хрипишь и плюешься кровью, как твои выпученные глаза медленно угасают… и чтобы никому и в голову сука не пришло в следующий раз браться за дело, если не уверен, что сумеешь его завершить. И чтобы никому в голову и прийти не могло, что самые поганые словечки «Я пытался!» имеют какую-то волшебную силу и могут защитить от лезвия ножа… Нет, сука! Не могут! Но так было раньше… а сейчас дерьмоеды вроде тебя, не хотящие напрягаться по-настоящему, не хотящие прикладывать все силы без остатка, не хотящие бежать за подраненным оленем так далеко и долго, чтобы в конце выплюнуть окровавленные легкие на песок, но оленя догнать, убить, а затем сдохнуть на нем же, зная, что племя теперь не умрет с голоду… сейчас дерьмоеды вроде тебя процветают. Снова. Снова, с-сука… и снова это меня бесит. Я никогда не понимал и не понимаю почему таких как ты, просравших все подаренные им шансы, наплевавшие на все обязательства… я не понимал и не понимаю почему таких как вы оставляют в живых.

Сесил испугался. Вот теперь он испугался по-настоящему. Шест в его руках подрагивал, плечи мелко дрожали, но продолжали плыть между полуразрушенными зданиями и плот шел в два раза быстрее, чем прежде. Сесил мечтал добраться до цивилизации… мечтал добраться до свидетелей… Почему? Потому что он наконец-то ощутил исходящую от меня угрозу. Но при этом он все еще не понимал причину моей злости. И сейчас он сделает очередную попытку оправдаться…

— Каждый может ошибиться! — он даже улыбнулся, нервно расчесывая покрытое красными струпьями бедро — Каждый заслуживает второго шанса, сеньор Оди!

— Не всегда — ответил я, продолжая крутить в пальцах сувенир — И это тоже ложь, выдуманная для оправдания ленивых и трусливых ублюдков. Не всегда надо давать второй шанс, Сесил! Если тебе доверили пристрелить предателя племени, а ты дрогнул и отпустил врага, который уже завтра вернулся с подкреплением и вырезал половину племени — ты заслуживаешь второй шанс?

— Но… это уже совсем другое!

— Ну да — с кривой усмешкой кивнул я — Это уже совсем другое, да?

— Совсем другое! Мне такого не поручали, сеньор! Мерде! Я бы не дрогнул! У меня как-то была хорошая наваха и я бы без раздумий вонзил ее в сердце предателю! Я бы не дрогнул! Тут ты неправ, сеньор Оди!

— Вот тебе другой пример — кивнул я — Представь, что ты раб прикованный ко лбу каменной гимнастки, а твоего хозяина нет дома. Представь, что хозяин сказал тебе четко и ясно — вот веревка активации ловушки, дернешь ее, когда любой, я повторю, когда любой чужак вздумает вплыть в здание. И дернуть веревку ты должен в нужный момент — чтобы упавшая сверху глыба раздавила к херам чужака. И у тебя есть только одна попытка. И вот ты дергаешь гребаную веревку, камень падает, но ты дернул слишком рано, и ловушка сработала впустую. Чужак выжил. И теперь ты плывешь с этим самым чужаком на его плоту где-то в руинах и рассуждаешь о том, что каждый заслуживает второй шанс… или третий… или четвертый, а там можно дать и пятый шанс в очередной раз обосравшемуся упырку… верно?

— Дерни я вовремя — и ты бы умер, сеньор — напомнил Сесил.

— Нет — возразил я — Плот мой ты быть может и расхерачил бы. А вот я сам выжил бы и отстрелил тебе яйца.

— Вот видишь, сеньор Оди! Вот видишь! Значит — я не облажался!

— Но шанс меня убить у тебя все же был — заметил я — Крохотный, но был. И прихлопни ты меня, выполни порученное тебе дело — заслужил бы чуток уважения старого рыбака Мумнбы, а он ведь гоблин с непростым прошлым. Мог бы замолвить за тебя пару словечек… Но ты облажался, Сесил. Снова облажался. Опять. Провалил порученное тебе дело.

— Но ведь все сложилось к лучшему, сеньор!

— Но тебе было поручено не о будущем рассуждать. Тебе было сказано вовремя дернуть сраную веревку. А ты поторопился…

— Но я старался!

— Ни хера ты не старался — буркнул я — Раз я жив — значит, ты не старался. А раз ты здесь на плоту со мной — значит, ты просрал еще одну вакансию. В буквальном смысле.

— Не понимаю…

— Убей ты меня, докажи свою полезность — и старый Мумнба быть может оставил бы тебя при себе. Сытное спокойное будущее. Редкие вылазки в город и вечера в кантине…

— Всю жизнь ловить рыбу на окраине и спать на вонючей подстилке? — рожу Сесила перекосило так сильно, что даже плот чуток курс изменил — Не для это этого меня мама рожала!

— Да уж — согласился я — Не для этого. Рыбаком не каждый может стать. А вот лить понос в воду — каждый сможет. Тут ты и пригодился, да?

— Я еще поднимусь, сеньор! И поднимусь скоро! — он опять выпрямился, заулыбался, с силой заработал шестом, заставляя плот с плеском идти по ковру из красных водорослей — Уже сегодня я начну! Верну все потерянное! И уже знаю с чего начну!

— И я знаю — хмыкнул я.

— Знаешь?

— Конечно знаю. Ты предсказуемый, Сесил. И не умеешь сдерживать эмоции. То, как ты внимательно слушал наш с рыбаком разговор, чавкая там наверху, то как ты сейчас поглядываешь на меня, когда думаешь, что я не замечаю… ты ведь уже решил меня сдать кому-то из своих весомых знакомых там в городе. Ты уже понял, что чужак я явно непростой, говорю странные вещи, прибыл неизвестно откуда и везет на своем плоту неизвестно что. Ты уже представил себе, как вприпрыжку добегаешь до важного знакомого и ему, только ему и только в мохнатое ухо шепчешь важную инфу о подозрительном чужаке и его подозрительных разговорах с вроде бы исчезнувшем наконец с радаром старым телохранителем. Ты обязательно расскажешь, с радостными всхлипываниями и ухмылками, про то, что у старого рыбака оказывается есть целый арсенал и подготовленные огневые точки там на окраине, что у него где-то большая богатая кладовка и наверняка там найдется тяжелый мешок звонких песо. Так может старому рыбаку пора поделиться? Ты уже представил, как тебя за это хвалят, дают приличную одежу, отсыпают сколько-то монет, и ты снова во весь опор несешься… нет, не к просранной тобой семье, чтобы поделиться с ними деньгами, а в ближайшую кантину, где тут же закажешь самую дорогую жратву с бухлом и начнешь всем вещать, что Сесил наконец-то вернулся, уже пригодился и вот-вот начнет подниматься все выше и выше…

— Я… — побелевший Сесил попытался выдавить из горла что-то еще, но не сумел и замер на носу плота неподвижным изваянием.

— Да, Сесил, да — кивнул я — Твое лицо выразительно как натертая о камни алая жопа гамадрила — видна каждая эмоция, предсказуемо каждое будущее действие. Ты уже решил нас всех сдать, поиметь с этого бабла, набухаться, снять пару шлюх, потратить все деньги… а утром следующего дня, протрезвев, уняв похмелье остатками из бутылки под кроватью, ты будешь валяться, смотреть в потолок и прикидывать как бы раздобыть еще деньжат, как бы прилипалой зацепиться за кого-нибудь весомого, чтобы за его счет припеваючи жить как можно дольше… Но при этом ты у нас гоблин разборчивый… ты мог попросить Мумнбу Рыбака приютить тебя, изменить тебя, дать работу — да сука работу тяжелую, выматывающую, но честную! Ты бы мог попросить ради своей семьи эту работу и каждый месяц отвозил бы им заработанные деньги. Но надо ведь пахать, да? Тянуть тяжелые сети, вытягивать сучьи крабовые ловушки, рвать кожу о ядовиты шипы рыб… а не для этого тебя мама родила, да? Еще ты бы мог попросить меня — чужака — взять тебя с собой, чтобы не возвращаться в город, где твоя репутация на самом дне. Ты бы мог попроситься уйти со мной — неизвестно куда, но почему не попытать удачи в пути хотя бы на полгода? Подзаработать, набраться умений, вернуться домой победителем, а не жалким членососом эсклаво… но это ведь надо куда-то плыть, работать шестом, спать в руинах… а тебя не для этого мама родила, да?

— Я… да я не… не собирался никому про вас и Мумнбу… я уважаю!

— Ты никого не уважаешь — усмехнулся я — В твоей голове просто нет этого понятия и никогда не было. И никаких жестких принципов у тебя тоже нет, Сесил. И ты до сих пор не задал главный вопрос…

— Это какой?

— Почему я трачу на тебя свое время, объясняя все это, раз ты такое неисправимое дерьмо…

— И почему? — в его уже не блестящих глазенках заплескалось что-то темное, скрываемое, но у него снова не получилось сохранить нечитаемую бесстрастность — Почему, сеньор Оди? Я хочу услышать ответ. Ведь мы уже рядом с домом…

— Потому что мне было скучно в пути и я просто коротал время — ответил я, опуская руку в прозрачную воду — А еще потому, что мне надо почаще напрягать мозги — так больше шансов вернуть утонувшие во тьме воспоминания. И мне полезно вернуть себе хотя бы азы сучьей дипломатии и словоблудия — так проще затеряться в юном первобытном мире. Так легче узнать нужную информацию. Поэтому я и учусь заново говорить долго и умно, а на тебе я практиковался, прекрасно понимая, что на тебя бессмысленно тратить слова…

— Бессмысленно тратить на меня слова?

— Да.

— Потому что я неисправим, да, сеньор? — темного «плескания» в его обиженных глазенках прибавилось.

— Нет, Сесил — улыбнулся я — Не поэтому.

— А почему же тогда? Подскажешь, сеньор, раз ты такой умный?

— Потому что ты умер — ответил я, вытаскивая руку из воды и почти без замаха отправляя выуженный снаряд в полет.

Камень размером с куриное яйцо влепился ему в переносицу с глухим стуком. Глаза Сесила потухли мгновенно. Шест выпал из упавших рук, а следом в воду рухнул он сам.

Встав, я поймал плывущий мимо шест и с его помощью парой движений утопил обмякшее тело и загнал его в черноту проглядывающегося под бетонной плитой пространства. В таких очень любят селиться крабы, осьминоги и всякая прочая хищная живность. А плита не даст выплыть даже раздутому от газов трупу. Встав в центре плота, я повел плечами, разминаясь, а затем погнал плот к выходу на широкую улицу, откуда доносились частые гортанные возгласы, вроде как свиной визг и громкий хохот. Я шел на звуки цивилизации…

* * *

С плотом я расставался с сожалением — старый, чуток перекосившийся, пару раз мной модернизированный, побитый столкновениями в руинах, он не подводил меня, но сейчас стал слишком приметной деталью. Поэтому я загнал его внутрь наискосок «растущего» из воды типового панельного железобетонного здания, ушедшего в воду почти по самую крышу, собрал все вещи в рюкзак, после чего перерезал веревки и растолкал бревна в разные стороны, половину выгнав наружу. Да при желании легко отыскать следы веревок там, где они глубоко впились в концы бревен, вгрызаясь все глубже, но кому это надо? Не покидая здания, я переоделся в полученную от Мумнбы одежду местных — очень просторная рубаха из грубой материи, доходящая почти до середины бедер, снабженная длинными свободными рукавами и столь же мешковатые штаны до щиколоток. Одежда прекрасно защищала кожу от палящего солнца, легко «прошибалась» желанным ветром, впитывала в себя пот, была прочной и достаточно приличной, чтобы явиться так в город. Мумнба покупал для себя и даже чуток поносил, но вскоре стремительно разжирел и больше не влезал в нее, но выкидывать отказывался — та самая слепая вера многих толстяков, что однажды они проявят силы воли чуть больше, чем обычно и резко постройнеют. Ага… только сюда совсем не подходит слово «чуть».

Нахлобучив на голову сплетенную из красноватого тростника шляпу, я закинул за плечи ремни рюкзака, хотя по сути это был самодельный заплечный мешок, с которого свисало мачете, а внутри хранились важные вещи, разобранный огнестрел с патронами и кое-какие пожитки, осмотревшись, убедился, что ничего не забыл и, отправив обвязанную вокруг подходящего камня старую одежду на дно провала, покинул укрытие и полез наверх, где в трещинах стены виднелись слишком правильно торчащие палки с обмотанными вокруг веревками. Когда ветер принес запах разогретого солнцем дерьма, я сместился в сторону, перебрался на соседнюю стену, обнаружил здесь укрепленную самодельную лестницу и уже по ней поднялся наверх, оказавшись на крыше. На последних ступеньках чуть задержался и осмотрелся, «сфотографировав» мысленно картину.

В нескольких шагах над стеной висит кабинка туалета, в ней кто-то жалобно урчит — вот откуда запах, все льется прямо в воду, а там внизу я видел расставленные рыболовные сети. В центре плоской крышки, размерами примерно двадцать на десять, расположен большой тростниковый навес, обставленный со всех сторон плетенными кадками с живыми деревцами, чьи кроны добавляют прохлады. Под навесом в два яруса спальные места — подвесные койки в воздухе и циновки на полу. Между кадок с растениями зажаты клетки вроде как с куропатками. Дальше за большим навесом, ближе к противоположному краю, что обращен к «шумной» улице, стоит еще один навес в разы уже, но при этом раза в два длиннее. Он также обставлен деревцами, свисают бананы, в теньке две большие клетки и в каждой по паре сонных капибар, явно не знающих, что скоро их пустят на мясо. Оба навеса не пустуют, но если центральный это скорее ночлежка, причем не бесплатная, то второй скорее разновидность здешнего уличного кафе, причем с тем, что мне сейчас было нужнее всего — с отличным панорамным видом на сам город и безразличными сонными соседями на лавке, разглядев которых можно скорректировать собственный внешний вид, а послушав их же, узнать как себя вести так, чтобы ничем не выделяться из общей массы. И все это абсолютно бесплатно. Идеально для не слишком богатого гоблина вроде меня…

— Даром сидеть не дам! — хриплый предупреждающий рев вполне мог принадлежать простуженному моржу, но издала его невысокая широкоплечая женщина с невероятного проработанными мышцами покрытого шрамами живота, стоящая за небольшой угловой стойке в торце длинного навеса.

Убедившись, что все мое внимание приковано к ее персоне — темное от загара лицо, максимально коротко остриженные волосы, раз пять сломанный и кое-как вправленный нос, какая-то широкая и мокрая от пота полоска материи поперек сисек и обрезанные из штанов шорты, он стянула с мускулистого плеча мокрую тряпку, шлепнула ей лысине заснувшего за стойкой оплывшего жирного бугая и повторила:

— Даром сидеть не дам, кампесино! Либо покупаешь выпивку или жратву — либо валишь нахер с моей крыши! Ночевка под навесом — одна монета. Стопка горлодера — одна монета. Миска похлебки…

— Одна монета? — предположил я, на ходу меняя решение и заодно курс.

Сначала я хотел приткнуться где-нибудь среди этого тяжело дышащего стада потных мужиков, дымящих дерьмовым табаком, задумчиво смотрящих вниз на водную улицу и с еще большей задумчивостью попердывая. Но горячее приветствие мускулистой владелицы безымянной забегаловки заставили меня передумать.

— Вчерашняя похлебка — одна монета — подтвердила женщина и с влажным шлепком ударила тряпкой второй раз — Эй, хомбрэ! Проснись! И вали отсюда! Место занимаешь!

— Так свободно же — сонно прохрипел подскочивший мужик.

Всего на лавке перед стойкой могло поместиться не меньше троих, но жирный уселся по самому центру.

— Вон клиент идет! И судя по его небритой уверенности он с деньгами. А ты иди под навесом отдохни — сегодняшний день бесплатно. Только не лезь в койку — порвешь! Твое место на циновке, Пауло…

— Кто там с деньгами? Плевать мне! Пусть сидит в… — сонный бугай развернулся ко мне, заглянул мне в глаза и… сдвинулся в сторону с проворностью невесомого легкоатлета — Пойду я под навесом посплю… а то голова тяжелая…

Проход был узковат и ему пришлось подождать пока я усядусь на край освобожденной им скамейки, только сейчас поняв, что она сделана природой, а не лапами гоблина — сквозь крышу снизу вылез когда-то корень, понял, что жратвы здесь нет и ушедший опять вниз, по ходу дела достигнув толщину в мое предплечье. Затем уже сверху приколотили несколько досок и скамья готова.

— Похлебку будешь? Бобовая, пекучая — поинтересовалась владелица забегаловки — Деньги вперед. И сразу предупреждаю — в долг не верю, на улыбки не ведусь, в трахе не нуждаюсь, помощь не требуется.

Выслушав ее, я кивнул:

— Похлебку пекучую буду. Сегодняшняя?

— Сегодняшняя. От вчерашней только жижка, гущу тут быстро поджирают, если не доглядеть, а я не доглядела, а Мико у котла задремал… Позавчерашнюю подкисшую похлебку тоже не дожрали, велю прокипятить и миску дам бесплатно в придачу, если закажешь выпивку.

Прикинув возможности уже опустевшего желудка, я выложил на стойку две монеты:

— Мне двойную порцию сегодняшней похлебки, стопку нормального горлодера… а что вообще есть кроме похлебки? Жареное мясо? Компот?

— Компот? Есть. Монета за кувшин. Мико варит постоянно, чтобы не дать фруктам сгнить. Утром зарезали жирного карпинчо. Если готов заплатить пару монет за кусок мяса размером с твою ладонь — велю Мико зажарить.

— Два куска мяса — кивнул я, мельком оценив жирность сидящих в клетке капибар и добавляя денег — И кувшин компота.

Темная жилистая ладонь смела монеты, лицо хозяйки чуток подобрела, но хриплой властной в голове не поубавилось, когда она криком заставила выползти из-под большого навеса пузатого лысеющего мужичка и послала его разводить огонь в потухшей кирпичной жаровне.

— И обжарь еще несколько бананов, Мико! — добавила она, дождалась вялого кивка пытающегося раздуть уголь мужичка и опять повернулась ко мне, уже держа в руке бутылку — Бананы с меня — бесплатно.

— С чего такая доброта? — поинтересовался я, принимая от нее полную до краев стопку.

Стаканчик древний, пластиковый, помутневший от минувших перед ним веков и ветров. Точно такой же как изрезанное морщинами лицо хозяйки кантины — хотя она не так уж и стара, ей вряд ли больше сорока, но она явно повидала немало всякого за жизнь. И сомневаюсь, что она все эти годы простояла за стойкой окраинной забегаловки на крыше утонувшей многоэтажки.

— Доброта? — она презрительно фыркнула и рассмеялась — Нет никакой доброты. Но чем больше ты ешь — тем больше ты пьешь и тем дольше не отрубишься. Так я получу больше денег.

— А если я отдал последние монеты? — я задумчиво прищурился, беззастенчиво изучая ее почти нагое крепкое тело.

— Тогда жареных бананов больше не будет — она прищурилась в ответ, столь же открыто рассматривая меня — Откуда у тебя такие мышцы, хомбрэ?

— А у тебя? О твой пресс морковку натирать можно…

— Как сказал мой бывший — о мой пресс хер сломать можно.

— Настолько крепкий?

— Настолько бугристый.

— И что ты?

— Сломала ему хер.

— Прессом?

— Пинком.

— Разумный выбор — кивнул я и опрокинул в рот стопку.

Самогон действительно оказался хорошим. Но хуже чем у Мумнбы. Вспомнив о старом рыбаке, я вспомнил и о его бескорыстном щедром даре. О том самом свертке, что я предпочел не отдавать. Засунув руку в стоящий между ногами рюкзак, я нащупал тряпичный сверток, вытащил из него одну сигару и повертел башкой по сторонам:

— Уголек есть горящий?

Наклонившись вперед, она уперлась локтями о стойку:

— Еще сигары есть, амиго?

— А что?

— Давно не курила хороших. Я тебе две стопки — ты мне сигару.

— Пять стопок — усмехнулся я — А я тебе сигару.

Смерив меня оценивающим взглядом, она коротко кивнула:

— Акуэрдо, амиго. Но сигару вперед.

Я протянул требуемое.

— Я Трэдда.

— Оди — и снова я не стал переиначивать или менять свое имя. И снова хрен поймешь почему я решил так поступить — Выпьешь со мной, Трэдда? Пока твой сонный Мико пытается раздуть жаровню…

— Он не мой — улыбнулась она мне, наливая нам по стопке — Выпьем, амиго. Эй, Мико! Давай живее, ящерица сонная!

— Моя голова… — жалобно проблеял истекающий потом мужичок.

— А нехер было так много пить! Давай живее!

Заставив одного пошевеливаться, она переключилась на общий длинный стол, быстро заставив троих посетителей свалить, еще двоих докупить выпивки и вчерашней похлебки, после чего наши стопки наконец соприкоснулись:

— Пусть эта клятая жара сдохнет! — предложила она тост — Чтобы бабы не потели и хотели, а у мужиков стояло и не падало! Мико! Притащи мне клещами уголек из жаровни!

Мы выпили. Опуская стопку, я задумчиво проследил взглядом как капли пота стекают от ее скрывающей грудь повязки по идеальным мышцам живота и спросил:

— А что не так с потеющими женщинами?

Перехватив мускулистой рукой старые клещи, она энергично раскурила свою сигару от зажатого в них угля, не сводя при этом с меня взгляда и, протягивая инструмент мне, склонила голову на плечо:

— Да все так. Еще по одной, амиго?

— Еще по одной — кивнул я, перехватывая клещи поверх ее ладони. Сжав пальцы, я притянул инструмент к себе, неспешно раскурил сигару и только тогда разжал хватку, не обратив внимания на пару ее безуспешных попыток вырвать руку.

— А ты крепкий мужик, Оди — заметила она — Воевал?

— Бывало.

— На берегу бывал?

— Бывало.

— Убивал?

— Случалось.

— Мико…

— Да, сеньора?

— Забери клещи и пошел отсюда.

— Да, сеньора! Но моя голова…

— Возьми вон ту бутылку. Но чтобы мясо было здесь еще до того, как тебе полегчает. Понял?

— Да я мигом! — Мико аж воспылал и, с трудом сдерживая вонючую икоту, схватил крайнюю бутылку — Я мигом! Да я…

— Пошел уже! — рыкнула Трэдда, опять наклоняя бутылку над опустевшими стопками…

Не без труда выпутавшись из пут теплого женского тела, я бесшумно встал, собрался и ушел с рассветом. Опуская за собой входную плетенную штору, я знал, что Трэдда проснулась и смотрит мне вслед, но оборачиваться не стал. Это был хороший вечер, переросший в охрененную долгую ночь. И на этом все. Мы оба знали, что больше никогда не увидим друг друга. Так ни к чему и устраивать долгие прощания полными сожалениями взглядами — эта слюнявая комедия не про нас.

Спустившись по зигзагами идущим по стене пандусам к воде, я махнул рукой и одна из маломестных лодчонок тут же сменила курс, направившись ко мне, а ее владелец тыкал в небо двумя пальцами, показывая стоимость поездки в сторону центра. Кивком я подтвердил платежеспособность и стал ждать, неспешно прокручивая в голове всю массу полученной вчера от Трэдды информации, серьезно так расширившей мои познания о здешних местах и делах.

Да… как и ожидалось — без быстрого надежного водного транспорта не обойтись. И я знал, как его раздобыть…

Глава 3

Длинная узкая лодка подхватила меня от окраинного здания и, преодолев не больше километра, доставила к низкому округлому борту плоскодонной деревянной баржи. Расплатившись, я легко поднялся по свисающей с бортов старой веревочной сети, вложил в задубелую черную ладонь встретившего меня огромного детины еще одну монету и поймав нужное направление благодаря его небрежному взмаху, двинулся к носу, где находилось укрытие от солнца. Еще раннее утро, огненный шар едва успел приподнять тушу из океана, но от него уже веет иссушающим жаром, так что в тенек я спрятался охотно. Усевшись на одну из длинных лавок, я огляделся, дополняя уже известное из вчерашних разговоров собственными глазами.

Такие баржи, длиной от двадцати до двадцати пяти метров, являлись главным грузовым и пассажирским транспортом выросшей на руинах Церры и заодно ее главной гордостью, хотя деревянные суденышки выглядели максимально обыденно. Округлые нос и корма, шириной метров в восемь, неповоротливые, слишком длинные для руин, они могли двигаться только по здешним главным затопленным улицам, но и этого вполне хватало, чтобы доставить пассажиров и грузы куда надо, хотя и в очень неспешном темпе. В движение баржи приводились самыми различными движителями, часто дополняющими друг друга по причине маломощности. Электрические и двигатели внутреннего сгорания, весла, шесты — годилось все. Но чаще всего, по словам немало походившей на них Трэдды, все это работало настолько хреново, что почти не использовалось. Но баржи продолжали ходить по воде Церры — благодаря системе веревок и лебедок. Система имела свое длинной пафосное название и мне его назвали, но я стал даже пытаться запомнить. Все было просто — на зданиях стояли барабаны огромных лебедок, их крутили вручную или иными приспособлениями, а наматывающиеся на них толстенные канаты тащили по воде баржи. Сервис был платным, принадлежал создавшим его здешним правящим родам, но стоимость была невелика — в общем тот редкий случай, когда все были довольны.

Я бы даже интересоваться всем этим не стал, если бы не небольшое но важное «но» — этот транспорт существовал с дозволения одной из Систем, одной из Матерей, Владык или как там еще аборигены и гоблины с пугливым придыханием называют разумные машины.

А я-то все удивлялся почему так долго не пахнет машинной смазкой и почему со стен не льется серая слизь. А вот и оно. Тэдда рассказала многое про Церру — а ничего другого она и не знала, прожив жизнь в этих руинах и пролив ради них немало литров крови и пота. Она жила жизнь солдата с рождения — появившись на свет в стенах рода Браво Бланко, где на стенах реют белые стяги с красным ромбом и цифрой 1 внутри. Флаги столь же гордые, как и сам боевой род. Ее тренировали с рождения. Она прошла десятки сражений и не задавала вопросов, но после последнего, потеряв напарника и мужа по совместительству, стала свидетелем того, как результате их победы были отданы обратно проигравшим во время попойки младших донов. После этого она решила уйти. И ушла. Отложенных сбережений хватило, чтобы выкупить еще крепкое здание на окраине и открыть дешевую уличную обжираловку, а благодаря солдатскому прошлому, по здешним законам она получила освобождения от налогов на пять следующих лет. Больше ей ничего и не предложили. За время службы она увидела и услышала слишком многое, довольно быстро перестав быть наивным солнечным аборигеном.

Да. Государство на руинах было свободным и независимым. Пока что во всяком случае. Но свободы и относительного процветания они добились не одними лишь собственными силами, но и благодаря помощи извне — и этим «извне» была некая могущественная сила, к которой в прежние времена частенько обращались опять облажавшиеся вершины власти. В самом сердце Церры, между шестью цитаделями правящих родов, находилось еще одно здание, скрывающее в себе «проявление древней мудрости» как его называли тут, избегая слово «божество». Когда правители Церры лажали в очередной раз, они облачались в лучшие одеяния, садились в пышно украшенные лодки и двигались к Седьмице, начиная свой путь от родовых резиденций. При этом было крайне важно сделать так, чтобы все лодки прибыли к центральной постройке одновременно, ведь явись кто раньше, остальные примут этот жест как недопустимую попытку показать себя выше остальных — и вот тебе повод для нового витка междоусобной грызни. Прибыв к зданию, они входили в огромный и все еще функционирующий наружный лифт, с прочнейшей прозрачной кабиной, способной вместить до пятидесяти рыл, после чего взмывали вверх примерно до средних этажей, где лифт останавливался и все шесть патриархов входили внутрь. Охрана и ближайшая челядь оставались снаружи в прозрачной кабине, глядя сквозь практически неразрушимые стекла на руинное государство. Когда патриархи возвращались — а это было уже в сумерках — прозрачная кабина лифта ярко вспыхивала в десятках ламп освещения и торжественно опускалась к пляшущим на воде лодкам. Торжественно, пафосно, слащаво, громко — все как любит клейкая неразумная масса народа, обожающая глазеть на сильных мира сего. Раньше они наслаждались зрелищем через экраны, теперь пялятся в обвитые лианами окна, но суть таже — увидел богатого эльфа и себя на миг таким ощутил. Чем не праздник? Приобщился к великим, вот бы еще поймать лицом их небрежный плевок — и жизнь удалась… У подножия здания Седьмицы, за столом на палубе загодя подогнанной сюда огромной баржи, патриархи проводили еще одно долгое публичное совещание, ожесточенно споря, благостно внимания, кивая, возражая и стуча кулаками по столу, попутно поглощая мясо и вино. В итоге всегда находился устраивающий всех вариант, патриархи торжественно кивали зданию нависающей над ними Седьмицы, хотя с годами эти кивки становились все «глубже», постепенно превращаясь в поклоны, после чего важный день завершался и все расплывались по домам. Но уже на следующий день роды имели четкий план действий и следовали ему без отклонений вплоть до выполнения и несмотря на все сложности или даже потери. Это тоже было одной из широко известных «фишек» Церры — приняв решение, они уже не останавливались пока не добьются своего.

Именно Седьмица поспособствовала появлению в Церре множеству различных новшеств, изрядно облегчившим здешнему населению жизнь. Система лебедок и канатов — одна из них. Тэдда сама помогала крепить некоторые из огромных лебедок, и сама видела максимально четкую схему их расположения, наложенную на карту городских руин. Там было указано, где и какую лебедку ставить, какое препятствие и с какой будущей водной прямой артерии убирать, даже если это означало снос горы разрушенного здания, включая последующие нырки под воду дабы убрать мешающее плоскодонным баржам препятствия.

Седьмица помогла во многом, хотя Тэдда знала лишь верхушки. Но она была в курсе, что Седьмица подсказала какие растения помогут справиться с красной лихорадкой и как приготовить из них действенное лекарство; Седьмица рассказала как отпугивать обитающих под водой многометровых и слишком уж умных для рыб монстров, раньше свободно вплывавших в руины, а ныне обходящих их стороной; Седьмица указала одно из ничем не примечательных зданий, в чьих подвалах нашлось немало огнестрельного автоматического оружия — и Тэдда была одной из отряда Браво Бланко-3, также участвовавшего в экспедиции. Они добились выполнения поставленной задачи, хотя потеряли немало бойцов из каждого отряда и видели невообразимых тварей.

Да. Седьмица помогала — это правда.

Вот только с годами Тэдда научилась сопоставлять вроде бы никак не связанные друг с другом вещи. Так после той экспедиции за утонувшими арсеналами, примерно через пару недель, их отряд вдруг посадили на баржу и тайно отправили на побережье, где им пришлось штурмовать максимально защищенную племенную крепость, а сломив невероятно ожесточенное сопротивление, умывшись чужой и своей кровью, пробиться внутрь, заложить пакеты, как оказалось с очень мощной взрывчаткой в ничем не примечательном помещении, активировать таймеры и уйти. Взрыв прозвучал слишком рано, похоронив под обрушившимся зданием нескольких солдат. Когда они вернулись им никто не стал объяснять причины атаки на никак не угрожавшее прежде Церре чужое племя, равно как и для чего они закладывали взрывчатку и ради чего потеряли столько обученных бойцов. И такое повторялось не единожды — сначала торжественное вознесение к Седьмице, а через пару недель или раньше новая непонятная миссия. Под конец ветераны уже начали задавать вопросы и впервые услышали ответ, прозвучавший примерно так: «Нужды Церры выше вашего понимания, дебилы. Делайте свою работу и помалкивайте». Так что ответа они не получили, но Тэдда была уверена, что все эти миссии были связаны с Седьмицей и скорей всего являлись своего рода оплатой ее советнических услуг. Простой народ об этом и не догадывался, а слишком многое видевшие и слышавшие солдаты редко покидали свои казарменные здания, с чужими не общались и вообще быстро подыхали ради чужих целей. А Церра продолжала процветать…

Хотя кое-что простой народ все же знал, но подавалось это под вкусным соусом созидания и несомненной пользы для всех. Так было проделано с каждой из городских барж — на их носах были тесно выставлены плетенные кадки с растущими из них плодовыми и цветущими растениями, плотная листва давала хорошую тень, спасая пассажиров от солнца, с почти касающихся воды ветвей летела пыльца, с цветов не слазили кормящие насекомые, их в свою очередь пожирала выпрыгивающая из воды рыба, а на подводных участках бортов были высажены колонии каких-то особенных полипов, что серьезно так утяжеляли баржи и ухудшали их плавучесть. В результате КПД барж был максимум процентов тридцать от возможного, но таков был договор с Седьмицей и все это было подано как великое благо для Церры, но тонкости объяснять не стали.

Кроме этого на многих обжитых зданиях были высажены найденные на окраинах редкие виды лиан и папоротников; был введен бессрочный запрет охотиться на ленивых жирных нелетающих птиц, обживших крыши на севере, равно как и на сбор их яиц. Примеров можно привести множество. Но очевидно главное — Седьмица имела большое влияние на патриархов. Раньше Тэдда удивлялась, но теперь просто ушла в закат и ей стало плевать. И мне она того же пожелала — не парься мол, амиго. Не посрать ли тебе на игры богатых и властных? Выпей горлодера и давай еще покувыркаемся…

Ну… на самом деле мне тоже было посрать. Но я видел происходящее в городе через исцарапанную и мутную призму далекого прошлого и от этого на губы так и лезла кривая злая ухмылка. Охренеть…

Я помнил то изящное здание, стремительно возведенное во времена, когда в этом тонущем городе уже никто ничего не строил, а недвижимость так потеряла в цене, что проще было оставаться и гнить вместе с ней, чем продать за смешную цену и остаться без крыши над головой. Здание выросло в закатные времена — во всех смыслах этого выражения. И стало яркой стартовой точкой к новой жизни для многих — действительно яркой, благодаря тому огромному наружному лифту с прозрачной кабиной.

Почему? Да потому что Седьмица, вернее место, где обитала эта «сущность»… раньше это было одно из зданий Атолла Мира. И раньше именно сюда в установленное заранее время подходили и подплывали те — а улицы уже были под водой, но она достигала пока только колена — кто подписал контракт с Алоха Кеола и был готов отправиться в одно из глобальных убежищ. Они входили в темную кабину лифта, сквозь его прозрачные стены со слезами смотрели на рыдающих родственников и друзей из тех, кто пока не решился на этот радикальный шаг, а затем… затем вдруг вспыхивал яркий свет, начинала играть торжественная музыка, само здание озарялось пульсирующим светом, где вспышки визуально шли снизу-вверх и… наполненная светом прозрачная кабина стремительно взлетела вверх, унося «счастливцев» с собой. Все действо очень сильно напоминало взлет космической ракеты, взлетающей вдоль причальной мачты к небесам, а сквозь них в черноту космоса — навстречу чему-то новому и грандиозному. Слезы горя мгновенно высыхали на щеках провожающих и сменялись каплями завистливого пота. Часто сразу же после такого «торжественного» и специально приуроченного к пасмурным дням или сумеркам старта немало число гоблинов спешило подписать договор с Атоллом, буквально требуя оказаться в числе пассажиров следующего «взлета».

Знай они о последующей процедуре обезличивания и стирания памяти всех избравших дорогу в Атолл… и желания у них бы сильно поубавилось. Внутри здания всех выгружали из лифта, выстраивали в шеренгу, в темпе проводили через все необходимые процедуры, грузили всех в уже стоящий на крыше летающий транспортник и тот беззвучно уносил массу людей к одному из готовых принять пополнения куполов. Чаще всего это был Формоз… тот самый, где ныне царит хаос, где все рушится, где так и не проснувшиеся низушки продолжают храниться в размораживающихся морозильниках и гниют заживо, либо их ждет пробуждение в одном из «чудесных» секторов Мутатерра, где им предстоит проснуться безымянными гоблинами и столкнуться с тем самым выживанием, от которого они и пытались сбежать будучи жителями этого тонущего города. Круг замкнулся…

И вот спустя столетия я сижу под тенью опутанных паутиной цветущих деревьев, стряхиваю с башки гребаную пыльцу, морщусь от брызг кормящейся за бортом рыбы, перегруженная наросшими на ней полипами баржа везет меня к центру Церры, а я пытаюсь понять стоило ли вообще придумывать все это и затевать всю эту хрень с гига-убежищами и консервацией населения планеты… если так и так они сдохли в муках.

— Хола, амиго! — мощно воняющий застарелым потом старик плюхнулся на отполированную множеством задниц деревянную скамью и смачно сплюнул табачной жижей в кадку с молодым деревцем — Живи, расти, не сдохни!

— Ты это мне? — поинтересовался я.

— Этой я тому горлышку бутылки, что торчит у тебя из мешка. Угостишь парой глотков?

— Легко — кивнул я, вытягивая бутылку самогона.

Навязанной компании я был рад — незнакомый одиночка всегда привлекает к себе повышенное внимание. А незнакомец в компании со всем известным пьянчугой, каким, похоже, был этот пропитый старик, сразу перестает быть и незнакомым и одиноким. Чужой становится своим…

А если старик тут надолго, то есть все шансы добраться в его компании до нужного мне места.

Дед казался крепким, но всего половина бутылки самогона срубила его напрочь и он, обняв остаток, скрючился под кадкой с цветущим деревцем, отправившись в закольцованное путешествие по главным водным артериям Церры. Я же бросил пару монет смуглому аборигену, велел не трогать старика пока он сам не решит проснуться и покинул баржу, когда она тяжело разворачивалась на месте, а орущая команда руководила процесса «перецепа» на другую лебедку. Я на конечной станции — главная площадь руинного государства Церры, где в самом центре высится здание Седьмицы.

Прошлепав по залитому водой бетонному мелководью, образованному обрушенной стеной, я добрался до широких ступеней длинной лестницы, без отдыха, но и без спешки поднялся на высоту семнадцатого этажа здания-причала и оказался на широком плоском выступе, откуда в разных направлениях отходило три висячих и достаточно широких мостика. На террасе стояло несколько аккуратных навесов, роль перил играли тесные ряды плетенных горшков с густым и аккуратно подстриженным кустарником, на циновках невысокие скамьи и набитые чем-то мягким мешки. Я уселся прямо на циновку — еще вопрос что хуже, вскакивать с низенькой скамейки либо пытаться выпутаться из объятий огромной подушки. К тому же пусть идеально выметенная, но все же обычная циновка куда лучше подходила под отыгрываемую мной сейчас роль окраинного рыбака, сумевшего заработать деньгу и решившего город посмотреть и себя показать. Такие обычно прибывают в столицу утром, а ночью их в лучшем случае мертвецки пьяных и обобранных находят под какой-нибудь парковой скамейкой и после ночи в камере пинком отправляют домой — посмотрел город и хватит с тебя, деревенщина. Но чаще всего трупы таких недотеп сбрасывали в затопленные подвалы, где их за считанные часы сжирали генномоды.

Место для себя я выбрал у самого края — а я уже знал, что в Церре, как, впрочем, и во многих других местах, самые уважаемые всегда садятся в середке, а остальные, в порядке убывания репутации и бабла, рассаживаются по ранжиру. Простой рыбак не мог претендовать на вон то пустующее в центре гостевое место под навесом, где циновки покрыты богатым ковром, а на нем стоят кожаные кресла. А еще с этого места сквозь кустарник прекрасно просматривалась вся площадь Церры — то самое место, куда я вынужденно стремился уже второй день, хотя изначально планировал обойти город далеко стороной.

И я наконец-то сумел «собрать» свою легенду и даже частично врасти в обветренную шкуру окраинного рыбака. Особо притворяться и не приходилось — старая чистая одежда, загорелая кожа, многодневная щетина, отросшие волосы, неровно обрезанные ножом, потрепанный жизнью вещевой мешок и в целом больше ничего. Сама природа за время моего долгого пути создала мне идеальный образ. Еще я понял почему до этого у меня не получалось влезть в чужую шкуру — я не сразу вспомнил свои былые методы. Чтобы притвориться кем-то надо хорошо знать распространенные обычаи, говор и повадки местных, что к тому же меняются в зависимости от их социального поведения. Нищий рыбак не может вести себя как здешний всесильный дон. После долгих бесед сначала с Мумнбой, а затем с Трэддой, попутно внимательно вслушиваясь в разговоры завсегдатаев ее кантины, я успел услышать и запомнить привычные для здешних обороты речи, приобрел пару десятков расхожих выражений, заодно выбросив из собственной речи привычные для меня слова. Помимо этого, я подметил как себя ведут здешние обыватели: как сидят, как жрут, как пьют, как лгут и как восхваляют себя. Чего не увидел так это как они срут, но есть надежда что так глубоко проверять не станут и что столичные жители делают это примерно также.

И вот я здесь — в сердце Церры. Сижу, смотрю, сохраняю на небритом хлебале выражение легкого неверующего изумления, какое и должно быть у попавшего в мегаполис деревенщины. Нет вы видели какие здесь ровные кустики? Это они сами так растут, аль их лунными ночами ровнехонько обкушивают небесные пони?

Все это вместе — выбранная легенда и изумленное небритое хлебало — позволяли мне открыто разглядывать окрестности, как и положено деревенщине. Я смотрел и… вскоре мне потребовались усилия чтобы удержать на харе восхищенное изумление и не дать ему смениться злобой.

Церра независима? Хер там! Она давно под машинным контролем.

Это было видно невооруженным взглядом — достаточно взглянуть на ее главную площадь.

В прежние времена тут была достаточно плотная застройка. Но когда в городе возводили одно из зданий Атолла недвижимость в умирающем муравейнике стоила так дешево, что я сам покупал и покупал за копейки чуть ли не каждый день, а уж корпорации могли размахнуться на полную мощность. Россогор выкупил полквартала и снес там все подчистую, пустив обломки зданий в создание искусственного возвышения, на котором поднял один из своих высоченных офисов, а вокруг разбил парк из созданных им устойчивых к кошмарным перепадам погоды растений. Когда сегодня плюс пятьдесят, а завтра снег с дождем, что сменяется ледяным градом, переходящим в тропический шторм… не каждая пальма сумеет прикинуться дубом. Выращенные Россогором растения это умели.

Атолл последовал примеру Россогора и выкупил такую же территорию, почти все постройки пустив под снос. Но затем вырыл глубокий котлован, построил в нем свое здание и запустил в котлован океанскую воду. В старые времена под водой скрывалось до пяти этажей, сейчас куда больше.

Следом за ними свои высокие здания здесь, в умирающем, но еще держащемся прибрежном форпосте агонизирующей цивилизации, построили еще восемь крупных корпораций. И все они выбрали места рядом с Россогором и Атоллом. Помню, что одним из небоскребов владела межнациональная сурверская организация Дети Будущей Зари — и их сучья постройка устояла, пережила все невзгоды, даже сохранила свой голубоватый оттенок внешней отделки, а ныне обжита одним из правящих родов Церры.

Да. Роды Церры сохранили почти все центральные небоскребы, забрав их, заселив и тем самым сгруппировавшись вокруг центрального здания — Седьмицы.

А удивлялся и я злился из-за вакуума вокруг этих зданий и особенно вокруг Седьмицы. Да корпорации прошлого сносили здесь все, но все же многие постройки были сохранены. Однако сейчас на их месте гуляли волны, разбивающиеся о громады растущих из относительного мелководья небоскребов. Никаких торчащих над поверхностью руин, а в прозрачной воде не просматривалось обломков. И это могло говорить только об одном — кто-то сначала разобрал все клыки руин, а затем долго и упорно нырял, чтобы извлечь из воды остальной каменный мусор. Трэдда упоминала вскользь, что не раз сопровождала загруженные битым камнем тяжело просевшие баржи к западной окраине, где в нескольких километрах отсюда созданы и продолжают расширяться искусственные насыпные острова, на которых разбиты огороды. Я сам вошел в Церру с юга. С востока наступал открытый океан, на западе побережье, а мне плюс-минус прямо на север — к первому пункту моего путешествия.

С-сука… как же хотелось взять в руки планшет с подробной картой местности, всмотреться в детали, оценить варианты… но у меня при себе нет никакой электроники — даже из мозгов выковырял последнюю херню, о чем иногда жалею — ведь теперь не увидеть зеленых строчек очередного задания от всемогущей Системы, легко и небрежно посылающую тебя на охоту за плунарными ксарлами… Но я отказался. И вот сижу тут на циновке и из-под полей соломенной шляпы щурюсь на логово очередной системы — Седьмицы — занявшей бывшее здание Атолла. Сразу столько вопросов в прооперированной голове: а где ее сервера? А что если здание рухнет сложится после десятка заложенных в правильных местах пакетов со взрывчаткой? Система принадлежала Атоллу и является пыльным наследием старых времен? Почему ее или она сама себя назвали Седьмицей?

Хотя нет — последний вопрос отпадает как ненужный. Тут и тупому все понятно — Церрой правит шесть родов, шесть башен вздымается вокруг центральной площади, а в центре высится седьмой небоскреб — он же Седьмица. Негласный седьмой правитель Церры, самый незримый… и самый могущественный. И я уверен — все весомые люди руинного города уже знают об этом и давно смирились с положением вещей.

А я… а мне посрать на Церру, на донов, на правящие роды с их громкими именами и на саму Седьмицу.

Почему? Да потому что мне не нужно отсюда ничего кроме припасов и быстрого транспорта. А как только я все это добуду, то уйду отсюда чтобы скорей всего никогда не вернуться. Сколько уже таких городов и селений осталось за спиной…

— Буэнос диас, сеньор! — обильно подкрашенные красным губы подошедшей стройной девушки приветственно улыбались, а в глазах плескалось нескрываемое презрение — Что будете заказывать?

На ней максимально короткая плетенная полупрозрачная юбочка, топ из того же материала, а на щедро подставленной под чужие глаза загорелой коже ни единой отметины из тех, что присущи тяжело работающим простолюдином. Девочка для богатых. И пахнет от нее соответственно — для богатых. Ну и рыбакам можно понюхать — бесплатно же. Я шумно втянул ароматами терпкий цветочный аромат как и поступил бы каждый неизбалованный женской ухоженной красотой окраинный рыбак и по ее губам проскользнула понимающая насмешливая усмешка: нюхай, нюхай, дешевка, восхищайся, но потрогать не удастся. Не став пытаться изображать комок в горле, я ткнул пальцем в соседний низкий столик, где жирдяй в чем-то вроде короткой туники жадно обгладывал кусок мяса на мозговой кости, пачкая унизанные кольцами пальца горячим жиром:

— Буэнос диас. Вон тот кувшин у него…

— Закажете такой же? — лениво тяня слова, поинтересовалась она — Пра-а-авда?

— Нет что ты — буркнул я и… захлопнув свою пасть, с огромным трудом сумев удержать рвущиеся наружу слова и проговорив их лишь мысленно: «Просто передай ему, чтобы забил себе этот кувшин в жирную жопу и прыгая на нем, отправился на первую в его жизни гребаную жиротопную тренировку, радостно крича, как кубики льда тают о его прямую кишку и нивелируют шанс рака простаты!».

— Правда — выдохнул я вслух и попытался мило улыбнуться. Получилось кое-как ухмыльнуться, но она ничего не заметила, но потеплела глазами, когда я продолжил заказывать — Такой же кусок мяса, кукурузных лепешек и побольше острого соуса.

Краем уха я уже услышал часть здешних цен — да они охерели! — прикинул количество оставшихся песо и решил потратить остаток на нормальный обед, добавив:

— Мяса вдвойне — произнося это, я сразу выложил перед ней стопку монет, чтобы избежать проверок платежеспособности.

Монеты исчезли моментально.

— Да, сеньор — на этот раз она улыбнулась по-настоящему и даже на мои грязные штаны посмотрела с задумчивостью — а вдруг этот новая городская мода для богатых? — Сеньор, вам в лимонад побольше меда?

Я кивком подтвердил заказ и тут же сменил позу, усевшись все столь же неуклюже, но более вальяжно. Рыбак почувствовал себя значимым человеком! Еще бы! Один раз в жизни он пожрет в заведении для богатых людей! Будет о чем рассказать дома. Я еще и вслед покачивающей бедрами девке глянул пару раз, каждый раз чуть испуганно отводя взгляд — так поступают те, кто боится проявить свой мужской интерес, чтобы не нарваться на возможные неприятности. На продолжающего чавкать жирдяя в белой тоге, от которого на расстоянии смердело сраным эльфом, ведь гоблины и орки жирными не бывают, я больше не смотрел, чтобы не вызвать у себя очередную вспышку агрессии. Сдерживай себя, гоблин, сдерживай… Посмотри лучше вон на небоскреб Седьмицы… а дерьмо… опять начинаю злиться. Лучше смотреть в воду…

— Буэнос диас, амиго!

Я почувствовал его приближение заранее, но намеренно не стал оборачиваться почти до последнего момента. Окраинные рыбаки не матерые убийцы что всегда настороже, но они живут там, где полно тварей, так что не услышать тихие почти крадущиеся шаги я все же не мог. Его приветствие совпало с моей реакцией, и я просто кивнул, оценивающе разглядывая подошедшего ко мне парня. Лет двадцать с небольшим, худощавый, бледноватый для здешнего климата, а простая сероватая одежда не позволяет определить род его занятий. На пальцах простенькие железные кольца, на запястье серебряный браслет. Карие глаза смотрят чуть сонно, губы улыбаются так естественно и веет от него таким спокойствием и полным отсутствием угрозы, что я сразу напрягся — это непростой слоняющийся бездельник и подошел он ко мне намеренно. Такими умениями обладают лишь те, кого этому целенаправленно обучали, а затем заставляли на практике раз за разом отрабатывать улыбку, позу, выражение глаз.

И вопрос только один — почему он ко мне подошел?

Хотя нет, тут я ошибся — вопросов как минимум два. И второй звучит так — от кого он? И, возможно, это самый главный вопрос. По его расслабленности, по тому, что он был один — а это я понял сразу, хотя спроси как и объяснить не смогу — по тому что он подошел слишком близко, почти вплотную, по выражению его глаз и даже по изгибу морщин на бледном лбу я понял, что он здесь не конкретно ради меня и что пока он верит тому, что говорят его глаза: на циновке сидит подзаработавший бабла наглый окраинный рыбак и явно собирается устроить по своим меркам обед столетия. Но некая настороженность и очень хорошо скрываемый хищный интерес в его сонных глазках я тоже вижу и вполне отчетливо. И хотя я понял все это, главного пока не определил — от кого он? На нем слишком нейтральная одежда, на него никак особо не отреагировали работники кантины и клиенты, хотя, судя по их взглядам он бывает здесь достаточно часто, и они все испытывают к нему легкий испуг и просто охренеть насколько огромную неприязнь. Эти максимально четко выраженные на их потных от духоты харях помогли мне определить род деятельности незваного гостя, но не его принадлежность.

Он топтун. Обученный профессии осведомитель, а не талантливый идейный любитель доносчик. И его либо обучила правящая власть, либо Седьмица, либо здешний криминал — а криминал в городе был и процветал, ведь я ощутил его отчетливый кроваво-пороховой запах еще в таверне Трэдды. Все как во время Эпохи Заката, когда в каждом уцелевшем мегаполисе и карликовом государстве правило несколько крупных сил и чаще всего это были власть, криминал и корпорации, зачастую сплетающиеся так причудливо, что хер размотаешь и проще разрубить, что я порой и делал, выполняя очередное задание.

Когда я отвечал ему чуть настороженным взглядом и коротким кивком, как поступил был любой здравомыслящий окраинник, сидящие в кантине сами того не зная додали мне остаток информации, и я наконец определил его принадлежность. Он от власти. От правящих родов. И как профи он, несмотря на свою молодость, себя уже исчерпал — слишком многие его хорошо знают в лицо и сходу реагируют на его появление.

— Добрый — кивнул я — Амиго…

— Позволишь? — он кивком указал на свободное время передо мной.

С десяток секунд подумав, я покачал головой:

— Не. Не хочу — говорил я лениво, но уверенно.

Таким крысам нельзя показывать и намека на слабину — сходу вгрызутся твари. Да и то и дело сталкивающиеся с конкурентами, подводными хищными тварями и диким руинным зверьем рыбаки не из тех, кто будет испуганно морщить яйца при виде лощенного городского хмыря. Разве что постараются быть чуть вежливыми — ну раз в чужой дом в гости прибыли то как-то некрасиво сразу нахер посылать, верно?

— Да я лишь уважение проявить хочу, дружище! И гостеприимство! Ты ведь не здешний?

Сходу зарплату пытается отработать и узнать хоть что-то. Я молча кивнул, соглашаясь с его супергениальной догадкой.

— Ну вот! Я просто много кого знаю. От мала до велика, если ты меня понимаешь — он блеснул зубами в широкой улыбке и помахал занимающейся другим столиком девушке — Карлита! Мне кувшин обычного!

По тому как вздрогнула услышавшая его голос девушка и по тому, как недовольно и зло дрогнули ее губы перед вежливым ответом:

— Да, сеньор Тунри! — я понял, что она уже не раз плевала в кувшин с его лимонадом, а может и похуже что делала и без сомнений повторит это снова. Главное кувшины не перепутай, сеньорита, а то как-то неохота глотать чужие фекальные энзимы…

Так вот работаешь на государство, честно отрабатываешь зарплату, а тебе еще и в кувшин плюют — и где здесь справедливость?

«Сеньор Тунри» уже успел усесться, но не передо мной, чтобы не противопоставлять себя мне и тем самым бросать молчаливый вызов, а чуть сбоку и одновременно не слишком близко, чтобы не вторгаться в личное пространство, но и не слишком далеко. Да. Его обучали. Не так чтобы хорошо, но азам все же обучили.

Ну… вот и проверим мою наспех шитую белыми нитками легенду в полевых условиях…

Следующий час этот юркий и скользкий сеньор Тунри болтал без умолку, порой не давая мне и слова сказать — что опять подтверждала его достаточно неплохую профессиональность. Если же он что-то спрашивал, то почти сразу перебивал меня, вдруг начиная рассказывать байку то про одного мега-удачливого рыбака с восточных окраин, то рыбака с севера, приписывая им невероятные уловы и сказочные находки древних технологий. Чуть ли не боевые экзоскелеты сетями из воды вытягивают, паршивцы этакие. Счастливцы! Сдали государству находки — и озолотились! Рассказывая, он то и дело поглядывал на меня, пытаясь считать эмоции и понять, где угодил в цель.

Теперь я понял свой прокол. Я ошибся чуток с поведением. Да рыбаки порой прибывают в центр города и садятся отобедать в заведениях, где ломят дикие цены за обычную жратву. Но так эти глупцы делают лишь в одном случае — когда им улыбается удача отыскать в руинах нечто реально ценное и дорогущее. И продав это «ценное», они и начинают потихоньку швырять баблом, расходясь все пуще с каждым новым глотком текилы. Вот что пытался вызнать этот юркий тип — не нашел ли чего опасного и не продал ли уже «не той стороне». А на противоположной стороне от властей всегда находился вечно строящий нехорошие планы организованный криминал. Мне надо было выбрать кантину на пару этажей пониже.

И поняв свою ошибку, я, во-первых, решил убраться отсюда сразу после обеда, благо все нужное уже увидел, о-вторых, перебраться вон к тем огромным причалам и старым зданиям, что явно превращены в сухие доки и цеха по ремонту барж и прочих судов. Где доки — там и мафия. А в-третьих я решил как можно быстрее отделаться от ставшего мне неинтересным шпика. И поступил я просто — сделав вид, что его уловка сработала и я не выдержал того, как расхваливают более удачливых рыбаков, я начал сквозь зубы презрительно цедить слова о том, что и в мои сети не только крупная рыба, но и кое-что другое попадается, после чего описал как случайно выловил ящик с большой стеклянной почти раздетой девки с большим мячом, беззастенчиво описав ту самую статую, к чьему лбу был прикован убитый мной кусок дерьма. И когда я дошел до описания момента, где я привез еще мокрый ящик в город и продал честному доброму старичку на барже аж за шестьдесят три песо, сеньор Тунри резко потерял ко мне интерес и, уточнив в какой стороне света я обитаю, оставил свой кувшин недопитым и неоплаченным, попрощался и ушел, не особо скрывая разочарования. Когда он спустился, я глянул на девушку разносчицу, ткнул пальцем в его даже на четверть не выпитый им кувшин и буркнул:

— За него платить не стану!

— И пить оттуда не надо — на этот раз она улыбнулась мне по-настоящему, забирая позванивающий кусочками нерастаявшего льда пластиковый кувшин — Много лимонада вредно для желудка, сеньор.

— Блевать потянет? — поинтересовался я.

— Скорее, с другой стороны дамба рухнет — улыбнулась она еще шире, кайфуя от того, что может так вот безнаказанно признаваться в своих делах и ей за это ничего не будет.

Понимающе хмыкнув, я вспомнил ту потаенную усмешку и зло сведенные у переносицы брови, когда она с улыбкой подавала кувшин сеньору Тунри, заглянул этой дуре в смеющиеся глаза и сказал:

— Он ведь не дурак. А ты дура. Причем дура конченая. Раз ему жопу прорвет после кувшина лимонада из твоих рук, ну второй раз, максимум третий — но только если он совсем уж тупой… — ну а в четвертый раз ты вдруг потеряешь сознание где-нибудь в переулке, а очнешься привязанной к кровати в какой-нибудь темной затхлой комнатушке, где из тебя трое-четверо потных бугая быстро выбьют признание в нехороших шалостях, затем отымеют хором во все дыры и вышвырнут обратно на улицу. А может заставят подписать признание в покушении на жизнь этого ублюдка… и тогда ты навеки в их жадных руках. Будут трахать и доить на бабло всю жизнь — пока не вздернешь себя, чтобы наконец прекратились эти боль и ужас. Ну или откупишься если найдешь что предложить — сдашь им накосячившего друга, поработаешь несколько лет проституткой, чтобы заработать достаточно… А может из-за тебя, напрягут нехило все это заведение, запишут их в пособники… и тогда за тебя примутся уже с двух сторон и трахать будут жестко.

Хотя стоп… нет… тут я переборщил — не станешь ты вдруг терять сознание в темной комнатушке. Нет. Тут ведь законность соблюдают. Да и не требуется тебя похищать. Зачем? Когда в очередной раз принесешь ему кувшин, он и возьмет тебя с поличным на месте, оттащит лимонад куда надо, где быстро определят, что ты там ему подсыпала. А вот потом да — темная комната, обвинении в покушении на убийство путем отравления, и он с оттягом стегает тебя дуру вытащенным из штанов ремнем по трясущимся голым сиськам и задает вопросы кем ты там шлюха себя возомнила… ну а следом и убойный трах во все дыры…

Она не двигалась. Даже не отпрянула — не смогла просто. Как завороженная слушала мои слова, намертво стиснув в ладонях ледяной кувшин. А в ее остекленевших глазах медленно вспухали облака темного ужаса.

— Какой уже раз подсыпала ему херни в кувшин? — спросил я и так ласково улыбнулся засмотревшемуся на меня жирдяю, что тот подавился очередным куском мяса и поспешно отвернулся — Второй? Третий?

— Тр… тре… — она едва выговорила.

— Третий?

— Д-да! Да! Только третий раз!

Я скривился:

— Херово. Значит, он уже знает, но еще не был уверен до конца. Но уже через полчаса он убедится, что диарейную бомбу ему подкладываешь именно ты. А может и раньше.

— Г-г… го…

— Господи? — предположил я.

— Д-да…

— Не прокатит — покачал я головой — Что он тебе такого сделал, Кларита? Чего ты на него обиделась?

— Сдал лучшего друга моего брата — он хороший пловец и ныряет глубоко. Отыскал там внизу какое-то оружие, но не сдал как положено в обмен на деньги.

— Оставил себе?

— Да. И похвастался. Дурак! А этот услышал… и в тот же вечер его забрали. Избили. Оружие забрали — она начала подергиваться, говорила отрывисто — Страшно его так избили… Зачем было бить? Сказали бы — он бы и так отдал! А они били! — кувшин начал выскальзывать из ее пальцев, но я вовремя подхватил, опустил посудину на циновку, наклонился к ней и зло, но негромко рыкнул в дрожащее ушко:

— Р-ра!

Вздрогнув, она резко выпрямилась, отвисшая челюсть захлопнулась, на меня уставились недоумевающие и полные слез глаза. Поманив ее пальцем, я дождался когда она наклонится и снова заговорил:

— Пришла в себя, дура?

— Д-да, сеньор.

— Хорошо. Проблему эту надо решать прямо сейчас. Но решать не тебе. Кто владелец заведения?

— Сеньора Мардиппи.

— Сеньора Мардиппи — повторил я и покосился на спрятанную за горшками с деревцами дверь, ведущую в глубины этажа за выступом — Она здесь?

— Д-да… ой! Мне не положено на такое отвечать!

— Она здесь — кивнул я — Хорошо. Немедленно иди к ней и все расскажи как есть.

— Вы что! — юная прорывательница анальных дамб аж побелела — Она же меня убьет! Захлещет! Она… она!

— Она что? — резкий и не слишком приятный голос заставил девушку тихо пискнуть и шарахнуться в сторону, открывая стоящую за ней женщину с зачесанными назад черными с проседью волосами и властным взглядом серых глаз — Что происходит, Карлита?

— Сеньора Мардиппи! — разносчица уже не знала куда деваться и замерла у самого края выступа, словно собираясь бросить с обрыва — Простите меня! Простите пожалуйста!

— Расскажи ей — повторил я — И где мое мясо? Кухня что-то не шевелится…

Дернув щекой, владелица осведомилась с той же властностью:

— А ты кто такой?

Я небрежно пожал плечами и криво усмехнулся:

— Волк залетный. Вам охранник не нужен, сеньора? Свое дело хорошо знаю.

— Вышибал у меня хватает! — отрезала она и поманила девку — Давай за мной! Живо!

Та опустила голову и проворно засеменила к ранее подмеченной мной двери. Женщина двинулась за ней. А я, пока они не ушли слишком далеко, тихо обронил им вслед:

— Если подскажете кто из здешних возьмет на работу бойца с непростым прошлым — буду рад. Хватит имени и направления.

Приостановившись, она кивнула, давая понять, что услышала и пошла дальше.

Через несколько минут мне притащили поднос с двойной порцией мяса, плошкой соуса и стопкой горячих лепешек. Усевшись поудобней, я отдал должное отменно приготовленной пище — повар у них знающий. Не из тех лощенных шеф-поваров прошлого, нет, а тот, кто реально умеет правильно приготовить кусок любого мяса, будь то элитная говядина или жесткий кусок от жопы плукса.

Вкусно, с-сука… вкус-сно…

Кларита вернулась ко мне через минут десять. Недавно умытая, с растрепанной прической и багровыми щеками, будто ее таскали за волосы по полу и били по щекам, она уже не плакала, а лишь всхлипывала.

— Д-до… н…

— Дон?

— Да. Дон Кабреро из судовых мастерских Тауро. Это большое здание в четыре этажа там у причалах. На воротах и дверях однорогий красный бык поднявшийся на задние ноги.

— И?

— Донья Мардиппи сказала тебе обратиться к нему насчет работы.

— Ясно — кивнул я, поднимаясь.

Он попыталась схватить меня за руку, но я машинально ушел от захвата и ее пальцы сомкнулись в воздухе.

— Ты… ты ведь не рыбак, амиго?

— Нет — усмехнулся я — Я человек свободный для найма. Если заплатишь — буду тебя охранять, сеньорита Карлита.

— Ее не надо — от дверей вроде бы тихо, но при этом максимально отчетливо произнесла вышедшая донья, скрестив руки на пышной груди — И верни ему деньги, глупая девчонка. Обед за счет заведения, амиго.

Кивнув, я принял высыпанные мне в ладонь песо, допил лимонад и махнув на прощанье продолжающей наблюдать за мной донье, двинулся к ведущей вниз лестнице.

Причалы Церры ждут…

Глава 4

Чтобы попасть в нужное место, мне впервые за много дней пришлось шагать, а не плыть. Вода тут была и совсем рядом, она слышалась ушами и чувствовалась пятками, когда волны ударялись о вбитые в дно сваи, поддерживающие положенные на них бетонные и каменные плиты различных размеров, но схожей толщины. Работа была проделана немалая, а поверх каменного поля возвели множество длинных бараков с односкатными крышами, поделенных на множество клетушек. Земли как таковой нет, но растущие в кадках деревья дают тень, заодно принося различные плоды, охраняемые дремлющими под их сенью сонными матронами. Детей не так много, но они есть. И беременных женщин я встретил аж двух — и это за десять минут не слишком быстрой ходьбы. Выводов я пока никаких не делал, складывая всю новую информацию в голову до момента, когда будет время все обдумать. За распахнутыми дверями бараков царил сумрак, сквозь который едва проглядывались спящие в духоте полунагие обитатели, хотя многие предпочли избавиться вообще от всего. С развешанным постиранным бельем соседствовали свисающие с крючьев рыбацкие сети, к стенам прислонены различные инструменты, а чуть позже мне пришлось посторониться, чтобы пропустить догнавшую меня телегу с огромной бочкой, которую тормозили сразу трое мужиков с помощью трещащего от напряжения рычага. Следом вели двух послушных буйволов, окутанных облачками мошкары. Когда бочка остановилась, один из мужчин схватил лежащий на телеге шланг, другой откинул с каменного резервуара крышку и внутрь хлынула вода. Сонные обитатели все видели, но никто даже с места не двинулся — тоже показатель. Я подошел ближе, доставая из мешка давно пустую тыквенную флягу, взятую у Мумнбы, и мужик со шлангом сразу кивнул — наполняй. Налив до горлышка, я вопросительно глянул на него, но он лишь отмахнулся — шагай мол. Отходя, я принюхался, сделал осторожный глоток и убедился — обычная пресная вода и достаточно чистая. Бесплатно. И откуда такая щедрость в тонущем в морской воде руинном городе?

За барачным городком, что напомнил мне давно оставленный Уголек, расположенный у стального зева Зомбилэнда, начиналась одна из портовых зон Церры. Местность пошла на понижение, каменные плиты медленно уходили под воду и наконец утонули, а дальше меня повела широкая деревянная дорога на сваях. Еще десяток метров по ней и глубина вокруг выросла примерно вдвое, на воде запрыгали привязанные к сваям небольшие лодки. Кое-где сидели старики с нахлобученными на лбы соломенными шляпами и удочками, больше занимаясь пивом и болтовней, чем ловлей. Я шагал дальше, легко расходясь с усталыми, но вполне довольными жизнью встречными, о чем-то спорящими, тащащими вручную и везущими различные грузы на деревянных тачках, пока наконец не дошел до трапециевидной формы кирпичного чуть перекошенного здания с идущей по фасаду огромной трещиной, заделанной бетоном.

Здание со шрамом — не мое. Сухой крытый док — огромные ворота в торце распахнуты, видны поддерживающие сохраненный верхний этаж и крышу сваи. Здание это я смутно помнил из прежних времен и вроде как в нем было не меньше шести этажей. Под воротами видна побелевшая от соли металлическая кромка отгораживающей воду стены, а во внутреннем пространстве свободно разместились сразу три баржи. Две старые и вроде как на ремонте, еще одну только строят и там больше всего суеты. Покосившись на намалеванного много где однорогого красного быка, я пробежался глазами по стоящим у стены бездельников и сходу вычислил среди них неплохо маскирующуюся охрану. Но подходить к ним само собой не стал, просто направившись к открытым воротам. Дойти до них мне не дали — от стены меня окликнул прижавшийся к ней задом широкоплечий парень в дырявой майке, серых шортах по колено и с нехилыми бицепсами, на каждом из которых был вытатуирован все тот же бык. На веревочной перевязи через плечо свисал мачете в ножнах.

— Эй, пеон! Ты не заблудился?

Глянув на крикуна, я больше никак не отреагировал, продолжая шагать.

— Эй! Я тебе говорю! Сюда подошел! — голос парня дрогнул и едва не сорвался на фальцет.

Остановившись, я окинул его спокойным взглядом и столь же спокойно и дружелюбно спросил:

— А сам чего не подходишь? Жопа стену всосала?

Один из пьющих что-то из бутылки поперхнулся, закашлялся, орошая соседей и выронил тару. Бутылка со стуком ударилась о доски, покатилась и закрутилась у моей ноги. Когда она замерла, парень с бицухами наоборот отмер и неспешно подался вперед, поигрывая руками так, как разминаются перед дракой. В этот момент я издал губами долгий чмокающий звук. Парень снова замер. А я кивнул:

— Ну вот. Отсосалась. Штукатурку только из ануса вытряхни. И идем поговорим.

— Зря ты нарываешься! — предостерегающе произнес сидящий прямо на досках почти голый костлявый старик, скручивающий самокрутку — Он хороший боец! Лучше отступись, незнакомец.

— Боец? — повторил я с недоумевающим видом — Да я не драться пришел, а поговорить. Работу ищу.

— А нашел кровь! — бросил мне в лицо стремительно подошедший парень, одновременно выбрасывая вперед правый кулак.

Его слова задели мои уши, а вот кулак прошел мимо, равно как и второй идущий следом удар. Парню надо отдать должное — равновесие он удержал, сумел резко повернуться и повторить серию, на этот раз добавив к ней удар ногой. И опять промахнулся, а получив от меня толчок ладонью в плечо, закрутился, сделал пару неловких шагов и рухнул с края дощатого причала в воду, но еще до того, как он коснулся тупой башкой гребня волны, я присел на корточки рядом со стариком и щелкнул зажигалкой, подкуривая ему самокрутку. Старик хекнул, глубоко затянулся и, выдыхая дым, задумчиво покрутил головой:

— И что за работу ты ищешь?

Сидя рядом с ним, я пожал плечами:

— Да я разное умею.

— Но больше по части мордобоя, да? — его внимательный взгляд скользнул по моим ладоням, на миг впился в шею, где хватало старых шрамов и рубцов — И под пулями бывал.

— Случалось — кивнул я.

С плеском выбравшийся на причал парень с бицепсами содрал с себя безрукавку, проревел что-то непонятное, шагнул ко мне и… замер на месте, когда наткнулся на холодный взгляд беседующего со мной старика.

— Да я его прибью, дон Кабреро!

— Не прибьешь — старик снова пыхнул дымом и потянулся за разложенными на досках вещами — Не сможешь.

— Я боец!

— Ты? Да, ты боец. Но не лучше его. Захоти он — и ты бы уже валялся в отключке со сломанным носом. Но он не захотел, и ты всего лишь искупался и как мне кажется, тебе стоит быть за это благодарным, Пепито — переведя глаза на меня, дон Кабреро поднялся, закинул шмотки на жилистое плечо и качнул головой на здание — Пошли в тенечке поболтаем. Хватит с меня на сегодня солнечных ванн. Один хер от ревматизма не помогает, что бы там не болтал старый док Галлуэй.

Я пожал плечами:

— Можно и в тенечке поболтать. Можно и здесь.

— В мешке что?

— Вещи мои.

— И что за вещи?

— Да обычный набор каждого нормального мужика — чуток грязного шмотья, чуток монет и два ствола. Ну и кусок пахнущего жопой мыла.

— И ты так просто в этом признался? — приостановившись, старик окинул меня задумчивым взором.

— В том, что ношу с собой нестиранные трусы?

— В Церре нельзя владеть огнестрельным оружием. Если нашел — сдаешь куда надо, получаешь немало песо и радостно тратишь на самогон и девочек — говоря, старик не сводил с меня глаз, явно пытаясь прочесть эмоции.

Я снова пожал плечами.

— Ваших порядков не знаю. Недавно здесь.

— Иди за мной — он, чуть косолапя и припадая на правую ногу, зашагал ко входу в здание, я пошел за ним, оставляя любопытную толпу и бурого от злости искупавшегося парня позади. Старик не смотрел на меня, но это не мешало ему задавать вопросы.

— Откуда ты?

— Приплыл с юга.

— Прямо вот с юга?

— Приплыл с юга, а в океан вошел с запада, но опять же далеко на юге отсюда.

— Как далеко?

— Очень далеко. Недели и недели пути.

— На чем добрался?

— Плот.

— Путешествуешь в одиночку?

— Верно.

— А чего тебе дома не сиделось?

— Я беглый.

— От кого бежал?

— От накопившихся проблем.

— И что за проблемы?

— Серьезные.

— Кровью пахнут?

— Скорее кровью залиты.

— Многих убил?

— Многих.

— И была причина?

— Да.

— Серьезная?

— Для меня — да.

— Вендетта?

— Можно сказать и так.

— Тебя ищут?

— Кто знает… но вряд ли — я ушел далеко.

— Но назад тебе ходу нет?

— Верно.

— Служил одному или разным хозяевам?

— Разным.

— Тебе приходилось предавать нанимателя, чужак?

— Да.

— И почему же ты так поступил?

— Он не сдержал слова.

— И что ты с ним сделал за это?

— Пытался убить.

— И как?

— Не получилось.

— А он тебя?

— Да.

— И у него тоже не получилось раз ты жив. И вот ты здесь…

— Да.

— С руками по локоть в чужой крови.

— Да.

— И как тебя звать?

— Ба-ар.

— Выдумал или так мама назвала?

— Выдумал.

— Правильный ход. Ко мне тебя кто послал?

— Хозяйка кантины. Но ты и так это знаешь.

— С чего ты взял?

— Она предупредила тебя. И ты лениво ждал меня, подпаливая старую кожу на солнце.

— Ты ведь лжешь.

— Нет.

— Ты прокололся, Ба-ар.

— Ты это о чем?

— Ты знал меня в лицо.

— Нет.

— Но ты сходу подсел именно ко мне.

— Верно.

— Хочешь сказать — угадал?

— Не угадал. Увидел.

— Это как?

— Не каждый день увидишь, как кучка мускулистых парней с ножами на виду и спрятанным огнестрелом с придыханием наблюдают как тощий старик принимает солнечные ванны, подставляя палящим лучам прикрытую красным лоскутком власяную кучу седого лобка. Тут два варианта — либо все они повернуты на твоей увядшей красоте и мечтают присунуть тебе промеж дряблых…

— Эй!

— Либо ты их босс.

— Я их босс.

— Да я так и понял.

— Я владелец этой части дока. Я здесь хозяин.

— Знаю.

— Могу приказать — и больше тебя никто и никогда не увидит. Разве что любящие рыться в донном иле рыбы.

— Они могут попробовать.

— Не боишься?

— Нет.

— Ты не засланный ко мне?

— Нет.

— И тебе просто нужна работа?

— Да.

— Любая?

— Оплачиваемая.

— Постоянная?

— Временная.

— С чего так?

К этому моменту быстрого диалога мы успели подняться по крутым стальным лестницам слева у входа, миновать пару дверей верхнего этажа и оказаться в просторной комнате с выходящими на центральную площадь Церры четырьмя арочными окнами — и даже застекленным. Это был рабочий кабинет, где витал неистребимый запах крепкого табака и самогона. В центре большой прямоугольный стол с моделями нескольких барж, парой парусников и вроде как круизным лайнером с древних времен. Еще один стол у дальней стены, а за ним отделанное вытертой кожей кресло с высокой спинкой. На этом столе ничего кроме бутылки и одного хрустального бокала. На стене над креслом вставший на дыбы красный однорогий бык. Содрав с древней бронзовой настенной вешалки серый халат, дон Кабреро накинул его на себя, затянул пояс и с облегченным стоном медленно опустился в кресло.

— Эти лестницы убивают мои больные колени — вздохнул он — Ревматизм и возраст… тебе не понять — ты молод. Если доживешь до моих лет — поймешь.

Я промолчал, стоя перед его столом и рассматривая однорогого быка.

— Так почему ты хочешь работать на меня только временно?

— Надо подзаработать нормально денег. Потом я отправлюсь дальше.

— Куда?

— Скорей всего на север.

— И почему я должен тебе верить, человек с выдуманным именем и темным прошлым?

— А не надо мне верить.

— Нет?

— Нет. Мне не нужна работа, требующая твоего доверия, дон. Мне нужна просто работа. Работа пусть рисковая, но хорошо оплачиваемая. Я отработаю, подниму денег… и мы попрощаемся.

— Хм… честный ответ. Знаешь, обычно, когда кто-то просит у меня работу то первым делом клянется в верности до гроба.

— Я не стану.

— Да я уже понял. Вышибалой в кантине трудиться приходилось?

— Да.

— Что за стволы у тебя в мешке за плечом?

— Револьвер и винтовка.

— Новодел?

— Относительный.

— Что за винтовка?

— Магазинная. Ручная перезарядка.

— Стволы продашь?

— Нет.

— Сдашь на хранение?

— Смешно…

— Мое слово железо. Если сказал верну — значит верну.

— Но ты слова не давал.

— А ты молодец, Ба-ар — усмехнувшись, он налил себе в хрустальный бокал на два пальца и разом выпил — Уф-ф-ф… Ладно! Мы сделаем так — ты оставляешь стволы здесь у меня. Кладешь вот на этот стол. И поверь — я делаю тебе услугу. Если тебя остановит патруль и проверит мешок… проблем не оберешься.

— И ты вернешь мне стволы?

— Верну. Такой вот я странный старик, держащий слово и живущий по понятиям прошлых времен, когда Церра действительно цвела и пахла. К тому же… винтовка с ручной перезарядкой? Револьвер? Смешно… здесь все мечтают о пулеметах.

— Мечта достойная.

— Ха! Я нанимаю тебя вышибалой.

— Работа по деньгам так себе… а мне нужна хорошо оплачиваемая работа.

— Я нанимаю тебя вышибалой! И работать будешь тут неподалеку — в Торо Рохо! Это мое заведение. — он повысил голос и заговорил жестче — Ты делаешь что положено, вечерами следишь за порядком вместе с другими моими парнями. А там дальше… посмотрим… Сначала покажи себя в деле.

— Долго показывать не смогу — предупредил я — Корни здесь пускать не собираюсь.

— Покажи себя в деле — повторил дон Кабреро и налил себе еще самогона — А там посмотрим. Перед тем как уйти оставь стволы на том большом столе. Там внизу отыщи рыжего Анцлето — он покажет тебе где твоя койка и все остальное. Ты понял, Ба-ар?

— Я понял — кивнул я и повернулся к нему спиной — И скажи тому, кто держит мою башку на прицеле, чтобы не нервничал пока я копаюсь в мешке. Ведь если он выстрелит и промахнется… я кровью из его оторванных яиц такого же быка на другой стене нарисую.

Выдержав паузу, Кабреро хрипло рассмеялся:

— Неплохо. Начинаю верить в твою наблюдательность — хотя об этом говорила и донья Мардиппи. Как догадался?

— А с чего бы тебе оставаться наедине с незнакомцем вроде меня? Ты старый и ревматичный. А я тот, кто искупал Пепито. Меня держали на прицеле все то время, пока я шел к твоему зданию, пока купал Пепито и поднимался с тобой по всем этим лестницам. И сейчас меня выцеливают минимум двое — ну чтобы наверняка. Один скорей всего вон за той как-то слишком утонувшей в стене картиной с улыбающейся девкой. Второй телохранитель… я бы оборудовал себе постоянное логово над потолком — мельком глянув на потемневший от времени деревянный потолок, я вернул взгляд к столу, на который методично выкладывал части разобранного оружия — Вот только нахера обычному владельцу доков такие меры предосторожности?

— Знаешь почему у красного быка на столе только один рог?

— Не-а.

— Потому что второй рог обозначал моего старшего брата. Мы вместе основали это дело. Вместе здесь все поднимали. А потом его убили. И я до сих пор не отыскал его убийц. С тех пор у красного быка только один рог. И с тех пор за картиной стоит умелый стрелок с дробовиком.

— Твоего брата убили здесь?

— Да. За этим самым столом. Ему перерезали горло столь сильным и глубоким ударом, что его голова запрокинулась назад и повисла на лоскутке, а фонтан крови ударил в потолок. Потребовалось немало времени, чтобы оттереть здесь все.

— И давно это случилось?

— Несколько лет назад. А что?

— Да так — я уже не знаю в какой раз пожал плечами и закинул полегчавший мешок за плечо — Ну так я пошел искать рыжего Анцлето?

— И даже не станешь торговаться по оплате за твои труды, Ба-ар?

— Так я уже.

— Это когда?

— Когда сказал, что работа мне нужна хорошо оплачиваемая.

Дон Кабреро выдержал паузу, затем медленно кивнул и молча махнул рукой в сторону двери. Намек я понял и двинулся на выход.

Ну… неплохо в целом. Новое начало пока лучше прежнего нового начала. Тут руки-ноги родные и работа обещает быть веселее, чем таскание серой слизи в стальных ведрах…

* * *

— Да что ж ты делаешь, сраного дерьма кусок?! Льешь масло для розжига как ссышь — ручьем! Обречен! Обречен такой народ!

Рыжий Анцлето, как всегда, с неугасимым надрывом исполняет свое утреннее шоу. И не дает поспать вернувшимся с ночной смены усталым гоблинам. И мне. Но мне плевать — вполне хватило пяти часов сна и проснулся я уже давно.

— Капать маслом надо! Капать, а не лить! Так как отец твой сраный накапал в твою мать — скудно! И родился такой как ты — скудоумный и расточительный сученыш! Нет вы только посмотрите на этого ублюдка — вылил на дрова чуть ли не полбутылки масла! Ты его покупаешь что ли?! Ты?! Нет не ты, а дон Кабреро! Это его деньги ты льешь в пламя, дерьма кусок! И потому будь бережлив! — за огненным спичем последовал звонкий шлепок удара и болезненный вскрик отхватившего оплеуху подростка.

Лежа на верхнем месте трёхъярусной кровати, вытянув уложенные на мешок ноги, закинув одну руку за голову, другой я подкидывал над собой метательный нож, раз за разом втыкая его в потолочную балку, затем дергая за тонкую веревку чтобы выдернуть оружие и перехватить до того, как нож воткнется в меня. Отличное упражнение для меткости и рефлексов. Главное не упустить летящий вниз нож. На соседней койке лежал на боку мрачный как туча Фокки, баюкающий глубоко прорезанный, а затем зашитый палец — он попытался повторить фокус с ножом за мной следом, даже поймал, но отточенное лезвие быстро доказало, что не любит тесных потных обнимашек. Еще один «пробовальщик» с глубоким ранением живота отлеживался дальше по коридору в комнате отведенной для больных и раненых, где за ними приглядывала тучная Зулейха, ни хера не понимающая в медицине, верящая что в каждом живом существе живут по три духа, никогда не бывающая трезвой, но при этом умеющая отлично зашить любую рану той же иглой, которой штопала грязные трусы своего муженька, а ее любым средством дезинфекции предметов и ранений был ее же мощный самогонный выдох после большого глотка прямо из горлышка. Чудо, а не доктор. Побольше бы таких. И глаза у нее добрые — но только не с раннего утра пока она страдает в похмельных муках, ожидая полудня, чтобы сделать первый бодрящий глоток горлодера — один из трех живущих в ее необъятном теле духов запретил ей прикладываться к бутылке раньше. Каждое утро она громко и яростно спорила с ним, пытаясь переубедить — и сейчас раскаты ее хриплых стенаний разносились по коридору. Рыжий Анцлето и жирная Зулейха, работая в отточенном годами тандеме, отлично умели сделать утро каждому из обитающих в этой части верхнего этажа бедолаг, приучившихся либо просыпаться пораньше, либо перед сном втыкать в уши затычки так глубоко, чтобы они аж в мозжечок вминались.

Койка под мной вздрогнула, передавая пошедший через пол тяжелый толчок, отдавшийся по всему зданию. От этого не помогут даже затычки в ушах. Спящие всхрапнули, кто-то от неожиданности дернулся и только они начали затихать, беззвучный толчок повторился. Выдернув нож из балки, я поймал его, перевалился на бок и упал в узкий проход между барачными многоярусными нарами, в полете подхватив с одеяла тряпичный сверток. Приземлившись на полусогнутые, мягко присел, гася мышцами ног и остался на корточках, глядя на пространство под нижней койкой, откуда на меня таращилось две пары поблескивающих глаз. Я протянул сверток в темноту. В него тут же вцепились две грязные ручонки и утащили глубже под койки. Тьма приняла дар и пискляво, но с достоинством произнесла:

— Благодалствуем от селдца воинов!

Донесшийся сквозь пол очередной толчок придал бы этому заявлению дополнительной весомости, если бы из дыры в основании стены не донеслось тревожно и с надеждой:

— Сладкое?!

— Сладкое — усмехнулся я и уронил на пол складной нож — Пальце себе не обрежьте. А в свертке кукурузные лепешки с фруктовым джемом.

Вчера я любезно принял его в подарок от пьяного отсоса, а с утра хорошенько вычистил от всякой грязи и подточил.

— Не облежем как-нибудь! — с тем же достоинством пообещала тьма и на ноже сомкнулась детская ладошка, утянув к себе.

— Все норм в делах воинских?

— Все холошо!

— Точно? Слышу сомнение…

— Вчела толстый Клюг тащил себе под одеяло Ксану… и лот ей заклывал…

Кивнув, я спросил:

— Тот лысеющий пузатый обитающий в дальнем углу на нижней койке?

— Он. У Ксаны синяк и лазбита губа.

— Еще что-нибудь?

— У Ксаны?

— Вообще.

— Все холошо!

— Ну хорошо так хорошо — ответил я и встал — После завтрака подкину вам чего-нибудь еще.

— Там не дадут…

— Мне дадут — пообещал я, глянув на блеклый белый ореол выхода из барачного отсека.

Но двинулся я в противоположном направлении. Пройдя до дальней стены центральным проходом, свернул в узкий закроватный переулок, толкая плечом развешанное на стене тряпье, добрался до угла, освещенного помаргивающей «вечной» лампой, едва дающей свет. Убедившись, что койка не пустует, я сдернул одеяло с головы храпящего после ночной попойки мужика, убедился, что этот тот самый Клюг, накинул одеяло ему обратно на башку и нанес с десяток ударов кулаком. Он дернулся только после первого, но сразу же обмяк и следующие девять пришлись в его мягчащую с каждым новым ударом харю. С трудом остановившись, чтобы не убить, я вытер кулак о каки-то тряпки, выпрямился и при зыбком свете снятой со стены лампы задумчиво осмотрел еще одну пока еще целую харю — на средней койке на спине лежал какой-то обмерший от испуга хреносос, вытянувший руки по швам и сверлящий напряженным взглядом койку выше. Оценив его грязную никогда не стиранную майку, спустился взглядом ниже до паха и одновременно с этим зажатый в моих пальцах нож скребанул лезвием край койки. Мужик вздрогнул и часто задышал, уставив на меня выпученные зенки.

— Когда тот хмырь ребенка к себе в постель тащил — ты тут же лежал? — лениво спросил я, пытаясь выковырять острием клинка сучок из деревянной конструкции.

— Б-был… здесь… к г-горю моему…

— А чего не вступился за ребенка?

— Да я…

— Да ты?

— Клюг сильный…

— Понимаю. Клюг сильный…

— Да!

— А ты слабый…

— Да!

— И на ребенка срать ты хотел…

— Да! Ой! Нет! Нет! Не хотел! Дети — святое! Но я…

— Но ты? — я подался вперед, не обращая внимания на доносящиеся с низу кашляющие звуки, где трясущийся Клюг пытался либо выплюнуть, либо проглотить выбитые мной зубы.

— Но я трус… — обреченно признался обильно потеющий мужик, испуская вонь немытого тела — Он бы меня…

— Когда эта тварь, стонущая ниже очнется и снова сможет слушать и понимать — дай ему знать, что если то, что он пытался сделать, повторится еще раз, я отрежу ему хер и заставлю сожрать, а потом убью очень медленно и мучительно. И сейчас бы убил… но… — тяжело вздохнув, я признался — Но пока не могу. Понимаешь?

— И тараканов жалеть надо! — поддакнул потеющий.

Я покачал головой:

— Да нет. Просто уволят ведь за такое. Верно?

— Это да-а-а…

— Поэтому убью его потом — пообещал я — И тебя убью, если он повторит, а ты не вмешаешься. Я возьму его оторванную башку и запихну ее тебе в…

— А можно я сейчас соберу вещи и просто переберусь в другой угол барака?

— Не-а.

— А можно я уволюсь к херам?

— Не-а.

— Мерде!

— Ну да, оно самое. Следи за уродом. Когда поймешь, что он лежит с перерезанной глоткой — можешь спокойно увольняться. Или оставайся. А до тех пор ты верный сосед упырка Клюга. Теперь ты за него в ответе. И не вздумай сбежать — найду. Веришь?

— Верю. Ты уже многих больничку отправил… а ведь ты тут всего-то два дня…

— Три — с сожалением вздохнул я, отбрасывая вырезанный сучок и убирая нож в карман — Уже четвертый пошел… а чего на завтра не идешь?

— Да что-то аппетит пропал… полежу… за Клюгом пригляжу…

— Ну давай.

— Я поговорю с ним!

— Да похер — уже из центрального прохода отозвался я — Смысл говорить с мертвецом? Хотя я тоже так недавно делал… в общем делай как знаешь!

Выходя из барака, по сторонам я не глядел. Но знал, что за мной наблюдает немало отлеживающихся после тяжелой смены работяг. Они все видели. Они все запомнили. И знают за что…

Далеко от места ночлега я не ушел. Пройдя широким коридором, сначала миновал распахнутые для сквозняка двери кухни, откуда недавно орал рыжий, затем потянулись жилые комнаты элитки, расположенные по обе стороны прохода, прошел мимо причитающего лазарета, где стоящая на коленях Зулейха молила духа хотя бы сегодня дать ей возможность выпить любимого напитка пораньше, вышел на здешний перекресток, представляющий собой лестничную площадку, коротко кивнул сонному охраннику, восседающему за массивным деревянным столом с расколотой столешницей и повернул налево, войдя в столовую.

Здание дона Кабреро представляло собой крепость, фабрику и рабочий городок в миниатюре. Внутри толстых и дополнительно укрепленных стен помещалось все необходимое для постройки и ремонта барж; для очистки судоходных каналов Церры от мусора и тут же хранилось регулярно используемое оборудование для подводных работ. Помимо этого, Кабреро предоставлял услуги по проводке чужих барж через город, обеспечивал сопровождение грузов, а две принадлежащие лично ему баржи никогда не стояли без дела, челноками снуя по затопленным руинам. И последнее и одно из самых прибыльных направлений бизнеса дона Кабреро — питейное заведение Торо Рохо, где я работал каждый вечер и части ночи.

Торо Рохо представляло собой обнесенное четырехметровой стеной квадратное пространство с одним входом-выходом — и в жопу ваши пожарные правила безопасности, да? — с небольшой сценой для выступлений у одной стены и двумя барами у других стен. В центре — ничего кроме площадки из каменных и бетонных плит с несколькими закрытыми решетками дырами для стока всякого жидкого в плещущийся ниже океан. И тут уже без экологических нарушений — в эти дыры каждое утро смывалось ведрами и швабрами все то, что налипло на плиты танцпола за время безудержного веселья. Пот, моча, кровь, сперма, порой дерьмо и чуток пролитого самогона или пива.

Ритуал был неизменен. Каждый вечер после семи врата Торо Рохо открывались и под арку с изображением однорогого красного быка десятками втягивались посетители, не забывающие сдать по мелкой монете с рыла и пройти тщательный шмот. Правила были простыми — никакого бухла и оружия с собой. Дон Кабреро не собирался терять прибыль и иметь проблемы с местными законами, так что правила выполнялись четко. Из напитков предлагались самое дешевое мутное и беспощадно разбавленное пиво, еще сильнее разбавленный горлодер и убойные коктейли в чьем составе было всего три ингредиента: начавший уже бродить густой фруктовый сок, самогон и выдавливаемый при тебе грязными руками лайм. Если моментально просрешься — ничего страшного, на то и есть дыры в полу. Завтра утром все смоют. Живая музыка начинала играть в восемь, программа не менялась никогда. Как только звучали первые аккорды на площадке приходила в ритмичные движения плотная живая масса. Те, кто мнил себя не грязным гоблином, могли занять столики на «втором» этаже — с двух сторон в стене имелись широкие выступы, куда вели ступеньки. У подножия лестницы стояло по два вышибалы. В мигающих разноцветных лучах аккумуляторных ламп, подзаряжавшихся весь длинный световой день, гоблины бухали, танцевали, опять бухали, порой трахались, свято веря, что никто в общей массе этого не заметит, иногда устраивали драки. Все резко завершалось в два часа ночи ровно, и перепившие посетители тяжело вываливались наружу и брели по баракам. Когда все затихает, огни медленно тухнут, дон Кабреро с приближенными считает заработанное бабло и, сопровождая деньги и начальство, вышибалы покидают заведение и устремляются домой — спать. В койке оказываешься к четырем утра — если у боссов нет терок с нагрянувшими ночными патрулями и в этом случае можно не надеяться оказаться в бараке раньше шести. Минувшая ночь выдалась как раз такой и в результате я почти не спал.

В столовой, где питались все без исключения — включая сидящих за почетными столами на возвышении боссов — я первым делом дошел до ряда разнокалиберных раковин рядом с входом и тщательно вымыл руки. По соседству пытающийся привести себя в порядок работяга заметил расплывающиеся в воде красные разводы, мельком глянул на мой шеврон вышибалы на правом плече и промолчал. Ну да — у него руки обычно в каучуке и машинной смазке, а мои в крови. Такие уж у нас профессии.

Следующим пунктом моего уже привычного распорядка была раздаточная, куда я явился с двумя подносами, со стуком поставив их перед пухлым лысым парнем, пытающимся отрастить себе под носом хоть что-то кроме прыщей.

— Здорово, Пуккиш — зевнув, я пододвинул подносы ближе к нему — Че на завтрак сегодня?

— Я Пэкккиш, сеньор Ба-ар! Пэккиш! А в меню сегодня на завтрак и вообще на весь день чимичанга, овощной салат, бобы с мясом и лепешки с джемом. Но к ужину повара обещают нарезать свежего агуачиле.

— Вот всем что есть мне оба подноса и нагрузи. Двойную порцию всего на каждый.

— Сеньор Ба-ар! Так ведь нельзя! — сделав умоляющие глаза, паренек вцепился в свой черпак, стараясь не глядеть мне в глаз — Только один поднос. И только одинарная порция… Если узнают что я дал больше, то…

— Да не ссы ты так, Пуккиш.

— Меня переведут из кухни туда вниз! Да там работа достойная, но я поваром хочу быть! Хорошим поваром!

— Понимаю — кивнул я — А щас ты кто?

— На раздаче стою.

— Ну так и раздавай еду. Работай давай черпаком и накладывай на оба подноса.

— Сеньор Ба-ар!

— Наклади ему уже! — недовольно рыкнул подошедший с минуту назад широкоплечий усач с покрасневшими от недосыпа глазами — Оба подноса — я разрешаю.

— Да, сеньор Атаульпа! — с не выспавшимся усачом парнишка спорить не стал и шустро заработал черпаком, накладывая в тарелки густую бурую массу.

Подносы, тарелки, остальная посуда и приборы и даже раковины для умывания — все было максимально дикой солянкой, собираемой в руинах. Фарфоровые тарелки с полустертыми охотничьими сценами соседствовали с неубиваемыми пластиковыми посудинами из дешевых кафешек прошлого, там в ряду раковин были металлические, пластиковые, фарфоровые, а столовые приборы вообще песня — чисто ради прикола я выбрал себе на этот раз обычную ложку и двузубую вилку с остатками позолоты на ручке. И я был рад одной общей черте всех тарелок в этой столовке — они были вместительными.

Пока мне накладывали требуемое, я ощупал себе губу под носом, глянул на недовольно сопящего усача и задумался вслух:

— Может мне тоже себе усы отрастить? Вислые… чтоб аж до жопы… может и меня тогда в столовке слушать станут…

— Меня слушают, потому что я твой босс, Ба-ар! — не выдержав рявкнул усач — Проклятье! Хватит подкармливать этих мелких бесенят!

— Пусть дохнут с голоду?

— Так пусть вылазят из своих чертовых нор и топают в детскую общую спальню! Это ж охренеть что творится — они уже людям ноги протыкают! Ножами! Шилами! Не дети, а дикое зверье! — он говорил это вполголоса, пока притихший паренек с мечтой о поварской карьере накладывал ему лучшие куски в красивые тарелки.

Улучив момент, когда оба отвлеклись на кого-то поздоровавшегося, я двузубой вилкой подцепил подозрительно большой и вроде как в меню не значившийся кусок тушеного мяса с жирком, переложил его к себе в тарелку и замаскировал бобами. Мой маневр остался незамеченным, и я двинулся было к столам, но был остановлен еще более недовольным рыком:

— А ну стоять, Ба-ар! К тебе лично тоже беседа имеется! Давай за мой стол!

Атаульпа был из боссов и трапезничал за столами на возвышении, откуда открывался отличный вид на полутемный зал едальни. Над столами крутилось несколько вентиляторов, так что место козырное — затылок холодит и даже жопу чуток вентилирует. Усач плюхнулся за краем столика на четверых, я сел напротив и в результате мы оказались особняком, и никто не мог слышать нашего разговора.

— Вот нахрена?

— Что нахрена? — удивился я, думая над тем, как теперь сожрать тот большой кусок мяса так, чтобы никто не заметил.

— Нахрена Юпанки в больнице с ранением живота?

— Я его и пальцем не трогал.

Атаульпа недовольно скривился:

— Да знаю я! Придурок решил повторить твой фокус с подбрасыванием ножа и в результате воткнул его себе в пузо! Еще и печень повредить умудрился — едва остановили кровотечение!

— Да я видел…

— Но не помогал!

— Да занят просто был…

— А люди говорят ты со смеху давился, пока Юпанки на полу скрюченный стонал.

— Ну… он так смешно заорал, а потом еще смешнее упал…

— Ага. Смешно. С верхних нар. На голову. Теперь у него еще и смещение шейных позвонков! А тот второй с пальцем зашитым? Он ведь тоже повторить за тобой решил!

— Я никого не заставлял — заметил я, ожесточенно пиля ножом тушеные бобы, скрывающие мясную благодать.

— Заставлял или не заставлял — но Юпанки в минус ушел минимум на пару недель! Тот с пальцем… да хрен с ним, умениями сильно не блистал. А Мерцер?

— Он же сам по пьяни на меня попер два дня назад.

Атаульпа кивнул:

— Попер, да. Ведь он зашибись какой друган Пепито. Решил, что честь его лучшего друга сильно пострадала после того, как ты его искупал и решил стребовать с тебя извинений и чуток песо. Ты не согласился, он дебил достал нож… и теперь лежит в лазарете рядом с другим дебилом и думает о том, как ему кушать кашу, если во рту не хватает десятка зубов, а на руках сломаны все пальцы, включая большие и что делать с той яичницей в которую превратились его причиндалы.

— Я его не задирал — заметил я, старательно жуя бобы с мясом — А вон там перец чили в банке? Он только для богатых? Ничо что я на него смотрю так жадно и слюняво? Не оскверняю часом?

— Бери уже!

Щедро сыпанув в тарелку, я зачерпнул полную ложку и в блаженстве закатил глаза — вкусно.

— Ты меня слушаешь, Ба-ар?

— Конечно, бвана — я торопливо закивал, продолжая жевать — Слушаю, внимаю, но вины ни хера не ощущаю. Может со мной что-то не так? Неужто я из этих бездушных?

— Не ерничай!

— Вот так всегда… всякому отребью вроде меня и повеселиться нельзя…

— Этого я не говорил и с отребьем тебя не сравнивал!

— Так ты что-то конкретное мне предъявляешь?

— Тульва и Сандра вчера вечером слегли с жесточайшим поносом. Их даже не в наш лазарет, а в больничку получше отправили на паланкинах.

— Кто-кто? На чем? — с зависшей ложкой, я удивленно смотрел на усача — Я их даже не знаю… и это ты тоже на меня вешаешь, бвана?

— Какой еще нахрен бвана?! Я дон Атаульпа! Уф, дерьмо… — помассировав ладонью лоб, он машинально оправил усы и окунул наконец ложку в свое царское блюдо — У меня скоро язва откроется от всего этого… И хватит говорю кормить этих бесенят!

— Сирот — поправил я и Атаульпа поперхнулся бобами.

Пока он откашливался, я забрал с его тарелки еще один кусок мяса. А че делать, если рядовому составу не положено жирное мясо? Невольно вспомнил времена детства, когда я пацаненком тоже подворовывал еду с чужих тарелок, рискуя огрести от разъяренного взрослого.

— Сироты — повторил я уже без наигранного веселья в голосе — Многие из них.

Эту историю я начал выяснять сразу же как только заметил залезающую под кровать чумазую девчушку в первый же вечер своего появления в бараке. Девчушка вовремя уйти не успела и поймала ногой размашистый пинок от пьяной бабы из охраны питейного заведения. Ребенка внесло под кровать откуда послушался дикий крик боли, а секундой позже любящая пинать детей тупая сука уже била лбом пол, а моя ладонь придерживала ее за затылок. Она захрипела, задергалась и отключилась. Кажется, еще обосралась. Выпрямившись, я добавил ей в затылок ударом пятки. Этого никто не видел кроме прячущихся под нарами мелких дичков. Но они меня не сдали. Промолчали они и когда по бараку потом ходили и спрашивали никто ли не увидел, как это случилось. Свидетелей не нашлось и все решили, что она полезла на нары и оттуда бухая навернулась и разбилась. Ее утащили сначала в лазарет, потом куда-то еще, а буквально вчера объявили, что на ее место уже ищут новенькую. Ну а той первой ночью я услышал напряженное сопение снизу, что потихоньку поднималось и поднималось, пока над краем нар не появилась… нет не рука убийцы с ножом, а крохотная детская ручонка с зажатым в ней чем-то. Это что-то было положено на мою кровать, и ручка исчезла под аккомпанемент сдавленных шепотков там в проходе. Ту ночь я все равно не спал, ожидая от доброго мира жестокой подляны, а когда утренние лучи солнца прошли через стальные жалюзи окон, я рассмотрел лежавший на моей койке предмет. Им оказался кусок погрызенного сушеного манго. Грубо срезанная с плода и завяленная фруктовая пластина с частыми отпечатками мелких зубов по каждому краю. Тем утром, крутя в пальцах подгнившую пластину манго, я заинтересовался происходящими непонятками всерьез, ведь судя по шепоткам ко мне пожаловала чуть ли не целая детская делегация с благодарственными дарами — и даров у них не то, чтобы было много. К тому же я успел заметить во что была одета та уползшая под нары девчонка — рваное и черное от грязи тряпье. За завтраком я начал спрашивать. И узнал все очень быстро — все любят потрепаться.

Это были дети из рабочих семей, живших в одном из бараков неподалеку от этого здания. Барак принадлежал дону Кабреро и селил он в нем только тех, кто работал на него и имел семью. Что-то вроде семейной общаги, почти полностью построенной из выловленной его баржами древесины. И однажды этот барак полыхнул сразу с четырех углов и четырех сторон. Полыхнул жарко. Внутри орали. Выбежать смогли многие… но только не те, чьи старшаки были на работе, а двери заперли. В общем туда ломанулись все, кто был поблизости — включая многих охранников и жителей большого здания. И пока они пытались потушить пожар, пока ловили выбрасываемых из окон горящих визжащих детей, кто-то поднялся на верхний этаж и почти отрезал голову старшему брату дона Кабреро…

Тогда выжило и одновременно осиротело примерно семнадцать детей — их не особо и считали. Большая их часть осталась круглыми сиротами. Вообще спасли из пылающего барака больше тридцати детишек, но чуть ли не половина скончалась по причине ожогов. Оставшихся дон Кабреро велел вылечить, а затем всех переселить в большой дом, вот только заниматься ими никто не стал и детишки в буквальном смысле быстро одичали, научились подворовывать, избегали любого социального контакта с взрослыми, почти не разговаривали и обитали в самых темных уголках этой крепости, легко пробираясь сквозь узкие дыры туда, куда никогда не пробраться ни одному взрослому. Дети быстро стали проблемой. Но дон Кабреро приказал не применять силу — видимо чувствовал вину за гибель их родителей.

Как сук смешно… в тот день нашей с ним беседы в кабинете старый хрен чуть ли слезу не пустил, рассказывая почему у красного быка остался только один рог. Братика его, видите ли, зарезали старшего. А про сгоревших заживо работяг с детишками ни словом ни обмолвился. Видать не слишком важное дело. Ну да хер с ним доном Кабреро, а диким детишкам я отдарился тем же днем, поставив тарелку с тройной порцией мясного рагу под никем не используемую койку рядом с дырявой стеной, а вечером, убедившись, что первый дар исчез, добавил туда щедрый ком оладий с джемом и тогда же в молчаливо слушающую темноту четко и ясно пояснил: я гоблин богатый, меня благодарить ничем не нужно, а если захотите поговорить, то знаете где моя койка.

— Ты меня вообще слушаешь?! — вилка собеседника вонзилась в свою тарелку, но зубцы ударили о древнее стекло, поразив нарисованную пастушку в сиськи, но промахнувшись мимо куска уползающего мяса — Какого хрена, Ба-ар?!

— Да вижу нет у тебя аппетита, бвана — ответил я, разрезая ворованное мясо на куски топя куски в подливе, чтобы наверняка скрыть улики — Думаешь о чем-то… о сиротках дичалых?

— И о них тоже! Думаешь сердце не болит? Я сука не каменный! Сам отец пятерых! Два сына, три дочери! Убью за них! И я сам был у того полыхающего барака и ловил орущих детей, летящих со второго этажа! Но нельзя же вот так их оставлять без присмотра старших бродить между стен, видеть мир из-под чужих коек и между ног пьяных работяг! Что вырастет из таких детей?

— Что-то вроде меня? — предположил я.

— А?

— Да я так… рыдаю вслух… Кстати! Ты тут про чувства отцовские на фоне пылающего барака вспоминал — и я тоже вспомнил. Я тут выходя на завтрак одному рыло вмял чутка. Имя его Клюг. Сам предупреждаю.

— Клюгу? Охренел?! За что?!

— Он ночью поймал девчонку из этих бесенят и тащил себе в койку. Рот закрывал. Насколько я знаю той девчонке лет двенадцать. Твоей старшей сколько?

Лицо Атаульпы окаменело, зубы со скрипом прошлись друг по другу с такой силой, что явно сократили срок своей безболезненной службы.

— Что ты сказал?

— Ага — кивнул я — То что ты слышал. Повторять не хочу — иначе вернусь в барак и просто добью его. Я бы и убил, честно говоря, но работу пока терять не хочется.

— Клюг — повторил Атаульпа и медленно кивнул — Я проверю твои слова. Свидетели есть?

— Смотря кто спрашивать будет.

— Я буду.

— Тогда найдутся. Все любят пресмыкаться перед бваной…

— Хватит юморить, Ба-ар! И вот тебе мои новости — сегодня вечером отправляешься со мной на ночное сопровождение грузов.

— Не — отказался я и забросив в рот ложку перченных бобов, чавкающе добавил — Мне и на той засранной дискотеке неплохо. Стоишь, пьешь пиво, бьешь морды всяким упыркам, а потом в родной барак и спа-а-ать… Так что со всеми этими сопровождениями без меня.

— А я тебя не спрашиваю — буркнул Атаульпа и резко поднялся из-за стола, бросив вилку — Вечером в десять сбор на барже у первого внутреннего пирса. И чтобы не опаздывал! Понял?

— Почему я?

— Видел тебя в паре драк, когда ты тех самых упырков жизни учил. Видел как ты выбивал ножи из рук и одному чуть обрез в жопу не засунул.

— Да я бы и засунул — но он так предвкушающе застонал, что я передумал.

— Вечером в десять. На барже у первого внутреннего — бросил Атаульпа и пошел к выходу — Ты меня услышал!

Привстав, я склонился в поклоне, тяня к себе его поднос с кучей калорий:

— Да, бвана!

— Дон Атаульпа! Запомни уже!

Глава 5

Ночная Церра одуряюще пахла цветами, застоявшейся в руинах гнилой водой, гнилью и фекалиями. Впрочем, она так всегда пахла, но ночью без обычного шума и столпотворения эти запахи ощущались куда резче. По перекатывающемуся пологими волнами лунному зеркалу сдавленной зданиями водной артерии шло три судна. Там впереди напряженно орали, обсуждая постельное поведение распутной матери заснувшего лебедочника там на крыше. Я протяжно зевал, удобно устроившись на сырых бочонках.

Сопровождение грузов делом было безмятежным и сонным — во всяком случае для охранников.

А остальным приходилось носиться с потными жопами, таская мокрые канаты; надсадно вопить, чтобы доораться до дежурящих рядом с лебедками на крышах гоблинов; работать шестами, отпихиваясь от вязкого дна и склизких стен…

Всего в ночном конвое было две лебедочные малые баржи и одна похрюкивающая древним движком самоходная посудина, гордо занявшая место лидера там впереди. А мне досталось позиция на корме задней баржи — в самую жопу в общем поставили новичка. И как меня предупредила одноглазая красавица мулатка со шрамом на половину частично парализованного лица, здесь было реально опасно и расслабляться не стоит. Свой глаз она потеряла именно на такой работенке вместе с левой бровью, двумя пальцами на правой ноге и тогдашним парнем — но последнего не жалко, потому что он хоть и был трахарь знатный, но большую часть сил тратил на другую девку — с кожей посветлее и жопой побольше. Все это она рассказывала, укрывшись среди бочонков куда глубже меня, специально сдвинув для этого парочку из них, чтобы создать себе укрытие. Уточнив маршрут, я прикинул протяженность пути и… создал себе точно такое же укрытие среди груза. Жуя не парализованной частью рта длинную мясную полосу, с хлюпаньем втягивая ее в себя и роняя слюну на привлекшую мое внимание серую футболку, она продолжала монотонно говорить и говорить, даже не проверяя слушают ее или нет. При этом она была начеку, то и дело привставая, оглядываясь и снова падая в свое импровизированное ложе — а ведь мы все еще были почти в центре Церры. В локтевом сгибе левой руки она зажимала обмотанный тряпками длинный предмет, а правую ладонь придерживая на рукояти длинного мачете с широким толстым лезвием и реально охрененной заточкой. Я это знал, потому что мне выдали точно такой же мачете и добавили к нему багор с острием и отходящим от него крюком. А вот замотанный в тряпки предмет мне не дали. Обидно… обделили гоблина. Там ведь либо обрез, либо обрез, а может там обрез, да и пахнет обрезом…

Баржи были загружены прямо у причалов дона Кабреро, там же были полита земля в кадках с растениями на носу и мне бы посрать на эту мелочь, но поливать поручили мне и пришлось тратить энергию на беготню с ведрами — и как далеко я ушел от заданий с серой слизью? Остальное время все пятнадцать бойцов зевали и наблюдали за работой умелых грузчиков, работавших так быстро, что еще чуть-чуть и можно давать премию за открытие потной телепортации. Как только запряженные быками опустевший повозки двинулись прочь, двое мрачных громил открыли трехметровой длины дощатый ящик, подошедший к ним дон Атаульпа подозвал нас и быстро раздал каждому оружие. Мне достался багор и тесак. «Старичкам» явно посчастливилось куда больше, хотя тут хрен угадаешь — хоть и понятно, что им пушки раздали, но каждая замотана в тряпье. Не определить тип и модель. Нет понятно, что мне тут никто не верит, но я гоблин завистливый и подозрительный. Мало того что обделили, так еще мыслишка закралась нехорошая — а нет ли среди числа выданных огнестрелов и того, что я выложил на стол в кабинете дона Кабреро, чтоб ему делали регулярный массаж простаты щетинистыми подбородками подручных…

— А мне обрез не дадут? — не выдержал я, прервав унылый монолог полупьяной одноглазой мулатки, что уже минут так пять пыталась выдавить на левой сиське огромный фурункул.

Прекратив мусолить гнойный шар, он вытерла пальцы о майку и удивленно покачала головой:

— Ну ты очнулся, эсе! Еще бы завтра попросил!

— А попроси я сегодня — дали бы? Что-нибудь классическое и полированным прикладом…

— Хер бы тебе полированный пососать дали, а не обрез! — она хрипло захохотала, ударяясь затылком о бочонки.

— Вот как ты оружие получила — понимающе кивнул я — Рот хоть прополоскала?

— Пендехо! — привстав, она вылила из обмякшей половины рта бурую массу себе на майку, чуть подумала и вернулась обратно в расслабленное состояние — Да пошел ты, каброн! Строишь тут из себя… не беси меня! И помни кто тут главный.

— Ты — босс в жопе задней баржи– кивнул я — Меня предупредили.

На каждую баржу было по пять охранников. По двое на носу и корме и еще по одному на грузе в центре. Это не считая шестерых членов команды. На головном судне народу было побольше, там же чилил дон Атаульпа. И туда же занесли большой и явно тяжелый ящик — раз несли его аж вчетвером и пригибаясь.

— Ты босс — повторил я.

— То-то же — удовлетворенно пробормотала мулатка, не уловив сарказма.

Она затихла, но мне было как-то скучно, и я добавил:

— Раз ты босс…

— Ну?

— Могла бы и на двоих обрезов насосать! Чего вполсилы жвалами работать?

— Ах ты сука потная!

— Да я споласкивался…

— Печень отобью!

— Стоп! — подняв ладонь, я остановил очередной вялый порыв девки доказать кто тут главный — Я ведь серьезно — какого хера мне вручили какое-то копье, а не огнестрел? Как я этой хренью от стрелков чужих отмахаюсь? Пули на лету отбивать не умею — разве что твой лоб сумею подставить под свинцовый зов судьбы…

— Эй! Харе уже! Не зря парни про тебя говорят, что своей смертью ты не помрешь — болтаешь много!

— Так что насчет обреза?

— Тебя знать никто не знает, эсе — вытянув ноги в облегающих кожаных штанах и удобных с виду мокасинах, она уложила поперек бедер оружие и опять занялась своей вспухшей сиськой, стянув майку чуть ли не до пупка — Дашь тебе оружие — а ты за борт прыг и нет тебя. Огнестрел дорого продать можно.

— Вот оно че.

— А ты в древнем оружии вообще разбираешься, амиго? Нас-то обучали. До сих пор помню как заучивали наизусть: мушка, ствол…

— Стрелять умею — кивнул я, глядя на застывших у кромки улицы-канала шестерых парней, смотрящих на проходящие мимо баржи с почти нескрываемой жадностью — Смотри на тех береговых — ща как прыгнут…

Мулатка презрительно фыркнула:

— Да не ссы ты так. Не напрыгнут. Это городские добровольные патрули. Их подкармливают чуток правящие роды, а они ночами бродят и присматривают за порядком.

— Они вооружены — я по-прежнему смотрел на удаляющихся парней, автоматически прикидывая возможный уровень угрозы — Тесаки, копья, дубины.

— Может и огнестрел у кого при себе — собеседница буднично кивнула и с силой сдавила сиську в попытке выдавить гигантский фурункул — А-А-А-А! Дерьмо! Сука больно то как!

Вытащив нож я приподнялся в своем логове и ласково спросил:

— Расхерачить тебе сиську?

— Хер себе расхерачь!

— Да я легонько. А то сиську так давишь, что скоро сосок со свистом отлетит. И в лоб кому-нибудь.

Задумчиво осмотрев крутящийся у меня в пальцах нож, мулатка предположила:

— Любишь женщин резать?

Расценив это как согласие на операцию без наркоза, я за секунду оказался рядом и улыбнулся:

— Женщин резать? Да это скукота. А вот кромсать сиськи подсаженных ко мне вызнавательниц вроде тебя — это дело я люблю.

— Чё?! А-А-А-А-А!

Клинок вошел в пораженную заразой область, насладившись воем бьющейся подо мной шрамованной одноглазой красотки, я повел лезвием по кругу, словно вырезая из яблока гнилой участок и дернулся в сторону, позволяя фонтану гноя и крови плеснуть на бочонки, но не на меня. Хриплый крик мулатки затих в душной ночи, но взамен раздался тревожный крик «центрального» стрелка:

— Эй! Что там у вас такое?!

— Да норм все! — крикнул я, вытирая нож о штаны мулатки — Просто сиська лопнула!

— Ясно… погоди! Что лопнуло?!

— Все в порядке! — рявкнула мулатка и, закрыв глаза, со стоном зажала резко уменьшившуюся в размерах грудь — О мерде…

— Полегчало? — поинтересовался я, пользуясь случаем и ощупывая лежащий у нее на бедрах тряпичный сверток.

— Что ты нащупать пытаешься, упырок? Если то, что я думаю — то это выше.

— Да не — вытащив из вчера нашитого на штаны дополнительного кармана сложенную чистую тряпку, я бросил ей и поднялся — Я твой ствол щупал.

— Одни извращенцы вокруг, а нормального мужика уже давно не сыскать — проворчала она, усаживаясь и прижимая тряпку к продолжающей кровоточить ране — Ствол он мой щупал… И что нащупал?

— Переломной однозарядный дробовик? — предположил я — Калибр хороший, но чем заряжен не знаю.

— Картечью. Помоги перевязаться.

Пока я стягивал ей за спиной узел повязки, она продолжала говорить, со стоном цедя слова сквозь сжатые зубы:

— Вот дерьмо… мне бы отлежаться, но нет, куда там — погнали на сопровождение! А все почему? Да потому что людей не хватает. Раньше мы считай элитой были, а сейчас к нам даже вышибал пихают.

— Норовящих нож в сиську воткнуть! — поддакнул я, с силой затягивая угол.

— Ой заткнись уже! И слушай!

— Да я слушаю…

— И нихера я у тебя вызнавать не собиралась! Ну разве что по мелочи — дон Атаульпа велел к тебе присмотреться. Чтобы понять — подходишь ты нам или только и умеешь что выпивохам рожи бить. Кулаками ты может махать и мастак, но мы здесь не деремся, амиго. Мы здесь убиваем… и подыхаем. Не каждый день, но дерьмо случается. Умелых бойцов все меньше, а замену хер отыщешь — правящие роды за ту же работу платят вдвое больше и прочие условия у них получше будут. Если так дальше пойдет, то скоро мы уже не сможем сопровождать грузы, и какой-нибудь род отожмет себе и этот заработок. Смекаешь, амиго?

— Откуда столько смертей? Вы же просто бочки перевозите.

— Подводные твари! И не только они… — насупившись, она оттолкнула мою ладонь — Эй! Какого хера ты опять мне в сиську полез?! Верни повязку на место!

— А вот какого — резко ударив ножом, я чуть наклонил рукоять и вытащил оружие.

Испуганно дернувшаяся девка разинула рот для крика и… замерла, не сводя выпученных глаз с бьющейся на кончике клинка извивающейся твари, больше всего похожей на утыканного тончайшими нитями белесого полупрозрачного червя размером с указательный палец.

— Домашний любимец? — предположил я.

— ДЕРЬМО-О-О-О-О-О!

— Да какого там у вас происходит?!

Грохоча ногами по бочонкам, к нам спустился сердитый гоблин с копьем с болтающимся на груди достаточно ярким и вроде как очень не новым фонарем.

— Какого черта вы оре… вот ДЕРЬМО!

Пронзенный ножом червь изверг из нижнего конца поток гноя с кровью, резко дернулся… и опутывающие его нити распрямились, безошибочно тянясь к ране в груди мулатки. Воздух разодрал истошный пронзительный визг. Воткнув конец ножа в бочонок, чтобы белесая хрень не соскочила с клинка, я удивленно уставился на мулатку. Та ответила недоуменным взглядом единственного глаза, и мы перевели взоры на бородатого плечистого мужика с копьем. Тот прервал свое визгливое выступление и закашлялся, едва не выронив оружие:

— Да я… да просто… да от неожиданности!

Неодобрительно поцокав языком, я выпрямился во весь рост и криком ответил на очередной тревожный опрос, прилетевший уже с носа нашей баржи.

— Да норм все! Просто у старшего анус прорвало!

Пока там пытались оценить мой ответ, я опять глянул на напарницу и вовремя прижал ладонью дробовик у нее на коленях:

— Охренела?

— Убей… это! — пробулькала она, не в силах отвести взгляда от пытающегося ползти по бочонку червя, разрезающего себя о нож — Убей!

— Раньше такое видели? — поинтересовался я, вжимая нож в древесину чуть сильнее.

— Никогда! Убей уже!

Я покачал головой:

— Не. Торопиться не станем.

Наклонившись, я вытащил из щели между грузом опутанную веревочной сеткой древнюю стеклянную бутылку с остатками воды, после краткой возни спровадил внутрь мерзкую тварь и прихлопнул горлышко пробкой. Визгливый воин с фонарем направил луч на мутное стекло и несколько секунд мы наблюдали за возней червя там внутри.

Ставя стеклянную тюрьму на бочонок, я повторил свой вопрос:

— Точно раньше такое не видели? Это какой-то паразит. Но не жопный. Хотя может просто мигрировал в места послаще чем жопа… хотя что может быть слаще, верно? Или он все же по потным сиськам?

— Заткнись ты уже! — рявкнула мулатка и попыталась пнуть бутылку, но я вовремя подхватил ее и удар ноги пришел в пустоту — Никогда в жизни я такое не видела!

Икнув, гоблин с фонарем испустил протяжное нервное рыгание и помимо вони внес дополнительную лепту в беседу:

— Я тоже никогда… А дерьмо!

Дернувшись, он хлопнул себя по накладному бедренному карману, откуда донесся треск помех, а затем послышался знакомый голос. Выдернув рацию, он поднес устройство к уху и выслушал вполне резонный вопрос дона Атаульпы:

— Какого хрена, Роччи? Кто там визжал как тварь кирпичом трахнутая?! Что происходит?

— Э-м… это… эм… я… да тут…

— Ты членов там в рот набрал, парень? Так выплюни слюнявое и говори внятно!

— Э-м…

Выдернув рацию из его потных пальцев, я щелкнул тумблером и радостно улыбнулся:

— Вечер добрый, бвана! Как там у вас погода в носу конвоя? У нас в жопе все отлично — солнышко светит, девки орут, мужики визжат… живем как в раю!

— Ба-ар! Чтоб тебя! Хватит ерничать! Отвечай по сути! И кратко!

Разочарованно вздохнув, я скорбно покачал головой, глядя на других охранников:

— Вот так боссы и портят все веселье, верно?

Не дождавшись от них ответа, я пожал плечами и вернулся к беседе с боссом, парой слов пояснив произошедшее. Мой краткий ответ не особо впечатлил Атаульпу, но он все же потребовал больше подробностей, а получив их, велел мне поднять жопу и доставить бутылку с паразитом к нему на головное судно. И нет ему неинтересно как я сумею добраться из жопы к носу, но чтобы был у него в течении получаса.

Я уложился в десять минут. Поднявшись на палубу покачивающего бортами лидера, поставил бутылку с еще живым паразитом на скудно накрытый стол босса, задумчиво проглотил слюну, пошатался с носков на пятки, делая стеклянные глаза и не сводя взгляда с центрального блюда, где красовалось немало кусков жареного мяса.

— Бери несколько — и дуй обратно к себе в задницу! — буркнул дон Атаульпа, сидящий за столом и с нескрываемым удивлением изучая бьющуюся за стеклом полупрозрачную тварь.

— Жопа — лучшее место для таких как я! Тепло и пахнет домом!

— Значит, выковырял эту хрень из смуглой сиськи?

— Там и жила — подтвердил я, трамбуя мясо в примерно литровый древний пластиковый стакан с полустертой эмблемой какой-то придорожной забегаловки времен Эпохи Заката.

Присутствующие снова отвлеклись на паразита и за это время я напихал в стакан куда больше, чем несколько кусков мяса, успел сделать пару глотков вполне неплохого вина, прихватил два здоровенных желтых манго и ушел. Останавливать меня никто не стал, но когда я уже спускался по веревочной лестнице, перехватывая перекладины одной рукой, дон Атаульпа крикнул сверху:

— Неплохо, Ба-ар! Хвалю!

— Всегда рад стараться, бвана! — крикнул я и там на палубе раздраженно чертыхнулись.

Спрыгнув на поджидающий меня у борта кораблика узкий плотик, чей владелец судорожно цеплялся за спущенный сверху линь, я разрешающе кивнул, его пальцы разжались и корабль начал медленно уходить вперед, а гордый владелец гнилой связки бревен шустро заработал шестом, отводя нас из-под тупого носа нагоняющей баржи. Когда тяжело нагруженная громадина неспешно пошла рядом, я подобострастно отсалютовал оттопыренным средним пальцем направившему на меня сверху луч фонаря охраннику, дождался его злобной ругани, удовлетворенно повернулся к капитану плота, разжал зубы, вытаскивая их из глубокой раны в боку манго и протянул плод нервно сопящему гоблину.

— Как обещал. Плата за доставку туда и обратно.

— Но он же надкушенный! — возмутился тощий и чуток скособоченный гоблин — Так не пойдет!

— Да я тебе витаминов межзубных добавил от души…

— Нахрен! Давай целый или греби назад сам!

Поглядев на разбитое баржами водное зеркало, я тяжело вздохнул и протянул ему второй плод:

— Хер с тобой.

— И хер и манго.

— Надкушенное верни!

— Да погоди ты требовать, амиго! Дай пояснить!

— Ну?

— Надкушенное тобой я щас сам сожру — мне ведь силы пополнить надо, которые я на доставку тебя потратил, так? Мне ведь еще работать днем.

— Ну так. А второе?

— А второе манго отдам своим всегда голодным детишкам. Их ведь тоже кормить надо, так?

— И сколько их у тебя?

— Трое. Две девчонки и один пацан. И всех надо кормить — вот я и кручусь как могу на своем плоту.

— А че не на лодке?

— Да была у меня одна, но Вхсрен Пачса отжал ее за долги — я у него в долг брал, чтобы лекарства купить и жену подлечить. А потом сам свалился с той же болячкой… пока отлежался, пока смог снова работать…

Заглянув ему в подсвеченные луной глаза, я медленно кивнул и протянул набитый жареным мясом стакан, источающий аромат на весь ночной канал:

— Пожри сначала мяса, гоблин. Это правильная еда.

— Кто? Гоблин? Это еще кто?

— Это ты. Злой, тощий, усталый, но не сдающийся кривожопый доходяга с ночной реки, на чью спину я приземлился минут десять назад.

— Да уж напугал ты меня! Я ведь заснул чутка под береговой стеной, а тут ты сверху как обезьяна пьяная… я хотел сказать — как пантера трезвая… Так можно мяса? Не шутишь?

— Бери.

— За так? — грязные пальцы робко потянулись к торчащему из стакана большому куску мяса с жирком — Без обмана?

— Ну почти — усмехнулся я и грязные пальцы отдернулись как ужаленные — Да погоди ты клешней дергать. Плата — ночная беседа на пять минут. Примерно столько ведь у нас пока последняя баржа сюда подтянется?

Смерив взглядом тянущийся мимо конвой, он уверенно кивнул:

— Где-то так. Если плот не подгонять.

— Не подгоняй коня гнилого — хмыкнул я — Жри мясо. И рассказывай, что знаешь.

— Так а что я знаю то? Ты не перепутал, амиго? Нашел у кого спрашивать — я нищий и тупой.

— Ну прямо как я — фыркнул я — Жри мясо и отвечай на вопросы.

Грязные пальцы сцапали кусок, а остатки кривых зубов впились в полосу жира и с жадным урчанием оторвали ее. Дождавшись, когда он проглотит хотя бы часть добычи, я, показывая средний палец очередному палубному херу с фонариком, спросил:

— Что слышал про белого демона севера? Что за упырок такой? Почему его все боятся?

— Белый демон севера? — прочавкал плотогон — Шутишь, бро? Все знают о нем…

— Я не из Церры.

— Да это я уже понял. У нас то все слышали про Альбаира.

— Это кликуха того самого демона?

— Ну да. Альбаир, белый демон севера. Великий предводитель, грозный завоеватель, беспощадный покоритель, лучезарный наследник былого…

— Ты откуда столько слов умных знаешь?

С огромным трудом, едва не сдохнув, заставив меня подумать о спасительном пинке геймлиха, он проглотил почти непрожеванный кусок мяса, схватил следующий и, радостно улыбаясь, поведал:

— Так мы ж семьей обитаем в самом этом! А туда всякие вроде тебя стекаются и болтают вечерами у костров.

— Всякие вроде меня?

— Ну чужаки. Охранники с торговых барж, беженцы с западного берега, всякий другой сбро… я хотел сказать люд… всякий другой люд…

— Да я тот еще сброд — успокоил я его — И где это место?

— Доходный дом Кита Птолха! Он и берет недорого и в долг верит. Мы там в комнатенке под крышей уже как года четыре обретаемся. Если что — свободные комнаты там еще есть. Хотя тебя вроде как дон Кабреро неплохо кормит… — он скосил глаза на все еще протянутый стакан и сцапал третий кусок мяса.

— И где этот доходный дом?

— Так там же у причалов! Спроси любого — покажут! Но про Альбаира я тебе и сам могу пересказать. Про него столько всего говорят, что сразу ясно — вранье!

— Ну перескажи — я поощряюще кивнул — Но лучше просто озвучь мне самое безумное из услышанного тобой вранья про Альбаира.

— Эм-м-м…

— Стоп! Не думай — просто дай волю языку…

— Ну… Альбаир рожден брухой столетия назад!

— Надо же…

— Мать его — бруха!

— Ты уже говорил.

— И она зачаровала его кожу сделав ее непробиваемой для любого оружия! Даже пули его не берут!

— Хм…

— Он сам — чародей! Одним взмахом может положить целый отряд — люди мол сами видели!

— О как…

— Альбаир велик и могуч!

— Завязывай с дистанционным вылизыванием его жопы…

— А?

— Или ты буквально?

— Он больше самого рослого мужика в два раза! И сильнее в десять раз! Одной рукой поднимает быка!

— Хм…

— Обычные животные не могут вынести его вес, и он наколдовал себе стальную лошадь, что не знает усталости и может нестись так быстро, что… что… что даже ветер… и ветер…

— Что встречный ветер аж раздует пожар изжоги?

— А?

— Что еще?

— Он… даже боюсь сказать.

— Тогда прошелести застенчиво булками…

— Он говорит с богами! — подавшись ко мне, шепотом поведал тощий гоблин и попытался выхватить у меня из рук весь стакан, но получил звонкий щелбан и отшатнулся с вскриком — Ай, хер слона тебе в… ой! Прости, амиго! Это я так… а мяса больше не дашь?

— Забирай — бросив ему почти пустой стакан, я подпрыгнул и уцепился за свисающую с борта родной баржи веревку — Еще увидимся, гоблин.

— Спасибо что не обманул с платой!

— Я Ба-ар.

— Я Ахулан!

— Еще увидимся, плотогон Ахулан — пообещал я, подтягиваясь.

— Зачем угрожаешь?

Усмехнувшись, я махнул рукой на прощание и плот с одинокой фигуркой пропал в темноте за кормой.

— Ну что там сказали про червя? — жадно спросил носовой охранник.

— Да говорят пора уже перестать ей пихать в себя всякое и пусть лучше найдет мужика нормального — тяжело вздохнул я и груда тряпок на носу зашевелилась, откуда медленно вылезла скрюченная от боли мулатка:

— Дерьма ты кусок! И лучше бы ты порубил на мелкие куски и сжег ту тварь! Ох…

Присев на корточки, я оценил выражение ее посерелого лица и, не глядя, протянул руку к переминающему рядом охраннику:

— Давай сюда свою заначку с бухлом. Ей нужнее.

— Да я на посту никогда…

— Кадык в жопу вомну.

— Вот фляга, амиго, вот фляга…

* * *

Оставшиеся две трети ночной смены прошли буднично — под звериные крики и матерные проклятья трясущейся бухой мулатки с дырявой сиськой и резонирующие с ней вопли и завывания ночных светящихся попугаев, обитавших в этой части руин Церры и, кто бы сука сомневался, находящихся под чуткой заботой Седьмицы.

Из чуток интересного — пару раз проплыли мимо дохлые гоблины, причем оба с торчащими из спин длинными стрелами. Их выловили на впередиидущих баржах, обыскали и бросили прямо там же на грузе, для приличия прикрыв тряпками. Еще через пару километров, когда мы тяжело тянулись мимо оставшегося с краю фарватера кирпичного зуба, я заметил и выдернул из щели между кирпичами точно такую же длинную стрелу и оценил снаряд сначала мельком, а потом, проникшись уважением, с куда большим вниманием. Пулевидный наконечник снабжен тремя отточенными лезвиями, клееное из тонких планок древко сильно больше полуметра в длину, три намокших и потерявших цвет, но вроде бы желтых пера в оперении — стрела была недешевой. И нахрена все эти перестрелки? Сведение личных счетов? Или скорее грабанули лодку идущих к центру рыбаков. Вытянув левую руку перед собой, я приложил к ней стрелу, примерился, задумчиво покачал головой и, повозившись со снарядом еще чуток, уронил его за борт, стараясь не привлекать к себе внимания, после чего залег в свое логово и не покидал его до самого финиша. Поймать такую стрелу жопой мне совсем не улыбалось.

По рации на баржи передавали хриплые приказы не забывать о регулярном патрулировании и проверки бортов и воды у этих самых бортов, но я на этот самоубийственный приказ забил с разу. Да, неподчинение как оно есть — будь я командиром уже показательно пристрелил бы столь наглого гоблина. Хотя столь бы тупой приказ я бы и не стал отдавать. Нахрена? Никто не сможет втихую украсть тяжеленный бочонок не пойми с чем. Если кто и посягнет на чужое добро, то скорей всего атакует кормовую баржу, сначала бесшумно убрав всех трех охранников и команду, для чего пошлют вплавь группу умелых головорезов. Шуметь не стоит — баржу тянут тросы лебедок над нами. Там же ходят патрули по переброшенным между крышами мосткам. Один крик и где-то там обязательно найдутся сейчас не горящие прожектора, а рядом меткий стрелок, которому дон Кабреро наверняка приплачивает, чтобы тот не дремал, когда мимо будет проходить его конвой. Стрелку всегда приплачивают. Поэтому и кража и ограбление делом будут нелегким и кровавым. Проще даже не начинать. А вот выстрелить из лука по живой мишени, находясь на удаленной позиции где-нибудь внутри мертвого небоскреба — вот с этим уже надо считаться. Бояться надо тех, кто убивает злого кайфа ради. Ну и обитающих в руинах и под водой тварей — слышал о них я уже немало пока валялся на койке в общаге, но вживую пока не видел. Ночью Церра вымирает. Все прячутся в небоскребах со свежими кирпичными латками и тихо ждут рассвета, а те, кто вынужден выходить в ночь, ходят только по верхним этажам и крышам, избегая спускаться к дышащей смертью воде.

Забил на приказы, кстати, не только я, а поголовно весь состав. Там, где ближе к началу конвоя охранники вынужденно выполняли службу как надо — их зона ответственности просматривалась с головного судна и могли покарать. Но чем дальше к хвосту, тем хуже неслась служба. И дело не в лени — мы уходили от центра полиса и бойцы буквально срались от страха, ведь их инстинкты самосохранения выли внутренними сиренами. И проплывающие мимо трупы со стрелами в спинах спокойствия не добавляли.

Но обошлось.

Без проблем и остановок конвой барж дотащился до нашей конечной остановки, воткнутой где-то между Церрой и побережьем, остановившись у длинного насыпного пирса. Прозвучала команда, я закинул бухую мулатку на плечо, пересек пирс поперек и поднялся на борт сидящей куда выше точно такой же грузовой баржи. Назад мы шли порожняком и всех это вполне устраивало — включая горстку вбежавших следом за мной закутанных в тряпки и воняющих потом и рыбой пассажиров. Не успел я опустить что-то бормочущую охранницу на один из валяющихся на палубе под тентом тонких соломенных матов, как на него плюхнул жопу тощий бородатый парень, уставившись на меня с неким вызовом. Я пнул. Он охнул, подскочил и чуток сместился, откуда возмущенно сообщил:

— Я человек образованный! Читать умею!

Уважительно кивнув, я пнул еще раз и сильнее. Упав на бок и заверещав, он полез рукой к поясу, но был остановлен властным окриком своего спутника — седого невысокого старика в домотканом шерстяном плаще поверх голого тощего тела, прикрытого лишь просторными старыми трусами и коростой раздражения. Имелась еще объемная сумка, но ее за предмет одежды я считать не стал. Бородатый парень продолжал возмущенно что-то шептать и демонстративно шлепать себя ладонью по поясу, где наверняка имелся прикрытый подолом безрукавки нож, но резко заткнулся, когда я стащил с груди мулатки насквозь промокшую от крови и пота майку и поднял тяжелый от влаги тампон, обнажив рану со вспухшими краями. Рана продолжала сочиться сукровицей, но края плотно сошлись благодаря двум умело наложенным или скорее воткнутым в кожу деревянным зажимам, выточенным центровым охранником из попавшейся под руку ветки. Выбросив тампон за борт, я вернул майку на место и уселся рядом с напарницей, задумчиво глядя на ее мокрое от пота лицо и подергивающиеся веки. Ее лихорадит. А до того, как вытащил паразита её не лихорадило, хотя беспокоил огромный гнойник.

— Я… я думал она просто бухая в жопу — тихо произнес переставший хватать себя за ремень молодой бородач.

— Ага. Бухая она — кивнул я.

— Но и раненая.

— Ага.

— Пулей в грудь? — участливо спросил он.

— Да не… ей сиську хером гиппо зацепило чуток — протяжно зевнув, я глянул наверх, убедился, что меня прикрывает навес и шелестящие листья растений в кадках, после чего вытянулся на боку, пододвинул к себе сверток с чужим дробовиком и задремал, позволив бородачу и дальше изумленно пучить глаза.

Отошедшая от причала баржа вздрогнула под звук зазвеневшего натянутого троса и тяжело пошла обратно в Церру, оставив на пирсе начавших разгружать груз гоблинов и тех, кто прибыл с нами и собирался еще дальше — на побережье. Но не я — я пока что Церру покидать не собирался.

Вот же дерьмо… и в прошлый раз, лет так триста с лишним назад, я заглянул сюда только чтобы перерезать пару глоток, а остался надолго… Может есть в этом городе что-то особое? Вернее, в его жалких остатках…

Глава 6

Я отоспался. Лениво побил пришедшего что-то требовать за другана наглого упырка.

Потом долго слушал раздраженное бухтение дона Атаульпы.

Потом насыщался в столовке под бухтение сидящего напротив дона Атаульпы.

Потом кормил обитающих в стенах дикушек спертыми лепешками, рыбой и джемом.

Потом провел три часа в здешней качалке, почему-то называемой «боевым холлом Кабреро». Здесь имелся вполне профессиональный ринг, хватало инвентаря, что и не удивительно — руины богаты многим, главное найти и откопать из-под битого кирпича и железобетонных плит.

Потом меня вызвал на кулачный бой чемпион здания. Я лениво побил его, случайно что-то ему сломал.

Потом долго слушал раздраженное бухтение дона Атаульпы.

Потом насыщался в столовке под бухтение сидящего напротив дона Атаульпы.

Потом кормил обитающих в стенах дикушек жареным мясом и пропитанными жиром лепешками.

Потом мне выдали дробовик мулатки с шестью патронами, которые запретили тратить, и я долго бухтел, пока приводил переломное оружие в порядок и пытался понять, как мне суметь пристрелить какую-нибудь тварь и при этом не потратить выданных патронов.

Потом кто-то бегал по зданию и долго орал «Ба-ар, Ба-ар» пока я не понял, что это меня зовут, не выполз из темного закоулка и не двинулся вниз, где мне пояснили ожидаемое — меня ждет еще одна ночная смена и сопровождение грузов. Заметив поднимающегося на палубу головного судна дона Атаульпу я бодро зашагал к нему, издали крича, что я на эти деньги нанимался вышибалой на дискотеке работать, а не… он не дослушав рявкнул что теперь я получаю больше как и каждый кто сопровождает грузы и что мое место опять на кормовой барже.

Потом я обнял за плечи своих партнеров охранников по кормовой барже и задушевным голосом предложил им обсудить какой дон Атаульпа нехороший босс и заодно выдумать ему обидное прозвище, чтобы называть на глаза и потешаться. Побледневшие охранники почему-то отказались, попытались вырваться, но это я им позволил лишь в обмен на два патрона к дробовикам — с каждого.

Потом мы наконец отправились по погруженным во тьму водным артериям и следующие двенадцать часов не происходило ровным счетом ничего, пока мы не вернулись обратно.

Потом лег спать.

Отоспался.

С утра, раздраженный, некоторое время искал какого-нибудь упырка чтобы его лениво поколотить, но когда уже нашел одного меня перехватил дон Атаульпа. Дерьмо…

Потом долго слушал раздраженное бухтение дона Атаульпы.

Потом насыщался в столовке под бухтение сидящего напротив дона Атаульпы…

Потом день пошел точно по такому же сценарию что и вчера…

Стал богаче еще на два патрона…

Отоспался.

Не успел выйти из барака и наткнулся на хмурого дона Атаульпы. Приготовился к долгому бухтению, но ошибся — он сообщил, что я теперь постоянный член его команды. В ответ я сообщил ему что мне это нахер не надо, но он заверил что ему тоже глубоко похер на все мои желания. Вот деньги — работай.

Потом насыщался в столовке под бухтение сидящего напротив дона Атаульпы, сетующего про отсутствие принципов у нынешних поколений…

Потом день пошел точно по такому же сценарию что и вчера…

Стал богаче еще на два патрона…

И на нас наконец-то напали, отчего я, прежде чем выбраться из своего логова среди бочонков, едва не пустил слезу облегченной радости — а то уже начал опасаться, что попал во временную петлю…

Все началось с донесшегося от середины баржи едва слышного глухого шлепка, могшего прозвучать по любой обыденной причине. Я даже жопу не напряг и продолжал лениво дремать вполглаза, позволяя плотному ужину — или уже завтраку — растворяться в кишках и питать мышцы. Но за шлепком послышался еще один долгий и безобидный на слух чуть булькающий звук — и этот звук мне был хорошо знаком. Так умирает тот, кто давится заливающей горло собственной кровью и пытается сказать хоть что-то сквозь этот фатальный водопад. И хер бы я услышал этот считай подводный крик, но нападавшие накосячили с выбором местности для атаки, как я понял чуть позже — мы вошли в узкий клаустрофобный глубокий канал уже на окраине Церры, зажатый фасадными стенами большей частью разрушенных зданий, опутанных растительностью. Строители канала предпочли выбрать донное дерьмо из узкой прямой кишки, где изначально не было серьезных руин, а не растаскивать на куски гигантские завалы.

Змеей выскользнув из углубления между бочонками, я подхватил короткое копье и дробовик, прополз по-пластунски с метр и нырнул под натянутую над плодовыми деревцами в кадках мелкую сетку, защищающую плоды от вылетающих на ночную охоту летучих мышей фруктоедов. Пробежав мимо кадок, в несколько движений взобрался по удерживаемой клиньями и веревкой стене бочонков, чуток высунулся и обрадованно понял, что не опоздал на веселое ночное представление. И высунулся я аккурат между широко расставленных ляжек стоящей надо мной бормочущей что-то гоблинши с топором. Перед ней изогнулся предсмертной дугой едва слышно булькающий и хрипящий центровой охранник, которого за копну волос удерживал на весу второй неизвестный. В горле охранника дрожала длинная стрела, с носа баржи начало слышаться что-то нехорошее, сзади было пока тихо, но баржа еще не полностью втянула жопу с освещенной граничным прожектором главной «улицы» в узкий канал, так что все еще впереди и те кто туда спрыгнут уже наготове на одной из мертвых стен.

— Как Ромзито ему в глотку прямо всадил! В темноте! Какой лучник, а! — продолжала бормотать стоящая надо мной сука — Пусть и в меня всадит так же мощно! Рожу ему сына, брат! Я решила!

— Роди ему сына, сестренка! — пробормотал в ответ широко улыбающийся бородач — Роди ему, Леласси! Роди! Пусть всадит тебе, ликуя! В темноте! Он воин! И сын ваш будет воином!

Резко ударив снизу-вверх, я глубоко вогнал копье ей промеж ляжек, в один сильный толчок выбрался, доставая нож, сочувственно похлопал ладонью застывшую после моего удара девку по щеке и улыбнулся ее замершему брату:

— Да я уже сам ей всадил. В темноте… как думаешь — она родит воина?

— А… а… — начал он.

Запрокинув голову, все еще стоящая девка выронила топор и зашлась диким криком. В ответ заорало сначала эхо, а затем крики послышались как со стены, так и с барж.

— Патроны есть? — с надеждой спросил я.

— Мра-а-зь! — он шатнулся ко мне, вскидывая руку с хорошо знакомым предметом.

Щелкнуло. Воздух рядом с локтем резануло пулей, а мой нож прошелся ему по глотке, вспоров от уха до уха и забрав из обмякших пальцев пистолет с длинным глушителем. Опустившая харю девка увидела это и заорала еще громче, уже начиная заваливаться. Несколькими прыжками оказавшись у носа, я поочередно поймал в прицел незнакомые силуэты и в каждую вложил по два горячих гостинца и рванул обратно к сетке с кадками, под которую успел нырнуть за пару секунд до того, как по барже открыли ураганный огонь. Тогда же на стене вспыхнул яркий прожектор, прогнавший темень и явно открывший глазам неприятеля не самую радостную для них картину. Сквозь шум выстрелов пробились яростные вопли, деревца продолжали танцевать от ударов летящих сквозь сетку пуль, а я лежал в нижнему ряду между бочонками, жевал содранную по пути горсть черешни вперемешку с листьями, плевал косточками и ждал затишья, задумчиво ощупывая трофейный ствол. Очертания знакомые, но вспомнить не могу, хотя общие ощущения положительные, но не без горчинки какого-то говна.

Конвой наконец очухался и ответил. Когда по стенам защелкали пули наших стрелков, прожектор сместил направление луча на другие баржи, а сверху посыпался десант невероятно громких ублюдков, обещающих оттрахать мой труп во все дыры.

— Отымею тебя! — под сетку сунулся чей-то ствол, и я тут же выстрелил поверх него, а чужое оружие дернул к себе, предусмотрительно не стоя на линии огня.

Вверху что-то упало, обиженно заскулило и забилось на досках.

— Руби тросы! — требовательно заорали сверху — Там на носу все сдохли что ли, мать вашу?! Тросы рубите!

— Да сдохли они! Кончили их!

— Кто?!

— Хер знает кто! Уходить надо!

Я выстрелил на звук еще дважды, благо источник находился на барже и быстро, но ровно двигался по краю бочонков. Звук падения и хрип показал, что я не промахнулся. А во вновь упавшей на баржу темноте смерть еще одного захватчика еще не заметили и оттуда сверху продолжали его о чем-то спрашивать, позволив мне прицелиться получше.

— Лишь бы не мимо — пробормотал я — И лишь бы привязано не было яблочко…

Выстрел. Выстрел. И еще один.

Мимо. Попал. И попал.

— С-у-у-у-у-ука! — долгий вопль и звук удара не о воду, а о палубу или бочонки на самой корме.

Выскочив из-под сетки, я разрядил оба ствола только что захваченного дробовика на шум беготни и на доски рухнуло сразу трое — похоже, в дробовике была картечь и я выкосил всех сразу. Толкнувшись ногами, отбросил себя назад и мягко приземлился лопатками на спружинившую сетку, а в место где я только что стоял со свистом воткнулась едва различимая стрела. Наведя пистолет на плывущую мимо темную громаду стены, я ждал неизбежного и это произошло — лук не арбалет, лежа особо не постреляешь и одного нажатия на спуск мало. И стоило мне уловить шевеление среди лиан, я начал стрелять и не успокаивался до тех пор, пока не услышал стон боли и не увидел падающее в воду тело. Плеск. Следом еще один от упавшего лука. И сразу волна плесков, когда в воду следом за кровавой жертвой устремились мелкие плотоядные хищники ночи. Жалобный крик дал знать, что жрать его начали еще живым, но я не особо прислушивался — нырнув под сетку уже хер знает в какой раз, я тихо висел и прислушивался, пытаясь понять выцеливает меня сейчас кто-то или нет. Мне бы сюда Ночную Гадюку…

Ага. Я беззвучно рассмеялся. Перебьешься без Гадюки как-нибудь, гоблин. Виси, слушай, стреляй, выживай.

Но стрелять больше не пришлось — если там наверху и оставались еще живые, то они предпочли таковыми остаться и скрыться. Выбравшись, я чуть посидел, послушал крики со стороны конвоя и заторопил на корму, куда уронил все еще хнычущее «яблочко», что недавно отдавало бодрые приказы остальному сброду. Надо проследить чтобы яблочко не сдохло и не попыталось уплыть.

Когда на баржу — одним из первых — пожаловал дон Атаульпа, я уже успел подлатать чуток как своего выжившего, но лежащего в бессознанке напарника так и залепить дыры в туше пленника. Ну еще я успел собрать все патроны и забрал себе еще одну понравившуюся пушку вместе с чужим рюкзаком, куда закинул остальные трофеи. Патронами меня тут не балуют, так что делиться я ни с кем не собирался. У меня было время позадавать вопросы мычащему от боли «яблочку», но делать этого я не стал, чтобы не противоречить своей легенде. Напротив, я эту легенду еще и поддержал, сходу заявив спрыгнувшему на палубу Атаульпе:

— Мне за такое дерьмо маловато платят, бвана!

— Да погоди ты! — досадливо отмахнулся он, сходу прилипнув взглядом к вытянувшемуся на корме пленнику — Эта сука еще дышит? Говорить может?

— Только что предлагал мне пять сотен песо, если дам ему уплыть в закат как окровавленному сгустку говна из геморройной жопы старого шкипера…

— А?!

— Говорить может, говорю.

— Так бы и сказал! — рявкнул дон Атаульпа, но как он не старался, а разозлиться у него не получалось.

Конвой цел. Груз побило, да, но только верхний слой, а сама баржа никуда не делась, разве что пятна черешни и крови теперь хрен выведешь с палубных досок. Не помню скольких грохнул я, не знаю скольких ссадили со стены поздновато опомнившиеся стрелки, но так и так размен в нашу пользу.

— Мне бы выходной — вздохнул я, отходя к бочонкам и усаживаясь на один из них.

Баржа уже вышла из предательски узкой кишки на большую воду, огрызки руин поубавились в высоте вдвое, накачанные так и не потраченным адреналином охранники сверлили темноту пылающими взорами — можно чуток выдохнуть, но так… без расслабления.

— Зачем тебе выходной, амиго? — поинтересовался дон Атаульпа, смотря как его личный помощник, седой уже жилистый гоблин в кожаной жилетке и штанах из крокодиловой кожи туго стягивает ремнями ноги и руки мычащего от боли пленника.

— Семью свожу в музей Церры!

— У тебя нет семьи!

— А кто в этом виноват? Я же без выходных работаю — когда семью заводить?

— И музей наш дерьмо дерьмом! Сегодня ты отличился, Ба-ар. Будет с меня бонус. А завтра на работу…

— Вот дерьмо… А я стольких убил ради выходного…

— Налейте Ба-ару лучшей текилы! Заслужил! А этого отсоса перевозите в голову конвоя — я хочу лично и вдумчиво побеседовать с этим ублюдком при хорошем освещении и с острым ножом в руке…

* * *

До пирсов следующие пару часов мы шли под звуки наглого попрания чужих гражданских прав и заодно закона о пытках. Хотя о чем это я… это ведь все в прошлом и я лично приложил немало усилий, чтобы все эти законы и права канули в небытие ради спасения умирающей планеты. Пытаемый замолк перед самым финишем, а еще через четверть часа мимо исклеванной пулями баржи проплыло то, что от него осталось — только голова с обрубленным в районе пояса торсом, привязанным к наспех сколоченному плотику. Под подбородок был вбит упертый в доски плота кол, чтобы удерживать голову высокой поднятой, а в шею сзади была вбита углом квадратная планка с достаточно умело нарисованным на нем однорогим красным быком.

Как все скучно стандартно…

Дон Атаульпа провел классическую демонстрацию того, что происходит с теми, кто рискнул ограбить баржи Кабреро и убить его людей. Показал наглядно так сказать — тебя запытают до смерти, затем, возможно еще при жизни, порубят на крупные куски, потом привяжут к плоту и пустят вниз по приливному течению, попутно приказав всем на баржах провожать инсталляцию лучами фонарей, чтобы все аборигены видели… и выкинули подобные мысли из своих тупых голов.

Жаль этому арт-объекту недолго осталось впечатлять общество умелым творчеством мясника — на плотике уже кишели мелкие белые крабы с алыми клешнями, вовсю отщипывающие кусочки плоти от предложенного угощения. И этих тварям было плевать на мощный луч фонаря, как и полезшим из воды плоским гигантским червям или змеям. Я такую хрень раньше не видел, но прибывшие на смену раненым и убитым охранники хором забормотали какую-то мантру, замахали руками, а луч фонаря поспешно ушел в сторону и заплясал на темной воде.

— Эй! Плот подсвети обратно! — недовольно рыкнул я — Я не досмотрел! Там ему как раз глаз клешней выковыривают… давай луч назад!

— Что ты… что ты…

— И приказ был — подсвечивать!

— Ба-ар… не гневи богов! Нельзя светить на этих тварей — к беде!

— А че будет? Они жалобу подадут городским властям, что им жрать мешают?

— Не любят они такое! Приползут однажды ночью тебе в койку, где бы она не стояла, и…

— Свети обратно!

— Залезут промеж булок и выжрут там все подчистую!

— Свети обратно пока я тебе фонарь промеж булок не засунул!

— Хочешь я тебе налью еще текилы? И у меня есть отличное копченое мясо! Свежак! Тает во рту!

Понимая, что плот уже вот-вот уйдет в кильватер, я неохотно кивнул:

— Хер с тобой.

— Пока со мной, да — подтвердил высокий охранник — Я же не свечу фонарем куда попало… вот он пока и о мной.

— Давай сюда свое мясо. И текилу… И это…

— Да?

— Ты ведь местный?

— Рожден в Церре!

— Не кричи о своем позоре так громко…

— А?

— В общем ты старожил… расскажи мне о всяком.

— Ты главное плот тот не подсвечивай, и я тебе столько всего нарассказываю… вот, держи мясо. С жирком!…

До конечной точки маршрута мы дошли без проблем. Задержка возникла только из-за причитаний владелицы поврежденного груза, не желающей принимать суровую реальность и орущей про разорение, про то, что дон Кабреро обещал доставить все в целости. Так она разорялась с четверть часа, пока не поймала затрещину от подошедшего Атаульпы, после чего все претензии исчезли. А неплохо у них обстоит дело со страховыми выплатами — платят прямо на месте…

Причалы были скудно, но освещены, а непроглядная темнота ночи уже сменялась серым сумраком рассвета, что вкупе с бегающими туда-сюда лучами налобных и нагрудных фонарей работяг позволили мне неплохо разглядеть донельзя мрачное чело дона Атаульпы. Хотя что там рассматривать — мне и одного взгляда хватило, чтобы понять главное — мирного путешествия обратно пока не предвидится. Во всяком случае не для всех.

И я не ошибся.

Перед тем как мы отправились назад, он собрал и выстроил неровной линией всех охранников, пошатываясь, прошелся туда-сюда, словно наугад выбирая то одного, то другого из молчащих гоблинов. Я был четвертым по счету кого он выбрал — что говорило о многом. С недовольной рожей я сделал пару шагов вперед и присоединился к кучке мрачных «избранных». Через минуту к нам примкнуло еще четверо, и мы остались на насыпном причале, тогда как остальные разбежались по баржам и вскоре пустые посудины отошли от края и, тяжело набирая ход, пошли обратно в Церру. А мы, проводив их взглядами, начали грузиться на оставшийся головной корабль и судя по лицу бравого лидера нас ждал чуток другой пункт назначения…

* * *

Мы подходили к упавшей в воду крышке пятиэтажного узкого чемодана.

Построенное по больной фантазии пристрастившегося к кислоте архитектора здание на самом деле было похоже на поставленный стоймя чемодан с выдвинутой ручкой. Изначально фасадная полупрозрачная стена была как бы приоткрыта словно обложка поставленной книги, а пустота была забрана прозрачным материалом. Спустя столетия фасадная стена завалилась в воду, превратившись в изломанный пандус во всю ширину небольшого здания, а заодно в причал для десятка узких весельных лодок, небольшой совсем баржи и моторного суденышка со смятой палубной надстройкой. Лишившиеся одной стены помещения в здании отгородились от провала дощатыми и тростниковыми стенами, в которых зияли прорехи, показывая устланные циновками топчаны, кое-какую мебель, отдельные мелкие закутки с увешанными тряпками стенами. Обычная ночлежка для всякого сброда. В уходящий в воду склон были вбиты деревянные сваи, кое-где каменными скошенными зубьями торчали какие-то колонны и на все это был уложен дощатый пол, уставленный по периметру кадками с высокими растениями, чьи раскидистые кроны отсекли поток палящего солнечного свету. За низенькими столами лежали или сидели ленивые сонные гоблины, почти не обратившие на нас никакого внимания. Кто-то пил из фляги-тыквы, кто-то подкидывал веточки в жаровню с чайником, трое перекидывались в самодельные карты, еще несколько дремали в гамаках под полом, почти касаясь пятками воды.

Пока мы медленно подходили к причалу и навесу над ним, дон Атаульпа мрачным утесом стоял на носу, скрестив руки на груди и сверля здание-чемодан нескрываемо злобным взглядом. За его спиной стояли остальные — кроме меня. Я предпочел остаться рядом с миской соленых зеленых помидоров и острых перцев, потихоньку переправляя ее содержимое себе в желудок и заодно рассматривая уродливую постройку.

Я помнил это здание. В былые времена конструкция на крыше была увешена рекламой расположенных внутри заведений, на самом ее верху медленно крутилась красная звезда Россогора, пятый и четвертый этаж были отданы под ночной клуб, на третьем был расположен элитный игровой центр как с ретро так и с современными направлениями вроде игр глубокого погружения — если есть соответствующий чип в башке — а не первом и втором этажах располагалась дорогущая клиника такого уровня, что попав туда даже в предсмертном состоянии или только что сдохшим, ты гарантировано выживал и в принципе не мог умереть пока находился в стенах лечебницы и до тех пор пока мог платить безумные суммы за их услуги. И я это знал не понаслышке — именно в этой клинике я, незадолго до этого получив пару пуль в живот и грудь, держал еще горячий ствол укороченного автомата у потного лба наглого упырка в белом халате, по речи больше похожего на бухгалтера, а не на врача и плевал кровью ему в белое от ужаса лицо, поясняя почему он должен сейчас не мою платежеспособность проверять, а делать все возможное для спасения вон тех лежащих в пробившем уходные двери залитом кровью флаере трех моих бойцов, если, конечно, ему еще дорого склизкое содержимое собственного черепа. Врач-недоделок меня понял прекрасно и нам оказали лучшие медицинские услуги. В тот день я спас всех троих… чтобы через полгода разом потерять их в другой кровавой разборке. Самому Россогору в те времена принадлежала всего пара офисов и магазинчик, затерявшихся где-то у входа в игровой центр, где интернациональная гига-корпорация продавала свою элитную электронику, тут же ведя переговоры о покупке летающих островов их производства — что на фоне уходящего в воду мегаполиса выглядело действительно выгодной покупкой.

А теперь в простоявшем столетия разоренном здании обычная ночлежка, а на верхнем этаже обосновались те, к кому у дона Атаульпы вдруг возникло крайне срочное дело. Те же самые упырки владели навесом у входа и серьезном поврежденным моторным судном со смятой постройкой, найденными ими же где-то в руинах пару недель назад — все это мы узнали от Атаульпы во время чересчур долгого матерного инструктажа, в ходе которого и подтвердилось ожидаемое: именно эти хренососы организовали нападение на наш конвой.

Кем они были?

По словам Атаульпы и пары его ветеранов они называли себя Трудягами Церры и предоставляли всем желающим дешевую рабочую силу почти в любом количестве. Будь я обычным беглецом откуда-нибудь с побережья, не умеющим драться и стрелять, меня бы ждал один вариант выживания в руинном городе — наняться в одну из подобных группировок в качестве чернорабочего и с немалой вероятностью сдохнуть в первые пару месяцев. Если не раньше, так как приходил «покупатель», озвучил лидерам группировку предстоящую работу и сумму, которую он был готов за нее выложить, затем следовал ожесточенный торг, они ударяли по рукам, а на следующее утро баржа груженная мрачными и вечно усталыми тощими работягами, охраняемая пятеркой сытых и сильных быков от группировки, причаливала к нужному объекту. Разобрать опасно накрененную потрескавшуюся многоэтажку; углубить дно новой водной артерии между районами; вычерпать гигантский бетонный резервуар, выскрести с его дна закаменелое за века дерьмо; нырять на затопленные этажи за металлоломом; вырубать ставшую слишком тяжелой и большой растительность на стенах обжитых зданий… группировки брались за любую работу и гарантировали ее выполнение. Большая часть контрактной суммы уходила боссам, крохи доставались измотанным работягам, а исправно работавшая на всех уровнях каббала долговых книг в лавке и кантинах в свою очередь гарантировала, что работяги никогда не выберут из долгов и в буквальном смысле сдохнут на своей работе.

Все как всегда.

Вечно изнуренные гоблины Церры…

Добровольно низшие были, есть и будут всегда. В любом месте и любой эпохе.

Я невольно задумался на миг о том смог бы поднять их на мятеж, чтобы снести нахер или хотя бы нехило пошатнуть сложившиеся в Церре порядки… но потом выкинул эту мысль из головы и просто жевал острые зеленые помидоры, утирал обжигающий потрескавшиеся губы сок и смотрел на верхний этаж «чемодана», где находились те ради кого мы и прибыли — боссы Трудяг Церры, по словам забитого до полусмерти пленника, предложившие им это черное выгодное дельце.

Прямые исполнители не впечатляли. Их маленькая и на все готовая банда прибыла сюда с северной окраины руин и тут же была сосватана на простую работу, где требовалось тихо убить несколько охранников, отцепить баржу от одного троса, подцепить к другой лебедке и в случае чего отстреливаться от тех, кто попытается баржу вернуть. В соседнем канале ждал своего часа катер с мощным движком, что должен был на большой скорости утащить добычу в те районы руин, где не бывает патрулей и где хватает скрытых в подтопленных зданиях пустот, могущих проглотить самую большую баржу.

Быстро. Жестко. Дерзко.

И ни хера у них не вышло — я помешал.

А теперь мы подходили к чужому логову средь бела дня и, похоже, все были настроены на позитивный диалог и ноль насилия — ну а как иначе объяснить этот максимально тупой подход в лоб, да еще и с тесным дружным построением личного состава на носу катера? Прямо приглашение взять не чищенную автоматическую винтовку и прицельной очередью пройтись по животам всей шеренги, чтобы брызнули красным соком и попадали как сбитые кегли. Я сам был спокоен на этот счет — от прицельного огня из здания-чемодана меня прикрывала огромная вонючая туша второго помощника Атаульпы, пытающегося выглядеть грозно. За ним вертикально стоял длинный сверток, упираясь верхним концом в жирную поясницу. Содержимое свертка я увидел за четверть часа до этого, мелькнувшее оружие мгновенно опознал, одновременно резко взбодрившись из-за его подозрительной новизны. Винчестер, винтовка рычажного действия. До этого она хранилась в обмазанном каучуком деревянном ящике под досками палубы, откуда была извлечена незадолго до нашего прибытия сюда, тогда же неумело заряжена. Вместе с ней из-под палубы достали еще шесть единиц огнестрела, но уже куда менее мощных. И вот интересный образец инструмента по проделыванию дырок подпирал жирную жопу боцмана. А в моей до сих пор неверующей в услышанное голове до сих пор звучал самый нелепый из когда-либо слышанных инструктажей перед потенциальным боестолкновением — Атаульпа потребовал, чтобы мы ни в коем случае не стреляли первыми, а в случае огня по нам старались отвечать ударами холодного оружия. Не вздумай использовать ствол на перестрелке, гоблин — беги с ножом на автоматчика… охренеть…

Но одного у Атаульпы не отнять — умеет подойти красиво. Наш катер не стал особо замедляться и буквально вошел под затрещавший приподнявшийся навес и только затем остановился. Всадили по самую рубку. Ну и заодно частично прикрылись лиственной крышей навеса — от пуль не защитит, но прицельно вести огонь помешает. Внешне безмятежно проводившие время на насесте упырки наконец-то ожили, возмущенно закудахтали, один выхватил чуть ли не из задницы метровый мачете, у второго блеснул нож, третий начал поднимать с пола очередной сверток, но на них рявкнул оставшийся сидеть на небольшом возвышении широкоплечий пузан с покрывающей все его тело сложной многоцветной татуировкой и обилием торчащих из губ серебряных колец. Все его люди тут же убрались с навеса, включая тех, кто покачивался в гамках под полом. Говорить начал именно пузан, держа руки на виду, позвякивая кольцами в губах при каждом слове:

— Бьенвенидо, дон Атаульпа! Выпьешь? Лучше говорить, а не резать друг другу глотки и лучше пить, чем говорить.

А неплохо он оформил чистосердечное признание, одновременно дав понять, что не желает кровавых разборок. Понял это и Атаульпа, сделав шаг с палубы прямо на пол навеса.

— Осмелел, Рико? Решил, что можешь грабить дона Кабреро?

— Что ты! Что ты! — все еще сохраняющий неподвижность пузан поднял пустые руки повыше, стараясь не показать страха — Где мы — и где дон Кабреро! Он высоко, он могуч. А мы простые чистильщики каналов…

— Ты послал людей…

— Что ты! Я? Кого я могу послать? Я… — сделав паузу, он тяжело вздохнул и уже куда тише сделал очередное признание — Я лишь передал моим постояльцам чужие слова. Клянусь, я не заработал с этого ни одного песо! Клянусь, что просил не делать этого… но кто будет слушать такого как я? Мне велели — и я передал им предложение и немного песо в качестве аванса. И больше ничего! Клянусь! Мне самому бы и в голову не пришло такое… ты ведь хорошо меня знаешь, дон Атаульпа! Мы друзья!

— Уже нет…

— Снова станем! — пузан улыбался все шире, пока Атаульпа делал к нему шаг за шагом.

— Кто? Кто велел тебе?

Глянув по сторонам, пузан зябко поежился и предложил:

— Может выпьем и все обсу…

Договорить ему помешала плеснувшая из возникшей под носом дыры кровь. Звякнув на прощание разлетевшимися из порванной верхней губы кольцами, пузан булькнул и завалился назад, а в его брюхе возникло еще две дыры — пуля вошла в необъятное брюхо под пупком, прошла через кишки насквозь и вышла в районе болтающихся татуированных сисек. Все это сопровождалось сухими хлопками идущих друг за другом трех выстрелов — и ни одного промаха. Просто третья пуля вошла не в дохлого пузана, а в плечо шарахнувшегося в сторону Атаульпы — и это движение спасало ему жизни. Четвертый, пятый и шестой выстрелы сделал уже я из Винчестера, выхватив его из-под жопы рухнувшего боцмана. Вставать я не стал — просто перекатился, сбивая тарелку с остатками помидоров, поймал в мушку прицела окно в скособоченной высотке на другой стороне затопленной улицы и начал стрелять, по ходу дела приноравливаясь к оружию. Первые две пули ушли в стену, третья ударила в центр нужного окна, но слишком поздно — там уже никого не было. Привстав, я продолжил стрелять, всадив по пуле в соседние окна. Отстреляв боезапас швырнул винтовку подскочившему боцману:

— Перезаряди!

Винтарь влепился ему в грудь и упал на пол — гребаный хреносос даже подхватить не подумал, продолжая пялиться на меня с разинутым ртом. Другие оказались не столь тормознутыми и, повыхватывав из задниц разномастные стволы, открыли ураганный огонь по высотке, стреляя поверх идущих по улице барж и лодок. Дружный многоголосый вопль свидетелей разнесся на весь квартал. Из стены высотки вылетали фонтанчики пыли, там кто-то надсадно орал женскими голосами, держащегося за плечо и левый бок Атаульпу тащили по палубе к рубке двое ближайших помощников. Я, оставшись без боезапаса, забрал себе пустую винтовку и, не собираясь тратить собственные патроны на веселую стрельбу по высотке, стянул с чудом устоявшего пока стола стакан с самогона и заполз в рубку, в то время как на палубе уже яростно выкрикивали приказы прекратить стрельбу. Оказавшись внутри, я уселся рядом со стонущим Атаульпой, выпил половину стакана, остаток плеснул ему на раны и, внимательно выслушал сначала матерные вопли, оглушительно прозвучавшие в воцарившейся тишине, а затем столь же внимательно выслушал его стонущий вопрос:

— Как это с-сука теперь правящим родам объяснять? Всю эту стрельбу? Вот же с-сука… они же спросят откуда у нас стволы…

— Спросят конечно — кивнул я — Но ведь понятно откуда стволы, верно?

Он скосил на меня заполненные болью мутные глаза, а я пояснил:

— Это стволы тех, кто на нас напал ночью. И мы такие все из себя славные, утирая льющую из жоп законопослушную ваниль поплыли сдавать захваченное оружие куда надо, но по пути решили заехать сюда, от умирающего пленного узнав, кто приказал на нас напасть. Тут мы начали мирно беседовать и кушать фондю, черпая его тортильями — все свидетели это подтвердят. Первыми стрелять начали не мы — это тоже подтвердят. Убили не мы — и это подтвердят. А мы, испугавшись, открыли ответный огонь в целях самозащиты. Вот и все.

Выслушав, он зажал покрепче рану и медленно кивнул:

— Главное, чтобы остальные из наших подтвердили.

Я покачал головой:

— Не. Тут половина тупые как жопа боцмана. И эту половину надо сейчас же отправить куда подальше в рейд. А с остальными я побеседую, дон. Вдумчиво и ласково. Еще надо отобрать те стволы, которые придется отдать. А дальше… дальше они обо всем договорятся и ненадолго все закончится.

— Ненадолго?

— Пузана убрали чтобы не проболтался — напомнил я — И сделали это максимально наглядно — дождавшись, когда начнутся переговоры. Скорей всего читали через бинокль по его вялым окольцованным губам и как только он решил озвучить имя заказчика… ему заткнули рот пулей, а затем попытались убрать и тебя. Так что… все только начинается, дон. И поэтому давай команду отправляться на базу — здесь оставаться нельзя.

— Скажут — постреляли и убежали.

— Оставь двоих умных для первых переговоров. Пусть скажут, что мы торопились в нашу лечебницу.

Дон Атаульпа коротко кивнул, мгновенно уловив суть идеи, один из его помощников рявкнул на моториста и через пару секунд палуба завибрировала от заработавшего двигателя. Катер начал сдавать назад, а я, выходя из рубки, громко объявил:

— Перед смертью дон Атаульпа завещал мне эту винтовку!

— Я еще жив! — проскрипело мне в ответ, но я сделал вид, что ничего не слышал.

Глава 7

Гоблину дали выходной. И денег небольшую сумку. Хотели еще по плечу похлопать покровительственно, но я глянул с доброй улыбкой и у бригадира рука сама собой опустилась.

И, как и от всех счастливчиков с выходным вроде меня, потребовали, чтобы в эти неопределенные дни я не покидал главного здания — времена настали непростые. Само собой я положил большой хер на их нужды и чаяния и, отоспавшись, уже к полудню был за пределами территории Кабреро, отправившись блуждать по городским улицам.

Но перед этим не забыл поставить под кровать тарелку с едой для дичков, рядом высыпал горсть монет, дождался появления чумазых рук, утянувших полную оладий тарелку, но удивленно зависших над монетами, убедился, что это лапы двоих уже знакомых мне подростков, а не совсем мелких гоблинят, велел все забрать, оттащить в тайные щели, а затем вернуться и выслушать.

Дождавшись, тихо пояснил им простое правило взрослой жизни: оплату своего труда, подарки или дань всегда надо брать наличкой и никогда — едой или бухлом. За еду работают только животные, рабы или искромсанные черви-ампутанты.

Потом я пояснил еще одно правило — все свои деньги на еду, шмотье, бухло или развлечения тратят только те дебилы, кто и дальше планирует жить в щелях меж чужих трухлявых стен и под чужими кроватями рядом с грязными вонючими трусами с подозрительными пятнами. Умные же и быстро растущие детишки создадут общак, откуда деньги будут брать только на самые важные нужды вроде оплаты врачей, откуп от стражей или их эквивалента, на подмазку нужных шестерней и на то, чтобы самим постоянно развиваться.

Третье правило — живите в чистоте.

Четвертое правило: если живете кодлой и дальше хотите так жить, то право ваше, но лживого равенства вы должны избегать любой ценой — вам нужен лидер и если уже есть тот чей авторитет ощущаете и признаете, то самое время поднять его над собой и признать главенство, а затем и подчиняться молча. Но с лидером не ошибитесь — а то потом вам же с ним и разбираться.

Пятое правило — хотите или нет, но выбирайтесь из безопасной темноты и лезьте в большой неприятный мир. Пришло время выползать из нор, учиться, работать, крутиться, набираться реального опыта, иначе однажды жизнь ударит больно, а противопоставить удару будет нечего. Как бы вам дички этого не хотелось, но всю жизнь меж стен не отсидеться, и никто вам годами оладьи с повидлом и звонкие монетки приносить не будет, и от врагов защищать не станет. Взрослеть надо прямо сейчас. И начинать надо с простого — с сегодняшнего вечера пусть парочка тех, кто постарше посетит имеющуюся в здании мастерскую, где обучают ремонту барж или кухню, где учат приготовлению съедобной жрачки. И там пусть не у стен скалящими клыки дебилами стоят, а проявляют интерес к обучению и стараются перенять ремесло и заодно возвращают себе способность взаимодействовать с незнакомцами словами, а не кошачьим шипением. Ближе к полуночи в тренажерке пыхтит над собой один упертый однорукий парень, прежде бывший солдатом, а теперь работающий охранником диско и легко ушатывающий двуруких амбалов — я его предупредил, он готов подучить вас азам рукопашки и ножевого боя, чтобы отпор давали грамотный. А утром хотя бы несколько детишек, умытых, причесанных, фальшиво улыбающихся, должны явиться на уроки в здешнюю школу, находящуюся на этом же этаже неподалеку от столовки, и начать жадно хавать даваемые знания.

Почему и для чего все это?

Да потому что тупыми, слабыми и добрыми правят умные, сильные и злые. Так было и так будет.

Не хватает чего-то из вещей надеть для первого выхода в свет? Надо как-то себя в порядок привести? Там вон у хода кривой на правый глаз дедок из здешних ночных сторожей сидит — я его предупредил, он поможет с покупками, проследит за доступом в здешние душевые, многое расскажет, главное спрашивайте, а не зыркайте из-под кроватей. Выдав им базу, я мягко уложил на пол еще одну трофейную наваху и потопал к выходу. Когда миновал упомянутого дедка, тот тихо поинтересовался:

— А зачем тебе это, Ба-ар? Нет я помогу, как и обещал. Знал их родителей. Но тебе то зачем? Ты ведь им чужой.

— Эхо далекого прошлого –ответил я, ставя перед ним стопку монет — В свое время сам так выживал… кодла злых грязных сирот… мы надеялись отсидеться тихо как мыши… но нам не дали.

— Денег не надо — я же сказал, что…

— Это им мелкая добавка. Купишь все что попросят из одежды, вместе с ними сходи к портному — пусть подошьет.

— Да я сам мотнусь…

— Вместе с ними — повторил я и больше старик возражать не стал — Они должны слышать и видеть, как договариваются и торгуются взрослые. Поэтому ты торгуйся прямо старательно, смекаешь?

— Обучаешь прямо на бегу? — понял меня старик.

— Я? Обучать? — хмыкнув, я качнул головой и вышел из общаги — Не. Я в город гулять. А вот ты обучай — ты ведь им не чужой, сам сказал.

— Я позабочусь.

Обернувшись в дверях, я заглянул старику в усталые глаза и произнес, зная, что мои слова слышит не только он, но и те кто жили между стенами:

— Но заботливым дедушкой им быть не надо, старик. Вечно злым похмельным наставником — да, а вот подбухивающим заботливым дедушкой — нет. И не расправляй над ними свои рахитные крылья… слишком широко.

— Подбухивающим? Было бы чем?

Рассмеявшись, я метнул ему серебряный песо, и он удивительно ловко поймал его.

— Это лично тебе, старый. Будет и еще.

— Вот это другое дело, амиго! — у дедка аж голос помолодел и зазвучал могуче — Тут хватит и на закуску богатую! Может и мне начать людей убивать? Выгодное дело как я погляжу… О! Погоди, Ба-ар!

Я опять обернулся.

— А если до детишек кто из местных… повыше меня чином… вдруг решит… ну ты понимаешь — они ведь раньше подворовывали. А вчера одному новенькому руку до кости располосовали, когда он решил пошутковать и схватить за коленку улепетывающей девчушки мелкой.

— Той «девчушке мелкой» тринадцать лет — тяжело произнес я.

— О как… тогда понятно…

— А тот шутник…

— А он в лазарете нашем, да… с головой подсплющенной. Говорят, кровью плюет… и почему-то говном харкает. А как-то получилось никто не понимает…

— И если решит вдруг кто крутизну свою показать — ты передай ему, что Ба-ар как вернется, так ему пусть и показывает.

— Вот это вряд ли кто рискнет — старик заперхал и замотал рукой — Особенно после вчерашнего. Ты спас самого дона Атаульпу, амиго! Говорят телом его своим закрыл?

Я искренне изумился и заговорил громче, гремя на весь коридор:

— Я?! Закрыл телом Атаульпу?!

— Ну так говорят…

— Да было бы зачем… там огромная жопа боцмана всю палубу мясной стеной закрыла. Вот настоящий герой!

— Я же все слышу, скотина ты такой! — стонущий голос донесся из коридора, где располагались отдельные комнаты для здешней элиты — За что?! А я даже встать не могу с похмелья… ты же с нами бухал! Чего ты такой бодрый?! И за что ты так про меня?!

Усмехнувшись, я промолчал.

На площадке у лестницы увеличившиеся в числе до шести рыл охранники уважительно покивали щетинистыми харями, а я машинально отметил заткнутые за пояса штанов и шорт пистолеты. Ну это и понятно — времена у дона Кабреро сейчас действительно непростые. Я специально не узнавал, но мне уже сообщили, что с раннего утра дон Кабреро вместе с парой приближенных куда-то убыл и скорей всего его путь лежал в одну из башен правящих Церрой родов. В этом я даже и не сомневался — а куда еще ему идти? Только к тем, кто правит. Будет пытаться вызнать детали произошедшего, станет искать покровительства, начнет осторожно спрашивать не причастен ли часом кто из великих к заказанному нападению на него такого маленького и несчастного. Наверняка потащил с собой щедрые дары вроде выловленных с океанского дна золотых соусников и инкрустированных бриллиантами фаллоимитаторов.

Кто заказал нападение на конвой Кабреро? Над этим я старательно не думал. И еще старательнее держался от всего этого дерьма подальше — а это было непросто. Все здание гудело растревоженным ульем, в каждом углу обсуждали произошедшее, строили теории заговора, наугад тыкали пальцами во все стороны в предполагаемых виновников. А я молчал. Потому что хорошо понимал — стоит проявить излишний интерес к этому событию, и кто-то обязательно задумается над тем, как удивительно вовремя появился в их рядах Ба-ар, гоблин без прошлого, вольный стрелок из ниоткуда. Мне на руку играл тот факт, что я считай в одну рожу отразил атаку, сам добыл пленника и спас Атаульпу… но теории заговоров тем и опасны, что могут уложить в свое русло любые факты и любые плюсы исказить и превратить в минусы. И чем активнее я буду интересоваться этой темой, тем больше подозрений вызову. Так что я отправляюсь на познавательную прогулку по руинному мать его королевству, где смрад тухлых моллюсков отлично маскирует запашок тихих продуманных дел очередной Системы…

И погулять я вышел не с пустыми руками, прихватив с собой джентельменский набор: заряженный пистолет с глушителем, горсть монет и висящая на поясе широкогорлая фляга, доверху долитая кисло-сладким и чуть подсоленным компотом, сваренным для меня Пукишем. Или Пэккишем… вечно я путаю.

Кстати, о пистолете… я понял, почему от ощущения его в руке у меня появляется чувство будто я хлебнул из половника с говном — это сурверский ствол. Глубокая модификация популярной модели прошлых веков, а уникальна она тем, что создавалась сурверами для войны против себе подобных. Да было время, когда эти крысы яростно уничтожали друг друга — в конце Эпохи Заката. Причем чаще всего их тихое взаимное истребление оставалось незамеченным для мира, потому что их войны шли под землей в узких темных коридорах, в выстроенных подземных бетонных лабиринтах, в заброшенных автоматических фабриках, под оставленными жителями городами. В те времена глобальные убежища уже работали, мировое производство благ практически остановилось и сурверы вели ожесточенные сражения за остатки ресурсов, часто уничтожая чужие убежища, убивая всех мужчин, забирая женщин и детей, дабы перевоспитать и разнообразить свой ДНК-фонд. Да… они воевали даже не как крысы, а как разноцветные муравьи, разоряющие чужие муравейники. А чтобы дело шло успешнее, под свои нужды они усиленно разрабатывали как собственное бесшумное оружие и адаптированную под условия местности экипировку, так и и занимались глубокой модификацией существующих успешных образцов стрелкового оружия. Да… именно тогда родились легко модифицирующиеся игстрелы, именно тогда были рождены и сделали себе имя многие знаменитые сурверские оружейники.

И именно поэтому мне нравился спрятанный под старой безрукавкой сурверский десятизарядный ствол и именно поэтому мне от него блевать хотелось. Сделан качественно, но сделан сурвером — считай проклято. Во всяком случае для меня. Но я не тех тупых отсосов, кто выкинет отличное оружие из-за старых предрассудков.

И меня больше интересовало откуда такое оружие появилось у грабителя руинника. Впрочем, сам ствол очень старый, следили за ним хреново, в чем я убедился вчера за чисткой и смазкой. В магазине осталось три патрона и одной из моих целей был поиск подходящего боезапаса для этой убойной игрушки. И если вдруг я обнаружу в Церре какой-нибудь черный маркет по продаже сверкающих новизной сурверских патронов, то у меня возникнут новые вопросы и подозрения. Хотя, где лопатой в землю не ударь — попадешь в жопу сурвера. Причем еще живого. Одного у этих упырков не отнять — выживать они умеют. Этих падл лучше не хоронить, а кремировать…

А ствол, кстати, произведен был не здесь, а очень далеко на северо-востоке, если мне не изменяет покромсанная память — на рукояти клеймо в виде пятилучевой звезды с вписанным в ее контуры очертаниями одного гигантского озера окруженного густой тайгой, прорезанной серебристыми линиями впадающих в него рек. А под звездой четкая надпись на понятном мне, но не сразу читаемом языке: «СЕЛЕНГА».

* * *

Много часов я бродил по центральным улицам и мостам Церры, закрыв голову и лицо сплетенной из тростника старой широкополой шляпой. Учитывая безоблачное небо и силу палящего солнца, головы тут прикрывали все до единого, и я отлично сливался с колышущейся из переулка в переулок крикливой толпой. Вслушиваясь в голоса, разбирая по словам и пытаясь понять многочисленные языки и диалекты, оценивая на слух перечисляемые зазывалами от входов в многочисленные магазины товары, я все сильнее убеждался, что у Церры очень неплохо налаженные торговые цепочки. Попутно я сделал несколько покупок и заодно убедился, что от огнестрельного оружия здесь даже кобуры не купить старой.

Ходя посуху, подметая кожаными подошвами удобных мокасинов мелкую пыль, я не сразу понял, что хожу по относительному новоделу, ведь мостовые шли на уровне третьих и четверых этажей затопленных зданий. Там, где попадалась вделанная в мостовую решетка, можно было увидеть сваи, темную замусоренную воду и изредка безмолвно скользящую узкую лодку или плотик, заставляющих задуматься о теневых делах Церры и о том не там ли находятся «сумрачные» никем не досматриваемые коридоры.

Часть улиц была исключительно пешеходной и для паланкинов, на других бодро рысачили рикши, тянулись повозки с быками, изредка проезжал электротранспорт — и толпа тут же почтительно расступалась, открывая дорогу небожителям. Все длинные параллельные улицы были изогнуты в одну и ту же сторону, а там, где они прерывались на очередную водную артерию, имелись высокие каменные мосты, а через два самых широких водных пролива ведущих к водной «площади» были перекинуты длинные мосты на сваях. Такие же мосты, широкие, уставленные кадками с цветущими растениями по краям, вели в каждую из башен правящих родов. Только к одной башне не вело дороги — к Седьмице, стоящей чуть особняком. На ее небоскреб я смотрел исключительно сквозь узкие щели в полях своей плетенной шляпы, не собираясь подставлять харю под, несомненно, имеющуюся там мощную оптику — система не могла не вести круглосуточного пристального наблюдения за живущими вокруг нее мясными марионетками. А вот меня Седьмица не интересовала — во всяком случае пока. У меня был иной не слишком длинный список дел и покупок — по нему я и отрабатывал пункт за пунктом, для чего мне даже пришлось заглянуть в крайне необычные для меня места.

Сначала я побывал у входа в бывшую уличную забегаловку с террасой, прежде служившей причалом для воздушного транспорта вроде флаеров и эйрбайков, а теперь ставшей частью улицы, где пообщался с трио пыльных древних дедков, занимающихся продажей всякого барахла вроде ершиков для унитаза, ржавых шестеренок и покрытых известковым говном моллюсков пластиковых стаканов. Получив от них немало информации в обмен на несколько песо, я двинулся дальше по кольцу улиц, изредка смещаясь с одного радиуса на другой, опять задавая вопросы, изредка задерживаясь выпить стаканчик неплохого здешнего кофе, возвращаясь обратно перпендикулярными главным улицам переулкам и так час за часом, наматывая одну тысячу шагов за другой. Хоть какое-то веселье случилось как раз в одном из темных переулков ближе к вечеру, где на меня совершили попытку нападения, начавшуюся с торжественного выхода двухметрового громилы мне навстречу, плевка сквозь зубы на мой левый мокасин и вопроса есть ли у меня песо. Следом за ним вышли еще трое, старательно раздувая зобы и напрягая бицепсы. Через пару минут, вытирая оплеванный мокасин о смирно лежащего в бессознанке щеку любившего прежде плеваться сквозь клыки и ныне беззубого громилы, я вежливо задал несколько вопросов его постанывающему дружку со сломанными руками, а затем просто ушел, позволив им дышать дальше. Хотелось их прибить, но я сдержался — если есть свидетели, то об этом быстро узнают, меня попытаются арестовать… и придется уходить под те самые мостовые или вообще покидать Церру. А я только на работу устроился… и кормежка неплохая…

Ближе к ночи, успев изучить городские хитросплетения рядом с зданием Кабреро и барачным селением, проработав маршрут доставки крупногабаритного товара, я выбрал наиболее подходящую точку, занял позицию за чуть сдвинутыми кадками с растениями и стал терпеливо ждать, перекусывая тако с острой мясной начинкой и запивая продезинфицированным двойной дозой самогона кисловатым компотом проданным уличным торговцем в треснутой бутылке из-под шампанского, клявшегося пропитыми почками своей бабки, что все максимально свежее.

Нужный мне объект появился, как только я проглотил последний кусок тако и запил его последним глотком освежающего напитка. Люблю, когда все вовремя…

Дождавшись, когда трое горланящих пьяные угрозы идущих в обнимку пошатывающихся гоблина минуют меня и убедившись, что по обе стороны переулка никого нет, я перехватил бутылку шампанского другим хватом, вышел из укрытия и один за другим нанес три быстрых удара по так удобно подставленным затылкам. Двое крайних без вскрика повалились на каменные плиты, центральный тоже начал заваливаться, но я подставил плечо, подхватил, выпрямился тушу и быстро ушел, двигаясь заранее проработанным маршрутом. Бутылку я унес с собой — на случай если придется дать добавки, ну и чтобы не оставлять слишком приметной посудины. Продавец стритфуда может и вспомнить харю того, кому он продал емкость для компота…

* * *

Он очнулся от резкой и наверняка невыносимой боли, задергался что есть сил, пытаясь вырваться, но все что у него вышло так это оглушительно заорать и обоссаться. Покрутив в пальцах отрезанный мизинец срезанный с его правой ноги, я швырнул обрубок в полный темной водой булькающий дверной проем с распахнутой позеленелой дверью и кусок плоти тут же был проглочен жадной пастью, а мелькнувшая в двери огромная рыба поплыла дальше. Крик висящего на стене голого мужика резко оборвался, но тишина висела недолго и, тряся всколоченной головой, вислоусый и некогда мускулистый, а теперь просто оплывший мужик лет пятидесяти перепугано забормотал какую-то молитву, выпученными глазами смотря как слетающие с его разбитого носа капли крови почему-то не падают ему на грудь, а улетают в центр дверного проема, где под бурлящей поверхностью воды продолжает мелькать рыба. Долго же он осознает… сказывается количество выпитого и скуренного…

До него никак не доходило, что на самом деле он подвешен к потолку, где я закрепил его бухтами проходящих там и давно уже ни к чему не подключенных проводов. А дверь с бурлящей водой на самом деле расположена не в стене, а в полу, потому что это здание давным-давно опрокинулось и легло горизонтально, а поверх него положили мостовую. Часть комнатушек без окон сохранили в себе воздух и даже обзавелись какой-то не требующей солнца растительностью, покрывшей стены и пол, под ногами хрустели мелкие рыбные кости, а в углу валялся скелет с проломленным черепом. Сначала я хотел утащить добычу просто в сумрак, но различил смутные очертания узкого и некогда высокого здания, трупом протянувшемся под ногами ныне живущих гоблинов и опознал стандартную постройку социального жилья, прежде именуемого «гробовыми». Я пару раз нырнул и наконец нашел идеальное место для беседы, едва не утопив упырка во время транспортировки — надо же было ему очнуться в самый неподходящий момент и обнаружить себя под водой и с зажатыми чьей-то ладонью носом и ртом.

Подняв руку, я похлопал его по мясистой трясущейся щеке и пояснил:

— Не ссы, гоблин. Дверь не в стене, а в полу, это не дверь в ад, и она не вытягивает из тебя кровь, как ты щас бубнил. Сама комната в упавшем здании, а оно под водой. Мы в воздушном мешке. Знаешь, что самое смешное, сеньор Герман Франко? Смешно то, что когда я первый раз в жизни появился в этот тогда еще процветающий, но уже гниющий заживо город, то несколько ночей провел именно в таком вот здании с крохотными комнатушками без окон, где с трудом помещается одна койка и висящий над ней бубнивый экран с сериалами… И вот мы снова здесь — только теперь ты бубнишь вместо экрана — прервавший скулеж мокрый мужик выпучил затуманенные страхом и остатками алкоголя глаза чуть сильнее и я кивнул — Да, я знаю твое имя и знаю кто ты такой. Так что можешь не тратить силы и время на попытку испугать меня. Ты у нас матерый второй помощник лидера так называемого гражданского патруля этого городского района — а район у вас тут непростой, население сложное, много чужаков, работать тяжело, но вы справляетесь, верно?

Облизав губы, он дернулся всем телом, отчего опутывающие его провода в лопнувших пластиковых гофрах сухо зашелестели как сбрасывающие старую шкуру змеи и хотел что-то сказать, но я вогнал ему в пасть смотанный из его же трусов кляп и покачал головой:

— Не. Пока заткнись. Говорить будешь, когда я скажу и это будут четкие и ясные ответы на мои вопросы. Решишь отмолчаться, солжешь или попытаешься что-то недоговорить — порежу тебя на мелкие куски и на твоих же глазах скормлю уже попробовавшему твою вонючую кровь рыбьему населению. И будет это примерно вот так… — лезвие навахи легко вошло в плоть, замычавшего мужика затрясло, а в воду полетел очередной мизинец — на этот раз с левой руки.

Дождавшись, когда жертва затихнет, чуть ли не завороженно наблюдая за вылезшими ненадолго из воды длинными усами какого-то ракообразного, я продолжил объяснять:

— Планы на эту ночь у тебя такие — сегодня ты умрешь, сеньор Герман Франко, так же в прошлом известный как Силач Франко. Ты умрешь при любом раскладе. Других вариантов нет.

Трясущийся от боли, страха и непонимания жалкий членосос попытался что-то сказать в свои обоссанные трусы и кое-как разобрав пару слов, я усмехнулся:

— Да мне плевать что ты не смотришь на мое лицо. Ты умрешь по другой причине. Что? Опять хочешь что-то сказать? — я выдернул кляп из его рта и, сделав несколько жадных вдохов, так как одной незабитой кровью ноздри было маловато, он поспешно выдавил:

— Я честный человек, амиго! И при деньгах! Договоримся!

— Честный? Ты?

— Да! Я!

— Ты лжешь как срешь, верно? Обильно, легко и без каких-либо моральных запоров. Да?

— А?

— Понимаешь в чем проблема, ублюдок… у вас здесь в Церре многое уже как в прежние древние времена — вы снова породили бюрократию. Возродили ее из небытия. Все аспекты вашего руинного бытия начинают систематизироваться и, что самое для тебя плохое, многие события начинают повторяться, сравниваться и даже записываться. Лет триста с лишним назад записывали вообще все — сколько трудяга сидел за рабочим экраном и как быстро печатал, как часто и как тщательно мыли сортиры, сколько клетчатки было в твоем дерьме, как часто покупал алкоголь, сколько раз мастурбировал и какой именно вид порно тебя возбуждал больше всего… все это сохранялось, заносилось в каталоги…

— Я не понимаю… не понимаю…

— У вас пока не так, но дальше… а что будет дальше ты не узнаешь — потому что сегодня сдохнешь.

— Послушай… вижу тебе не очень хорошо… или слишком хорошо — я могу помочь и с тем, и с другим. У меня много связей…

— Вот про твои связи я и хочу узнать — кивнул я — Но пока что заткнись и смотри на кормящихся твоей кровью рыбок.

— Я…

— Кляп воткну — пообещал я и Франко тут же заткнулся.

Другого я и не ожидал — раз он десятилетия служил в патруле в муках и боли рождающегося государства, то не раз кого-то истязал, присутствовал на пытках, выбивал признания и затыкал болтливые рты. Весь его опыт сейчас буквально кричал — не стоит пререкаться с этим незнакомым гоблином с острой навахой в руке, стоящим не так уж далеко от его сморщенных волосатых причиндал, висящих как раз над дверью с голодными ртами.

Одобряюще кивнув, я продолжил:

— Я говорил про повторяющиеся события. Помнишь? — дождавшись его кивка, я отошел на шаг от щупающих пол и воздух длинных усов, высунувшихся из воды — Вы народом избранный городской патруль. Понятно, что никто вас нахер не выбирал и вы чуть ли не силой выбиваете из своего района так называемые пожертвования, но самые лихие времена у вас уже лет пятнадцать как позади, наступает законность, правящие роды стараются привлечь сюда больше населения и поэтому вам приходится не только гайки ослаблять и больше не бить рожи непокорных, а еще и ласково их увещевать и воспитывать. И что самое для вас хреновое — вам теперь приходится доказывать населению свою компетентность. Тебе знакомо слово «компетентность», упырок?

Франко часто покивал, высморкал из носа кровавый сгусток, и мы вместе посмотрели, как он шлепается в темную воду.

— Какой ты у нас смышленый и все прямо знающий… Но я все же поясню — теперь городским патрулям приходится устраивать настоящие шоу для населения. Вы старательно отрабатываете эвакуацию зданий при воображаемых землетрясениях, при скоплении народа показываете как быстро можете унять любую драку, задержать подозреваемого, вырвать ребенка из пасти вылезшей на вечернюю охоту подводной твари… — выдержав долгую паузу, я добавил — А еще вы любите показывать как умело спасаете погибающих в огне жителей… как шустро прибываете к месту пожара… и как профессионально тушите его. Да, сеньор Франко?

Он все еще не догонял и только поэтому опять мелко покивал, радуясь, что я не отрезаю от него куски, а просто разговариваю.

— Вы отвечаете за тот самый конкретный городской район что прямо над нами — я ткнул клинком ножа в потолок, едва не проткнув ему дрожащую ляжку — И вам надо отдать должное — вы сумели добиться результатов. Теперь каждый район в Церре гордится своими патрульными, сравнивает их достоинства и недостатки, остро переживает их неудачи как свои собственные, долго помнит о каждом успехе и провале, о каждом результате городских соревнований патруля… А это как хорошо, так и плохо. Для тебя — плохо. Я уже давно расспрашиваю местных старожилов о разном, а сегодня прошелся еще раз, задал пару вопросов старикам там и здесь… а дальше на меня полилось всякое бурным потоком… в том числе и о тебе, сеньор Франко. И знаешь — говорили немало хорошего. Что мол мужик ты жесткий, но обычных работяг не прессуешь, всегда даешь второй шанс мелким преступникам… я чуть восторженную слезу не пустил пока слушал. И особо они хвалили твою невероятную быстроту действий при любом пожаре в твоем районе — да ты порой и в чужие кварталы раньше других успевал. Медали получил, грамоты настенные — вы даже это возродили из небытия. И неудивительно что ты такой крутой в деле борьбы с огнем. Ведь в городском патруле этого немаленького запутанного как лабиринт района ты как раз тот, кто отвечает за тушение пожаров. И команда у тебя умело выдрессированная, оснащенная всем необходимым, включая ручные насосы и рукава для подачи морской воды. Все знают, что однажды ты буквально шкуру спустил с дежурящего на крыше высотки, проспавшего начало пожара. И раз ты такой весь из себя крутой и бдительный пожарный… то поясни-ка мне, сеньор Франко — почему ты так позорно опоздал на тушение полыхнувшего со всех четырех углов семейного барака, где живьем сгорела целая куча детишек?…

Я заглянул в его глаза, он заглянул в мои… и у него задрожала челюсть. Я уже не раз видел этот момент и каждый раз он был иным — момент, когда приговоренный понимает, что смерть неизбежна. Только что он уверился — сегодня он умрет.

— И ладно бы опоздал только ты — хмыкнув, я ударил ногой, и выползшее из воды огромное ракообразное с треском улетело обратно — Но и остальные припозднились — вот ведь какая трагедия чисто случайная, да? Оказалось, что часть твоего подразделения ушла в отпуск, несколько вздумавших тебе дерзить бездельников ты уволил с позором — но после пожара тихо вернул их обратно почему-то. Остальные были на месте и дежурный даже не проспал вспышку поджога, но вот что удивительно — рванувшие к машине новички сначала долго не могли открыть вклинившие ворота, потом не смогли запустить имеющуюся у вас колесную платформу с электроприводом. Пока они нашли повозку, пока перегрузили снаряжение, пока прикатили ее в барачный городок… уже было поздно. А ты появился у барака чуть раньше них, сразу включился в дело, сам качал насосы, потом вырвал брандспойт, окатил себя водой, подошел чуть ли не вплотную, вбивая струю воды в пылающие окна… настоящий герой Церры — простой пожарник сеньор Франко по прозвищу Силач… Все выглядело как трагичное стечение обстоятельств. Ты так старался, что даже ожоги получил. На следующий день тебя не ругали, а восславляли… Вот только на твою беду, говноед сеньор Франко, я не верю в совпадения. Во всяком случае тогда, когда тем же вечером в здание Кабреро, воспользовавшись тем, что почти все рванули тушить пожар, проник некто и перерезал глотку одному из братьев Кабреро… А еще на твою беду, когда мне надо, я умею не только убивать, но и задавать вопросы, слушать, отсеивать ненужное и делать нехорошие для тебя выводы. Вы суки провернули обычную отвлекающую операцию, в качестве цели выбрав семейный барак, где в том числе жили и семьи охранников — а те бросили пост и рванули спасать родных. А кто бы не рванул, когда видишь со своего поста как валит дым из окна детской, где спали твои детишки, верно? Тем более, когда не почему-то не видишь несущихся во весь опор доблестных пожарных…

— Я не… — его челюсть уже не дрожала, а ходила ходуном, глаза вылазили из орбит, а пот срывался с трясущегося тела частой капелью — Я не…

— Тебе либо щедро заплатили… либо приказали.

— Мне… я…

— Да?

— Послушай… ты ошибаешься, амиго. Так сложилось, что… А-А-А-А-А! — он мелко затрясся как от удара электротоком, изогнувшись в проводах и глядя на вошедший ему в живот клинок навахи — А-А-А-А!

— Выпотрошу — пообещал я.

— Не было! У меня не было выбора! — он орал во всю силу глотки, но меня это мало беспокоило, учитывая наше местоположение — Не было! Я сам бы никогда! Никогда! Это же дети! Господи! Это же дети! А они в пепел! Но выбора не было! Он говорит — ты делаешь! Он дал мне на подготовку три дня… он сказал какой барак поджечь…

— Ты сам поджег?

— Нет! Нет! Я бы никогда!

— Кто поджигал?

— Ордитто! Ордитто Скамг и Тревор Ганкчи!

— Где они?

— Рыбы сожрали. Ордито придушил Тревора, а я перерезал глотку ему самому. Ну и к рыбам их — по приказу. Но я сделал это с радостью! Ты пойми… ты просто пойми — я ведь с тех пор бухаю каждый день! Они мне снятся — эти кричащие в огне дети! Снятся мне! Они сгорели вместе с моей проклятой навеки душой! Но что я мог поделать?!

— Отказаться? — предположил я.

— И сдохнуть?

— Как вариант — да — кивнул я — Ну или вспороть глотку тому, кто предложил в качестве отвлечения сжечь живьем детей. А потом убить тех, кто придет мстить за ублюдка. И продолжать убивать пока сам не сдохнешь. Как тебе такой вариант, герой пожарник сеньор Франко?

Он отвел глаза, а я, понимающе усмехнувшись, похлопал его лезвием навахи по щеке:

— А чего ты до сих пор жив, сеньор Франко? Есть законы заговора и по этим законам ты должен был отправиться кормить рыб следом за Ордитто и Тревором. А ты до сих пор живой, висишь тут хером вниз…

— Я… у меня родственники. Один прямо высоко. Он и… он и приказал.

Я понимающе кивнул и спросил главное:

— Кто? Кто отдал приказ? И прежде, чем ответить, вдумайся вот во что — солжешь, я пойму и отрежу от тебя огромный кусок. Или с ласковой осторожностью вспорю тебе живот, вытащу петли кишок и окуну их в вечно жадный до жратвы океан под тобой. И ты будешь смотреть как всякие там креветки, омары, рыба и прочие твари наслаждаются свежайшим икудзукури с говном… твою мать… опять я вспомнил то сраное рагу…

— Что? Я не… я не… я…

— Но главное, что ты должен понять — врать смысла нет… — я снова заглянул ему в глаза — Да и зачем тебе лгать, Франко? Вдумайся в это. Зачем? Ты все равно умрешь. Но либо ты солжешь и защитишь того, кто сделал тебя детоубийцей… либо назовешь его имя, чтобы он не остался безнаказанным. А я сделаю так, чтобы умирал он в муках.

Франко рассмеялся. Сквозь боль, страх и обреченность он все же смеялся, хотя эти клокочущие надрывные всхлипы мало походили на звуки веселья.

— Ты… ты его?

— Я его — подтвердил я спокойно.

— Я — мелкая рыбешка. А он… он высоко… Тебе не дотянуться, каброн! Ты сдохнешь пытаясь!

— Его имя?

— Я скажу тебе его имя, незнакомец с ножом и смертью в глазах — выдохнул Франко — Скажу, если пообещаешь влить в меня содержимое той бутылки, что была у меня в штанах. Она еще есть?

— Есть.

— Цела?

— Цела.

— Уговор?

— Да — кивнул я — А просить быстрой смерти не станешь?

Привязанный к потолку Франко медленно кивнул:

— Я хотел. Хотел попросить. Но потом заглянул к тебе в глаза… знаешь, будь у меня в руке пистолет и увидь я такие глаза… я бы выстрелил в каждый из них раз по десять… ты убийца. Ты палач…

— Верно.

— Я назову тебе имя. А потом ты дашь мне выпить всю бутылку… и делай со мной что хочешь. Думаю, нет смысла просить позаботиться о моем теле?

— Никакого. О тебе позаботится океан. Ему не привыкать глотать всякое дерьмо.

— Что ж… тоже неплохо — тяжело сглотнув, он посмотрел как я достаю из комка его одежду почти полную бутылку самогона, затем сделал большой глоток и, когда я забрал пойло, он тихо произнес нужное мне имя.

Я повторил услышанное. Он кивнул и добавил несколько предложений. Потом он начал жадно глотать самогон, вывернув голову вбок, сквозь кашель загоняя в себя атомной крепости пойло и не сводя взгляда остекленевших глаз с поблескивающей в свете уже тускнеющего фонаря навахи в моей руке…

Глава 8

Собранный из рассохшихся потемневших досок навес давно бы развалился, но природа решила дать этому убогому творению еще один шанс, опутав его сетью колючих лиан. Под прижавшимся к стене низким узким навесом едва хватало места для крохотного кухонного очажка, квадратного стола, для горбатого повара и для длинной широкой доски, представляющей собой стол, за которым могло уместиться шестеро не самых крупных едоков. Но очень ранним утром, когда руинный город еще спал, тут не было никого кроме живущего здесь же повара, разбуженного мной чуть ранее и продолжающего дрыхнуть у края стойки пьянчуги, над чьим задубелом от солнца и грязи затылком огорченно витало несколько не могущих воткнуть хоботки комаров. В очень далекие времена, попади я в подобное заведение, назвал бы его ятаем и его владелец идеально вписывался в образ — худой, согбенный из-за постоянного нагибания над низким столом и очагом, с щелками вспухших веками глаз и навеки застывшей на губах тихой приветственной улыбкой, настолько въевшейся в его лицо, что вряд ли бы он смог ее прогнать даже на похоронах. Когда я пробудил его от зыбкого сна на крохотном табурете у стены, от без единого слова отлепил затылок от древней стены, поклонился, с треском распрямил старые колени, поприветствовал и спросил, чего я желаю. После бессонной ночи, проведенной за пытками и последующими долгими ныряниями, едва обсохнув и понимая, что впереди хер пойми какой рабочий день, ведь выходной уже закончился, я желал того самого единственно верного в текущей ситуации завтрака: огромную яичницу с мелко нарезанным острым перцем брошенную поверх миски с горой жареного риса, внутри которого сыщется хорошая доза мясного крошева с жирком. И чтобы все это приготовили прямо при мне, пока я медленно пью кружку крепчайшего ароматного кофе, беспощадно улучшенного медом, чтобы как можно скорее вбить в мое дрожащее от холода и усталости тела побольше калоража и кофеина. Старый азиат внимательно выслушал мои пожелания, поклонился и поставил на тлеющий очажок вряд ли когда-нибудь реально остывавший старый чайник, рядом умостив почерневший вок. О моей платежеспособности он справляться не стал — раз заглянул мне в глаза и безошибочно считал нужную ему информацию. Через несколько минут я уже баюкал в ладонях горячую кружку, а в зашипевший вок полетели куски слипшегося вареного риса.

Первый глоток обжигающего кофе огненным шаром промчался по пищеводу, начав процесс оттаивания внутренностей со съежившегося желудка. Я провел под водой и в кишащих змеями подземных проходах долгие часы, полностью истратив запас фонаря, но взамен отыскав на гнилом скелете вечную тусклую сурверскую лампу и понял одно — там под Церрой, в тончайшей сумрачной прослойке между водой и сушей, существует свой отдельный мир, выглядящий одновременно как рай и ад для сурверов и гномов глобальных убежищ.

Гномы глобальных убежищ… твою же мать… звучит как-то слишком пафосно и круто для этих поехавших упырков. Аж захотелось опять наведаться к ним в гости с игстрелом и дробовиком, чтобы из глобального там остались только их могильники.

В тех же сплющенных искореженных коридорах древних зданий, помимо скелетов и раздутых трупов, я отыскал немало всякой хрени, включая пару раздутых гнилых трупа утопивших друг в друге ножи по самые рукояти. Эти гоблины так и сдохли, а причина их внезапной яростной вражды находилась тут же — грубо вскрытый небольшой стенной сейф. Хотя это скорее простой металлический ящик не с самыми толстыми стенами. Выломали его где-то еще, на торчащих во все стороны стальных погнутых шипах остались следы бетона, а сам сейф вскрыли с помощью чего-то вроде мощных ножниц по металлу и хитро изогнутых ломиков — инструмент лежал неподалеку. Заглянув внутрь сейфа, я выгреб содержимое, оценил его, подкинул плотный комок на ладони и с усмешкой глянул на убивших друг дружку упырков. Вот что случается, когда жадность застилает глаза… дебилы…

— Так сколько тебе мяса, амиго? — сипло поинтересовался старик и с хлюпаньем втянул в себя глоток кофе, куда только что долил чего-то из старого помятого термоса.

— Мяса втройне. И чтобы с жиром. Но прожарь его хорошенько, старик.

— Прожарю. Не хочу обидеть, парень, но мясо нынче недешевое. Капибару правильно откормить не каждый сумеет.

— Ты умеешь?

— Я умею. И вчера как раз зарезал такую. Прожарю как следует и перца жгучего от души добавлю, но…

— Не бойся, старик — хмыкнув, я порылся в кармане и уронил перед собой тот самый плотный комок из сейфа — Жарь свое мясо.

Пройдясь пальцами по еще мокрому сплетению металла, я выбрал один свисающий серебряный конец, аккуратно распутал и тихо, чтобы не порвать и не деформировать, вытянул его на свободу, после чего протянул старику. С моих пальцев свисала плоская серебристая змейка — браслет цепочка, что вряд ли когда-нибудь стоила много, но даже сейчас вполне могла оплатить мне плотный завтрак. И я не ошибся в подсчетах — осмотревший протянутую вещь старик коротко кивнул, забрал предложенное, а через минуту уже бодро стучал ножом, на старой доске мелко нарезая сырое мясо. Похрапывающий на той стороне стойки пьянчуга затих, а когда я глянул туда, его уже не было. Тихо рассмеявшись, я допил кофе, потребовал еще и занялся скрученным шаром, этим внезапно вынырнувшим из далекого прошлого пережитком. И распутывал я его чуть ли не с детским любопытством. И не без причины.

Такие хреновины — плотные комки из теннисных шаров, всевозможных цепочек, обычной проволоки, шерстяных ниток, кулонов на крепких шнурках и всего похожего — удивительно умело скручивали мародеры времен Эпохи Заката. Когда Убежища начали глотать желающих спастись тысячами, этот город и многие ему подобные начали стремительно пустеть. Транспортники прибывали внезапно, не всегда можно было успеть добежать до дома и забрать припрятанное, так что многое бросалось. А потом за чужим добром являлись мародеры руин, к тому моменту превратившиеся в настоящую касту, просуществовавшую до самого конца. Может и потом не сразу вымерли, но я уже был внутри одного из гребаных Куполов в виде висящей на крюках туши спящего ампутанта. И чем дольше существовала их каста, тем многочисленнее, причудливее и опасной для самой себя она становилась. Очень быстро мародеры начали дробиться над всевозможные блоки, потом принялись делить территорию, затем начали враждовать, а следом пришла самая мякотка — их верха вынужденно помирились, чтобы не доводить до войны на истребление, а для низов начали устраивать нечто вроде марафонских забегов. Мародерские Эпохи Заката — они вот такие… кровавые…

Игра была простая — несколько отрядов забрасывались в руины и им обычно давалось двое-трое суток на то, чтобы отыскать как можно больше добычи. Они были вооружены, обдолбаны, фанатичны, люто ненавидели чужие фракции, действовали на одной и той же территории, проповедовали требующую жертв псевдо религию и не были связаны никакими запретами касательно конкурентов — идеальный рецепт для создания убойного шоу, широко освещаемого дронами, нательными камерами и остатками еще кое-как функционирующей городской инфраструктуры. Надо признать отморозки были отлично натренированы выискивать добычу и убивать тех, кто на нее позариться. В руины заходило рыл шестьдесят, а к концу представления оттуда выползало не больше десятка истекающих кровью подранка.

По их правилам каждый из отрядов прессовал добычу в такие вот шары, где все самое ценное и мелкое упаковывалось внутрь выпотрошенного теннисного мяса, а то что попроще навешивалось и наплеталось снаружи. Получался увесистый такой ком, который они, красуясь перед камерами, то и дело перебрасывали друг другу, перед объективами добавляли новую цепочку, навешивали сережки и так далее. И все это прямо на бегу, во время прыжков с крыши на крышу, летя на лианах или прямо во время боев на тесаках. При этом убивать или ранить старались так, чтобы вспороть живот. И пока еще не сдохшая жертва давилась криком, победитель ловил «пас» от соратника, решительно запихивал добычу в живот орущего подранка, держал там пару секунд, вытаскивал кулак и поднимал ком над головой, оря бесноватую хрень в камеры кружащих дронов — к восторгу обдолбанных зрителей… Точно таким же образом от «скверны» «чистился» шар с добычей побежденного отряда. Тут пятнышко какое-то… да я в твоих вспоротых кишках чуток сполосну…

Вот такая добыча мне и досталась — шар мародеров. Непонятно почему увесистый комок оказался в обычном стенном сейфе, где, наверное, пролежал лет сто минимум. Возможно один из отрядов был почти истреблен, они убегали и решили спрятать добычу, чтобы не досталась преследователям, а потом, если повезет, вернуться и забраться. Вообще, если я правильно помню, отдать добычу врагу и при этом остаться в живых для них был великим позором. Даже самоубивались всей толпой, вбивая в пол заточенные арматуры и затем дружно прыгая на них пузами. Имбецилы времен конца Эпохи Заката… хотя удивляться нечему — в то время почти все уже были в Убежищах, а остальные быстро дичали.

Мне предложили сигариллу и отказываться я не стал. Закурил, хлебнул кофе и продолжил распутывать гребаные завитки, вдыхая ароматы готовящегося мяса.

— Перца побольше — напомнил я.

— Да помню я.

— И знаешь, что, старик…

— А?

— Мяса вообще не жалей. Надо — я доплачу.

— Да ты и так переплатил, амиго. Хорошо. Слушай…

— Что?

— Не боишься таким светить вот так открыто? — старик кивнул на поблескивающий металлом комок у меня между ладоней.

— Ну что ты! — я аж глаза закатил — Чего мне бояться в этом славном городе с его славной стражей? Наш порядок берегут и бояться нечего!

— Тебе никак кофе в голову ударило?

— Скорее недосып и холод — проворчал я — Не переживай за меня, старик. Жарь мясо. И про себя не забудь — я угощаю.

— Аригато.

— Ага… — кивнул я и продолжил бороться с неподатливой хренью.

У них — у мародеров — существовал целый хитрый метод опутывания шара, при этом они могли как опутать, так и распутать очень быстро. А я уже подумывал взяться за нож и просто рубануть… Аж бесит сука…

— Такие шкатулки умеючи вскрывать надо — в метре от меня через скамейку перекинул ногу пузан в белом банном халате и красных необъятных шортах — Ну чтобы не порвать ничего. Тут потянуть, тут подвернуть, здесь в сторону петельку отвести… я вот умею это делать неплохо.

— М-м-м… — отозвался я и попытался выдернуть из общей массы конец толстой цепочки, но она не поддалась.

Увидевший это пузан аж колыхнулся весь, внутри его утробы что-то забулькало.

— Добро пожаловать, сеньор! Благодарю за оказанную честь! Кофе? — азиат ненадолго отлип от шкворчащего вока и склонился в уважительном поклоне.

— Кофе — не глядя на него буркнул пузан, не сводя заплывших жиром глазок с шара у меня в пальцах — И что-нибудь от башки.

— Есть настойка пиона, сеньор Птолх. На хорошем самогоне. Добавлю в кофе.

— Добавь. Пиона меньше. Самогона больше.

— Да, сеньор.

— Птолх — повторил я вслух после того, как сделал пару неспешных глотков из своей кружки — Ты Кит Птолх? Хозяин доходного дома?

Навес я выбрал неслучайно, хотя и пришлось поплутать пока не нашел нужный адрес. Повезло с поводырем. Найденный на заре пьянчужка, шатаясь дважды провел меня по кругу и уже было отчаялся, но, я с минуту подержал его голову в желобе с морской водой, и он мгновенно вспомнил нужное направление.

Здание Птолха было устоявшим образчиком «гробового» дома, с комнатами попросторней на верхних этажах. Сейчас снаружи добавились обшитые тростниковыми циновками комнатушки, гроздьями облепившие наружные пожарные лестницы по обоим бокам похожего на пенал здания. Сохранился и даже работал и лифт внутри здания — потому что пузан Птолх явился вниз в халате и шлепках. И хер бы он осилил дорогу от крыши до первого этажа пешком по лестницам. Уже лежал бы где-нибудь посередине с инфарктом. А нигде кроме крыши он обитать не мог — потому что там имелась жилая постройка для управляющего или хозяина, там же находился бассейн, а остальное место было занято просторной террасой. Да теоретически пузан мог бы переделать под свои нужды несколько комнат на первом этаже, но такой как он не станет обитать среди рядовых гоблинов. Да и не модно это в Церре, где правящие роды живут в высоких небоскребах, глядя на город свысока, а остальные им подражают. Уверен, что на первом этаже живут охранники и прочий персонал ночлежки, а лифтом имеет право пользоваться только сам Птолх и пара его приближенных. Ну еще здешних окраинных дурочек этим же способом на крышу доставляют — чтобы начинали дышать с придыханием и ощущать, что возносятся в элиту еще до попадания на крышу.

Откуда я это знал? Да ниоткуда. Понял по роже и халату.

— Я Кит Птолх — подтвердил пузан и двинул жопой, придвигаясь ближе — Тебе в руки попала занятная штуковина, незнакомец. Не слишком ценная, но занятная…

Он дохнул до меня смесью вони гниющих зубов и всем тем, что между ними застряло еще лет десять назад. Я искоса глянул и он, подавившись моим взглядом, чуть отодвинулся, на автомате начал привычно корчить злую рожу, но опустил глаза на поблескивающий комок у меня в руках и через силу заулыбался. По еще осоловелым от сна глазенкам было ясно, что он уже успел прикинуть вариант отъема силой, но что-то в сальном студне внутри его черепа остерегающе чавкнуло и он продолжил путь простенькой дипломатии.

— Угостить тебя хорошим завтраком, амиго? — предложил он.

Вместо ответа я кивнул на шипящий вок, откуда исходил одуряюще вкусных запах жарящегося мяса. И запах отчетливо заявлял о свежести мяса, подтверждая слова старого азиата о том, что еще вчера капибара мирно хрюкала, не подозревая о своей участи.

— Ну и пивка свежего с утра не помешает! — не унимался пузан — Я выпью вместе с тобой — в честь знакомства.

— Перед работой не пью — с достоинством отказался я.

— Ты не назвал свой имя.

— Ба-ар.

— Не слышал такого имени раньше. Да и тебя видеть не приходилось — а я в Церре знаю многих. И среди них немало важных людей…

— Ага.

— И на кого работаешь?

— На дона Атаульпу.

Напряженно наморщив крохотный лоб, пузан закатил глаза под брови, напряженно зашевелил губами и наконец обрадованно дернулся:

— Атаульпа из судовых мастерских Тауро? Однорогий красный бык?

— Ага.

— Но ведь Атаульпа под доном Кабреро!

— Я в их сексуальные дела не лезу… — буркнул я, пытаясь вытянуть из сплетений цепей тонкую красную нить — Вот дерьмо…

Нить оборвалась в моих пальцах, а пузан аж заскулил от горя, но сумел выдавить:

— И работаешь ты на Кабреро! Он босс! Совсем недавно на его конвой напали.

— Напали — кивнул я.

— Был там?

— Был.

Пузан вдруг подпрыгнул, вытаращился на меня с совсем другим выражением лица:

— Эй! Да ты ведь тот самый Ба-ар! Я слышал о тебе — ты тот, кто убил большинство напавших на вас ублюдков!

Я молча кивнул, а не его резко вспотевшем лице отразилось огромное облегчение. Ну еще бы. Он только что убедился, что поступил очень правильно, когда решил пойти путем дипломатии, не став пытаться отбирать добычу силой. Припав к поданной кружке с кофе, он сделал глоток, ошпарил рот и зло зашипел, но резко заткнулся, когда я по стойке катнул к нему плотный шар, мгновенно сцапав его, уронив при этом кружку. Старый азиат, успев подарить мне благодарный взгляд, бросился вытирать черную лужу до того, как она испятнает белоснежные рукава банного халата, а сам пузан уже ничего не замечал, сгорбившись над столом со счастливой улыбкой получившего желаемое ребенка. Его жирные пальцы с удивительной нежностью переходили от одного обрывка цепочки к другому, он что-то тихонько бормотал, но мне было не интересно, ведь передо мной поставили тарелку с жареным рисом.

— Не получишь ни обрывка — предупредил я пузана прежде, чем отправить в рот первую ложку, проигнорировав положенные рядом палочки для еды.

Делать акупунктуру еде не в моих привычках. Хотя пользоваться ими умею. И убивать такими приходилось.

Рис был просто охрененным. Возможно, лучшим из тех, что мне довелось пробовать за последние сотни лет. И хотелось бы есть размеренно, сотню раз прожевать и все такое, но ни хрена не получилось и немалых размеров тарелка опустела за считанные минуты. Проглотив последнюю ложку, я посидел чуток в блаженном отуплении, чувствуя, что наконец-то из меня выходит стылость подводных коридоров и сипло выдохнул:

— Еще раз того же, старик.

Владелец навеса кивнул и подбросил пару веток в очаг. К стойке начал стягиваться протяжно зевающий народ, желающий позавтракать перед тяжелым и жарким рабочим днем. Я уже насмотрелся на здешний стиль одежды и по различным ее нюансам определил, что в доходном доме Птолха преимущественно обитают лодочники, лебедочники и торговцы всякой мелочевкой, не считая явных чужаков, спавших прямо под стенами. С домом соседствовал очищенный от наносов тупиковый затон, прячущийся в тени растущих рядом деревьев, и там стояли на приколе парочка мелких барж и десяток длинных парусных лодок. Выход в главный канал был перекрыт толстым канатом, за которым приглядывал нахохлившийся темнокожий старик, похожий на скукоженный гриб под своей огромной соломенной шляпой. Часть лодок прикована цепью, над ними торчат таблички о продаже — видать владельцы залезли в долги. В общем хозяйство у Птолха небольшое, хлопотное, но прибыль приносящее исправно.

И снова — в целом мне насрать на все его хлопоты и прибыль. Я здесь по другой причине, вернее по нескольким, но под пунктом один у меня значился завтрак, а потом уже все остальное. Блестящий комок побрякушек я тоже засветил не случайно, ведь эту хрень надо сбыть, но не ожидал, что дремлющий на краю стойки соглядатай сбегает за главной рыбой в этом проточном омуте. И теперь мне приходилось всерьез бороться с желанием послать его куда подальше и запоздай старик со своим рисом еще чуток, уважаемый делец Кит Птолх уже пошел бы нахер вместе со своим халатом и шлепками.

Пузан радостно вскрикнул, едва не снес уже вторую кружку подкрашенного кофе самогоном, а плотный комок из побрякушек распался под его пальцами на отдельные составляющие. В центре блеснул кроваво красным плоский камень и Птолх тут же жадно накрыл его ладонью. Я щелкнул пальцами свободной от ложки руки, дождался его очень грустного взгляда и требовательно протянул ладонь:

— Поиграл — отдай.

Помимо прямоугольного плоского рубина там было что-то еще поблескивающее, но куда тусклее и все равно очень знакомое, но рассматривать буду потом.

— Куплю! — бухнул Птолх, продолжая закрывать ладонями распутанный шар давно сдохших и сгнивших мародеров — Дам хорошую цену!

— Пока неохота продавать — безмятежно солгал я и опять помахал ладонью — Сюда все складывай.

— Да погоди, дружище Ба-ар, погоди же — Кит придвинулся поближе, навалился пузом на стойку, зыркнул на невозмутимого азиата и, понизив голос, прошептал — Просто я этот… шонграхо…

— Охренеть… и давно это у тебя?

— Хочешь покажу?

— Ну нахер… ты бы отодвинулся. Это заразно?

— А? Что? Да нет же! Это не болезнь! Я коллекциониста! Коллекционер! Собираю всякие древности. Мне, конечно, далеко до правящих родов с их огромными сокровищницами древностей, но кое-чем могу смело гордиться.

— Коллекционируешь дешевую штамповку? — я кивнул на торчащие между его плотно сжатых пальцев концы цепочек — Я не знаток, но эти украшения не похожи на редкость.

— Да я не про них! Глянь вот сюда — видишь? Видишь?

Удивление я скрыл, но это было нелегко — пузану все же удалось меня поразить. Он указывал не на рубин и даже не на золотой кольцо с неплохим бриллиантом, а на парочки квадратных пластин, выглядящих так, будто их выточили из искристой соли. И это были совсем не украшения, а накопители данных. Их почему-то называли кристаллами или чипами, но они не были ни тем, ни другим. Обладающие огромной емкостью пластины являлись составляющими каждого умного дома и если и хранили в себе данные, то ничего особенного: домашняя видеотека, книги, музыка, рецепты и прочее в том же духе. Но свою осведомленность я показывать не стал и вопросительно приподнял бровь, отправляя в рот полную ароматного риса ложку.

Торопливо прополоскав межзубные пазухи самогоном, толстяк дохнул на меня уже не столь вонюче:

— Это кристаллы памяти, амиго!

— Да ну?

— Такие раньше стояли в каждом доме! В каждом кондо! И на них записывалось вообще!

— Да что ты?

— Вся жизнь тех, от кого уже и косточек то не осталось! Предствляешь? Включаешь, смотришь — а там люди входят в дом, готовят еду, общаются за столом, вечером вместе что-то смотрят, а иногда… иногда…

— Иногда даже… ну это… ну ты понимаешь! Ночью!

— Деньги считают?

— Трахаются!

— Как неожиданно…

— Да ты не подумай! Это высокое искусство!

— Искусство? Смотреть как кто-то трахается? И давно это стало высоким искусством?

— Да не только как они трахаются! Забудь уже — это я к слову! Вся их жизнь, амиго! В этих кристаллах вся их жизнь! Людей древности! Год за годом! Если повезет, то и десятилетия! От рождения до самой смерти! Да как ты можешь не знать? Все это смотрят! А самые лучшие записи показывают за большие деньги! Только вчера я ходил в Завесу Прошлого и там провел шесть чуть ли не лучших часов жизни, просматривая лучшие часы жизни семьи Санчес — муж трудился в мэрии, а его супруга вела светскую жизнь и изменяла ему каждый день с новыми мужиками! Нет ты представляешь?! Но не подумай — не в трахе дело! Они смотрели новости, обсуждали важные темы… потом она стегала его кнутом…

— Ты бы уже отодвинулся…

— Это высокое искусство! Ты сам подумай — это ведь шанс заглянуть в далекое прошлое! Увидеть, как жили люди того времени! По сравнению с ними мы дикари! Просто дикари! Я шесть часов наблюдал за семьей Санчес, кушал спелый виноград и плакал! Начал рыдать еще до кульминации! Она стегала его кнутом прямо посреди их кухни прямо на том же столе, где всего полчаса назад ее умело оттрахал двадцатилетний помощник юриста с огненными глазами и мощным длинным…

— Ну все… нахер… я пошел…

— Вся элита ходит на такие флэши! Это модно! Жизнь как она есть!

— Как ты сказал? Флэши?

— Они самые. Флешбэки. И я прямо ждал что в сердце распутанного мной комка отыщется хотя бы один кристалл. А тут их три! Целых три и все три повышенной емкости! Представляешь, как я буду рад, если хотя бы на одном окажется целая семейная эпопея? О-о-о-о! — он закатил глаза и громко зачмокал губами в то время, как его рука поползла по пузу вниз — О-о-о как я буду рад!

— Эй-эй!

— Ну да можно это назвать подглядыванием в чужую жизнь… но ведь они уже столетия как мертвы! — разгоряченный самогоном Кит приподнялся, ударил ладонями по стойке — Это как подсмотреть кусочек чужого счастья! Попробовать на вкус прошлое! Все так делают! В наше время нет такой жизни! Нет таких женщин!

— Сколько заплатишь? — рыкнул я, прерывая его слюняво-восторженное выступления — Только учти, Птолх — обманывать меня не стоит. Я так и так узнаю настоящую цену, а потом приду за тобой.

— Ну… я и не собирался — кашлянул он, снова опускаясь на скамью.

— Ну конечно — фыркнул я, принимая от старика еще одну кружку с кофе — Так сколько?

— Есть два варианта — ты продаешь мне вслепую. Дам по пятьдесят песо за каждый кристалл, а за все остальное… вместе с рубином… скажем… дам полторы сотни. Целых полторы! Итого триста песо — день еще не начался, а ты уже богач, амиго!

Кажется, я начинаю понимать почему те два придурка зарезали друг друга за право обладать этим комком серебра и золота.

— Не — отказался я, протягивая руку — Давай сюда.

Отодвинувшись, он помотал головой и возмущенно засипел:

— Да погоди же ты! Второй вариант — продажа после того как мы узнаем что там на этих кристаллах. Может они вообще пустые!

— А может на них кого-то стегают кнутом на кухне — хмыкнул я и пузан аж задрожал, а его утроба снова забулькала — Давай по второму варианту.

— Я могу воспроизвести запись, дружище… но есть проблемка.

— Какая?

— Эти кристаллы всегда зашифрованы.

— И?

— Есть один умелец и я могу пригласить его сюда, но только ближе к полуночи. Он из ночной касты, а они сейчас спят. Да и не выйдут наружу при дневном свете. Никогда не выходят. Знаешь, они верят в…

— Значит вечером?

— Ночью! — пузан торопливо закивал — Я оплачу себе дорогу сюда. Лучшую лодку пошлю! Вообще знаюеще одного умельца и живет он не так далеко. Он чтит законы ночных птах и презирает дневное бдение, но если ему немного заплатить и угостить сладким вином, то…

— Ночью значит ночью. Сам доберусь — зевнул я — Все побрякушки и камни забирай за полторы сотни и деньги на бочку прямо сейчас. Знаю что могу выторговать больше… но не хочу возиться. Кристаллы давай сюда.

— Я могу сохранить их для тебя, дружище! Вдруг с тобой что случится? Работа у тебя опасная…

Я насмешливо оскалился:

— Да щас. Чтобы ты подменил их?

— Да за кого ты меня принимаешь?! Я Кит Птолх и…

Я снова перебил его:

— Так сделка или нет, Птолх?

— Сделка! — кивнул он — Сделка! Буду ждать тебя к полуночи, дружище Ба-ар! — он махнул рукой и за его жирным плечом тут же возникла широкоплечая женщина с тяжелым взглядом, ножом на бедре и сумкой на поясе — Хельга! Отсчитай моему другу Ба-ару полторы сотни песо.

Она не произнесла ни слова, но монеты отсчитывала удивительно быстро, выстроив перед мной пятнадцать столбиков. В тот же мешок она сгребла цепочки и камни. Кристаллы я чуть ли не силой забрал из не хотящих разжиматься пальцев Птолха, пару раз подбросил их задумчиво на ладони, выбрал одну пластину потемнее и протянул ее пузану. Тот мгновенно сцапал кристалл и сжал в кулаке.

— Чтобы тебе скучно не было — усмехнулся я — Ты же говорил что-то про не спящем днем умельца… Увидимся, Птолх.

— Увидимся! — он крикнул уже от входа в здание, сопровождаемый молчаливой Хельгой.

Из распахнутых дверей послышался звук закрывающихся дверей лифта, а я отвернулся к очагу, подставил спину лучам начинающего жарить солнца и сделал большой глоток кофе, размышляя над тем орать мне уже требовательно или пока подождать…

Нужный мне гоблин появился минут через десять, явно выманенный из своей тростниковой берлоги поднимающимися снизу ароматами. Вместе с другими обитателями доходного дома он загромыхал пятками по ржавой пожарной лестнице и не особо торопился, пока я не окликнул его:

— Эй, плотогон Ахулан! Топай сюда, ночной пожиратель манго…

Сказать, что этот тощий оборванец просиял, значит ничего не сказать — он засиял ярче утреннего солнца и, едва не снося со своего пути всех встречных с грохотом слетел по ступеням. Попытался перепрыгнуть лужу, но вместо этого плюхнул ногой в самую ее середку. Проорав что-то вроде извинения, он бегом достиг стойки и радостно заорал:

— Сеньор Ба-ар! Какая встреча!

Поморщившись от силы его крика, я предплечьем сдвинул со стола стопки монет, указал взглядом на скамью рядом и кивнул старому повару, успевшему прикинуться частью закопченной стены:

— Кофе усталому плотогону Ахулану, старик.

Тот и с места не сдвинулся, глядя на парня с безразличием старой ящерицы:

— А кто платит за кофе Ахулана?

— Я плачу за кофе Ахулана — ответил я.

— Ты платишь за кофе Ахулана? — изумился плотогон.

— Я плачу за кофе Аху… вы че сука издеваетесь что ли?

— Нет, сеньор — ответил пришедший в движение азиат — Просто никто не платит за кофе Ахулана. Никогда.

— Ахулан! Ты обрызгал меня, каброн! А-А-А-Й! — мускулистая ручища схватила плотогона за плечо и тут же разжалась после моего тычка в локтевой изгиб. Отдернув руку, высоченный амбал схватился за локоть и отскочил, а я, теряя остатки сдержанности, вежливо попросил:

— Свали нахер в траханные дали.

Амбал набычился, но заглянул мне в глаза и… сделал шаг назад.

— Тоттоджи! Да ты чего? Я же извинился! — крикнул опомнившийся плотогон — И еще раз извини! Разбогатею — угощу пивом!

Обиженный амбал махнул рукой, пробурчал что-то невнятное и пошаркал к пожарной лестнице, а Ахулан повернулся ко мне, сцапал поставленную на стойку кружку и с широченной безмятежной улыбкой заявил:

— Да он бы меня не сильно вдарил. Так… подзатыльник… Ну может кулаком в губы сунул бы разок. Он добрый. Вот отец его мне как-то зуб выбил и нос сломал — я еще мальчишкой был и попался ему под руку, когда…

— Ты денег заработать хочешь? — спросил я.

— Да! Хочу! — он и до этого бросал быстрые взгляды на сбитые стопки монет, а сейчас намертво прикипел к ним блестящими глазами — Мне бы хотя бы несколько песо за седня заработать и считай дети сыты. Вот только это…

— Это?

— Плот мой совсем развалился, амиго! Лодку я тоже так и не выкупил. Сегодня хотел наняться носильщиком паланкинов. Ну а чем я других хуже?

— Да ничем не хуже — успокоил я его — Носи на плечах чужие ленивые жопы на здоровье. Но не сегодня.

— Не сегодня? А детей кормить чем?

— Этим — я толкнул в его сторону несколько монет, и они мгновенно исчезли в цепкой пятерне — Это подарок.

— Подарок?! Плотогону Ахулану?!

— Подарок — кивнул я.

— Плотогону Ахулану? — кажется старый азиат впервые проявил какие-то эмоции и это было удивление.

— Подарок — подтвердил я — Плотогону Аху… Так… — сделав максимально глубокий вдох, я ткнул пальцем в вок и велел — Сделай-ка еще… погоди, старик… а ну, Ахулан, похвастайся, гоблин, скольких ты там наплодил?

— Троих! — с гордостью ответил скособоченный тощий гоблин, успевший допить кофе и теперь вытряхивающий на высунутый язык последние капли.

Я повернулся к повару:

— Сделай пять двойных порций жареного риса с мясом и яйцами. Я плачу. И не надо переспрашивать про то плачу ли я за плотогона Ахулана! Как будет готово — плотогон заберет и оттащит семье.

— Понял?

— Понял! — тощий гоблин аж засветился — Я от всей души и сердца сердечно за заботу о моей семье…

— Уймись. Я это не по доброте душевной делаю и не из заботы от твоих хребтогрызах делаю, а чтобы время твое освободить на весь день. А о семье заботится должен ты сам, и никто больше. Короче, ты нанят с утра до ночи. Сегодня. А что будет завтра — покажет день сегодняшний. Дошло?

— Дошло!

— Теперь слушай как деньги зарабатывать будешь, плотогон. Сколько ты там должен за свою лодку?

— Сорок песо. Деньги большие, да, но там накапало процентов как с больного хера текучего и…

Я толкнул в его сторону еще четыре стопки монет:

— Теперь ты мне должен и придется отрабатывать. Выкупаешь лодку. Кормишь семью. И отправляешься в город. Ты безобиден, тебя наверняка многие знают…

— Да весь город меня знает, сеньор! Я же трудяга! Раньше грузы доставлял, людей возил…

— Вот этим и займешься — кивнул я и поманил его пальцем, не обращая внимания на внимательно слушающего наш разговор старого повара. Когда гоблин наклонился поближе, я продолжил инструктаж — Вози грузы, зарабатывай, работай около мест, где бурлит всякая мелкая движуха, а пока везешь их, слушай внимательно, о чем они говорят и запоминай. Понял?

— Конечно, сеньор! Так зачем просто слушать? Я и поспрашивать могу — язык у меня бойкий.

Подтянув его к себе, я воткнул указательный палец ему под кадык и, дождавшись легкого чуток испуганного хрипа, медленно произнес:

— Не задавай никому никаких вопросов, плотогон Ахулан. Вообще ни одного. Не проявляй интереса, не спрашивай ни о чем. Веди себя как пыльный придаток пихательного шеста.

— Почему же не спрашивать, сеньор? — просипел он, скосив глаза на мою руку — Я помочь хочу. В благодарность.

— Потому что если спросишь не того — зарежут и отправят на дно крабов кормить — буркнул я.

— Это да… у нас народец такой…

— Запоминай все услышанное. Работай. А вечером я буду под этим самым навесом есть жареную говядину с чесноком. И ты мне расскажешь все, что услышал за день.

— У меня нет говядины — заметил старый повар, а глянув на монеты, добавил — Но к вечеру будет. Свежая.

— И вечером мы посидим, пожуем, а я тебя послушаю — добавил я — Понял, плотогон Ахулан?

— Лодочник Ахулан — поправил он меня, соскакивая со скамьи — Понял, сеньор! Я полетел лодку выкупать!

— Как выкупишь давай с лодкой сюда! — крикнул я ему вслед — Отвезешь меня на работу…

— Да, сеньор!

Проводив его взглядом, азиат забрал пустые кружки, окунул их в корыто с не самой чистой водой и бесстрастно заметил, тянясь к деньгам:

— Ты странный, чужак.

— Есть такое — признал я, глядя как он забирает причитающееся, после чего остальное сгреб в карман.

— Я тоже люблю говядину с чесноком под хорошее пиво.

— Значит вечером пожрем и выпьем вместе — легко согласился я — А слушать и запоминать чужие разговоры любишь?

— Не особо. Но на слух и память не жалуюсь. И на мозги тоже.

— Как по мне — отличный набор выживания — хмыкнул я.

— Ты ведь поэтому не стал пояснять старательному дураку Ахулану что тебя интересует из городских слухов? Потому что дурак начнет спрашивать и доспрашивается до камня в глупый затылок…

— Ага.

— А у дурака вечно голодная семья…

— Кто бы знал что семью еще и кормить придется, да?

— Ты странный, чужак. А еще ты воин. И убийца.

— Это ты по моей тяге к кофе и мясу понял?

— По глазам.

— О как.

— У тебя глаза как у моего прадеда.

— Пыльные и усталые?

Он меня даже не услышал, задумчиво глядя куда-то в пространство:

— Ты напомнил мне прадеда и его рассказы о былом.

— Мне уже на работу пора… а Ахулана все нет…

И снова он будто и не услышал меня:

— Мой прадед был родом с далекого юга. Там в океане высится огромная расколотая гора и имя ей — Формоз.

— Так себе название — зевнул я.

— Между той горой и побережьем тянется череда населенных умелыми воинами островов. Прадед рассказывал мне о выходящих из расколов в склонах Формоза мерзких страшных тварях, с которыми им приходилось сражаться — таков был их долг… сражаться до самой смерти. И мой прадед согласился с данным ему богами долгом… он служил верой и правдой. Он убивал тварей на суше и в море…

— Данным богами долгом? — я тихо рассмеялся — Нет никаких богов, старик.

— Но однажды он и его отряд не сумел сдержать особо крупную тварь, что прорвалась сквозь их заслоны, собрав по пути кровавую дань. Их отряд был уже потрепан схватками, потерял много крови и нуждался в отдыхе, но их снова бросили в бой и… они не справились. Тварь прорвалась сквозь их ряды и скрылась в глубоких водах. И тогда к ним, едва стоящим после битвы, к израненным и смертельно уставшим, прибыл один из юных князьков и обвинил их в трусости и нежелании следовать кодексу смерти. Он стоял там, этот никогда не бывавший в настоящей схватке князек, похлопывал ладонью по золотым ножнам и поливал грязью истекающих кровью воинов. А потом тот юнец приказал всем из отряда прадеда и ему самому совершить искупительное самоубийство — вспороть себе животы. Прямо здесь. Сейчас. Даже не дав повидаться с семьями. Что ж… мой прадед вспорол живот — но не себе, а тому князьку. Они положили там всех, после чего вернулись в селение ночью, перерезали еще немало глоток и, вместе с наложницами, они бежали с островов. После долгих скитаний они прибыли в руины древнего города да так здесь и остались. Мой прадед был один из тех, кто помог этому городу подняться из развалин, отвоевать свою независимость и приобрести величие… он прожил долгую жизнь… успев наплодить с десяток детишек, воспитать внуков и сумев передать хоть что-то правнукам…

— Уже можно в восторге биться головой о стол? Или ты еще не кончил поминальную речь?

— Я запомнил не только его рассказы, чужак. Но и то, как он любил отвечать едкими обидными насмешками… как он отгонял от себя всех, кто хотел сблизиться с ним…

— Сильно же его внучата достали…

— Вот и ты все также шутки шутишь, чужак Ба-ар. А мудрые люди говорят, что тот, кто вечно огрызается насмешками и зло скалит клыки, пытается так спрятать свою жестоко обожженную искромсанную душу, что не хочет заживать и никак не может найти покоя, корчась в агонии…

— Или просто не хочет слушать глупые стариковские россказни…

— Или просто не хочет слушать глупые россказни страдающего бессонницей старика — согласился со мной повар и подбросил в очаг еще одну ветвь — Говядина вечером?

— Говядина вечером.

— Деньги вперед.

— Держи, потомок мятежного самурая — усмехнулся я, выкладывая на исцарапанную столешницу еще десяток песо — И не забудь про чеснок…

* * *

На работу я вернулся вовремя и успел второй раз позавтракать лепешками с мясным паштетом, прежде чем за мной явился однорукий посыльный, обрушивший на меня водопад слов. Сам того не желая, всего за минуту я узнал, что он потерял руку во время швартовки баржи к причалу, когда конечность оказалась между бортом и каменной стеной, что ночью была большая пьяная драка, но все обошлось малой кровью и что сегодня опять сопровождение грузов, но дневное и отправление через четверть часа, а еще вчера две девки перепили и устроили танцы нагишом на крыше. Вывалив это, он многообещающе улыбнулся, набрал в грудь побольше воздуха, открыл рот пошире… и я с легкостью отправил в его ротовое отверстие обильно смоченную в острейшем огненном соусе свернутую кукурузную лепешку. Он машинально жеванул, попытался избавиться от кукурузного кляпа языком и тут его наконец пришпарило и он мелко запрыгал на одном месте, в то время как я ласково держал его за плечо, продолжая вдавливать лепешку глубже. Выдержав паузу, я убрал руку и опустился на свое место — надо же дожрать яичницу. За моей спиной булькало, хрюкало, стонало, тихо ржали сидящие за соседними столами работяги, а я спокойно жевал. И только когда я уже доел и поднялся, красный и потный посыльный, с трудом ворочая онемевшими слюнявыми губами, сообщил, что мне надо заглянуть наверх к самому главному. Похлопав трудягу по плечу, я прихватил тарелку с горой оладий и потопал собираться на работу. Насчет «заглянуть наверх» я долго думать не стал — тут и так все ясно.

И я не ошибся.

Самого дона Кабреро я не увидел, а стоящий у его дверей неплохо вооруженный крепкий молчаливый парень просто кивнул на небольшой сверток на столике у стены. Внутри обнаружилось мое недавно сданное оружие, кожаный кисет с тремя золотыми монетами и бутылка явно неплохой текилы. Со всем этим я и отправился к причалу, а еще через десяток минут мы уже медленно двигались по центру канала, направляясь к восточной окраине Церры — в сторону открытого океана.

Опять я движусь не в том направлении — мне-то надо на север.

Но если глянуть на ситуацию шире, то я двигаюсь правильно… я двигаюсь правильно…

Глава 9

Конвой барж попал в болтанку волн и ветра открытого океана. Через час половина команды блевала, еще треть уже отблевалась и лежала смирно, пуча мутные очи на солнце и явно мечтая сдохнуть. Остальные держались — и я был среди них.

Передача груза состоялась так далеко от центра руин. Из воды торчали лишь редкие шпили крыш, а сквозь прозрачную толщу бушующей воды можно было увидеть мелкие постройки, почти целиком занесенные песком. Под нами бывший пригород мегаполиса. Некогда элитная зона, первой ушедшая под воду. До дна не так уж далеко и как раз оттуда к нам поднялась здоровенная конструкция в виде перевернутого корыта, обрамленная гирляндой из перевитых шлангами металлических бочек. Вниз тянулись многочисленные тросы, удерживающие эту оббитую досками и пластиковыми листами хрень на привязи. В обращенном к нам торце открылись распашные двери, и я понял, что вижу примитивный водолазный колокол с решетчатым дном. Из дверей выскочили настолько невнятные на вид хренососы, что я едва не разрядил в них магазин пистолета. Но реакция главного конвоя была спокойной, так что я уселся поудобней на ящиках и с интересом принялся наблюдать.

Тут и мужчины, и женщины. Закутаны в длинные накидки из вроде как бурых водорослей. Головы скрыты капюшонами, на глазах различные темные очки — наверняка добыты в руинах на дне — на лбах у большинства по еще одной паре очков — уже плавательных. Хотя чаще встречались маски для плавания. Тела под накидками почти обнажены, демонстрируя максимальную мускулистость и жилистость. На поясах длинные ножи. Еще целая куча оружия, в том числе огнестрельного, висит под сводом водолазного колокола вперемешку с различными свертками и мешками. Между собой общаются лающими фразами на непонятном языке, ящики перетаскивают слажено, устанавливая их на донную решетку колокола. Самый матерый и не ставший обременять себя ношением трусов, уселся на одну из бочек, расставил пошире ноги и принялся орать, ускоряя соплеменников. Вскоре баржи опустели, двери колокола захлопнулись, в бочках по его периметру зашипел стравливаемый воздух, замещаемый океанской водичкой, и вся конструкция начала медленно погружаться. Главный по нашему конвою с нескрываемым удовольствием смотрел на полную бьющейся рыбы сетку на палубе — не оплата трудов, но что-то вроде дара.

Дар сухопутным руинникам от обитателей руин подводных.

Вот и познакомился с очередными соседями Церры. И что? А ничего. Во всяком случае пока что никакого интереса для меня они не представляют.

Переваливаясь на начавшихся успокаиваться волнах подобно жирным гусыням, баржи начали разворачиваться, следуя за тянущим их буксиром. Те, кто мог стоять на ногах, уселись вдоль бортов с намерением порыбачить, кто-то достал бутылку самогона и игральные кости, заманивая в свои сети желающих отдать тяжким трудом заработанные деньги. Туда я и направился, небрежно подбрасывая на ладони одну из золотых монет. Чарующий блеск мгновенно привлек внимание множества глаз и еще до того, как я подошел к усевшемуся прямо на палубу небритому устроителю океанического казино, туда успели подтянуться еще пяток жаждущих легких денег рыл…

* * *

После игры я остался почти при своих. А игра была долгой и жаркой. Охранять было нечего, время дневное, на водных артериях оживленная толкотня, так что никто не отвлекал потных гоблинов от просаживания кровно заработанных деньжат на всякую херню. Играли жадно, ставили щедро и бездумно. Мне пришлось постараться, чтобы не разбогатеть на килограмм мелких монет.

В итоге я стал лишь чуток беднее финансово, но куда богаче информационно. Выпивающие на жаре гоблины болтали много, не отрывая глаз от стучащих в глиняной тарелке костей, а занятые игрой мозги не позволяли фильтровать информацию, и они вывалили все как есть и как думали. И никто не обращал на это внимание — даже когда начали поливать грязью правящие роды Церры. Под конец опомнились, замолкли, пооглядывались, решили, что никто ничего не запомнил и успокоились — проблем не будет. Но я запомнил каждую крупицу полезного. Но использовать это против них не собирался. Мне нужна была только информация с улиц — и хоть что-то, но я получил.

Особенно сильно меня интересовал лишь один правящий род.

Род Браво Бланко. Белые стяги с красным ромбом и цифрой 1 внутри него. Суровый боевой род. Не самый богатый род Церры, но самый вооруженный, оснащенный и тренированный. Псы войны, умеющие воевать и убивать на суше, на воде и под водой. Их, как и всех остальных, уже коснулось источаемое мирными временами разложение коррупции, лени и попустительства, но их стержень пока оставался крепким, традиции соблюдались, а молодняк регулярно прогонялся через мелкие окраинные кровавые конфликты. Тэдда, владелица небольшой кантины на крыше, была воспитана и натренирована именно этим родом. Ко всем чужакам Браво Бланко относился с максимальной подозрительностью. Чтобы сделать реально значимую карьеру внутри их структуры ты должен был там родиться. Чужаку же не светило ничего — максимум дослужишься до командира небольшой боевой группы, собранной из таких же как он чужаков или серьезно проштрафившихся своих, кого не жалко. И именно эту группу станут швырять в самое пекло и затыкать ей самые проблемные участки, пока всех не выкосят подчистую. Об этом не рассказала Тэдда. Но я это и сам понимал — практика старая, подлая и действенная. Все любят загребать жар чужими руками. А если надо пролить кровь — так пусть льется кровь чужая, а не своя…

* * *

Дряхлый потомок мятежного самурая будто знал когда я появлюсь. Пяток мелких тарелочек с не самым понятным содержимым возник передо мной едва я опустился на лавку перед стойкой. Обозрев все это, принюхавшись, я напомнил:

— Говядина, старик. Говядина…

Старик даже не обернулся, сидя на корточках у очага и через длинную бамбуковую трубку раздувая огонь под воком. Но хотя бы ответил, когда затрещал хворост, а он чутка перевел дыхание:

— Агемоти, острый суруме, натто с яйцом и маринованный гобо вперемешку с сасими. Древняя пища моего народа.

— Это все не говядина, старик…

— Раззадорь аппетит.

— Да я на него уже не жаловался…

— А ты раззадорь…

— Хм… а что в пятой миске?

— Саке. Лично делал.

— Произносишь это с каким-то особым выражением — заметил я, поднося мисочку к носу и принюхиваясь — Хм… неплохо.

— Тебя попытаются споить те, кто придет покупать твою находку, чужак.

— Кто бы сомневался…

— Весь вечер пей и ешь лишь то, что подаю тебе я… мне надо продолжать?

— Не-а — зевнул я и сделал первый небольшой глоток — Хм… точно неплохо.

— Больше, чем неплохо.

— Согласен.

— И помни об этом, когда будешь рассчитываться.

Я сделал еще глоток и кивнул:

— Не забуду.

Со стуком передо мной встали новые мисочки с еще более загадочным содержимым.

— А это что?

— Дары океана.

Вспомнив о кровавых кусках опаленной плоти, швыряемых мной минувшей ночью в океан, я зевнул и с сомнением спросил:

— А поточнее можно?

— Ешь, чужак. Ешь. Нельзя пить на пустой желудок. И поторопись — я уже вижу идущие сюда баржи.

Оглянувшись, я глянул через плечо и увидел три наискосок пересекающие канал баржи. Над каждой реял свой флаг. Зеленый с белым крестом, синий с черным треугольником и белый с красным ромбом. Слишком похоже на карточные масти — не хватает только одной. И только правящие роды Церры отличались столь скупой символикой, тогда как роды попроще изображали на своих стягах быков, крокодилов, акул, загадочные развалины и все прочее в таком же духе.

— И все они прутся сюда ради кристаллов памяти непонятно с каким содержимым? — удивился я и сделал еще один глоток саке.

— Молодые наследники и побочные ветви — едва слышно отозвался старик, опять опустившийся на колени у плюющегося дымом очага — Им скучно, чужак… и они готовы на все, чтобы развеять убивающую их скуку…

— Убивает пуля или нож — буркнул я — А скука — это то, что толкает к этому.

Отвернувшись, я проигнорировал палочки для еды и зачерпнул ложкой то, что выглядело склизким порождением кошмара и отправил в рот. М-м-м-м… на вкус как на вид.

Еще до того, как суда подошли ближе на причал вывалилось двадцать с лишним улыбающихся рыл, всем своим видом показывающих как они будут рады поймать зубами небрежно брошенные швартовочные канаты. Сам владелец доходного дома тоже не заставил себя ждать и на этот раз на нем был не банный халат, а желтый балахон. Швартоваться гостям он лично не помогал, но стоял рядом и улыбался так широко, что любой дантист мог бы оценить состояние его зубов находясь по ту сторону канала.

Пока он улыбался, остальные его помощники шустро разгоняли толпящихся перед зданием работяг, спешно расставляли столы и лавки, бросали на столешницы металлические столовые приборы, расставляли стеклянные кувшины, графины и стаканы. Никаких скатертей или подушечек на лавках — ничего такого, что обычно любит элита. Четверо тяжело отдувающихся гоблинов притащили на прогибающихся шестах огромный медный котел, с огромным облегчение с гулким звоном опустив его окружающие уже пылающий костер блоки. Облепившие лестницы и периметр «поляны» работяги обрадовано загудели, жадно подались вперед и на них тут же налетели охранники, оттесняя назад. Остальные подручные хозяина доходного дома продолжали подтаскивать к пространству между фасадом здания и затоном с лодками самые разнообразные предметы: деревянные топчаны, рулоны циновок и одеял, какие-то рваные ковры, меховые шкуры…

Я вопросительно глянул на старого азиата. Он кивнул на почти подошедшие к причалу баржи с гордыми флагами.

— Это понятно — буркнул я — Но не бедновата ли обстановка для встречи элиты?

— Таковы традиции — тихо ответил старик — Нельзя тонуть в роскоши и забывать в каких условиях выживали их предки. Что у них там было? Носимые с собой старые циновки, найденная в кирпичном крошеве вилка, сточенный нож, еда состоящая из обрывков мяса и костей с прошлой охоты, ну и остатки какой-нибудь крупы из заплечных мешков, сваренных в общем котле.

— Как трагично звучит… А эти? Наследники былого… в своих небоскребах они так щас прямо так и живут? Валяются на драных циновках, жрут крыс…

— Тише!

— Да я просто спрашиваю…

— А ты не спрашивай! Пей саке!

— Звучит как дельный совет…

Первая баржа — с белым флагом — впритирку пошла вдоль причала и Кит Птолх, путаясь в полах желтого балахона, не выдержал, побежал к ней в наигранном порыве поймать швартовочный конец и не дать столь дорогим гостям уплыть. Разумеется, его опередили, первую баржу остановили дружными усилиями, а Птолх уже бежал ко второй, улыбаясь столь же солнечно и приветственно маша руками. Повторилось это и в третий раз. А к четвертой, вынырнувшей из узкого канала в основное русло совсем недавно, Кит Птолх бежать не стал, лишь скупо махнул рукой и отвернулся. Ну понятно — не правящие роды, а кто-то помельче…

В воке яростно зашипело, в лицо пахнуло ароматом жарящегося мяса, а на лавку рядом со мной плюхнулся воняющий дымом, потом и самогоном плотогон Ахулан. Плюнув на ладони, он растер плевок, вытер все это о грязную безрукавку и с ожиданием взглянул на стоящие передо мной мисочки.

— Покорми его — сказал я в спину старому потомку самураев — И плесни чего-нибудь бодрящего.

Старик кивнул и вскоре перед радостно похрюкивающим плотогоном появилось блюдо полное мясной кукурузной кашей, посыпанное перцем чили. Жадно вдохнув аромат, я пододвинул блюдо к себе, и старая ложка Ахулана со стуком ударилась о столешницу.

— А ему еще одну такую же тарелку — прочавкал я, пережевывая первую ложку горячей благодати.

Вкусно… прямо сука вкусно… Мяса тут совсем чуток, но мясного жира добавлено щедро, так что каша сама проскакивает в глотку. И специй в меру. Добавив туда маринованного салата из ближайшей мисочки, я зажмурился и зажевал чаще. Вкусно…

Явно разочарованный моими пищевыми привычками откармливаемой на убой свиньи, старик тяжело вздохнул, выполнил требуемое и вернулся к котлу. А плотогон, хотя теперь он уже не плотогон, а лодочник Ахулан, трясясь от терзающего его голода, щуря уставшие от солнца глаза и почесывая опаленную им же кожу, жадно хавая кашу и смело прихватывая из других мисок, обрушил на меня все то, что услышал и увидел за день работы на каналах Церры. Я ел и внимательно слушал, не обращая внимания на происходящую за спиной торжественную толкотню.

И так вот, слушая лодочника, впихивая в себя кашу, мясо и острые маринованные овощи, запивая все огромным количеством кофе и минимумом саке, я просидел за стойкой больше часа, ни разу не обернувшись на ставшее оглушительном празднество. А там и не на что было смотреть. Все, как всегда. Слабые и бедные клубятся вокруг сильных и богатых, старательно лижут им задницы, мечтают оказаться полезными хотя бы в мелочи вроде подачи вилки тянущемуся небожителю, чтобы его заметили и быть может, только быть может, запомнили…

Ахулану тоже было плевать — он своего небожителя уже отыскал в виде моей мрачной хари, по своей деревенской наивности не осознавая, насколько сильно ошибается. Я куда ближе к ядру планеты, чем к небу. Зато мое безразличие чуть ли не оскорбило старого владельца навеса, оторвавшегося от жаркий следующей порции мяса и глянувшего на меня с упреком:

— Там важные люди.

— Тут тебе виднее — прочавкал я.

— Такой шанс… а ты сидишь.

— А я сижу.

— Подошел бы к ним… ты знаком с Птолхом, а он познакомит тебя с куда более важными людьми. Они ведь сюда прибыли ради найденного тобой наследия Мародеров Заката!

— Как красиво ты называешь всяких давно сдохших ублюдков…

— Это при жизни они были вонючими ублюдками и убийцами, а как сдохли так разом превратились в знаменитых Мародеров Заката.

— Тебе виднее, старик.

— Не пойдешь туда?

— Не-а.

— Как глупо! Познакомившись с ними, получишь шанс стать богатым!

Звякнула сердито тарелка и передо мной оказался еще шипящий маслом хороший кусок правильно пожаренной говядины. Тарелка с меньшей порцией встала и перед Ахуланом.

— Зачем, если я уже богат? — поинтересовался я, берясь за нож.

— Ты? — старик от изумления приподнял седые брови и внимательно осмотрел меня от макушки до пояса — А по виду не скажешь…

— Еще как богат — подтвердил я и постучал кончиком ножа по краю тарелки с мясом — Видишь?

— Вижу кусок мяса.

— Ага — усмехнулся я, вонзая нож в податливое мясо и отрезая себе солидную порцию — Именно.

— Я не понимаю.

— Я тоже! — встрял Ахулан, глядя на мою тарелку — Мясо вкусное… но это не золотые монеты!

— Для меня это лучше золота. Давным-давно, когда я был вечно голодным мальчишкой…

— То, что для тебя давным-давно — для меня как вчера! — проворчал старик, но все же остановился, чтобы послушать и поднес к губам чашку с саке.

— Пусть так — хмыкнул я.

— Ты продолжай, сеньор босс! Ты продолжай! — поощрил меня лодочник — Когда ты был голодным мальчишкой… прямо как в трущобах Церры…

— У нас тоже были свои трущобы. Только не растянутые по поверхности умирающего океана, а поднятые на сотни метров…

— Умирающий океан? — старик удивленно склонил голову набок — Не слышал о таком…

— В те дни я и остальные жрали все, что попадалось нам в руки. Остатки из чужих котлов, слизь из разбитых раковин моллюсков, плесень со стен… нам вечно не хватало еды и мы все пробовали на зуб. И думали мы только о еде. Иногда удавалось раздобыть пару птичьих яиц из верхних помещений с полуразрушенными полами, куда взрослые боялись соваться. Мы тоже боялись, но нас гнал звериный голод. Порой удавалось поймать в силок и саму птицу — день пиршества, мать его… И пока мы добывали объедки и охотились, пока что-то жрали, мы не только думали о еде, но и говорили о ней — взахлеб, сутками, со слюной стекающей по губам и капающей на грудь… мы разглядывали картинки в журнальных обрывках, ходили в бывший ресторан на средних уровнях, где на стенах сохранились изображения блюд и улыбающиеся повара… мы бывало по часу стояли там в сумраке и молча смотрели на стену, где был нарисован присыпанный зеленью большой кусок жареной говядины на тарелке, а сбоку чуток целиковой обжаренной картохи и спаржи, хотя тогда мы не знали ее название. Насмотревшись, мы начинали обсуждать и предполагать — какова говядина на вкус? Что за зеленые штуки рядом с картохой? Как бы кто начал есть этот мясной кусище? Сначала суховатую на вид середину, а потом тот подрумяненный жирок по краям? Или сразу вперемешку? А можно ли потом облизать тарелку или сразу выгонят? И под конец мы всегда начинали обсуждать главное — сколько же может стоить такой большой кусок говядины и что за богач может себе его позволить?

Глянув на тарелку перед собой, я поднял глаза на молча слушающего старика и продолжил:

— И мы, грязные голодные дети трущобных оборванцев, авторитетно сошлись во мнении, что если можешь позволить себе такой раз в месяц — то ты зарабатываешь неплохо, если раз в неделю — то ты прямо богач, ну а если можешь есть такое каждый день… говядину! Огромный кусок! Да еще и картоха сбоку… Ну… такое безумие себе может позволить только настоящий богач. Помню, как мы, совсем еще мелкие, поочередно разыгрывали в той ресторанной заброшке сцены, копируя их со стен. Кто-то играл роль повара, кто-то официанта, остальные играли глотающих слюнки зрителей, а счастливчик медленно входил в зал, садился за покрытый вековой пылью вделанный в стену стол, важно оглядывался по сторонам и небрежно так делал заказ: «Мне вон ту говядину с картохой и той зеленой штукой». Все ахали. Повар начинал торжественно готовить, усердно изображая голосом шипящее масло и звякая найденной нами ржавой лопаткой о давно умершие кухонные плиты. Официант для чего-то бегал кругами, махал руками и восторженно качал головой. Потом он приносил на подносе воображаемый стейк, опускал его перед богачом и тот, неспешно, со вкусом, пиля ножом воздух, цепляя его же вилкой, глядя на стену с нарисованным стейком, отправлял все в рот и, чмокая, рассказывал насколько же это вкусно. А мы смотрели, тоже жевали воздух и верили, что ему очень вкусно. И даже завидовали. Так завидовали, что как-то разок чутка поколотили того, кто показал свое наслаждение стейком слишком реалистично, а потом еще нагло добавил, что даже недоел пару кусочков, потому что, видите ли, наелся…

Отрезав себе еще кусок, я неспешно прожевал его, проглотил и, отпив чуток саке, завершил рассказ:

— Вот с тех самых пор, старик, я и считаю, что богат тот, кто может есть говяжий стейк с обжаренной картохой и той штукой сбоку каждый день. Кстати, у тебя есть та штука?

— Спаржи у меня нет… — медленно ответил старик — Но в Церре достать можно, сеньор богач.

— Я богач — кивнул я — Ведь я могу есть стейк каждый день.

— Богатство одной едой не меряется.

— Верно. Еще мне часто нужны патроны, люблю прикупить или добыть хороший ствол, не пожалею денег на удобную одежду и броню… и на этом мои богатые нужды кончаются, старик. И знаешь… все это я могу себе позволить. Так что я вполне себе богач. И поэтому не собираюсь бежать в ту толкотню, чтобы встать в очередь на вылизывание чье-то жопы.

— Вылизывание жопы? — за моей спиной прошелестело, пахнуло пряным тяжелым ароматом и о стойку облокотилась высокая девушка в белом облегающем платье, с длинными свободно распущенными по плечам темными волосами с золотыми цепочками в них и внимательными чуть пьяными карими глазами. На левой скуле на белоснежной коже красовался небольшой красный ромб — Это чьей же?

Медленно жуя, я рассмотрел ее внимательнее, обратив внимание на поясной нож слева и кобуру справа, с торчащей пистолетной рукоятью с белыми вставками и красными ромбами. То как стояла незнакомка тоже сказало многое — уверена в себе, мало кого боится или просто не привыкла бояться, владеет какой-то рукопашкой и судя по положению обманчиво расслабленной правой руки сумеет быстро выхватить пистолет.

Закончив осмотр, я отвернулся и протянул опустевшую кружку повару:

— Еще кофе, старик.

Другой рукой я удержал за шею пытавшегося буквально стечь со скамьи Ахулана, удивленно спросив:

— Ты куда это, гоблин?

— Да я… — расширенными глазами показывая на девушку, он сделал еще одну робкую попытку исчезнуть и тихо рассмеявшись, я позволил ему это сделать.

Через секунду лодочник испарился, повар шагнул к старому чайнику, а меня в плечо сзади резко толкнули так, что я ударился грудью о стойку. Движение сзади я уловил до удара, но реагировать не стал. Стоило мне повернуть голову и надо мной навис широкоплечий парень в белом. Ноздри по бычьи раздуты, коротко постриженные волосы стоят дыбом, на нем не скрывающая мускулистого телосложения белая рубашка, а дальше я рассмотреть не успел– от моего удара снизу в челюсть он отлетел назад и затих там на полу, выпав из моего поля зрения и так не успев ничего сказать. А ведь он собирался…

Сзади кто-то яростно заорал, я услышал топот ног и перехватил поудобней нож, продолжая жевать. Но до меня никто не добежал — их остановила продолжавшая все это время молча наблюдать девушка, громко крикнув:

— Аспериус сам напросился! Он толкнул первым! Потом толкнули его! Всем успокоиться! Продолжайте праздновать!

А голос у нее командный и очень хорошо поставлен. Не щебечет, а рявкает. И ее послушались.

Того парня с бычьими ноздрями подняли и куда-то утащили, девушка обошла меня и уселась на скамью в полуметре слева.

— Мне тоже мяса. И саке — к старику она обратилась уже мягко. Но опять же не щебечет, а приказывает.

Она солдатская косточка. И не рядовая. А судя по одежде — она и не из гоблинов. Что-то достаточно высокородное, обученное и повоевавшее. Отпив, она не стала вытирать губы белоснежным платочком, если такой у нее имелся, а просто облизала губы, воткнула вилку в мясо и продолжила попытку знакомства:

— Начала немного неправильно. Была неправа. Давай попробуем еще раз. Я Шейна. Хочу поговорить о твоей находке…

— Ба-ар — равнодушно ответил я — О чем тут разговаривать? Тому кто заплатит больше — товар. Мне — деньги. И на этом все.

— А где ты нашел шар, Ба-ар?

Вместо ответа я просто ткнул пальцем в пол и меня поняли правильно.

— Далеко отсюда?

— Не-а.

— Глубоко? — еще один правильный вопрос.

— Средне.

— Нырять надо, чтобы туда попасть?

— Надо.

— А как ты туда попал?

— Нырял.

— Я не про это спрашиваю. Ты просто шел, гулял, а потом вдруг решил нырнуть в кишащую тварями воду?

Я пожал плечами:

— Выходной день. Выпивал. Пока пил и шатался по улицам не раз слышал разговоры о тех, кто нырнул всего раз и наткнулся на добычу, которая сделала его богачом на всю жизнь. Я плавать умею неплохо. Вот и решил попробовать.

— Как и многие другие — кивнула она, глядя в тарелку перед собой — Вот только большинство из них так и не вынырнуло. Добычу нашел под водой или в воздушной пробке?

— Воздух там был. Местами. Поваленное здание, рядом еще одно… А зачем ты все это спрашиваешь?

— Чтобы понять хватит ли прихваченного нам с собой снаряжения для спуска туда вместе с тобой — просто ответила она.

— Вместе со мной? — хмыкнув, я отодвинул опустевшую тарелку и сытно рыгнул — Нахер надо… я свое уже добыл. А идти вместе с вами… мне вряд ли что достанется.

— Но нам нужен проводник туда. Если ты помнишь путь.

— Помню. Но мне это…

— Нахер не надо. Я поняла. А если мы тебе щедро заплатим? Тогда интерес появится?

Глянув ей в глаза, я чуть подумал и спросил:

— Зачем таким пахнущим цветочками чистюлям туда спускаться?

Она впервые улыбнулась и ее улыбка была хищной:

— Это же весело! Идти по следам Мародеров Заката… у них было свое соревнование — а у нас свое. Тут три рода и мы готов посоревноваться, а начнем с той точки, где ты нашел золотой шар Мародеров. Главное понять куда они двинулись… сделаем большой забег там внизу, откроем новые пустоты, может найдем что-то реально интересное… чем круче находка — тем больше баллов. А под конец определим победителя…

— А если твари?

— Убьем. Ну так что? Ты проведешь нас туда?

Впервые оглянувшись, я увидел стоящих за мной примерно рыл так тридцать и все в одеждах трех разных цветов. И все ждут моего ответа. И не сказать, что все слишком пьяные — выпивать выпивали, но меру знали. И теперь ясно почему прибыли так слаженно и аж на баржах — чтобы увезти не только свои задницы, но и то самое снаряжение.

Снова взглянув на девушку, я спросил самое главное:

— И сколько платите?…

Глава 10

Нет я ожидал всякого, но золотая молодежь правящих родов Церры превзошла все мои ожидания и пробудила самые темные мои инстинкты злого гоблина — придурки притащили с собой боевые экзы. По одному на каждый род.

Сначала я не поверил собственным ушам, когда у точки входа в воду услышал знакомые тяжелые шаги, но затем из палубных люков барж чуть ли не синхронно и явно играя на собравшуюся публику показались они: зеленый с белым крестом легкий Крашер, быстрый, увертливый и незаменимый в боях внутри тесных помещений; затем поднялся точно такой же модели экз, но уже синий с черным треугольником и наконец белый с красным ромбом Драчливый Клоун, модель потяжелее, занимающее место где-то между легким и средним классом. Что характерно — каждый экз вооружен закрепленным на правом манипуляторе тяжелым дробовиком, а на левом несет убранный пока тесак. Все размещено таким образом, чтобы оставить свободу действия стальным пальцам. За спинами объемные стальные ранцы, опутанные метрами тонкого стального троса. И глядя на эти ранцы так и хочется предположить, что экзам до усрачки постарались увеличить срок автономности как в энергетике, так и в запасе воздушной смеси. Короче говоря — эти машины в первую очередь создавались для долгой работы в затопленных и полузатопленных помещениях и вооружены они были для среднего и ближнего боя.

Три экза, красуясь, постояли у бортов барж, наконец сделали шаг и под дружный рев толпы ухнули в темную воду, мгновенно исчезнув из вида. Тросами они закреплены не были — я успел пояснить о точке входа и запутанности следующего отрезка маршрута.

Следом в воду один за другим разноцветным горохом посыпались остальные участники подводной забавы. У каждого маска, трубка, одинокий баллон за спиной, шланг с загубником и мощный фонарь на левом плече. Ну и вооружение вместе с полупустыми на вид рюкзаками. Мне из всего этого дали маску и фонарь. Я шагнул в воду следом за Шейной, сменившей платье на чуть менее облегающий белый костюм.

Уйдя в бурлящую воду на пару метров, я выпустил остатки воздуха из груди, погрузился еще настолько же, где завис, подрабатывая руками над поднятой донной мутью. Очертания нужной нам черной дыры едва виднелись в пронизанном лучами фонарей мареве, и я чуток напрягся, понимая, что это то же самое что включить подсветку над накрытым ужином. Поэтому я предпочел оказаться среди первых вошедших в дыру в стене упавшего здания, где, проскользнув между толкающимися, проскочил через пару сужающихся раз от раза отверстий и с плеском вынырнул, оказавшись в заваленном коридоре, лежащим дверными проемами вверх и вниз. Выбравшись, шагнул к стене, некогда бывшей полом, достал фонарь и осмотрелся. Пусто. Тихо колышутся склизкие плети белесой растительности. Плещется вода в дверных проемах, медленно расползаются уходящий от луча фонаря багровые полупрозрачные черви с локоть длиной. Дом, милый дом…

Дальше мы двинулись только через четверть часа, и я впервые слегка напрягся — под тяжестью всей толпы и экзов завалившаяся постройка начала неравномерно вибрировать и потрескивать. Во всех дырах и проемах мелко завибрировало и водное зеркало, а вся живность начала сваливаться как крысы с тонущего корабля. Прикинув свои шансы на выживание, если вся эта зависшая над бездной конструкция рухнет, я ускорил ход, не обращая внимания на крики сзади и финишировал первым у точки очередного нырка. Тут вибрации уже не было — часть здания лежала на массивных обломках, представляющих собой фундамент Церры. Но и находились мы уже куда глубже. И понимал это не только я — все недавно лившиеся рекой шуточки и веселые матерки внезапно оборвались и на дне накрененного колодца-здания повисло молчание, нарушаемое шепотками и гудением сервоприводов. Искоса глянув на стоящего рядом Крашера, я прикинул за сколько сумею выковырять из этого железного моллюска его мягкое визгливое содержимое и отвернулся, чтобы встретиться глазами с подошедшей Шейной.

— Дальше вниз и…

Я указал рукой и добавил:

— Там сифон. Длинный, волнообразный, идет на понижение. Длина метров семь и там есть где зацепиться и встрять. А тем железным истуканам придется поискать другой проход. Дальше они тоже не пройдут — там надо ползти через узкую щель.

— Ты знаешь слово «сифон»?

— Еще я знаю слово «жопа». Тебе какое больше нравится?

Смерив меня задумчивым взглядом и задержавшись им где-то в районе моего небритого кадыка, она предложила шикарный план:

— Ты идешь первым — я за тобой. Встрянешь — дам глотнуть воздуха из баллона… если дотянусь загубником через твою жопу.

Усмехнувшись, я сделал несколько частых вдохов-выдохов, присел и без всплеска ушел в воду головой вперед. Маршрут был знакомым, опасности тоже и я прошел без осложнений, вынырнув в очередном воздушном мешке, откуда начиналась образованная искореженными бетонными плитами щель, заливаемая струями морской воды, стекающей вниз. Дальше дно щели и под крутым углом она идет вверх, но часть пути придется опять проделать в воде. Все это я объяснил от почти не отставшей от меня Шейне и опять двинулся первым, честно отрабатывая предложенные деньги. Аванс мне заплатили и я оставил за ним приглядывать старого азиата. Деньги за проданный на аукционе золотой ком заберу у самого Птолха — и я уверен, что он искренне желает, чтобы я так и не вернулся из этой вылазки.

Вытащив себя из пройденной щели, я встряхнулся, осветил фонарем пустую накрененную комнату, навел луч на колышущуюся воду и задумчиво поцыкал зубом — Шейны не было. И там внизу в кристальной чистой морской воде не было ни намека на движение. Хотя нет… вон там на изломе что-то вроде как дергается… Подождав секунд тридцать, я тяжело вздохнул и нырнул.

Шейна застряла в самом изломе. Вошла в сифон правильно, а вот в изломе накосячила, чуть не так повернулась и встряла. Ни туда, ни сюда. Загубник во рту, дыхание медленное, в глазах за стеклом маски легкая паника, пальцы напряженно ищут зацепки на стенах сифона и нихрена не находят. Оглядев все это дело, я взял ее за плечи, нажал и начал проворачивать, высвобождая их из тесной ловушки. Сделав это, перехватил поудобней, потянул на себя и, почувствовав, что она прошла мертвую точку, толкнулся вверх.

Она вынырнула спустя секунды и, выплюнув загубник, зло прошипела:

— Ты за что хватаешься, каброн?!

— За застрявшую дуру? — предположил я.

Она осеклась и, выплюнув воду вперемешку со слюной, полезла наружу. Я сделал легкое движение, будто хочу помочь, она сердито отмахнулась… и поняла что я просто утираю воду со лба. Зашипев змеей, Шейна отошла к стене и медленно задышала, закрыв глаза и, похоже, отрабатывая какой-то заученный ритуал по гашению паники и адреналина. Оно и понятно — застрять где-то под водой… это один из самых жутких страхов. Со мной такой случалось все в том же детстве, когда один черствый чернокожий старик учил нас добывать прячущихся в тесных подводных щелях моллюсков и одновременно управлять своим страхом.

Ключ не в подавлении страха, как он говорил, ключ в контроле своих действий во время страха.

Пока из воды выбирались следующие исследователи — старательно чередуясь — я вышел из комнаты, остановился по колено в воде и указал фонарем в коридор:

— Здесь.

Забывшая про ритуал Шейна мгновенно оказалась рядом, уставившись на два раздутых трупа с ножами друг в друге.

— Ты не обманул! — выдохнула она — Все точь-в-точь как ты рассказал.

Я промолчал и отошел к стене, давая проход жадно лезущему молодняку. Когда из комнаты с входной щелью перестал прибывать народ, я заглянул туда и удивленно понял, что там никого, а ведь в коридоре куда меньше чем тридцать начальных рыл. Нас тут… пересчитав как рыла, так и их цвета — и я не про позеленелость от жрущего их страха — я понял, что нас тут всего шестнадцать. Пятеро зеленых, четверо синих, семь белых. И белые явно этим гордились. Так гордились, что недавно вырубленный мной парень с бычьими ноздрями, позабыв обиду, радостно пояснил:

— Морально не прошли сифон! И физически! Ха! Браво Бланко впереди! Как и всегда!

— Да заткнись ты — кисло пробухтела двухметровая зеленая девка.

— Может еще придут — тяжко вздохнул синий парень с сотней косичек — Соберутся с духом и… да кого я обманываю. Мерде! Мы в меньшинстве!

Отступив еще дальше, я уселся, сберегая силы и старательно скрывая насмешку.

А чего еще ожидали эти дебилы? С самого начала было ясно, что отсева не миновать. Слишком уж разнородный был их состав. Сначала ими двигало бесстрашие бухла в венах, но ледяная вода быстро выветривает алкоголь и смелость. И когда перед тобой открывается подводный сифон, выглядящий бесконечным анусом смерти… переломить себя и двинуться дальше сможет далеко не каждый.

Отыскав взглядом Шейну, я дождался, когда она закончит любование воняющими трупами и глянет на меня, я начал привставать:

— Я обещанное сделал. Дальше вы сами — а я назад.

Быстро оглянувшись, она оценила оставшуюся при ней шестерку белых — двое блевали, третий сдерживал порыв, еще трое держались нормально, затем осмотрела конкурентов, уловила движение синего лидера ко мне и сделала мгновенное предложение:

— Я плачу столько же и ты остаешься. Помогаешь белым.

— Не пойдет! — рявкнула зеленая.

— Не катит! — возмутился синий — Он нейтральный! Изначально! Таков был договор!

Вздохнув, Шейна кивнула:

— Ладно. Он остается нейтральным, помогает всем, но платим ему тоже все.

Все кроме меня радостно закивали, а я чуть подождал и скромно произнес:

— Оплата втройне. Потому что я не знаю что там дальше. Никто не знает.

Мгновение подумав, Шейна кивнула:

— Без проблем. Я Шейна и я согласна. Слово.

— Я Блейзр — синий парень с косичками поднял ладонь — И я согласен. Слово.

— Я Изори. И я согласна. Слово.

Я медленно кивнул и, ощутив тяжелый толчок стен, вскочил, а из заполненного водой проема показалась стальная белая рука, вцепившаяся в пол и начавшая вытягивать экз наверх. А вот и Драчливый Клоун. Браво Бланко опять первые — похоже, ребятки слишком серьезно относятся к своему первенству во всем…

Не знаю как там с состоянием электронной разведывательной начинки внутри этих машин, но даже при ее исправности… слишком быстро они нас отыскали, учитывая максимально сложный рельеф подводных руин. Похоже белый экз «навелся» на что-то очень конкретное раз так быстро нашел сюда дорогу в обход непроходимого для него сифона. Или на кого-то… оценивающе оглядев Шейну, я задержал взгляд на её поясе и рюкзаке, после чего отвернулся и со своей позиции вернулся к наблюдению за участниками этого завораживающего подводного шоу. И надо сказать кое в чем слухи не врали — представители правящих родов действительно старались разговаривать обычно и просто, а если и кичились чем, то своим родом, а не своим к нему отношением. Их жестко воспитывали именно так… но я отчетливо видел начальные следы неизбежного эльфийского разложения в их заплывших самодовольством умах. Где элитарность — та вонь гниющих трупов. Прямо как в этом подводном коридоре пополнившимся запахом свежей блевоты…

Юным почитателям Игр Мародеров Заката понадобилось полчаса на то, чтобы разобраться с самими трупами, а затем отыскать полузатопленную комнату, где не поделившие добычу упырки отыскали сам сейф. Уже оттуда старательно напрягая мозги и булки, разведчики, то и дело сбиваясь со следа, но упорно находя конец оборванной нити снова, повели нас сквозь пробитые внутренние стены вдоль накрененного здания. И когда вода подступила нам к шеям, а затхлого воздуха стало совсем мало, обнаружился еще один короткий и достаточно широкий сифон, ведущий в соседнюю постройку. И снова я пошел первым. Ну да, погибать так проводнику гоблину — за что ему и платят тройную цену.

Вынырнув, я осмотрелся при свете фонаря, после чего опустил его в воду и несколько раз помигал, давай сигнал. С плеском поднявшись по бетонной плите с остатками дорой узорчатой плитки, я достиг ровной площадки и уселся на целехонький унитаз из черного фаянса, продолжая оглядываться. Фонарь я вырубил — он не нужен. Мы глубоко под водой, но здесь сухо, полным-полно воздушного пространства и ни намека на окна и двери. Что-то вроде утонувшего одним углом вниз бетонного куба солидных размеров. На стене грубо закреплено три лампы, а питающие их провода уходят к гнездам в стене. И лампы неплохо так светятся.

Я понимал, что это означает. Поймут это и те, кто следом за мной с плеском выходит из воды. Где-то тут скрыт пусть не самый мощный, но практически вечный источник энергии. А при взгляде на характерную форму гнезд питания в железобетонной стене, на ум приходит лишь одно слово — Россогор.

О Россогоре я только подумал, но через минуты пять это реликтовое слово уже громко звучало в замкнутом пространстве, отражая множественные эха от стен. Быстро же они сообразили. И веселья у них быстро поубавилось, а освободившееся в эмоциях место еще быстрее заполнилось жесткой такой деловитостью. Я уже покинул насиженное место на унитазе и, бродя в воде, искал выход из этого обжитого местечка, а сошедшиеся лицом к лицу лидеры что-то обсуждали, быстро переходя на повышенные тона. Из-за эха я мало что слышал, но тут и так понятно — они делили еще не найденную добычу.

А место тут действительно обжитое — у самой стены я наткнулся на уходящие в воду и очередную дыру леера. Там на сухом пятачке несколько свернутых циновок, валяется какой-то тряпье, пластиковые мутные бутылки, пара герметичных пластиковых же контейнеров. Мы наткнулись на тайный лагерь пары целеустремленных парней, мечтавших найти богатство, упорно искавших, отдыхавших здесь, наконец нашедших, но не поделивших добычу и пустивших друг другу кровь. Вряд ли их было больше двух — если судить по количеству барахла в лагере и тому, что их никто не нашел за это время.

Окунувшись в воду по плечи, я потянул руку к идущим вдоль стены леерам… и резво шарахнулся в сторону. Метнувшиеся ко мне черные плети полоснули воду и, съежившись, убрались обратно во тьму, чтобы тут же повторить удар. На этот раз они прошлись по бетону в сантиметрах от моих ног, утащив пару обломков. Выбравшись из воды, я ускорился вдвое и третий удар из-под воды безнадежно запоздал. Я открыл рот для предостерегающего крика, глянул вправо и… заткнув пальцами уши, открыл рот еще шире. Вскинувший манипулятор зеленый Крашер, шагающий по мелководью, долбанул из дробовика, и вода пошла рябью от частых попаданий. Болезненный ор толп, рев эха, бьющиеся в воде черные щупальца и… еще один выстрел в воду в упор, после чего Крашер выдвинул лезвие и нырнул полностью. Проводив пузырьки взглядом, я вытащил пальцы из ушных раковин, подвигал челюстью и, перебравшись повыше, уселся подождать. Я был в порядке. Многие другие — тоже. Даже посмеивались. А вот некоторых аж скрючило от звона в ушах.

— Затычки! — орала побагровевшая от ярости Шейна, тыча пальцем в грудь съежившемуся громиле, зажимающего уши руками — Ты ведь знаешь правила!

— А как продуваться в воде?! — заорал он в ответ и, получив пинок в живот, отлетел назад.

— Вынырнул — вставил, придурок! Продулся, вынырнул — вставил!

— А мне стрелковых берушей даже и не дали — тихо вздохнул я, сидя себе в уголку — Богато и жадно, бваны живут… богато и жадно…

Тем временем двое других экзов стянулись к сифону, но заходить в воду им не пришлось — взбивая пену, зеленый экзоскелет показался из воды, с лязгом вдвинул лезвие и швырнул на плиту еще дергающуюся поблескивающую тушу. Я честно пялился на эту хрень довольно долго, пытаясь понять, что это вообще такое, но не преуспел. Да и как определить, если это выглядит двухметровой лепешкой из бур-черных водорослей, откуда торчат частые длинные иглы и свисают безжизненные черные нити шустрых щупалец. Лепешка была рассечена почти напополам, истекая густой желтой слизью с красными большими комками. Один такой комок лопнул и на плиту выплыл покрытый слизью палец. Крашер поискал в воде, что-то нащупал и выпрямился, взмахнув лапой. На плиту рядом с дохлой тряпью с чавкающим треском шлепнулся обнаженный и по большей части будто освежеванный женский труп. Лица уже нет — вместо него словно стесанное о стену месиво, с головы содран скальп, а вместо глаз глубокие дыры.

— Грива демона! — охнул кто-то и в его голосе прозвучал испуг — Мерде! Огроменная мать его грива демона!

Экзы один за другим ушли под воду, получив приказы от лидеров, а остальные столпились вокруг находки, держась на почтительном расстоянии. И не зря — хоть порождение подводного кошмара и разрублено пополам, но щупальца продолжают дергаться и то и дело «выстреливать» в агонии, оставляя царапины на бетоне.

Я задумчиво покачал головой, проигрывая в голове вариант встречи с этой хренью где-нибудь посередине узкого сифона… Что-то мне перехотелось нырять. И плавать вообще. Даже в ванне, будь она у меня.

— Ты не знал? — Шейна пыталась подойти бесшумно и у нее почти получилось.

— О такой вот хрени в воде?

— О ней, да. Грива демона. Спутанный лобок сатаны. Но в народе его чаще всего называют флеборра.

— Не знал — признал я — Пытаюсь понять, как выжить при встрече с ней под водой…

— Никак, если ты не в древних доспехах — фыркнула девушка, стоя рядом и разглядывая дергающуюся тварь — Грива убила очень многих. Бич руин Церры. Она ведь не только под водой действует — это чудовище пусть ненадолго, но способно покидать родную стихию в ночное время. Особенно в сезон сильных дождей… Флеборра выбирается на сушу, поднимается по стенам к людям, под дождем расстилается ковром и просто ждет свою жертву. Обычно это дети. Стоит приблизиться к веселому зеленому ковру с белыми цветочками и…

— Тварь черно-бурая. И выглядит максимально мерзко.

— Только в морской воде. Стоит ей хорошенько промокнуть под пресным дождем… и она быстро зеленеет, становясь похожей на обычную густую траву. Мы ненавидим флеборру. И уничтожаем их беспощадно. Стоит узнать хотя бы об одной твари — и на нее открывается охота. Совет правящих родов приговорил это создание к полному истреблению много лет тому назад — и приказ выполняется.

— Получается?

— Еще как! — Шейна сверкнула глазами и гордо выпрямилась — Теперь флеборры почти не встречаются, а раньше были повсюду. И род Браво Бланко один из главных истребителей этого кошмара! Я лично убила двоих!

— Сама?

— Конечно сама!

— Ну то есть без — я кивнул на бурлящую воду там, где скрылись экзы.

— К-хм… я была в моих личных древних доспехах. Но убивала их в глубине! Эти твари очень быстры под водой. А в их щупальцах иглы с парализующим ядом — тебе сейчас очень повезло, Ба-ар. Ну а на суше флеборра медлительна. Главное не подходить слишком близко и с ней справится даже ребенок — плеснуть издалека горючего масла, швырнуть факел или горящую ветку и можешь наслаждаться зрелищем ползущего к воде пылающего врага…

Покивав, я задал другой вопрос:

— В твоих личных древних доспехах? — и снова оглядел ее неплохо сидящий, но никак не тянущий на экзоскелет костюм.

Мой вопрос Шейну не смутил. Фыркнув, она пояснила:

— Нельзя всегда полагаться лишь на наследие древних. Они лишь ножны, а клинок — ты сам. И нельзя давать клинку ржаветь в бездействии. Равно как нельзя повально использовать древние доспехи в таких пустяковых делах как поиск следов Мародеров Заката. Мы чтим традиции, соблюдаем заветы и только поэтому Церра все еще стоит незыблемо как суровая морская скала!

Я очень старался не поморщиться и вроде даже получилось, раз следующую минуту она изливала на меня водопад пафоса. От полного промывания мозгов и криков «Слава Церре» меня спасло только возвращение экзов, притащивших еще одну дохлую флеборру и давших знак, что путь впереди чист. Однако несмотря на это что-то не наблюдалось повального вбегания в воду радостно визжащих исследователей, зато все они смотрели на скромно сидящего в уголке меня. Ну ясно…

* * *

Никаких планомерных поисков мы не вели и уже точно не двигались по следам давно сдохших Мародеров Заката. Потому что даже и оставляй они следы, все это давно стерто пролетевшими столетиями. Но кое-что нам все же попадалось — к моему сожалению — и каждая новая находка подпитывала угасший было раж, убеждая продвигаться дальше и глубже.

Хотя глубже — не всегда. А вот дальше и дальше — да.

Начав в портовой части древнего города, мы углубились в мешанину держащих его над водой колонн, каждая из которых представляла собой устоявший небоскреб или хотя бы высотку. Пространство между ними было заполнено менее стойкими рухнувшими и сломавшимися как спички собратьями. Все это накрыл сверху густой слой грязи и тухлой органики, подобно герметику запечатав собой все сочащиеся воздухом щели и дыры. Подозрительно живучая и предпочитающая темноту подводная растительность стянула все это толстыми канами и накрыла ядовитыми коврами, сдерживающими дальнейшее разрушение. Великая Церра в буквальном смысле слова стояла на дерьме и грязи, в свою очередь лежащих на качестве древних застройщиков. Им не своим богам молиться надо, а каждый день открывать бутылку хорошего вискаря в честь тех безымянных, кто за нищенскую плату тянул и тянул к небу метры высотной застройки…

И вот в этот сплющенный, перекошенный и забитый всяким дерьмом лабиринт мы и углублялись.

Проследовав чередой почти полностью затопленных коридоров и комнат устоявшего здания, делая хапки воздуха под потолками, там же отыскали здоровенный технический люк и выяснили, что он ведет в сохранившую аварийное красное освещение и воздушную атмосферу лифтовую шахту. Мы находились на верхнем этаже и вариантов направления было минимум. Первым ухватившись за лишь слегка влажные перекладины, я начал спускаться, а за мной последовали остальные. С каждого что-то капало или лило, так что чем ниже был, тем больше дерьма на тебя изливалось. Я снова в Дренажтауне? Снова дом, милый дом?

Фонари большинства погасли — хватает аварийного освещения — но у многих на плечах или груди светились старые нательные камеры, непрерывно снимающие все подряд. Наверняка и я попадал в кадр, но мне было плевать. Я в любом случае не мог ничего с этим поделать. И меня куда больше напрягали спускающиеся по той же старой дрожащей от нагрузки лестнице экзы. Сорвись хоть один… он перетрет нас в кровавое пюре, стекающее по стенам… Так что я старался спускаться побыстрее и вполне получалось до вставшей на пути преграды.

Затычкой в лифтовом горле была замершая в шахте лифтовая кабина. Верхний люк выгнут и выломан, здесь поработали умелые руки — кто-то отчаянный побывал здесь до нас и было это очень давно, судя по толстым побегам сползающей в люк бледной растительности.

Спрыгнув вниз, я посторонился, чтобы не попасть под пятки Шейны и огляделся. Двери разжаты и зафиксированы в открытом положении, давая увидеть кусок коридора с мигающими красными лампами, а дальше сочащийся рвущейся внутрь влаги завал. Никаких комнат, потолок и пол изломаны трещинами, но пока держатся. Вода стекает в трещины и уходит куда-то ниже. В шаге от лифта в полу зияет неправильной формы дыра. На стене над дырой какие-то буквы, цифры, знаки. И стоило Шейне и остальным набившимся в кабину увидеть эту хрень на стене, их аж порвало от бурной радости и стало ясно, что это отметки тех самых Мародеров. А еще мне стало ясно что придется лезть в ту обросшую серо-желтым лишайником дыру в полу…

Дерьмо…

Тяжелый удар одного из экзов, начавшего расширять отверстие люка в кабине, чтобы протиснуться, прозвучал мрачным набатом, наполнив старую высотку вибрирующим гулом…

Здесь в рукотворных древних пещерах умершей цивилизации ток времени совсем не ощущался. Мы просто двигались в сером сумраке, шли, плыли, спускались, протискивались сквозь сифоны и узкие щели между сдавленными стенами. Податливая масса в жестких условиях текущего бытия… впрочем, шагающие за нами экзы то и дело меняли эти условия, пробивая стены, вытягивая из проходов полутонные обломки и прорубая путь сквозь заросли толстых закаменелых стеблей. Для этого боевые машины и были созданы в свое время — чтобы менять жесткие, но неприемлемые условия бытия… в пользу своих обладателей.

Проходя этаж за этажом, мы добрались до затопленного и наполненного гулом подножия, где освещение было ярче, по стенам стекали потоки воды, а в коридорах и комнатах крутились воронки водоворотов. Непонятно куда стекала вода, но было ясно, что нам придется пройти одним из водоворотов — здесь обнаружились какие-то следующие пометки.

Один из «белых» прочитал их и чуть ли не взахлеб начал декламировать, остальные завороженно слушали, а я, поморщившись, толкнул Шейну в плечо, а когда она недовольно обернулась, указал глазами на перекошенную вентиляционную решетку под потолком, со свисающей с ней какой-то хреновой похожей на пяток бусин на проволоке.

За решеткой обнаружился узкий сверток, породивший море ослепительных бликов сразу после открытия. Золотые часы, хрустальная ваза, набитая серебряной и золотой мелочевкой, что-то еще… Мельком глянув, я отвернулся, продолжая то, чем занимался каждую свободную секунду этого путешествия — наблюдением и изучением его усталых и максимально грязных участников. Черная грязь — лучший уравнитель и стиратель всех различий. Главное мазать погуще…

В этой нижней точке здания, то и дело издающего долгий стон и мечтающего уже поддаться гнету города и морской толщи, зазвучали первые надтреснутые голоса рядового состава, выявив самых испуганных и усталых. Эти голоса предлагали на этом остановиться и возвращаться уже назад — добыча найдена, убито две флеборры, все заснято на камеры, все получили драгоценный и опасный опыт исследования подводных руин… Никто не упрекнет, а похвалить похвалят.

Я обрадовано приподнял жопу — трусливые гоблины дело говорят! — и опустил задницу обратно, когда коротко посовещавшиеся лидеры ответили отказом. Мы идем дальше. Особенно сильно настаивала на продолжении путешествия лидерша зеленых — мускулистая и рослая девка с короткой армейской стрижкой, близко посаженными к переносице жесткими серыми глазами и таким мощным подбородком, что на него буквально просилась небритость для завершения образа.

Ну дальше так дальше…

Привычно отмечая настрой окружающих, я буквально кожей ощущал их растущее недовольство и делал машинальные выводы. Херово их дрессировали. Обучали может и хорошо, а вот дрессировали херово. Ну и, как всегда, поступают тупые харизматичные лидеры, они набрали сюда слишком много друзей и подруг, кого-то из личного круга, тех, кто считает себя почти равным и тем самым поломали жесткую вертикаль власти — а это всегда херово и всегда ведет к проблемам.

Радостно и неосознанно иллюстрируя мои ленивые размышления своим слюнявым бормотанием один синий упырок все не унимался в нытье, уже не скрывая свой страх и понемногу заражая им остальных. Его пытались заткнуть, но через какое-то время он начинал снова. И его терпели. А я бы не стал. Я бы ему уже глотку болтливую перерезал от уха до уха, с хрустом позвоночника отогнув башку назад так, чтобы фонтан крови омыл потолок. Будь мы там наверху под солнцем — просто избил бы до потери сознания. Но здесь избить не получится — не сможет продолжать нелегкий путь.

Хлоп…

Поймав хлебалом жесткую оплеуху от зеленой лидерши, упырок резко заткнулся и зашагал по очередному безликому коридору шустрее, всплескивая воду. Остальных это тоже взбодрило. А я уже протискивался в следующую склизкую нору и думал уж над тем, когда в этом мертвом лабиринте повстречается очередная флеборра…

Мы отыскали еще две настенные надписи, преодолели еще несколько миль расстояния, размазанного по хаосу вокруг как по горизонтали, так и по вертикали, прикончили еще одну флеборру и двух иных ползучих монстров, едва не потеряли четверых во всех этих делах и наконец в последнем рывке поднялись метров на сорок, оказавшись ориентировочно не так уж далеко от каналов Церры, где и остановились в большом бетонном помещении с почти ровным полом. И здесь, спустя часы после первой робкой попытки бунта, лидерами нашего бравого похода было сделано торжественное заявление о достижении нами финиша. Дальше — только вверх. Совместное заявление было встречено усталостью радостью всех без исключения — ну кроме меня, а на меня всем было плевать. Но как командир я был бы согласен с этим решением — хрен с ним рядовой состав, из него еще можно что-то выдавить железной рукой, но экзы… их ресурс почти исчерпан. Они уже жрут резервные батареи, запаса хода часа на три и только в том случае, если им не придется слишком разгребать завалы и пробивать путь. Если промедлим, то их волшебные древние доспехи превратятся в не менее волшебные, но абсолютно бесполезные статуи.

Пока я размышлял, забившись в темный угол и находясь снаружи этой обращенной ко мне промокшими жопами трясущейся тусовки, стоящими в центре обсудившими все бравыми лидерами было принято еще одно дерьмовое решение — задержаться на пару часов в этом бывшем школьном бассейне, а это, как оказалось именно он, если судить по остаткам настенной живописи.

Два часа… охренеть… за это время усталые мышцы вспухнут и отекут, все одеревенеет, головы накачаются сонливостью, а жопы вялостью. Надо было дать минут тридцать на отдых, сожрать что-то белковое с быстрыми и сложными углеводами и одним большим рывком выдернуть всех на поверхность. Там заставить еще с пару часов весь этот сброд поотжиматься, дать им пробежку, накормить и вот тогда пусть валят мыться и спать часов на восемь, но не больше. А затем все во кругу…

Но это я так — скучаю о былом. А в реальности сижу скромненько в углу, жру полоску напитанного морской водой некогда вяленого мяса, разглядываю барельеф с прыгающим с вышки пареньком с медалями на шее. Нахера ему в прыжке медали? Чтобы зацепиться за вышку и повеситься картинно?

— Ты проявил себя просто отличным проводником и разведчиком, Ба-ар! — Шейна старалась бодриться, когда усаживалась рядом у стены — Уверена, что два других рода сделают тебе предложения сразу же как только мы высунем головы на солнечный свет и поэтому опережу их — не хочешь поступить на службу роду Браво Бланко? Я лично прослежу чтобы твои способности были оценены хорошей еженедельной горстью звонких песо…

— Нет. Нет. И нет. И нет — зевнул я, подтаскивая к себе почти пустой рюкзак и доставая из него еще одну полоску мяса.

— У нас к людям относятся справедливо и… стоп… что ты сказал?

— Ты слышала.

— Четыре раза нет?

— Ага — лениво подтвердил я, оглядывая лежащий передо мной как на ладони бассейн — Четыре раза нет.

Секунду подумав, она склонила голову на бок и чуть поджала губы:

— Мог бы ограничиться одним нет. И честным объяснением отказа.

— Сократить не выйдет. Я сказал тебе по одному нет на каждое твое утверждение.

Она задумалась еще на некоторое время и за эти секунды я успел сожрать мяса, сделать глоток очень щедро сдобренного приторным сиропом самогона — взгрев старого азиата — и отыскать в рюкзаке еще остатки съестного. Тело требовало жратвы и требовало громко и сильно.

— Погоди…

— Ага…

— Я сказала, что ты проявил себя отличным проводником и разведчиком…

— Сказала — подтвердил я — Но это не так.

— Почему?

— Потому что я видел, где вы сбились со следа этих драных Мародеров Заката, но промолчал и позволил вашему стаду прогрохотать копытами мимо. Почему? Потому что мне не хотелось лезть еще глубже. Не этим составом. Не с этой снарягой.

— Та-а-а-ак… — она не сумела сдержать мелькнувшую на лице вспышку гнева, но голос в узде удержала и продолжила — К этому мы еще вернемся. Обязательно вернемся… Потом я сказала, что два других рода сделают тебе предложения едва мы высунем головы наружу и поэтому я первой предлагаю тебе поступить на службу роду Браво Бланко…

— Нет и нет — повторил я — Никто из них не сделает мне предложения. Но и служить твоему роду я не собираюсь.

— Ты сказал «нет» четыре раза. Но я сделала только три предположения и предложения…

А она умна. Но недостаточно умна.

— Ты сказала, что лично проследишь за тем, чтобы никто не обидел меня в условиях — напомнил я.

— И ты решил, что я лгу?

— Ты? Нет, ты не лжешь, Шейна. Но ты не сможешь проследить за справедливостью моего рабочего контракта с твоим родом по очень простой причине — к этому моменту ты будешь мертва. Одно хорошо — убить тебя постараются максимально быстро и без томных прелюдий в виде предупреждения или вызова на бой.

Пояснив все свои «нет», я продолжил медленно жевать, пока она не сводила с меня полыхнувших глаз.

Интересно насколько же она все же умна? Что она скажет первым?

Шейна меня разочаровала. Она спросила:

— Ты? — и потянулась к кобуре с пистолетом.

Я поморщился:

— Нахер ты мне сдалась, уродина?

— Уродина?! — вот теперь она окончательно стряхнула с себя усталость и пробудила в себе настоящую ярость. Пальцы сжались на рукояти пистолета.

Приложив к губам палец, я предостерег:

— Т-с-с-с… Давай рыдать над своей убогостью ты будешь где-нибудь в темной каморке и в одиночестве… если у тебя и остальных получится выжить.

— Да о чем ты вообще мать твою говоришь, урод?! Я тебя убью сейчас!

Я сделал огорченные глаза:

— А как же справедливый рабочий контракт с Браво Бланко?!

— Ш-ш-ш-ш-ш!

— Да — кивнул я — Вот теперь правильно ты начала — речь о злой подлой шлюхе. Вон та чуток шепелявая шлюха с мощным подбородком является той, кто командует этим подводным парадом и она уже отдала приказ убить тебя и еще… м-м-м… примерно пятерых из твоего белого отряда.

— Что?! Ксэра?! Она бы никогда!

— Ксэра та еще крыса, да? — хмыкнул я.

— Лжешь! Не знаю зачем тебе это, но…

— Слушай меня! — рыкнул я — И убери уже лапу от пистолета! Сядь ровнее, сделай вид что чутка флиртуешь со мной…

— С тобой?! Да я с тобой рядом…

— У лужи тухлой блевоты срать не сядешь?

— Фу!

— Улыбайся — процедил я, искоса глядя на разбредающихся участников тусовки — Улыбайся, кивай, жуй что-нибудь через силу и просто слушай меня. Не поверишь — дальше твое дело.

Секундная пауза… и она коротко кивнула и обаятельно улыбнулась, чуть повернувшись ко мне. Рука лежит на бедре чуть ниже кобуры с пистолетом.

— Говори, проводник Ба-ар. Я слушаю.

— Первое — под воду изначально должно было нырнуть больше тридцатки рыл. Но в итоге до первой точки добралось вдвое меньше народу. Заметила?

— Не все смогли заставить себя. Ты видел эти адские подводные сифоны и проходил ими…

— Это было еще до первого сифона — оборвал я её — И хер с ним, давай спишем на естественный отсев, тем более что из «зеленых» и «синих» дальше прошли только те, кто выглядит реальными бойцами.

— Ну то есть я права. Те, кто никогда не уходил под воду и только мечтал об этом не справились с собственными страхам. Бывает. Часто.

— Ты видишь так — кивнул я — А я вижу иначе: зеленные и синие избавились от мягкотелого балласта, освободив себе руки и экономя силы. Ты ведь должна знать многих из идущих с нами. Вот и ответь — много среди них высокородных или как там вы себя называете?

— Почти никого — мгновенно ответила она — Молодые бойцы из низов, прошедшие реальные схватки. А вот их лидеры уже из высокородных. Я сама из побочной ветви. Но…

— Ты — из побочной. Зато в твоей группе я заметил минимум троих максимально оберегаемых вами участников — та белокурая девка и двое клубящихся вокруг нее парней того же возраста.

— Девка?! За такие слова выжигают язык, проводник!

— Значит угадал — усмехнулся я — Троица высокородных в составе «белой» группы. Настолько высокородных, что вокруг них аж воздух искрится.

— И что?

— И несмотря на царящую среди вас жесткую конкуренцию остальные группы делали все, чтобы эта троица сумела преодолеть все возникшие препятствия — лифтовые шахты, сифоны, затопленные коридоры. Их чуть ли не на руках несли и по пути жопки золоченные массировали.

— Это выражение почтения к их предкам и… — осекшись, она дернула головой — Ты продолжай.

— Помимо вас троих здесь находится еще один то ли род, то ли просто шайка из нескольких бесцветных наемников вроде меня, сидящих сейчас не вместе, а вразброс по всему помещению. Почти идеальная позиция для ведения прицельной стрельбы.

— Почти?

— Идеальная вот здесь — я поерзал плечами в углу — Только отсюда все просматривается идеально, хотя это место частично прикрыто вон той колонной и вот этой выпавшей из стены плитой. Но я занял позицию первым, и они выбрали те, что похуже.

— Ты кто такой, проводник?

— Наемник — ответил я чистую правду — Побывал много где, видел немало дерьма. А здесь я так — проездом. И в этом бассейне, что скоро чуток наполнится твоей кровью, я тоже оказался случайно. И поэтому ты можешь мне верить.

— Это почему?

— Потому что я сюда спускаться не хотел. Но ты убедила деньгами, которые мне в данный момент очень нужны.

— Ладно. Продолжай… я все еще не верю тебе и твоим словам.

— Продолжаю. Никто кроме вас белых дебилов не радовался сделанным открытиям и находкам.

— Белым дебилам?!

— Каждый новый след этих ваших сраных Мародеров должен был вызывать у вас бурный восторг. Но радовались только «белые». Особенно та оберегаемая троица. И декламировал все вслух только тот долговязый парень из троицы. Что, кстати, тоже показатель высокородности — у кого еще будет время изучить древний сленговый язык Мародеров до уровня свободного владения? Короче — всем кроме вас было посрать на эти чудные открытия. Хотя парочка мелких «зеленых» и столько же «синих» все же зябко радовались, хотя были испуганы тем, где находятся — и понаблюдав за ними я делаю вывод, что их сюда буквально заставили явиться. Заставили силой.

— Зачем?

— Потому что они — расходный материал в какой-то быстро сляпанной, но все же продуманной операции — ответил я, прикрыв глаза и изображая усталую деревенщин — Их прикончат сразу после того как разберутся с вами. Первой сдохнешь ты — командир «белых», обычная побочная ветвь, что ничего не стоит. Хотя нет… скорей всего тебя убьют второй, а первым ляжет самый опасный из Браво Бланко…

— Это кто же?

— А сама как думаешь?

— Хм… исходя из твоей поганой логики… вот он? — она чуть скосила глаза, и я кивнул:

— Ага. Пилот экза. Тот, кто сейчас дремлет внутри Драчливого Клоуна и пока не высовывается.

— Одно из жестких правил тренировки пилотов экза — находиться в тисках стальной скорлупы как можно дольше, уметь отдыхать там внутри…

— Ну да. Но пожрать он выйдет — а каша уже готова.

Каша действительно уже была почти готова — пара складных кастрюль стояли на электрических плитках и судя по стучащим крышкам уже закипали. Походный лагерь во все красе. Скоро будет вкусно и кроваво.

— Ты не убедил меня, проводник. Я вижу лишь усталых людей…

Она лгала. Да еще несколько минут назад ничего другого она и не видела, но сейчас уже почувствовала исходящую отовсюду вонь фальши. Встряхнутая моими словами и оскорблениями, она начала подмечать происходящие вокруг мелкие странности и все они говорили в мою пользу.

Обособленная троица оказалась у лучшего места рядом с дышащим телом импровизированным очагом и под прикрытием стен бассейна. К ним приткнули еще парочку «белых» — похоже, тоже достаточно ценных.

«Бесцветные» сидели вразброс у колонн и стен. Пустые руки на виду, рюкзаки рядом, все спокойно, но переигрывают в эмоциях — слишком много мирных улыбок. Слишком мало угрюмой безразличности.

Часть «зеленых» и «синих» смешались с двойками и одиночками «белых», завели разговор, причем «белые» больше слушают, а на них обрушивают поток юморных баек. И откуда столько энергии взялось… При этом все рассказчики то и дело бросают короткие взгляд вглубь бассейна, где мирно беседуют два лидера — «синий» и «зеленый». Кто из них главный, я для себя определил давно…

— Не верю! — выдохнула Шейна.

Вот же дерьмо… похоже, дура решила сдохнуть…

Вздохнув, я прикинул варианты отхода на случай иного плана. Вроде складывается… главное не застрять жопой в той норе всем на потеху. Как сдох злой гоблин Оди? Да как… застрял жопой и его оттрахали, а потом убили… Вот он славный конец большого путешествия…

— Эй! Ба-ар!

— Кто?

— А? Это же твое имя?

— Мое, мое — согласился я.

— Я не верю… я не хочу верить в это дерьмо! Как тебе вообще такое в голову пришло?

— Оно не пришло — оно кричало мне прямо в рожу! — буркнул я — Только слепой, глухой и тупой не заметил бы! Ты же видела, как один из синих запаниковал, но получил нехилую такую затрещину от зеленой лидерши и разом успокоился.

— И чт… — Шейна замерла, глядя на меня — Подожди…

— Ага — кивнул я — Ты бы стерпела, ударь кто твоего подчиненного?

— Это очень весомый повод для вызова на поединок чести — медленно произнесла она — На поединок до первой серьезной раны или смерти. Потому что это будет плевок на мой авторитет как лидера отряда.

— А «синий» командир даже не вякнул ничего против такого самоуправства… ему плевать на свой авторитет?

— Я… послушай, сейчас, после всех твоих взбесивших меня слов, я очень хочу проломить тебе башку, потом подозвать к себе других лидеров и задать им парочку резких вопросов… они меня переубедят, я пойму, что ты лгал, после чего мы славно перекусим, без потерь доберемся до поверхности и все завершится благополучно… и я о тебе больше не вспомню никогда.

— Красивая сказка — я криво усмехнулся — Давай я тебе расскажу свой вариант дальнейших событий?

— Давай. И готовь голову к столкновению с жестокой реальностью.

— Это с твоей тупостью что ли? Так уже…

— Не испытывай меня, проводник!

— Слушай сюда, дура — вздохнул я — Только не дергайся и продолжай улыбаться. Пусь думают, что моя суровая харизма покорила тебя…

— Твоя что?!

— Сейчас те двое утрясут все детали. Они нервничают, это видно. Потому что дело непривычное, а учитывая их легкую растерянность — они выполняют чей-то внезапный жесткий приказ. Сам план скорей всего додумывали уже под водой. Но раз на барже приплыли именно они — значит, были ближе всех из подходящих кандидатов. Те, кому посрать на твою смерть. Потом разойдутся и, как и положено командирам, поочередно обойдут все рассевшиеся группки, знаками предупреждая своих, что все в силе и по сигналу надо действовать. Затем «зеленая», а она из них двоих самый крутой и резвый боец, уйдет к самой сильной угрозе, чтобы устранить ее. Это, кстати будет проверкой, кого они считают реальной угрозой — тебя или пилота Клоуна. Второй притопает сюда, присядет, заведет разговор. Он будет убивать и тебя и меня — я для них темная рыбешка, слишком много общаюсь с тобой, так что меня тоже в расход и как можно быстрее. В этот же момент умрет пилот экза, за ним попадают остальные «белые». Почти уверен, что первых попытаются убить максимально тихо — чтобы не вызвать панику и общую стрельбу. Чего им точно не надо, так это шальных пуль. По этой же причине и пилота экза будут убивать, когда он снаружи. Три дерущихся экза с дробовиками в замкнутом пространстве — смерть всем. Так что постараются убить всех быстро, а ту ценную троицу захватят… и вот дальше я не знаю.

— Чего не знаешь?

— Я не знаю, насколько они ценны для рода Браво Бланко — пояснил я — А от их ценности зависит и масштаб требований. Но так или иначе я уверен, что никому из правящих родов не нужна открытая междоусобная война. Значит это политические интриги и торги. Все как всегда. Что-то ценное обменяют на другое ценное, прикрывшись при этом маской безликих наемников, а под конец найдут фальшивых виновников, и все свалят на них. Навскидку так сразу — с кем из не самых мелких племен у Браво Бланко есть серьезные и болезненные как запущенный геморрой проблемы?

— Подводники! — мгновенно ответила она — Но…

— Это я для примера — отмахнулся я и клацнул зубами по следующей полоске мяса — О… они начали расходиться. Минуты через три нас будут убивать.

— Я все еще не верю тебе…

— Смотри-ка…к нам идет мальчик с косичками. А та прет к твоему пилоту. Тебя сочли второстепенной угрозой, Шейна. Тебе душевно больно?

— Заткнись! Я не верю тебе!

— Поверишь, когда горлом пулю поймаешь?

— Если я убью невиновного… мы должны подождать их первых враждебных действий и только потом…

— Подождать пока нам прострелят головы, а потом действовать?

— Мне надо предупредить своих…

— Скажешь им хоть что-то — они подскочат. Остальные поймут и тут же начнется пальба. Полягут все. Ты тоже.

— И все же! Сначала я предупреждаю всех своих о возможной угрозе, затем мы ждем их враждебных действий и только затем реагируем…

— Охеренно шикарный план! — восхитился я и широко улыбнулся подошедшему «синему» парню с сотней косичек и ласковым взглядом настоящего друга — Как ты?

— Устал и весел! — обрадованно поддержал он беседу и плюхнулся в шаге от нас с Шейном — Мы почти дома. И должен сказать — это было просто убойно!

— Да ты садись ближе! — предложил я, похлопав ладонью по бетону рядом со стеной — Смещайся сюда! Я угощу тебя кое-чем вкусным! И расскажу то, что рассказал и Шейне — я знаю где под водой спрятано две сотни древних доспехов!

Он уже отрицательно качал головой — мол мне и тут кости усталые норм бросить — но услышав про две сотни экзов чисто на автомате привстал, пересел и прислонился плечом к стене, буровя меня изменившимся взглядом.

— Две сотни?! — выдохнул он — Боевых экзов? Честно?

— Конечно — кивнул я и наклонился к нему ближе, показывая содержимое своего рюкзака — Есть карта!

— Где? — он отлип от стены, склонился ко мне, жадно облизнул губы и… клацнул сомкнувшимися зубами, откусив себе часть языка, когда я всунул ему в рот ленту мяса и резко ударил ладонью снизу-вверх под нижнюю челюсть, одновременно вгоняя нож между ребрами слева.

Хрип, долгий едва слышный надрывный стон мне в лицо, выпученные мутнеющие глаза, а я радостно кивая и громко смеясь в ответ, похлопывая его по плечу. Оставив нож в ране, прислонил обмякшее тело к стене, окунув его в царящий здесь сумрак — лампы там в центре, причем расставлены «синими» и «зелеными» в своих целях.

Поймав взглядом расширенные глаза ничего не успевшей предпринять Шейны, указал на правую руку жертвы и тряхнул ее. Из рукава выпал почти игрушечный пистолет с коротким стволом и глушителем. Мелкокалиберный, бесшумный, сурверское производство.

— С-сука! — прошипела Шейна.

— Действуй по обстановке — буднично произнес я и поднялся на ноги — И прежде чем стрелять мне в спину — посмотри как они себя щас поведут…

Обернувшись, я глянул на прикидывающийся ленивым едоком труп с косичками и громко спросил:

— Что принести? Флягу? Ща… — быстрым шагом пройдя вдоль бассейна, я остановился в паре шагов от стоящих бок о бок вскрытых экзоскелетов и широко улыбнулся сидящим кучкой пилотам и «зеленой» лидерше:

— Здорово!

— Привет! — она улыбалась очень радостно и очень нервно. И не сдержалась, глянула в угол, где сидел дохлый парень с ножом в сердце — Чего тебе… дружище?

Два вторых пилота — посвященных в тему — тоже максимально напряжены. Только один расслаблен и покуривает самокрутку, не ожидая подвоха — пилот Клоуна, мужик лет сорока пяти, уже с сединой в щетине. Смотрит на меня вопросительно, но уже нащупывает висящую у него на поясе флягу, замеченную мной еще с той стороны бывшего школьного водоема.

— Шейна просила передать — я улыбнулся шире.

— Что именно? — а ведь она не «тянет».

Реально не тянет. Ее аж корежит от напряжения и нервозности. Вот-вот взорвется. Правая рука внутри частично расстегнутого эластичного костюма, изображает что почесывает там что-то, но делает это так агрессивно, будто у нее гнойный лишай или неодолимое желание самоудовлетвориться.

— Она просила передать — ваш план дерьмо, «синий» с косичками уже сдох, а вы следующие в списке на отстрел! — радостно оповестил я.

Первой пистолет выдернула «зеленая» — и завалилась, поймав одну пулю переносицей, а другую волевым подбородком. Вторым умер почти дотянувшийся до меня ножом «синий» пилот, третьим упал водитель Клоуна, по чьему горлу прошел клинок «зеленого», которому я прострелил в паре мест живот и оставил корчиться на бетоне. Только сейчас раздались первые изумленные вопли, быстро сменившиеся испуганными криками. Отшвырнув ногой чужой пистолет, я пошел вдоль бассейна, выцеливая следующих самых опасных — бесцветных наемников.

Первого опередил на секунду, прострелив ему голову почти в упор, а его пули ушли в стену. Перехватив его оружие, дал очередь по колоннам, заставляя резвого мужика со стволом спрятаться. Следом прострелил спину подставившейся девки, ошибочно решившей, что Шейна опаснее меня. Третьего убила наконец-то очухавшаяся и поверившая Шейна, а затем… рухнула, поймав чужую пуль.

Дерьмо…

Развернувшись, я расстрелял остаток магазина в грудь упырка с укороченной винтовкой и… покатился по полу, накрываемой кажущейся бесконечной шелестящей очередью, бьющей от другой стены. Игстрел!

По мне били из какой-то прокачанной версии игстрела и спасла меня только колонна. Отбросив пустой автомат, я загнал магазин в пистолет, прострелил башку сунувшейся ко мне «зеленой», и иглы продолжали колотить по моему укрытию.

Одиночный выстрел. Еще два подряд. Обиженный крик чайки… и обстрел прекратился, а искаженный болью голос Шейны оповестил:

— Сняла… ур-рода…

— Снимают вот так уродов — вздохнул я, вскакивая — Потом живут с ними…

Пуля с визгом ушла в рикошет в паре сантиметров от моей тупой башки, и я рухнул обратно на пол, выстрелил в ответ почти наугад, вскинулся раздавленной коброй и, рухнув в бассейн, в коротком полете успел пристрелить еще двоих. Только приземлившись, понял, что стрелял, по сути, в тех, кто стрелял в меня — а это могли быть и ни хрена не понимающие «белые».

Прильнув к истекающему кровью и мозгами трупу, забрал из податливой ладони тяжелый двадцатизарядный Зубр-СП9 — а это уже не сурверы, а Россогор — я затих, прикидываясь ветошью и оценивая ситуацию. Но долго оценивать не пришлось — Шейна снова подала голос:

— Всем тихо! Вот прямо все! Я Шейна, лидер «белых», приказываю своим и прошу остальных — прекратить огонь! Убрать оружие!

Грохнули выстрелы. Мое укрытие тоже получило пару пуль и злобную угрозу анальной кары. И за что так покойника-то… я отомстил за него, всадив скромную одинокую пулю в бычью голову «зеленого» стрелка. Ударившись лбом о дно бассейна, он затих, заинтересовано изучая остатки синей мозаики, пока сгустки его мозга проплывали рядом, пустившись в веселое путешествие.

— Повторяю! Приказываю прекратить огонь!

На этот раз стрельбы не последовало. Бесшумно приподнявшись, я оглядел пространство бассейна, пересчитал мертвых и куда меньших живых и поднялся.

Кончено.

Во всяком случае пока что.

— Всем тихо! — предупредил я тех, кто мог сфокусировать на мне оторопелые глаза — Оружие отложить. Кто дернется — прострелю башку без колебаний!

Угроза подействовала, и один подранок в белом выронил пистолет. Перевалившись через край бассейна вниз с оханьем, упала Шейна. Подойдя, помог ей подняться и оценил состояние. Хреново. Дырка в правом плече, еще одна в правом бедре. Кровь льет. Надо бы подлатать, да только у меня нихрена подходящего и нет… рядом опустилась миниатюрная женская фигурка с растрепанными светлыми волосами. Звякнул металлический контейнер, к боку Шейны прижалась мощная умная аптечка, плотно встав в специальное гнездо на ее эластичном костюме. Похожее на темный кирпич устройство не издало ни звука, не мигнуло ни единым огнем, но судя по вскрику Шейны уже начало работать. Здесь беззвучность норма — солдатские аптечки и должны быть тихими. А подоспевший медик, в которой я опознал центральную фигуру опекаемой всеми троицы, уже успела запечатать самую опасную рану в ноге и начала заниматься дыркой в плече. Из оставшихся двоих долговязый декламатор продолжал сидеть рядом с очагом, баюкая перемотанную в запястье правую руку, а последний лежал лицом вниз в луже.

— Хреново для тебя — заметил я, кивая на покойника.

— Мерде! — процедила она — Уже видела… это Фэйррос. Молодой и такой многообещающий бос Фэйррос… и вот он лежит лицом в грязной луже. Как я покажу его мертвое тело родичам?

— Никак — ответил я и, чуть поведя пистолетом, выстрелил.

Прикидывающийся дохлым «синий» боец подпрыгнул чуть ли не на метр и опять рухнул уже окончательно мертвым.

— Как это — никак?!

— Мы не потащим никуда его гребаный труп! — рыкнул я — Вот как!

— Его тело должно быть погребено по всем нашим святым ритуалам и с соблюдением всех традиций! В ясный солнечный день…

Повернувшись, я глянул на нее, и она осеклась. Выдержав паузу, я тихо заговорил:

— Очнись, командир Шейна. Подбери булки, втяни слюни, отмахнись от шока и начинай уже действовать. Вот тебе предварительный расклад: нас здесь десятеро. Из них двое явно не ходячие и их нам отсюда не вытянуть. На одного тебе явно плевать — он из «синих». Но еще одна из твоих — и у нее прострелен живот. Из оставшихся восьми… ты, златокудрая, декламатор и вон тот перепуганный хмырь из «белых». Еще один «синий» и двое «зеленых» — они не при делах и сейчас находятся в полном охеревании. Да опустите уже руки, имбецилы! И снимите гребаную кашу с плиток! Ну и последний — я. И вокруг нас куча медленно умирающих — их я не посчитал — и небольшая горка трупов. Из плюсов — есть три пустующих экза с еще не совсем сдохшими батареями и запасом воздуха. Из больших минусов — пилот Клоуна не уберегся от ножа.

— Ты его не уберег — возразила Шейна.

— А в моем контракте проводника был такой пункт? — изумился я и зашарил по карманам — Где у меня он там… надо бы свериться со всеми пунктами…

— Ба-ар! Прекрати!

— Из зарплаты не вычтешь, бвана?

— Заткнись уже!

— Молчу, молчу…

— Да кто ты такой?!

— Я же сказал — наемник.

— Ты не рядовой наемник.

— Скорее командир боевой группы — согласился я — С немалым опытом. И с высоты него смотрю на тебя и поражаюсь — как ты жива до сих пор, боец?

— Я… — привстав, она осмотрела свои повязки, благодарно кивнула молчащему лекарю из «особо» ценных и начала медленно вставать — Я… так… так… Есть экзы. Я пилот.

— В жопу Клоуна полезешь ты — кивнул я — Два других не бери в расчет — они наверняка заблокированы кодом или биометрией.

— Ты знаешь слишком много для наемника…

— А ты слишком мало для той, кто должен всех вытащить из этого дерьма — парировал я.

— Прекратите — тихо произнесла златовласка — Пожалуйста. И объясните что вообще происходит. Это… все это так ужасно…

— Объясняй — кивнул я Шейне.

Убрав пистолеты за пояс, вынул нож и методично прошелся по всем «не белым», всаживая клинок на всю длину. Добив троих, в остальных случаях убедился в их смерти и пошел к экзам. Там тоже много времени не ушло — оба Крашера были заперты не самым сложном для взлома кодом. Вот только мне взламывать было нечем и сомневаюсь, что среди нас вдруг найдется грамотный взломщик со всем необходимым под рукой. Зато с Крашеров можно снять батареи, боезапас и баллоны с воздухом. Все это штуки универсальные и Драчливый Клоун увеличит срок службы еще на пару часов минимум. Итого у нас есть экз часа на три, может на четыре.

А нам сколько надо?

Глянув на потолок, я лишь пожал плечами — тут хер угадаешь. Мы вроде как совсем недалеко от поверхности, но напрямую не пройти. К тому же грубое проламывание себе пути сквозь абы как сложенные друг на друга костяки зданий опасно — все это может рухнуть прямо на нас, обеспечив славным безымянным могильным памятником.

Но не это все беспокоило меня больше всего. Будь у нас время — выбрались бы. Но кто сказал, что оно у нас есть…

— Ба-ар! Подойди-ка…

Зубоскалить в ответ я не стал. Обыскав труп валяющейся здесь же «зеленой» лидерши, прихватив оружие с трупов, бодро вернулся к нанимательнице и, вложив пистолет в руку златовласки, вопросительно глянул на Шейну:

— Да, сеньора?

— Не трогай её! — она зашипела разъяренной коброй, едва не обвившись вокруг златовласки — Охерел?!

— Прекрати, Шейна! — тонким, но твердым голоском потребовала девушка — И хватит говорить про меня «её»! Я Сусана!

— Ваше имя!

— Прекрати! Я Сусана. Ты, Ба-ар — она протянула руку и крепко стиснула мое запястье — И как я понимаю сегодня ты спас наши жизни. Я благодарна тебе, Ба-ар. И я в долгу.

Хмыкнув, я тряхнул головой, выплескивая из ушей налитый сироп и глянул на Шейну:

— Что хотела?

— Ответь госпоже! — опять зашипела она.

— Прекрати!

— Вы обе — прекратите — велел я — Хватит этой придворной комедии. Есть мысли о том, что будем делать дальше?

Шейна тяжело вздохнула:

— Сюда ведь явятся и другие? Верно я предполагаю?

— Скорей всего — кивнул я — Почти уверен, что где-то неподалеку еще как минимум один чужой отряд плавает. С подкреплением из экзов. Дистанция, между нами, небольшая — им надо было как-то общаться с зеленой лидершой, а вот эта штука дальнобойностью особой не отличается — особенно в лабиринте утонувших руин с их гасящими сигнал желозобетонными стенами. Сюда сигнал тоже не добивает. Вот…

Я вытянул руку и показал им лежащий на моей ладони небольшой ПДА с выступающим бугорком выдвижной антенны. Я ткнул по экрану и гаджет предложил ввести код, который я не знал, но помимо этого был виден значок отсутствующего сигнала. Мы в бетонном мешке, снаружи еще кольцо из стен прилегающих коридоров, дальше аудитории и только там относительно открытое пространство. Чтобы добиться хоть какого-то сигнала надо выйти наружу и проплыть метров сорок. Скорей всего об этом тот пока только потенциально существующий отряд был оповещен, когда мы уже вошли сюда — моя память сохранила воспоминание о ушедшем на недолгое патрулирование зеленом «крашере», в котором хватало оборудования для связи. Скорей всего этот ПДА — просто резервный канал, а основной обмен данных велся через экзы.

Перечислив свои мысли, я перекинул устройство Шейне. Она поймала и, помедлив, продолжила размышления вслух.

Если все это так, то там сейчас ждут дающего разрешение на вход сигнала. Как только такой последует, они заявятся сюда, запакуют пленников и уведут. А что касается тех, кто убивал…

Я провел пальцем себе по горлу. Законы любого заговора беспощадны — всех свидетелей и участников надо убирать. Кем бы там не считали себя зеленая и синий лидеры, а они просто расходный материал — даже для собственных родов. Они были нужны только для спокойного устранения лишних. Нельзя атаковать извне — так легко уложить и нужных живыми. А тут точечная быстрая операция изнутри. Но операция пошла не по плану…

— Сколько у нас времени?

— От получаса до часа. Может даже больше — у них нет здесь глаз и ушей. Могут только предполагать. Но вряд ли сильно нервничают — вы ведь ни о чем не подозревали, так что даже если ликвидация задержится в этом нет ничего критичного пока мы все под водой.

— Надо уходить и прямо сейчас — подытожила Шейна — Уйти надо незаметно и тихо. Уйти как можно дальше до того, как они поймут, что что-то не так и не пошлют разведчика. Дальше — погоня. Каковы у нас шансы уйти от нее?

Оглядев ловящих каждое мое слово присутствующих, я припомнил как они преодолевали все прошлые препятствия и коротко ответил:

— Минимальные.

— Согласна. Дерьмо…

— Дерьмо — кивнул я — Но только если они знают в каком именно направлении мы ушли… а этого они знать не будут.

Переглянувшись с Сусаной или как там её, Шейна уточнила:

— То есть мы пойдем не вверх?

Я широко и неприятно улыбнулся:

— Уж точно не вверх. Да и не пойдем мы…

— В смысле?

— Мы поплывем — пояснил я, подбрасывая на ладони один из почти пустых баллонов с воздушной смесью — Воздуха хватит не всем и ненадолго… так что советую научиться задерживать дыхание прямо сейчас…

Опять посмотрев на испуганно съежившуюся Сусану, Шейна резко покачала головой:

— Так не пойдет! Никаких безумных опасных путей отхода! Надо выбрать что-то неожиданное, но относительно безопасное…

— Сама себя слышишь?

— Я все сказала!

— Тогда и веди всех сама — предложил я, кидая ей баллон с воздушной смесью — Ты лидер этого отряда боящихся нырять суицидников. Но без меня — я подыхать вот так не хочу и пойду своим путем.

— У нас договор!

— Ага. Договор на поиски следов ваших гребаных Мародеров. Поиски ведь завершены? Или продолжите искать забавные золотые мячики?

— Ба-ар!

— Решай сама — повторил я — Решай сейчас. И либо вас веду я — и тогда слушаетесь каждого моего приказа без обсуждений и задержек — либо всех ведешь ты. Только не тормози с решением — на эти тупые терки мы потеряли уже пять минут…

С шумом набрав воздуха в грудь, Шейна посмотрела на Сусану, на меня, на внимательно слушающего бледного декламатора, на остальных и наконец столь же шумно и обреченно выдохнула:

— Веди ты… дерьмо… если ты нас всех угробишь — перед смертью прокляну тебя ублюдка! А если выведешь — с меня ужин в лучшей таверне Церры!

Я усмехнулся:

— Выведу или не выведу — хер его знает. Но в одном уверен — побегать за нами этим отсосам придется знатно…

Глава 11

Льющая со стен вода сплошной пеленой закрывала квадратную дыру в стене, в желтовато-тусклом свете вечных ламп полураспада загадочно мерцая и успокаивая утомленные игрой в смертельные прятки затаившихся гоблинов. Стоя сбоку и искоса глядя на мерцающие переливы, я уж было начал вспоминать азы седалищной медитации, когда прямо сквозь пелену с плеском прорвалась мокрая голова какого-то упырка, разом все испортив. С выдохом сожаления я опустил тесак, снося ему голову с плеч — и снова я не добрался до сладостного дзена всепонимания и всепрощения… Не дают гоблину эволюционировать в нечто мечтательное и очень доброе…

Голова с плеском ударилась о пол и покатилась под уклон. Подхватив сунувшееся следом обезглавленное тело, я помог ему выпасть порезвее, чтобы тем, кто мог находиться со стороны уже дохлой жопы, это все показалось отважным нырком. Сбросив его на пол, столкнул под уклон и там его подхватили мои измотанные спутники, чтобы оттащить в сторону и обобрать. А я остался на месте, готовясь к следующему раунду игры «крот и молоток» или вернее «тесак, мудак и его тупая отвага». Моя уловка сработала, и вторая голова показалась почти сразу за первой. Я повторил удар, перерубил еще одну шею, а вот третьему неожиданному как понос из стены хренососу отрубил только ухо и часть щеки. Он с визгом ушел обратно. Выругавшись, я выдернул второй труп, сорвал с плеча трофейный игстрел, сунул ствол в водную пелену и разрядил в дыру весь магазин. Перезарядившись, отскочил подальше, замер в напряжении и… из покрасневшего зеркала воды один за другим вытекли два истыканных иглами дохляка. Тот, что со срезанным ухой и щекой, щерясь в приветственной усмешке, разжал пальцы и выронил округлый предмет.

— С-сука! — рявкнул я, подхватывая его и забрасывая внутрь дыры. Через мгновение я уже несся вниз, маша рукой — Живее! Живее мать вашу!

И конечно они замешкались… и конечно пришлось забрасывать последнего как мешок с дерьмом в дыру выхода. За спиной глухо рванула граната, выбросив в коридор поток воды вперемешку с обломками. Но не это самое страшное из возможных и… несколько последовавших детонаций подтвердили мои опасения. С оглушительным треском пространство позади меня вздрогнуло, провернулось и… начало проседать. Отовсюду удали тугие струи воды, ширясь с каждой секундой. А мы на дне гребаного узкого колодца очередной лифтовой шахты!

— Живее! Живее!

Подхватив плечом что-то блеющего «белого» подранка, я попер и себя, и его по железным ржавым скобам, а внизу с треском бетона и визгом металлоконструкции продолжало что-то рушиться. Пот лил ручьем, руки и ноги жгло как напалмом, но я продолжал тащить его вверх, пока упырок вдруг не соскочил чуть в сторону со словами:

— Я устал! Я боюсь! Мне нужна пауза-а-а-а-а! — руки слабака соскочили со скользкого металла и, размахивая руками, он канул в шахту навстречу вздымающейся пенной воде.

Охренеть…

Догнав остальных, я следом за ними перевалился через край люка и рухнул на сухой пол. Ох…

— Где Сримгри, проводник? — громогласно поинтересовался голосом Шейны боевой экзоскелет в конце коридора.

— Он взял паузу! — ответил я, захлопывая металлический люк и запирая его на все четыре замка.

Как же хорошо, что эти здания строили как во время появления в жизни бытовых массивных экзоскелетов, самоуправляемых платформ и дронов, так и в то время, когда уровень океанов начал неумолимо повышаться. Как раз в те времена и были разработаны правила постройки — чтобы люки и подходы к ним были достаточно большими для свободного подхода экзов, а все важные технические переборки герметично и надежно запирались как в подлодке. Люк должен сдержать воду. Если только само здание не рухнет…

— Паузу?! — рявкнула Шейна.

— Да он потом сам, наверное, расскажет — махнул я рукой, пробегая мимо — Давай быстрее!

— Уже трое в минус!

— Двое из-за тебя! — напомнил я, подхватывая уже златовласку и ускоряя бег по ведущему хер его знает куда темному коридору, едва освещаемому лучами фонарей.

Тут я не погрешил против истины. Двое были на совести пошедшей за мной и застрявшей в подводном проходе Шейной. Пока она там ворочалась и выбивала себе достаточно пространства, булькавшие за ней «зеленый» с «синим» не выдержали затянувшегося спектакля и выразили протест пузырями и рвотой. Откачать не удалось, хотя одному она под водой случайно наступила на голову и тут уже скорее надо было не откачивать, а надувать… Остальных я протащил за собой по тросу первыми, и они выжили. И вот теперь «взял паузу» перепуганный хмырь из Браво Бланко. Нас стало на троих меньше — из тех восьмерых, что начали побегушки на выживание. Тяжелораненого чужого мы бросили там же, а раненая в живот «своя» сдохла незадолго до этого — только зря потратили заряды аптечки.

Бегущая навстречу темнота закончилась тупиком и парой дверей, одна из которых скорее находилась в полу, чем в стене, а вторая в потолке. А ведь начинали по ровному полу — и либо здание потихоньку закручивается штопором, либо безумным архитекторам снова было делать нехер. Шейна выбила нижнюю дверь стальной ногой и… едва не улетела в затопленное пространство, а по ноге ударили черные щупальца. Два выстрела из дробовика решили проблему охотящейся одной «гривы», но оттуда полезли еще и выстрелы продолжились, пока я открывал верхнюю дверь. Заглянув, увидел заваленные мебелью апартаменты, заросшие плесенью стены и больше ничего. Нам годится…

Подтянувшись, перевалился внутрь, отбивая себе ребра выступающими частями нахапанного оружия, свесил руки вниз и поочередно втянул к себе всех, кроме Шейнов. Та, отстрелявшись, на автомате протянула мне руку — хватай и тащи мол, я же сраное перышко на вонючем ветру. Ага… а чё нет… ща втащу. Постучав себя пальцем по лбу, я откатился от входа, отогнал остальных и, перепрыгивая всякую хрень, помчался по комнатам в поисках выхода. Выбежав в самую большую комнату, резко затормозил и едва не отвесил челюсть в изумлении — тут оказался зал со здоровенным панорамным окном. Раньше за ним высился урбанистичносраный величественный бизнес-пейзаж, а сейчас там колыхалась черная толща воды, пронизанная редкими нисходящими лучами с поверхности. Прозрачный материал был не стеклом, а скорее частью мощной внешней стены, поэтому наружное давление держал без проблем, хотя сначала я и поймал холодок в груди, подумав, что доплавался и вот мой персональный вход в смерть. Но даже оценив ситуацию, дальше я не пошел, а наоборот — торопливо отшагнул обратно и жестом остановил прущих следов. Вот дерьмо… за окном, в какой-то паре метров самое больше, медленно и грозно проплывал подводный средний экз Экстратерресто…

Отсюда надо валить и сро…

Не успел я убраться в коридор, как машина за окном резко крутнулась, зажгла прожектор и воткнула гребаный луч аккурат в том место, где я находился секунду назад.

— Засек, с-сука! — выдохнул я, с грохотом влетая в соседнюю комнату — Шейна!

— Да?!

— Сюда! Живо! Надо снести эту стену! Сейчас!

— А что не так? Проблема?

— Твоя вялая медлительная жопа — вот наша проблема! — заорал я — Живо! Картечью! А вы все назад!

С направлением у нас было туго — пока всего одного. Ну и хер с ним…

Пробив выстрелом внутреннюю стену, Шейна расширила дыру тесаком и корпусом, проломилась внутрь, а мы следом.

— Дальше! Дальше по прямой, пока не скажу ласковое стоп слово! — рявкнул я ей вслед — Живо, уродина! Живо!

Злобный ответ. Выстрел. Удары тесаком. Таран корпусом — и мы уже в следующих роскошных апартаментах. Экз со стоном снес и разметал полированный рояль, впечатал в стену старинный стол и ударился о стену, экономя патроны. От тряски раненная Шейна застонала, но мне было не до ее жалоб на судьбу — я со злобой смотрел на плывущего параллельным нам курсом ублюдочного Экстратерресто с зажженным прожектором. Как бы я хотел достать тебя, тварь…

— Дальше! Дальше!

Пробежав через дверь — разнообразия ради — уперлись в следующую стену, но уже чуть дальше от внешней стены здания. Выстрел, грохот разлетающихся блоков, вой перегруженных сервоприводов и… мы ухнули в воду с разбега. Вместо пол лишь залитая темной водой пропасть. Я поймал в охапку двоих и виток троса на спине экза, Шейна сцапала остальных, и мы беззвучно канули на очередное дно, сквозь сомкнувшуюся вокруг нас воду наблюдая за неотступно следующим за нами лучом вражеского прожектора.

От нагрузки мне едва не вырвало руки из плеч — а в этих краях не стоит превращаться в зомби или червя, ведь новые руки вряд ли купишь даже за деньги. Хотя хер его знает какие технологии прошлого скрываются в небоскребах правящих родов…

У Шейны хватило мозгов не нырять слишком глубоко — нам сейчас не игр в декомпрессию для тех, кто лишен экзов. Да и в груди уже жжет даже у меня, а те, кого я продолжаю удерживать, уже на грани большого вкусного вдоха океанской водицы.

Зацепившись за какой-то выступ, подняв тучу ила, Клоун походя проломил пару гнилых стен, прыгнул и… прорвав пленку, мы оказались в родной среде. Здесь и задержались, стоя на карачках и пытаясь не выплюнуть дрожащие легкие.

Дерьмо…

Слишком много движения и ныряния, слишком быстро сгорает в крови кислород…

— Куда дальше?!

Осмотревшись с фонарем, я понял, что вариантов у нас всего и оба сомнительные — либо нырять обратно и спускаться глубже, либо пройти по пояс в воде по тому, что раньше было частью парковочного этажа не самой бедной высотки. Я выбрал второй вариант и Шейна двинулась первой, обходя остовы гниющих в ржавой воде летающих машин.

Флаеры.

Выбравшись из трещины в полу, мы пересекали то, что некогда было парковой для роскошных флаеров, блестящих полировкой, с отделанными настоящей кожей салонами, способными развивать бешеной скорости и неплохой высоты. Хотя чаще всего машины использовались для пускания пыли в глаза и подчеркивания своего образа жизни.

Карабкаться по круто накрененному скользкому бетону было бы тяжелой задачей, что отобрала бы у нас остатки сил, но Шейна выступила в роли стального бурлака, с помощью тросов поднимая нас все выше. То и дело она смещалась в сторону, чтобы найти менее опасное место подъема — многие машины были готовы скатиться вниз от легчайшего толчка. Двигались мы почти в полной темноте — пара тусклых вечных сурверских ламп не в счет. Они освещали разве что наши посерелые вымотанные рожи… и либо мы этим пытаемся вызвать сочувствие у суровой реальности, либо даем подсветку цели потенциальному снайперу. Но гасить огни я не стал — это станет приговором для тех, кого я и Шейна тащим с собой. Они идут только благодаря морально подбадривающим их слабым огонькам, передвигают давно закостеневшие и одновременно ватные ноги только благодаря этому тусклому свету надежды…

— Там! — Шейна первая заметила и показала мне — Видишь?

Напрягая горящие от морской соли глаза, я вгляделся:

— Вижу. Давай туда.

— Задерживаться не стоит…

— Сколько осталось Клоуну?

Пауза… и короткий обреченный ответ:

— Минут пять-десять. Дожираю последние крохи энергии на этом гребаном подъеме…

То есть выбора у нас нет — без экза гражданских отсюда не вытащить. Да и мы с Шейном вряд ли выберемся без помощи Клоуна — разве что научимся разбивать бетонные стены и убивать флеборр собственными тупыми головами.

Клоун подтащил нас до стены и выбил дверь, над которой ровно горел одинокий желтый фонарь. Протиснувшись в проем, экз погремел там, выбросил наружу какой-то мешающий хлам и голос Шейны обрадованно оповестил:

— Есть нить подзарядки! Что-то маломощное, но заряд пошел… Тут сухо и есть место для всех. Что-то вроде малой технической комнаты, совмещенной с… жилым помещением?

Заглянув, я окинул клетушку быстрым взглядом и определил:

— Конура охранника. Богатые любят, когда за их дорогими игрушками приглядывают всякие нищеброды, не способные купить даже гайку от флаера… Все внутрь!

Бесцеремонно запихнув всех по очереди в помещение, я пока оставил гореть фонарь над дверь, а сам, скользя жопой по склизкому бетону, начал спускаться обратно.

— Ба-ар?

— Ждите! — рыкнул я.

Судя по только что услышанным звукам вскрытия и голосу, Шейна выбралась из экза. И без подкрепления динамиками Клоуна её голос звучал совсем хреново. Бравый командир Браво Бланко стремительно теряет силы… еще чуток и у меня добавится мертвого груза на руках.

А как ты сам, гоблин?

Прислушавшись к своим ощущениям, я убедился, что действовать могу. Да мне херово так, как давно не было, тело измочалено нагрузками и ударами, меня трясет от холода и усталости, но я еще могу действовать. А это главное.

Спустившись до подсвеченной зажатым в руке мигающим трофейным фонарем машины, сохранившей часть алой краски на боку, я оглядел её, выбрал место, уперся ногами и резко толкнул. Флаеры не бывают слишком тяжелым — каждый лишний грамм ведь надо поднимать в воздух и мощные движки решают эту проблему лишь отчасти. Так что… еще удар… опять скрежет… еще удар… И машина скользнула на полметра вниз, чуть развернулась жопой к склону и… поперла дальше, набирая скорость. По пути зацепила еще одну тачку, так крутнулась, ударила сразу по двум, сорвав их с насиженных за века мест. Распластавшись на спине, расставив ноги, я улегся на вибрирующем полу, подняв голову и наблюдая как машины одна за другой влетают в дальний угол парковки с дырявым полом — откуда мы и вылезли. Основное шум затих за пару минут. Там еще что-то со скрежетом уминалось, похрустывало, словно старые машины с ворчанием укладывались в новые могилы, а я уже поднимался по склону, ориентируясь на свет фонаря.

— Что это было? — Шейне было настолько хреново, что она уже даже не пыталась изобразить бодрость, стоя в проеме и держась за косяк здоровой рукой.

— Гремящая затычка на точке входа — пояснил я и заглянул ей в глаза — Не вздумай скопытиться, боец. Впереди еще пара рывков.

— Ты это уже говорил — проскрипела она и попыталась выпрямиться — Ох… мерде…

— Тебе надо лечь, Шейна! — укоризненно заметила лежащая на полу ничком Сусана.

Рядом с ней вповалку лежал остальной «балласт» и все они неотрывно смотрели на свет стоящей у их голов вечной сурверской ламп.

— Дерьмо! — подытожил я и ударом приклада разбил фонарь над дверью.

— Ты что?! — опускающуюся на пол Шейну как током ударила — Рабочая лампа! Могла бы еще послужить!

— Заботишься о древних технологиях — значит еще не агонизируешь — через силу ухмыльнулся я, но вряд мою шикарную ухмылку разглядел хоть кто-то — Будьте здесь.

— А ты?

— Разведка — ответил я, берясь за игстрел — Никуда не уходите! Проход внизу завален — если решат пойти нашим путем, то им придется все это разгребать, и мы услышим. Проверю как есть еще варианты отхода…

— А если ты завалил единственный выход? — в глазах приподнявшего голову декламатора не было ничего кроме тоскливого ужаса — Если мы теперь тут заперты?

— Прекрати… — попросила его Сусана, но он не услышал её и начал вставать.

— Кто ты вообще такой, чтобы решать за нас всех? Я высокородный! Род Браво Бланко! Основная генетическая ветвь! Даже не ветвь — ствол! Ствол наследия — я! И она! — он ткнул пальцем в Сусану — Нас бы никто из них и пальцем не тронул — пылинки бы сдували!

— Основная ветвь и ствол наследия — медленно повторил я, разглядывая это несуразное трясущееся существо со взглядом перепуганного и готового на все животного.

— Так и есть! Надо было остаться в том бассейне! Ну похитили бы нас — и что? Какая разница где с золотых блюд кушать? Так и так нас поменяли бы на что-нибудь или кого-нибудь самое позднее через месяц!

— Прекрати! — повторила Сусана — Они нас спасают!

— Спасают? Фэйррос уже мертв! Остальные тоже погибли! Где тут спасение? А так нас бы всех забрали живыми и невредимыми!

— Вас — да — кивнул я, поддерживая разговор совсем не ради этого никчемного упырка — Вас бы забрали живыми. Но вот её — я кивнул на сидящую у стены безразличную ко всему Шейну — Её бы убили в первые секунды захвата.

— И что с того?! Кто она такая?! Никто! Да она рождена, чтобы умирать ради таких как я!

Я медленно кивнул, давая понять, что услышал. Взглянул на Шейну. Она продолжала сидеть в той же позе, глаза закрыты, покрытое коркой грязи лицо не выражает эмоций. Переведя тяжелый взгляд на продолжающего что-то уже не говорить, а орать долговязого декламатора и щелчком зажег фонарь, направив луч света себе в лицо. Декламатору потребовалось не меньше секунды, чтобы оценить мой тяжелый взгляд, и он резко заткнулся, вильнул глазами и опять уставившись на сурверскую лампу, затих. Отвернувшись, я пошел прочь, на ходу проверяя состояние игстрела.

Машинка, кстати, отличная. Такую модель я прежде не встречал, но модулей в неё напихано немало. Умеет быть дробовиком, дальнобойной винтовкой и автоматом. Остальное я пока не изучил. Жаль только осталось к ней всего два картриджа на сто игл каждый.

Хотящий жить высокородный декламатор почти не ошибся — привычных в его понимании выходов с заваленной флаерами парковки не было. Та часть, где находились ведущие в апартаменты лестницы и лифты, была отделена от нас завалами, с которыми не так быстро справиться даже отряду тяжелых строительных экзов. Вместо одной стены навечно опущенные стальные переборки — там дальше выступ, на который выезжали машины перед взлетом и на который садились же. Другие стороны — сплошной железобетон с особыми добавками для стойкости состава к коррозийным осадкам. А вот потолок порадовал — в дальней части я отыскал технический люк. Преодолевая боль, взобрался, раздраил его и отшатнулся, когда лежавшая на нем масса грязи выбила его и извилистым монструозным куском дерьма деловито полезла вниз, ускоряясь с каждой секундой.

Перехватившись, шипя от боли в давно уже разодранных до мяса ладонях, закинул ногу на одну из тонких железных балок и повис, ожидая, когда зданию надоест блевать. Это случилось только минут через пять и последние три из них в дыру под напором хлестала затхлая вода. Я успел заметить промелькнувшую флеборру — тварь ударило о пол и унесло потоком к завалу из машин и грязи. Помимо твари сыпалось и другое — все то, что копилось в затонувшем здании столетиями. Когда я уже начал задумываться над тем не открыл ли я проход прямиком в бездонную сраку океана и скоро нас затопит, водный поток захирел, разделился на отдельные ручьи, сменившиеся десятком струй и наконец, я смог заглянуть внутрь. И увидел дочиста отмытую лестничную шахту, откуда продолжало капать, а за одной из перекладин спрятался ухмыляющийся череп.

Качнувшись пару раз, закинул себя внутрь, уцепился за лестницу и начал подниматься, стараясь не обращать внимания на воющие от боли мышцы голеностопов. Лестница привела меня в технический подуровень с низким потолком и чуть побродив в нем, я отыскал несколько распахнутых дверей.

Коридор за одной из них шел в обе стороны, был освещен аварийными лампами и явственно изгибался — скорей всего это кольцевой технический уровень, идущий по периметру здания. А значит там полно гребаных прозрачных элементов, позволяющих увидеть нас всем плавающим вокруг здания ублюдкам.

Второй вариант был в разы привлекательнее — на полу остатки грязи, бьется пронизанная черными струнами рыба, а по мелководью вяло пытается уползти очередная «грива». Я всадил в нее не меньше двадцати игл, прежде чем тварь наконец обмякла и сдохла. Пройдя дальше, осмотрелся еще чутка, убедился, что тут для нас уже куда больше вариантов для игры в прятки и вернулся обратно.

За время моего отсутствия не изменилось почти ничего. Все также валялись почти бездыханными на полу, но воспрявший духовно декламатор что-то горячо втолковывал тихо возражающей ему Сусане. До меня донеслось её обрывочное:

— Так нельзя! Нет! — и, увидев меня, они затихли.

Харя декламатора была искажена детским негодованием золотого мальчика, которому никто и никогда не смел возражать — до сегодняшнего дня. Ничего спрашивать я не стал. Уселся у входа так, чтобы не попасть под возможный выстрел, но услышать любой шум и провалился в короткую черную дрему…

* * *

По современным меркам один из богатейших людей планеты был еще молод — чуть за сотню лет — и он негодовал:

— Это же безумие! Полнейшее безумие!

— Не безумие, а спасение — мягко поправила его Ирма Уотсон, улыбаясь так, как улыбаться могла только она.

И только ей по силам было убедить всех тех, кто родился с золотой ложкой в сраке, за время долгой жизни увеличил размер столового прибора до здоровенного черпака и оставил его там же, чтобы сохранить осанку благородно прямо, нос высоко задранным, а характер тяжелым и не уступчивым.

— Слишком радикально! Не я и до этого осознавал глобальность замысла… но это уже перебор! Вы планируете запихнуть в ваши глобальные убежища вообще все население планеты!

— Не запихнуть, а направить в добровольном порядке и для их же блага — она улыбнулась еще мягче.

Я в их разговор не вмешивался и оставался почти незаметным, утонув в старинном сером кресле с высокой спинкой, уложив ноги на скамеечку перед ним, руки на мягкие подлокотники и, сквозь прозрачный пол, наблюдая за очень медленно плывущим в сторону побережьем. Частный стратосферный дирижабль опустился так непривычно низко, что не требовались никакие электронные устройства наблюдения — вполне хватало собственных глаз, чтобы оценить это убожество. Свинцовые волны, обильная желтая пена, выброшенная на береговую кромку дохлая рыба и застывшие в песке черные скелеты не сумевших выжить деревьев.

Разговор за моей спиной продолжался уже больше трех часов. Тщетно. Вся магия убеждения Ирмы Уотсон, нанятой специально для подобных деликатных случаев, спасовала перед его бараньим упорством.

— Меня не убедить! И как я уже сказал — с завтрашнего утра все принадлежащие мне медиа ополчатся против всего, что творит Атолл Жизни и против него самого! Это неприемлемо!

— Вы же один из наших главных инвесторов… вложили огромную сумму…

— И с этого момента инвестициям конец! То что вы творите — слишком радикально! Изначально речь шла лишь о нескольких регионах планеты, находящихся в особо тяжелых экологических условиях. Там постройка этих ваших глобальных убежищ была полностью оправдана! Но вы! Вы пошли куда дальше! Вы решили нашлепать эти ваши куполы по всему земному шару! Даже в относительно благополучных регионах!

— Вот именно — относительно благополучных. И только пока… но что с ними будет завтра? Через год?

— Это слишком радикально и глобально! Нет! Вам придется прекратить возводить свои убежища! И я приложу все усилия, чтобы с завтрашнего дня у вас на это не было ни единого цента!

— А вот в этот раз вы произнесли не совсем правильные слова, господин Саундстрем — Ирма тепло улыбнулась ему — Вы сказали — слишком глобально и радикально.

— Все верно! Так я и сказал! И хватит с меня этой беседы…

— Подождите! — выставив ладонь, она умоляюще улыбнулась.

Я сидел к ним спиной, но наблюдал за всем с помощью умных очков — в том числе и за поведением трех его телохранителей. Они занимались тем же самым.

— Ведь мы направились именно в это место как раз для наглядной иллюстрации моих слов. Дайте мне еще несколько минут и я смогу убедить вас…

— Две минуты! Не больше!

— То, что мы делаем, это, несомненно, глобально, но совсем не радикально. Да, мы, как вы выразились в начале нашей беседы, очищаем планету Земля от населения. От всех людей. Тотальная чистка. Но ведь это лишь временная мера. Мы никого не убиваем, а наши убежища — это лишь комфортабельные спальни для миллиардов, откуда спустя положенное время они выйдут обновленными, здоровыми и счастливыми. Они ступят за порог… и узрят столь же здоровую и счастливую планету, снова готовую выдерживать такое количество людей.

— Все это есть в ваших рекламных рассылках! Пока что я не услышал ничего нового, а две минуты почти истекли…

— Я лишь делаю упор на том, что наши действия глобальны, но не радикальны. Но вот иной пример — Ирма сделала красивый жест и поверх огромного панорамного окна, смотрящего на океан, наложилась цветная схема — Видите огромную дугу, идущую по волнам и тянущуюся к берегу в километрах и километрах отсюда?

— Вижу.

— Мы летим над гигантской воронкой. Над ударным кратером Чикшулуб, образовавшимся после падения на планету астероида, господин Саундстрем.

— Я знаю историю!

— Вот это — и глобально и радикально. Один мощный удар… за которым следует массовое вымирание земной биосферы. Поднятая пыль отрезала доступ солнечным лучам на годы, резкое похолодание, критическое для многих падение уровня кислорода в атмосфере, безумные по силе землетрясения и цунами… Случись это сейчас — счет умерших людей шел бы на миллиарды. Вот это — радикальность. Вот это — невозвратные потери. Но как бы оздоровилась планета после такой встряски… Но мы действуем куда мягче и медленне. Мы — не падающий на землю астероид, господин Саундстрем. Мы… каждое из строящихся наших убежищ это нечто вроде аварийного стержня в реакторе… насколько мне известно ваша семья начинала в сфере атомной энергетики, и моя аналогия должна быть вам понятно…

— Конечно. Аварийные стержни опускаются в тело реактора и замедляют цепную реакцию…

— И если опустить стержни полностью…

— Цепная реакция прекратится.

— В точку! Это и пытается осуществить корпорация Атолл Жизни! Мы нацелены на долгий, спокойный и полностью контролируемый процесс. Каждое глобальное убежище — это аварийный стержень реактора в роли которого выступает наша многострадальная планета. Мы уже на самой грани и стерни пора вдвигать на полную длину… И как только это случится — вызываемая людьми цепная реакция исчезнет, получившая передышку планета начнет исцеляться, дрожащий реактор начнет успокаиваться…

— Звучит так, будто вы собираетесь трахнуть не только планету этими стержнями, но и всех нас! И под нами я подразумеваю не нищие массы быдла, а таких как я! Нет! Вы ломаете давно сложившийся миропорядок! Вы уничтожаете бизнес! Не понимаете? Корпорации существуют только благодаря людям, которые что-то покупают, которым надо жрать, пить, где-то спать, лечиться, воспитывать своих гребаных мерзких детей… Людям всегда что-то нужно — люди и только люди вертят колеса предпринимательства. Без людей… не будет и бизнеса. И знаете, что произойдет если ваша безумная затея осуществится?

— Что же? — Ирма мило улыбнулась в ожидании ответа от резко вставшего столетнего старика.

Он ткнул ей узловатым пальцем в грудь, сильно надавил, заставляя отступить на шаг:

— Произойдет то, что Атолл Жизни станет полным монополистом! Полным владетелем всего и вся! Ведь позволь вы этому осуществиться… и все люди мира станут принадлежать вам и только вам! Вы не спасители планеты — вы те, кто подминает её под себя! И не только людей — вы забираете все, что им принадлежало! Подписывая ваши чертовы бумажки, они отказываются в вашу пользу от своих домов, магазинов, земель, лесов, озер и даже целых чертовых улиц — они отказываются от всей своей собственности ради жалких бонусов внутри убежищ! Думаете я и стоящие за мной серьезные люди не видят и не замечают, что на ваш сраный Атолл Жизни переписаны уже целые города по всему миру?! Целые города, мать вашу! Мегаполисы уже на тридцать процентов принадлежат вам! Атолл становится собственником планеты и… собственником всего мирового населения!! Вы уже непонятно как стали совладельцами лунной колонии! Глубоко влезли своими щупальцами в ближний космос — хотя, казалось бы, вас должна интересовать только планета! И вы… вы думали, что мы вам позволим это провернуть?

— Думали — признался я, вставая и щелкая пальцами.

Получив мощнейший разряд, телохранители выгнулись дугой, задымились и рухнули на шерстяной ковер или вернее на то, что выглядело им. Обычных бойцов это убило бы, но прокачанные солдаты дымились, но ворочались, пытаясь встать. У одного даже получилось. Но против влетевших в комнату бронированных громил шансов у них не было. Весь отряд из полусотни чужих элитных солдат уже нейтрализован и сейчас их раздевают, погружают в сон и отправляют в ближайшее убежище — прямиком в холодильники.

— Я же говорил — у тебя не выйдет — заметил я, поворачиваясь к Ирме.

— Ты говорил — мило улыбнулась она, держа беззвучно трясущегося господина Саундстрема в локтевом захвате и выдавливая из столетнего старца жизнь — Плохо… он говорил от всей их ассоциации… нас ждут проблемы.

— Да когда их не было — буркнул я — Эй! Не убивай его.

— Дай девушке отыграться за тыканье его пальцем в её нежную грудь…

— Не убивай — повторил я, заглядывая в выпученные умоляющие глаза старика — Таких как он я ненавижу… и просто сдохнуть… этого маловато будет. Отправьте его в холодильник. Контракт — добровольно низший…

* * *

Сука…

Уже второй час мы играли в гребаные догонялки с гребаной Выдрой-М7…

Мы никак не могли оторваться, а он никак не мог нас догнать.

На той парковке мы провели больше трех часов. Я бы и дольше там просидел, но под сваленными мной в кучу флаерами сначала загремело, а затем равномерно застучало. Пробивают себе путь. Через стены было бы быстрее, но в моих лапах ценный для них козырь — златовласка с декламатором — и они не могут наугад пробивать дыры, боясь затопить все и убить так нужных им цели.

Через люк в потолке мы поднялись на этаж, миновали перекресток, где я чуть задержался и установил ловушку, истратив на нее почти всю имеющуюся у меня найденную на трупах взрывчатку. А затем заставил всех ускориться, чтобы убраться отсюда как можно дальше.

Взрыв прозвучал где-то через полчаса и это было плохим знаком — они двигались быстро, пробивая и обходя любые заслоны. Подгоняя отстающего долговязого, умудряющегося накосячить просто везде, я погнал крохотную группу через лабиринт смятых как картонные коробки комнат замершей вверх тормашками многоэтажки. Немало количество дешевой мебели мебели являлось монолитной частью пола и сейчас все это висело на потолке. Порой чудилось, что мы прорываемся через массовую галлюцинацию, проскакивая через бьющие сквозь стены тугие водные струи, скользя на хрустящих под ногами раковинах моллюсков и с хлюпаньем давя огромных бурых слизняков.

И где-то у самого подвала — нынешней крыши — гребаный экз Выдра нас и догнал, выпустил очередь и убил последнего «чужака», не считая меня. Нас осталось четверо. И я использовал две последние гранаты, запихнув их в щель над дверью. Выдру убить я и не надеялся. Но задержать и сбить со следа этим трюком получилось, хотя мы едва не подохли после обрушившихся на нас со всех сторон водопадов. Здание расползалось как комок туалетной бумаги, а мы бежали сквозь него…

И снова нам пришлось уходить глубже из-за догнавшего юркого экза, одинаково хорошо чувствующего себя как под водой, так и на суше. И только благодаря узким лазейкам в покоящемся под Церрой железобетонном массиве, нам удавалось уходить, а ему приходилось идти в обход. Каждый раз я делал неожиданный ход, внезапный поворот, несколько раз возвращался назад по своим же следам, потом тащил всех под прямым и неожиданным для самого себя углом в сторону… и один хрен через какое-то время упрямый экз нас находил.

Видимо я совсем стал тупым, но осенило меня только к исходу второго часа догонялок и после того как Выдра едва не снесла мне полбашки прицельным выстрелом. В какой-то крохотной темной клетушке, пока Шейна тихо вскрывала уже тупым и погнутым лезвием тонкую стену, я включил фонарь, неспешно достал пистолет, щелкнул предохранителем и вжал глушитель в левую ушную раковину декламатора.

— Отдай, сученыш — ласково попросил я — Считаю до десяти. Раз… десять…

— А? Что?

— А-А-А-А-А-А-А-А!

Пистолет дернулся в руке. В стену плеснуло нереально красной в свете фонаря кровью и ошметками уха.

— Тебе следовало поторопиться — вздохнул я, прижимая упырка к стене и вжимая глушитель в его правое ухо.

— Что ты делаешь, Ба-ар? Прекрати! Прекрати! — экз с визгом сервоприводом повернулся ко мне, едва не прибив златовласку и… Клоун застыл на месте, а пистолет уже вжимался не в ухо, а в лоб высокородного дерьмоеда.

— Отдай, сученыш — повторил я, заглядывая в его побелевшие от дикого ужаса глаза — Считаю до пяти… раз…

— Вот! Вот! Вот!

Выдернув предмет из-за молнии многослойного защитного костюма, он чуть ли не швырнул его в меня.

— Вот!

— Вот — согласился я и ударом рукояти пистолета разбил ему губы и выбил пару зубов — С-сука! И я тупой…

— Ба-ар! — в рявке Шейны уже не было недавней экспрессии — Его нельзя трогать! Он…

— Ну да… генетический ствол наследия… отстрелить ему его что ли вместе с яйцами?

— Н-не… не надо! Нет!

— Я не понимаю — пискнула Сусана.

— А че тут понимать? — удивился я, показывая ей толстую металлическую пластину — Это маяк. Подающее сигнал мощное устройство. И сигнал с него уходит к тем, кто рыщет повсюду в поисках наших взопрелых жоп. С-сука! Как же я раньше не допер! Совсем плох стал после мозговой чистки и выковыривания электронных изюмин… дерьмо! — я с огромным трудом сдержал внезапно сильную и рвущую меня на части звериную ярость, рыча в лицо трясущегося упырка — Дерьмо! Я дебил определил вашу троицу как самую ценную и автоматом записал вас всех в жертвы похищения… даже не подумав, что кто-то из вас может быть заодно с похитителями…

— ЧТО?! — изумленного ужаса в усиленном динамиками голосе Шейны было столько, что она и оглушила и чуток отрезвила меня — Не может быть! Он один из молодых столпов рода Браво Бланко! Он…

— Он предавший вас дерьмоед! — процедил я, крутя в пальцах пластину — И вот доказательство. Пока мы в этой сраной каморке, окруженной стенами потолще, нас не найдут. Но как только высунем жопы наружу… нас мгновенно обнаружат и снова кинутся по следу. Та Выдра… машина быстрая, пилот тоже явно не новичок, но даже будь на его месте я сам и в своем родном экзе… даже у меня не получилось бы отыскивать юрких крыс раз за разом… Надо было раньше это понять. Но я устал… с-сука как же сильно я устал… Следовало догадаться еще когда нас отыскали на той парковке… а о чем кстати ты тогда нашептывал Сусане, ублюдок? А?

Трясущийся декламатор шипел кровавой слюной и молчал. За него ответила златовласка:

— Он хотел, чтобы мы убедили Шейну пристрелить тебя, а затем дождаться похитителей и сдаться им, убедив, что Шейну трогать нельзя и она должна стать частью будущей сделки по обмену. Я отказалась. Так нельзя! Но я не знал что он… что он… предал нас…

— Я не предал! — прохрипел высокородный — Я… я просто устал быть на третьестепенных ролях! Я хочу играть более важную роль! Хочу присутствовать на советах с самой Седьмицей! Но меня не замечают! И я… я согласился, когда мне предложили… клянусь — тебя, Сусана, пальцем бы никто не тронул! Нас бы обменяли самое позднее через неделю, и мы стали бы героями! И тебя бы тоже заметили! И… и ты могла быть стать моей женой… мы бы сплели наши ветви в истоме… у нас был бы сын!

Драчливый Клоун шевельнулся и… голова высокородного улюдка оказалась зажата в медленно сжимающейся ладони. Ухмыльнувшись, я отошел на шаг — чтобы мозгами не забрызгало, прислонился к противоположной стене и принялся наблюдать и добавлять Шейне решимости своими словами:

— Давай, уродина — жми! Сделай ему тыквенный тост с мозговым джемом… Но как же я не допер. Ведь первый неправильный сигнал — почему погоня продолжается так упорно даже после кучи смертей, после очевидного провала операции. Тут не те условия, слишком много риска… но они продолжают упорно нас искать. И вот до меня дошло — они боятся. Они так и не узнали почему операция сорвалась и предполагают худшее — этот упырок на чем-то прокололся, потом во всем признался и продолжает петь певчей птичкой. А раз они так испугались — значит, знает он очень немало и нельзя, чтобы он добрался до дома. Но при этом они пока не уверены и все же хотят взять их живьем, а не кусками… Шейна, сжимай уже пальцы… пусть брызнет мозжечковая птичка…

Зарычав, я ударил кулаком в стену:

— УБЕЙ ЕГО УЖЕ!

Встряхнув головой, вскинул глаза и увидел испуг в глазах вжавшейся в угл Сусаны.

— Выдохни — буркнул я, прилагая все силы, чтобы не броситься на все живое в этой каморке и не начать стрелять — Это стресс выходит… у меня либо кровавым поносом — либо через агрессию. Дерьмо… Шейна!

— Да?

— Либо уже убей — либо хватит ему прическу делать!

Шейна медленно разжала руку и экз выпрямился. Покрутив в пальцах пластину, я подкинул её на ладони и спросил:

— А эти трахнутые флеборры быстро плавают по мелководью?

— Более чем.

— Помнишь того подранка в соседней комнате? Ты задела картечью.

— Помню.

— Поймай ее живьем, всади ей в жопу эту пластину и швырни ее в ту шахту мусоропровода которой мы сюда поднялись и где тот поток, что нас едва не унес — приказал я — Поняла?

— Я быстро.

— Давай.

— Ба-ар…

— Уже вернулась? Или я в кому впадал?

— Не убивай его — попросила она — Его надо доставить в башню Браво Бланко живым.

— Нахера мне это?

— Тебя озолотят — за нее ответила Сусана — Ты поднимешься как истинный герой на лифте на верхние уровни башни Браво Бланко, где тебя встретит мой отец… и лучшие наши врачи. Хотя…

— Хотя?

— Тебя озолотят даже если эта гнида сдохнет прямо сейчас — Сусана мило улыбнулась, глядя на одноухого высокородного.

— Госпожа!

— Шейна! — прошипел я — Иди и пихай пластину в жопу с иглами! Или я ее тебе в жопу запихаю и сделаю отвлекающей приманкой! На следующий забег наперегонки с гребаной Выдрой меня просто не хватит!

— Я поняла… ох… — экз шатнулся, сработали гироскопы и он выпрямился — Я в порядке. Я в порядке…

— Да тебя никто не спрашивал, мать твою, в порядке ли ты! Бегом, гоблин! Бегом!

— Кто?!

— БЕГО-О-О-О-ОМ!…

Глава 12

У меня в глазах что-то взрывалось. Яркое. Радужное. Много. Сквозь эти частые вспышки перед зрачками и комариный писк в ушах, я пытался понять, где нахожусь, но вокруг было черное марево с мигающим на груди жалким светлячком вечной лампы. Руки и ноги остервенело работали, но зачем — этого я не знал…

Что я вообще делаю? Где я?

Комариный писк в ушах перерос в оглушительный вой, чернота вокруг осветилась фейерверком в глазах, вдруг посерела, посветлела и… я вынырнул, ощутил это лишь на инстинктах, пока тонущий в углекислоте мозг медленно крошился внутри черепа, сделал несколько жадных глотков воздуха и… осознал себя достаточно, чтобы придушенно заорать, подзывая идущую мимо длинную лодку.

Загорелые до черноты полуголые парни среагировали мгновенно и оказались рядом в считанные секунды. Крепкие руки работяг выдернули меня наверх и, сжимая что-то в кулаке, я рухнул на дно лодки. Глянул на ладонь, увидел обмотавшую её веревку, вспомнил и захрипел, тыча ей в склонившиеся надо мной лица. Те вроде поняли, сдернули веревку, начали быстро выбирать из воды в четыре руки, пока я с хрипами трясся на дне лодки под лучами палящего солнца.

Изумленные вопли… и в лодку одно за другим валятся три привязанных к веревке мертвых тела. С хрипом поднявшись, я с размаху бью ближайшее по щеке. Мотнувшаяся на шее голова ударилась о скамью, а я навалился на труп сверху, надавил на грудь… и меня оттолкнули в сторону. Сверкнули навахи, веревки за секунды были разрезаны, тела встряхнуты, вялые рты разжаты, животы вдавлены и… наружу хлынула вода.

Усевшись, я пытался понять, сколько мы пробыли без кислорода, но мозг буксовал. Похоже, этого я не узнаю никогда…

Но помню, как добравшись до очередного тупика, когда Шейна вылезла из сдохшего Клоуна и упала на пол, я понял, что это финал нашего путешествия. И дальше либо вверх — либо в смерть. Смотать с экза веревку, связать всех, проорать по два раза что им следует делать, когда внутрь хлынет вода, я сбросил с себя все оружие, отжал запоры на перекошенной двери, с сочащейся из косяка водой и… выбил ее, позволяя океану зайти в гости. Терять нам было уже нечего — уловка с маяком сбила их со следа ненадолго, что позволило нам оторваться, вот только все доступные маршруты схлопнулись до единственного возможного и все превратилось в забег почти по прямой…

Первой закашляла златовласка, скорчившись на дне лодки, хрипя, пуча глаза и блюя. Следующим «завелся» декламатор. А Шейна… она просто лежала, глядя мертвыми глазами на меня.

Дерьмо…

Поднявшись, я оттолкнул выпрямившегося лодочника, рухнул рядом с тупой девкой и, встряхнув её как половую тряпку, бросил на край борта животом, навалился сверху. И еще раз. Из открытого рта хлынула струя воды, потом еще одна. Мне кинулись помогать, уложив ее опять на дно и повторив все реанимационно-сексуальные мероприятия с самого начала: вытягивание языка, нажимное лапанье сисек, слюнявые лобзания и наконец-то послышался ее хриплый кашель.

Ощерившись, я поманил одного из радостно улюлюкающих парней и, хрипя сорванным голосом, спросил:

— Хочешь быть очень богатым?

— А?

— Ну принцессу ты уже засосал как бегемот крокодила жопой — считай жизнь удалась. А деньги еще нужны? Много денег.

— А?

— Твою так…

— Нам нужны деньги, сеньор! Очень нужны! — ответил за него самый старший — Не понимаю про какую принцессу и жопу бегемота ты толкуешь, но…

— Вон туда — сказал я, указав рукой в сторону высящейся над руинами нужной башни — Напрямую. Если по пути встретится скоростной катер или что-то еще — перебросите нас туда. Если нет — гоните до самой башни Браво Бланко. Так или иначе вы все станете очень богаты. Даю слово.

Оценивающе заглянув мне в глаза, он чуть помедлил, окинул взглядом скрюченные тела, еще до этого явно заметив дороговизну их шмотья и коротко кивнул:

— Сделаем быстро!

Вскоре мы уже мчали по каналу, а я… жадно высасывал из расколотого кокосового ореха влагу, не обращая внимания на умоляющие глаза грязнули, некогда бывшей златовлаской. Нечто полудохлое едва слышно прохрипело у нее из-за спины:

— Дай Сусане напиться, Б-ба-ар…

— Ты же вроде уже сдохла, Шейна? — булькнул я и продолжал глотать живительную влагу.

— Ба-ар…

— Пошла нахер… идите вы все нахер вместе с вашими занимательными играми…

— Ба-ар…

— И с вашими заработком… да я на ведрах с серой слизью больше заработаю…

— Прошу тебя…

Выбросив опустевший, я подхватил тесак, прорубил дыры еще в паре кокосов, отдав их хриплым грязным девкам — вечером принцессы, утром хрен пойми что — и оглянулся:

— А ведь еще не конец сучьих побегушек, верно?

* * *

Когда охреневшие лодочники по выкрикам еще более охреневших от нашего прибытия охранников у подножия башни Браво Бланко поняли кого именно они вытащили со дна канала и лобзали в десны всем составом, то просто схватили шесты и рванули прочь на бешеной скорости, позабыв про деньги. А мне их искать потом, чтобы расплатиться…

Выпитые кокосы меня лишь чуток освежили, но никак не взбодрили. Незадолго до последнего нырка я поймал осколок левым боком и нехило приложился башкой и меня начало накрывать. Все было каким-то рваным…

Чернота… и вот мы летим широким бетонным коридором — как меня задрали эти коридоры! — к распахнутым дверям лифта. Всех кроме меня несут на руках, а я еще как-то переставляю ноги сам…

Чернота… и грохот взрыва сзади заставляет вскинуть валяющуюся на груди голову. Вокруг меня лифтовая кабина, двери смыкаются, а в конце или вернее начале длинного коридора видны выбитые взрывом двери, стелется по стенам дым, а в проеме стоят два экза — один вроде как Выдра — а за ними небольшой горой вздымается что-то куда более крупное, внутрь уже врываются запакованные в черное бойцы. Ревут сирены, двери смыкаются и… опять чернота…

Вспышка… мы все еще в лифте, нас трясет будто кабину пинками передают друг другу великаны. Чернота…

Вспышка. Моя пропоротая засевшим в ране длинным осколком правая ладонь — а откуда осколок? — окровавленным пальцем выбивает на одной из старомодных кнопок в панели неровный ритм. Кто-то орет, меня отдирают от панели, в издырявленные стены врывается дым, на полу вповалку раненые. Темнота…

Вспышка… я бреду абсолютно незнакомым коридором хрен пойми куда. Тащу за собой по полу мной же вырубленного декламатора за волосы, а другой рукой Шейну за ногу. Та обняла Сусану, а златовласка что-то пищит и куда попало стреляет из покрытого кровью белого помпового дробовика. Иногда я бросаю со стуком башку высокородного, останавливаюсь и для чего-то хлопаю рукой по висящим повсюду на стенах гребаным то ли коврам, то ли гобеленам. И я знаю, что я делаю… или знает кто-то прежний… кто-то другой… темнота… на этот раз медленно сгущающаяся злая темнота, обещающая что я уже из нее больше никогда не выйду. Последнее что ощущаю и слышу — какой-то щелчок и податливость под пальцами…

Темнота-а-а…

Вспышка…

Я морщусь от бьющего в глаза яркого света, легко вскакиваю на ноги и, выдернув из пазов внутри открытого отсека стены еще две аптечки, поочередно леплю их на окровавленные тела Шейны и Сусаны. Мне хорошо. Мне очень хорошо. Ну еще бы гоблину было хреново после того, как он получил пяток уколу и двойную дозу боевого коктейля.

Глянув на открытую дверь и валяющийся на полу гобелен, я перегибаюсь через стойку из полированного дерева, на которой стоит пустая бутылка и валяется на фотографии пустая крупнокалиберная винтовочная гильза, нахожу там искомое, стряхиваю пыль с запечатанной бутылки, отбиваю горлышко, неспешно наливаю в стакан янтарного бурбона и выпиваю парой глотков. Как же охеренно… вот что значит быть дома — сразу находится бодрость, уют, вера в будущее и…

— Эй, урод! Вот я и догнал тебя! И вот тебе мой тесак в жопу!

…и спрятанный в стойке ленточный пулемет, заряженный бронебойными патронами…

Выпрямившись, я с улыбкой повернулся, вскидывая оружие и наводя его на выставивший выкидное лезвие экз.

— Ты приперся с ножом на перестрелку, упырок?

— Откуда это у тебя?! — заорала массивная фигура.

— Знаешь веселую историю? — оскалясь, спросил я — Начинается она так — заходят как-то в бар гоблина принцесса, уродина и тупой мудак с тесаком…

— Стой!

Я нажал спуск. Экз шатнулся в сторону, но он безнадежно опаздывал, а меня рвала на молекулы ускоряющая боевая химия. Очередь едва не сбила меня с ног, но я устоял, щедро поливая сталью его коленные сочленения.

— С-У-У-У-КА! — тяжко рухнув, Выдра поползла, а я шел следом и продолжал стрелять, пока не вскрыл ему заднюю броню.

Последний всхлип, короткая тряска механизированной туши… и он замер.

А я, покосившись на зажегшуюся на стене рядом с дверью красную электронную надпись «Открыто», шагнул внутрь и потопал к стойке, отдавая на ходу приказы. Одна за другой начали открываться стенные панели, показывая содержимое тайников. С тихом писком начала оживать активная система обороны, в потолке с щелчками сдвигались декоративные элементы, пропуская стволы.

— Система связи?

Мелодичный голос Ирмы Уотсон — проиграл ей право назначить свой голос управляющей баром системе в игре в покер где-то три сотни лет назад — дал сводку:

— Добро пожаловать домой, сэр. Система связи функционирует, но требует развертывания.

— Приступай. И приготовься к отсылке шифрованного сообщения на сетевой идентификатор — считай его вот здесь — кое-как стерев с правого предплечья кровь, я подставил его под потолочные сканеры.

— Считывание завершено. Как обозначить идентификатор? Коллеги? Друзья?

— Гоблины — фыркнул я и поморщился, когда аптечка вколола мне что-то еще.

— Принято. Готовлюсь к отправке сообщения. Будут ли еще пожелания, сэр?

Прислушавшись к звукам приближающейся стрельбы в коридоры, я вогнал в пулемет конец патронной ленты, захлопнул крышку, влил в себя еще чуток трехсотлетнего бурбона и отрицательно помотал залитой кровью башкой:

— Да не, у меня все норм. День удался. И проветри здесь…

— Я поняла вас, сэр. Заслонки открываются, показатели воздуха снаружи удивительно хороши. Буду ждать дальнейших указаний…

— Ага… — кивнув, я перешагнул стонущего декламатора и потопал к выходу.

— Ба-ар… кто ты такой? — пробормотала валяющаяся рядом с златовлаской Шейна — Кто ты сука такой?

— Я? Я проводник Ба-ар — ответил я и шагнул за порог — Ну который приятель плотогона Ахулана… Эй, суки! Я здесь! Тащите свои вонючие жопы сюда!

Снаружи — вне здания, где-то над водной площадью и всеми небоскребами захрипели древние громогласные динамики, взвыла и тут же заглохла сирена, после чего перевозбужденный мужской голос пронзительно завопил на всю Церру, сотрясая окна высоток:

— Экстренное сообщение! Экстренное сообщение всем бойцам Церры! Всем явиться на свои боевые посты! Альбаир! Боевой отряд во главе с самим Альбаиром прибывает в Церру на большом корабле! Идут с востока! Внимание! Приказ всем — быть готовым к худшему, но первыми огонь не открывать! Таков строжайший приказ Совета Правящих родов и таков мудрый совет самой Седьмицы! Альбаир послал гонцов передать его слова: он не враг Церры! Все что ему нужно — всего лишь один чужак, что может быть среди нас! Повторяю! Альбаир грядет в Церру! Сам Альбаир! Не стрелять!…

— Понаехали тут — пробормотал я, перестав слушать нервные завывания и сосредоточившись на медлительных целях в коридоре — Выпить спокойно не дают… Эй! Это тебе! — пулемет в моих руках снова ожил, с радостью стряхивая с себя многовековой сон.

Попавший под очередь боец в черном присоединился к оружейному ликованию, радостно танцуя и орошая гребаные гобелены кровью и выбитыми мозгами…

Content

Дем Михайлов
Инфер-10

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12