Ирина Владимировна Котова

Королевская кровь-13. Часть 1

Глава 1

Дорогие друзья, поздравляю нас всех со стартом 13 книги! Я счастлива вернуться в мир Туры и к ее героям. Выкладка будет раз в неделю по понедельникам, если вдруг я разгонюсь на почаще, будет чаще. Пока так.

И тем, кто не читает соцсети, сообщаю, что помимо основного цикла «Королевская кровь», я планирую 14й книгой сборник внецикловых повестей по миру Туры, а также полноценный роман (а то и дилогию) — историю Ренх-сата под предварительным названием «Побежденный» и вбоквел под условным названием «Десять лет спустя», где основными героями будут уже повзрослевшие Дмитро Поляна и Матвей Ситников.

Я очень хочу закончить всю КК13 к июню (обе части), но, если исходить из реальной скорости, скорее всего, к июню я закончу только первую часть, затем уйду с детьми на летний перерыв и затем уже буду писать вторую. Но кто знает, вдруг дети будут болеть меньше и у меня получится выдержать желаемый темп?

Будет ли КК13 последней, я пока не знаю, 95 % что да, но еще 5 % я оставляю на свое неумение понимать реальный объем текста. В любом случае кульминация уже пройдена и нам осталось раскрытие старых тайн и послевоенная жизнь.

Всех, кто не читал поэпизодно, предупреждаю, что чтение книги целиком и чтение по главам ощущаются очень по-разному, можно выгореть, поэтому оценивайте свои силы и если чувствуете, что не выдерживаете — ждите книгу целиком.

И также напоминаю, что я пишу в своем темпе, бывают перерывы по независящим от меня обстоятельствам, в том числе длительные. Если вас это не устраивает, прошу, дождитесь книгу целиком.

В добрый путь и спасибо вам за терпение и любовь к Королевской крови!

* * *

Майские дни после конца света 6 мая

Тура уходила из войны в май. Утихали гигантские волны, отступали в свои берега океаны, моря, реки и озера, набирали силу вечные ветра и мощные течения.

К богам возвращалась их сила: вновь был цельным годовой цикл и все первоэлементы стояли на своих местах — да и все на планете возвращалось на круги своя, к тому, каким оно было до войны, и к тому, каким оно было две тысячи лет назад, до изгнания Жреца.

Растекался в океане, сливаясь с его сутью, великий дух Ив-Таласиос, ускорялись тысячеглавые небесные потоки, отращивал в раскаленной толще Туры новое крыло огнедух Рарух, которого сам Красный называл звуками, похожими на рев пламени, а Рудлоги звали то Пламень, то Рудый, то Сма-гора — дух находил это забавным и охотно откликался на все имена, ибо сам был многолик и изменчив. Шли волны покоя по всей Туре от двух духов равновесия — Колодца и Вьюнка. Хрустальный терновник уходил под землю, к подземным водам, оставаясь кустарником в садах Владык, которому будут поклоняться с особым усердием. И только дух земли молчала, и остальные духи горевали по ней.

Утихало эхо войны и цвел на планете май.

Боги в ожидании двух братьев поднялись во владения Желтого ученого, расположившись в хрустальной беседке, с витых балок которой свисали серебряные зеркала. А в зеркалах этих видно было все, что происходило на Туре.

Хозяин-Ши сам разлил Серене и Иоанну жасминовой амброзии в чаши, поцеловал руки богини и уселся рядом с ней на скамью у круглого стола, на котором сами по себе как цветы распускались изысканные блюда.

Молча пила богиня, расслабленно подносил чашу к губам Красный, поглаживая все еще раскаленный от недавнего боя клинок, который сыпал искрами. Бог войны напился войной досыта и в кои-то века его суть не требовала движения, а только осознания.

Не все они сидели за столом, поглядывая то в зеркала, то на черную вторую луну, навсегда зависшую на Турой.

Видели они в зеркалах, как брат-Ворон отдавал долг человеческому магу, а затем общался с их с Иоанном общей дочерью. И Красный то хмурил брови, то кивал одобрительно.

— Удивительно, — прогремел он умиротворенно, — ведь совсем не осталось во мне к нему вражды. Насколько сути наши разные — боялся я, что вернется он и будем мы все равно стоять друг против друга. А нет ее. Выплавилась она вся, перегорела за столько лет. Понимаю сейчас, что и тосковал по нему, и привязан был. Никуда мы в нашем круге один без другого.

Ворон, только закончив разговор с дочерью, слыша, ощущая, что говорит брат, поднял голову к небесам — и улыбнулся, показывая, что и он чувствует то же самое. И богиня улыбнулась неистовому своему брату так по-матерински горделиво и нежно, что он совсем разомлел и откинул голову на хрустальный столб, наблюдая из-под белых ресниц за происходящим на планете.

Видели боги в зеркалах, как брат-медведь, Хозяин Лесов, спустился к горной гряде, вставшей на тридцать километров наискосок в Рудлоге между Центром и Югом. То был павший в бою стихийный дух Бермонта, медведица Статья. Стихийные духи не имели пола, но сам Михаил когда-то назвал ее медведицей, да так и повелось.

Бог земли невидимым склонился над останками духа, — гигантскими, в два-три километра высотой скалами, которые не скоро еще обветрятся и покроются растительностью. Долго принюхивался, с печалью гладя огромные камни, — а затем позвал гортанным, низким рычанием, вызвавшим в округе небольшое землетрясение, напугавшим людей. И в ответ из скалы раздалось тонкое и жалобное поревывание. Зашевелилась скала, раскалываясь, и обратилась в медвежонка, еще слепого и плачущего.

Михаил бережно поднял его — маленькую гору в младенческом призрачном пухе, — сунул за пазуху и шагнул в небесные сферы к братьям и сестре.

— Сам в своих владениях выкормлю, — сказал он, поглаживая ворочающегося медвежонка сквозь ткань рубахи. — Сам к алтарю привяжу, потом пусть дети мои кормят. А пока выращу на месте, где спала его мать, новый дом для него. Будет на Михайлов день у Бермонта новый стихийный дух.

Смотрели они, как спустился Ворон в обличье своего сына в горную пещеру на севере Блакории, где стоял алтарь — черная мраморная чаша с двумя зубьями-рогами по краям, похожими на клыки змеи. Как положил руки на эти зубья, и пробили они ему ладони, превратившись в лезвия, и потекла в чашу кровь.

Она текла — но не впитывалась, потому что давно рассеялся великий полоз, дух смерти, и некому было принять жертву крови. Боги следили за этим с любопытством, вспоминая, как когда-то давно они так же привязывали стихийных духов к своим землям, чтобы те помогали правителям держать их. Только кровь давали их дети, а силу — бог, уже воплощавшийся на Туре, и тем закреплялась привязка стихийного духа к человеческой крови.

— Дух от силы моей, даю тебе силу, — произнес Корвин, и кровь его в чаше полыхнула тьмой, и соткалось из тьмы яйцо в чаше в человеческий рост размером, черное, как тьма, с пробегающими по скорлупе зелеными искорками. Видели боги, как ворочается в яйце, впитывая стихию смерти, неоформленный еще мощный дух. Пройдет несколько месяцев — и вылупится он, и будет у Туры снова еще один защитник.

Черный жрец вернулся в сады Ши, с благодарностью принял из рук хозяина амброзию, выпил ее одним махом, прикрыв глаза от удовольствия.

— Как я скучал по запаху и вкусу Туры, братья мои и сестра, — сказал он тихо. — Здесь я сыт без еды воздухом одним, а там мог есть сколько угодно и не чувствовать сытости.

— Тура тоже скучала по тебе, — проговорил Ши. И Красный расслабленно кивнул в знак согласия.

— Не дал ты своей дочери надежды, — заметила Серена, — неужели и правда не отделить тебе суть сына своего от своей сути?

— Тебе ли не знать, сестра, что там, где есть любовь, всегда есть надежда, — проговорил Ворон, и богиня кивнула с нежностью. — Но сейчас не ощущаю я его — как понять, что отделять, если везде во мне — я? Даже то, что в его жилах течет кровь и Белого брата, не помогает мне — сами знаете, мы с Инлием всегда идем рука об руку, всегда сплетены и переходим друг в друга, всегда в нем есть нити моей стихии, а во мне — его. Я стану сильнее в свой сезон и попробую тогда, но если он к тому времени не осознает себя — не выйдет. Тогда, когда брат-Ветер вернется, попробуем снова. Вдвоем. Он меня знает едва ли не лучше меня самого. Но и вместе у нас может не выйти.

После слов о Инлии все снова посмотрели в зеркала, которые всегда показывали то, что хочет увидеть смотрящий или то, что ему нужно увидеть.

На севере Тидусса, в маленькой обители Триединого плакала мать, у которой уже было семеро детей. Восьмой она родила крошечную девочку со скрюченными ножками и ручками и непропорционально большой головой. Такие дети растут плохо и взрослыми остаются невысокими, и живут куда меньше, чем обычные люди.

Мать вытирала катившиеся по смуглым щекам слезы и отказывалась брать на руки девочку со странными, нетипичными для этой местности голубыми глазами. И отец, стоявший тут же, говорил резкое, тяжелое — жена рыдала все сильнее то ли от вины, то ли от облегчения. Он говорил, что надо оставить ребенка в обители, что пусть растет в приюте, ведь больной ребенок — горе в семье.

И акушерка растерянно отступила, прижимая к себе ребенка и ощущая, как от маленького тельца его идет прохлада, будто излечивающая больную спину.

Боги смотрели внимательно и печально. Сколько жизней они, родившиеся в слабых и больных телах, прожили без родных, в приютах. И никто из них не обвинял матерей — иногда забота о таком ребенке действительно оказывалась непосильной задачей для семьи. Однако память о материнских руках, о заботе и тепле обычных смертных женщин, смягчала Великие стихии с начала их воплощений в человеческих телах. И каждую из своих невольных матерей они помнили — и добрых, и злых. С добрыми они учились добру, со злыми — тому, как чувствовали себя люди, когда они-боги были немилосердны к ним.

Заплакал ребенок — неслышно, словно все силы уходили у девочки на это похныкивание. И женщина, закрывающая лицо руками, начала мотать головой — а затем подняла голову и протянула руки. Приложила дочь к груди, знающе направила сосок — и малышка присосалась с жадностью, стала сосать как любой голодный ребенок, прикрыв глазки.

Тихонько шептала молитвы акушерка. Светлело лицо у матери — она уже не видела уродства, видела лишь дитя, которому нужна забота и ее молоко. Задумчив становился отец — а затем, когда женщина подняла на него заплаканные глаза, и его лицо смягчилось.

Что же, Инлий Белый эту короткую жизнь проведет в большой, работящей семье, и будет у него и пища, и кров, и забота. И родители его — не плохие люди. Нищие только и необразованные. Но кто не бывал жестоким в пору сомнений, кто в мыслях не допускал страшное, такое, что и вспомнить о себе потом горько?

В зеркалах отражалась вся Тура — и продолжали боги пить амброзию, отдыхая и наблюдая за своей планетой.

С возвращением Корвина затих истерзанный двумя битвами континент Туна, из красного, пылающего, становясь черным. Медленно испарялись озера соленой воды, оставшиеся от призванного Сереной океана, рисуя на черном белые солевые разводы. И только посреди материка блестело лазурью озеро слез богини, оставшееся после старой битвы Иоанна и Корвина. Оно будет вечным окном памяти для богов.

Висела над богами и людьми черная луна, тоже напоминая о том, о чем не надо никогда забывать.

Разломы, прошедшие по всей Туре и затянувшиеся после сошествия анхель, выглядели сейчас черными шрамами — пройдет время, и они зарастут травой и лесами, и даже следа не останется.

И люди по всей планете, пережив ликование, как муравьи принялись разбирать завалы, восстанавливать все, что разрушено, помогать друг другу, варить еду. Женщины рожали детей, кормили детей, обнимали детей.

— Как хорошо, что жизнь продолжается, — прошумела Серена с умиротворением и печалью. — Я потеряла свою любимую дочь, но она ушла в море на крыльях славы такой, какой не было еще в доме Таласиос Эфимония. Как и твой сын, Ши. Хорошо, что у нас с тобой есть ростки, которые не дадут пасть древу. Будет кому возделывать наши земли дальше.

— Мне жаль, что моим детям пришлось убивать ваших, — проговорил Корвин. Сейчас он выглядел как рыжеволосый и рыжебородый мужчина, но сквозь это лицо просвечивала его суть. — Мне жаль, что моим детям пришлось брать на себя этот грех. Простите ли вы их за это?

— Мы все знаем, что они исполняли предначертанное, — печально сказала богиня и остальные кивнули. — Не они виноваты, а мы, что допустили то, что другого выхода нет. Не за что их прощать. Однако почти все они мертвы из-за проклятья моей дочери, и следующая жизнь их будет тяжела.

— Теперь, когда мы все здесь, Тура станет устойчивей. Однако надо, чтобы скорее опустевшие троны были заняты, — заметил Хозяин Лесов, который все поглаживал медвежонка за пазухой, почесывал ему, дремлющему, холку.

— Моя дочь еще слишком мала для инициации, — покачала головой Серена, — до первой крови еще шесть лет. Но Туна теперь мирна и остальные материки защищены от цунами, так что планета это переживет. Тем более, что старший тигр готов короноваться хоть завтра.

Желтый изящно склонил голову, подтверждая сказанное.

— Мой сын вступит в силу и наденет корону в ближайшие дни. Но для равновесия надо бы, чтобы и белый трон оказался занят, — заметил он. — Жаль, что Инлий не увидит коронации его сына. А она обещает быть интересной. И как бы не потребовала личного его присутствия. Придется кому-то из нас встать вместо брата гарантом коронации.

— Я прослежу, — пообещал Черный. — Белый брат приглядывал за моими землями все это время, разве я не сделаю для него такую малость?

И они все посмотрели в зеркало, показывающее корону Инландеров из белого золота, тихо ждущую в часовне своего часа.

— А ты, брат, — проговорил Красный, глядя на Жреца, — сам коронуешься в Блакории? Пока ты одновременно и смертный, и бог?

Все задумчиво глянули туда, где высился старый дворец Гёттенхольдов.

— Белый брат так берег мои земли, — повторил Ворон, — а я, признаюсь, уже не ощущаю их своими. Мой полоз погиб, моя сила над Блакорией рассеялась. Я знаю там каждый холм и каждую речку, но они уже не мои. Да и будет кому взять две белых короны, правда, братья и сестра? — он усмехнулся. — Кто я, чтобы игнорировать знаки судьбы?

И они все посмотрели на юг Инляндии, туда, где находилось герцогство Дармоншир.

— А что будешь делать ты? — с любопытством полыхнул глазами Красный.

— Отдайте мне Туну, — не стал темнить Черный. — Я ее погубил, мне ее и восстанавливать.

Красный задумался. И нехотя кивнул. Кивнули и остальные.

— Пусть земли у тебя будет больше, — проворчал Воин, — но моя дочь обещала властителю Эмиратов попросить меня о покровительстве. Так что и я не останусь в накладе. Пойду в пустыню выращивать воинов.

— Я заберу вторую половину Манезии, — сказала Вода. — Моя дочь тоже обещала помощь. Возьму северную, ту, где сухо и где пустыни, попрошу близкие к царскому роду дома отправить туда своих дочерей с родовыми амулетами. Пока будут амулеты в храмах, пока будут там вестись службы, будет и дождь.

И все с этим согласились. И продолжили разговор.

— Туна безжизненна и пуста. Кем же ты будешь править там, Корвин? — прорычал Зеленый, который пригрелся о медвежонка и почти задремал. Но все, как оказалось, слышал. — Тебе там даже жить негде. Я могу перетащить к тебе туда дворец Гёттенхольдов, — предложил он, — чтобы ты хоть не на голой земле спал.

— Дворец я сам перетащу, у меня уже столько накопилось долга перед Триединым, что пару жизней в перерождении на этом фоне — мелочь. У меня к тебе будет другая просьба, — благодарно улыбнулся Жрец. — Как и ко всем вам, братья мои и сестра. Вы вольны будете отказаться, потому что за них кому-то из вас придется платить воплощением в человеческом теле, как нашему брату. — Зеркала снова показали крошечную девочку на руках у смуглой матери. — Меня не пугает пустота Туны — я люблю поднимать к жизни безжизненное. Почвы там вулканические, плодородные, остынут за несколько недель. Я пошлю воронов рассыпать семена разных растений, и уже через несколько лет там встанут первые подлески, а на югах — бамбуковые леса. Туда, ко мне, уйдут те темные, которые хотят своей земли. Я постараюсь забрать туда своих людей из Лортаха, которые были под моим покровительством. Но этого, конечно, мало. Поэтому, — он повернулся к Желтому, — первая просьба к тебе, брат.

Ши взглянул на него переливающимися янтарем глазами.

— Отдашь ли ты мне Тидусс? — продолжил Ворон. — Там похоронено мое тело, там народ, который так или иначе поклонялся мне все это время. Тидуссцы быстро плодятся, они веселы и трудолюбивы. Заодно и Инлий будет под моим присмотром.

— Вынесут ли они твою строгость, брат? — с сомнением покачал головой Ученый. — Даже для меня они были сложны, а ты строже меня.

— Если я что и понял за эти тысячи лет, — усмехнулся Черный, — это то, что никого нельзя ломать под себя. Нужно учитывать особенности народа и подстраиваться под них.

— Брат смягчился, — поддержал Жреца Красный вполне добродушно.

— Да и ты тоже, — улыбнулся Ворон.

— Кажется, я понял, какой будет твоя просьба ко мне, — прорычал Михаил задумчиво. — Да, в свой сезон я смогу это сделать, Корвин. Но это будет стоить мне множества перерождений. Однако, если Ши согласен, я сделаю это подарком для тебя и для всей планеты — дабы избежать вражды в будущем, когда люди начнут делить материк, лучше сразу отдать тебе.

— Я согласен, — ответил Ученый. — И я помогу тебе, Михаил, негоже оставлять планету так надолго, а на двоих срок не таким большим будет. Но сначала, — он наставительно поднял тигриную лапу, — надо сообщить людям. Иначе испугаются, а кому это надо? И еще, — он превратил лапу в руку и взял чашу, пригубил амброзию. — Ты, брат- Ворон, и ты, сестра-Чайка, не про́сите меня ни о чем сейчас. Но я слышу вас и скажу сам то, что хотите сказать вы.

Красный ревниво сверкнул глазами, но ничего не произнес и тоже поднял чашу. А Ши продолжал:

— Если это по твоей воле, Серена, то я дам вам с Корвином три дня, чтобы он полностью вошел в силу. А затем возвращайся ко мне.

Богиня улыбнулась, мягко погладила Ши по плечу, поцеловала его в губы.

— Спасибо, — шепнула она, — ты всегда меня чувствовал лучше всех.

Она поднялась, повела плечом под все мрачнеющим и напряженным взглядом Ворона и пропала.

— Иди, иди, — хлопнул Жреца по плечу Красный. — Не сказать, что я не ревную, но ты и так высох за эти две тысячи лет, а если будешь ждать еще полгода, окончательно иссохнешь. А в свой сезон я ее тебе не отдам! — и он опрокинул чашу с амброзией, глядя, как исчезает Корвин. И вдруг затих, прислушался. Зеркало, висящее перед ним, показало светловолосую королеву, заходящую в маленькую часовню Рудлогов. — И мне пора, — проговорил он с гордостью и нежностью. Поднял с колен пламенный клинок, разбрасывающий искры, сунул его в ножны, украшенные цветками шиповника. — Желтый, не уходи, я еще вернусь, славная у тебя амброзия сегодня!

Ши и Михаил остались одни. Амброзия пахла одуряюще, и в воздухе было мирно и по-летнему ароматно.

— Ты очень великодушен, — заметил Хозяин Лесов ворчливо. — Хотя она все равно уговорила бы тебя отпустить ее к нему.

— Нам всем это на пользу, — усмехнулся Ши, глядя на закружившие в воздухе снежинки. — Сильнее один — сильнее мы все. Слабее один — слабее мы все. Жаль, что чтобы понять это, нам понадобилось две божественные войны с перерывом в две тысячи лет.

На Туре похолодало. С полюсов к экватору шествовал мягкий снегопад. Такого не бывало уже две тысячи лет — с того самого момента, когда Черный украл богиню с брачного ложа во дворце Воина. Тогда тоже снег на три дня укрыл планету, а затем она содрогалась и стонала от боя богов.

Сейчас по миру было тихо. Люди, оставшиеся без крова, спасаясь от внезапного холода, находили приют в храмах и у соседей, и не было тех, кто остался бы на улице в эти дни.

Марина

Я проснулась оттого, что из открытого окна потянуло прохладой. С неохотой выбралась из-под горячей руки Люка, чувствуя себя неповоротливой и сонной, прошла к окну по мягкому ковру, распахнула занавески. И замерла, глядя, как медленно и торжественно падает снаружи снег. Светила почти полная голубоватая луна, из редких-тонких облаков опускались на майскую Туру крупные хлопья, накрывая парк призрачным одеялом.

«Словно кто-то перевернул страницу истории, дав нам всем начать с белого листа», — подумалось мне.

Я закрыла створки и осталась там, полюбоваться. Вокруг было тихо, так тихо, что тишина эта завораживала. Остались позади тревожное ожидание того, что вот-вот заговорят артиллерией форты, или раздастся сирена и нужно будет бежать прятаться, или зашумят автомобили с ранеными и придется принимать их. Не верилось, что все, что действительно все, мы это пережили.

Мы и не осознаем, как прекрасна мирная тишина, пока к нам не стучится война.

Я грела рукой живот и смотрела на снег. На глазах почему-то выступили слезы.

— Я думал, ты снова решила полетать, — раздался позади хрипловатый голос Люка. Он подошел ко мне, обнял — и я с удовольствием прижалась к нему спиной.

Никогда мне не было так мирно — и внутри, и снаружи. Словно все мои энергии пришли в равновесие.

— Я с тобой уже на ночь налеталась, — сонно пробормотала я, поворачивая голову, чтобы потереться о его подбородок щекой, и он усмехнулся, скользнул мне по виску губами. — Не верится, что все закончилось только вчера, правда? Ощущение, что уже сто лет прошло.

— Как будто все это было сном, — согласился Люк едва слышно. Он тоже был необычайно умиротворен — я привыкла к его сокрушающей силе, энергии, оттягу, с которым он делал все, а сейчас я падала в него как в теплое одеяло, он словно кружил меня в согревающем вихре.

— Откуда снег, как думаешь? Это из-за возвращения Жреца?

— Скорее всего, — ответил он так же тихо. — Надеюсь, ненадолго. Мы еще можем успеть высеять и собрать урожай, да и много людей осталось без крова после божественных боев и разломов, им в холод придется тяжело, а у нас пока нет возможности им помочь. Нужно додавливать оставшихся иномирян.

Я улыбнулась.

— Ты уже говоришь как король, Люк.

— Я все же очень надеюсь избежать этой участи, детка, — он продолжал задумчиво водить губами по моей макушке, затылку, грея дыханием, и я расслаблялась еще больше.

— Кстати! — вспомнила я. — Мы же не забрали державу Инлия Инландера с башни! Собирались же!

— Собирались, — со смешком подтвердил он.

Я тоже хмыкнула, вновь расслабляясь. Мы целый день после его возвращения не отлипали друг от друга — замок возвращался в привычную жизнь, мы успели и переодеться, и чинно, почти без тисканья, принять совместный душ: я рассказывала Люку все, что произошло со мной и с Вейном после того, как я вызволила его из пещеры, а он — что произошло с ним. Лишь иногда я уступала его родным — Рите, Берни, леди Лотте, мы навещали бывших раненых и Леймина, мы заходили к доктору Кастеру, чтобы посмотреть, как там дети, но наша жажда быть рядом была так велика, что через какое-то время я снова вцеплялась в него или он притягивал меня к себе, и мы шли дальше по делам кого-то из нас. А вечером, после семейного теплого ужина, где присутствовал и герцог Таммингтон, мы вышли из столовой на третьем этаже и направились в башню, честно собираясь забрать державу первопредка и дальше лечь спать. Потому что ни я, ни Люк, нормально не спали уже долгое время.

Меня кольнуло возбуждением, и я прикрыла глаза, вспоминая, как уже пройдя четвертый этаж с нашими покоями и поднимаясь на мансарду, откуда и выходили лестницы на башни, муж подал мне руку — мне уже тяжеловато было подниматься. Поцеловал ее, пока я переводила дыхание между пролетами, спросил:

— Может, я сам за ней схожу?

А я покачала головой — мне хотелось видеть его глаза, когда он ее увидит. Погладила по щеке — и нечаянно провела большим пальцем по губам.

Люк ли перехватил его, я ли скользнула им в рот мужа — и дальше он уже целовал меня, и лихорадочно и горячо шептал мне «Детка, как же я соскучился».

Мне кажется, он донес меня до наших семейных покоев на руках — я и боялась, что мы вдвоем свалимся с лестницы, и хихикала, и упоенно целовала его в шею, и была в какой-то безумной эйфории, словно паря над землей.

Люк был очень жаден и очень осторожен — и все прошедшие сутки, недели, месяцы с начала войны вылились в такой затяжной, полусонно-яркий праздник жизни и любви, что я обнаружила себя через пару или тройку часов расслабленно-вымотанной в ванной, почти спящей на Люке — и его, криво улыбающегося от удовольствия, с тяжело ходящим туда-сюда кадыком и совершенно черными от экстаза глазами.

Дети на удивление вели себя тихо. Видимо, прародитель-Инлий строго следит за тем, чтобы в деле размножения его потомкам никто не мешал.

Затем мы рухнули спать — и понятно, что ни за какой державой мы не пошли.

Я прислушалась к себе и поняла, что не сильно-то хочу обратно в постель.

— Может, сейчас сходим? — предложила я, оглядываясь на мужа. Предложила наобум и вдруг загорелась идеей.

Он подумал несколько секунд. Глаза его пульсировали в темноте слабым белым светом.

— Я бы предложил отложить до утра, но доктор Кастер сказал, что желания беременной женщины — закон. Только я не хочу, чтобы ты снова лезла на лестницу.

— Другого-то варианта нет, — проворчала я. — Или есть? — я подозрительно развернулась к нему.

Он рассмеялся, блеснув в темноте зубами. Распахнул окно.

— Ты серьезно?

— Зато это быстро, детка.

— Там холодно! И мне лень оборачиваться.

— Надень теплую пижаму. И тапочки. А я тебя отнесу.

— И ты считаешь это безопаснее чем лестница? — скептически высказалась я, натягивая-таки кардиган и теплые толстые носки. Но внутри уже разгорался огонек адреналинового нетерпения.

— Не бойся, — хрипло шепнул он, привлекая меня к себе, — я тебя никогда не отпущу, Маришка.

Он коснулся губами моих губ и, обратившись клубами ветра, вынес меня за окно в снегопад, поцеловавший уколами холода мое лицо и руки, — а затем выше, к башне, и опустил прямо на площадку с орудиями за стенами башни. И там уже снова соткался в Люка.

Я улыбалась как ненормальная, глядя на него. Здесь было действительно холодно, гулял ветерок — Люк погладил его, и я почти увидела серебристую длинную змейку, поднырнувшую под его ладонь.

Из горящего масляного фонаря радостно вынырнул огнедух, обвил меня лентой пламени, согревая, и я пощекотала его, смеясь. Я как-то чувствовала, что он скучает по полетам под моим крылом.

— Где держава? — поинтересовался Люк, оглядываясь. Я махнула рукой вверх, на выемку под крышей башни, но Люк уже сам видел серебристое свечение, которое оттуда исходило. Он не стал вставать на ящик с оружием — поднялся в воздух под крышу так спокойно, будто сто раз это делал, и забрал раскрытый щитом артефакт. Я видела, как змеещит в его руке зашевелился, сплетаясь обратно в серебристый шар. Люк, спустившись, зашипел ругательство — одна из змей, вынырнув из державы, вцепилась зубами в его запястье, глотнула кровь. Артефакт полыхнул серебром, остальные гады вновь зашевелились и окутали руку моего мужа от запястья до локтя чем-то вроде нарукавника. А затем вновь соткались в шар.

Люк смотрел на это с изумлением, замешанным на недоверии. Поднял глаза на меня.

— Надеюсь, Тамми придется им больше по вкусу, — с нервным смешком проговорила я. — Может, пожертвовать ему еще пару литров моей крови для надежности? Хотя у нас же есть еще трон Блакори, поэтому, похоже, вам с ним отвертеться не получится.

Люк молчал, словно его обычное остроумие его покинуло.

— Я рассчитываю, что, раз Жрец вернулся, то у Блакории восстановится трон темной крови, — наконец ответил он. И пообещал: — Я не пойду на коронацию, Марина.

Змеи в его руке недовольно зашевелились, и ветер вокруг взвыл как-то очень уж угрожающе.

— Думаешь, сработает? — вздохнула я, с намеком прислушавшись к вою стихии. — Да, я не хочу быть королевой, Люк. Я ведь все это время бежала от рамок и правил. Но при этом я понимаю, что от судьбы не уйдешь. Я же не слепая и не хочу закрывать глаза на очевидное. Я люблю тебя, — я обхватила его лицо руками и прошептала в губы, — я пойду с тобой куда угодно… но как же не хочется, Люк…

— Я знаю, Марина, — ответил он, прикрывая глаза и потираясь губами о мою щеку. — Ради тебя я очень постараюсь этого не допустить. Не зря же я взрастил Тамми. Он куда лучше, чище и ответственней меня.

Я прижалась лбом к его лбу. Держава в его руке холодила мою спину, но это был приятный холод.

— Хватит ругать моего мужа, — прошептала я строго. — Он самый лучший, понял?

— Даже не знаю, какой ты мне нравишься больше, — ответил он со смешком, — когда кусаешь меня или когда так нежна, как сейчас.

— Тебе все во мне нравится, — проворчала я.

— Я все в тебе люблю, — согласился мой послушный муж. — А теперь давай вниз и спать? Завтра Леймин, конечно, увидит все это на камерах и выскажет нам, но мы с тобой уже привычные, да?

Он заснул почти сразу — счастливое свойство мужчин отключаться мгновенно — а я лежала на его плече, смотрела на его лицо, целовала едва заметно, чтобы не разбудить, а мысли мои текли лениво, размеренно, как снег за окном.

Уже к вечеру вчерашнего дня, не успело еще успокоиться море и встать в свои берега, заработали телепорты. Но, кажется, это первый раз, когда мы с сестрами не побежали друг к другу, как только появилась такая возможность, потому что у всех оставались свои задачи. У Василины продолжалась зачистка столицы и ей было не до меня, Алину до завтра оставили в бункере — пока не восстановился Зигфрид, который мог бы ее перенести во дворец. Ани отдыхала после пережитого, Поля замещала Демьяна, который находился в виталистическом сне после ранения и истощения. К Каро мы могли ходить в любое время без согласования с Ши, но у нее уже была ночь.

Да и не могла я оставить Люка, который вернулся ко мне.

Мне было так спокойно еще и потому, что я откуда-то была преисполнена знанием, что ничего плохого уже не произойдет. А что произойдет, мы переживем.

Расслабленная этой уверенностью, ощущением безопасности и счастья, я начала засыпать. Сквозь дрему мне думалось о том, что война еще не успела закончиться, еще впереди — полное очищение Инляндии от иномирян и помощь людям, потерявшим все, а мое внимание уже перестроилось на будущее, словно организм поверил, что этому будущему быть. Мне предстояло носить детей еще месяца три — предварительный день родов стоял на начало октября, но двойням свойственно появляться на свет на месяцок раньше, так что они могли и конец августа застать. Я грезила, вспоминая маму с младшими на руках, и на сердце становилось тоскливо и тепло одновременно, я представляла Люка с детьми, и он отчего-то казался мне растерянно-изумленным. Думала о том, что мечта учиться на врача-хирурга отдаляется на время взросления детей. Я засыпала и уже на грани сна и яви ощутила, как живот под тонкой ночной рубашкой холодит ветерок.

На миг удалось разлепить глаза — чтобы увидеть, как две мои недавние знакомые, тетушки-змеи, с умилением перетекают через спину Люка, укладывают большие призрачные головы на мой живот, и шипят что-то едва слышное, убаюкивающее. Дети внутри зашевелились, но лениво, тоже сонно, и я положила руку туда, куда упиралась чья-то пятка.

— Т-ш-ш-шшшш, — зашипели змеицы, и я снова сомкнула веки, успев на уходе в сон ощутить, как идут по телу мятные прохладные волны и от браслета, и от двух змей, прижавшихся ко мне как коты, напитывая меня искрящейся, как пузырьки шампанского, энергией.

Глава 2

Над Пьентаном тоже кружил снег. В столице Йеллоувиня уже рассветало, и коротко остриженная Каролина Рудлог, одетая в теплую пижаму и огромную красную кофту, унты и красную же шапку с ушками, вынесла на лужайку перед увитым цветами павильоном мольберт и краски. Она рисовала сомкнутые чуть фиолетовые лотосы на тронутой снежинками черной воде пруда с водопадиком и мельничным колесом, рисовала поседевшую зеленую траву вокруг, пожелтевшие в знак траура по Хань Ши огромные деревья, что своими ветвями защищали дворец от боя богов и праздничное голубое небо с тонкой паутиной облаков, из которых и сыпал снег.

Она понимала, что больше никогда в жизни такого не увидит. В эти дни много чего происходило того, что никто больше не увидит. И она торопилась, пока память о видениях была свежа — сейчас рисовала гармонию цветов в садах Ши, а до этого, вечером и ночью делала зарисовки на серию полотен про битву богов, рисовала Четери, рисовала Вея таким, каким она его не видела никогда, и сама не заметила, как ее сморил сон.

Сейчас ей было очень легко и радостно оттого, что она ощущала в мире — он словно излечивался от тяжелой болезни, креп, улыбался солнцу прямо как она сама. И лишь немного грусти укрывало ее сердце как белый снег траву — потому что она хотела быть сейчас в Рудлоге, дождаться Алину, встретиться со всеми сестрами, послушать их, пообнимать, — но не было возможности это сделать.

Из окна глядел на дочку Святослав Федорович — и понимал, насколько ярким диссонирующим пятном выглядит она на фоне окружающего торжественного покоя, изящной архитектуры дворцовых павильонов, стройной красоты парка. Шесть лет предстояло ей провести здесь — и как ни мудры Ши, а тысячелетняя традиция дворца будет прогибать и обтесывать ее под себя. И хватит ли ей сил, чтобы выстоять? Увидят ли, что на фоне ее инаковости традиция кажется еще величественней и драгоценнее?

Он тоже хотел побывать в Рудлоге, обнять детей, Алину. Но девочки там будут впятером, они будут друг у друга. А здесь, у Каролины, есть только он сам — и поэтому он останется с ней.

* * *

Над Бермонтом снегопад разразился нешуточный, и королева Полина, так уставшая за тревожный день, легла спать куда раньше шести утра, когда она оборачивалась медведицей. Сон не шел — сказались волнения последних дней и переживания за Демьяна, и она крутилась в том мерзком состоянии, когда одновременно хочешь спать и не можешь уснуть.

А может, играла свою роль почти полная луна — день-два оставались до полнолуния. За событиями последних дней Поля и не обратила внимание на обострившиеся нюх и чувствительность, а теперь вот они проявляли себя во всей красе. Она, вертясь, не сопротивлялась мыслям, которые текли и текли, и вспоминала прошедший день.

Страну битва богов почти не задела, но разрушений из-за потрескавшейся и вновь сросшейся земли было достаточно. Нужно было срочно организовывать помощь бермонтцам. Организовали бы и без нее — Демьян хорошо подбирал кадры, но она должна была учиться и потому присутствовала на совещаниях, слушала доклады о положении дел в столице и линдах, дабы понимать, что происходит и как с этим справиться.

Чтобы поднять дух народа, пришлось записывать обращение, которое транслировали по громкоговорителям с военных машин на улицах, а в линды послали письменно через телепорт-почту. Полина превзошла себя в красноречии, поблагодарив бермонтцев за силу духа и рассказав о том, что король проявил чудеса мужества, помогая вернуться в мир Черному жрецу, сейчас восстанавливается после ранения, но завтра уже вернется в Бермонт.

Большая часть армии оставалась в Блакории и Дармоншире, и потому к размещению потерявших кров людей, восстановлению коммуникаций, регулировке движения, тушению кое-где вспыхнувших пожаров привлекали женщин, которые по указу Полины несколько недель назад стали поступать на службу.

Чтобы не чувствовать себя совсем бесполезной и занять руки, к вечеру она взяла свой женский гвардейский отряд и отправилась в ближайшую школу, где организовали пункт временного размещения — там нужны были руки для выдачи пайков, белья и предметов тем, кто остался без крова. К ней присоединилась вся женская часть двора во главе с леди Редьялой, пока мужчины-гвардейцы ушли на помощь в расчистке завалов там, где нужно было освободить дороги.

В школе, среди деловитых, занятых общим делом женщин, в неверном свете работающих от гудящих генераторов ламп, говоря слова утешения и поддержки людям, пришедшим сюда, улыбаясь детям, обнимая стариков, Полина вдруг поняла, что то, что она когда-то сказала Ольрену Ровенту, просящему ее о милости, действительно правда. Потому что она любила не только короля Бермонта, она полюбила людей Бермонта, она поняла их со всей их суровостью и где-то дикостью, и приняла всем сердцем. И они полюбили ее в ответ.

Полина смотрела то на шапку снега снаружи на подоконнике, то на резной комод с другой стороны, то на балдахин сверху — и, не выдержав, накинула домашнее платье и пошла вниз, во двор, жестом показав фрейлине, дежурившей в гостиной их с Демьяном покоев, что ее не надо сопровождать.

Гвардейцы, когда она проходила мимо, отдавали честь, каменные медведи, вросшие в стены замка, вспыхивали зелеными глазами, и она ласково гладила то одного, то другого по носу, слыша утробное ворчание из толщи стен. По полам замка в полумраке притушенных светильников шли зеленоватые волны — она видела их едва-едва, как размытое северное сияние.

В теплом дворе она побродила меж сосен, посмотрела на пруд, в котором отражался снег, текущий по погодному куполу, на почти полную луну, просвечивающую сквозь снегопад. Было очень тихо, и она зевнула раз, другой — и, решившись, представила себя медведицей.

«Как вы оборачиваетесь?» — спрашивала она у Демьяна.

«Это происходит спонтанно еще когда мы маленькие, — ответил тогда муж, — а потом ты просто представляешь себя медведем. Не визуально, а вспоминаешь свои ощущения в медвежьем теле, будто мгновенно погружаешься в то состояние сознания, и тело сразу реагирует оборотом».

Никогда до этого она не обращалась по своей воле и не думала, что после месяцев вынужденных оборотов и вынужденного сна в медвежьем облике решится это сделать. Но вот надо же — привыкла, и теперь при засыпании в человеческом теле как будто чего-то не хватает.

Тело откликнулось так быстро, будто ждало этого, и она опустилась на траву уже медведицей. Мысли в голове ворочались тяжело и сонно, но она все же, укладывая голову на лапы, пожелала изо всех сил, чтобы она завтра проснулась, а Демьян уже был рядом.

* * *

Снег к середине ночи пришел и в Пески. Он падал на теплую землю и тут же таял, превращаясь в ручейки, и только на крышах домов и на мраморных террасах дворцов затаивался пушистыми пятнами.

В Тафию весь вечер и ночь возвращались те, кто только утром бежал из нее. От человека к человеку передавались слова о том, что война закончена, что наши боги победили, что всех крылатых инсектоидов в окрестностях уже выловили драконы, а остатки наземных иномирянских отрядов добивают сейчас в лесах вокруг города.

Река Неру, растекшаяся в трещины, при их зарастании вышла из берегов, подступив прямо к стенам Города-на-реке — но лишнюю воду впитал в себя поредевший терновник.

А когда начался снегопад, терновник, почти весь уже ушедший под землю, удивился, высунулся побольше и начал радостно ловить цветами снежинки и впитывать побегами ручейки. Он пережил за этот день больше, чем за тысячи лет, с тех пор как первый дракон по благословению матери-Воды привязал духа подземных вод к алтарю и заключил с ним договор. И теперь ему очень не хотелось обратно в одиночество.

Вечером к нему, росшему во дворце Тафии в парке у мраморной беседки, пришли Владыка Нории и Владычица Ангелина, так больно обжегшая его когда-то своей кровью и так щедро сегодня подпитавшая. И принесли ему много-много ароматного масла аира и розы, оставив в кувшинах и плошках, и хвалили его, и благодарили, и кланялись, и гладили по длинным ветвям с острыми шипами, не боясь уколоться.

— Скажи мне, почему все великие духи говорят, а наш Терновник нет? — услышал он вопрос Владычицы Ангелины к мужу. — Василина рассказывала, что ментально общалась с нашим огнедухом, и Колодец умеет говорить, и великие ветра. А наш нет.

— Он просто долго был один, — ответил ей дракон, чья кровь была так вкусна, но его почтительность — еще вкуснее. — Вы общаетесь с вашим духом хотя бы раз в семь лет. А наш Терновник сотни лет был один, и, к стыду моему, мы его опасались, хоть и почитали, и не думали, что договор можно изменить. Но теперь, когда вокруг него будут люди и драконы, он быстро повзрослеет. И, думаю, мы еще сможем с ним пообщаться.

Терновник запомнил это. Ему понравилось наблюдать за людьми, понимать, почему они действуют так или иначе, отчего боятся и радуются, — ему словно со всех сторон показывали представление, и он не мог от него оторваться.

После правителей к терновнику пошли и простые драконы, а в городе, там, где еще оставались его побеги — и жители из тех, кто прятался от врагов в своих домах или уже успел вернуться. Столько добрых слов было сказано ему, столько масла пожертвовано, что терновник подумал-подумал и оставил по побегу не только в садах Владык, но и в городах у храма богини — теперь ему никогда не будет скучно, да и лишние жертвенные масла никому еще не помешали.

А если кто-то будет докучать ему глупыми или злыми просьбами — он всегда сможет усыпить непочтительного.

Ангелина и Нории спать легли поздно. Владыке, прежде чем возвращаться в Истаил, нужно было убедиться, что все инсектоиды в окрестностях уничтожены, а иномиряне — либо пленены, либо убиты. В леса, туда, где были с воздуха замечены крупные группы врагов, выдвигались наземные отряды из тех бойцов: мужчин из отрядов самообороны, магов, драконов, — у кого еще оставались силы. Полетел туда и Нории. Не хватало еще, чтобы иномиряне разбойничьими группами растеклись по Пескам, нападая на поселения и наводя ужас на людей.

Тюрьмы города переполнились сотнями пленников. Кто-то сдавался сам, кто-то собрался в группы и отчаянно попытался прорваться к порталу — но магистр Нефиди восстановил вокруг него щит, завязав на накопители, и лорташцам ничего не оставалось кроме как биться или сдаваться.

Что делать с ними, предстояло еще решать.

Оживал и дворец. Здесь горели в парке костры, здесь раздавался смех и песни. Ангелина, ожидавшая мужа, чувствовала усталую деловитость, с которой большой дом возвращался к хозяйственной рутине, и радовалась ей, глядя из окна в ночь, пахнущую цветами и снегом, кострами и ванилью.

По переговорным чашам было передано в девять белых городов, что атака на Тафию отбита и враг не прошел, и что Владыка и Владычица вернутся в столичный Истаил через несколько дней.

Город-на-реке вновь наполнялся жизнью — кто-то из жизнестойких торговцев даже вышел на Базар, — кто-то праздновал, переживая свой страх, кто-то искал новый дом, благо в Тафии пустых было еще много, кто-то оплакивал погибших. По всем храмам звучали молебны, и много их произносили сегодня за Владыку Четери, ставшего вровень с богом и победившем его. Жители Тафии и раньше гордились тем, что у них Владыкой легендарный Мастер клинков, а сейчас их восторг и благоговение были так велики, что стань они пламенем — костер над Тафией был бы виден и из Йеллоувиня.

Четери еще спал, и Ани, думая о нем, тоже испытывала неведомое доселе благоговение. Впрочем, все его испытывали — словно в покоях Владыки восстанавливался после самого важного боя в жизни не шутливый, легкий Мастер, а существо высшего порядка.

Ангелина после отлета Нории, уносящего на своей спине бойцов, успела навестить Светлану — и поздравить ее, и полюбоваться крошечным, с две ладошки, мальчишкой, который спал на груди у матери. Долго задерживаться не стала — у Светы было множество помощников, и всем требовался отдых.

Она зашла и к старым магам, решившим остаться во дворце до завтра, и уже бойко попивающим вино из запасов Владыки, и поблагодарила их, и предложила обращаться, если нужна будет любая помощь. Ли Сой, Гуго Въертолакхнет, Галина Лакторева, Таис Инидис — они сидели тесным кружком, общаясь, как очень близкие люди, и Ани вдруг представила, как через много-много лет будет так же сидеть с седовласыми сестрами, посмеиваясь и что-то обсуждая, и на сердце ее потеплело.

Навестила она и Викторию с Мартином фон Съедентентом. И если в прошлых покоях она увидела дружбу и близость сквозь времена, то здесь на нее глазами сильно постаревшей волшебницы, державшей в руках руку мужа, глянула вековая любовь. Глянула и улыбнулась — вот так будет и у тебя через пятьдесят лет, потому что и ты так же искренне любишь, как она.

Не только людям она должна была отдать дань уважения. Обойдя всех, с кем разделена была прошедшая страшная битва, Ангелина вернулась в покои, которые Чет выделил им с Нории и высыпала в чашу из пропахшего гарью и кровью мешочка драгоценные камни с огнедухами. А затем полила их ароматическим маслом, зажгла его — и щедро окропила самоцветы кровью, потому что без духов они бы тоже все не справились, а они требовали подпитки.

Заснуть без Нории она так и не смогла, хотя очень устала за этот день. И потому, когда похолодало и пошел снег, удивилась, а затем и обеспокоилась за жителей Песков. Но им она помочь не могла, зато могла согреть тех, кто находился во дворце.

Ангелина приказала служанке разбудить управляющего Эри, чтобы узнать, есть ли во дворце согревающие артефакты — а когда оказалось, что их нет, потому что необходимости никогда не возникало, попросила собрать все жаровни дворца, залить в них масла, уложила в каждую по самоцвету и договорилась с огнедухами, что они согреют покои, пока идет снег.

Нории вернулся после двух ночи. Ангелина, услышав шум больших крыльев, с успокоившимся сердцем наблюдала из окна в голубоватом свете почти полной луны, как ссаживает он во внутреннем дворике с фонтаном — в который ее когда-то перенес Колодец — тех, кто помогал добить иномирян. Был среди них и брат Светланы, и принц Ши с десятком гвардейцев, и Александр Свидерский.

Бойцы расходились, и Нории, заметив Ани в окне, улыбнулся и пошел к ней.

Зайдя в спальню, бросил взгляд на жаровню с расставившей лапы саламандрой, протянул к жене руки. Ани поцеловала его в холодные губы, заглянула в зеленые глаза, и он осторожно, не прижимая, приобнял ее.

— Не хочу тебя испачкать, — тихо пророкотал он и тоже коснулся губами ее губ, прежде чем отстраниться. Он тоже был уставший, грязный, пахнущий чужой кровью, древесной щепой и грязью, муравьиной кислотой — и очень удовлетворенный.

— Справились, — сказал он, снимая грязную одежду, — если и остался кто в лесах, то единицы. Выловим. Там и сопротивлялись больше из страха, чем из желания, но повозиться пришлось.

— Замерз? — спросила она, наблюдая за ним с какой-то непривычной, щемящей грудь, совсем расклеившей ее нежностью.

— Нет, — он улыбнулся. Посмотрел за окно, у которого трепетали занавески. — Матушка празднует возвращение мужа, в мире сейчас много силы. С ней не замерзнешь. А с тобой рядом тем более.

Он направился в купальню — и Ани пошла за ним. И там, опустившись на низкую софу, смотрела, как моется он, как ныряет в чаше-бассейне, как смотрит на нее, мягко улыбаясь. И она не выдержала, подошла, сев за его спиной на теплый мрамор.

— Дай я вымою тебе волосы, — попросила она. И действительно вымыла, перебирая красные и седую пряди, массируя голову, с нежностью гладя по плечам. Нории расслабленно лежал в чаше, положив голову на бортик, прикрыв глаза, и улыбался, и принимая ее заботу, и понимая, почему она ей нужна — потому что полдня назад они спиной к спине стояли в другом мире, не зная, выживут ли, удастся ли вернуться, а затем переживали атаку бога, и бой богов, и день этот мог быть последним и для них, и для всей Туры — а обыденность помогала пережить все это, прикрыть щитом повседневности, приглушить.

На теле его и на лице оставались едва заметные ромбовидные шрамы.

— Как хорошо, что у тебя снова появился Ключ, — проговорила она едва слышно. — Я привыкла к нему в твоих волосах.

— Спасибо богине, — отозвался Нории. — Прилетим в Истаил, сходим на ночь в храм ее, поблагодарим ее, порадуем.

Ани усмехнулась и не стала спрашивать, как порадовать богиню. Все было и так понятно.

* * *

Вей Ши после похорон старика Амфата и боя Мастера с богом-войной пошел во дворец — как и сказал ему Четери, — туда, где разместились йеллоувиньские гвардейцы. Во дворце и в парке пахло сладкими лепешками, ванилью от цветков терновника, чем-то мясным и вкусным: слуги, вернувшиеся во дворец, старались изо всех сил, чтобы накормить всех, кто бился и отстоял Тафию.

Вей узнал, как устроились его бойцы, а затем встал в тени во дворе у увитой терновником стенки, чтобы дождаться возвращения Владыки Нории. С облегчением увидел на спине опустившегося во двор дракона спящего Мастера и Светлану с малышом и родными. Кивнул жене Мастера издалека — все в порядке и с ней, и с ребенком, который едва заметно светился родной стихией. Значит, помог его подарок, значит, все правильно он сделал.

Светлана, уставшая и со слегка безумным взглядом, спускалась с крыла Владыки осторожно, ей помогали, приняли ребенка. Встречал ее и брат, Матвей, прибывший почти одновременно, и она крепко обняла его, а он что-то добродушно проговорил. Вея она, кажется, и не заметила — но он был не в обиде, ей сейчас точно было не до него.

Спустились и Владычица Ангелина, и родные Светы. Затем драконы сняли Четери, и весь двор сбежался посмотреть на него: люди и драконы выглядывали из окон, бежали к Владыке в драконьем обличье, окружая толпой, чтобы только посмотреть на того, кто победил бога.

— Мастер! Мастер! — раздавалось повсюду благоговейное.

Вей поймал себя на совершенно детском желании тоже побежать к людям, попробовать коснуться героя, словно можно было одним касанием взять частицу славы и мощи, которую Пески увидели в Четери. Мастер клинков спал расслабленно и безмятежно, но волосы его из красных стали чуть серебристыми, словно седой паутинкой накрылись. И показалось Вею издалека — хотя что там можно было разглядеть? — что лицо его стало старше. Или то заострились черты от близости к смерти и невыносимой нагрузки, что он пережил?

Четери подняли на руки и понесли во дворец, остальные драконы осторожно взяли Светлану с родными в кольцо, чтобы не дай боги не пострадали в давке.

Владыка Нории тоже обернулся человеком и обнялся с очень похожим на него молодым драконом — Вей уже знал, что это его брат, Энтери, который коснулся его лица и что-то проговорил, не стесняясь слез.

— Я все тебе расскажу, дай только перевести дух, — услышал Вей ответ, уже когда направлялся к своим.

День длился и длился — всех гостей и соратников накормили, отвели в купальни, предоставили покои для отдыха. Вей не думал пока, как гвардия будет возвращаться в Йеллоувинь — если не заработают телепорты, отец пришлет за ними машины. Его же место здесь, в учениках и послушниках. По крайней мере пока не очнется Четери и Вей не сможет попросить у него несколько дней, чтобы наведаться в Пьентан.

Наследник, тоже искупавшись в теплом источнике в парке, по которому он столько прогуливался в разговорах с Четери и где занимался до изгнания в обитель, забрался в дальнюю беседку и закрыл глаза. Он хотел еще дойти до разрушенной обители и спросить у настоятеля Оджи, нужна ли какая-то помощь, но сейчас тело требовало немного побыть в тишине, помедитировать.

Пока он восстанавливал гармоничное течение энергий в организме, его сознания мягко коснулся отец и отступил — убедился, что с сыном все в порядке, а обстоятельно поговорить, так, чтобы Вей мог показать все, чему стал свидетелем, они смогут ночью.

Но до наступления ночи Вей Ши узнал, что Владыка Нории собирает отряд на зачистку лесов вокруг Тафии.

Мастер спал — а, значит, он, Вей, по-прежнему отвечал за безопасность его жены и сына. Поэтому он, верный слову, вызвался поучаствовать — и с удивлением увидел на спине Владыки и простолюдина Матвея, взявшего второй клинок Мастера.

Вернулись во дворец они поздней ночью. Отец уже ждал его во сне. И по результатам разговора Вею все же предстояло вернуться в Пьентан раньше, чем удастся поговорить с Мастером. Вернуться и надеть одежды наследника.

* * *

Снег укрывал и Иоаннесбург, который силой королевы Рудлога избежал разломов, но пострадал от прошедших по нему богу-стрекозе и стихийного духа Бермонта. Цепочка из двух десятков гигантских следов, сотни разрушенных домов, речная заводь в виде медвежьего следа вместо части дворцового парка — и тысячи обездоленных людей.

Еще не успели выбить всех иномирян из города, еще по окраинам носились оставшиеся без всадников сотни инсектоидов, а спасательные службы уже разворачивали убежища в школах и детских садах. Сила анхель перенесла тех, кто оказался в подвалах под завалами на поверхность, и ныне храмовые подворья трещали от количества прихожан, жаждущих принести молитву и Хозяину Лесов, силой своей не позволившего раздавить тех, кто прятался под землей, и всем богам, и Триединому, чистая благодать которого спасла такое количество людей.

Мариан спал. Работали государственные службы. Василина, собрав координационное совещание и согласовав со всеми министерствами задачи, посмотрела за окно, на теплый и яркий закат. Отправила с огнедухом Алине письмо, что ее вернут во дворец завтра утром, когда придет в себя придворный маг, истощенный восстановлением дворцового щита. И пошла к детям, которых успела забрать из укрытия после возвращения из часовни.

После напряжения, страха и ярости последних дней ей до слез хотелось глотнуть обыденности.

Она отпустила отдохнуть няню с помощниками и в окружении охраны вышла гулять с детьми, щенками и Ясницей по парку там, где не видно было гари от сожжённых ею деревьев. Королева катила коляску с Мартиной, вытаскивая дочку, когда та хотела на ручки или шагать — и тогда коляску брал на себя кто-то из охранников. И Василь, и Андрюшка были необычайно серьезны — а она показала им черную луну и как могла спокойно рассказывала, что на столицу напали враги, что щит лопался из-за того, что на него наступил огромный стихийный дух, и что мама с папой всех победили, а папа теперь спит, потому что очень устал.

— Ты же тоже устала, мама, — серьезно заметил Василь.

— Устала, но я умею подпитываться от огня, и это же сможете делать и вы, — объяснила Василина. — Папа другой крови, и он не спал почти двое суток.

Эта долгая тихая прогулка с детьми действительно помогла ей прийти в себя — они останавливались на берегу новой заводи, которую Василина уже окрестила Медвежьей лапой, они ходили к конюшням, посмотреть, не испугались ли лошадки, они смеялись над тем, как носятся туда-сюда за Ясницей псы уже ростом по пояс Василине, они ходили под погодный купол к пруду, который подарили Василине Мариан и Святослав Федорович, и даже на старое семейное кладбище, дойдя до самых курганов, от которых веяло теплом.

Василине было чем заняться — но дела государства делали сейчас министерства и службы, а детям следовало помочь пережить страх, показать, что плохое кончилось и все теперь будет хорошо.

На обратном пути стало холодать. Василина накрыла и себя, и детей, и охранников теплым щитом, над которым стали таять первые снежные хлопья, и под все усиливающимся снежком они добрели до семейного крыла, такие расслабленно-утомленные, что на страх сил уже не осталось.

После ужина в семейных покоях она самолично искупала всех троих — и они забрались к пахнущему гарью Мариану на огромную кровать и тут же уснули, согревшись друг о друга. В изножии кровати лежал искрящийся меч Вечного воина в украшенных шиповником ножнах, от которого тоже шло тепло.

Они спали — а в городе и вокруг него без перерыва продолжали работать люди. Бодрствовали в министерстве обороны — потому что нужно было доочищать Иоаннесбург и его окрестности от врагов и инсектоидов, распределять попавших в плен иномирян. Там, где сохранилось электричество или смогли подключить генераторы, заработали телепорты, которые вместе с радио стали единственным средством связи, и через телепорт-почту стала передаваться информация в регионы, а из регионов — в столицу.

Там, где территория была очищена от иномирян, работали спасательные службы — размещали людей, обеспечивали их питанием. В Рудлоге, как и по всему миру, люди выходили на помощь коммунальным службам — где-то начинали восстанавливать дороги, разрушенные разломами, линии электропередач и телефонной связи, где-то срочно ремонтировали разорванные газовые и водопроводные трубы, подвозили воду, продукты.

И все это засыпал мягкий белый снег. Но никто не роптал — все понимали, что это знак новой жизни.

* * *

Алина Рудлог, одетая в великоватые ей розовые домашние штаны и кофту с капюшоном, ждала открытия Зеркала.

Мягкая ткань приятно касалась кожи, так, что принцесса иногда застывала, прислушиваясь к забытому ощущению комфорта. Ей все казалось сейчас странным и непривычным, и это несоответствие немного отвлекало от чувства разбитости, которое она испытывала.

Ей не хотелось ничего делать. Ей хотелось снова закрыть глаза и заснуть, только бы не вспоминать снова и снова Макса, рассыпавшегося темной золотой пылью. Но она вспоминала — и это, и их последний рывок к порталу, и путь от ее появления на Лортахе, потому что там, в ее воспоминаниях, он был еще жив. Жив и любил ее.

Сердце ныло, и она сама никак не могла собраться — расколотая, оглушенная всем произошедшим. Да и тело было слабеньким, мышцы — атрофировавшимися, несмотря на то что во время сна ей ежедневно проводили массажи и физиопроцедуры. Ходила она сейчас медленно, едва-едва, качаясь и расхаживаясь. После Лортаха, где многонедельный марафон на выживание сделал ее тело сильным и ловким, оно казалось чужим.

Ее одежда ждала пробуждения, чинно сложенная в шкафчике больничной палаты — Василина позаботилась, передала сюда любимые вещи, белье, обувь. На соседних полках лежали мужские вещи — Алина разглядела их, когда медсестра доставала одежду для нее и попросила себе его рубашку.

Она сейчас была надета на голое тело, под кофтой, и это была та степень близости с Максом, которая принцессе осталась. Да, рубашку постирали, от нее пахло стиральным порошком, но Алине все равно казалось, что от нее исходит едва заметный запах той самой туалетной воды, которую она когда-то почувствовала в ванной Тротта.

Ему бы понравилась его рубашка на ней. Алина была в этом уверена.

После пробуждения и первых часов в слезах, шоке, переписке с родными и тревоге, она постепенно приходила в себя. Матушка Ксения и отец Олег, врачи и медсестры окружили ее такой заботой, что ее оказалось слишком много — она отвыкла от людей, от помещений и техники, и мозг перестраивался обратно с неохотой, словно запаздывая.

После всех обследований и процедур, после питательной капельницы и первых глотков родной, такой вкусной туринской воды, Алине помогли перейти на минус второй этаж, в королевский отсек. Он был такой большой, что в нем могла при необходимости поместиться вся их семья.

Бункер ее-прошлую очень бы впечатлил. Сейчас она даже не обратила внимание на то, мимо чего они проходили, разве что отметила, что вокруг были люди в военной форме.

В отсеке был и душ — и Алина, отказавшись от помощи, долго стояла, подняв лицо, под теплой водой, намыливалась и нюхала клубничные и морские гели для душа и пахнущие травами шампуни, гладила стенки душа и затуманенные от пара краны. Волосы были так спутаны, что пришлось промывать несколько раз — их, пока она спала, расчесывали как могли, но на затылке все равно образовался колтун.

Мысли ее были такими же спутанными, как волосы — и несмотря на то, что она до этого сумела написать сестрам ответы на их письма, а также четко отвечала на вопросы врачей, Алина ощущала себя как под толщей воды, как будто она еще не до конца вернулась. Мир становился настоящим, когда она трогала его, нюхала, пробовала — словно мозг снова привыкал жить в нем.

Выйдя из душа, такая слабая, будто день бежала по лесу, принцесса попросила выделенную ей в помощь медсестру удалиться, убедив ее, что она не упадет прямо сейчас. А затем сняла перед зеркалом полотенца с тела и мокрых волос и долго вглядывалась в отражение.

Она ведь на Лортахе почти не видела себя. Один раз удалось посмотреться в трогше — обсидиановое зеркале в ванране в поселении дар-тени. А помимо этого были лишь смутные образы в реках и родниках.

Алина смотрела на себя и казалось ей, что видит совершенно другого человека, незнакомого и взрослого. Чуть выше, чем она себе запомнилась на Лортахе, с длинной шеей, тоненькими руками и ногами со следами катетеров, впалым животом и обтянутыми кожей скулами, зелеными глазами и пухлой верхней губой. Бледная, болезненная, со спутанными волосами, потемневшими от воды до цвета мокрой соломы.

Она пошатнулась и прижалась ладонью к зеркалу. И вдруг узнала свою руку — пусть худую и с выступившими венами, пусть с аккуратно обстриженными кем-то ногтями — но это была ее рука, Алины с Лортаха, рука с черным брачным браслетом, которую какие-то недели назад она рассматривала у озера на сопке-вулкане. И эта деталь словно склеила ее, словно позволила слиться той, сильной и упорной Алине, которая шла до конца сквозь боль и страх и нынешней, слабой и почти раздавленной потерей.

Она все та же. Такая, какой ее сделал Лортах и лорд Макс… просто Макс.

— Мой Макс, — прошептала она, глядя на свои губы.

А той, какой она была до Лортаха, она уже себя почти не помнила.

Принцесса вновь потрогала волосы, думая, не стоит ли прямо сейчас их обрезать к привычной длине, поискала ножницы… и остановила себя. Надела снова рубашку, нашла расческу, и не меньше часа расчесывала волосы, распутывая по волоску колтун, терпеливо, спокойно. Уставая держать руки поднятыми, ложилась отдохнуть на несколько минут, а затем снова расчесывала. И распутала-таки все так, что они волнами легли ей ниже талии. Высушила и заплела в две косы, как носила в университете.

И это поставило на место еще один осколок души, сшив ее с собой-до-Лортаха.

Время клонилось к вечеру, пришли результаты анализов на состояние поджелудочной и печени, и ей принесли обед. Суп-пюре из кабачка на курином бульоне. Компот из сухофруктов.

— Ваша пищеварительная система почти три месяца была на энтеральном жидком питании, — объяснил врач, — и поэтому первые недели питание будет очень щадящим, и вам придется ежедневно проходить процедуры у виталиста, который будет стимулировать перистальтику. Иначе могут быть неприятные последствия. Поэтому никаких излишеств, ваше высочество.

Алина не расстроилась. Чуть солоноватое, мягенькое, теплое и жиденькое кабачковое пюре казалось ей безумно вкусным, лучшей пищей на свете, и она даже расстроилась, что смогла съесть только три столовых ложки — больше не захотелось. Врач и об этом предупреждал.

— А можно мне еще хлеба? — попросила она у медсестры. Та засомневалась, пошла советоваться с доктором — и все же принесла кусочек, посыпанный солью.

Алина чуть не заплакала, взяв его — она нюхала его, слизывала соль, откусывала по крошке, рассасывая во рту, и, сгрызя один уголок, аккуратно отложила его в сторону.

После пары перекусов она ожила настолько, что начала соображать, что не одна с врачами и священниками в бункере. Ближе к вечеру к ней зашел майор Вершинин, который представился командиром местного гарнизона, с должным почтением поинтересовался, как она себя чувствует, и спросил, не хочет ли она пообщаться со Стрелковским Игорем Ивановичем, который тоже находится тут.

— Конечно, — обрадовалась она. И, когда через несколько минут Стрелковский вошел, с радостью обняла его, как родного. Хотя они никогда близко не общались, он был частью ее прошлого и ее жизни.

— Я еще когда вас принесли во дворец из университета, заметил, что вы стали очень похожи на вашу мать, ваше высочество, — сказал он, недоверчиво качая головой и рассматривая ее. — Она, конечно, была повыше и пополнее, но, если бы не ваши губы и разрез глаз, я бы сказал, что вы ее копия.

— Я и сама вижу, — призналась Алина. — Игорь Иванович, я сейчас буду вас пытать вопросами. Макс рассказывал мне о том, что нас с ним оставили под защитой монастыря Триединого на побережье. Как мы оказались здесь? И что творится в мире?

Со Стрелковским они, сев в креслах у фальшивого окна-экрана, изображающего то море, то лес, провели не меньше часа — он говорил и о том, что случилось в разных странах, о том, где в мире удалось победить иномирян, а где они еще, скорее всего, остаются на данный момент, о жизни столицы, о том, что монастырь Триединого у моря оказался под угрозой удара и поэтому принцессу с Троттом перевезли сюда, обустроив здесь часовенку, о том, что было ему известно о сестрах и королеве — и Алина слушала, понимая, что и людям здесь приходилось несладко. Сказал он вскользь о том, что вчера на хуторе был бой, в бункер пытались прорваться враги, но все закончилось хорошо.

Принцесса все это время крутила в руках кусочек хлеба, откусывая потихоньку, и все равно съела меньше половины. Все это, и вкус, и запах, и рассказ Стрелковского тоже возвращали ее в этот мир.

Игорь Иванович не спрашивал ее о Лортахе, но по нему видно было, что он понимает, что ее пребывание там не было легкой прогулкой. Рассказал он о том, что знал от Тандаджи — что маги во главе с Свидерским и Алмазом Григорьевичем пытались дозваться до Алины, используя ее связь с Матвеем.

— И им это удалось, — улыбнулась принцесса. И тут же обрадовалась и испугалась одновременно. — Игорь Иванович, а Матвей же должен быть здесь? Почему он не зашел ко мне? Он ранен? Но ведь вы сказали, что анхель всех вылечили…

— Он сейчас в Песках, — пояснил Игорь Иванович. — Свидерский связывался с Тандаджи через переговорное окно и сказал, что и он, и Ситников целы. Видимо, тоже ждут окончательной стабилизации стихий, ну или там еще какие-то задачи остались. Зато здесь его друг, Дмитро Поляна, он тоже принимал участие в передаче вам информации. Может, вы хотите с ним поговорить?

— Конечно, — обрадовалась Алина. — Но еще, Игорь Иванович… я очень хочу наружу. Посмотреть на землю и небо, потрогать траву, подышать воздухом. Я так по ним соскучилась. Можно? Это безопасно?

Он поколебался.

— Округа зачищена, но там все выгорело, ваше высочество. И есть останки инсектоидов.

— Поверьте, — ответила она, усмехаясь, — останки инсектоидов меня не могут испугать. Только порадовать.

— И там есть гражданские, — добавил он, — а ваше пребывание тут — секретно. Гражданских пока никуда не деть, около столицы еще дожимают остатки вражеской армии и инсектоидов, а в деревне просто нет на них всех места.

Она тяжело вздохнула и умоляюще посмотрела на него. И Игорь Иванович сдался.

— У Дорофеи Ивановны на складе были амулеты отвода глаз, — сказал он. — Подождите, я добуду для вас, ваше высочество.

Алину, придерживая под руки, проводили наверх, в малиновый, раскинувшийся на полнеба закат, от которого у нее заслезились глаза. Охрана провела ее по выгоревшему холму далеко вниз, к нетронутой зоне, мимо прогуливающихся, сидящих на траве, что-то обсуждающих гражданских — Алина с удивлением заметила среди них подругу Марины Катерину с похожими на нее девочками и пообещала себе узнать, что тут делает она.

Катерина словно почуяла ее — посмотрела, почти принюхавшись, и с пониманием на лице отвернулась, повела девочек вокруг холма. А принцессу провели еще дальше, на сладко пахнущий луг, постелили ей одеяло, принесли сладкий чай и булочек. Два охранника встали в нескольких шагах от нее, деликатно отвернувшись.

И Алина, слабенькая, смотрела на родное голубое небо — и по щекам ее катились слезы, — на черную луну, висящую сбоку на горизонте, на едва заметную, словно прозрачную голубоватую луну над головой, ждущую ухода солнца, чтобы засиять. Она подставляла лицо лучам и теплу, она гладила себя по рукам и щекам, ощущая, как разливается это тепло по телу. Пила самый вкусный в мире чай, кусала сладкие булочки с маслом и повидлом — наелась с двух укусов, но периодически все равно нюхала их и пробовала языком, потому что не оторваться было.

А еще она обернулась, чтобы посмотреть со стороны на черный холм с обуглившимися остовами строений и тушами охонгов и тха-охонгов вокруг. От него несло гарью, и Алина передернула плечами, представив, как она лежала там, внутри, беспомощная и бесчувственная, пока защитники сражались снаружи. Ведь если бы не они — она бы не вернулась на Туру, потому что, вполне возможно, не было бы тела, в которое можно было бы вернуться.

Алина чувствовала себя такой же выжженой, как земля вокруг. Душа ее тлела, стреляя болью. И пусть принцесса остро и ярко — куда ярче, чем раньше, — ощущала огоньки своих сестер со всех сторон Туры, ей было невыносимо одиноко. И не было рядом того, кто подставил бы за спину крыло, к кому можно было бы прижаться во сне и кто, как она знала, всегда ее защитит и подхватит.

Она перебирала пальцами, словно гладя воздух, вытягивала вперед руки и прикрывала глаза, пытаясь ощутить ток стихии смерти. И если бы кто-то прислушался к ней, то услышал бы, как она шепчет:

— Если ты растворен в темной стихии, значит ты везде. Значит и сейчас слышишь меня, Макс. И можешь вспомнить. Только услышь меня!

Сзади раздались шаги — она обернулась. По холму быстро спускался Димка, и она даже не сразу его узнала — он тоже был похудевшим, резко повзрослевшим будто лет на десять. Он шел вниз, не видя ее, и только подойдя к охранникам, как-то двинул рукой, словно снимая вуаль — и тут же замер.

— Это ты? — спросил он неуверенно. — Точнее, это вы, ваше высочество?

— Прекрати, Дим, — Алина с трудом, с помощью охранника, который тут же вернулся на место, встала, потянула к нему руки, и он, отчего-то смущаясь, обнял ее, отступил на пару шагов.

— Ты совсем другая, — сказал он, словно извиняясь. Глаза у него были уставшие. — Будто и не ты. Нет, я видел тебя во время ритуала, но сложно привыкнуть.

— Это я, — ответила она просто. — Садись… ой, — она огляделась, увидев одеяло, заставленное чашкой, блюдцами с булочками, чайником, и смущенно развела руками.

— Да я на краешек сяду, — отчего-то повеселел Димка и правда уселся. И она, подумав, села рядом. Они некоторое время помолчали. Алина посмотрела на охранников, и Поляна понятливо кивнул, сделал движение ладонью.

— Поставил полог тишины, — объяснил он. — Но все равно не знаю, о чем говорить, — признался Дмитро. — Как сто лет прошло.

— Угу, — Алина погладила его по плечу. — Ты меня не смущайся, Дим, я выгляжу иначе, но это же я, Алина. Ты со мной же пиво в бане пил, забыл?

Он усмехнулся.

— Это ты тогда сон тот странный увидела. Выходит, он был реальным? Туда ты попала? Мне дали доступ к тайне, если что, — предупредил он, — но всего я, конечно, не знаю. Тяжело было?

— Очень, Дим. Благо, лорд Тротт меня нашел и спас.

Он бросил короткий взгляд на ее браслет, но ничего не сказал. И не спросил о Тротте. Видимо, его уже проинструктировали не упоминать о нем.

— Расскажи, что тут было, — попросила она, когда молчание снова затянулось.

Димка подумал, вздохнул.

— Я ведь долго не знал, что происходит. Матюха сюда приехал, весь загадочный ходил, не говорил, что тебя охраняет. Потом-то мне рассказали все, когда надо было передать информацию в Нижний мир, — он поежился: небо потихоньку затягивало облаками, становилось холоднее, и один из охранников подал Алине накидку на плечи.

Она слушала, а Димка все говорил — и как они вместе с самыми крутыми магами и одним темным старались ментально пробиться к Алине, и поняли, что удалось, и как потом он решил вызволить родителей из Менска, а получилось, как получилось, и на какие хитрости приходилось идти им с Матвеем, чтобы не оставлять людей, и что он до сих пор не знает, как правильно поступать в таких случаях, потому что, выходит, именно он дал возможность напасть на Иоаннесбург, хотя иномиряне собирали войска с манками и так, а Димка ускорил процесс, но все же.

На нос Алине упало что-то холодное, она подняла глаза — и увидела, как голубые небеса затянуло тонкими, словно призрачными тучами, откуда мягко пошел снег. Но было еще светло, закат еще догорал.

— Пойдем внутрь? — предложил Дмитро.

Алина помотала головой и плотнее укуталась в накидку.

— Я еще не надышалась, Дим.

Дмитро кивнул и поставил над ними щит, по которому снежными дорожками стали соскальзывать снежинки.

Дима рассказал о вчерашнем бое, о том, как отчаянно здесь сражались и как погибла Дорофея Ивановна, и множество защитников тоже погибло, и как они с Матвеем и другими магами старались держать купол, и как Димку ранило — а очнулся он днем от света анхель, который — он это четко ощущал — восстановил ему выжженые магические каналы.

— Я сам не видел, но отец Олег сказал, что боги бились с чужими богами прямо на Туре и наши победили, — проговорил Дмитро. — Хотел бы я на это посмотреть.

— И я, Дим. Но я видела богов Лортаха там, внизу. Они очень страшные. Правда.

— Матюха наверняка видел бой. Он же не был в бункере, — предположил Поляна. — Вершинин сказал, он ушел к сестре и родным в Пески.

Снег уже засыпал все вокруг. Гражданские ушли, и снаружи остались только Алина с Димой и охранниками. Метель скрыла гарь холма, сделала остовы инсектоидов белыми, не страшными. Под куполом было тепло — Дмитро без лишних слов сохранял им под ним кусочек мая.

— А я же видела сон про вас, — сказала Алина, вспомнив. — Получается, я смотрела глазами Матвея? Ты был ранен в ногу, да?

— Да, — глаза Дмитро загорелись. — У вас двухсторонняя связь, выходит?

— Видимо, да. А ты не можешь с ним сейчас связаться? — оживилась Алина. — Правда, — она нахмурилась, что-то подсчитывая, — в Песках сейчас уже почти ночь. И если бы он был свободен, он бы сам наверняка уже к нам пришел, правда? Или связался бы… я точно знаю, он бы узнал, как я.

— Я ждал, пока ты попросишь, — честно признался Дмитро. — У нас майор Вершинин очень строгий, запретил внутри бункера открывать переходы. Да и тяжело это очень под землей, хотя стихии и выровнялись. А так скажу, что ты приказала. Ты же принцесса, он тебя ругать не будет. Ладно?

— Давай, — рассмеялась Алина. И Дмитро, тихонько двигая руками, открыл небольшое переговорное зеркало размером с две ладони.

— Матюха, — тихо позвал он. — Матюха, ты не спишь там?

Зеркало словно обрело громкость, раздались отдаленные крики, щелканье, грохот.

— Дим, я в окрестностях Тафии, помогаю ловить разбежавшихся инсектоидов и иномирян, чтобы людям не навредили, — раздался в ответ запыхавшийся голос. — Алина проснулась?

— Я тут, Матвей, — тревожно откликнулась принцесса.

— Прости, что сразу не смог с тобой связаться, малявочка. Я очень рад, что ты вышла. Закончу тут дела, обниму тебя.

— Я скучала, Матвей, — сквозь слезы проговорила она.

— Я тоже, — раздались ругательства, почему-то на йеллоувиньском, драконий рев. — Алина, что с лордом Троттом?

Она выдохнула.

— Долго рассказывать. Развеялся в стихии Жреца. Прости, что отвлекли. Мы тебя ждем.

— Мне очень жаль. Он крутой, да?

Зеркало тренькнуло и рассыпалось на тающие осколки.

— Да, — печально отозвалась Алина, снова чувствуя, как слабость и горечь затапливают тело. — Он крутой.

— Я постарался держать Зеркало рядом, но Сита бежал, куда-то прыгал, и я в результате не потянул, — преувеличенно бодро объяснил Димка и поднял глаза на совсем потемневшее небо. — Ну что, пойдем обратно?

— Пойдем, — согласилась Алина. Тоже посмотрела в небо. — Хотя нет, подожди, пожалуйста… я хочу еще кое-что проверить. Только не пугайся, ладно?

Она, поднявшись на дрожавших ногах, распахнула призрачные крылья, которые проявились сквозь одежду и вмиг стали видимыми, налились силой, а затем поднялась в небо под изумленные возгласы охраны и Димки. Сделала в темноте под снегопадом под голубоватой луной несколько кругов и спустилась обратно.

Алина извинилась перед охранниками и пообещала больше не подвергать себя опасности. И даже позволила проводить себя под руки обратно в бункер. Но внутри еще трепетали остатки того ликования, которое она испытала в воздухе.

Пусть она была слаба. Но крылья вновь дали ей ощущение силы. Ощущение того, что она контролирует свою жизнь.

А тело она восстановит. Есть ради чего постараться.

* * *

Друзья, предлагаю вам посмотреть большой подкаст-интервью про Королевскую кровь, которое взяла у меня прекрасный человек и букблогер Юля Яковлева, ведущая канала Books around me. Это вышло очень комфортно, весело и интересно. Смотреть можно на ютубе https://www.youtube.com/watch?v=2vDjJ2rV_VU и вконтакте https://vk.com/video-94728255_456239150

Глава 3

Марина

Наутро, проснувшись в теплом коконе из одеял в обнимку с горячим, сонным, помятым и голубоглазым Люком, я понежилась рядом сколько позволил организм, а затем, едва отцепившись, пошла в уборную. Люк тоже поднялся и раздвинул шторы — там продолжал медленно идти снег. Муж распахнул окно и, полуголый, с наслаждением высунулся в него, вдыхая свежий воздух. Затем развернулся и замер.

— Разверни зеркало от кровати, — попросила я, зевая, проходя мимо этого самого зеркала и отмечая свою забавную пузатость и то, что я уже стала отклонять торс назад и немного переваливаться. Семейные покои до того, как мы помирились с Люком, были исключительно моими, и я тут все устроила на свой женский лад. Включая огромное зеркало в углу на стойке.

— Зачем? — отозвался Люк с любопытством, разворачиваясь от окна. На его плечах таяли снежинки.

— Твои тетушки-змеи снова приходили, — я задержалась у двери. — Знаешь, какова бы ни была причина их интереса к будущим Дармонширам, я не готова заниматься их производством на публике.

И под его короткий смешок я закрыла дверь.

Когда я вышла, оказалось, что с прикроватного столика ночью пропала держава Инлия.

— Это обнадеживает, да? — заметила я, поглядывая на слегка расстроенного Люка. — Может, они пошептались с змеицами на державе, которые попробовали твою кровь, и решили, что не подходит?

— Будем надеяться, — ответил муж, но в светло-голубых глазах его плескалось разочарование. — Но могли бы и попозже забрать. Я хотел покрутить ее при дневном свете, порассматривать, понять, какие еще функции в ней зашиты.

Я хмыкнула. В принципе, к тому, что в нем до старости будет иногда проглядывать азартный мальчишка, я была готова.

— А представь, какие еще сокровища лежат в хранилищах Инландеров, — вкрадчиво предложила я, подходя ближе, и по тому, как вспыхнули его глаза, как коснулся он губы языком, поняла, что провокация удалась даже чересчур. — Вот коронуешься и наиграешься.

— Ты точно на той стороне? — пробормотал он иронично, и чтобы доказать, что на той, я поцеловала и куснула его в плечо. Кто бы мог подумать, что спасение от конца света так настраивает на игривый лад.

Я слегка нервничала — сегодня Алина должна была вернуться во дворец, и я ждала от Василины весточки. Мне так хотелось увидеть младшую, что я, одеваясь, то и дело прислушивалась — не раздастся ли из камина в гостиной треск огня, который всегда сопровождал появление огненных вестников. Но нет, когда я вышла из спальни, пламя мирно облизывало дрова, которые, видимо, только что подкинул Люк, ожидавший меня.

От него приятно пахло табаком — видимо, выходил на балкон покурить. Я скучала по сигаретам, но увы, они, как и обучение на хирурга, маячили теперь откуда-то из будущего.

— Я после завтрака свяжусь с Майки, узнаю, что происходит сейчас в Виндерсе, а затем слетаю с Тамми к Майлзу, — сказал мой муж немного виновато, когда мы спускались на третий этаж. — Нужно понимать состояние войск и их нужды, возможно, ему потребуется разведка. К вечеру должен вернуться.

— Не может быть. А я-то думала, что ты теперь безвылазно будешь сидеть рядом со мной, — проговорила я сурово. — Держать меня за руку, спрашивать о самочувствии, гладить живот…

Он хмыкнул.

— Я тебе смертельно надоем уже через пару часов такого сидения.

— Вот именно, — подтвердила я. — Да и я уже привыкла к тому, что ты то есть, то тебя нет. Это вносит в жизнь разнообразие.

Ирвинс ждал нас на третьем этаже у дверей малой столовой, величественный и строгий. В руках он держал поднос с письмами.

— Милорд, миледи, — он поклонился. — Телепорт-почта тоже заработала. Я посмел побеспокоить вас до завтрака, посчитал, что для вас это важно, — и он протянул Люку пахнущий жасмином конверт из золотой бумаги с изображением двух вставших на дыбы тигров.

— Благодарю, Ирвинс, — отозвался муж, вскрывая конверт и доставая тонкую рисовую бумагу с изящными йеллоувиньскими иероглифами и ниже — текстом на инляндском. Впрочем, инляндский был лишь данью вежливости — Люк, как и все аристократы, учил шесть основных языков Туры.

— «Цэй Ши, наследник йеллоувиньского престола, смиренно ожидает коронацию, что с благословения великого первопредка, источника и сути гармонии, случится в день цветущих абрикосов десятого мая в полдень и приглашает вас с супругой разделить с ним радость церемонии», — прочитал он.

— Позвольте сказать, милорд, что письмо в таком же конверте пришло и герцогу Таммингтону, — доложил дворецкий.

— Спасибо, Ирвинс, — повторил Люк мрачно, и дворецкий понятливо удалился в сторону лестницы.

— Похоже, они тоже не знают, на кого из вас ставить, — сказала я, с наслаждением принюхиваясь к конверту. Он пах так, что мне захотелось попробовать его на зуб. — А, кстати. — Люк замер, положив руку на ручку двери, и повернулся ко мне. — Ты же помнишь, что на коронации в Иоаннесбурге корона выбрала не Ани, а Василину? Как ты думаешь, почему?

— Еще бы не помнить, — отозвался он с иронией. — Ты хочешь сказать, что мне срочно нужно женить Таммингтона и обеспечивать его жене беременность от него?

— Беременность двойней, — напомнила я. — А вернее — тройней. — И не выдержала — рассмеялась, таким задумчиво-сосредоточенным стал взгляд этого интригана.

Письмо от Василины пришло около половины десятого, когда Люк уже улетел, тоже по телепорт-почте — и правда, смысла резать себя, чтобы подкормить огнедухов-почтальонов, уже не было.

«Марина, Зигфрид восстановился, проверяет стабильность Зеркал, предварительно Алина будет во дворце в 12.30 по Иоаннесбургу, — писала она. — Буду счастлива всех вас видеть».

* * *

Тафия

В наполненом жизнью, покрытом снегом как вуалью дворце Четери все прислушивались — не раздастся ли звучный и веселый голос Владыки, не проснулся ли он уже? Но Четери спал.

— Значит, так надо, — ответил Нории на немой вопрос Ангелины, когда они с утра зашли навестить Мастера. — Так бывает, когда человек очень устал.

— Но он проснется? — тихо спросила Светлана. Она словно светилась изнутри, и Ангелина не могла ей налюбоваться. И Нории смотрел так благосклонно и нежно, как могла бы смотреть на молодую мать сама богиня-Вода.

Крошечный мальчишка, сияющий стихией равновесия, опять сладко спал в резной кроватке, и вокруг него вились несколько анодари. Присматривали. Да и в целом Света не оставалась одна — в помощниках помимо родных, были малиты дворца, всегда рядом был виталист-Лери, массажистка Люй Кан, а ее сестра-педиатр готова была явиться по первому зову.

— Конечно, — ответил ей Нории. — Это же Четери, Светлана. Он всегда побеждает.

* * *

Мартин очнулся ночью — Вики, прикорнувшая рядом с ним на широкой софе в гостевой спальне, почувствовала, как он шевелится и тут же открыла глаза. Март лежал рядом, оперевшись на локоть, глядя на нее темными глазами, старенький и седовласый, в длинной местной рубахе, в которую его переодели. И улыбался.

На его лице играли блики от жаровни с огнедухом, которую поставили для согрева.

— Дашь мне воды? — попросил он сипло. — Я боялся тянуться, чтобы не разбудить тебя, а пить хочу ужасно.

Она дрожащими руками налила ему в глиняную чашку воды из кувшина, что стоял прямо за ее спиной на прикроватном столике, подала, как маленькому, и он выпил, попросил еще. Вики смотрела на него и у нее дрожали не только руки, но и губы.

— Я говорил, что ты до самой старости будешь красавицей, родная? — спросил он надтреснуто, когда отнял чашку от губ.

— Ох, Март, — прошептала Вики и уткнулась в него, чувствуя, как по щекам текут беззвучные слезы. Он поцеловал ее в лоб, в висок — его губы были мокрыми. И Виктория, подняв лицо, вытерла слезы и с его щек.

— Я не то, чтобы жалуюсь, — проскрипел он, и это было так странно, забавно и смущающе, потому что сквозь покрытое морщинами лицо и старческий голос проглядывал знакомый, мощный, полный жизни Март, как сквозь морок. — Но я был уверен, что эта божественная стрекоза меня добила. Мне слишком много лет, чтобы не распознать симптомы фатального кровоизлияния в мозг. Рад, что ошибся. Хотя я ведь видел себя со стороны, и тебя, как ты упала… я понял, что умер. А наши победили, да? Ведь Жрец вернулся на Туру, я помню всплеск его стихии!

— Наши победили. А ты умер, — произнесла она страшное вслух и вжалась в него еще сильнее. — Но потом явился Жрец в теле Макса. Он тебе что-то задолжал и потому отвел смерть… но мы теперь ему тоже должны.

— Охренеть, — выразился очень почтенно выглядевший барон и добавил несколько блакорийских ругательств. — У меня голова кругом. Что мы должны?

— Шесть жизней, — улыбнулась Вики. — Придется нам с тобой рожать детей, Март.

— Я и так собирался тебя уговаривать на десяток, а теперь и уговаривать не надо, — засмеялся он хрипловато. Постой. А почему Жрец в теле Макса?

— Хотела бы я знать, — она гладила его по груди, гладила по волосам. — Сказал, что Малыш растворился в его стихии и обратно пути ему нет.

Барон тяжело вздохнул.

— Мы же этого так не оставим, да, Вики? — проговорил он внимательно.

— Конечно, Март, — ответила она и улыбнулась ему. И он улыбнулся. — Раз уж ты смог вернуться, может, и Макса сможем вернуть? Сейчас только войдем в силу, восстановим резерв, и будем рыть.

— А где Саня? — настороженно спросил барон. — С ним все в порядке?

По щекам Вики снова потекли слезы.

— С ним все хорошо. Он самый живучий из нас. Уже успел повоевать тут у города, зачищая остатки иномирян. И Черныша отвести в Зеленое крыло Рудлога.

— И Дед позволил его арестовать? — полюбопытствовал Март. Вики помотала головой, вытерла слезы… и он понял. И снова выругался. Поднялся, провел сухой рукой по волосам.

— Чертова война, — надтреснуто проговорил он.

— Похороны в Лесовине сегодня вечером, — сказала Вики.

— Да, — потряс головой Мартин. — Не могу поверить, Вик. Дед ведь нам всем был как второй отец. Ворчливый строгий батя. И любил нас как своих детей. Как же так?

Вики молчала, гладя его по плечу, и он вздохнул.

— А где Алекс сейчас?

— Тоже здесь. И старая когорта здесь, надо будет утром заглянуть к ним. Саню, конечно, можно и сейчас разбудить, но он только после боя, отдыхает. Заглядывал к нам часа полтора назад, после возвращения. Может, утром? Он, представляешь, решил пока остаться в армии, будет помогать на Юге Рудлога. Да и нам осталась работа, правда?

— И немало, судя по всему, — Мартин спустил ноги на пол. — Представляешь, у меня правда голова кружится, Вик…

— Это давление, Мартин, — грустно сказала она. — У стариков так бывает. И сахар упал, наверное. Тебе надо поесть, я сейчас попрошу принести. И давай… я отведу тебя в уборную.

— Я понял. Я ненавижу слабость, Вик. И старость.

— Кто же ее любит, Мартин. Но слабость и старость лучше, чем смерть.

Им принесли еды, и они, укутавшись в одно одеяло — для уюта, не для тепла, ели, разговаривали, смотрели на прекрасную заснеженную Тафию из окна, и снова задремали в обнимку уже когда за окнами рассвело. Можно было отдохнуть еще день перед тем, как уйти в Лесовину. А затем их ждал долг.

Много их было сейчас на Туре — родных душ, мужей и жен, возлюбленных, родителей и детей, которые засыпали, вжимаясь друг в друга. В объятьях того, кого любишь, легче забыть о пережитом.

Полина

«Я, кажется, привыкаю быть медведицей, — лениво думалось Полине, пока она выплывала из дремы. — Такой расслабленности, как у зверя, человеком не испытать»

Щеку и тело колола трава, пахло сосной и камнем, пели птицы и похрюкивали кабанчики. Но было еще что-то. Словно кто-то смотрел на нее, словно осторожно гладил тяжелой рукой.

Поля открыла глаза, резко села, моргая, опираясь на руки. И улыбнулась.

— Демьян!

В сердце плеснуло таким счастьем, что она чуть не задохнулась. Демьян сидел в нескольких шагах от нее, прижавшись спиной к сосне, откинув голову на ствол, и смотрел на нее, Полину. Он был небрит, одет только в гъёлхт, и так спокоен, каким она его давно не видела. Даже мшистые зеленые глаза светились теплом и, несмотря на двух-, а то и трехдневную щетину, он словно помолодел лет на пять.

— Я бы так смотрел и смотрел на тебя, — проговорил он, протягивая руку.

— Нет уж, — прошептала Полина, подползая к нему, садясь верхом, обхватывая руками и ногами, — придется не только смотреть.

Сквозь лесок под погодным куполом виднелись стены и окна замка, завешанные шторами — их раздвинут только тогда, когда королева выйдет из двора. Одежда, оставленная ей горничной, лежала на стульчике, но не могла Поля тратить время на одевание, когда наконец-то муж, живой, теплый был рядом!

Она обняла его крепко-крепко, и Демьян уткнулся носом ей в шею, вдохнул глубоко, заурчал.

— Наконец-то, — сказал он рычаще. — Наконец-то я буду с тобой и днем, и ночью, Полюш.

— Ты больше никуда надолго не уедешь? — обрадовалась она.

— Нет. Армия в Блакории справится теперь без меня. А я нужен здесь. Тебе и людям Бермонта. Страну нужно восстанавливать.

— Я так рада, — прошептала она ему в ухо, — как же я рада, Демьян. Ангелина писала мне, что ты был сильно ранен.

— Да, сильно, — ответил он после паузы.

Полина отодвинулась и серьезно посмотрела ему в глаза.

— Ты же не будешь скрывать от меня ничего, чтобы не волновать, правда?

Он усмехнулся и провел пальцем по ее губам.

— Ты такая сонная, — проговорил он с нежностью. — Неужели совсем скоро наступит время, когда я буду просыпаться рядом с тобой и видеть тебя такой в нашей постели, Полюш?

— Мне и тут хорошо спится, — пробурчала она с иронией. — Не уходи от темы.

— Сильно, Поль, — повторил он. — Смертельно. Но меня откачали Свидерский с его учеником, а потом и Дармоншир. А потом уже, как рассказали, анхель подлечили, уже на Туре.

Она погладила его по голове, разглядывая его близко-близко.

— Спасибо, что помог выйти Алине, — прошептала она и прижалась губами к его щеке, скользнула на шею. Он улыбался, запрокидывая голову — всегда поддаваясь ее играм и ее настроению, и это кружило голову. — Спасибо, что остался жив, — и она поцеловала другую. — Спасибо, что вернулся ко мне, — и она коснулась губ, и Демьян ответил, осторожно и нежно, но все равно так, что у нее дыхание перехватило.

Поля долго стеснялась целоваться сразу после сна — но Демьян несколько раз объяснял ей, что не стоит вообще обращать на это внимание, что в берманах много звериного, они к запахам относятся совсем иначе, без брезгливости. Медвежья пасть и шкура, освежеванная добыча точно пахнут сильнее, чем человек.

— А почему ты не спрашиваешь, почему у меня короткие волосы? — поинтересовалась она настороженно, когда поцелуй закончился.

— Я уже три часа как вернулся из Тафии. Уже позавтракал с матушкой, пока ты спала, она все рассказала, — и он пропустил ее короткие пряди сквозь пальцы.

— И ты знаешь, что моя коса впиталась в алтарь?

— Знаю. Выходит, ты так подпитала Статью.

— Это кто?

— Наш стихийный дух, медведица. Только она погибла, Поля. Я не чувствую ее. А с детства ощущал, она была везде в толще земли, я везде мог позвать ее, и она меня любила, считала своим медвежонком. Она всех нас своими детенышами считала, всех берманов. Мой отец познакомил меня с ней, когда мне было шесть. Она спала почти все время, но, если хотела, могла подняться целым плато или горной грядой, так велика она была. Но на моей памяти никогда этого не делала, и много-много поколений до меня. А теперь вот сделала.

— А ты знаешь, как погибла? — тихо спросила Пол.

— Да, мы обмениваемся с другими странами информацией. Из Рудлога прислали по линии разведки телепорт-почтой фотографии и доклад. Она сражалась с одним из богов и он поразил ее, в Рудлоге она и рухнула.

— Как жалко, — тяжело сказала Поля. — Как же Бермонт без стихийного духа теперь?

— Отец нас без него не оставит, — отозвался Демьян. — А матушке-медведице сделаем памятный день и будем молиться за нее. Тайкахе так сказал сделать. Сказал, что у стихийных духов тоже зреют души. И иногда они могут откликнуться снова, не новой жизнью, так памятью.

— Ты и Тайкахе успел повидать? — улыбнулась Поля. Ей было до слез жалко медведицу, ей было радостно оттого, что Демьян был рядом, и радость и горечь сплетались, как сама жизнь.

— Да. Матушка сказала, он решил сидеть на площади, помогать людям. Ему уже поставили там ярангу. Ему осталось двенадцать игл. Шесть дней и ты будешь свободна, Поля.

— Он говорил. И что потом проверит, сработало ли все, и если да, то проведет ритуал благодарения. А если нет?

Демьян пожал плечами.

— Ради тебя я всю жизнь готов их колоть, Поль.

— Надеюсь, обойдемся без этого, — сказала она серьезно. — Ну что, пойдем обедать?

Она оделась- глядя то на Демьяна, то задирая голову на погодный купол, по которому по-прежнему скатывались снежные дорожки.

— Снег ведь не навсегда? — на всякий случай уточнила она. — Тайкахе обещал ночью провести ритуал и утром дать ответ.

— Нет, — улыбнулся Демьян. — Он сказал, богиня-Вода обнимает своего мужа-Ворона и плачет от счастья, а от его близости ее слезы превращаются в снег. Соскучилась после долгого отсутствия. Обнимает и отпустить пока не может. Но дела есть у всех, даже у богов, поэтому отпустить придется.

— Как я ее понимаю, — проговорила Полина и снова прижалась к мужу. — Я бы тоже тебя обняла и не отпускала.

Они рука об руку поднялись в семейные покои. Молча, улыбаясь близости друг друга, и встречные придворные в который раз поражались тому, насколько меняется, смягчается их неуступчивый и жесткий король, когда рядом его жена. Только что успел он уже разнести министра чрезвычайных ситуаций за медлительность — а сейчас идет и что-то говорит жене, а она и улыбается, и открыто смеется, и шутит над ним.

— Я ведь вчера первый раз осознанно обернулась, Демьян, — призналась она. — Тайкахе предупреждал, что такое может быть.

— Твоя медведица вошла во зрелость, — ответил он. — Это как часть души, когда она вырастает, вы становитесь одним целом. Она не властвует над тобой, а ты над ней — но надо управлять своими эмоциями, чтобы не сорваться в звериное состояние.

— Как многому мне предстоит научиться, — жизнерадостно засмеялась Пол. — И у меня будет самый лучший учитель, да? И строгий, строгий, — и она, совсем не стесняясь гвардейцев вновь поцеловала его в шею. Она, вопреки поддразниванию, прекрасно знала, что Демьян ей позволит практически все. И не из-за того, что случилось в их свадьбу, не из-за чувства вины. Он и до этого все позволял, а если и сердился, то как на ребенка, не по-настоящему.

И плевать ей в такие моменты было, что кто-то скажет, что она недостойная королева. Что не умеет вести себя, как принято, что выставляет чувства напоказ. Здесь Демьян был на ее стороне.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала в дворце себя как дома, — как-то сказал он ей. — Это дом Бермонтов прежде всего и только после — государственное учреждение, и в нашей семейной зоне ты полностью свободна. А снаружи, увы, свобода ограничена традициями. Но и с ними ты свободнее всех нас, Пол.

Полина это понимала. И понимала, где она может позволить себе безобразничать, а где должна выступать в одеждах истинной королевы.

— Ты ведь все мне расскажешь? — спросила она, когда они уже подходили к покоям. — Я хочу увидеть то, где ты был, своими глазами. Подумать только, ты видел другой мир!

— За обедом, — пообещал его величество, — я соскучился по совместным трапезам, Поля. Как раз успеем до совещания с военными, оно у меня в половину второго.

Она сжала его руку. Она тоже соскучилась.

Пока Демьян брился, Полина принимала душ, улыбаясь тому, что он рядом. И тому, что ванная комната, в которой она давным-давно обмывала мужа от кровавого пота, из-за частоты использования перестала навевать плохие воспоминания. И стала ровно тем, чем была — просто ванной. А еще о том, как хорошо спалось ей медведицей и как хорошо было бы поспать так бок о бок с Демьяном. Хотя с ним и в кровати было бы хорошо и тепло. И вообще — ведь теперь они действительно будут снова вместе. Полноценно.

— Когда ты такая тихая, я понимаю, что ты о чем-то усиленно думаешь, — прозвучал его голос, и Поля призналась:

— Я думаю о том, как мы будем дальше жить, Демьян.

— Хорошо будем жить, — его шаги раздались позади, и Полина обернулась. Демьян, уже чисто выбритый, прислонившись к стенке душа, смотрел на нее прямо, хотя в глубине глаз таилось чувство вины, которое Поля ненавидела. Ненавидела и за то, что глубоко внутри тоже считала его виноватым. И жалела его. И себя. — Я буду тебе хорошим мужем, Поля.

— Я знаю, — проговорила она уверенно, подавив мгновенно плеснувший страх и выдохнув. Демьян, конечно, почуял это в ее запахе, несмотря на льющуюся воду. Но не опустил глаза. Он разглядывал ее, разглядывал с удовольствием, темнеющим теплым взглядом, но не делал шага вперед, позволяя сохранить дистанцию.

И его запах Пол тоже почувствовала. Запах сильного мужчины, растворенный в водяном паре, в запахе мыла с хвоей и мхом, — но была там, наряду с желанием, и горечь, и тоска. Запах его, озверевшего, она тоже помнила. И холодела. Этот страх нельзя было сломать одним махом, наскоком, эту боль нельзя было покрасить в другой цвет. Но можно было растворить ее в тепле, откалывая от страха по кусочку.

— Поцелуй меня, — попросила она, отступив к стенке душа и чувствуя, как упираются ей в спину вентили. И закрыла глаза, увидев, как шагает он под воду прямо в гъелхте. Сердце застучало быстро-быстро, потому что понимала она, что не сможет он отказаться сейчас от близости, и ныряла как в омут с головой.

— Не бойся, — рычаще проговорил он, и пальцы его коснулись ее лица, и она слышала, как стекает по нему вода. — Это будет только поцелуй, обещаю. Мы не будем спешить, Поля.

И не успела она выдохнуть от облегчения, как он скользнул губами по ее губам вниз, к шее, и дальше, мягко сжав ей ягодицы, на грудь. Он гладил ее и целовал, то легко, то чувствительно, действительно не торопясь, словно даже слегка дурачась, фыркая водой, ворча ей в шею, легонько пробегаясь пальцами вверх-вниз по ребрам — и тогда она смеялась от щекотки и отбивалась. Они столько дурачились таким образом, это было приятно и забавно — и Поля чуть расслабилась, несмотря на то, что иногда ловила его внимательный и почти серьезный взгляд.

Она уже улыбалась во весь рот, уже сама покусывала его, когда он возвращался к губам, и глаза не закрывала больше, — как вдруг он опустился вниз, придерживая ее крепкими руками, и закинул ее ногу себе на плечо. И Поля вцепилась ему в волосы, потемневшие от воды, и запрокинула голову.

Страх уходил, растворяясь в смехе и улыбке, смываясь теплом наслаждения и нежности, в потоках воды, в запахе хвои и своего мужчины, в тяжелом дыхании и стонах. Он еще вернется — но здесь и сейчас от него откололся еще один кусок и рассыпался в пыль.

И Демьян не обманул — он взял только поцелуй. И отдал его тоже. А еще — частицу доверия, которая так нужна была им обоим.

И, конечно, поговорить за обедом они не успели. Им быстро накрыли стол в гостиной, они с еще непросохшими волосами, поели, улыбаясь друг другу. И Демьян ушел на совещание. А Поля, чтобы не изнывать от ожидания, присоединилась к нему.

Когда они вышли, в украшенном гобеленами коридоре Полину ждала леди Мириам, торжественно застыв в сопровождении двух фрейлин недалеко от гвардейцев, охраняющих двери и варронтов, медленно повернувшими каменные головы к баловавшей их королеве.

— Мой господин, моя госпожа, — леди Мириам сделала книксен. — Моя королева, вы просили срочно сообщать, если на вашу телепорт-почту будут письма от вашей сестры Василины. Пришло пятнадцать минут назад.

Поля взяла письмо, нетерпеливо разорвала его, прочитала. И подняла глаза на Демьяна. Леди Мириам, дождавшись знака Полины, что она не нужна, степенно уходила по коридору, будто прислушиваясь, фрейлины пошли следом.

— Алину забирают из бункера в половину первого по Иоаннесбургу, — сказала Поля воодушевленно. — То есть вот-вот. Демьян? Я бы очень хотела сейчас побыть с тобой и наконец поговорить… но мы соберемся впервые за все это время, и Алина наконец-то дома!

— Ты думаешь, я могу заставить тебя остаться здесь и переживать, что ты не там? — усмехнулся он. — Поля, твои сестры столько сделали для тебя и меня, как я могу удерживать тебя? Я знаю, насколько вы привязаны друг к другу. У меня найдется чем заняться, поверь. А ты иди к сестре. Надеюсь, она здорова. Там, внизу, она вела себя как настоящий боец.

— Алина? — изумилась Поля, но тут же заторопилась, обняла его. — Спасибо, спасибо, Демьян! Надеюсь, я вернусь не завтра!

— Я тоже, — откликнулся он ей в спину. Полина поспешила в свои покои — переодеться в удобное, а затем к телепорту.

Алина

Пятая Рудог лежала на кровати в бункере, глядя в потолок. Руки ее были беспокойны: она то гладила шершавое покрывало из мягкой шерсти, то скользила пальцами по черному браслету, мягко и осторожно покалывающему холодком, то трогала свою кожу и волосы. Ей все время хотелось теперь тактильного подтверждения реальности этого мира.

Сумка с ее и Макса вещами стояла у кровати, а принцесса ждала, когда ей скажут, что Зигфрид уже наверху, и проводят к нему. Ждала, стараясь привыкнуть, продышать тоску в сердце, и думала над тем, что ответил ей Стрелковский вчера — уже когда принес ей амулет отвода глаз.

— Игорь Иванович, — спросила она тогда у него, старательно подбирая слова, — Василина говорила, что в-вы после переворота ушли в обитель Триединого монахом. И п-потом вернулись, чтобы найти Полину.

— Верно, — осторожно ответил он.

— В-вы не могли бы меня проконсультировать по одному вопросу? Религиозные обычаи не входят в сферу моих знаний.

Лицо его чуть расслабилось.

— Конечно, ваше высочество. О чем вы хотели узнать?

— Что означает серая лента на капюшоне у монаха?

Стрелковский удивленно приподнял брови.

— Это знак аскезы, ваше высочество. Нерушимого обета, который дается во имя чего-то. Но вам об этом лучше поговорить с Его Священством, он благоволит семье Рудлог и не откажет вам. Он однажды очень подробно объяснил мне и правила, и последствия аскезы.

Тоска в груди вновь притухла, сменившись надеждой.

— Может, вы мне пока расскажете своими словами? — попросила она тихо. — Чего можно добиться этим обетом?

— Говорят, чего угодно, — улыбнулся он сдержанно и на мгновение прикрыл глаза, — но, конечно, это не так. Все зависит от важности того, от чего отказываешься, и о силе желаемого, — он потер переносицу, и Алина вспомнила, что Поля в минуты раздумия делала так же. — Все же Его Священство объяснил бы лучше, принцесса, но я скажу то, как понял я. Боги не всесильны и подчиняются правилам, установленными ими самими для равновесия планеты и Триединым для того, чтобы они не теряли берегов и всегда знали, что ответственны за свои поступки. Поэтому не все, далеко не все наши молитвы, помогают. Некоторые остаются без ответа потому, что у человека у самого есть все, чтобы решить ситуацию, какие-то — потому что человек недостоин помощи и творящееся с ним — это наказание. А какие-то потому, что у богов, даже вместе взятых, нет на это сил или есть правило, ограничивающее их. Но человек, взявший на себя аскезу, идя против своей природы и потребностей, словно придает большую силу своей молитве, заставляет богов обратить на нее внимание, вливает силу в бога, позволяющую ему преступить правило. Аскезу принимают как ради исполнения какой-то просьбы, так и во имя получения прощения за прошлые грехи или накопления сил… но она тоже ничего не гарантирует, ваше высочество.

— В-вам не помогла, да? — сказала она печально.

Он покачал головой.

— Я не просил воскресить ту, кого любил, ваше высочество. И не пытался загладить вину за то, что без суда лишил виновников в ее смерти жизни. Мне просто… было невыносимо говорить хоть с кем-то, когда у нее уже не было такой возможности.

Она понимала, что он говорит о маме, но не стала это озвучивать.

— Пообщайтесь с Его Священством, — в третий раз повторил Стрелковский. — Но, простите меня за личную рекомендацию, моя госпожа. Прежде чем бороться с судьбой, ради чего бы вы не интересовались этими практиками, вам нужно самой набраться сил.

«Я наберусь», — пообещала себе Алина.

В кармашке сумки лежала новая записная книжка — какой-то подарочный военный блокнот, найденный для нее на складах бункера. В нем на первом листе был составлен большой список дел, который начинался с пункта:

Проверить в храме, действителен ли еще наш брак.

За прошедшие с возвращения с поверхности часы, разделенные сном без сновидений, она много раз чувствовала подступающую истерику — и каждый раз доставала блокнот, читала то, что написала там, и, если что-то приходило в голову — добавляла пункты. В этом всегда была ее сила. В упорядоченности и систематизации.

— Потом порыдаете, Богуславская, — сказала она себе Максовым голосом, потому что слезы опять подступили к глазам. — Сначала дело. Сначала испробуйте все варианты, потом рыдайте.

Она улыбнулась, закрыла лицо руками и все-таки расплакалась.

За дверью раздались тяжелые шаги, и Алина, не успел гость постучаться, поднялась так быстро, как могла, оттолкнулась от кровати и поспешно доковыляла до двери. И распахнула ее.

— Матвей, — прошептала она, продолжая всхлипывать, улыбаясь и часто моргая, рассматривая его — он не похудел, но как-то словно высох, заматерел, и взгляд стал жестче, и линия губ — но глаза были тревожными, растерянными. Принцесса, шагнув вперед, крепко-крепко обняла его. И не смогла сдержать слез, когда большие ладони бережно и крепко приобняли ее со спины.

— Как ты? — спросил он так тихо и сочувственно, что она разрыдалась еще сильнее.

— Плохо, — ответила она ему в грудь, вытирая слезы. — Мне так плохо без него, Матвей! Он спас меня, и мир, выходит, спас, а сам не спасся!

Он погладил ее по спине.

— Лорд Тротт ушел как герой, — проговорил он с неловкостью. — Что ты будешь делать дальше?

— Я не знаю, — прошептала она ему в военную рубашку. — Но я точно не сдамся, Матвей. Разве могу я сдаться после всего, что прошла?

Ситников тяжело переступил с ноги на ногу.

— Мне так тяжело, что я ничем не мог помочь, малявочка. И сейчас не могу. Я многое видел, но понимаю, сколько всего я не знаю. Ты расскажешь мне?

— Потом, — она всхлипнула. — Не успею, меня вот-вот заберут во дворец. У нас с тобой максимум минут пятнадцать.

— Прости, — пробасил он виновато, — я так хотел прийти пораньше, но очень устал и только восстановился. Открыли с Александром Даниловичем Зеркало сюда на пару.

— Он тоже здесь? — изумилась Алинка, вытирая слезы.

— Ага. Они с Катериной Степановной… ну… встречаются, — сообщил Матвей. — Видела ее тут?

— Видела, — подтвердила Алина. Они так и стояли на пороге, с распахнутой дверью, за которой несли дежурство два охранника. — Мне ведь надо поговорить с ним, Матвей, но это потом, попозже. Скажи мне, помнишь, ты рассказывал, что Четери смог дозваться Свету с помощью шаманского ритуала? А откуда были те шаманы?

— Из Йеллоувиня, насколько я помню, — ответил он с пониманием. — Вроде бы Четери просил о них самого Хань Ши. А ты… ты думаешь?

— Думаю, — тяжело ответила Алина. — Пока мне остается только думать, Матвей, пока я делать ничего не могу.

Матвей отодвинулся от нее, еще раз осмотрел с ног до головы.

— Да, мне хочется прямо сейчас сварить тебе борща, такая ты тощая, — признался он и неловко улыбнулся. — Ты как ходишь-то, Алина?

— С трудом, — вздохнула она. — А борщ мне пока нельзя, хотя ты сказал, и мне ужасно захотелось именно твоего. Ты ведь придешь ко мне во дворец, Матвей, правда? Я буду тебя ждать. Только нам надо будет как-то связаться, чтобы назначить встречу. Телефоны-то не работают. О, ты же можешь это сделать через начальство!

— Я придумаю что-нибудь, — пообещал Ситников. Он все смотрел на нее и улыбался виновато и с сочувствием, и с облегчением, и с кучей нечитаемых чувств. — Прямо завтра или послезавтра. Иначе потом можем долго не встретиться.

— Ты куда-то собираешься? — встревожилась Алина.

Ситников кивнул.

— Мы с утра сегодня говорили с Александром Даниловичем, Алин. У нас на Юге еще часть городов занята иномирянами. Он будет там, будет помогать их освобождать со своими магами. А это огромный боевой опыт. Ты знаешь, я столько опыта, сколько за последние дни, за все обучение не получал. Вот и попросился с ним, а он не отказал. Димка тоже с нами пойдет. Вот, — он усмехнулся, — надо поторопиться. До зимы очистим Юг и вернемся на учебу. Полгода-то мы все отучились и сдали экзамены.

Алина смотрела на него во все глаза. Не только она изменилась, Матвей тоже очень поменялся за это время.

— Матвей, — вспомнила она важное и заговорила торопливо: — Четери сказал мне, что у тебя ко мне кровная привязка. Что это благодаря ей ты видел все внизу моими глазами. И, представляешь, я накануне видела сон, и уже после рассказа Димки поняла, что это был бой тут, у бункера, твоими глазами! Я обещаю, что как только все уляжется, как только Василина станет посвободнее, мы найдем с ней как ее снять.

— Да она мне не сильно мешает, — признался Ситников.

— Дело не в этом, — серьезно ответила Алина. — Я думаю, что мы будем дружить с тобой еще очень долго. Будет правильно, если эта дружба будет без зависимости одного от другого, правда?

— Правда, Алина. А ты знаешь… я взял клинок Четери. Он оставил клинки в стене и написал, что кто их возьмет — станет его учеником. И вот…

— Ничего себе, — изумилась Алина, даже на секунду вынырнув из своей тяжелой горечи. — А ты видел Чета? Он же так помог нам! И я даже не знаю, успел он выйти в наш портал или остался там внизу.

— Видел. Его все Пески видели. Он сразил бога-паука, представляешь? Стал гигантом и сразил. Мы думали, он погибнет, но его спасли анхель…

— Я хочу это услышать! — Алина слабыми руками затащила Матвея в комнату, закрыла дверь. — Давай сколько успеешь… про все с самого начала… про бункер и что ты ушел к родным я знаю от Димки.

И следующие десять минут она, ахая и кусая губы слушала быстрый рассказ про роды Светы, смеялась над прыжками на водяной змее, сжимала слабые кулаки на обороне дворца и битве на Лортахе, а затем слушала про Чета, который, как оказалось, не успел выйти — и никто из их помощников не успел! — и глаза ее были раскрыты широко-широко, и слезы катились, но уже от восхищения. Матвей начал рассказывать про ночной бой в лесах, но тут в дверь постучали. Вошел Вершинин.

Ситников тут же поднялся, вытянулся по стойке смирно.

— Вольно, — тут же сказал майор. — Ваше высочество, придворный маг уже ожидает вас. Вы готовы?

Алина кивнула. Повернулась к Матвею, сжала его руку.

— Пожалуйста, найди способ встретиться со мной до того, как уйдешь на Юг, — попросила она. И обняла крепко-крепко, насколько позволяли руки. Матвей тоже обнял ее. И попросил:

— Можно, я поставлю тебе сигналку? Ты всегда сможешь позвать меня, если понадоблюсь.

— Конечно, — горячо согласилась Алина. И протянула руку, которую обвила невидимая прохладная нить.

Алина, сумку у которой забрал Зигфрид, ступила с заснеженного холма прямо в свою гостиную. Ошеломленно оглянулась, впитывая, вкипая в знакомую обстановку и охватывая взглядом сестер. Всех почти одинаково коротко стриженых, застывших на мгновение: Василину в светлом брючном костюме, прижавшую руки к груди и прижавшуюся к Мариану, их детей, которые тут же закричали «Тетя Алинка, тетя Алинка!», Ани в сдержанном белом восточном наряде, привставшую в кресле, очень беременную Марину в голубом платье за столом со стаканом воды, которая тут же начала плакать, и Полю, живую, немного сонную Полю в ярко-красных брюках и зеленой кофте под горло, которая подпрыгнула, завизжала и бросилась к ней. А ведь Алина помнила ее совсем слабой после обряда, проведенного шаманом Тайкахе!

Сзади захлопнулось Зеркало, Зигфрид, снесенный сестринской любовью, оставил сумку и поспешно удалился из гостиной — а Алинка плакала и смеялась, обнимаемая, целуемая, рассматриваемая, сжимаемая и поглаживаемая со всех сторон. Обнимали ее племянники — как выросли за время отсутствия Василь и Андрюшка! — а Мартинку, заревевшую от общего ликования, Алина чмокнула в нос. Обнял ее и Мариан, сжал крепко, как старший любящий брат, сказал «Как хорошо, что ты дома!», — и через несколько минут тоже удалился, уведя племянников, словно понимая, насколько сестрам важно побыть наедине.

— Что вы сделали с волосами? — наконец, спросила она, когда стало возможно не только плакать и радоваться, но и слегка отдышаться. Сестры стояли вокруг, раскрасневшиеся, прижавшиеся друг к другу и к ней. Поля обнимала ее с одной стороны, Василина — с другой. — И где Каролина?

— Она теперь живет во дворце Ши и не может прийти сюда, — ответила Ангелина, которая заметно разволновалась — скулы ее были напряжены, глаза покраснели. Заметила недоуменный взгляд Алины и пояснила: — Это долгая история.

— Полагаю, — заметила Марина, нос которой распух от слез, — что у нас у всех есть долгая история для тебя, Алиш. А у тебя — для нас, — она осмотрела Алину и покачала головой. — Как же ты повзрослела, Алина. Ты совсем другая, да? У меня язык не поворачивается теперь назвать тебя «ребенок».

Пятая Рудлог сжала губы, чтобы снова не расплакаться.

— Но ты все-таки н-называй, — попросила она, и Марина снова начала вытирать слезы.

— Я стала совсем размазней, видишь? И дети чувствуют, что я реву, и пинаются, — она положила руку на живот.

— Дети? — ошарашенно спросила Алина.

— У нас у всех есть время, правда же? — почти угрожающе обвела всех взглядом Пол. — У меня Демьян сегодня, между прочим, вернулся, и я уже сбежала к вам! Возможно, после этого он со мной разведется, но когда мы еще соберемся так?

— Полагаю, что совсем скоро, — улыбнулась Василина. — На коронации Цэй Ши.

— Хань Ши умер? — уточнила Алина очевидное, чтобы зацепиться хоть за какую-то мысль.

— И не только он, — сказала Ани тяжело. — Нам действительно очень много тебе нужно рассказать, милая.

— И мы можем это сделать у Каролины, — продолжила Василина. — Я на сегодня отменила все дела. Я хочу побыть с тобой, Алина. У нас уговор с домом Ши, что мы в любое время дня и ночи можем пройти к ним Зеркалом или через их стационарный телепорт в парке, что недалеко от павильона Каролины, и нас к ней проводит охрана. Там сейчас, — она посмотрела на часы, которые показывали около часа дня, — около восьми вечера. Если ты в силах, Алина. Как ты?

В комнате стало тихо и сестры внимательно посмотрели на пятую принцессу. И ей захотелось сказать, что все в порядке, чтобы не волновать их. Но сил не было и на это.

— Мне т-тяжело, — сказала она честно. — Я с трудом хожу. И еще не п-пришла в себя и то и дело плачу. И мне хочется забиться в нору и побыть одной, несмотря на то, что я до слез счастлива в-вас видеть, — она всхлипнула. — Но если вы мне поможете д-дойти, то я бы очень хотела увидеть Каролину и узнать, как вы здесь были без меня.

Они все смотрели на нее, будто не узнавали. И Алина подумала о том, что они-то запомнили ее совсем маленькой. А она ощущала себя старше себя-прошлой на тысячу лет.

— Мы можем взять в хранилище паланкин и слуги отнесут тебя, — предложила Василина.

Пятая Рудлог благодарно улыбнулась.

— Нет, Васюш, не надо. М-мне нужно ходить. Нужно укреплять мышцы. Я дойду сама.

— И ты нам расскажешь, что было там, внизу? — спросила в тишине Марина.

— Конечно, — ответила Алина. — Мне н-нужно с кем-то разделить это, девочки. Иначе, мне кажется, я сойду с ума.

Золотое великолепие садов дворца Ши, присыпанное все еще идущим снегом, ошеломило их, пухом спокойствия легло на плечи. Встречали сестер Святослав Федорович и Каролина — одетая в яркую шапочку и пуховик-безрукавку.

Над телепортом и дорожками переливались невидимые, запитанные на амулеты, щиты, припорошенные снегом.

— А я знала, что вы придете, — крикнула младшая Рудлог радостно и побежала к ним на виду у невозмутимых гвардейцев в шерстяных восточных шинелях поверх традиционных одежд. — Я днем задремала и увидела, что из этого телепорта вылетают пять красных соколиц. Ну и кто это мог быть кроме вас?

Она изо всех сил обняла Алину, так сильно, что она пошатнулась.

— Ты мне снилась. Я еще нарисовала кое-что для тебя, — шепнула Каро ей на ухо, и пошла к другим сестрам. Святослав Федорович после объятий, смахнув слезы с покрасневших глаз, просто взял Алину за руку и пошел с ней к красивому, сказочному павильону, стоящему недалеко от пруда с крутящимся на втекающей в него речке мельничным колесом. И пусть Алина теперь знала, что папа — не кровный, она вцепилась в него, почувствовав себя маленькой девочкой, которая всегда может прийти за помощью и поддержкой к нему. И которая точно знает, что папа ее любит и для папы она предмет гордости, красавица и умница.

— Я слышал, что твоя внешность изменилась, но даже не представлял, как ты будешь похожа на Ирину, — повторил он слова Стрелковского. — Я постоянно думал о тебе, дочка, мы с Каро ходили в храм и молились богам за тебя. — Они шагали по вычищенной дорожке к павильону, любуясь на красногрудых снегирей, прыгающих по кустам жасмина, плотно закрывшего цветки. Их чириканье заставляло улыбаться, а закатное солнце, сверкающее в сыпящемся снегу, — смаргивать слезы. — Теперь, когда вы все тут, когда все закончилось, мы все переживем, правда?

Она не ответила, но сжала его пальцы. Сестры шли впереди и позади — Поля шушукалась с Мариной, Василина и Ани разговаривали с Каро, и все оглядывались на Алинку, и все приноравливались к ее медленному шагу.

— Пап, — сказала она тихо. — Пап, ты же знаешь, что я — не твоя? Вероятно, это через какое-то время станет известно всем…

Он лишь сжал руку.

— Ты — моя, — мягко проговорил он. — Как Поля, как все вы. Я был с тобой с твоего рождения, ты засыпала у меня на руках. Как ты можешь быть не моей?

Сестры замолчали. Они все слышали.

— Я тоже люблю тебя, папа, — выдохнула Алина и, остановившись, обняла его крепко-крепко и поцеловала в щеку. От отца пахло чуть-чуть мятой, чуть-чуть одеколоном, растворителем и красками, и этот запах, знакомый с детства, тоже встроился, уравновесил ее реальность.

Слуги, неизвестно откуда взявшиеся, уже накрыли им стол с чаем, сладостями, бульоном и горячим на маленьких жаровнях, поставили лавки с мягкой обивкой и подушками, и сестры расселись, разлеглись на них. Марина и вовсе заняла целую лавку напротив Алины, напихав вокруг себя подушек и положив голову на ладонь, как серенитка, — и все смотрели на нее и на ее живот так, что она подняла глаза к небу и попросила:

— Давайте поменьше умиления, а? А то я нос себе проколю в противовес. Сегодня мы умиляемся Алинке, вы забыли уже?

Алина не выдержала и засмеялась — все стремительно вставало на свои места. Пол села с одной стороны от нее, отец — с другой, Василина и Ани — с двух концов стола, и к Ангелине под бочок примостилась Каро.

Теплым был этот вечер, несмотря на снежную завесь снаружи. В парке темнело, один за другим зажигались над дорожками огоньки- и не стояли на месте, текли под щитами вдоль покрытых снегом деревьев.

— Это волшебные фонарики, они сами летают, когда так темно, — объяснила Каро сестрам так гордо, будто она сама их придумала.

Алина видела, как посматривает на нее и на Каро Ангелина — и на лице ее появляется очень умиротворенная и счастливая улыбка, какая бывает у всех матерей, когда их дети после долгого отсутствия возвращаются домой. А когда Ани поглядывала в парк, что-то мечтательно-задумчивое проявлялось в ее глазах.

Пятая Рудлог, осторожно пробуя то одно, то другое блюдо — ей приготовили сразу с десяток легких и пресных, — рассказывала о том, что случилось с ней в Нижнем мире. Прямо с момента, как она обнаружила себя под дождем среди луга, по которому неслось стадо тха-охонгов. Большие, сочувственные глаза сестер, внимательные — отца, были ей поддержкой. Долгим оказался рассказ, и то одна, то другая сестра вставала, прохаживалась по столовой, смотрела в окно, обнимала Алину сзади за плечи, снова садилась. Марина, словно задремав с открытыми глазами на скамье напротив, поглаживала живот, и Алина думала о том, насколько мягкой она казалась по сравнению с тем, какой была раньше.

Все они поменялись, не поменялась только их сестринская связь — кажется, еще крепче стала, еще надежнее.

И пусть на одних моментах голос ее дрожал, на других — катились по щекам слезы, а на третьих на губах появлялась улыбка, — она не скрывала ничего, кроме самых уж интимных деталей.

— Макс рассказал мне, кто мой биологический отец, — сказала она, передохнув и отпив сладкого чая. — Это тоже тяжелая история.

Никто из девочек не удивился и слова ни сказал. Да и странно было бы, если бы кто-то об этом уже не догадался. Но все осторожно посмотрели на Каролину.

— Что? — спросила она с вызовом. — Я знаю, что я папина дочка. Откуда еще у меня умения потомков Желтого?

Сестры слушали Алину — и она, ощущая, как спокоен отец, благодарная ему за это, рассказала про Михея Севастьянова и про то, что теперь обязана узнать про него побольше — чтобы узнать и про себя. Рассказывала и дальше, про долину Источника, и свадьбу, и долгое-долгое путешествие на пределе сил, про людей, которые ей встречались, про ее потери и жестокость мира Лортах. И про Макса, конечно же.

Но все равно — разве можно было пересказать все случившееся шаг за шагом, все их с Троттом разговоры, и касания, и опасности, и то, как менялся он к ней от резкости к пронзительной нежности, но всегда, всегда заботился? Защищал ее, не щадя себя, вырывал из рук смерти. Как ей было страшно, но она готова была идти, куда он скажет, потому что верила больше, чем кому бы то ни было. Каждый шаг рядом с ней был он, Макс, и она словно заново переживала все — и заново влюблялась в него, заново открывала для себя него.

— Он на руках вынес меня сюда, когда я уже умирала, — закончила она свой рассказ. Боль в сердце заставила голос треснуть, засипеть. — И развеялся в силе Жреца, — она потерла гладкий черный браслет с золотыми искрами внутри. Подняла голову, обвела сестер и отца взглядом. — Я хочу, чтобы вы знали. Я люблю его так, что готова бы была вернуться на Лортах, если бы только Макс там был жив. И я сделаю все, чтобы его вернуть. Пожалуйста, не мешайте мне.

Она замолчала. Наступила тишина. Поля, сидевшая рядом, сжала ее руку. Она-то знала, о чем Алина говорит.

— Да, — грустно проговорила в этой тишине Марина, — тяжело, когда дети вырастают, правда?

— Мы всегда тебя поддержим, Алина, — твердо сказала Василина. — Да, Ани?

Первая Рудлог качнула головой.

— Конечно, я поддержу тебя, милая. Я знаю, что такое — терять того, кто тебе дорог. Да и мы все в долгу перед лордом Троттом, он вернул нам тебя. И если бы я могла помочь тебе… в нас так много силы, помни об этом. Я спрошу у Нории совета, вдруг он сможет помочь.

— Спасибо, — прошептала Алина. — И… мне нужно будет попросить Цэй Ши об аудиенции.

— Я договорюсь, — пообещала Василина.

— Поля, и еще… — но пятая Рудлог даже не успела закончить.

— Тайкахе еще шесть дней точно будет гостить у нас, — жизнерадостно подхватила Пол, — приходи ко мне в гости. Только после полудня, хорошо?

Алина улыбнулась. Так хорошо ей было, когда вместе с ней против мира вставали старшие.

— Я бы очень хотела попросить тебя не делать ничего во вред себе, — продолжила Ангелина, — но я вспоминаю себя и понимаю, что это будет невыполнимая просьба. Поэтому, прошу, для начала приложи все усилия, чтобы восстановиться.

— Конечно, — ответила пятая Рудлог. — А насчет вреда себе… не знаю, Ани. Не знаю. Мне кажется, что я все готова отдать, лишь бы он жив.

И четыре из пяти ее сестер ее в этот момент поняли.

— Как мне больно, что тебе пришлось взрослеть вот так, — глухо сказала Ангелина. — Как жаль, что я не могла пройти это вместо тебя.

Алина покачала головой.

— Это был мой путь, Ани. И ты знаешь… в нем я обрела себя. И того, кого я люблю.

— А если не получится его вернуть? — спросила старшая сестра тяжело. — Ты ведь понимаешь, что может быть и так?

Марина судорожно вздохнула, словно вспоминая что-то. И Поля сжала Алине руку.

— Я буду жить дальше. Учиться. Работать, — сказала Алина и посмотрела Ангелине в глаза. И она поняла, кивнула едва заметно. Здесь они были похожи.

Они сидели до поздней ночи, рассказывая свои истории по кругу — и перед Алиной одна за другой пролетали жизни сестер во время войны, их радости и горести, победы и поражения. Она узнала, как началась война и как покушались на королей, о гибели Луциуса Инландера и Гюнтера Блакори, о том, как последний день войны забрал царицу Иппоталию и Алмаза Григорьевича.

— А Черныш сейчас в антимагической камере Зеленого крыла, мы готовим его выдачу в Бермонт, — добавила Василина.

Поля говорила о том, что делает она для страны в отсутствие Демьяна, как интересно ей учиться — и про погоню за раньяром, чуть не закончившуюся трагедией. Марина — про свой госпиталь, и про то, как чуть не потеряла мужа, но потом нашла, а потом снова чуть не потеряла, и как летала птицей в ночи. Василина — про огромного огнедуха и свое путешествие к нему, и о том, что она обязана сестер с ним познакомить, о ходе войны. Ангелина рассказала про то, что случилось с ней и Нории в Нижнем мире и про бой богов, и про бой Чета с богом, и ее слушали, затаив дыхание.

— А как же сейчас Четери? — выдохнула Алина. — Он невероятный, правда?

— Он все еще спит, — ответила Ани. — Нории говорит, он полностью здоров, но истощен душевно, он не просто побывал за гранью смерти, он совершил невозможное. Говорит, у него аура как у очень уставшего человека. И когда он проснется, не сказать. Но его жена с малышом все время рядом, и если что и может дать сил, так это новая жизнь. Мы останемся в Тафии, пока он не очнется.

— Оказывается, мы так много друг о друге не знали, — проговорила Марина, и все задумчиво закивали, подтверждая это.

— А почему это никто друг друга не воспитывает? — потешно удивилась Поля. — Старшие сестры, вы же просто обязаны нас поругать!

— Как я могу? — рассмеялась Василина. — Мне кажется, я не отстаю от вас по безумным поступкам.

— А я не хочу, — умиротворенно сказала Ани, когда все посмотрели на нее как на оплот благоразумия. — Вы все повзрослели, даже ты, — она погладила поднявшую глаза к небу Каролину по голове. — Ты, Марина — давно хозяйка своих земель и властительная герцогиня. Кто может тебя воспитывать? У тебя у самой скоро будет кого воспитывать.

— И наследственность говорит мне, что дети отомстят мне за вас, — усмехнулась Марина.

— Или Поля — королева берманов, — продолжила Ани. — Про Василину и говорить нечего. У нас осталось двое детей, — и она улыбнулась Алине, — одна из которых уже вышла замуж.

— Только ты осталась прежней, — сонно заметила Марина.

— Нет, — улыбнулась Ангелина. — Я тоже повзрослела. В моем отношении к миру стало больше любви и меньше долга.

Алинка слушала их, слабо улыбаясь, прижимаясь к отцу, который слушал всех — и молчал, и только был рядом, и ей было очень хорошо от этого. Они все словно взяли ее в огненный круг и грели собой, и казалось, что все будет хорошо.

Настал черед и Каролины рассказывать о себе. Она, поведав, как оказалась привязана ко дворцу Ши, принесла свои рисунки — и сестры с изумлением передавали их друг другу. На бумаге словно обретали плоть и объем боги — туринские и чужие, чудовищные, словно звучала сталь и автоматные очереди в боях. Пронзал темную грудь бога-паука ужасающе прекрасный Четери, летел в морду бога-кузнечика крошечный змей воздуха, держали четверка магов щит перед летящим на них оружием бога.

— Твой дар потрясает, малышка, — тихо сказала Ани жадно ловящей возгласы одобрения Каролине. — Ты одарена богами больше, чем все мы.

— А, я уже привыкла, — махнула рукой Каролина, засмущавшись. — Знаете, что самое сложное? Не начать видеть знаки и предсказания во всем вокруг. Иначе с ума сойти можно.

Были на рисунках и Марина с мужем, и Поля со своим медведем, и Ани в окружении детей-драконят, и Василина с огнем в руках. Вставали перед глазами павильоны дворца Ши, закрытые гигантскими деревьями, и странный купол-вьюнок, и трещины в толще Туры, пронзившие дороги и деревни. Словно множество жизней было запечатлено на набросках рукой младшей Рудлог, и Алина испытывала что-то очень похожее на благоговение и сочувствие, когда смотрела на них.

— А это тебе, — сказала Каролина, подавая ей два листа. На одном Алина сидела на лавочке у незнакомого ей одноэтажного дома, завернутая в плед и пила чай из большой кружки, и смотрела на растущие вокруг дома дубы. А на второй она, безвольно свесив крылья, запрокинув голову, лежала на руках Макса, а он, прижимая ее к себе, с лицом, искаженным близкой целью, яростью и надеждой, рвался на крыльях вперед.

— Спасибо, — прошептала Алина, вновь глотая слезы. Она совсем ослабела от этих долгих посиделок, но ничто бы не заставило ее сдвинуться с места. — Кариш, ты если еще что увидишь про меня, ты обязательно скажи, ладно?

— Обязательно, — серьезно сказала еще одна повзрослевшая Рудлог. — Я убедилась в том, что судьбу можно изменить, Алина. Только надо верить и очень стараться. А теперь у меня остался один вопрос, — она обвела всех взглядами. — Почему это вы все уже вернули свою внешность, а я — нет?

— Скоро вернешь, — пообещала Василина и покраснела из-за любопытствующих взглядов. — Да, я уже научилась видеть всякие заклинания в ауре. То, которое заставило нас измениться, у тебя уже почти рассеялось, Каролина. Это дело нескольких месяцев максимум.

Сестры еще о чем-то говорили, и их голоса становились все отдаленнее. Алина прижималась к отцу, прикрыв глаза, чувствуя тепло со всех сторон, — и так и задремала рядом с ним под мерный разговор и тихо падающий снаружи снег, в котором плыли над дорожками парка волшебные желтые фонарики.

* * *

Друзья, следующая глава — в понедельник 13 января вечером. Тогда же откроется подписка. Если вдруг случится форс-мажор, я всегда предупреждаю в комментариях, что главы не будет.

Глава 4

ГЛАВА 4

Полина

Поля вернулась в Ренсинфорс, когда часы по бермонтскому времени уже шагнули за девять вечера. По времени Пьентана они вообще разошлись заполночь, когда Каролина уже вовсю зевала, а Алина час как спала на плече у отца, хотя по Иоаннесбургу было-то всего пять дня.

— Врачи говорят, она первые недели будет спать чуть ли не по двадцать часов в сутки, — проговорила Василина, — у нее сейчас организм истощен как после сильной болезни.

— Оставьте ее здесь хотя бы до завтра, — попросил Святослав Федорович. — Пусть поспит под покровом Ученого. Тут так много силы Ши, что даже самая измучившаяся душа обретет покой.

— Наверное, ей лучше все же вернуться в свою комнату, — покачала головой Василина. — Там у нас рядом лазарет, врачи подготовлены к тому, какая помощь ей может понадобиться. И с завтрашнего дня у нее процедуры, капельницы…

— Нет, отец прав, — поддержала Святослава Ани. — Здесь действительно хорошо тем, кто не в ладу с собой. Пусть побудет хотя бы ночь. Захочет — побудет еще и уйдет с тобой после коронации. Нет — отец проводит ее к нам завтра.

— Здесь хорошо, — согласилась Марина расслабленно. — Я бы и сама здесь осталась на недельку или две. Но муж заскучает. А когда Люку скучно, он творит… всякое.

Старшие сестры почти одинаково усмехнулись, на удивление доброжелательно.

Поле и самой нужно было к мужу, и потому она, подождав, пока с помощью слуг Алинку осторожно отнесут в гостевую комнату, обняла отца и со старшими сестрами прошла во дворец Рудлог. Там они еще заглянули к Мариану и племянникам, попрощались с ними, с Василиной, — и Ани шагнула во двор дворца Четери, Марина — в Дармоншир, а Поля вышла в телепорт-зале замка Бермонт.

И тут же направилась в кабинет к мужу. Демьян не мог быть нигде кроме как там.

И он действительно был в кабинете — собранный, в чистой сорочке с шейным платком, в зеленом гъелхте, его величество что-то надиктовывал секретарю. Увидел Полину, — та тихонечко замерла у двери, — договорил приказ.

— Вы свободны, — сказал он секретарю, и тот, поклонившись и королю, и королеве, вышел. Демьян, откинувшись на своем огромном и очень удобном кресле (Полина проверяла), потер висок и, усмехнувшись, поманил ее, степенно сцепившую руки перед собой и изображавшую примерную берманскую жену.

— Когда ты такая смирная, мне сразу кажется, что ты что-то задумала, — проговорил он, пока Полина шла к нему.

— Я слишком наговорилась, чтобы думать, — хмыкнула Пол, оглядывая стол, который за день заполнился бумагами и папками с докладами. В стороне светил экраном новенький эмагкин, которого раньше тут не было. — О, да ты прогрессивный король!

— Удобная штука для внутренней связи, — согласился Демьян, улыбнувшись. — Голодная?

— Нет, — честно ответила Поля. — Но если ты не ужинал, с тобой посижу. Наконец-то ты мне расскажешь все о своих великих подвигах, — и она зашла ему за спину, поцеловала в ухо. — Хотя мне Алина уже немного рассказала. Ты знаешь, как я горда, что у меня такой крутой муж? — И она в подтверждение, склонившись, прикусила его за ухо. — Так что, хочешь поужинать?

— Хочу, — подтвердил он. Полина помассировала ему плечи, волосы, и он прикрыл глаза. — Разделишь со мной трапезу в часовне? Снова?

Полина ощутила, как напрягся он под ее руками, ожидая ответа. И в ней самой плеснуло теплое предвкушение вместе с памятью о дневном удовольствии и холодком страха — а вдруг Демьян захочет в этот раз большего? Или не захочет?

— Конечно, — ответила она серьезно. — Сделаем это нашей маленькой традицией, да?

В часовне по-прежнему пахло яблоками и светили белыми звездочками мхи. И Хозяин Лесов смотрел на короля и королеву по-доброму, и алтарь был накрыт мхами как скатертью, а блюда на нем смотрелись очень красиво.

В этот раз Полина не ложилась на алтарь и не просила Демьяна целовать ее на нем. Они сидели, обнявшись, прислонившись спинами к теплому камню, и муж рассказывал ей без утайки о том, что было с ним, а она — все, что было с ней.

Поля слушала, прикрыв глаза в сумраке, вдыхала запах его тела, и яблок, и теплого хлеба, корнеплодов и мяса от ужина, и мхов, и думала о том, что пусть в груди еще сжимается, когда мелькают в голове воспоминания о том страшном дне, но все бледнее они и все глуше. Потому что жизнь продолжается. И как, заходя в ванную, она не помнит уже о том, что было в ней, так и здесь, в часовне, уже прожито множество других эмоций — радости от таких вот трапез с Демьяном, оттого, что он жив и вернулся к ней, тяжелого ожидания и страха во время битвы богов, тепла от обмена письмами с сестрами в самые темные часы мира. И все это наслаивается поверх ее страха, боли, отчаяния, как кадр поверх кадра, и делают воспоминания тусклее, приглушеннее. И, значит, все она делает правильно.

— Как хорошо ты пахнешь перед полнолунием, — сказал Демьян тихо, словно отвечая на ее мысли. — В разное лунное время по-разному, но всегда силой, пламенем, моей женщиной. Знаешь, как важно, когда есть к кому возвращаться? Не к долгу, не к работе, а к той, кого любишь ты, и кто тебя любит и ждет, Пол? Мы все скованы долгом, но рядом с тобой, такой свободной, и я свободен, Поля. И в Бермонт ты принесла частицу своей свободы.

— Мне повезло, что ты принимаешь меня такой, какая я есть, Демьян, — серьезно сказала Пол.

— И мне повезло, Поля, — откликнулся он. Тяжелая рука на талии грела ее. — Что ты принимаешь меня с моим зверем, с моим титулом и обязанностями и целой страной за плечами, которая всегда будет оттягивать мое внимание от тебя.

— Мое внимание она тоже оттягивает, — засмеялась Пол, — мне интересно на твоих совещаниях, правда. Возможно, это пока, а потом мне надоест. Но я понимаю, что я-то могу сбежать. А ты нет.

Он усмехнулся.

— Кто знает? Может, ты через десяток лет возьмешь на себя половину моих обязанностей?

— Разве что ради того, чтобы разгрузить тебя, Демьян, — прошептала она. — Я-то надеюсь, что к тому времени у меня будет уже и высшее образование, и работа, и пара-тройка детей. Он сжал ее крепче, и она поняла, как ему важно, что она все это говорит.

— Я изучил все, что ты сделала, пока меня не было, — продолжил он так, будто и не звучало ничего про детей. — Под твоим влиянием страна меняется. Я чту традиции и уважаю предков, но, когда все живут так, как десять, двадцать, сто лет назад, начинается застой. А сейчас тебя слушают и не смеют перечить, слишком многим обязаны тебе. И под это примут любые реформы. Даже если ты заменишь Ульсена по посте начальника разведки лет через двадцать.

— Я думала об этом, — засмеялась Поля. — Но, видишь ли, как-то получается так, что если я пойду учиться на внешнюю разведку, мне придется работать против своих сестер.

— Это так, — признал он, улыбаясь ей в щеку.

— Поэтому либо внутренняя безопасность, либо по военной части. Может, стану ректором военной академии, в которой будут учиться и девушки? Или первой женщиной- генералом Бермонта?

Она и шутила, и была серьезна, и прислушивалась к Демьяну — не остановит ли он ее сейчас? Но он лишь улыбался, и она понимала, что в таком состоянии он согласится на что угодно.

— Все, что захочешь, Поля, — подтвердил он ее мысли.

* * *

Под утро в бункере недалеко от Иоаннесбурга наконец-то окончательно проснулась и Люджина Дробжек. Ее после боя у бункера и истощения, после того как она только благодаря Катерине Симоновой не потеряла ребенка, ввели в виталистический сон. Она уже просыпалась на какие-то промежутки, видела Игоря — он был рядом или приходил, когда ему сообщали, что она очнулась. Люджина в эти пробуждения была как в тумане — она ела, слушала какие-то новости, даже ходила в уборную — и засыпала снова.

Сейчас ей было очень хорошо, легко и не больно. И только на дуще было тягостно.

Она лежала на спине, и стоило ей осознать себя, как руки ее, вновь истончившиеся от выеденного до предела резерва, с питательной капельницей в локтевом сгибе одной из них, тут же скользнули на живот. Ребенок тут же, как почувствовал, защекотал изнутри, и Люджина откинула голову на подушку. По щеке поползла слеза, вторая, и она сжала губы, прикрывая глаза.

Рядом раздались шаги. На ее руку легла рука, ко лбу прижались губы.

— Мне кажется, я никогда не видел тебя плачущей, — проговорил Игорь, приседая у ее кровати.

— Было, — прошептала она, и он покачал головой, сжал ее руку. — Но я почти не умею плакать. Сколько времени прошло, Игорь?

— Больше суток. Сейчас седьмое мая, десять семнадцать утра. Как ты чувствуешь себя?

— Как будто вокруг все нереально. Но это еще последствия перегруза и шока.

Лицо его было близко и она смотрела на него, на серо-голубые глаза, морщины у глаз, светлые волосы.

— А вот ты выглядишь ужасно, — пробормотала Люджина с ироничной неловкостью. — Ты ложился спать с того момента, как усыпили меня?

— Да, но урывками, — признался Стрелковский. — Много работы было у бункера, потом начался слом стихий и бой богов и тоже было как-то не до сна.

— Понятно. Я все пропустила, даже не знаю, радоваться или жалеть об этом, — проговорила она. — Но мне ведь не показалось спросонья? — спросила она. — Ты ведь говорил об этом, когда я просыпалась в прошлый раз. Все же закончилось?

— Все хорошо, — ответил он. И притянул ее к себе, обнял. — Мне кажется, я уже привыкаю постоянно обнимать тебя на больничной койке, Люджина.

— Плохая привычка, — слабо улыбнулась она. Прислушалась к себе. Ей было тепло и хорошо, оттого, что он рядом, но состояние дереализации, будто некоей тоскливой отстраненности не отпускало. И сердце потягивало.

— Ты, конечно, невероятной отваги человек, — продолжил он шептать и поцеловал ее в висок.

— Мне было очень страшно, Игорь, — покачала она головой. И горло сдавило, и еще одна слеза скользнула по щеке. Хотелось заплакать, но не получалось — слезы словно сдерживала невидимая преграда.

— И мне, — ответил он и сжал ее сильнее. — И за тебя, и за ребенка. Я бы с ума сошел, если бы потерял еще и тебя.

Это «еще» повисло над ними прошлым, которое уже не разделяло, а объединяло.

— Ну тогда, — сказала она строго, — навсегда запомни, что это взаимно.

Они посидели, обнявшись, в тишине больничной палаты, в которой никого кроме Люджины и Игоря не было.

— Что будем делать? — спросила она.

— Ты о сегодняшнем дне или вообще?

— Пока о сегодняшнем, — усмехнулась она, продолжая ощущать себя как будто раздвоенной: страх и горечь уходили, растворялись рядом с человеком, которого она любила, и они же словно сковывали ее ледяным панцирем, старались утянуть в равнодушие.

Игорь внимательно посмотрел на нее.

— Я сейчас сообщу Тандаджи, что ты проснулась, и буду ждать от него отмашки. У нас были проблемы со связью, несмотря на прямую подземную линию между Зеленым крылом и бункером. Но тут были такие стихийные возмущения и электромагнитные помехи, что только к вчерашнему вечеру удалось восстановить связь. Он обещал, что организует нам Зеркало до Зеленого крыла. А оттуда можно напрямую домой, отдыхать.

— Я уж наотдыхалась, а вот тебе надо бы поспать, — проговорила Люджина, осторожно поглаживая Игоря по шее и спине. Он тоже расслаблялся в ее руках.

— Вот и споешь мне колыбельную.

Она усмехнулась.

— Ты совсем расклеился, да, шеф?

— Я просто рад, что ты пришла в себя, — ответил он. — И что с тобой все хорошо. Ведь хорошо, Люджина? Я вижу, что ты какая-то… заторможенная?

— Это шок, — повторила она. — Все пройдет.

Он еще раз внимательно посмотрел на нее. Кивнул.

— Сейчас я позову врачей, пусть проведут все нужные процедуры, снимут капельницу, и я пойду тебя кормить. А потом — в город.

* * *

Александр Свидерский, бодрый, подтянутый и морщинистый, разбудил Вики и Мартина, когда на Тафию сквозь снежную завесь, опускающуюся прямо из голубого неба, пробивалось яркое солнце, делая ее радужной, невыносимо сияющей. Точнее, будить-то он пришел Вики, но увидев, как ее обнимает во сне Март, выдохнул с облегчением и потер кольнувшее сердце. А затем, опустившись в кресло, проговорил:

— Интересно, после воскрешения ты по-прежнему будешь ненавидеть просыпаться по утрам?

— Тебе бы все гипотезы проверять, — не открывая глаз, проворчал Мартин. Зевнул. Вики, улыбаясь, перевернулась лицом к Саше, сонно заморгала и снова прикрыла глаза — очень ярко было. — Почему из нас всех ты самый бодрый, а?

— Я вовремя выпросил у Владыки Нории накопителей, — усмехнулся Свидерский. Положил на стол два крупных рубина. — Это вам, почти полные, пользуйтесь. Вики, все, что ты мне дала, пусты.

— Мои вообще рассыпались в пыль, — сказала она со вздохом. — Придется объясняться с хранительницами дворца Инландеров. Но это мелочи, Алекс.

Мартин тем временем сел, потер кулаками глаза, снова зевнул с нарочными завываниями. Посмотрел на Алекса.

— А ты как и не изменился, — хмыкнул он, — что прошлым летом шаркал, что в это лето входишь с седой щетиной. Родная, пусти-ка своего старичка обнять этого двужильного боевика, — попросил он у Вики, и она, посмеиваясь, подтянула ноги, глядя, как, покряхтывая, супруг поднимается.

— С прошлого лета как пять жизней прошло, — заметила Виктория, с расслабленной теплотой глядя, как обнимаются два близких ей человека крепко, по-братски.

— Хорошо, что нам не придется хоронить и тебя, Март, — проговорил Алекс, отступая и разглядывая друга в длинной, до пят, местной рубахе, которая на нем смотрелась как забавная ночнушка. — Как чувствуешь себя? Жрец сказал, что ты очнешься только через сутки.

— Хорошо, что и он может ошибаться, — с намеком сказал барон. — А чувствую себя, как развелина, Сань, — и он продемонстрировал дрожащие руки. — Чесаться и коктейли взбивать хорошо, а остальное — не очень. Восстановимся, куда денемся. У тебя это сколько заняло в прошлый раз, неделю?

— Дней десять, — ответил Алекс. — Но я накачивался Максовыми стимуляторами.

— Ну тогда рассчитываем на две-три недели. Не хочу стимуляторов, организм и так на пределе, пусть резерв восстанавливается естественным путем. Ну и накопителями подкачаем. Так что в Лесовину придем сами. Ты, кстати, завтракал?

— Завтракал, — усмехнулся Алекс. — Но сейчас время обеда. Я попросил принести сюда, — и Свидерский прислушался. В гостиной покоев шуршали слуги. — Умывайтесь, просыпайтесь, старикашечки, я подожду вас за столом.

— Хорошо, старикашка, — хором, не сговариваясь, ответили почтенные супруги, и все втроем засмеялись с разной степенью дребезжания.

— Ты после обеда в Рудлог? — спросил Март, когда есть сил уже не осталось. Барон и вовсе попивал бульончик и щипал лепешку, потому что желудок капризничал, словно давая запомнить, что надо начинать питаться правильно прямо сейчас.

— Да, захвачу Ситникова и своих боевых магов, и прямиком к Тандаджи, надо рассказать под запись все, что тут было, пока память свежа. Боюсь, что записать отчет обо всем этом я времени в ближайшие месяцы не найду, а для потомков, студентов и магсообщества свежие свидетельства и хроника будут очень важны. Потом уже стенографисты расшифруют и переведут на бумагу. И я хотел попросить вас тоже сделать запись. Старших коллег я уже озадачил.

— Сделаем, — сказала Вики. — Если ты нам с Мартом возьмешь допуск, заглянем в Зеленое крыло завтра. И если договоришься, что Тандаджи даст нам кристаллы памяти с копиями записи. Чтобы информация осталась и в нашем личном архиве, и в архивах Инляндии с Блакорией.

— А потом куда? — спросил Мартин. Он узрел кувшин с овечьим молоком и теперь пил его с выражением блаженства и недоумения одновременно. — К своей ведьме?

— К своей будущей жене, — улыбнулся Саша.

— Даже так, — пробормотал барон одобрительно. — Правильно, Саня. Нашим с Вики двадцати детям нужны будут друзья.

Виктория с умилением посмотрела на него. Как на любимого ребенка.

— Теперь я вижу, что ты уже восстановился, — и она потрепала его по голове. — Такой же болтун, как и раньше.

— А вы как? — поинтересовался Алекс. — Не хотите со мной?

— Не. Вики сказала, что тут какие-то невероятные купальни, — ответил Март мечтательно. — Если дошаркаем туда, опробуем. Главное — не утонуть от блаженства. Так что до вечера мы будем есть, купаться и спать, Сань. Дальше в Лесовину, проводим Деда, — он несколько раз болезненно моргнул и снова с усилием улыбнулся. — А затем мы с Вики, пожалуй, как бездомные, завалимся к Марине на недельку восстанавливаться. Можно было бы и к Максу, но он наверняка таких щитов наставил перед своим уходом, что мне и в обычном виде пришлось бы повозиться, а сейчас я точно не осилю.

— Можно и ко мне, — напомнил Алекс.

— Можно, но у Марины кормят лучше, — хохотнул барон. — Ну а потом, когда снова станем молодыми и резвыми, надо будет выдавливать иномирян из Блакории и Инляндии. Ты же тоже наверняка не в ректорское кресло пойдешь?

— Тоже, — усмехнулся Алекс. Присмотрелся к Марту внимательнее. Повернулся к Вики. — А ты видишь, что у него в ауре появились потоки и знаки черной стихии?

Виктория пригляделась с усилием, — все же переход в третий магический спектр требовал резерва, положила руку на накопитель — и только тогда с изумлением покачала головой.

— Видимо, вмешательство Ворона не осталось без последствий.

— Что там? — жизнерадостно проскрипел барон. — Я теперь как Малыш, смогу смотреть на всех леденящим взглядом и подавлять гениальностью? Вики, ты ведь теперь меня не разлюбишь? Это не требует ответа, если что, я и так знаю, что нет.

— Как же это все удивительно, — проговорила Виктория, погладив его по щеке. — Как там говорил Макс? Как хорошо, что мы все еще можем удивляться, да?

— Вы говорите о нем, как о живом, — заметил Свидерский.

— Рано еще говорить, как о мертвом, — серьезно отозвался Март. И Вики так же серьезно кивнула седой головой.

— Вот как, — усмехнулся Александр. И они все втроем чокнулись кружками с разбавленным овечьим молоком.

Хотя между Тафией и Иоаннесбургом была разница в пять часов, на бывший хутор Алекс вышел вместе с Ситниковым только около полудня. Здесь уже чистили солдатскими усилиями снег, стояло несколько военных машин. Вокруг продолжали работать военные следователи, восстанавливая картину произошедшего, фотографируя, чтобы потом составить карту боя, опрашивая участников.

Хутор был сплошным пепелищем — при свете дня на него было смотреть еще тягостнее, даже на прикрытый снегом, который, подтаивая, стекал черными ручейками по склонам. Алекс вспомнил яблоневый сад, живность, которая тут бегала, стол со скамейками, на котором они обнимались с Катей. Дом погиб вместе с хозяйкой. Бункер, конечно, отстроят и восстановят, и будет тут новое хозяйство — но уже другое.

Майор Вершинин был тоже снаружи: одетый в короткую темную шинель, о чем-то разговаривал с одним из следователей. Увидел Свидерского и Ситникова, вышедших из Зеркала у бывших ворот хутора, и направился к ним.

— Александр Данилович, — он отдал честь, пожал Свидерскому руку. — Боец все это время был под вашим началом, так я понимаю?

— Совершенно верно, — ответил Алекс. — Он по известным причинам не мог вернуться.

— Рапорт напишите, Ситников, — с каменным лицом приказал Вершинин. — Но сначала загляните на минус второй уровень, в каюту восемь-сокол. Ее высочество Алина Рудлог высказала пожелание при вашем появлении тут же направить вас к ней. Выполняйте.

— Есть выполнять! — просиял семикурсник и рванул к зияющему входу в бункер.

— Вам тут нужна какая-то магическая помощь? — спросил Свидерский. Вершинин с благодарностью взглянул на него.

— Нам бы щит тут на накопители поставить хотя бы временный, Александр Данилович.

— Сделаю, — пообещал Свидерский. Они оба оглянулись на шум — там ревущий экскаватор двигал к шоссе тушу тха-охонга. — А вы не знаете, где сейчас леди Симонова с детьми? И полковник Стрелковский?

— Сейчас в каютах, а через полчаса будут в столовой на обеде, скорее всего, — ответил Вершинин без лишнего любопытства, но с пониманием.

Установить на держаки, врыв их в землю, накопители, соединить их контуром силы и поднять щит — раза в три меньше бывшей территории хутора, но скрывающий вход туда от любопытных глаз, — заняло около сорока минут. За это время у хутора успел появиться Зигфрид Кляйншвитцер, и Александр пообщался с ним, и увидел, как из хутора выводят живую, худенькую и очень изможденную Алину Рудлог, одетую в теплое, еле переставляющую ноги, но отказывающуюся от поддержки. Она делала это с таким упорством, так знакомо морща нос и посапливая, что ему живо вспомнился Михей на первых курсах. Кольнула память — все же во время службы они были очень близки.

— Здравствуйте, Александр Данилович, — звонко, своим прежним голосом сказала она. — С-скажите, мы сможем с вами на днях пообщаться о Максе… о лорде Тротте? С вами, леди Викторией и бароном фон Съедентентом?

— Добрый день, ваше высочество, — поклонился он. Снег падал на ее светлые волосы, и она стряхнула его. Мелькнул на тонком запястье черный брачный браслет, и Александр напомнил себе, что эта девочка — жена Макса. — Я только хотел просить вас о том же. Жаль, что мы сейчас не успеваем поговорить.

— Жаль, — согласилась она. Взглянула на шумящую технику, на людей вокруг. — Но, возможно, вам будет важно хотя бы сейчас это услышать. Лорд Тротт… Макс накануне нашего прорыва просил передать вам, что ближе и дороже вас у него никого не было. И что жизнь продолжается. И он ни о чем не жалеет.

— Спасибо, ваше высочество, — тяжело отозвался Александр и снова поклонился, чтобы скрыть покрасневшие глаза.

Принцесса исчезла в телепорте, а Александр, все еще подавленный приветом от ушедшего друга, долго мыл руки в маленькой уборной около командного пункта. Посмотрел на себя в зеркало.

— Недаром же нам даны такие силы, Макс, — сказал он. — Мы хотя бы попытаемся, да? Ты бы точно попытался.

И он, тряхнув головой совсем как Мартин, направился в столовую.

Там было людно, шумно, все столы были заняты — а их было штук двадцать, не меньше. Катю он увидел сразу, как зашел — она сидела лицом к нему, и он в который раз поразился ее совершенной и очень живой красоте. Старшая дочь активно ела сама, младшую Катерина кормила с ложечки. Почуяла его — как всегда — подняла глаза. И, конечно, не сразу узнала из-за того, что он выглядит как старик, и прикрыла рукой рот, сдерживая изумленный вскрик.

— Прости, не хотел тебя пугать, — сказал он, подойдя к столу. Сел, посмотрел на нее — вдруг ей неприятно будут его прикосновения в таком виде? Но Катя пододвинулась к нему и поцеловала его в щеку. И взяла за руку, погладила, к чему-то прислушиваясь.

— Ты не испугал, но я удивилась, — ответила она тихо. — Так тебя потрепало?

— Нас всех, — сказал он, и она коснулась его губ, никого не стесняясь.

— Дядя Саша, ты теперь дедушка Саша? — спросила Анечка испуганно.

— На недельку-две, — пообещал он. — Затем я снова стану дядей, — он повернулся к Катерине. — Катюш, ты ведь хочешь домой? Вечный Ворон вернулся, ты можешь больше не бояться срыва.

Она сжала его руку и призналась:

— Очень хочу.

— Тогда кушайте и собирайтесь, — сказал он, улыбаясь и рассматривая ее. — Я пока должен найти Стрелковского.

— А вот же он, — кивнула Катерина куда-то в сторону, и Алекс повернулся — действительно, там обедал Игорь Иванович с напарницей. Северянка ела задумчиво, словно погруженная в себя. Но подошедшего Александра узнала, кивнула. Узнал и Стрелковский.

— Эк вас, Александр Данилович, — сказал он, вставая, и они обменялись рукопожатиями.

— Потрепало, — повторил Алекс слова Кати. Протянул руку и Дробжек. — Как вы, капитан?

— Как и вы, потрепана, но стою на ногах, — слабо улыбнулась она.

— Тандаджи попросил меня отвести вас в Зеленое крыло. И барона Макроута. А где он, кстати?

— По регламенту вернулся в камеру, — объяснил Игорь Иванович, — до окончания разбирательства по его делу. Но, уверен, его помощь в защите хутора и принцессы будет учтена. А информацию, что вы нас заберете, мы получили около часа назад. Уже готовы.

— Пойдем не сразу. Нужно будет подождать, пока соберется герцогиня с детьми, — проговорил Алекс, бросая взгляды на Катю. Она тоже смотрела на него.

— Подождем, — пообещал Стрелковский. — Благо никуда торопиться уже не нужно. Александр Данилович, — проговорил он. — Герцогиня очень помогла нам с Люджиной. Она фактически спасла нашего ребенка. Я ей еще скажу лично, но, пожалуйста, имейте в виду, что если ей понадобится любая помощь, она может в любой момент обратиться ко мне.

Александр кивнул и не стал говорить, что у его женщины есть кому ее защитить. Как показал опыт, он не всегда может быть рядом.

Вещей у Кати здесь, в бункере, оказалось совсем немного.

— Все сгорело вместе с хутором, — объяснила она, когда они шли в большую каюту, где размещались гражданские. Девчонки держали любимого дядю Сашу за руки. — Я, когда нападали на хутор, схватила что успела, так что и собирать, считай, нечего. Расческа, пара книжек, пара детских вещей. Но дома все есть, — она остановилась и выдохнула. — Не верится, что вот-вот попаду домой, Саш. С декабря ведь там не была. Надеюсь, мои слуги не разбежались.

— Все решим, — пообещал он, и они снова двинулись по коридору. — Главное, что ты с девочками будешь в привычном месте и в безопасности.

Она снова замерла, словно что-то вспомнила.

— Саш, — попросила она тихо. — А можно мы спустимся на нижние уровни? Я хочу попрощаться с сомнарисами. И сказать, чтобы прилетали ко мне в гости. На самом деле, — она засмеялась, — начинаю думать, что мне нужен загородный дом, куда они смогут прилетать и не пугать соседей. И в подвале которого жить.

— Если захочешь, все будет, — сказал Алекс, улыбаясь. Ему нравилось видеть, как она загорается жизнью, как мечтает и смеется. — Теперь уже можно строить планы на будущее, Кать.

Они с детьми спустились вниз — туда, где горели только аварийные лампы. Катя пошла вдоль закрытых отсеков и, остановившись у одного, открыла дверь и нырнула в темноту.

— Мама опять со своими шипучками, — защебетали девочки. — А нам они не дают себя гладить!

— Вам опасно, вы еще маленькие, — объяснил Александр, присаживаясь на корточки. Девочки тут же обняли его, начали баловаться.

— А когда вырастем, можно будет? — спросила Аня через некоторое время.

— Когда вырастете и мама разрешит, — дипломатично ответил он, улыбаясь.

Через десяток минут они уже шли на выход, где должны были ждать Стрелковский, Дробжек и Макроут. На плечах Кати был тяжелый армейский бушлат, выданный кастеляном, девочек закутали в одеяла и взяли на руки.

И за щитом, попрощавшись с Вершининым, Александр открыл Зеркало в Зеленое крыло. Прямо в кабинет коллеги.

Майло Тандаджи, что-то помечающий себе поверх доклада, поднял голову. Лицо его было каменным, но при взгляде на Дробжек и детей смягчился.

— Спасибо, Александр Данилович, — проговорил он вставая. — Герцогиня, капитан, Игорь, счастлив видеть.

Дети, открыв рты, смотрели на смуглого дядьку, который приближался к ним, и чуть не запутавшись в одеялах, спрятались за маму.

— Как я понимаю, вы с нами не останетесь, Александр Данилович, — заметил Тандаджи намекающе.

— Нет, у меня еще одна остановка, — ответил Свидерский и открыл Зеркало. Подождал, пока Люджина со словами благодарности обнимет Катерину на прощание, как пообещает ей помощь в любое время Игорь, и уже проходя в портал вслед за Катей и детьми, успел увидеть, как глава внутренней разведки с несвойственной ему сердечностью обнимает по очереди обоих коллег.

* * *

Тандаджи проводил взглядом потухшее Зеркало и обратился к Дугласу Макроуту, который стоял ровно, сложив руки за спиной, с видом даже где-то отсутствующим.

— Барон, — сказал Тандаджи, сам усаживаясь в кресло за столом и приглашая присутствующих тоже садиться. Макроут остался стоять. — Мы не знакомы. Я — Майло Тандаджи, руководитель службы внутренней безопасности и внутренней разведки Рудлога. Я хочу, чтобы вам было понятно ваше будущее. Сейчас в камерах Зеленого крыла находится Черныш Данзан Оюнович и некто Константин Львовский. Сразу скажу, что у меня есть большое подозрение, что через недельку-другую, когда немного утрясутся последствия боев, ее величество лично вам по итогам вашего участия в обороне хутора, а также в партизанском движении, с учетом того, что лично вы не замешаны в преступлениях ваших соратников, подпишет амнистию. Но до этого я надеюсь убедить Данзана Оюновича снять вам поставленные им блоки на памяти, чтобы у службы внутренней безопасности была возможность взять ваши показания о вашем участии в деле темных, чтобы у нас была полная картина происходящего. Будете ли вы с нами сотрудничать?

— Если вы снимете блок, вы и так сможете прочитать меня менталистом, — ответил Макроут ровно. — Поэтому мне смысла не будет молчать. Но вряд ли Черныш пойдет на сотрудничество.

— А как лично вы к этому относитесь? — сощурил глаза Тандаджи.

— Мне не хотелось бы быть причиной преследования своих соратников, — ответил Макроут.

— Покрываете их преступления, барон? — осведомился тидусс с укоризной. И Макроут глянул прямо на него.

— Я не поддерживал их методы, господин Тандаджи. Но как-то Черныш сказал мне, что мне повезло остаться чистеньким — за меня работу сделали другие. Но по факту, — он стиснул зубы, — я такой же участник покушений на правителей, как и те, кто готовил и исполнял их. Мне непросто это говорить, — признался он, — но то, что мы с вами сейчас общаемся, дышим, живем, — это следствие того, что мои товарищи смогли пойти на преступление. А среди них не было врожденно жестоких или злых людей. Вы спрашиваете, хочу ли я покрывать их преступления? Не больше, чем вы, полковник. Ведь, насколько я знаю, спецслужбы, никогда не гнушались подобными методами. Есть ли тогда разница между вами и нами, если и вы, и мы действовали во имя благого дела?

Он выдохнул. И добавил.

— Это если говорить о технической стороне вопроса, господин Тандаджи. А что касается моей совести — оставьте ее мне. Я с ней, поверьте, очень плотно знаком.

Тандаджи смотрел на него нечитаемым взглядом. Люджина и Стрелковский молчали, не мешая общению.

— Я услышал вас, барон, — наконец, сказал Тандаджи. — Вас проводят в камеру, — и он, подняв трубку, отдал приказ. Через несколько секунд в кабинет вошли двое боевых магов Управления.

Люджина поднялась, протянула Макроуту руку.

— Я буду навещать вас, барон, — сказала она.

— Буду рад вас видеть, капитан, — абсолютно искренне ответил молодой темный и ответил на рукопожатие.

— Симпатизируете ему? — спросил Тандаджи с любопытством, когда Макроута вывели.

Она пожала плечами.

— Мы с ним плечом к плечу защищали бункер, полковник. Это накладывает свои эмоциональные привязки.

— Понимаю, — задумчиво сказал он. — Как вы?

— В относительном порядке, — она невесело улыбнулась. — Себя сложно диагностировать, но, похоже, я еще отхожу от шока. Собственно, как и весь мир.

— Может, вам уйти в хороший такой отпуск на две недели?

— Я уже предлагал ей, — поделился Игорь Иванович. — Не хочет.

— Не надо меня в отпуск, — проворчала Люджина. — Вы будете на работе, а я дома одна, без дела, наедине со своими мыслями. Ну уж нет.

Мужчины переглянулись.

— Все же бери, полковник, своего капитана, — с иронией сказал Тандаджи, — и езжай домой отдыхать. А завтра выходите оба работать, раз у Дробжек такой настрой. Дел у вас накопилось, перехватите обмен информацией с другими государствами.

— А как же ты, полковник? — поинтересовался Игорь. — Тебе, судя по видку, отдых не меньше моего нужен. Не хочешь тоже взять денек отдыха? Я бы на твоем месте, чтобы не упасть во время совещания в обморок, поехал бы домой. Королева поймет.

— Мой дом разрушен гигантским медведем, — ответил Майло, — хорошо, что моя семья вся здесь, в гостевых покоях дворца. Так что видишь как удобно, — проговорил он с каменным лицом, — фактически, я работаю из дома.

Фыркнула и засмеялась Люджина, невесело засмеялся и Игорь. И сам Тандаджи едва заметно улыбнулся.

— Свободны, — сказал он. — Достаточно дружеских посиделок, мне надо работать.

Машина Люджины сгорела у хутора, и им от Управления выдали серебристую и скромную «Чайку» с широким салоном. Вел Игорь. Выехав за пределы дворца, они молча обозревали и продавленную изгородь парка со следами боя внутри, и выгоревшую площадь Победоносца с закопченным, прошитым осколками памятником и покрытыми сажей домами. На площади еще оставались сгоревшие туши тха-охонгов, занесенные снегом.

Но не только площадь была задета войной. Попадались им по пути и дома, смятые в пыль огромными лапами, и полуразрушенные городскими боями.

Практически нигде не было света — за исключением учреждений, у которых гудели электрогенераторы.

— Скоро по городу будет свет? — крикнул Игорь, остановившись у одной из бригад.

— Дня через три, — ответил усатый и усталый электрик, выбросивший дотлевшую сигарету и взявший другую. — Хорошо, что разломы нас обошли, да? Не знаю, что в регионах творится, там-то месяцами будут восстанавливать.

— Будем мерзнуть? — спросила Люджина, когда они отъехали. — Ты когда последний раз топил камин, Игорь?

— Нет, у меня есть аварийный генератор и топливо, — ответил Игорь, — на недельку хватит. Но могу затопить, если тебе захочется.

— А давай, — сказала она, глядя вперед. — Я соскучилась по печи и запаху живого огня.

Они помолчали.

— Я никак не привыкну, что ты меня наконец-то называешь на «ты», — признался Игорь. — Почему, Люджина?

Она повернула к нему голову, посмотрела внимательно. Ему все казалось, что она не пришла в себя, что словно отстранена и погружена в себя. И боялся этого, вспоминая свое состояние после смерти Ирины.

— Ты для меня очень долго был недосягаемой величиной. Кумиром, потом начальником… я привыкла, — ответила она. — А когда случилось вот это… на хуторе… я подумала, что не хочу больше дистанцироваться от тебя.

— А ты дистанцировалась, Люджина? — спросил он.

— Конечно, — ответила она. — Я все же не железная, Игорь. Мне тоже бывает больно. А дистанция всегда помогает эту боль притушить. Тем более, ты не предлагал, — сказала она укоризненно. — И я не понимала, не будет ли это для тебя некомфортно. А я уже привыкла, мне было нормально.

— То есть спать со мной и носить моего ребенка — недостаточный повод, чтобы перейти на «ты»? — покачал головой Игорь.

— Спать можно и с чужим человеком, — ответила Дробжек, прикрыв глаза. — Да и детей с чужими заводят только так. А вот когда раз за разом прикрываешь кому-то спину — это уже точно свой. И когда смотришь в одном направлении. И, — добавила она тихо, — жизни не мыслишь без этого человека.

Дома было тепло — слуги включили генератор, и Игорь после этого недолгого, но словно что-то перемоловшего и в нем, и в Люджине отсутствия, с каким-то трепетом внутри увидел и цветастые, с северными узорами занавески, которые повесила Дробжек, и ее вязаных мягких зверят, которые по-прежнему выглядывали из каждого угла.

Было тепло, но он затопил камин. Его очень беспокоило состояние Люджины, и он хотел расшевелить ее, заставить забыть обо всем — и при этом помнил, что давлением можно только навредить.

Они зашли и в детскую. Посмотрели на кроватку, ждущую ребенка, которого они чуть не потеряли. И Игорь мягко притянул Люджину к себе, ощутив на мгновение, как напряжена она была и как побледнела.

Она вела себя нормально, выглядела нормально, и при этом совершенно, совершенно ненормально. Он словно в зеркало смотрелся, так ему понятен был этот взгляд, периодами отсутствующий, и эти замирания и опущенные уголки рта.

Люджина была очень сильной. Но у всех есть свой предел.

— Хочешь, я испеку тебе пироги? — спросил он через пару часов, когда в доме то и дело стала повисать давящая тишина.

Она словно очнулась. С удивлением посмотрела на него.

— Ты умеешь?

— Нет, — усмехнулся он. — Заодно и научишь, хорошо?

У него почти все получилось. По кухне тек запах сладкого теста и начинки, Игорь рассказывал о том, как готовила его мама и как любил выпечку отец, и как они гордились тем, что Игорь поступил в Академию внутреннего порядка. И что умерли они один за другим, когда он только начал работать в полиции — папа от сердечного приступа, мама через несколько лет и тоже от остановки сердца. Люджина говорила о том, как собирались они летом на праздник солнцестояния всеми окрестными хуторами и каждый приносил свою выпечку, ту, которую пекла только одна семья. Рассказывала, как тяжело было маме одной, но помогали соседи, и что на рыбалку Люджина ходила уже с пяти лет, а на охоту — как смогла поднять ружье, с девяти. Как училась в школе, в которую их собирал автобус, и приходилось вставать в пять утра, доить коров, а потом уже ехать, и вечером тоже была работа, а она успевала как-то и уроки делать, и за грибами ходить летом, и в гости к соседям с мамой.

Кажется, они первый раз так долго рассказывали друг другу о себе. И это согревало не меньше, чем живой огонь из печи.

* * *

Александр вывел Катю с детьми из Зеркала у лестницы. Той самой, по которой спускалась Катя, одетая в красное платье, чтобы пойти на прием, после которого они и стали любовниками. Так недавно это было — и так давно!

Дети тут же деловито побежали в свои комнаты, выглянула из гостиной экономка и прижала руки к груди, сбежались в прихожую слуги. Все были здесь, даже няня, и все радовались, обступив Катерину, что хозяйка вернулась.

И Катя растерянно оглянулась на Сашу — он увидел, понял, что она отвыкла и от людей, и от своей роли хозяйки.

— Катерине Степановне нужно перевести дух и отдохнуть, — сказал он громко, чтобы перекрыть гвалт.

— Ох, и правда, чего это мы, — всполошилась экономка. Няня понятливо пошла наверх, к детям, повариха ступила к кухне, но что-то вспомнила, обернулась. — Госпожа, а обед подавать? Я только приготовила, по-простому для нас всех, жаркое да суп, но вы же знаете, у меня всегда вкусно.

— Я сыта, — улыбнулась Катя, на глазах возвращаясь к роли герцогини, которая ей очень шла, — а вот Александру Даниловичу накройте в гостиной. Он с удовольствием пообедает.

— С огромным удовольствием, — подтвердил Свидерский.

Он успел пообедать — жаркое действительно было превосходным, — когда Катерина зашла в гостиную. Из коридора доносились голоса и смех девочек, играющих с няней.

— В детстве все так быстро забывается, — сказала она, улыбаясь. Она успела и переодеться в светлые брюки и свитер под горло, а судя по слегка влажным волосам, собранным в хвост, и принять душ. В доме было прохладно, и она села рядом с Сашей, прижалась к нему, и он с нежностью поцеловал ее в волосы.

— Ты ведь не останешься сейчас, да? — спросила она тихо.

— Я задержусь, пока восстанавливаюсь, Кать, — ответил он. — А потом на фронт. Но пока время побыть вместе у нас будет. Не все время, конечно, — он тяжело улыбнулся. — Вечером у меня похороны учителя. Будут и еще дела. А когда закончим с иномирянами, я вернусь на пост ректора. И, если захочешь, сделаю специально экспериментальную группу для тех, кто пропустил возраст поступления, но хотел бы нагнать. Поступишь, будешь учиться.

Она прижалась крепче.

— Как хорошо иметь в любовниках ректора, — сказала она со смешком.

— В мужьях, Кать, — заметил он наставительно. — Но я не хочу давить. Просто подумай об этом.

Она отодвинулась и посмотрела на него. Погладила по лицу — он видел в зрачках отражение своих морщин и седин.

— Что, — спросил он, — я теперь еще больше похож на твоего мужа?

Она нахмурилась и помотала головой.

— Совсем не похож, — проговорила она. — Вы совсем разные, Саш. Абсолютно не похожи. Понятия не имею, почему так считала раньше.

— Это хорошо, — ответил он с улыбкой. — Так что с замужеством, Кать?

— Давай подождем, — попросила она мирно, снова прижимаясь к нему. — Давай дождемся, пока ты снимешь военную форму. И сделаем все красиво, Саш. Моя первая свадьба была ужасной. Я хочу нежную и теплую.

— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? — уточнил он тихо. — Даже если ты не захочешь замуж, это не изменится. Я всегда буду рядом, Кать. Ты всегда сможешь на меня опереться. И я готов купить тебе загородный дом или целое поместье. Хотя у тебя наверняка есть… и ты можешь себе позволить.

— Купи, — проговорила она. — Не хочу ничего, связанного с Симоновым. Пусть остается девочкам. А я хочу наш общий дом.

— Это значит, что ты меня тоже любишь, Кать?

— Ну конечно, Саш. Я люблю тебя.

* * *

Следующее продолжение — в понедельник 20 января около 20 часов вечера.

Глава 5.1

Вечером в антимагическую камеру Зеленого крыла, названную так потому, что в стены ее были вмонтированы сотни артефактов, блокирующих перенос и возможность манипуляции стихиями, зашел Александр Свидерский. Сопровождающие — боевые маги Зеленого крыла остались за дверью.

Черныш, что-то пишущий от руки за узким столом, повернул к нему голову. Он выглядел уже помоложе, чем вчера, когда Алекс нашел его под золотым вьюнком рядом с телом Деда. Но все равно — высохшим, истощавшим стариком. На столе стоял кувшин воды и наполненный стакан, и Черныш осторожно выпил из него.

— Вы больше не боитесь воды? — спросил Свидерский с любопытством.

— Проклятье ушло еще когда я сидел под вьюнком, — ответил Черныш так, будто они обсуждали какое-то исследование. — Не знаю, с чем это связано, но не скажу, что против. Хотя я и оставался последним проклятым… хотя нет, еще же Львовский. Любопытно будет у него узнать, освободился ли он от него. Поинтересуетесь, Александр Данилович? По ауре чую, что он где-то здесь.

— Поинтересуюсь, — пообещал Александр, вглядываясь в Черныша: просевшая аура пульсировала, набирая силу, и нитей проклятья действительно больше не было видно.

— Так чем обязан визиту, коллега? — высокомерно осведомился Черныш.

— Похороны Алмаза Григорьевича через полчаса, — проговорил Алекс, и старый маг задумчиво покрутил ручку. — Я отведу вас туда, если вы дадите слово, что не попытаетесь сбежать. Тандаджи согласился выдать вас под мою ответственность. И под то, что я послужу гарантом вашего послушания при допросах.

— Свидерский, — поморщился Черныш, — даже ваше участие в допросах не заставит меня сказать больше, чем я хочу. А я скажу ровно столько, насколько мне предложат сотрудничества. Да и если бы я хотел сбежать, я бы уже сбежал отсюда. Неужели вы думаете, что меня — или вас, если уж на то пошло, — эта камера может задержать больше чем на полчаса? Ладно, — он обвел глазами стены службы, — на час, Тандаджи расстарался.

Алекс огляделся и понимающе усмехнулся. Надо будет предложить Тандаджи свои услуги.

— Тогда почему не сбегаете? — спросил он. — Надеетесь на разумность Бермонта?

— Мне нужна реабилитация и возможность работать в своем институте. И у меня есть, что предложить этому медведю, — спокойно ответил Данзан Оюнович. — А если уж он не пойдет на сотрудничество, то сбежать я всегда успею.

— Тогда почему сразу не перенесетесь к нему с вашими предложениями?

— Он слишком импульсивен, — поморщился Черныш, — может сгоряча и ударить чем-то неприятным. А пока идут все процедуры по передаче, остынет и будет готов разговаривать.

— Ваша самоуверенность вас когда-нибудь подведет, Данзан Оюнович, — проговорил Александр убежденно.

— Моя самоуверенность позволила мне спасти мир, молодой человек, — сварливо ответил старый маг, так напомнив в этот момент интонацией Деда, что Алекс помолчал, чтобы прийти в себя.

— И вы ни о чем не жалеете, Данзан Оюнович? — спросил он наконец.

Черныш отвернулся, дописал строчку, положил ручку на стол. Встал и чуть пошатнулся. Измотанность и выжранный резерв ударили и по нему.

— Алмаз тоже постоянно пытал меня этим. Жалею ли я, что не было других вариантов, кроме убийств? — спросил он, опираясь на спинку стула. Глаза его, впавшие, потускневшие, темные, казались безжизненными. — Я практик, Свидерский. Если есть возможность, я использую ее. Скажите спасибо мне, что не вам пришлось решать эту моральную дилемму. Что я взял роль преступника на себя. Как видите, все сложилось к лучшему.

— Кроме смерти Алмаза Григорьевича, — напомнил Свидерский.

Черныш усмехнулся. Но в глазах мелькнула боль.

— А вы быстро учитесь, Александр Данилович. Безжалостность, умение бить в болевые точки… даже в лучших из нас они прорезаются лет так после сотни. У вас есть все шансы понять когда-нибудь меня.

— На самом деле я вас понимаю, — нехотя ответил Александр. — Я понимаю, почему вы это делали, я понимаю тот груз, который вы на себя взяли. Я не понимаю только одного — почему вы не пришли к тому же Деду и не поделились с ним? Может, мы бы все нашли другой выход.

— Он тоже меня постоянно об этом спрашивал, — улыбнулся бледными губами Черныш. — Но я не мог ему ответить ничего кроме одного. Все вы, как и старшая когорта, слишком покорны судьбе, слишком гуманистичны и предпочли бы наблюдать гибель мира, но не убивать. А вам смогу сказать еще кое-что, Свидерский. Я не хотел, чтобы он пачкал свои руки в крови. Мне нравилось, что он сохранял в себе идеализм и любовь к миру.

Александр кивнул, обдумывая это признание. Черныш был изумительным манипулятором — но как понять, когда он врет? Он посмотрел на часы.

— Похороны, Данзан Оюнович.

— Зачем же вы так хлопочете о моей возможности попрощаться, Свидерский? — с любопытством осведомился Черныш.

— Во-первых, Дед вас любил и считал близким другом, — ответил Алекс. — Он бы хотел, чтобы я дал вам эту возможность. А во-вторых, Ли Сой и Галина рассказали мне, что без вашей помощи там, внизу, не справились бы, и тень бы закрыла портал, и Жрец бы не вышел. Ваши заслуги так же велики, как и ваши преступления.

Черныш кивнул, принимая объяснения. И отвернулся.

— Я уже попрощался с ним, — сказал он в стену. — Благодарю за заботу, Свидерский. Я не пойду с вами. У меня есть над чем поработать.

И он вновь сел за стол и склонился над бумагами. Александр вышел. Он достаточно уже понял Черныша, чтобы не удивиться этому решению.

* * *

В сумерках обсерватория выглядела тусклым круглым камнем, засыпаемым снегом. Сквозь снежную пыль светила луна, делая все вокруг выцветшим и голубоватым.

Тело Алмаза Григорьевича Алекс и Ли Сой перенесли в храм Триединого в Лесовине сразу, как отвели Черныша в Зеленое крыло. В храме и оставили под присмотром монахов, в стазисе, чтобы свершили все приготовления.

На церемонии прощания были не только Март, Вики и Алекс и маги старшей когорты. Пришли туда и простые горожане, до которых донеслась информация о гибели старого мага, известного в городе и стране. Пришли и его далекие потомки — только из тех, кто жил в Лесовине, набралось под полсотни. Пришли коллеги из тех, кто был в силах преодолеть расстояние Зеркалом, был там и Зигфрид Кляйншвитцер, который смог на полчаса уйти из дворца Рудлогов. Стояли смурной Дмитро Поляна и потяжелевший Матвей Ситников, которые смогли Зеркало в Лесовину открыть сами.

В обесточенном, расколотом трещинами городе с рухнувшей Часовой башней — ее не добили землетрясения в сентябре, но она не пережила бой богов, — слух распространился удивительно быстро, и люди шли и шли, десятками и сотнями. Те, кому он помогал, их дети и внуки, студенты Военной магической академии, где он иногда вел курсы, сотрудники обсерватории.

Сама церемония была короткой. В тихом, освещаемом желтыми свечами храме Триединого настоятель прочитал молитву к Жрецу с просьбой принять душу и обеспечить легкое перерождение. И народ выдохнул «Легкого перерождения».

«Легкого», — катилось из храма наружу, туда, где стояли провожающие, в мороз, под яркие звезды и луну, просвечивающие сквозь снегопад.

А затем старушечка в платке запела Песнь павших, пронзительную и величественную, и вскоре древние строки возносились под своды храма и под своды небес.

— Если пал ты, защищая свой дом,

Вечно воин, тебя, будут помнить в нем,

Иди в перерождение с верой в душе,

Мы продолжим твое дело здесь, на Туре.

Отзвучала Песнь. Простой гроб из свежей сосны закрыли, взяли на плечи — и стали передавать через толпу туда, где Вики и Мартин уже открыли Зеркало к обсерватории.

На плато, на которое Март как-то вывел Вики, чтобы попасть к Алмазу, вышли только близкие, растопили снег. Впаяли по кругу в камень накопители и подняли погодный купол, запитав их так, что ближайшие сто лет он простоит без подзарядки. А затем встали кругом вокруг гроба. В тишине, нарушаемой лишь шорохом снега, протянули руки вперед — и с небес упал огненно-синий столб, испепеливший гроб и тело, а потом и расплавивший камень под ним, который поднялся алой стелой в два человеческих роста, впитавшей в себя прах друга, коллеги, учителя.

Долго светил алым камень, и долго стояли вокруг Гуго, Галина, Ли Сой и Таис, Алекс, Мартин и Виктория.

Они все ощущали за пределом погодного купола еще одного человека. Но никто не оборачивался, и тогда Черныш сам шагнул к огню и встал между Ли Соем и Александром. Только тогда посмотрели на него — кто-то спокойно, кто-то удивленно, кто-то с болью и яростью.

— Он был мне любимым другом и братом, — сказал Черныш.

— Он был нам отцом, — повторил уже сказанное утром Мартин фон Съедентент.

— Он был нам учителем, — добавил Александр.

— Он был великим человеком с доброй душой, — глотая слезы, проговорила Вики.

— Он был превосходным ученым, — добавила Галина.

— Мирного тебе перерождения, Алмаз.

— Мирного перерождения.

— Мирного.

Маги один за другим исчезали в Зеркале — они собирались у Деда дома, выпить в его память красного вина из его же погреба и уйти, оставив дом запечатанным до того, как будет зачтено завещание Алмаза Григорьевича.

Алекс остался одним из последних. Оглянулся на Черныша.

— Не беспокойтесь, Свидерский, — проговорил тот почти неслышно. — Через несколько минут я снова буду в камере. И даже восстановлю все артефакты. Дайте мне эти несколько минут.

Свидерский поколебался… и шагнул в Зеркало, оставив старого заклятого друга Деда наедине с его памятником.

А Черныш, маленький и сгорбившийся на фоне пылающей стелы, протянул к ней руку — и за движением его пальца на остывающем камне стала появляться надпись:

«Стой до конца за то, во что ты веришь и что любишь. Алмаз Григорьевич Старов, наставник, ученый, друг».

Он вернулся в камеру, но недолго пробыл в тишине. Через несколько минут вновь открылось Зеркало, и оттуда шагнула Таис Инидис. Тоже постаревшая, как все они, но поражающая силой и красотой.

— Все это время, — сказала она, пока он смотрел на нее снизу вверх, сидя на койке и устало откинувшись на стену, — с тех пор, как я узнала, что именно ты помог заговорщикам взорвать стадион, все время, когда мы искали тебя, я хотела посмотреть тебе в глаза, Данзан. Ты знаешь, что я относилась к девочкам Таласиос Эмифония как к своим детям. Это моя родня, Данзан. И твоя. Или ты забыл, что именно наш сын стал вторым мужем бабки Талии? Ты ее прадед! Ты, именно ты, мог покуситься на кого угодно, но только не на них!

Он поднялся, доковылял до нее, взял ее за руку и прижался к ней губами.

— Прости, — сказал он. — Прости, Таисиша.

Она высвободила руку. Без злости.

— Матушка простила тебя, я вижу, — сказала она, проводя морщинистой рукой по его морщинистой же шее. — А я не могу. Вопреки разуму, вопреки судьбе, вопреки тому, что понимаю, что кто-то должен был это делать — не могу. Я не буду проклинать тебя, Данзан. Ты потерял Алмаза, как и я, и я знаю, как ты относился к нему. Не зря же, — она болезненно засмеялась, — я побывала замужем за вами обоими. И ушла от обоих, потому что в свою науку вы были влюблены больше, чем в меня. Я не хотела с тобой говорить, я думала, ты окончательно очерствел и перестал быть человеком, Данзан. Но я ощутила, как тебе больно оттого, что Алмаз погиб. Значит, твоя душа еще не обледенела, раз ты можешь чувствовать, — она заглянула ему в глаза, неистово грозная, как все высшие серенитки в гневе, как сама карающая мать-вода. И сенсуальный дар ее бил по нему ее болью, презрением, сочувствием и яростью. — Ты любил его. Но после того, что ты сделал с нашими девочками, я спрашиваю — любил ли ты когда-то меня?

— Прости, — повторил он еще раз. Ей он

— Ты стар, как и я, — склонилась она ближе. — Нам давно смешны и неинтересны движения любящих душ. Мы перегорели, выгорели по несколько раз, нам жалко тратить на это время, да и чем мы старше, тем меньше людей, которые могут стать равными партнерами. Но я пожелаю тебе, Данзан, еще раз полюбить кого-то. Полюбить всем сердцем, вопреки всему, нелепо и безрассудно, и бояться его потерять, потому что ты уже знаешь, как это больно.

И она, поцеловав его в лоб с такой силой, будто хотела оторвать ему голову, исчезла в Зеркале.

— Надо что-то делать с этой камерой, — с каменным лицом сказал Тандаджи, когда ему доложили о том, что пропавший Черныш вернулся, а через несколько минут у него побывала и гостья. — Иначе все это похоже на фарс. Сейчас они там еще всей старшей когортой вечеринку организуют. И отчего не повезло Старову, а не ему, а?

— Не знаю, полковник, — смиренно ответил оператор наблюдения, которому страшновато было находиться там, где разместился маг, способный спокойно выйти из камеры и стереть дворец с лица земли.

— Продолжайте наблюдение, — ответил Тандаджи. И, когда оператор вышел, поднялся, подошел к рыбкам, чтобы их покормить. И подумать.

По-хорошему, сейчас в камере находится ничем не сдерживаемая угроза и дворцу, и королеве. Вопрос, конечно, почему она там находится добровольно. И как поскорее эту угрозу из дворца убрать, получив из нее все сведения, конечно. Хорошо, что Свидерский пообещал присутствовать завтра на допросе.

В гостевых покоях ждала жена, и матушка, и невестки, но Тандаджи не спешил во временный дом. Он поднял трубку и попросил принести ему досье на Старова и Черныша. Надо же изучить, куда можно давить противника, который при желании одним взглядом может раздавить тебя самого. И затейливые семейные связи его изучить. Очень уж они напомнили Майло родные тидусские фильмы.

* * *

У нас внеурочное продолжение, приятного чтения! Решила выложить, раз эпизод готов, но имейте в виду, что в понедельник часть главы будет поменьше, чем обычно. Приятного чтения!

Глава 5.2

Люк и Таммингтон, проснувшийся, как и полагается инляндскому аристократу, аккурат к завтраку и изъявивший желание размяться, вылетели к Норбиджу. Летели, лишь изредка перебрасываясь фразами: Люк пытался, насколько позволял снегопад, оценить масштабы разрушений. А еще думал о том, удастся ли ему склонить Тамми к женитьбе на Рите в ближайшую неделю и на что он готов пойти ради этого.

Завтракали они расширенным кругом — была здесь и спокойная, теплая в домашней обстановке Церсия Лариди с привязавшимся к ней водяным псом. Пес сидел за ее стулом, преданно дыша — громада, просочившаяся в столовую под дверью, придавала атмосфере юмора и непринужденности, и Люк пообещал себе спросить у Нории, можно ли как-то передать тер-сели майору, потому что они точно нашли друг другу.

Лариди с мамой обсуждали серенитскую вышивку, в которой майор, к изумлению Люка, разбиралась.

— Пальцы становятся чувствительнее и точнее, — объяснила она, пошевелив в воздухе тонкой и изящной ладонью. Но под рукавами выделенного ей платья вздулись мышцы, но в платье сразу ушла ее строгость и четче стала видна сильная, полнокровная женственность, неуловимо напоминавшую Дармонширу об царице Иппоталии. И чуть заметные эманации умиротворения от Лариди Люк тоже ощущал, и задумался, что ни разу не поинтересовался, а к какой же семье принадлежит майор, какой у нее титул. Все это, впрочем, на фоне войны было неважным.

Берни говорил с ней мучительно сдержанно, она отвечала с теплой симпатией, в которой не было ни капли женского интереса, и чуткий на эти дела Люк от всей души сочувствовал братцу, переживающему личный кризис. Марина тоже активно расспрашивала Бернарда о том, по-прежнему ли он хочет поступать в ветеринарный и не передумал ли. Боб, подаренный им пес, который до сих пор оставался в Виндерсе, и Пастух Августа, жеребец, переживший в конюшне войну, Бернарда просто обожали, и Люк смотрел на попытки Марины показать Берни с лучшей стороны понимающе: для нее все, кто любил собак и лошадей, были отличными женихами.

«Как хорошо, что скорость она любит больше», — мелькала удовлетворенная мысль, и Марина, словно чувствуя это, строго и смешливо поглядывала на него и иногда царапала ему колено ногтями. Дразнить его она тоже любила.

После обеда Берни и майор Лариди вместе с другими бывшими пленными планировали на грузовиках возвращаться в Норбидж.

Был за завтраком и Таммингтон. Рита, кудрявая, свеженькая и чуть краснеющая, очень старалась общаться с ним непринужденно. Он так достойно, не обращая внимания на некую ее эксцентричность, с интеллигентной иронией, очевидно нравящейся ей, отвечал, что Люк поймал себя на том, что обменивается с матерью тем самым матримониальным взглядом, который частенько ловил у нее раньше, но направленным на себя самого. Поймал и, если бы не врожденное чувство юмора, ужаснулся бы.

А так просто решил, что становится натуральным патриархом рода, а тому свойственно заботиться о его преумножении и расширении влияния.

Другое дело, что Рите восемнадцать, она очевидно еще не доросла до серьезных отношений. Да и Тамми, сколько ему там, двадцать или уже двадцать один? По-хорошему, им бы еще года три-четыре походить за ручку помолвленными, узнать друг друга, доучиться…

«Ты-то сам дорос только к тридцати шести», — сказал он сам себе и по-змеиному ухмыльнулся, щелкнув клювом. Языку стало холодно от снежинок.

Может, сделать обоим внушение? Когда очнутся, уже будет поздно.

«Заодно почувствуешь себя Луциусом Инландером», — подумал он мрачно.

Можно было бы, конечно, сплести интригу, да так, что они оба побежали бы под венец максимум через недельку. Придумать что-то инландеровское типа «только ваш брак может закрепить змеиный облик Тамми, и на это у него есть три дня», сфальсифицировать под это дело пару старинных записей, подкупить молоком и камнями тетушек-змеиц…

Она сам не заметил, как увлекся и придумал вполне себе рабочий план. И с сожалением, полюбовавшись на плод игры своего ума, отложил его в сторону. Нет, он на это не пойдет.

И не то чтобы Люк был очень чистеньким в этом смысле, случалось и ему в работе на Тандаджи и интриговать, и шантажировать, обманом и подкупом получать информацию, добиваться нужной цели. Но одно дело — играть с кем-то вне близкого круга. Если бы речь не шла о Рите, он бы, может, и решился — Тамми ему было жалко, но не очень. Да и лучшей партии ей, чем герцог чистейших кровей и безупречнейшего поведения и правил, он не представлял. Но причинять боль сестре или заставлять ее вступать в брак, пока она не успела понять, ее ли это человек, не успела повзрослеть, он не хотел. Вдруг она не будет с ним счастлива? Вдруг ее судьба совсем в другом человеке?

Он снова увидел чуть краснеющую Риту за столом, живую, с блестящими темными глазами, и выдохнул сквозь клюв со свистом.

«Не будь сентиментален, — прозвучало у него в голове голосом Луциуса Инландера. Но это были его собственные мысли. — У тебя есть цель — не получить корону. Или, может, ты все же хочешь ее?»

Нет, короны Люк не хотел совсем. Он иногда думал, что будет делать, если трон его достанет, и испытывал бессилие и раздражение, смывавшие плескавший где-то на фоне азарт. Не хотел не только из-за Марины, которая не желала в клетку. Не только из-за потери собственной свободы. Но и потому, что рано или поздно корона сделает его таким, как Луциус. Способным на все, в том числе на шантаж тех, кто ему дорог, с кем он сблизился, ради достижения своих целей и целей государства.

Значит, остается надеяться, что корона не выбирает тех, кто не явился на коронацию. По крайней мере, за историю всех королевских домов такого не случалось. И это логично — если претендент не хочет, то хреновый из него выйдет король. С другой стороны, за историю королевских домов ни разу не бывало так, чтобы почти вся высшая аристократия была выбита. А за последний год слишком многое случалось в первый раз.

Люк еще раз примерился к ничему не подозревающему Таммингтону. А, может, потребовать брак и скорейшую Ритину беременность платой за оборот? Тамми — человек чести, он не откажется. Так и сказать, за тобой долг, Роберт, изволь возвращать.

На последней фразе над его светлостью вновь замаячил образ Луциуса Инландера — Люк почти почувствовал запах его вишневых сигарет и мотнул башкой.

Нет, все. Нет. Тем более, его жизнь и так отдана небесным духам, а значит, они могут затребовать ее в любой момент. И про это очень не хочется говорить Марине, а значит, надо долететь до них и поторговаться. Только придумать, что он может им дать взамен.

Люк сильно подозревал, что ничего, но пока его не трогали, решил эту мысль не додумывать. Как и ту, что великий стихийный дух небес вполне может притащить корону туда, где скроется он на время церемонии, и напялить ее ему на голову.

Он раздраженно заклекотал, поймал недоуменный взгляд Тамми и сосредоточился на пейзаже внизу.

В заснеженных лесах и городках трещины, сутки назад прошившие кору Туры, угадывались по линиям разрушенных зданий и по лесоповалу вдоль гладких, как ножом сделанных просек, уже затянутых остывшей породой. Следов богов Люк не видел — похоже, бои эту местность не затронули, как и весь Дармоншир, над которым он пролетал, когда несся после божественного боя домой.

Майки Доулсон, с которым Люк связался с помощью переговорного Зеркала, уже ухитрился собрать сведения с городков до границы, используя старых добрых курьеров с письмами. Люк сильно подозревал, что Майки далеко пойдет.

Столица герцогства была разрушена несколькими трещинами, но в целом даже пара районов из тех, где работали свои котельные, оставались со светом. Работы по восстановлению уже начались. Но, увы, дом Дармонширов в Виндерсе был обесточен и лишен воды, и Люк, подумав, приказал Майки отправить пережидающих войну слуг и детей обратно в Вейн. И маме Лотте будет радость, и остальным слугам станет полегче, и детям нечего в темноте сидеть.

То тут, то там над белыми крышами дымили печные трубы, — несмотря ни на что, в домах оставались редкие жители, большей частью старики, которые сейчас могли без страха выйти на улицу. На дорогах сквозь снежную дымку виднелись редкие машины, осторожно переезжающие разрушенные участки полотна. Похоже, кто-то уже успел доехать до своих поселков из Дармоншира и Рудлога.

Люк подумал, что будь у него дом в зоне боев, пусть даже разграбленный или разрушенный, он бы тоже решил вернуться. В надежде, что там можно жить. Дом есть дом, что ни говори.

«Это так жизнеутверждающе, — услышал он мысленную речь Таммингтона, который тоже смотрел на землю и не подозревал, на каком волоске сейчас находится его судьба. — Жизнь побеждает вссе, да, Лукасс?»

«Все, кроме смерти, Роберт, — ответил он тяжело. Никак не получалось у него выбросить из головы короля Луциуса. — Нам очень много предстоит отстроить».

«Но мы хотя бы имеем возможность это сделать», — ответил хвостатый коллега, не желая погружаться в сумрачные мысли. И правильно.

В каком-то из городков уже раскопали землю и бодро прокладывали трубы, не иначе как хранившиеся где-то на складе с начала войны. Люк пометил себе найти и наградить этого активного мэра, а потом одернул себя — он же не над территорией Дармоншира! Где-то детвора лепила снеговиков и играла в снежки прямо рядом с разрушенными домами и пустыми загонами для инсектоидов.

Картины жизни, расцветающей там, где еще недавно не было ни надежды, ни будущего, не позволяли скатиться в тяжелое настроение. Эйфория от того, что все закончилось, постепенно выветривалась. Пусть по сравнению с прошедшими испытаниями все остальное не страшно, но следы войны и битвы богов еще очень долго будут напоминать людям о случившемся. В Форштадте больше тридцати лет прошло, а до сих пор есть остовы домов, разрушенных еще тогда.

Люк уже мысленно составлял план действий: по максимуму обеспечить электричеством медицинские учреждения, отремонтировать электросети, а, значит, собрать бригады, найти специалистов, которые смогут проверить Зейнскую гидроэлектространцию, расположенную между столицей и Нестингером — может ли она работать или ее повредили трещины. Дармонширская электространция, слава богам, уцелела, но нужно было восстанавливать инфраструктуру вокруг нее. Предстояло обеспечить доставку воды туда, где нет родников, по всей стране прокладывать новую канализацию… дел было не на год и не на два, а как бы не на десятилетие.

«Все постепенно, — сказал себе Люк, — все сделаем постепенно. Просто нужно время».

«Что, Лукассс?»

«Ничего, — откликнулся он. — Тамми, давай свернем к морю? Хочу посмотреть в каком оно состоянии и что стало с эмиратской эскадрой».

Люк, когда летел с Милокардер к Вейну, видел море — оно еще было неспокойно и ходило высокими водяными горбами, таская туда-сюда крошечные с высоты суденышки. А сегодня, когда он взлетал, сквозь снегопад понятно было лишь, что маленькая пристань у прибрежного городка была смыта и перемолота, вся прибрежная полоса представляла собой свалку обломков. Но у эмиратцев была мощнейшая эскадра — сорок восемь военных кораблей, которые так помогли им в боях. Благо моряки успели спастись до начала великого шторма. Могли ли хоть несколько кораблей уцелеть?

«Еще один мой долг, теперь перед Эмиратами».

«Не надо ссчитать долги, — снова прошипел Тамми, и Люк отругал себя: нужно как-то контролировать, чтобы мысли не переходили в мыслеречь. — Все помогали всем, проблема была общемировая. И остается общемировая. Не навешивай на себя лишнего, Лукассс, так и переломиться можно».

«Ты слишком молод, чтобы быть таким мудрым, Роберт».

«У меня был хороший наставник по филоссофии», — невозмутимо прошипел в ответ Таммингтон, который пока еще сбивался на шипение в мыслеречи. И замер на мгновение, как замер и сам Люк: снежная завесь расступилась, и они увидели море.

Черное и мутное, оно лежало беспокойным пенным зеркалом, от которого шел парок — вода, нагревшаяся за жаркие апрель и май, сейчас отдавала тепло и заставляла снег таять в нескольких метрах над собой.

Люк подлетел к берегу и выругался на своем, змеином.

«Тяжелое зрелищшшше», — пораженно вторил ему Таммингтон, застывая рядом знаком вопроса.

Берега как такового не было — волны, сутки назад бившиеся исполинскими водными холмами о невидимую преграду, защитившую сушу, смыли песок на метры вниз, обнажив скальные останцы песчаников и известняков. Берег теперь осыпался обрывом в три-пять метров ровно там, где стояла защита великого стихийного духа. Песчаная взвесь до сих пор была растворена в толще воды, делая ее коричневато-грязной: так велико было смешение слоев во время боя.

Но взвесь осядет рано или поздно, и пляжи намоет снова. Не это самое главное.

Люк с тяжелым сердцем рассматривал выброшенные на отмель, разбитые, перевернутые, качающиеся на боку на волнах корабли. Тишина и туман от падающего снега делали картину почти нереальной.

Военные суда эмиратцев, длиннющие сухгрузы, яхты и рыбацкие суденышки, прогулочные пароходы и лодки — все то, что во время божественного боя стояло в портах, пришвартованное после начала войны, или было в море, далеко обходя сушу. Венчал картину йеллоувиньский танкер, вставший в сотне метрах от берега свечкой — плыл, похоже, в Маль-Серену, уходя далеко от берегов Блакории и Инляндии. От него расплывались нефтяные пятна. Вся прибрежная линия моря была сейчас грязна и несудоходна — сколько хватало глаз, видно было десятки потерпевших крушение судов, грузов, контейнеров. И ведь на части из кораблей во время невиданного шторма оставались люди…

Люк представил, сколько миллионов судов по всему миру сейчас вот так же засоряют прибрежные воды и в раздражении даже спустился на берег. Обернулся под снегопадом, нарочно не ставя щит, закурил, глядя на картину абсолютного разрушения, покачал головой.

Рядом приземлился Тамми. Посмотрел на сигарету, и Люк протянул ему пачку.

— Бери, Роберт. Должен же быть у тебя хоть какой-то порок.

— Кроме дотошности? — уточнил не обделенный юмором юный герцог, и Люк с удовольствием хлопнул его по плечу. Ему было приятно общаться с коллегой. Он был исключительно аристократичен, и при этом добр, умен и честен. Напоминал ему Берни. И отношение было такое же — как к младшему брату. В семью он бы его принял с радостью.

Мелькнула мысль, что Нории наверняка относится к нему самому с той же долей покровительственности и умиления, и Люк усмехнулся.

— С этим придется что-то делать, — сказал Тамми, закуривая и тут же снова начиная кашлять. Упрямо сделал несколько затяжек и оставил сигарету дымить в пальцах. — Думаешь, мы потянем, Лукас?

Люк покачал головой.

— Боюсь, даже если мы объединимся с тобой, вытащить на берег получится только мелкие суда. Те же эмиратские корабли, — он посмотрел на омываемую морем громаду, лежавшую на боку и придавившую несколько корабликов помельче, — мы, скорее всего, и вдвоем не осилим. Тут либо привлекать сильнейших магов, и это работы на десятилетия, либо буксировать на глубину крупные суда, которые получится снять с мели, и затапливать. Могла бы помочь Иппоталия, — тут он с сожалением посмотрел туда, где скрываемая остовами кораблей и снежной занавесью лежала Маль-Серена, — но… но… Разве что Нории удастся договориться с морскими духами, чтобы уволокли все это на дно. Но непонятно, сколько ему это будет стоить.

— Ты тоже можешь обратиться к небесным духам, — напомнил Таммингтон, так и не поднесший больше сигарету ко рту.

— Да, им даже этот танкер на один укус, — согласился Дармоншир, морщась от снега, — Но, видишь ли, я им уже задолжал чуть больше чем все, — он хмыкнул. — Даже не знаю, что я бы мог им еще дать.

— Могу я, — предложил лорд Роберт бесстрашно.

— Успеешь еще влезть в долги, — покачал головой Люк. — Жизнь долгая, Тамми. Только, знаешь, никогда не обещай уйти в монастырь…

И он с тоской задумался о том, что после обета до дрожи хочется хотя бы лизнуть конъяка. Пахнущего старым дубом, жжеными желудями, прелой листвой… Его светлость поспешно подхватил с берега горсть снега и потер себе лицо. Нос защипало.

— Вообще-то, — проговорил лорд Роберт задумчиво и Люк даже не вспомнил сразу нить разговора, — на этот случай существуют целые министерства, комитеты и комиссии. Одному человеку невозможно все охватить, Лукас.

— Нет пока у нас министерств, Роберт, — ответил Люк, выдыхая дым.

— Вот коронуют тебя — и будет у тебя сколько угодно, — невозмутимо отозвался Таммингтон.

Люк повернулся к нему и внимательно посмотрел на него.

— Давай начистоту, Роберт.

— Давай, — сдержанно улыбнулся Таммингтон.

— Я очень рассчитываю, что это будешь ты. А я тебе помогу. Можешь даже поставить меня премьер-министром, если захочешь. Лучше не надо, конечно…

Молодой герцог вновь улыбнулся.

— Я не дурак, Дармоншир. Я понимаю. Я не стану уклоняться от судьбы, приду на арену, и если корона изберет меня, то стану выполнять эту работу с честью. Хотя мне она совсем не по душе, и я буду счастлив, если корона пролетит мимо. Но, — и он снял очки и глянул из-под них серьезно, — ведь ты тоже не дурак и все понимаешь, правда?

Люк уныло кивнул и вновь повернулся к морю. И в этот момент торчащий свечой танкер вдруг накренился и рухнул в море, скрывшись почти полностью и подняв гигантскую волну. Люк выругался и прыгнул в воздух, видя, как тоже разворачивается в змея Таммингтон, а на место, где они стояли, через пару десятков секунд приходит волна, качая корабли, обломки и водоросли.

Над Норбиджем, рассеченным одной трещиной, с кварталом, разрушенным в пыль леди Викторией, с домами сгоревшими, посеченным артиллерией, тоже стояли печные дымы. Из леса раздавался стук топоров. По грязноватым улицам, укутываемым снегом, ходили люди. Их было немного — но Люк сверху видел, как они останавливаются, переговариваются, обнимаются. Были там и малые, и старые.

Кто-то задирал головы, видел двух летевших змеев и махал им, слышались приветственные крики.

Туши инсектоидов — от невидши, порубленных на части, до гигантских тха-охонгов, — тут и там оставались на улицах, и Люк подумал, что и с ними придется что-то решать: закончится снег, начнут гнить и вонять. На крышах недвижимо лежали изломанные раньяры. Где-то в грязном снегу виднелись следы колес от большой техники — явно тушу обхватывали цепями и сдвигали, чтобы дать проезд машинам. Человеческих тел на улицах не было — значит, уже сработали похоронные команды, убрали и сожгли.

Площадь, на которой Люк дрался с Ренх-сатом, тоже была завалена тушами инсектоидов — на миг перед его светлостью мелькнули картины того, как охонги и тха-охонги массово разбивались о его щит в надежде пробить его. И вновь накатило чувство нереального, смешанное с пережитым острым азартом — неужели и двух суток не прошло, как он бился тут с Ренх-сатом, не самым легким противником?

Меж остовами инсектоидов стояла военная техника, дымили полевые кухни, работали машины связи, гудели походные электрогенераторы, парили бани. Здесь было очень многолюдно — армия заняла окрестные дома и переводила дух.

Встретили змеев радостно и деловито — да и в целом царила вокруг сосредоточенная радостная деловитость. Вышедший навстречу офицер объяснил, как найти командующего Майлза, и герцоги направились к зданию рядом с тем, в котором был организован лазарет.

Полковник Майлз обедал в компании офицеров в светлой комнате, бывшей столовой то ли мэра, то ли кого-то из администрации, и Люк вдруг подумал, что, пожалуй, первый раз видит командующего не спешащим. Пахло куриным супом, печеным мясом, сладким свежим хлебом и чистотой, как почему-то всегда бывает в военных столовых. Полковник поднялся, пожал им с Тамми руки. Поднялись и офицеры, чтобы обменяться рукопожатиями — всех их Люк знал.

— Я рассчитывал, что вы долетите до нас быстрее, — сказал Майлз. — Присоединитесь к обеду?

— С удовольствием, — горячо ответил Люк, хотя перед вылетом они пообедали. Что делать, змеиный облик требовал усиленной диеты.

Офицеры сдвинулись, освобождая место вдоль стола, адъютанты принесли стулья, тарелки, и герцоги тоже приступили к обеду, совмещенному с импровизированным совещанием.

— Мы, прежде чем заглянуть к вам, облетели городки Нестингера, сделали крюк километров на сто вглубь Инляндии, — говорил Люк, отдавая должное блакорийскому картофельному салату с колбасками. Перченой обжареной свининой пахло так, что слюнки текли. — Иномирян там нет. Но по следам тха-охонгов и охонгов понятно, что они массово двигаются к центру страны.

Майлз кивнул.

— Я успел уже послать разведгруппы, они отчитались, что по словам жителей, иномиряне снялись с мест еще прошлой ночью, после того как вы победили Ренх-сата, герцог. Видимо, сбежавшие из городка на раньярах донесли. Это хорошо, нам меньше заботы. Большая часть их армии полегла в Норбидже, но сотни полторы инсектоидов и несколько сотен иномирян там оставались.

— Вопрос только — куда они ушли, — проговорил лорд Роберт напряженно. — Иномиряне стремятся в Лаунвайт или пойдут через границу с Блакорией, в том числе и через Таммингтон, чтобы соединиться со своими армиями на севере?

Майлз отпил превосходного морса из облепихи. Люк тоже уже успел опробовать и решил, что поваром в ставке устроился кто-нибудь из известных шефов, уж очень было вкусно.

— Это станет понятно в ближайшие недели, — отозвался Майлз. — Судя по допросам пленных и ранним сведениям, Ренх-сат перед решающей битвой подтянул сюда силы со всей Инляндии, оставив по городам номинальные ослабленные гарнизоны. Самый большой — в Лаунвайте. Вряд ли сейчас по всей стране наберется больше семи-десяти тысяч иномирян и более тысячи инсектоидов, но даже исходя из этого, нам придется повозиться.

— Я бы на их месте шел в Блакорию, — заметил Люк.

Офицеры, присутствующие при разговоре, молчали — то ли информация была в новинку, то ли, наоборот, они все это много раз уже обсудили и Майлз сейчас тратил время на них с Тамми. Либо превосходная свинина в меду не давала отвлечься. Люк бы тоже не отвлекался, но военные сводки ему, к сожалению, были интереснее, чем обед.

Майлз кивнул.

— Там осталась армия иномирян под командованием Манк-теша и подчинившегося ему Виса-асха, и она в пять раз больше частей иномирян на юге Рудлога. Вместе они еще смогут доставить нам головной боли.

— На что они надеются, интересно? — мрачно спросил Таммингтон, который явно переживал, что его герцогство подвергнется повторному разорению. — Почему не сдаются?

— Много вариантов. Ну, во-первых, им никто не предлагал, — невозмутимо ответил Майлз. — А если и предложим, то, если вспомнить их нравы, то они вряд ли поверят, что после сложения оружия их тут же не казнят.

— Очень трудно было бы удержаться, — неожиданно жестко высказался Таммингтон. Люк посмотрел на него — на скулах коллеги выступили красные пятна, и он подумал, что ведь так и не успел поговорить с Тамми о том, что происходило в его владениях. А надо бы, по всей видимости.

— У них есть основания опасаться мести, — согласился полковник. — Вторая причина может быть просто в незнании, ваши светлости. Это жителям Туры благодаря священству известно, что порталы закрылись и чужие боги побеждены. Иномиряне могут думать, что порталы у Лаунвайта или Рибенштадта еще действуют. А когда получат информацию от своих связных, что переходы у этих городов закрыты — понадеются прорваться к другим порталам, в Рудлоге, например. Поэтому и будут биться до последнего.

— А знают ли они про портал в Тафии? — проговорил Люк. — Насколько я понимаю, от его открытия до выхода богов прошло не более часа-полутора, так что это дело случая

— Именно, — кивнул Майлз. — Если знают, то Манк-теш из Блакории может вполне сначала послать разведку на раньярах к местам открытия переходов, в том числе в Тафию, чтобы проверить, действуют ли они. Карты мира с дорогами, вдоль которых можно лететь ночами, у них есть, да и думаю, давно уже была налажена связь между вражескими армиями не только через Нижний мир. Дураков у них там не было. Так что я бы не исключал, что, когда Манк-тешу станет известно об единственном действующем портале в Тафии, он попытается всей ударной силой прорваться туда. Другое дело, что это почти безнадежно.

— А в-третьих? — спросил Люк.

— В-третьих, — проговорил Майлз задумчиво. — Представьте себе, ваша светлость, что вы — генерал немаленькой армии, которая может причинить много неудобств вашим противникам. Представьте, что вы захватили огромную территорию, но выхода у вас нет. Единственный оставшийся открытым портал слишком далеко, и вы до него, возможно, и не дойдете. А если останетесь на месте — рано или поздно вас вырежут по группе, по отряду. Вы фактически загнаны в угол. У вас нет прохода в ваш мир. Вам не спастись. Что вы будете делать?

— Договариваться, — ответил Люк. — О том, что я складываю оружие, а мне выделяют земли и позволяют жить здесь. Или пропускают на Лортах. И ведь наши правители пойдут на договора, чтобы избежать жертв. Я, по крайней мере, подумаю об обоих вариантах.

Майлз сухо улыбнулся.

— А теперь остается рассчитывать, что люди из другого мира думают так же, как и вы. А не, например, «умру, но прежде из отчаяния причиню врагу как можно больше вреда».

— Так что же, нам ждать парламентеров? — спросил Таммингтон.

— Пока — нет, — проговорил Майлз. — А вот когда мы уплотним их со стороны нашей границы, а сводная армия — со стороны рудложской, когда будет очищен Лаунвайт и у нас появится новый король, — он окинул герцогов невозмутимым взглядом, — тогда можно будет ждать.

Люк кивнул, отпивая чая из жестяной кружки. Кивнул и Тамми.

— Тогда есть смысл нагонять отступающие части в Инляндии, — проговорил Дармоншир. — Позволим им уйти — и получим проблему в Блакории еще на несколько месяцев, если не на год. Не стоит ли поторопиться с выступлением в погоню за врагом? — он взглянул на Майлза.

— Нет, ваша светлость, — качнул он головой. — Вы правы, но мы будем поспешать медленнее. Армии требуется передышка, люди устали. Часть солдат я отпущу в недельные отпуска в Дармоншир, часть останется отдыхать здесь: почистим городки, оттащим туши в овраги. С десяток разведотрядов с боевым магом в составе пойдут вперед — вскрывать вероятные засады, обследовать дороги: враг быстро обучается, вдруг и минировать уже научился? И еще. У них, как минимум есть тха-охонги, которые на мелководье вполне могут сыграть роль переправы. У нас, ваша светлость, их нет. И, увы, боюсь, паромно-мостовых машин тоже нет, как и понтонных парков. Все они остались в частях ближе к Инляндии.

— Первая задача понятна, — хмыкнул Люк.

— Это не первая, — ответил Майлз. — Тем более, что если к нам вернется леди Виктория, то мы обойдемся куда меньшими затратами и вам не придется таскать к нам понтонные машины.

— К сожалению, про нее пока могу сказать лишь то, что она истощила резерв и восстанавливается с мужем в Тафии, — сообщил Люк. — Но я уверен, что она нас не оставит. А сейчас, когда мы насладились этим прекрасным обедом… что требуется в первую очередь от нас с Таммингтоном?

— Слетать до границы с Блакорией, захватив и Лаунвайт, и побережье с шоссе. Мне нужно понимать, что там с силами иномирян сейчас, в каком состоянии дороги, где разрушены мосты. Я прикажу выдать вам карты, сдадите мне их с отметками, где что увидели, и на неделю тоже свободны. Если за это время потребуется уточнение, я вас вызову. Через неделю я представлю вам план наступления.

— Хорошо, полковник, — отозвался Люк.

— И еще, — Майлз поморщился. — Один политический вопрос, Дармоншир, а я не люблю заниматься политическими вопросами.

— Для этого у вас есть я, — подтвердил Люк, и полковник Венсан едва заметно улыбнулся.

— Наши иностранные отряды после того, как мы разбили врага, находятся в подвешенном состоянии. Формально они остаются под моим командованием, пока руководство не отдало им другого приказа, и мне бы хотелось, чтобы это оставалось так до окончательной победы. Поэтому я прошу вас связаться с министерством обороны Бермонта, Маль-Серены и Рудлога и узнать, не собираются ли они их отозвать. Если нет, то предложите им ротацию с сохранением тех бойцов, кто захочет остаться с нами, и сообщите, что мы готовы отправить всех в недельный отпуск.

— А что с эмиратским корпусом? — поинтересовался Люк.

— Адмирал Убарак имеет право принимать такие решения и сказал, что их корпус останется с нами до конца сражений. По поводу отряда драконов тоже бы решить, ваша светлость.

— Решу. У вас заработала телепорт-почта? Я бы прямо сейчас написал письма, — проговорил Люк. Дождался утвердительного ответа от Майлза и продолжил: — В Пески письмо передаст моя супруга, и она же через Леймина даст ответ. Тогда вам не придется ждать с решением до завтрашнего дня. Придут ответы — на их основании и действуйте. Я передам в замок, чтобы телепорт был готов к отправке отрядов.

— Благодарю, — сдержанно ответил Майлз. И Люк, уже поднимаясь из-за стола, не удержался:

— Обед был превосходный, полковник. Нельзя ли украсть вашего повара в Вейн?

— Нельзя, — сурово отозвался Майлз. И неожиданно усмехнулся. — Готовила моя жена, ваша светлость. Она, услышав о том, что мы победили, собрала с жителями нашего городка грузовик с продуктами и в ночи приехала сюда. Сейчас отдыхает.

Люку так захотелось узнать, как же выглядит жена этого суховатого тактика, молода она или нет, красива и открыта или типично по-инляндски чопорна, с узлом на затылке и длинными лицом, носом и пальцами, что он прикусил себе язык.

— Ваша супруга — решительная женщина, Венсан.

— О да, — ответил полковник, едва заметно улыбаясь, и эта короткая фраза многое сказала о характере его жены.

Они с Таммингтоном вышли на улицу и направились в разные стороны — пока Люк диктовал удачно для него и неудачно для себя появившемуся адъютанту Вину Трумеру письма в дружественные государства, Тамми узнал, где остановились берманы и направился поблагодарить за свое спасение.

Когда младой герцог вернулся, Люк уже закончил и задумчиво курил у штаба, разглядывая засыпаемую снегом площадь. Таммингтон встал рядом. Снял очки. Снова надел их. Люк покосился на него и приподнял брови.

— У меня нет герцогства, где у меня были бы дела, — наконец, проговорил Тамми и повернулся к Люку. — А у тебя есть. Поэтому я на эту неделю останусь здесь, чтобы тебя не дергать по мелочам, Лукас. Помогу в очистке городков…

— Я передам Маргарете, что ты остался исполнять свой долг, — понятливо усмехнулся Люк. — И что свадьбы на этой неделе не будет.

Лорд Роберт вздохнул.

— Не переживай, Тамми, — серьезно сказал Люк. — Как бы мне ни хотелось женить тебя, чтобы повысить твои ставки на трон, я знаю свою сестру. Иногда ее слишком много.

— Вовсе нет, — почти возмущенно отозвался младой коллега. — Рита мне симпатична и интересна, она трогательная и яркая, и это вполне может перерасти в что-то большее, если получится узнать ее ближе. Но я не уверен, что готов бросаться в эти воды. Я боюсь, что разочарую ее. Она, в отличие от меня, очень живая натура. Такие быстро увлекаются и быстро теряют интерес. Я же для нее буду скучен, Лукас. Во мне совсем нет экспрессии, я люблю скучные вещи — горные лыжи, охоту, походы на яхте.

Люк подавился дымом и с подозрением посмотрел на собеседника, но тот был совершенно серьезен.

— Это уже не говоря о том, что сейчас мне нечего ей дать, кроме титула, и я долго буду отстраивать герцогство. Будет ли ей интересно быть герцогиней? Вряд ли. А если вдруг выбор короны падет на меня — она будет несчастна в королевах, Лукас.

— Еще и глубокие познания в людях, Тамми?

— У нас был хороший педагог по психологии, Лукас.

— А плохие у вас были? — проворчал Люк.

— Был. По развитию харизматичности, — так серьезно сказал молодой герцог, что Люк хохотнул. — Как ты решил жениться?

— У меня, — сказал Люк, затягиваясь с удовольствием, — не было выбора, Тамми. Моя супруга взяла меня за я… сердце, и если я дернусь, вырвет его вместе с позвоночником. Но я не дернусь.

— О, — Таммингтон посмотрел на него, и в глазах у него заплясали смешинки. — Так ты любишь боль, Лукас?

— Смотря какую, Роберт. Эту — люблю.

— И сразу понял, Лукас?

— О нет, Тамми. Я слишком долго сопротивлялся. Но дам тебе зацепку. Если поймешь, что думаешь о ней все время — это оно.

— Но для этого нужно оказаться на расстоянии.

— Все верно, Роберт, все верно. Не переживай. Рита все поймет.

— Будет честнее все это сказать ей лично.

— Именно так. Поэтому залетай на днях, поговори с ней. И имей в виду, что даже если у вас с ней ничего не выйдет, ты останешься моим другом.

— Ты снял груз с моего сердца, Лукас, — высокопарно ответил Тамми. Преподаватель по ораторскому искусству у него тоже был, очевидно, прекрасный.

Когда Люк докурил, они с младым герцогом, вооружившись картами и письменными принадлежностями, поднялись в воздух. Но полетели разными путями — Таммингтон вдоль прибрежного шоссе к своему герцогству и обратно через Лаунвайт, Люк должен был лететь вдоль центрального шоссе до столицы и дальше до границы, а обратно — над проселковыми дорогами и мостами в сотне километров от границы с Рудлогом.

Вернулись они обратно с разницей часа в полтора уже в темноте — Таммингтон справился быстрее. Он был подавлен и хмур.

— В моем герцогстве еще остаются иномиряне, — проговорил он, когда Люк, сдав карту и попрощавшись с Майлзом, заглянул к Роберту в расположение, — замок мой разрушен и выгорел. Удручающее зрелище. А столица… ты видел столицу? Там что, потоптались все боги двух миров?

— Мы все отстроим, Роберт, — пообещал Люк. — Главное уже зачистить страну от иномирян. Все отстроим.

— Да, — Таммингтон выдохнул. — Я навещу Вейн на днях, Лукас. Передавай сестре, что я буду рад увидеть ее.

— Обязательно, Тамми. Обязательно.

* * *

Друзья, ждем понедельника, но, возможно, в четверг будет еще часть главы, после 16 часов дня.

Глава 5.3

Бернард Кембритч выглянул из окна: грузовики, которые должны были отвезти военных из замка в расположение дармонширских войск, все не появлялись. Он, закинув рюкзак на спину, все же решил спускаться вниз и подождать в холле. Последний раз глянул в окно и с удивлением увидел, что к замку меж деревьев парка по снегу трусит огромный бурый медведь.

Медведь с пониманием, чтобы не подстрелили, метрах в пятидесяти от замка обернулся берманским линдмором Ольреном Ровентом, который был бородат, лохмат и совершенно гол, если не считать какой-то бело-голубой тряпки, обернутой вокруг талии на манер нижней части гъелхта.

Берни сначала обрадовался — значит, уцелела нога! Затем задумался. А почему это берман вообще побежал сюда?

Пока он осознавал, откуда-то из замка на снег огромной каплей шлепнулся пес тер-сели, басовито гавкнул и бросился к барону. Прыгнул на него, уронил в снег, пару раз попрыгал вокруг, припадая к земле не иначе как от радости и ускакал.

Ровент поднимался, хохоча и отряхивая себя. А Берни, осознав, зачем берман мог прибежать сюда, вздохнул с стеснением в груди и пошел вниз. Нужно было приветствовать гостя, как старшему мужчине в доме на данный момент. Марина сейчас встречалась с сестрами, а матушке барона лучше показывать уже одетым, как и Рите. Хотя она наверняка все разглядела из окна.

Ровент стоял босиком на снегу и ждал. Рядом с ним терпеливо ждал вездесущий Ирвинс.

— Я предложил господину барону пройти и подождать вас в холле, — с легкой укоризной сообщил дворецкий, когда Берни подошел.

— Не положено, пока хозяин не пригласит, — проговорил Ровент.

— Все в порядке, Ирвинс. Подготовьте гостю покои, — приказал Бернард и Ирвинс с достоинством удалился.

Ровент протянул руку, и Бернард с удовольствием, признаться, ее пожал.

— Довез серенитку? — не стал уходить от интересующей темы барон. Берни бы тоже первым делом об этом спросил, даже не поздоровавшись.

— Довез, — ответил Берни, и лицо бермана мгновенно неуловимо расслабилось. — Тут уже виталист подхватил и врачи. А потом и анхель закончили исцеление. Я смотрю, они и вас успели излечить?

— Повезло, — проворчал линдмор, — врач рассказал, что только начал шить и анхель появился. Хорошо, что она не лежала отдельно от меня, а то кто знает, бегал бы я сейчас? Я только сегодня проснулся, понял, что нога есть, чувствую себя хорошо, и побежал сюда. Отпускать, — он хмыкнул, — правда не хотели, пришлось в чем есть из окна прыгать. Где она?

В этот момент снова раздалось басовитое гавканье тер-сели и лицо Ровента, стоявшего лицом к замку, посветлело. Бернард обернулся — на крыльце, в цветастом платье под падающим снегом, короткостриженная и строгая, стояла Лариди, поглаживая пса по загривку. И Кембритч-младший, вздохнув от восхищения, ощутил, понял, как на мгновение тоже заколебался, оробел стоявший рядом берман, которому уже, похоже, под пятьдесят было.

— Вот что, — тихо сказал Ровент. — Я тебя, лейтенант, как мужика уважаю. Нам с тобой делить нечего, может еще придется спиной к спине биться. Но в этих делах, сам понимаешь, женщина решает. Каждый сам за себя. Жаль, — в его голосе отчетливо послышалось рычание, — что эту вирену на спину не бросишь и в замок не утащишь.

И Бернард Кембритч первый раз в жизни неудержимо захотел кому-то врезать. Так захотел, что аж кулаки зачесались. Но, во-первых, барон был соратником и гостем, а во-вторых, устраивать драку перед лицом женщины — это совсем детскость и дикость.

А в-третьих, Берни понимал, что если бы он сам был Лариди по сердцу, то не стала бы она лукавить. Не тот характер. Сказала, что нет, значит так и есть.

— Все так, — сказал Берни ровно. — А теперь, когда мы все прояснили, барон, будьте нашим гостем.

Ровент благодарно и одобрительно хлопнул его по плечу и пошел к серенитке. Берни, чувствуя себя совершенно лишним, направился следом.

— Встречать меня вышла, Церсия? — спросил берман, приблизившись.

— Да, — ответила Лариди. — Поблагодарить хотела. В моей семье не принято забывать тех, кто тебя спас. Лейтенанту я уже спасибо сказала, — и она с приязнью кивнула Берни.

Барон потускнел. Возникла пауза.

— Не стой на холоде, майор, — проворчал он наконец. — Руки вон уже покраснели. Вы ж, женщины, слабые, вам беречь себя надо.

И он осторожно, одним пальцем коснулся ее чуть покрасневшего запястья. Тер-сели неодобрительно посмотрел на него, да и Берни поймал себя на том, что смотрит на бермана одинаковым со псом взглядом «Ой, идиот!».

Она усмехнулась.

— Лучше б тебе язык в бою отрезали, медведь. И спасибо тебе. Кого из группы увижу — тоже скажу. Ну что, — она одобрительно осмотрела его с ног до головы, — хорошо, что живой. И что не одноногий.

И серенитка развернулась и ушла в холл. Берни наблюдал за этим с таким изумлением, что даже на мгновение перестал страдать.

— Переживала за меня, Церсия? — обрадованно крикнул ей в спину Ровент. Лариди не ответила, поднимаясь наверх по лестнице на второй этаж, и барон, наконец-то пройдя в холл, потряс лохматой головой и обернулся к Бернарду. — Как думаешь, переживала?

— Мне не докладывала, — ответил Кембритч-младший, старательно не думая об абсурдности ситуации. — Вот что, барон. Давайте я провожу вас в гостевые покои и распоряжусь выдать военную форму и обувь. Обедать будете?

— Конечно, — ответил Ровент, задумчиво глядя на лестницу. — Я по пути задрал кабанчика, но человеческой еды с удовольствием поем. А потом надо бы и к своим. А где, говоришь, покои Лариди?

— Я не говорил, — заметил Бернард, и барон внимательно посмотрел на него.

— Ты, верно, считаешь меня дикарем, — сказал он наконец. — Но я не обижу ее — сам понимаешь, она кого хочешь сама обидит. Не буду докучать, просто поговорю. У нас хорошее воспитание, лейтенант, и хорошее образование. Да, инстинкты сильны, и страна закрыта, но во главе клана я бы не пробыл столько, если бы не умел держать себя в узде.

— Я не считаю вас дикарем, — ответил Кембритч-младший, чувствуя, что щеки его чуть покраснели, потому что где-то внутри он все же считал. — А покои Лариди на третьем этаже, в гостевой части. Вы будете рядом.

— Хорошо, — обрадовался барон.

— Мы как раз ждем грузовиков, которые нас отвезут в Норбидж, — проговорил Берни, после того, как отдал распоряжения Ирвинсу и повел гостя вверх по лестнице. Домочадцы и слуги на бермана, обвязанного больничной рубашкой, почти уже не глазели: ко всякому привыкли в замке Вейн. — Но они задерживаются, так что вы вполне можете уехать с нами.

— Так и поступим, — кивнул Ровент.

Но пока гость одевался в военную инляндскую форму и обедал в своих покоях, а Берни как добрый хозяин составлял ему компанию, из ставки Майлза пришло сообщение, что командующий дает недельный отпуск части армии, а берманы и серенитки на это время могут уйти в свои страны через телепорт замка Вейн. Командование и тех, и других ответило на запрос герцога Дармоншира, что доукомлектует отряды и отправит их обратно на помощь Инляндии и Блакории.

— Я тогда дождусь своих здесь и уйду с ними, — проворчал Ровент. Покосился на выход из покоев, словно раздумывая. Направился туда, и Берни, выйдя за ним, увидел, как стучится он вполне деликатно в соседнюю дверь и входит в покои Лариди.

— Слышала новость, Церсия? — раздался его голос. — Нашим людям отдых дают.

— Доложили уже. Это хорошо, — ответила она будто даже улыбаясь.

— Вернешься сюда? В армию?

— Да. Дела надо доводить до конца, медведь.

— И я вернусь, если король иного не прикажет.

Пауза. Берни выдохнул и тихонько прикрыл дверь в покои Ровента. И пошел по коридору к другой лестнице — так, чтобы не проходить мимо распахнутых дверей Лариди. Но успел услышать слова Ровента:

— Наши еще не скоро доберутся до замка. Не хочешь погулять? Я расскажу тебе про лес.

Ответа Берни не слышал, ибо склонил голову и пошел быстрее. «Ты жалок, — неслось у него в голове, — ты даже не пытаешься побороться за нее».

Вновь хлопнула дверь.

— Эй, лейтенант! — раздался голос бермана, и Берни с удивлением обернулся. — Да не убегай ты. Не хочет майор в лес, — Ровент, приближаясь, хмыкнул. — Говорит, не до прогулок, дело прежде всего. Рапорт пишет для командования. Строгая, — и он покачал головой. — Пойдем хоть с тобой пройдемся. Не могу я сидеть и лежать, на койке уже належался. И пса возьмем, — и он кивнул на тер-сели, который вытек из-под двери и с очевидной насмешкой в мерцающих красным глазах смотрел на барона.

И Бернард, глянув на часы — было около половины четвертого, — неожиданно для себя согласился.

Когда они спускались вниз, им встретилась поднимающаяся со второго этажа Марина, которая с утра ушла на встречу с сестрами в Рудлог. Она шла из телепорт-зала. Ровент с хозяйкой раскланялся крайне уважительно, и Берни вдруг даже представил его где-нибудь на балу, в паре с прекрасной дамой.

— Да, меня уже Леймин поймал и сказал, что нужно отправить письмо Нории, — сказала невестка, выслушав новости. И усмехнулась. — Как удобно, что в Йеллоувине уже ночь, а тут у меня еще целый день.

Ровент неожиданно для Бернарда оказался отличным собеседником — он, размашисто шагая по дорожкам, то и дело гладил деревья, рассказывал, чем отличается природа в Бермонте. Мелькавшее в нем мрачноватое, резкое, мощное никуда не делось — в каких-то суждениях он подавлял, но как еще может вести себя властительный барон целой горной земли? Но к Берни он действительно отнесся со слегка снисходительной симпатией, но Кембритч-младший не обижался: он видел, как относятся матерые псы к молодняку и чувствовал себя пусть не щенком, но молодью рядом с волком-вожаком. Ровент приглашал его к себе в линд, обещал теплый прием, расхваливал баронство Ровент, его луга, древние часовни и водопады, горнолыжные спуски как лучший турагент.

— А какое у нас озеро прямо перед замком, — говорил он мечтательно. — Только когда уезжаешь куда-то, понимаешь, как скучаешь по виду из окна. Приезжай, как все кончится, лейтенант. Кровь у тебя хорошая, духом ты силен. Может кого из наших девок присмотришь. А то и с дочкой познакомлю, — обещал он, — знаешь, какие они у меня красавицы? Все в мать, — и лицо его на мгновение тяжелело.

И Берни, сам того не желая, заразившись мощным жизнелюбием барона, тоже рассказывал ему о себе. Было в Ровенте что-то основательно-отцовское, а с отцом Кембритч-младший никогда не был близок, они и общались-то раз в месяц по телефону. И его решения уйти из военного училища он бы не одобрил. Но Берни говорил о том, что понял: военное дело — не по нему, и решил работать с животными. Пес тер-сели, то и дело покрывающийся звездочками изморози, одобрительно тявкал.

— А ты знаешь, лейтенант, — задумчиво ответил барон, — война никому не по нраву. Но есть те, кто в мирной жизни пекарь, а случись что — возьмет в руки оружие и пойдет бить врага. Это мужчины с сердцами воинов. А есть те, кто и служил, и учился воевать, а спрячется. У тебя — сердце воина. А уж чем ты по мирной жизни будешь заниматься, неважно. Я, думаешь, часто оружие в руки беру? Так, занимаюсь с секирой, чтобы жиром не обрасти и навык не потерять, да для армии баронства иногда учения провожу и сам с ними постреливаю. А так больше хозяйственные дела, судейские да бизнес. Семейные разборки, клановые, — вздохнул он. — Раньше-то судейством жена моя занималась, да много что на себя брала, а сейчас все на мне. Детям передаю потихоньку, но ты ж понимаешь, кто за все отвечает? Линд это как маленькое государство, ему нужна крепкая рука.

Они успели сделать сделали большой круг в парке, там, где позволяли дорожки, проходящие между валов и заграждений, когда услышали гул больших машин.

— Неужто уже мои бойцы сюда добрались? — обрадовался Ровент.

Они направились к замку. Но перед замком стояли два автобуса: оказалось, приехали слуги из Виндерса, привезли детей.

Мальчишек и девочек обнимали выбежавшие из замка их родители, сирот собирала вокруг себя и обнимала леди Лотта — и Берни, глядя на то, как никого она из полутора десятков детей рядом не оставляет без внимания и ласкового слова, как улыбается она, увидел, что ей это очень нужно. И подумал, не поговорить ли с Люком, чтобы оставить детей при замке, сделать здесь небольшой приют, а их — воспитанниками мамы. Хотя Люк не дурак, он сам все поймет.

Привезли и пса Марины Боба — и он, выскочив, стал так заливисто лаять, бегая по заснеженной полянке туда-сюда, что пес тер-сели неодобрительно, как к юной невоспитанной поросли, гавкнул. Боб унюхал подходящего Бернарда, прибежал здороваться, кататься по снегу, лизать руки, снова кататься. Барон смотрел на это с снисхождением.

— Дурная собака, — наконец, сказал он. — Но это хозяйки, да? Хозяйки всегда балуют и собак, и детей. — Он вздохнул. — И мужей, если любят их.

Еще через полчаса, когда лужайка опустела, а автобусы уехали обратно в Виндерс, перед замком опустились драконы, и с их спин стали спрыгивать серенитки и берманы.

— Ну что, — сказал Ровент. — Пора мне. Неужто сейчас ступлю на землю Бермонта, — прорычал он обрадованно. — Увидимся через неделю, лейтенант? А то и смотри, может сейчас ко мне погостить пойдешь?

— Нет, — ответил Бернард с теплотой и пожал барону руку. — Майор правильно говорит: сначала дело.

И они оба задрали головы и посмотрели на окна покоев Лариди — там стояла она, опираясь ладонями о подоконник и наблюдая за приземляющимися драконами.

— Здесь и брату моему потребуется помощь. А вот закончится война, и обязательно приеду погостить.

— Хорошо, — барон хлопнул его по плечу так, что Берни едва не покачнулся. — До встречи, лейтенант!

Еще через полчаса иностранные отряды стали организовано уходить через открытый Тиверсом телепорт. А Бернард, посмотрев на закрывшееся за серенитками окно прохода, направился к маме — спросить, не нужна ли ей какая помощь с детьми.

* * *

Когда Люк вернулся в Вейн, было уже около одиннадцати вечера. В спальне с открытыми для него окнами, в которую он и залетел, Марину он не нашел. Горничная Мария доложила, что хозяйка пошла гулять с Бобом. И что детей и слуг из дома в Дармоншире уже привезли.

По пути Люк заглянул на третий этаж, в покои к Рите. Она сидела на подоконнике и смотрела на снегопад. Увидела его, отвернулась.

— Почему ты прилетел один? — спросила она тяжело. Люк вздохнул. Еще один личный кризис в его семье.

— У лорда Роберта дела. Но он передавал тебе самые сердечные пожелания и сказал, что залетит на днях и будет рад увидеть тебя.

— Правда? — недоверчиво просияла Рита. И тут же спрятала голову в колени. — Я почему-то глупею рядом с ним, Люк. Веду себя как дурочка.

— Может, ты поговоришь об этом с мамой или Мариной? — деликатно поинтересовался его светлость.

— Я говорила, — глухо ответила сестра. — Мама сказала, что, конечно, надо учиться вести себя как леди, но очарование юношеских порывов никто не отменял. А Марина ответила, что если он не полюбит меня такой, какая я есть, то он меня недостоин.

— И они обе правы, — признал Люк, отступая. Ему все еще очень нелегко давалась роль поверенного в любовных делах.

— Разве ты не должен сейчас обнять меня, чтобы я порыдала на твоей груди? — подозрительно спросила Рита, подняв голову.

— А ты хочешь рыдать? — тоскливо осведомился Люк.

Маргарета прислушалась к себе и тряхнула головой.

— Не очень. А вот сладкого хочу. Ты отпустишь меня в армию, Люк? Там же есть мобильный лазарет, я могу работать при нем, в ставке.

Он покачал головой.

— Это очень плохая идея, Рита.

— Зато Роберт увидит, что я серьезная и не дура, — ответила она резко. И Люк все-таки подошел к ней и обнял. И она затихла, совсем маленькая еще — а уже с почти разбитым сердцем.

— Слушай, — сказал он с неловкостью, — ты сама понимаешь, я вел не очень мудрый образ жизни. Да и сейчас не образец благоразумия. Но одно я знаю точно: ни один человек не стоит того, чтобы доказывать ему, что ты его достойна, Рита, тем более с риском для жизни. Более того, — он усмехнулся, — я уверен, что увидь тебя Тамми в мобильном лазарете, и он сам притащит тебя сюда. Проявит, так сказать, деспотизм.

— Он уважает свободу женщин, — возразила она слабо. — И мой выбор не станет оспаривать.

— А разве тебя не за что уважать и здесь? — спросил Люк. — Ты работала наравне с остальными, ты дежурила, даже роды принимала с доктором Кастером, ты ухаживала за Робертом после ранений. Просто все это не гарантирует любви, сестренка. А если он тебя любит, то будет любить и без доказательств того, как ты смела и отважна. Правда. Ну и еще. Скажи, ты же переживаешь, когда мы с Берни там?

Она нехотя кивнула.

— И мы, и мама, будем так же переживать за тебя. Поэтому, пожалуйста, не надо.

— Ты не запрещаешь? — удивилась она.

— Я не хочу запрещать, — объяснил Люк. — Я хочу, чтобы ты сама умела действовать разумно, Рита.

Он оставил ее есть шоколад и пошел дальше. Замок был тих, замок засыпал.

Из дверей покоев Бернарда вышла горничная с подносом и посудой, и Люк зашел и туда. Берни тоже не спал — и тоже сидел у окна, но распахнутого. И курил.

Люк подошел, достал сигарету.

— Я так и думал, что ты не успеешь уехать в Норбидж, — сказал он. — Приказ об увольнительной пришел раньше?

— Угу, — ответил младший брат, глядя на снег.

— А майор…

— Она дождалась, пока прилетят драконы с ее снайперами и берманами. И ушла на Маль-Серену, навестить родных. Сказала, что вернется.

— Но не к тебе? — понятливо спросил Люк.

— Но не ко мне, — вздохнул Берни. — Тут был Ровент. Мне кажется, нет, я уверен, что они смотрят друг на друга. Знаешь, это ощущение, Люк? Когда вроде и не смотрят. Но все равно все ощущают, что смотрят. И я понимаю, что я могу быть только другом, что она старше, что я для нее малек. Но мне хреново, Люк.

Люк похлопал его по плечу, сочувственно докурил рядом: мужчинам этого достаточно, — и пошел дальше. Леди Лотты в ее покоях не оказалось.

Тогда он заглянул и на второй этаж, в комнаты напротив лазарета, которые раньше были отданы под детский сад. Там, как он и ожидал, он обнаружил маму, сидящую у тусклого фонарика в виде звездочки. Тут же находились пара нянечек. Вокруг в кроватках спали дети.

Люк тихонько прошел к матери, склонился — она поцеловала его в лоб, погладила, улыбаясь и ласково подтолкнула обратно к двери. Простые жесты, означающие вечное материнское «Как я рада, что ты вернулся, потому что я люблю тебя, а теперь иди спать».

В темноте, в свете фонарика она показалась ему невероятно красивой. В ее глазах, после гибели Луциуса навеки тронутых печалью, словно горели звезды, и Люк, будто заразившись пафосом от Тамми, подумал, что в такие минуты, когда женщины смотрят на спящих детей, их глазами смотрит и Мать-Богиня.

Марину он нашел в конюшне — в брюках, свободном платье, розовом пуховике и шапочке, она обнимала Пастуха и что-то шептала ему, а Бобби носился вокруг конюшни, забегая иногда внутрь и слегка подтявкивая. Лаять громко он не решался, хотя видно было, что он очень хотел.

Светильники здесь тоже были тусклы, и шуршал падающий снег. Люк прислонился к косяку на воротах конюшни, подняв воротник пальто и глядя на жену. Она словно помолодела за прошлые сутки, и он вдруг вспомнил, что она гораздо младше его. Совсем девчонка же еще, двадцать три года. Никогда он не ощущал того, что она младше, вот что удивительно. Все это время воспринимал ее на равных, и любила, и терзала его она с силой не меньше, чем его собственная. А сейчас осознал — что в их отношениях и семье он ответственен за все не только потому, что он мужчина, но и потому, что старше.

Главное, Марине про это не говорить.

Его она услышала — в мирной тишине невозможно было не услышать шаги по скрипучему снегу. Улыбнулась, обнимая Пастуха, поцеловала жеребца в умную морду. Тот, умница, даже дышал рядом с ней осторожно и переступал большими копытами.

Тихо-тихо было вокруг и везде на Туре, укрывала небо голубой снежной завесью Луна, а розовая пузатая Марина рядом с жеребцом была так красива, что Люк вдруг почувствовал невозможное стеснение в груди. И моргнул раз, два, стряхивая с ресниц слезы.

Дети еще не появились, но он как воочию увидел, как бегают тут два похожих на него темноволосых пацана, как прячутся в этой конюшне так, как прятался он сам, и выдохнул, боясь спугнуть это будущее. И не желая другого.

Сейчас он был совершенно счастлив. И если ради этого тихого счастья надо будет выиграть свою жизнь обратно и спрятаться от короны, он так и сделает.

* * *

Следующая глава — в понедельник 27.01

Глава 6

Маль-Серена, 9 мая, третий день после битвы богов

Остров богини-Воды тоже приходил в себя после битвы богов. Великий дух Ив-Таласиос повелевал водами и сам был средоточием водной стихии, но повлиять на земную твердь он не мог, и потому остров во время боя раскололся на несколько частей, меж которыми пришло море. Затем, когда явились анхель, трещины заросли, вытеснив тысячи тонн морской воды на поверхность острова, и если бы не помощь духа, сделавшего потоки воды реками без берегов, уходящими в океан, множество из тех, кто прятались в подвалах, захлебнулись бы. А, возможно, и нет — не могли же анхель одним действием и помогать, и убивать?

Сейчас на Маль-Серене, как и везде, шел снег, почти сразу же тая, а над жителями, приводящими в порядок свои дома и улицы, реяли приспущенные государственные и траурные фиолетовые флаги.

Жители острова оплакивали свою царицу, прекрасную Иппоталию, и несли к морю масла в память о ней и венки из оливы в память о ее славе: во время боя богов достаточно было тех, кто не ушел в подвалы, понадеявшись на защиту стихийного духа, и с северо-западного берега следил за боем царицы и чудовищной тени. А потом, когда все закончилось, рассказал об этом соседям, те — своим соседям, и слухи, смешанные со слезами и восхищением, катились по острову, обрастая немыслимыми и красочными подробностями.

Были и те, кто фотографировали — и пусть кадры были размыты и сделаны издалека, чтобы посмотреть на них на экранах фотоаппаратов, выстраивались очереди.

Жители ждали оглашения того, кто станет регентом при наследнице, царевне Агриппии Таласиос Эфимония, и будет править ее именем до тех пор, пока она не уронит первую кровь и не станет царицей, получив полную власть. Регент выбирался решением почившей царицы. После созревания наследницы он отдавал ей правление и получал звание особого советника, но полную свободу от государственных дел получал только после ее замужества и рождения первой дочери.

Редко в прошлом случалось так, чтобы царицы погибали до взросления наследницы, а уж тем более не бывало такого, чтобы оставалась царевна почти полной сиротой, без отцов и сестер матери, без ближайших родственников. Почти вся семья Агриппии, вся ближайшая родня погибла при взрыве на ипподроме. Остались только братья и сестры — дети трех дочерей Иппоталии, — и слава богине, что царевен и царевичей туда не брали до созревания: считалось, что скачки слишком горячат кровь, а дети должны расти в безмятежности.

Сейчас взгляды жителей Маль-Серены, славящих и царицу, и богиню-Мать, были прикованы не только ко дворцу, но и к главному храму Синей богини, расположенном в столице острова Терлассе. Именно там больше двух десятков лет служила настоятельницей старшая сестра Иппоталии, Ксантиппа, названная так в честь далекой прабабки. Ксантиппа как двоюродная бабушка оставалась самой близкой родственницей юной Агриппии. Все ждали, что именно ее назовет Иппоталия в прощальном слове.

Обычно прощальное слово почившей царицы стране оглашалось на шестой день после того, как она навеки уходила в море, а на седьмой короновалась новая царица. Но сейчас из-за младенчества наследницы решать с регентством нужно было поскорее. И завещание Иппоталии открыли на третий день после ее смерти.

И то, что было в нем, стало потрясением для многих: не была Маль-Серена идеалом, и не успело еще отгреметь эхо боев, а уже в некоторых высоких семьях, связанных родством с домом Таласиос Эфимония, стали думать, как оспорить регентство или перехватить власть, оставив регента воспитателем детей, как стать ближе к трону. Но решение царицы думы эти перечеркнуло.

«Волей своей в случае своей преждевременной гибели, если наследница к той поре не будет замужем, назначаю регентом и особым советником Таис Ольвию из благородной семьи Инидис, свою прабабушку по деду, добрую покровительницу и воспитательницу нескольких поколений семьи Таласиос Эфимония. Силы ее и знаний хватит, чтобы охранить и воспитать наследницу достойной правительницей Маль-Серены», — звучала по всему острову последняя воля Иппоталии.

Решение, как в старые времена, прокричали на площадях, проехали по улицам военные автомобили с мегафонами, высочайший приказ прибили ко дверям всех государственных учреждений. Люди, знавшие волшебницу издавна — ей уже было за сто шестьдесят лет, и из-за возраста на острове о ней ходили легенды, — посудачили-посудачили, поудивлялись, почему все же не матушку Ксантиппу выдернули из служения, и разошлись делать свои дела.

Но для самой Таис это назначение стало совершенной неожиданностью.

Не то, чтобы она была резко против — уж десять лет своей долгой жизни она могла себе позволить отдать далеким внукам, хотя, конечно, ей было чем заняться и помимо воспитания царских детей: она была лучшим специалистом в мире в разработке амулетов на основе кристаллов, изучала природные свойства камней, классифицировала их, постоянно ездила в экспедиции, чтобы понять зависимость сил камня от места его зарождения, писала научные труды, преподавала в Терласском магическом университете и вела курсы по множеству заведений по всему миру, имела парочку любовников, — в общем, еще одну жизнь в роли регента ей втиснуть было совершенно некуда. Но память Талии, отважной и сильной девочки Талии, она обязана была уважить, как и ее желание.

Талия, слава богине, сумела построить управление страной так, что и в ее отсутствие, и после смерти ее дочерей, мужей и родных, которые тоже занимали значимые государственные посты и, что немаловажно, с полной отдачей на этих постах работали, государственная машина не забуксовала и не остановилась. Подхватили управление заместители и помощники, вторые министры и вице-президенты компаний, и если и возникла где заминка или произошел просчет, то быстро он был исправлен.

Дети, в том числе и наследница, оставались во дворце под присмотром нянь и охраной гвардии. Таис оставалось только переехать во дворец и принять регентскую цепь.

Но был человек, который справился бы лучше нее. И Таис первым делом после оглашения напутственного слова пошла к этому человеку.

Настоятельнице Ксантиппе сейчас было за семьдесят лет: их с Иппоталией мать родила их с промежутком почти в двадцать лет. Служила она в храме, что вставал перламутровыми стенами у заводи в центре Терлассы, раскинувшейся вокруг него как вокруг жемчужины. Совсем недалеко было от храма до царского дворца — бывало, царицы уходили в море со своих домашних пляжей, а выходили на песок у сияющих стен, чтобы заглянуть к богине, как к любимой маме, поклониться ей и поболтать.

Половина храма стояла на суше, половина — в воде, в которой и проходили множество церемоний. Когда у Маль-Серены гуляли шторма, вода за стенами храма стояла спокойная, зеркальная, и часто прятались тут умницы-дельфины, пережидая шторм.

Шесть стен — как шесть створок ракушек, раскрытых наподобие лотоса от земли к небу, открытых всем ветрам. Любила построившая его прародительница-Серена все, что связано с ветром. Не осознавали воплощения богов, кем именно они являются, и потому поклонялись сами себе, но храмы строили своей стихии такие, чтобы и самим легко в них было.

Посреди шестистворчатой ракушки, под гигантским куполом из перламутра, стоявшим на шестидесяти шести колоннах, на облепленном ракушечником постаменте лицом к морю возвышалась богиня-мать, грозная и величественная, с распахнутыми крыльями, в доспехе и шлеме, с клинком в одной руке и водяной плетью в другой. А спиной к себе самой — она же, но в хитоне с обнаженной грудью, улыбчивая, босоногая и мягкая, с опущенными крыльями, одной рукой льющей на людей дождь, а другой — придерживающей живот, на котором проступала пяточка ребенка.

Не было тут чашей для масел — все выливалось или в море, или в песок, и море принимало это, поглощая без остатка и масла, и цветы, и жемчуг, и камни.

Сейчас на купол и створки-стены падал снег, но не попадал внутрь, закручиваясь снаружи, словно обнимая.

Матушка Ксантиппа встретила гостью в храме у подножия статуи богини, рядом с которой они обе казались крошечными — высоко возносилась она над Терлассой.

— Здравствуй, Типа, — улыбнулась Таис, распахивая объятья, и пожилая величественная женщина, которую она отчетливо помнила еще младенцем, тоже улыбнулась в ответ и крепко-крепко обняла ее. Так она была похожа на Иппоталию, что Таис замерла — так могла бы выглядеть Талия, если бы прожила еще лет двадцать, поседела и обзавелась морщинами вокруг ясных глаз и твердого рта.

— Здравствуй, прабабушка Таис. Давненько ты не заглядывала.

— Здравствуй, — обняла ее Таис с радушием. — Ты хочешь здесь поговорить?

— Нет. Говорить мы будем у меня дома, — улыбнулась настоятельница, жестом приглашая гостью следовать за ней

Дома служительниц стояли около храма полукругом, за дугообразной площадью, и дом бывшей царевны и наследницы был так же скромен, как и остальные: белый, один этаж с треугольной крышей, высокие окна, синие колонны, кресло на траве перед домом. Внутри обстановка была пороскошнее, но умеренно: много здесь было белого, зеленого, синего — всех оттенков моря, и это успокаивало.

— Давно повода не было к тебе прийти, — проговорила Таис, возлегая на софу напротив правнучки. — А теперь появился.

— Я понимаю, какой, — ответила Ксантиппа тяжело. Она разлила себе и гостье вина с водой и поставила на стол фрукты и виноград. — Но я сразу скажу тебе — я не возьму на себя регенство вместо тебя, Таис. Талия знала об этом, знала, что я не смогу. Мы говорили с ней об этом, когда она еще в начале правления должна была вписать чье-то имя в регенты. И она меня поняла.

— Ты обучалась как наследница, — напомнила Таис, поднимая чашу с вином, — ты старшая дочь своей матери. Я никогда не впитывала с молоком матери знания, нужные царице, не сопровождала ее на церемонии и ритуалы, не ныряла к гробнице нашей праматери и не осмелилась бы позвать Ив-Таласиоса. Да, я сильна как стихийный маг, но я не царица, я всего лишь высшая серенитка, Типа. Разве ты не хочешь, чтобы Маль-Серена была сильна, а наследие Таласиос Эфимония не прерывалось? Будь Агриппии хотя бы шестнадцать, войди она уже в силу, я бы справилась. Но и то, посмотри на Рудлог: Талия говорила, что там девочка Рудлог до сих пор разбирается с тем, что оставили, точнее, не оставили ей мать и дед. Неужели ты хочешь того же для Агриппии и своей семьи?

Ксантиппа склонила голову.

— Ты ведь не знаешь, почему я ушла, тетушка. Мать тогда умирала, ты помнишь?

Таис кивнула, отпила вина из чаши. Она помнила, как тридцать пять лет назад далеко не старая еще Октаиппия за какой-то месяц сгорела от рака крови. И никто не мог ей помочь — ни виталисты, ни совместные усилия короля Инландера и Блакори, ни мать-богиня.

— Я тогда много ходила в храм и молилась как наследница. Я любила свою мать и желала всем сердцем, чтобы она выздоровела. Но богиня, откликаясь, говорила, что не может вмешиваться, Таис. Что сейчас и так плетет она вероятности для спасения мира и не может тратить силы. И матери моей она это тоже сказала, и мать приняла это с достоинством. Мама сказала — «матушка бы не оставила меня из прихоти и равнодушия, она любит меня и, если бы могла потратить силу, вылечила бы». Но я желала ее излечения еще и потому, что не хотела быть царицей, Таис. Я слаба для царицы. Талия куда сильнее меня.

В доме пахло солью и снегом, — окна были открыты и трепетали занавески, — вином и фруктами, и Таис на секунду задумалась, осознавая информацию, которой раньше с ней не делились.

— Тебя воспитывали как наследницу и в тебе достаточно мощи, чтобы остановить цунами или две несущиеся колесницы, в которых запряжены четверки лошадей. И духом ты сильна как никто, потому что весь остров знает, какую службу ты несешь в храме, — удивленно проговорила Таис. — Так в чем же ты слаба? Тем, что ушла в храм?

— Нет, не поэтому. Такое бывает, — улыбнулась Ксантиппа и тоже отпила вина, держа чашу округлой ладонью снизу. — Я не первая из дочерей цариц, кто уходил служить в храм богине.

— Но ты первая наследница, кто так поступил. Почему? И я понимаю, что раз мать-Серена приняла тебя, то так и должно было случиться, но почему?

— Ты знаешь, что некоторым из нас, своих потомков, богиня дает чрезвычайную чувствительность к чувствам другим, — прошелестела Ксантиппа, и море отразилось в ее глазах. — Ты знаешь, что ко мне и к таким как я, приходят люди с душевными болезнями, и я помогаю им, склеиваю им души. Приходят с душевными травмами, едут со всего мира к таким как я — и больше всего нас на Маль-Серене. Сейчас, когда у нас столько беженцев, я помогаю им, приглушаю их боль или забираю ее по их желанию.

— Знаю, Типа, — с уважением ответила Таис.

— Ты права, во мне достаточно и силы и ярости, — тихо продолжила Ксантиппа, — и по крови я сильнее Талии. Хотя то, что совершила она… не знаю, смог бы кто-то из нас это сделать, кроме самой нашей прародительницы. Но во мне нет главного для правителя, Таис. Я не могу быть целесообразно жестокой, не могу ставить государственную необходимость выше жизней людей, не могу причинять боль кроме как в честном поединке или при усугублении при исцелении. Я так чувствую людей, что сошла бы с ума, приведи мое решение к смерти кого-то из них.

Таис начала понимать. Ее не было на острове, когда погибли дети и мужья Иппоталии и она не видела, как, обезумев от горя, она направила на остров и материк гигантские волны, но слышала рассказы, видела записи — и представляла теперь, что может натворить взбесившаяся синяя кровь.

— Мы все знали, что меня тянет в храм, но надеялись до последнего, — продолжала Ксантиппа. — Думали, как ты, что раз я наследница, то это предназначение сильнее духовного. Оттого и Талию не готовили и малую коронацию она не проходила — я ведь долго держалась, и мама, и я верили, что я сумею. Однако, когда мама умерла, прямо перед коронацией я окончательно осознала, что не смогу. И Талия меня поддержала, хотя ей трудно пришлось. Но в ней всегда было достаточно жесткости для управления страной и для принятия необходимых жертв. В этом, — голос Ксантиппы дрогнул, — она была похожа на нашу общую мать, Таис. Милосердная и жестокая, любящая и яростная — все это стороны одной нашей матери-воды. Кормящая грудью и разящая клинком. Любовь тоже бывает жестокой, Таис. А я — нет.

— Теперь я понимаю. И не попрошу тебя быть жестокой. Я прошу: помоги мне, — проговорила Таис, садясь и глядя в упор на правнучку. — Я возьму на себя внешний мир. Ты не будешь соприкасаться с ним. А будешь детям доброй матерью, пока они не подрастут. Ты лечишь душевные раны чужих людей — а посетила ли ты внуков, которые потеряли самых близких и которые близки тебе по крови? Нет?

Ксантиппа покачала головой и приложила руку к груди, поморщившись.

— Я понимаю, почему тебе тяжело к ним идти. Теперь понимаю, — мягко произнесла Таис. — Да, тебе будет больно, но это ты переживешь, заглушив их боль, вырастив в их душах цветы радости.

Старшая сестра Иппоталии смотрела на нее печальными глазами, в которых было и смирение, и вина, и понимание.

— Встанем за троном с двух сторон, Типа, — продолжила Таис с силой. — Я помогу Агриппии в политике, возьму на себя все, что связано с управлением страной и внешними связями. А ты станешь ее наставницей и закроешь тот провал, который образовался со смертью Талии и Антиопы. Вдвоем мы не дадим нашему роду захиреть.

— Я должна спросить у матушки, — наконец, сказала Ксантиппа. — Я уже ходила к ней утром, когда мы встретились. Но матушка пока молчит.

Таис встала.

— Ты же знаешь, матушка сейчас ласкает мужа, — сказала она с улыбкой и посмотрела за окно, на медленно кружащий снег. — Дай ей отдохнуть после боя, девочка. И еще: ты не думала, что раз ты сама решила уйти в храм, то и возвращаться или нет, должна решить сама? Ты привыкла во всем полагаться на нее, это хорошо для служительницы. Но не думала, что она очень устает принимать за нас решения и очень радуется, когда это делаем мы сами?

Волшебница одним махом допила вино.

— Приходи вечером домой, Типа, — проговорила она ласково, как ребенку. — Достаточно ты отдала храму, тут найдется кому послужить матушке. Побудь с семьей. Это будет сложно, но в сложностях тоже есть место для роста души. Приходи вечером. Если ты не придешь, я больше не буду тебя просить.

* * *

Марина

— Я уверен, что вчера он был гораздо меньше, — сказал Люк, глядя на мой живот. Я после утреннего душа развалилась на кровати голышом, раскинув руки и глядя в потолок. Затем, подумав, повернулась набок, потянула на плечи одеяло. Хотелось нежиться, а вести себя как герцогиня не хотелось.

— Угу, — и я посмотрела вниз, туда, куда смотрел муж, в отличие от меня, одетый. — Растет с каждым днем. А ведь еще почти двадцать недель впереди. Мне кажется, скоро нам с тобой будет не хватать кровати.

Люк хмыкнул. Подошел ко мне, сел на кровать. Погладил живот с выступившей на нем темной линией и следами растяжения, провел рукой по груди — соски тоже изменились, потемнели и набухли. Я, извернувшись, легла лицом к мужу, на бедро, чувствуя щекой ткань костюма, и Люк снова коснулся моего живота.

— Как думаешь, скоро ты начнешь бояться меня трогать? — поинтересовалась я лениво, глядя на движения его руки. Перевела взгляд на его лицо снизу — он был уже чисто выбрит, и мне страшно захотелось провести языком от расстегнутой верхней пуговицы рубашки по кадыку и до губ. Но я сдержалась.

— Я не начну, — сказал он с кривой улыбкой. — Меня твое состояние вводит в какое-то гипнотическое состояние. Хочется смотреть. И обложить тебя камнями.

Я покосилась на прикроватный столик, на который из большой шкатулки свешивались украшения.

Люк вчера, когда забрал меня из конюшни, затащил меня в сокровищницу. Там мы долго целовались, пока в кабинете не стал лаять забытый Боб и мы не осознали, что кто-то из слуг может заглянуть и решить, что нас надо отсюда спасать. Тогда-то мой ненасытный муж и прихватил из сокровищницы роскошный, почти вульгарный из-за величины камней и их количества комплект: тяжелое колье-сеть из темного серебра с камнями в узлах, спускающееся по шее до груди и к плечам, и такие же, длиной с ладонь, браслеты на руки и на ноги. Один из них так и оставался на моей ноге — вчера сил не осталось снять все, — и сейчас поблескивал разноцветными камнями и капельками воды после душа. Люк тоже посмотрел на мою щиколотку и предсказуемо застыл.

— Может, у вас, у змей, тоже есть гнездование? — предположила я, доставая второй браслет из-под себя и давясь от смеха. Камнемания Люка неизменно вызывала у меня и умиление, и иронию. — Может, вы так гнездо для своих беременных женщин вьете, а так как я не из вашей породы, то и понять не могу?

Он издал короткий смешок.

— Возможно. Но это же красиво, Марина.

— Мне нравится, — заверила я его. — Но мы не можем перетащить сюда всю сокровищницу. Зато можно сделать кровать из цельного куска хрусталя, может, это тебя успокоит немного?

Его рука застыла, взгляд стал задумчиво-мечтательным, а ноздри едва заметно дернулись.

— Я пошутила, — поспешно предупредила я.

— И спровоцировала, — добавил он, глядя на меня сверху вниз.

— Каюсь, ваша светлость, каюсь, — я зарылась лицом в его рубашку и поцеловала сквозь нее в живот.

— Поздно, — ответил он иронично и хрипло. Но мышцы пресса дрогнули. — Ты породила во мне еще одну фантазию. Теперь, пока я не увижу тебя на хрустале, не успокоюсь. Будет тебе хрустальная кровать, Марина.

— И ее лет в пять разобьют игрушечным листолетом наши с тобой дети, — напомнила я о прозе жизни.

— И верно, — хмыкнул он, — я бы разбил. Значит, придется делать ее в убежище только для нас двоих.

— Ты еще хрустальный дворец построй, — проворчала я. Он снова застыл.

— Ну нет же, Люк!

— Я не об этом. Видишь ли, Маришка, у нас уже есть хрустальный дворец. И, как специально, там есть хрустальное ложе…

Глаза его смеялись, но тон был серьезен. И руки снова двигались, заставляя меня наливаться истомой.

— Это стол, — напомнила я.

— Как будто стол не может быть кроватью.

— И там куча воздушных духов, Люк. Я не люблю наблюдателей.

— Я прикажу им уйти, — пожал он плечами. Я снова засмеялась.

— Люк, там покоится твой первопредок! И он смотрит прямо на этот хрустальный стол. Он нас за такое неуважение точно покарает.

— Ну, во-первых, — он коснулся моих губ, — смотрит он на Маль-Серену. А во-вторых, — и он снова скользнул ладонью к груди, сжал ее очень осторожно, — что-то мне подсказывает, что он будет только за, Марина.

— Ну если ты в него, то как бы советы не начал давать, — проговорила я ему в живот, и он захохотал.

— Это значит «да»?

— Мой господин, — прошептала я томно, приподнимаясь и опираясь на руки, и выдохнула ему в шею, — с вами я всегда «да», если только выспалась. — Он пах туалетной водой и теплым Люком. — Тем более, если твой праотец нас застукает, попадет тебе, а не мне. Я скажу, что ты меня заставил и спрячусь за твоей спиной, пока ты огребаешь.

— Я рассчитываю, что раз он сейчас не вмазал в меня ураганом, то он, в принципе, не против, — ответил он мне в губы, криво улыбаясь. Голубые глаза были близко-близко.

— Если нас после этих планов пустят в усыпальницу, проверим. Но, боюсь, придется отложить святотатственный секс на лучшие времена. Чтобы я была меньше похожа на шарик и не боялась упасть с твоего фетиша в кучи других драгоценных фетишей.

Некоторое время мы увлеченно целовались. Он гладил меня и, когда оторвался от губ, задержал руку на своем имени в низу живота.

— Ты мой сплошной фетиш, Марина, — пробормотал он, проводя пальцами по вытянутым буквам. Я проследила за его движениями.

— Да, к концу беременности ты будешь очень большим змеем, — фыркнула я, и он вновь захохотал. Но руку не убрал — продолжил гладить меня, и я довольно зажмурилась, расслабляясь от его движений. Я обожала эти мгновения — когда мы оттачивали друг друга свою иронию и возбуждение.

— Сложные ощущения, — наконец, признал он. — С одной стороны то, что происходит с тобой — это какой-то космос. Жизнь порождает жизнь и все такое, а мне позволено лишь наблюдать. С другой, я смотрю на тебя и понимаю, какая ты красивая. А с третьей — я тебя хочу, Марин.

— Доктор Кастер дал нам еще месяц, — напомнила я, поиграла ногой с браслетом и куснула его за руку, которой он коснулся моих губ. — Потом только обниматься. Но пока я не готова уйти в зону без секса, Люк.

— Это хорошо, — он уже следил за моей качающейся ногой, на которой туда-сюда скользил браслет-сетка, сверкая сапфирами, изумрудами, рубинами и аметистами, и голос его охрип еще больше. — Но ты ведь скажешь, когда почувствуешь, что больше не нужно?

— Конечно, — пробормотала я, удивляясь тому, как легко мы листали темы и как легко переходили с одной эмоции на другую. — А ты способен воздерживаться, Люк?

— С трудом, — ответил он, поглаживая меня по бедру. — Придется уходить в работу. Буду третировать мэров городов, таскать корабли из моря. Там их хватит на сотню твоих беременностей. На крайний случай я обещал Инлию построить ему обитель… до того, как пообещал пить не больше бутылки вина в год. Вот, построю и буду уходить туда молиться. Стану почти святым…

— В смысле ты обещал пить не больше бутылки вина? — насторожилась я.

— Какие только обеты не дашь на грани жизни и смерти, — усмехнулся он. — Но я как-нибудь придумаю, что наливать в бокалы на романтических вечерах с тобой, детка. Но это тогда, когда период воздержания закончится.

— А ведь если дети будут беспокойные, то воздерживаться придется куда дольше, Люк.

Он вдруг словно очнулся от шутливо-мечтательного настроя и внимательно посмотрел на меня.

— В это, наверное, сложно поверить, но я не умру от долгого воздержания, Марин. Ты чего-то боишься?

— Мне тяжело об этом говорить, — признала я. — Я и сама еще не сформулировала, если честно, Люк. Сейчас, когда беда отступила, я снова понимаю, что не готова к родам и ничего не знаю о детях. Но с этим я справлюсь — надо уметь нести ответственность за свои решения, правда? Я боюсь, что дети разделят нас. Что я буду дома с ними, а у тебя будет целая жизнь снаружи.

— И что в этой жизни я из-за воздержания посмотрю на какую-то еще женщину?

Я удрученно кивнула.

— Детка, я в жизни не знал, что такое — любить кого-то одного и хранить верность кому-то одному, — сказал он мне хрипло. — Но теперь знаю. Понял. С твоей, — он усмехнулся, — помощью. Знаешь, мы так и не обсудили тот случай с Софи, но недавно Тамми преподал мне урок, что все нужно обговаривать. А я обучаемый, честное слово.

— Только не в том, что касается риска, — шепнула я наставительно.

— Потерять тебя я рисковать не буду, — ответил он. — Ты очень хорошо это в меня вбила, поверь. Так что не переживай, — он склонился ко мне и поцеловал меня в губы. — Я слишком тебя боюсь, чтобы изменять.

Я фыркнула и схватила его за волосы, продолжая поцелуй, и быть бы завтраку отложенным на часок, когда в воздухе раздался треск, и чуть скрипящий голос проговорил:

— Госпожа герцогиня, скажи, что ты уже проснулась, или кинь в меня тапок, если нет. Я не смотрю, если что.

Я обернулась, увидела зависший у кровати переговорный телепорт.

— Март! Я так рада! Мартин!

— Я тоже чертовски рад, барон, — вторил мне мой муж, переводя дыхание, — но как же вы невовремя, вы бы знали.

Я засмеялась ему в плечо, и Люк, натянув на меня одеяло, прижал к себе, целуя куда-то за ухо.

— Ах как жаль, — совсем не извиняющимся тоном сказал Мартин. — Придется мне дать вам сатисфакцию коньячком, герцог. Марина, это ты там хихикаешь на фоне?

— Я, — призналась я, вытирая слезы. — Я очень рада тебя слышать, Мартин. Очень. Ты умница, что воскрес.

— Я тоже так думаю, — согласился со мной теплый и тоже дребезжащий голос Виктории.

— А вот вы, леди Виктория, вовремя, — оживился Люк. — Майлз очень хотел вас приспособить к наведению переправ.

— Как только руки перестанут дрожать от слабости, — отозвалась Виктория. — Пока поднимаем резерв, герцог.

— А вы где сейчас? В Тафии? — спросила я, улыбаясь.

— Нет, мы в доме у Деда. Алмаза Григорьевича. Вчера провожали его в последний путь, — объяснил Мартин и я вытерла мгновенно набежавшие слезы, вспомнив едкого и доброго старика. — Но у меня хорошая новость! Представляешь, ты скоро сможешь меня не только услышать, но и увидеть. Примете нас с Вики на постой? Оказалось, что нам негде бросить свои старые кости, пока на них снова не будет молодое мясо.

— Конечно! — обрадовалась я. — Я прикажу подготовить вам покои. Вы надолго?

— Дней на десять, пока не восстановимся обратно до привычного возраста.

— Я буду правда рада, — подтвердила я. — Очень, Мартин, Виктория…

— У нас через полчаса завтрак, — вклинился Люк. — Дайте нам десять минут и выходите, ориентируясь на Марину. Я тоже буду очень рад видеть вас в гостях.

Я успела и одеться в длинное синее платье, и снять браслет с ноги, и тронуть расческой волосы, и смирно ждала Марта с Викторией в гостиной, пока Люк курил на балконе за плотно закрытой дверью. С улицы слышался лай Бобби — его по снежку выгуливал кто-то из слуг, назначенный Ирвинсом на эту нелегкую должность.

Зеркало открылось ровно через десять минут — и когда оттуда шагнул сначала мой сильно постаревший и очень любимый друг, а затем и его жена, я снова заморгала заслезившимися глазами. Сквозь слезы мне показалось вокруг них обоих какое-то странное свечение, но я потерла глаза — оно пропало. И я поднялась другу навстречу, разглядывая его.

Возраст не согнул его плечи, и улыбка была все та же, Мартиновская, и глаза были его — но потускневшие, словно старое зеркало. Но я увидела старость — в нем и Вики. Увидела, как она иссушает и обесцвечивает человека, набрякает под глазами, иссекает морщинами, ложится на волосы пеплом, и на миг испугалась того, что в этом странном теле скован все тот же мой друг, с его молодым и ярким духом, и снова расплакалась.

— Нам уйти обратно и возвращаться молодыми? — пошутил Мартин. Все он, как всегда, про меня понимал.

— Не смей, — рассмеялась я сквозь слезы. — Я сейчас все время рыдаю, так что не пугайся. — А затем обняла его крепко-крепко и проговорила: — Ничего. Зато я получила шанс увидеть тебя старичком. Ты-то через шестьдесят лет, когда я буду уже старушенцией, все еще останешься молодым, да? Как же все-таки хорошо, что ты живой, Март! — и я снова прижала его к себе и отступила. — Виктория, тебя я тоже рада видеть, правда, — и обняла ее.

— Я понимаю, — сказала она беззлобно, — видя Марта, нельзя не обнять Марта первым.

— Именно, — засмеялась я. Скрипнула балконная дверь, запахло снегом и табаком — вошел Люк. С теплотой обнял Мартина — они усердно поколотили друг друга по спине, — поднес к губам руку Виктории.

— Я бы предложил выпить, но не могу, — усмехнулся он. — Да и вам вряд ли полезно будет, да?

Мартин сокрушенно развел руками. И я не выдержала — снова обняла его. Эти послевоенные дни стали временем сбора моего сердца, разбитого тревогой за тех, кого я люблю, и как бы ни заглушала я его работой, оно все равно болело. А сейчас все возвращалось на свои места. Я не знаю, как я жила бы, приди к нам Виктория одна, без Мартина. Мне стоило подумать об этом и начинали катиться слезы.

Его жена и мой муж смотрели на наши обнимания снисходительно.

Мы показали гостям их покои на третьем этаже — там вовсю суетились слуги, а Ирвинс, одним взглядом сняв с Марта и Вики мерки и оценив, что они пришли ни с чем, тихо приказал горничным принести одежды и обуви.

— Мы чуть-чуть у тебя откормимся и заглянем в мой дом в Блакории, прихватим вещей, — объяснил Мартин. — Пока не осилим два перехода за день.

Мы провели их к завтраку — и там Виктория очень тепло обнялась с леди Лоттой, которая и виду не показала, что удивлена изменениями во внешности гостей.

— Спасибо, что приглядывали за моим сыном, Виктория, — сказала она с достоинством.

— Не за что. Это очень интересно, — отозвалась волшебница, и мы все посмотрели на Люка с пониманием того, о чем она говорит.

Маргарета и Берни, которые были тут же, разглядывали гостей с нескрываемым восторгом.

Мы очень много говорили за столом — так я узнала, что мое горячечное видение давно-давно, в другой жизни, оказалось почти правдой и Марта действительно убивал огромный бог-стрекоза. Я снова слушала про то, как мой муж шел в дворец Инландеров после боя с Ренх-сатом, как бился он в Нижнем мире, как выходили оттуда Ангелина и Нории и как лечил он Демьяна, как ударил в глаз бога-кузнечика, и снова осознавала, с каким невероятным человеком меня свела судьба. Я слушала Марта и Викторию, и понимала, как мне повезло, что в моих друзьях — эти двое. И снова я слушала их благодарность за то, что напоила их кровью — и мне было хорошо осознавать, что без моей капли участия, возможно, война не была бы выиграна.

Впрочем, мы все стали этими каплями, сложившимися в океан, исправивший судьбу мира.

— А вы понимаете, — сказала я, — что про вас… про вас всех напишут книги, снимут кино, нарисуют комиксы? Про вас напишут в учебниках, прямо в разделе «Межмировая война», сложат песни и стихи. Вам поставят памятники, а к храму в Тафии и на площадь в Норбидже и в другие места… на базу боевых магов, и на площадь Победоносца в Иоаннесбурге, и на пики Милокардер, и к озеру, где Четери победил паука, будут водить экскурсии? И детей в вашу честь назовут… и котов. А еще, представляете, мы — последнее поколение, которое помнит небо без черной луны?

Все посмотрели в окно — но там сквозь снежную завесь ничего не было видно.

— Не про вас снимут и напишут, Марина, — ответила мне Виктория. — Про нас. Про тебя тоже.

— Но я точно не буду там главной героиней, — попыталась обратить я все в шутку.

— Как знать, как знать, — отозвался Люк. Взглянул на меня — и я увидела в его глазах воспоминание о том, как все начиналось. Как я посмотрела на него, заглянувшего ко мне в машину. Как он заглянул и увидел меня.

И если бы он не сел к нам — может, и Туры бы сейчас не было, да? Да, я понимала, что в нашей встрече есть что-то предопределенное, но страшно было подумать, что случило бы, если бы предопределение на волосок, на минуту промахнулось.

Я передернула плечами и улыбнулась.

— От этих серьезных тем захотелось десерта. Правда?

И все дружно поддержали — десерт после конца света был нам всем просто необходим.

* * *

Друзья, эпизод в четверг под вопросом, не уверена, что успею, точно скажу в четверг часов в 12 дня. Скорее всего, будет уже в понедельник 3 февраля, но на всякий в четверг заглядывайте)

Друзья, Писательская академия Антона Чижа пригласила меня провести в феврале-марте миникурс по ромфанту для начинающих авторов. Вся информация здесь https://vk.com/wall-52510824_220576 Буду рада видеть вас на курсе, тем более там есть бесплатный открытый урок, на котором вы сможете решить, нужно вам или нет участие в курсе.

Глава 7

9 мая, Тафия

Заканчивался третий день после битвы богов, и в Тафии, как и по всем Пескам восстанавливалось привычное течение жизни. Если бы не снег и не линии разрушенных зданий в городе, если бы не светящийся на развалинах бывшей обители Триединого портал, побеги терновника у самого большого храма богини и туши инсектоидов на улицах, то можно было бы сказать, что ничего не поменялось.

— Впервые я радуюсь отсталости Песков от остального мира, — сказала Ангелина Нории, когда они в очередной раз облетели Город-на-реке, выглядевший сверху как криво нарезанный заросшими трещинами белоснежный торт. — Нам восстанавливать куда меньше, чем другим странам.

— Все так, — согласился Владыка, — но в Белых городах для нас всех найдется работа.

Жители помогали тем, чьи дома со всем нажитым провалились в трещины — снабжали утварью, едой и одеждой. Открыт был для пострадавших и дворец Четери, как и все дворцы по всем Белым городам — каждый день там кормили тех, кто потерял все. Благо за почти год с возрождения драконьего государства и месяцы после открытия Тафии склады дворцов ломились от снеди, приносимой жителями как налог, а в лесах вокруг росло достаточно трав и деревьев, чьи корнеплоды и плоды использовались в пищу. Да и личные стада Владык позволяли кормить страждущих.

Щедрая земля Песков никого не оставляла голодной.

Нории и Ани за эти три дня успел сходить в Истаил — проверить, как идут дела там, помочь и там. Но они возвращались — потому что Четери все не просыпался, и каждое утро и каждый вечер Нории подпитывал его виту, проверял, все ли с ним в порядке и неизменно говорил глядящей на него с надеждой Светлане:

С ним все в порядке, Света. Он отдыхает. Он очень устал.

Ангелина продолжала вылетать с мужем в город, одеваясь, как он, в длинный плащ из овечьей шерсти, крашеный в синий и зеленый, и высокие сапоги. Поначалу она удивилась наличию в Песках теплой одежды, сохранившейся за пять сотен лет под стазисом, но вспомнила, что драконы и в старые времена бывали в горах и других странах, а там климат не такой благодатный.

Ей нравилось наблюдать, как драконы, умеющие управлять подземными водяными жилами, восстанавливают разорванную древнюю канализацию. Та уводила отходы с холмов Тафии в сторону от реки, фильтруя их в песчаных холмах, ныне покрытых зеленью и толстым слоем плодородной почвы. Восстанавливали драконы каналы и акведуки, по которым вода из Неру шла к домам и дворцу — им помогали маги, но несколько раз и Ани пришлось проплавлять часть русла канала, заросшего после того, как его прошила трещина, и спаивать потрескавшиеся камни акведука. Да, это была слишком мелкая работа для Владычицы, но раз уж Нории не брезговал канализацией, ей ли нос воротить?

Нужно было зарастить проплавленные ею канавы, и это тоже требовало времени.

Тафия, давно обзаведшаяся солнечными батареями на части крыш, кое-где светилась уже и электрическим светом из окон, но грелась по-прежнему жаровнями и открытыми печами. Снег все так же сыпал с небес, иногда с абсолютно чистого голубого неба, сияя на солнце, таял и ручейками бежал по мостовым, стекая в каналы.

Тела иномирян свезли в лес за город, а магистр Нефиди и другие маги сожгли их и накрыли пепел пластами земли. По всему миру продолжали жечь мертвых — и пусть Пески избежали нашествия нежити из-за послесвадебного всплеска стихий, страх, что она все же восстанет, заставил и местных изменить свои обряды. Благо дерева вокруг теперь было достаточно. Так в противоположном от реки лесу у Тафии появился холм, под которым покоился пепел и раскрошившиеся черные кости тысяч и тысяч безымянных иномирян, пришедших в город из другого мира. Тех, кому не повезло попасть в плен и выжить.

Пленных выводили на работы по разбору развалин под присмотром стражников: иномиряне собирали обломки домов на телеги, которые жители уже вывозили за город, мостили дороги, проплавленные и заращённые Ангелиной, поплывшие из-за колебаний почвы, и труд этот под моросящим снегодождем был ой как нелегок.

— Пусть отрабатывают свою пищу и хоть так компенсируют ущерб, который нанесли Тафии, — объяснил Нории, когда они на второй день обедали после тяжелой работы в городе.

— Но они могут захватить заложников и попытаться прорваться к порталу, — возразила Ани. — Пусть даже он прикрыт щитом — на что не пойдешь от отчаяния?

— Они сломлены и рады отрабатывать, потому что считают, что пока они нам нужны, мы их не убъем, — покачал головой Владыка. — Но, если тебе будет спокойнее, я призову тер-сели в помощь стражникам. С ними рядом никто не посмеет напасть.

И теперь рядом с работающими тут и там иномирянами приглядывали мощные боевые псы со сверкающими красным глазами. И им, в отличие от людей, снег с дождем были только в радость.

А еще добрые жители Тафии, заметив во время боев на иномирянах хитиновые доспехи и мечи с ножами, которые резали и рубили не хуже стальных и боялись только огня, трескаясь, а потом и плавясь под ударами огнедухов и пламенных заклятий, быстро сообразили, что им делать. Застучали по городу топоры — жители раскладывали под тушами инсектоидов костры и ждали, пока хитин начинал трескаться, рубили и сковыривали его, вывозили ободранные останки на телегах туда же, куда и снесли тела, в лес, а броню складывали себе на задних дворах. Кто-то уже успел выплавить себе и ложки, и заготовки под ножи, и колеса для телег.

Драконы хватали невостребованных инсектоидов лапами и волокли их подальше в лес, чтобы гнили там.

Уже ушли в Бермонт берманы во главе с королем, опустели покои магов, и Вей Ши, успев пообщаться с настоятелем Оджи о создании новой обители, тоже ушел в Йеллоувинь — коронацию отца и приготовления к ней он не мог пропустить.

Жизнь возвращалась в свое русло, а Владыка Четери все спал.

Он спал, а жители каждый день приходили утром и вечером к стенам дворца, принося выжившие под похолоданием цветы из своих садов — и теперь вдоль стен лежала еще одна благоухающая стена из цветов. Здесь читали молитвы во здравие Мастера, сюда лили масла, ему поклонялись как божеству, и Нории думал, как изумится этому Чет, когда проснется.

— Но людям нужно проявлять свою любовь и благодарность, и они делают это так, как им по силам, как подсказывает им их сердце, — сказал он Ангелине. — А над любовью не насмехаются, даже если она принимает чрезмерные или несуразные формы.

Ани смотрела на цветы и соглашалась. Еще она думала о том, что это такая коллективная молитва за Четери, и что столько любви, высказанной людьми, рано или поздно его разбудит, вернет к этим самым людям.

— Таким ли он вернется, каким мы знали его? — проговорила она задумчиво. — Возможно ли вообще после подобного остаться собой, Нории?

— Это же Чет, — ответил он, улыбаясь. — Он пятьсот лет провел в горе без стазиса и почти не изменился. Он очень устойчив и мудр, Ани-эна.

Но она видела в его глазах тревогу и понимала, что его слова — это тоже молитва.

Люди смотрели на следы боя на площади, на отверстия от клинков Владыки под оставленной им надписью, и пересказывали друг другу то, что видели немногочисленные остающиеся в городе очевидцы. Так много было людей, желающих узнать, не проснулся ли Четери, что Нории приказал каждый час оглашать от ворот его состояние.

Владыка Четери спал.

И если бы кто-то мог заглянуть в его сны, то узнал бы, что видел он там свое яркое детство, брызжущее синевой небо с белыми облаками и зеленые леса Песков с голубыми озерами и белоснежными городами.

Снег в Тафии, как и по всему миру, потихоньку иссяк к вечеру девятого мая, и к сумерках Белый город успело еще согреть закатное солнце. Тепло стремительно возвращалось в Пески, и снежные шапки на мраморных портиках и лестницах, на крышах и фонтанах таяли так быстро, что к утру от них не должно было остаться ни следа. Хрустальная вода сверкала на солнце, и открывшийся солнцу Город-на-реке сиял, как умытый, как невеста, очнувшаяся от сна.

Нории и Ангелина, вернувшись из города, успели поужинать и навестить Светлану, пообщаться с ней и взглянуть на Чета.

В покоях Светланы было тепло не только от жаровен. Массажистка Люй Кан уж второй день разминала Владыке мышцы — она попросила об этом у Светы, а та и согласилась — вдруг это поможет мужу проснуться? Ворковала над малышом Марком мама Светы Тамара Петровна, а отец Иван Ильич в гостиной хозяйственно подкручивал что-то в коляске, которую в Тафию доставили задолго до родов. Теперь Света гуляла с ней по парку и по городу в сопровождении родных и охраны, а жители, видя ее, кланялись и подходили за благословением. Полубожественное отношение к Чету перенеслось и на его жену и сына, а Светлана, за время жизни в Тафии снискавшая славу доброй и помогающей, казалась людям Тафии достойнейшей из достойных женщин, раз уж ее выбрал сам Мастер.

Сейчас она, отдав бразды правления Нории и Ангелине и полностью занятая сыном, все же хотела знать, что происходит с городом. Дошла она и до родильного дома, где появился на свет Марк, поблагодарила врачей и акушерку.

— Представляете, — поделилась она с Ангелиной и Нории, — над ним все еще стоит щит, созданный Матвеем!

— Твой брат очень силен, — ответил Нории. — Еще несколько десятков лет, и он войдет в число сильнейших магов мира. Кровь Рудлогов в нем способствует этому.

— Жаль, я родилась без магических способностей, — вздохнула Светлана.

— Твоя сила в другом, — ответил Нории с улыбкой. Он все любовался ей и ребенком в кроватке, и поглядывал на Ангелину, которая понимала его взгляды и принимала их. — Ты — тот ровный огонь, который горит в домашнем очаге и согревает таких, как Четери. Ты — свет, на который он возвращается домой, ключ к покою, который ждет его после войны, Света. И сейчас хорошо, что ты говоришь с ним. Он придет к тебе.

— Я очень его жду, — ответила Света тихо.

— Я думала, мужчины-драконы равнодушны к детям, в том числе и своим, — сказала Ангелина, когда они с Нории шли обратно в свои покои. Солнце уже почти село, и сквозь высокие резные окна галереи видны были длинные тени, перемежаемые пятнами красноватого солнечного света.

— Не равнодушны, скорее, не вовлечены, — ответил Нории задумчиво. — Ты знаешь, что у нас принято, чтобы дракон рос с матерью. Он берет имя ее рода и воспитывается ей, а общение с отцом выстраивается как с учителем, если он живет в том же городе, что и мать — лет с шести и до совершеннолетия он раз в неделю, в отцовский день, гостит у отца, а тот показывает всем своим детям что-то новое. Как ловить рыбу в море или как вырезать лук из ветки дерева. А если не в том же, то они могут увидеться раз в год: отец дарит подарок — оружие или украшение, — а воспитывают ребенка мужчины из рода матери или наставники, как у нас был наставник Уми, а у Чета — Мастер Фери. Не каждый брачный полет приводит к появлению детей и не каждая драконица летает ежегодно — нужно вырастить ребенка, прежде чем лететь за вторым, но обычно у взрослого дракона их двое-трое за всю жизнь.

— И у тебя есть? — спросила Ани.

— Нет, — усмехнулся Нории. — Так вышло, что дети у меня были только от человеческих женщин. А вот у Чета есть. Двое из них летали со мной в Инляндию. Еще одного ты знаешь. Это Мастер Юнеди Игириан.

— Но почему он ни разу не назвал его отцом? — изумилась Ангелина.

— Привычка, — ответил Нории. — Я своего отца тоже звал Владыкой. Юнеди обучался у Четери с шести лет и считал бесчестным выделяться только потому, что он его сын. И Четери не желал его выделять, называя сыном, и звал учеником, как остальных. Так и повелось, Ани. Они не очень близки, но Чет гордится им, а Юнеди — отцом.

— А остальные дети? — поинтересовалась Ангелина, с трудом приняв еще один культурный выверт своего уже народа.

— Всего четверо. Трое сыновей, Юнеди, Амени, Фейди. И еще одна драконица, Геви, погибла в горе.

Ангелина на миг прикрыла глаза, вспоминая окаменевшие останки нескольких драконов и дракониц, которые тоже выпадали из горы во время ее разрушения.

— Но все это касается только детей пар, которые создались на время цветения эльвиэля, — продолжил Нории. — В парах, которые женаты, дети носят имя рода отца, и отец принимает участие в воспитании. Хотя мать, конечно, все равно играет большую роль. Наша с Энтери мама, Амеири, занималась нами, отец управлял городом, но часто проводил с нами время. И любил нас. И я буду любить наших детей. Я жду, когда мое семя прорастет в тебе, Ани-лиша.

— А если нет? — спросила она о том, о чем не хотела думать. Повернулась, чтобы увидеть его глаза, чтобы понять то, что он может не сказать. Да, она видела рисунок Каро и себя, кормящую грудью на нем, но ведь некоторые предсказания сестры уже не исполнились. И он понял, остановился, прижал ее к себе.

— Ты совершенно здорова, моя Владычица, — пророкотал он ей в макушку: от вибраций его голоса ее тело, как всегда, расслаблялось, — ты сильна как никто и твое лоно способно выносить много детей. Просто ты все время ведешь бой — сначала за семью, потом за Пески, потом за меня, теперь снова за Пески. Как только ты увидишь плоды рук своих, как только немного расслабишься, все случится. Не торопи себя. И не пускай в душу страх, моя Ани. Этот страх — не про тебя. А я буду любить тебя с детьми или без. Тем более, — он улыбнулся ей в волосы, — нас в Истаиле ждут воспитанники от мала до велика.

— Ты прав, — прошептала она, вспомнив, как навестила детей и как не хотел отпускать ее малыш Нери. — Но я хочу много детей, Нории.

— Значит, так и будет, — ответил он уверенно, окутывая ее руками и позволяя немного расслабиться, опереться на него. — Ты ведь всегда получаешь то, что хочешь, Ани.

В отдалении раздались шаги и Нории поднял голову. Ангелина обернулась. Там замер управляющий Эри.

— Владыка, Владычица, — поклонился он. — Мне только что доложили, что из портала вышли люди!

Ангелина, сидя на спине у мужа, издалека в сумерках увидела несколько десятков людей, сидящих меж упавших колонн и разрушенных стен обители. За ними сиял портал, перед — переливалась стенка большого щита. Нории в сопровождении управляющего Эри опустился на оплавленный холм, обернулся человеком и пошел наверх, взяв Ани за руку. Там, впереди, виден был высокий магистр Нефиди и фигуры в одеждах монахов и послушников разрушенной обители — они ходили меж людей, протягивали им одежду, воду и еду. Лепешки и воду хватали с жадностью.

Пока Ани шла, открывалось все больше деталей: люди были оборванными, грязными, но по остаткам одежды было видно, что она — туринская.

— Среди них есть и инляндцы, — проговорила Ангелина, вычленив взглядом с десяток рыжих голов. Были там и мужчины, и женщины, и совсем юные подростки. — Неужели с той стороны решили отпустить пленных?

— Вопрос в том, зачем их решили отпустить, — ответил Нории. — Думается, мы это сейчас узнаем. Наверняка кому-то из них велено передать информацию.

Люди молчали, и это молчание без слез было страшнее всяких слов.

— Владыка, Владычица, — шагнул навстречу магистр Нефиди. — Я ждал вас. Люди истощены, самых тяжелых мы уже подлечили. Их тут пятьдесят три человека. И среди них есть иномиряне.

И точно — Ани рассмотрела ближе к порталу пятерку наемников, во главе которой держался, расправив плечи, бледный молодой человек с длинными темными волосами. Заложники то и дело оборачивались на них так, будто хотели растерзать.

— Я его знаю, Ани-эна, — гулко проговорил Нории. — Это тот самый враг, который дал мне воды и спас меня, не ведая этого.

Ангелина посмотрела внимательней, и иномирянин под ее взглядом побледнел еще больше.

— Что же, узнаем, что они хотят от нас, — сказала она. — Но сначала — люди.

— Вы многое пережили и вам нужен отдых, — сказал Нории, когда они прошли щит и оказались в толпе людей. Те смотрели на него молча и измученно, и Ани боялась даже представить, что они пережили и что чувствуют сейчас. — Сейчас вас проводят туда, где вы будете в безопасности, накормят и дадут кров, одежду, возможность выспаться.

— Я хочу домой, — прошептал кто-то из подростков.

— Откуда ты, мальчик? — спросил Нории, найдя его взглядом.

— Мы из Мальвы, — откликнулась одна из женщин, прижимая к себе говорившего — сына лет одиннадцати.

— А я из Верминшира, — проговорил мужчина.

— Блакория, Ренсинфорс.

— Мы из Лаунвайта!

Люди заговорили все разом, словно сбросив морок.

— Все попадут к себе домой, — пообещал Нории. — Я обещаю. Но сейчас вам нужен отдых. Будьте нашими гостями, прошу.

Люди, сопровождаемые монахами, выходили из-под щита и змейкой тянулись вниз, к управляющему Эри, который обернулся драконом и готов был отнести их во дворец.

А Нории с Ангелиной, сопровождаемый магистром Нефиди, пошли дальше, к щиту. И навстречу ему, на секунду задержавшись, направился молодой иномирянин, окруженный охраной.

— Вот и свиделись, воин, — с легкой улыбкой проговорил Нории. — Как тебя зовут?

— Меня звать Арвехши, — ответил посланник и голос его почти не дрожал, — раньше я служил императору Итхир-Касу. А сейчас служу тиодхару Ренх-сату, что объявил себя правителем твердыни Орвиса и всех окружающих ее земель. Вместе со вратами в ваш мир, колдун-правитель.

Взгляд его то и дело перебегал на Ани, и ее, похоже, он опасался больше, чем Нории.

— И зачем же ты пришел сюда, Арвехши? — спросил Нории. — И привел наших людей?

— Мой тиодхар и кнес, Ренх-сат, заключил договор с колдуном Дар-мон-широм, — проговорил Арвехши. Нории удивленно улыбнулся. — Он обещать искать ваши люди на Лортах и возвращать их вам.

— Когда он успел? — недоуменно проговорила Ани.

— Сейчас Ренх-сат отправить к вам те люди, которые быть в твердыня и на равнина у трех огненных гор, те, кого не успеть принести в жертву.

Ангелина рядом с Нории закаменела, и он сжал ей ладонь.

— Мой тиодхар передать колдун Дар-мон-шир письмо и хотеть встретиться с ним. Знаешь ли ты колдун Дармоншир? Можешь ли ты, колдун-правитель, отдать ему письмо? — и Арвехши показал свиток из странной, словно сделанной из мягких тонких дощечек бумаги.

— Могу. Но ответ, полагаю, будет не раньше, чем через сутки, — проговорил Нории.

Арвехши склонил голову.

— Я прийти сюда завтра в то же время. И послезавтра. Пока не получить ответ.

— И я прочитаю письмо, — предупредил Нории. — Вдруг твой тиодхар хочет расквитаться с моим братом Дармонширом.

Связной вдруг понятливо улыбнулся и прямо посмотрел на Владыку.

— У нас так бывать передавать яд. Читать, колдун-правитель. Но потом отдать колдун Дар-мон-шир. Я доложить Ренх-сат о том, что ты есть здесь. Возможно, он написать еще одно письмо. Для тебя.

Иномиряне скрылись в портале, а Нории и Ани, прикрываемые Нефиди — не вылетит ли из дымки арбалетная стрела? — пошли прочь из развалин.

— Ты сейчас отправишь Лукасу или отдашь завтра на коронации? — спросила Ани.

— Сейчас, — ответил Нории. — Пусть подготовится. Подозреваю, что там то, что должно будет озвучено на Высоком совете. И подозреваю, что Люка на совет пригласят.

Они вышли за щит, и Ани оглянулась на портал.

— И все же, — проговорила она задумчиво, — почему он не закрывается? Ведь Жрец вышел, а, значит, связь между мирами больше ничто не поддерживает.

— Кто знает, — ответил Нории. — Может, осталось еще что-то, что держит связь?

'Видеть, колдун, я помнить о своя клятва, — неуверенно, но с нажимом выводя слова на рудложском, писал иномирянский тиодхар. — Все рабы с твой мир, которые я найти, я отправить тебе. И буду отправить тебе.

Я захватить твердыня, что стоять у равнина с три огненные гора, и объявить все земля вокруг своя, а себя — кнес этих земель. Но рабы идти во много города и твердыня, и мне нужна сила, чтобы забрать их.

Дать мне сила, Дармоншир. Дать мне ваше оружие и те норы и нейры, что вы взять в плен на ваш мир. Я взять с них клятва служить мне и мочь забрать рабы с твердыни.

Я готовый встретиться с тобой и говорить с ты об условия.

Кнес Ренх-сат, письмо передать в руки доверенный связной Арвехши'

* * *

Следующее продолжение — в понедельник 3 февраля часов в 20 вечера.

Глава 8

Вей Ши пришел в Пьентан за сутки до коронации и без лишних слов вернулся в свой павильон, внутренний дворец наследника «Пробуждение», третий по красоте и монументальности в императорском городе после дедушкиного «Величия», в который переедет из своего «Возвышения» после коронации отец с женами. Так велик был императорский дворец, выстроенный квадратом, с высокими парадными воротами, ведущими во внутренний двор, с монументальным крыльцом и стягами с золотыми тиграми, реющими над ним, что всем хватало там места.

Сейчас Вей Ши вернулся не как послушник и не как ученик — он вернулся как наследник: обязательства перед семьей и традицией не давали ему другого выхода. Все члены семьи Ши, если только были живы, должны были присутствовать на коронации.

Пьентан был снежен и прекрасен — из-за географического положения и гармонизирующего действия правителей зима здесь длилась не больше месяца, а снегопады часто совпадали с меланхолией правителей Ши.

Вей не стал выходить из личного телепорта в своем павильоне — он перешел вместе с гвардейцами в один из парковых, провел своих людей к казармам, проверил, как они разместились там, и только потом направился к дому. По пути он с удовольствием вдыхал морозный воздух и смотрел на припыленный снежной сединой парк, в котором желтые листья, траурная память по деду, уже менялись на зеленые, новые.

В павильоне «Пробуждение» его ждали так, будто он никуда не уходил. Ждала парящая ванна с лепестками роз и орхидей в воде. Ожидали наложницы, выстроившись впятером рядком и опустившиеся к земле в изящном поклоне-приседании кунсо. Ждали слуги и служанки, с порога подхватившие изношенную военную форму, снявшие господину обувь и проводившие к ванной. Поблескивал любимый гребень, которым расчесали его длинные черные волосы после умащения тремя нежными маслами. Массажист и мастер, занявшийся ногтями принца, повар, приготовивший любимые блюда и музыкант, смирно игравший на дудочке напевное и полетное, пока Вей Ши, уже одетый в фиолетовый и белый ве-лой, обедал на веранде своего павильона, любуясь на пруд с лотосами, на зеленые и желтые деревья под снегом.

Словно и не уходил он никуда — но в том же теле и одежде будто сидел другой человек. Тот же, но другой. И сам он бы не сказал, что изменилось в нем.

Разве что роскошь, которой он наслаждался до ссылки в армию теперь оставляла его равнодушной. Он не соскучился по женскому телу, потому что в принципе был равнодушен к стремлениям плоти, а в упражнениях с клинками находил больше удовольствия, чем от соития с женщиной, он не скучал по восхищению, потому что увидел теперь, кто достоин настоящего восхищения, и понимал, что он сам и десятой доли того не сделал, что сделали другие участники войны.

Эти стены, светлые, со свитками с мудрыми изречениями, с рисунками, подаренными ему наложницами и женами отца, с легкими магическими светильниками, помнили о нем многое. И он вспоминал — свои гулянки с друзьями, которые и друзьями-то не были, свое высокомерие и скуку, заставляющие его все глубже погружаться в порок и вседозволенность, вспышки ярости из-за того, что не дается ему семейные умения, да такие, что иногда приходилось менять обстановку в покоях. Помнил он и свои тренировки — единственное, что ему приносило покой. И сейчас тело попросило выйти на заснеженную поляну перед павильоном, размяться, разогреться.

Вей Ши не стал себе в этом отказывать, хотя прежде всего должен был выказать почтение старшим родственникам. Но он еще до того, как шагнуть в телепорт, уже был беспокоен, а занятия всегда восстанавливали его покой. А с тех пор, как он начал учиться у Четери, еще и помогали каждый раз преодолевать свои пределы, а, значит, ковали волю.

Он снял одежды, оставшись в одних полотняных широких брюках — хика, — снял обувь и прямо босиком вышел на снег. Размялся, потянулся, и прикрыл глаза, вызывая клинок Чета.

Прохладный металл лег в ладонь знакомой смертоносной тяжестью, пробежала от кончиков пальцев до плеча электрическая дуга, и вторая рука заныла, желая тоже ощутить эту мощь. Но второй клинок был у увальня по имени Матвей, который, надо признать, оказался отличным магом, но никаким бойцом. Дай медведю клинок, и тот будет с ним более умел, чем этот простолюдин.

Вей выдохнул, напомнив себе, что все не могут уметь всё, и начал отрабатывать упражнения — вспоминая, как делал это Мастер.

Наследник перед тем, как уходить в Пьентан, пришел к покоям Четери и его жены. Вей знал, что учитель спит, и беспокоился этому. Постоял у входа в прохладном коридоре на виду у внимательных стражников, дождался, пока по каким-то надобностям выйдет оттуда папа Светланы и попросил:

— Достопочтенный отец почтенной жены Владыки, не мог бы ты попросить ее уделить мне несколько минут?

— Эк ты завернул, парень, — озадаченно проговорил папа Светы и поманил за собой. — Заходи, заходи.

Родители жены Мастера очевидно знали, кто такой Вей- не могла эта простая женщина не поделиться с ними. Но вели себя с ним как с учеником, и принцу Ши отчего-то не хотелось, чтобы было иначе. Возможно, он вдруг оценил роскошь общения с разными людьми с их непредсказуемостью — в отличие от церемониальной традиции дворца, где все движения веками были предопределены, а отношения — расписаны. Или осознал, что отсутствие церемоний по отношению к нему и его избавляют от них. Делают и его свободным.

Внутри, в сине-золотых покоях пахло молоком и ребенком. И Света вышла к Вею в яркую, светлую и обогреваемую жаровнями гостиную, держа на руках малыша и улыбаясь тепло и радостно.

— Смотри, — сказала она, — это Марк. Если бы не твой равновесник, он бы, возможно, не выжил. — И она, прижав к себе ребенка, крепко обняла Вея. Он даже отшатнуться не успел, только застыл.

— Я рад, что мой подарок послужил на пользу, почтенная жена Мастера, — проговорил он вежливо, когда она отодвинулась. Помолчал, рассматривая крепко спящего крохотного младенца, завернутого в пеленки. Подумать только, всего ничего он в Тафии, а уже двое детей родились благодаря его участию. А если считать обитателей роддома, который он защищал ради Светы, то и гораздо больше. — Я слышал, что у нас так выхаживали недоношенных и болезненных детей, но никогда сам такого не видел, — он слабо улыбнулся. — Теперь увидел.

— Нам очень повезло, что ты был рядом, — тепло кивнула она. Осунувшаяся, с кругами под глазами, погруженная в свой материнский мир — Вей вдруг ощутил, как покойны ее мысли, пусть на грани скользит тревога, но ребенок закрывает сейчас все. — Ты пришел нас навестить или по какому-то делу?

— Если ты позволишь, — проговорил наследник, стараясь быть очень почтительным, — я бы коснулся сознания Мастера и посмотрел бы, как далеко он и можно ли его позвать. Это не навредит ему ни в каком случае, обещаю.

— Конечно! — обрадовалась жена Мастера. — Тебе нужно как-то подготовиться? Ну дудочку там найти? — она улыбнулась.

— Нет, — ответил он. — Мне нужна только тишина и одиночество.

— Ну хорошо, — с сомнением сказала Светлана. — Я попрошу родителей уйти в их покои. Мне тоже уйти?

Он хотел сказать «да», но посмотрел в ее вмиг налившиеся тревогой глаза и не стал.

— Время в ментальном контакте идет быстро, — предупредил он, — мозг, как во сне, работает на высоких скоростях. Поэтому ни в коем случае не трогай меня, почтенная жена Мастера, хорошо? Это ненадолго, минуты не пройдет, как я вернусь.

Четери спал на спине, заботливо укрытый одеялом, недвижимый и неуловимо постаревший. Вей вновь отметил серебро в красных волосах, присел на кровать, настраиваясь на ментальную волну учителя, положил руку ему на лоб и прикрыл глаза.

И провалился в солнце и тепло, контрастное по сравнению со снегопадом, накрывающим Туру сейчас. Было зелено и ярко, звучал женский смех и плескала вода, и Вей, проморгавшись от бьющих в глаза солнечных лучей, увидел, как у ног его на берег накатывает мелкими волнами озеро, нестерпимо сияющее, как поднимается почти у берега двухэтажный белый дом с цветными занавесками, горшками на окнах, мужской и женской одеждой на сушильных палках. Стоял у порога колчан со стрелами, расписанный бегущими животными и птицами, был брошен на скамью нож в ножнах и пояс.

А в озере, когда глаза привыкли, Вей увидел темную фигуру Четери, таскающего на спине хохочущую белозубую женщину. На той стороне озера виднелись еще домики и шатры кочевников, вспаханные поля и пасущиеся белоснежные стада. Здесь реальным казался даже запах — пахло дынями, молоком, водой и тиной, рыбой и травой, печным дымом и близким влажным лесом.

Смех прекратился. Вея заметили.

Чет, не стесняясь своей наготы, выходил на берег, женщина осталась в воде, и принц спохватился, отвернулся и прикрыл глаза ладонью. И стоял так все время, пока мимо звучали шаги.

— А я уж думал тебя убить, но гость ты оказался деликатный, — раздался голос Мастера рядом. Вей открыл глаза.

Четери, молодой, с длинной косой, которую он быстро заплетал, с яркими глазами стоял, глядя на него — одетый лишь в шельвары на влажное тело, а из-за его плеча со смущением и любопытством выглядывала круглолицая женщина, в чьих черных мокрых волосах уже виднелись седые пряди.

— Прости. Я не хотел прерывать твой отдых, Мастер, — поклонился Вей Ши.

— Удивительно, — проговорил Четери, обходя его кругом. — Я не беру учеников, но знаю, что связь с учеником осознается как связь с учителем, но только толстый конец нити в твоем сердце. И все же тебя я ощущаю, как ощущаю Мастера Фери. Кто ты, юноша, так похожий на тигра Тей Ши? Кто ты, в чьей сути есть и моя сила, а, значит, ты носишь оружие, созданное мною?

— Я твой ученик, — признался Вей Ши, наблюдая за учителем и жадно, почти с благоговением подмечая разницу с ним-из-Тафии. Четери двигался так же гибко, словно танцуя, но взгляд у него был куда жестче, чем помнил Вей, и смягчался только когда смотрел он на свою женщину. И шутливости в нем было меньше, и спокойствия с мудростью.

— Откуда же ты взялся, ученик? — поинтересовался Четери внимательно.

— Похоже, из будущего, — проговорил Вей. — Там тебя очень ждут, Мастер.

— Хорошие новости, — усмехнулся учитель. — Значит, это будущее у меня есть. Расскажешь еще что-то, ученик из будущего?

— Не могу, прости, — покачал головой Вей Ши. — Если бы я был уверен, что мы все знаем о ментальных путешествиях, и что не повлияю на грядущие события, рассказал бы. Но не могу.

Женщина что-то сказала Четери, Вей понял ее смутно: он достаточно уже изучил язык Песков, но этот его вариант звучал непривычно.

— И правда, Афаита, — проговорил Четери мягко. — Не стоит гостя держать на пороге. Проходи в дом, ученик, поговорим о том, о чем ты можешь мне рассказать. Или хочешь. Зачем-то ты же пришел сюда?

— Люди, которые любят тебя, волнуются, — объяснил Вей, проходя за Четом в прохладный, уютный и радостный дом, в котором, — это видно стало сразу, как он привык к полумраку после солнца, — жило счастье. Счастье в оставленной на столе рубахе, вышиваемой женской рукой, в трепещущих цветных занавесках и плетеных ковриках, в украшениях, небрежно брошенных на резной столик в углу, в оружии тут и там, в видневшейся в полуоткрытую дверь широкой, массивной кровати со смятыми простынями, — Вей глянул на нее и отвел глаза, — в запахе лепешек, меда и чего-то мясного, свежести и радости. — Но я уже увидел, что у тебя все хорошо, Мастер. Я могу идти.

Женщина в цветастом и свободном платье Песков, крутобедрая, полногрудая, пышная, с белыми зубами и добрыми смешливыми карими глазами, налила им молока из кувшина, положила лепешек, и Четери, когда она проходила мимо, легко коснулся ее ладони пальцами. Столько любви было в этом жесте и столько нежности, что Вей опять отвел глаза.

Ему сразу стоило уйти. Но он медлил, ведь это было невероятным, полезным, изумительным опытом.

И, самое главное, Вей понял, что происходит.

Мастер не помнит себя. Прошедший бой стал для его тела тяжелейшим испытанием, но почти невыносимым он стал для разума Четери, рефлексов, управлявших телом. Перенапрягшись, почти надорвавшись, пройдя по грани смерти, его разум ушел туда, где есть покой и счастье, где он может восстановиться и отдохнуть.

Нарушь сейчас неосторожным словом этот отдых, запусти поток памяти о том, что реально, а что нет, последствия могут быть вплоть до безумия. Поэтому и следил Вей за ментальными потоками, которые текли вокруг легко и спокойно.

А еще ему очень любопытно было увидеть то, чем жил Мастер сотни лет назад. Вей из йеллоувиньских легенд о Мастере-драконе знал, что Четери учеников стал брать только после того, как поселился в Тафии и поступил на службу к ее Владыке. Значит, сейчас Четери проживает в своей памяти время задолго до войны. За сколько, интересно? За пятьдесят лет? За тридцать?

Вей Ши едва удержался, чтобы не спросить. Поднялся. Нужно было уйти с глаз спящего, чтобы исчезновение не стало толчком к пробуждению. И так напортачил, появившись из неоткуда — надо будет спросить отца, как быть в таких ситуациях, как появляться в чужих снах незамеченным.

— Подожди, — попросил Четери миролюбиво. — Не так часто у меня бывают гости из будущего. Скажи, ты хороший ученик?

— Не очень, — честно ответил Вей, садясь обратно. — Ты наказываешь меня, Мастер.

— Справедливо? — поинтересовался учитель, глотнув молока, и глаза его на мгновение стали такими же жесткими, как тогда, когда он доставал кнут.

— Справедливо, — проговорил Вей. И тоже отпил молока. Оно было как настоящее — как и легкий запах благовоний вокруг. — Но ты неправ, учитель.

Четери хохотнул, оценивающе глядя на ученика.

— А будущее обещает быть интересным, — сказал он. — Ты мне расскажешь, в чем?

— В будущем, — пообещал Вей, вставая. — Я так много хотел бы задать тебе вопросов, Мастер, но боюсь нарушить ткань мироздания.

— Я понимаю, — кивнул Четери. — Потому и сам не задаю. Но, может, спросишь что-то безопасное?

Вей задумался.

— Вопросов у меня нет. Но не окажешь ли мне честь, — проговорил он медленно, — и не потренируешь ли меня?

— Ну что же, — глаза Чета блеснули удовольствием, — посмотрим, чему я из будущего тебя научил.

Вей открыл глаза и пошатнулся. Руки гудели от боя-во-сне, и вибрировала душа от счастья, и показалось ему, что на губах спящего Четери играет едва заметная, неуловимая улыбка.

Света смотрела на него с тревогой. И он, взглянув на нее, вдруг увидел, насколько они похожи с женщиной Четери. Да, другое лицо, другая народность — но один типаж, похожая улыбка, и темные волосы, и, главное, мягкость, и даже запах такой же — молоко и дыня.

— Все хорошо, — сказал он ей. — Он отдыхает, почтенная жена Мастера.

— Нории тоже так говорит, — сказала она с облегчением. — Что ты видел?

— Он сейчас в своих воспоминаниях, — объяснил Вей как можно осторожнее. — Он купается, пьет молоко, тренируется у белого дома на берегу озера.

Лицо Светланы посветлело.

— Это же его дом, — обрадовалась она, — туда нас перенес Матвей из роддома. В это озеро он и упал, — и на лицо ее вновь набежала тень. Она вздохнула. Поднялась. — Спасибо тебе, Вей. Как думаешь, когда он вернется?

Вей Ши посмотрел на учителя, отметив, как ровно текут ментальные потоки — как в его сне.

— Я не могу сказать, — ответил он честно. — Может, сейчас, а может, через несколько дней. Не позже, почтенная жена Мастера. Как только его организм ощутит, что разум восстановился, он его разбудит сам.

Вей, тренируясь на поляне перед павильоном «Пробуждение», вспоминал, как бился с Четери, веселым, молодым, гибким Четери на берегу озера, как поддразнивал он его, как смеялась и ахала женщина, как сиял Мастер улыбкой. Да, годы смягчили дракона, сделали его мудрее и спокойнее, но взгляд на мир через призму юмора либо есть, либо нет, этому невозможно научиться. Как не хотел Вей уходить — и все же ушел, потому что всего этого не существовало, и потому что чужое счастье, заманчивое и светлое, не принадлежало ему, и он чувствовал себя вором, укравшим у Мастера что-то очень важное и болезненное. Время его памяти.

Здесь, во дворце, у Вея тоже были женщины, да и захоти он — получил бы любую, даже из королевских домов. Но ни одну из них он не ощущал так, как Мастер ощущал женщину из сна. И простолюдинку, добрую и сердечную Светлану тоже.

Невесты Вея все были красивы и умны, знали, как и положено аристократкам, туринские языки, обучены были боевым искусствам и искусству танца, получили высшее образование, а старшая уже защитила кандидатскую по биологии, все обладали сильной кровью потомков Ши, почти неразбавленной кровью других богов и совсем не разбавленной простой кровью. В отличие от самого Вея. Они были прекрасны, но даже луча такого счастья, которое видел он у Четери, он не ощущал рядом с ними.

Наследник, пока не был в изгнании, регулярно встречался с каждой из невест, они гуляли по паркам дворца, играли в го и в шахматы, стреляли и выезжали верхом. Девушки были приятны, деликатны, изящны и интересны сами по себе. Но ни к кому у него не было тепла. Того тепла, что он видел у мастера. И у своего отца и матери. И у дедушки с женой, бабушкой Бабочкой, которая пришла к деду по договору, а стала любимой и любящей.

Вей вдруг понял, что ему претит женская угодливость. Что ему понравилось, как относились к нему простые жители — говоря с ним, а не с его статусом и титулом. Он понимал, что от традиции никуда не денешься, и титул он не выбросит — это его предназначение, его судьба. Но он провел во дворце всего несколько часов, и уже скучал по ощущению, когда с тобой говорят просто, прямо, как с равным.

Он ощущал внимание наложниц — неглупых, незлых, тоже приятных и обученных, но женские мысли, беспокойные, осторожные, раздражали его. И Вей, закончив тренировку, подозвал помощника, и приказал ему выселить всех наложниц в соседний павильон. Потом решит, отпускать ли их. Поговорит с ними и решит.

— Но что передать им? Они решат, что в немилости, мой принц, — с поклоном спросил помощник.

— Передай подарки, — ответил Вей Ши, — и скажи, что я провел последние месяцы в обители Триединого и привык к одиночеству и праведной жизни.

Наложниц привели на отбор их родители, аристократы, в надежде, что кто-то глянется принцу так, что станет будущей императрицей. Отбирала их старшая жена отца, которая вполне благоволила Вею и потому подобрала действительно хороших, благочестивых и добрых девушек, которые, впрочем, все равно периодически ссорились между собой за внимание и милость принца.

Их семье статус наложницы наследника давал привилегии, девушкам гарантировал высокостатусную жизнь, обучение и богатство, да и принц мог отпустить их на свободу через три, семь и десять лет. Жаль, что жен так не отпустишь. Невесты с их семьями наверняка будут присутствовать завтра на коронации, и Вею придется выказать каждой свое почтение и оказать равное внимание.

Он думал о невестах, а руки его перебирали драгоценные мелочи в шкатулке с его личными ненаследными драгоценностями. Подарки от родных. Мелочи, которые покупал он сам, когда под мороками с друзьями ходил по рынкам мира. Он искал вместилище, которое поможет ему выполнить данное недавно обещание.

Нашел только медальон, подаренный мамой — золотой, сантиметров трех в диаметре, с тигренком, выгравированным на крышке. Когда-то он снял его, потому что привязанность к мамочке недостойна мужчины и наследника, смешна и нелепа, и так и не надел больше.

Ему очень не хотелось отдавать его. Но он, поколебавшись, надел его себе на шею. Ничего более подходящего не было.

Слуга накинул на него теплый плащ, и Вей, приказав остаться в павильоне и гвардейцам, обязанным сопровождать принца, и слугам, и секретарю-помощнику, который должен был быть всегда рядом, чтобы исполнять желания наследника, пошел высказывать уважение родне.

Он отвык от сопровождения за время службы и потом ученичества у Четери, хотя и понимал, что ему придется к этому привыкнуть снова. Но не сейчас.

Вей обнялся с отцом — тот уже все знал из его воспоминаний, и сейчас, торжественный и молчаливый, соблюдал пост — все наследники должны были поститься три дня до коронации. Вей поклонился старшей и средней жене отца. Зашел к бабушкам, чтобы выразить свое почтение и уважение, а также рассказать о деде коротковолосой вдовствующей императрице и ее сестрам по мужу, которые теперь получали относительную свободу, свой дом во дворце и могли как нести дальше семейные функции, так и заняться своими делами. Прогресс в этом веке пришел и в дворец Ши — раньше женщины, попавшие в гарем, никогда больше отсюда не выходили кроме как в сопровождение мужа или в паломничество, а сейчас, овдовев могли уехать куда-нибудь в курортный город или наоборот жить в квартире в столице — под присмотром охраны, конечно же, но все же.

Вей зашел к дяде, Мин Ши, младшему брату отца, и поговорил с ним. Он было даже решил проведать маленькую и надоедливую Кейю, девочку Юноти, но выдохнул, приказал себе идти до конца и направился к матери.

Сю Тай Ян, «Свет солнца, приносящий спокойствие и радость», занимала скромный павильон «Тишина сердца» рядом с прудом, на котором круглогодично цвели лотосы. Все детство до семи лет Вэй провел здесь, и было оно счастливым и светлым. Отец неоднократно просил мать переехать к нему в павильон, где хватало место и для его жен, и для наложниц — у каждой было множество комнат на втором этаже, а жены и вовсе занимали целые крылья. Но мать отказывалась. Она, выросшая в вольных степях севера Йеллоувиня, не могла жить там, где вокруг было много людей, а отец, любивший ее бесконечно, всеми силами старался загладить вину оттого, что лишил ее свободы — и потому позволял ей ту свободу, которая могла быть внутри дворца Ши.

Так огромна была территория Императорского города, окруженного тремя нитками каналов, что хватало тут места и лесам, и прудам, и бесконечным павильонам-дворцам, в которых жили дальние и близкие родственники Ши, желающие служить семье, и придворные, и слуги, и министры, и их помощники. Да и на административные здания места хватало.

Вей шел к материнскому павильону и его изнутри скручивало так, что становилось тяжело дышать. Казалось бы, всего несколько лет как дед наказал его, и за дело наказал, а со всей беспощадностью видно теперь, как жесток и глуп он был тогда. А сейчас тяжело, потому что он понимает, что такое не забывается и не стирается.

Павильон из коричневого и красного дерева, широкий и приземистый, в котором было не меньше десяти спален, детское крыло, гостиные и музыкальные комнаты, комната для занятий каллиграфией и гимнастикой, а также семейная спальня, где спали мать с отцом, когда Цэй Ши навещал любимую жену, сверкал лакированными брусьями и пах степными цветами. Когда-то давно отец велел высадить вокруг павильона желтый горицвет и синий лен, белый степной эдельвейс и алый пион, скромный фиолетовый чабрец и пирамидки розового эспарцета, и это стало частичкой степи внутри императорского парка.

Рядом с павильоном покачивались качели — о, сколько Вей с сестрами провел времени, взмывая на них вверх, сколько пролазил по сложным конструкциям, собранным из бревен специально для развития принцев и принцесс!

Его заметили служанки, побежали в павильон, а помощница мамы, дама Тзин Цао, присела в церемониальном поклоне и проговорила:

— Счастлива видеть вас, мой принц. Леди Тай Ян сейчас играет в годо, вы подождете, пока она закончит, или присоединитесь к ней?

— Я пройду, — нетерпеливо сказал Вей, ступая мимо дамы, и направился в павильон.

Мама действительно была в гостиной — сидела за столом с одной из своих дам и двигала по расчерченной клеткой доске черные фишки. Вей зашел в покои, все в дереве и любимых мамой степных мотивах — треугольной цветной вышивке на занавесках, — коже и ярких подушках. Остановился. Увидел несколько ширм с яркими рисунками — те самые, которые расписывал он с сестрами в детстве.

— Мама, — позвал он, и голос его сорвался.

Мать, красивая и бледная, одетая еще скромнее, чем выглядел ее дворец — в обычный темный дээл, степной вышитый халат, с прической, уложенной в два «рога», подняла на него глаза. Встала.

Ни улыбки не было на ее лице, ни боли — она склонилась, а потом и опустилась на пол, распластавшись на коленях, коснувшись лбом пола в ниише — самом подчиненном поклоне, — каким раньше кланялись простолюдины императорской семье. И все присутствующие дамы склонились в таких же земных поклонах.

— Недостойная Тай Ян приветствует высокородного наследника Вэй Ши, — проговорила она в пол. — Счастье озарило этот дом, как только ты вошел сюда, мой принц.

— Приветствуем высокородного наследника, — хором поддержали ее дамы.

У Вей Ши сжало горло — он чувствовал волны боли, горя и любви, шедшие от матери, и начал задыхаться в них. Его поступок смотрел на него во всей своей неприглядности, и если тогда он смаковал ее боль, то сейчас готов был руки на себя наложить. Так больно было ему, что он не нашел сил что-то сказать, не смог шагнуть вперед и поднять ее, и самому упасть на колени — только развернулся и вышел, почти побежал прочь, под зеленеющие кроны парка, только чтобы не ощущать ничего и не вспоминать.

И только там, в лесу, остановившись у огромного клена с блестящей, словно покрытой коркой льда корой, он понял, что по щекам его текут горячие стыдные слезы.

Он струсил. Ему не хватило сил.

К павильону девочки Юноти его проводил слуга. И Вей остановился, издалека разглядывая притаившийся средь высоких деревьев за заснеженной полянкой и прудом с мельничным колесом небольшой, всего-то в семь комнат, дом, в котором было больше западного, чем восточного.

По фасаду бежала лоза с цветами, выращенными из его заколки, и он почувствовал, как расслабляется что-то внутри. Красота этого места, прозываемого «Маленькое созерцание», лечила его душу.

Изнутри донесся смех, совершенно детский еще, заливистый, свободный, не ограниченный рамками и воспитанием, и он, то ли поморщившись, то ли позавидовав, развернулся и пошел обратно. Не сможет он сегодня терпеть ее болтовню. Выполнит свое обещание после коронации. А потом уйдет обратно в Тафию.

Далеко, однако, Вей не ушел — свернул на пагоду, покачивающуюся в следующем пруду, сел там, укутавшись в плащ, и откинул голову на столб, глядя на поблескивающую под снегом воду.

Бывает так, что твой проступок так велик, а твои слова так несправедливы к тому, кто любит тебя, что это убивает не только его, но и тебя самого. И Вей, памятуя уроки Мастера Четери, стал глубоко вдыхать и размеренно выдыхать, чтобы изгнать из тела боль, сковывающую мышцы.

— Эй, — раздался осторожный голос девочки-Каролины и он повернул голову к выходу из пагоды. Он слышал шаги, но думал, это кто-то из служанок — мимо по дорожкам ходили и слуги, и царедворцы, и стражники, но никто не смел потревожить покой принца. Девочка стояла, яркая и розовощекая в каком-то нелепом пуховике и шапке, но он вдруг даже успокоился, увидев ее.

— Садись, — сказал он, кивая на лавку. Та осторожно села, огляделась вокруг, чинно сложив руки на коленях. Видно было, что ее учили себя вести и держать. Научат и уйдет из нее жизнь, станет она еще одной верно действующей, верно думающей и верно подчиняющейся женщиной.

— Ты шел ко мне? — спросила она с любопытством. — Я увидела тебя из окна.

— Да, — коротко ответил Вей.

— А почему развернулся? Не хочешь меня видеть?

Она смотрела прямо и без обиды, и спрашивала так же. Без двойных подтекстов и желания угодить.

— Я не хотел нести к тебе свое настроение, — сказал он совершенно неожиданно для себя.

— Оно плохое? Ты бледный, — заметила девочка.

— Это отбеливающий крем для лица, — откликнулся Вей и прикрыл глаза.

— А с настроением что? — не смутилась младшая Рудлог.

Он медленно покачал головой, чувствуя, как ходит туда-сюда серьга в ухе.

— Тебя не будут искать?

— Я сказала, что иду за тобой, — ответила она. — Да и кто меня тут обидит? Кроме тебя? — и она засмеялась, совсем не ядовито, а по-детски, как когда ребенок удачно пошутит.

Ему снова стало противно.

— Ты прости меня за то, что я тебя тогда ударил, — проговорил он после паузы. — С фотоаппаратом. Это было неправильно и недостойно. Маленьких и слабых бить нельзя. И вообще. Надо сначала говорить.

— Ты уже извинялся, — заметила девочка Юноти.

— Я тогда извинялся как перед принцессой, — ответил Вей, чувствуя себя очень глупо. — А сейчас как перед девочкой. Я… я многое делал сгоряча.

Она встала, подошла к нему, обеспокоенно вгляделась в лицо — Вей видел это сквозь прикрытые ресницы. Положила маленькую ладонь на лоб, и он даже не отшатнулся. Ей от него точно ничего не надо было.

— Слушай, ты не заболеваешь? — спросила она с подозрением. — Ты сам на себя не похож. Ты обычно высокомерный и противный, думаешь только о себе и никогда не признаешь свои ошибки. Может, тебя прокляли?

— Я сам себя проклял, — ответил он со вздохом, отводя ее руку. Ее прямолинейность и честность, забота и обеспокоенность, которые он ощущал в ее мыслях, и вполне себе симпатия с участием, как к другу, казались ему такими же странными, как ей, видимо, его извинения. — Садись. Я обещал тебе амулет, помнишь? Давай я тебе его сделаю.

— Подожди, — отмахнулась Каролина. — Что у тебя случилось?

— Это не твое дело, это дело императорской семьи, — ответил Вей Ши, и она тут же надула губы. Но почти сразу довольно ядовито парировала:

— Вот, теперь я тебя узнаю. Да как хочешь, пожалуйста, — и встала, чтобы уйти.

— Не убегай, — попросил он примирительно. — Я хочу сделать тебе амулет.

— И я каждые шестьдесят дней на трое суток смогу уходить в большой мир? — настороженно уточнила Каролина, садясь обратно.

— Да.

— Ладно, — пробормотала она еще обиженно, с видом «так уж и быть». — Делай. Мне очень одиноко тут, — призналась она тяжело, пока он, повернувшись к пруду, рассматривал воду. — Я занимаюсь, я общаюсь с твоими сестрами, я гуляю, я рисую, но мне очень одиноко. Алина уже ушла в Рудлог… А тебе было одиноко, когда ты ушел в Тафию?

— Мне всегда одиноко, — рассеянно ответил Вей и понял, что нет, не так. В обители и с дедом Амфатом, с Мастером и даже с этой говорливой Рудлог ему не было одиноко. — Ты можешь немножко помолчать?

И он вновь всмотрелся в воду, в берега, заросшие лотосом.

— Ну хорошо, — вздохнула она. Но, конечно, не выдержала, и через несколько минут тихо спросила. — А что ты делаешь? Можешь, пожалуйста, объяснять? Мне же интересно.

— Для такого амулета, который позволит тебе три дня быть вне равновесного дворца Ши, нужен неслабый, зрелый уже равновесник, — объяснил Вей Ши, отрывая взгляд от воды. — Он будет уходить от тебя, пока не нужен, но ты всегда сможешь призвать его. Обычно для призыва молодых духов достаточно сыграть мелодию, и они слетаются. Но зрелых так уже не приманишь. И я ищу подходящего.

— Жаль, что я не могу видеть, как ты, — завороженно сказала Каролина.

— Ты можешь найти их по дереву с правильно, радиально растущими корнями, или по очень круглому озерцу, или по круглой грибной полянке, или по мхам, растущим правильным узором, или паутине. Равновесники имеют фрактальную природу, гармонизируясь по самоподобию, поэтому если ты видишь что-то устойчиво фрактальное, скорее всего, там равновесник, — Вей Ши снял с пояса нож и порезал себе руку, а затем покапал кровью в воду. Под белым снегопадом красная кровь беззвучно влилась в черный пруд. А затем он встал, высвистал мелодичную мелодию, и начал тихонько хлопать в ладоши, разбрасывая вокруг брызги крови. Он хлопал в заученном ритме, все убыстряясь, будто куплет за куплетом ускоряя ритм, и все вокруг начало потряхивать в такт его хлопков. Подрагивали листья вокруг пруда, подскакивала, поднимаясь столбиками, поверхность воды, и даже снег над лотосами шел волнами.

— Я это нарисую, — мечтательно сказала Каролина.

Но не успели отзвучать ее слова, как от лотосов на поверхности пруда стало подниматься золотистое плотное сияние, повторяющее очертание цветов и их подводных стеблей, и оказалось, что они все связаны друг с другом, спутаны в каком-то завораживающем порядке. Словно целый венок из стеблей и лотосов поднимался над водой, нестерпимо сияя золотом. И капли крови Вей Ши, потеками застывшие на столе, на полу и стенах, полетели к этому венку. А затем золотое сияние стеблями-усиками дотянулось и до рук Вей Ши, слизывая кровь и оставляя после себя заросшую кожу.

Вей взял срезанную прядь волос и вложил ее в медальон. А затем, аккуратно протянув руки к огромному венку, проговорил:

— Я призываю тебя на службу той, кому я должен, на шесть лет с сегодняшнего дня. Обещаю раз в год давать тебе свою кровь. Нарекаю тебя Джушу, Хранитель. Ты свободен от своего пристанища, пока хозяйка твоя находится на территории дворца. Но если она захочет выйти и призовет тебя — ты три дня должен хранить ее разум в равновесии.

Венок обернулся огромной золотистой птахой и нырнул в прядь волос, сделав ее золотой, истекающей фиолетовым дымком. И Вей, захлопнув медальон, протянул его девочке Рудлог.

— Ему там, наверное, обидно и одиноко, — проговорила Каролина, не спеша принять подарок.

— Не переживай, — ответил Вей, даже слегка разочарованный, что она не прыгает от радости. — Он не узник медальона. Медальон — это одно из его пристанищ, которое он будет заполнять только когда ты соберешься уходить. И капай туда иногда масло лотоса, он это любит.

Она поколебалась, но все-таки взяла его. Повесила на шею. И шагнув вперед, крепко-крепко обняла Вея, как тогда, когда он был тигром.

— Спасибо, — сказала она и шмыгнула носом. — Ты, в принципе, не так уж и плох, Вей Ши. Правда.

Вей и эти объятья стерпел, не дрогнув.

Принцесса отошла, разглядывая пруд. Лотосы словно потускнели, словно из них ушло сияние.

— Так что же все-таки случилось с тобой? — спросила она негромко.

Вей сел и снова прикрыл глаза.

— Я обидел, очень обидел человека, который очень любит меня. И которого я люблю, — сказал он, потому что нужно было или ругаться, или отвечать. — И не смог попросить прощения.

— Потому что тебе стыдно?

— Да.

— Знаешь, — с забавной серьезностью проговорила девчонка, — моя сестра Ангелина всегда говорила, что недостаточно попросить прощения, если продолжаешь делать то, что делала раньше. Слова без поступков ничего не значат.

— Мой дед так же говорил, — ответил Вей и замолчал.

Они посидели в тишине и маленькая Рудлог не выдержала:

— Так сильно обидел?

— Очень.

— Это ты о маме, да? — проницательно спросила она, похоже, сопоставив все, что слышала и видела в ментальной лакуне.

Он выразительно взглянул на нее, и она вздохнула.

— Да, понимаю, не мое дело. Но извиниться надо, — она опять напустила на себя потешную суровость. — Ты же умный вроде. И хитрый. Вон как придумал с нашей помолвкой, чтобы меня замуж не выдали. Придумай что-нибудь и для себя тоже. И просто больше так не делай.

— Да, о помолвке, — сменил он тему: слишком странным и нелепым было обсуждение личных вещей с девчонкой, которая и язык за зубами держать-то не умела и вполне могла разболтать обо всем родным, а это уже уходило в разряд политики. — Я поговорю с отцом после коронации. Скажу, что мы с тобой сговорились. И он уже запустит процедуру. Это долго, переговоры, условия…

— Скучно, — подтвердила Каролина Рудлог.

— И потом, через полгода, будет церемония, если твои родные согласятся. Ты станешь моей четвертой невестой.

— Ну если временно, то можно и пятой, — великодушно разрешила глупая девчонка. — Погладила медальон. — Какой он красивый, Вей Ши.

— Мамин, — признался он. Покой, снег и тишина отчего-то сделали его слишком искренним. Или это была девочка-Кейя, которая, пусть была мала, уже обладала настоящей прозорливостью юнлинь?

— Ого, — она распахнула глаза. — Я тебе тогда отдам потом, хорошо?

Он не стал отказываться и даже испытал облегчение.

— Все-таки ты какой-то несчастный тут, — заметила она. — Может, дело не только в маме? Ты в Тафии выглядел гораздо счастливее, знаешь? Может, ты не хочешь быть наследником?

— Хочу, — ответил он спокойно, потому что это была истинная правда — он никогда не представлял и не желал себе другой судьбы. — Но даже если бы не хотел, я бы не стал подводить свой род. Никто другой трон занять не сможет.

— Почему? — спросила девчонка с искренним любопытством. — Ты же младший сын младшей жены, да? У тебя же есть старшие сестры… девять, да? И у вас были императрицы, я знаю.

— Три, — проговорил Вей, едва не поморщившись — с младшим сыном младшей жены она попала по больному. — И они все садились на трон потому, что не было прямых наследников мужского пола. И все стремились отдать корону сыну, как только он входил в силу. В семье Ши дело не в том, что женщина недостойна носить корону — наш первопредок несет в себе и женское и мужское начало, равновесие и гармония не может быть иной, он — отражение Великой Матери, ее уравновешивающая стихия. Женщины просто более склонны к погружению в творчество, трансы и пограничные состояния, а также чувствительны к ментальному шуму, и им невыносима та тяжесть ментального давления, которую испытывает император, особенно во время беременности и первых лет после. Даже самим императорам она часто невыносима. Но, — он посмотрел на нее, — ты все это узнаешь на уроках истории семьи. Ты же посещаешь уроки?

— Посещаю, — закивала девочка. Глаза ее блестели. — А ты не расскажешь мне, что с тобой было во время битвы богов? — попросила она с любопытством. — Я ведь во время медитации с твоей семьей многое видела. И тебя, и богов, и Четери, и даже дедушку Амфата, представляешь?

— Он погиб, — не подумав, отозвался Вей Ши, и глаза принцессы мгновенно наполнились слезами.

— Как? — всхлипнула она.

— С оружием в руках, — начал Вей… и как-то слово за слово рассказал о том, как нашел дедушку и как хоронил его.

— Меч я оставил в его доме, — закончил он. — Я поживу там, пока восстанавливается обитель. Не успел отнести на могилу его жены.

Принцесса плакала, но это были хорошие слезы, слезы прощания, хотя она-то Амфата почти не знала.

— Надо написать о нем, — прошептала она, всхлипывая, — нарисовать его. Чтобы о нем знали. Чтобы его помнили, Вей. Плохо, когда уходит человек, и уходит память — а ведь у него и семьи нет, чтобы о нем помнить.

Он смотрел мимо нее, на снег, кружащийся над прудом. Девочка и так расстроена. Не стоит говорить, что много таких же прекрасных людей, сильных и смелых, так и погибло безымянными в войне, в плену, в битве богов. История и рок беспощадны, и смерть иногда застает не с оружием в руках, а под завалами дома или от дружественного огня. У богатыря Амфата хотя бы была возможность самому свершить свою судьбу.

Снова раздались шаги. К пагоде приближался помощник Вей Ши.

— Мой господин, — сказал он, поклонившись, — семья в восемь вечера собирается на молитву в храм божественного нашего покровителя. Позвольте подготовить вас.

Вей Ши встал и посмотрел на девчонку.

— Я тут посижу, — махнула она рукой и вытерла мокрые щеки. — Спасибо, господин жених, — и она засмеялась опять по-детски, совершенно не осознавая серьезности ситуации и того, к чему ее склоняют. — До завтра. Посмотрю на твоих невест, и если интересные, нарисую их для тебя, хочешь?

— Не очень, — ответил он и под ее хихиканье пошел прочь из пагоды.

* * *

Друзья, приятного чтения!

Следующий небольшой кусочек — в четверг вечером.

Глава 9

Тидусс

Тяжелые думы обуревали в дни после битвы богов молодого правителя Тидусса — махараджу Санду Шиваладжи. Бедная родина его то и дело раскалывалась гражданскими войнами, потому что долгое время раджи-князья никак не могли договориться и поставить над собой правителя. У каждого была своя армия, каждый правил своей провинцией в Тидуссе, крохотном по сравнению с большими странами, управляемыми потомками богов.

Вся история Тидусса была историей смещения одних фамилий и воцарения других: горячая кровь заставляла раджей забывать за грызней и интригами о народе, и даже благотворное влияние Йеллоувиня и бога равновесия Ши, взявшего Тидусс под покровительство, не смягчило их. Но после очередного кровавого переворота двадцать лет назад князей заставили под угрозой ввода йеллоувиньской армии сесть за стол переговоров.

Пока они там сидели, обсуждая, кого поставить махараджей, а в страну шли йеллоувиньские инвестиции, оседавшие большей частью в карманах раджей, прошло больше пятнадцати лет, в стране случилось еще три гражданские войны, а состав обсуждающих сменился более, чем наполовину. Выдержанный Хань Ши, не меняя благожелательного тона, прислал посла с письмом, которое зачитали всем участникам переговоров.

Если в течение двух недель в совете не определятся с махараджей и не принесут ему вассальные клятвы, то через три никого из раджей существовать уже не будет.

Князья знали, что мудрый и спокойный Хань Ши не моргнув глазом уберет их, раз уж они подошли к пределу его терпения.

Так выбрали самого молодого из раджей — Санду Шиваладжи, отца которого убил кто-то из выбравших его сына. Был он двадцати четырех лет отроду, стройный, с огромными карими глазами и йеллоувиньским высшим образованием. Достаточно слабый и молодой, чтобы им можно было манипулировать и не брать его в расчет.

Его поставили номинальной фигурой два года назад, и старый тигр успокоился. А Санду тихо, исподволь, шаг за шагом в тех рамках, что были ему доступно, пытался улучшить жизнь Тидусса.

Ему давали деньги из Йеллоувиня — но большую часть съедала коррупция. Ему помогали составлять законы — но что, если те, кто выбрал его, их саботировали?

У него не было достаточной армии, чтобы привести остальных к порядку — да и не хотелось разжигать еще одну войну на и так настрадавшейся территории, — не было божественной крови в жилах, чтобы подчинить непокорных. Стихийные духи, столь любившие Тидусс, служили тем, кто прикармливал их, но старшие духи, способные переломить ситуацию в его пользу, не обращали внимание на обычных людей.

Санду даже сватался к одной из старших внучек Ши, мечтая, что сын их получит достаточно ментальных способностей, чтобы защититься самому и покорить остальных. Но женщинам, урожденным Ши, невыносим был шумный и яркий Тидусс, и пусть старый император понимал привлекательность и важность такого решения, он слишком долго думал. И теперь разговаривать придется с Цэй Ши, наследником, после коронации, на которую Санду был приглашен.

Земля махараджи была столь разрознена и бедна, что он с ужасом ждал, не откроется ли в Тидуссе один из тех порталов в другой мир, что открывались по всей Туре. Армии страны не хватило бы даже на дневное сопротивление. Но им повезло. И портал не открылся, и бой богов прошел мимо — хотя жители приграничных территорий видели издалека огромные фигуры богов, а прибрежных — высокие волны, сдерживаемые невидимой преградой.

И даже трещины земной коры благодаря покровительству Желтого ученого и близости Йеллоувиня, почти не затронули Тидусс. Но и десятка хватило, чтобы полностью парализовать жизнь страны. А упавший снег и похолодание стал для жителей, никогда зимы не видевших, и вовсе катастрофой — сколько лесов было вырублено за эти три дня, чтобы согреть жилища, не счесть.

Санду осознавал, что его страна находится на задворках истории и цивилизованного мира. И что жители ее беззаботны и наивны, слишком ведомы, слишком верят пафосным речам. Это решалось образованием, но для образования нужны были школы и учителя, нужны были рабочие места, куда пойдут выпускники — а с производством в Тидуссе было тяжело, заводы и фабрики существовали только в крупных городах. Зато жители радовались малому, любили свою родину, занимались народными промыслами и с каждым новым правителем верили, что теперь-то их жизнь точно наладится.

Тяжелы были думы Санду Шиваладжи, слишком тяжелы для молодого человека с прекрасным образованием, который бился о традиции, косность и гордость князей-радж и пытался выжить сам. Много ночей он провел в этих думах, и сейчас, когда опасность погибнуть со всем миром миновала, они снова вернулись.

Он не выдержал, отдернул занавески над кроватью, и вышел из круглой спальни на балкон башни дворца, в ночь, пахнущую наконец-то теплом и цветами и нежно подмигивающую крупными звездами.

Махараджа уселся в одно из кресел, стоящих на балконе, откинул голову на спинку. И увидел, как в соседнем сгустилась тень — и даже дернулся — убийца⁈

— Сиди, мальчик, — приказала ему тень и сверкнула зеленью глаз. Потянулась расслабленно, распахнув черные вороновы крылья, и раджа вдруг понял, кто это, и похолодел. Снова дернулся, чтобы поклониться — но гость покачал головой, и Санду мягко втолкнуло обратно в кресло. — Сиди. Поговорим.

— О чем ты хочешь поговорить, Повелитель Смерти? — почтительно, сложив руки в сыновьем жесте, кулак в кулак, спросил молодой махараджа.

— О твоей стране, — ответил гость. Полная луна выглянула из-за облачка и осветила его лицо — странно рыже-инляндское, с рыжей бородой. На своих изображениях он выглядел совсем иначе, и раджа было подумал уже, что ему морочат голову, как гость вздохнул, обернулся крупным вороном, состоящим из одной тьмы, и Санду пронзило холодом и смертным ужасом. А ворон насмешливо каркнул и вновь обернулся рыжим человеком с сияющими ядовитой зеленью глазами и в темных длинных одеждах, похожих на жреческую мантию.

— Теперь, мальчик, слушай меня и внимай, — попросил он, и от голоса его продолжал сыпать по коже мороз. — Тебя убьют сегодня ночью, не дав поехать на коронацию, и поедет вместо тебя уже другой человек. Думали, ты будешь ведомым, а ошиблись: cлишком ты много власти взял в свои руки, люди тебя полюбили, а это сила поболе армии и денег. И даже если сегодня ты увернешься, убьют рано или поздно.

— Я понимаю, — ответил Шиваладжи, опустив голову. К своей смерти он был готов, но было жалко маму, так и не оправившуюся после смерти отца, сестер и младших братьев. Убьют его, захватят родовые земли и не будет больше семьи Шиваладжи.

— Поэтому я беру Тидусс в свои руки, — продолжил Вечный ворон, поблескивая глазами. — Брат Ши отдал землю мне. Я буду править, а ты, так как сердце твое честно, встанешь у моего трона. Если согласен, конечно. Ты с этими псами не справишься. А на меня они прыгать побоятся. Ну что, отдашь мне власть?

— Великий, — сказал Санду и поднял на бога глаза. — Но как ты будешь править? Разве по чести тебе быть на троне крошечного государства, когда ты управляешь посмертными сферами? Зачем тебе Тидусс?

— Вижу, образован ты хорошо, — ответил Жрец одобрительно. — Зла я твоей стране не принесу, не бойся этого, мальчик. Я дам твоему народу землю и место, куда ему можно расти, чтобы стать наравне с другими странами. А нужно это, чтобы завершить восстановление равновесия Туры. Чтобы и у темной стихии была удерживающая планету королевская кровь. Так что, — повторил он, — отдашь мне Тидусс?

— Скажи мне, Повелитель Смерти, — так же почтительно спросил Санду, — зачем ты спрашиваешь? Разве если я отвечу «нет», это будет для тебя что-то значить?

Рыжий гость усмехнулся, глаза его блеснули зеленым.

— Конечно, я мог бы не вопрошать тебя, — проговорил он задумчиво, и показалось махарадже, что говорит он сам с собой. — Давно я привык творить что хочу и что воля моя неоспорима. Но я умею учиться, мальчик. Вот тебе клятва Ворона — если скажешь «нет», я не буду принуждать тебя. Я тебя предупредил, спасти себя и своих родных ты еще успеешь, а я просто уйду. Мне будет труднее, — он помолчал и улыбнулся, — но даже любопытнее, справлюсь ли. Так что второй и последний раз спрошу тебя — отдашь мне Тидусс, Санду сын Расха?

Махараджа встал и поклонился.

— Отдам. Если ты обещаешь быть милостивым и добрым к моему народу и прекратить войну в Тидуссе.

— Обещаю, — легко отозвался Ворон.

Молодой махараджа чувствовал себя так, будто ему зачитали помилование. Как и всему Тидуссу. Он изучал политику и историю и понимал, что страну, сотнями лет раздираемую на части, успокоить можно либо изнутри, перерезав всех противников и устроив геноцид, либо собрав вокруг себя крепкую, подавляющую численностью коалицию из союзников, либо с силой извне. И вот эта сила пришла.

— Но как мы сообщим людям Тидусса, что у них новый правитель? — спросил он.

— Не беспокойся, честный Шиваладжи, — ответил Ворон. — Люди будут подготовлены, хоть и будет это мне стоить… хотя тебе об этом нечего беспокоиться. Впереди большие изменения. Я все расскажу тебе, а сейчас иди спать — разве не должен ты завтра быть в Йеллоувине? И не беспокойся — твои враги больше не побеспокоят тебя. Я сейчас, — он улыбнулся жутковатой улыбкой, — расскажу им, почему этого делать больше не нужно.

И Жрец растворился в тенях, оставив за собой покрытое изморозью кресло.

В эту ночь по всему Тидуссу начали происходить чудеса. Спустились с небес в ночи сотни тысяч воронов со странными зеленоватыми глазами и принялись за работу.

Те люди, кто потерял жилье и спали на голой земле, увидели с утра сплетенные рядом из тонких бамбуковых стволов домики, с которых вспорхнули вороны уже настоящие.

Те, кому нечего было есть, узрели сложенные горкой плоды, коренья, увидели, как плещут хвостами рыбы в глиняных плошках и свисают из корзин тушки темношеих зайцев, что в обилии водились в джунглях Тидусса.

Те, кто пришел с утра на службу в храмы Триединого, заметили, что глаза в статуях Черного жреца светятся зеленью. Поползли по Тидуссу слухи о чудесах и явлениях. И священство объявило, что Тидусс переходит под покровительство Черного жреца, а оттого сойдут на нет болезни, происходящие из-за особенностей климата. Мудрецы, проходящие аскезу в своих пещерах, и те вышли к ученикам и объявили, что Тидусс ждет великая милость и великая судьба, и что люди теперь не будут голодать, и войн тоже не будет, если только слушаться покровителя. И что ждет страну нечто чудесное и великое, так что пусть люди не пугаются, молются и ждут.

В общем, избирательная кампания нового покровителя прошла молниеносно и победоносно.

Люди, конечно, тревожились, люди гадали, что их ждет — но дела насущные требовали внимания больше, чем будущее величие государства. Да и в конце концов, какая разница, кто покровитель твоей страны, если у тебя есть, где спать и что есть?

Пока в Тидуссе ночью творились чудесные дела, в столице Блакории Рибенштадт стоял солнечный майский вечер.

Неспокойно было в разрушенном трещинами и битвой богов городе, в котором почти не осталось мирных жителей, кроме стариков, которые не захотели никуда идти. Портал исчез, и выжившие, ошеломленные и растерянные иномиряне, пережившие благотворное явление анхель и три дня снега, обратили свой взор на юго-восток — туда, откуда большой дугой наступали силы трех королевств.

Срочно решалось, что делать дальше, потому что тиодхар Манк-теш сразу, как узнал о смерти императора Итхир-Каса, улетел через портал за Анлин-кас, чтобы сделать ее своей женой, а самому сделаться наследником императора: жрец, принесший приказ богов не оставлять порталы и не сметь ввязываться в борьбу за внучку императора, разминулся с ним, и сейчас судьба Манк-теша была неизвестна. Успел ли он долететь до императорского дворца и выкрасть Анлин-кас, не сгинул ли в затопленной и разрушенной Лакшии — то никому было не известно.

А, может, он знал, что боги любят жестоких и дерзких, и простили бы его. Тем не менее, судьба его ныне была неясна, и во главе войска остался Виса-асх, когда-то вышедший со своей армией у города Великая Лесовина на Севере Рудлога и так и не сумевший взять ее, видевший как беловолосая правительница-колдунья на гигантской огненной птице закрыла врата на Лортах и затем бежавший со своей армией до границ с Блакорией. Виса-асх, чей возраст уже подбирался к сорока годам, наголо бреющий голову и лицо после того, как попал под огненный удар от мага, долго лечивший рану после огнестрельного ранения от противника, истощавший за время отступления с Севера Рудлога, был уже потрепан армиями Туры и опасался их, и не знал, что делать, и совета спросить у него было не у кого.

Помимо стариков в столице Блакории оставались священники в храмах местных богов, лечившие как своих, так и чужих, помогавшими упокаивать нежить. Их, следуя приказам богов, не трогали, по улицам они ходили свободно, словно ничего не боясь.

В принципе, после того как парочку безумных, осмелившихся напасть на такого служителя, унесло куда-то в поля за город, их и вовсе стали обходить стороной. И эти служители три дня назад, после того как земная тряска успокоилась, вышли из храмов, звоня в гонги, и объявили на все четыре стороны, что местные боги победили, а боги Лортаха повержены и висят в небе черной Луной.

Виса-асх, будучи самым осторожным среди всех тиодхаров, был так ошеломлен, что сам, невзирая на запреты жреца, пригрозившего ему проклятьем, пришел в храм к такому служителю. И без угроз задал ему все интересующие вопросы.

Он бы не поверил ответам, но слишком многое видели иномиряне за эти дни — и черная луна действительно висела в небе, и, самое главное, победи бы их боги — все в новом мире об этом бы уже знали. Боги Лортаха себя бы как-то но проявили.

Однако мир восстанавливался, а у служителей местных богов оставалась сила лечить и защищаться, так что все сказанное ими могло быть правдой.

Поэтому, как только иномиряне пришли в себя после всех катаклизмов, то, как и предсказывал командующий дармонширской армией Венсан Майлз, послали во все стороны гонцов на раньярах с наказом тайно, скрываясь днем в лесах, долететь до мест, где были открыты другие порталы, и узнать, что с ними сейчас. И речь шла не о соседней Инляндии — потому что из ее столицы уже долетели гонцы, проведшие стрекоз под снегом, и сообщили, что оба портала под столицей страны Лаунвайтом закрыты. И что Ренх-сат проиграл, и видели его уходящим в портал без своих знаменитых доспехов, как простого нейра.

Армия из Рудлога, наступающая на Блакорию, пока не двигалась с места, и нужно было решать, продолжать ли сопротивление или складывать оружие. В обоих случаях им грозила смерть, и Виса-асх колебался и думал.

Биться? Сдаваться? Ждать известий о вратах и, если они где-то остались, пробиваться туда?

Для начала нужно было выиграть время. И искать тех, кто осмелится пойти к врагу послами, чтобы за переговорами дать возможность подготовиться к боям, если все же придется стоять до конца. А вот времени у армии Виса-асха оставалось немного — на землях вокруг разграбили уже все, что могли разграбить, а снабжение через врата прекратилось с их закрытием. Еще немного, и нейры начнут погибать не от рук врага, а от голода и связанных с ним болезней. А охонгам придется скармливать их тела и друг друга.

Думал Виса-асх и не мог найти решение. Слишком много вокруг творилось непонятного и жуткого.

Вот и этим вечером, пока сидел он в одном из богатых домов, с улицы раздались крики. И он вышел на балкон.

И увидел, как огромный, темный и старый дворец, сложенный из больших прямоугольных камней, с острыми шпилями и черными птицами на них, беззвучно, сияя пробегающими по стенам зелеными огнями, поднимается ввысь вместе с деревьями и постройками окружающего его парка, вместе с брусчаткой дорог и длинной черной оградой, окружившей его как кружевное гигантское кольцо. Поднимается вместе с куполом, под который тщетно пытались попасть иномиряне, думая, что там, внутри, несметные сокровища, с подвалами, трубами и подземными какими-то механизмами, с канализационными стоками и колодцами.

Дворец проплыл над Виса-асхом, роняя комья земли с фундамента и корней деревьев, и тиодхар только и мог смотреть, открыв рот, не зная, кому молиться, чтобы эта махина, скрывшая полнеба, не свалилась прямо на него.

Дворец засиял зеленым и исчез. А на месте, где он был, осталось черное пятно почвы с глиняными выходами и углублениями там, где стояло здание.

Виса-асх, отступив от балкона, обернулся: в покоях его был гость. И тиодхар даже успел схватиться за меч, прежде чем понял, что его не слушаются ни руки, ни ноги. И хорошо, что не слушаются — он разглядел сияющие зеленью глаза, дымные крылья за спиной, похожие на птичьи, и мощь, исходящую от незнакомца, высокого, с рыжей бородой и волосами. И застыл.

— Я бы мог очистить землю Блакории от вас одним желанием, — задумчиво проговорил гость, обходя генерала по кругу, и не было в этом давления, но Виса-асха все равно вдавливало в землю. — Искушение так велико, но Триединый, боюсь, не зря дал мне эту свободу. Он проверяет, способен ли я удержаться в рамках разумного… и это сложно, очень сложно. Но я не разочарую его.

Он остановился перед Виса-асхом и заглянул ему в глаза. И тому показалось, что на него смотрит сама смерть. Даже в храме богов Лортаха ему не было так жутко.

— Ты жесток, — проговорил гость, — но ты умеешь подчиняться. И достаточно гибок, что дивно для твоего мира. Ты умеешь отступать и признавать поражение.

Он сделал шаг назад, и генералу стало полегче.

— Твои боги мертвы, — сказал незнакомец. И Виса-асх окончательно в это поверил.

— Вы можете сложить оружие и попросить отправить вас в свой мир, — продолжил гость. — Выторговать себе жизнь. А можете остаться здесь. У меня есть дикая земля, которой нужны люди, не боящиеся грязи и работы. А вы приучены и к тому, и к другому. Подумай, тиодхар. Если откажешься, я не убью тебя, не бойся. Уйдешь и будешь свободным, насколько можно быть свободным в твоем мире. Согласишься и поклонишься мне — и у тебя будет трудная жизнь. Но жизнь, в которой не убивают друг друга.

— Что мне сделать… господин… если я согласиться? — сиплым голосом проговорил Виса-асх.

— Приди в храм, где есть я, и скажи об этом, — ответил гость. — Ах, да, я забыл, — хмыкнул он и коснулся странной красно-желтой бороды. — Скажи об этом статуе с вороном. Это я.

И он, махнув рукой, исчез, освободив генерала, который осел на пол.

В это же время над столицей Тидусса Нарриви, расположенной меж двух рукавов большой реки в сотне километров от моря и в пяти сотнях километров от гор, разделяющих ее с Йеллоувинем, стояла ночь. Но не все спали в это время — а когда над городом раздались крики, вышли на улицы и те, кто не спали.

Махараджа Санду, какие-то минуты назад простившийся с ночным гостем, наблюдал из своего окна в башне за движущимся дворцом, который в зеленых огнях выглядел торжественно и слегка зловеще. Затем перешел на другую сторону — и увидел, как проплыл демонстративно дворец над всей столицей и опустился километрах в пяти от столицы, ближе к морю, заняв плоский высокий холм, издавна считавшийся священным и потому избавленным от застройки. В ясную погоду с него было видно море.

Опустился и потух. И только защитный купол издалека поблескивал перламутром.

Махараджа вздохнул и спать не пошел. Потому что все равно сейчас прибегут царедворцы, визири и министры и надо будет успокаивать людей.

А утром, когда он готовился ступить в телепорт на коронацию в Йеллоувине, махараджу ждало множество писем от всех удельных княжеств. В них все желали молодому правителю здоровья, ставили в известность о явлении нового покровителя и заверяли в своей верности.

* * *

Следующая глава — в понедельник вечером.

Глава 9.1

Жрец прошелся по коридорам дворца своих потомков. При его жизни это была трехэтажная каменная башня с острым шпилем, окруженная крепостными стенами. Он своими руками заложил первый камень, окропив его кровью жертвенного оленя. Стены с тех пор разобрали, башне достроили этаж — теперь их было четыре, — и каменные крылья, тоже заканчивающиеся башнями со шпилями.

Сохранилось там и подземелье с часовней, где он приносил дары самому себе, не осознавая этого, и огромная зельевая лаборатория, ныне превращенная в склад.

Он, пройдя мимо часовни, зашел в лабораторию, прошелся ладонью по пыльной столешнице, усмехнувшись, отодвинул в стене несколько камней и его кольнуло узнаванием — сохранялись там еще амулеты и драгоценные камни, которые он использовал в своих работах.

Он помнил, как захватывала его работа с травами и камнями, но в конце концов тесно ему стало и в лаборатории, и в замке, и в стране — и он, оставив трон старшему сыну, отправился путешествовать, потому что душа его требовала видеть и познавать неизведанное.

Вечный Ворон поднялся в тронный зал, занимавший вместе с небольшим коридором и большой лестницей весь второй этаж башни. Там нетленным стоял черный деревянный трон, его трон, который он сам вырезал из мореного дуба — массивный, такой широкий, что и два человека могли бы там сесть, с поддержкой для спины, с удобными широкими подлокотниками, на которые и свитки можно было положить, и кубок поставить. А за троном на стене висел герб Гёттенхольдов — черный ворон на серебряном полотнище с двумя скрещенными клинками. Полнился темный зал тенями прошлого — силуэтами его родни, его жены, неистовой и прекрасной Аиллики, полнотелой — но не мягкой полнотой, а силой налитых мышц, — взятой им из диких местных племен, что мазали лицо синей краской, а тело — грязью, носили шкуры животных и были искусными воинами и лекарями. Он взял ее в бою, победив ее, привез сюда как пленницу и поставил перед выбором — либо смерть, либо быть женой и матерью его детей, его королевой. Велико было его восхищение ее силой и понимание, что от их союза родятся сильные дети.

Она и родила ему трех сыновей, была так же неистова в постели, как и в бою, жесткой и справедливой хозяйкой и дворцу, и стране, а затем, когда и младший сын возмужал и взял себе жену, сняла драгоценные камни и золото, надела свои шкуры и снова ушла в свои леса, потому что туманы и болота, выходы красного железа и кислая ягода на мху были ей милее камня и мужского тела рядом. Он не стал ее удерживать, потому что свою часть уговора она выполнила, а он уже вовсю был в науке, упиваясь ею больше, чем властью или женщиной.

Вряд ли она любила его, но покорилась его силе. Кровь старых племен в его детях давала им знать землю Блакории, давала необузданность и ярость, а еще привела под его руку эти самые племена, считавшие, что породнились с королем через дочь своего вождя. Теперь пришло время привязывать к своей крови другую землю.

И сыновья его проходили тенями — все как один высокие, крупноносые, с зелеными глазами и хищными скулами, с волнистыми темными волосами, смуглые — то, что взяли они от матери, любящие леса и мхи. И дети их проходили. А правнуков он уже не застал.

Корвин Гёттенхольд сел в трон, принявший его как старого друга, хоть и в другом теле он был сейчас. Посмотрел на зал, где прошло столько пиров, где он миловал и казнил, где принимал послов и отправлял своих. Теплое дыхание ночного Тидусса еще не начало согревать эти стены, построенные им для защиты от зимних сырых стуж Блакории, но скоро и сюда проникнет тепло. И придут люди подключить электричество, силу, которую человечество обуздало за его отсутствие, и прокладывать сюда воду, и наниматься в услужение.

Из пола вынырнул большой сомнарис, подполз с урчанием к хозяину, и Ворон погладил его ласково, поцеловал в змеиную морду. В холме, на котором он поставил замок, достаточно пустот — будет созданиям его стихии здесь привольно.

Засветился воздух золотом и шагнул в зал брат Ши, удерживая два кувшина с амброзией. Огляделся. Черный повел рукой, и прямо посреди зала поднялся стол с шестью креслами — одно для брата, который рос в теле слабой девочки в каких-то пяти сотнях километрах отсюда к югу. Инлия не будет, но место для него есть всегда.

— Не стоит оставаться одному в доме своей памяти, брат, — наставительно произнес Ши, выставляя на стол амброзию. — Я позволил себе прихватить напиток беспечности и легкости, хотя в таких случаях мы едим земную пищу.

Залетела в окно чайка, держа в лапах огромного тунца, бросила на стол, разбрасывая вокруг воду и слизь, закричала — и Черный, усмехнувшись, схватил рыбину, выпотрошил ее одним ударом вороньего когтя и превратил потроха в прах.

Шагнул и Зеленый — на одном плече бочонок с хмельным медом, на другом — корзина с корнеплодами и фруктами. Полыхнул в тронном зале большой камин, и вышел оттуда Красный — с уже прожаренным кабанчиком. Глянул на рыбину на столе, поднял брови — и раскалилась каменная столешница посередине, мгновенно запекая дар моря.

Чайка, так и парящая под потолком, обратилась в богиню в пенном, волной поднимающемся до груди платье, и величественно опустилась к столу.

— Давненько мы не пировали по обычаю людей, — сказала она, улыбаясь.

— Давно, — согласился Красный. Они расселись вокруг стола так, как шли их сезоны по годовому циклу — и возникли перед ними приборы и кубки, и начался пир, и потек за столом разговор о делах божественных.

— Скажите еще, что просто решили принести ко мне пир, а не побоялись, что забудусь я и слишком много долга перед Триединым на себя возьму, вмешиваясь в дела людей, — проговорил Жрец, оглядывая братьев и сестру с понимающей улыбкой.

— А что нам бояться? Тебе же отрабатывать, — отозвался Красный, отрывая у кабанчика ногу и вгрызаясь в нее.

— А я скажу, — признался Желтый. — Я не того боюсь, что ты сейчас меры не увидишь и решишь, что все тебе дозволено. А того, что в какой-то момент твои действия перевесят связь с сыном твоим, и ты, не доделав то, ради чего все это начал, рухнешь в перерождения.

— Я боюсь, что искушение для тебя слишком велико, брат, — прошумела богиня-вода и взглянула на Ворона жутковатым взглядом — будто посмотрело существо, старше их всех. — Что, если не найдется способа разделить тебя и твоего сына? Ты вечно будешь в этом теле, и вечно сможешь творить что захочешь, не опасаясь воздаяния. Не окажется ли однажды, что ты не захочешь себя контролировать? Мы все знаем, к чему нас приводит отсутствие ограничений. Власть развращает и сильного, и слабого, а безраздельная, бесконечная власть способна и бога обратить на сторону зла. Уж теперь-то нам это известно.

А Михаил ничего не сказал. Он выпил меда из чаши и просто кивнул.

Жрец не обиделся.

— Вы хотите, чтобы я дал слово, — проговорил он задумчиво. — Вы хотите, чтобы я добровольно наложил на себя ограничения.

Трое его братьев и сестра посмотрели на него выжидающе. Знали они, что раньше никогда бы не пошел брат на условия и оскорбился бы их тревоге и недоверию.

— Но что конкретно вы хотите? — спросил он.

— Обещай, что как только найдется способ разделиться со смертным сыном твоим, ты его используешь, — сказал Ши.

— Обещаю, — ответил Ворон, и в небесах прогрохотало.

— Обещай, что, если дело людей можно будет решить без применения твоей силы, ты не будешь ее применять, — проговорила богиня.

— Обещаю, — проговорил Ворон, и вдругорядь прогрохотало, и Серена улыбнулась ему с мягкостью.

— Обещай, что даже если не выйдет у тебя разделиться, ты оставишь трон после того, как твой сын вступит в силу, — сказал Михаил.

— Обещаю, — повторил Жрец.

Прогрохотало. Наступила тишина.

— А ты, брат, ничего не хочешь у меня попросить? — сказал Корвин, обращаясь к Красному?

— Я? — засмеялся он. — Да я бы на первой же просьбе пообещать быть паинькой полыхнул бы оттого, что не верят мне и боятся меня, Корвин. А ты молодец, — и Воин поднял чашу, — такой терпеливый стал. Раньше бы уже с каждым из нас схлестнулся, что мы твою добрую волю под сомнение поставили.

— Раньше… — проговорил Жрец и оглядел старые стены дворца, видевшие, как укрощал он жену свою и как несколько раз пыталась она его убить, пока не признала его силу и не решила, что нет ей позора встать рядом с ним королевой. — Раньше я не понимал, как мы все связаны, и ревности среди нас было больше, чем любви. А сейчас я понимаю, ощущаю, что все вы это делаете лишь от любви и беспокойства за меня. Но вам нечего опасаться. Я каждый раз борюсь с искушением изменить все одним махом и каждый раз побеждаю его. Потому что, — он наконец-то отпил из чаши, — куда интереснее следить за движением людей, чем делать их куклами, послушными твоей воле.

Текли разговоры под сводами старого дворца, мелькали в окнах разноцветные огни, а вокруг то и дело возникали и пропадали большие духи разных стихий. И жители Нарриви, глядя на это, делали охранные знаки и поскорее шли обратно спать. Ибо чудеса чудесами, а завтра — новый день с новыми хлопотами, и желательно вступить в него выспавшимся.

Глава 10

Йеллоувинь, 10 мая

Всех приходящих в этот день в Императорский город Пьентана встречало дивное благоухание — то созрели на отцветших кустах жасмина новые грозди бутонов, и сейчас, прикрытые, покачивались на утреннем ветерке, предсказывающем дневной зной и разносящем аромат свежести по всей столице.

Цвели лотосы в каналах и озерах прекрасного города, напоминавшего сад камней с террасами, водопадами и реками, цвели розы и пионы, ландыши и первоцветы, вынырнувшие из-под растаявшего снега и притаившиеся в сырой тени деревьев. Цвели вишни и яблони, груши и сливы. Горожане, вспоминая коронацию Хань Ши более тридцати лет назад, говорили, что в тот раз все было так же, а плоды с зацветших внеурочно деревьев и кустарников зрели удивительно вкусные и целебные.

Цвели степные цветы, окружавшие дворец матери Вей Ши, и розы на фасаде дома Каролины Рудлог тоже зацвели.

Весь Императорский город был наполнен не только ароматом, но и звуками радости — пели пташки-равновесники, выводя гармоничные, складывающуюся в единую торжественную и радостную песню трели, пели обычные птицы, и даже деревья шумели так, как только шумит стремительный весенний ветер в едва позеленевших ветвях.

По всему Йеллоувиню неслось сейчас счастье, как при ожидании праздника в детстве, и народ страны готовился отметить восшествие на престол Цэй Ши, достойного сына своего отца, сливовым вином, медом и хлебом, молитвой Желтому и танцами до рассвета, как положено было испокон веков,

Огромная семья Ши во главе с наследником Цэй Ши в это утро была занята. Одетые в простые и скромные наряды бабушки и мамы, отец, дядя и тетушки, сестры и сам Вей, а также многочисленные двоюродные и троюродные родственники, супруги и наложницы сначала посетила стоявшую в густой персиковой чаще семейную часовню Ши. Часовней она из-за обилия семейства называлась лишь номинально, а на самом деле была гигантским храмом с прозрачными солнечными стенами из желтого хрусталя и крышей, завивающейся спиралью. У дальней стены в позе лотоса сидел Желтый ученый, в одной руке держа весы, а в другом — свиток с законами. Семья, зайдя на раннюю службу, убедилась, что золотая корона династии, украшенная фиолетовыми и желтыми сапфирами, небольшая, с невысокими зубьями, исчезла с постамента, на котором она хранилась после смерти императора.

Бывало уже, что корона оставалась на месте — и тогда наследники понимали, что чем-то рассердили первопредка, и уходили еще на три дня поста, чтобы понять, чем вызвали неудовольствие и исправить проступок. Но сейчас Желтый был благосклонен и улыбался, рассеивая от себя волны равновесия и спокойствия на всех своих многочисленных потомков, поющих благодарственные гимны.

У выхода из часовни ждали семью придворный маг и Ли Сой. Старый маг, показывая придворному плетения и координаты, создал большой переход на другой конец страны, к городу Менисей. Туда, где в поле, еще не просохшем от крови, в поле, взрытом артиллерией, усыпанном оружием и патронами, покрытом ошметками хитина и тушами инсектоидов, окруженном великанами-деревьями, из которых призывал Хань Ши равновесников, стоял гигантский шатер золотого вьюнка.

И там семья, и мужчины, и женщины, поклонившись стихийному духу и месту памяти своего отца и деда, засучив рукава, принялась за работу.

Цэй Ши попросил вьюнок сделать в одной из сторон большой полукруглый проход — и сплелись побеги вьюнка спиралью, обрамляя его. Женщины тем временем, повязавшие на волосы платки от солнца и надевшие широкие соломенные шляпы, чтобы не обгореть, широкой горстью разбрасывали вокруг вьюнка семена.

Цэй Ши зашел внутрь, под купол размером со стадион, и за ним зашли все остальные. Зашел и Вей. Отец прошел к противоположной от входа стене, приложил руку к земле и просвистел молитву-призыв. Задрожала земля, и из-под руки Цэй Ши пробился широкий, в два метра, колодец с тяжелой, зеркальной, будто ртутной водой. То пришел по зову еще один старый дух — и по воле наследника над колодцем образовалась гигантская зеркальная статуя Желтого, ровно такая, какая была у них в семейной часовне.

Мин Ши, дядя Вея, тем временем работал с землей внутри вьюнка — поднимал кругом валы, оформляя их как скамейки, укрытые плотной зеленой травой, устилал травой пол под вьюнком.

Старшая сестра Вея, зайдя под купол, подняла руки к плетеному потолку — и потекли вниз побеги, образуя под потолком шестьдесят шесть вместилищ для магических светильников. Ли Сой, подождав, пока закончит принцесса, наполнил их холодным золотым огнем, что будет разгораться в ночи и гаснуть с восходом солнца, и купол будет сиять издалека.

А Вей Ши, прикрыв глаза, прикоснулся к вьюнку и прошептал:

Здравствуй, дедушка. Помоги мне, пожалуйста.

И затем вспомнил, каким видел деда в бою — в развевающихся одеждах, тонкого и прямого, несломленного и жесткого, противостоящего силе не меньше своей. Под руками принца справа от входа создавалась из побегов вьюнка ниша, а в ней вставал из них же дед — высотой в пять человеческих ростов, великий и могущественный, любящий свою страну и свою семью. За спиной его стелился огромный тигр — его вторая ипостась.

Вей Ши поклонился статуе деда и пошел дальше по стене. И там под его руками из узлов и побегов вьюнка создавалась история боя — та, что видел он в видениях девочки Каролины, те, что застал он сам. Тигр и всадник на охонге. Невидши вокруг. Первое столкновение. Появление Вея. Победа деда. И на другой стороне от статуи первопредка семьи рисовал побегами он то, каким помнил дедушку во дворце — вспоминал кадры его коронации, его в домашней обстановке с женами и детьми, его же на троне и среди министров…

Лишь одну картину не создал Вей — ту, где он мечет в горло врагу кинжал и где побеждает. В этой истории победитель — Хань Ши, а ему, Вею, нет чести строить себе памятники при жизни.

Зазвучали в храме, созданном из посмертного дара деда песни птиц-равновесников, вызванных отцом. Будут они звучать здесь вечно, а духи будут сменять друг друга, и для них всегда здесь будет лакомство и благодарность. Встали вокруг мемориала из семян, посеянных женщинами семьи, прекрасные сады. И кусты сирени обрамили дорожку, ведущую к храму, и проступившие по велению Ли Соя из земли булыжники вымостили ее на тысячу метров от входа.

А затем Ли Сой вышел в поле и раскинул руки, и все останки инсектоидов поднялись в воздух и собрались в огромный черный хитиновый курган на противоположном краю дорожки, который по приказу Цэй Ши тут же оплели растения — будут питаться гниющей плотью, и останется черный курган рядом с золотым храмом вечной памятью тем событиям.

Семья стояла полукругом за отцом, глядя на курган, а Вей стоял рядом с сестрами и то и дело бросал взгляды на мать. Успокоившееся от молитвы и доброй работы его сердце снова ныло. И он чувствовал, что ее — тоже.

Ли Сой отвел семью обратно в Императорский город, и все разошлись по своим дворцам — позволить слугам привести себя в порядок, а Цэй Ши — надеть церемониальное облачение.

Было по времени Пьентана всего семь утра, а коронация была назначена на десять. Любили Ши раннее утро, что поделаешь.

* * *

— Все у этих Желтых не как у людей, — проворчала я, ослепленная представившейся картиной.

Нас с Люком, леди Лоттой, Берни и Маргаретой, разодетых в торжественное серебро с лазурью — цвета Дармоншира, — проводили к коронационной арене. Был с нами и Таммигтон в серебре с зеленью. И он был также потрясен, как и мы.

— Ты разве не видела фотографий арены? — удивился Люк, придерживая меня, пока я садилась.

— Нам показывали на истории правящих домов, — призналась я, — но я не была очень внимательна, каюсь. Но зато я помню последовательность церемонии.

Арена представляла из себя круглое озеро с серебряной водой, на которой в дымке покачивалась золотистая пагода, соединенная с берегом тонким мостком. С озером что-то было не так, но я никак не могла сообразить что. Вокруг него ступенями поднимались созданные из земли ложи с сидениями, оплетенными травой и какими-то вьюнками, заполненные людьми, и все это похоже было на цветок с зеркальной сердцевиной и многими-многими лепестками. Все йеллоувиньцы были в золотистом — золото лилось с голубых небес от солнца, золотом сияли одежды. В большой ложе, украшенной желтыми и фиолетовыми цветами, прямо напротив пагоды сидела многочисленная императорская семья: там было несколько сотен человек, которые расположились рядов на двадцать наверх.

Почетных гостей усадили на первых рядах, прямо у воды, в ложах поменьше. Я видела совсем рядом ложу серениток, где на первом сидении в окружении маленьких братьев и сестер сидела царевна Агриппия, а за спиной ее с двух сторон расположились женщина, очень похожая на Иппоталию, и вторая, с вьющимися темными волосами и умными карими глазами, увешаная магическими амулетами. Я видела делегации эмиратов и Тидусса.

Я видела своих сестер. Ангелина в синем, белом и красном расположилась рядом с Нории, окруженная множеством драконов и такая величественную, что она казалась выше соседей. Каролина сидела рядом с ней и отец тоже. Василина в соседней ложе, одетая, как и дети, в красное. Мариан в алом офицерском мундире с орденскими лентами, как и на Васе. Там же была Алина, а за ними — премьер Минкен, куча знатных царедворцев и первых фамилий страны. Увидела я и Полю в зеленом и красном рядом с Демьяном в традиционном гъелхте, одетом на белоснежную рубашку с кружевными манжетами и воротником. Была там и матушка Бермонта. За их спинами тоже виднелось массивное берманское представительство.

Я тоже добавила в свое серебро красный. Мы всегда помнили, кто мы и откуда.

С сестрами мы поздоровались благочинно, изящно подняв руки и пошевелив пальчиками, обменявшись улыбками и кивками. Внезапно оказалось, что я не только помню все уроки, но даже то, как делала это мама.

Люк сидел рядом, слегка настороженный, и я прямо ощущала, как он хочет курить.

— Воспринимаешь как репетицию? — спросила я таинственным шепотом. Говорить громко было боязно — вдруг спугну благолепие, разлившееся вокруг, и стану причиной срыва коронации.

Он хмыкнул и чуть расслабился. И хотел что-то ответить, но тут зазвенели гонги и на пагоду ступили шесть священников во главе с Его Священством, настоятелем главного Храма Всех Богов в Йеллоувине. Ритмичный звук гонгов подхватили золотисто-фиолетовые птахи, во множестве порхавшие то тут, то там, и даже меня начало накрывать торжественностью и красотой момента.

Следом одна за другой прошли на пагоду три тонкие и красивые женщины с белыми лицами и в белых одеждах, с прическами, соответствующими провинции, откуда они были родом, без украшений и босые — то были жены наследника, и скромно встали они у ближнего к озеру краю пагоды.

Жрецы пропевали благодарность всем богам и призывали Великого Ши обратить внимание на свою страну и дать корону наследнику, если он достоин, и вся толпа йеллоувиньцев начиная с императорской семьи ряд за рядом вставала и начинала этой молитве подпевать. Это звучало очень красиво — несся над ступенями арены, над деревьями, окружавшими ее, величественный гимн.

Под гимн этот в проходе между земляными ступенями показался наследник, принц Цэй Ши, маленький по сравнению с огромным озером и уходящими ввысь ложами. Под непрекращающийся гимн он, босой, статный, одетый в трехслойные фиолетовые одежды, с расплетенными длинными волосами, прошел на пагоду к супругам. И стал снимать с себя одежды. Верхнюю отдал старшей жене, среднюю — средней, и нижнюю— младшей. Остался он нагим и встал у края пагоды, глядя вверх, на солнце.

Священство продолжало бить в гонги и петь, а жены, положив на землю вещи, одна за другой облили мужа из кувшинов благоухающей водой.

— Я читала, — прошептала я Люку, не в силах сдерживаться, — что здесь три воды. Одна с розой, символизирует благородство корней и наследие Ши. Другая — с жасмином, символизирует честность и чистоту. И третья — с древесной корой, символизирует стойкость и смелость.

— Раздеться на глазах такой толпы действительно требует смелости, — проворчал мой муж, и я задумалась, вспоминая, не придется ли ему как претенденту на трон Инлия, тоже пройтись голышом.

Вода начала подрагивать в такт гонгам, а над ней продолжала возноситься к небесам песня. И тогда Цэй Ши шагнул вперед с пагоды (я беззвучно ахнула) и ступил на поверхность воды. И легко, ступая как тигр мягко, тихо, пошел вперед, к середине озера.

И я вдруг поняла, что не так — в озере не отражался ни он, ни мы. Я вдруг увидела над водой и в воде желто-золотые потоки и осознала, почувствовала, что это не озеро, это древнее и мыслящее существо. Покосилась на сестер — ощущают ли они это? Алина, которая была погружена в себя, очнулась и смотрела на озеро с восторгом, Ангелина — будто с узнаванием, а Василина — с почтением и любопытством. И только Поля, как и я, рассматривала людей вокруг. Мы столкнулись взглядами, улыбнулись друг другу понимающе и отвернулись.

Цэй Ши остановился. Затихла песня и замолкли гонги. И тогда он встал на колени и проговорил тихо, но его услышали все:

— Отец! Я пришел взять корону и всю ответственность за страну, которую ты оставил нам. Клянусь быть справедливым и добрым правителем, и каждому воздавать по делам их. Если считаешь ты меня достойным продолжить твой род, возложи на меня корону.

Слова его затихли, как брошенный в воду камень. Потянулись секунды томительного ожидания.

И вдруг над поверхностью озера стало закручиваться золотисто-фиолетовое свечение, в котором проступала фигура Желтого ученого — сидящего в позе лотоса, с прекрасными миндалевидными глазами, смотрящего на все четыре стороны. Он улыбнулся и проговорил полными губами, и голос его был вибрирующим и многоголосым, и сопутствовало ему птичье пение и шум ветра:

— Ты достоин, сын мой.

Распускались на ложах цветы, на воде — лотосы, усилилось благоухание. И нас всех, и меня пронзило такое умиротворение, что я чуть не заплакала. Дети в животе затолкались, как после хорошей дозы сладкого, и я положила руку на живот. Люк прижал сверху свою ладонь — и дети затихли.

Авторитетом у них заранее была не я.

Закрутились вокруг Цэй Ши ртутные зеркальные щупальца, оплели его по рукам и ногам, вздернули в воздух, побежали вверх по нагому телу. И сплелись на теле — роскошными золотыми одеждами и фиолетовой мантией, а на голове — сияющей короной с золотыми и фиолетовыми камнями.

Статуя Желтого погасла и народ выдохнул, закричал, заплакал в изумлении. А Цэй Ши, мягко опустившись на воду, поклонился тающей статуе и сказал:

— Я буду достойным тебя, отец.

Зазвучал торжественный йеллоувиньский гимн. Все встали. Подданые Цэй Ши поклонились новому императору, гости ниже рангом — склонили головы, склонила и я, а моя сестра и Владыка Нории, Демьян и маленькая внучка Иппоталии подняли левые руки, приветствуя нового брата.

Я, не поднимая головы, покосилась на Люка. Он был задумчив. Я бы тоже задумалась, да.

Затем был торжественный выход гостей с арены в один из огромных дворцов, за столы, ломившиеся от изобилия. Нового императора его жены проводили до трона и подождали, пока он сядет туда, а сами сели на троны поменьше, и наследник его, Вей Ши, сел у его ног. Были подарки от делегаций и поздравительные речи. Люк подарил драгоценный янтарный набор посуды, на которой из камня были вырезаны листики и желуди, и судя по тому, как смягчился взгляд нового императора и как переглянулись жены, он очень угодил.

— Таких наборов по миру было изготовлено всего пять, — тихо сказал мне Люк, когда мы отходили от трона. — Их делал мастер Окиваро три века назад, и мой прадед купил его за стоимость, равную стоимости графства.

— Не жалко? — спросила я.

— Каждой вещи нужен свой хозяин, который ее оценит, — покачал головой Люк. — У нас он стоял как музейный экспонат, а здесь им будут пользоваться.

Таммингтон, сдержанный и холодный, как настоящий герцог, преподнес Цэй Ши собрание сочинений какого-то йеллоувиньского мудреца в старинной кожаной обложке. Судя по всему, этот подарок тоже пришелся императору по душе. Я, признаться, переживала — потому что лорд Роберт после падения герцогства остался без всего. И я знала, что Люк предлагал ему выбрать подарок из сокровищницы Дармонширов. Но у Тамми оказался на редкость стойкий характер, и он, заявив, что бесконечно благодарен, однако лучше сделает бедный подарок, но от себя, сходил к себе в дом в захваченном Лаунвайте и принес вот эту книгу. Книга, полагаю, стоила больше, чем дом в столице.

К царственным братьям и сестрам, к моей Василине и к маленькой Агриппии император спускался, обнимал их церемонно и трижды целовал в щеки. Мариан стоял настороженный, а по Поле я видела, что она даже слегка опешила, хотя Демьян воспринял это с абсолютной невозмутимостью.

Нории и Ангелину император расцеловал обоих, и я вновь задумалась — как называется монархия, где король и королева равновелики?

После был пир, где глава каждой из сотни провинций поднимал чашу и славил императора, благо, это было быстро, хоть и скучновато: чаши поднимались по цепочке. А еще я поглядывала на восхищенную Каролину, на маленькую внучку Иппоталии, на месте которой я бы давно заснула, а она держала спину прямо и строго и благосклонно смотрела на всех, так очевидно копируя бабушку, что становилось горько.

Закончился пир. Супруги императора поднялись так непринужденно, будто не просидели без еды на тронах три часа, и пригласили нас на легкую прогулку по парку. А сам император пригласил правителей, в том числе и Люка, на Высокий совет.

И мне было очень любопытно, что будет там, но напрашиваться я не стала.

Мы с Полей, еще слабенькой и медленно шагающей Алиной и Каролиной в сопровождении слуг с подносами и напитками, большой змеей шагали по дорожкам дворца, а за каждый поворотом нам являли чудеса. То танец гибких девушек на тонких нитях, натянутых меж деревьев, то торжественный хоровод с песнями, то бабочки, принесшие каждому из гостей по крошечной баночке меда, то красные карпы, сложившиеся в иероглифы «долголетие» и «счастье». Нас водили, как детей в зоопарке, от одного чуда к другому, мы беседовали с сестрами, прижимались друг к другу, и я расслабилась, поддалась очарованию этого дня и чужой, такой сложной и красивой культуры, и просто шла куда идут.

Но иногда все же думала о том, что же происходит там, на Совете?

* * *

Друзья, следующее продолжение — в понедельник 17 февраля.

Глава 11

Люк Дармоншир

Участников Королевского совета проводили в круглый павильон, напоминавший юрту кочевника — но стены и крыша «юрты» были выложены золотой черепицей, прорезанной высокими, до острой верхушки, окнами, что придавали зданию вид то ли луковицы, то ли сомкнутого бутона. Вокруг было так тихо, будто на стены наложили полог тишины. Впрочем, приглядевшись, Люк увидел мерцание щитов и понял, что он не так уж далек от истины.

Слуги, провожавшие правителей, остались за пределами «юрты». Люк шагнул внутрь из дневного зноя — и на него пахнуло свежестью и мятой.

Внутри было и скромно, и роскошно одновременно — белые стены с мятным оттенком и золотым орнаментом, соединявшим окна, приспущенные зеленые шторы на окнах там, где гостей могло побеспокоить солнце. Над золотыми ковриками, явно предназначенными для сидения, в воздухе светились имена и титулы участников совета, с учтивостью выведенные на языке гостя. Коврики были выложены большим кругом на теплом мраморном полу, а рядом с ними стояли крошечные столики с бумагой и ручками, и вторые — с чайничками на греющих артефактах, пиалами, закусками и бокалами с вином. Люк мрачно покосился на вино и выдохнул.

Интересно, с первопредком можно как-то договориться? Поменять один обет на два полегче, например?

— Прошу вас, уважаемые участники Королевского совета, занимайте свои места, — прозвучал голос новоизбранного императора. Он остановился у своего места, ожидая, пока гости усядутся на свои.

Цэй Ши выглядел уже слегка утомленным, и Люк искренне посочувствовал мужику — такие почести кого угодно доконают. Император взглянул на него с легкой усмешкой, столь неожиданной на ровном и спокойном лице, и его светлость, чертыхнувшись и накидывая на сознание щит, напомнил себе, что Желтые — лучшие менталисты. Цэй Ши кивнул и отвернулся.

Вокруг в парадных одеждах рассаживались на мягкие, но не слишком, коврики, Василина Рудлог с мужем, Нории с Ангелиной, Демьян Бермонт в гъелхте, ожидаемо опустившийся на колени, чтобы не светить бельем. Сам Люк, складывая ноги в узел рядом с Таммингтоном, порадовался, что в Инляндии столь крепкие ткани — иначе брюки, не предназначенные для такого времяпрепровождения, просто не выдержали бы.

Сел, сплетя ноги, молодой правитель Тидусса, оказался здесь и эмир Персий, про которого Люк лишь слышал и видел его на фотографиях, но никогда вживую. Другие эмиры собрались вокруг него, и их группа напоминала пеструю стаю важных и молчаливых попугаев. Торжественно сидела уставшая девочка-серенитка, а за ее спиной — волшебница Инидис. А за спиной Цэй Ши расположился его сын, Вей Ши, которого Люк помнил по бою на Лортахе.

— Итак, коллеги, — проговорил Цэй Ши, и тело опять ощутило волну покоя. — Рад, что очередной Королевский совет собрался в Пьентане. Благодарю за то, что вы явились поддержать меня на пути к короне. Я иногда бывал на советах вместе с отцом, и сейчас скажу: жаль, что не все братья и сестры сейчас сидят рядом с нами. Вспомним же их.

Все опустили головы.

— Луциус Инландер. Гюнтер Блакори. Иппоталия Таласиос Эфимония. И мой отец Хань Ши. Легкого им перерождения.

— Легкого им перерождения, — ответили все присутствующие.

— Старейшим из членов Совета остался Демьян Бермонт. — Цэй Ши повернулся к королю Бермонта. — Брат мой, по этому праву есть ли у тебя какие-то предложения по регламенту?

— Регламент Королевских советов не менялся с тех пор, как первый из них созвал Константин Рудлог, и я не вижу причин дополнять или менять его, — ответил король-медведь. — Тебе, как председателю этого совета, представлять новых участников, брат Ши.

— Благодарю, — кивнул император. — Братья и сестры, появился у нас, кроме меня, и еще один новый постоянный участник: царевна Маль-Серены Агриппия Таласиос Эфимония.

Все присутствующие церемонно кивнули девочке, которая самообладанием могла посрамить Люка.

— Я осенью иду в первый класс, — сказала она чуть застенчиво, — и потому не смогу ближайшие годы присутствовать на советах, коллеги. За меня будет ходить тет… моя опекун и регент, благородная ивматрис Таис Инидис.

Герцог вспомнил, что титул «ивматрис» на Маль-Серене носили главы аристократических домов, как линдморы в Бермонте.

— Конечно, ваше высочество, учеба — ответственное дело, — без даже малой доли умиления или снисходительности проговорил император, и Люк слегка позавидовал ему — смог бы он не придать иронии этим словам? — Мы все рассчитываем видеть вас почаще, когда вы закончите обучение.

Царевна повернулась к волшебнице, и та что-то ласково и одобрительно шепнула ей.

Конечно, она была слишком мала для королевских советов, но озвучить это — поставить себя в неравное положение с остальными постоянными участниками. А обучение — благовидный предлог.

Люк поймал себя на том, что с некоторым даже увлечением считывает тайные смыслы и знаки и почти усмехнулся, но сдержал себя — а то вдруг воспримут, что подсмеивается над девочкой-царевной?

— Эмир Персий, — тем временем продолжал император, — постоянный участник совета, ходатайствовал о временном допуске правителей эмиратов Манезии, — важные разноцветные эмиры подняли руки вверх, на уровень лиц, приветствуя окружающих. — Так как от Рудлога и Маль-Серены пришло подтверждение, что сегодня будет решен вопрос с божественным покровительством эмиратам, и никто из постоянных участников не был против, мной принято решение дать этот допуск.

Эмиров поприветствовали, а они, молодые и старые, яркие и словно припыленные, высокомерные и стушевавшиеся, поблагодарили коллег. Очень благообразно и вежливо шел этот совет, и Люк задумался — всегда ли так происходит, или бывают тут и споры, и ссоры?

— Поприветствуем и двух белых герцогов, Лукаса Дармоншира и Роберта Таммингтона, — взгляды присутствующих скрестились на Люке и Тамми, и им тоже достались царственные приветственные кивки. — Нам неведома судьба белого трона, но мы все понимаем, что кто-то из герцогов, как только будет отвоевана Инляндия, будет уже по праву короны находиться среди нас. А второй, возможно, присоединится к нему, когда будет отвоевана Блакория.

Люк почувствовал, как напрягся рядом Таммингтон, да и сам он далеко не предвкушение от этих слов испытал.

— Благодарю, — отозвался лорд Роберт весьма светски и спокойно.

— Благодарю, светлейший император, — сипловато сказал Люк и, сердясь на себя, кашлянул. — Но ведь теперь, когда Черный Жрец вернулся, речь идет только об одной короне, не так ли?

— Не так, — покачал головой Цэй Ши. Люк, забывшись, снова мысленно чертыхнулся и под укоризненным взглядом императора с досады поставил на себя сразу три щита. Огляделся — большинство присутствующих тоже выглядели удивленными. Император продолжил: — Об этом я расскажу сразу же, как представлю еще одного нашего временного участника. Махараджа Тидусса Санду Тиваладжи.

Махараджа выглядел слегка невыспавшимся, но ноги его были сплетены так изящно, будто он всю жизнь занимался до-тани. Он, неуловимо напоминавший Люку Тандаджи смуглой кожей, плосковатым лицом и миндалевидными черными глазами, приложил ладонь к сердцу и склонил голову в красном тюрбане с большим рубином. Люк рубин приметил сразу и оценил даже с некоей завистью.

— Для меня честь оказаться здесь, ваши величества, ваше высочество, герцоги, эмиры, — речь махараджи звучала распевно. — И я должен сразу передать вам то, на что уполномочил меня божественный покровитель Тидусса. С сегодняшнего дня Тидусс переходит из ведения Великого Ученого Ши под покровительство Вечного Ворона.

Люк нахмурился, подобрался рядом Тамми.

— Подтверждаю, — отозвался император Цэй Ши. — Отец говорил со мной накануне коронации. С сегодняшнего дня он не держит свою руку над Тидуссом.

— То есть, — уточнила Василина Рудлог, — в ведении Жреца теперь будет две страны — Блакория и Тидусс?

— Нет, — раздался морозный голос, и присутствующие застыли, глядя, как возникает посреди зала меж сидящих по кругу правителей рыжий человек в темных длинных одеждах. Василина Рудлог ахнула, ее старшая сестра нахмурилась, да и Люк узнал его — это был рыжий маг, который рассказывал в покоях пятой принцессы о том, что он темный и пойдет за ней. Только словно истощавший и отрастивший бороду. И Нории его, судя по взгляду, узнал. Люк вспомнил, что рассказывала Марина о своей сестре Алине, вгляделся в прибывшего — и чуть не ослеп, такой тьмой и холодом полыхнуло в него, такой смертной тоской и пустотой пронзило. Герцог ошеломленно заморгал, поднеся руку к глазам и мысленно кляня свое любопытство. Не маг это был, точно не маг.

Присутствующие поднялись — поднялся и Люк, думая, что привычка к сидению на полу и необходимость раз за разом вставать воспитывает в йеллоувиньцах смирение, — присутствующие поклонились, пока прибывший на совет бог разглядывал Цэй Ши. Улыбнулся, и лицо его вдруг показалось старше, чем было до этого.

— Невежливо так являться без приглашения, добрый хозяин и достойный сын Ши, — сказал он, и Люку снова стало морозно, — но так случилось, что должно мне сейчас занять место среди вас. Но сегодня твоя коронация, а на коронацию гость не должен являться без подарка. Да и стыдно мне будет перед братом Ши, если я уйду, не одарив тебя.

Гость вытянул руки, и в них соткалась из воздуха шкатулка темного старого-старого дерева. Сам подошел к замершему императору.

— Правь долго и мирно, — изрек он, и слова эти прозвучали обещанием, — и пусть дом твой будет плодовитым. Брат Ши дал вам сильной крови. Все есть у янтарных тигров, и не нужно вам лишних чудес. Но вы цените красоту, а в этой шкатулке семена семи цветов, которых нет уже на Туре, давно выродились они. Пусть твой прекрасный парк станет еще красивее. А о тайных свойствах тех цветов ты сам узнаешь, когда они распустятся — вы, Желтые, это умеете.

Император склонил голову и двумя ладонями принял подарок. И Жрец развернулся к Совету.

— Подтверждаю слова юного Санду, — глаза его едва заметно мерцали зеленым. — Я ухожу в Тидусс и на Туну. Они теперь будут моей вотчиной, а, соединившись, станут основой новой страны. Блакория же остается брату Инлию. Будет у него под крылом два белых короля, как сложилось до моего возвращения.

Люк прикрыл глаза. Надежда, что корона выберет не его, рухнула — в любом случае светит ему либо Инляндия, либо Блакория. И по здравому размышлению все же предпочтительней Инляндия. А по еще более здравому — на коронацию он, как и планировал, не пойдет. Пусть коронуется Тамми, пусть женится на Рите, рожает кучу детей и кого-нибудь из них сажает в Блакории на трон. Очень Люк не любил, когда ему не оставляли выбора. А тут ситуация была патовая.

Жрец вдруг взглянул на него насмешливо, почти так, как ранее — император, и его светлость вновь чуть подморозило. Стало стыдно, будто он сейчас думал о чем-то недостойном.

— Садитесь, — не приказал, попросил Жрец, — и позвольте мне сесть среди вас. Есть вопросы, которые мне нужно решить с вашей помощью. И сразу скажу, что вы вольны мне отказать. Я не вправе отдавать вам приказы, дети моих братьев и сестры, правители других стран, но просить — могу, не так ли?

И никто ему возразить, конечно же, не смог.

Вей Ши, сын императора, отдал Ворону свою подушку и поднес свой столик с чаем и второй, с бумагами. Жрец благосклонно кивнул ему, опускаясь на коврик между императором и Демьяном Бермонтом. Но когда принц уже отходил, бог взял его за руку.

— Я чую в тебе силу спутника моего, Мастера клинков, — сказал Жрец. — Без него не вышли бы мы из другого мира. Будь достоин его, ученик. И знай, что любая недостача восполняется из собственной силы и умения.

Люк не понял, о чем речь, но лицо наследника словно посветлело, и он поклонился Ворону. А затем сел на голый пол позади отца.

Жрец взял бокал с вином, с наслаждением в полной тишине вдохнул его запах и сделал глоток. И Люку вдруг подумалось, что, возможно, богу нравится пребывать в человеческом теле и жить жизнью человека. Возможно, ему ужасно надоело там, на чужой планете, в одиночестве, и он снова спешит пожить и почувствовать.

Жрец снова взглянул на него, потом на кого-то еще, и Люк представил, в каком мысленном лихорадочном облаке от всех окружающих он находится.

— Что же, — довольно спокойно для создавшейся ситуации заговорил император и тоже отпил вина, — к нам присоединился… его божественность Вечный Ворон. Конечно же, статус дает вам, Великий, право быть постоянным участником Королевского совета.

— Благодарю, — не моргнув глазом ответил Жрец.

— И прошу сразу прояснить для присутствующих судьбу Тидусса, — с должной долей уважения продолжил Цэй Ши. — Великий, отец пояснил мне, но раз вы здесь, прошу сказать, что вы имели в виду, когда говорили о том, что Тидусс и Туна соединятся?

— Тидусс будет оторван от одного материка и присоединен к другому, — терпеливо пояснил бог. Стало тихо-тихо, будто все задержали дыхание, и только от махараджи донесся удивленный сдавленный звук. Люк потянулся к вину, но вовремя себя остановил, но другие участники себя не ограничивали. — Людей я подготовлю, — сказал он. — Они не будут против.

«Еще бы», — подумалось Люку. И не только ему одному, похоже, потому что Жрец оглядел всех с понимающей улыбкой и нашел нужным добавить:

— Иногда нужно вовремя что-то изменить в мире, чтобы убрать семя раздора, что сможет в будущем перерасти во вражду и войну. Хватит Туре войн.

И судя по тому, как чуть расслабились присутствующие, он нашел верные слова.

— Но я сбил ваш регламент, — Ворон словно подглядел у кого-то это слово и произнес его с непривычным ударением, — прошу меня за это простить и продолжить.

Император, будто чуть еще не пришедший в себя, налил себе в пиалу чая. Отпил, прикрыл глаза от удовольствия, коснувшегося всех. И все как-то сразу тоже потянулись к чаю. Люк налил, попробовал — теплый цветочный привкус, чуть молочного, чуть ромового. Действительно вкусно. И позволило взять передышку.

Интересно, Вечный Ворон думает, что кто-то действительно может его не простить или возразить? Или ему нравится вести себя так, будто он со всеми на равных?

Вообще было страшновато. И непонятно, как себя вести. Как-то не было у Люка опыта личного общения с богами кроме как залепить клювом в глаз врагу — и тут он вдруг задумался о том, где же сейчас Инлий Белый и как было бы интересно и полезно пообщаться с ним, посмотреть на того, кто дал начало белым династиям. Присматривает ли он сейчас за своими детьми или занят другими делами?

Люк поставил пиалу на столик и наткнулся на пронизывающий взгляд Жреца — и его прошило и какой-то сентиментальностью, и узнаванием, и лишь через пару мгновений осознанием, что все это — ощущения Ворона, щедро замешанные на том, что тот забавляется, глядя на него, Люка. Герцог поспешно отвел взгляд и стал разглядывать присутствующих, пьющих чай — многое бы он отдал за то, чтобы проникнуть в их мысли.

«Но ты ведь можешь», — вдруг вспомнил он. Плеснуло азартом — но он тут же отказался от искушения. Не хватало еще стать нежелательной персоной во всех странах Туры.

Мягко улыбался Нории, с удовольствием и почтением рассматривая бога, прямо сидела Ангелина, в которой холода было побольше, чем в госте. Демьян Бермонт, рядом с которым и находился Жрец, был абсолютно спокоен и веяло от него уважением. А еще они были чем-то похожи, Люк никак не мог понять, чем, затем понял — руки воинов, руки тех, кто привыкли держать оружие.

Тамми, эмиры и царевна одинаково восторженно глядели на Ворона. Байдек чуть приблизился к Василине, которая сцепила руки с пиалой на коленях и лишь этим показывала, что она неспокойна. Сын императора был задумчив, а сам император словно решал, как ему вести себя. И, похоже, решил. Поставил пиалу. Глянул в папку:

— Что же, насладившись чаем, действительно вернемся к регламенту, коллеги. И первый вопрос — восстановление по всему миру коммуникаций и дорог. Только так мы восстановим товарооборот и позволим беженцам вернуться в свои дома и страны. И вот мое предложение. Йеллоувинь почти не пострадал от разломов, нам почти нечего восстанавливать. А возможности и мощности для восстановления в избытке. Поэтому я предлагаю вам безвозмездную помощь в ремонте дорог, линий электропередач, электростанций и прочих коммуникаций. Конечно же, — он посмотрел на Жреца, — в Тидусс мы отправим помощь первым делом.

— Благодарю, — вновь проговорил Жрец скромно.

— Я сегодня же объявлю о создании комитета по международной помощи, — Цэй Ши очевидно пришел в себя и говорил суховато, как типичный чиновник, — мы определимся, сколько бригад мы сможем собрать и отправить, какое количество транспорта и материалов, и придем к вам всем с предложениями. Но нам нужно знать, какая помощь вам всем нужна.

— Спасибо, брат, — заговорил Бермонт. — Полагаю, мы все способны справиться самостоятельно, но с поддержкой Йеллоувиня жизнь людей наладится куда быстрее.

— Совершенно верно, — подтвердила Василина. Правители тоже постепенно привыкали к сидящему рядом богу. Люку же все время хотелось опять покоситься на него, как ребенку.

— Пески будут благодарны за продолжение работ по созданию первой электростанции и разработке нефтяных месторождений, — вступила в обсуждение Ангелина Валлерудиан. — С разбором завалов мы действительно справимся сами, а вот электрификация остается насущной проблемой.

— Как и торговый оборот, — добавил Нории, и император кивнул, помечая себе что-то на бумаге.

— В Эмиратах много рабочих рук, — заговорил эмир Персий чуть манерно и помогая себе плавными жестами. — Мы способны восстановить разрушенное сами. Но, коллеги, нам нужна питьевая вода и, возможно, к осени понадобится помощь продовольствием. Трещины разрушили системы ирригации, и мы останемся почти без урожая, падет скот без воды.

— Мы не оставим эмираты, — отозвалась Василина Рудлог, и остальные правители, кивнув, тоже склонились к бумагам. — А что касается воды, то, возможно, ваша проблема решится быстрее, чем вы думаете, коллеги. Но об этом чуть позже.

— Слова твои наполняют наши сердца надеждой, — вымолвил эмир, подняв руки, но Люк видел по его глазам, что эта манерность и высокий голос — лишь маска. Глаза были умны и внимательны.

— И Дармоншир не откажется от помощи, — хрипло сказал Люк, когда взгляд Цэй Ши остановился на нем и Таммингтоне. — Как и освобожденные инляндские земли. Страна разорена и своих мощностей на восстановление у нас почти нет.

— И пока мы не выбьем иномирян с нашей земли, не будет, — поддержал его Таммингтон.

— Конечно, будет оказана вся возможная помощь, — отозвался Цэй Ши. Люк покосился на бога: Жрец наблюдал за всеми со странным одобрительным выражением, будто нянечка в детском саду за учтиво ведущими себя воспитанниками. Хотя, возможно, он помнил еще то время, когда любые переговоры проводились под звон топоров, свист стрел и магических снарядов?

— Второй вопрос, — продолжил Цэй Ши. — Инляндия, Блакория и Рудлог больше всех пострадали от нашествия иномирян. Армии иномирян, оставшиеся в этих странах, требуют решения. Василина, вам нужна военная помощь?

— Я не откажусь от поддержки несколькими батальонами на юге, — ответила королева, и Люк осознал, насколько же она уверенно себя чувствует сейчас, несмотря на присутствие бога. — Север у нас зачищен и там сейчас работают люди, восстанавливая разрушенное. Но половина наших сил скована в наступлении на Блакорию, так что, чтобы закончить зачистку Юга поскорее, действительно потребуется ваша помощь.

Император кивнул, оживились, перешептываясь, эмиратцы, и Бермонт что-то записал в свой блокнот.

— Но я понимаю, что сейчас все силы у вас, коллеги, брошены на восстановление ваших стран и свободные полки в решающем количестве есть только у Йеллоувиня, — добавила Василина. — Поэтому предлагаю приоритетно помочь Инляндии с Блакорией. Чем скорее будут заняты оба трона, — Люк мог бы поклясться, что во взгляде красной королевы, брошенном на него, сомнения мешались с искренней симпатией, а Байдек и вовсе смотрел, словно прикидывая на Люка корону, — тем стабильнее будет планета. Рудлог же будет благодарен и за минимальную поддержку.

— Согласен, — отозвался император. — Герцог Дармоншир, герцог Таммингтон, вы можете ждать нашей немедленной военной помощи. К сожалению, железнодорожные пути сейчас повреждены и их восстановление займет ни один месяц, но все силы, которые возможно будет перебросить автомобильным транспортом через Рудлог по сохранившимся мостам, мы перебросим.

— И Бермонт тоже, — подтвердил король-медведь.

— Маль-Серена отправит к вам полк стрелков и увеличит отряд снайперов, — звонко выговорила царевна Агриппия, выслушав склонившуюся к ней волшебницу Таис. — И поможет продовольствием.

— Эмираты собрали все свои силы и больше выставить не в состоянии, — печально качнул головой эмир Персий.

— Ваши бойцы бились как львы и ваши корабли внесли весомый вклад в нашу победу, — изысканно ответил Люк, чувствуя, как язык сам перестраивается на витиеватость.

— Но, — эмир выслушал склонившихся к нему коллег с Манезии и поднял пухлую руку, — я уже сказал, что у нас достаточно рабочих рук. Мы можем отправить вам работников в помощь.

— Будем очень благодарны, — ответили Тамми и Люк в один голос.

— Встает вопрос, что делать с иномирянами тогда, когда мы их победим, — заговорила Ангелина, и Василина Рудлог кивнула, поддерживая сестру.

— Это третий вопрос регламента, — очень бюрократическим тоном уточнил новый император, и Люк вспомнил, что вроде как Цэй Ши занимался при отце аудитом или чем-то вроде этого. — Герцог, полагаю, вам есть что сказать по этому вопросу.

— Вероятно, ни для кого не секрет, что я вчера получил письмо от иномирянского генерала, — послушно озвучил Люк. — Его мне передал Владыка Нории, на чьей территории остался последний незакрывшийся портал. Так получилось, что я спас этому генералу жизнь и он дал мне обещание возвращать пленников из Нижнего мира. Послушайте.

И он зачитал письмо.

— Каков наглец, — спокойно заключил Бермонт, когда Люк закончил читать.

— Самоуверенный, — задумчиво согласилась Василина.

— Я бы не имел с ним никаких дел, — резко высказался Таммингтон. — Они все люди чуждой нам культуры, жестокие и аморальные, их слову верить нельзя.

— Да, но заложников нужно возвращать, — возразил Люк. — Я даже представить себе не могу, какое количество людей угнано из Инляндии и Блакории на Лортах. Уверен, что речь идет минимум о десятках тысяч.

— Север и Юг Рудлога тоже пострадали, — поделилась Василина, — и мы тоже пока даже примерно не представляем, о каких объемах угнанных речь. Хорошо, если это десятки, а не сотни тысяч. Но можно ли доверять этому Ренх-сату? Признаться, я понимаю позицию герцога Таммингтона: мне довелось общаться с одним из генералов, — тут почти все посмотрели на королеву Рудлога с любопытством, и она добавила, — за пару минут до его смерти.

В воздухе повисло понимание.

— И я поняла, что эти люди — крайне ограничены и фанатичны. Также почти у всех у нас есть высокопоставленные плененные командиры Лортаха и мы имеем представление об их уровне цивилизованности. Согласитесь, они не представляются договороспособными.

— Но если нажать на нужные кнопки, информацию дают с охотой, — небрежно добавил Бермонт. — И уважают силу. У нас много пленных распределены по линдам, и бароны докладывают, что они работают с охотой, довольно подобострастны к тому, кого считают выше себя по иерархии. Язык знают лишь их аристократы, но и простые солдаты стараются учить. К кому-то из баронов уже подходили с просьбой принять на службу и поклялись отработать виру за нападение на страну.

— Как у них все просто, — в голосе Василины звучала горечь и ярость. — И ты согласишься, Демьян?

— У нас принято, что победитель в войне двух линдморов забирал себе его дом и жену и детей и весь линд, — пожал плечами Бермонт. — И вира за обиду тоже принята. Поэтому оставлю это на усмотрение линдморов. Думаю, все на это пойдут. Кто же откажется усилить клан слугами, не имеющими права свободы?

Василина покачала головой.

— Я у себя пленных не оставлю, — коротко сказала она. — Но и отдавать всех этому… Ренх-сату, усиливая его, не хочу.

— Отдайте их мне, — вмешался в разговор бог, про которого почти забыли, так молчалив он был все это время. — Мне нужно будет строить страну на пустом континенте. Там они будут безопасны для вас и полезны для меня. Им будет запрещено поклоняться своим богам, они принесут клятвы служить нам, богам этого мира.

Василина задумалась.

— Мне не нравится эта идея, Великий, — сдержанно сказала она, и Люк мысленно присвистнул: от внешне мягкой Василины, которая вечно была прикрыта Байдеком, он не ожидал спора с богом. Но, видимо, красная кровь и здесь давала о себе знать. — Мне не нравится мысль о том, что тем, кто пришел завоевывать и разрушать нашу землю, порабощать наших людей, мы эту землю даем. Но и чрезмерно усиливать вражеского генерала я не хочу, особенно учитывая его близость к порталу. Тебе я верю, ему нет. Я поддержу тебя, — она посмотрела на Жреца, голос ее дрогнул, и Люк вдруг понял, что она все-таки боится, но отступить не может, — но прошу и тебя, когда придет время, поддержать меня.

И она не отвела взгляда, словно пытаясь сообщить Ворону о чем-то. Тот глядел на нее очень по-отечески. Улыбнулся. И кивнул.

— Мое слово, дочь брата моего, — сказал он и королева будто выдохнула.

— Великий, — почтительно заговорил император, и опять в его тоне прозвучали бюрократические нотки. — Если ты переселишь на Туну несколько сотен тысяч… да даже несколько десятков тысяч иномирян, они смогут из страха перед тобой под управлением знающих людей построить тебе дороги, дома и города, тем более если рано или поздно к материку причалит Тидусс. Но они не построят цивилизацию. Для цивилизации нужно воспроизводящееся население. Ни одна женщина Туры даже за большие деньги не пойдет в жены к этим варварам, зная об их отношении к женщинам. Даже самые бедные женщины из Тидусса.

— Ты прав, сын моего брата, — ответил Ворон задумчиво. — Но это дело будущего. В наше время, обычно, чтобы заселить остров или шахтерский городок, присылали из тюрем преступниц, но я верно понимаю, что сейчас это невозможно?

— Преступницы тоже имеют права, — твердо ответила Владычица Ангелина.

— И Матушка будет недовольна, — добавил Нории.

Вдалеке словно сердито и предупреждающе крикнула чайка. Очень большая чайка, судя по тому, что всех пробрало дрожью, а в окна прыснуло дождем.

— Ты прав, сын брата и сестры моих, — качнул головой Ворон и вновь улыбнулся. — Что же, возможно, придется договариваться с этим Ренх-сатом о переселении сюда женщин их мира. Добровольном переселении, — добавил он куда-то в потолок, словно услышал чье-то мысленное несогласие. — И я обещаю установить законы, по которым за любое насилие в адрес женщины будет суровая кара.

Дождик, только что закрывший стекла водой, прошел, как и не было его, и вновь засияло солнце.

— Все сводится к тому, что с врагом придется договариваться, — вступил в разговор Нории. — Я был среди врагов и увидел, что это такие же люди, как мы, дети своей эпохи и своих законов. Но и у них есть то, что им дорого. Насколько можно верить этому Ренх-сату, Люк? Есть ли что-то, чем мы можем заставить его быть верными слову?

— Верить я ему бы не стал, — признался Люк. — И слабых мест его не знаю, кроме того, что понятно, что он сейчас уязвим и нуждается в помощи. Однако работать с ним необходимо. Конечно, я не могу обеспечить его требования — он требует силы, а у меня нет сил. Это должны решить вы. Я бы рассмотрел вопрос, как нам обеспечить его лояльность и помощь в возвращении заложников. Если, конечно, портал не закроется в скором времени — тогда все наши решения бессмысленны.

Мысль о том, что портал может схлопнуться, оказалась для присутствующих свежей. Все посмотрели на Вечного Ворона. И Василина спросила:

— Великий, раз уж ты среди нас, скажи, почему этот портал не закрылся? Алина, моя сестра, говорила, что связь между планетами удерживалась потому, что ты был там, а сердце твое оставалось здесь. Но ты сейчас на Туре. Чего нам ждать? Закроется ли портал через несколько дней или вообще не закроется? И если не закроется, то почему?

— Три причины, дочь брата моего, — ответил жрец. — Любая связь слегка меняет взаимодействие объектов, а между Турой и Лортахом две тысячи лет была связь моей силой, да так, что время синхронизировалось. Но кроме того сыграл свою роль редчайший металл, который старые боги использовали для связи планет. Он стал вторым мостом укрепления связи. И третья причина, основная. Триединый обернулся и запечатлел связь между Турой и Лортахом как она есть. И она стала свойством планет.

— То есть миры связаны навсегда? — уточнил Цэй Ши въедливо. Дождался кивка Ворона и покачал головой. — Коллеги, это меняет дело. Теперь мы волей-неволей связаны с тем миром и нам придется как-то с ним взаимодействовать. Тогда я за выстраивание отношений с Ренх-сатом. Если он достаточно развит, чтобы соблюдать договоры.

— Он умен, легко воспринимает новую информацию и пользуется ей, — Люк ощущал себя очень странно, расхваливая врага, — и умеет использовать все ресурсы, которые попадают ему в руки. Не уверен, что он решился бы исполнять свое обещание мне, если бы не понял, что портал и пленники — тот ресурс, на который можно подцепить нас и получить выгоду. Но, полагаю, у нас нет другого выхода. С ним придется договариваться.

— И дать ему оружие, которое он потом может обратить против нас? — возразила Василина Рудлог.

— Согласен с Василиной, — коротко заметил Демьян. — Вооружать врага, на руках которого еще не остыла кровь наших людей — безумие. Что нам сейчас, когда мы знаем, что портал не закроется, мешает отправить туда армии, пройти по планете и забрать всех, кто попал туда?

— Брат, ты хорошо знаешь силу оружия, — примирительно заметил Цэй Ши. — Но ты должен и хорошо знать людей. Диких, темных людей. Сколько из них, зная, что к ним идет армия, предпочтут убить заложников и спрятать тела?

— Они могут сделать это и если искать заложников будет этот Ренх-сат, — отозвался Демьян. — Но ты прав, брат, его людям проще тайно вызнавать о заложниках, проще выкрасть или договориться о выкупе. Вопрос в том, будет ли он это делать — или будет делать вид, что делает, получая от нас оружие и технологии?

— Зачем им вообще нужны пленники с Туры, если по словам захваченных командиров, их материк перенаселен, пропитания не хватает и рабов и так много? — поинтересовалась Василина. — Мы спрашивали об этом у пленных тха-норов, но они твердят только, что богам нужны жертвы, а кнесам — трофеи.

— Я застал времена рабства, — подал голос Нории, — и смогу ответить тебе на этот вопрос, Василина. Во все времена рабы, отличающиеся по внешности, ценились выше обычных. За них как за диковинки можно было получить больше денег на невольничьих рынках.

— И не нужно забывать, что любой, даже самый ограниченный человек с Туры знает и умеет много больше, чем человек с Лортаха, — задумчиво добавил Цэй Ши. — Это еще и вклад в прогресс, в развитие, поэтому есть надежда, что значительная часть наших людей все еще живы. Если только эти лорташцы не настолько ограничены, что не ценят знания, — добавил он с сомнением.

— Предлагаю отправить к нему большой сводный отряд спецназа с магами и накопителями, — холодно предложила Ангелина, и все с уважением посмотрели на нее. — С наблюдателями и аудиторами. Тогда мы сможем быть уверены, что он не бездействует и, если он будет вредить, уничтожим его. А замаскировать отряд в крепости проще, чем армию в походе.

— Согласен, — отозвался Нории, глядя на жену как на сокровище.

— Согласна, — проговорила Василина, улыбнувшись.

И со всех сторон раздалось «Согласен».

— Василина, теперь тебе слово, — проговорил Цэй Ши.

Королева собралась, положила руки на колени.

— Коллеги, многие из вас знают, что моя сестра, принцесса Алина-Иоанна Рудлог волею судьбы попала на Лортах и приняла участие в возвращении бога смерти на Туру.

Вечный Ворон увидел обращенные на него взгляды и кивнул. Василина чуть расправила плечи.

— Сообщаю, чтобы не было кривотолков, что из-за долгого контакта с его божественностью моя сестра… обрела некие свойства его потомков.

— Подтверждаю, — сказал Жрец после небольшой паузы. Люк посмотрел на него. На Василину — со все усиливающимся уважением. На остальных.

Ангелина смотрела на сестру как гордая мать.

— Сейчас в ее ауре видна и темная стихия. Об этом будет сообщено в официальной прессе, как только восстановится связь и электричество, — закончила королева Рудлога. Налила себе чаю, поднесла пиалу ко рту. И все тоже воспользовались правом чайной паузы.

— Интересный эффект, — проговорил Цэй Ши задумчиво. — Уверен, что если поискать, в хрониках каждой страны можно найти подобные последствия взаимодействия людей с кем-то из богов. Попрошу этим заняться. И опубликовать в день, когда ваша пресса сообщит о твоей семье.

— И я этим займусь, — сказал Демьян Бермонт.

— Спасибо, братья, — тепло поблагодарила Василина.

Люк кашлянул.

— У меня в замке сейчас гостит живое доказательство того, что это не единичный случай, — проговорил он, когда взгляды общавшихся тайными смыслами обратились к нему. — Барон фон Съедентент был возвращен к жизни Вечным Вороном, — Люк учтиво склонил голову в сторону едва заметно улыбающегося бога. — И любой, обладающий способностями, может подтвердить, что в его ауре появились темные потоки.

— Это так, — сказал Нории.

— Так, — подтвердила Ангелина.

— Я тоже могу подтвердить, — добавила волшебница Инидис. Василина глянула на Люка еще теплее.

— Тогда пустим это сдвоенной новостью, — решила она и улыбнулась ему. И если бы не Байдек, сидящий рядом, Люк бы, пожалуй, улыбнулся ей в ответ. Но зубов было жалко.

— Василина, — обратился к красной королеве Цэй Ши, — раз зашел разговор о твоей сестре. Я не осмелился бы просить об этого Вечного Ворона, но раз твоя сестра была там, не сможет ли она подготовить для постоянных членов Совета документ с описанием своего пути и мира Лортах? Нам всем с этим миром работать, и эта информация будет не лишней.

— Она сейчас очень слаба, — ответила королева, — но я понимаю важность твоей просьбы. Ее расспросят и все запишут, брат. Но, помимо этого, у нас есть и информация от пленных. И она более полноценна, позволяет составить карту того мира.

Жрец пошевелился, отпил вина, и взгляды скрестились на нем.

— Вы знаете, что мои дети половинками своими жили на Лортахе и успели узнать о нем очень много, — молвил он. — Я велю им записать то, что они знают и помнят о своей жизни на Лортахе и об окружающем мире. Они передадут записи в службы безопасности городов, где они живут. Но и я могу рассказать вам о Лортахе. Там один-единственный огромный континент, который они называют Ларта. Расположен он в жарких поясах, поэтому там почти не знают снега, и из-за агонии побежденных богов суша уходит под воду. Есть там и горы, и озера, и пустыни, но основная часть континента — папоротниковые леса да болота. Из-за того, что наступает вода, а мест для безопасной жизни не так много, суша перенаселена. Поэтому они так и рвались сюда, что там жить трудно и тесно, — он оглядел присутствующих. — О Лортахе я могу говорить долго, но не за этим вы здесь собрались. Продолжай, дочь брата моего.

— Благодарю, Великий, — склонила голову Василина. — Коллеги, братья и сестры, сообщаю, что мой отец, Красный воин, наряду с Синей богиней берет над эмиратами своей покровительство. Ваше высочество, подтвердите?

— Да, — ответила царевна Агриппия. Сморщила лоб и старательно выговорила, повернувшись к восторженным эмирам: — Матушка сказала, что не будет никого неволить. Решите сами, что вам милее, воинское искусство или вода. И помните, что под крылом моей матушки женщин обижать нельзя. Она ждет неделю, если решите встать под ее крыло, принесите дары и проведите службу в честь ее в храме всех богов.

— А если решите встать под меч моего отца, — добавила Василина, — то в его честь.

Эмиры задумывались, эмиры шептались, эмиры рассыпались в благодарностях.

— Мы как потомки дракона, — проговорил эмир Персий, — не можем не выбрать Матушку. Будем почитать ее, обещаю. Но и дар Воина хотелось бы нам иметь. Можно ли попросить так, чтобы они вдвоем правили нами?

Люк мысленно присвистнул. Цепкость эмиров внушала уважение. И не боится же, что боги оскорбятся от жадности и вообще оставят без покровительства!

— Я не знаю, — несчастным голосом сказала царевна Агриппия. — Наверное… как попросите?

Василина улыбнулась.

— Я тоже не знаю, дорогой эмир.

— Не могу говорить за богов, — раздался глубокий голос Нории, — но раз Пески находятся под покровительством Белого отца и Синей матушки, то отчего бы и эмиратам не стать под два крыла сразу?

— Вам в любом случае будет дан ответ, — пообещал Жрец. И эмиры, оживленно переговаривающиеся, замолчали и склонили головы.

— Теперь я возьму слово, потому что осталось дело, которое нужно решить, — проговорил Цэй Ши. — Василина, прошу, выслушай моего сына Вей Ши, наследника моего трона.

Василина насторожилась. Выпрямилась Ангелина Рудлог. А наследник Желтого престола поднялся и вышел на середину круга.

— Ваше величество, — сказал он и поклонился, — я прошу у вас руки вашей сестры Каролины-Иоанны Рудлог.

Люк увидел, как чуть посветлели зрачки у королевы. В помещении похолодело. Но не только королева была тому виной — он видел, как незримо для обычных людей пульсировал золотой медальон на груди у Ангелины Валлерудиан, впитывая ее эмоции.

Нории положил руку на руку Ангелины, и она чуть заметно расслабилась.

— Такова была воля моего деда, великого Хань Ши, пусть его посмертие будет мирным и счастливым, — продолжал Вей Ши. Лицо его было бесстрастным, тон — крайне сдержанным. — Такова и моя воля. Ваша сестра — редчайший цветок, и она станет прекрасной спутницей для любого благородного мужчины.

— Цэй Ши, — ледяным тоном проговорила Ангелина, хотя и не она должна была говорить сейчас, — твой сын — прекрасная партия. И будь Каролина постарше, мы бы рассмотрели этот вариант. Но она еще ребенок. Мы не согласимся на это.

— Нет, — коротко сказала Василина.

«Вот и скандал», — пронеслось в голове у Люка.

Вей Ши стоял прямо с тем же каменным лицом.

— Мы связаны с ней ментально, — продолжил он, — и она сделала очень многое для меня и нашей семьи. Я благодарен ей и восхищаюсь ей. Между нами есть симпатия, которая может перерасти в крепкую привязанность, уважение и почитание. Я говорил с вашей сестрой о помолвке. Она согласна на нее.

Окружающие сидели тихо, бог и вовсе наблюдал с откровенным любопытством, как старенький дедушка разборки в большой семье, а император слушал все это без гнева, почему-то с улыбкой глядя в спину сыну. Тот будто чувствовал — потому что пару раз беспокойно пошевелился.

— Она не понимает, на что соглашается, и не может сейчас решать, — уже чуть спокойнее ответила Василина. — Я согласна с Ангелиной. Для нас была бы большая радость породниться с домом Ши, — в ее речи наконец-то стали появляться дипломатические формулировки, — но в семье Рудлог сейчас есть правило — мы не принуждаем членов семьи к браку. И не спешим с ним.

— И, насколько я помню, у наследника есть уже три невесты? — уточнила Ангелина так, что не знающий ее человек мог бы реально подумать, что она об этом подзабыла или не заметила невест на коронации. — То есть Каролине-Иоанне Рудлог предлагается стать четвертой женой?

В воздухе запахло нанесенным семье Рудлог оскорблением.

— Не сердись, сестра, — успокаивающе произнес император. — У нас говорят: старшие жены для политики, младшие — для любви.

Ангелина сверкнула глазами, да и Василина нахмурилась. Но тут снова заговорил Вей Ши.

— Ваша сестра — чувствительная, тонко чувствующая, — произнес он. — Ей нестерпимо будет участвовать в церемониалах, в которых обязаны участвовать старшие жены. Ей нужна свобода и простор. Ей нужно место, где она будет счастлива.

Во взгляде королевы что-то изменилось, и она обменялась с Ангелиной быстрыми взглядами.

— Дело не в этом, — проговорила старшая Рудлог. И Нории, глядя на нее, понимающе улыбнулся, словно знал, что она скажет сейчас. — Мы не сомневаемся, что в тебе, наследник Ши, достаточно благородства, чтобы составить ее счастье и защитить ее. — Но глаза ее были холодными, и она почему-то подняла руки и коснулась запястья под брачным браслетом. Вей Ши чуть побледнел. — Но она — урожденная Рудлог. Рудлоги не делятся своим. Никогда и ни с кем.

Это прозвучало и торжественно, и угрожающе.

— Вы отказываете? — все же счел нужным уточнить император. Несмотря на то, что сцена была публичной, он все так же легко улыбался, и будь Люк поподозрительнее, можно было бы заподозрить, что он предвидел эту ситуацию или даже рассчитывал на нее. Но зачем?

— Я поговорю с сестрой и дам окончательный ответ, — проговорила Василина еще мягче. — Как минимум мы сдвинем срок решения на ее брачный возраст, после шестнадцати лет.

— Вей Ши? — позвал император настойчиво.

— Это вселяет в мое сердце надежду, — с тем же каменным лицом произнес принц. — Если же благородный дом Рудлог решит провести испытания, чтобы убедиться, что я буду хорошим мужем для юной Каролины, я готов их пройти.

— Мы не сомневаемся в твоей доблести, Вей Ши, — отозвалась Ангелина, тоже словно успокоившись. — Я помню, что ты сделал для Тафии. И приношу извинения за свою резкость. Каролина мне как дочь, и ее счастье — забота моего сердца и сердца моей сестры, ее величества Василины.

— Я понимаю, — поклонился Вей Ши. И удалился за спину к отцу.

Наступила пауза, которую поспешили заполнить чаем. Люк оценил чайную дипломатию и решил использовать на совещаниях по делам герцогства.

— Есть еще два дела на Лортахе, которые являются моими делами, но без вас я не решу их, — нарушил тишину Вечный Ворон. — Первое — я долго находился в горной долине, рядом с которой селились дар-тени, половинки моих потомков, притянутые в другой мир моей силой. Сейчас, когда я вернулся сюда, половинки вернулись. И я подтверждаю, что ни один мой потомок непроизвольно и безконтрольно не сможет иссушить или заставить истлеть другого человека. Ну а произвольно дети любых богов могут причинить вред, в этом мои не отличаются от людей ваших кровей, — добавил он. — Однако вернусь к своей просьбе. Остались там, в тысячах километров от портала, мои люди. Не дар-тени, а жители этого мира, те, кто находился под моим покровительством. Дар-тени было несколько десятков тысяч, а людей, что жили с ними, раза в два больше. Всех их я тоже хочу увести к себе на Туну. Остынет она и зеленью покроется уже к концу сезона брата моего Михаила. Надо их оттуда забрать. Дети мои, что соединились со своими половинками, помнят, где находятся их поселения. И смогут пройти туда и вывести людей обратно. А если удастся договориться с этим Ренх-сатом, что моих людей отвезут к горам на раньярах, то путь сократится в два раза. Мне нужно, чтобы моих детей туда пропустили. И выпустили обратно, — повернулся он к Нории.

— Сделаем, великий, — отозвался тот почтительно. — Нужна ли будет какая-то экипировка, припасы?

— Нет, — ответил Жрец. — У детей моих осталось много и снаряжения, и припасов.

И все предпочли промолчать о том, как и для чего это все собиралось.

— И прошу вас всех, — Жрец обвел взглядом правителей и остановился на Василине, — отпустить моих детей. Мне они нужны для восстановления Туны.

— Только если они не замешаны напрямую в преступлениях, — ответила Василина твердо, и Люк слегка похолодел. Байдек двинулся вперед, словно желая прикрыть жену, и Жрец, глядя на это, с приязнью усмехнулся.

— Пусть будет так, огненная упрямая кровь. И второй вопрос, — продолжил он. — У меня остался долг перед богиней мира Лортах, один на двоих с Мастером Четери, сыном моих брата и сестры. Он поклялся освободить ее и ее детей, и я пообещал помочь ей. Но я сейчас не знаю и не чую, что с ней. Мне нужно это узнать. И затем уже решать, что делать. Я поговорю с Мастером, когда он проснется, и он укажет на людей, которые смогут мне помочь.

— Может, тоже снарядить отряды? — внезапно тоненько и звонко поинтересовалась царевна Агриппия.

Жрец с нежностью и уважением глянул на нее.

— Если богине нужна помощь, там не сойдет всякий отряд, дочь сестры моей, — проговорил он. — Не всякий сможет прикоснуться к алтарям и предметам старого культа, напоенным силой, иначе их давно бы все разграбили те, кто пришли на их землю с богами-захватчиками. Полагаю, остались там особые вещи, для которых нужны особые люди. И указать на них сможет Мастер как носитель пророчества, да и я посмотрю, годятся или нет. Нет, дочь сестры моей, это дело не для отрядов. Это дело для героев.

— Знаешь ли ты, когда проснется Мастер? — спросил Нории.

Жрец прислушался.

— Скоро. Хотя, — он прислушался. — Он уже просыпается.

* * *

Друзья, продолжение — в следующий понедельник. В четверг, скорее всего, не будет.

До конца 1 части КК 13 осталось совсем немного, буквально две-три выкладки, и потом я сразу сяду писать вторую часть. Если не будет форс-мажоров, возможно, я успею закончить КК13 целиком к лету, и летом уже уйду на редактуру обеих частей. А там уже будем смотреть, если все оставшиеся события поместятся в 13 часть, то с осени начну историю Ренх-сата, если нет — то будет еще и 14я часть. Пока не понимаю объем.

И помним, что это — черновик, тут могут быть ошибки, опечатки, главы могут дополняться, меняться местами и вообще переноситься в другую часть, если драматургически это будет оправдано. Если вас это нервирует, то лучше ждать отредактированный том целиком.

Обнимаю и спасибо за ваши комментарии!

Глава 11.1

Долго еще обсуждали на Королевском совете будущее мира, прежде чем пронесся звук гонга над Императорским городом и утомленные чаем правители не отправились на коронационный ужин. Император со всей учтивостью пригласил разделить с ним трапезу и Вечного Ворона, но тот покачал головой.

— Негоже мне смущать простых людей, — сказал он, — довольно и того, что вас я смутил. Я не буду часто появляться, дети братьев моих и сестры, только если нужно будет решить какой-нибудь вопрос.

И он исчез, невольно вызвав у правителей вздох облегчения. Как бы ни был терпим к смертным Жрец, все же он был богом смерти, а сидеть рядом со смертью такое себе удовольствие.

Царедворцы, удерживая над правителями зонтики от солнца, провожали их до очередного роскошного дворца под названием «Счастье» — деревянного, резного, изящного, с острыми плавными крышами, где в огромной зале начинался коронационный ужин. Издалека сквозь огромные окна было видно гостей, что рассаживались в ожидании императора, слушая флейты и струнные инструменты и глядя, как на полянках вокруг танцуют девушки и юноши, плавные и нежные, как голубки в белых и золотых одеждах.

Люк, переживший Совет как нечто увлекательное и пощекотавшее ему нервы, шагал в последних рядах высокой процессии рядом с молчаливым Таммингтоном и думал о том, что не прочь побывать еще на парочке Советов. Или больше, чем парочке. Наблюдение за тем, как решаются судьбы мира, как эта кухня работает изнутри, внезапно оказалось очень занятным.

«А если ты сам будешь так же решать судьбы мира?» — шепнула изнутри его азартно-искусительная часть. Но он тут же представил Марину, потухшую в узких коридорах Глоринтийского дворца, и мотнул головой. И переключил внимание на окружающих, которые негромко общались на светские темы.

Во главе процессии шел император, и к нему, чуть ускорив шаг, приблизилась Василина Рудлог в сопровождении Байдека. С другой стороны — Ангелина. Сестры словно взяли Цэй Ши в клещи.

Королева Рудлога оглянулась на принца Ши, идущего вслед за отцом, и принц понятливо отстал.

А у Люка включилось извечное любопытство. Сыграл роль и опыт чтения по губам на любом из языков, которому его обучили и который не раз пригодился за шесть лет работы на Тандаджи.

— Почему ты не попросил о помолвке лично, брат? — спросила Василина на йеллоувиньском, повернувшись к императору. — Ты же понимал, что мы сейчас на нее не согласимся? Мне было неприятно публично отказывать твоему сыну.

— И почему хотя бы не предупредил об этом разговоре? — добавила Ангелина.

Люк навострил уши. Снова захотелось потянуться к говорившим ментально, но он не стал этого делать, а терпеливо ждал. И дождался — император повернулся к Василине на середине фразы. И Люк с усилием разобрал:

…так, потому что знаю своего сына, Василина. Не зря в нем сильна красная кровь. Ему нужна борьба. Вы говорите, что никогда не делитесь своим, так? Я думаю, что теперь и он не зах…

Он напрягся и сделал движение, будто хотел оглянуться, и Дармоншир поспешно опустил глаза, чтобы не выдать себя. А когда поднял их — на него понимающе смотрел Нории, чуть отставший, чтобы поравняться с Люком.

— Очень интересные дела творятся на этих Советах, — пробормотал его светлость.

— Очень, — согласился дракон, улыбаясь. — Но самые интересные дела творятся на тронах, Люк.

— Поверю тебе на слово, — усмехнулся Дармоншир.

— Нории, — вступил в разговор Таммингтон, — мне никак не представлялась возможность поблагодарить вас за то, что спасли меня. Боюсь, для меня встреча с этой сетью оказалась бы последней.

— В тебе очень много сил, юный ветер, — покачал головой Владыка. — Ты бы тоже боролся до конца. И не стоит благодарить — мы все прикрывали друг друга.

— Нет, — с достоинством возразил лорд Роберт, — благодарить всегда стоит.

И они пошли дальше — три сына Инлия, которым очень комфортно было рядом.

Во дворце было прохладно и торжественно — работали охлаждающие артефакты. По стенам среди призрачных лесов важно шествовали призрачные тигры, играли друг с другом, гнались за добычей. Ненавязчиво звучал оркестр, мягким мяукающим голосом пела прославленная йеллоувиньская певица, и ей вторили сияющие золотом и фиолетовым равновесники, парящие под высоким потолком.

Но не это было самым удивительным, а расстановка столов. Золотой сердцевинкой расположился посередине зала большой круглый стол. Рядом с ним стояли, чинно ожидая мужа, жены императора — в роскошных одеждах, с какими-то полотенцами, кувшинами, притираниями в руках.

А вокруг сердцевинки кольцами расположились круглые столы поменьше, меняя цвет скатертей от желтого до фиолетового и затем до белого. Эти столы, и роскошь сервировки, и приглушенный свет превратили залу в нежный цветок, раскинувший лепестки к стенам.

Император скромно остановился у входа. В зале постепенно наступала тишина. Царедворцы ловко подхватывали запоздавших гостей и отводили к местам: высоких правителей с супругами — к центральному столу, тех, кто титулом пониже — к кольцам.

Люку и Таммингтону достался важный царедворец, который шествовал с таким видом, что непонятно было, кто кого провожает.

Марина, Рита, Берни и мама сидели за столом в первом кольце. Люк, шагая по одному из проходов между столами, делившему «цветок» на лепестки-сектора, смотрел на коротко стриженую макушку жены, которая, конечно же, почуяла его взгляд, обернулась и заулыбалась ему.

— Я тут подумал, — проговорил он, склоняясь к ее щеке, чтобы поцеловать, — что у меня в коллекции преступно мало аметистов для тебя. И рубинов. Да.

Марина с очень светским видом скользнула рукой под его жакет и погладила по спине.

— Это все, что ты вынес с Совета? — засмеялась она.

— Почти, — ему было так хорошо, что пока не началась церемониальная часть, он хотел постоять рядом. — Представляешь, там был бог. Черный Жрец.

— Ну вот, — расстроилась она. — Так и знала, что надо напроситься с тобой.

«В другой раз», — хотелось сказать ему. Но «другой раз» нес за собой слишком много обязательств.

— Кроме бога, там не было ничего интересного, — заверил он. Но не очень искренне.

— А если бы и было, все равно нельзя рассказывать, да? — понятливо продолжила Марина.

Он усмехнулся, вновь поцеловал ее. Раздался гонг, свет притушили еще немного. И со вторым гонгом поднялись гости.

— Его величество светлейший император благословенного Йеллоувиня, сердце его сердца, правитель севера и юга, запада и востока, глаза разума и даритель гармонии Цэй Ши! — объявил церемониймейстер в немыслимо высокой шапке и черном ве-лой. Наступила тишина. Вновь зазвучал гонг и ударил гимн Йеллоувиня.

Император под гимн, ступая мягко, как тигры на стенах, пошел к столу, пока гости кидали в его сторону цветочные лепестки из маленьких корзинок. Бросала Марина, улыбаясь, бросал и Люк, думая, на что только не пойдешь ради налаживания дипломатических связей, бросали правители, и девочка Агриппия наконец-то улыбалась.

Жены полили императору на руки воды из кувшина, жены подали полотенце, жены капнули ароматического масла.

Зашуршали шаги — то быстро-быстро пошли к императору слуги, держа в руках маленькие тарелочки с рисовыми парными булочками. Много-много слуг.

— Дорогие гости, император благодарен вам за ваши дары, — торжественно объявил церемониймейстер. — И сейчас он одарит вас в ответ.

Цэй Ши, который наверняка проголодался не меньше, чем сам Люк, вместе с женами и поварами терпеливо пошел к каждому из сотен столов, чтобы поблагодарить за пожелания и оставить каждому гостю крошечную булочку, посыпанную маком и изюмом, пропитанную маслом. Булочку, которую так легко разломать пополам.

В каждой из булочек оказалось по крупному аметисту.

— Кажется, я поняла, почему йеллоувиньские императоры правят так долго, — эхом его мыслей прошептала Марина ему на ухо. — Часто менять правителя — разорять казну.

Он неслышно засмеялся.

Все-таки их близость строилась не только на желании, страсти, любви к опасности, адреналине и некоем безумии. Но и на похожем чувстве юмора.

А это уже неплохая основа для долгой и счастливой жизни.

К тем столам, которые уже обошел император, подходили слуги, наливали вино, предлагали салаты и закуски. А невозмутимый Цэй Ши все шагал и шагал от стола к столу.

«Смирение, — понял Люк. — Все эти церемонии рассчитаны на смирение и спокойствие. Как последнее испытание — не смог, не выдержал, значит, не достоин быть императором и сердцем гармонии».

Наконец Цэй Ши вернулся за стол. Зазвучали трубы и флейты. Начинался церемониальный вынос шести особых блюд, которые готовили именно к коронации, и можно было выразить интерес и почтение к усилиям поваров.

И поесть наконец.

Глава 12

Четери спал, и когда он засыпал там, в своих снах, пробивались звуки и запахи. Плач ребенка, тихий, настойчивый. Песни на рудложском. Дынно-молочный женский запах, запах снега, запах тревоги. Гулкий мужской голос, хорошо знакомый ему, прикосновения, от которых лилась к нему родная стихия. Жар, который опалял его так, что ему грезилось, будто лежит он на песке под солнцем, и греет солнце сверху, а песок — снизу, разнеживая все тело. Женский голос «Четери, Чет, ты слышишь меня?» Смутные рассказы про то, что сын растет и надо уже проснуться, чтобы увидеть его.

Иногда он даже ощущал женские руки на груди, женские губы на своих губах и на лбу. Ощущал, как кладет женщина на грудь к нему кого-то маленького, пахнущего молоком и гармонией, но ощущения были слишком вязки, чтобы он осознавал, кто это. Слышал, как называют ее имя, как и другие имена, знакомые ему — но не мог и не хотел нырять за ними в глубины памяти. Слышал, как ложится женщина рядом, приникает к нему — и шла от нее слабая прохлада матери-воды, — а затем встает, услышав плач ребенка. Он выныривал из своей реальности у озера буквально на мгновение и тут же его утаскивало обратно. И только странное ощущение того, что позади что-то тяжелое и важное, и что там, куда зовут его, тоже есть место и покою, и радости, и беззаботности, не давало ему забыться окончательно.

Его поили, его обтирали — иногда он чувствовал все это крохотной частью сознания. Но не шел навстречу ощущениям — или не хотел идти.

Пробивались в сны и другие звуки и запахи. Вонь муравьиной кислоты и плотной горячей крови. Звук оружия. Память о боли. Чудовище, возвращающее себе человеческие черты. Красное озеро и красный клинок, взятый из него.

Так много боли было в этих видениях, что даже эхо ее заставляло его скрежетать зубами. Но и эти картины утопали в солнце и лазури, и вновь телу становилось легко и хорошо, и летал он, только вставший на крыло, рядом с матерью, и слушал наставления отца, и подглядывал за тем, как в школе Мастера Фери занимаются подростки, люди и драконы чуть постарше его самого. И вновь застывал в толще горы беспомощной точкой, глядя в черноту и слыша, как умирают вокруг его соплеменники.

Был он и с женщиной, которую звали Афаита. Она пахла дынями, была полногрудой и полнобедрой, и смеялась, закусывая губы белыми зубами, и любила его беззаветно, и ждала всегда с его путешествий. Мешался ее образ с другой женщиной, которая делала его душу спокойной и подходила ему как река — берегам, и он почти вспоминал ее имя — но снова смыкались над ним воды реальности у озера.

Но в какой-то момент, когда он лежал рядом с Афаитой на ложе в доме у озера, и когда ощущал, что завис в толще горы, женщина его подняла голову, поцеловала его в губы и сказала:

Тебе пора, верери.

Он не понял и протянул руки, чтобы обнять ее — но все окружающее собралось в точку, которая взорвалась памятью и осознанием.

Первое, что он ощутил, что телу было легко. Телу было не больно.

Четери вспомнил все. Услышал, как сопит где-то неподалеку ребенок, как шуршит за окнами листва и сладостно пахнет южными цветами. Пережил тяжелое чувство потери — потому что там, в его сне, Афаита была жива. И открыл глаза в ночь.

На миг в душу плеснуло ужасом и поднялось со дна памяти безумие. Показалось, что он вновь в горе, вновь под давящим слоем плотной тьмы, и все, что вспомнилось ему с момента разрушения пика, что ощутилось и ощущается сейчас — это лишь плод обезумевшего сознания. Но раздался женский вскрик, звук быстрых шагов, прогнулась кровать — и затем его обняли одной рукой, стали целовать.

И он, унимая бешено колотящееся сердце, неуверенно поднял ладонь, провел по лицу прильнувшей к нему его женщины, по волосам, осторожно коснулся ребенка.

Пахло дынями и молоком, а между ним и его Светой мерно сосал грудь малыш, даже не ощутивший того, что мама сорвалась с места.

— Света, — проговорил он чуть сипловато — и стиснул ее, но осторожно, чтобы не раздавить ребенка. — Скажи мне. Почему вокруг темно?

Света вздрогнула и отстранилась. Всмотрелась в мужа. Чет смотрел прямо на нее, но все же сквозь нее. И глаза у него выцвели, став светло-зелеными, почти слившись цветом с белком. И поперек зрачка на обоих глазах шла красная полоса. Как след от удара.

— Четери, — проговорила она тихо, чувствуя, как подбираются к глазам слезы и вскипают под веками, не выходя наружу. — Сейчас около пяти часов вечера. На улице светло и тепло. И здесь тоже.

От осознания она застыла. Мир словно перевернулся и рухнул на нее, и она беззвучно, без слез заплакала, прижимаясь лбом к его плечу.

— Вот как, — проговорил он после паузы. Моргнул раз, два, поднес руку к глазам и опустил ее. — Вот как. Дай же мне ребенка, Света. Как он выглядит?

Светлана передала ему прикорнувшего на соске Марка, осторожно оторвав его от груди и положив на согнутую в локте руку, и Четери осторожно, тыльной стороной ладони вновь коснулся его, наткнулся на пеленку и повел пальцами выше — к лицу.

— Какой маленький, — проговорил он с удивлением, касаясь бархатистой и тонкой кожи.

— Он крохотный. Волосики красные, как у тебя. Глаза при родах были голубые, но сейчас они светятся фиолетовым, — Света говорила, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вей Ши оставил мне в помощь равновесника, и дух помог Марку дышать, когда он родился. И помогает до сих пор. Вей Ши сказал, это не страшно, равновесник уйдет, когда ребенок окрепнет. И сейчас он все время спит, просыпается, ест, и снова спит.

Света говорила, рассказывала, что произошло в последние дни, как она начала рожать и что было в Тафии, и как защищали ее Матвей и Вей Ши с его воинами, а Четери держал на руке горячего и легкого как щеночек малыша, размером чуть больше его ладони, и слушал его, вдыхая его запах. Сердце билось крохотным молоточком. Светино сердце стучало тревожно и гулко, и он коснулся ее груди там, где оно билось, погладил.

— Как ты пережила все это? — спросил он, так много имея в виду — и роды, и бои, и страх.

— Тяжело, Чет, — ответила она с грустью. — Но я справилась. Я понимаю, что тебе было еще тяжелее.

И она погладила его по голове, провела руками по спутанным волосам — как он любил раньше, когда она трогала его волосы и глаза ее становились еще мягче, мечтательнее! Сейчас ему остались только эти ощущения и слабый свет аур вокруг.

— Как ты бился, Чет, — прошептала она. — Как же ты бился! Я все видела. Тебя и это чудище. У меня сердце замирает, как вспомню.

Он вновь вспомнил бой — и на миг захотел туда. Обратно. Где он был на краю, где видел смерть рядом, где сражался с великим соперником и до конца не знал, одолеет ли его.

— Значит, — проговорил он и прикрыл бесполезные глаза, — мы оба справились, да?

Она то ли засмеялась, то ли заплакала.

— Да, Четери.

Вокруг тусклыми переливами светились ауры живых и магических вещей. Кое-где мог он разглядеть и средоточие стихий, повторяющее очертания неживых предметов — например, стены едва заметно мерцали коричневым и зеленым, стихией земли, но уловить он это мог едва-едва. Пульсировала водная стихия в Свете, окутывая ее силуэт небольшим голубоватым коконом, ярко светил водой, воздухом и равновесием крошечный Марк.

Значит, теперь таков его мир, к которому нужно привыкать. Чернота с туманными силуэтами из аур.

Четери с трудом встал — тело, потребовавшее попить и облегчиться, от долгого сна казалось деревянным. Прислушался, принюхался, вспоминая, где что находится в его покоях. Не видно одежды, не видно, где стоит вода — хотя вот же, едва видимое средоточие синей стихии в форме кувшина.

Но чашки он не разглядел, хотя и крутил головой, пытаясь высмотреть мерцание земной стихии в форме пиалы, и потому протянул руку, взял кувшин, наткнувшись на прохладное и гладкое, и стал с жадностью пить.

И медленнее, чем обычно, чувствуя, как кружится голова, как босые ноги очень четко воспринимают и шершавость теплых ковров, и прохладу мраморных полов, как обнаженное тело овевает пахнущий снегом ветерок из окон, направился в сторону двери.

Света, осветив голубоватой аурой, подхватила его под руку, но он мягко отстранил ее. Склонился — почти не промахнувшись, поцеловал ее в висок.

От нее так хорошо пахло дыней с молоком, что он по привычке прикрыл глаза.

— Я сам, Света, — проговорил он. — Мне нужно привыкать так жить.

— Может, — сказала она тихо, надтреснуто, — может, все еще восстановится, Четери? Ты сам говорил, надо верить и надеяться.

Он покачал головой.

— Если ты говоришь, что здесь были анхель, то зрение должно было вернуться сразу. Раз не вернулось, значит и не вернется уже. Я помню, как меня ранило, — и он поднес руку к лицу и провел двумя пальцами от одного глаза к другому, потрогал переносицу, поморщился. Покачнулся — его снова будто выбросило в бессилие, когда он лежал, ослепший, и кровь заливала ему дыхательные пути. — Все хорошо, Света. Все хорошо.

И он все также медленно направился к двери. Там, за парадной залой была комната с одеждой, где он наощупь, трогая вышивку и вспоминая цвета, выбрал себе рубаху, исподнее и шельвары. Там за другой дверью была уборная, а рядом — купальни, и когда он зашел туда, отметил и прохладу, и свечение воды там, где были чаши ванн, и пульсацию нагревающих воду артефактов. Забрался в ванну, осторожно нащупывая водой ступеньки и погрузился в теплую воду.

И прикрыл невидящие глаза ладонью, откинув голову на бортик чаши.

Ему все казалось, что он все еще спит. Что вот сейчас проснется по-настоящему.

Но он открывал глаза — и перед ним была тьма, мягко расцвеченная стихиями и едва уловимыми силуэтами вещей. И Четери думал, привыкал, осознавал то, что теперь с ним навсегда.

Он жив. Чудо, что он выжил, потому что он был мертв уже тогда, когда наносил последний удар — раны были смертельны, слишком велика была кровопотеря и жизни у него оставалось на несколько мгновений. Нужно быть благодарным за это.

Он сможет жить.

У него есть больше, чем у обычного слепого человека — натренированный слух и чувствительность: не зря Мастер Фери столько тренировал их с завязанными глазами и заставлял делать работу по школе с повязками. Не зря он сам еженедельно тренировался с закрытыми глазами. Слух его чуток, движение воздуха он ощущает кожей, как и тепло человеческих тел. Хватило бы и этого, но у него есть умение видеть ауры, и со временем мозг натренируется так, что будет различать и неживые предметы и почти невидимые токи стихий в них.

Но он никогда не увидит, как солнце играет на поверхности моря, не узнает, как выглядит его сын и не заметит, как наливаются истомой глаза Светы, когда он ласкает ее. Не увидит полноценно, как двигаются ученики — и что тогда он сможет дать им? Не прочитает письмо, не полюбуется горами на рассвете и белоснежным цветком на апельсиновом дереве.

И, скорее всего, не полетит. Ауры хороши вблизи, а что на высоте, кроме стихийных потоков, уловит он? Как далеко сможет видеть убегающего барана или ощущать почву, куда нужно приземлиться? Не врежется ли в здание или скалу?

Лицо, глаза, полоснула фантомная боль, и он не застонал только потому, что справа уловил свечение Светиной ауры, услышал звук ее шагов. Сейчас она была без сына.

И он попытался дыханием, расслаблением мышц, управлением током крови вернуть себе привычное равновесие. И, кажется, даже вышло — но было у него ощущение, что чувства, желания, страсти как отрезали. Как будто он, подобно веселому магу, другу Макса, лежит в хрустальном саркофаге и ощущает мир сквозь его стены.

Были у него до сих пор невероятно трудные бои, но этот, с богом-войной, был так сложен, что даже сложи все остальные, и не дотянули бы они и до тысячной доли этого. Но не чувствовал он ни сладости победы, ни радости. Всякий раз раньше, когда удавалось ему победить превосходного противника, душа наполнялась умиротворением. Тогда он вспоминал бой и раскладывал его на составляющие, вычленял свои и чужие ошибки, то, что позволило ему победить, то, что привело противника к поражению, а то и повторял потом рисунок боя с двух сторон, запоминая связки-импровизации. После каждой победы он выходил сильнее, наполненным и вдохновленным, и ему хотелось смеяться и радоваться.

Сейчас ему не хотелось ничего. Будто впереди ничего больше и не было.

— Вымыть тебе волосы? — раздался голос Светланы.

— Не нужно, — ответил он и нырнул под воду. А когда вынырнул, кто сказал бы, что текло по его щекам — вода или слезы? — Лучше потом расчеши меня, Света. Я соскучился по твоим рукам.

Она едва заметно выдохнула, и он напомнил себе, что нужно быть мужчиной и мужем.

— Ты переживаешь, — сказал он тихо, — ты не знаешь, как себя вести со мной. Света, веди себя как обычно. Не жалей меня, прошу. Не относись, как к немощному. Мы все привыкнем.

— Хорошо, — ответила она сдавленно. — Хорошо.

— Не плачь, — попросил он. — Знаешь, как я скучал по тебе? Я скучал по тебе и я шел к тебе, Света.

И он не увидел — но ощутил, как улыбнулась она.

Четери протянул руку туда, где обычно стояли горшочки с мылом, набрал из одного пасту, пахнущую травой и медом, нащупал жесткую морскую губку, принялся себя мыть. Тело чувствовало словно в десять раз острее. Вымыл волосы, натер себя, разгоняя кровь.

Мастер четко знал — когда опустошен, нужно делать простые движения. Тело разогревается и исцеляется. И исцеляет душу. В застойное тело светлая мысль не приходит.

Но сейчас стало легче только физически. Не душевно. Не принесло движение желанного успокоения.

И Чет встал из воды и пошел обратно в покои.

Света под мерное дыхание малыша расчесывала Четери мокрые волосы. Он поднял свою руку — накрыл ее ладонь. Провел ее ладонью по своим волосам, плечам, груди.

Плотского отклика не было, но грудь сдавило — он ощущал ее жалость и страх за него. Но виду она больше не показывала.

— Как я сейчас выгляжу? — спросил он, отпустив ее руку.

И Света обхватила его сзади и прижалась щекой к спине.

— Ты выглядишь старше, — сказала она честно. — Твои глаза стали светлее, как будто твой зеленый разбавили белой краской, Чет. Волосы срезаны неровно, и сверху смешаны с седыми волосками. На теле совсем нет шрамов, только один, на лице, поперек глаз. Тело такое же, как было. И пахнешь ты, — она вжалась в него носом и вдохнула, — почти так же. Что-то слегка изменилось, будто добавился запах горячего камня.

— Я постарел, Света.

— Ты выглядишь старше, — повторила она. — Но старше не значит старее, Чет.

— Я почти без сил.

— Я тоже была без сил после родов, верери. Все восстановится.

— Верери, — проговорил он, выдохнув. Мелькнуло перед глазами озеро, и мирный дом, в который он возвращался после своих путешествий, и женщина, которая ждала его и любила, и их ложе любви. И он осторожно протянул руку назад и коснулся Светиного плеча, думая, нет ли в их связи еще одной глубины. — «Сердце мое». Ты учишь язык Песков?

— Конечно, — ответила она. — Ведь я хочу провести свою жизнь здесь и рядом с тобой.

— Точно, Света?

Она поняла, о чем он спрашивает.

— Ты бы любил меня меньше, стань я слепой? — спросила она тихо. И он покачал головой и, потянувшись, изогнувшись, поцеловал ее в губы.

Она заплетала ему косу — совсем короткую, неровную, потому что часть волос была срезана клинком Нервы. И за расчесыванием, а затем и за легким обедом продолжила рассказывать все то, чему она была свидетелем с момента, как он ушел.

Слуги, принесшие еду, так отчаянно радовались и плакали от счастья, что ему было больно. И родители Светы, вернувшись, ахали, охали, обнимали его и рыдали, и он едва удерживался, чтобы не набрать воздуха от остроты ощущений. Сенсуальный дар тоже стал острее.

Слух по дворцу распространился быстро. Как и то, что Владыка Четери не примет сейчас никого, потому что еще слаб после боя и пробуждения. И то, что он ослеп.

Простые драконы и его ученики не посмели беспокоить Мастера против его воли, но он ощущал, как собираются они у его покоев, как стоят за дверями в надежде, что он все-таки выйдет. Он не хотел никого видеть — разве что Нории, который сейчас был в Йеллоувине. Да и не мог он никого видеть.

Но Мастер вышел, вышел сам, держась прямо, ориентируясь на свечение аур и звук дыхания, стук сердец и скрип мрамора под ногами. Вышел и ощутил, как тихо стало там — драконы кланялись ему.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, — спасибо, что тревожитесь за меня. Не тревожьтесь, братья, пируйте и радуйтесь за меня. Я не присоединюсь к вам, потому что я еще слаб, но я с вами сердцем. Все хорошо. Я потерял зрение, но мне осталась жизнь.

И только Юнеди и двум драконам младше было позволено пройти в покои. Там Четери познакомил их с супругой, представил как учеников и сыновей, — и они поклонились ей как второй матери, обещая почитать и помогать ей. И удалились.

Как и повелел Чет, в большой зале собрали пир. И был тот пир с привкусом горечи — потому что каждый думал о том, что солнечный Мастер, яркий Мастер ни разу не улыбнулся, когда говорил с ними у порога своих покоев.

За окнами сияло закатное солнце.

Четери, запретив слугам следовать за ним, вышел на крышу дворца. На лицо ему падали солнечные лучи, и он ощущал их как теплое ровное дыхание. Он прошел вперед, пока не уперся в ограду, поднял голову к небу.

Куда взлетать, если небо — мешанина потоков, если не понимаешь, где Истаил, а где Ставия, где горы? Он ощущал воду Белого моря далеко на северо-восток, и море на юго-западе, но на что ориентироваться, если Белое море окажется позади? Как понять, какая из скоплений стихии земли является крышей его дворца, а какая — крышей университета?

Он выдохнул и обернулся. И понял, что не понимает, где вход на лестницу обратно во дворец. Но не стал звать на помощь.

Чет осторожно, шаг за шагом, обследовал крышу. Упрямо, почти яростно — потому что ему предстояло так обследовать весь мир, ставший в миг незнакомым, чуждым. Наткнулся на зубец, на какую-то еще ограду, в раздражении сел на крышу, откинувшись на стенку.

Пахнуло холодом. Раздалось хлопанье больших крыльев, звук шагов. И кто-то опустился рядом.

* * *

Друзья, продолжение в понедельник 10 марта, в четверг не будет

Глава 12.1

— Не мог бы ты, Великий, притушить слегка свое величие? — попросил он, яростно жалея, что не может даже прикрыть глаза. — Я ощущаю себя еще беспомощней, чем до этого.

— На самом деле так бы выглядел мир для тебя, если бы ты не видел стихии, Мастер, — раздался обсыпающий льдом голос Ворона. — И ты бы научился жить и в нем.

Тьма вдруг соткалась, уплотнилась в человеческий силуэт с зелеными пятнами на месте глаз, который шагнул к Чету. И обнял его.

— Я привязался к твоей дерзости и смелости за время нашего путешествия, — проговорил Ворон, отступив. — И мне жаль, что так произошло. Я в долгу перед тобой. Мы все в долгу перед тобой.

— Но зрение вернуть ты мне не можешь? — спокойно проговорил Четери, вновь поворачивая лицо к солнцу. Казалось, вот еще немного, и он, ощущая на лице тепло, и увидит золотой сияющий шар.

Но вокруг было темно.

— Не могу, — мягко ответил Черный. — Никто не может, Чет. Ты знаешь это.

— Знаю, — согласился Четери. Он правда знал — но как можно было не надеяться?

— Садись, Мастер, — попросил бог, и под колени Чету ткнулось что-то мягкое. Он сел, и кресло или софа, что бы это ни было, развернулось так, чтобы на дракона светило солнце.

Силуэт из тьмы тоже сел на темное кресло напротив. Вырос между ним и Четом темный столик. А в руках Ворона появилось что-то, что очень напоминало сияющий кувшин.

Он разлил жидкость, истекающую светом и покоем, по темным чашам, и протянул Чету.

— Бери, Мастер. Это амброзия. Вам, смертным, ее нельзя, но ты уже побыл богом, тебе можно. А еще Красный иногда поил ею лучших воинов и победителей, так что можно сказать, эта чаша по праву твоя.

— Что она делает? — поинтересовался Четери, катая чашу из тьмы в ладонях. Стенки ее обжигали льдом, амброзия грела кожу как солнечный свет.

Черный хмыкнул.

— По легендам веселит душу и тело, но, если честно, она просто вкусная. За тебя, величайший воин, ставший вровень с богами и победивший бога.

Чета не тронула хвалебная речь, но он отпил. По телу растеклось тепло, как будто он долго лежал на нагретом солнцем камне.

— На медовуху сладкую похоже, — заметил он.

Черный хохотнул, и от хохота его с возмущенными криками полетели прочь птицы.

— Только Желтому не говори, он оскорбится. Его пчелы собирают ее с цветов по всей Туре и настаивают в солнечных лучах в гармонизирующих садах сотни лет. Я буду приходить к тебе иногда, если ты не против. С бутылочкой амброзии.

— Как я могу быть против? — удивился Чет, прикрывая глаза и делая еще глоток амброзии. Она дарила умиротворение. И смирение. И качала как материнские руки.

— Ты привыкнешь, — вдруг сказал Черный, возвращаясь к серьезному тону. — То, что случилось с тобой — это высочайшая плата, но и высочайшая несправедливость. Однако так работает мироздание, Четери. Оно слепо. Ты, попросив сделать тебя вровень с богом, попросил нарушить эти законы, а за это надо платить. И пусть ты спас мир, моего брата Инлия, и нас всех, плату за это не отменить. Ты понимаешь, да?

— Понимаю, — ответил Мастер. — Оно сработало, потому что я предложил отдать что угодно.

— Потому что ты искренне готов был отдать, что угодно. Именно поэтому твоя просьба, твоя молитва выстрелили в вероятности, и случившееся так совпало по времени, что мой брат смог отдать тебе силу. Скажи мне, произнес бы ты свои слова, уже зная о том, какова будет плата?

Чет вспомнил, как наблюдал за боем Красного и Нервы, как осознавал, что Воин вот-вот ошибется, как жаждал оказаться там, на его месте — и покачал головой.

— Произнес бы, — сказал он. — Но это не изменяет того, что мне душно и страшно, Великий. Я так любил этот мир во всех его красках, а теперь мне не полюбоваться им. И кажется, что преграда так незначительна, что ее можно преодолеть — и это сводит с ума.

— Я понимаю тебя, — отозвался Ворон. — Я почти сошел с ума, запертый на острове в узкой долине. Я знаю, что такое бессилие, воин, знаю, как оно сменяется яростью, а потом равнодушием, как блекнет все вокруг. И я знаю, что потом, когда смиряешься, начинаешь находить радость и в том состоянии, в котором ты есть. Пей же, воин, амброзия даст тебе легкости. Пей.

И Четери выпил снова. Отчаяние притуплялось, будто виталист обезболивал его рану.

— Я не хочу лишаться чувств, — предупредил он.

— Это ненадолго, — проговорил бог. — Она не спасет тебя от горя. Но позволит пережить первые несколько дней. Я бы и не стал давать тебе то, что заберет у тебя способность ощущать — ты еще нужен этому миру, Четери. Любую потерю нужно отгоревать, оплакать, пережить. Не стесняйся ярости и слез, воин, не бойся слабости и отчаяния. Переживи ее. Иначе она будет отравлять тебя долгие годы.

В сыпучем, скрипучем голосе бога вдруг послышался голос Мастера Фери, дернулась нить, связывающая учителя и учеников, и Чет вздернул голову, пытаясь всмотреться в силуэт.

— Твоего мастера тут нет, — сказал Ворон. — Он давно уже на перерождении, проживает уж шестую жизнь с той поры, как вы похоронили его, Четери.

— Я видел его во сне, — глухо сказал Четери. — Я до сих пор чувствую связь с ним, Великий, и он говорил, что учитель может позвать ученика, а ученик — учителя даже из небытия. И сейчас я ощутил его. Но как же я смог ощутить? И как мы можем звать друг друга, если ты говоришь, что он на перерождении?

— Я же Смерть, — напомнил собеседник. — А души — искры Триединого, часть его сути. В моей стихии на другом плане бытия очищаются души перед новым перерождением. Там они отдыхают и помнят все о своих воплощениях. И часть их духа, их память всегда со мной. Поэтому если ты позовешь, он придет, и это будет та часть моей стихии, которая помнит его.

Четери кивнул, хотя ему эти божественные дела были не очень понятны.

— Еще я видел во сне свою жену, Афаиту, — медленно проговорил он. — Мне кажется, или ее душа вновь со мной?

— Ты знаешь ответ, — голос бога вновь стал мягким.

Четери кивнул. Он знал.

— Но мне хотелось бы это знать тогда, — выговорил он. — По сравнению с болью, что я испытал тогда, мое зрение, как и заключение в горе — пустяк.

— Но эта боль направила тебя на путь, который и привел тебя сюда, — заметил Жрец.

— Да, — согласился Чет. — И знаю я, что не бывает иначе, но все равно хотелось бы, чтобы мы все помнили. Что было с нами до нас, Великий.

— Нельзя, — проговорил бог. — Перерождение избавляет нас от гнета прошлого и позволяет искупать ошибки и расти духовно.

Текла и текла эта странная беседа, согреваемая солнцем и амброзией, и Четери не хотел, чтобы она заканчивалась.

— А что будет потом с душами? — спросил дракон. — Если душа уже выучила все уроки? Или круг перерождения вечен?

Темный силуэт поднял голову наверх.

— Я не знаю, Четери, — сказал он. — Во Вселенной бесчисленное количество миров. Возможно, в обитаемых мирах, таких, как Тура, растет новое поколение богов? Мы с братьями и сестрой, боги Лортаха, да и побежденные боги, — первое поколение, души, соткавшиеся из чистой стихии благодаря взору Творца. Нам многому пришлось учиться, совершать множество ошибок, кровавых и страшных, нести зло и раскаиваться за это, и двигаться, двигаться к замыслу Творца от бездушной стихии к душе сострадающей. Вы на ступеньку выше нас, и Триединый дал вам развитие, но не дал вам силы, как у нас, чтобы вы не приносили много бед. И то, — он горько усмехнулся, — вы ухитряетесь. Возможно, тем душам, кто прошел горнило развития человеком, предстоит стать поколением добрых и справедливых богов? А мы, как старшие дети, слегка неудачны?

— Тебе можно все это мне говорить? — поинтересовался Четери.

Бог отпил амброзии, поболтал чашу в ладони.

— Я все давным-давно надиктовал священникам для Первокниги, — сказал он, — не моя вина, что провидцы склонны все обличать в стихи и обвешивать метафорами. Но даже помимо этого — я уже сказал, тебе можно. Ты не тот, кто будет болтать, правда?

Они помолчали. Кувшин с амброзией наполнялся сам собой, хотя то и дело наполнял чаши.

— И что, — спросил Четери, вновь подставляя лицо солнцу, — в местах обитания душ действительно вечная весна и вечное блаженство, как написано в Священной книге? Скука, наверное, смертная.

Жрец усмехнулся.

— На самом деле для всех по-своему, — ответил он. — Каждый видит то, что принесет блаженство именно ему. Для кого-то это леса, полные ягод и дичи, для кого-то берег моря, для кого-то — белый город на холмах.

— А для кого-то мир, где он снова сможет видеть? — без улыбки спросил Четери. Амброзия чуть горчила, и глаза повлажнели.

— Именно так, — кивнул темный силуэт. — Плачь, мой друг и наш побратим по оружию, плачь. Ты имеешь право на слезы.

Амброзия отдавала солью, а голос Жреца продолжал обсыпать холодом.

— Мы все в долгу перед тобой. Но долг надо отдавать тогда, когда ты будешь готов его принять. Ты думаешь, что твоя жизнь закончена, однако она только начинается, просто другая. Ты все еще самый умелый воин в мире, Четери. У тебя все еще есть твои руки и твоя сила. И возможность видеть, пусть иначе, чем раньше.

— Я знаю, — в который раз повторил Чет. И не стал снова добавлять, что ему тяжко и страшно, несмотря на это знание. А спросил другое:

— Светлана рассказала мне, что ты явился друзьям Макса в его облике. Что с ним, Великий? Я не ощущаю его ни живым, ни мертвым.

— Все потому, что он действительно ни жив, ни мертв, — ответил Черный. — Наши сути так перемешались, что я — это он, а он — это я. Но так как я неизмеримо больше и сильнее его, он растворен во мне и не может проявиться. Не скажу, что мне и миру это не на руку — я одновременно бог и обрел свойства смертного, я смогу восстановить темную династию и дать ей землю. Возможно, это тоже было предопределено, Четери. Но я, и братья мои и сестры, не знаем, как выдернуть его из меня. Не понимаю, за что ухватиться.

— Но сделаешь, если поймешь? — проговорил Четери.

— Никто мне не доверяет, — с легким упреком заметил бог. — А ведь я в долгу перед ним и перед его юной женой так же, как перед тобой, Мастер. Боги должны отдавать долги, это закон, которому мы не можем противиться. Даже если бы мне не хотелось расставаться с ним, я бы не стал удерживать его. Просто потому, что за свою слабость мне пришлось бы платить чем-то более страшным, чем перерождение.

— Чем? — отозвался Четери.

— Например, возвращением в состояние глупой и первозданной стихии, — Черный передернул плечами. — Или заключением вне времени лет так на миллиард. Триединый умеет воспитывать, поверь.

— Я погляжу, методы учителей не зависят от их масштаба, — пробормотал Четери, и Черный хмыкнул.

— Все мы лишь Его отражение, Мастер.

— Но ведь рано или поздно тебе нужно будет рассоединиться с Максом. Как ты это сделаешь, Великий?

— Мы все ждем Инлия с перерождения — он вернется лет через шесть или десять. Возможно, он сможет позвать частицы своей стихии из меня, и заодно вытащит и всего птенца.

— А возможно и не сможет? — догадливо продолжил Четери.

— Да, — просто ответил Жрец. И поднес к губам чашу.

— И что тогда? Ты так и останешься навсегда связанным с ним, а он потеряет возможность даже переродиться?

— Я не знаю, — ответил Ворон тяжело. — Мне вольно и вольготно оттого, что я могу исправлять мир, не боясь мгновенного наказания. Но я покривлю душой, если скажу, что не боюсь будущего отцовского суда, Мастер. Одобрит ли он или нет? Отец наш Триединый всегда занят и отвлекать его — сбивать вероятности в его задумках. Но я обещаю, что спрошу его, если не найду решения сам или еще кто-то не найдет, или мой брат не справится. Единственное, что я точно знаю — решение есть. У всех загадок есть решение. Иногда очень простое и очевидное, но изнутри его не разглядеть.

— Есть над чем подумать, — согласился Четери. — Я бы хотел увидеть Алину. Я привязался к ней как к сестре.

— Она очень слаба, но, думаю, скоро навестит тебя, — в голосе бога послышалась улыбка. — Упорство в ней от Красного. Знаешь, — он усмехнулся, — даже если бы я хотел оставить себе возможность пользоваться смертным телом Макса, я бы не сделал этого. Потому что она бы тогда меня допекла.

Кувшин снова наполнился и снова Черный разлил амброзию по чашам. Солнце село, и от реки Неру потек прохладный влажный воздух.

— А что с невыполненными обетами? — спросил Четери. — Я обещал, что помогу пленным, попавшим в тот мир, вернуться. Я обещал, что помогу богам Лортаха освободиться, но ничего не знаю об их судьбе. И как мне быть? Мне нужно будет вернуться туда.

— Нельзя, — покачал головой Черный. — В пророчестве четко сказано, что ты не вернешься. Значит, тебе и нельзя возвращаться, иначе пророчество не исполнится. Да и как? Ты не будешь видеть там даже ток стихий — там нет стихий. А пока ты научишься жить и ориентироваться без опоры на стихии, пройдут десятилетия. За это время и пленные состарятся, и богиня, боюсь, падет. Если она не освободилась после того, как мы победили богов.

— А могла остаться скованной, даже если боги мертвы? — удивился Четери.

— Оружие богов часто переживает богов, — ответил Жрец. — Деревня тимавеш стоит на щите погибшего бога. Вы ночевали на осколке серпа погибшего бога. Только сила Хиды сможет вернуть их к жизни, а для этого нужно освободить ее. Но и я не могу вернуться туда — Тура только-только успокоилась, я не могу лишать ее своей стихии. И ты, и я скованы обетами, поэтому нам придется действовать вместе. Мы выполним обещание, Четери. Просто не своими руками. И прежде всего нужно послать кого-то к Ледире.

— Я понял тебя, — тяжело сказал Четери. — У меня есть, кого послать, Великий.

— Тебе и придется, — проговорил бог. — Раз пророчество о тебе, то если она еще скована, ты будешь определять тех, кто пойдет освобождать ее.

— Как я это узнаю?

— Придет время и поймешь, Мастер. Пророчества туманны, но они же несут предопределенность.

— Да будет так, — проговорил Четери. — Раз уж мои руки больше ни на что не годны.

— Ты думаешь, твои дела на Туре уже закончены. Но ты проживешь еще очень долгую жизнь, — проговорил Черный, и от него пахнуло холодом, окутало Чета, впиталось в него. — И дел у тебя будет много. А пока отдыхай. Горюй. Привыкай. Если захочешь пообщаться — позови. Ты — Мастер, ты — мой побратим по оружию. Позови, и я приду. И не только я. Жди гостей.

И вновь заполнила все вокруг тьма, оставив Чета то ли на кресле, то ли на софе, с ледяным бокалом, наполненным сочной солнечной амброзией.

Он допил ее, тяжело встал. Вновь вокруг туманными силуэтами текли стихии, скапливаясь в камне здания, вновь было непонятно, где выход. И даже солнца не было сейчас, чтобы определить направление, куда он идет.

Только сверху и справа что-то кололо холодом, и он, подняв голову, увидел крошечное, с ноготок, пятнышко. Возможно, это и было той черной луной, в которую превратились побежденные боги.

Ориентируясь на него, он стал двигаться по крыше от края до края, натыкаясь на каменное ограждение, ощупывая его и двигаясь в другую сторону. Амброзия словно затянула чуть едкую рану в его душе, и отчаяние плескало не так ярко, как до явления бога.

Он долго так шагал — с полчаса или больше, как вдруг послышались шаги, и он увидел силуэт, окутанный синей стихией богини.

— Тебя долго не было, — сказала Светлана, — я забеспокоилась.

Она взяла его за руку, и он притянул ее к себе и поцеловал в макушку, прижался щекой, пытаясь найти в себе смирение, которого не испытывал.

— Пойдем, Чет, — попросила она. Взяла его за руку и повела за собой, как маленького.

К ночи из Йеллоувиня пришли и Нории с Ани. Старый друг обнял его крепко — от него волнами шло облегчение, — отстранился, прижал руку ко лбу Четери.

— У тебя нет проблем с глазами, — сказал он удивленно, — все как у здорового человека.

Нории виднелся как светлый силуэт, вокруг которого мощными потоками струились вода и воздух, Ангелина — как чистый огонь, который согревал все вокруг.

— Я знаю, — ответил Чет который раз за день. — У меня нет проблем с глазами, Нории. У меня нет зрения.

Вечер прошел за долгими разговорами и легким ужином. Нории и Ангелина рассказывали, что происходило здесь, на Туре, Четери — о том, что было на Лортахе. И про коронацию было рассказано, и про совет королей, где явился Черный. Свету никто не просил выйти, и она слушала жадно, пригревшись под рукой Чета, но то и дело вскакивала, чтобы поднять на руки Марка, укачивая его, прикладывая к груди. Пахла цветами и травой влажная южная ночь.

За окнами далеко-далеко прогремел гром, и Четери повернул голову на звук.

— Ты еще полетаешь в грозу, — пообещал ему Нории. — Я буду вести тебя, Мастер. Мы что-нибудь придумаем, чтобы ты снова мог подняться в воздух. Приставим к тебе сопровождение.

— И я буду как старик, поддерживаемый под руку, — проворчал Четери. — Нет, Нории, я решу это сам.

— Воспринимай это как свиту, — предложила Ангелина. — Каждый сочтет за честь сопровождать тебя.

Чет усмехнулся и по привычке прикрыл глаза.

— Все это разумно, — сказал он. — Не обращайте внимания на мое ворчание, друзья. Я привыкну. В конце концов… в горе я провел пятьсот лет, а без зрения всего день. Все будет хорошо.

И все сделали вид, что поверили ему.

* * *

Друзья, продолжение — в понедельник 17 марта. Возможно (предварительно) это будет последняя глава 1 части КК13. Пусть так и будет))

Глава 13

12 мая, Рудлог

Алина

Принцесса Алина просыпалась медленно и неохотно. Она просыпалась, улыбаясь — потому что обнимала ее тяжелая горячая рука, и крыло, укрывавшее их обоих, и грел спину мужской живот, и затылка касалось привычное дыхание. Вот сейчас шевельнется она — и он шевельнется, на секунду прижмет к себе плотнее, вздохнет тяжело — и вдруг напряжется, отпустит.

Теперь она знала, почему он так делал.

Она просыпалась, и сквозь веки пробивался зеленоватый свет — так солнечные лучи освещали листья папоротников, и птицы начинали петь громче, а ящеры, к ору которых по ночам Алина привыкла так, что не обращала внимания, наоборот, замолкали.

Только вот было тихо. И сначала по сердцу ударило предчувствие опасности — значит, враг рядом, значит, надо вставать, бежать! — а потом только она распахнула глаза.

Реальность Лортаха сворачивалась, уходила в память, таяла, оставляя после себя резные столбики кровати, зеленые занавески на окнах, сквозь которые еле-еле пробивался свет, тревожную кнопку на прикроватном столике — ей принцесса вызывала медсестру, — тяжелое одеяло, под которым она вспотела, мокрую от пота подушку и волосы. Алина протянула руку назад, но за спиной было одеяло. И одна из кос. Переход от сна к реальности был так болезненен, что принцесса дернула за нее, сунула в рот, стиснув зубами, уткнулась лицом в подушку и замычала, сжимая ее до боли в пальцах.

Говорят, люди, потерявшие руку или ногу, часто забывают об этом — и испытывают фантомные боли, ощущая, что мерзнут пальцы, которых нет, или ноют мышцы, которых нет.

С людьми, которых теряешь, то же самое.

Алина так привыкла спать рядом с Троттом, прижиматься к нему, греться об него, чувствовать себя в безопасности рядом, под его рукой, что мозг никак не мог осознать, что теперь она одна. Она сейчас много спала, и каждый раз, просыпаясь, она просыпалась в обман, в иллюзию. И с каждым разом это было все больнее.

Потеря Макса словно разблокировала ее память, и она вспоминала, что много лет назад после смерти матери, Алине, засыпая, казалось, что мама подходит к ней, целует, поправляет одеяло, сидит на кровати, положив руку на спину. А сейчас каждое утро она просыпалась, чувствуя его за спиной — и каждое утро приносило ей боль.

Алина тяжело дышала в подушку и представляла себе, что бы было, если бы она не испугалась тогда, в долине Жреца. Если бы она не была так изломана пережитым в твердыне, а Тротт не был бы таким упертым и совестливым. Он бы прошел портал и был бы жив, и сейчас бы они жили как муж и жена, и, конечно, были бы счастливы, а все проблемы решали легко, и каждый день она просыпалась бы с ним, в их общей постели, и он так же замирал бы, когда она начинала бы шевелиться, и прижимал бы ее к себе.

Напряжение перешло в крик, и она, рывком выдернув из-под себя подушку, накинула ее себе на голову и заорала в кровать, чувствуя, как дрожат слабые руки. А затем вскочила, встала, пошатнувшись, и побрела к гардеробной. Натянула то, что одевалось быстро — какое-то длинное платье, шлепанцы, и, не умываясь, с усилием открыла дверь в гостиную.

Там дремала медсестра. За окнами стояли сумерки — похоже, только-только рассветало. Часы показывали пять утра.

Алина, шаркая по ковру, направилась к выходу. Лицо было мокрым.

— Ваше высочество? — услышала она сонный изумленный голос медсестры.

— Меня не надо сопровождать, — сипло ответила она. — Я скоро вернусь.

— Но…

— Не надо, — ровно повторила она. Руки ее тряслись, и ей было так больно, что она боялась, что начнет сейчас кричать на добрую женщину.

Дверь в покои поддавалась тяжелее — но и она открылась. В светлом коридоре, поблескивающем золотом отделки, медленно фланировали под потолком бабочки-искрянки. Гвардейцы вытянулись по струнке. Дежурный лакей склонил голову.

— Ваше высочество?

— Прикажите подать машину, — попросила она и схватилась за дверной косяк, потому что в глазах на мгновение потемнело. — Немедленно.

В салоне было зябко — или это ее знобило? От Адигель по проспекту тек туман, народу на улицах было немного — работали сейчас в основном государственные службы, ремонтники да пищевые предприятия. Водитель ехал осторожно, стараясь не поглядывать на принцессу, охранники замерли на переднем сидении и рядом, а она, напряженная, как струна, с бешено колотящимся сердцем, смотрела в окно — на серое небо с низкими облаками, на разрушенные дома, на редкие огонечки в окнах — там, где кто-то собирался на работу и использовал свечи. Электричества еще во многих районах Иоаннесбурга не было.

За эти дни она успела совсем немного. Встретилась с Матвеем — он пришел к ней во дворец, и они бродили с передышками и остановками по местами растоптанному, местами сожжённому парку, в котором вовсю велись восстановительные работы. Матвей держал ее за руку так бережно и осторожно, так приноравливался к ее шагу, что ей становилось неловко.

Да, она очень повзрослела на Лортахе. Словно махом на десять лет. И теперь многое понимала и замечала.

От него шла сила и тепло, и ей было с ним хорошо. Но не так. Совсем не так. Однако это не исключало того, что Матвей воспринимался ей как один из самых близких людей в мире.

Они еще раз, теперь не спеша, рассказали друг другу то, что происходило с ними — а Матвей еще и показал, как вызывает клинок Четери, и Алина охнула, глядя как ладно он лежит в крупной ладони друга.

— Теперь тебе точно нужно учиться у Четери, — сказала она убежденно. — Вот он проснется, вернешься с Юга и попросись к нему.

— Придется, — не очень уверенно хмыкнул Ситников. — Странно иметь оружие и не уметь им пользоваться, да?

Они гуляли очень медленно, но Алина все равно устала. И Ситников повел ее во дворец, рядом с которым гудели несколько генераторов электричества.

— Александр Данилович еще восстанавливается, — говорил он, — он на фронт пойдет не раньше, чем через две недели. А мы с Димкой уходим уже завтра в тот полк, которым он будет командовать.

— Ты только навещай меня, если будет возможность, — попросила Алина. — А не будет — пиши, ладно?

В покоях принцессы их ждал обед — полноценный для Матвея и пюрированный супчик для Алины. А после обеда принцесса прислушалась к себе — спать хотелось, но не критично, а затем посмотрела на часы. И неуверенно спросила:

— У тебя есть еще время? Не хочешь съездить в университет? Я очень хочу увидеть Аристарха с Ипполитом, Матвей.

Здание университета было тихо, а вот около общежитий было много людей — сюда временно поселили тех, кто потерял жилье, оставались здесь и студенты, которым некуда было ехать. Матвей рассказал, что учебный процесс свернули, потому что огромное количество преподавателей ушли на фронт, а оставшихся студентов обучали тому, что могло пригодиться при прорыве врага в город — первой помощи, элементарным боевым заклинаниям. Студенты помогали при больницах виталистам и в патрулях боевым магам.

— Интересно, будет в этом году поступление? — полюбопытствовала Алина, которую Матвей перенес прямо к крыльцу МагУниверситета.

— Конечно, — отозвался Ситников невесело. — Столько магов погибло, Алин. Нужно растить новую смену, на год откладывать нельзя.

— А как же тогда решат вопрос с тем, что мы не доучились полгода? — пробормотала она.

— Либо укрупнят группы и к вам добавят поступивших, либо вас переведут на второй курс, но впихнут еще программу второго полугодия, — предположил Матвей, пока они поднимались по ступенькам.

— А вы как же?

Матвей пожал плечами.

— Седьмой курс, насколько я знаю, весь был на войне, Алин. Александр Данилович намекал, что это зачтут экзаменами, а вот диплом придется писать и защищать в следующем году.

Сторож, увидев их, махнул рукой.

— Ситников, кто это с тобой? — ворчливо спросил он, и принцесса вдруг поняла, что ее-то с ее внешностью тут не знают. И что она бы хотела доучиться спокойно, как Богуславская, а не как Алина Рудлог.

Но не успел Ситников ответить, как стены завибрировали.

— Михалыч, пропусти, — раздалось многоголосое ворчание, — это к нам.

— Не положено, — насупился сторож.

— А вот мы ректору расскажем, что там у тебя не положено, — ответили ему. И он под хохот погрозил куда-то в воздух кулаком.

— Но недолго, — сдался он и показал, мол, проходите.

— Козочка наша! Солнышко! А исхудала как! Да как тебя ветер не сносит! — сюсюкали камены не хуже бабушек. Алина стояла, держась за Ситникова, посреди коридора, и вертела головой то в одну сторону, то в другую. На глаза навернулись слезы.

— Как жаль, что я не могу вас обнять, — проговорила она. И, наконец, сделала несколько шагов к Ипполиту, расцеловала его в каменные щеки, затем — к Аристарху. — Как вы здесь?

— Скучно, — признался Аристарх, звучно чихнув: Алина салфеткой протирала ему нос. — Без студентов скучно. Последнее веселье было, как стрекоз отбивали. И на бой богов смотрели.

— Думали, развеемся вот-вот, — подхватил Ипполит, — но Черный вовремя вернулся. Еще б немного, и не встретились бы мы с тобоююю, — и он для пущей убедительности взвыл.

— Не гуди, Полик, — сварливо оборвал его Аристарх. — Вот что козочка, ты расскажи, где была?

— А то мы тебя после того, как энтот рыжий тебя на руках из аудитории унес, и не видели, — подхватил Ипполит.

Алина вздохнула.

— В другом мире я была, — сказала она. — Долго очень рассказывать.

— А мы никуда не торопимся, — захихикал Ипполит.

— Тшш ты, — шикнул Аристарх. — Не видишь, девонька вымотанная вся. Ты приходи к нам, — попросил он, — как сможешь, вот и расскажешь.

— Хорошо, — Алина снова вытерла с щек слезы. — Я приду, правда. — Она снова вздохнула. — А вы случайно не знаете, — спросила она, — вот если человек растворился в родственной ему стихии, то как его оттуда достать?

Камены замолкли, открыв рты и глядя на нее.

— Сдается мне, от нас утаивают что-то очень интересное, — проворчал Аристарх. — Я теперь до твоего прихода изведусь, принцессочка. Как там? Как человека достать из стихии? Он целиком в ней растворился или только душа уплыла?

— Целиком, — Алина улыбалась и всхлипывала одновременно.

— Эк его угораздило, — растерянно протянул Ипполит. — И кто это?

— Мой муж, — ответила принцесса и показала браслет. — Профессор Тротт.

Ор каменов слышали наверняка даже в Лесовине.

— А я говорил, — самодовольно сказал Аристарх. — А я понимал. А я видел.

— Да что там, будто он раньше девиц не обхаживал, — буркнул Ипполит, и Аристарх снова шикнул на него. И обратился к принцессе, которая стояла, прижавшись к Матвею.

— Ничего не могу сказать. Библиотеку университетскую прошерстим, хотя я большинство учебного материала там наизусть помню. Но, может, в монографиях что-то найдется.

— Спасибо, — вздохнула Алина. — А то Жрец сказал, что это так же невозможно, как отделить соль от воды в море.

— Ну, чисто теоретически, это возможно, — гнусным учительским тоном протянул Ипполит. — Если океаны нагреть так, что вся вода испарится. Или выморозить, а уже оставшийся сверхсолевой раствор сам выпадет в осадок. Особенно если туда бросить крупный кристалл — подобное к подобному, все дела, он вызовет цепное кристаллообразование.

— Чисто теоретически и я знаю, — проговорила Алина и зевнула. Глаза закрывались. — А вот чисто практически?

— Поищем, — повторил Аристарх. — А ты, Ситников, неси-ка ее спать. Совсем слабая девонька, эх. Не идет девкам этот замуж на пользу, от не идет.

Алина смотрела в окно машины и заставляла себя не плакать. Брачный браслет покалывал холодом и казался тяжелым, будто на запястье надели булыжник. Но пока она ощущала его — существовала и брачная связь. По крайней мере так сказал добрый шаман Тайкахе, у которого она побывала накануне коронации йеллоувиньского императора.

Алина, несмотря на слабость и почти постоянный сон, несколько дней назад заставила себя написать Поле письмо с вопросом, может ли она прямо завтра в час дня по Бермонту навестить и ее и шамана. И получила ответ: «Конечно, да!!!»

Поля приняла ее бурно и радостно.

— Когда окрепнешь, я тебя сюда на неделю зазову, — говорила она возбужденно, с сестрой под рукой медленно спускаясь из зала телепорта к выходу из замка, — покажу весь замок, знаешь, какой он красивый? И по Ренсинфорсу погуляем. Здесь такой воздух, Алина!

В замке, меж серыми, сложенными из крупного камня стенами, увешанными зелеными гобеленами, оружием и вырезанными из дерева панно с животными, пахло деревом и зеленью. Хорошо тут пахло, уютно — и Поля тут была счастлива.

Значит и она, Алина, могла быть счастлива, уехав из дворца в дом к Максу.

За ними шагах в десяти следовали гвардейцы в гъелхтах и в цветах Рудлога, шли они и впереди — открывали двери. Алина с любопытством оглядывала каменных медведей — Поля, хвастаясь, погладила одного по носу, и тот, замерцав зеленоватыми глазами, зевнул, лениво двинул лапами, улыбаясь, как собака.

Пятая Рудлог умилилась, но как-то приглушенно. Чувства, притупленные после возвращения из Нижнего мира, так и не стали по-прежнему яркими. Раньше бы она полчаса бегала вокруг варронта, задавая Поле тысячу вопросов, а сейчас хотела только побыстрее увидеть Тайкахе. И поскорее вернуться домой, в кровать. Словно ее способность ярко ощущать осталась там, на Лортахе, — или рассыпалась пылью вместе с Максом.

Алине все еще было непривычно называть его так — но она упорно называла про себя. Макс. Не профессор, не лорд Тротт, только Макс. Это словно протягивало еще одну нить между ними, словно не давало ему отдалиться.

— Тайкахе сейчас принимает людей на площади. Я предупредила его, он ждет нас, — продолжала Полина. — Я рассказала ему вкратце о твоей проблеме, но он сказал, что ему нужно посмотреть на тебя.

Шамана Алина помнила по обряду возвращения Пол. Она знала, что осталась всего пара дней до того, как Поля будет свободна от ухода в медвежью ипостась, и ждала этого, и это наполняло ее сердце надеждой — ведь если уже почти удалось вернуть Полю, то могущественный Тайкахе сможет помочь и ей?

Мощеная брусчаткой площадь перед скалой с замком была полна людьми. Шумели пышные, тронутые нежно-зеленой весной кроны у домов с цветными крышами, качались на ветру деревянные вывески. Совсем немного прошло с божественного боя и разломов земли, которые не пощадили и Бермонт, а вот — на площади уже организовалась ярмарка и люди и берманы торговали всем, чем придется, покупали, выменивали, смотрели кукольное представление, сидели на деревянных лавках и пили что-то горячее из высоких деревянных стаканчиков. Люди и берманы видели королеву, кланялись ей, уступали дорогу охране, но как-то сдержанно, уважительно, без криков и ликования. Словно понимали, что у ее величества тоже могут быть дела.

— А почему у вас так тепло? — удивилась Алина. — Мне кажется, лишь на пару градусов холоднее, чем в Иоаннесбурге, а мы насколько южнее, Поля!

— Демьян говорит, тут стало теплее с тех пор, как мы поженились, — пожала плечами сестра. — Я усилила его, а сила Бермонтов помимо прочего делает климат более плодородным и теплым, отодвигает льды. Без Бермонтов большая часть страны была бы покрыта ледником, представляешь? Но когда воцарился Михаил, льды стали отступать…

Алина с любопытством смотрела на сестру. Да, Полина действительно полюбила эту страну. А люди Бермонта полюбили ее.

Тайкахе, в пестрых выцветших одеждах, улыбающийся и жующий что-то похожее на вяленое мясо, сидел на полу в яранге, покрытой шкурами внутри и снаружи. На очаге кипел котелок с чем-то темным, горьковато пахнущим. Дым уходил в дыру в вершине яранги, но дышать было легко — пахло травами и землей.

— Хорошо. Хорошо. Ты пришла, сестра моей солнечной королевы, — проскрипел он с удовольствием, вытирая руки о штаны. Но тут же плеснул на руки что-то из маленькой фляжки, протер лоскутным одеялом.

— Здравствуй, Тайкахе, — тепло проговорила Полина. Склонилась и ласково поцеловала его в чумазую щеку.

Впрочем, если бы он сделал для Алины то, что сделал для Поли, она бы ему и руки целовала.

— Здравствуйте, Тайкахе, — повторила пятая Рудлог за сестрой и уважительно поклонилась ему.

— Не надо, не надо, — довольно проговорил старик, глядя на нее так, будто все видел и все понимал. — Впору мне тебе кланяться, птаха, помогшая выйти Черному. От же диво, не думал я, что увижу женку крылатую, а вот вижу тебя своими глазами. Садись же, садись рядом, вот тут, — и он похлопал рядом с собой ладонью.

— Я бы одна не помогла, — покачала головой Алина, не без усилия, с помощью Поли садясь. Сама Пол села с другой стороны.

— Но и без твоего огня ничего не вышло бы, — сказал он, раскуривая трубку и глядя на Алину. Зрачки его расплывались, выцветшие глаза становились черными, и голос понижался. — Понимаю твою беду, понимаю, пташка сильная, вольная. Но скажи о ней. Духи говорят, хорошо озвучивать небесным сферам то, что желаешь, если это угодное желание. Слова ведь — те же заклинания.

Алина глубоко вздохнула.

— Я хочу, чтобы мой муж, Максимилиан Тротт, растворившийся в темной стихии, вернулся ко мне, — проговорила она четко.

Дым из трубки вдруг потек спиралью, расширяясь. И Тайкахе мягко взял принцессу за руку с брачным браслетом.

— Вижу, что связь есть, дочь Красного и Черного. Есть брачная связь. Ай, хорошо. Значит, не мертв он. Ведь не может вернуться мертвое. Только живое.

Алина перевела дыхание. Какая-то часть напряжения ушла с этими словами.

— Можно ли позвать моего мужа через эту связь? — спросила она сипло.

Шаман думал, качаясь, держа ее руку в руке и попыхивая трубкой, думал, думал, а затем запел вибрирующим низким голосом, от которого Алину повело. Она словно поднималась спиралью с дымом трубки, словно летела наверх, раскинув руки, а вся тоска, и боль, и слабость оставались позади — она видела потоки стихий и черное-черное огромное небо с далекими звездами… а затем все схлопнулось в темному.

В себя она пришла от вкуса алкоголя и полыни на губах. Приподняла голову — поила ее Поля, а Тайкахе все так же курил, печально глядя на нее.

— Ай-ай, слаба ты очень, пташечка, — проговорил он, — но что надо, увидел я твоими глазами, сестра моей королевы. Звать можно, да не откликается он, эх, бездумен, безволен. Было бы тело, было бы дело. Хоть прядь волос, хоть капля крови… А сейчас, эх… эх. Как жена ты можешь позвать его, а я усилить твой зов, но, чтобы позвать, в твоем теле должны быть силы. Много сил. А ты мерцаешь едва-едва. И то, боюсь, не хватит моих умений, надо круг собирать, надо вместе петь — и то, тело бы… хоть кусочек плоти бы… Прядь волос, одного-двух не хватит… Не будет, то нательную одежду нестиранную, но это слабее, хуже, сильно хуже…

— Я все сделаю, — пообещала Алина. — Я все найду, Тайкахе.

Поля коснулась ее лица, и принцесса поняла, что оно мокрое. А затем взглянула на сестру — в ее глазах стояли слезы, и смотрела она с такой болью и пониманием, что Алине стало еще горше.

Тайкахе достал из сумок две склянки — одну с тягучей зеленой жидкостью, другую с чем-то золотистым, переливающимся изнутри.

— Ешь, спи, гуляй на солнце, пей огонь, пей тьму, — проговорил он и передал ей пузырьки, заткнутые темными пробками. Золотистая была такая теплая, что Алина улыбнулась и приложила ее к щеке, а зеленая покалывала холодом. — Тут вытяжки из растений, что раздуют твой огонь и твою тьму, пташечка. Капай утром на мед огонь, а вечером на мед тьму, поможет быстрее встать на ноги. И приходи ко мне месяца через три. Попробуем еще, попробуем.

Поля на прощание обняла ее крепко-крепко.

— Есть надежда, — шепнула она ей.

— Пока мы живы, есть надежда, — ответила Алина то, что так часто говорил ей Макс на Лортахе. — Спасибо, Пол.

Поход к Тайкахе дался ей так тяжело, что она, вернувшись, проспала часов семь и затем, поужинав, до самого утра.

Дома расступились — машина выехала на площадь перед Храмом Всех Богов. Тело остывало после сна, но напряжение в душе не уходило, заставляя Алину трястись мелкой дрожью. Она чувствовала, как то проявляются, то исчезают за спиной крылья, но даже выдохнуть не могла — боялась, что снова закричит.

Когда водитель подвез ее к храму, она открыла дверь, не дожидаясь, пока откроют ей, и тяжело, покачиваясь, побрела к арочному входу. Храм, кругло-шестиугольный, по размеру похожий на небольшой стадион, наливался в предрассветными серо-розоватыми тенями. Большие двери были закрыты, но всегда была открыта маленькая дверь — для таких, как Алина, которым нужно было к богам прямо сейчас.

Она вошла внутрь. Издалека глянули на нее Великие Стихии, окутанные туманом — а она посмотрела на них и пошла к ним по песку, который, холодный и липкий, тут же набрался в шлепанцы. Идти было трудно и больно, и потому она оставила обувь и побрела дальше босиком. Сердце заходилось так часто, что началась одышка.

Не так далеко стояли боги от входа — метров двадцать, не больше, и виднелись за ними монастырская, хозяйственная и лечебная часть — но Алине казалось, что шла она вечность, и чем ближе подходила, тем дальше они становились.

«Точно как на Лортахе», — вспомнила она и невесело улыбнулась. Да, она уже не раз проходила это и потому упорно брела вперед. А когда остановилась, боги, безмолвные, мраморные, прекрасные, пахнущие маслами, пропитавшими песок, безучастно взирающие сквозь нее пустыми глазницами, нависли над ней.

И она подняла голову и посмотрела каждому в глаза. Крик, который она так долго сдерживала, застрял где-то в горле. Но и страха не было, как не бывает его у умирающих или у тех, кто уже много раз прошел через смерть.

Ее шатало — короткий проход по песку отнял силы.

— Вы ведь все должны мне, — прошептала она горько. — Все. Ты — она ткнула пальцем в Ворона, — потому что забрал того, кого я люблю, и заставил его пользоваться моей силой, чтобы донести тебя. Ты, отец, — она повернулась к Красному, который будто бы чуть начал светиться — или казалось ей? — потому что не защитил меня. Да ты никого из нас не защитил! — крик, наконец, начал пробиваться наружу, а с ним — и ярость, заставляющая слезы вскипать на глазах. — Вы, — указала она на Зеленого, Желтого и Белого, — потому что видели, как все начиналось, и ничего не делали. Вы же боги, как вы могли допустить все это? — и она повела руками вокруг, указывая на весь мир, на всех тех, кто потерял своих близких за месяцы войны и за последний бой, указывая на себя, маленькую, растрепанную, краснолицую, истощенную, стоящую перед ними. — И ты, Матушка! — крикнула она. — Ты сняла с меня свою защиту. Ты отправила меня в тот мир. Я справилась, правда ведь? — она всхлипнула. — Я справилась! Так почему ты не можешь помочь мне? Почему ты не можешь вернуть? Вы все — почему? Вы не можете или не хотите, потому что есть что-то важнее, чем моя боль? Чем боль какой-то там девчонки?

Боги молчали, да и не думала она, что они ответят, но все равно всматривалась в беломраморные лица с той надеждой, с какой ребенок выпрашивает что-то безнадежное у родителей. Туман тек по песку, обнимал ее своими щупальцами — и словно теплее становилось на душе, спокойнее.

Алина вдруг ощутила, что сейчас рухнет — она будто выплеснула в этот крик все оставшиеся крохи сил, — и потому добрела до статуи Синей, прижалась спиной к той стороне, где не было чаши с маслами и села на песок. Ее трясло, и она откинула голову на теплый мрамор и закрыла глаза. И качнулась под ней земля, как будто морской волной, и жаркое что-то коснулось лица, будто кто-то ласково погладил ее крылом.

«Бессмысленная трата энергии, — сказал бы ей Макс. — Будьте рациональны, Богуславская. У вас есть план. Сначала восстановитесь. Потом действуйте».

Она старалась. Но хуже горького горя была слабость. Слабость не давала собраться с мыслями, уводила в сон каждые два-три часа, заставляла во время прогулок садиться на скамеечки или прислоняться к деревьям каждые сто-двести метров. Слабость сделала ее тупой и бесполезной.

Она четко выполняла всю программу реабилитации — питалась бульонами, супами-пюре, лечебным питанием, гуляла, спала. Но лучше становилось даже не по капле — по полкапли, по волоску.

— Мы делаем все возможное, ваше высочество, — говорил ей врач, — но вы должны понимать, что у организма есть предел того, что он может потребить. Вы истощены и потребуется не меньше двух-трех месяцев, чтобы органы вернулись к полноценному функционированию. С мышечной массой еще сложнее — ее нужно восстанавливать, но интенсивные занятия вас только истощат больше. Ходьба, массажи, плавание, — это вся доступная вам нагрузка.

Она отказалась ложиться в королевский лазарет и теперь ежедневно упорно таскалась туда на дрожащих ногах, с поддержкой сиделки-медсестры, которую к ней приставили. Капельницы, физиотерапия, работа виталиста, амулеты для поддержания сердечного ритма и давления.

Сестры окружали ее максимально возможным вниманием, но у них были и другие важные заботы: у Василины — восстановление страны и дозачистка Юга Рудлога, у Ангелины — Пески, у Марины — беременность и Дармоншир, Поля вот-вот должна была вернуться в человеческий облик окончательно, а Каро, бедняжка, была заперта в Йеллоувине. И это было правильно. Они были вместе — но каждая все равно должна была пройти свой путь сама.

Пока ее путь состоял из сна, прогулок на трясущихся ногах, процедур и питания. Она пыталась отвлечь себя книгами — не получалось, засыпала. Решила пойти с делегацией Рудлога на коронацию в Йеллоувинь — но на прогулке ее сморило, и она только успела договориться с Мариной, что на днях придет навестить ее и заодно поговорит с друзьями Макса, как глаза стали слипаться.

Отец и Каролина проводили ее до домика Каро, и там под присмотром служанок Алина и проспала до вечера. Там же, где она спала в первый день после своего возвращения в Рудлог — земля Йеллоувиня снимала тревогу и отчаяние лучше любого антидепрессанта, и она даже подумывала остаться там, чтобы прийти в себя. Но дома все равно было лучше.

— Ты просила мне сказать, если мне будет сниться что-то про тебя, — проговорила Каролина, когда уже после праздника провожала их с Василиной и Марианом к арке телепорта.

— Да? — с сонным интересом отозвалась Алина, разглядывая парящие над дорожками фонарики и всполохи фиолетового в небесах — будто там продолжался фейерверк, который и разбудил ее с час назад.

— Я видела, как ты стоишь на коленях на троне, — прошептала младшенькая ей на ухо.

— Перед троном? — уточнила Алина, соображая, где это она может постоять. — Троном Рудлогов?

— Нет, — мотнула головой Каролинка. — На троне. Прямо на сидении, спиной к спинке, но на коленях. И это точно не наш трон. Наш золотой и красный, с соколом наверху, а этот деревянный. И очень-очень старый.

— Странное видение, — проговорила Алина. — Точно пророческое?

— Ну Алина, — обиженно протянула младшая. — Ну я же говорила, что уже умею определять, когда это не просто сон. Так что это точно будет. Или, — она задумалась, — не будет, если кто-то изменит настоящее.

— Спасибо, — вздохнула Алина.

— Ты только расскажи, как исполнится, — потребовала Каролина. — Это мне потом пригодится, чтобы толковать видения точнее.

— Хорошо, — улыбнулась пятая Рудлог. — Обещаю. Расскажу.

Мрамор за спиной грел, и Алина снова задремывала, словно откинувшись на материнские руки. Василина рассказала ей, что на Королевском Совете присутствовал Жрец в теле Макса, что теперь он будет править Тидуссом, которому предстоит слиться с Туной — и она спала беспокойно, и ей хотелось разбудить Зигфрида и потребовать перенести ее в Тидусс, в Нарриви. Зайти во дворец и хотя бы просто посмотреть на него.

Просто посмотреть.

Она засыпала, но не заснула — ее разбудили шаги. Алина едва разлепила глаза и, с трудом сфокусировав взгляд, разглядела перед собой Его Священство с дымящейся чашкой в руках.

— Я сделал какао, принцесса, — проговорил он, улыбаясь. Протянул ей тонкую старческую руку и она приняла ее, с трудом встала. Ее кольнула совесть.

— Я разбудила вас? — спросила она, принимая чашку. Не горячую, не холодную — но согревшую руки. Какао ей было нельзя, но она коснулась его языком и вдохнула запах, прикрыв глаза. Даже запахи сейчас казались ей приглушенными, как и весь остальной мир.

— Я просыпаюсь, когда нужно проснуться, — покачал он головой. — Значит, я нужен был вам, принцесса. Зачем? Ваша сестра писала, что вы хотели со мной встретиться, но, насколько я помню, мы договорились на следующий вторник. Решили поспешить?

— Да я не совсем к вам пришла, — пробормотала Алина стесненно и укоризненно взглянула на спины богов. — Только вот те, к кому я пришла, мне не отвечают.

— Как знать, как знать, — проговорил Его Священство, улыбаясь. Вокруг глаз у него собрались лучистые морщинки. — Так что вы хотели, ваше высочество.

— Я хотела узнать, есть ли еще брачная связь между мной и моим мужем, — сказала она и все же отпила чуть из кружки. — Но мне уже ответили на этот вопрос.

И она показала запястье с браслетом.

— Есть, — кивнул старый служитель.

— Вы знаете, да? — догадалась Алина. — Что с ним случилось?

— Мне многое ведомо, ваше высочество, — ответил он, снова улыбаясь.

— Тогда расскажите, что может дать богам силу помочь мне, если сейчас у них нет возможности это сделать, — попросила Алина. — Я говорила с Игорем Ивановичем Стрелковским. Он служил у вас. И рассказал мне об аскезе. Что она может дать великую силу.

Его Священство печально покачал головой.

— Аскеза действительно работает, дитя мое, — сказал он. — Но не для вас.

Алина облизнула соленые губы. Выдохнула.

— Потому что вернуть его невозможно? — спросила она.

Старик подошел ближе и осторожно, очень сочувственно и деликатно погладил ее по плечу.

— Потому что вы уже прошли самую тяжелую аскезу, которую только возможно вообразить, — объяснил он. — Боги и так вам должны, ваше высочество, и никакая дополнительная аскеза не сможет сделать их долг больше. Они вернут долг, как только смогут.

— Я хочу, чтобы это было поскорее. И чтобы у них были силы смочь, — упрямо проговорила Алина, сжимая чашку. — Научите меня, святой отец.

Он внимательно посмотрел на нее. И снова улыбнулся.

— Почему вы улыбаетесь? — слегка угрюмо поинтересовалась принцесса.

— Все Рудлоги так узнаваемо сокрушительны и решительны, — проговорил Его Священство и взглянул туда, где стоял Красный Воин, от которого ощутимо веяло жаром. — Но в вас чувствуется и вдумчивость, и терпеливость. Дивные сочетания стихий. Хорошо же. Я помогу вам, принцесса, — он снял с пояса серую ленту и отдал ей. — И нашим божественным господам тоже. Однако послушайте меня. Брат Игорь должен был рассказать вам, что для аскезы нужно отказаться от чего-то важного. Чего-то, что составляет человеку счастье и удовольствие каждый день. — На его поясе оставалось еще с десяток лент, а он был очень старый, почти такой же немощный, как Алина сейчас. — Но вам сейчас не от чего отказываться, принцесса. Вам нужно восстанавливать себя.

— Зачем тогда вы дали мне ее? — непонимающе поинтересовалась Алина.

— Потому что кроме аскезы смирения и отказа есть еще аскеза действия, — сказал Его Священство задумчиво. — Паломничество, помощь убогим, молитвенное правило, — он отстегнул от пояса крошечную, размером со спичечный коробок книжечку и протянул ее принцессе. — Вот, читайте третью страницу каждый вечер, дитя. Читайте и будьте уверены, — тут в его голосе прорезалась ощутимая ирония, — что читаете прямо нашим небесным господам в уши.

— Но они же и так нас слышат? — подозрительно осведомилась принцесса, покосившись на спины мраморных богов.

— Это так, — улыбнулся Его Священство. — Но вы просили силы. Это и будет вашей аскезой и даст им силы. А если добавите что-то еще из аскезы действия — то вас будут слышать еще отчетливей.

— А вас… ну, не накажут за это? — разволновалась Алина.

— Нет, — отчего-то развеселился старый служитель. — Вы же просили ответа, ваше высочество, так? — И пока она соображала, добавил. — Тем более, я же не сделал ничего за вас, дитя. Делать — это самое трудное. Если бы люди хотя бы пять минут в неделю уделяли аскезе, — вздохнул он, — мы бы давно жили в совсем другом мире, поверьте.

На обратном пути она продела ленту в кольцо на кожаном корешке книжечки и повесила ее на шею. Собственно, принцип ежевечерней молитвы ее рациональная часть вполне себе понимала. Если каждый вечер привлекать к себе внимание, боги сделают все, чтобы ты им больше не надоедала.

Обратно во дворец она приехала, когда еще не было и шести. Поблагодарила водителя и, поддерживаемая охранником, пошла в свои покои, где благополучно и проспала до десяти утра.

А за завтраком ей принесли письмо — от Марины, где она говорила, что ждет ее к обеду — сегодня в Вейн придет Александр Свидерский, и будет возможность пообщаться с друзьями Макса.

Алина успела еще полежать под капельницей и подремать до того, как пришло время идти к Марине. И вновь все повторилось — только вместо Поли ее встречала пополневшая коротко стриженая Марина, и из зала телепорта пришлось не опускаться, а подниматься в столовую.

Друзья Макса ждали ее за накрытым столом в теплой золотистой столовой, пронизываемой солнечным светом. Постаревшего Александра Даниловича она видела у бункера и потому сразу отметила, что он стал выглядеть куда моложе и бодрее. А вот леди Виктория и барон фон Съедентент ввели ее в изумление, и пусть Марина предупреждала, что они сильно постарели и сейчас восстанавливаются, она все равно несколько секунд разглядывала их.

А они — ее.

— Я вас оставлю поговорить, — деликатно проговорила Марина. — И потом провожу тебя к телепорту, Алиш.

За старшей сестрой закрылась дверь. И Алина вновь повернулась к таким взрослым друзьям Макса.

— Здравствуйте, ваше высочество, — улыбнулся ей Александр Данилович.

— З-здравствуйте, — сказала она и глубоко вдохнула. Подошла ближе и села за стол. — Спасибо, что согласились встретиться со мной. Макс говорил, что ближе вас у него никого нет, и я думаю, что он хотел бы, чтобы вы знали о том, что с нами происходило. И я хотела бы, х-хотела бы, чтобы мы вместе подумали, как его можно вернуть.

— Подумаем, — пообещал ей улыбчивый Мартин и подмигнул. И как-то сразу на душе стало полегче.

— Я записала то, что хотела рассказать и что хотела спросить у вас, — застенчиво проговорила принцесса. На лицах собеседников появилось непередаваемое выражение, когда она достала свой блокнотик.

— Собственно, уже понятно, что вы с Малышом — идеальная пара, — хмыкнул барон. — Он тоже все записывает.

— Мартин! — укоризненно посмотрела на него леди Виктория.

— Что? — возмутился он. — Мы, можно сказать, почти одна семья.

— И правда, — пробормотала Виктория, задумчиво глядя на Алину. — Удивительно, как мы не замечали этого ранее.

И трое друзей с пониманием переглянулись. А она поняла.

— Макс рассказал мне о… о полковнике Севастьянове, — сказала она с неловкостью. — Мы… я… я еще спрошу у вас о нем. Но не сейчас.

— Конечно, ваше высочество, — с мягкостью ответил Александр Данилович.

Все с пониманием замолчали, расправляясь с гуляшом и пюре. И чтобы разбавить тишину, Алина спросила:

— А почему «Малыш»?

Этот вопрос чуть разрядил атмосферу. Друзья Макса заулыбались.

— Он был мельче нас всех, когда мы познакомились, — объяснил барон. — А потом вырос выше всех.

Алина невольно улыбнулась. Маги смотрели на нее выжидающе, и нужно было начинать рассказ об их с Максом приключениях. Сколько раз она уже повторила его — для сестер, для Матвея, для службы безопасности, и с каждым разом с души словно снималось немного тяжести, словно разговор покрывал тонким слоем обезболивающего ее раны.

А еще каждому нужно было рассказать по-разному, и если с сестрами она могла быть откровеннее, то служба безопасности и вовсе узнала лишь событийную и географическую сторону. А как рассказать друзьям Макса? Что для них важно?

— Вы знаете, что в университете у нас были не очень хорошие отношения, — проговорила она. — Но там, в Нижнем мире, все изменилось. Он нашел меня, когда я пряталась от ловчих, и фактически спас — меня бы или поймали и принесли в жертву, или я бы умерла от голода и жажды. И потом много-много раз меня спасал…

И затем она рассказывала долго-долго, почти два часа, опуская самое личное, опуская их ссоры и то, как отталкивал ее поначалу. Рассказывала, улыбаясь, как добывал ей обувь и одежду, и мед, как учил драться и прятал, как тяжело было поначалу угнаться за ним, и как потом уже любые пробежки переносились легко. Как бился он за нее вместе с дар-тени и потом, в твердыне Алиппа, и как местами нес на себе, и как грел в горах, и как отказался исполнить свой долг и пронзил себя мечами. Щеки краснели, но она продолжала рассказывать, и друзья Тротта слушали, широко раскрыв глаза, и даже барон, который поначалу отпускал шуточки, притих.

— Да, — наконец проговорил Александр Данилович, — я читал отчеты Матвея, но только сейчас понял, насколько это было грандиозно. Ну Макс…

— А я все удивлялся, как это он решился жениться, — хмыкнул барон. — Ну что могу сказать, я вас понимаю, Алина, я бы в него тоже влюбился.

И Алина, вытирая слезы, засмеялась.

— Я была у шамана Тайкахе, — сказала она, — я говорила с Его Священством. И выходит, что остается только собирать информацию и ждать. Что от меня, от нас ничего не зависит — а зависит только от богов. Но так же нельзя! Надо же действовать!

— Сейчас, к сожалению, мы не можем почти ничего, как и вы, принцесса, — проговорила Виктория. — Только думать, искать варианты. Нам нужно восстанавливаться, а затем нас ждет фронт. Очистим Туру от остатков иномирян, освободим Инляндию и Блакорию и тогда упремся в Макса. И будем решать.

— Обязательно, — пообещал барон. — Куда мы без Макса? Будем биться, пока не вернем его.

Свидерский молча кивнул.

И именно в этот момент Алина осознала, что даже не будь ее — они втроем действительно сделали бы все, чтобы Тротта вернуть.

— Ничего, — проговорила она, — мне уже сказали, что не надо торопиться, мне тоже понадобятся силы. — Я только хотела попросить, — она покраснела, — не могли бы вы перенести меня к его дому? Он дал мне ключи от щитов…

Барон присвистнул.

— Вот теперь я верю, что и он с потрохами ваш, принцесса.

— И, — проговорила она, — если есть возможность сделать мне амулет-переноску, чтобы я могла сама ходить туда и обратно…

— Сделаем, — пообещала Вики. — Сейчас отведем вас туда и сделаем.

Они вышли из Зеркала за кругом зеленых дубов, поднимающих к небу сочные мелкие листья. Алина с растерянностью посмотрела на них — дома она не видела. Вокруг стоял дремучий темный лес.

— Дом и щиты за охранниками, — объяснил барон фон Съедентент, — не подходите, принцесса, они очень опасны, сейчас будем их замораживать.

Пока он говорил, деревья одно за другим начинали шевелиться, словно расправляясь и вытягиваясь — у Алины создалось полное впечатление, что они поворачиваются к ней.

— Постойте, — проговорила она, — так это и есть дубы-охранники? Макс сказал, что ключ сработает и на них.

— Главное, чтобы этот гений ничего не перепутал, — проворчал барон. — На всякий случай не подходите на расстояние удара, принцесса. И я накину на вас щит, если позволите.

Алина подошла ближе. Дубы шевелились, дубы склонялись к ней, дубы тянули к ней веточки.

— Здравствуйте, — сказала она, — вот вы какие. Пропустите меня? Я жена вашего хозяина, — и она протянула вперед руку с черным браслетом. — А это его друзья, мои гости.

Деревья шевелились, по ним туда-сюда прошла волна, как от порыва ветра.

— А если ударят? — услышала она тревожный голос Виктории.

— Да вот что-то… в прошлый раз они сразу выступать начали, — заметил барон. — А сейчас словно присматриваются.

Алина шагнула еще ближе.

— Vita mirabilis, — шепнула она почти беззвучно.

Деревья затрепетали все сильнее, так, что с них начали сыпаться листочки и веточки, а затем отклонились в стороны, подтянув корни так, что между ними образовалась тропинка, которая шла прямо к дому.

— Сейчас будет еще щит, он перекрывает рощу посередине, — предупредил барон. — Мы будем двигаться за вами, принцесса.

Дубы тревожно зашелестели.

— Этих людей не трогать, — предупредила принцесса строго. — Это мои гости.

Ей было боязновато, тем более что часть коры дубов посверкивала, будто там, под корой, текло настоящее серебро. Однако друзья Макса двигались за ней, и ни одна веточка не встала на их пути.

Алина через некоторое время наткнулась на преграду. Та мягко, словно предупреждающе, кольнула током, но принцесса, выдохнув, приблизила к ней лицо и вновь прошептала «Vita mirabilis».

И преграда растаяла под дружный выдох сзади.

Дверь дома перед ней открылась сама. Алина с трепетом вошла в темный проем, в котором вспыхнул свет. Медленно, опираясь на стенки, прошла по дому — узнавая его и после прошлого посещения. Темной тоской плескала помять об увиденном в озере тимавеш. Алина заглянула в спальню с задернутыми шторами, постояла, глядя на широкую, аккуратно застеленную кровать. Открыла дверь в ванную — и там прижала к лицу полотенце, тонко пахнущее свежим гелем для душа. И вернулась в гостиную, где ждали ее за столом друзья Макса.

— Я подзарядил накопители в его оранжерее, — проговорил Александр.

— А я убрала отовсюду пыль, — Вики поставила перед Алиной чай с молоком. И сочувственно погладила ее по плечу. — В холодильнике продуктов немного, но они свежие, сохраняющий кристалл еще полон.

Барон молчал, ковыряясь в каком-то украшении. Затем протянул его Алине. Она посмотрела — это был холодный платиновый зажим для галстука с одиноким скромным сапфиром в навершии.

— Стащил у Малыша в шкафу, — подмигнул он, улыбаясь. — Думаю, он не будет на меня за это ворчать. Это переноска, принцесса. Касаетесь сапфира — и отсюда вас переносит к крыльцу вашего дворца. Благо, у меня там накопителей наставлено, есть на что ориентироваться. А откуда угодно — переносит сюда.

— Спасибо, — сказала она, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать. Слишком много было слез за последние дни — Спасибо, что верите, что его можно вернуть. И что любите его так же, как я. С-скажите, — она обвела вас взглядом, — не знаете ли вы, не хранит ли он где-то свою кровь или другой генетический материал?

И она рассказала о разговоре с Тайкахе. И о его просьбе.

— Сложно, — вполне себе серьезно заметил фон Съедентент. — Макс в этом плане был параноиком, уж извините, принцесса. Да и все мы… первая безопасность мага — не разбрасывать свою кровь, чтобы она не попала в чужие руки. Возможно, есть где-то в его лаборатории, в заморозке?

— Надо еще спросить у Тандаджи, — подсказал Свидерский. — Не верю, что этот лис не воспользовался возможностью взять кровь для базы.

— Я об этом тоже подумала, — кивнула Алина. — Разговор с полковником входит в мои планы.

— Пунктом номер три? — развеселился Мартин.

— Номер четыре, — улыбнулась Алина. За время разговора неловкость почти ушла, и она стала ощущать себя в окружении дядюшек и тетушки. В принципе, так оно и было.

Друзья Макса удалились, оставив ее в доме, и Мартин пообещал, что объяснит Марине, куда она делась. А Алина, прихватив с собой плед и чашку чая с молоком, вышла на крыльцо. Села на скамеечку у дома, укутавшись в плед. И долго сидела там, глядя, как дубы шуршат и тянут к ней свои веточки, словно желая ей что-то сказать.

Она побывала в лаборатории — но в холодильниках не было ничего, напоминающего кровь. Открыла сейф и погрузила руки в накопители — один из них, ярчайший синий янтарь размером с кулак был так мощен, что от него по рукам пробегало электричество.

— Жизнь удивительна, — шептала она на древнесеренитском, открывая закрытые двери и сейфы, и ей казалось, что это Макс ей шепчет обещание и надежду. — Жизнь — удивительна!

Она перебирала его одежду, гладя идеально выглаженный хлопок костяшками пальцев. Муж ее был ужасным чистюлей — и где теперь найти нестиранную одежду, а? Она гуляла по оранжерее, вдыхая аромат тропических цветов и слушая жужжание пчел. И, догадавшись наконец, пыхтя и обливаясь потом, сняла с его постели простыню и аккуратно сложила ее на стул — а сама нашла свежую и перестелила.

Алина нашла у Макса телепорт и отправила Василине письмо, что остается ночевать у мужа. И что вернется во дворец утром. Василина ответила через пять минут, и Алина ощутила угрызения совести — видимо, за нее беспокоились. Но в письме не было ни слова упрека.

«Мы тебя ждем, — написала сестра. — Мы тебя всегда ждем, милая».

Когда стемнело, Алина легла в его постель, уткнулась носом в подушку и заснула.

А наутро, вернувшись во дворец, получила письмо от Ангелины о том, что проснулся Четери.

* * *

Друзья, это последняя глава первой части КК13.

Content

Ирина Владимировна Котова
Королевская кровь-13. Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5.1

Глава 5.2

Глава 5.3

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 9.1

Глава 10

Глава 11

Глава 11.1

Глава 12

Глава 12.1

Глава 13