Чистенькая жизнь

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Давая жизнь не совсем обычной книге — а перед вами сборник рассказов и повестей женщин-прозаиков, и уже достаточно известных, и только начинающих свой путь, мы не претендовали на полноту охвата имен. Это и невозможно — в последнее время ощущается подъем новой «женской» волны в литературе. Мы попытались скорее зафиксировать явление, собрав под одной обложкой прозу совершенно разную и по мироощущению, и по стилю. Но тем не менее есть и объединяющее начало — это произведения женщин о самих себе, о своих проблемах, душевных взлетах и падениях, сомнениях и победах, о философских и нравственных исканиях себя в предлагаемых обстоятельствах действительности, — словом, об этой «чистенькой» жизни со всеми ее противоречиями и парадоксами. В книге немало достаточно откровенною и резкого, жесткого и спорного, но это и интересно. Парадоксальность самой жизни привнесена в композицию сборника; получилась своеобразная картина, где чередование различных ракурсов — то неожиданных, то легко и буднично узнаваемых не может не заострять мысль и чувство. Кому интересна «сглаженная» литература? На каком-то «ниже среднего» уровне, конечно, происходит разделение «женской» и «мужской» прозы. Если же планка художественности поднимается выше, то ясно видно: существует только одна литература — настоящая.

Впрочем, об этом предоставляем судить читателям.

Ирина Полянская

ПРЕДЛАГАЕМЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Повесть

I

…И вдруг налетел календарный мартовский ветер, согнул в три погибели городские деревья, даже вороны не могли удержаться на ветках, их тоже сдувало и влекло по течению воздуха, как лоскуты афиши Латвийской филармонии со столба объявлений; ветер опрокинул ветхую ограду на старом латышском кладбище, и ожидалось, что вот-вот старинные памятники оторвутся от могильных плит и разбегутся по городку кто куда, а каменные ангелы с надгробий взмахнут потрескавшимися крыльями и слетятся, как голуби, на городскую площадь, где явно недоставало какого-нибудь посланника прелестной старины, где все вокруг было новое, четырехэтажное, тогда как древняя часть городка утопала в весенней грязи, с каждым годом все больше и больше превращаясь в окраину. Весна звонила во все колокола, звала на митинги, пикники, на что-то сумасбродное, веселое, и поэтому ученики городской средней школы, открыв настежь окна, попрыгали прямо в талый снег и сломя голову помчались на расположенное неподалеку кладбище… Звонко и радостно, как галчата, они покружили над знакомыми могилами, которые были стары, даже слишком, чтобы пугать, наводить мысль о смерти, а потом уселись рассказывать страшные истории именно на том самом месте под березой, где спустя три дня, уныло тюкая лопатами еще не оттаявшую землю, двое могильщиков выроют яму для их учителя пения и музыки.

Итак, огибая мощное надгробие с вознесенной на нем Ниобеей, у которой ветер напрасно пытался раздуть каменные складки одежд, они решили, что учитель пения, конечно, жаловаться на них директору школы не пойдет: не такой он человек. А учитель в это время вошел в пустой класс и сказал: «Здравствуйте, дети» — рев ветра за окном ответил ему. Ученики посидели по очереди на коленях безглазой статуи, не мигая смотревшей ветру в лицо, а учитель в этот момент уже миновал школьный коридор и пошел куда глаза глядят, гонимый учениками и ветром. Дети заметили, что облака над городом летят как сумасшедшие куда-то в сторону реки. «А небо, боже мой, обезоруживающе прекрасно даже в смертный час», — подумал учитель, пересекая дорогу, по которой, как ветер смерти, мчалась машина. Смерть человека в одно мгновение смешалась со стоном деревьев, с бегущими над прохладным миром облаками и лохмотьями позавчерашних афиш со столба объявлений у политехнического института, где меньше чем через месяц, когда весна вошла в свои берега и Даугава из серой пенящейся лавины воды сделалась кроткой равнинной рекою, возникло свежее объявление о продаже учительского рояля.

Конечно, мы с тобой ни прямо, ни косвенно не были повинны в гибели этого тихого человека, который, до стеснения в груди боготворя Шопена, разучивал со школьниками детсадовские «У дороги чибис» и «Птичка под моим окошком»; те же самые песни учили и мы — в другой школе. Впрочем, ты тогда была мала, ты разучивала в своем детском саду: «Воробей с березки на дорогу прыг, больше нет морозов, чик-чирик!» Куплет пел солист, не ты, ты так и не научилась солировать, «чик-чирик» исполнял хор, причем ты в этот момент вместе со всеми скованно махала не окрепшим еще крылом, имитируя воробушка.

В те времена стояло воскресное апрельское утро 1957 года, последнее воскресенье стремительно и бесповоротно уходящего апреля, оно отражалось в чистых окнах, лужах, витринах, в черных полированных ящиках двух пианино, которые завезли вчера вечером в магазин. В нашем городе тогда еще немногие жители могли купить себе пианино, но мы уже могли себе это позволить, потому что наш отец, не щадя живота своего, служил науке и вместе с тем зарабатывал для нас, чтобы ни ты, ни я ни в чем не нуждались. Ходики с кукушкой показали ровно семь часов утра апрельского воскресенья, и в этот момент, когда птичка судорожно выпихнула свое березовое тельце из часов, отец зычно крикнул: «Подъем!»

У нас с тобой в комнате был детский уголок, где в чистоте и порядке стоял игрушечный столик со стульями, кровать для кукол смастерил сам отец из четырех штативов и какой-то сетки, мама сшила матрас и одеяльца, под которыми спали моя целлулоидовая Надя и твоя тряпичная, маркая Мерседес; отец будил нас, а мы, в свою очередь, будили наших дочек. Это я отлично помню, а вот какие репродукции висели в детской, вспомнить не могу, хотя предполагаю, что это были Шишкин и Саврасов, особенно любимые отцом. В нашей комнате все было пронизано светом, солнцем, солнечными пятнами. Когда мы открывали шифоньер и подставляли свету его потаенное зеркало, комната отражалась, продолжаясь. Впрочем, это неважно. Вскоре принесли рояль, и Надя и Мерседес, все подали в отставку, потому что он занял не только всю комнату, но и все наше свободное время. Подумай: до того, как его внесут, остались считанные дни — давай же еще немного побудем в просторном утре, когда отец приблизился к двери и постучал…

Едва костяшки его сухих и выразительных рук стукнулись о нашу дверь, ты уже сорвалась с постели и повисла на шее отца. Ты была очень худа, и рубашка болталась на тебе, как колокол. Отец рассеянно похлопал тебя по спине, поставил на пол, но глаза его смотрели на меня.

— Мои детки выспались? — спросил он меня, а ты закричала:

— Да, да!

— Ох, не шуми так, Таечка, — сказал он и, мазнув тебя рукой по волосам, прошел ко мне: — Ну, ну, вставай, детка, я же вижу, один глазик уже проснулся.

— А другой? — сонно спросила я.

— Сейчас и другой разбудим.

— А третий? — настаивала я.

— У моей доченьки только пара глазок, — терпеливо возразил отец. — И оба уже открылись, чтобы видеть чудесный день.

— Девочки, делать зарядку, — распорядилась бабушка из-за папиной спины.

— А я не хочу ее делать, — сказала я, — пусть мне лучше приснится, как я делаю зарядку.

— Пусть тогда дочурке уж заодно и приснятся вкусные сырные печеньица. «Нет, сырные печеньица я лучше съем». — «Тогда вставай, детка. Петушок уже пропел». — «И скоро придет толстая Цилда?» — «Скоро, скоро». — «А Гоша будет потихоньку ногти грызть?» — «Гоша — трудяга, детка, в отличие от некоторых, которые сони». — «А Цилда соня?» — «Почем я знаю?»

Он вынул меня из кровати и поднял над головой. Все говорили отцу, что я как две капли похожа на него. Я висела над ним как капля и видела, как слезы ревности наворачиваются у тебя на глаза, хотя ты еще улыбалась. Отец снова опустил меня в постель, легонько шлепнул — одеваться! — и, снова пронеся руку над твоей головой, ушел будить маму.

Бабушка, что-то напевая, приводила в порядок свою каморку. Ее спальней была кладовка, потому что бабушка не хотела никому мешать, имея привычку читать допоздна. Так она жила в кладовке, как мышка-норушка, но никого из соседей и отцовых гостей не обманывала ни эта кладовка, ни раскладушка, застланная линялым одеялом, ни настольная лампа с обгоревшим абажуром — там инкогнито проживала королева, а вовсе не мышка, не норушка. Это ее дребезжащий, но властный голос отрывал отца от подготовки доклада, который он собирался сделать на Менделеевском съезде в Москве: «Саша, поди сюда!» Девочки, услыхав бабушкин призыв, подхватывали его, и Александр Николаевич, оторвавшись от трудов своих, выходил в коридор и прислонялся к двери бабушкиных апартаментов. «Послушай, Саша, какая дивная мысль», — говорила бабушка и певучим голосом декламировала сыну какое-нибудь место из «Пер Гюнта» или «Фауста». Отец, прикрыв веки, впитывал прочитанное, просил повторить. Маме, которая не смела отрывать отца от его дел, все это казалось демонстрацией духовного единства свекрови с сыном. В прочитанных бабушкой отрывках она не видела ровным счетом ничего неотложного, поза отца казалась ей ненатуральной; после того как дивная мысль была зачитана и повторена, мама всовывала голову в кладовку и простодушно спрашивала, жарить картошку или варить, или потушить капусту к котлетам. Над бабушкиным изголовьем висела репродукция картины Рембрандта «Анатомия доктора Тюльпа». Нас она несколько пугала, куда больше тепла было, например, в «Спящей Венере» или «Святой Инессе», вырезанных бабушкой из «Огонька», но отцу казалось, что Венера и Инесса нанесут непоправимый урон атмосфере целомудрия в его семье, и обеих красавиц бабушка держала в папке, на которой было написано: «Применение органических реактивов в неорганическом анализе». Здесь же хранился дневник бабушки с надписью на обложке: «Dum spiro spero» — вечерами бабушка в него писала адресованные вечности доносы на наши с тобой шалости. Нам казалось, эта тетрадь содержит неслыханные разоблачения, великие секреты, глубокие мысли, навеянные чтением Ибсена и Гёте. Мы подозревали, что бабушка зашифровывает свои записи, сделанные к тому же наверняка на немецком языке, которым она свободно владела; одно время мы мечтали проникнуть в тайну ее дневника, но нам казалось, что если попытаться сделать это, то случится непоправимое — то ли злой ветер подхватит и унесет нас, то ли каждая из нас превратится в козленка, напившегося из копытца, поэтому мы лишь теребили тесемки на синей папке, но дальше этого пойти не отваживались. Спустя много лет, когда мы уже хорошо понимали, что читать чужие дневники кощунство и святотатство, хотя ни ветер, ни козленок нам не грозят, дневника уже не было, да и бабушки тоже. Однажды мама рассказала, что она этот дневник потихоньку читала, что, ей-богу, ничего выдающегося и глубокого там не было, рецепты старинной кухни в нем перемежались с пространными в ее, мамин, адрес, замечаниями, а впрочем, детки, бабушка очень вас любила, особенно тебя, Таюша, что и нашло свое отражение на страницах ее тетради между описаниями приготовления слоеного пирога с бараниной и восточной сладости под названием «чак-чак», которые, бывало, уплетали за обе щеки папин аспирант Гоша и лаборантка Цилда, а Наташа только хвалила и восхищалась, имея целью не восточную сладость, а твоего, Гелечка-детка, отца, его именно, нашего папу, в то достопамятное утро обходившего свои владения, собирая подчиненных на завтрак. Бабушка объявила, что завтрак она приготовит сама, пусть мама Марина не беспокоится. Отец возразил, что не следует баловать Марину. Бабушка заметила, что сегодня воскресенье, поэтому за стряпню примется она, испечет сырные печенья для Гоши, Цилды и скромницы Наташи.

Вообще-то бабушка не любила ни Гошу, ни Цилду, ни тем более серенькую Наташу и называла их нахлебниками, но, конечно, вовсе не потому, что они каждое воскресенье завтракали ее сырными палочками, а потому, что ученики Гоша, Цилда и Наташа не стоили мизинца учителя Александра Николаевича, ее сына, все это были удручающие душу зауряды, перед которыми Саша метал бисер. Отец же, напротив, полагал, что в науке главное не ум и талант, а человеческая порядочность; для него заурядность учеников являлась гарантией их честности и добросовестности. Наш отец часто заблуждался и видел добродетель в ее противоположности.

Он был человеком с такими странными странностями, что мы с тобой, болезненно пережив его исчезновение, предавшись долгим изнурительным размышлениям над его образом, до сих пор не можем присоединиться к тем однозначным мнениям о нем и версиям, какие сложились у многочисленных его недоброжелателей, сочувствующих нашей семье. Но нам не нужно их сочувствие, от него разит сладострастием кухонных сплетен, нам хотелось бы знать истину, но едва мы взберемся на дуб за уткой, она взлетает, как только поймаем утку и извлечем яйцо, оно не разбивается, но, слава богу, мышка бежала, хвостиком взмахнула, яичко упало и разбилось — в наших руках игла, Кощеева гибель, но ее ни разломить, ни сжечь, ни утопить — она лишь колет пальцы. Мы знаем о нем следующее: он был нерастворим во времени и человеческой среде, как капля жира на воде. Да, наш отец оказался не по зубам ни той эпохе, на которую пришлась его юность, когда он был уязвим со всех сторон как сын сельского учителя, человека, отступившего с армией Деникина, ни той эпохе, когда он, пренебрегши броней, уйдя на фронт добровольцем, попал в плен, из концлагеря под Витебском был перевезен в Германию, вернулся на Родину лишь в сорок пятом. Казалось, Хронос, вяло работая челюстями, пережевывая своих детей, в недоумении извергнул этого, несъедобного, судьба, как древняя старуха, была вынуждена, таким образом, дважды переписать завещание и отказать в пользу Александра Николаевича долгую, полную научных поисков жизнь, а ведь смерть не раз вплотную подступалась к нему, но, обдав холодом его лицо с синими, пронзительными, хорошо видевшими горизонт, но вблизи ничего не различавшими глазами, уходила ни с чем. Под Москвой сложил головы весь его батальон, и только он один, тяжело раненный, остался жив. Уже в мирное время отец на две минуты опоздал — а он никогда и никуда, за исключением этого случая, не опаздывал — на самолет, который потерпел аварию при взлете и разбился прямо на его глазах. И если уж сама смерть ничего не могла с ним поделать — что могли сделать с ним люди? И если уж он, защищенный одной лишь верой в правильность и праведность своего пути, не желал приспосабливаться ко времени и ни разу не поступился при этом своей совестью, то людям ничего другого не оставалось, как приспособиться к нему.

В нашем городе он возглавил лабораторию при филиале НИИ: ему разрешили набрать аспирантскую группу, и четверо его учеников, с блеском окончившие институты в Риге, хлебнули с ним горюшка. Он разработал спецкурс по ряду предметов, который аспиранты были обязаны сдать ему в фантастически сжатые сроки. Он настаивал на изучении ими английского языка — они засели за учебники. Рабочего расписания отец не придерживался вовсе и требовал работать столько, сколько нужно для дела, — они покорялись. Зато отец давал идею, разрабатывал эксперимент, а его ученики кропотливо и вдумчиво писали диссертации. Он хотел воспитать сподвижников, мучеников науки, настоящих ученых — ученики же в своем большинстве мечтали лишь о кандидатском жалованье и о приличной должности. Разумеется, разность интеллектуальных, духовных уровней и конечных целей рано или поздно должна была дать течь в его взаимоотношениях с учениками, но пока что усилиями последних все шло мирно и гладко, и отец не подозревал, что совместные, укрепляющие дружбу завтраки по воскресеньям всего лишь фикция, пир лилипутов у великана, глаза которого имели такую странную способность видеть далекое и не замечать очевидное. Может быть, он всех мерил по себе и, обладая ненавистью к буквальной, невинной лжи, не чувствовал уродства и фальши той или иной человеческой натуры в целом. Он видел все вокруг как по собственному заказу: море гладко, тихо, нет никаких плавучих островов, подводных рифов, коварных скал и айсбергов. Отец уверенной рукой вел свой корабль, не вникая в истинные настроения команды, задумавшей по прибытии в конечный пункт измену. А ведь умей он замечать так называемые мелочи, он не стал бы пичкать беднягу Гошу сырными палочками, потому что Гоша питал к ним столь сильное отвращение, что, проглатывая кусок, буквально приносил себя в жертву.

Честное слово, нам даже жаль отца, которому почти все лгали; даже наша независимая, казалось бы, бабушка, укрепляя свое влияние на сына, не торопилась открывать ему глаза на учеников, предпочитая тайно презирать их раболепие и издевательским тоном поздравлять Наташу с опубликованной в научном журнале в соавторстве с ее сыном работой, показывая, что ей-то отлично известно, кто тут «со», а кто, так сказать, автор. Так они и жили — отец и его ученики, двое из которых, правда, редко посещали наш дом в силу того, что один из них по-настоящему увлекался ионообменными смолами и отец его не трогал, уважая творческую мысль, а у другой был маленький ребенок. Их не было с нами в то последнее воскресное утро, которое мы провели без рояля, и, когда бабушка попросила отца не беспокоить Марину-маму, сказав, что она сама приготовит завтрак, а Марина, открыв утром глаза, со страхом прислушивалась к себе — еще вчера у нее была твердая решимость засесть поутру за немецкий, на чем настаивал отец, но теперь все силы из нее испарились, такая она, бедняжка, слабая, что просто ах.

…Этого первого среди учеников отца, который так же честно и неподкупно, как и его учитель, любил науку, звали Альберт Краучис. Отец разговаривал с Альбертом на равных, и, как ни странно, именно рядом с ним, а не с теми, кто мог составить отцу фон, выглядел он значительнее, чем обычно. Он уважал Альберта за то же, за что и самого себя: Альберт, как и наш отец, всего добился сам, сам себя воспитал и сделал. Он тоже воевал, хотя призвали его перед самым концом войны, успел получить ранение, с которым до сорок седьмого мыкался по госпиталям. Вылечившись, Альберт самостоятельно подготовился к политехнический, уже в институте не на шутку увлекся химией и спустя пару лет после окончания института попал в лабораторию к отцу. По возрасту и по уму он был старше других учеников. Отец никогда не повышал на Альберта голос, Альберт никогда не перемигивался за спиной отца и не говорил о нем колкости. Он видел в отце большого ученого. К своим товарищам Альберт относился, я бы сказала, нетерпеливо — для него, очевидно, были мучительны их душевная и умственная неповоротливость. Память донесла его облик в целости и сохранности, ибо он стоил того. Вообще-то все члены нашей семьи совершенно по-разному относились к одним и тем же людям: тех, кому симпатизировал отец, тайно презирали бабушка и мама, те, кто импонировал маме, не нравились бабушке из-за малой их образованности. Но на отношении к Альберту сходились все: мама, неравнодушная к внешней красоте, прощала ему белесые брови и невыразительный лоб, бабушка закрывала глаза на малую осведомленность Альберта в искусстве, отец не замечал, что Альберт дымит, как паровоз, а мы не слишком понимали, что он взрослый, и говорили ему «ты», несмотря на то, что он ни интонацией, ни шоколадкой не подкупал нас. Когда мы с тобой обрели способность рассуждать, то поняли, что Альберт был первой ласточкой любви, любови, возникающей как бы ни за что, и мы сообразили, что именно такой ей и следует быть: любят не за ум, не за красоту, не за изящество натуры — за облик в целом, и безошибочный признак этого чувства — твои свобода, окрыленность и уют в присутствии полюбившегося человека. Да, уют, да, в нашем строгом доме, в нем все было строго, хотя своды нашего жилья не подпирали мраморные колонны и отец ходил в домашних тапочках. Мы с тобой узнавали Альберта по стуку в дверь. Мудрено было не узнать: дело в том, что у двери был звонок и все звонили — с разной степенью агрессивности, судя по человеку. Альберт же, каждый раз сначала постучав, вспоминал о звонке, и когда мы прилетали, сметая все препоны и преграды, на его стук, то вместо приветствия все — я, ты и Альберт, все хором говорили: «Опять забыл про этот звонок, ну что ты будешь делать!» «Альберт пришел, Альберт!» — оглашался счастливым криком наш дом, и из кабинетов, из нор, подземелий — отовсюду на этот клич сходились мы, люди, Альбертовым волшебством превращенные в самых родных. Альберт медленно снимал свое куцее габардиновое пальтишко, и бабушка с улыбкой бабушки, а не классной дамы обследовала его — не оборвалась ли петелька, не болтается ли пуговица. Оборвалась! Болтается! «Ну что ты будешь делать», — сокрушался Альберт, здороваясь. «Здрасте, здрасте, — н е з а м е т н о  среди нас возникал отец, — здрасте, Альберт». Они трясли друг другу руки как равные. «Здрасте, Марина Захаровна!» — «Здрасте, здрасте, Альберт!» Мама смотрела на него снизу вверх с ласковой усмешкой: она-то знала, что нравится этому славному человеку, она знала, что с ним бы могла быть счастливее, чем с отцом, а вместе с ней и мы, ее дети. «Говорят, Новый год грядет, — растирая окоченевшие руки, объявлял Альберт, — и представляете, буквально на днях. Весь город пропах смолой и апельсинами. А скажите, есть место в вашем доме для большой зеленокрылой ели?» — «Место есть, а крестовины нет», — с прискорбием докладывала мама. «Да, такая незадача, — посмеиваясь, говорил отец, — я, знаете ли, специально вчера ходил в магазин и даже на рынок: нет крестовины. Стало быть, придется поставить в вазу еловые ветки…» — «А руки есть? — серьезно спрашивал Альберт и сам же отвечал: — Руки есть. Значит, и крестовина будет. Сейчас мы командируем всех от шести до десяти лет на поиски дощечек для крестовины». — «Уже поздно, — говорила бабушка, — елки-то все равно нет. За трое суток до Нового года ее ни за что не купишь…» — «Мы и не будем ее покупать, — пожимал плечами Альберт, — хе-хе, покупать! Она сама к нам придет, правильно, ребята?» Мы с тобой, охваченные предчувствием, от которого мурашки поползли по спине, закричали: «Нет, нет!» — «Как это нет, когда да, — возразил Альберт, — ну-ка, расступитесь, дайте мне место. Ангелина, Тая, ваши руки. Вот: а теперь крикнем: «Елочка, приди!» — «Елочка, приди, приди, елочка!» — завизжали мы, и никто не сделал нам замечания. «Топ-топ, — сказал Альберт, приложив ухо к стене, — я слышу одноногий стук по асфальту на улице Пятого августа, топ-топ, все ближе, ближе, вот кто-то большой и пушистый заходит в подъезд нашего дома… ну да, идет по лестнице…» Отец смотрел на него с интересом, мы с обожанием, уже зная, что сейчас что-то произойдет. «Вы что, не слышите? — удивлялся Альберт. — Она, ваша гостья, уже здесь, стоит на втором этаже, хочет, чтобы ее встретили — ступайте-ка вниз…» И тут мы окончательно догадывались, мы снимались с места, как самые быстрые птицы, слетали, раздетые, вниз: на площадке второго этажа стояла она, гостья, елка! И вот уже к нам спешил улыбающийся отец, растроганные мама и бабушка, держась за руки, как подруги, застывали на месте: все точно, все как обещано — зеленокрылая, молодая, пушистая! «Боже мой, Альберт, — говорила наконец мама, — где вы достали! Какое чудо!» — «Да какая хорошенькая!» — подхватывала бабушка. «Спасибо, Альберт, — говорил и отец, — а я уже решил, что в этом году обойдемся без елки!» А у нас с тобой и слов не было, мы по очереди висели на шее то у мамы, то у отца, то у Альберта, пока кто-то из взрослых не замечал, что мы раздеты. «Марш одеваться, — кричал нам вслед Альберт, — вперед, на поиски дощечек, вот таких, — он показывал руками, — а не такущих, ясно? Будем сочинять крестовину. Александр Николаевич, у вас инструмент найдется?» — «Поищем», — отвечал довольный отец.

Тогда еще не было рояля — и наша первая ель заняла главное место в детской. Бабушка обошла ее с совком и веником, а мы с тобой объехали — я на отцовских плечах, ты на плечах Альберта, — и тут в один голос закричали: «А звезда? А игрушки?» Альберт взял меня за ухо, наклонил к себе и шепотом осведомился: «А руки есть?»

И сейчас, случается, мы с тобой иногда о чем-то крепко думаем — думаем, размышляем, подперев головы руками, и вдруг разом рассмеемся, тряхнем головой: «А руки есть?»

И я помню синий вечер, синий снег за окном, синие, полные мира и тепла сумерки в нашей комнате у ели. Альберт с отцом уже уединились в кабинете. А мы сидим среди горы нарезанной бумаги, фантиков, фольги, ваты, тряпья, мастерим игрушки и бусы, бабушка одно за другим переводит яйца. Скорлупа то и дело раскалывается, и мы снова зовем на помощь Альберта. «Ничего сами не могут», — ворчит он, и, надколов иглою, одно за другим выпивает три яйца. Подумать только, эти хрупкие клоуны с китайскими глазами, разрисованные химическим карандашом, до сих пор хранятся среди наших елочных украшений, а давно уже с нами нет Альберта, нет отца, нет на свете бабушки, убитых сил, прожитых лет, нет громоздкой мебели, шелковых абажуров — только самодельная игрушка уцелела после кораблекрушения, это обстоятельство наводит меня на мысль о том, что для того, чтобы выжить, необязательно быть большим, как шкаф, крепким, как табурет, выносливым, как верблюд, да, вот она, скорлупа невероятной хрупкости и прочности, не измельченная под прессом времени и событий, мы смотрим на нее, и солнечные пятна памяти продолжают перебегать с предмета на предмет. А потом нас уложили спать, Альберт ушел, долго не приходил к нам, не было его и в то воскресное утро, которое мы еще провели без рояля. Пришли те, другие ученики отца, а Альберта не было.

В то утро мама поднялась и подошла к трехстворчатому трюмо, и со всех сторон заспешили к ней заспанные Марины. Она видела себя в трех ракурсах. Мама представала в зеркалах как жена и мать семейства, к которой вполоборота припадали, поддерживали ее из боковых створок прелестная женщина и умница — преподавательница русской литературы в пединституте. Наш отец тоже являлся нам как бы в трех ипостасях — глава семьи, учитель и ученый. Два боковых побочных для нас его чина так и сохранились за ним, недавно мы приобрели в магазине «Наука» новую книгу про ионообменный катализ, написанную им в соавторстве с Наташей, умевшей отражать каждую его мысль и выражение лица с верностью нашего трюмо, перед которым мама расчесывает свои длинные, золотистые от утреннего солнца волосы.

Она была красива, но мы уже, к сожалению, не помним ее красоты. Когда нам пришлось очнуться от долгого плавного сна детства и неразумения, мы застали ее враз поседевшей и утомленной навеки. А тогда, говорят снимки, она была необыкновенно хороша и походила на тургеневских героинь, о которых рассказывала на своих занятиях со страстным вдохновением. В аудитории, где она читала курс по русской литературе, всегда стоял проигрыватель, и когда мама, например, рассказывала о «Белых ночах», то обязательно ставила пластинку с увертюрой к «Севильскому цирюльнику», мелодией, сопровождающей любовь Настеньки; несколько лекций о Куприне она прочитала в конференц-зале, причем однажды пригласила туда нашу бабушку, которая сыграла знаменитое «Largo» из второй сонаты Бетховена — речь шла о «Гранатовом браслете». Ее уроки, сопровождаемые музыкой, думаю, врезались в память учеников навечно. Стремительный дуэт Виолетты и Альфреда сопутствовал разговору о «Накануне» — я уверена, что и сейчас кто-нибудь из маминых бывших студентов, заслышав «Простите вы навеки о счастье мечтанья…», выдернет из розетки бритву, подопрет подбородок ладонью и начнет вспоминать былое, маму. Но вот немецкий язык, которым отгораживались от мамы отец и бабушка, она осилить не сумела, хотя обязана была его выучить, иначе я отторгну тебя от себя, как церковь еретика, — таковы были шуточки отца. Для нас они были неделимы и едины, наши родители, отец и мать, но для себя они оказались вполне делимы. Мы ничего не знали о тех бескровных сражениях, разыгрывающихся шепотом, за запертыми дверями, когда бабушка стояла в углу кухни, как арбитр, засчитывая очки в пользу сына.

В то утро бабушка снова заглянула к нам — ты вытирала слезы, — «Скорее, девочки, скорее на зарядку», — и ушла на кухню, мы с тобой тотчас перестали делать наклоны туловища вправо и влево. Не переставая громко считать: «И — раз! И — два!», мы стали пускать солнечного зайчика из маминой пудреницы. И пудреницу, и, при желании, зайчика, мы можем увидеть и сейчас, некоторые вещи остались нам верны.

Кукушка снова тявкнула свое «ку-ку», время за волосы тащило нас неведомо куда, но мы тогда не чувствовали его хватки, мы были сами по себе, оно само по себе. Тогда — помнишь? — люди начинали входить во вкус, приобретая вещи, познавая вкус вещей. Наш отец говорил, что в пору его молодости о вещах как-то не думалось, думалось о совсем других вещах, то есть невещах, которые так и не получили, слава богу, отставки. Теперь же люди приобретали вещи, от которых требовалось, чтобы они были новенькими, звонкими и чистыми, какой должна быть и жизнь среди них, сбрасывали с подоконников ставшие неугодными кактусы, занавесочки и подушки, избавлялись от носителей вируса мещанства — слоников, мир обновлялся за счет вещей и играл в эти игрушки с тем же пылом, с каким поколение назад отвергал их. Только что начали появляться в квартирах телевизоры и холодильники, пузатые предметы роскоши и показатели благосостояния, мебель приобретали в розницу, о стенках и мебельных гарнитурах еще слыхом не слыхивали. Стали придавать большое значение моде. Марина шила себе платья одно моднее другого, а третье, наимоднейшее, явилось из журнала «Шейте сами», привезенного отцом из Москвы: к верху лифа приметаны вставки из пике, в плечевые швы вшита кокетка на подкладке из пике, концы которой продергиваются через шлевку в виде банта, юбка — щедрый клеш, обдуваемый ветерком, по талии густо собрана, особенно если талия, как у Марины, тоненькая. Еще никто, кроме нашего отца, не желающего тратить впустую ни минуты, не читал в транспорте — расстояния были не те. В автобусах тогда водились кондукторши, пожилые добродушные тетки с катушками билетов на груди. Девушки обстригали косы, прическа изменила стиль поведения, или новый стиль жизни поменял прически — понять было невозможно. До брюк, порицаемых отцом со страстностью Савонаролы, дело еще не дошло. Появилось много документальных, трофейных в основном лент, хроник — интерес к ним был огромен, вовсю читалась мемуарная литература. Туберкулез начали лечить стрептомицином, о сердечно-сосудистых и раке еще не было слышно, Селена была недосягаема, Белка и Стрелка рядовыми собаками лаяли на прохожих, у портных вдруг появилась масса клиенток, разучившихся шить, в парикмахерских росли очереди, Марина крутила кудри, слово «знакомство» и «блат» еще не навязли в зубах. Менялись декорации, возникли иные конфликты, и литература с запозданием охватывала их, шкала мнимых ценностей стала совершенно иной, появилось множество хобби и увлечений; чуть позже даже стали собирать иконы, которые в пору юности отец, решив одним махом покончить с наследием прошлого, сбросил в мешке с понтонного моста в реку, — они всплыли, эти бабушкины иконы, и не они одни, но до этого момента от того воскресного утра предстояло примерно свыше ста тысяч выходов с напоминанием о времени нашей кукушки, за которой, кстати сказать, тоже стали охотиться любители старины. Детей в те времена все наперебой стали отдавать в музыкальные школы. Эта участь не миновала и нас с тобой.

Как мы жили тогда — хорошо или плохо? Сказав «хорошо», мы бы слегка прилгнули, сказав «плохо», уклонились бы от правды, а наш отец не терпел обмана и обманщиков, вот, очевидно, чем можно объяснить то, что он недостаточно любил тебя: ведь он очень ждал мальчика, сына, наследника, ученика, а природа обманула его, подсунув вместо сына тебя. Он был так ранен твоим рождением, что не пожелал участвовать в выборе для тебя имени, и тебя окрестили первым попавшимся, потому что ты, неназванная, таяла на глазах. Да, ты была болезненна, поздно пошла, долго держала голову набок, точно прислушивалась к земле, зовущей тебя, слабую, речь твоя была невнятна. Когда бабушка пела свой любимый романс «Так дайте ж милостыню ей!», ты неизменно начинала рыдать с таким обилием слез и сердечным сокрушением, что заставляла бледнеть нашу маму. Сейчас кажется, что мы с тобой однажды поменялись жизнями, ибо если заглянуть в твое детство и приставить его к моей юности, то получится одна и та же биография, логическое развитие характера: твоя жизнь потекла по моему руслу. Ты, такая чахлая, тихая, еле живущая в свои детские годы, вымахала в рослую девицу с твердой волей и несгибаемым характером — твой отец был бы доволен, увидев тебя! Я, шумная, подвижная, навязывающая гостям чтение стишков, теперь во всем тебя слушаюсь, у меня нет ни такой воли, ни такого характера, поэтому те, кто видел нас еще детьми, встретившись с нами теперь, принимаются восклицать: их словно подменили! Наша кукушка, вырывавшаяся каждый час из часов, подбросила нас в чужое гнездо, и это здорово нас изменило. Надо бы отдать ее на конюшню, где бы ее и засекли до полного изничтожения времени. «Кукушка не виновата, — скажешь ты, — нет, не виновата». Тогда кто? Отец не виноват, потому что не сошлись характерами, мама и подавно ни в чем не повинна, кукушка тоже, ее обязал ростовский часовой завод провозглашать каждый час прожитого времени, и он же не научил разворачивать время вспять — так кто же, наконец, кто? Что-то нынче много развелось невиноватых. Мы с тобой по-разному восприняли отторжение от нас отца — я порциями, постепенно, у меня копились неопровержимые факты, улики, которые я и сейчас готова перечислить: странные записки без подписи, предостерегавшие маму, нечаянная встреча в Риге, куда всем классом отправились на экскурсию (отец и Наташа шли по улице и ели из одного пакета воздушную кукурузу, которой в недоумении угостилась и я, их лица, когда я подала голос и пошла им навстречу). Бабушка все чаще приходила в нашу комнату ночью, садилась у твоей кровати, как белое виденье, плакала, взрослые мало-помалу перестали обращать на нас внимание, отец, приучавший нас к скромности в угощениях, вдруг стал задабривать меня шоколадками, надеясь подсластить свой отъезд. Как по ступеням я подымалась все выше и выше к прозрению, пока пропасть не открылась моим глазам. Но ты все поняла сразу, мгновенно, однажды: в тот день наш отец уезжал навсегда. Яростный свет вспыхнул в твоем мозгу, когда ты пришла после уроков домой, свет вспыхнул в твоем мозгу, и ты увидела все в кровоточащих подробностях, голой правде, все закоулки, куда пряталась от тебя до поры до времени беда, озарились яростным светом, изо всех щелей вдруг задуло, снесло к черту твой портфель, твоих кукол — в этом доме стоял крутой запах беды. Ты бродила мимо связанных в пачки книг, не давалась в руки что-то объясняющему отцу, ты разбила бабушкины очки, чтобы она уже никогда не искала их, слабыми руками пыталась ты развязать узлы тюков в коридоре, узлы, затянутые взрослыми. Наконец ты сделала невероятный жест, который отец, если у него есть память и однажды она очнется от летаргии, вспомнит на страшном суде: ты приволокла из детской свою Мерседес и привязала ее к папиному чемодану, после чего ты ушла от нас навеки, с тех пор мы перестали узнавать тебя… Я хорошо помню, как ты захлопнула за собою дверь нашей комнаты, и я снова стала говорить отцу, чтобы он остался с нами. Наша мама на весь этот день куда-то ушла, во дворе стояла заказанная отцом машина. Отец возражал мне, что он так и останется для нас папой, а бабушка, само собой, бабушкой. И тут ты снова вышла из комнаты заплетающимся шагом и вдруг, закатив глаза, упала на тюки в коридоре. Разгадка твоего обморока обнаружилась в комнате — пустая пачка люминала, которым изредка по полтаблетки пользовалась мама, принятого тобой за сильнодействующий яд. Отец, все поняв, не теряя присутствия духа, потащил тебя в ванную, привел в чувство и заставил глотать теплую воду; ты пила и пила, и с каждым твоим глотком я отступала от него все дальше, пока горе разлуки не уперлось в глухую и вечную стену презрения: он опасался не за твое здоровье, сестра, он испугался пущего скандала! На лице у него был написал живой страх, он лепетал: «Надо очистить желудок, надо очистить желудок», а бабушка шептала: «Скорую»!» — «Нет, нет, — тихо отвечал он, — ничего страшного, ну же, мама, подставь ведро!»

Таким образом, мы с тобой здорово переменились, наверное, так было легче, а тогда ты была вечно шмыгающей носом вялой девочкой, я же, напротив, казалась отцу смышленой, он считал, что из меня непременно что-то выйдет и я прославлю нашу фамилию. Теперь у меня другая фамилия, да и у тебя тоже, а насчет того, вышло из нас что-то или нет, не нам решать. Ты так и не научилась петь при абсолютном слухе, твой голос скорее всего ушел в пальцы, в клавиши, как вода уходит в землю, чтобы напоить куст, а ведь, покупая рояль, родители мечтали, что мы с тобой будем петь дуэтом. Вот видишь, как бы мы с тобой ни кружили в наших воспоминаниях, нас неизбежно вынесет к центру и средоточию нашего детства — роялю.

В то воскресенье 1957 года мама не торопилась выходить из комнаты. Она сидела в кресле, подперев голову руками, слушала песни, которые передавали по радио; дочки подошли к ней сказать, что утро доброе. Она брала нас за руки, рассеянно смотрела в лицо и отпускала. Но лишь дверь за детьми закрывалась, мама непредсказуемо менялась. Мы бы удивились ее лицу, будь оно доступно нашему духовному взору, проницающему равно стены и улыбки, но в ту пору наше духовное зрение еще не созрело, и поэтому мы верили маминым гримаскам и постукиванью туфельки о туфельку, точно она собирается танцевать. А мама, оставшись одна, смотрела задумчивым оком в ту инопланетную пустыню, временами обнаруживаемую в душе, исследовала вероятности ее преодоления с выражением глубокого покоя и одиночества на лице. Такое на нее иногда находило, а мы с тобой, как и наш отец, считали ее младшей из нас и не прозревали маминой силы и мужества.

Тем временем в дверь позвонили, и по этой робкой трели звонка мы узнали, что пришел Гоша. Он входил боком, послушно, заискивая перед нами, девочками, подставляя себя насмешкам бабушки, которая высмеивала его, прибегая к классике, презрительно полагая, что отцовы гости ничего на свете стоящего не читали.

— Геленька, какая у вас прекрасная кукла, — нахваливал Надю бедняга Гоша, а бабушка, ласково щуря глаза, тихо и вкрадчиво подавала свою реплику:

— Ваш шпиц — прелестный шпиц.

В глазах у Гоши не таял, жил, полузадушенный до поры до времени огонек, который обещал в будущем надменный сухой кивок в сторону детей своего прежнего учителя, подножку ему самому и неузнавание на улице его матери, некогда мучившей его. Но пока Гоша ухаживал за профессором Стратоновым, как за девушкой, прикручивал фитиль, писал диссертацию, медлил жениться на Цилде. Стратонов примерял на Гошу диссертацию, Гоша — стратоновскую должность, Цилда примеряла, как колечко, Гошу, и из ее розового улыбчивого рта вылетали розы и алмазы, мостя дорогу будущим жабам и гадюкам, а Наташа…

Но вот снова выскочила кукушка и с ожесточением закуковала. Ей ответил звонок в дверь: это она, аспирантка Наташа, девушка с лицом, стершимся от слишком частого употребления природой, с лицом, которое трудно запомнить, в нем нет ничего непривлекательного, но нет и ничего своего — ни выражения, ни мысли, ни блеска глаз — такое ли лицо должно быть у судьбы?! Наташа устраивала всех — соученики и подруги о ней вспоминали, когда надо было посидеть с ребенком, навестить больного от имени коллектива, поручить ее вниманию собаку, воротящую морду от ласкающей Наташиной руки. Один отец говорил, что он глубоко ее уважает, и поскольку он питал отвращение ко лжи, значит, он говорил правду и только правду. Наташа добросовестно делала ту работу, от выполнения которой уклонялась Марина, личность достаточно яркая, эмоциональная, не умеющая усидеть на месте. Наташа вела переписку отца с учеными, совместно с которыми Александр Николаевич писал брошюры или делал научные обзоры в журналах, помогала ему разрабатывать программу, готовила растворы, проводила серии опытов, вычитывала отцовские рефераты, вела вместе с ним занятия в отделении Всесоюзного химического общества, созданного отцом в нашем городе, вместе с ним пробивала, обнаруживая голос и приличную хватку, оборудование для лаборатории, печатала на машинке научные труды Стратонова и тайно учила немецкий язык. Зубрежкой немецких слов до двадцати в день Наташа готовила подкоп под своего учителя, она верно почувствовала, что этот равнодушный к женскому кокетству и в общем-то к красоте, недосягаемый для самых хорошеньких сотрудниц человек и есть тот единственный мужчина, который когда-нибудь начнет испытывать нужду в ней. Наступит время, и они заговорят на одном языке, непонятном Марине. Никому, конечно, в голову не приходило, что черепашьи шажки, которые делала Наташа в области химии и немецкого языка, и есть не что иное, как вкрадчивое, незаметное продвижение пешки в ферзи. Наша бабушка вовсе не была к ней жестокой, а просто являлась непримиримым врагом всякой серости, почему-то загадочным образом льнущей к ее сыну, удерживающейся возле него, тогда как яркие и оригинальные люди, как Альберт, исчезали один за другим с его небосклона.

И в самом деле, Альберт неожиданно для нас всех ушел от отца, он подал заявление о переводе его на кафедру органической химии политехнического института, и что самое главное — мы узнали об этом не сразу и совершенно случайно. Целый месяц отец находился в самом угрюмом и подавленном расположении духа, мама объясняла себе это обстоятельство неудачами в серии проводимых им в лаборатории опытов и не подступалась к нему с расспросами. Но однажды она столкнулась на улице с Альбертом. К несказанному удивлению, увидев ее, он низко опустил голову и попытался проскользнуть мимо. Когда она все-таки остановила его, то была поражена выражением растерянности и отчаянья на его лице. Она открыла рот, чтобы спросить, не болен ли он, как вдруг Альберт, махнув рукой, крикнул: «Нет, нет, меня ни о чем не спрашивайте!» — и бросился прочь. Мама пришла домой и в недоумении поведала об этой встрече отцу. И тут отец, насупившись, объявил ей о том, что Альберт выбрал себе другого руководителя и ушел от него. Сказав это, он не присовокупил больше ни слова и попытался уйти в кабинет. «Что это значит, Саша?» — остановила его мама. Отец криво усмехнулся, глядя в пол, потом устремил на нее нерешительный взор — таким она его еще никогда не видела. Мама бросилась к бабушке. Бабушка тоже ничего не знала, она вошла к отцу, неплотно прикрыв за собою дверь, а мама приникла к двери кабинета. «Ты чем-то обидел его?.. — настаивала бабушка. — Александр, что произошло?» Отец не отвечал, он сидел за столом, закрыв лицо руками, расстроенный и слабый. Бабушка ушла ни с чем. «Вероятно, он оскорбил Альберта, — сказала она маме, — но чем? Когда?..»

Но чем? Когда? Этот вопрос задавала себе мама и не могла найти на него ответа. Она хорошо знала отца, с людьми, чем-то задевшими его, он порывал отношения излишне шумно, громогласно, с привлечением широкого круга людей. Но вокруг этой истории возник заговор молчания. Никто ничего не знал. Никто ничего не мог объяснить. Мама отправилась к Альберту домой. Вернулась она еще более растерянная и расстроенная. Альберт отказался что-либо объяснять, а когда мама принялась настаивать, он, смертельно бледный, через силу произнес: «Умоляю вас, не требуйте от меня ответа. Я, я ничего не могу вам сказать…» Так в чем же она заключалась, эта правда? И мама, и бабушка ни минуты не сомневались, что виноват в чем-то был отец, а не Альберт, но в чем? Они принялись перебирать варианты. Альберт поймал отца на плагиате? Невозможно. Отец предложил Альберту какую-то сделку? Бред. Но что же, что? Бедные, они искали вовсе не там, где следовало. Никому из нас не пришло в голову увязать в один причинный узел уход Альберта, смущение отца, когда с ним заговаривали об Альберте, и особую, ставшую в последнее время какой-то торжествующей и одновременно виноватой тихость Наташи. Наташа казалась маме и бабушке такой никакой, таким совершенным нулем и пустым местом, что даже если бы кто-то из них застал ее и отца на выяснении своих уже существующих отношений, как, очевидно, случилось с Альбертом, то они бы глазам не поверили. Что угодно можно было ожидать от отца, но только не измену, ведь он всегда с таким чувством говорил о нравственных устоях семьи, но это была измена, и это была Наташа, и все мы, в том числе и бабушка, ставшая впоследствии на сторону отца, поплатились за свое легковерие и снисходительную иронию к тихой Наташе, которую бабушка, как бы путая, временами называла Соней, намекая на одну из толстовских героинь. Но Наташа и не думала поправлять бабушку. Никто из нас, кроме тебя, не подозревал тогда, что Наташа ведет точный счет обидам, нанесенным ей в нашем доме, что у нее имеется целая бухгалтерия проглоченных едких намеков и замечаний, что она не такая уж никакая, как нам грезилось… Но у тебя был абсолютный слух, ты что-то чуяла в ее голосе, та что-то видела в душе этой русалки, которая для других была прозрачна и ясна как божий день, а твой взгляд наталкивался на иное, вовсе не то, что сулили слова и застенчивое помешиванье сахара в стакане, когда она боялась зазвенеть ложкой; ты уворачивалась от налитого ею чая, точно прозревала накапанный туда яд, не изменивший ни вкуса, ни цвета жидкости, твой пристальный взор заставлял ее поеживаться; отец замечал, что ты пугаешь Наташу, и еще больше не понимал тебя. Ты удалялась из-за стола и шла в нашу комнату вертеть волчок, а отец, чтобы утешить Наташу, выпивал злополучный напиток, после чего не падал, отравленный, — у него был здоровый желудок и стальные нервы.

— Вот варенье, — любезно угощал он, — очень вкусное.

— Очень, — соглашалась Наташа и скромно пробовала.

Марина же резвилась, пугая комплиментами Гошу, Серафима Георгиевна выспрашивала у Цилды, кем она собирается стать, не век же ходить в лаборантках. Цилда, рослая плотная девица с милым акцентом, ответствовала, что да, не век, конечно, она собирается стать женой одного перспективного студента, никем больше, такая у нее была острота… Вообще она спуску старухе не давала. Геля, старшая дочь Александра Николаевича, смотрела отцу в рот, ей было приятно, что он так добр с жалкенькой Наташей. И вот при такой мизансцене и при таких позах и лицах, которые наметил именно бы в подобном порядке режиссер будущей драмы, прозвучало слово «рояль».

— Вы хотите купить девочкам пианино?

Серафима Георгиевна поправила:

— Рояль. Это, видите ли, не одно и то же.

— Рояль — большой, — тихо объяснила Гоше Наташа, — пианино поменьше.

— Конечно, конечно, — сказала Цилда, миролюбиво улыбаясь, — но в магазин завезли только пианино, две штуки. Мои соседи справлялись: пианино, не рояли.

— Дело в том, — сказала бабушка, чувствуя на себе взгляд Марины, — что мы действительно сначала решили приобрести пианино. Но вчера Саше на глаза попалось объявление о продаже рояля. Сегодня мы пойдем, так сказать, на смотрины.

Марина побледнела. Ей было все равно: рояль ли, барабан ли, из сказанного она уловила одно — с мамочкой поделился, а с ней нет, с мамочкой все успел обговорить.

— Рояль займет слишком много места, — дрожащим голосом сказала она.

Гости затаили дыхание. Они-то видели, что началось ристалище, и два всадника с опущенными забралами, с копьями наперевес движутся через кухонный стол, швыряя на пол чашки, навстречу друг другу. Свекровь слегка усмехнулась, как человек знающий, что он собою владеть умеет и с ним все в порядке, а вот соперник сейчас продемонстрирует свою слабость и неумение себя вести.

— Рояль займет слишком много места, — повторила Марина.

На это свекровь заметила добродушным тоном, что некоторые люди, к сожалению, отдают предпочтение целесообразности перед красотой, конечно, добавила она, рояль громоздкая штука, но если думать о нем как о мебели, то лучше всего купить балалайку (отец залился хохотом, Гоша издал хриплый смешок), ибо она, балалайка, займет мало места и для нее вполне достаточно лишь гвоздика в чулане. Александр Николаевич потрепал жену по щеке: рояль, и только рояль, сказал он, может сообщить девочкам то чувство ответственности, которое необходимо для такого важного занятия, как музыка, рояль — это целая держава, автономия музыки в доме, а не мебель у стенки; хорошо также и то, что этот инструмент, конечно, имеет свою историю, а я лично верю в вещи, у которых есть своя история и индивидуальность, и не терплю запаха серийного выпуска!

Странно было услышать это признание из уст человека, не терпящего лжи, человека, для которого серийность людей и поступков являлась как бы условием его собственного существования, каковое не было столь независимо, как нам в то предлагалось поверить; всяческая индивидуальность, неожиданность человеческого экземпляра были ему противопоказаны. Неловкая пауза была ответом на это признание. Наташа опасливо покосилась на Серафиму Георгиевну, ожидая увидеть усмешку на ее губах, но мать Александра Николаевича, откинувшись на спинку стула, с удовлетворением пасла на лице сына выражение непреклонной воли. Марина крошила в руках печенье.

— Спросим у самих девочек, — решил отец.

— Хочу рояль! — стукнула кулачком по столу старшая.

— А где Таюша? — спросил отец.

— Ты ее наказал! — крикнула Марина, выскочила из кухни, швырнув дверью.

Отец нахмурился. Гости с выражением такта на лицах заторопились. Серафима Георгиевна иронически удерживала их. Наташа участливо посмотрела на Александра Николаевича, вздохнула и на цыпочках двинулась прочь.

— Не сердись на нее, — сказала Серафима Георгиевна, — ты же знаешь, как она нервна. Не надо портить детям воскресенье.

Александр Николаевич побарабанил пальцами по столу и, не отвечая матери, пошел к жене.

Со страхом мы прислушивались в своей комнате к голосам родителей за стеной. Ты зажмурилась. Нам казалось, они говорили устало. Мы не знали, как лучше: когда кричат и плачут или когда говорят усталыми голосами. Вошла бабушка, шепнула:

— Детки, одевайтесь!

Мы оделись в плюшевые пальто с капюшонами, ты в алое, я в синее, мы стали похожи на двух пажей нашей величественной бабушки. Пальто отца, оставшееся висеть на вешалке, казалось вполне безобидным существом. Бабушка подала нам руки, и мы вышли на улицу.

— Не переживайте, детки, — ласково сказала бабушка, — мама с папой сейчас поговорят и выйдут.

Но мы задыхались от недобрых предчувствий, мы молча шли ко дну — я за тобой, — исчезали в пучинах горя, которое не умели выразить, и никто не мог нас утешить; мы уже что-то прозревали.

Но вот из подъезда вышли родители с совершенно обычными лицами.

— Большинством голосов принят рояль, — сказал отец. — Если он в приличном состоянии — приобретаем.

Мама сделала гримаску, и мы рассмеялись, всплывая на поверхность отличного воскресного дня 1957 года.

День был чудесный, солнечный, в воздухе перебродил запах талого снега, солнце припекало сквозь путаницу голых блестящих веток, из окон рвалась музыка тех времен, звенели трамваи, в синих лужах проплывало отражение облака.

Мы потянули отца за руку на автобусную остановку: нам хотелось как можно скорее оказаться там, где ждал рояль. Отец проявил редкостное для него понимание, и мы несколько минут постояли на остановке, причем отец заметил, он себе никогда не позволил бы так опаздывать, как этот автобус. Бабушка, хоть ты и дернула ее за рукав, высказала предположение, что по такому чудному воздуху и утренним просторам недурно бы пройтись через парк; отец спросил, как смотрят на это товарищи дети, товарищи дети уныло сказали, что смотрят на это весело, и мы двинулись через парк, с трудом поспевая за ним. Мама, да и мы вскоре начали отставать от отца, бабушка еще старалась шагать с ним в ногу. Он шел с упрямо склоненной головой, отчего обозначился второй подбородок, ветер ушибался о его ясный лоб и отшатывался. «Какой воздух!» — говорил он и вдруг понимал, что никто, кроме деревьев, его не слышит — бабушка отстала, мы отстали. Он поджидал нас, разминая в пальцах кусок коры, вдыхая знакомый аромат весны: «Какой воздух, а?» — «Чудный, чудный», — отвечала бабушка. Парк был пройден, мы вышли на улицы той части города, что была расположена на берегу Даугавы.

Знакомые на улице с удовольствием раскланивались со Стратоновыми. Александр Николаевич с некоторой поспешностью снимал шляпу и несколько раз кивал с любезной улыбкой, девочки приостанавливались, делали книксен, как было принято в этом прибалтийском городке. Иногда Александр Николаевич задерживался где-нибудь на перекрестке, выхватив из толпы какого-нибудь знакомого; люди обтекали их, знакомый застенчиво отвечал по-русски, а Стратонов, довольный тем, что так легко усвоил чужой язык, говорил по-латышски. Авторитет Александра Николаевича тогда был высок.

Они свернули в совершенно тихую улочку. Здесь один за другим шли старинные особняки с башенками, балкончиками, циркульными оконцами и пышными подъездами. Липы как швейцары стояли у входа, им-то некуда было бежать от этих доживающих свой век некогда роскошных домов. Два года назад, когда Стратоновы только приехали в этот город, Александру Николаевичу предложили квартиру в одном из домов, но он наотрез отказался, потому что в особняках не было центрального отопления и газа, да и система канализации безнадежно устарела, не говоря уж о том, что это теперь была окраина, а Стратонов не желал зависеть от транспорта, ни от чего, ни от кого не желал зависеть.

Стратоновы поднялись на второй этаж по деревянной с широкими скользкими перилами лестнице, вдыхая грустный запах старого дерева, ветхости, заброшенности, и отец постучал уверенной рукой в массивные двери. Казалось, со всех сторон дома, из каждого уголка в ответ раздались шаги, вспорхнули тени, дверь открылась, и тут произошло что-то странное — воздух вдруг затвердел, покрылся амальгамой: дверь отворилась в зеркало.

Стратоновы стояли на пороге, образуя группу из четырех женщин: бабушка и мама обнимали с двух сторон девочек, отец отступил к стене, собираясь пропустить вперед свое семейство. Через порог в темной глубине коридора стояли те же женщины, те же девочки. Старуха с пышной седой шевелюрой с той стороны пристально смотрела на величавую старуху с этой, маленькие кудрявые женщины уставились друг на друга в удивлении, девочки против Гели и Таи стояли, также сцепив пальцы. Все те были в темных платьях, чем отличались от нарядных Стратоновых. Тут точно рябь прошла по глади зеркала, странный обман нарушился — это выступил вперед Александр Николаевич, ничего удивительного, кроме темных траурных платьев, не заметивший и сразу угадавший их смысл — но что-то сжало сердце Марины.

— Прошу вас, — проговорила в это время женщина, — заходите. Входите, девочки.

— Палдиес, — хором сказали Геля и Тая. Старуха, подняв одну бровь, посмотрела на них, повернулась и молча двинулась по коридору, включая по дороге свет и освещая узкий от надвинувшейся со всех сторон печали туннель.

Александр Николаевич с сомнением покосился на непрочно прибитую, скособоченную вешалку и сделал знак остальным оставаться в пальто. Старуха плавно шла впереди, сопровождаемая девочками, а женщина, увидев, что Александр Николаевич наклонился и развязывает шнурки ботинок, замахала руками. Стратоновы, торопливо вытерев ноги, пошли вперед мимо велосипедов, прислоненных к стене, железной ванны, трюмо, пузатого комода.

— Сюда, пожалуйста, — произнесла женщина, встав в дверях одной из комнат. — Вот инструмент.

…Он был похож на затонувший корабль, помнить, нам именно это сравнение пришло в голову, едва мы увидели его в целом, без подробностей, обнаруженных после — пожелтевших клавиш, исцарапанной подставки для нот, — мы ощутили отчетливый запах покинутого жилья, сиротский запах ящика, из которого отхлынула музыка и жизнь так давно, что, положи сейчас руку на клавиши, рояль не поверит и отхватит руку по самую кисть. Его струны уже привыкли к летаргическому сну. Мы увидели единственную вещь, осевшую на глади рояля, прежде захламленного нотами, линованной бумагой, партитурами опер, — это была репродукция портрета нежного гения гармонии, фотография его же надгробия висела на стене. С высокого лепного потолка к самым клавишам спускалась люстра с самодельными стеклярусовыми светильниками; кресло выразительно выгнуло ножки, точно собиралось бежать, если кто-то осмелится в него опуститься. Чувствовалось, что прежде в этой комнате правил рояль, все от потолка до паркета было подчинено ему. Нам показалось, он пустил корни в пол, отодрать его будет невозможно, но мы уже хотели его, и только его во что бы то ни стало, а не белозубое с зеркальными боками пианино.

— Сюда, пожалуйста, — повторила женщина.

Губы отца дрогнули; он взглянул на жену, и она прочитала в его взгляде: однако где еще найдешь такое ископаемое? В какой гробнице, у чьего саркофага оно несло тысячелетнее дежурство?

— Инструмент действительно очень старый, — подтвердила старуха, — мой сын приобрел его в одной семье много лет назад.

— Разве ваши девочки не учатся музыке? — спросила Марина.

Старуха посмотрела мимо нее и без всякого выражения в голосе сказала:

— Мой сын трагически погиб месяц назад.

— Мама, — укоризненно шепнула женщина.

— Мой сын трагически погиб, — повторила старуха, не глядя на невестку, точно ее тут и не было. — С того дня никто из нас не открывал крышку инструмента.

Бабушка, которая уже чуть было не прикоснулась к клавишам, отвела руку.

— Нет, прошу вас, — с некоторым высокомерием продолжала старуха, — вы должны попробовать, конечно.

— Может, вы нуждаетесь в деньгах, — участливо произнес отец. — Не могу ли я чем-то вам помочь…

— Мы, безусловно, нуждаемся в деньгах, но ничем помочь вы нам не можете, — отрезала старуха.

— Мама! — воскликнула женщина.

— Помолчите, Анна. Лелдэ, — обратилась старуха к девочке, — вытри, будь добра, пыль. Геля, пододвинь кресло.

— Какое совпадение, — пролепетала мама, — нашу старшую тоже зовут Геля.

— Но вы не латыши? — спросила женщина.

— Нет, и имя у нее русское — Ангелина, Геля.

— Нашу зовут Геленой, отец был наполовину поляк…

— Анна, эти подробности людям ни к чему, — сказала старуха.

Серафима Георгиевна ударила по клавишам, и блистательная мазурка Шопена сверкнула из-под ее рук.

— Мать, у людей горе, что-нибудь потише, — сказал по-немецки отец, и старуха скупо усмехнулась, будто поняла его слова.

Бабушка оборвала мазурку и пробежала по клавишам гамму.

— Сколько стоит ваш инструмент? — спросил отец.

Старуха назвала цену.

Таких денег у Стратоновых не было. Но стихия сострадания уже подхватила отца.

— Инструмент прекрасный, — подтвердила бабушка, — чуть западает соль второй октавы, но это пустяки.

— Отчего же, — возразила старуха, — мы вызовем мастера, не беспокойтесь. Мы продадим инструмент только в хорошем состоянии.

Бабушка еще раз пробежала пальцами клавиатуру и заиграла фантазию Шопена. Марина посмотрела на старуху и чуть не вскрикнула: та стояла совсем бледная, сжав зубы как под пыткой. Женщина, похожая на Марину, качнулась и, схватившись рукой за грудь, бросилась вон из комнаты.

— Держите себя в руках, Анна, — слабым голосом ей вслед сказала старуха.

Глаза у Таи заполнились слезами, она протянула руку и погладила младшую из девочек по голове. Та удивленно посмотрела на нее, перевела взгляд на бабушку и отодвинулась.

— Решено, — сказал отец, — завтра утром я договорюсь с грузчиками.

— Может быть, вы еще передумаете продавать инструмент, — произнесла бабушка, — у вас растут девочки…

— Не дай вам бог на старости лет потерять сына, — усталым голосом ответила старуха.

Серафима Георгиевна опустила крышку рояля, и Марина вздрогнула: ей показалось, что они все сейчас должны пройти и кинуть на этот черный ящик горсть земли. Нет, нет! Рояль, как троянский конь со скрытой в нем похоронной музыкой будет в ее доме?.. Нет, нет!

— Всей душой сочувствую вашему горю, — сердечно сказал отец.

— Благодарю, — отозвалась старуха. — Лелдэ, проводи, пожалуйста, людей.

— До свидания, — прошептала девочкам Геля.

— До свидания, — дружно ответили те.

«Ни за что, — думала Марина, — ни за что не позволю им купить эту вещь со следами чужого горя. Им не вырвать на это моего согласия. Им без него не принести и не поставить эту вещь в дом, где…»

…Вырвавшись из дупла, разгневанно орала кукушка. Часы тикали, но время, как раненный в живот зверь, ревело, выбрасывая из отворенных жил живую кровь живых и прах мертвых, вещи и произведения искусства, мелкие соображения и великие мысли, мамонтов, мотыльков, рояли и пудреницы, и ветер весны над городом, раздувая щеки, гнал по небу ампирные облака.

II

…Русский язык чрезвычайно чуток к неискренности, он создан так, что ум и душа должны обязательно соответствовать его громадности и прямоте, чтобы произошел факт творчества; но если же ум и душа лукавы, язык моментально нащупает невидимые глазу каверны и оспины, язык упрется в глухие стены, и их пробить невозможно — ничего более обнажающего личность творца, чем его язык, найти невозможно. Дорогие мои, вы задали вопрос: как отличить истинное от мнимого? Я не могу придумать ответа, который дорастет до него, ответа я не дам, дам совет: читайте, развивайте слух, ум и душу, и вы никогда не скажете на черное, что оно белое. Шифр и код поэтического языка доступен посвященным. Трудитесь над собой, этот труд можно поставить за одну из важнейших жизненных задач. И тогда, открыв ту или иную книжку бездарных сочинений, вы не обманетесь бойкой картечью рифм, ваш слух будет боязливо сторониться тяжело груженного состава причастий и прилагательных, и вы не скажете на фонарь — это солнце. Русская поэзия удобрена музыкой, это по ее тактичной подсказке любовь спаяна с кровью, в поэтической строфе мы можем набрести на законы, свойственные гармонии: любой аккорд тяготеет к основному трезвучию — это рифма. И Пушкин не мог бороться с этим тяготением, поэтому прибег к иронии, чтобы опередить нашу: «Читатель ждет уж рифмы «розы». Да, розы, грозы, морозы, грезы — каждое слово выпускает стаю образов; дорога, тревога, у порога — чувствуете? — ни одному из этих слов не обойтись без другого, чем часто спекулируют алхимики и весьма успешно, ибо в конечном итого они получают требуемое злато. Их русский язык прост, как формула, но не музыка и природа. Сезам не откроется им, как бы они ни стучали, ни молотили в дверь пудовыми кулаками, ни подкладывали под нее динамит. Учитесь у Пушкина, у Лермонтова, Некрасова, Тютчева — особы, приближенные к Русскому Языку, стоят над нами как звезды на всем долгом пути нашей истории и жизни, от авторов былин до современной музы. Русская поэзии, классика, отстоявшаяся во времени, безусловна и дана нам как паруса, под которыми можно плыть. Современная поэзия, если почитать нынешнюю критику, — это шевелящийся ком имен, попробуйте угадать в нем истинное. Через сто лет, когда завершится и покроется пылью бумажная борьба мнений, о ком мы тогда скажем: гений?.. Не спрашивайте, что означает это слово, тут придется пожать плечами или повесить дымовую завесу приблизительных слов — в энциклопедическом словаре против него должен стоять прочерк, многоточие, уходящее за пределы понимания… Чу! Звенит звонок… Дорогие ученики, к сожалению, мы должны прервать нашу беседу: рыдающая гражданская муза Некрасова будет предметом наших следующих откровений…

.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .

.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .

— Запишите задание, — сказала мама, — лирика Некрасова, страницы в учебнике 147—168, в хрестоматии прочесть «Муза», «Поэт и гражданин».

Аудитория мигом опустела. Вечерняя школа проводила свои занятия в здании филиала нефтехимического института: здесь было неуютно — лампы дневного света, столы да стулья усталой окраски, да черная классная доска с формулами, оставшимися после урока физики. Ученики тоже были людьми усталыми, с невыразительными от усталости лицами, — против того факта, что они только что отстояли смену на заводе или отсидели в мастерских, не пойдешь. Климентьев на уроке дремал, спрятавшись за спиной у Батищевой, спрятался как маленький, закрыл голову руками, Лебедева пустыми глазами смотрела в окно, с мужем, бедняжка, развелась, а сама беременная, уже скоро рожать. Никитина кокетничает с Геворкяном, женатым человеком, перебрасываются, как восьмиклассники, записками; умница Киктенко болен вторую неделю, без него скучно.

В аудиторию вошла учительница химии с простоватым унылым лицом, с хозяйственной сумкой, полной снеди. Пришла, чтобы жаловаться на жизнь. Пока она рассказывала, как старуха мать не желает с ней съезжаться, из-за чего квартира может пропасть, мама мучительно размышляла, как бы поделикатнее напомнить химичке о пятнадцати рублях, которые та заняла у нее месяц назад. Химичка все говорила и говорила — с рыдающими нотками в голосе, страстно, заинтересованно, не то что на своих уроках, потому что химия и ученики мало ее волновали, а вот расширить жилплощадь необходимо: теснота, раздражение, скандалы со взрослыми детьми. У каждого своя жизнь, своя, как бы она ни переполняла твои мысли и ни перекатывала за край, другому и дела нет, обиженно продолжала химичка, заметив, что мама слушает невнимательно. И правда — у каждого своя, жизни стоят рядом, плотно друг к другу, каждая в своей ячейке, языки чужих несчастий охватывают твое скомканное, сирое бытие, как пламя, и ты подгораешь по углам, но уже не можешь вся воспламениться, как этого от тебя ждут. Уже — нет. «Извините, Вера Максимовна, — в это время готовила речь мама, — не найдется ли у вас сейчас пятнадцати рублей, чтобы мне отдать?..» Или так: «Вы знаете, Верочка, у меня сейчас с деньгами туго, не будете ли вы любезны…» — «Ведь не о себе, о сыновьях все мысли, старший вот-вот женится, а куда приведет? Мама же — ни в какую. У меня, сами понимаете, задних мыслей нет, пусть живет, дай ей бог, хоть сто лет еще, но если что с ней случится — комната пропадет за здорово живешь. Обидно». Конечно, конечно, кивала мама, и химичка с упреком в голосе продолжала. Упрек относился к маме — у нее-то квартира большая, в футбол можно гонять на такой площади, а тут две смежные комнатушки и парни взрослые… «Я бы на пятнадцать рублей лучше девочкам яблок купила, на все пятнадцать, — думала мама, — наелись бы хоть до отвала. Новые кеды Геле. Можно и комбинацию красивую, она чистюля, все носит аккуратно, не то что Тайка. Тае сумку, да. Обещала. На «молнии», через плечо». — «Мама упрямая — не дай бог, вцепилась в свою каморку, и ни в какую! — «Вот и я, — думала мама, — стану старой, слабой, как ребенок, не сумею понять соображения девочек — они так же за моей спиной станут жаловаться… Нет, мои девочки хорошие, мои — совсем другие! Шут с ними, с пятнадцатью рублями, — наконец решила мама и почувствовала облегчение, — просто постараюсь больше никому не занимать».

Привыкнуть к тому, что девочки растут, невозможно. Свою собственную жизнь мама вспоминала с усилием, как прочитанную давно книгу: дороги ее окутывал туман, туман, туман вдруг расступался, развеивался и выпускал на свет божий какую-то картину, запечатленную в мельчайших подробностях, — в центре ее были девочки… Придерживая книгу одной рукой («Виконт де Бражелон»), она катила перед собой коляску с младшей девочкой по территории опустевшего детского сада в седьмом часу незапамятного лета, которое ушло навсегда с толпой других летних вечеров; на качелях раскачивалась соседская девочка, светлое платье, светлые локоны. Мама сорвала с клумбы цветок ноготка и поднесла к дочке, кулачок сразу крепко ухватил цвет. Рауль, посланный его величеством, вечно скакал в Англию, тень Оры де Монтале, как воплощение интриги, скользила в окнах Версаля, дуэли, и дуэньи, и дуэты, один стремительней другого — вдруг мама застыла в ужасе на месте, но не оттого, что Луиза убежала в монастырь кармелиток: на крыше высокой веранды каталась на двухколесном велосипеде ее четырехлетняя старшая дочь. Луиза опустилась без чувств на траву под Королевским дубом, мама, подождав, пока расслоившийся воздух не совместится перед ее глазами, обычным голосом окликнула Гелю. Девочка слезла с велосипеда. Теперь мама разглядела толпу ребятишек, которые стояли под верандой и, задрав головы, подбадривали ее дочку. Да, с той резвой поры минуло немало лет. Теперь Геля — тихая девушка, скромница, слово сказать стесняется, никогда не спросит: «Почем смородина?», а «Скажите пожалуйста, сколько стоит ваша смородина…» — и берет не у того, кто продает подешевле, а у какой-нибудь старенькой бабуси, которую больше всех будет жалко. Мама с немалым огорчением то и дело обнаруживает Гелины вещички на ее подружках: никому не может дочка отказать. Подружки в два раза богаче, но нет у них Гелечкиного вкуса, вот и зарятся на ее простые безделушки. Геля все отдает, ничего ей не жалко, себя не жалко. Да, они все растут и растут, уходят от нее в разные стороны, у каждой уже свои проблемы, воспоминания, своя шкала ценностей. Кажется, идешь с ними нога в ногу, ведь вечерами на кухне о чем только с ними не переговоришь: о Коле Сазонове — что Геле в нем? — непонятно! — о Таиных подружках — обсудишь все-все. Все, да не все. Сотую долю. Все можно было знать, когда они были крохами, а теперь каждая допускает не ближе, чем позволяет настроение. Тая отпросилась на субботу-воскресенье — это было два года назад, — сказала, что к подружкиной бабушке, в деревню. Через два дня вернулась — загорелая, веселая, с рассказами о деревне, о корове и как подружкина бабуля доила, показала, как мухи корову изводили, рассказала и какой хорошенький поросеночек был «вот такусенький». Мама растрогалась и позвонила незнакомым ей родителям Олечки — поблагодарить за деревню. И тут из трубки дохнуло на нее ледяным ветром истины: все лжет, никакой коровы, никакой бабушки, бабушка год назад скончалась, дом в деревне продали. Первая мысль была отлупить. Пришла из школы — нет сил поднять руку и заплакать нельзя. Спросила: зачем лжешь? Живые блестящие глаза Таи потухли, руки по швам, смотрит в пол. Лжет позой: ни капельки матери не боится. Где была? Вздохнула, взгляд за окно, мечтательно: на корабле. На каком еще корабле? Поправилась сумрачно: на пароходе. Поковыряла пальцем клеенку на столе, добавила: «Академик Курчатов» назывался пароход. Ездила на нем до Сызрани, а обратно на другом корабле, на «Александре Невском». На какие шиши?! То есть на какие деньги ты ездила? Без денег. Попросилась. У кого! Махнула рукой. Подумала, глаза снова заблестели: поросеночек и правда был, не один, много, их на продажу везли, такусеньких. Зачем же ты наврала про деревню? Испуганно: я огорчать не хотела, разве бы ты отпустила меня на корабль? Страшно представить себе пятиклашку, плывущую на каком-то корабле. А главное — лжет как взрослая, с той же увлеченностью и подкупающими подробностями. В чем суть характера — в этом поступке, в другом ли? Недавно на рынке, прельстившись дешевизной, купили много арбузов, сил не рассчитали — как нести такую тяжесть? Тая сказала — сейчас, и кинулась в двухэтажный дом по соседству с рынком. Вернулась в сопровождении двух мальчишек, ее ровесников, которые огрызались: «Да ладно, Стратонова, да сами знаем, Стратонова» — и сплевывали на асфальт независимо, но шли как миленькие и арбузы тащили до самого дома. Что лучше для жизни — Гелина безотказность, деликатность или Таино нахальство? Одна всем уступает, другая учится наступать, но как лучше, мудрее, так или этак? С одной стороны, обе девочки открыты, обнажены, все дует на них из той дыры в жизни, куда провалился отец. Старшая, если заходит о нем речь, сухо говорит — «отец», младшая иронично — «папенька-с». Впереди у них столько же неоглядной жизни, сколько у меня за спиной, но как их учить жить, когда неудачников не больно-то слушают, все больше прислушиваются к победителям? А побежденная ли я?

Пока доверчивая мама рассказывает, волнуясь, трогая уставшее горло пальцами, лирику Некрасова, дома расстилается скатерть-самобранка. Поправляя волосы, Геля носится по квартире взад-вперед — итак: свечи зажжены, на пластинку «Чаконы» Витали уже опущена иголка, и вот музыка взрыдала, в маминых закромах имеет место спирт, который маме дают по знакомству в лаборатории аналитической химии, спирт на столе, разбавлен, лимон нарезан, пирог с капустой вынимает из духовки Аллочка, Гелина подруга, приговаривая: «Ой, горячо!», стрелка близится к семи, обе девочки, закончив приготовления, бросаются в кресла и закуривают. Тут, как по сценарию, звонят в дверь. Девушки вскакивают, смотрят друг на друга, хихикая, и Геля как хозяйка идет открывать дверь великолепному Коле Сазонову, жидкокудрому блондину с привлекательным улыбчивым лицом. Мы сказали «жидкокудрому» — в романе такое определение всегда обязывает нарисовать отрицательного героя: раз уж он лыс, да еще и с гнусавым голосом, то в художественном произведении с ним все ясно, хорошим человеком он быть не может; в жизни же очень даже может, так вот Колина ранняя лысоватость говорит не о том, что он плох и будет строить всем ловушки, а только о свойстве его волос и только о нем. Коля-юморист входит в белой накрахмаленной рубашке, в черных флотских брюках клеш (брат вернулся из армии), в руках, как букет цветов, торжественно держит соленый огурец. «Ха-ха-ха!» — смеются девушки. «Гы-гы!» — довольный удавшейся шуткой, вторит им Коля. Гелина мамарина недолюбливает его за беспощадные ласковые глаза, за грядущий успех у женщин и кокетство: ах, Геля сама все это знает, но мама видит Колю только в одном его варианте, который он сам, бедняга, считает наиболее выгодным для себя: эдакий юный совратитель. А ведь ничего подобного. Например, славный Коля любит детей и не брезгует у какого-нибудь малыша, присев перед ним на корточки, вытереть пальцами носик, — он и сам не подозревает, как хорош в этот момент. Мы часто не понимаем, когда мы хороши, и выставляем себя в том свете, который нам кажется удачным, а на самом деле мы хороши в ином освещении, особенно когда не понимаем, что хороши. Коля еще не решил для себя, за кем из девочек ему ухаживать, за Аллочкой или за Гелей, каждая хороша в своем роде: Алла более зрелая, современная, живая, зато Ангелина милая, домашняя. К тому же ему не хочется разрушать иллюзий на свой счет у девушек, ему приятно, что обе по уши в него влюблены и надеются. И вот он ухарски пьет разбавленный спирт, розовеет, сверкает глазами то на одну, то на другую, острит; пока Геля ходит за вилками — треплет Аллу по плечику, когда Алла скрывается на кухне — он делает грустное и значительное лицо романтической Геле. Ему, как и девочкам, предстоит большая жизнь, еще не хочется ее по-настоящему начинать, не хочется ответственности, хочется протянуть, помальчишничать вволю, пока не поймали, не окрутили, потренировать свои чары на двух таких же неопытных сердцах…

Пока доверчивая мама повествует своим ученикам о музе Некрасова, младшая дочь Тая вовсе не учит уроки, как считает мама, а, с готовностью отпущенная старшей сестрой, стоит под дождем у музыкальной школы и ждет свою любимую подругу Олю. Родители Оли не разрешают дочери дружить с Таей, считая, что Тая плохо влияет на девочку, но разве уследишь? Олина и Таина преподавательница по классу фортепьяно Анна Тарасовна, словно задушевная подруга, в курсе всех дел: с 16.45 у нее занимается Тая, бесславно играет она «Музыкальный момент» и сонатину Клементи, и ей скучно, и Анне Тарасовне скучно, но вот в 17.30 открывается дверь класса, обитая дерматином, и входит умница Ольга. «Здравствуйте, Анна Тарасовна, здравствуй, Тая» — говорит Ольга и смотрит на подругу. Тая, более искушенная в притворстве, бросает на нее равнодушный взгляд, кивает, выходит из-за рояля, уступая Оле место. «Нет-нет, не беспокойтесь, они уже остыли друг к другу», — доложит потом по телефону Олиной маме Анна Тарасовна, близорукая одинокая женщина, для которой только музыка имеет значение. Оля садится за инструмент, рассеянно пробегает пальцами требуемую си-бемоль-мажорную гамму, арпеджио, трезвучия — рассеянно, ибо она полна дум о Таином холодном взгляде. Конечно, она виновата, склонна к компромиссам, не может взять и сказать родителям: оставьте нас с Таей в покое, только мы с ней вдвоем верно судим о людях и нравах, а вы мещане, ничем не интересуетесь, кроме своего вшивого благополучия. «Вшивого» — Таино словечко, за него папа мазнул Олю по щеке, непоправимо, смертельно оскорбив. «Ольга, соберись, — говорит Анна Тарасовна, — достаточно гамм, разогреемся на Ганоне». Она знает: через несколько упражнений в Олиной ученической музыке проклюнется живое творческое чувство. Оля удивительно, фантастически музыкальна, о чем не знают до конца ни ее родители, ни директриса школы, никто, кроме Анны Тарасовны. Оля — ее гордость, ей больше нечего показать этой девочке, нечему ее научить. И в самом деле, Олины плечи и спина делаются гибче. Теперь можно. «Патетическую», пожалуйста». Оля играет только третью часть, хотя ей вполне доступны и первая и вторая. Анна Тарасовна знает, что сейчас в соседней аудитории, где у четвертого класса проходят занятия по сольфеджио, все побросают писать диктант, прильнут к стене ухом: «Это Останкова играет». И Тая под дождем тоже слышит, как играет Оля, — зависть, счастье, восторженная любовь переполняют ее каждый раз, когда она слышит Олину игру. И вот половина седьмого, давно пора домой, но Анна Тарасовна специально поставила Олины часы последними, чтобы никакой прилежный ученик не смог посягнуть на их занятия… Семь часов, четверть восьмого, «Баркарола». Откуда в этой девочке столько взрослого чувства, такта, понимания, каждый ее звук точен, пленителен, хочется плакать о том, что из тебя не вышел исполнитель, и вот сидишь ты теперь в захолустной музыкальной школе, и единственная награда за несбывшуюся мечту — ученица Оля… И Тая терпеливо ждет под дождем, она готова сколько угодно стоять вот так, глядя в освещенное окно, сколько угодно. Никто, никто не сможет нас разлучить.

* * *

Помнишь, Тая, как первое время мы скучали по тому прибалтийскому городку, в котором прошло наше смутное детство, как долго не могли привыкнуть к этому, поволжскому, хотя великая русская река, конечно, не уступала Даугаве. Мы не могли привыкнуть к его обычаям. Первое время, являясь к новым подружкам в гости, мы все забывали снимать обувь в прихожей: их родители раздраженно напоминали нам об этом. В школе, увидев учительницу, мы машинально делали книксен, как в прежней своей школе, и наши новые одноклассники хихикали, передразнивая нас. Когда нас хвалили или чем-то угощали, мы привычно благодарили: «Палдиес». Мало-помалу мы с тобой забыли латышский язык.

В нашем новом доме мебель была расставлена матерью точно так же, как и в том, прежнем жилище, и иногда, проснувшись, мы думали, что за окном звучат голоса Стасика и Виты и на углу улицы Пятого августа, как всегда, развевается красный с бело-синей волной флаг, что Лайна вышла во двор с новым велосипедом, на котором я еще успела покататься, но, выглянув в окно, мы видели Витька, сигналящего велосипедным звонком, и Галинку в песочнице — двор был другим, а обстановка и атмосфера в доме теми же.

…И если подойти к отворенным теперь дверям кабинета, встать на пороге и долго смотреть в комнату, то в сумерках полузабытого детского страха увидишь склоненный над бумагами грозный затылок отца. Я проведу пальцем по глазам, удаляя оптическую настроенность на предметы, зажмурюсь — и из пустого угла кабинета ко мне начинает взывать отцовское кожаное кресло, в слабом сиянии появится чернильный прибор на столе, сам стол приподымется на четыре лапы над теперешним столиком, стулья вокруг него кинутся врассыпную: один за диван, другой за шкаф. Теперь здесь стоит рояль, раньше его тут не было, но все равно я вижу, как отец, зажмурившись от удовлетворения, слушает нашу игру в четыре руки. Играли мы невпопад, фальшивя, отчего мама страдальчески крутила головой, словно старалась вытряхнуть, как попавшую воду в ухо, неверный звук, а отец ничего не замечал, видел картину в целом: дочери сидят и играют в четыре руки, дружно. Играли мы, я не устану это повторять, убого, но зато мы здорово спелись, о чем папа не подозревал. Мы распределили наши роли так: ты — меццо, я — верхнее сопрано, и тянули себе: «Уж вечер, облаков померкнули края…»

Да, Геля, все было так, как ты говоришь, добавлю только, что у тебя вырос чудесной красоты голос, высокое до небес сопрано. Мой голосок был твоему дуэньей, он сопровождал тебя до ворот храма, следил издали за твоими головокружительными романами, следовал за твоим бархатным подолом, был изнанкой ткани, расшитой лилиями. Голос раскрывался как цветок, и из самой его сердцевины вылетал золотой шмель. В спектре твоего голоса самым ярким и значимым было вечное чувство вины — тема раскаянья. Голос такой светлый, что все вокруг в нашем доме начинало отбрасывать голубые снежные тени. В необозримых пространствах твоего голоса каждый звук был свежим и сверкающим, как виноградина. Подумать только, ты так умела петь — и никто, никто, кроме меня, об этом не знал, так тщательно и застенчиво ты скрывала свой дар, о котором так и не успел узнать отец, а то бы он непременно отвез тебя в консерваторию, и ты бы сейчас пела, например, в Большом театре Джильду.

Явлению дивана предшествует музыка, там мы всегда усаживались, перед тем как мама поставит пластинку на проигрыватель. Нет, привычка отца подпевать певцам не казалась мне дурацкой, это было трогательно, ведь у него совсем не было слуха. Помнишь, как он распевал в ванной? Я до сих пор слышу арию Каварадосси и романс Демона как бы сквозь льющуюся воду, ты нет? И вот когда я расставлю все по своим местам, меня окликает какая-то мелочь… Не мелочь, книжные полки. На самом верху, как растянутые мехи гармони, стояли собрания сочинений Бальзака, ниже — Диккенса, еще ниже — Куприна; тут была своя иерархия. Помнишь, как он скалывал скрепками некоторые страницы Пушкина, которые нам, по его мнению, еще рано было читать? Мы и в душе не смели усмехнуться этому, хотя каждая к тому времени успела прочитать всего Золя и ничего не понять в «Волшебной горе».

Он всех своих знакомых неустанно наставлял: не курите, бросайте эту пагубную привычку. Обтирайтесь по утрам холодной водой, и я предполагаю, что наши гости и в самом деле дружно принялись обтираться по утрам. Что говорить о нас с тобой, когда взрослые, ни в чем не зависимые от него люди побаивались его. Он жил в северном сиянии одиночества. Даже когда он был в хорошем настроении, нельзя было поручиться за то, что нет поблизости невидимой глазу причины, которая снимет, как пенку с какао, его благорасположение и обнажит кипящую лаву. Та же пенка с какао, за которой ты как-то полезла в чашку пальцами, — страшно вспомнить, — как потемнели его синие, большие глаза, каким брезгливым жестом приподнял край скатерти и рванул ее со стола в гневе.

Он умел обличать хулиганов на улице, и я не припомню, чтобы ему хоть раз было оказано сопротивление. Его железная рука и непреклонный взгляд согнули огромного небритого мужчину над только что отщелкнутым им окурком. Под взглядом отца он, казалось, на цыпочках проследовал с окурком в пальцах к мусорнику. Отец был настолько величественен в своем праведном негодовании, что ни один бубенец не посмел звякнуть на шутовской шапочке его свиты. Его добрые дела повергали людей в не меньший трепет, чем его гнев. Так дряхлая нянька отца страдала от частых его набегов на ее тихую обитель под Калугой. Он появлялся — тряс шляпой, целовал морщинистую руку, распаковывал подарки, дарил деньги. Нянька смущалась, отдергивала свою слабенькую руку, подарки пыталась запихнуть назад в отцовский портфель, деньги — сунуть в карман, она помнила своего питомца в короткой рубашке, с голыми ножками, называла его Сашенькой, но в глубине души не верила, что из того тихого терпеливого дитяти мог вырасти этот мощный громкогласный человек. Нянька хорошо помнила его мать Серафиму еще в девушках, и ей мнилось, что этого человека могла произвести на свет какая-нибудь Брунгильда, а не тот слабый мечтательный цветок.

Когда он выходил на прогулку в парк, ветер почтительно овевал его ясный лоб. Он вдыхал в себя щедрый мир с полустоном «господи, господи», садился на траву, но в его расслабленной позе все равно чувствовалась непочатая сила, нам казалось, что мы всего лишь чахлые побеги, зародившиеся от его луча, тогда как истинные его дети, двенадцать сильных сыновей и прекрасных дочерей, растворены в сияющем эфире.

К слову сказать, отец любил природу. Не правда ли, так и хочется подыскать к этому глаголу иные эпитеты, чем ту пару пристяжных, без которых он кажется оголенным. Но более точных слов, увы, нет, обойдемся этими, романсовыми: природу он любил нежно и безумно. И живая природа боготворила нашего отца, чуяла в нем садовника и защитника. Когда он ровно в семь утра выходил из дома и направлялся в институт, стая дворняг уже сидела перед подъездом, ожидая его выхода. Нельзя сказать, чтобы он задабривал животных костями (как и людей), хотя, конечно, к его выходу из дому бабушка подавала ему завернутое в газету какое-нибудь лакомство для собачек, и он не брезговал выйти с объедками и покормить ими псов. Дворняжки радостно (не как люди) встречали его, он шел по улице, пастух послушного стада, собаки бежали перед ним, как бы расчищали ему дорогу, повизгивая от счастья. Дорогой Александр Николаевич беседовал с ними: «Ну что, голубчики вы мои, Александр Николаевич идет работать, такая у него собачья жизнь, все дела да дела». Ближе к городской площади, где стояло здание института, собаки замедляли бег, начинали отставать и разбегаться, только одна самая преданная и невыразительная жучка сопровождала его до входа в институт. Мама Марина рассказывала, как ошеломила ее вначале отцова любовь к природе, она подозревала его в обыкновенном позерстве, хотя человека, более чуждого лицедейству, чем Александр Николаевич, и вообразить было невозможно. Однажды — в самую раннюю и прелестную пору их чувств — они вошли в чуткий октябрьский лес; мама шла, стараясь попадать отцу в ногу, повествуя о чем-то девичьем, нехитром, вроде сна, как вдруг заметила, что он не только не слушает ее, но и бормочет что-то себе под нос. Прислушавшись, мама разобрала следующее: «О господи! Как чудно, как великолепно! Ах, за что же это все, за что?..» Мама испугалась. Торопливым шагом, стараясь насытить глаз, совершенно забыв о ней, он уходил дальше и дальше, и вот она с ужасом увидела, как отец мягко склонился перед веткой орешника и, как женской руки, коснулся багряного листа губами. Мама бросилась бежать прочь. Через пару часов она с компрессом на голове, вся во власти необъяснимых страхов, лежала на диване у себя в комнате, и вдруг он явился: счастливый, не замечающий ни компресса, ни заплаканных глаз, слепой, слепой! «Ах, милая, я был в лесу, там так чудно, и я все думал о нас с тобой и о нашем счастье!» Серафима Георгиевна, когда мама пересказала ей эту сцену, стараясь придать ей юмористический оттенок, серьезно возразила: «Марина, привыкайте к таким вещам, это с ним бывает. Он с детства болен природой и в ясный день среди деревьев становится совершенно как помешанный. Таким же был его отец. Природа сражает Александра наповал». Добавим, природа — единственное, что сражало его. Этот человек, перед которым трепетали многие люди, которому ни разу не надерзила ни одна продавщица и ни один чиновник не повысил на него голоса, человек, от одного взгляда которого мы могли разрыдаться, — мы видели этого человека присевшим на корточки и плачущим над пушистой головкой клевера…

И тут в наш диалог включается третий голос, голос мамы, и мы никак не можем захлопнуть перед ним двери, хотя нам не хотелось бы, чтобы она покушалась на созданный нами образ отца. Но мама настойчива, она взывает к нашему чувству справедливости. Бросив все дела, с налипшей на руки тертой морковью, она входит к нам: ах, девочки, все не так, неправда! Что — неправда? Что перед цветком — ниц? О нет, это как раз правда, узнаю его в ваших рассказах и вижу перед глазами, неправда, что все его боялись. Просто люди чувствовали его ум и силу, к продавцу или же к чиновнику он обращался с заведомой уважительностью, сразу предполагая в каждом из них человека в высшей степени порядочного и мастера своего дела. Речь его была классически правильной, говорил он медленно и чувствовал ответственность за каждое произнесенное им слово, у него был приятный голос и старинная манера общения, он несколько наклонялся к собеседнику и с участливым вниманием задавал вопросы… Постой, мама, не горячись, сейчас-то мы как раз свидетельствуем в его пользу, ты не поняла, мы говорили о его любви к природе, мы обмакнули свои кисти в мягкие пастельные тона: одним словом, речь идет о природе, а боялись его люди или нет, не станем спорить с тобой, каждый останется при своем мнении. Поднесем еще раз к глазам эту картину: он склонился над цветком…

Хрупкость и нежность простого цветка повергали его в изнеможение, смертная тоска по жизни стискивала его сердце, когда он странным взглядом следил за облаками. Пьешь-пьешь, и все мало, и все не напьешься, все не знаешь, как подступиться, чтобы вдоволь напиться, надышаться, и ясный день уходит, и иного бытия не отпущено… Возможно, именно таков был ход его мыслей. Иногда он брал нас в сад на окраине города, в чудесный ботанический сад, имеющий черную чугунную ограду, замкнувшую на себе нашу память, кабы не розы — розы с именами такими же прекрасными, как имена звезд, нам пришлось пробовать их на звук. Папа Майян, пурпурная, бархатная, с круто заваренными лепестками, с огромной температурой в самой сердцевине, раскаленный до черноты вихрь. Кусты Татьяны приподымали жгучие, багровые, с запыленными, как у бабочек, крыльями цветы, растущие на почтительном расстоянии друг от друга, чтобы краса каждого в отдельности была неоспорима, чтобы между ними и впрямь было много воздуха. Рыхлый, вызывающе крупный барон Э. Де Ротшильд, нарядный, как с бисквитного торта; желтый в красных брызгах Пер Гюнт, роковая червонная дама Лили Марлен на низком кустарнике; нежизнерадостные бледно-лиловые цветы Майзера Фасонахта, монстры среди роз, похожие на припудренную Жизель из второго акта; буйный розовый Саспенс и, наконец, небесная, классическая до полной немоты Дольче Вита… И снова голодный взгляд с теневой стороны сада, чтобы видеть розы все разом, скопом, прекрасной толпой, царством расточительной красоты, райской спелости мира. В ушах отца, должно быть, звучала музыка.

Мы часто сопровождали его на прогулках и бывали довольны тем, что мало-помалу в роще или у пруда он перестанет замечать нас. Он становился рассеян. Он сидел на траве, и по его большой мирной ладони взад-вперед ползала милая божья коровка. Вот коровка отлетала, отец вставал и шел напролом через кустарник, через темнеющий лес, шел и шел, шагал прямо и исступленно, от самого момента своего рождения — тяжкими командорскими шагами; дебри расступались под его ступнями, клубилась пыль, птицы с криками вырывались из-под коричневых Гулливеровых ботинок, по берегам тропинки травы падали в обморок от ужаса перед его державным топотом, и я не махала ему вслед руками, не пошла провожать его дальше; а когда он окликнул меня из глубины парка, я опрометью кинулась бежать и до сих пор бегу, не разбирая дороги, закрыв лицо руками, и, когда я вернулась домой, вошла в нашу опустевшую квартиру, вдруг одна вещь ударила меня в грудь: мамин портрет, который отец всегда возил с собою, куда бы он ни ехал. Мамин портрет висел на стене.

На той фотографии наша мама сидит на поваленном дереве в своем лиловом крепдешиновом платье, освещенная столь щедрым солнцем, что его лучи выходят за рамки и наполняют нашу комнату исступленным светом былого. Голова ее запрокинута, волосы светятся, золотятся в летнем воздухе того дня. Отец снял маму в сосновом лесу, ты чувствуешь запах хвои в кабинете? Самое яркое пятно на этом снимке — мамино лицо, мама блаженно надкусывает травинку, думая о том, что у нее родится сын. Вот эта былинка — последнее, что подарила фея Золушке, отправляя ее на бал, мамино лицо так и тянется за нею, пьет через нее воздух… Не правда ли, так и хочется продолжить каждую сосну за рамку, раскатать во всю ширину поляну, на которой фотографировал маму отец, подсадив на поваленное дерево, продолжить до неба июльский воздух и таким образом восстановить всю ее загубленную жизнь…

Мы помним ее усталой и надломленной, тянущей крыло из-под руин развалившегося дома. Она как тень неустанно бродила по комнате и с места на место переставляла предметы. Все, от массивного шкафа до статуэтки музы с лирой в руках, утратили постоянное местожительство: не успевала пыль обвести подножия часов на серванте, как они уже переходили на холодильник в кухне, трельяж кочевал по углам как новогодняя елка; дом втягивал в себя мелочи безвозвратно: варежки, логарифмическую линейку, ножницы, ничего нельзя было найти, все уворачивалось от рук и пряталось. Мама постоянно что-то искала. «Ну как же, я точно помню, что в эту вазу положила облигации, Геля, ты убирала последняя…» — «Я ничего не видела, ты сама куда-то сунешь, а потом нас терзаешь». — «Что я, с ума сошла, что ли? Вот в эту вазу!» Вызывающе гремела посудой на кухне, электрические искры пробегали даже по полу, когда она принималась выворачивать наизнанку ящики стола, боль сияющими кругами расходилась по квартире от ее мечущейся фигуры, ее голос проникал во все закоулки, а ее шаги начинали наводить на нас тот же унылый страх, что и разгневанный топот отца. Гелины гаммы долго соперничали с ее нарастающим раздражением, наконец и Геля не выдерживала, срывалась со стула и бросалась на поиски, не столько веря в их успех, сколько просто приноравливая себя к течению урагана. Но не было облигаций, покоя не было. Фурии носились по комнатам, роняли стаканы, дыбом стоял ворс на диванном ковре, хлопали двери: «Нет, я ничего не путаю, вот в эту вазочку, дай, думаю, положу, специально еще запомнила…» Хотелось на этом сквозняке как-нибудь выбрать себя из жизни, хотя бы простейшим методом отчисления: устоять в мириадах возможностей, развести прадедов, уговорить судьбу, чтобы наши дедушка и бабушка жили в разных городах и другие дедушка и бабушка никогда бы вместе не играли на любительской сцене «Отелло», бросить гребень между родителями, чтобы на их пути друг к другу восстали непроходимые леса, разлились моря; вычесть из любови любовь, разъять время, уничтожить самую надежду на свое появление.

Что, что можно было придумать еще?

Мы знали, конечно, что жизнь прекрасна и удивительна, об этом нам часто говорил отец, большой жизнелюб, вечный жизни поклонник, но мы не знали, когда же она наконец начнет становиться удивительной и прекрасной, когда исчезнет в душе это напряжение, скованность, на преодоление которой уходили многие силы.

Особенно выть хотелось тогда — выть и бить стену кулаками, когда появлялись некоторые из соседей. За закрытой кухонной дверью мама развертывала перед ними полотно нашей жизни, которое они могли разглядеть и в замочную скважину. Она щедро утоляла чужую потребность к пересудам и сплетням, под подобострастные кивки и влажные аплодисменты она распинала себя и нас, пока последний зритель не исчезал. Страшно было появиться на кухне и застать обрывок исповеди среди горы грязной посуды. Мама оставалась одна и с горящим лицом смущенно спрашивала, не хотим ли  м ы  есть?.. Она сорвала голос на воспоминаниях.

Как-то мама призналась нам, что самые тяжелые минуты тогдашней ее жизни были связаны даже не с теми огорчениями, которые мы, точно соревнуясь друг с другом, доставляли ей, а вот с чем: раз в месяц она ходила на почту получать на нас алименты.

— И чего тут такого, — утешала ее Ира, наша соседка, которая тоже получала алименты на сына, — это дело законное, это платит тебе государство, оно обязало вашего папу, иначе бы ты от него шиш чего получила.

— Не говори так, — возражала мама, — в этом смысле Александр глубоко порядочный человек, щедрый, щепетильный. Он посылал бы в любом случае, даже еще больше бы посылал, если б я позволила, ведь он любил девочек.

— Оно и видно, — фыркнула Ира, — любил, крепко любил. Поди, ждет не дождется, пока девкам стукнет по восемнадцать, вот тогда он черта лысого будет тебе посылать.

— Ирочка, ты очень озлоблена, — мягко возражала мама, — нельзя думать о людях только плохое.

— Да, Мариночка, — в тон ей говорила Ира, — озлоблена, еще как озлоблена. Для меня один черт — бросил дитя, так вот посылай теперь, не посылай, все равно ты скотина, так-то.

В притихшей угрюмой очереди за алиментами мама была самой тихой. Она уже знала всех одиночек, стоявших в очереди, и они знали ее. Каждая женщина пыталась сделать равнодушное лицо, и мама тоже, но ей все хотелось показать, что у нее ситуация иная, менее обидная, чем у них; и женщины, в свою очередь, старались сделать вид, что здесь они потому, что сами покинули мужей, а не наоборот. Мама получала 100 рублей 94 копейки; особенно обидными ей казались копейки, ибо круглую сумму посылают по доброй воле, а строгий до последней копеечки счет ведет закон. Каждый раз мама громким голосом требовала три лотерейных билета, с которых все равно ей выдавали четыре копейки. Скорее всего женщины-одиночки завидовали ей: мама получала самую крупную сумму, хоть и на двух девочек, другие не могли позволить себе лотерейные билеты; мама на каждом из них писала: «Тая», «Геля», «Марина», — мы ничего не выигрывали.

Неожиданно она открыла для себя комиссионный магазин и сделалась его постоянной покупательницей. Мы помним эти фантастические наряды, которые с торжествующей усмешкой подносила она нам на плечиках, призывая в свидетели Иру, что они прекрасны. Ира, хитрюга, подтверждала, но подмигивала нам потихоньку. Эти замысловатые произведения мама заставляла нас примерить и, довольная, отступала к дверям, любуясь тем, как ей удается водить за нос свою небольшую зарплату. Мы покорялись маминой идее об экономии и не оказывали сопротивления оборочкам, рюшкам, фонарикам и вышивкам. «У меня настоящий вкус, — горделиво говорила она, — и вещи совсем новые, дорогие. Видно, кто-то привез из-за границы, но не подошло, вот и сдал». Мы кивали как болванчики. Саму ее было невозможно уговорить принарядиться, тронуть губы помадой. «Не люблю молодящихся дам, — твердила она на наши попытки сделать ей прическу или даже напудрить, — это все равно что раскрашивать огородное пугало». И мы перестали спорить с нею, мы не пытались сопротивляться, мы-то знали, что у нас есть непочатый запас жизни — помнишь, сестра?

Но Геля молчит, Геля затаилась. Ночами она сидит на балконе, обхватив колени, и смотрит в темноту, в глубокую августовскую ночь. Голубые граненые звезды проделывают знакомый путь сквозь тонкий слой облаков, над балконом встал как вкопанный месяц. Босыми ногами пришлепала сестра, села рядом.

— Гелико-сан, что ты не спишь?

— Не сплю и не сплю, — неласково отзывается Геля.

— У нас что-то случилось, нет? — быстро спрашивает Тая.

— Случилось. Случай. Луч случайный.

— А почему звезды мигают?

— Надо уроки учить, тогда будешь знать почему.

— Я учу. Гелечка-сан, этого мы еще не проходили. Так почему?

— Потому что на них ветер дует, — сердито отвечает Геля.

Пройдет две недели, он снова уедет в Москву, он учился в МФТИ, такой умница, никакие репетиторы не готовили, сам поступил. Его нельзя пленить, рассеянно думает Геля, им нельзя не плениться, ах, зачем он так настойчиво дружит с ней, зачем, когда идет дождь, снимает с себя куртку, она же нарочно забыла дома плащ, чтобы идти с ним под одной курткой, но нет, он учтиво набрасывает ее на Гелины плечи, он, друг, товарищ, приятель и больше никто. Он беседует с ней о пустяках — господи, какая там Таганка, зачем Архангельское? И к чему нам Марсель Пруст? Но скажи она ему небось — зачем мне Марсель Пруст, не до него мне сейчас, и он заскучает, решит, что Геля такая же, как все они, с которыми и поговорить-то не о чем. А ведь пару лет назад он был неприметным ее одноклассником, обыкновенный скучный мальчик, белесые волосы и брови, когда прыгал через гимнастического козла, все хихикали. Теперь одноклассникам не до смеха, так он высоко прыгнул. А мама еще по старинке, видя задумчивость Гели, посмеивается: «Как там Коля Сазанов?» Какой Коля? Коля померк, полинял, смешался с толпой на улице, скромняга Коля, Дон Жуан местного значения. Коля — мальчишка, билетов в автобусе не берет и бегает от контролеров, ему не совестно, это вроде шутка такая — не брать билетов, а на самом деле просто жадничает, бедняжка, старается жадничать обаятельно, с гримасами, с подмигиванием. Уже не обаятельно, уже не смешно. И сам все лысеет и лысеет, но говорит, что это у него лоб растет, потому что там, внутри, много-много мыслей. Над Колей и мама смеется, а с этим робеет, когда он звонит, говорит услужливо: «Да, да, сейчас, минуточку, Геля, тебя! — и шепчет: — Твой поклонник». Если бы поклонник! Увы, только друг, только товарищ, только приятель, видно, в нашем городе не водится больше людей, способных часами рассуждать о Сване, вернее, летними часами напролет слушать о Сване, нет их, таких людей, кроме Гели. Никому не поплачешься на такую дружбу. Полтора месяца дружили, дружили, к руке его не смела прикоснуться, а подруга Алла подошла на улице, сказала ему и Геле какую-то пошлость — и глаза его потеплели, заблестели. Дальше пошли втроем — и никакого тебе Пруста, никакой Таганки, разговор пошел глупейший, точно с Колей Сазоновым хиханьки-хаханьки: увела. Всегда будет уводить. И мама, называя Колю, отстает, увы, ей не поспеть за сменой времен года в Гелином сердце — тогда была робкая весна, теперь лето, собирается гроза, клубятся тучи; стелются низко, истошно пахнут цветы на клумбах — август.

* * *

И вот теперь подруга Аллочка пригласила их к себе. Он не знает дорогу, и она ведет его — хотя неправда, нет! Это он ведет ее, и она не может встать посреди улицы, топнуть ногой: ни за что! Он торопится и ни о чем не говорит с нею, он чувствует неловкость оттого, что не может скрыть свой интерес к ее подруге. Но послушай же, она так неаккуратно накрашена, тушь комочками на ресницах, у нее грубые секущиеся на концах волосы, она грубая, грубая! Ну и что? Разве это что-то меняет! Ну и что из того, что Геля уже читает «В поисках утраченного времени» — и читает невнимательно, не вникая в чужие страсти, иначе многое ей стало бы ясно. Впустую прошли все летние вечера, когда они гуляли до тех пор, пока не переставали ходить автобусы, и тогда он своим замечательным жестом ловил для нее такси. И вот она шла, торопясь на чужое свидание, едва поспевая за ним. Он устремился в магазин, забыв о ней совершенно, купил бутылку вина. Они снова вышли на улицу и остановились, пережидая поток машин; Геля почувствовала, что она зябнет: действительно, было солнечно, но довольно прохладно, ясно проступали намеки осени, но ему было тепло, он не видел, как она обхватила себя руками. Они двинулись дальше мимо старух, торгующих гладиолусами, мимо автоматов с газировкой, от которых чем-то тошнотворно несло, мимо витрин магазинов шагали они, и Геля размышляла, как бы все-таки вырвать его из Аллочкиных хищных коготков, и ей начало казаться, что это вполне возможно, что сейчас он к Аллочке приглядится и ему все станет ясно. Геля повеселела, особенно после того, как он проговорил: «Конечно, твоя подруга не блещет умом, но…» Геля заполнила многоточие по собственному желанию. И ей стало совсем легко. Они вдруг оживленно заговорили об Аллочке, посмеиваясь над нею, причем Геля чувствовала, что ее слова очень остроумны, по крайней мере он все время нервно хихикал. Так они шли и шли, обмениваясь шутками, охотно смеясь каждому замечанию другого, легко и весело шагали они, как вдруг перед Гелей предстало видение.

Ей навстречу, в стареньком сером пальто, таком старом и сером на фоне толпы, шла ее мать с кошелкой в одной руке и сеткой с бидоном в другой. Ее глаза испуганно округлились, когда она увидела Гелю; она попыталась показать знаком, чтобы ей позволили и дальше совершать свой анонимный поход, но не смогла поднять ни руки с кошелкой, ни руки с бидоном и только слабо качнула головой. Идущая навстречу Геле толпа померкла и отступилась от мамы, отдавая весь свет ее маленькой полной фигуре, ее габардиновому пальто, ее куцему платочку, завязанному, как у детей, крепким узлом под подбородком, голой шее и тускло поблескивающим резиновым сапогам. Расстояние меж ними сокращалось, и Геля только сейчас поняла, как она померкла и постарела за эти четыре гора. Мама низко наклонила голову, чтобы не обнаружить себя перед Гелиным великолепным спутником, прошла мимо со своей кошелкой и сеткой, припадая на левую ногу, стесняясь своего пальто и своих красных измученных рук. Холодный ветер круто развернулся и, почуяв в маме добычу, помчался следом за нею.

* * *

В это время в Таиной тыщу раз ею обруганной и недостойной жизни наконец появился некий витамин, под воздействием которого жизнь выздоровела, налилась силой и юностью, и назывался этот витамин с легкой руки Вальки — ходить по острию ножа.

Валька была Таиной одноклассницей. Уже в девятом классе у нее была смелая любовь с физкультурником, а в начале десятого — с одним маменькиным сынком, страшным нюней, который Валькины чулки был готов стирать, но привести ее в дом для знакомства с родителями не смел, и Валька великолепно бросила его, наставив рога с его же, нюниным, приятелем. Что будет после школы, бог знает, а Валька и не предполагает, плевать — отчаянная девка. Эта Валька начала таскать Таю по компаниям; положа руку на сердце, компании были неподходящие, и Тая не подходила к этим компаниям, потому что, когда приближалась полночь, норовила, как Золушка, улизнуть. Однова живем, веселилась Валька, ничего не боялась, ничего не жалела, не пожмотилась Тае подарить лучшие свои клипсы. Жила она в центре в коммунальной квартире с матерью, еще молодой, с такими же, как у Вальки, живыми смеющимися глазами; про материных ухажеров Валька говорила симпатично: мой 101-й или, дай бог памяти, 102-й папочка. (Папочки, к слову сказать, уже зарились на саму Вальку, и в доме возникали легкие скандалы.) Валька напропалую кокетничала, где бы она ни появлялась, вместе с ней возникала тревожно-радостная атмосфера, насыщенная ожиданием чудес, мужчины начинали острить и искриться, дурни эдакие, упершись рукой в матерое бедрышко, говаривала Валька. Дурни млели, подчинялись ей, представлялись холостыми, бежали за вином и шоколадом, косясь на Таю — а это что за птичка? Птичка и сама не знала, что она за птичка, а Валька была стреляный воробей. Поднимался вихрь, небольшой такой вихрик, взвивались в воздух студенческие, с трудом накопленные на магнитофон рубли, орала музыка, доставались родительские сервизы, пока родители пахали себе в ночную, дрожал пол, дрожали свечи, бились бокалы, Валька выстраивала всю честную компанию в цепочку и заставляла мальчиков танцевать летку-енку… Комната плавала в дыму. Тая сидела в сторонке, тоже курила, держа руку на отлете, к ней приставали неуверенно и даже неохотно, от Вальки же не отлипали, хотя она щедрой рукой направо и налево отвешивала пощечины, бормоча: я девушка серьезная и воробей стреляный. Из компании в компанию вместе с ней кочевал получивший отставку нюня, жаловался Тае на Валькину жестокость, умолял посодействовать. Однажды в такой компании Тая встретила ученика своей матери Татаурщикова. Он узнал ее, изменился в лице, подошел к Тае и, крепко взяв за ухо, вывел за дверь: «А ну марш отсюда!» Тая испугалась и слиняла.

Было много другого авантюризма: голосовали, останавливали грузовики и мчались с шофером бог весть куда, со смехом, с Валькиными шуточками, с сиянием глаз. Шофер доверчиво останавливал машину и несся в гастроном: девицы, похихикав, исчезали. Были чьи-то сомнительные дни рождения, сомнительного качества стихи, которые выкрикивал какой-то якобы известный поэт, говорил, что всюду печатается, врал, наверное, был какой-то Димуля, неряшливо одетый, всклокоченный, намекал, что он вор в законе. Были новогодние праздники в каком-то общежитии, выбили окно — от милиции укрылись, было, было, было… И ничего не было, пустота одна, все к весне надоело. И развеселая Валька надоела, и ее нюня, переключившийся на саму Таю, и дружный вой: «утки все парами, как с волной волна», и дым коромыслом, и ходить по острию ножа надоело. Та же скука, та же неопределенность, и мысли — куда дальше, куда дальше, зачем живем?

И вот однажды, оказавшись в каких-то смутно, непонятно откуда взявшихся гостях — именно так, не Тая возникла среди них, а они появились точно из воздуха вокруг нее, сидели на подушках, разбросанных по полу, пили дешевую сладкую гадость — Тая тоже хлебнула из общей пивной кружки, чтобы показать, что не брезгует, не обидеть, — какой-то взрослый, скорее даже пожилой мужчина вцепился в Таю не на шутку. Вальке он понравился — вылитый Жан Марэ! — но Валька ему не приглянулась, а вот от Таи он не отходил. Гости исчезали, Тая же им удерживалась сначала как бы в шутку, потом со свирепой серьезностью в совершенно трезвых глазах. Он закрывал двери за уходящими и оттирал от двери норовящую ускользнуть Таю. Валька перешептывалась с каким-то пьяненьким дружком хозяина — физиономия в слащавых бакенбардах, вполне смазливая — Валька таким доверяла. По-настоящему Тая испугалась, когда и Валька с бакенбардами ушли якобы на кухню и куда-то исчезли. И тогда Тая уже в жарком ужасе воззрилась на Жан Марэ, который уже и руку — вполне свинцовую лапу — наложил на Таино плечико и тянулся чокнуться. Тая дрожащим голосом запросилась домой — нет, невозможно! — потом попросила горячего чаю — это можно. Мужчина убрался на кухню, а она бросилась к раскрытому настежь балкону. Кроны деревьев шумели внизу. На соседнем балконе парень вывешивал мокрые тренировочные брюки на веревку. Тая, торопясь, перелезла через перила и как в лихорадке закричала парню, чтобы он подал ей руку.

— Сдурела, — сказал он, — пятый этаж…

— Руку! — закричала Тая.

— Стой! — Парень оказался догадливым. — Полезай назад, чокнутая, я сейчас там дверь выломаю, если не отопрет…

Она моментально поверила в свое освобождение. Дверь высаживать не пришлось. Свирепый Марэ, после того как отчетливо постучали, выругался, с ненавистью глядя на Таю, и пошел открывать. Оказалось, паренек за дверью не один, с отцом, человеком внушительным и серьезным.

— Ух и дал бы я тебе по шее, — сказал отец рыдающей Тае, а парень взял ее за руку и повел прочь. Дорогой Тая вполне освоилась, рыдать перестала и неблагодарно огрызалась на упреки, которые взрослым голосом произносил ее ровесник. Но, в общем, парень ей приглянулся. И в общем, она уже кокетничала.

— Наш сосед на Севере деньгу зашибает, — объяснял парень, — а ключи оставил дружкам, и мы уже привыкли, что в этой квартире тамтарарам. Отец уже пару раз разгонял компании. А этого мужика я вообще впервые вижу, а ты?

— Ладно уж, — пробормотала Тая, — спаситель. Ну спас, молчи теперь, чего уж напоминать о своем благодеянии.

— Тю! Я и не напоминаю, — удивился спаситель, — но учить тебя некому точно. Как хоть тебя зовут?

— Мерседес, — сказала Тая.

* * *

Ночью маме приснился сон…

Она лежала в своей комнате, уставившись без всякой мысли в полоску света, пробивавшегося из комнаты девочек. Послышался ворчливый голос Таи: свет, видите ли, мешал ей. Опять до глубокой ночи шаталась неизвестно где, а явилась с кротким виноватым лицом, но, взглянув на мать, тотчас же углядела, что нагоняя не будет, и выклянчила рубль. Лентяйка, лгунишка, думала мама, и нет сил угнаться за нею. Ни на что больше нет сил. В школе спят и видят, как бы с подарками и причитаниями спровадить меня на пенсию. Прибытков уже руки потирает: конечно, его жена будет читать курс не хуже меня, как это жестоко дожить до таких лет безо всякой защиты и помощи. Опять послышалось Таино ворчание, и свет погас. До таких лет, кто бы мог подумать, что ее жизнь превратится в узкий темный коридор, по которому она ковыляет, теснимая со всех сторон бедами. Ветер пел о том, как хорошо в такую ночь быть молодой, влюбленной. В форточку пахнуло весной, по небу шли темные с багровым отсветом облака как тени, ветер выл, заметал на небе самые следы слабых апрельских звезд, никто, ни один человек, уже страшно подумать сколько лет не называет ее Мариной, она носит как дополнительную тяготу отчество, и после рождения Гели даже ее собственная мать стала называть ее «мамочкой». Ветер выл, раздувал паруса, в большой комнате трещал камин, там обычно собирались до слез любимые друзья, когда они собирались, не всех можно было усадить. «Они свисают гроздьями с веранды», — говорил отец, он очень любил свою старшую — кудрявую, смешливую, первую красавицу города. «Нам с отцом уже и места в доме нет, — довольным голосом вторила мать, — нет отбоя от твоих кавалеров!» — «Они не кавалеры, а друзья», услышала она свой собственный голос, который мог звучать одновременно во всех уголках их просторного дома. В городе бурно дышала весна, через заборы перевешивалась пена яблоневых садов, оживали, оттаивали трамваи, тренькали каким-то обновленным звоном, рассвет заставал ее на ступеньках веранды, она сидела на коврике, прислонясь спиной к стене, а несколькими ступеньками ниже стоял какой-нибудь воздыхатель с печальными глазами. Марина! Этому не могло быть конца. Легким весенним чувством жила она в окружении преданных друзей, щебечущих подружек. Она училась на филологическом, Александр был химик. В то время все ее знакомые говорили о нем: мальчики сдержанно, девочки восторженно. Учился он прекрасно, имя его мелькало в научной периодике; профессор Богомилов, великий умница, настоящий ученый, души в нем не чаял. Марину тоже любили на факультете. Когда она входила в аудиторию, со всех сторон неслось: «Марина, сюда! Сюда, Марина!» Сколько у нее было мест, сколько иных возможностей!

Он появился в ее веселой, оживленной компании, и все умолкли. Он всегда — всегда! — гасил собою любое веселье, непринужденность. Зазвучал его голос, и стало совсем тихо. Они, подруженьки, сидели на диване все вместе и завороженно смотрели на него, а он все чаще и чаще отыскивал взглядом ее золотистую головку. Когда он удалился — раньше всех, потому что ложился и вставал рано, — Женя Просвиров, ее паж, насмешливо сказал: «Да-а…» — и все покачали головами. Не то что он им не понравился, просто он был совсем другим, чем они. И она веселилась в тот вечер, но все время чувствовала: слезы ищут дорогу к глазам. Она ушла к себе, отослав влюбленного Женю. А когда прилегла, услышала, как в глубине неба назревает дождь, облака летели за Дон и наталкивались друг на друга, образовывали мощные скульптурные группы, деревья на улице бурно раскланивались, и когда грянул наконец дождь, Марина тоже расплакалась. Пел ветер, начиналась весна, но она давно уже разучилась плакать, слезы — это привилегия молодости. В большую комнату, где она принимала гостей, внесли стулья, и каждый, входя, кланялся ей и усаживался на свой стул. В комнату входили старики и старушки, какими сейчас казались ей ее давние друзья, те, кто остался жив. За их морщинами и облаками усталости навеки затворились прекрасные юные лица, которые она помнила и не могла совместить с теперешними. Вошла степенная рассудительная Аня, которая была когда-то сумасбродной девчонкой, жестокой кокеткой, острячкой. Она вошла с палочкой, потому что лет десять назад поскользнулась и упала, с тех пор прихрамывала. Несколько лет назад Аня потеряла мужа и теперь едва ходила по земле, опасливо прислушиваясь палочкой к ее кочкам и ухабам. Вошел вечно брюзжащий старик, обожающий свои болячки как детей, вместо приветствия он сказал, что сердце у него еще туда-сюда, а желудок ни к черту. Сердце она помнила, как страшно колотилось оно, когда этот мальчик упал перед нею на колени, заклиная не выходить замуж за Александра, она рассеянно провела рукой по его черным волосам, и он, гибкий, влюбленный юноша, обвился вокруг ее тела и пополз по нему, как по гладкому стволу, пока не прижался губами к ее волосам, тут-то она и услышала ладонью, отталкивающей его, разрывающее грудную клетку горячее сердце и замерла в страхе и изумлении перед силой его любви. В лесу лиц, вырастающих в ее комнате, возник сумрачный лик воина, погибшего на войне. Он не вошел, как все, а как-то проявился в углу на фоне коврика с замком. Потом еще несколько молодых лиц засияло в разных углах комнаты, как тоненькие березки среди старых, пораженных болезнью дерев, и наконец молния ударила ей в сердце: в центре комнаты, на возвышении, как всегда, сидела Лиля Карева, поджав под себя ноги. Глаза сверкали на ее прекрасного мраморном лице, таких глубоких и смелых глаз она больше не видела ни у кого. Лиля вся была прекрасна, в каждом своем движении, в молчании. Она была поэтом, вся компания благоговела перед ней, никто не решался влюбиться в это чудо. Стихи ее знали наизусть. Сама Лиля была молчаливой, сосредоточенной, точно в ней все время совершалась какая-то работа, происходила борьба неведомых сил, может быть, поэтому ее умные глаза светились таким трагическим блеском… Лилю Кареву расстреляли в Змеевской балке в семи километрах от города. В эвакуации Марине не довелось это узнать; домой она вернулась вечной плакальщицей над могилами своих друзей, разбросанными по всей земле. Когда она узнала про Лилину гибель, то первое, что сделала, бросилась записать ее стихи. Но тут произошло страшное, навеки непростимое ей: память отказывала, память не сберегла страстных Лилиных стихов. Марине так много пришлось пережить в эвакуации: смерть отца, болезнь маленькой сестры, недосыпание, голод, жили на окраине Ташкента в узбекской семье, восемь человек в комнате, спали вповалку, матрасом и одеялом одновременно Марине с сестрой служила старая колонковая шуба, случайно прихваченная, было не до сборов, эшелон, на котором им удалось выбраться из города, был последним, через полчаса после его отхода немцы выволокли на пути и расстреляли начальника вокзала… Марина с матерью работали на заводе, еле-еле приносили ноги домой. Иногда устраивали купания в корыте, в котором хозяева кормили свиней.

Первые месяцы в эвакуации душевную жизнь Марины питала одна исступленная дума о муже, ушедшем на фронт добровольцем в первые дни войны. Ночью, едва голова ее касалась сложенного втрое рукава колонковой шубы, она забывалась коротким, глубоким сном, но на пороге пятичасового забвения Марина успевала произнести про себя страстную молитву, точно замыкала на засов свою крепость. Но прошло время, труд и заботы наслаивающихся друг на друга, едва прореженных ночным отдыхом дней, стоящих как заключенные в затылок друг другу, потеснили тоску. Мысль, память, руки — все работало на сегодняшний день. Еле двигался на отечных ногах старик отец, у младшей сестры начался туберкулез. Продали все, что можно было продать, чтобы добыть масла и меда. Мать со страшным лицом сидела над младшей дочерью и скалилась в осколок зеркальца на три золотых зуба, предполагая выдернуть их и тоже продать. Но война уже откатывалась на запад, и осенью 44-го года вся семья вернулась в родной город.

Вернулась в руины. Разбомбленная трамвайная линия, по которой они шли с вокзала. Срезанные снарядами столетние тополя. Вывернутые взрывами булыжники мостовой, битое стекло, безглазые стены закопченных домов. Их дом уцелел. Соседи рассказывали, что в нем жили югославы. Шкафы с бельем и посудой оказались взломанными, но все остальное осталось в целости. На столе, запыленные, бесцеремонно сваленные в кучу, раскрытые и захватанные чужими руками, валялись семейные альбомы.

К зиме сестру положили в больницу, и Марина устроилась туда нянечкой. Одна за другой приходили страшные вести: она узнала, что в самом начале войны сгорел в танке Жора Аветисян, умер от ран в сорок втором Женя Просвиров, которому все пророчили блестящее будущее в науке, в сорок втором же расстреляли Лилю Кареву, вместе с родителями, в сорок третьем один за другим погибли ее однокурсники Миша Слободкин и Толя Левчук; Вера Бойко, бывшая староста курса, подорвалась на мине, в самом конце войны пришли похоронки на Юрика Козлова, художника-карикатуриста, и Лешу Суровцева, погибшего на Дальнем Востоке… От Александра вестей не было.

Летом сорок шестого отец получил странное письмо. Прочитав его, старик, находившийся в последнее время в раздраженном состоянии из-за обострившейся болезни ног, пришел в еще большую ярость и целый вечер кипел, зачитывая отдельные фразы, обращаясь к домочадцам с ядовитыми комментариями. Но никто его не слушал. Мать не покладая рук шила. Марина, погруженная в свои мысли, чинила для продажи пижамы, отыскавшиеся в подвале разрушенного санатория, время от времени помешивая суп, варившийся на керосинке. И вдруг в бормотанье отца, как в бреду больного, прозвучало какое-то знакомое, сознательное слово… Она подняла голову, вспоминая, что за фраза пробудила ее, и тут предчувствие, что сейчас, в эту минуту ей откроется весть, которую столько лет она жаждала услышать, свело ее горло судорогой. Отец, обрадованный, что на него обратили внимание, заворчал еще громче:

— Дурачье. Какие могут быть розы на севере? Сумасшедшие. Клинические идиоты.

— Какие розы? — спросила Марина.

— А вот, полюбуйся, пишет какой-то деятель с полярных широт. Услышал от кого-то обо мне, что я садовод-любитель, и написал, самоуверенный кретин. Вот: «Мы пробовали у себя выращивать розу «Дальше Вита», но она у нас не принялась, в скором времени хотим отправить черенки в Москву, такое вышло распоряжение». Да хоть на Аляску, от меня-то что вам надо! Все поставлено с ног на голову: розы на севере! До этого могут додуматься только совсем прохудившиеся мозги. Собирается разводить розы и не знает, как они называются: «Дольче Виту» называет «Дальше Витой». Профан.

— Мама, — сказала Марина, — это от Саши. Саша жив!

Мать, не поверив, попыталась ее разубедить. Зато отец загорелся. Его когда-то деятельный ум нашел себе пищу. С энтузиазмом сидел с дочерью над ребусом, читая и перечитывая его и находя все новые подтверждения Марининой догадки. Отыскали конверт, который старик в приступе раздражения выбросил в мусорное ведро. На нем стоял штемпель какого-то почтового ящика да неразборчивая подпись: «Воронков» или «Воронько». Старик, чуть не захлопав в ладоши, объявил, что в этой фамилии есть намек: неведомый конспиратор остроумно зашифровал «марку» печально известной машины, налетавшей на разные дома за своей поживой — стало быть, эта участь каким-то образом не миновала и Александра. «Опомнитесь, — шептала мать, косясь на стены, за которыми не было соседей, — что вы несете? Какая связь между розами и Сашей?» — «Неужели ты не помнишь, — рыдала Марина, — первое время Саша все носил мне розы». — «Все тебе носили розы». — «Нет, я же помню, «Дольче Вита» — это его любимая, я помню, я не сумасшедшая!» — «Сумасшедшая и есть», — отводя скорбные глаза, сказала мать. «Постой, — не унимался отец. — Этот Воронков пишет, что в скором времени черенки отправят в Москву. А? Стало быть, его отпустят». И, довольный, отец откинулся в кресле.

И вот однажды летним днем, в котором слышалось сдержанное рокотание дальнего грома, на пороге Марининой комнаты возникла седая колдунья с измученным лицом. Серафима Георгиевна усмехнулась невесткиному испугу и протянула ей листок бумаги. Руки Марины задрожали: она узнала уверенный почерк Александра, и Серафима Георгиевна была вынуждена сама прочитать письмо сына. Он писал, что в 41-м году попал в плен, полгода находился в немецком концлагере под Витебском, откуда был переправлен в Германию. Прямо из Германии в мае 45-го его отправили на дальний Север, где он с оледеневшим сердцем возил тачку с раствором, клал кирпичи, голодал и умирал. Спасло его вмешательство знаменитого ученого, под руководством которого он некоторое время когда-то работал в Москве. И не только оно одно. С далеких строек ученых, каким-то чудом выживших, соскребли для работы над атомной бомбой. Сейчас он находится в закрытом поселке в двух часах езды от Москвы. Готова ли она, его жена, разделить все тяготы его жизни, провести годы, может быть, десятилетия вместе с ним за колючей проволокой, терпеть лишения… Когда Серафима Георгиевна дочитала письмо до конца, Марина сказала, что готова. Оставалось только сообщить о своем решении отцу и матери, сложить вещи и ожидать разрешения из Москвы, которое, как писал Александр в постскриптуме, в случае ее согласия не замедлит прийти.

И оно пришло через два месяца. Началась новая глава Марининой жизни, которая требует отдельного рассказа, жизни, которая могла теперь показаться фантастическим сном, если бы не несколько оставшихся на память о том времени снимков, среди них и этот, портрет молодой женщины, сидящей на поваленном дереве… Однажды в воскресенье, за час до начала очередного трофейного фильма, крутившегося в выходной в поселке (сначала кино смотрело начальство, потом его показывали немецким военнопленным специалистам, а после них — третьим сортом — шли свои), Александр позвал Марину прогуляться по рощице, входившей в их зону, огороженную вместе с поселком колючей проволокой. Он захватил с собой новенький фотоаппарат, недавно приобретенный в лавке. Марина искала поляну, где было большое поваленное дерево — сосна. «Ты удивишься, — говорила она, — поляна точь-в-точь шишкинская, я уверена, что всякий раз при звуке моих шагов со ствола сосны скатываются медвежата». Когда они вышли на поляну, Александр Николаевич критически посмотрел на солнце, которое вот-вот норовило зайти за тучу, и скомандовал:

— Встань-ка вот сюда!

— Живот не снимай, — предупредила Марина, — не хочу с животом.

Отец и солнце терпеливо ждали, пока она усядется на ствол поваленного дерева, проведет рукой по волосам, поправит платье.

Вздохнув, Александр Николаевич поднял фотоаппарат, прищурился — и вылетела птичка, взмыла, держа крыло по ветру, и стала уходить за леса, за реки, за горы, устремилась бог знает куда, ко всему прошлому и милому…

* * *

…Теперь я должна признаться тебе, мама, в одной вещи, хотя не пойман — не вор, но скрывать тут нечего, и я готова оправдаться.

Любовь к матери — самое угловатое на свете чувство, и я долго ничего не могла сказать тебе так, чтобы мы поняли друг друга. Ведь дети не знают, на чьи плечи можно переложить часть своей тоски, чтобы ее бремя не согнуло их в три погибели, не знают, что вся дальнейшая жизнь детей, выросших на ветру, будет посвящена медленному мучительному разгибанию из позы утробной в человеческую. Услышав мое признание, ты молвишь: «Геля, как это унизительно, как нехорошо делать такие вещи», но я отвечу тебе так: тьмы низких истин мне дороже. Я мечтала развеять тьму, где таится истина, я хотела знать правду и не подозревала, насколько это невозможно. Правда лепится и там и здесь, куда ни глянь, она разлита повсюду, ее нельзя выкристаллизовать из массы обстоятельств и причин, а я-то хотела получить свой цельный кусок правды, и потому тайком от тебя читала твои старые письма и бумаги. Но изменить ничего было нельзя, что должно было произойти, произошло, уже нельзя было собрать эти письма — отца и твои — и, строго соблюдая очередность в датах, отсылать их обратно до востребования по одному — прочь, в прошлое; начать с последних жестких телеграмм: «Необходимо явиться на суд…» и закончить первой запиской отца: «Марина! После лекций жду тебя на Старом шоссе!» — пускай, получив ее, мама, прежняя мама, бойкая красавица, фыркнет, порвет записку в клочья, развеет их по ветру, уйдет на свидание к другому и не даст мне жизни.

В глубинах шкафа в коробке из-под вафельного торта хранились давние письма, архив, хроника нашей семьи, сага о нас, книга, где было написано, как было, — я читала ее с горестным удовлетворением, ужасом и грустью, я заучивала ее страницы как урок в ущерб другим урокам. Я читала ее и читала, проходили дни, месяцы, годы, а я все не могла оторваться. Как случайно оседание той или иной вещи, которая потом воспринимается как воплощение… Отец приехал из командировки и крикнул с порога: «Угадайте, что папочка привез своим деткам?» — «Что? Что?» — подпрыгивали мы. Вот что. Вот что. Вафельный торт. Это надо проглотить до последней крошки. «Дорогая моя, дорогая, я с ума сойду, застрелюсь, если ты не приедешь! Все брось, умоляю тебя, я больше не могу без тебя ни дня!» Пролет над временем, жизнью и людьми: «Марина тчк положил на имя девочек четыреста в кассе № …» Скорей туда, где «…и я мальчишка перед тобой, перед Женщиной, перед чудом любви!» — «Саша, Саша, мы не должны так, это хуже убийства, что происходит, почему ты не слышишь меня? Куда мы уходим друг от друга? Вернись, поедем в тот город, станем на тот мост, и там мы сумеем договориться, я верю, люди должны договорить, когда их слух очищен страданием! Я верю!» Нет, не верила, не отправлено.

…И написанное начинает растворяться в бумаге, время — такой мощный катализатор, каких нет и не может быть в химии, кажется, ты читаешь со дна реки. Едва различимые, стоят в глубине остовы судов, потерпевших кораблекрушение, с мертвецами на них. Целомудренно надо трогать эти письма, как засушенные цветы, ведь они такие хрупкие; и вдруг в янтарных сумерках минувшего, среди желтых лепестков оказывается локон — такой живой, блестящий, точно его только что срезали с кудрявой маминой головы. Живой и целый как драгоценность, поднятая на свет со дна реки. Голоса звучат так трепетно и теплокровно, ведь от того, о чем они спорят, зависят две наши жизни, голоса, отделившиеся от живого существа столько лет назад, но такие же внезапные и настоящие, как прядь волос. Живые голоса, затонувшие в лесах бумаги, хрупкой, как осенняя листва, как сокровища гербария. Словно пузырики воздуха, подымаются они с потревоженной глубины, лопаются, и из них выходят на волю: о, мама, мама! Отец! Что вы наделали!

Склонясь над столом, прикрыв лампу кирпичного цвета фартуком, отчего на ваши письма ложится кровавый отсвет, я читаю и читаю, я могу по этим старым нотам проиграть всю нашу сумбурную пьесу: умирают люди, уходят облака, исчезают буквы нз алфавита, мелеют реки, и нет в сегодняшних романах нарочно оброненной перчатки, но страсть все та же, те же глухота и безумие, те же бессмертные имена, которые мы даем любимым.

И вот еще что:

Жили-были на свете наши соседи, старики, и добра у них было — сервант, диван, стол и стулья, старухина почти детская кровать и фотография. Старики умерли друг за дружкой, уехала в другой город их дочь, внучка вышла замуж, сервант, диван и кроватку просто вынесли во двор, но вот что было делать с фотографией? На ней изображен юноша, черноволосый, с ласковой усмешкой в глазах. Каждому, кто смотрел на это лицо, сразу приходило в голову, что юноши давно уже нет на свете. Он погиб на войне. Фотография некоторое время висела, но однажды мы навестили наших новых, только что въехавших соседей, и пустое место на стене будто ойкнуло. Голая стена смотрела укоризненно и страшно, так страшно и укоризненно, что вскоре в нее вставили фальшивый глаз «Незнакомки», но сквозь репродукцию все равно смотрели знакомые глаза.

И я думаю — чья рука снимет нашу фотографию, сошлет ее сначала в ящик стола, потом просто в ящик, куда денутся письма, когда затонет все, что было нами спасено из прошедших дней, уйдет на дно реки уже навсегда?

И вот оно, последнее письмо мамы Марины, относящееся к самому началу трагедии, случившейся в нашем доме. Между ним и первыми письмами отца лежат годы; мост, который проходят ценой жизни, как он крут, горбат, скользок, этот мост, ведущий в пустыню, как разнообразен в зловещих предзнаменованиях, солнечных затмениях, разбитых зеркалах, пустых ведрах, рассыпанной соли: не лучше ли, послушай, заплатить Харону и сократить втрое этот путь? И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений. Уснуть… и видеть сны?

Ничего не ответила мама. День вокруг нее сиял, наполнялся чистым ароматом хвои, в траве шло шебуршанье, стрекот, возня, зрели птицы на ветках, с ветки на ветку перелетал ветер, пусть это будет сын, думала она, подставляя лицо солнечному лучу, чтобы света была много, пока фотографируют, свет бродил по траве, зажег колос былинки, которую она держала в зубах.

Марина Карпова

ЛОВЛЯ МАЙСКИХ ЖУКОВ

Рассказ

…Так начиналось лето. С крепкого увесистого щелчка — со всего разгона прямо в лоб тополю. И без памяти падал в траву, почти на самую, еще видную сквозь, землю, а трава пока иглами, новая, мало.

И — на корточки — резко, как складной ножик — еще мне так удобнее и привычнее; а сестра уже только наклоняется, сжимая колени, зажав меж них подол платья, чтобы не раздувало ветром и не видно было ноги выше колен, где кончались чулки.

Глазами жадно рыскаем, торопливыми руками шарим под тополем по траве, скрипучей, как мокрые чистые волосы, — сейчас опомнится, очнется, перевернется, механически двигая суставчатыми рыжими цапастыми. Укрепится на голубом, будто из пепла, из прогоревшего костра, обломке мертвой тополиной ветки, сдвинет-раздвинет (цел ли?) скорлупки на спине — оживший прошлогодний желудь… Нет, нет, цвета он смуглого каштанов, это искали мы их под тополями так же, как осенью первые, еще лягушачье-зеленые желуди под дубами: я на корточках, коленки в коричневых чулках «в резинку» торчат выше головы, а сестра так же точно наклонившись, палкой шевеля опавшие листья. Но про осень после.

А лето начиналось с одного вечера, когда в зеленом светлом, невечернем небе протягивались дрожащие басовые струны — жуки тянули за собой след лета, как самолеты. И от этого низкого звука, от этой их вибрации растревоженный воздух острее и раздраженнее пах тополями, как после дождя. Жуки щелкались об деревья наземь и снова взлетали, выпуская и расправляя нижнее белье полупрозрачных, как тонкая вощеная бумажка (какая бывает под первой плотной у дорогих шоколадных конфет), казавшихся бессильными крыльев. Расчерченный жуками воздух вдыхать и выдыхать было странно. Чем они так жужжали, каким гудели механизмом внутри, я до сих пор не знаю.

Еще у них были карие глаза.

Еще было известно, что они вредители, и в книжке у них были противные белые и жирные личинки, но личинок этих наяву мы никогда не видали, а жуков ловили не поэтому. Не за вредительство.

Так начиналось лето. Ловить их можно было и сачком, и просто сбивая с вибрирующей натянутой струны ладонью. Но мне пока еще было удобнее на корточках. И ближе к земле. Сачок же у нас был такой: гладкая круглая деревянная палочка, с проволочным ободом, на который натянут колпак из марли. Наш с сестрой сачок был желтый и по росе линял на руки своей желтизной. Когда бежишь, держа его высоко в вытянутой руке, колпак раздувается и весь полный, хотя и пустой. Когда просто несешь его, то колпак висит уныло и вяло. Когда же хлопнешь им по траве, улавливая бабочку, то она начинает биться в марлю и ты тоже путаешься и вязнешь в ней пальцами, нащупывая слабый червеобразный комочек бабочкиного тельца. Извлеченная наконец из сачка, с помятыми обтерханными крыльями, бессильно подергивается между указательным и большим, пачкает пальцы цветной перемешанной бурой пылью и совсем уже не нужна. Роняешь ее на траву, и она даже лететь не может. Гадливо и униженно отворачиваешься, обтирая влажные пальцы о платье, и бредешь, похлопывая сачком по ногам. Пока жадный твой глаз не схватил других нервно танцующих, с мгновенными замираниями, с внезапными всплесками цветущих крылышек. Сачок оживает, надувается ветром бега, заглатывая круглым желтым, как у птенца, ненасытным зевом встречный воздух…

А вот жук, майский, этот жук в сачке уже пойманный, все еще пытается взлететь. И крылья у него не ломаются о марлю.

Почему-то больше всего их было в тополях. А тополей росло больше всего вокруг бывшего детского сада, в который вселилась музыкальная школа. Бывшие детсадовские деревья и кусты разрослись, разбрелись и перемешались. Кроме тополей, глядевших треугольными египетскими очами, были там еще с дрожащими обветренными ладонями осины, кусты «смертельной» — как мы считали — «волчьей ягоды» с красными водянистыми сдвоенными подслеповатыми плодами. Еще кусты, на которых созревали белые, как фарфоровые, продолговатые плотные ягоды — ими надо было брызгаться друг в друга, сдавливая ягоду двумя пальцами. Еще на других кустах осенью поспевали «хлопушки», кисточки из маленьких полых коробочек, поражавших меня своими геометрически правильными углами. Их хлопали об лоб, из коробочек высыпались мелкие блестящие семена. С «хлопушками» друг за другом гонялись. Подо всеми этими кустами вокруг музыкальной школы осенью росли грибы-свинушки. Но про осень потом.

Лето же еще начиналось с сирени. Сирень ходили ломать к почте. У нашего крыльца, у дома, росло несколько старых кустов сирени — сиреневой, белой махровой и розовой. Сирень росла у всех в поселке. Возле каждого дома. Но эта сирень была своя. У почты же сирень росла «ничейная». Поэтому сирень ходили ломать к почте. Меня не брали. Я была младше всех и толще. И нужно было быстро убегать, а я бегать не умела. Так мне объясняла сестра и ее подруги тоже. Поэтому они уходили, когда совсем синело и жуки больше не летали, ломать у почты сирень, а я оставалась со спичечным коробком, в котором возился и шебуршал ножками в фанерные стенки жук. Хотелось его посмотреть, но страшно было, что вылетит.

В музыкальной школе желтым электричеством загорались окна, круче замешивая уличную синь и зелень, и играли грустные гаммы. В музыкальную школу я раньше ходила в детский сад, и тогда у нас там тоже было пианино, только одно. В зале, где мы занимались зарядкой и ритмикой. Тогда было такое название — «ритмика». Занятия начинались с того, что нас выстраивали, в трусах и майках, по росту. Я всегда была вторая. Выше меня был всегда только Андрюшка Дудин.

На круглой вертящейся табуретке за пианино сидела круглая толстая старушка. Это был наш музыкальный руководитель. Так ее называли воспитательницы. Но мы-то все знали, что это — Нателкина родная бабушка. Этой Нателке, девочке из нашей группы, я смертельно завидовала: ее воровали. Воспитательницы с особыми лицами, точно облизываясь от чего-то вкусного, рассказывали друг другу ее историю, а я, забывая от восторженного ужаса дышать, подслушивала. У нее была русская мать и отец грузин. Они разошлись. Отец Нателкин уехал на родину, но периодически возвращался, чтобы похитить дочь — то с прогулки, то еще как-то. И увозил в Грузию. Ее потом возвращали, тщательно стерегли, но примерно раз в полгода она опять исчезала. Нателка была дебелая, как катанная из хлебного серого мякиша девочка, с карими нечистыми глазами, и такая равнодушная ко всему, что ее запросто можно было сложить в чемодан, как вещь, и увезти куда хочешь. Но как я ей завидовала!

На музыкальных занятиях она была снулая, мяклая, и как будто бы это не ее домашняя бабушка играла нам музыку, подпрыгивая на черном одноногом стульчике (и вместе с нею подпрыгивали седенькие круглые букольки и круглые же толстенькие пальчики над клавишами) в тех местах, где мы всей группой должны были, маршируя, запевать припев.

Я его пела так:

Если ты не скажешь «До свиданья!»,

Песня не прощается с тобой!..

Я считала, что это песня о вежливости.

Андрюшка Дудин шел передо мной в сатиновых черных трусах и пел такие же слова, как и я. В Андрюшку Дудина я была влюблена, потому что он все время что-нибудь себе ломал из тела. И ходил потом с толстой белой гипсовой ногой или с удивительно прямым, несгибающимся, указующим гипсовым же пальцем.

А со мною ничего не случалось.

Я была на редкость благополучным ребенком.

Я даже и до сих пор ничего себе не сломала, не видела ни одной драки, и, хотя живу всю жизнь в таком большом городе, ни разу при мне никто не попал под машину. Меня никогда не били — ни ребенком, ни потом.

У меня было счастливое детство.

Лето в детстве начиналось с ловли майских жуков и с сирени. Но сирень ломать меня не брали, потому что я была младше, толстая и не умела быстро убегать. Еще я не знала тогда, что мальчишки тоже ходили к почте ломать сирень.

У меня в кулаке скребся в спичечном коробке майский ушибленный об тополь жук, и разжатая потная ладонь едко и вкусно пахла серой и деревяшкой спичечного коробка (тогда еще спичечные коробки были деревянные, а не картонные, и на этикетке было написано, что спичек в коробке 100 штук). В зеленом воздухе зрело и набухало то, ради чего нужно было идти к почте ломать «ничью» сирень; из желтых, кубических, с черными прямоугольниками инструментов в сердцевине, окон музыкалки выбегали по обломившемуся с подоконников на синюю траву свету томительные, убегавшие, но возвращающиеся, непрерывные гаммы и этюды Черни (я их узнавала ухом, их разучивала дома с учительницей моя сестра), бедные этюды Черни — под тихий мерный, ногой оттоптываемый счет: «и-и раз, и два, и три…, и-и раз, и два, и три-и…, и-и…»

И еще из одного окна тонкий, от которого жалеть и плакать, не мальчика и не девочки, а как бы «ничей» голос выговаривал:

И мой суро-ок со мно-о-ю…

Потом взрослой уверенной рукой исполнялось вступление, и окно снова запевало:

Из края в край вперед иду,

Сурок всегда-а со мною.

Под вечер кров себе-е найду,

И мой сурок со мною.

Ку-у-сочки хлеба нам дарят,

Сурок всегда со мною,

И вот я сыт, и вот я рад…

На этих словах я принималась лицом к горькой пахучей корявой груди тополя, давно уже обнимаемого мною, и изо всех сил зажмуривала глаза, чтобы не текли сладкие соленые слезы.

Я знала, про  ч т о  это поют.

Но сказать этого, про это словами нельзя было. Никому.

Через год, когда наступило счастливое время ловли майских жуков, я сидела уже внутри освещенного электричеством коробка, у оскаленного черного инструмента, звавшегося странной, чуждой моему уху фамилией. Наше домашнее пианино называлось просто и нежно «Мелодией» и было совсем ручное. (Потом, когда родился наш младший брат и мне нельзя больше было спать с мамой в одной постели, я переселилась на раскладушку, которую ставили под пианинину нижнюю челюсть, вплотную к полированному его брюху. И так, под пианино, как кутенок, привалившийся к материнскому животу суки, я и спала какое-то долгое время, и слышала во сне, как в утробе у него отзывается музыка на разные ночные звуки, уличные и домашние. Когда отец в ярости хлопал дверью нашей единственной комнаты, пианино стонало, как будто у него болел живот.)

Иностранное пианино в музыкалке неохотно под моими испуганными и окоченевшими пальцами цедило звуки, назло сбиваясь, так что приходилось брать опять с первого такта; в открытое окно из сиреневой и тополиной темноты шарахались белесые мохноногие мотыльки, Борис Алексеевич оттопывал счет короткой жирной ножкой в рыжем ботинке, а я слушала шаги в коридоре, ждала — которые к двери нашего класса-коробка, и тогда он поспешно вытащит короткопалую с седыми и рыжими пучочками волос свою руку из-под резинки моих голубых теплых (они назывались «трико с начесом») штанишек. Но шаги все были мимо, и Борис Алексеевич руки́ не вытаскивал, а нараспев приговаривал: «Считай, счита-ай вслу-у-х…» (масленые толстые губы трубочкой), и я уныло и обреченно распевала: «И-и раз, и-и два…», а он поглаживал мою ногу, забираясь рукой все выше к сгибу бедра.

Потом надо было играть и петь «Сурка», и рука Бориса Алексеевича продолжала путешествовать, но на середине песни приходила наконец борисалексеичева внучка Маша. Он поднимался со стула, пахну́в на меня сальным запахом перхоти, вытаскивал из пузатого портфеля термос с чаем и бутерброды с колбасой и кормил Машу. Она была моложе меня на год, ей было шесть лет, у нее было красное с белым воротничком платье и две блестящие черные косички. Она приходила со своей скрипочкой в коричневом футляре. Больше я про нее ничего не помню. Еще только то, что очень ждала ее всегда и знала, что она ужасно способная — «вундеркинд». Так говорили. Про Бориса Алексеевича я тоже больше ничего не помню, только еще очки, пузцо в буром каком-то жилете, с поперечными складочками, и с поперечными же морщинами пиджак, застегнутый на одну пуговицу посередине, примерно на пупке, и крупные хлопья перхоти в седых длинных, как будто всегда мокрых прядях волос и на воротнике и плечах пиджака.

Наверное, сейчас он уже умер.

А тогда я пела про Сурка, как-то особенно чувствуя ртом слово «даря́т». Коробочка класса насыщалась запахом вареной колбасы и белого хлеба, долго пролежавших вместе в целлофановом пакете, а мне хотелось вглядеться в темноту, привалившуюся грудью к подоконнику с улицы, вглядеться, проверить, не стою ли там в обнимку с тополем и с жуком в коробке прошлогодняя я. Думала, что нельзя, чтобы она там стояла и слушала.

Потом я собирала ноты в папку и шла домой. Нотная папка досталась мне по наследству от сестры. Она была из тяжелого картона, обтянутого черным коленкором с выпуклой лирой (или арфой?) на крышке и с двумя петельными ручками из крученого черного шелкового шнура. Почему-то я давно не видела таких папок, теперешние дети в музыкалку ходят с чем-то другим.

Еще теперь никто не носит серых и коричневых чулок в резинку, которые пристегивались к лифчику. И лифчиков таких детских тоже уже нет: на бретельках и с застежкой сзади на костяные пуговицы. Между краем чулок и трусиками оставались голые ноги и поэтому полагалось носить «трико с начесом». Их носили, кажется, все, не только дети.

У моей мамы были точно такие же.

Она так и не поняла, почему я вдруг отказалась надевать их. (Объяснить толком я не могла.

Рассказывать было нельзя. Никому.

Наверное, сейчас он уже умер.

Прошло ведь очень много лет. А он и тогда уже был старый.

Лета тогда начинались с ловли майских жуков. Странно, мне кажется, что теперь их не ловят.

А может, их тоже уже не бывает. Я очень давно не видела майского жука. Теперь лето начинается в день, когда открывают автоматы с газированной водой.

Майские жуки кончались в один день, так же, как и начались. Появлялись жуки июньские: черные, удлиненные, как иностранный автомобиль, с зеленоватым отливом вороных крыльев. Но это было уже не то. Их уже не ловили. Так разве, изредка.

Сирень отцветала.

Сорили тополя. Пух прибивало к бордюру тротуаров, свивало в мягкие клубки; в сумерки легкий предночной сквознячок лениво перекатывал их по асфальту, игрался, как кошка. Редкие лужи обрастали пуховой шерсткой и высыхали под ней.

Если удавалось украсть с кухни спичек, то можно было пустить вдоль тротуара голубоватую бегущую как сама от себя, потрескивающую огненную дорожку. Жирные голуби, суетясь, семенили короткими лапами, торопливо склевывали очищенные пламенем от пуха тополиные семена. Огненные язычки наперегонки добегали до какого-нибудь препятствия в виде камня, палки или просто асфальтового перерыва в пуховой пелене и умирали один за другим. Мы с сестрой искали новое пуховое пространство, и она снова наклонялась, чиркнув спичку, и подносила, горящую, к пуху.

Однажды, когда мы со сладострастием огнепоклонниц предавались этому замечательному занятию, сестру окликнули. Я подняла глаза и увидела, что это были трое взрослых мужчин — из тех, что ходили в одинаковой одежде, с бритыми головами и назывались «вохровцы». Они жили все за пустырем, у самого леса, и место, где они жили, называлось в поселке «Вохр». Нам, детям, запрещалось даже ходить в ту сторону, и само это название — «Вохр» — произносилось нами с необъяснимым нутряным каким-то ужасом.

У меня же этот ужас еще усилился после одного давнего случая. Ранним зимним утром, когда еще совсем была ночь и посреди всего неба находилась огромная морозная луна, белизной выпуклой скорлупы своей и розоватым свечением изнутри ее навязчиво напоминавшая мне небывалое круглое яйцо, мама везла меня на санках в детский сад. Я, конечно, не помню уже, почему мы изменили обычный наш маршрут и поехали по другому пути — мимо «Вохра»: может, мама опаздывала на работу, а может, мы в то утро ехали вовсе не в детский сад, а в поликлинику. Честно говоря, меня, возлежавшую неуклюжим цигейковым кулем на санках, куда больше занимали две вещи: почему упрямое лунное яйцо гонится за нами по своему пустому небу — и не отстает; и как бы это так незаметно успеть зачерпнуть пригоршню снега и отправить его в рот, чтобы мама не услышала и не оглянулась. Было очень тихо, и только мерно и вкусно поскрипывали ночным крепким снегом мамины белые валенки и визжали полозья санок по неширокой дороге, протоптанной через весь пустырь в глубоком снегу, в сугробах высотой по пояс взрослому. Ну, а мне с моих санок даже и пустыря, его ослепительной, звездочками, как картошка, огромной пустоты было не видно, а только длинный извилистый коридор меж двух снеговых бесконечных стенок да попеременное мелькание серых войлочных ступней, какими с аккуратностью нищеты подшиты были мамины валенки. Глаза мои не то слипались ото сна, не то смерзались ресницами от холода. И я уже в полудреме, смутно, услышала, как вдалеке, со стороны страшного «Вохра» со злобным подвывом залаяли собаки.

Еще мне чудилось сквозь сон, что шаги мамины поскрипывают все чаще и чаще, санки визжат пронзительнее и то и дело дергаются рывками; что впереди, где дорога расходилась надвое — к «Вохру» и к поликлинике, нарастает какой-то непонятный шум; и в носу мне защипало чужим запахом, кислым и горьким, удушливым, — но даже и от этого запаха я не проснулась, а только чего-то заранее испугалась во сне.

Проснулась я через минуту от того, что санки вдруг резко остановились и я стукнулась галошами об мамины ноги, и по инерции движения чуть не клюнула носом в собственные валенки. Мама стояла как вкопанная посреди дороги, не успев добежать до ее развилки, а оттуда на нас надвигалось что-то темное, живое, огромное, шевелящееся внутри себя, с тем самым приснившимся мне запахом, окутанное в верхней своей части паром дыханья, полупрозрачным на просвет от луны, покашливающее и отхаркивающееся.

Мама быстро схватила меня с санок, прижала к себе и неестественно далеко скакнула с дороги в сугроб. Под нашей общей тяжестью она провалилась в снег по самые бедра, так что и мои ноги тоже ушли в сугроб, хотя она и старалась поднять меня повыше, себе на грудь. А по дороге мимо нас уже шли, заняв всю ширину ее, одинаковые молчащие люди, в серых ватных куртках и штанах, в страшных шапках, шли какими-то неправильными «парами» (не по двое — как ходили мы в детском саду на «ритмике», — а по многу), как никогда я прежде не видела, чтобы ходили взрослые. Почти все они поворачивали головы и смотрели на нас с мамой, и те, что шли с этого краю, старались не задеть ногами мои перевернутые набок санки, валявшиеся на дороге. Они всё шли и шли, «пара» за «парой», и не кончались, и у мамы уже стали мелко дрожать от моей тяжести руки, но она крепче прижимала меня к себе и шептала мне горячим дыханием на ухо в шапку:

— Потерпи, не бойся. Они не страшные. Это «вохровцы»… Их на работу гонят. Сейчас, подожди… Сейчас пройдут. Они не страшные…

Но мне от этого ее шепота еще отчаяннее хотелось завопить, и я сдавливала руками ей шею, так что ей трудно стало дышать.

Наконец одинаковые люди кончились, за последней «парой» шли несколько человек совсем в другой, но тоже одной и той же длиннополой одежде, с ружьями, с папиросами и папиросным кислым дымом. Эти переговаривались между собой, а увидев маму, верхней половиной туловища торчавшую из сугроба, засвистали и захохотали, что-то крича нам веселыми злыми голосами. Эти слова я не понимала.

Один из них даже остановился было напротив нас на дороге, может, хотел помочь маме выбраться из снега. Но она не двинулась с места, и я почувствовала, что эти, последние, ей кажутся страшнее тех — одинаковых и молчащих. Тот, на дороге, еще что-то сказал звонким молодым голосом, и я опять не поняла слова. Ему, отставшему, что-то крикнули ушедшие вперед, он опять захохотал, раздвигая смехом обмерзшие сосульками усы и блестя крупными зубами (из черной сочной дыры рта отдельными клубами выталкивался дыхательный пар), — и побежал догонять своих по дороге, звякая чем-то металлическим.

Мама стояла на прежнем месте, пока частый скрип его бега не слился со звуками шагов многих ног серой толпы.

Как мы выбирались на дорогу из снега и что было потом, я давно уже позабыла, и помнила только свой ужас, оживавший внутри меня при одном только слове «вохровцы».

Спустя какое-то время я обнаружила, что это название относится, собственно говоря, только к тем длиннополым и с оружием, а те — в одинаковой грязного серого цвета одежде — называются на самом деле другим словом: тайным, коротким, по-осиному зудящим и своей необъяснимой запретностью жалящим произносивший его язык. Это другое слово почти не употреблялось взрослыми в разговорах при детях, хотя вскоре я из тех же взрослых разговоров узнала, что и весь наш поселок, все его двухэтажные, на четыре квартиры, цвета яичного желтка домики, и самое водопроводную станцию, вокруг которой поселок вырос, чтобы снабжать водой столицу, и все магазины, и с колоннами клуб, и вообще все вокруг, что было, — что все это наше построили именно они, эти люди, о которых нельзя было говорить и которых, я заметила, взрослые как бы не видели, хотя их много, много было вокруг. Они редко встречались нам внутри самого поселка, на его улочках, но сразу за «Вохром» мне чудились целые их толпы. Почему-то зимой я особенно сильно ощущала их постоянное рядом присутствие, этих тайных людей: между неистовой, не нерушимой ничем белизной пустырей, окружавших поселок, и живой глубиной неба, с шевелящимися солеными звездами, с вечно полной луной, у которой я тогда еще видела и освещенный краешек и темный круглый тайный бок одновременно; между мертвым и живым, белым и черным, посередине и нигде помещалось то, чего как бы и не было, о чем нельзя было говорить. Но оно дышало в темноте и двигалось, оно пахло своим особым запахом, как зверь, оно вот-вот готово было двинуться на желтые благополучные домики, серой текущей массой из ложбин меж сугробами. Так мне тогда казалось.

Из мимолетных умолчаний и быстрых переглядов, которые для детей в разговорах взрослых говорят красноречивее, чем их слова, я усвоила, что  н а с т о я щ и е  «вохровцы» как раз и нужны для того, чтобы уберечь нас от  т е х, чье постыдное непроизносимое название заменялось на другое, общее для них с их сторожами, хрипящее, как рвущаяся с цепи собака.

Однажды по устам взрослых прошелестело новое незнакомое слово, пугавшее меня тем непонятным выражением глаз, с каким его произносили. «Амнистия» — говорили они и молчали, и на лицах не то радость, не то испуг и тревога. И от этой двойственности, от этих немо вопрошающих взглядов — поверх моей головы, а только там, в их верхней взрослой жизни, — от мучительно ощущаемой невозможности проникнуть в плотный несущийся надо мной слой смыслов и значений, сердце внутри меня сладко и больно занывало, руки и ноги томно обмякали и становилось все равно — как когда тонешь и знаешь, что спасти тебя некому.

Поначалу слово «амнистия» никак не связывалось в моем сознании ни с «Вохром», ни с людьми, жившими в этом ужасном месте; и только бабочкино трепыханье, каким мое глупое сердчишко отзывалось на тайные знаки этих слов, заставляло меня догадываться об их кровном родстве.

«Амнистия» и «вохровец» звучало почти так же, как и «мозгас», который «ходил» по квартирам: им тогда пугали друг друга все дети, не подозревая о безобидном значении этого сокращения: Мосгаз — Московская служба газа. Как, впрочем, и о том, что в те годы действительно появился убийца-маньяк, пользовавшийся этим словом как отмычкой.

«— Откройте! Тук-тук-тук!

— Кто там?!

— Мозгас!!» — это была одна из любимейших наших детских «игр ужасов», и сам «Мозгас» был скорее неким мифологическим персонажем ребячьего дворового фольклора, но никак не реальным лицом. Его никто из нас, к счастью, никогда не видел живьем.

А «вохровцы» — вот они, они были рядом, вокруг: живые, но потусторонние, как привидения; видимые всем, но  н а р о ч н о  не замечаемые никем, многие числом, но едино обезличенные какой-то неведомой темной силой, с неуничтожимой грязно-серой печатью одинаковости.

И вот, когда меж взрослыми запорхало слово «амнистия», я впервые увидела  л и ц о  «вохровца».

Он неслышно отпер замок входной двери в первом этаже и чужими тяжкими ногами стал подниматься по деревянной лестнице в нашу квартиру. Ни родителей, ни соседей наших в тот вечер почему-то не было дома. Мы с сестрой от одного звука этих шагов затряслись, как осиновые листочки: «В одной черной-черной улице стоит черный-черный дом, в нем черная-черная лестница, по черной-черной лестнице ступают черные-черные ноги…» — это была самая знаменитая из собранья ребячьих «страшных историй». И вот по нашей родной лестнице ступали «черные-черные ноги»…

Не видеть, — но слышать их было страшнее, чем увидеть  е г о  лицо. В нашей комнате было две двери: одна из них, двухстворчатая, со стеклянными квадратами на самом верху, выходила как раз на лестницу и всегда была затворена, потому что вплотную к ней и вдоль нее стоял отцовский диван с крутой высокой спинкой. У этой диванной спинки была гордо выпяченная дерматиновая грудь. Сестра забралась, дрожа от ужаса, на самый высокий уступ дивановой груди, вытянулась на цыпочках, и глаза ее оказались как раз на том уровне, где начиналась стеклянная часть двери. Она увидела длинное, цвета оберточной магазинной бумаги лицо, с сизой щетиной, пятнами стекающей по бугристому черепу и по костям скул и подбородка до шеи, оскал длинных, как у лошади, железных зубов и встречный в упор спокойный взгляд голубых льдистых глаз. Я до сих пор помню это лицо и движенье вверх его верхней губы, обнажившее бледные изъеденные десны, а набрякших век — вниз, прикрывшее на мгновенье черные дырки зрачков, когда он произнес короткое: «Сгинь!» (или «Брысь!», или «Кыш!» — было не слышно, но понятно), — и сестра соскользнула вниз по спинке дивана, как пустое, без тела внутри, платье. Я увидела двойное застывшее изображенье лица «вохровца» в белых ее глазах на белом, как накрахмаленном лице.

По более поздним рассказам родителей я знаю, что  о н  тогда снял с нашей одежной вешалки отцову кожаную куртку и висевшее там же отцовское ружье, «мелкашку». (Я не знаю, для чего она была у отца: он никогда не охотился и только по весне выходил на крыльцо и постреливал в ночной воздух, в сторону огорода, чтобы разогнать разоравшихся сладострастно кошек.) Помню также, что и «мелкашка», и куртка потом каким-то образом к нам вернулись — видимо, его поймали вскоре, кажется, даже в тот же вечер, — и тогда-то и связались воедино слова «вохровец», «амнистия» и еще одно: «рецидивист». Но «мелкашку» у отца скоро после этого снова отобрали, кажется, у него не было какой-то нужной бумаги, я не помню, но куртка осталась и жива до сих пор.

Шоколадного загорелого цвета, с карманами на стальных кнопках и с застежками «молния», с настоящим кожаным запахом снаружи и родным духом отцовской крепкой шеи внутри, на подкладке, — эта куртка была не только единственной «дорогой» вещью во всей его одежде, но и как бы важной (для меня) частью его самого, его особым знаком. Когда он уезжал в командировки, я очень скучала по нему и тайком ходила на вешалку нюхать отцовский запах в байковых складках курточной внутренности. Я и не подозревала тогда, что то же самое делала моя мать — украдкой от нас с сестрой.

Запах отцовской куртки часто снился мне в детстве, и эти сны мои всегда были тоской по нем, по силе его молодых рук, кидавших меня в воздух: «Папка, полетай меня!» — и жуть и сладость во всем теле, и в разлетающихся звездообразно ногах и руках моих, в бесконечно-мгновенном парении — как давно — как давно — как давно — я лечу над их, отца и матери, обращенными ко мне вверх, как к солнцу, улыбками! И никогда я не боялась, что он, его руки не поймают меня. Пока мне не начал сниться кошмар, пережитой наяву, когда проснулась, еще в той чудной, смутной и зыбкой полудреме, что бывает такой сладостной и теплой — и не хочется никак прерывать, нарушать ее, когда в этом блаженном полусне-полунеге услышала я напряженно-резкие голоса родителей. И инстинктивно съежилась под одеялом, насильственно стараясь уснуть обратно в сон, уйти, убежать, предчувствуя страшное, но родители были уже в комнате и кричали, будто били друг друга словами прямо по лицу наотмашь. Я зажмуривалась изо всех сил, заставляя себя не слышать, не понимать этих слов, не вспоминать, как мама вчера до самой ночи ждала отца и звонила всем знакомым, родственникам, в милицию, еще куда-то.

И вот сейчас он кричит, что ночевал у дяди Васи, а я, и сестра, и мама знаем, что его там не было, потому что все дядивасино семейство укатило на дачу.

— Что у тебя в кармане, в куртке? Что? Чья это фотокарточка, ну? — Они одновременно бросаются к стулу, на спинке которого висит отцова куртка. И отец толкает маму собой, и даже с постели мне видно, какой он жесткий, какое твердое у него тело — и как больно он толкается. Он выхватывает из кармана куртки какую-то карточку, оранжевую, кажется мне, и выбрасывает ее в открытую форточку. И опять толкает маму, и она падает на постель, совсем близко ко мне. А он, отец, он…

В комнату на крик врывается сосед и хватает отца за руки. Все страшно кричат, а я вижу, что у мамы задралось платье и открылись резинки на чулках и теплые трико. И мне стыдно очень, что сосед может увидеть все это, и я, уже икая от рева, пытаюсь натянуть подол платья на колени, прикрыть заголившиеся мамины ноги. А сосед все держит отцовы руки, перехваченные в замахе удара, заломленные вверх и за спину, и я думаю замедленно, что так ведь больно очень, больно рукам и плечам, и нельзя же так долго держать, и руки у соседа дрожат, и трясется лицо у отца, а я все одергиваю мамино платье.

Потом отец вырывается, хлопает дверью, так что содрогается старенькая этажерка и пианино начинает вдруг выть всем своим нутром. Сосед, чертыхаясь, уходит к себе. Мама моя плачет, все так же лежа на спине, закрывая лицо не ладонями, а всеми руками, и локти торчат вверх и прыгают. А потом она садится и говорит: «Беги, там внизу, под окнами — фотокарточка… Беги, найди скорей». Набросив пальтишко, бегу по крутой деревянной лестнице и долго брожу в чужом палисаднике, нагибаясь то к апельсинным коркам, то к осенним ярким листочкам, ворошу их прутиком. Я уже знаю, что фотографии здесь нет, потому что отец успел подобрать ее, но все хожу и хожу, загребая ногами палые листья, и никак не могу пойти домой. Потом спускается за мною сестра и уводит в дом, и мы трое сидим на постели и плачем.

А вечером мама собирает отцовы вещи в чемодан, выставляет его в коридор на лестницу и запирает на ключ дверь комнаты. И мы сидим, как в крепости, и ждем шагов отца по лестнице. Вот он поднялся, увидел чемодан — пнул его, и тот ударился об дверь. Потом — слышно — он разбегается по короткому коридорчику и бьет собой в дверь, еще и еще — и дверь вылетает, сорванная с петель, с выдранным замком…

Этот сон мучил меня, я долго боялась его. Родители ссорились и после, но больше всего я ненавидела, когда они мирились и отец говорил сладким голосом: «Ну, ничего, мы ведь дружные ребята, и живем-то мы хорошо, дружно, любим друг друга, не надо обижать друг друга, не надо. Все ведь у нас хорошо, дружно…» И некоторое недолгое время мы жили снова так, как будто ничего не было.

Но я знала, что очень скоро отец снова начнет набухать изнутри чем-то тяжким, темным, бессловесным. Однажды поздно вечером молча наденет свою порыжевшую куртку, дернув шеей и расправив под скрипнувшей курточной кожей матереющие плечи. Потом еще немного потопчется в тесноте нашей комнаты, как бы вспоминая что-то, не пересекаясь взглядом ни с кем из нас, рассеянно ощупывая пальцами карманы и бока куртки, — и каждое его движение будет рождать расходящуюся волнообразно вибрацию в напряженном воздухе пространства меж ним и мамой.

И он уйдет.

Но когда мы уже привыкнем без него, привыкнем не говорить о нем и не упоминать его имени, он вернется.

О том, что он уходил, нельзя будет не только говорить, но даже и думать, помнить. Так, будто этого никогда не было с нами со всеми.

И то, куда и зачем он уходил, будет называться словом «командировка». «Папа уезжал в командировку».

«Я был в командировке».

Это было понятно. Ведь он и правда иногда ездил в командировки.

Но — «Мне на той неделе в командировку» — это было уже страшно, страшно своей зияющей двусмысленностью, вылезающим из-под верхнего непристойным исподним смыслом, которого не было, но который был.

И вот теперь трое «вохровцев» стояли и смотрели на мою сестру, поджигавшую тополиный пух, а один из них сказал ей слова, от которых она покраснела до самых даже ключиц в вырезе платья. Она вообще легко заливалась горячей краской подкожной крови, как и многие светловолосые. «Вохровцы» как будто ждали ответа, она не смотрела на них, а поглядела на меня и почти шепотом спросила:

— Что он сказал? Я не поняла. Ты слышала?

И я видела по ее глазам, что она все услышала так же ясно, как и я сама, и все до единого слова поняла, в отличие от меня. Но то, что́ он сказал, — говорить нельзя, и она, моя старшая сестра, притворяясь, что не расслышала, велит мне не слышать и не понимать этих слов: «Эй, ты, сисястая, пойдем-ка лучше с нами! Мы тебя помацаем».

То, как они назвали ее, было на самом деле то самое, что зрело и набухало вечерами в зеленом светлом небе, страстно гудевшем майскими жуками; то, от чего «ничейная» сирень у почты казалась несравненно более крупной, обезумевшей от своего собственного аромата и непорочно белой. Это было то самое, в чем я только начинала ревниво уличать ее тело, воровски разглядывая сквозь опущенные ресницы сестру, когда она раздевалась ко сну или когда она убегала от меня, неповоротливой, к почте, но бежала не так, как раньше, а по-особенному, осторожно опуская стопу на землю, словно боялась расплескать через край что-то, в ней наливавшееся.

И об этом тоже нельзя было говорить, невозможно было называть это словом.

И я это знала уже сама.

Поэтому, когда она спросила: «Что он сказал? Я не поняла… Ты слышала?», — и взглядом велела мне солгать ей, я готовно и преданно сделала это:

— Нет, я не слышала. Правда.

— Ну, что, пойдешь, что ли? — снова крикнул «вохровец» и добавил еще что-то, слышное только тем двоим. Один визгливо засмеялся, хлопая себя руками по ляжкам, а другой только презрительно цыркнул слюной сквозь зубы и процедил:

— Ладно, хватит. Пошли.

И они ушли в сторону почты.

Сестра стояла, опустив вдоль тела руки, в задумчивости попинывала легонько носком туфли бордюр тротуара. И от каждого пинка у нее выгибалась спина и подпрыгивали под платьем груди. Я заглянула ей в лицо и с изумлением поняла, что внутри себя она улыбается. Потом она вздохнула как проснувшись, слегка повела плечом, другим — будто расправляя крылья…

И тогда я побежала. Побежала от нее к дому, не оглядываясь, косолапя и задыхаясь бе́гом, хлопнув калиткой, по дорожке через огород, спотыкаясь на ступеньках крыльца, кровоточащих раскрошенным кирпичом; бухнулась плашмя о входную дверь, собою открывая ее, еле заползла вверх по лестнице, цепляясь пальцами за перила, и, всхлипывая, бросилась в комнату к подоконнику.

Он был привязан там, на подоконнике, на ниточке к гвоздю, за рыжую, со многими крючочками, членистую заднюю левую конечность. Он жил у нас уже полторы недели. Первое время он все порывался улететь, то и дело раздвигал надкрылья и поднимался на матовой прозрачности крыльев в воздух. Ровно на длину нитки: вперед, вверх, влево, вправо… Потом падал, проваливался в воздух под собой и повисал с подоконника на нитке. Мы его вытягивали рыболовным жестом снова к себе, рассматривали, гладили пальцами по хитиновым скорлупкам и сажали опять на край жестяного уличного подоконника. Он долго мог сидеть в неживой неподвижности всех членов и сочленений своего механического тельца. Но в конце концов снова пытался взлететь.

Мы носили ему с воли пучочки свежих травин и мелкие тополиные листочки, клейко липнувшие к пальцам. Он этого не ел, но и умирать не умирал.

На ночь мы сажали его в спичечный коробок, донышко в котором заботливо было устлано ватой.

Давно уже кончились майские жуки вокруг музыкалки, отцвела сирень и вовсю пылили тополя, а у нас все был и был этот последний нынешнего лета жук. Мы его любили.

Я схватила с этажерки ножницы, чикнула ими нитку, стараясь не задеть жучиного телесного покрова. Он лежал на спинке, плотно прижав складные конечности к составному брюшку. Я хотела перевернуть его, поставить на ноги, взяла поперек туловища двумя пальцами и почувствовала, какой он стал легкий, пустой изнутри. А если потрясти его возле уха, в нем чуть слышно постукивало что-то засохшее.

Марина Кретова

ЧИСТЕНЬКАЯ ЖИЗНЬ

Рассказ

Последним ударом был приехавший на постоянное место жительства брат из Красноярска. Проворочавшись без сна всю ночь, на следующий день он поймал за руку Элку, втащил в комнату и затворил дверь.

— Меня душат магнитные поля, они всюду, — прошептал он с видом, с которым обращаются к нормальным людям все сумасшедшие в литературе и кинематографе, то есть сделал «страстные» глаза и приложил палец к губам. Элка ошарашенно огляделась и увидела, что все кровати сдвинуты, магнитофон «Маяк» разобран, а все стены и потолок оплетают тоненькие проводочки, которые образуют что-то наподобие гамака над общим изголовьем.

— Сегодня должно быть лучше, — голосом, постепенно переходящим из замогильного в ликующий, доверительно сообщил ей брат и подмигнул. Затем он широким взмахом обвел рукой комнату, как бы с возвышения показывая Элке, как ему легко, свободно и приятно здесь жить.

— Все. Хватит. Я выхожу замуж за Глиновского, — объявила на кухне Элка матери, тихой, болезненной старушке, которая заранее была на все согласна.

— Папе пока не говори, — пролепетала она и испуганно замолчала, потому что в кухню ввалился папа…

— Сидите, опенки, — прогремел он и сплюнул на влажный еще после мытья пол.

— Отъедь, — огрызнулась Элка и ушла гулять.

Так было всю ее жизнь. Разнообразие внес разве что братик. Элка ходила туда-сюда по темной улице и ворошила грязными сапогами прелую листву. Она щурилась на свет проезжавших мимо машин и под унылые завывания ветра видела себя в чистенькой отдельной квартирке, закутавшуюся в плед, убаюканную густым шумом кофейника. Вовсю работает телевизор, льется вода в ванной, звонит телефон. И все это чисто, уютно, интеллигентно. Не то, что дома, где даже дверной звонок матерится, а не тилинькает. На диване сладко свернулся клубком кот, или пес, или муж. Неважно кто, важно как. Элка ежится, кутается в давно не новую куртку. Зевает. И всплывает брошенное сгоряча: «Выхожу замуж за Глиновского». Почему за Глиновского? А! Можно и за Глиновского! «Помечтай, помечтай!» — ухмыляется она в темноте, бредет в телефонную будку, озябшей рукой теребит записную книжку, отыскивает букву Г и вместе с двушкой проваливается в бесполезный разговор.

С Глиновским она познакомилась в Пицунде в студенческом лагере.

— Тянет меня к молодежи, — смущенным басом оправдывался специалист по фольклору и вдруг запел «Вдоль по Питерской», да так здорово, что Элка хлопала в ладоши громче всех.

— Я, Элла, женился бы на вас, — усаживая ее поудобнее в зеленые «Жигули», пообещал он ей уже в Москве, — вы такая здоровая, молодая, характер у вас легкий, веселый, детишки справные будут, но, видите ли, мне уж надо наверняка, не в том я возрасте, чтобы ошибаться. — Он смущенно хихикнул: — Сорок девять лет — не шутка. Промаха не должно быть.

Элка хрустела виноградом и открыто улыбалась — «не понимаю». На самом же деле прекрасно знала, куда он гнет, время выигрывала.

— Мне бы поближе вас узнать, — льнул Глиновский, — и если и тут все в порядке, то хоть завтра в загс.

— Будем видеться — узнаете. Все от вас зависит. Вы человек занятой, командировки, конференции.

Все прекрасно понимала Элка, в жизни она тертый калач. Двадцать пять лет даром не прошли. Школу с золотой медалью окончила вполне сознательно. Училась и работала одновременно — приодеться хотелось, и местечко в дальнейшем не пыльное иметь. Так что про себя твердо знала. Звезд с неба не хватает, но свое от жизни взять должна. Упорство есть, а цель? Когда живешь в одной комнате с таким папашей, матери все деньги на жратву отдаешь, а книжки при этом о любви читаешь, к замужним подругам в гости ходишь, то снится каждую ночь отдельная чистенькая квартирка, отдельная чистенькая кроватка и отдельная чистенькая жизнь.

Советоваться относительно такого решительного шага Элка пришла сразу к двум подругам — Люсе и Сане. Если бы просто увлечение, мальчики, любовь, конечно уж, таким маразмом не занималась бы. Подругам этим Элка доверяла. Ушлые. Ситуацию просекли сразу, лишних эмоций тратить не пришлось. Посовещались, покурили и благословили.

— Уступи, хуже не будет, ты его темпераментом доконаешь. У него сейчас вторая молодость к концу подходит, так он после этого совсем ручной станет.

И Элка осталась. Осталась и привыкла. Привыкла и прикипела. Вот какая штука вышла. Глиновский привел ее в отдельную чистенькую квартирку, и обставлять ее они стали вместе. Весь день был заполнен до отказа, и жизнь приобрела теперь некую законченность. Как будто Элка ехала по гладкому шоссе на негнущейся доске, и это был ее досуг, и ее работа, и ее жизнь. И ехать ей было уверенно и удобно.

Глиновский был щедр. И ценил Элкин вкус. Они катали по магазинам, подбирали мебель, потом Элка подшивала занавески, чистила ковер, варила кофе, а под окном сверкали на осеннем солнце зеленые «Жигули», и сверкал улыбкой помолодевший Глиновский, расставляя на столе угощения, а ночью Элка просыпалась не от пьяной ругани, не от тихой суеты двоюродного братика, а от здорового, мерного похрапывания фольклориста и потрескивания, шуршания новых тяжелых гардин. И друзья у Глиновского были солидные, и разговоры у них обнадеживающие. Домой Элка входила теперь как в подземный переход. На секунду окунулась в сырую тьму — и назад к теплу и свету. Другой жизни не представляла, течения времени не замечала и даже перестала настороженно ждать, когда же Глиновский предложит расписаться. Все и так было незыблемо и непоколебимо.

Случилось так, что Глиновский срочно отбыл в командировку и не позвонил в предполагаемый заранее день своего приезда. Элка промаялась дома двое суток, с нетерпением ожидая момента, когда можно будет вернуться к жизни из спячки и запустения. Дома она была теперь совсем чужая, ни с кем не разговаривала, а брату пригрозила психолечебницей, и он вдруг стих и бросил чудить. Все здесь было так невыносимо, что она твердо решила больше не возвращаться. Упаковала сумку, сделала химию в парикмахерской, маникюр, и, когда знакомые расспрашивали ее о житье-бытье, рассказывала о муже, квартире, хлопотах. На третий день Элка не выдержала и поехала к Люсе и Сане, где выпила бутылку вина. Спиртным, надо заметить, Элка никогда не злоупотребляла. От него ее тянуло в сон. Но подруги совсем душу растравили. Жаждой подробностей несмелыми планами Элкиной дальнейшей жизни. «Ну все, хватит, поеду домой», — зевая, поднялась в десять вечера погрустневшая от вожделения Элка, а поехала к дому Глиновского. Хоть на окошки посмотреть, «Жигули» руками потрогать. Приехала и глазам своим не поверила. В окнах горел свет. «Быть не может», — ахнула Элка. Проверила. Третий этаж. Два крайних окна слева. Точно, горит. И все внутри у нее сжалось до комочка от волнения, радости, благодарности. «Глиновский ты мой, миленький!» — прошептала Элка совершенно не свойственный ей набор слов и покраснела. Она даже не успела понять, как ждала его, как соскучилась, как хотела приблизить свое нехитрое счастье, только почувствовала, что любит сейчас весь мир и становится такой доброй, доброй до умиления. «Мамочка», — проговорила Элка дрожащими губами, взлетая по лестнице и проглотив сухой, острый ком в горле. Нажала звонок. Внутри послышалась возня и быстрый перебор ног. Дверь не открывали.

— Что же ты, миленький, не открываешь? — вслух произнесла размягченная Элка и еще раз позвонила.

Топот усилился, послышался шепот, что-то скрипнуло, и дверь наконец-то приоткрылась. На пороге стоял смущенный, взъерошенный Глиновский в майке и тренировочных штанах, а из-за его плеча выглядывала средних лет женщина с темными следами туши под глазами, в пестреньком фланелевом Элкином халате. Вышла тягостная немая сцена, прерываемая только вздохами Глиновского.

— Извините, — тихо и отчужденно, как будто не туда попала, проговорила Элка и опрометью бросилась вниз.

— Элла, Элла! — уныло, словно прочищая горло, басом крикнул ей вслед Глиновский, и дверь захлопнулась.

Элка сидела в вагоне метро. Она ни о чем не думала, не плакала, не вспоминала. Ей казалось, что она едет домой после тяжелой, изнурительной работы зимой на свежем воздухе. Ее клонило в сон, мысли путались и рвались как ниточки, которые с тщательностью паучка натягивал дома ее брат. Ей хотелось думать, что того, что случилось, не было. Она так и думала. Точнее, просто дремала, прислонившись головой к боковому поручню. Она совсем не заметила, как рядом расположился молодой человек лет тридцати в безукоризненном сером костюме, в модной кепке и с «дипломатом» в руках.

— У вас случилось несчастье? — горячо и утвердительно прошептал он ей в ухо и стиснул ее большую безжизненную ладонь. Элка тупо посмотрела на него, и вдруг до ее дремлющего мозга дошел ужасный смысл его вопроса. С молниеносной быстротой сменяя друг друга, пронеслись в ее голове надежды, планы и еще не покинувшее ее ощущение нерушимости того, что она имела. Она вдруг зажмурилась, скрипнула зубами, и все внутри у нее закачалось и завыло от животного горя.

Элка тряхнула головой и заставила себя взглянуть в его лицо. Впалые щеки, скорбная складка между бровей и пронзительные голубые глаза, которые глядели с неподкупным состраданием. Совершенно бессознательно Элка придвинулась к нему, ей вдруг захотелось ощутить простое человеческое тепло и расположение.

— Мне очень плохо, — покорно согласилась она.

Совершенно незаметно для себя они оказались в ресторане.

— Будьте к нам поласковее, дорогой. Нам плохо, — просто, как ребенок, попросил голубоглазый официанта, и тот уплыл очарованный. Элка ела ромштекс с крекером и рассеянно слушала своего спутника. Она плохо понимала, о чем он говорил, зато было совершенно очевидно, что сердце ее и желудок отогреваются, наполняются теплом рядом с ним.

— Сейчас все пройдет, станет легче, — как заклинание твердил он и пил только кофе. Они даже потанцевали, и Элка, возвращаясь к столику, доверчиво держала его под руку. Ей было, как во сне, туманно и как будто так и надо, по какому-то заранее задуманному сценарию. Она ела и пила, пила и ела. Улыбался официант, заботливо склонялся к ней голубоглазый, танцевали и целовались в танце чужие, нарядные люди, и затихала, притуплялась ноющая боль внутри. Очнулась Элка в такси, когда они выехали уже за Окружную дорогу. Она испуганно вскинула голову и встретилась с твердыми всепонимающими глазами. «Вы же со мной, не волнуйтесь, — успокоил ее взглядом голубоглазый. — Нам нельзя сейчас расставаться. Если вы уедете, я не смогу до конца вывести вас из стресса. Вы верите мне?»

Элка сонно кивнула и преклонила голову. Он привез ее в чистенькую, отдельную квартирку в пятиэтажном доме, усадил на стул в пятиметровой кухне.

— Видите ли, — Элке было легко и просто откровенничать, — когда я выпью немного, я хочу спать, так сильно, что засыпаю даже стоя. Мне нужно поспать хотя бы несколько часов, и все будет в порядке. Нельзя ли мне прилечь?

— Конечно, конечно. Я провожу. — Молодой человек торопливо и услужливо повел ее в комнату. — Сейчас час ночи. Ложитесь, я не буду мешать. Пойду пить чай.

— Спасибо. Вы очень хороший человек, — широко зевнув, хотела улыбнуться Элка, но забыла и завалилась на кровать. Она заснула, но вскоре проснулась от страха. Голубоглазый был рядом. Реакция у нее была молниеносной. Она оттолкнула его и, опрокидывая стулья, бросилась к двери. Такой прыти голубоглазый от нее не ожидал. Элка металась уже по лестничной клетке, громко вопила и барабанила, стучала, звонила во все двери на этаже. Голубоглазый выскочил за ней.

— Отстань! — кричала Элка и брыкалась. Одна дверь приоткрылась на цепочку, и пустые линзы очков уставились в темноту. Элка бросилась к двери. Та тут же захлопнулась. Неожиданно снизу раздался грохот, и через секунду на площадку вбежал парень в трусах и с топором. Голубоглазый пискнул и сиганул к себе. Элка прислонилась к стене.

— Пошли, пошли, — неуклюже взяв ее за локоть, приказал парень и, перехватив поудобнее топор, увел к себе. Как только Элка очутилась в маленькой душной комнате, пережитый страх и хмель сделали свое дело. Она начала засыпать. Не зная, чего можно ожидать от человека в трусах и с топором, точнее, очень хорошо зная, Элка боролась с собой как могла.

— Послушай, — сказал ей парень, — я вызвал такси, ко мне жена утром приезжает. Давай отвезу тебя домой. — Элка равнодушно смотрела на него и клевала носом. — Адрес-то у тебя какой? — снова встряхнул ее за плечо парень.

Адрес — единственное слово, которое заставило напрячься. Она порылась в себе. Внутри было пусто, на уме вертелся только адрес Глиновского.

В четыре часа ночи парень поставил Элку перед дверью и позвонил. Дверь открыл Глиновский, в других уже, как показалось Элке, тренировочных штанах, какой-то взмокший и виноватый. Парень поздоровался, провел Элку в коридор, потом развернулся и захлопнул за собой дверь. На дрожащих ногах Элка протрусила в комнату и рухнула в кресло. Тут же из комнаты выскочила встрепанная женщина и начала что-то истошно кричать прямо Элке в ухо. Глиновский бегал по комнате и пытался успокоить обеих. На самом деле успокаивал он себя и женщину, потому что Элка была тупа и спокойна, как остановившиеся настенные часы с кукушкой.

— Элла, — шумно вздыхая, говорил Глиновский, как будто собирался запеть песню, — Элла. Это подруга моей юности. Она нашла меня.

Элка молчала, даже не пытаясь вдуматься в его слова. Это только распаляло его красноречие. Он разразился какой-то длиннющей речью о взаимопроникновении и ушедшей молодости. Женщина благодарно плакала и пила воду прямо из чайника. Элке тоже захотелось воды, и она молча протянула дрожащую руку по направлению к подруге юности. Та убежала в коридор. Через полчаса она вошла в комнату аккуратно причесанная, подкрашенная и в своем платье. Элка всмотрелась в нее и поняла: Глиновский не врал, это действительно была подруга его юности. Элку это почему-то успокоило, и она прикрыла глаза.

— Элла, что же нам делать? — услышала она взволнованный голос Глиновского. — Надо же что-то решать.

— Спать, — ответила Элка.

— Или вы, или я, понимаете? — лицо женщины исказилось и стало змеиным.

— Спать, — повторила Элка, — умоляю, немного поспать.

— Какой сон? — горько проконстатировал Глиновский. — Встряхнись!

Элка впала в полнейшее оцепенение. Они долго тормошили ее, задавали какие-то вопросы. Элка поднялась и лениво заходила по квартире, ища, куда бы скрыться.

— Удивительно упряма! — заключила в шесть утра подруга юности. Это было неправдой. Элка упорствовала только в одном: она хотела спать, и ей было страшно и непонятно, что именно это ей и не разрешали. В конце концов она схватила какую-то книгу и кинула ее в женщину и Глиновского. Они отступили, но через несколько минут атака возобновилась. Тогда Элка ушла и бессмысленно маячила во дворах и на автобусных остановках.

Потом она вошла в какой-то подъезд, поднялась на какой-то этаж, и только тут поняла, что опять у двери Глиновского. Об нее споткнулась молодая женщина, которая несла тяжелую сумку. Элка хотела извиниться, но извинилась женщина, и только тогда Элка поняла, как она жалка и несчастна. Женщина скрылась в соседней двери. Из квартиры пахнуло супом и тихим семейным благополучием. Элка стояла на резиновом коврике, продрогшая до костей. Она вспомнила голубоглазого, парня с топором, все свои загубленные надежды, отца, брата, и от злости, от безысходной ярости к тем, кто заставил ее пережить все это и жить по-старому, может, всю оставшуюся жизнь, размахнулась и со всей силы дала в дверь ногой. И дверь слетела с петель и ровно легла в коридоре.

Твердо, строго и прекрасно вошла Элка в комнату, сняла сапоги, куртку, легла на двухспальную софу и заснула — чисто, уютно, последний раз в этом доме. Когда проснулась, то была свежа и спокойна. Кошмар растаял, улетучился, исчез. Она чувствовала себя здоровой полноценной Элкой, которая твердо стоит на земле. Умылась ледяной водой, причесалась в коридоре у зеркала и, уходя, положила на обеденный стол записку, а сверху карандаш. «Я от тебя ухожу. Элла».

Анна Мхеидзе

ВЫБОР ЗА МНОЙ…

Рассказ

Однажды вечером в доме по улице Бараташвили, что находится недалеко от моста, в квартире, где я живу, состоялся семейный совет. На нем присутствовали мама, дядя с женой и тетя. На повестке дня стоял один-единственный вопрос: возможно ли, чтобы девица двадцати шести лет, довольно привлекательная, умная, с высшим образованием и прочими достоинствами, оставалась бы незамужней. Этой идеальной особой была я. Жених, под стать мне, обладающий теми же достоинствами плюс автомобиль, тотчас нашелся и пожаловал к нам в ближайший вечер. Гиви блестяще справился со своей ролью. Стоя в дверях, он целовал женщинам руки, а мою задержал несколько дольше положенного, взглядом испрашивая согласия. Видимо, в моих глазах он прочитал ответ на свой вопрос, и спустя две недели мы подали заявление во дворец бракосочетания.

Как-то утром Гиви заехал за мной, и мы отправились за покупками. Но по дороге я вспомнила, что не успела позавтракать, и мы решили подняться на Мтацминду. Там мы заказали шашлыки, разную закуску, и Гиви попросил принести две бутылки вина. Пила только я — Гиви был за рулем. Я быстро опьянела, даже не помню, что наговорила Гиви, помню только, что он все время смеялся. У моего дома он резко затормозил и провел рукой по моим волосам:

— Кажется, я не ошибся в выборе.

— Разумеется, нет.

— А ты?

— Сначала ответь: у тебя был большой выбор?

— Не очень.

— А у меня его вовсе не было. Мужчины меня терпеть не могут, ведь я даже целоваться не умею.

— Трудно в это поверить.

— Если не веришь, спроси кого-нибудь. Погоди, — в это время мимо проходил какой-то парень, с виду деревенский. — Эй, — окликнула я его. — Скажи, ты целовал меня когда-нибудь?

Парень усмехнулся в ответ, посмотрел на Гиви и пошел дальше.

— Это он меня испугался, иначе сказал бы, — ухмыльнулся Гиви.

Выглянув в окно, я крикнула парню вслед:

— Эй, не бойся! Скажи правду!

Тот улыбнулся еще раз и кивнул головой.

— Врет он все, Гиви, врет! Я его первый раз вижу.

— По-моему, он славный малый и не стал бы врать. Но я, так и быть, прощаю его.

— А остальных?

— Посмотрим.

Мы поехали в сторону Сабуртало. Впереди ехала машина. Ее все время заносило в сторону.

— Гиви, водитель, кажется, строит мне глазки. Ты не ревнуешь?

— Калбатоно Нино, неужели вы пьяны настолько, чтобы не видеть, что водитель — женщина, и смотрит она не на вас, а на меня.

Я натянуто улыбнулась. Вдруг в глазах у меня потемнело. Живот от боли скрутило так, будто туда высыпали коробку иголок. Я притихла, не зная, как сказать об этом Гиви.

— Гиви, останови, пожалуйста, — наконец решилась я. — В этом доме живет мой школьный товарищ, и я хочу пригласить его на свадьбу.

Я быстро выскочила из машины, боясь, что Гиви пойдет за мной. Обхватив руками живот, я вбежала в подъезд. Выбирать двери не было времени, и я позвонила в первую попавшуюся. Никто не отозвался. Я постучалась во вторую. Из-за двери послышался детский голос: «Мамы нет дома». В отчаянии я до боли сжала кулаки. Такого со мной еще никогда не было. Случись сейчас чудо, и возникни передо мной два указателя, один из которых указывал бы на банковский чек в миллион рублей, второй на два нуля, то я, не раздумывая, выбрала бы последний.

Я звонила до тех пор, пока не открыли дверь.

— Простите, но мне… очень плохо… Можно войти? — Наконец существо, которое мой затуманенный разум не воспринял, отошло, открывая мне проход, и через несколько секунд я была в долгожданном месте.

Через некоторое время мне стало лучше, и я повеселела. Все это было как во сне, я помнила только белую дверь с позолоченной табличкой и обнаженного по пояс мужчину. Но лица его не могла вспомнить. Наверно, потому что не смотрела на него. Рубашки на нем все-таки не было — это я точно помню и… О боже! Как он прекрасно сложен! Я улыбнулась. Наверно, и это было сновидением. Я помыла руки и вдруг растерялась. Я не знала, что сказать хозяину, и почувствовала, как краснею. Я заглянула на кухню, потом в комнату — там никого не было. На стенах висели картины — и очень хорошие, и посредственные. А в некоторых я просто не разобралась. На полу валялся всякий хлам: бутылки, пластинки, книги, окурки и даже деньги. Наверно, хозяин квартиры в ссоре с женой, а может быть, у него ее совсем нет.

Мужчина стоял на балконе. Я была растрогана этой деликатностью и хотела тихо уйти, но передумала и в нерешительности остановилась в дверях. Потом подошла к балкону. Да, я не ошиблась, сложен он великолепно. При каждом движении мышцы упруго перекатывались под влажной кожей. Я постучала в балконную дверь, а он вошел в комнату.

Увидев его лицо, я густо покраснела.

— Извините, пожалуйста, за беспокойство, но мне было так плохо…

Он смотрел на меня с высоты своего роста, склонив голову. Наконец, щелкнув языком, не очень вежливо поинтересовался:

— Вы спустили за собой?

Растерявшись, я кивнула.

Он скорчил гримасу, и я поняла, что он смеется.

— Я напугал тебя, крошка? — Он провел рукой по моему подбородку. — Может, тебе снова надо туда?

Я попятилась. Мне сразу захотелось сказать ему, что он дерзок, невоспитан и к тому же хвастун, потому что ходит перед посторонними полуголым, чтобы показать свое прекрасное тело.

— Осторожно! — Он остановил меня жестом. Потом поднял с пола одноглазую и однорукую куклу, у которой на голове вместо волос были дырки. — Она ведь женщина и не любит, когда на нее наступают.

Он проводил меня до входных дверей. Одной рукой он открыл замок, а другой взял меня за руку и поцеловал в ладонь.

— Заза Модебадзе — ваш покорный слуга. Уверен, что вы никогда не забудете моего гостеприимства, — с этими словами он закрыл за мной дверь. Я улыбаясь стояла на лестнице. Наконец, сбежав по ступенькам вниз, обернулась: Заза стоял в дверях.

— Эй, как тебя зовут?

— Нино.

— У тебя нет сигарет?

— Я не курю.

Он махнул рукой и закрыл дверь.

Гиви встретил меня улыбкой, мне тоже было весело. Я ему что-то наплела о своем друге, и мы поехали. В машине, наблюдая исподтишка за Гиви, я невольно сравнивала его с Зазой. «Нет, Гиви лучше. Он красивее и серьезнее. Хотя… у него слишком белые руки и в придачу небольшое брюшко. Ну, какие глупости, в конце концов, ведь и я далека от совершенства».

Я поздно легла. Думала, что, устав, быстрее засну, но мысли не давали мне покоя. Обняв подушку, я представляла, как через несколько недель буду лежать в чужом доме, в чужой комнате. А утром… испытующий взгляд его матери. Каким жутким должно быть то утро! Я постаралась представить себе Гиви рядом с собой. Брр… у него, наверно, волосатая грудь и волосатые ноги. Невольно я вспомнила Зазу, его гладкую кожу и перекатывающиеся мышцы. Я вообразила, как дотрагиваюсь до нее и осторожно, будто боясь, что она растает под моими пальцами, провожу по ней. Он обнимает меня за плечи и крепко прижимает к себе. И впервые меня охватило желание. Но едва я вспомнила его насмешливые глаза, как мне стало стыдно. Как можно думать об этом, когда уже и свадебное платье заказано. Наконец я заснула. Проснулась с тяжестью в сердце. Сегодня Гиви работал, и я не ждала его. Позавтракав без аппетита, зашла к портнихе, потом немного посплетничала у подруги.

Сердце щемило, мучила совесть. Но почему?

Дождь покапал и перестал. Я бесцельно шла по улице. Где я? Если свернуть направо и немного пройти по этой улице, то можно дойти до дома, где была вчера. Я вошла в магазин и шепотом спросила у продавца, нет ли хороших сигарет. С видом заговорщика он назвал мне какие-то импортные сигареты, и я купила целый блок.

И вот я на втором этаже, перед дверью с позолоченной табличкой. Позвонила.

— Войдите, — послышался голос.

Заза был на кухне. Он мыл посуду, обвязав бедра вместо фартука полотенцем. Не удивившись моему приходу, он сказал, что ждет гостей, и попросил меня помочь, если есть время.

Развернув бумагу, я протянула ему сигареты.

— Вашего гостеприимства я, как видите, не забыла.

Заза посмотрел на сигареты.

— Ты чудо. Может, тебе снова захотелось в туалет?

— О, это мне слишком дорого обойдется, — засмеялась я, осмелев, подошла к мойке и начала мыть посуду. Заза вытирал ее, не переставая болтать. Однако ни на один вопрос он не отвечал мне прямо. С грехом пополам я выяснила, что он художник и работает в редакции какого-то журнала.

Держался со мной Заза естественно, и мне вдруг показалось, что мы знакомы очень давно. И мне стало стыдно своих вчерашних мыслей.

— Что поставить на стол? — спросила я.

— Ничего. Все принесут. Кстати, вот и они. На лестнице послышались голоса.

— Разве ты не оденешься?

— Зачем? — Он посмотрел на меня с удивлением. — Впрочем, ты права.

Для него, видно, было в порядке вещей летом ходить дома полуголым. В комнату вошли пятеро — две девушки и трое парней. Закуску они занесли в кухню. Парень с гвоздикой в зубах — руки его были заняты бутылками — отвесил мне поклон и проговорил сквозь зубы:

— Это вам.

Я взяла у него гвоздику, и он затараторил:

— В этом доме бывало много девушек, но такую красавицу я вижу впервые.

Я могла сказать, в свою очередь, что такого красавца тоже вижу впервые, но вовремя поняла, что комплимент не получится.

Девушки неприязненно смерили меня взглядом и начали накрывать на стол. Почувствовав себя лишней, я сказала Зазе, что мне пора уходить. Заза пожал плечами, но вмешался Рамаз — тот, который преподнес мне гвоздику. Он сказал, что они меня никуда не пустят, затащил меня в комнату и, усадив рядом с собой, приступил к обязанностям тамады. Застолья мне нравятся только потому, что я люблю хорошие тосты. А Рамаз их произносил блестяще. Со мной он был подчеркнуто внимателен, поминутно предлагал мне то одно блюдо, то другое. Слова и манеры его были изысканны, будто он заранее готовился, а в общем производил впечатление слишком самоуверенного мужчины, избалованного женским вниманием.

Вскоре пришла еще одна девушка. Юбка с разрезом спереди была застегнута лишь на три пуговицы, обнажая при ходьбе стройные ноги, а высокая грудь так красиво вырисовывалась под тонкой тканью, что невольно возникало желание положить на нее голову.

— Привет! — сказала девушка. Из разговора я поняла, что ее зовут Додо. Она бросила сумку на диван и поцеловала каждого в губы. — Здесь у меня отличные пластинки.

Темо бросился к сумке Додо, а Рамаз недовольно проворчал, что из-за этих пластинок мы расстроим ему застолье. Набив едой рот, Додо промычала:

— От твоих тостов у меня голова трещит!

Она подошла к Зазе и, отобрав у него бокал с вином, повела танцевать. Меня пригласил Темо, потом Рамаз. Я пожалела, что осталась здесь. Положив руки мне на бедра, Рамаз прижимал меня к себе. Я посмотрела на остальных: те танцевали приблизительно так же, никто не обращал на нас внимания. Выругай я Рамаза, меня бы здесь просто приняли за дурочку. Танцуя, я дрожала как от озноба. Наконец пластинка кончилась. Заза собрал бутылки и пошел на кухню. Я вышла следом.

— Потанцуем? — улыбаясь, предложил он.

— Нет, пожалуй, мне пора.

— Как хочешь.

Он легко отпускал меня, и это было неприятно.

— Если ты не против, то завтра я могу помочь тебе с уборкой.

— С этим я и сам справлюсь, — и, будто вспомнив что-то очень важное, добавил: — Приходи просто так.

Я не хотела видеть Рамаза и ушла не попрощавшись.

Утром я заскочила на работу, чтобы пригласить на свадьбу сотрудников. Для девочек это будет неожиданностью, ведь они знают, что я никогда никого не любила.

Там на меня обрушился град новостей: скончался начальник отдела кадров, его еще не проводили в последний путь, а за это место уже идет борьба; сорокалетняя Дареджан родила двойню, вчера в парке секретарша обнималась с каким-то парнем… Я долго выслушивала эти новости и только на улице вспомнила, что забыла передать им приглашение. Хотя… успеется и потом.

Белая дверь была не заперта. Подвыпивший Заза, наверно, забыл ее закрыть. Я вошла: на меня пахнуло каким-то дурманом. Из комнаты доносилась тихая музыка. Я заглянула туда и обомлела: на диване сидела обнаженная Додо и курила, вперив бессмысленный взгляд в стену. В кресле сидел Заза, на шее у него был повязан женский платок. Он смотрел на меня и глупо улыбался. Он не узнавал меня. Наконец я поняла, какой именно запах стоял в квартире, и бросилась вон.

И зачем только я притащилась в этот дом! Приключений захотелось? Вот и получай! Нет, с меня довольно! Сейчас же, сию минуту я должна увидеть Гиви и немного успокоиться.

Я позвонила ему на работу и попросила прийти ко мне. Но Гиви сказал, что сегодня у него собрание, а вот завтра мы обязательно увидимся — в филармонии гастролирует какой-то ансамбль, билеты уже куплены. У меня окончательно испортилось настроение, и я пошла домой.

На таких концертах я забываю обо всем на свете. Я представляю, будто это я пою на освещенной сцене в красивом платье. Песня приносит мне самой столько радости, что дрожь пробегает по телу, и я счастлива. Раздаются аплодисменты. Мне подносят цветы, целуют руки. Кто-то из зрителей поднимается на сцену, и вдруг я вижу, что из-за большого букета ярких гвоздик мне улыбается Заза. Но почему именно Заза? Мысленно я сменила его голову, и теперь из-за большого букета ярких гвоздик мне улыбалось лицо Гиви. Да, пожалуй, так лучше.

В антракте мы вышли из зала, Гиви пошел за лимонадом. Кто-то окликнул меня. Это был Рамаз. Он подошел, и мы с ним расцеловались, как старые знакомые.

— Хочу хоть раз увидеть тебя при дневном свете — действительно ли ты так красива, или это только кажется? — Рамаз обнажил в улыбке ряд красивых зубов.

— Не заставляй меня краснеть, это не идет к моему желтому платью. — Я ни о чем не хотела спрашивать Рамаза, но с языка невольно сорвалось: — А Заза здесь?

— Заза? Нет, он сказал, что не совсем здоров.

У меня сжалось сердце. Может быть, он теперь один и ему плохо. И некому за ним присмотреть. Додо? За ней самой нужен уход. Кажется, он неплохой человек, и, может быть, ему нужна моя помощь. И если эта помощь доставляет мне удовольствие, то почему бы мне не помочь ему?

Утром Зазы не было дома. После обеда я снова зашла к нему. Он что-то рисовал.

— Пожалуй, я пойду, не буду мешать тебе.

— А ты не мешаешь. — Он протянул мне какой-то текст. — Прочитай и скажи, как бы ты все это оформила.

Я прочитала.

— Я бы нарисовала деревенский дворик, закат солнца и на берегу речки плакучую иву с лицом скорбящей матери.

— Гм, где нее там ива?

— Я ее представила.

— Вообще-то неплохо. Нарисую и это.

Он бросил карандаш и закурил.

— Это твои картины?

— Не все. Какие тебе нравятся?

Я показала.

— Это картины довольно известного художника. А это моя.

На картине было нарисовано множество странных лиц: смеющихся, плачущих, испуганных и злых. Все было перемешано на этой картине, и только по глазам можно было судить о характере их чувств.

— В деревне я видела человечков на надгробных камнях. Они похожи на этих.

— Дела мои пошли бы значительно лучше, будь у меня такие ценители, как ты. На этой картине… — И он вдруг замолк.

Но я уже разглядывала другое полотно: у подножия водопада стояла девчушка, она тянула вверх руки и смеялась. А вторая присела на противоположном берегу и сосредоточенно рассматривала свои ноги.

— Это хорошо. Чья она?

— Эта тоже моя, — продолжая рисовать, ответил Заза.

— Позавчера утром я была здесь. Дверь была открытой.

Он недовольно взглянул на меня.

— Да, тогда мне нездоровилось.

Этим он дал понять, что надо сменить тему разговора.

— А что мне теперь делать?

Он удивленно посмотрел на меня и улыбнулся.

— Садись.

И нужно же мне было задать такой глупый вопрос!

— Я хочу сказать, может быть, тебе нужно что-нибудь постирать или приготовить?

— Тебе что, делать больше нечего?

— Нечего.

Заза взял со стола кисть и начал чистить ее.

— Тогда раздевайся, а я буду рисовать. У тебя красивое тело.

Будто защищаясь, я скрестила руки и съежилась. Мне захотелось найти в его словах что-то непристойное, чтобы разом все оборвать и уйти отсюда. Но сказаны они были так буднично, словно он просил открыть окно. И все-таки я не сдержалась.

— Заза, ты за кого меня принимаешь?

Он улыбнулся.

— Ты мне сама сказала, что ты — Нино, но теперь ты больше похожа на Жанну д’Арк.

— Да, я Нино, а не Додо!

— Какая разница!

Меня бросило в жар от подобного хамства: неужели он действительно не видит между нами разницы?

— Разница в том, пойми же ты, наконец, что я не перед каждым раздеваюсь!

Он насмешливо посмотрел на меня и, приблизившись, взял за подбородок:

— Малышка, я ведь тебя не просил приходить сюда…

На этот довод мне нечего было сказать. Я отвела его руку, взяла сумку и вышла. Он рассмеялся мне вслед.

Я была унижена. Чем же меня так притягивает этот выродок? Тем, что красив? Нет. Может быть, во мне говорит жалость? Нет. А может быть, это простое любопытство? Нет. Тогда, любовь? Нет, нет, нет!

Глаза мои были полны слез, и я ничего не видела перед собой.

— Нино! Что случилось, Нинико?

Взмах ресницами — и слезы уже катятся по щекам. И будто становится легче.

— Что случилось? Все, все случилось!

— Что все? Что с тобой? — Мери, самая близкая подруга, трясет меня за плечо.

— Нет, ничего, это я просто так…

— Тогда почему ты плачешь на улице, скажи мне.

Я прижимаюсь к Мери, как обиженный ребенок к матери.

— Я люблю Зазу… Люблю…

Мери смеется.

— Чтоб тебе пусто было! Как ты меня напугала! Пойдем ко мне, и ты все толком расскажешь.

Мери махнула рукой. Зеленоглазое такси, затормозив, окатило нас с головы до ног водой из лужи.

Мери некрасива, но привлекательна. Хотя, может быть, она и красива, но ее слишком умные глаза и слишком серьезный вид всегда отпугивают мужчин. Она действительно умна. И, наверно, потому не очень счастлива. Внешне она кажется равнодушной. Но между тем она любит всё и всех.

Меня она выслушала молча. И, подумав о чем-то, спросила:

— Как ты думаешь, он много курит?

Я пожала плечами, меня волновало совсем другое.

— Может, это не мое дело, но я посоветовала бы остановить свой выбор на Гиви. Он неплохой человек.

— Легче всего давать советы, но скажи, что бы ты сделала на моем месте?

Мери не ответила, потому что в дверь позвонили. В комнату вошла ее мать и попросила выйти нас к гостям. Но я не осталась.

— Нино, пойдем завтра к морю, — предложила Мери. Она знала, что я очень люблю море.

Я медленно вхожу в воду, пригоршнями обливаю ноги, живот, руки, спину. Озноб пробегает по телу, я смеюсь. Окатываю Мери водой и ныряю. Я не плыву, я ласкаю руками волны, и они отвечают мне тем же. Я переворачиваюсь на спину и снова погружаюсь в воду, чтобы проникнуть в ее тайны. Наконец мы выходим из воды и ложимся на песок: я на спину, она на живот. Солнце не уступает воде в ласке. Доносятся чьи-то голоса, но они очень далеко. Дальше, чем солнце. Вдруг:

— Заза, хочешь покататься?

Мой взгляд скользит и останавливается на знакомом, желанном теле. Мери смотрит на меня:

— Это он?

Я не отвечаю, поднимаюсь и не оглядываясь иду назад, в море. Я не слышу, но чувствую, что кто-то плывет за мной. Силы мои на исходе.

— Ты здорово плаваешь, малышка.

Он подплывает ко мне.

— У меня есть имя, и, по-моему, неплохое.

— Ты сердишься на вчерашнее? Вообще-то и ты птичка хоть куда.

— Прошу прощения.

— Давай разрешим наш спор. Нырнем, и, кто дольше продержится под водой, тот и будет прав.

Я улыбаюсь и в знак согласия киваю головой. Я надеюсь на свои легкие.

— Один, два, три!

Я делаю глубокий вдох и ныряю, ожидая победной минуты. Но вдруг под водой я чувствую прикосновение рук к моему телу.

Я не могу противиться, потому что его тело, которое прижимается ко мне, его губы, которые нежно касаются моих, его руки, которые обручем обвили меня, теплее в сто, нет, в тысячу раз моря и даже самого солнца.

На берегу Заза останавливает меня.

— Нино, ты придешь ко мне вечером?

Я сразу сникаю. Молчание — знак согласия, но на отказ у меня нет ни сил, ни желания.

Только сойдя с автобуса, Мери заговорила:

— Могу я тебя о чем-то попросить?

— Да.

— Не обманывай Гиви.

— Этого у меня и в мыслях нет. Ты ведь знаешь, как все произошло, и к тому же тогда я еще ничего не решила.

— А теперь? — улыбнулась Мери.

— Теперь я решилась.

— Что ж, тебе виднее. — Мери обняла меня и поцеловала. — Если я когда-нибудь буду тебе нужна, то ты знаешь, как меня найти. Ну, счастливо!

Я стояла на вокзале, до дому было далеко, но все-таки я отправилась домой пешком. Сейчас мне не хотелось встречаться с кем-нибудь из знакомых, и поэтому я свернула на узкую улочку. Вошла в телефонную будку, сняла трубку и задумалась.

С будкой поравнялся пожилой мужчина. Вернее, подкатил к ней: ниже меня ростом, живот, словно у беременной женщины на девятом месяце. Фу, какая мерзость! Наверное, он уверен, что достиг в жизни всего, о чем только может мечтать человек, и теперь ему осталось лишь набить пузо изысканной едой, завалиться на тахту и переваривать съеденное. Безусловно, он старается хорошо выглядеть: на нем аккуратно выглаженные брюки из дорогой ткани, импортная рубашка, новые, начищенные до блеска туфли. Но и это не может скрыть его уродства. Кажется, пот въелся даже в кожу его башмаков.

Несколько раз я набирала по две цифры и вешала трубку. Наконец уступила ему место у телефона.

— Звоните. Мой номер занят.

Он долго говорил, кричал в трубку и, неожиданно прервав разговор, выскочил из будки и побежал, смешно перебирая ногами.

Я позвонила Гиви на работу. Трубку взял он сам, но, видимо, ничего не слышал, и поэтому мне пришлось кричать.

Я просила его зайти ко мне после работы. Он пообещал, и действительно, ровно в четверть восьмого был уже у меня. Гиви улыбался, ему предстояло продвижение по службе, и он искрение радовался этому.

Я разогрела обед, накрыла на стол. Скоро пришла мама, и мы сели обедать. Мама и Гиви ели с аппетитом, мне же кусок в горло не лез. Я хотела разлить в рюмки коньяк, но Гиви прикрыл свою ладонью.

— Нет, мне не наливай, я за рулем.

— Тогда сама выпью. — Я придвинула рукой рюмку к себе и выпила.

— С каких это пор ты пристрастилась к спиртному? — засмеялась мама.

— А мне это и сейчас не нравится. — Я выпила еще одну. — Просто я не пила с тех пор, как мы были на фуникулере, помнишь, Гиви?

— С того дня прошло не так уж много времени.

— Да, не больше десяти дней, но за этот короткий срок произошли существенные изменения, и в первую очередь со мной. — Следующую рюмку коньяка я пила медленнее.

— Почему ты говоришь загадками? Я не понимаю тебя. — Мама заволновалась.

— Мама, я пригласила Гиви для того, чтобы извиниться перед ним за одну-единственную ложь. А сейчас я не могу уже лгать.

И я рассказала обо всем, что произошло в тот памятный для меня день. Закончив свой рассказ, я взглянула на них. Гиви, уставившись в тарелку, ковырял в ней вилкой, мама смотрела на меня расширенными от изумления глазами, которые стали больше, по крайней мере, раза в три.

— Ты уходишь?.. И ты останешься у него?

— Да, мама. Меня, как видишь, никто не заставляет делать это, и я не сошла с ума. Нет. Я иду туда по своей воле, потому что он мне дороже всех. Я люблю его больше тебя, мама. И я ни за что не уступлю вам сегодняшний вечер. Даже если потом буду жалеть всю жизнь.

Мама вдруг сразу как-то обмякла и, закрыв руками лицо, проговорила дрожащим голосом:

— Если ты сейчас уйдешь, то никогда уже не вернешься.

— Мама, я могла ведь сделать так, что ты никогда ни о чем не узнала бы. Но, наверно, у меня еще есть совесть. Поэтому прошу, простите меня, облегчите мою вину перед вами.

Когда я уходила, они все еще сидели неподвижно. Не чуя под собою ног, я пришла к дому Зазы. В дверях я столкнулась с незнакомым парнем, который, даже не взглянув на меня, пинком открыл дверь, и я снова очутилась в полумраке комнаты, напуганная уже знакомым мне запахом.

Их было трое, не считая Зазы, отрешенных от мира, валявшихся на полу с пустыми лицами. Я без сил опустилась на стопку книг в углу комнаты.

Вот так встреча!

Когда я шла сюда, моему взору, словно в кино, рисовались картины одна прекраснее другой. Вот женщина входит в красиво убранную комнату: везде цветы, на белоснежной скатерти — ваза с фруктами и сладостями. Вот, улыбаясь, к ней подходит мужчина, они обнимаются, шепчут друг другу нежные слова. А он! Он даже не помнил обо мне!

Только что я причинила боль самому родному человеку, навсегда лишилась преданного друга, бросила всем вызов — и все из-за него. А он — это красивое животное — даже не помнит обо мне!

Почему, ну почему я сделала это, ведь знала, что он не любит, ведь он сам сказал мне, что для него нет разницы между мной и Додо, или Тиной, или Майей. Я, конечно, идиотка, хотя, впрочем… Разве я виновата, что люблю это животное, и люблю именно таким, какой он есть. Если можно было бы выбирать любовь, как выбирают, соответственно своим склонностям, книги в магазине, то все оказалось бы на своих местах: не было бы ни скандалов, ни измен, ни разводов. Если бы сердце спрашивало нас!

Слезы катились по щекам и капали на грудь. Я нащупала в кармане платок и вытерла лицо. И только теперь я заметила, что в комнате, кроме Зазы, никого не осталось. Он сидел в кресле и что-то шептал. Я присела на ручку кресла и окликнула его. Он не шевельнулся. Глаза его — иногда насмешливые, иногда задумчивые, иногда доверчивые, теперь застыли, словно стеклянные. Вдруг мне стало легко. Сейчас, даже вот такой, лишенный всего человеческого, он мой. Я могу сказать ему все, что думаю. Я прижала его голову к своей груди. Некоторое время он был спокоен, потом вдруг, отстранившись от меня, воскликнул:

— Нет, ты не моя мать!

Я вышла на балкон. Долго стояла там, облокотившись на перила, пока не замерзла. Потом вошла в комнату и села на диван. Но тут Заза подошел к дивану и улегся, положив голову мне на колени. Мне стало страшно. Ведь если что-нибудь ему померещится, он придушит меня, как котенка. Я боялась шевельнуться, спина затекла. Вдруг Заза замотал головой, и его вырвало. Осторожно подняв его голову и высвободившись, я зажала в руке испачканный подол платья и побежала в ванную. В ванной я разделась и натянула на себя рубашку Зазы, которая валялась там же. Смочив платок водой, я протерла его лицо. Он посмотрел на меня и улыбнулся:

— Как хорошо, Нино. Приложи платок ко лбу, а то голова раскалывается.

— Ну, как ты?

— Неважно. А ты?

— Прекрасно. — Я засмеялась и сунула ему под голову подушку. — Постарайся заснуть.

И он тут же уснул. Только теперь я почувствовала, как устала. Я постирала платье, повесила его и, примостившись в кресле, задремала.

На рассвете меня разбудил голос Зазы. Он удивленно смотрел на меня.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду, когда ты соблаговолишь нарисовать меня.

— Не валяй дурака, ложись сюда, поместимся. — Заза разложил диван и вытащил одеяло. — А если хочешь, я перейду туда.

— Нет, оставайся. — В кресле руки и ноги мои затекли, я подошла к дивану и легла с краю.

— Теперь закрой глаза и спи. И я посплю немного, иначе головная боль меня доконает.

Он перевернулся на живот и обнял подушку. Я не привыкла к бессонным ночам и поэтому сразу же уснула.

Проснувшись, я увидела Зазу. Опершись на локоть, он смотрел на меня.

— Ты спала с открытым ртом, и слюна текла по щеке. — Он провел рукой по лицу и поцеловал меня в щеку.

— Принеси мне, пожалуйста, платье, — попросила я.

Он быстро поднялся с постели.

— Где оно?

— В ванной. Я испачкалась, и пришлось постирать его.

— Сию минуту. — И, зашлепав босыми ногами по полу, он принес мне платье.

— Гладить будешь?

— Буду.

— Тогда вставай, я принесу тебе свою рубашку.

— Она на мне.

— Почему же ты не встаешь? Или хочешь, чтобы я выгладил тебе платье? Я бы с удовольствием, но я ужасный лентяй, — сказал он и прыгнул в постель.

Выгладив платье на кухне, я оделась.

— На работу не хочется идти, хоть помирай. Нино, ты уходишь?

Я грустно посмотрела на него.

— Мне нельзя домой.

— Ну так оставайся. С кем ты поссорилась?

— С мамой.

Заза брился. Он посмотрел на меня в маленькое зеркальце и спросил:

— Она у тебя сердитая?

— Нет. Я сама виновата. Заза, твои друзья придут сегодня?

Он пожал плечами, откуда, дескать, мне знать.

— Давай погуляем вечером.

— Пожалуйста. — Он насмешливо посмотрел на меня. — Почему ты спрашиваешь о них? Или тебе кто-нибудь из них не понравился?

— Твоей догадливости можно позавидовать.

— Интересно, кого же ты так невзлюбила?

— Тебя.

— Что-то я не пойму: ты сама привязалась ко мне, да еще и бранишь! — Наконец он привел себя в порядок, подошел ко мне и обнял. — Дурной я, да?

— Слава богу, что хоть это ты понимаешь.

Он долго смотрел на меня, и лицо его постепенно менялось.

— Я все помню, только ты ничего не говори. — И он поцеловал меня. На этот раз я ответила ему.

— Как горячи твои поцелуи, малышка, — прошептал он мне на ухо. Я отвела лицо, чтобы он не заметил моего смущения. — Хочешь, останусь с тобой?

— Нет, нет, вечером увидимся.

— Хорошо. Ключи возьми с собой, они на шкафу.

Мы условились о месте встречи, и он ушел.

До вечера я ни разу не присела: убирала, стирала, приготовила обед. И, подремав немного, отправилась на свидание с моим «дурным» хозяином.

По дороге я позвонила маме. Ее позвали к телефону.

— Слушаю! — в одном слове страх и ожидание, жалость и твердость.

— Мама, это я, — старалась говорить уверенно, и это мне удалось. — Мама, все в порядке, слышишь? Заза очень любит меня. Только ты… мама, мамочка, пожалуйста, не плачь! Хоть сегодня не оплакивай меня, может, это самый мой счастливый день. Прости меня… Я знаю, ты простишь. Ведь у тебя дороже меня никого нет…

В трубке раздавались короткие гудки, а я все говорила:

— Я обманываю тебя, моя любимая, но если бы ты знала, каково сейчас твоей единственной дочери, то ты бы не выдержала…

Я пришла раньше на пятнадцать минут, и еще столько те я прождала напрасно: Зазы не было.

Боже мой, неужели и сегодня он забыл обо мне? В таком случае лишь в Куре мне оставалось искать утешения, но тут вдалеке показалось знакомое лицо. Заза улыбался, длинные каштановые волосы при ходьбе развевались, словно грива. Он старался сдержаться, но губы то и дело растягивались в улыбке.

— Верно, твой поцелуй сбил меня с толку, иначе я бы не опоздал. Я собрался было домой, но на полпути вспомнил, что ты меня ждешь. — Он засмеялся и, подхватив меня под мышки, почти поволок. — А теперь куда?

— На новогоднюю елку!

— Да, но… — Заза посмотрел на часы. — Еще нет и семи. К тому же июль на дворе.

— Ну и что. Может, именно сегодня для меня наступил Новый год.

— Допустим, но только я в одной рубашке и могу простудиться!

Мы поднялись на Комсомольскую аллею.

— Вот моя елка. Моя потому, что ее посадила я. Однажды в школе был субботник, и нас привели сюда сажать деревья. Правда, красивая?

— Самая кокетливая. Благодарное потомство не забудет твоего труда, и, возможно, на этом месте поставят памятник.

— А я-то думала, что памятники ставят только за хорошие картины.

— Разумеется, и за это. У меня возникла мысль — поставить тут памятник мне. Здесь хорошо дышится!

— Заза, тебе нравится твое дело?

Он стоял, задрав голову, зажмурившись и упершись руками в бока.

— Тебя сейчас, вероятно, интересует множество вопросов, касающихся меня, и я постараюсь удовлетворить твое любопытство: мои фамилию и имя ты знаешь. Мне тридцать один год, о том, что я холост и по национальности грузин — ты тоже знаешь. Имею высшее образование, отца с мачехой, старшую сестру, которая замужем и живет в Москве, и соседок-сплетниц. Беспартийный. За границей не был… М-м-м, в детстве болел корью, скарлатиной, миндалины удалены. Что еще?

— Отношение к женщинам?

— Это я опущу, так как особым мнением по этому поводу не располагаю.

— Цель свидания со мной?

— Твой Новый год. Я должен веселиться, петь, танцевать. Хочешь, я буду Красной Шапочкой, а ты будь Серым Волком.

Он начал собирать цветы, напевая при этом песенку о Красной Шапочке и приплясывая на месте. Один цветок он воткнул в волосы, остальные складывал в воображаемую корзину.

— Внимание! Держись! Теперь пора выходить Серому Волку.

Свою роль я не сыграла бы так смешно, как Заза, и решила отказаться от нее:

— У волка инфаркт, и его забрали в больницу!

Красная Шапочка нахмурилась.

— Кто же меня будет есть? Впрочем, моя старая бабушка свободно может загрызть меня своим ворчанием! Ах, какая я несчастная!

Я громко смеялась. Наконец Заза отшвырнул цветы и подошел ко мне в ожидании награды. Он приблизил губы к моим для поцелуя.

— Но ведь этим я тебя уже наградила!

— Это было в прошлом году.

Я отстранила его:

— Стыдно, люди вокруг!

— Подумаешь! — Он улегся на траву, подложив локоть под голову, и проговорил, покусывая стебелек: — А тебе не стыдно, когда тебя никто не видит?

Я сразу не нашлась что ответить и рассердилась:

— А ты можешь сделать здесь то, что делаешь дома?

Он улыбнулся, а мне стало легче от того, что последнее слово в споре все-таки осталось за мной, и я добавила:

— Разница только в том, что я стыжусь больше, а ты — меньше.

Я посмотрела на часы. Было половина девятого, и я предложила пойти в кино на десятичасовой сеанс.

— Ух, а где это? В кино я не был, пожалуй, с тех пор, как стал совершеннолетним и получил право смотреть все фильмы подряд, и в театрах я не бываю, даже телевизор смотрю редко.

— Чем же ты занимаешься по вечерам?

— Ничем. Иногда ложусь спать, иногда кто-нибудь заходит, и я пью. Признаться, все это мне уже приелось, и я жажду спокойствия! — За насмешкой в его голосе слышалась искренность.

— Знаешь, что больше всего меня возмущает в человеке? Это лень, отсутствие интересов, и неважно — молод он или стар.

Заза ухмыльнулся и, приблизившись ко мне, медленно проговорил:

— Малышка, если хочешь, чтобы мы остались друзьями, никогда не читай мне проповедей. Запомни это!

Ну что тут поделаешь, ладно, запомню! И все-таки попробую читать проповеди, только по-другому.

Из кинотеатра мы шли пешком. Я намеренно отставала от Зазы, мне было страшно. Можно подумать, что не ради этого я ушла из дома.

Войдя в комнату и включив свет, Заза пошутил, что не узнает свою комнату и что он, наверно, не туда попал. На кухне он заглянул в кастрюли и с удовольствием потянул носом. За столом с набитым едой ртом он не переставая болтал:

— Ты отличная хозяйка, охваченная болезнью чистоты. Все несоленое и невкусное, но что поделаешь, я голоден.

Я пыталась улыбнуться и даже есть, но кусок не шел мне в горло. А когда мыла посуду, то вдруг возникло желание убежать к маме, расплакаться и, прижавшись лицом к ее коленям, отвести душу. Но в это время меня позвал Заза.

Он разделся и как ни в чем не бывало лежал в постели. Что ему до моих переживаний, ему ведь это дело не в новинку. Погасив свет, он силой усадил меня на диван и попытался расстегнуть «молнию».

— Тебе нравится, когда тебя раздевают?

Я вскочила, сгорая от стыда:

— Нет… Я сама.

Наконец, раздевшись, я легла. Он обнял меня, но вдруг засмеялся:

— А это зачем? — Он стал снимать с меня комбинацию. — О, малышка Нино, ты меня уже замучила!

Мне казалось, что я в дурном сне. Я слышала тяжелое дыхание, лишь временами какие-то слова доходили до моего сознания. Я находилась в объятиях мужчины, тело которого теперь вызывало у меня только отвращение, а близость с ним — нестерпимую дрожь.

Прошла целая вечность, пока спокойствие Зазы не передалось мне. Я уже думала, что он спит, когда он вдруг встал и закурил.

— Нино, как тебе сказать… Ты до меня ни с кем не бывала?

Я молчала. Он мотнул головой:

— Хотя, что спрашивать, это я и сам понял.

Он зажег свет и посмотрел на меня.

— Сколько тебе лет?

— Не волнуйся, я совершеннолетняя и тебя ни в чем не виню. К тому же я не собираюсь виснуть у тебя на шее. А если я тебе надоела, могу уйти сейчас же.

Я хотела встать с постели, но он удержал меня за плечи и, потершись своим носом о мой, спросил:

— А плакать не будешь?

Я улыбнулась:

— Нет.

— И поцелуешь?

В его глазах наконец я прочла то чувство, которого не передать ни в каких книгах, и сквозь слезы проговорила:

— Да, да.

Нас разбудил звонок в дверь. Заза в одних трусах побежал открывать.

— Не пускай сюда никого! — крикнула я и с головой ушла под одеяло. По голосу я узнала Додо.

— Не входи в комнату, — сказал ей Заза.

— А что случилось?

— У меня гость.

— Из робких, наверно. Я его знаю?

— Нет, это иностранец.

— Ты боишься, что я устрою сцену ревности?

Заза повысил голос:

— Я уже сказал тебе — не входи!

— Да ладно тебе, не психуй. Держи вот, Павлик прислал. Деньги есть?

— Есть. Подожди, сейчас вынесу…

На работу Зазе не нужно было идти, и он собирался сегодня поработать дома. Я сказала ему, что пройдусь немного. С рынка домой я возвращалась с двумя полными корзинками. А впрочем, домой ли? Или в гостиницу?

Заза рисовал.

— Что тебе приготовить на обед?

— «Греми», «Енисели», «Варцихе».

— Отвечай! — Я топнула ногой.

— Все равно, мой желудок все переварит.

— Тогда снимай башмаки, я их тебе пожарю.

— Не мешай.

Я села в углу на стул и стала чистить лук.

— У тебя нет мастерской? Теперь у всех художников есть мастерские.

— Унеси лук, глаза горят. А что касается мастерской, то на нее нужно вот столько денег, — и он развел руками, — а их у меня мало.

— А если я тебе дам?

Он насмешливо посмотрел на меня и присвистнул.

— Я не шучу. У меня на книжке девять тысяч с хвостом. На одну небольшую комнату вполне хватит. А здесь мало света и часто надоедают.

— У тебя отец вор или профессор?

— Не угадал. Он был капитаном дальнего плавания. Мне было девятнадцать лет, когда он умер, врачи нашли у него рак. — Я поставила кастрюлю с луком на пол и прикрыла газетой. — Он неплохо зарабатывал и вносил деньги на мое имя. Мама у меня зубной врач, и у нее тоже немалый доход. Сначала я хотела купить себе машину, но мама не позволила. Почему бы не потратить их на дело?

— Передай их лучше в детский приют.

— Если бы ты смог устроить формальности, то я передала бы их тебе. Знаю, знаю, что ты скажешь, — я предостерегающе поднесла палец к губам, — эти деньги я предлагаю тебе не безвозмездно, а взамен на одну услугу.

— Интересно, какая же это услуга?

Я замолчала.

— Ну говори же.

Едва слышно я проговорила:

— Не кури больше той гадости.

Он бросил на меня такой испепеляющий взгляд, что я испугалась. Но скоро на его губах снова заиграла насмешливая улыбка.

— Мне твои деньги вообще не нужны, не говоря уж о таком дурацком предложении. Только женщине могла прийти в голову такая блестящая мысль. Иди на кухню и не действуй мне на нервы.

— Я хотела как лучше, — пробормотала я и вышла из комнаты.

За обедом Заза удивил меня. Он опять смеялся и дурачился, будто ничего не произошло. Он легко взрывался, но так же легко остывал, забывая обиды и ссоры.

— К этому столу не лишним был бы холодный арбуз. Хочешь, завтра куплю?

Я достала из холодильника арбуз.

— Матерь божья! Да исполнит господь все твои желания!

Он нарезал арбуз на большие куски.

— Я, конечно, не господь, но, может, и мне удастся исполнить твое желание. Пожелай что-нибудь!

— Мне хотелось бы уехать в какую-нибудь глухую деревню у моря, где есть горы и лес и нет знакомых.

Заза сплюнул косточки в тарелку.

— Действительно, было бы здорово. Но без денег… О, я совсем забыл, что разговариваю с миллионершей. Может быть, и сейчас тебя посетит какая-нибудь дельная мысль? — захохотал Заза.

— Почему бы и нет. Ты будешь рисовать и продавать мне картины. А потом будешь выдавать мне эти деньги на расходы.

— Эта мысль оригинальней предыдущей. Из тебя бы получился неплохой делец. — Он перестал наконец смеяться и задумался. — Отпуск у меня в августе, но его можно перенести. Вроде и отпускные полагаются? Давай-ка исполним твое желание!

На его плечо села муха, и одним лишь движением мышцы он отогнал ее. От неожиданности я даже рассмеялась и подавилась арбузом.

— Что это тебя так рассмешило? — удивился Заза.

— Да нет, ничего. Просто радуюсь.

Я вошла в ванную, встала перед зеркалом. Я долго старалась привести в движение мышцу плеча, как это сделал Заза, но у меня ничего не получилось.

На следующий день я пошла к Мери. Приукрасив свое приключение, я нарисовала себя счастливейшей из женщин и попросила Мери сходить к маме, успокоить ее и сказать, что я уезжаю.

Мери пожелала мне счастья, но с какой грустью она посмотрела на меня! Ведь Мери умница: она обо всем, конечно, догадалась, но и словом ни о чем не обмолвилась.

Мери мне как мать, только молодая, она — моя сверстница.

Мы уехали в тот же вечер сочинским поездом. Я решила сойти на первой же приморской станции, которая мне понравится. Наконец мы нашли такую.

Деревушка находилась далеко от железнодорожной станции. Слева от нее, вся в зелени, возвышалась гора, справа протекала какая-то речка, а прямо перед деревней, зеленоватое и жемчужное, плескалось море.

Отдыхающих было немного, мы быстро нашли комнатку и прожили в ней почти два месяца. Мы отправили на работу письма с просьбой предоставить отпуск без содержания, но если бы даже нас уволили, мы едва бы стали горевать.

Хозяйка наша, пожилая женщина, вдова, все никак не могла нахвалиться своим единственным сыном Вано и только о нем и говорила. Скоро мы подружились с Вано: он оказался добрым малым. В плохую погоду он заходил к нам с нардами и очень смешно рассказывал о своих друзьях и школьных учителях. Он говорил, что если на следующий год не поступит в театральный институт, то мать его никогда здесь больше не увидит.

Вдова тоже не обходила нас своим вниманием — то фрукты занесет, то горячий гоми. Однажды я сказала:

— Славная женщина наша хозяйка: добрая и честная.

— По-твоему, быть честным хорошо? — удивился Заза. — Честному я предпочитаю подхалима. Вот, например, понравилось бы тебе, если бы ты была горбатой и тебе сказали бы об этом? Честный съязвит и радуется, вот какой я, дескать, правдивый, и ему наплевать на то, что кому-то он причиняет боль. Хотя в глубине души, я уверен, он радуется твоему уродству.

— Ты говоришь о злых людях, а я, наоборот, о тех, кто понимает тебя и желает тебе добра.

— Я и без посторонней помощи как-нибудь разберусь в себе.

Так мы и жили: были и ссоры, и радости. Мы исходили окрестности, читали, удили рыбу, в полночь шли к морю и, обнаженные, плескались в теплой воде, а вернувшись поздно и закрыв за собой калитку, мы уходили от мира. Сумасшедшая страсть Зазы передавалась мне. Весь день я с нетерпением ждала наступления темноты, и лишь на рассвете меня охватывало чувство беспокойства: не слишком ли мы шумели. Успокаивало лишь то, что хозяйка наша была глуховата, а Вано по обыкновению либо спал на чердаке, либо репетировал.

Поначалу Заза был весел и внимателен, но потом его стало что-то беспокоить. Однажды утром он ушел и вернулся поздно, уставший и довольный. Когда он исчез снова, я, закрыв дверь, вытащила из его чемодана принесенный Додо пакет. С отвращенном смотрела я на зеленоватый порошок. Я знала, что если я его выброшу, Заза мне этого не простит. Часть порошка я зарыла в саду, и мне стало легче. Но я была даже благодарна Зазе за то, что он воздерживался при мне.

За исключением этих нескольких дней остальные я прожила счастливо. Иногда я думала о своем прошлом и никак не могла вспомнить, что заполняло мою жизнь до знакомства с Зазой. Все эти двадцать шесть лет? Я боялась, что мой праздник скоро кончится и снова пустота войдет в мою жизнь.

Домой мы вернулись в начале сентября. В тот же вечер пришли друзья Зазы и напились. А утром я увиделась с мамой и наконец помирилась с ней. Она много плакала, но от знакомства с Зазой решительно отказалась.

Вечером пришел Рамаз.

За столом Заза вспомнил Вано и очень смешно копировал его. Я немного выпила и, извинившись перед Рамазом и сказавшись уставшей, пошла спать. Они прикрыли дверь кухни, чтобы не беспокоить меня.

Ночью в полудреме я почувствовала, что Заза откинул одеяло и обнял мои ноги. Но я сплю, милый, сплю и ничего не слышу. Ну-ка попробуй разбудить меня! Он целовал мои ноги, постепенно продвигаясь все выше, и, когда он коснулся губами моих губ, я обняла его. Обвались в ту минуту потолок, я бы так не закричала.

— Боже! Кто это?!

— Тс-с, не кричи! — Рамаз прикрыл мне рот рукой.

— Заза! — крикнула я. — Где Заза?

— На седьмом небе. — Рамаз придвинулся ближе. — Тебе нужен именно он?

Я закричала, закатила ему пощечину и выбежала на кухню. Заза сидел на корточках, прислонившись к холодильнику и положив голову на колени. Я вцепилась в него и стала трясти.

— Заза, помоги мне! Опомнись, Заза! Помоги мне!

В ответ он лишь повел плечом, отмахиваясь от меня.

Я опустилась рядом с ним на колени и с плачем принялась звать его. Обернувшись, я увидела Рамаза. Он стоял, прислонившись к стене, с расстегнутым воротом, и недобро смотрел на меня.

— Грязная свинья! — кричала я. — Ведь и ты куришь! Почему же ты сейчас не такой же, как он?! Что, случай подвернулся? Свинья! Подонок!

Он подошел ко мне и до боли сжал мою руку.

— Это не поможет тебе, детка! Зря стараешься!

— Не смей, а то я закричу!

Внезапно согнувшись, я укусила его в руку и, оттолкнув, вбежала в ванную, захлопнув за собой дверь.

Выругавшись, Рамаз ударил кулаком в дверь. Потом немного постоял за дверью, и по удаляющимся шагам я наконец поняла, что он ушел.

Не знаю, сколько времени я, плача, просидела на полу рядом с Зазой.

Уже светало, когда Заза поднялся и с трудом дошел до дивана. Мне не спалось: трещала голова, лицо опухло от слез.

Проснулся Заза в дурном настроении.

— Свари кофе, — буркнул он.

— Сам сваришь. Я ухожу, — спокойно ответила я.

— Куда?

— Домой, к маме.

Не привыкший к такому тону с моей стороны, он удивился:

— Скоро вернешься?

— Я не вернусь.

— Почему?

— Так нужно.

— Если нужно… значит, нужно!

Он знал, что одним только теплым словом, одним ласковым жестом стер бы мою обиду и успокоил меня, но он не счел нужным делать этого. Он знал, что значит для меня разлука с ним, знал и пользовался этим.

Обида душила меня, и я не сдержалась:

— Я уйду! Но сначала скажу тебе все. Не улыбайся: ничего хорошего ты не услышишь. Как можно назвать человека, который плюет в лицо тому, кто его любит? Подлецом! Как назвать человека, который свою молодость, красоту, способности отдает за щепотку зловонного зеленого порошка? Тряпкой! Если одному очень плохо, а другой не может ему ничем помочь, так как предается в эту минуту неземному блаженству, то как его назвать? Мерзавцем…

Я видела, как на шее его напрягаются мышцы, но остановиться уже не могла.

— Не слишком ли много ты себе позволяешь, малышка? — проговорил он наконец.

— Напротив, я слишком мягко обращаюсь с тобой.

Он устало откинулся на спинку стула:

— Чего же ты хочешь от меня?

— Мне, как и каждой женщине, хочется видеть в тебе опору, иметь рядом здорового и сильного мужчину, во всем превосходящего меня, который помог бы мне…

— О какой помощи ты все время твердишь? Что у тебя стряслось?

Я растерялась и не сразу нашлась что ответить.

— Ничего особенного… Мне вдруг стало плохо, понадобилось лекарство, но ты валялся, как чучело!

— Ну, довольно! Уходи, если хочешь! Только не устраивай мне сцен! Уходи. Тебя никто не держит! Уж не стала ли ты, в конце концов, моим опекуном?

— Стала.

— Кто же тебя заставляет так заботиться обо мне, позволь спросить?

— Ребенок!

Заза стоял спиной ко мне. Он медленно обернулся.

— Какой ребенок?

Я скривила в улыбке губы:

— Обыкновенный. Крикливый и сопливый — следствие сумасшедших ночей. Слышал о таком?

Он вытаращил на меня глаза.

— Только не думай, что я от него избавлюсь. И тебе не доставлю беспокойства: как-нибудь сама воспитаю его. И пусть он будет не сыном наркомана, а всего лишь ублюдком. Так будет лучше для него.

Я начала складывать вещи. Заза неподвижно стоял передо мной. Наконец он открыл мою сумочку, вытащил из нее ключи и вышел, заперев дверь снаружи.

Я была довольна: мое выступление прошло не без успеха, ведь я так старалась… Немного успокоившись, я легла в постель.

Заза вернулся поздно. Пообедав, он выкурил несколько сигарет подряд и как бы между прочим обронил:

— Я был у врача. Буду лечиться.

Я отвернулась от него, чтобы он не заметил моей торжествующей улыбки. Итак, посмотрим, долго ли продлится мое торжество. И моя ли это победа или ребенка? Впрочем, все равно, ведь отныне мы с ним одно целое.

С тех пор с Зазой произошли некоторые перемены. Его ласки стали нежней и умеренней. Я познакомила его с Мери и была рада, что они понравились друг другу. Но маму я никак не могла уговорить, она ни за что не хотела видеть Зазу.

В ноябре Заза предложил пойти в загс и расписаться. На вопрос, зачем это нужно, он ответил:

— Ребенок должен носить мою фамилию.

Мы поженились и пригласили только самых близких друзей и соседей, которые буквально молились на меня, приписывая исцеление Зазы исключительно мне. Свадьба была хоть и скромной, но веселой: Заза рассказал, как у меня разболелся живот и как я сюда попала, как я поселилась здесь и потом женила его на себе. Гости надрывались от смеха…

Приближалась зима. Доктор сказал, что плод большой и что мне нужно больше двигаться. Но я стеснялась выходить на улицу и занималась гимнастикой дома.

Однажды я купила красивый ситец и сшила несколько распашонок. Заза взял одну и повертел в руках:

— Какие маленькие…

На следующий день он принес домой трехколесный велосипед и был очень доволен.

В общем, мы готовились к рождению ребенка и спокойно ждали его появления.

В конце апреля меня увезли в больницу. Роды совсем не похожи на праздники дней рождения, но я держалась стойко. Со мной просто не могло случиться ничего плохого, ведь внизу ждал Заза! Но, боже мой, как я устала от боли. Я кричала, мне так хотелось освободиться от нее. Наконец старая акушерка сообщила мне о рождении сына. Я лежала совершенно обессилевшая и никак не могла понять, почему кричит лежащая рядом роженица.

Утром следующего дня мне принесли письмо от мамы, наполовину стертое слезами. Звонила Мери и обещала проведать меня, если удастся выкроить время. Но Зазу я ждала напрасно: он не пришел.

В моей палате лежали еще четыре женщины. Они рассказывали и рассказывали нескончаемые истории, говорили о плохих и хороших сторонах семейного быта, и это им не надоедало. Одним не повезло со свекровью, другие были недовольны братьями и сестрами, третьи жаловались на мужей. Вечером же, когда в палату внесли запеленутых новорожденных, все притихли, и только иногда были слышны ласковые слова, обращенные к малышам.

— Почему не принесли моего ребенка? — спросила я громко.

— Первенец? — поинтересовалась полная светловолосая женщина.

— Да, — ответила я.

— Сразу видно: лежишь в постели, нежишься. Встань, пройдись немного. Вон, посмотри на нее. — Она кивнула на лежащую в углу женщину. — Она родила сегодня в полдень, набегалась по этажам, а теперь отдыхает. Не беспокойся, могут еще и три дня не приносить ребенка — это как скажет врач.

Утром пригрело солнце, небо блестело, как зеркало, на соседней крыше ворковали голуби, и люди на улицах были как-то по-праздничному веселы. Я стояла у окна, и вдруг мне захотелось раствориться среди этих людей, я думала о том дне, когда я выйду отсюда с завернутым в розовое одеяло малышом и Заза отвезет нас в наше уютное гнездышко.

Снова принесли детей. Малыши так пронзительно кричали, что у меня заныло сердце, ведь, может, и мой так же где-то кричит. И так мне захотелось посмотреть на него хоть одним глазом, что я поднялась в детское отделение. Сиделка, став в дверях, сказала, что сюда входить нельзя и что ее ругают за нарушение порядка. После долгих уговоров я ей успела изрядно надоесть, и она мне посоветовала обратиться к врачу. «Может, и впустит», — добавила она.

Я постучала в дверь и вошла в кабинет врача. Мужчина лет сорока с лишним, с проседью в волосах сидел за столом и что-то писал.

— Что вам угодно? — спросил он, не поднимая головы. Я застегнула пропитанный хлоркой халат и смущенно повторила свою просьбу. Врач недовольно мотнул головой, поднял трубку телефона и спросил:

— Фамилия?

— Модебадзе.

Он положил трубку и внимательно посмотрел на меня:

— Значит, это вы — Модебадзе? — Он встал и указал мне на стул. — Присядьте, пожалуйста. Я как раз собирался повидаться с вами.

Я подумала, что он, наверное, знакомый мамы, и села.

— Вы, оказывается, молоды и красивы. — Он провел рукой по моей щеке.

Я совсем растерялась: неужели он будет приставать ко мне?

— Это ваш первенец, не так ли?

Я кивнула.

— Ну что такое один ребенок? Вы до старости еще успеете пятерых народить, а то и восьмерых. Правда, детка? А теперь, к сожалению…

Улыбка застыла у него на лице. Ошеломленная, я смотрела на него и не понимала, о чем он говорит.

— Только не волнуйтесь, вам это вредно.

— Он умер? — едва слышно произнесла я.

— Еще нет, но, наверно, скоро… Но так будет лучше… И вы бы измучились и он.

Вдруг в глазах у меня потемнело. В ушах стоял такой звон, что я уже не слышала голоса врача. Он дал мне выпить воды. И стал утешать:

— Ты же сильная девушка… все уладится… думай о будущем.

Я очнулась и, схватив стакан, допила воду.

Врач сел с чувством исполненного долга.

— Я хотел спросить: наблюдались ли у вас в семье психические или венерические заболевания, или…

— Или наркоманы?

— Да, возможно, и это. Я не утверждаю, но…

— Можно мне посмотреть на него? — прервала я врача.

— Может быть, не нужно?

— Покажите мне ребенка, — уже твердо повторила я.

— Вам нельзя сейчас…

— Я не верю вам! Покажите мне моего ребенка!

Доктор подошел к столу и, собрав разбросанные бумаги, положил их в ящик.

— Если вы так настаиваете, то извольте.

В детском отделении стояло много кроваток, но врач провел меня дальше. В соседней комнате их было несколько, и он подошел к одной из них.

Существо, которое я увидела в кровати, было ужасней того, что я ожидала увидеть. И ребенком-то его нельзя было назвать: ни одной человеческой черты и к тому же… Но не заставляйте меня говорить о нем — ведь это мое дитя, дитя, которое, оставшись в живых, никогда бы меня не узнало!

— Вам плохо?

Право же, смешной человек этот врач. Разве может быть плохо чучелу? Впрочем, чучело все-таки чем-то набито, а я… Внутри у меня только ветер — ни мозга, ни сердца, так что же может у меня болеть? Я теперь призрак, привидение…

И вот в одно солнечное апрельское утро в родильном доме, где я нахожусь, ка моей кровати сидит молодая женщина и читает длинное письмо.

«Нино, малышка, моя самая любимая, самая красивая, самая родная! Как я хочу обнять тебя, как я соскучился по тебе! За те два дня, что я тебя не видел, я много понял: ведь ты родила сразу двоих — меня и моего сына, И я стал похож на тебя, как ребенок на свою мать; мне передались твои черты, твоя любовь. Мне нужна только ты, моя маленькая Нино, ведь это ты сделала меня человеком.

Твоя мама и Мери сейчас рядом со мной, они тоже хотели написать тебе, но я не позволил. Я хочу, чтобы сегодня ты думала только обо мне. И сегодня, и всегда. Я ревную тебя ко всем: к твоей матери, к Мери, даже к нашему сыну.

Прости, что я не пришел вчера. Я знаю, что ты простишь — ведь ты прощала мне и большее.

Я хочу тебе рассказать все по порядку, но у меня ничего не получается — я еще никогда так не волновался. Но я постараюсь.

Выйдя отсюда, я пошел к Мери и, хорохорясь, как петушок, сообщил ей о рождении сына. Я просил ее позвонить твоей матери и прийти ко мне на следующее утро, чтобы помочь мне в покупках всего необходимого для малыша. Ночью я спал на твоей подушке: хитрая, ты выбрала себе самую мягкую.

Утром пришла Мери, и угадай, кто еще? Твоя мама! Наконец-то и она признала во мне зятя. Знаю, для тебя это радость. Ведь будь твоя воля, ты на корню истребила бы все зло. Мне очень понравилась твоя мама, она похожа на тебя, с той разницей, что ты не так упряма. Она мне сказала, что уже была у тебя, и ты чувствуешь себя хорошо.

Потом пришли Темо и Отар, и, конечно, я не отпустил их, пока они не подняли бокалы и не благословили наш дом. Я счастлив, но благословение все-таки не помешает. Если бы ты видела меня в тот момент: ни дать ни взять — вылитый индюк, только не хватало детали, не знаю, как она называется, которая болтается у него под клювом. Ну, и я выпил немного. Твоя мама велела мне больше не ходить к тебе, сказала, что завтра пойдем вместе. Я проводил гостей и вышел прогуляться до роддома. Всю дорогу я громко пел, а прохожие меня слушали. Наконец меня остановил постовой и спросил, с чего это я кричу на улице в полночь. У этих милицейских совершенно нет музыкального слуха: как можно было назвать криком мое пение! Но когда я сказал ему, почему пою, он засмеялся и махнул рукой.

Окна роддома были темны, и я не знал, за каким из них спишь ты. На улице я был один. И вдруг я возмутился: где сейчас эти счастливые отцы?! Наверно, пьянствуют или храпят в своих постелях. Но они должны быть здесь. Здесь, как я, и так же, как я, должны молиться на эти окна…

Наконец появился один, он тоже пел, но не так хорошо, как я. И он тоже смотрел на окна. Потом он подмигнул мне: кто у тебя, дескать? «Сын, — ответил я, — а у тебя?» — «Дочь, — говорит, — сын уже бегает». Мы расцеловались. И то ли я потащил его к себе, то ли он меня — я уже не помню. Я познакомлю тебя с ним, он тебе понравится: тебе ведь нравятся веселые люди.

Вот так я и провел эти дни. Напиши мне, как ты, как ребенок, как наш Дито — пусть будет Дито. Это имя подходит к твоему. Когда тебя выпишут? Скучаешь ли по мне? Я задал тебе кучу вопросов, но ты ответь хоть на несколько, если тебя это не утомит, ты, наверно, и так устала читать мое длинное послание. Но это твоя вина — сейчас мне есть о чем писать, вот я и пишу. Ведь до встречи с тобой моя биография уместилась бы в нескольких строчках.

Мери и твоя мама, наверное, уже устали ждать, но я никак не могу справиться с этим письмом. Мне еще многое нужно сказать тебе, но это потом, ладно?

Когда тебя выпишут, я посажу тебя рядом и буду весь день и всю ночь, нет, два дня и две ночи, нет, я буду до конца жизни говорить. Я не дам тебе ни есть, ни спать, я буду рассказывать тебе о своих радостях и печалях, я докажу тебе, как безбожно я люблю тебя. Кстати, может быть, ты сможешь выглянуть из окна? Хоть издали я пошлю тебе поцелуй. Я буду ждать ответа, но ты не торопись. Я жду.

Твой Заза».

И приписка:

«P. S. Тебе не холодно по ночам? Ты ведь у меня мерзлячка. Если холодно, то я тебе передам через кого-нибудь одеяло».

Это победа, малышка Нино. Сколько слез, унижения и терпения пошло на нее. Почему же сейчас ты сидишь и, как сумасшедшая, улыбаешься чему-то? Хотя нет, ты не улыбаешься. И не плачешь. Ты вообще ничего не делаешь. Раньше ты побежала бы к нему в халате, пропахшем хлоркой, бросилась бы к окну или же всю ночь проплакала в подушку. Но то было бы раньше, а теперь ты сидишь неподвижно и ничего этого не делаешь.

Нянечка, передавшая мне письмо, уже третий раз заглянула в палату:

— Да ты что же это делаешь? Люди томятся в ожидании, а ты до сих пор ответа не написала!

— А? Да-да, сейчас. Одну минуту.

Карандаш показался мне бревном. С трудом мне удалось нацарапать:

«Уходи. Я больше не люблю тебя».

Перевод с грузинского Алины Вишневой.

Светлана Василенко

ЗВОНКОЕ ИМЯ

Рассказ

Лица у людей красные, потные — распаренные; звенят, как тазы в бане, трамваи, и неподвижные пыльные березы похожи на сухие березовые веники, и отовсюду — единым выдохом — уф, жарища. Летом Москва превратилась в парную. А у Натки на почте из посылочного отдела несет гнилыми яблоками. Придумали в такую жарищу фруктовые посылки друг дружке отправлять: ведь за полдня испортятся! Натка открывает дверь посылочного отдела, будто пробку из бутылки с нашатырным спиртом. Влетела, схватила, выскочила. По субботам заместителю начальника отделения приходится заниматься выдачей посылок. Натка красная и потная, красные и потные клиенты, глаза б на них не глядели — брызжут слюной, кричат и грозятся написать жалобу. Натка выдает посылки с гнилью. Из посылок течет. Черный сатиновый халат весь в липких потеках. На халат садятся мухи.

— У вас тут мухи! Дизентерия!

Посылки вскрывают тут же и суют ей в пос огромные гнилые яблоки.

— Господи, да разве я виновата, что такая жара?!

— Мух надо уничтожать!

— При чем тут мухи? Вы ведь все равно эту гниль не будете есть!

— Ага, все-таки признаете, что это гниль…

На почту приходят одни сумасшедшие. Нормальные люди на лето уезжают из Москвы и шлют посылки сумасшедшим.

Шесть часов — все. Натка переодевается, ей кажется, что от нее пахнет гнилыми яблоками. Натка моет руки, все равно пахнет гнилью, Натка моет руки с мылом.

В метро — запах пота. Блузки, рубашки, платья под мышками темные от пота. Все пахнет потом. А Натка — гнилыми яблоками. В общежитии она идет в ванную и откручивает два крана сразу, чтобы быстрее, быстрее набралась вода. Сдирает с себя одежду, погружается в прохладную воду и замирает. Натка чувствует себя лягушкой: подышала воздухом — и в воду — туда, откуда пришла. И до тех пор висит ее оцепеневшее, бледно-зеленое незагорелое тело в воде, пока Натка не вспоминает, что в холодильнике мерзнет курица — в такую жару мерзнет курица. Натка любит готовить. Она кормит всех малолеток-почтальонш, которые умеют варить лишь суп из пакетов и гурьевскую кашу, вечером они ужинают только что купленной колбасой по два двадцать, а завтракают той же колбасой, слегка поджаренной. Натка кормит их украинскими борщами и жареными утками, а девочки, когда Натка на «мели», угощают ее бутербродами с маслом. Иногда они тихонько съедают половничек Наткиного борща — по утрам, в пять часов, когда идут на работу, а вечером устраивают скандалы из-за того, что кто-то съел половину плавленого сырка. Сыр «Янтарный», между прочим. И Натка тоже ходит под подозрением. И в сердцах кричит: носи его на шее, раз он янтарный, привяжи за нитку и носи свой вонючий сырок. А он, между прочим, не вонючий, он вчера купленный… Сегодня их нет, — убежали на танцы в Сокольники — суббота. Они совсем недавно в Москве, эти девочки из Калужской области, и танцы показала в первый раз им Натка, и теперь они бегают туда в субботу и воскресенье, но уже без Натки. Натка для них старовата. Перестарок. Да и Натке сейчас танцы не нравятся: девочки и мальчики в джинсах и джинсовых куртках — ни одного яркого пятна на темно-синем фоне, из этого темно-синего презрительно щурятся, угрюмо курят, уныло колышется темно-синее — танцуют. То ли было три года назад! Юля и Натка только вступали на деревянные ступеньки — а их уже приглашали. «От нас исходит свет провинциальных танцев», — говорила Юля. Тогда были модные цвета красный и желтый — красно-желтые были танцы — карнавальные. Или теперь так кажется?

Натка вытаскивает из холодильника курицу. Курица жирная, швейцарская, кожа у курицы белая и чистая, как лица швейцарцев, наверное. И только положила она курицу в мойку, как тихо-тихо замурлыкал в коридоре красный телефон. И чей-то мужской голос устало попросил: «Будьте любезны, позовите Наталью Садовникову».

— Это я, — сказала Натка. А голос вроде знакомый.

Заиграл мускулами голос, погрозил кулаком и стал знакомым-знакомым: «Ну ты, мать, подлая! Так ты, мать, друзей встречаешь! Я волок на себе тридцать чемоданов, двадцать корзин, десять коробок, два огромных арбуза и одну неподъемную передачу! И меня никто не встретил! А я врал в поезде, что меня придут встречать колонной, пятьдесят человек, как минимум — автобус подгонят! И притащут пятьдесят букетов как минимум!»

Сашка! Господи, как же она забыла, что сегодня приезжает Сашка, Юлин муж, из Астраханской области, и, конечно же, Наткины родители постарались: два огромных арбуза и неподъемная передача — это ей, Натке. Ведь Юля звонила, просила — встреть.

— Ну ты деловой, — смеется Натка, — будьте любезны. Я тебя и не узнала. А Юля как?

— Юлька? Юлька позагорает там еще пару недель, а с меня хватит! Она, понимаешь, бронзовеет, хоть в музей ставь, правда, а я все больше и больше делался похожим на медный пятак. Думаю, ну это к черту! Короче: садись на автобус — и вперед, катись ко мне за передачей, не то сгниет. А я встать не могу, упарился, пока тащил.

— Сань! Я тоже не могу, я курицу готовлю, — бормочет Натка.

Она только представила, что надо выходить опять на улицу, — и ослабела. И голос ослабел.

— Куру, говоришь? — спрашивает Саша и что-то там решает и прикидывает, а потом кричит в Наткино ухо: — Короче, ясно: флакон в зубы — и я у тебя. Чтоб кура уже на столе стояла!

И трубку положил, как точку поставил. А Натка заметалась: на кухне воду включила — курица час оттаивать должна, целый час! В комнате неделю не убирала: веник, ведро, тряпка. Скатерть на стол — алую постелила. В чистке скатерть немного поблекла, зато ни одного пятнышка не осталось. На алую скатерть — полиэтилен, и ни одного пятнышка не будет. На стол — вазу, из вазы камышинки торчат, вот уже год стоят, коричневые камышинки, из дому привезенные. На скатерть — салфетки льняные, голубые, как джинсы: очень даже оригинально на красном смотрятся. И шторы на окнах как раз голубые, и плед на кровати синий. Так что все подходит, все со вкусом.

А курица еще не оттаяла! Натка берет ее в руки и греет. Руки становятся мокрыми и холодными, как курица. Натка бежит в комнату: на спинках стульев висит одежда — забросить в шкаф, закрыть дверцу шкафа, а на дверце картинка приклеена — сидит на картинке японка в красном кимоно, колдует над чаем и улыбается, не разжимая губ. Кимоно как раз под скатерть подходит. Натка надевает красное платьице — легкое, без рукавов. Натка смотрит в зеркало и улыбается, не разжимая губ, потому что зубы от курения пожелтели. Интересно, японки тоже курят? Или, может, зубы у этой пожелтели от чая?

А курица уже оттаяла. И курица уже разделана. А Саши все нет. Натка заходит в комнату и любуется убранной комнатой. Потом она идет на кухню, садится на табуретку и закуривает. Сигаретой празднует убранную комнату, чистую кухню. Дома, в их маленьком городке, у всех все убрано. Вечно убранные комнаты и кухни. И люди в их городке вот так сидят на кухне на табуретках и ждут гостей. А в кастрюлях что-нибудь варится. Или уже сварилось, и люди смотрят телевизор — и ждут гостей. Там ходят в гости без предварительных телефонных звонков, без приглашений. Приходят, и все. На минутку забежала, говорят.

И их начнут кормить и проговорят с ними весь вечер о том: какой грязный двор у Верки, что Володька Жмыхов загордился больно — не здоровается уже второй день, и что пора резать кроликов, а Николай Николаевич запил и резать кроликов некому, и про то, что старшая дочка Кисляковых красавица, а вторая — наоборот, и от чего это бывает, что вот одна красавица, а другая наоборот, хоть мамаша с папашей у них и не красавцы и не уроды, так себе, ни рыба — сом, ни рыба — ерш, серенькие, — ну нет, не скажи, Валька в молодости красавица была, да сплыла, будто и не была. Куда красота девается? И спор начинается: куда девалась красота. А на другой день спор продолжается, благо день выходной, продолжается теперь у тех, кто вчера гостем был: красота — ладно, а вот куда сомы подевались, раньше идешь в воде и поскальзываешься — сомы как бревна лежат, не шевелятся, хоть избы из них строй — огромные, как бревна лежат, без красоты еще можно жить, Валька ж живет, а вот как жить у реки без сомов? Ответь.

Хорошо у них в городе, женихов, правда, не хватает. А где их хватает? Там разве, где нас нет.

В окно Натке видны скамейки у подъезда, на скамейках с утра до вечера старухи играют в карты, и сейчас сидят, играют. Вечером, когда стемнеет, они песни поют. Споют две-три — и расходятся.

И в окно Натка увидела Сашу. Саша, потный и красный, тащит коробку и два арбуза. Саша похож на ее клиентов — потных и красных, и если бы не эти два арбуза, она бы его не узнала.

Саша здоровается со старухами, угощает их яблоками — из Наткиной коробки. Саша что-то говорит старухам, улыбаясь, а те трясутся от смеха и смотрят на Сашу с восхищением. Саша невысокий, крепкий, волосы у него короткие — он военный, Саша, старший лейтенант, и старухи это чувствуют, хотя сейчас на нем кримпленовые светлые брюки и футболка с поющим на ней Элвисом. Натка подбегает к двери и поворачивает ключ, и, когда в дверь звонят, она кричит из кухни: «Входите, не заперто!» Как в кино: от кого, мол, запираться? В правой руке у Натки — ложка, ложкой помешивает, а в левой — сигарета.

— Черт возьми! — кричит Саша. — Меня и здесь не встречают!

И Натка выходит к нему: ложка в правой руке, а в левой сигарета, и улыбается, не разжимая губ. А Саша на нее и не смотрит, он на сигарету смотрит, и глаза зло щурит, совсем как Юлька — у него глаза тоже маленькие, только не карие, а серые. Коробку на пол ставит Саша, сетку с арбузами на ручку двери вешает, сигарету из Наткиных пальцев выбивает и с ожесточением, будто сигарета уползти может, в пол ногой «гадость эту» вдавливает.

— Отбились от рук, — говорит. И глаза опять щурит. — Мамочки! Какой запах!

И в кухню идет и в кастрюлю заглядывает.

— Рассказывай, — говорит, — как ты тут?

И жалуется на кримпленовые брюки, и рассказывает, как ходил по городку в шортах, и Юля тоже в шортах ходила (какие ножки у нее стали! Жаль, что миди в моде, никто в Москве ее ножек не увидит). Москву Саша ругает — в Москве жара, в Астраханской тоже жара, но там как в финской бане — жар сухой — и в шортах ходить можно, хотя и смеялись некоторые. Там в шортах можно — москвичи, а чтоб в Москве в шортах ходить — москвичом мало быть, иностранцем быть нужно. Веселый Саша, Юлин муж. Хочет чистить картошку. Но Натка чистит картошку сама. А Саша ходит из кухни в комнату и рассказывает, как ходили в гости к Наткиным родителям.

— Напились с твоим батей до чертиков. Мамаша твоя жратвы наготовила — в «Славянском базаре» такой не ел, чесслово… Юлька меня еле до дому дотащила… Сестренки у тебя — хоть сейчас женись. В каком, говоришь, классе? Шестом? Но сказал бы — в каком, каком, — говорю, хоть сейчас женись. С Джульеттой своей поругался, до самого отъезда не разговаривали. До чертиков, говорю, напился. Я думал, сдохну — в жару пили. Батя у тебя молодец. Мамаша твоя тоже с ним поругалась.

Картошка варится, а Натка курицу желтком обмазала и на сковороду положила. А Саша про пляж рассказывает: как лодка на мель села, какое течение в Ахтубе — сносит, вода холодная, а песок пятки жжет, как Юля до бакена доплыла, а обратно боится, как он к ней поплыл, а его течение от бакена отнесло, как в рупор им кричали, как в спасательную лодку ее втащили, за нога, руками она в бакен вцепилась, пальцы свело; втащили в лодку, а руки у Юльки в крови — тросом оцарапало. Натка помидоры из коробки, что Саша привез, выкладывает, из тех, что помялись, салат делает. А Саша рассказывает, как он помидорами объелся. Смотреть на них не мог, а сейчас — ничего, опять столько же может съесть. И потом уже, когда за столом сидели, Саша сказал:

— Здорово у тебя, уютно. А у меня пылища и старухами воняет. Знаешь ведь, у нас одни старухи в доме живут. Я сегодня там чуть не свихнулся.

Пили настойку — полынную, вишневую и «фирменную» — Наткиной мамой изготовленную.

— Самое интересное не рассказал, — говорит Саша. — Вытащили Юльку на берег, она не двигается, дышит только и на тот бакен смотрит, от которого ее оторвали. А ручища вся в крови. Я ей: Юлька! Юлька! — а она как оглохла. Смотрит на бакен и молчит. Тут кто-то говорит: прививку от столбняка, говорит, надо сделать, трос-то ржавый. Эх, видела б ты, как она ожила сразу! Вскочила и ну доказывать, что укола ей никакого не надо. Что ей, понимаешь ты, только-только его сделали. Она на гвоздь ржавый напоролась, и укол ей сделали. И шрам всем свой показывает на ноге. Знаешь, ведь у нее шрам над коленкой? Ну, мужичье тут загорелось — все шрам полезли смотреть, ногу ее руками своими щупают, на шрам, видишь ты, желают взглянуть. Я как заору: а ну, отошли отсюда, шрам этот, говорю, еще со младенчества у нее. Кто отошел, а кто остался, решают: со младенчества или не со младенчества. Кобели, а?! Я тогда Юльке говорю, а ну, говорю, пошли укол делать, а не то я тебя опять к бакену прицеплю. Разозлился на нее — ух! Пошла… Идет и хромает. Я думаю, может, она чокнулась? Думает, что от шрама на ноге веду ее укол делать? А это, оказывается, мужичье ей так ногу намяло. Руки потом быстро зажили, а нога вся в синяках — ходить стыдно, понимаешь. Хорошо, хоть искусственное дыхание не стали ей делать. Сволочи! У нее ж такие ножки!

Натка прячет свои ноги под стол: Саша всегда смеется над ее худыми ногами. Саша пьет и говорит, говорит и пьет. Его красное лицо краснеет еще больше. Кажется, что вишневая настойка, которую пьет Саша, вся разливается в его лице. Натка в его тарелку картофель положила, снимает со сковородки крышку.

— Мама моя родная, — говорит Саша. — Ты ж обыкновенную курицу в жар-птицу превратила!

Натка смеется: и правда, жареная птица — сокращенно — жар-птица. И Саше про свое открытие говорит. И Саша удивляется, смеется: надо же, вот как придумал!

— А Ванька-дурак не дурак был, — говорит Саша, — не зря за жар-птицей гонялся, — и кричит, заглядывая в сковородку: — Ногу мне, ногу! Да пожирней! — и тут же глазом на ее, Наткины, спрятанные под стол ноги косит. — Ну-ка и свои показывай! Ишь, спрятала! От Александра Викторовича ничто не скроется! Усохли опять, что ли? Александр Викторович страсть как ноги уважает!

И Натка в один миг выпивает рюмку с настойкой и свою ногу кладет на Сашино колено: смотри, чего уж там, раз пошла такая пьянка, свой ведь человек, так чего уж…

И Саша смотрит, внимательно так смотрит на Наткину ногу, изучает, как то мужичье, наверное, Юлину ногу изучало.

— Ничего, — изрекает Саша, — до Юлькиных еще далеко, конечно. Но с Софи Лорен уже можно сравнивать. — И вдруг фыркает. — А ты знаешь, Лора-то родила!

И они начинают смеяться. И даже повизгивать от смеха.

— Родила? — переспрашивает Натка сквозь смех.

— Родила, — кивает Саша. И они начинают плакать от смеха. А Наткина нога лежит на Сашином колене и подпрыгивает — тоже смеется.

— Лора, да? — спрашивает Натка.

— Лора, — говорит Саша. Они стонут от смеха.

Лора училась в одном классе с Наткой и Юлей. Она была меньше Натки, тощая, с вечно усталым и строгим лицом мальчика-старичка — такая вот карлица. Ей было по пути с Наткой, и она все тридцать минут до школы повторяла какой-нибудь параграф по истории или географии, бежит рядом и — бу-бу-бу — освобождение крестьян сверху — бу-бу-бу — дворянство же напротив — бу-бу-бу — полезные ископаемые Восточной Сибири — бу-бу-бу — и алмазы также. А Натка поглядывала на нее сбоку и жалела: учи, учи, милая, все равно тебе всю жизнь вот так придется — бу-бу-бу, и никому-то ты не будешь нужна, и никто-то на тебе, бедной, не женится. И они бежали, бежали в зимней, серой тьме по бесснежной стылой степи, и коленки в капроновых чулочках стыли — бу-бу-бу — в школе — в Нижнем Поволжье, бубнила Лора, северный ветер называют Иван, южный — Магомет, в спины толкал их ледяной ветер, продувая насквозь — бу-бу-бу — здесь жили хазары, они исчезли, куда они девались, Лора, здесь была Золотая Орда, куда она делась, пала, здесь гулял Стенька Разин, куда он, — казнили, южный ветер вместе с песком нес холеру и бунты, что с ними, Лора, где они, — в холерных ямах, спасли голодающих Поволжья, спасли их, Лора, где они, — в песчаных ямах, первые коммуны, сорок ветряных мельниц, где мельницы, — Лора, — их унесло ветром, первые колхозы в Нижнем Поволжье, где они, освобожденные крестьяне, Лора, что с ними, — бу-бу-бу — в Восточной Сибири добывают алмазы — бу-бу-бу — где все люди, кричала Натка, куда подевались люди, почему такая пустая степь, Лора, — бу-бу-бу — только спасенные декретом самые красивые в мире птицы, розовые фламинго летели над Нижним Поволжьем — бу-бу-бу — Натку с Лорой приносил ветер к школе. Там, подальше, сбоку от школы розовое солнце восходило. И Натка бросала Лору. Карлицу с замерзшими губами. Учи-учи, милая. Ее все жалели, Лору. И все-то ее жалели.

А Лора вдруг для всех совершенно неожиданно год назад вышла замуж за самого красивого парня города, и этот парень давно, еще в десятом классе, ухаживал за Наткой — самой красивой девочкой города. А Лора-то ничуть не похорошела за это время. И вот ходил по городу анекдот: «А Лора-то замуж вышла!» И город падал от смеха: «Ну, ващще!»

И вот новый анекдот: «А Лора-то родила!»

— Нет, я сейчас умру, — говорит Натка. Она уже беззвучно смеялась, тряслась всем телом и слезы вытирала. И нога прыгала. И вот уже успокаивать друг друга начали. Ну хватит, ну посмеялись — и хватит. И лица хмурили, красные лица хмурили, серьезными делали — и вдруг кто-нибудь взвизгивал: «Родила, говоришь?» — «Родила», — и опять тряслись от хохота.

— Ну все, все, не могу больше, — наконец говорит Натка и сама себя проверяет, спрашивает: — Родила?

— Родила, — говорит Саша. И не смеются. Высмеялись. Устали. Дышат тяжело. Будто шкаф все это время двигали — из одного угла в другой.

— А курица остыла, — говорит Натка. И хочет ногу с Сашиного колена убрать. Хочет курицу в тарелки из сковороды переложить.

А Саша ногу не отпускает.

— Тебе удобно? — спрашивает.

— Удобно, — отвечает Натка. И смотрит на Сашу долгим таким взглядом, все понимающим, мол, удобно-то удобно, ноге-то, мол, удобно, а мне нет, ты ведь тоже понимаешь, мы ж все понимаем. Нога сама по себе, а я сама по себе. Мы ж понятливые люди.

— Ну и мне удобно, — говорит Саша. — Пусть лежит, все теплее, а? — и тоже на Натку смотрит взглядом все понимающим. — Мы ж свои люди?

— Свои, — говорит Натка. И, на японку взглянув, улыбается, губ не разжимая, будто над чаем колдует. И на Сашу не смотрит уже. Понятливые ведь люди. Свои люди. И о Юле помнят. И вообще. А страшно Натке вот так сидеть. Страшно все понимающим взглядом смотреть. Нога тяжелой становится, кажется, что вся кровь устремилась в эту ногу, и нога, худая Наткина нога стала огромной, все больше и больше становится, раздувается. И Натка напрягает ногу, чтоб не так тяжело Саше держать ее было. И еще тяжелее становится нога. Невыносимо тяжелая.

Саша сам курицу кладет — в Наткину тарелку, в свою тарелку кладет — ему удобнее. Жуют. Молча жуют. Пережевывают.

— Кайф, — говорит Саша. И глаза мечтательно щурит. — Выпьем за куриц? А?

— Я больше не буду, — говорит Натка решительно. И решительно ногу с Сашиного колена убирает. — Затекла, — объясняет.

И облегченно они вздыхают — и Натка, и Саша, — разом выдохнули — и вправду, тяжелая нога была. И заговорили разом: «ты знаешь…» — говорит Саша, «ты знаешь…», — говорит Натка, и подняли глаза друг на друга разом — и засмеялись. Смеются. Легко-легко. Просто так смеются. Ни над чем. Вот так, вот так, а то что же? Свои люди и все понимаем, и Юлька скоро приедет, и зачем нога эта? Вот сидим и смеемся, и легко как. И не надо этого. Не надо ноги этой.

— А я все перепутал, — говорит Саша, — и тебе и себе крылышки положил. Ничего, а?

— А чтоб легче жить было, ага? — говорит Натка.

— Ага-угу — ля-ля-ля-ля-ля-ля, — поет Саша на мотив индийской песенки. — Выпьем, угу? — просит.

— Угу-ага, — поет Натка.

Ля-ля-ля-ля-ля-ля.

И Саша подливает в рюмки. Они пьют за куриц.

— Ну кто там еще из наших курочек замуж вышел? — равнодушно спрашивает Натка. А сама, что называется, с замиранием сердца ждет.

Не так давно они с Юлькой высчитывали, кто из их класса женился, кто вышел замуж. Мальчишки почти все переженились, а девчонки выходили замуж со скрипом, у всех какие-то несчастные любови.

— Всего пять, — говорила Натка, загибая пальцы. — Не все еще потеряно, а, Юль? Не последняя я, а?

— Какие твои годы, — говорила Юля и щурила свои счастливые — замужние глаза.

— Ну так кто? — спрашивает Натка.

— Да никто, — говорит Саша весело, — Ты на очереди. Готовить можешь, красавица, на следующий год хату тебе дадут — чем не жена, я спрашиваю? Хату дадут — тогда не торопись, выбирать тогда ты будешь. Чтоб настоящего хозяина нашла, ясно?

— Ясно, — смеется Натка. — А мальчишки как?

— Пацаны-то? — морщит лоб Саша. — Герка ваш вот женился. Гелашвили.

— Гошка?!

— Ну. До чертиков напились на свадьбе. — И Саша начинает рассказывать, как напились они на свадьбе у Гошки.

Натка его не слушает. Гошка Гелашвили женился! Гошка, Гошенька, Гошечка… До сих пор она помнит их выпускной бал. Как шли они всем классом по главной улице, по их любимой главной улице, обсаженной кленами и тополями, и ночь была черная-черная, такой больше нигде нет, а фонари уже выключили, шесть гитар у них было, пели про кузнечика, он был зеленым, и сталкивались в темноте с другим выпускным классом и орали: десятый «Б» шлет привет десятому «А»: и брели дальше, а улица кончалась площадью, и они поворачивали и брели назад, а потом пошел дождь, не дождь, а злющий такой ливень, и они спрятались на детской площадке, и пели, а с дощатой крыши капало, и холодные капли падали Натке прямо на шею, и по позвоночнику катились вниз, а Натка не уходила и все прижималась к Гошке Гелашвили, а Гошка пел вместе со всеми, но обнимал ее, Натку, и она, приложив ухо к его груди, слышала, как внутри его поется песня и редко, сильно стучит сердце, распугивая слова песни, — он обнимал ее, и все, хотя темно было, это видели, и хотя было темно — на них смотрели, все тридцать человек, пели и смотрели только на них. Потому что Гоша с Наткой никогда вот так не обнимались. Ни на людях, ни без людей. А класс про всех все знает. А потом дождь кончился, и они снова вышли на главную улицу, и прыгали через лужи, и девчонки визжали, а Гошка взял ее молча на руки и вот так нес, прямо по лужам шел, и опять все на них смотрели, и девчонки еще громче визжать начали, но никто их на руки не брал, а на Натку с кленов падали капли, прямо в губы и глаза, и она первая звезды увидела, потому что одна лицом к небу лежала, а все вниз, на лужи смотрели. Тучи разгоняло ветром, и все больше и больше становилось в небе звезд, и Натка заплакала, она поняла, что никогда больше она не увидит вот так звезд, и никогда ее не будут вот так нести, и никогда не будут, не будут вот так петь рядом, никогда, никогда не будет так, а с кленов падали капли в губы и глаза. А потом все устали, и кому-то уже надо было в пять утра на поезд, и девочки продрогли, а мальчики набрали в ботинки воды, у гитаристов устали пальцы, и все охрипли, и вообще все уже были там — в другой жизни, они уже устали друг от друга. И расставались, и целовались, и всплакнули, и тому, кому надо было на поезд, кричали: ни пуха. И наконец разошлись. Только Натка и Гоша остались. Гоша положил на мокрую скамейку пиджак, и они сели, и обнялись, и Натка дрожала от холода, вся тряслась, даже зубы стучали. И все крепче и крепче обнимали друг друга. И Натка уткнулась Гоше куда-то в шею, и чувствовала губами его кожу, и все шептала, дотрагиваясь губами до мягкой мочки уха: «Гошка, бархатный мой», — кожа у него была — бархатная. А Гоша молчал. И стискивали друг друга, и дышать уже было нечем, а они все крепче и крепче обнимались, будто что-то вот так сказать хотели в последний раз. И стало жарко, а Гоша все не целовал, и Натка все дрожала, и начала искать в темноте губами Гошины губы, и уголками губ нашла его уголки губ и так замерла, и шепнула: поцелуй меня, — и он хотел ее поцеловать, а уголки его пересохших губ было не оторвать от ее, и она почувствовала слабый вкус крови его губ. Потом он поцеловал ее, поцеловал неумело. И она засмеялась и сказала: ах-ах-ах, а мы и целовать-то еще не умеем. И стала разыгрывать из себя умудренную опытом женщину, и стыдно было признаться ей, что никогда-то она, такая красивая, до этого вечера и не целовалась ни разу. И все стало не так. Все не так стало. Ушло что-то. Только и остался вкус крови его губ. До сих пор жег ее губы. Самые уголки губ. Гошка. Женился.

— С Юлькой два дня не разговаривали, — рассказывает Саша, — что-то я там ляпнул не то. А жена у Герки — ничего, симпатичная, молоденькая, только-только восемнадцать исполнилось. На тебя похожа: такая же бестелесная.

— Бестелесная, говоришь? — повторяет Натка машинально и, услышав свои слова, обдумывает. И взрывается: — Что же это такое, Саша? Что же это они все на меня похожи? Что ж я, ширпотреб какой? Кто ж их наплодил на меня похожих? Всю жизнь одна-единственная была, а теперь что ни баба — на меня похожа!

— Да чего ты завелась? — удивляется Саша. — Кто они? Я же говорю, что она бестелесная — худая. А так никакого сходства. И если уж правду говорить, то я такой красивой, как ты, никогда и нигде не видел! Ясно? Вай выпьем, Натка!

И они пьют. И комната плывет черт ее знает куда. И Сашино лицо то очень далеко, то совсем близко, и японка за его спиной все шире и шире улыбается — рот до ушей, а она все улыбается, все шире и шире — ну куда же еще? И Натка наклоняется ближе, чтобы увидеть, что же у японки за ухом, куда растягиваются губы, и видит, как покачнулась голова японки, и японка поворачивает голову и смотрит себе за ухо, и глаза японки огромные, черные, никогда таких огромных глаз у японок не видела, никак не может повернуться и посмотреть, что же у нее за ухом, ах, какие огромные у нее глаза, какая любопытная японка, и Натка хихикает, и японка хихикает тоже, и Натка догадывается наконец: что это она, Натка, — в зеркале, улыбается в зеркале, как глупенькая, не разжимая губ, — и какие у нее глаза, ее, Наткины глаза, какие огромные, какие красивые, пьяные глаза, одни зрачки, огромные зрачки, черные — во все глаза. И она переводит взгляд на Сашу: неужели он не видит, какие красивые у нее сегодня глаза, какие необыкновенные, какие огромные глаза?

А Саша что-то говорит и говорит, и его лицо медленно плавает по комнате. Неужели он не видит?! И она чувствует, что еще немного, и глаза отделятся от нее и поплывут, как в невесомости, по комнате рядом с Сашиным лицом, такие огромные глаза. Неужели он не видит?!

Она хочет поймать плавающее, зависшее над ней Сашино лицо, чтоб оно увидело и изумилось: какие у нее глаза. И нельзя сказать «Саша», для того, чтобы лицо остановилось, его нельзя поймать голосом, лицо глухое, ничего не слышащее лицо — плавает, плавает над ней.

Чье лицо? Сашино лицо. Кто такой Саша? Юля, какая-то Юля, да-да, Юля, такие маленькие глазки у Юли, безглазая Юля. Чье же это лицо? Надо поймать лицо. И Натка встает, она покачивается и ждет, когда ее поднимет с пола. Надо поймать это лицо. Поймать, припасть губами к губам, чтобы не оторвать, чтобы не уплыло, уголками губ, как жжет уголки губ, облизнуть губы, привкус крови, Гошечка, Гошка, поймать лицо. Чье же это лицо? Натка слышит, как что-то грохнуло в стену, видит, как в последний раз вспыхивает чье-то лицо и исчезает. Темнота. И кто-то хлопает дверью. Никого. Тишина. Негнущимися ногами Натка идет к кровати и падает. И закрывает глаза. И начинает кружиться все быстрее и быстрее вместе с комнатой, свистит в ушах, быстрее и быстрее. Голова круглеет, круглеет, уже не обхватишь руками, такая огромная голова, и вертится, вертится и сейчас оторвется от тоненькой шеи. Натка садится на кровать. Какие у нее сегодня глаза! И вспыхивает свет, и входит Саша. И Натка слышит: короткое замыкание, соседи включили усилитель.

— За минуту все сделали, — слышит Натка. — Вот какого тебе нужно хозяина, как я.

И Саша садится рядом с ней и кладет руку на ее плечо, и Натка чувствует, как медленно растекается по всему телу теплота — от плеча, и выдавливает: «Хозяин», — и смотрит на Сашу. И видит его пристальный взгляд, видит зрачки, видит, что там — в зрачках, и что там — за зрачками, видит этот короткий и такой долгий, мужской взгляд — такой долгий, что успеваешь догадаться, что будет дальше, и такой короткий, что не успеваешь ни о чем подумать, — и сразу, — запах продымленных усов, сумасшедшие жесткие, мужские губы, кисловатый вкус упругого языка, легкий стук зубов о зубы и выдох: «Какие у тебя сегодня глаза!»

И они поднимаются выше и выше, и невозможно дышать на такой высоте, и невозможно не плакать на такой высоте, и невозможно не кричать на каком-то гортанном высокогорном языке на такой высоте, и невозможно не летать на такой высоте, и наконец — и вздох, и слезы, и крик — и оторвались от земли огромные глаза Натки и висят над плывущим внизу отрешенным родным лицом Саши.

И потом можно дотрагиваться губами до его губ и волос на его груди, и гладить потное лицо его. И можно болтать чепуху, можно спросить обо всем, как будто перешли грань — и стали родные-родные.

И всегда так: вот, чужие, и говорить не о чем, и в глаза глядеть тяжело, и вдруг — родные, и так много сказать нужно, так много спросить нужно, ночи мало. Почему так? Неужели, чтобы говорить с человеком, чтобы смотреть в глаза ему, чтобы чепуху болтать, чтобы рук касаться, чтобы человек этот ей родным стал, — нужно непременно с ним переспать? Со всеми мужчинами переспать, чтобы в глаза им глядеть? Какие добрые глаза у Саши! Неужели переспать надо, чтобы увидеть, какие добрые глаза у Саши?!

Говорят о том, как первый раз друг друга увидели, а ведь никогда об этом не говорили, и не думали об этом (— Ты была на цыганку похожа, с этим своим красным цветком в волосах — такая красивая, что влюбиться страшно, и не влюбился тогда, потому что слишком красивая. — А ты был в этом галстуке смешном, и шейк танцевал — умора. — Солдат, чего ж ты хочешь? — И этот твой друг, он от меня не отходил, у него еще два зуба впереди, как у зайца, я все от него убегала, а Юлька…).

Юлька! — говорил кто-нибудь из них, потому что я этом их прошлом — в их, Наткином с Сашей, прошлом — всегда была Юля, только сегодня ее не было, и поэтому кто-нибудь из них говорил: Юлька — и замолкал. Только при чем здесь Юля? У какого-то там Саши была какая-то жена Юля, у какой-то там Натки кто-то тоже был, не муж, но кто-то там был, а сегодня — у Натки, у этой, другой Натки есть Саша, не муж, не ее муж, ни чей муж, а у Саши есть Натка, только Натка. Так при чем здесь какая-то Юля? Не было никакой Юли! Даже глаз ее Натка не помнила, безглазое такое лицо, даже лица она Юлиного не помнила. Что-то далекое, несуществующее… И лишь случайно вырывалось: Юлька! Одно имя. Такое красивое имя. Слишком звонкое имя. Как же оно мучает, наверное, Сашу, если даже для Натки оно слишком звонко! Они уже не могли вспоминать, слишком звонкое прошлое, звенит в ушах. Они вспоминают о сегодня (— Я даже не думала. — А я уже что-то предчувствовал. — Ну, все мужики что-то предчувствуют, когда идут к одинокой женщине. — Это ты-то одинокая? — Да, одинокая. — А какой я у тебя? Не ври, что второй, мне ведь рассказывала Юлька…). Юлька? — слишком звонко, и в их сегодняшнем прошлом не смогли обойтись. Ну что же: Юлька? (пусть звенит) рассказывала? Трепло она, твоя Юлька (пусть звенит) — я ведь тебе про нее не рассказываю, не рассказываю про твою Юлечку (ах, как звенит). — А что? — А ничего. Юлечка (как звенит!). — Нет, ты скажи, раз начала. — Иди к чертям со своей Юлечкой (почему же так звенит ее имя? До-ре-ми-фа-соль-ля. Ля! Ю-ля! Вот что!).

— До-ре-ми-фа-соль-Юля-си-до! Звенит, да?!

— Чокнулась, да?

Саша! Я с ума сойду!

Натка!

Она сегодня сойдет с ума. Почему ей такое? Эта Юля. И Гошка женился! За что ей такое? Я с ума сойду, Саша. До-ре-ми-фа-соль — пять нот с сегодняшнего дня будет. Вы хотите семь? Вы говорите, что без семи нельзя? Пожалуйста, еще две ноты — Нат-ка. Не нравится?

Натка!

Правильно, Натка. Теперь пропой. Вместо ля-си пой Нат-ка. Приучайся. Вместо Юля-си-до пой Нат-ка-до, как у японцев. Ну, начали! Саша, я с ума сойду.

— Натка!

— Я просто еще пьяная. Мне плохо. Я выйду.

Когда Натка вернулась из ванной, Саша уже спал. Натка тихо легла рядом, но Саша услышал и, не просыпаясь, обнял ее. Да, ведь он только сегодня с поезда, пятьдесят ящиков, двадцать коробок, устал… Вот так он, наверное, обнимает Юлю, не просыпаясь, когда она ложится рядом. Что будет завтра утром? Сможем ли смотреть друг другу в глаза?

Всю ночь ей снились короткие, черно-красные сны, беззвучные и незапоминающиеся. Но под утро пришел хороший и теплый сон. Ей снилась ее почта, как будто должно быть собрание, все собрались и ждут, а того, кто должен вести это собрание, нет, и все знают, что этот человек очень скучный, зануда, и всем уже скучно, и ей, Натке, тоже скучно. И вдруг входит Саша, очень загорелый, очень красивый, он выше ростом, и волосы коротко подстрижены (Натка любила, когда мужчины коротко стриглись), в светлом костюме, спокойный, спокойно улыбаясь. И начинает говорить про утреннюю доставку и о неиспользованных резервах. И посмотрел на нее, Натку, только один раз посмотрел, и Натка медленно и спокойно поняла, что он любит ее, что она любит его. А он старался не смотреть на нее, но когда их глаза случайно встречались, то их души — ее и его (Натка чувствовала, что и его тоже) — наполнялись уверенным и спокойным знанием — об их любви. Огромная ясность: и он и я знаем о «нас». Ясность и спокойствие, и с этой ясностью и спокойствием Натка засыпает — там, на собрании. Просыпается от прикосновения. Сашины руки на ее плечах. Уже темно на почте. Они стоят, и им невозможно расстаться, невозможно не касаться друг друга. Какая-то необыкновенная теплота. Какое-то знание, что он чувствует то же, что и она. Девушки шепчутся, кажется, почтальонши, две девушки шепчутся и тихо смеются. Мешают теплоте. Теплота то и дело рвется. Хотят включить свет. Не надо. Наконец уходят. Они одни. Теплота и радость, что он жив (почему жив?) и вернулся. Вернулся из далекой и южной страны. Куда-то нужно звонить. Какому-то одному человеку и вместе с Сашей к нему ехать. У Натки как будто есть семья, но она не помнит о ней, он тоже ничего не помнит. Есть только они. Они и прозвониться к тому человеку не могут. Видят чью-то квартиру, видят пьяное, красное лицо Юли, Юля кричит в трубку, но ничего не слышно, лицо ее от крика набухает краснотой, она открывает и закрывает рот. Они ее не слышат. Теплота. И они не знают, что дальше. Теплота.

И с этой теплотой Натка просыпается. Она тихо лежит, не открывая глаз, и прислушивается к этой теплоте внутри себя. Не открывать глаза, чтобы теплота так и осталась в ней. Натка чувствует плечом дыхание Саши. Плечо то обжигает — при выдохе, то холодит — при вдохе. Натка не шевелится: не расплескать теплоту, не разбудить Сашу. Она начинает дышать, как Саша. Будто одно теплое тело дышит: вдох — выдох. И не выдерживает. И тихо-тихо про себя смеется: куда уж ее легким до армейских. Тихо-тихо смеется и чувствует, как тихо-тихо колышется в ней теплота. Натка лежит, не двигаясь, и скоро рука ее затекает так, что невозможно больше ни о чем думать, кроме этой руки. А Натка все лежит, не двигаясь, и счастлива от того, что нестерпимо болит рука, от того, что невозможно пошевелиться, от того, что Саша спит, и его дыхание то обжигает, то холодит плечо. Плечо слышит, как сбилось Сашино дыхание, слышит его бормотание, и тогда Натка почти с криком высвобождает свою побелевшую, неживую руку, со смятыми пальцами и лиловым отпечатком пуговицы от наволочки, с длинными белыми отпечатками складок скрученной простыни — от кисти до локтя, похожими на шрамы, и кладет эту мертвую руку на Сашины губы, и не чувствует его губ, чувствует только, как тысячи иголок вонзились в руку, будто ток через нее пропустили. Саша спросонья целует Наткины пальцы, совсем как в детстве: поцелуй маму, — и жалуется Наткиным пальцам: «Башка трещит». Натка осторожно открывает глаза (осторожно! — теплота — верх-низ — не кантовать — теплота!). И видит чужое, красное, обожженное солнцем лицо, белые короткие подрагивающие ресницы, видит спеченные, обкусанные, помертвелые губы, такого же цвета, как ее затекшая рука, видит расширенные поры, видит чужое, безбровое это лицо, и чувствует, как теплоту начинает холодить, холодить, как будто только вдох, только вдох — без выдоха. Ей страшно этих помертвелых губ, которые касаются ее неживых пальцев, ей страшно этих подрагивающих ресниц, которые сейчас разомкнутся, ей страшно, что сейчас этот человек с чужим красным лицом откроет глаза и не узнает ее. И Саша открывает глаза, и ищет ими что-то на потолке, и не понимает еще, где он: то ли в поезде, то ли дома, — и морщит лоб, вспоминая, и жалуется: «Башка трещит», и сердится: «Похмелюга». И вдруг вспоминает и поворачивает голову, и Натка видит его счастливые глаза, видит его улыбающееся красное, безбровое (господи, совсем как у младенца!), такое родное лицо, и в глазах его то необыкновенное знание, что они чувствуют одно и то же — как в Наткином сне, — ясное и спокойное знание об их любви, и Натке обжигает роговицу: то возвращается к ней теплота, жжет и жжет глаза, будто только выдох, только выдох — без вдоха.

— Проснулся? — спрашивает она и переводит взгляд на стену, слишком жжет, и следит за какой-то движущейся точкой на этой стене, напряженно следит за точкой: движется или нет?

— Натка, я, кажется, в тебя влюбился, честно, — от напряжения путаются узоры обоев, сливаются в один узор, маленькие голубые цветы собираются в огромный букет — слишком жжет — черно-синий букет покачивается на обоях, недвижимая точка, — слышишь, Натка?

— Отвернись, — говорит Натка.

Она надевает свое красное платье. Господи, ведь и так все ясно, уже во сне все ясно было, зачем говорить?

— Я пойду посмотрю: девчонки спят или нет, — говорит Натка.

Девчонки спят. И пока Натка разогревает курицу, Саша умывается в ванной. Она слышит, как он там сморкается и отхаркивается, и такие ненавистные раньше звуки теперь приятны ей. Саша крутит краны, громко отфыркивается, а она вспоминает Костю, как тот тихо включал воду и подставлял под струю мочалку, чтобы не было слышно, как разбивается вода о дно ванны, чтобы не проснулись девчонки в соседней комнате. А Саша… Плевать Саша на них хотел, и на комендантшу тоже. Мужик в доме, ясно вам? Хозяин.

Они сидят за столом, и Саша пьет наливку — похмелюга — и с хрустом разгрызает куриные косточки, у Саши белые крепкие зубы, и разгрызает он ими косточки быстро, ни один зуб у него даже не запломбирован, такие на редкость хорошие здоровые зубы. А Натке хочется сказать одну фразу, фраза эта катается у нее на языке, она даже проговаривает ее про себя несколько раз, и делает такое необходимое ударение на нужном слове, и все ее существо сейчас живет этой одной фразой, эта фраза сидит на стуле вместо Натки, и эта фраза: «Я теперь твоя любовница, да, Саша?» И эта фраза, сейчас-сейчас она ее скажет, — все взорвет в этой комнате, все-все сейчас изменит: Саша перестанет грызть кости, посмотрит на Натку и что-то ответит, и опять все взорвется в комнате, перевернется, но пока он не знает, он грызет белые кости такими белыми зубами, он так проголодался, Саша, пусть покушает, да-да, пусть поест, и тогда она скажет, просто интересно, ужасно интересно, что же он, как он…

Натке хочется определенности, пусть уже сразу: да, любовница, и все ясно и просто. Но где-то в глубине она ждет: я женюсь на тебе, — и понимает, что только первый день, что Юлька, что ничего еще не ясно, это во сне все ясно было, что и в голову это Саше прийти не может, — все понимает, и все равно ждет, в самой глубине ждет: выходи за меня замуж. И когда Саша начинает вытирать полотенцем жирные руки, Натка, зажмурив глаза (вот черт, лампочка горит, кто ее включил, ведь и так светло, сейчас разлетится вдребезги эта лампочка), равнодушно произносит: «Я теперь твоя любовница, да, Саша?» — без ударений получилось, скороговоркой, а так хорошо получалось про себя. И ничего не взрывается, и лампочка еле-еле горит, видно желтую гирлянду спирали, и Саша продолжает тщательно вытирать пальцы, палец за пальцем вытирает со всех сторон стареньким вафельным полотенцем (хорошо, что не голубой льняной салфеткой — мелькнуло в Наткиной голове).

— Брось, — говорит Саша, — не забивай голову, — говорит Саша и прикладывает к губам голубую льняную салфетку.

И тогда что-то взрывается в Натке, но опять она спокойно и равнодушно произносит следующую фразу, тоже заготовленную, еще там, на кухне: «Я ведь помню, как ты с Юлькой», — Натка кивает на кровать, застеленную голубым казенным покрывалом, со стоящей на ней по всем правилам общежития — треугольником — подушкой, в белой накрахмаленной наволочке (накидки только не хватает!) — на Юлину кровать.

— Тогда я не спала, я все слышала…

Саша молчит, Натка не смотрит на него и не видит, какое у него сейчас лицо. Она опять смотрит на желтую спираль лампочки, потом закрывает глаза и видит, как в черноте проявляется фиолетовая точно такая же спираль, и думает: «Зачем я сказала?» — и ждет с закрытыми глазами, что сейчас ее ударят, и слышит:

— Дура ты, Натка. Тебе со мной хорошо? Хорошо. И мне с тобой хорошо. И замяли дело. Не будем забивать башку. У нас сегодня что? Воскресенье?

Я спрашиваю, воскресенье у нас? — говорит Саша.

Фиолетовая спираль растворяется в черноте.

— Воскресенье, — говорит Натка, открывая глаза. Саша серьезен и сосредоточен, он выковыривает спичкой мясо, застрявшее в зубах. Такие белые зубы!

— Ну и погнали куда-нибудь, — говорит он, бросая спичку в пепельницу. — В парк культуры, а?

И Натка отгоняет от себя эти высказанные фразы: не было разговора, не было. Была теплота, она еще и сейчас в ней, да-да, еще и теперь, а фразы не было, она как будто их заготовила, но не сказала, да вот так, не произнесла еще будто, так легче.

— Погнали, — говорит она.

А на улице было солнце, было небо, был Наткин стыдливый смешок, когда ветер поднял ее платье, были люди, которые шли в этот воскресный день куда глаза глядят, и глядеть глазами на этих ярко одетых людей было приятно, и даже немного завидно, а иногда и очень завидно. И это бездумье людей, идущих на пляж, или в магазин за продуктами, с которыми они поедут на пляж; бездумье воробьев, которые никак не могли выклевать зерна из сухой метелки сирени, которая весной была еще живой белой кистью; бездумье ветра, дующего то в одну, то в другую сторону; бездумье чистого, без единого облачка неба; бездумье самого солнца, которое, казалось, не светило, а лежало и загорало на голубом пляже, еще не засоренном оберточными бумагами и огрызками яблок, еще не заваленном потными горячими телами только идущих на пляж людей, — это бездумье проникло в Натку, и ей уже не нужно было отгонять те фразы, которые в комнате, освещенной желтой бессильной лампочкой, в комнате с низким потолком казались такими значительными, такими важными, — сейчас эти фразы растворились в общем бездумье, в общих бездумных разговорах — рассыпались по словам, по слогам, по буквам — и нет их!

И это бездумье продолжалось в метро, в его прохладном и влажном воздухе, в пустых горящих, стремительно надвигающихся из темноты глазах поезда; оно, бездумье, было и в том, как затягивало людей в открытые двери вагонов, и в том, как бросались эти люди на свободные места, и в металлическом: осторожно, двери закрываются; и в том, что Натка улыбалась сидящему напротив и подмигивающему ей парню в тенниске, а его девушка улыбалась подмигивающему ей Саше или Элвису на Сашиной футболке; и в том, как побелели костяшки пальцев этого подмигивающего парня, переплетенные с пальцами улыбающейся девушки (они были парой); и в том, что Натка начала озираться, искать другие пары, а их не было; были вокруг красивые и некрасивые «одиночки» — девушки; и в том, что это обрадовало Натку (когда она ездила одна, то ее окружали только пары, только пары: обычно — красивый «он» и уродина «она»); и в том, что парень напротив продолжал ей подмигивать… И бездумье становилось почти счастьем, таким бездумным счастьем.

На следующей остановке вошла старуха. Саша встал, и старуха, сев, начала благодарить его. На старухе были грязные, когда-то белые, по локоть, перчатки, на мизинце одна порвалась, и оттуда высовывался сморщенный, будто его очень долго держали в мыльной воде, и такой белый палец, каких не бывает у живых людей, — руки с такими белыми пальцами складывают на груди и вставляют в них свечку.

Указательный палец был забинтован, а почти черный бинт измазан зеленкой. Вместо того, чтобы намазать рану зеленкой, забинтовать палец бинтом и надеть перчатку, здесь сделали все наоборот: сначала надели перчатку, забинтовали бинтом, а потом намазали зеленкой.

— Благодарю вас за оказанную мне любезность, — сказала старуха, тыча Саше в лицо своим забинтованным пальцем, и голос ее был неожиданно очень приятен: глубокий, напевный голос.

Когда она говорила, морщинистая в темных пятнах шея ее вытягивалась и была напряжена, а когда замолкала, шея уходила в старческие сухие складки. Натке она напомнила черепаху: вот сейчас вытянет шею, откроет беззубый рот…

— Вы — джентльмен, молодой человек, да-да, не спорьте со мной…

На груди у старухи висела какая-то кружевная тряпка, похожая на грязную паутину, которую старуха то и дело расправляла, высокомерно поглядывая на остальных, и на секунду можно было увидеть прекрасный узор этого кружева (и Натка догадалась, что ведь это жабо), но сейчас же это прекрасное кружево опадало, перекручиваясь, и снова превращалось в грязную тряпку.

— Вы мне подарили несколько незабвенных минут, — говорила старуха.

Платье у нее было черное, бархатное, со множеством проплешин. «Тоже с того века», — подумала Натка.

— Я вам так благодарна, — перекрывала старуха свист поезда.

На голове у нее была черная шляпа с большими полями и с качающимся грязно-серым пером. Страусово? Из-под шляпы торчали такого же цвета, как перо, грязно-серые волосы, и перо казалось просто клоком вырванных у старухи волос.

Поезд мчался по черноте, рассекая черноту своими горящими глазами, и свистел проносящийся в другую сторону черный воздух, свистел и свистел, а старуха кричала, заглушая этот свист: «Из трагических причин вытекают трагические следствия, молодой человек», — и голос ее был так глубок и красив, что казалось, она поет, громко поет на весь вагон, вытягивая свою черепашью в темных пятнах шею: «Я трагическое следствие, а вы очень благородный молодой человек».

И Натка вдруг поняла, что старуха эта — сумасшедшая, и, будто прося о помощи, оглянулась вокруг. И увидела, что все это уже давно поняли, весь вагон, и улыбаются, снисходительно улыбаются, с чувством собственного превосходства улыбаются, переглядываясь.

И Саша улыбался, слушал старуху, кивал согласно головой и отворачивался, удерживая смех. И Натка тоже заспешила-заторопилась улыбнуться, — чтобы скорее, скорее войти в общество, в сообщество этих нормальных, здоровых, улыбающихся людей.

А старухе вдруг надоел Саша, и она устремила взгляд свой в угол вагона, и люди перед ее невыносимо-светлым взглядом расступились, а она ждала, когда же эта чернота из людей расступится совсем, рассекала эту черноту своими горящими безумными глазами. И когда образовался туннель в этой черноте, она заговорила. Это была непонятная речь из знакомых всем букв, слогов и слов, непонятная, непостижимая, напевная, а за окном свистела другая чернота — то заглушая старуху, то сама заглушаемая ею. Старуха грозила пальцем кому-то там, видимому только ей, в углу, и вдруг подзывала его к себе забинтованным пальцем, то хохотала — и то не был безумный смех, а был красивый, певучий, похожий на плач, — то хихикала, кокетливо опуская глаза, то высокомерно поглядывала — на того, в углу, и вытягивала, вытягивала дрожащую шею.

На остановках входили люди, они притискивались друг к другу, но туннель оставался свободным: как на станциях — толпятся, а туннель свободен — для горящих глаз поезда. И какой-то подвыпивший мужчина подбадривал старуху: «Учи его уму-разуму. Наяривай, бабуся, наяривай!» И когда она отговорилась, устало прикрыла глаза, и вдруг встала, и на лицо ее упала рваная черная вуаль, он восхищенно взвизгнул: «Хиппует старушка!» Она презрительно окинула его взглядом, высокая костлявая старуха, и молча вышла из вагона. И когда дверь за старухой закрылась, лица всех людей в вагоне перекосило от смеха, они так долго сдерживались, эти люди, и вдруг все разом захохотали, они показывали пальцем в тот угол, с которым разговаривала старуха, у них на глазах выступали слезы, они лезли в карманы за носовыми платками, отсмаркивались, валились потными лбами на чужие плечи, и тряслись, тряслись в общем припадке безумия, тряслись жирные складки животов, обтянутых нейлоном и ситцем, лица их были уродливо перекошены, и хохочущими ртами они ловили воздух, и задыхались, и лица их набрякли кровью, и выпученные глаза их стекленели; вагон с безумной скоростью несся по черноте, и в ярко освещенном вагоне корчились хохочущие люди, и рассекаемый черный воздух свистел, и Натке вдруг стало страшно и тоскливо, и в искривленных лицах она не нашла Сашиного лица, и хотелось закричать, заглушая этот свист и хохот: «Прекратите! Что вы делаете?» — и чтобы голос ее был глубоким и напевным, и сердце ее обливалось кровью: да, она чувствовала свое холодное сердце, которое обливало и обливало чем-то теплым, почти горячим, и она вдруг узнала в одном из искривленных лиц Сашино, и холод от сердца растекся по всему телу, проник в самые кончики пальцев, и все тело ее вдруг сильно содрогнулось, а потом еще и еще раз, тело тряслось в какой-то сумасшедшей лихорадке — Натка хохотала вместе со всеми. Потом вместе с хохочущей толпой она вывалилась на перрон, и Саша схватил ее ледяную руку и бегом потащил ее по эскалатору, и Натке не хватало воздуху, и она все ждала, когда у Саши закоченеет рука, и он выпустит ее обжигающую ледяную ладонь, и она сможет сесть на лестницу, а он все не отпускал, они бежали на красный свет, бежали по мосту, толкая людей, и огромный мост, висевший на черных тросах, раскачивался под ними все сильнее, и Натка кричала, задыхаясь: «Я умру сейчас, Саша», — и ветер поднимал ее красное платье и уносил слова, а Саша все спрашивал, все спрашивал: «Теперь теплее, да?» — бежал и снова спрашивал: «Ты согрелась, да?» — и холод начал выступать капельками пота, и стало жарко, и Натка выдернула свою потную горячую руку из Сашиной.

Они остановились, тяжело дыша, и горячим дыханием обжигали друг друга.

— Ты зачем меня потащил?

— Ты позеленела в метро, и холодная…

— Ну и что?

— Ты же ничего не ела утром…

— Зачем ты меня потащил?!

— Чтоб согрелась.

— Дурак.

— Я упарился в этом кримплене.

— Зачем надел?

— Чтоб не гладить.

Дыхание уже не обжигало, и они пошли в парк.

— Пойдем в кафе, ты поешь, — говорит Саша.

— Люлей, да? А пить — шампанское?

— Оно холодное.

— Водку?

— Я не пью водку.

— Ну коньяк, давай коньяк, он лечебный, лечит все болезни.

— Давай коньяк.

Она пила коньяк, он обжигал ей гортань, тело наполнялось теплотой, но эта теплота была уже другая, не утренняя, которую она боялась расплескать, эта коньячная теплота должна была скоро кончиться, это была временная теплота, и поэтому была неприятна.

— Хлеб намазать горчицей?

— Намажь.

Натка смотрела, как Саша вилкой (в этом кафе, как и во многих, не было ножей) намазывает горчицу на хлеб, и горчица вылезала между зубцов вилки, и Натке хотелось сказать, что не так надо, черенком надо, но говорить было лень, и она заторможенно смотрела, как отваливаются вбок пласты горчицы, будто землю пашут — там, по телевизору, — и вдалеке промелькнула мысль, что черенки вилок в этом кафе-забегаловке, наверное, грязнее, чем зубцы, и Саша все делает правильно.

Саша что-то сказал, и она не расслышала, и переспросила, и напряженно смотрела на его губы, пытаясь сосредоточиться, и губы его пошевелились, что-то опять проговорили, и ее вдруг пронзило такое острое желание, что она даже тихо вскрикнула, а Саша ничего не заметил, его губы раздраженно скривились на ее непонятную глухоту и проговорили что-то в третий раз, и Натка поняла, что спрашивает он о харчо, взять ли ей харчо, и она ответила: нет, — и удивилась, что говорят они о таких пустяках, он спрашивает такие пустяки, и она отвечает, и неужели он не чувствует, что она хочет его, Сашу, всем своим существом хочет, и как он может говорить о таких пустяках, когда… а может, он почувствовал, почувствовал, вон как побелели его губы, а он о пустяках, о пустяках…

— Поешь, и пойдем на карусели, да?

Она кивнула. И зачем они притащились в этот парк? Она ела люля-кебаб и слушала, как Саша расхваливает сегодняшний день: как по заказу, и не такой жаркий, как вчера, и ветерок, и солнышко, понимаешь, и дождем не пахнет, прямо повезло им.

Она закурила, и Саша рассердился, а она выпустила дым ему в лицо, и он обиженно заморгал, подошедшая официантка молча указала на табличку: «У нас не курят», и Натка на глазах у официантки потушила сигарету, окунув ее в ярко-красную подливку, а потом вдавила ее в зеленый лук. Желание уже прошло, и теперь хотелось издеваться над Сашей, над официанткой (какой «бычок» пропал), толкать людей, стоявших в очереди на лестнице, и разнести к чертям собачьим это кафе, где не дают ножей!

А Саша шел и посвистывал, как будто ничего не случилось (да ведь и не случилось-то ничего!).

Натка остановилась у каруселей с белыми лошадками.

— Это для детей. — Саша пробовал увести ее.

— А я хочу, — сказала Натка.

Саша купил билет, и она села на лошадку с отломленным ухом. Вокруг визжала мелюзга, карусель еле-еле вертелась, а им было так страшно; за перегородкой мелькали испуганно-веселые лица родителей и напряженное лицо Саши, потому что над ней начали там, за перегородкой, смеяться. Подыхайте со смеху! Она тоже завизжала вместе с детьми, и дети поддержали ее, и карусель стала вертеться быстрее, визжащим клубком неслась она по кругу, и бездумье вновь вселилось в Натку, но это бездумье, как и коньячная теплота, было не утренним бездумьем, казавшимся вечным, это было временным бездумьем, карусельным бездумьем, и, чтобы оно не кончилось, надо было бежать от одной карусели к другой, на ходу покупая мороженое, подлетать к кассе, толкаться в очереди, бежать, занимая места, и визжать, чтобы не кончилось бездумье, визжать уже вместе со взрослыми на взрослой карусели, где карусель летела, как поезд в метро, и вместо свиста — крик, кричал, почти визжа, Элвис, корчился Элвис, умирал Элвис; и подыхать со смеху над Сашиной выпяченной грудью с нарисованным на ней Элвисом; и опять бежать, и отталкивать ногами чье-то сиденье, и чтобы отталкивали тебя, и нестись вверх, и чтобы перекручивались цепи, чтобы слышать лязг цепей, и визжать, улетая ввысь, и слегка подташнивает, и опять бежать — к американской горке, на бегу накрывая ртом маленький питьевой фонтанчик, и падать с горы вместе с дребезжащим вагончиком, и визжать, и ползти со скрежетом ввысь, и опять падать — визжать.

В вагончике Натка сидела впереди, и, когда плавно подъезжали к финишу, она встала, но их вагон вдруг врезался в другой, и Натка ударилась животом о металлический край, и ее согнуло.

— Отъездилась, — сказал парень в желтой майке, отгоняя вагончик по рельсам к старту.

— Я же говорил, садись за мной! — кричал Саша.

А она вздохнуть не могла, и казалось, что и не вздохнет больше, и в мозгу, как на световом табло, каруселью кружились вспыхивающие желтые печатные буквы: ОТЪЕЗДИЛАСЬ, ОТЪЕЗДИЛАСЬ, ОТЪЕЗДИЛАСЬ. И корчилась на траве, пока не пришел вздох.

— Все, — сказал Саша, — кататься больше не будем.

— Хочу еще, — сказала Натка.

— Тогда нужно найти что-нибудь поспокойнее.

И они пошли на колесо обозрения.

И уже там, на самой высоте, на которую они медленно забрались, Натка, взглянув на кружащееся, визжащее, игрушечное многоцветье — там, внизу, подумала, что люди, мужчины и женщины, пришли сюда, чтобы прокрутить то, что было у них ночью только для двоих, в темноте, то, что было у них с Сашей, — на дневном свету, при всех: легкое опьянение, головокружение, чувство невесомости, плавающее где-то рядом лицо того, другого, высота, крик — и легкое подташнивание уже на земле. Но что-то не то получается, похожее, но не то, и высота — выверенная, дальше цепи, к которой привязан ремнями, не полетишь, и тот другой (Саша) где-то далеко, не найдешь лица (вот он перед нею, виден только затылок), и визг — вместо крика, и кружатся, кружатся, думая, что вот, сейчас, оно… И опять Натке стало тоскливо и одиноко, как тогда в вагоне, и захотелось крикнуть отсюда, сверху: «Прекратите! Что вы делаете?» — и чтобы голос был глубоким и напевным, чтобы перекрыл дребезжанье, лязг и визг, чтобы ее услышали все…

Колесо остановилось, сначала слез Саша, потом Натка.

В очереди за билетами на автодром что-то тревожило Натку, что-то не давало спокойно глазеть на автомобильчики, сталкивающиеся друг с другом, и она тревожно крутила головой, оглядывалась — чей-то взгляд, чья-то улыбка, чье-то платье, и вдруг догадалась, что мешает ей девушка, стоявшая сбоку и чуть-чуть впереди, она не оборачивалась, эта девушка в вельветовом платье (где она видела это платье?), и, когда очередь двигалась, девушка оказывалась снова чуть-чуть впереди их и немного сбоку (откуда она взялась, ведь не было ее!), и Натке захотелось убежать, быстрее, быстрее, она уже знала, но почему-то стояла и ждала, и знала, знала! И уже у кассы девушка вдруг обернулась и с ненавистью посмотрела прищуренными глазами на Натку, презрительно скривив губы, и Натка выдохнула то, что давно уже знала: «Юлька!» И увидела, как побледнел Саша. А Юлька все смотрела, презрительно улыбаясь, с какою ненавистью она смотрела! И вдруг сказала: «Куда вы лезете? Ведь я впереди вас, я занимала, вот и тетенька вам скажет. Лезут, как на буфет!» И Саша засмеялся, ох, как он смеялся: «Спутала козу с козленком», — смеялся Саша.

Это была не Юля. То же монгольское лицо, те же прищуренные глаза, та же всегда презрительная улыбка, даже платье такое же, — но не Юля, не Юля! Это была девчонка лет тринадцати, спутала козу с козленком, ох, как смеялся Саша, конечно, мы за вами, девушка, смеялся Саша, а девчонка пожала плечами: «И чего ржет?» — и глаза ее были так же прищурены.

А на автодроме красная машина этой девчонки все время натыкалась на Наткину, она нарочно подруливала, эта девчонка с прищуренными глазами, она не давала кататься Натке, врезалась и врезалась в ее машину, и, казалось, что это никогда не кончится, она зло смеялась, наталкиваясь, и тогда было видно, что она еще совсем ребенок — эта девчонка, но эта презрительная улыбка, и почему она так ненавидит Натку, как будто знает, как будто это все-таки Юлька, и знает, что нужно ненавидеть Натку, бьет и бьет, когда же это кончится?

И впервые за этот день Натка подумала: «Что же мы наделали? Что же мы с Сашей наделали?!» Вчера казалось, и сегодня еще тоже, что Юлька далеко, и поэтому ее нет, не существует она, ни лицо, ни глаза не помнились, одно только звонкое имя, а теперь — вот она, смотри, на это Юлькино лицо, на эти Юлькины глаза, на эту Юлькину улыбку, смотри — вот она, Юлька, и как ненавидит, бьет и бьет.

А день этот все не кончался. Они шли по аллее, а девчонка шла впереди, шла и оглядывалась, зло улыбаясь, а Саша все смеялся: «Ну, перетряслись, а?» — какой веселый этот Саша, а девчонка все оглядывалась, она была одна, и ей, наверное, было просто интересно, что Натка ее боится, испуганное лицо, наверное, у Натки.

— Зал развлекательных автоматов, — читает Саша. — Пойдем?

Сколько он уже денег потратил?

«Мотогонки. 15 копеек. При наезде мотоцикла на бровку дороги происходит авария. После аварии сбросьте газ, установите мотоцикл на середину дороги и возобновите движение. Гнутые и юбилейные монеты не бросать».

Интересно, вошла эта девчонка вслед за ними или нет? Стояла и смотрела, куда они пойдут.

— Попробуем?

«Наведите перископ на движущуюся цель с некоторым упреждением и нажмите кнопку на правой рукоятке».

Да вот она, играет в кегли. Как похожа, зараза, на Юльку!

— Фу ты, только разыграешься и стоп.

«Если вы наберете 15 очков по горизонтали, вертикали, диагонали, игра повторяется».

Заметила, что я на нее смотрю, и прищурилась. Такая маленькая и уже такая противная.

— Где тут у них размен монет?

«При попадании шарика в лузу получите приз. Ни пуха ни пера».

О, как она кокетничает с мальчиком! Мы уже умеем кадриться?!

«При нечеткой посадке или большой скорости в момент посадки вертолета происходит авария».

Что мы наделали?!

— Где же этот чертов вертолет?

«Стремитесь сделать наибольшее количество обгонов при возможно меньшем числе аварий».

— Вот, это как раз для тебя, если наберешь много очков, я тебя научу водить на своей машине.

А Юлю ты научил?

— Никакой реакции у тебя. Куда ты все смотришь?

Куда я все еду сегодня?

«В камышах глухой заводи появляется дичь: утки, гуси, дрофы. Воздух наполнен гомоном насекомых и птиц».

Ага, ты уже здесь. Посмотрим.

«Хорошенько прицельтесь и стреляйте. При удачном выстреле раненая птица издает крик и скрывается».

Это как раз для тебя. Прищуриваешь глаз, свой прищуренный глаз, неужели ты что-нибудь видишь этим прищуренным глазом? Ого! Ты хорошо стреляешь. Прямо в голову, им, дрофам, и гусям, раз, два. Просто молодец.

«Счетчик показывает результат вашей стрельбы: пораженный гусь — 400 очков, остальные птицы — по 200».

Бей по гусям!!!

Девчонка, увидев Натку, сделала движение, чтобы повернуть ружье на нее, испугать, так, из озорства, это было видно по ее улыбке — презрительно-озорной, но ружье не поворачивалось, это было так сделано, чтобы оно не поворачивалось, и глаза девчонки загорелись бессильной злобой, смертельной ненавистью загорелись эти глаза, ведь хотела только попугать, не поворачивалось никак ружье.

«Убьет нас Юлька, — вдруг подумала Натка, — убьет».

Они тогда только недавно устроились на почту, двух месяцев не прошло, почтальонами. После первой доставки Юля ушла обедать, а Натка задремала, положив голову на стол, она еще не привыкла так рано обедать. Старые почтальонши обедали здесь же, в отделе доставки, в дни получек и авансов они покупали бутылку водки, селедку, черный хлеб, варили картошку в чайнике, застилали два стола газетами, закрывали двери на ключ от клиентов и обедали — с песнями и танцами. И никто к ним в дверь не рвался в этот день: ни начальство, ни с телеграфа, все знали: почтальоны сегодня гуляют. Но в тот день почтальоны гуляли тихо, «неофициально», с «навара» от разносимых пенсий. Натка заснула. Проснулась она от того, что кто-то часто-часто произносил ее имя. Говорила Валька, с которой они жили в общежитии в одной комнате (тогда они жили в большой — на четверых), поступившая на работу вместе с ними, их ровесница (тогда им было по восемнадцать). Сейчас она рассказывала о каких-то ужасных девках, которые дымят целый день папиросами, пьют по ночам водку, водят мужиков и выгоняют ее, Вальку, из комнаты, — господи, да это же о них: о Натке, Юле, Нине, — курят, правда, не папиросы, а сигареты, пьют не каждый день, далеко не каждый день (зарплата — 67 руб. 50 коп.), и не водку, водку они не пьют, и мужики, да были и мужики, они их называют мальчиками, все вроде правда, но не такая, не та правда, злая правда!

Почтальонши не видят Натку, не заметили — столы на почте с высокими полками.

— Ишь, пепельницы, прости-господи…

— Какими здесь ангелами прикидываются, выпивать с нами не садятся, водку не пьем, говорят. Не пьют!

— В тихом омуте черти водятся.

— Значит, ломанные уже? Или так еще? Ломанные? — — допытываются.

— Ломанные, — говорит Валька.

— И Натка?

— И Натка ломанная, — говорит Валька.

— Я ж говорю, прости-господи, а мы над ними…

— В Москву за мужиками приехали…

— Может, и болезни уже какие подцепили…

Надо встать, как тяжело вставать, вот сейчас встанет чудовище, ангелом прикидывающееся, ох, как шарахнулись, ломанная Натка встала, ангельским глазом посмотрела — на Вальку, ох, как покраснела, заметалась, даже жалко. Ну чего ты краснеешь, ведь все, что ты сказала, — правда.

Натка выходит на улицу и бежит в столовую, рассказать Юле. Они бегут обратно, Юлька бледная, она кричит: «Я убью ее! Водку пьем? Убью гадину, когда это мы водку пили?!» Больше всего ее эта водка почему-то разозлила. Они влетают в отдел доставки, и Юлька кричит почтальоншам: «Где Валька?» Те испуганно переглядываются, перешептываются, вскакивает Людмила, бригадир, дородная, свеклощекая, сочногубая, и кричит, подбоченившись:

— Не робей, бабы! Вишь, чумовая прилетела, напугала! А у Валечки голова болит, мы ее домой отпустили! Понятно?

— Я убью вашу Валечку! Слышите? Я убью ее!

— А ты не пугай, не пугай! Разоралась! Не на тех напала, мы сами кого хошь убьем! А за угрозу можно и в милицию схлопотать! Куда побежали? Прогул запишу! — кричит Людмила.

Они бегут на автобус, автобуса долго нет, и Юлька все порывается бежать до следующей остановки, она не может стоять на месте; они трясутся в пустом автобусе, и снова бегут, и замок не открывается (вечно так!), и они звонят, и стучат кулаками по двери, и кто-то ходит и ходит там, за дверью, подойдет и отойдет, и они копейкой открывают замок, и Юлька вбегает в комнату.

— Ты почему не открываешь?! — кричит она Вальке.

— Я спала… У меня голова…

— Болит, да? Спала, да? Проснись! Я буду сейчас тебя убивать, слышишь?!

Валька сидит на кровати, она не смотрит на Юлю и что-то тихо шепчет.

— Что ты шепчешь?!!

Юля снимает туфлю, красную туфлю на огромной платформе.

— Я ненавижу предателей, слышишь?! Я ненавижу стукачей, слышишь?!

А Натка стоит и смотрит. Юля прищуривает глаза, смертельная ненависть в ее глазах, и презрительно кривит губы — и бьет грязной туфлей по Валиному лицу, и грязь стекает с Валиного лба — по голове — бьет и бьет, а Валя не сопротивляется, и только закрывает лицо руками, и Юля бьет по рукам.

— «Душил «наседку» старый вор…» «Наседка» — это стукач! Слышала? Нет? Слушай!

По голове.

— «А тот вдруг руки к нам простер…» Целка!

По зубам!

— И вытянулись тапочки! Целочка! «Пройдет веками много лет, погаснут звезды зодиака…» Водку пьем? На!

«И там к тебе придет скелет и снова… — Жах, — сдохнешь ты в бараке!»

Натка оттаскивает Юлю, она бы убила, убила — по голове, по голове, и приказывает Вальке умыться и уходить, а Юля кричит в запертой комнате: «Иди снимай побои, стукачка!» — и Валька убегает, а в глазах у вышедшей из комнаты Юли — бессильная злоба.

«После первого выстрела в игру вступает охотник. Он ваш соперник: он бьет без промаха — за ваш счет».

Потом бьют их, бьет Валькин парень. Натка отлетает к двери и ударяется о косяк, она чувствует, что затылок треснул, и косяк входит все глубже, врезается в ее мозг… А в квартиру вбегает мать этого парня (он с третьего этажа) и кричит: «Проститутки! Поселили вас здесь на нашу голову!» А Натка слышит: «Пра-аасти-у-и, пра-а-аасти-у-и», — как будто крутишь ручку настройки на коротких волнах — у-и, — и думает: за что же та просит прощения, а та вдруг, увидев сидящую на полу Натку, обхватившую голову руками, на секунду замолкает, а потом кричит сыну: «Проси прощения! Проси!»

И все исчезает.

Юлька убьет нас, Саша!

«Прицелившись в центр воображаемой мишени, нажмите курок. Попадание фиксируется сбросом пораженной мишени».

Натка сидит у стены на софе в Сашиной комнате, а Юлька целится в нее из Сашиного пистолета, а Саша ушел на кухню, а она целится и, смеясь, кричит: «Ну чего ты боишься? Он же не заряжен! Чего ты боишься?!» А Натку все вдавливает в стену, и один страх, животный страх, тоскливый страх, и это дуло, а Юлька смеется и все целится, целится…

«Если охота была удачной и после 20 выстрелов, сделанных вместе с охотником, вы набрали заданное число очков, получаете право на 20 дополнительных выстрелов».

Она убьет нас, Саша! Она ненавидит предательство!

«Нажмите гашетку пулемета на ручке управления. При попадании самолет взрывается».

Да что же это такое?!

— Саша! Саша! Уйдем отсюда!

— Натка, пошли на танцы. Здесь есть танцы, — говорит Саша.

Зачем они притащились в этот парк?

— Ты же лучше всех в мире танцуешь, Натка!

Может, правда, пойти? Вытанцевать все, что давит, вытанцевать, забыть, танцевать, танцевать, и пусть эти Юльки катятся, танцевать и танцевать.

— Пойдем, — говорит Натка.

Они идут по аллее к дощатому танцзалу, танцзал похож на тот, который сгорел в Наткином городке, когда ей было пять лет; осталась фотография: сидит Натка в белых трусах на трехколесном велосипеде, и белая панама сползла на лоб, и морщится в улыбке ее уродливое (тогда) загорелое до черноты лицо (будто негатив это еще, не фотография — такое черное лицо), а там за спиной — клуб офицеров — точь-в-точь, как этот танцзал.

На танцах играет диксиленд. Натка не любит эту выматывающую душу музыку, она презрительно называет эту музыку — дудки.

— Дудки, — говорит Натка, — это же надо, парк культуры — и в дудки дудят.

Даже в их маленьком городе давно танцуют под электрогитары, те, кто дул в дудки, наверное, сгорели вместе с дощатым клубом. А тут! Как под эту музыку танцевать? А люди танцуют, много людей. И что-то раздражает Натку в этих людях, а вроде одеты красиво, красиво танцуют… Но глаза! Да, глаза их напряжены, слишком напряжены, глаза их следят за руками другого, следят и следят. И когда музыка замолкает, эти руки начинают вытанцовывать свой безмолвный танец, мелькают и мелькают сотни рук, и необыкновенная тишина в зале, только шорохи и шарканье — и напряженные глаза, которые не смотрят в глаза другого, а только на руки, будто что-то читают и читают глаза, стараясь не упустить ни буковки, ни слога, ни слова, застывшие лица — и вдруг дергаются — открывается безмолвный рот — и оттуда, из горла, поднимается смех, похожий на хрип, — и опять застывают лица, и мелькают, мелькают руки.

— Во! Попали на бал глухонемых, — радуется Саша. — Чудо, а не денек!

А они уже танцуют, эти глухонемые, они не слышат музыки, музыка волнами бьется и бьется об их тела, и клонит их тела то в одну сторону, то в другую; как красиво они танцуют! А может, они слышат музыку? Только эту музыку и слышат на этом свете, слышат эти проклятые дудки, эти благословенные для них дудки, вой этих дудок забивается им в уши и пронзает их тишину, единственное, что они слышат, — этот вой, и он будоражит их, и они извиваются, не в силах высказать свое ликование немыми ртами, и говорят, говорят, извиваясь всем телом, а глаза напряжены, они привыкли следить и следить, читать и читать, вечно напряженные внимательные глаза. И снова замолкает музыка, и снова тишина, шорохи и мельканье рук.

Натка видела глухонемых часто: в автобусах и метро, они всегда о чем-то говорили, и всегда и теперь Натка думала: «О чем? О чем же они говорят? О чем они так много говорят?» Молчали люди в метро, молчали в автобусе, а эти, проталкиваясь друг к другу, говорили и говорили. Натка представила себя глухой и немой, будто едет она в метро — и не слышит, и молчит, потом идет по улице одна — и не слышит: ни шума машин, ни обрывков разговоров, ни шелеста листьев, ничего не слышит, и молчит, потому что никто ее не поймет, — не к кому подойти, и люди, беззвучно бегущие мимо, и яркие машины, беззвучно бегущие мимо, и беззвучно раскачивающиеся деревья, — сливаются в одно, сливаются в то, к чему нельзя подойти, она одна, Натка, глухая Натка, немая Натка, и тоска, которую не провыть, беззвучная тоска, глухая тоска, глухое отчаянье (ведь говорится так, значит, было у кого-то это глухое отчаянье!) — и одиночество, потому что нельзя подойти, и нарастающая тишина, которая разорвет ее на кусочки сейчас и соединит с этой огромной тишиной, что вокруг нее, и надо бежать, чтобы не разорвало, к тому, к кому можно подойти, к тому, кто понимает тебя, — и говорить, говорить, размахивая руками, чтобы не разорвало, говорить, чтобы только руки мелькали, о чем угодно говорить, лишь бы не разорвало. И уже было так, не совсем так, но было, и она бежала тогда к Юле. Юля! И больше не к кому подойти. Они — две глухонемые на всю Москву. Натка и Юля. И никто, кроме Юли, ее не поймет.

Что же я наделала?!

— Ты будешь танцевать? — спрашивает Саша.

Юля говорила, что тяжело ей смотреть, как Натка танцует. Почему: «говорила»? Почему как о мертвой?

— Да нет, — говорит Натка. — Не хочу.

Они идут по аллее, и Натка слышит свои шаги — шг, шг — и шелест листьев, деревья покачиваются от ветра, в каждом листе трепещется голубоватый свет фонаря, и от этого листья кажутся мокрыми, будто после дождя, темные и мокрые деревья поскрипывают. Слышно, как мягко льется вода из шланга.

— Ну, мы повеселились сегодня, а? Сумасшедший денек, а? — говорит Саша. Он поворачивает к Натке свое улыбающееся, голубое при свете фонарей, лицо.

— Сумасшедший, — говорит Натка.

— Есть о чем вспомнить, — говорит Саша. Он идет и посмеивается, что-то там про себя вспоминает и смеется. Глянет на Натку и улыбается.

— Слушай, — вдруг говорит он и останавливается, — я на тебе женюсь.

Колышущаяся тень листьев то открывает, то прячет голубовато-мертвенное торжественное лицо Саши, то прячет, то открывает застывшее счастливое, как утром, когда он проснулся и увидел Натку, лицо, голубовато-мертвенное застывшее счастье — с утра застывшее. «Ведь у него весь день такое лицо — счастливое, — вспоминает Натка и зло договаривает про себя, — как у дурачка». И слышит свой противный смешок и свой неестественный, повизгивающий голос:

— И меня не спросишь?

— Не спрошу, — смеется Саша. — Женюсь, и все.

Его лицо становится серьезным, торжественное лицо жениха, они идут дальше, Саша рубит голубыми руками воздух и говорит:

— Первое: приедет Юля — подаю на развод. Второе: ставлю матери ультиматум — или пусть прописывает тебя, или подаю на размен. Третье: женюсь на тебе.

На развод, на размен, на тебе…

— Юлька нас убьет, — слышит Натка свой голос, со смешком, со смешком, и удивляется, что эту фразу, которая так клокотала в ней, которая сжигала ее и мешала вздохнуть, — произносит она теперь таким противненьким с визгливым смешком голосом, будто в детстве — наследила в комнате и преувеличенно-испуганно, но со смешком говорит: «Ну, мама нас сейчас убьет», — и не верит, конечно, этому.

— Не убьет, — говорит Саша уверенно. — Она меня, правда, чертовски любит, но все поймет.

«Как в кино говорит», — думает Натка.

— Ты знаешь, какая ты сегодня красивая? Ты никогда еще такой красивой не была, я весь день на тебя смотрел.

Как в кино, как в кино!

— Никого, кроме тебя, не видел.

А я только Юльку, только Юльку… И твой затылок.

И ненависть поднимается в Натке к этому чужому самодовольному человеку, который идет с ней рядом, человеку со счастливым лицом, человеку, который вчера со счастливым лицом говорил о Юлькиных ножках, а сегодня… Что ж ты не скажешь: как тебе сегодня мои ножки?

— Короче: сейчас у таксиста купим флакон — и ко мне.

И Натка кричит:

— Не поеду! Не поеду я к тебе!

А Саша, больно схватив ее за руку, выше локтя, приблизив голубовато-помертвелые губы и совсем по-Юлькиному зло щуря глаза, шепчет:

— Поедешь, — и все больней и больней стискивает руку: — Поедешь.

Он вталкивает ее в такси, которое сразу остановилось, как только он свистнул (как будто так уже было задумано: она кричит «не поеду», и тут же подъедет такси). Он и в машине держит ее руку, стискивает все сильнее и сильнее, Натка молчит и смотрит на дорогу, голубовато-металлически светящуюся, как детские горки, покрытые жестью, мимо которых они проходили; они едут и едут по этой нескончаемой серебряной горе, и рука уже не чувствует боли, а Саша шепчет и шепчет:

— Ты соседей боишься, да? А мы тихо пройдем, у нас старушки что курочки — с солнцем спать ложатся. А встретим — плевать, еще не так уж и поздно. Ну что ты молчишь?

И Натка чувствует его напряженное, окаменевшее тело, и в зеркальце видит его глаза, жесткие глаза, видит этот пристальный взгляд в никуда, тот мужской взгляд, который живет только секунду — такой долгий, что успеваешь догадаться, что будет дальше, и такой короткий, что не успеваешь ни о чем подумать, — вчерашний ночной взгляд его, а они едут и едут, и серебряной горе нет конца, и взгляд застыл, пристальный взгляд в никуда, одни зрачки, ничего, кроме черных зрачков, и каменеет Сашино тело, и пальцы его впиваются в Наткину руку, и рука уже не чувствует боли.

Они пробираются по длинному коридору, и из всех дверей пахнет старухами, тлением, чем-то тошнотворно-сладким: запах мочи, прокисших щей и мокрой псины. В Сашиной комнате тоже этот запах, он сочится в щели дверей, этот запах мертвечины; голубовато-мертвенный свет уличного фонаря освещает комнату, и кажется, сам свет этот пахнет тошнотворно-сладко, этот запах льется и льется вместе со светом сквозь стекла окна.

— Я целый день ждал этой ночи, — шепчет Саша, — с самого утра, уже там, в кафе…

Он впивается своими голубовато-помертвелыми губами в ее, она видит на стене голубоватое лицо Юли, Юля смеется, скалит голубые зубы, Юля обнимает черную собаку, а собаке жарко, она высунула язык и дышит, дышит — на фотографии, — и с мертвенного языка капает голубая слюна. Каменное тело Саши вдавливает и вдавливает ее распластанное распятое тело, невозможно вздохнуть, и, когда его лицо искажает судорога, когда голубовато-помертвелое лицо его становится блаженным, когда высшее знание и мудрость проступают на его лице (с такими лицами лежат в гробу, со светлыми, голубовато-помертвелыми, блаженными лицами), тогда Натка смогла вздохнуть, и в нос ударил резкий запах Сашиной плоти, и Натка почувствовала омерзение к своему липкому телу, которое лежит на софе, в которую вдавливали Юлю, на простыне, на которой лежала Юля; она скатывается на пол, на Юлины тапки, и хватает свое платье, которое висело на Юлином платье, и причесывается — Юлиной расческой.

— Ты куда? Ложись! — кричит Саша.

— Я не могу! Я поеду! Здесь воняет!

— Привыкнешь! Ложись!

— Не тронь меня! Не тронь меня, слышишь?!

— Саша, не провожай меня, — сказала она уже на улице, где пахло только что подстриженной травой.

— Что ты истерикуешь?!

— Саша, я сяду в метро — и по прямой, посплю в метро, — уговаривала она его. — Мне отдохнуть нужно, правда, я устала (вот как я умею — растягиваю слова… Уйти, уйти…). А завтра мы встретимся, вечером приходи. В девять.

— Точно? — Саша недоверчиво щурит глаза (и тут Юлька).

Пошире глаза, понаивней. Теперь поцеловать и сделать ручкой — как в кино.

— Правда.

— До завтра!

— До завтра. Я позвоню через полчаса — узнаю, как доехала!

Она села на кровать — ноги крест-накрест, как Юлька садилась. Перед ней стояла Юлина общежитская кровать. И Натке вдруг захотелось высказать все, что накопилось за сегодняшний день, все то, что не вытанцевалось, высказать все Юльке, которой не было, представив, что Юлька здесь — вон, сидит на кровати, даже вмятина, будто сидит, — они всегда так говорили, сидя на кроватях.

— Это ты во всем виновата! — сказала Натка и загорячилась, словно Юля ее могла прервать. — Зачем ты уехала?! Зачем, я спрашиваю? А зачем ты привезла меня в Москву?! Я бы давно уже вышла замуж, да, давно бы уже. Уже бы дети бегали! Красивые дети! А что я здесь?! Зачем ты меня сюда привезла?! Это ты во всем виновата, ты уехала, ты специально так сделала, нарочно, осталась, а Сашу отправила! А мой Костя? Ты бы пошла тогда с Костей! Зачем тебе Саша?! Ты ведь его не любишь, говорила сама, что не любишь! А я любила, да все утро любила! Если б не этот парк! Если б не ты! Да, любила! И почему все тебе, все тебе, за что это все тебе… Ты!

— Натка, тебя к телефону!

— Доехала?

— Доехала.

Лариса Ванеева

ВЕНЕЦИАНСКИЕ ЗЕРКАЛА

Рассказ

Оттепель началась в среду к вечеру; никто не подумал, что дети промокнут. Загнав их, мокрых, в телевизионную, воспитатели спустились к кастелянше за сапогами. В вестибюле поплыла грязь, кто-то сказал:

— Теперь вывози грязь тачками.

— Тетя Паша опять больна.

— Одной Лизаньке хорошо, ей Ануфриев вымоет.

Ануфриев сидел на уроках под партой, зато в группе мыл полы. В интернате футбол с воротами «школа — дом» не действует, дети вне правил ведут себя как хотят; ничего с ними не сделать: в классе под парту лезут…

— Его заставляют? — обронила Лизанька.

Что в природе что-то произойдет, она знала с утра, поламывало виски. В полдник у окна стояла, на дрожащий воздух глядела, на дорогу за соснами и зеленой оградой, полтора километра туда-обратно, выпуклую, багряную. Гам, скрежет стекла с алюминием, ложки серые, вместо стаканов банки из-под майонеза в целях экономии, тарелки железные как для собак; скоро пять. Гуд лак, май бэбис, бай-бай.

Шагая в сумерках по разъезженному снегу, незаметно Лизанька выздоровела до легкости звенящей, в дом вошла, пакет с продуктами на ручку дверную, шубу — где снялась, и вместо ужина стала блуждать по комнате, обхватив себя зябкими руками. Рифмы народиться пытались, дождь по подоконнику жестяному стучал — о т т е п е л ь  т е п е р ь — надолго ли?

— Что делается-то, а? — Он, включив свет, шубы развесив, ставит разбухшую обувь к батарее:

— Опять на ужин китайский квартал? Оттепель не дала?

— Что?

— Есть понятие нормы, и я хочу нормальных отношений. Нормальная женщина накормила бы меня, когда я пришел с работы голодный, нормальная женщина не позволила бы мне ходить в таких сорочках. — Он выворачивает воротничок наизнанку. — У нормальной женщины не бедлам в квартире!

— Ты прав.

— Что ты из себя воображаешь! Дай чайник! Дело надо делать, дело, а не нюни распускать!

Дом чужой; муж чужой, но требует ужина, как родной. Фикус: чего стоит, что ему тут надо, фикус — живей от воды — вот-вот заговорит, а на одном портрете под стеклом незаметно проколоты зрачки. Словом, дома нет.

Нет семьи, но наутро в четверг оттепель продолжалась. В тусклом провале венецианского зеркала толпились детки лесной школы. Слабые шейки, шишковатые головы «под нулевку». Директриса не защищала диссертацию «Безобразное как эстетическая категория», она любила порядок: черно-белые портреты вождей, темно-зеленые панели стен, графики посещаемости, успеваемости. Ну, поленилась реализовать за февраль 800 рублей, полтонны яблок и апельсинов, — так какой в наше время авитаминоз, да и дети — только говорится, что ослабленные, на самом деле — просто брошенные дети, никому не нужные дети, детприемник, а не интернат. Ее бы воля, половину в детдом, жаль, формальности не позволяют. А уж родителей, ее бы воля, всех в тюрьму!

От солнца металлически отблескивали березы. На повороте разлилось озеро. С шоссе веером брызги как искусственное орошение. С окрестных голубых лесов влажная дымка. Снежное поле в зеркальных лужах. Что-то попискивает. С целлофановым хрустом ломается ночной лед.

Ночью снилось звездное небо, не война. Обручем проплывали по нему автомобили, самолеты, вертолеты, ракеты, станки, компьютеры, — точно земное кольцо Сатурна, не война. Кто-то о Лизаньке озаботился — переломил ей шею, чтобы тоже компьютером не стала. Не успели шею доломить, как проснулась: хорошо ли умереть, сохранив душу живу, не став компьютером (неудобно лежит подушка рядом с чужим человеком), а с другой стороны — можно ли так доверяться чужой воле?

Лизанька помрачнела. Но это еще что. Это еще бог с ним.

— Я плохая мать, плохая жена и плохая хозяйка. — Аня в дверях держит годовалого Женечку на сгибе руки, у него белая, сонная, похожая на материнскую, рожица. Он плачет, когда окружающие хмурятся, и улыбается, если ему улыбнешься.

— Да перестань ты внушать себе. Ты же олицетворение материнства. Посмотри на себя, какая ты белая, дородная, крепкая. До скольки ты его грудью кормила?

— До девяти месяцев.

— Ну вот видишь. Другая еле-еле с прикормом до полугода дотянет.

— А что он у меня все время падает. Падает, ручку прищемил, обжигается, поцарапался, я прямо все время, как в кипятке сижу. Нет, я плохая мать, все ему позволяю. Зачем только эту грушу дала?

Елочную из папье-маше грушу с проволокой на конце, с зеленым бумажным лепестком Женька на руках матери затолкал в рот. Лизанька было дернулась — не дело мусолить ребенку крашеную игрушку, но смолчала.

— Где лепесток? Откусил лепесток с проволокой, — Аня сует ему палец в рот, хлопает по спине, отчего Женька начинает орать. Аня белеет, краснеет. — Проглотил кусок проволоки, что теперь будет! — Заставляет Лизаньку смотреть в дергающееся горлышко, сует ей ложку, чтобы придавила ему язычок. От чужой тети, пытающейся заглянуть в горло, Женька закатывается еще пуще.

— Нет там ничего, и горлышко не поцарапано.

— А кишки? Ой, что теперь будет! В больницу надо, промывание! Ой, до сердца дойдет!

— Ты уж что, совсем?.. Сердце тут при чем.

— Ой, знаешь, я такая мнительная. Женечка, покажи маме, где больно? Женечка, горлышко больно? Ах, какая я плохая мать!

— Больно, потому что ты ему палец в рот сунула да дала по спине.

— Да разве он потом заревел? Не сначала?

— Конечно. Лучше поищем лепесток на полу.

От злополучной груши Аня на пробу сама пытается откусить проволоку.

— Слушай-ка, да ее не откусить!

— Ну вот, а бумажка не страшно.

— Правда, а что с ней будет?

— Переварится.

— Правда?

Аня плюхает Женечку на стул и сует ему бульонные кубики в железной коробке — поиграть:

— Поиграй, Женечка, ах какие кубики. Тетя Лиза дала.

Лизанька с неодобрением смотрит на новую Женечкину игру. Он вытаскивает бульонные кубики, завернутые в фольгу, пытается развернуть. Зачем портить продукт? Но опять ничего не говорит. Аня хватается за сигарету и выпускает дым в закрытую форточку.

— Ты или форточку открой, или не кури при ребенке.

— Нет, не могу. Мне надо успокоиться.

Она курит, выпуская длинные дымины в стекло, поджав руку под грудью, посматривая на Женечку, и опять стонет:

— Нет, что я за человек. Ну зачем я дала ему эту грушу!

От коробки железной Женькины ручонки в чем-то розовом:

— Постой-ка, он у тебя поцарапался в кровь.

Аня вминает окурок, забирает кубики, плюет себе на палец и мажет Женькин мизинец.

— Йодом надо.

Аня отмахивается, берет его к себе на колени и садится возле электроплиты, где закипает чайник. Женька машет, чайник задевает.

— Ты видишь! — Аня вскакивает, затравленно бегает по кухне. — Видишь? Ну что я тебе говорила, какая я мать!

Она трясет Женьку, смазывает ожог эмульсией, несет околесицу:

— Смотри, огонек, ай, какой огонек, — трясет спичечным коробком.

— Какой огонек?

— Ой, что я говорю. Ой, зачем я ему спички даю. На каждом углу написано: «Не давайте детям спички!»

— Потрясающе, как ты только воспитательницей работаешь, — не выдерживает Лизанька.

Но тут Аня отзывается обидчиво:

— Я, знаешь ли, на хорошем счету… Я вот только со своим не могу справиться, всего боюсь. Я думаю, на руках безопаснее, а он у меня и на руках умудряется.

— Что ты про мужа не спрашиваешь? Совсем забросила? Он по ребенку тоскует.

— Ай забросила, ай верно… А и нету у меня ничего к нему. — Она дотрагивается до груди, показывая, где нет. — Ни нежности, ни ласки. Забудет он нас, совсем забудет. Полгода буду выть, если забудет.

Лизанька нервничает.

— А вот когда с тобой невидимый делает кое-что похуже, — продолжает, не замечая, Аня, — точно дух святой, только какой же святой, если прилетел, сделал, улетел. Какой же это дух, и притом невидимый! Сердце сдавил, я ни рукой, ни ногой. Это, говорит, сакральное. Я ведь слово записала, я такого слова, Лиз, не знала, смотрела в словаре.

— Тебе мудрец твой говорил.

— Не знаю, не знаю… я по повадкам тщилась угадать — кто? Спрашиваю: кто ты, зачем, почему так? Я, говорит, из руководящих органов. Партии, что ли! Вспыхнула я до слез. Мрачная ходила весь день, ребятишки меня за подол теребят, а мне не по себе.

— Сон тебе приснился, Анька?

— Сон, сон, — кивает она неуверенно.

Пропев дифирамб дороге, бездумно обходя лужи, в них заглядывая, Лизанька опоздала минуты на три. В спальне творилось! Ануфриев методично бился башкой. Шалапуткина визжала, раскинув ноги. Рожает, хором сообщили малолетние повитухи. Пух до потолка, все босиком и в пижамах. Ночная няня поторопилась уйти секунда в секунду, гаврики воспользовались свободой.

Первым делом Лизанька забрала Ануфриева от стенки, прижала к себе его стриженую наголо голову. Дурачок ей казался полугениальным. Иногда, что называется, выдавал, когда мыл пол, нападала философия: в желудке у него луна. Его спрашивали, еще хочешь луны жареной? И били. Показать тебе Москву, спрашивали его и тянули за уши. Он отбивался и кричал, что видел ее, видел и был, и в Америке он был, отчаянно кричал Ануфриев, и только одна Лизанька его слушала: ее дорога тоже могла привести куда угодно.

Стукаться лбом было его любимым занятием. До чего, к чему пробивался? Ануфриев извивался под ее твердой рукой. Пойдем посмотрим, кого там Машенька родила, удалось ей его отвлечь. Попросили у Светочки Горяновой, аккуратной тихони, пупса. Шалапуткиной Лизанька прокричала в ухо, чтобы перекрыть визг: «Машенька! Мальчик родился!» — и сунула пупса. Шалапуткина, вцепившись в пупса, злорадно сверкнула рыжими зрачками в Светку. Та закусила губу, Лизанька поняла, что допустила педагогическую ошибку. Шалапуткина не отдаст теперь пупса ни за какие пряники. У нее свои счеты с нежной тихоней. Напрасно хором твердить, что Шалапуткина, как мать, должна отвезти пупса в интернат к воспитательнице Горяновой до лета (и сдать точно вещь в камеру хранения). Она не хочет. Родители ведь отделываются посылками и не являются весь учебный год.

Венецианское зеркало в раздевалке дрожало от слоновьего топота. На стенке лотерейная таблица из газеты. К зарплате в качестве нагрузки по десять билетов. «Было бы примерно, чтобы кто-нибудь выиграл», — объявила завучиха. Пластмассовая урна теперь в четвертинках невыигравших билетов. Завучиха ненавидит невезучий педколлектив как саботажников.

У ночной няни Манефы Витольдовны на бельевой веревке замечены школьные простыни с пододеяльниками.

Летом вокруг усадьбы поблескивают осколки. В зарослях крапивы торчат палки. Мирно взлетают металлические мухи. Гниль слышится с оврага от ветхого моста, куда лесная школа вкупе с окрестными жителями сваливают мусор и золу. Из пруда торчат горлышки бутылок, камера, серый облупленный проколотый мяч. Часть усадьбы буро-зеленая, другая охряная, одни окна тусклые, другие отливают синевой. В подъезде двухэтажного флигеля, где живут сотрудники, венецианские зеркала отражают корыта, умывальники, коридорные сундуки, шкафы и затертый паркет. Новый человек сжимается от кошек, ядохимикатов и трухлого дерева.

После завтрака экскурсия в лес, по расписанию должна быть физкультура, но физрука нет, как и музыканта и учителя рисования. Воспитатели замещают часы как могут.

Золотисто-фиолетовый бор выступал в поле, лоснясь от счастья, словно гордый океанский корабль, — есть в соснах что-то общее: теснота, дружеская сплоченность. Над соснами дрожал воздух.

А и хорошо, что в лес, — дети в лесу притихают, оттаивают.

Только вошли в бор, как за деревьями черная «Волга». Ребятишки с воплем кинулись на невидаль. Они так на все кидаются с тоски. Из «Волги» мужик с галстуком набок, пошел крыть: куда прешь, такая-рассякая, на поглядки пришла, убери недоносков!

Вернулись в корпус, ребятишки виснут: тетку голую не видели, вообще ничего не видели и не понимают… Омерзительна весна эта, даже дети; вырастут в таких же, как тот… Рожать сейчас — безумие. Ну не скот же мы… Надо же прежде что-то сделать. Дом. Люльку. Крышу. И чтобы небо было, а не… Кто-то хохочет: ты у нас первый год, не в курсе, все близко к сердцу принимаешь, а тут, если принимать, долго не протянешь. Что касается «Волг», считай, повезло — первая ласточка, сигнал весны, ближе к лету стаями будут, по часам в обеденный перерыв. Дело «обнакновенно», ты только сама поосторожней, ходишь одна, сторонишься коллектива. Прошлой весной жмурика обнаружили в овраге. Это тебе не город, сама природа с салазок сводит.

— Полгода буду выть. Полгода провою, и все, навсегда.

— Ох, Аня…

— Нам свекровь воду мутила, — шепчет Аня страстно. — Придет тут, рассядется, давай поучать. Бочка непрошибаемая. Носки связала, с нас три рубля. Ладно бы мне, а то сыну родному, до копеечки высчитывала. Сама хвастается, что на две машины накопила. Захочу, вас в два счета разведу.

— Слушала бы ее больше.

— Все пыталась против меня настроить. Все ныла, что он у меня голодный ходит. Пришла раз, стирку устроила, гудит и гудит, гудит и гудит, а поздно, Женька уснуть не может, выхожу, говорю: «Чтоб через десять минут, чтобы духу твоего через десять минут…» Ведь придет, вещи свои перестирает, потому что у нас горячая вода, сама вымоется, а рядом Женькина пеленка лежит — не дотронется. Ну хоть бы раз палец о палец ударила! Тут она на меня понесла. Схватила я таз: «Уходи, — говорю, — а то прибью!» Испугалась, умоталась, через две недели опять тут, сидит как ни в чем не бывало.

— Ты разве с ней на «ты»?

— Что я ее буду на «вы» величать?

— На твоем месте я бы все равно говорила ей «вы», только бы выиграла. Зачем уподобляться?

— Я вначале ей тоже «вы» да по имя-отчеству, она соседкам хвасталась, как, значит, ее сноха уважает, а соседи глаза на лоб — спекулянтку такую уважать? Ну я стала на «ты».

— И напрасно. Надо сохранять дистанцию. Только «вы» и спокойно и вежливо. Она же тебя накручивает, ты взвиваешься, а ей это надо. Какое тебе до нее дело? Кто она такая, если разобраться, почему вообще тебя это задевает?

— Тебе хорошо, ты равнодушная такая…

— Я знаю, на что расходовать душу, а мимо чего нужно проходить, не оглянувшись.

— А к вам она что же — ни разу?

— Ни ногой, — усмехнулась Лизанька.

В окне горел свет, но, когда вошла в комнату, оказалось темно.

— Ты спишь?

Нежность ее обуяла. На полу за шкафом и столом что-то белело, не сразу поняла — что, но, когда легла, обнаружила, что рядом пусто. Но почему!

— Почему! — сказала Лизанька вслух. Положила руку на пустоту, подумала, что она всегда была рядом.

И пришел сон, один из тех, что западает в память не хуже реального. Она и ее будущий сынишка, лет трех, шли городом, и вот — пока спокойно, но что-то знать дало, сигнал — ясно стало, сейчас грянет. Люди побежали, Лизанька схватила сына на руки, а бомбоубежища нет, секунды истекают, и тогда остановилась в сквере, хотя все продолжали бежать с криком, остановилась, легла на траву и заставила сына лечь. Смотри, какая травка хорошая, пахнет как, не бойся, не гляди на них. Испуг в его глазенках проходил, он уже увлекся чем-то — букашкой, ползущей по стеблю, которая тоже  н е  з н а л а, а она, поняв — сейчас, — приникла к сыну, траве, земле, в последний раз вдыхая их запахи, и ладонью слегка надавила ему на затылочек.

Карр! Каррр… — приветствовал с ветл страж зачарованного царства. Привет, кивнула, глаз не подымая: режет жаркое марево, плывущее над головой. Плантация черноплодной рябины ошуюю вишнево забархатилась, бархатность голых ветвей отозвалась в ладонях щекочущим теплом. Вот и перезимовали, вот и вышли из зимы, вздохнула Лизанька, забыв, что еще февраль.

Одесную плыла Никольская церковь. Километра за три, построенная на возвышенности, церковь, чем дальше от нее, тем делается крупнее, отчетливее и величавее, в то время как дома и строения, ее окружающие, сливаются с пейзажем. Но каково же удивление человека, подъезжавшего к ней; метров за триста церковь начинает истончаться, становится домашней, едва ли не крохотной, и церковная звонница так низко — рукой подать.

— Ну как ты? — сочувственно спросили в воспитательской. — Бледнющая — ужас. У нас очередной идиотизм — телефон не работает. И твоего придурочного опять ночью припадок бил. Манефа говорит, не отходила.

Кто-то близко придвинулся к тусклому стеклу, крася растянутые губы и их облизывая.

— Где он?

— Говорю, телефон не работает, «Скорую» не вызывали, лежит — пухнет в изоляторе.

Синий Ануфриев покорно изучал потолок. Солнце заливало пустую комнату, голые кровати с панцирными сетками. Вымытый пол просыхал пятнами.

Ладошка у него холодная, потная.

— Потерпишь еще? Потерпи, ладно?

Он равнодушно гмыкнул. В изоляторе никогда он не прятался, не бился головой, не выкрикивал одно и то же слово часами, абсолютно нормальный человек. Не специально ли — отдохнуть немного? Бывает, детям необходимо одиночество. Лизанька это очень хорошо понимала.

— Дожда-а-ался наш Ануфриев свою избавительницу, — заблеял кто-то у нее за спиной и обнял за талию. — Мы уж тут все ждем-пождем, сейчас придет наша мамочка, сбегает на почту, вызовет нам «Скорую», она ведь у нас самая молодая, самая быстроногая.

Медсестра таяла белоснежным колобком в сладчайшей улыбке. Целыми сутками гоняют чаи в медпункте, не сдвигаясь с места. Обрадованно выпорхнула, выкатываясь на круглых ножках в меховых тапочках с пушистыми помпушками.

По дороге к почте пройти могли разве что тягачи или вездеходы, выворачивая рыжую глину. В лесу снег плотен, осел, но наст держал ступню, если идти быстро, едва касаясь, не нажимая. Лизанька торопилась, не провалилась ни разу, зато на обратном пути начала спотыкаться, каждый раз заодно чертыхаясь на интернат: болото какое-то, есть несколько человек, работающих с душой, есть просто работающие, но остальным, большинству, все «до фонаря». Сачкуют от детей, как семиклассники. Почему вдруг стало всем на все наплевать? Самое страшное, что как будто не мешает ничто. Но все как ватные. Выслушивают, правильно мыслят, поддерживают, но — никто ничего. Как в кошмаре: все распахивается, дороги раскрыты, везде солидарно поддакивают, но пальцем ткни — рассеиваются миражно.

Недавно одна нормальная родительница, уезжающая в длительную командировку, привезла своего ребенка, посмотрела на детей в классе — и разворот-поворот: я не враг своему дитяти. Лучше откажусь от загранпоездки. Не дебилы, не туберкулезники, но с самого рождения никому не нужные дети.

Лизанька прожила пятницу скомканно и сумбурно. Ничего не успела сделать с ребятами по плану, потому что очередная посудомойщица уволилась, воспитатели дежурили по очереди в мойке. Вымыв три раза по триста алюминиевых мисок, но триста банок из-под майонеза, она устала так, что поехала домой вместе со всеми на автобусе. К вечеру небо заволокло, мимо окон проносился туман. Тысячу дел переделаешь, еле ноги волочить. Дорога блеснула свинцово-серым на повороте и скрылась.

Он был уже дома. Читал за столом. Читает только за столом. Аккуратно разложена книга, чтобы не сломать переплет:

— Так дальше продолжаться не может.

— Что — не может?

— Ты все прекрасно понимаешь.

Хороший ударчик, славный… прямо под дых. Лизанька посидела на диване в отключке. Пятиминутный релакс.

Чемодан уложен. Книги связаны в стопку. Потопталась чуть больше, чем надо, у зеркала, все еще не веря, открывала дверь, с шумом пролезала с ношей в коридор. Ну вот и все, твердит, волоча чемодан по земле. И снова — не понимает. Происходит ужасное, а будто ничего не происходит.

— Интересно знать, куда ты собралась.

Он отбирает чемодан, книги и куда-то идет быстрым шагом. Она обрадованно спешит за ним, и лицо у нее дергается, потому что не понимает, куда.

— Сначала найди жилье, а потом складывай вещи.

Она трусит за ним, как собачонка, бесполезно хватаясь за чемоданный ремень.

— Поселок возле интерната. Буду жить там, — собрав все свое достоинство, информирует она.

Вдвоем они преодолевают дорогу с трудом, но быстро, потому что держатся за руки: скользят, но не падают. Сеет невидимый дождь, туман стер рябиновую плантацию, город за спиной обрастает электрическим, мхом, чуть видим. Поплутав, они выходят к пруду, где раскатана ледяная площадка, что блестит под луной еще одним тусклым зеркалом.

У хозяйки распарено лицо. Она беспрерывно обтирает руки о фартук, загораживая проход. От нее валит пар. Из дома валит пар. С улицы в дом валит сырое облако. За тумбами-ногами виден свет из комнаты, где Лизанька должна бы жить.

— Сдала уже. Поздно забеспокоились, — раздражается хозяйка.

— Мне почем знать, кто еще сдает! — бухает дверью.

Стыдливо они семенят, поджав хвосты, потому что им нахамили, они унижены. Видеть другого — именно это облегчает жизнь. Тогда смиряешься с собой. Прощаешь. Плохо не простить другому, почему тогда не себе.

Нахамили им неспроста. Это выясняется подальше от пруда, когда начинают говорить на дороге. Кричать, потому что ледяной ветер сбивает с ног. Они едут по льду, пятясь, растопырив пальцы, с чемоданом, связкою книг — вот-вот лопнет шпагат, в грязь ветер разнесет книги, ужасно же их будет собирать, гоняясь, окоченевшими руками — изодранные страницы.

Тесно прижавшись, удается обрести равновесие. Похоже на объятие, что Лизаньку из вредства смущает. Смущают ее остатки вредства. Держась наособицу, пользуется она любой краткой паузой, чтобы отстраниться. Состоящий из водяных капель воздух под ветром застывает на его бороде и дубленочном козырьке, обрастая гребнем забрала. И ее искусственная шуба бело заскрипела. Блестящей корой заледенел чемодан. С металлическим скрежетом царапаются волосы за ухом, будто уши заложило. В очередной раз она пытается отделиться, но невозможно: ворс ее шубы прикипел к его дубленке.

— Пусти, сосиска в целлофане!

— Молчать, лягушка во льду!

— Шубы жалко, да? Шубы пожалел? — удавалось ей выразить между поцелуями. — Скажешь ты мне в конце концов, где летом был?!

Лизанька обошла тогда все его старые адреса, подружилась с первой женой, купила Женечке пинетки — все-таки его дитя. Анька сказала, что он заходил, пробурчал: «Все вы ведьмы», и исчез.

То, что лето он провел посреди озера на лодке, она не верила.

По разным углам Анькиной квартиры разбросаны были фотографии солдатиков, бывших ее хахалей, за которых она замуж собиралась. Теперь задумчиво подберет фото: может, за этого надо было…

— И в то же время, как сама подумаю, что мой Женька приведет какую-нибудь, когда вырастет, ой, мне просто дышать трудно становится!

— Знаешь, я давно хочу тебе сказать… — Лизанька не успела договорить, потому что кто-то гулко и громко расхохотался. Они заозирались, удивленные, и небо на всю округу сказало: «…отправляется с пятого пути». Прокатился побоку, над дальним лесом, где церковь, хохот громовержца. В облаках просигналил автомобильный гудок. И вдруг затараторили, задолдонили все разом. Счастливые, беспечные, свободные. Низкая облачная пелена прорвалась, из синего и солнечного детская пухлая ножка в младенческих перетяжках, никак не меньше водонапорной башни, брыкнула пяткой по облаку. Они не успели ахнуть, как ножка исчезла, а синюю прореху затянуло. Кто-то громко хихикнул от сдавленного смеха. «Ну хватит! — властно сказал тот, что над лесом: — Аполлонов, твою мать, зайди в диспетчерскую!»

1978

Татьяна Тайганова

ПРИДЕТ ПОНЕДЕЛЬНИК

Рассказ

Во всем писатель виноват, этот — имя у него сразу и мужское и женское, и Эрих, и Мария, да еще и Ремарк. Не наш. Выпросила у одной, бабы все вдоль горшков с петуниями — шу-шу-шу, ой про че пишет! Ну! Решила — не я буду, если про че пишет сама не прочитаю. За про че пообещала кофточку вывязать, я выплетаю так — бабы заживо тлеют. И приработок — мне эти «шабо» и «гренадины» больше ста двадцати не дают, это ж не для женщины, которая решила быть счастливой.

А я решила. Да еще этот Эрих Мария сверху — наревелась в постель, потом подсохла — чувствую: уже! Внутри мука тает, горшки — вершки мои тепличные, чувствую, уже не навсегда, все сразу и случится, и завтра помру. Как умереть — не придумала, здоровья — как у тех, что шашлыками торгуют, уж болею от здоровья. Отлипла к зеркалу от подушки — глянуть, какая я теперь, когда знаю, что будет, — вдруг уже началось! Долго смотрела, показалось, что есть уже. Ночью всегда что-нибудь есть.

И обратно, в мокрое — думать.

Господи, Эрих Мария, одной и той же жизнью хожу — теплица, горшки, торговый центр, домой. Иногда тащусь перегруженной по́том клячей, гербицид какой-нибудь в кожу впаялся, или навоз в носу навечно, или расчет подсунули вдвое меньше, горшки, как кошки, царапались, в горшках цвети-цветочки — пережевали тебя и выплюнули. Хоть вой — горло внутри. Одна живу.

А бывает полет — весна! Аванс дали! Розочка из-под навоза проклюнулась — живенькая, крепенькая, будь здоров порода! Господи, как здорово жизнь устроена: домики вдоль теплиц чьи-то свои, хоть кривые-косые; пахнут — серым дымом, лающей будкой и пирогом; летом еще и петухи, атласные, сияющие, как французские туфли на чужих ногах, ей-богу, чудо, как увидишь — все, курятину в рот ни-ни; шлак под подошвой поет хором; а потом сверху, сразу — джунгли дымов, самолетики, как колибри. Город глубокий, непроходимый, сквозь трубы — тупик горизонта, там глаза в глаза — проходные до края света. А за краем света живут, и я там тоже есть, а такая кругом мощь — хорошо, что видно издали, а то вблизи в землю вдавит.

Петухи и шлак кончаются — асфальт перерезал. И тут тебе — если дорогу перейти удалось без потерь — вся цивилизация сразу: торговый пуп вселенной, лежит, как подкошенная летающая тарелка, как беременный таз — навсегда; сквозь пуп мне проще домой, чем обходить, и два этажа восторгов в придачу — людей множество и барахла, вроде как все твое и сразу, толкнешься, цену оценишь, щипнешь по-хозяйски — ткань случается ласковая, богатая, после горшков приласкать замшу-бархат — не оставить бы затяжек. Люди навстречу — бесплатно. Кончается не скоро, а внизу, у остановки, опять все сначала — изобилие прямо смертельное и макушки кооператоров поверху. Правда, не слишком тут потрогаешь — пустяки, пятьсот. За пять сот подержаться не рискнешь — вдруг на десятку попортишь?

А я шестой год в одном пальто. А климат — космический, сначала был Урал, а теперь Город, а все вместе — дышать нечем, в носу сыро и сверху — минус тридцать. Меха. Ха-ха.

Вяжу, конечно, но решила: накоплю на год счастья. Чтоб как человек. Чтоб чего хочется — не торгуясь. Пять сот? Пожалуйста! И чтоб вынимаю руку и без запинки — маникюр. Эрих Мария, мои ж ногти видеть надо! Три тыщи бегоний за день, землю под них шкурой своей, как плугом, рыхлю… Маникюр, и чтоб весь год! А если работать — в библиотеке, там книжек досыта и горшков мало, тихая пыль и нечитанное пахнет, я картонки между делом перебираю, а пальчики ровные, чистые, ногти один к одному, и все близнецы, и вижу: Эрих Мария, да я же женщина!

А кончится мой год, ни о чем не жалеть — и ты был человеком. Главное, что был. Жил без унижений триста шестьдесят пять дней. Или шестьдесят шесть, если високосный.

Вдоль горшков постановили: квартира есть — значит, счастливая, свой квадратный метр нужнее миллиона в кармане. Решили — обязали: живешь, как у Христа за пазухой. А мне по дороге — холод и немота, и вокруг только Город, и всплывает, Эрих Мария, как в твоей книжке, тоска из-под стен, и пухнет и растет, ползет по крышам, прилипает к дождям и смогу, взрывает небо, и тебя разносит в клочья, и только по боли догадываешься, что живой и теплый, и может еще стрястись счастье. И я и жду.

И я иду через изобилие, пусть чужое, но я иду искренне, нравится и чужое, приятно хотя бы смотреть — все равно что-то имеешь. Иногда продают настоящее, прибалты продают, а что настоящее — сразу видно, потому что не для тебя, и от этого больно, и все смотрят, все спрашивают и никто не берет, прибалты презирают на своем языке, а я понимаю на своем: их удивляет Город, в котором видят настоящее и себе его не хотят. Я тоже, как все, мимо, и заставляю себя вспоминать: уже два месяца как квартира; что выживу; что у Христа за пазухой. Правда, как до этого было и как потом, что одна осталась и как хоронила — лучше не вспоминать совсем.

Я буду о другом. О петухах. О рынке.

Я по этой дороге хожу не из-за тряпок. Чтоб своим ключом отпереть пустоту и дожить до утра, и работать весь день и сегодня, и завтра, и дальше, чтоб не осталось на тебе только платье на коже — надо каждый день пополняться. А по этой дороге столько! Много всех, и все так на меня не похожи, что и от этого даже радость. Рынок: ароматные, желтые, спелые кучи, невероятное сквозь мороз лето, здесь пахнет чудом, и каждому хочется поговорить. Почем дыня? А? О-о!

Почем дыня под Новый год?

Под Новый год я одна. Решила — плевать, устрою, раз душа скулит, праздник желудка. Баб позвала с работы — стало ясно, что не придут. Запах поминок еще не выветрился и мужиков не светит. Все равно — буду жить, прикажу себе: вот год, новый, твой! Лоск навела, какого отродясь квартира не знала. Стеллаж купила, книжки поставила, всю мебель в угол, стена голая, обои клочьями — да что я, без фантазии, что ли?! Выдрала из журналов все, что нравилось, заклеила стену до потолка, лампочку покрасила розовыми чернилами, и амариллис с подоконника на пол, под картинки и лампочку — уважения требует, — сообразил зацвести. Шаль вязала заведующей — дочка в культуре, на сцену ей выходить в моей шали; растянула по комнате три метра с воланом — белые перья, белый пух, белый снег — Эрих Мария, да неужели это я сотворила, и все белое? Амариллис из кастрюли граммофон свой вывесил, что-то кастрюля мне не того, я — в магазин, двадцать рублей ахнула за горшок, мама б не похвалила, целый час граммофон пересаживала, чтоб головы не потерял. Дуры бабы — не пришли.

Свет розовый, мягкий, амариллис вздыхает, а в белом красные тени. Только без елки — запах похорон не под силу. Чистота, в ней тихо и мягко, а снаружи — предпраздничное брожение. Город уже побрел, еще не лихо, но уже. Сияние, и я — посредине, сначала покой, бесконечный, и гордость, что у меня такое, а потом вдруг взорвалось все: да за что же я одна?!

На рынок, чтоб не завыть, где нет ужаса и пустоты, там всякие цели, там купить-продать и сделать кому-то подарок, там всяк со своим злом-добром, там не один. Посредине рынка я вспомнила о празднике желудка. Ну, раз о желудке — значит, уже в норме.

На рынке я лет пять ничего не покупала, вдруг вижу: чернослив холмами, мама с ним капусту тушила, во мне детство всплыло: тушеное с черносливом, мамин фартук, прихваточки вышитые и шипенье кастрюлек, под каждой крышкой — по празднику.

Кавказца я выбрала с поверхности посговорчивее, чтоб пообщаться о цене и покупке, спрашиваю — почем? Кавказец мне — десять. Смотрю. Маленький, черный, сам сухофрукт морщеный, как только цифра в нем засела, скелетик в нем жалкий, пенсионный, в фунтике с черносливом и завернется. Куда — общаясь — доходы, отец, помещаешь? В швейцарский банк, что ли? Подумала — может, хоть отшутится за такую цену. А он — акцентик от презрения какой-то лягушачий: проходи, не загораживай. У меня с души как штукатурка посыпалась: отец, я ж на зарплату живу! — А кто тебе виноват?.. И даже к лицу не повернулся из своего профиля. Я по инерции — Новый год впереди, новый, новый, кто ж меня возьмется осчастливить? — ладно, вешай! Он мимо и брезгливо, и ни звука. Поняла — ждет, пока хоть полкило попрошу, а полкило мне куда? Объявляю: двести бы, и пятерку ему, рука опьянела, бумажка к земле пригибает, тяжела, как горшок, а ногти чернее чернослива, отгрызла бы вместе с пятеркой прочь. Из-за сушеной горы мой каракулевый глянул ответным трояком на бреющем полете. Сдачей одарил, и я взяла.

А надо бы, наверное, не брать, а, Эрих Мария?

Соскребаю свои двести с весов, кавказец не шевелится, рядом ржет кто-то крупным невыбритым басом — двое той же породы, пальтишко мое им по душе, и меня вместе с ним снять готовы, задешево или за бутылку. Дэушка, а дэушка?

Чернослив — в темноту, в карманные глубины, и сквозь строй, авось за драпчик старый не лапнут, а то убивать пойду. Ничего не вижу, скользко от плевков, на спине черные взгляды, сама себе противна. Липкое — даже бумажки не бросил завернуть — прямо в кармане, к подкладке прикипело сладкой немытой гнилью, и теперь — и рука и снег и внутри и снаружи — липкое все.

Новый, новый, новый год.

А по дороге человек обезноженный, нищий, лысиной в подошвы поклоны бьет, чтоб о голову споткнулись и заметили. Все — мимо, и не злые вовсе, может, а из торговли, перегруженные и сытые. Во мне колокол бахнул — господи, да человеку ж хуже, чем мне, чем любому, последнему, чем из нас каждому! Это ж половинка человеческая мучается, а я-то на каком основании? Руки-ноги на месте, квартира есть, год еще новый, а если не выйдет, как надо, то кончится же когда-нибудь и заново начнется, и если уж не с первого января, то с другого понедельника — всегда можно начать жить. Да я, может, и горшки свои люблю!

Трояк этот — он мне жгучий, а ему сгодится, и мелочь, перемазанная сухим фруктом; извини, говорю, дяденька, я не со зла. А он кланяется спитой лысиной, тоже мелконький, помельче даже кавказских каракулей, вижу — сократился человек от безножья и униженья, пьет, конечно, слабый, конечно, да плевать — пусть хоть дважды миллионер подпольный, он вдвойне калека, раз подаяния молит! Не полезет мне этот чернослив — все в шапку вывернула, мужику хоть закусь под полночь, а у меня дома амариллис цветет в керамике, я ж всем кофточек навяжу белых и, может, сама рожу цветок жизни — поди, не роза, не свянет от пустяка… Я, может, спасу еще кого-нибудь!

Безногий — благословение мне в спину и пожелания, и все слышу: «Дочка, дочка!» И, чтоб не разреветься (вот и снова дочка) — быстро-быстро верю, что кто-то поздравил.

Вернулась.

Навстречу розовое хлынуло прямо в меня, и шаль никуда не испарилась, не растаяла. Сдернула — и на плечи, на свои, хоть и не мне на спину, а чем я хуже? Горшками, что ли? По Эрих Марии, еще и загадку под такую тряпку в себе нужно. Поискала и что-то нашла. А чтоб уж по всем статьям — ногти отшоркала. Все, Эрих Мария, сделаю жизни чуть-чуть так, как у тебя. А пока сама с собой договаривалась — полночь случилась, в телевизоре торжественное, все друг друга поздравляют и желают, а что, и я не хуже, мне сегодня, может, от самой души спасибо было!

А чтоб не одной, амариллис в новой обувке — на стол, шаль с себя — на стул, мамин; чистая, мягкая, колыбельная, я ее, как кошку, погладила, чтоб ожила. В мире вовсю празднуют, и мы трое под безалкогольное в телевизоре винца хлебнули. Закосел мой амариллис, листья вкось поехали, вижу — пора ему в тепло, спать под розовым светом, а мы с шалью — гулять, в Город. Из окна — улицы, горячие, желтые, и снег мыльной пеной, великая стирка, — а вдруг сегодня вся жизнь моя и случится и не придется больше с каждого понедельника ее начисто переписывать!

Опять к зеркалу — посмотреть, случится или нет. Эрих Мария, да неужели под этим невесомым — я?.. И ничего, с плеч не обрывается, и руки — я ими только горшки с рассадой обнимаю, пока со стеллажа на стеллаж, руки — ведь мои, прежние вроде, а на них тоже сияет, и вполне; нет, точно, последний день, наверное, живу, торопиться надо.

Город шальной навстречу вышагнул, стены скосил в небо, оттуда сеет острым, я сквозь острое лицом — в полет над миром. Людей в ночи множество, и все, похоже, в полете тоже, и я куда-то сквозь улицу, вторую, без шапки, пальто вразлет, и не видно, что дряхлое, помолодело мое пальтишко, и белые воланы по коленям, волны по валенкам, и слышу внутри — вот оно, во мне, родилось то, зачем я на свете, только понять не могу, какое оно и куда его теперь деть. Людей вокруг, как на рынке, и похоже — у них тоже Эрих Мария, но столько их с этим, что твое среди них уже и не нужно. Как будто всем одну премию дали.

С ненужности в голове вдруг прояснело и даже замерзло, пальтишко свое из полета собрала и побрела пешком. Не поддаваться бы совсем, не исчезнуть. Ничего умного не является, только чувствую, что новый год мой стареет.

Тут и вырулил этот.

Знакомство уличное. Но без хамства. Я — в глаза, чтобы увидеть, что там, подальше. А подальше ничего вроде и нет, странное такое лицо, ясное, розовое, вроде не толст, но уж больно с лица чист, такое для равновесия с жизнью нарочно подпачкать хочется. Решила: а, Эрих Мария, не пропадать же празднику! Да может, все еще и возродится, прояснеет, для этого человеку человек и нужен, а вдруг этот для прояснения и есть?

От розовой лампочки он — спиной. Только привык — амариллис увидел. Затормозил.

— Искусственный? — спрашивает.

— Живой, — говорю.

— А чего цветет?

— Потому и цветет, что живой.

Эрих Мария! Слышу — слова кругом мертвые! У тебя-то, Эрих Мария, каждый миг переполнен, и во мне такое есть, только куда его тут втиснуть? Я музыку в облегчение соорудила, расслабился мой знакомый, спину скруглил и на кровать передвинулся. Но опять же без хамства. Ладно. Затем и привела. Жизни красивой не выйдет, так хоть ребеночка — мама пять моих лет проболела в лежку, так что я без семейственного воображения получилась. Пальто скинула — шаль на всю комнату расцвела. Нет, Эрих Мария, еще не потеряно. Год пока новый. Чувствую, колышется внутри, только звучание кругом чужое. Слово капнет, как щепка отлетит. Не то все. Решила молчать.

Сидим, молчим.

Долго молчали. Он спину свою лелеет, пожевывает и в телек подсматривает, какая у других жизнь интересная. Потом меня увидел. Спросил:

— Это, — на плечи указал, — сама?

Мне б улыбнуться из тайны загадочно и промолчать лишний раз, а вдруг обожгло, что белое на мне — не мое, а под белым все никакое, и лифчик на красивую любовь никак не рассчитан, надорвался на горшках, штопаный-перештопанный, и вот уже деревенеет и прячется, а шаль уже не струится, а тяжела, душит; сразу все узелки, что, пока творила, прятала, наружу проклюнулись, тлеет на глазах, того гляди — распадется на обрывки, в паклю, и из-под нее я, посторонняя, проявлюсь. Но мужчина-то заговорил, помочь надо, хотя и не похоже, чтоб стеснялся.

— А что, — спрашиваю, — заметно?

Он зевнул:

— Такое не носят. — И сразу: — Я тут лягу. Спать хочу.

И лег. И опять — в телевизор.

Я — за столом — пустею. Потом очнулась спросить:

— Так что же пришел-то?

Он проснулся слегка:

— Ты одна, и я один.

— А дальше? — Мне вроде весело становится.

— Ну, постели тут. — Сполз спиной. — Только свежее.

Все, чувствую, Эрих Мария, сейчас горшки из меня попрут.

— Поел? — спрашиваю.

— А? — удивился. — Ну да. Ничего.

— Побалдел, значит. Молодец. Дуй отсюда.

— А ты грубая. — И снова в телевизор. Там красивые в бальных платьях. Новый, новый, новый год.

— Что — не слышал? С Новым годом, говорю. Домой давай!

— Уже поздно, — отвечает. Очень спокойно отвечает, без хамства.

— Мне что, соседей звать?

— Сама привела. А вообще у меня разряд. Выйди, я спать ложусь.

Я шаль с себя в коридор, чтоб, если с разрядом, то не порвал, сама его лицо ищу, прочитать пытаюсь, что с человеком. Вижу, трезв человек, трезвехонек — это после двенадцати! И мне вдруг становится горячо — по-моему, что-то понимаю.

— Слушай, — говорю, — ты совсем не пьешь?

Он ничему не удивляется, отвечает даже, вполне серьезно и с достоинством:

— Постановление. Сейчас пить вредно. Забрать могут. И неприятности.

Глаза серые, трезвые, в лице здоровье. Видать, ловко все вредное отсек. Покалечить бы слегка, а я даже выставить не могу. А этот зевает, уравновешенно и бесстыдно, и еще мне:

— Ладно, иди.

— Это ты иди.

— Да не пойду я. Куда? Поздно уже.

И лег.

И стало ясно, что не пойдет, хоть убейся. И я вышла, чтоб больше по мне не топтались.

А потом было утро.

А потом было утро, и он не хотел вставать, и я убирала со стола то, что осталось после Нового года, и смотрела на чужие отвратные пятки, и внутри было голо, как после похорон. А еще надо было пережить то, как он будет вставать и уходить.

Он вставал неторопливо, долго нашаривал что-то под моей подушкой и вытащил наконец из-под нее свой кошелек, и тревога сползла со здорового его лица, он потребовал чаю и удивился, что чая не вышло, и я вытеснила его из кухни, потом он искал в ванной бритву, которой там никогда не было, а он не мог этому поверить и никак не находил, оставив дверь приоткрытой; надо было выгонять теперь из ванной, чтобы извлечь хотя бы в прихожую, а он уважал себя перед зеркалом, рассматривал всесторонне такого себя чистого, розового и основательного; и от этого во мне опять ничего не осталось, зато захотелось убить; он невыносимо одевался, занудно и тягомотно, и бесстыдно полчаса завязывал шнурки, расправляя двойные бантики симметрично и вдоль.

Я уже не ненавидела, я только хотела, чтобы это кончилось хоть когда-нибудь, чтоб он испарился, пока я не начала кусать стены и выть, и кого-нибудь уничтожать. Я открыла ему дверь и вытеснила взглядом, а он не торопился и, внимательно рассмотрев мой номер на двери, предупредил:

— До свидания.

Вот, Эрих Мария, я и осталась, и не одна, а еще хуже, в квартире с распахнутыми окнами, чтоб выветрилось все новое, что я себе устроила; мне предстоит жить и завтра, и дальше, под окнами грохочет нескончаемый трамвайный поворот; трамваи заезжают в комнату по стенам, дают оглушительный круг и выскакивают на прежние рельсы, и я не могу защититься и запахнуть свое жилье, пока не вымерзнет мой новый, новый, новый год, пока не вернется прежняя пустота, но без боли, чтоб можно было разморозиться и начать сначала жить. Все у тебя есть, Эрих Мария, все, только про горшки ни слова, и все-таки я завою из-за стола в заснеженную утреннюю штору…

Татьяна Набатникова

ДОМОХОЗЯЙКА

Рассказ

На всю даль улицы простерся вой сирены, вдоль собственного вопля мчалась не смолкая пожарная машина, подлетая на ямах, и Лена заплакала в своей квартире от чьей-то невидимой беды. Следующие машины пронеслись молча и сосредоточенно, но где-то включилась заводская сирена тревоги. Нет звука ужасней, а чувства Лены больно обострены: вчера они приехали в этот незнакомый город, в эту квартиру, вещи свалены в кучу, двухлетняя дочка неприкаянно ходит из угла в угол, ночевали на полу, и Лена не знает, за что хвататься. Сирена смолкла, тревога скрылась в прошедшем времени. Наползли, как муравьи, на чистое место тишины другие, мирные звуки. Побрякивали трамваи, ворочались громоздкие троллейбусы, Лена успокоилась. Она была пока чужая этому городу, и труд ее не пригождался выполнению его планов, и никому не помогли ее слезы. Все, что с ней происходило, не имело для общества пользы. Она была домохозяйка.

К соседке Вале то и дело за чем-нибудь: новоселы ведь.

Пришел по вызову слесарь, спросил внимательно, как врач:

— Что у вас?

Он был плотный, некрасивый, но глядел в лицо глубоко и любопытно и оттого сразу становился очень знакомым — а у знакомого уже не видишь внешности. А батарею, сказал, починит летом. Вызов делать не надо, он так запомнит.

Программа «Время» здесь в полдевятого. Рабочему классу рано вставать. Рабочий город Челябинск.

Дотаивает снег, грязно, Лена таскает дочку на руках.

Прохожие на улицах тоже порожняком не ходят, уйма детей.

— А что, стали платить — вот и рожают, — рассудила попутчица в трамвае. Иная попутчица знает всё про всё. Очень удивилась, что в сибирском городе, откуда Лена недавно, детей не прибавляется, хоть и стали платить.

— Ну, а вообще, как там у вас? — глаза зажглись: сейчас и про тот город все будет знать.

— Чуть похолодней.

— А снабжение?

— Там с молоком похуже. Сливок нет.

— Ты смотри-ка, есть где-то еще хуже Челябинска! — обрадовалась женщина. — А чем же кормить детей? — встревожилась. — А-а, — тут же все поняла, — вот потому и не рожают!

Снег окончательно сошел, трава наливается соком. В субботник вылизали весь город, и дождь его обмыл. Улица опустела к вечеру, дома стояли румяные от заката, бежали по тротуару две спортсменки. Радостно их окликнул, свесившись из окна общежития, мордастый парень: «Побежали, девчата!» — и заржал, счастливый, что весна, вечер, бегут вот девчата — как подтверждение наличия у жизни смысла, гармонии и порядка. (Хороший город!) И Лена подумала, что вначале у жизни, может быть, не было смысла, но он копится отдельными усилиями всех людей. Впрочем, мысль Лены не имела общественного значения, ведь Лена все еще была лишь домохозяйка.

Ждали у подъезда мусорную машину, соседка Валя сказала:

— У меня ведь двое детей, ты не заметила? Один ЛЕЖИТ.

Когда-то она должна была это сказать.

— Что, болеет?

— Да, — Валя старалась сделать свои слова понезаметнее (так хорошая медсестра умеет поставить укол, что не почувствуешь), — ему полтора года, в четыре месяца заболел энцефалитом, и теперь он уже полный дурак.

Весь двор на виду. Каждое утро приезжает слесарь на своих «Жигулях» и привозит товарищей. К этому времени нужно успеть запастись водой. В девять они отключают ее и потрошат в подвале трубы: выбрасывают старые, варят новые. Они работают без передышки часов до пяти, и видно, как они возятся во дворе со сварочными баллонами, с трубами, как испачканы их брезентовые спецовки и как накапливается усталость к концу дня.

Лена смотрит только на одного из них, потому что он — ЗНАКОМЫЙ.

Вечером опять появляется в кранах вода.

Ночью Лена проснулась от детского плача. Плакал Валин ребенок за стеной. Валя так и говорила о нем: «ребенок». Потому что ни «мальчик», ни имя, выделяющее человека из подобных ему, тут не годились. Неконкретное, безличное «ребенок» — так легче, потому что личности дитя лишено. Валя уже «привыкла», ей «хоть бы что» — но вот он плачет от боли, то жалобно поскуливая, то вскрикивая в страхе, кто-то ест его изнутри, как лисенок под одеждой маленького римлянина, кто-то его жрет, и он поэтому — жертва, детская жертва какой-то невидимой силе, а взрослые, хоть бы и сгрудились вокруг него стенкой, не в силах заслонить его, и Лена зажмуривает глаза и молится: «Господи, да что же это!..» — в унижении, какое чувствует взрослый, предавший младенца. Оставивший его без помощи на растерзание. Потом, не скоро, стихло. Лена заснула, и ей приснился утешительный сон: будто она берет этого мальчика на руки, а он разговаривает с ней и все понимает. Ну, думает Лена, если это — «полный дурак», то еще ничего, терпимо…

Позвонил у двери слесарь, передал из домоуправления расчетную книжку. Он внимательно поздоровался с поклоном головы и обозначил на лице самое почтительное отношение. И целый день Лене видно из окна, как он работает во дворе, ходит в робе, усталый, не заботясь о походке. Еще бегают по двору два маленьких брата из многодетной семьи, один рыжий, другой черный. От разных отцов. В садик они не ходят, так растут, по милости природы. Природа к ним милостива. Вот старший рыжий нечаянно сбил с ног младшего черного и растерянно стоит над ним, а тот вопит. Помог ему подняться, и черный, всхлипывая, в яростной обиде ударил брата. Рыжий принял удар скрепясь — лишь бы тому стало легче. Тот еще раз ударил — рыжий еще раз принял. Потом, постояв немного, пораздумав, виновато и осторожно обнял своего меньшого братана.

На пасху продаются всюду куличи, помазанные белой помадкой, посыпанные разноцветной крошкой. Кто-то из гостей спросил просто так: а что, собственно, означают эти куличи?

— Древний фаллический символ, — сказал муж Лены.

Лена смотрела на своего мужа, и все, все в нем вызывало ее раздражение, сама его красота и ум тоже. Они прожили вместе пять лет, и для первых трех годилось наименование любви. Но что же теперь? Может, усталость переезда? Пройдет она? Или любовь была лишь уловкой природы, принудившей их продлить род? И теперь, когда ребенок рожден, любовь удаляется со сцены, как актер, сыгравший свою роль. И остаются одни декорации, да и с них уже краска облезла. Неужели всё? Подруга на вопрос: «У тебя что, кто-то есть?» умудренно вздохнула и как о  н е и з б е ж н о м: «А как же. Надо ведь иметь какой-то стимул». И просвещала: «Эти инъекции свежего, на стороне, новенького — они необходимы, как диабетику регулярные дозы инсулина…»

Лопнули почки, деревья окурились зеленым дымом. В воскресенье завод Орджоникидзе проводил свою весеннюю эстафету. Растянулись по улице Гагарина этапы, трепетали флаги, попрыгивали, разминаясь, легконогие спортсмены. Громкоговорители передавали парад, происходивший где-то у начала улицы, доверчиво назывались во всеуслышание цеховские имена. Но ведь это так опасно (Лена сжалась) — в человеке жив реликтовый страх, что кто-нибудь чужой сможет нанести ему вред через звук беззащитного имени или через изображение, и даже на Доске почета висеть согласится не каждый. Лена оглянулась: но никто тут ничего такого не страшился, улица по-хозяйски была захвачена бегунами, воздух громыхал заводским радиовещанием — ТУТ ВСЕ БЫЛИ СВОИ.

Мы тут все свои, заводские, ясно? Это наша улица, и дома эти наши, и магазины, и киоски с мороженым, и троллейбусы. И мы тут не какие-нибудь нейтральные, посторонние друг другу горожане, мы — свои. А вы, чужие, бойтесь соваться в нашу краянку!

Лена стоит на тротуаре, чужая, никого не знает в лицо и боится, что это заметят. Хочется скорее примкнуть к этому неуязвимому обществу — СВОИМ. Закапал дождь, дочка спросила, откуда он капает. С неба. «А кто его туда набросал?»

Лена сидела одна в кухне за столом, чувство «я ненавижу тебя» переполняло ее, требовало высвобождения. Уже много раз она готова была пойти и сказать: «Я тебя ненавижу». И не хватало… мужества? честности? а может, самой ненависти не хватало?

Наверное, это обидно было бы услышать. Видеть, знать — одно, а услышать — другое. Слово отсекает оттенки, оно однозначнее правды — значит, вовсе ложь.

Да и так ли уж важно, в конце концов, ее чувство, чтоб кричать о нем вслух? Она взяла обрывок бумажки, написала: «Я ненавижу тебя». Страшно стало читать, слова жглись. Она скомкала бумажку, бросила в ведро. Топорщились, кололись, коло́м торчали оттуда злые буквы. Достала бумажку, расправила, густо зачеркала — и тогда выбросила. Снова достала этот комок, положила в раковину, подожгла спичкой. Сгорела ненависть.

Соседка Валя решила больше не вызывать к «ребенку» врача — пусть… Но врач, сказала она, все равно приходит — сам. Посмотрит «ребенка», выйдет в прихожую и, присев на корточки, записывает что-то в тетрадку, подложив свой «дипломат». Пишет, пишет, а потом задумается, задумается… Валя его спросит: «И о чем вы там всё думаете?» А он тихо: «Думаю, как бы ему помочь…»

Дрогнуло сердце, Лена с тех пор как увидит из окна — идет по двору молодой человек с «дипломатом», так и гадает: он? Уже раза четыре видела одного. Наверное, он. Ходит, сердечный, по вызовам. Вызовов много, детей уйма, ужас! (Еще бы, сливки есть, и рожают бесстрашно всё новых и новых, убежденные, что так оно в мире всегда и пребудет.) Наверное, он. Свои-то, околоточные мужики не носят «дипломатов». Собираются во дворе по вечерам и часами беседуют, стоя кружком.

Дочка вышла во двор с маленькой машинкой. Беда с этой машинкой, всем она нравится. Вот рыжий братец догнал обидчика, отнявшего машинку, заботливо вернул ее девочке и потом долго стоял перед нею с кротким видом — упивался своим великодушием. Эти благородные порывы знакомы всем хулиганам. Рыжий стоит перед девочкой, великодушие его разрастается снежным комом, да и должно же снежным комом развалиться, не вынеся собственной тяжести. Спустя полчаса он потихоньку стянул у нее эту машинку и снес ее домой.

Пора, впрочем, забирать дочку, Лена вышла во двор; тронулась и притормозила, поравнявшись с Леной, машина слесаря. Он выглянул поздороваться. Сизый селезень, называла его Лена про себя. Лицо его было полно закоулков, в которых таились оттенки многих чувств, они складывались по-разному, переливаясь, как сизое оперение, и читать с его лица эту повесть, наверное, не наскучило бы долго. Вместе с приветствием на его лице прочитывалось: «Смотри, а у меня машина, а ты не знала?» — совершенно мальчишье, и: «Что это на цепочке у тебя, талисман, да?» — любопытное, и «Сразу видно, что ты молодец!» — ухажерское, на всякий случай, и: «Уважаю таких!» — одобрительное бюргерское. Да каких?! А по-за мусорными кучами новостройки гоняли друг друга растленные городские кобелишки, весна их одолевала приступами неисполнимой любви.

Притча: приехал в город цирк, и афиши возвестили, что человек будет залезать в бутылку. Народу собралась целая сила, вынесли на арену бутылку, вышел и обещанный человек. Походил-походил, позалезал-позалезал — не залез. Ушел. Публика возмущаться, а ей: а кто вам обещал, что он  з а л е з е т?

Вспомнила Лена притчу и горько рассмеялась. Никто вам ничего не обещал! Она сидит у темного окна на кухне, муж сказал ей сегодня: «Заткнись!», и вот она не спит, и он там тоже не спит, но они не смогут успокоить друг друга. Лена не винит его. Она сама могла бы сказать ему «заткнись» и даже почище того. Но он ее опередил. Сидеть ей в темноте еще долго. Надо износить злость дотла, истратить, иначе не уснешь. Интересно, каково поживает слесарь — сизый селезень? Некоторые знакомые Лены развелись и снова в поиске. Брачные объявления дают. Надеются на удачу. Есть ли хоть одна удача среди этих бедных человеческих попыток? Наверное, есть, иначе откуда, из каких примеров люди черпают надежду? Но Лена не знает таких примеров, нет. Говорят, восемьдесят процентов разводов происходит по заявлениям женщин. Восемьдесят процентов брачных объявлений дают тоже женщины… Утром они помирились.

Дочка заболела, пришел врач. Оказалось: он. С «дипломатом». Он прикасался к девочке так, будто хотел не столько выяснить болезнь, сколько тут же, этим прикосновением, немедленно помочь ей. Он был юноша, прячущий усталость. Каждый день на много часов он погружается в среду чужой боли — как водолаз в толщу вод, как рабочий-гальваник в яд испарений — и на сколько же его хватит сидеть в прихожей на корточках и раздумывать, как бы облегчить муки Валиному «ребенку».

Он сказал: опасный отит, надо показаться лору; запись туда за неделю вперед и прием раз в неделю, но постарайтесь попасть.

Лор их принял без записи и без лишних слов — еще не научился отказывать в помощи. Тоже оказался совсем юный, тоже прикасался к девочке целительно, и она доверялась его рукам. Он выходил раз покурить, и когда шел мимо томившихся в коридоре матерей с детьми, клонил голову, виноватый перед ними за боль, за очередь и за свое неумение сделать мир совершенным.

Вот уже недели две Лена не слышит плача за стеной. Ей хочется думать, что «ребенок» пошел на поправку, хотя путь его болезни один: каждый приступ пожирает часть его мозга. Но пока он перемогается и молчит, не напоминает взрослым об их ничтожестве — и спасибо. Валя вышла на работу, потому что приехала ее бабушка и смотрит за «ребенком». Ну, бабушка вынесет. Бабушке в привычку выносить, она не юноша врач и не истеричка, способная не спать ночь из-за мужнина «заткнись».

Дай бог Вале хоть на работе забываться. Муж ее «объелся груш». Но Валя все равно улыбается. От великодушия. Чтоб не взваливать на мир свои огорчения. Миру и так хватает.

— Поднимай ноги! Иди по-человечески!

Стояла глубокая ночь. Лена проснулась и мгновенно все поняла. Одного этого ржавого голоса было довольно. В нетронутой тишине ночи он бесчинствовал один, нестерпимый, как визг пилорамы, как скрежет железа о стекло, и издавать его могла только какая-нибудь «карлица», лицо которой, Лена поручилась бы, выглядело так, как если бы резиновую голову надули, а потом сверху сплюснули.

— Поднимай ноги! Иди по-человечески! — с визгом царапала она по стеклу, по нервам, неотступно преследуя свою жертву. — Да пойдешь ты?!. Поднимай ноги!

Самое жуткое было это «по-человечески», косноязычное, с «ц» вместо «ч», произносимое  н е  ч е л о в е к о м — НЕДО…

Голос уже миновал окно, начал удаляться за многократные преграды панельных стен. В ответ ему не слышалось ни звука, ни всхлипа, даже ни шарканья маленьких шагов, один ужас тишиной навис и силился прикрыть мальчика (конечно, то был мальчик! — они рожают, чтобы было на свете хоть одно существо, беззащитное перед ними), но не мог заслонить его, а эта злобная ястребица налетала сверху, выпростав клюв, подстерегая каждый его шаг, сделанный не по ее нраву, а сделать по ее уже не было возможности, потому что ястребица нуждалась в неистовом поклеве.

— Кому я сказала, тварь! Поднимай ноги! Иди по-человечески! — голос захлебывался в сладострастии силы, которой не было противосилия.

Вот уже теряются где-то в тишине и темноте — этот давно настигший и давно всемогущий, но длящий истязание голос и его жертва, Лена вскочила с постели. Уже не видно из окна. На часах ровно два. Ни души больше на улице, весь город увяз в сладком клею сна, утоп, ушел на дно, не слышит этой ястребицы, не знает про муки ее детеныша. Некому прийти ему на помощь, а он и не ждет помощи. Разверзнись, земля, укрой его.

А сон как сладкий мед, в постель бы назад, но — встряхнуться! Быстро в прихожую, ну-ка! Плащ, в комнатных тапках — пусть, пригодится, мягче догонять, ключ, дверь оставить незапертой, важно! — и вон.

Сердце стучало, круто переключенное со сна на подвиг или на преступление — что бог пошлет. Вон они. Мальчик в свете дальнего фонаря возвышался над тротуаром вряд ли больше, чем та занеженная девочка, что спала сейчас, сытая и умытая, в мягкой своей постели у Лены дома. «Карлица» неотвратимо нависала над ним хищной птицей, а он брел, рожденный на свет для той же цели, для какой в некоторых странах, говорят, продаются специальные сервизы: бить. Пар спускать. Мальчик забывал вздрагивать, трясина ночного времени уже наполовину поглотила его сознание. Шаги Лены, днем погасшие бы в шуме улицы, как в ковре, раздавались сейчас беспощадными шлепками. Что ж, тогда нападение и грабеж. Быстрота и натиск. Как там с гневом? Это важно. С гневом в порядке, хватит расшибить эту «карлицу» в лепешку, если понадобится. Неслась на таран — только бы не струсить. «Карлицу» ударило, снесло, она прошоркнулась по асфальту, Лена схватила мальчика раньше, чем та упала. Схватила, прижала к себе, хватит предавать их, хватит дезертировать от них в уют своего нейтралитета! Она бежала с ним на руках, в ушах мешался ветер с воплями поверженной, никогда, никогда ей не догнать Лену; дворами, запутать. В подъезде нет света, отлично. Она спохватилась наконец взглянуть в лицо мальчика, уж больно он безволен; отняла его голову от своей напряженной руки — мальчик спал глубоким сном, запав в него, видимо, немедленно в тот же миг, как его оторвали от земли и освободили, осужденного в два часа ночи «поднимать ноги», пересекая бесконечность пустых улиц. В дверях квартиры стоял в потемках муж, собранный и готовый сделать все, что понадобится. Он всегда был на месте вовремя. Он из любой глубины сна умел почувствовать тревогу Лены и просыпался. Черт возьми, они вообще-то были настоящей парой…

— Тс-с! — Лена быстро затворила спиной дверь. — Мальчик! — сказала радостно, как будто только что родила его.

— Киднап! — предостерегающе сказал муж.

— Ничего. Мы не будем ее шантажировать.

— А она нас?

— Знаешь что! — рассердилась Лена. — Я его не выбирала, бог послал. Раз меня разбудили, значит, меня предназначили для этого.

Муж принес раскладушку, они уложили чумазого. По спящему изможденному лицу не понять было, насколько он плох или хорош, туп или смышлен. Это всё в глазах. Надо быть готовыми к тому, что не смышлен и не хорош. Неоткуда. Но тут ничего не поделаешь. Валя за стеной тоже не выбирала себе судьбу. По улице негромко топотала «карлица», она поглядывала на темные фасады домов и, поскуливая, робко взывала: «Эй!.. Эй!..» — привыкнув, впрочем, что ничего ей в этом мире не причитается. Отняли у нее единственное создание, на котором она только и смела осуществлять конкретность своей ненависти, силы и, может быть, любви… Они слабее всех, эти люди. У них можно отнимать невозбранно.

Время нарастает, ложится слоями, как обои на стены, прежнее закрывается так, что и рисунка не вспомнишь. Лена привыкла к сыну. Больше он не вызывает в ней чувства близкой слезы и жалости. Нормальную вызывает усталость и досаду, как и свой ребенок. Когда они — дочка и сын — едва телепают за ней из магазина, она покрикивает: «Да пошевеливайтесь вы наконец!»

К плачу Валиного, за стеной, «ребенка» она тоже притерпелась и едва замечает его. Вой пожарных машин — она проверяла — оставляет ее спокойной. Получается, разные дни — разные Лены?..

Она боится, что когда-нибудь это произойдет: «карлица» схватит мальчика на улице и будет улепетывать, мальчик оглянется, взыскуя решения судьбы, а Лена и пальцем не пошевельнет. И только дочка бедственно заревет, указывая матери пальцем на совершающуюся утрату, а Лена бессильно скажет: «Не реви. Он только погостил у нас», а ночью поплачет-поплачет — по мальчику, по себе, по «карлице» и по всем бедным на этом свете — и забудет.

Нет! — вырывается, не дается. — Нет. Пусть в нужный час хватит сил не предать. Она надеется, что не сможет так легко отказаться от мальчика. Ведь она уже сказала себе: мальчик — мой. Еще она надеется (пуще остального), что «карлица» не посмеет. Обделенные люди отступают перед силой и ни на чем не настаивают. Еще лучше, если «карлица» не захочет. Тогда будет уж совсем всё отлично. А еще лучше — если «карлицы» вообще нет. Нет, и всё. Приснилась. Примерещилась. Ведь может такое быть?

Иногда бывают дни, в конце которых Лена получает некое успокоение — как будто чью-то похвалу: «Ну, девка, славно ты сегодня пожила». Отошедший день как бы принят неведомым ОТК. Она пытается уловить отличительные признаки этого дня, делающие его пригодным для какого-то использования (ОТК знает, для какого), но признаки неуловимы. Иногда ей кажется, что она поняла их и сможет повторить, чтобы снова  п о л у ч и л о с ь — но увы… Во всяком случае, она доподлинно установила, что дни, когда на нее не действует плач ребенка или сирена тревоги, — плохие дни, пропащие. Так и остается неизвестен ей долг, но иногда она чувствует его исполненным. Это почти не связано с ее работой (а она больше не домохозяйка, она теперь на заводе, где ВСЕ СВОИ), и это тем более странно и заслуживает отдельного внимания.

Татьяна Набатникова

ГОВОРИ, МАРИЯ!

Рассказ

Иногда лежу без сна, одна.

Э-э-э-эй! — беззвучное. Оно возносится, растет, множась под куполом ночи. Раскатывается, истончается — тает… Тщетный мой неутолимый зов.

Один был такой эпизод в юности. С выпускного вечера мы тайно исчезли. Он вывел мотоцикл, я в белом платье села в коляску. Ехали долго, отделяясь понадежнее от села, от людей, от огней, от малейшего звука. С тех пор, как мы оставили праздничный зал и канули в ночь, не было произнесено ни слова. Язык отключился, ему не было тут задействия.

Мы ехали, я дрожала, не чувствуя в себе необходимой отваги. Потом остановились. Стало тихо.

Тишина собралась здесь вся, сколько ни есть ее. Мы остались сидеть, кончиком пальца не шевельнуть: тишиной пригнело́; погруженные вместе с лучом нашей фары, как в батискафе, на дно космоса. То, что завоевано светом — кусочек пространства, вырезанный из огромной тьмы, — то только наше. Мы как улитки вжались в себя, затаились, взгляды держа в освещенном угодье, наружу во тьму их наставить боимся.

Я знала, свергать это иго безмолвия — мне. Встать из коляски, ступить в ночь, в степь. Он не имел права, не смел побуждать меня. На то могла быть одна только добрая воля — моя.

Я медлю, робею.

Он не гасил фару — я знаю почему: чтоб разграничить свет и тьму. Чтоб оставить мне темноту для укрытия. Темнота выручит. Остальное должна была сделать я. (Ибо так оно справедливо и честно).

Но меня не хватило. Я приросла к коляске, он оставался в седле, мы были поодиночке. Надо было встать, чтоб оказаться вместе. Страшной священной жертвы требует однажды любовь. Как птица — Ногай, перенося Ивана через пропасть, время от времени поворачивала голову для подкрепления: кусок мяса, глоток питья; а мясо в бочке у Ивана все вышло, а птица — Ногай оборачивает голову и настойчиво разевает алчущий свой жаждущий клюв. Вынай, Иван, нож, отсекай мясо от своего тела. Иначе вы не одолеете пропасть.

Какое уж там наслаждение.

Я сидела, презренное ничтожество, трусливо вцепившись в коляску.

Он понял, вздохнул, вшлепнул ключ зажигания. Вернулся мир — успокоительно-привычный, такой нетребовательный к тебе мир — гул мотора, ветер, огни жилья.

На другой день мы уехали в разные края, и больше нам не случилось свидеться.

Я искала его потом, куда-то писала, но следы потерялись. Позднее, когда у меня появилось достаточно свободы и денег ездить по его розыску, прошло уже столько лет, изменивших мое лицо, что предстать перед моим милым я бы уже не посмела: оскорбить его память по мне. Да и, наверное, семья, счастье (что, кроме счастья, могло ожидать семью моего милого?).

Счастье, то, чего не умела делать я.

Надо, чтоб хоть один из двоих знал рецепт. Второй бы у него послушно выучился. Но мы оба не знали с мужем моим.

Дядя Коля Бутько у нас тут разработал теорию гравитации (существующая его не устраивала). По его выходит так, что тела не притягиваются, а, наоборот, отторгаются. Ибо каждое источает силу и теснит ею другие тела. Те, другие, оказывают сопротивление. У Земли своя сила сопротивления давлению Солнца и звезд, а мы, люди, между двумя этими борющимися силами в оптимальных условиях. Хотя не везде. В Бермудском треугольнике, он считает, Земля имеет слабину, и там поэтому провал. А в Апеннинах где-то есть залежи тяжелых руд, которые как раз имеют большую силу сопротивления — так предметы оттуда попросту выталкивает вверх. И вес предметов на поверхности Земли должен зависеть от времени суток: днем, от прибавления давления Солнца, он больше, чем ночью («Дядь Коль, а ты проверял?» — «Нет еще, руки не дошли»).

Но самое для меня привлекательное в теории дяди Коли Бутько — это вот что, следите: тела, считаясь с силой друг друга, находят терпимое взаимное положение, установив между собой (почти дипломатически) «квадрат расстояния», как выражается дядя Коля. Вот этот «квадрат расстояния» мне дорог. Он и в отношениях людей работает. Тот терпимый квадрат расстояния — равновесие взаимных сил, причиняющих одна другой наименьший ущерб. Я его со своим богоданным мужем не установила. Теперь он покойник уже.

Хаос броуновского движения дядя Коля объясняет тем, что такому множеству частиц не удается найти терпимый для всех «квадрат». Вот и толкаются бесконечно.

Ох, гляжу я на людей — то же броуновское движение.

В теории дяди Коли есть еще много ценного — например, он объясняет приливы и отливы, берется обосновать орбиту Меркурия, а также предлагает попутно вечный двигатель — самокатное колесо, которое будет катиться собственным весом. Пробное его колесо, правда, едет только под горку, но это он объясняет ущербом ручной технологии, а выхлопотать для своего колеса заводскую технологию ему не удается — куда ни напишет, все пренебрегают.

Дядя Коля все ждет, что приедут к нам на уборку какие-нибудь физики, и он их прижмет к стенке: как же так по-вашему получается с временами года: если летом Земля приближается к Солнцу, так и лето обязано наступить по всей Земле скрозь, а оно ведь наступает по очереди: то в Южном полушарии, то в Северном. Неуж наклон земной оси покроет разницу орбитального расстояния между Землей и Солнцем? И мучается дядя Коля разными вопросами, а физики к нам на уборку не едут, все больше гуманитарии вроде вас. Ехать же дяде Коле самому по физиков недосуг. Я по милого моего не поехала ради всей моей жизни, а уж любопытство ума можно и перетерпеть.

Если бы я поехала, наскребла решимости (решимости на все плюнуть и НАУГАД поехать на поиски), я стала бы сильнее ровно на этот поступок (и на всякий последующий, если бы они последовали) — как мышцы крепнут от тренировок.

Или начать еще раньше: если бы я вышла из коляски…

Нет, еще раньше — где-нибудь в детстве, когда я стояла и бездействовала вместо того, чтоб нестись с криком «ура!» на штурм и преодоление…

Может, все наши беды растут из самого детства. Взять хоть моего покойного, например. Ну посудите. Он родился — мальчик, радость-то, Ромой назвали, ожидалось впереди только лучшее. Но не сбылось. Отца посадили — это у многих тогда. Мать, оставшись без «квадрата», побалансировала и сорвалась. Она стала падать в слабину земного сопротивления. Нет, не в том смысле, в каком вы готовитесь это понять. Счастье открывается человеку довольно многообразно, и зло тоже. Ее жизнь — как ЛЭП на опорах — стала держаться на срывах. Такая вот обратная гравитация. Она душевно питалась срывами и предпочитала эту пищу другой, как эскимос предпочитает подтухнувшее мясо. Самой доступной добычей был Ромочка, она стерегла его, как охотник: вот сейчас он не так ступит — и она получит свой срыв. Взвив голос в ту высь, под самый потолок, где интонации уже не поместиться (расплющивается в сплошняк), на одной ноте: «Так твою и так, и…», дальше нельзя — с отрадой освобождения, избавления от какого-то нестерпимого напора изнутри. А потом опять скучный перегон ЛЭП, провисание проводов, прозябание жизни — до следующей возможности осуществиться.

Ромочка знал уже, что это — нельзя. И он глядит, трехлетний, парализованно на свою мать, и в позвоночник его навечно прорастает корень всей его будущей жизни: то, что «нельзя» — оказывается, МОЖНО. Более того, это превозможение «нельзя» сулит неслыханную радость, какую другим способом и не добудешь. Это сродни ядерной энергии: простое вещество, не горючее, а в атомах его замурована страшная сила, которую если выпростать — никакой нефти не снилась, никакому тротилу. То же с моей, царство ей небесное, свекровью. В ней не было ни талантов, ни умений, ни ума — ничего такого, что горело бы и светилось. Но из серого праха, из которого составлено было ее существо, извлекалась запретная сила преодоленного «нельзя» — и получался этот жуткий, бесчестный атомный гриб, под которым возрос мой муж. Покойник мой. И он потом всю жизнь ничем не мог утолиться. Ни на чем остановиться не мог. И я не умела спасти его. Ему только падать сладко было. Но, чтобы падать, нужен запас высоты. А у него с рождения не было этого запаса. Ему размазываться оставалось по плоскости. Так что дочку свою я к маме отправила вырастать. Он под конец полусумасшедший был, и я боялась его. Он должен был меня убить. Откуда-то ведь надо черпать энергию событий — питание духу. А ссор я ему не подбрасывала (поленьями в печь). Он мерз. Его знобило — психологически, понимаете? Проснусь ночью, он лежит на своей кровати, не спит — положив подбородок на руку и тяжко, каменно, угрюмо глядит на меня, глядит… Другая рука свесилась к полу. От этой глыбы его взгляда я и просыпалась.

Но и убить меня ему недоставало мощи. Он только мечтал. Он любил мне рассказывать про всякие преступления, которые якобы где-то в наших краях произошли. Потом оказывалось, что половину сам выдумал, половину преувеличил. Вымыслом жил. Водка ему уже ничего не давала. Пьет, пьет — и не находит того предела, о который преткнулся бы, удержался. Несет его — и ни сучка зацепиться. Я глядела на все это с ужасом — уже, впрочем, притупившимся от всей нашей жизни без «квадрата расстояния». Я уже давно сама была больна, да и как иначе, психиатр по телевизору сказал, что единственное условие здоровья — любимая работа, хорошие друзья и счастливая семья. Я сама хотела, чтоб его не было. Чтоб он погиб. Пугаю я вас, да? Тоже вымыслом жила… Мне кажется, я так долго, так крепко все это вымышляла, что мысль моя сбилась наконец в плотный комок — такой плотности, что хватило материализоваться. Так масло сбивается, знаете: молотишь-молотишь мутовкой — ну наконец-то затверделости. Мысль моя сбилась в плотный комок и вошла из мира идей в материальный мир. На тридцатый день запоя он повесился. Я проснулась — он висит. Вот здесь.

Ощущения я опускаю, вам не пригодятся.

Не скрою, когда осел осадок, прошли дни, я стала счастлива. Легче задышалось.

И я, глупая, не скрывала. Многим говорила, тем и этим: хорошо-то как! (Теперь бы мне всех припомнить и взять с них назад те мои неосторожные радости.) Я еще не знала, как это опасно.

Он начал мне сниться. Будто в толпе стоит и делает вид, что не видит меня, а сам против меня что-то замышляет. Если отвернусь — нападет. И я просыпаюсь с содроганием — спрячусь от него в ЭТОМ мире. Несколько дней хожу в брезгливом испуге и всем, с кем ни случается говорить, помяну его недобрым словом.

Чего нельзя делать по завету предков. Нельзя! Но уж сколькими заветами мы пренебрегли безвредно для себя. Откуда я знала, что этот так силен?

Улыбаетесь… Я понимаю… Образование-то у нас всех есть, да всяк его забывает на свой лад. Жизнь все равно пересиливает. Разумеется, смешно верить снам. Дядя Коля Бутько тоже смеялся. Ну как же, его самокатное колесо и квадраты расстояний — это не смешно, ведь это по части материальных явлений, а сны что, это предрассудок невежественного ума.

Но мне еще один человек снится. Милый юности моей. С тех самых пор. Любовь моя к нему — ей так внезапно отсекли голову — если петуху голову отсечь, он еще побегает, а потом валяется, безглавый, на земле и долго трепыхается.

То мне приснится: я осталась после колхозного собрания в конторе — ночь, я бреду по пустому коридору, глядь, а в одной комнате — ошеломительное счастье! — ждет меня он, милый. Но тут появляются люди и с ними мой проклятый покойник, и я стыжусь прогнать их — признаю то есть за собой долг супружества. А милый ждет моего решения, пока идут разговоры, и чем меньше остается возможности нам соединиться, тем он становится бледнее, безучастнее, усыхает как бы, исчезает, глядь — комната и пуста. И этого я не могу спустить проклятому моему врагу.

Или будто еду я в город, автобус полон наших, деревенских, и тут я вижу: на берегу колхозного пруда палатка, а у палатки он, мой милый. Он смотрит на меня издали, и ясно, что он здесь ради меня. Но я стыжусь остановить автобус, и от этого моего предательства опять его образ бледнеет, размывается и исчезает. А я еду и чувствую спиной какую-то смертельную опасность. Оглядываюсь — а боже ж ты мой! — прямо за мной сидит мой проклятый, смотрит злющими своими глазищами, и тут же мать его поблизости с такою же зловещей рожей. Обложили. Вскочить мне и броситься бежать по проходу — люди кругом, неудобно. И остаюсь сидеть, сохраняя приличия, спиной предощущая нож.

И снова я рассказываю кому ни попадя: дескать, слава богу, что мертв, негодяй, чуть не зарезал сегодня во сне.

И вдруг я понимаю, что от этих моих речей в следующий раз он явится мне еще опасней и злей.

И так и происходит.

И так пополняется наша взаимная ненависть. Да, именно пополняется взаимная. Как будто его дух тоскливо скитается где-то тут и знает всю мою ненависть, и мстит мне (если он может это; если мы — не одно только то, что можно ощупать; какой-нибудь нерв ветвистый, незримо проросший в иной мир, оттуда сосущий сок, как дерево корнями из почвы; пуповина, на которую где-нибудь там можно наступить и пережать…).

Есть такое поверье: если преследует тебя умерший, надо пойти к церкви и раздать милостыню. Но как я могу подчиниться суевериям, мне стыдно — как стыдно и страшно было выйти из мотоциклетной коляски, как стыдно было остановить автобус и броситься у всех на глазах к милому, как стыдно и неудобно было кинуть ненавистного моего и уехать куда-нибудь — всю-то жизнь я была в каком-нибудь плену, и не я руководила судьбой, а судьба меня отпихивала в сторонку, чтоб не путалась под ногами, — и не получается ли, что я подчинялась именно суевериям «приличий»? Каждый выбирает, каким суевериям ему подчиняться. Ни под каким видом я не могла бы поехать в город и застать там себя раздающей милостыню около церкви. Лучше мне пропасть, чем нарушить привычку сознания.

И пропадала, слабая, неспособная совершить. И прав был мой милый, что не искал меня. Пустое я место, и он это понял еще тогда в степи.

Я пропадала, да. Уже два года исполнилось, как не было моего угнетателя, жить бы да радоваться, а с каждым днем тяжелело мое тело, уставало к вечеру все больше и больше. С трудом вспоминала, как это в юности: идешь, не чуя ног — не то бежишь, не то летишь. Откуда была такая легкость? Душа впереди тебя, ты за ней. Душа спешила.

А тут веса хоть и не прибыло, ох же и потяжелела я. Больше не волновался во мне дух, только пузырчато шевелились заботы — о корме, ремонте, добыче, — и даже пешком, не бегом, так уставала я за день таскать себя, что насилу ноги переставляла. Валюсь вечером без сил и засыпаю. И не высыпаюсь. И днем бы дали мне — спала бы и спала…

И началось. Язва желудка, операция, расширение вен… в общем, поломка за поломкой. Так, знаете, бывает, механизм работал себе, работал, потом что-нибудь сдвинулось, нарушилось — и пошло-поехало.

Бегать я теперь не могла — да мне и не хотелось побежать.

Я знаете, о чем догадалась? Это его злой дух надо мною. Он мне пуповину пережал. Ветвистый тот корень, проросший в небо. И пропитание не стало поступать. Одушевление.

Мститель, мало ему, что не дал соединиться мне с милым.

Конечно, я признаю: сама слаба. Уже говорила об этом. Вот есть люди — они как бы с широкой пуповиной к источнику сил, такую трудно пережать. Жизнь их полна и в пустыне. А у меня сужение сосудов духа, вот какая болезнь. Спросите меня, чего я жила с ним, супостатом моим, что меня держало? А знаменитый наш лентяйский «авось». Авось завтра будет лучше, вот ведь в пятницу же было ничего…

Перемен боялась. И никуда не уехала. Город ваш не люблю к тому же, не обижайтесь. Ну, если вспомнить бессмертный дяди Колин «квадрат расстояний»… Человек носит вокруг себя, как Земля оболочку атмосферы, этакую зону своей силы, которую не надо бы ему стеснять, ей простор нужен, как у нас в деревне: идешь, твой «квадрат расстояния» располагается как ему удобно. А в городе с этим «квадратом» считаться не приходится, на него и места не отведено. Идешь ли по улице — в тесноте, влезешь ли в трамвай — бедный тот «квадрат» измят, изувечен — и инфаркт у человека. Мне кажется, в городе я даже как бы слышу писк раздавленных этих «квадратиков».

А у нас тихо.

Вот и терпела своего супостата.

Кстати, что интересно — дядя Коля Бутько не болеет. В нем этот неистовый дух кипит, ну теоретический-то, дядя Коля на него все внимание, а себя не помнит. «Дядь Коль, как здоровье?» Обижается. «Болеть, — отвечает, — глупо». И знаете, у него — легкий шаг…

А я тут невзначай поглядела на свою детскую фотокарточку — глаза густые, как нефть, полные через край. А теперь что? Глаза мелеют с годами, как реки. Такая вот моя экология.

Ну и вот. А потом случилось со мной вот что. Темно было в автобусе, возраст не особенно-то различишь. Глаза блестят (остаточно) — и ладно. В чужом краю ночной автобус между городами. И вошел юноша, сел рядом. Он был без вещей, с одной только трудовой книжкой, которую, усевшись, он открыл, прочитал запись о своем увольнении по собственному желанию, упрятал в карман и посмотрел вокруг победным взглядом человека, совершившего решительный поступок. И я увидела, что его трудовая книжка очень быстро кончится, такой в его лице таился запас потенциальной решимости. Автобус поехал, спинка моего кресла не откидывалась, он мне предложил поменяться — я не принимала дар, и тогда он великодушно ушел куда-то назад, на пустые места, чтобы я могла бесплатно, не одалживаясь у него, занять его кресло. Такой вот чуткий человек. Потом на остановке он выходил покурить, а возвращаясь, запечатлел в моем сердце серьезный, бережный взгляд. И снова автобус долго ехал в ночи, сирые пригнетенные светились изредка деревни в снегах, пассажиры все спали под монотонный гуд, и только два освободившихся зэка позади меня ненасытно беседовали вполголоса — о воле, о конвое, о консервах в томатном соусе, которые прозывались у них «красной рыбой», о лесоповале и о нраве своих машин. Один из них, как я поняла, восстановил списанный трактор, и этот трактор исправно работал, а потом все-таки погиб. Он с болью говорил, он любил этот трактор, ведь и в заключении он не мог перестать быть человеком, а значит, должен был что-то любить. Я полудремала, потом юноша мой прошел в темном автобусе к шоферу, заслонив собой вид дороги; шофер загодя сбавил скорость, включил внутри маленький свет и выпустил юношу наружу — навсегда, в темную пустыню зимы, у своротка, где торчал указатель в сторону невидимой деревни. Минуя мое окно, юноша поднял глаза и отправил прямехонько в меня протяжный луч своего прощального взгляда, потратив на него ох немало силы сердца. Автобус тронулся, свет погас, все продолжали в темноте спать, а я разволновалась не на шутку, этот его взгляд — он его исторг из себя и отправил, не поскупился, в безвозвратную тьму, без отдачи, вы понимаете, это как в холодный космос запустить без возврата радиосигнал, потратив на него мощность целой электростанции; даром, понимаете — да он, может, печалился по моей юности, утраченной для него, упущенной, это он через меня передавал моей недостижимой юности привет любви, щедрый человек; этот бесценный взгляд, голодному кусок; он поделился со мной чистым жаром, это похоже на то, как до появления спичек хранили и передавали друг другу огонь — и у меня появилось то, чего не было: я согрелась, я заволновалась — и дух возвратился в меня.

И тогда я поняла, в чем исполняется любовь людей.

И знаете, что потом? Потом я вдруг обнаружила, что мой покойник оставил меня в покое. И я забыла и отпустила ему все мое горе.

Это что же, одного взгляда любви чужого юноши хватило, чтоб отогнать моего преследователя? Выходит, так?

Потом ушли мои болезни. То есть однажды я хватилась их, а их нет и в помине. Ну, не хотите — не верьте. Я живу, мир полон беспокойства, я слышу вечный ветер в себе, вы понимаете? — и походка моя легка.

А юноша этот чужой и не знает, что он сделал для меня.

Но зато я теперь знаю, что делать. И иногда ночью, когда не сплю, я собираю в один пучок всю свою любовь, всю неизрасходованную ее силу и засылаю этот луч в ту точку, которую держит на прицеле моя память, моя мысль — к милому юности моей. Э-э-э-эй!..

Теперь это не зов, обратное зову.

И где-то там, не знаю где — да и неважно — он проснется утром, полный счастья и сил.

Раиса Мустонен

АССЕРОКС

Рассказ

— Ты, главное, как придешь, поставь сумку на вторую полку, — наставляла подруга, суетясь и немного нервничая, будто была виновата, что в кассе оказались билеты только в общий вагон.

— Ну что ты? Что ты волнуешься? Перебьюсь ночь как-нибудь. Вспомни, как раньше ездили.

Потом она стояла у окна и махала подруге: иди, чего стоять, уеду. Но та не уходила, говорила что-то неслышное через вагонное стекло, старательно артикулируя, чтобы Марина поняла по губам, но Марина не понимала, только пожимала плечами. Подруга смеялась и махала рукой — ладно… Да и что там важного могла она сказать в эти последние минуты: привет мужу, поцелуй за меня Генку? Но все-таки не унималась: снова начинала накручивать рукой, будто поворачивала телефонный диск, — звони, чиркать пальцем по своей узенькой ладошке — пиши. Но как раз в ту самую минуту, когда поезд плавно отчалил от станции, подруга загляделась на что-то и пропустила главный момент, ради которого и терпелись все эти мелкие муки прощания, потом спохватилась, засмеялась, побежала вслед за вагоном, мелькнуло последний раз ее лицо, рука в прощальном взмахе — и наконец пришло освобождение.

Марина оглянулась на попутчиков, с которыми предстояло коротать ночь. В спешке, когда остановились часы, а они-то с подругой думали, что опаздывают, прилетели к поезду на такси, закинули сумку на вторую полку и стали прощаться через стекло, она не разглядела своих соседей, да тех, кажется, еще и не было в купе.

Все было чудесно в Таллинне — прогулки по городу, разговоры, как в юности, будто и не было девяти лет разлуки, замужества обеих, рождения у нее ребенка, развода подруги, трехлетнего перерыва в переписке. Все было настолько чудесно, что ее тайная, почти несознаваемая надежда на какое-то хоть мимолетное приключение — встречу ли, новое интересное знакомство, интересное лицо, на какое-то изменение ее размеренной расписанной как по графику жизни — куда-то делась, растаяла и вот сейчас ожила вдруг вновь, и она оглянулась с этой надеждой на попутчиков, но тут же поняла, что нет, не то, и вновь успокоилась, настроилась окончательно на возвращение.

Соседей было двое: сухощавый старик, наверное, эстонец, — устраивался как раз напротив нее — и морячок — уже плотно сидел на боковом месте. Старик с готовностью к общению поймал ее взгляд, но она тут же поспешно отвернулась — разговаривать просто так, ни о чем не хотелось. Старик возился, шуршал бумагами, явно стараясь привлечь ее внимание, но она смотрела в окно. Запахло чесноком, колбасой. Нет, не эстонец, решила Марина.

— Девушка, откушать со мной не желаете ли? — вежливо, каким-то старомодным оборотом спросил старик. — Вы, я извиняюсь, русская будете? — И смущенно, по-детски хихикнул: — Извиняюсь, конечно.

— Да, русская, — улыбнулась она. — Спасибо, я поела перед дорогой.

— А я думал, эстонка, — шумно, с явным облегчением вздохнул старик. — Похожи. Беленькая… У них в основном беленькие. Привык уже, знаете, за две недели-то…

— А я подумала, вы эстонец.

— Нет, что вы! Я калининский! — И тут же, словно смутившись прозвучавшей в голосе гордости, зачастил скороговоркой: — Интересные люди — эстонцы. Все у них чистенько, культурно, работать умеют — заметил. Я-то первый раз в Таллинне, внук у меня на эстонке женат. — И тут же, без перехода: — Чай, интересно, будут давать? — Убежденно: — Должны. Я-то сыт, но люблю, знаете, в поезде покушать. А-то давайте за компанию…

— Спасибо, — снова отказалась она.

Морячок — она видела боковым зрением — разглядывал ее почти откровенно. Ей польстило его внимание — значит, не выглядит на свои, — но это было не то: он был очень молоденький, морячок, и даже совсем не то: простоват.

— А вы давайте к нам, — позвал старик и приглашающе улыбнулся морячку, наверно, тоже заметил его внимание к ней, а может, просто хотелось общения, и он боялся, что сам будет неинтересен молодой женщине. — Давайте, давайте! У вас — добрый молодец, у нас — красна девица! — И хохотнул своей, как ему виделось, удачной шутке.

— Окольцована девица, — сказал вдруг морячок неожиданную для него фразу и не сдвинулся с места.

— Как окольцована? — не понимая и улыбаясь вопрошающе Марине, спросил старик.

— Замужем, — пояснил морячок, — кольцо у нее обручальное. — И отвернулся, подчеркнуто демонстрируя свой неинтерес к Марине.

Старик еще не понимая, вытаращил на Марину глаза, как на какое-то чудо, перевел взгляд на ее руку, и вдруг — дошло до него, понял наконец! — захохотал, весело, заливисто, с удовольствием, и еще больше стал похож на ребенка.

— Ай да морячок, ай да моряк! Глаз флотский! — хохотал он, вытирая слезы рукавом рубашки, хохотал, наверное, вовсе не морячковым словам, ему просто было хорошо, что он среди своих, среди понятных ему людей с понятной речью, мыслями, обычаями и можно расслабиться, расстегнуться, можно хохотать и говорить что придет в голову, на ум, так прямо, как этот морячок, например. Марина что-то похожее испытывала сама.

Она тоже улыбнулась, но подумала о морячке: нахал, будто его свататься приглашают.

Потом она отключилась. Старик что-то говорил, рассказывал громко, уже не только ей, но чтобы и такой остроумный морячок послушал. Марина кивала ему с заинтересованным лицом, а мыслями была не здесь, не с ними. Вспоминала свою незамужнюю подругу, встречу с ней. Как-то у них не получилось вначале, не склеилось. Та, может, чтобы блеснуть, а может, без всяких таких мыслей, просто чтобы развеселить, развлечь ее, назвала в первый вечер гостей. Все они, как поняла Марина, были детьми весьма значащих родителей, сами ничего не знача и далеко не дети по возрасту. Надо отдать им должное: на родителей они не кивали и старались что-то значить сами. Но то ли от душевной лености, то ли от того, что им в свое время не пришлось как, например, ей и подруге, рассчитывать только на себя, они завяли так и не расцветя — потенции было много, а в результате лишь устроенность быта. (Это Марина потом обсудила с подругой, в таких словах. Не говорилось, но, конечно, подразумевалось, что они-то с подругой «расцвели»). Этих «детей» губила круговая порука, не в том ее дурном, страшном смысле, а в другом: им было хорошо друг с другом, тепло, понятно, и чего уж тут гоношиться, как говорится, на стороне, чего выкручивать-то из себя… Они даже женились в своем кругу, как раньше старались взять невесту из своей деревни. Все были по парам. Словом, это был клан, и в него каким-то диссонансом входила ее неустроенная подруга.

О! Они, конечно же, были интеллектуалы: в промежутках между играми хорошо отработанной развлекательной («культурной» — говорили они с самоиронией) программы, с хохмами, «на дурачка», шли разговоры о литературе, искусстве, политике, вернее — игры были в промежутках. Марина старательно хохотала над их розыгрышами, высказывала свое мнение о Прусте, о Джойсе, которого не читала, но ей было тоскливо. Тоскливы эти «дети», сами, наверно, не имеющие детей, тоскливы их шутки, тосклива подруга с ее старанием подладиться под них, с ее дурацкой «Пьяной тетрадкой», где предлагалось откровенничать, отвечая на вопросы, на которые можно было ответить только действительно в очень пьяном виде (а много пить у подруги не было принято, так, выпивали немножко, для настроения) или в семнадцать лет, но никак не в возрасте, когда катит к тридцати.

Но потом, на следующий день, когда они остались одни, вдруг все само собой встало на свои места, все образовалось. Выяснилось, что они так же похожи, близки с подругой, как много лет назад, и их общее — оно никуда не делось, не исчезло, и им по-прежнему хорошо друг с другом. Они кружили по улочкам Старого Таллинна и говорили, говорили, как будто хотели наговориться за все прошлые, проведенные врозь годы и на всю оставшуюся жизнь. Марина рассказывала про своего идеального мужа: «Господи, ну что, скажи на милость, нам, бабам, еще нужно: не пьет, не курит, не изменяет — как будто, умница, красивый»; про восьмилетнего сына, пугающего, но и радующего ее своими странными, недетскими стихами: «Представляешь, прибегает: мама, мама, послушай, я стихотворение сочинил, «Человек» называется. И читает: символ, знамя, двери, зверь! Каково, а?! Где и слов-то таких набрался — символ…»; про работу: «Работа… ах, эта работа!»

— Ты понимаешь, никакого чуда в жизни, — говорила Марина, — никакого! За что я люблю большой город?.. В нем много вариантов судьбы. Пусть ты будешь жить хоть до смерти той же самой скучной жизнью, но будешь знать, у тебя будет надежда, что завтра с тобой что-нибудь случится хорошее, произойдет что-то сильное. Испортил нас большой город. Помнишь? Ты помнишь, когда мы с тобой были на третьем курсе, вышли за сигаретами и познакомились с попугайным стариком, у которого было тридцать два попугая и который нам еще про революцию рассказывал? Помнишь? И как в тот же день оказались на чужой даче, ну дачу-то помнишь? Калитка там прямо в лес открывалась, и кабаны, как мы кабанов-то боялись… А на втором этаже, на этой даче, вез в японском стиле, иероглифы какие-то, фонарики, циновки… А ведь за сигаретами только вышли, до угла! Нет у меня сейчас вариантов, нет. Тебе легче, у тебя сравнительно большой город, а значит — и вариантов больше.

— С этими вариантами я осталась одна, — говорила подруга.

— А я не одна? — почти кричала Марина. — Хотя нет, сын у меня, Генка.

— Ну вот видишь!..

— Но скоро он уйдет от меня, понимаешь! Они все уходят.

И снова шли куда глаза глядят, говорили, сидели на скамейках, как в юности, тыкались в двери кафе, но не заходили — им было достаточно друг друга. А вот в церковь православную зашли, просто так, из любопытства, и в костел, на собрание каких-то адвентистов (на двери висела записка, что методисты собираются днем позже, совсем уж им это странным показалось — методисты), а слушали службу на эстонском языке, где понятно было только одно словосочетание, все время повторявшееся: «Езус Кристус».

Тут она поняла, что старик уже ничего не говорит — так хорошо думалось под его нехитрые речи, — и это вернуло ее сюда, к попутчикам. Оказалось, что на маленькой станции села эстонская семья: муж, жена и двое детей, все будто вязаные, шерстяные — такое от них было впечатление. Муж и жена обменивались словами непонятного ей языка и иногда что-то говорили детям — мальчику лет десяти и маленькой девочке. Больше всего Марину умилило, как бойко тараторит по-эстонски девочка. Она понимала, что это глупо, но не могла не удивляться тому, как складно, с какой легкостью говорит на таком непонятном языке совсем крохотная девчушка.

Отец что-то сказал дочери, та замотала головой, посмотрела лукаво на отца, мать, Марину и засмеялась, но как-то по-эстонски — так представилось Марине, и Марина не могла удержаться и тоже счастливо засмеялась вслед за девочкой.

Вот тогда и случилось. Она, увлеченная девочкой, не сразу поняла, что вот сейчас-то и случилось, пропустила момент, когда вошел он. Откуда он взялся? Ведь последняя остановка была минут пятнадцать назад. И не разглядела, ни кто вошел, ни лица, ни глаз его, и поэтому, когда повернулась к нему, уже сидевшему, в первое мгновение даже чуть не вскрикнула, ошеломленная.

Незнакомец сидел на краю скамьи, около прохода, строго против нее. Как она-то очутилась с краю, оттесненная семейством, — не помнила. Скорее всего сама уступила место девочке, пожелавшей сидеть у окна, хотя там, за окном, уже ничего не было видно, кроме мелькания луны и станционных фонарей.

Это был он, тот, ради кого она, не признаваясь даже самой себе, собственно и затеяла эту поездку, хотя считалось, что она едет навестить лучшую подругу, отвлечься, отдохнуть, сделать покупки в Таллинне — причин дома, мужу, называлось много, но причина была одна — эта. Именно ради этого момента было все ее путешествие, а может быть — она чуть не задохнулась от подступившего вдруг комом к горлу волнения — вся ее предшествующая жизнь.

По его изменившемуся за то время, пока она смотрела, — со спокойного на готовный, трепетный — взгляду она поняла, что не сумела скрыть своего ошеломления и, хотя тут же перевела взгляд на девочку, уже знала, что и он понял про нее все — конечно, не все про ее жизнь, но самое важное, то, что он для нее тот, ради кого…

Марина смотрела на девочку у окна, уже не видя ее и зная, что он в это время разглядывает ее, Марину, даже не разглядывает — изучает. Старалась дышать ровно, смотреть спокойно, сидеть не слишком напряженно и незаметно прикрыла левой рукой правую, с обручальным кольцом, — ее жест не был умышленным, а скорее инстинктивным (теперь, наконец, стало ясно, зачем всей этой истории понадобился морячок!).

Потом настал ее черед. Он, отведя глаза, даже повернувшись в сторону и словно говоря всем своим видом, что не станет пугать ее вдруг внезапным взглядом, дал возможность ей спокойно рассмотреть себя.

Если бы попросили ее — например, подруга — рассказать, какой он, она не могла бы составить сколько-нибудь внятного описания его лица или скорее лика. Лик — это то слово, которое подходило ему. Волосы, кажется, светлые. Глаза? Наверно, голубые. Конечно, голубые или, точнее, серые, а может быть, хотя это менее вероятно, темные, коричневые. Возраст? Может, ее возраста, а может, и младше, где-то между двадцатью пятью и тридцатью. Ни одной из этих подробностей — ни цвета глаз, ни цвета волос, ни возраста — она не выделила для себя отдельно.

Если бы ей нужно было рассказать подруге, она просто повторяла бы бессвязно: «Ну, он такой… понимаешь?! Такой!..» — и та бы все поняла.

Эстонец — так она окрестила его про себя, такое дала ему имя (а какое еще более подходящее имя можно дать в поезде, следующем из Таллинна?) — видимо, считая, что время, отпущенное для первого знакомства, истекло, повернулся и посмотрел ей прямо в глаза, и она не отвела взгляда.

Что несет в себе человеческий взгляд? Что за чудо, что за тайную силу? Почему мы порой так страшимся его, а порою так жаждем? Почему человеческий взгляд может убить, а может возродить к жизни? За один только взгляд господин убивал своего холопа, один только взгляд спасал приговорившего себя к смерти.

Чудо и тайна весь человек. Но самое большое чудо в нем — глаза. Ребенку, только родившемуся, только пришедшему к нам, в этот мир, видящему его еще перевернутым, мы смотрим в глаза, и старику, ушедшему в мир иной, прежде чем закрыть их, мы смотрим в глаза.

Почему человек обманутый просит: «Посмотри мне в глаза», почему человек обманувший, предавший не смотрит, прячет глаза? Слова-то обманные найти можно, сумеешь ли обмануть взглядом?

Есть язык, равно понятный всем, — язык взгляда. Люди разных национальностей, не зная чужого языка, могут понять друг друга с помощью этого великого переводчика, этого толмача человеческих мыслей — взгляда.

Нет ничего точнее языка взгляда, но нет ничего и несовершеннее. Ведь когда мы читаем по глазам чужие мысли, мы никогда не можем быть до конца уверены, что прочли их верно.

Почему все так зыбко и противоречиво? Не потому ли, что душа человека, эта неопределенная субстанция, живет в его глазах? И душа птицы, и рыбы, и зверя. Ведь еще никто со всей определенностью не мог сказать, что такое душа, существует она или нет. Но говорят: душевный человек, бездушный, у него душа хорошая, черная душа. Будто знают, что есть она.

Марина почти физически ощутила упругую материальность его взгляда. А значит, души? Их взгляды (их души?) встретились. И это было так сильно, что Марина не выдержала и отвернулась первая. Но такой миг повторился, и второй, и третий раз…

Так они сидели друг против друга, стараясь не слишком часто встречаться глазами. Но все было ради этой минуты, ради этой встречи глазами: полуулыбка и поворот головы — к девочке, провожание глазами проводника, идущего вдоль вагона, возня в своей сетке — все для того, чтобы в какой-то миг как бы ненароком, как бы случайно, мельком посмотреть на него. Он, словно приняв правила игры, предложенные ею, тоже не был назойлив в этих взглядовых отношениях. Но каждый раз, когда она коротко взглядывала на него, он был готов, «во всеоружии» — попыталась сострить она про себя. Этот краткий сладостный миг был так силен по накалу, что Марина еще долго отходила после него (снова внимание к девочке, к вязанному резинкой свитеру ее матери, к рубчику вельвета на своих брюках, к его черным, на толстой подошве ботинкам), прежде чем набирала силы для нового взгляда.

Она понимала, что его внимание к ней лишь ответно, лишь отзыв на то, что выделило его, но это только усиливало остроту ее чувства. Первый раз в своей жизни она ничего не взбалтывала в себе, в своих чувствах, а наоборот, честно старалась успокоить себя.

И ей уже нужен был его голос. Со страхом, что все разрушится, и с надеждой, что все подтвердится, ждала она его голоса, и хотела, и не хотела услышать его.

«Хоть одно слово скажет же он за дорогу, все равно на каком — русском, эстонском. Его спросят о чем-нибудь, он ответит, и я услышу голос. Вот старик, например, он же такой разговорчивый», — так думала Марина, таков был ход ее мысли.

Но старик сидел у своего окна, тихий, присмиревший, и не говорил ни с кем.

Между тем народу в вагоне прибавилось. Морячка потеснили, разобрали боковой столик. Кто-то покушался и на ее вторую полку — Марина и слова не сказала, но старик энергично заступился за Марину: это девушкина полка, вот и сумка ее лежит, видите, — и сам, испугавшись за свое место, полез наверх, покряхтывая и поохивая. Она кляла подругу за совет занять это относительно спальное место. Надо было или освобождать его, или ложиться, чтобы не дразнить народ. Она решила встать и снять сумку, но у нее не хватило духу: это значило бы во всеуслышание заявить, что она влюбилась, — так ей представлялось, виделось, все было преувеличено в ее воспаленном от столь необычного романа мозгу. Она уговаривала, убеждала себя, что никому нет до нее дела, что это всегда только кажется, что другим есть до нас дело, что мы в центре внимания, что если даже кто и догадается, поймет, так ведь она уже никогда не увидит этих людей, но ничего не могла поделать с собой, не могла шевельнуться. Надо было сделать хоть какое-нибудь движение, и она с полчаса приказывала себе: встань! — прежде чем встать и направиться в конец вагона, как бы покурить или еще куда. Мелькнула мысль, что Эстонец выйдет вслед за ней, но она тут же поняла ее несостоятельность. Еще не время! Ведь самое прекрасное происходит именно в эти минуты  д о — до какого-то шага, действия, и он тоже должен понимать это, коль скоро так четко почувствовал ее состояние, принял ее правила.

В туалете она, как в лихорадке, стала снимать с руки обручальное кольцо, но оно не поддавалось, не проходило через костяшку безымянного пальца, и она вдруг сама себя застигла за этим действием и устыдилась циничности его. Но тут же махнула на себя, пропащую, и, намылив руки обмылком, сумела стащить кольцо. А если Эстонец все-таки заметил его, ну что ж, тем откровеннее, он поймет, что она устраняет последнее препятствие.

Возвращение — небольшой отрезок пути от тамбура до купе — было дорогой на казнь. Он даже изогнулся всем телом, чтобы лучше видеть ее, пока она шла, по какому-то неписаному праву сидящего смотрел на нее, идущую, не отрываясь, пристально. Это было жестоко, и она, под дулом его взгляда, стараясь пройти очень спокойно, прямо, хорошо, достойно, что ли, конечно же, споткнулась о чью-то выставленную в проход ногу (словно подножку подставила сама судьба) и чуть не упала, пошатнувшись, и только тут он милосердно отвел взор.

От всех этих переживаний она не была готова, войдя в купе, увидеть — ее место занято, и не то чтобы совсем занято, меж тел оставалась щель, куда все же при желании можно было протиснуться. Она остановилась в проходе, лихорадочно соображая, как поступить: попробовать попытаться проникнуть в эту щель или же забираться наверх, на свое «лежачее» место, но тогда прости-прощай вся созданная ею же самой ситуация. И тут, неожиданно для себя (наверное, ее спугнуло его движение, его попытка встать — возможно, уступить ей место — к чему тоже не была готова), не успев ничего решить, взвесить, начала медленно стаскивать сапоги. Но сейчас же вспомнила самое ужасное. Уже потом, много позже, проигрывая в памяти случившееся, она попыталась с юмором взглянуть на этот факт, но и потом у нее не получилось, и много позже в этом месте воспоминаний ее прошибал холодный пот, как тогда, когда она поняла, первый раз ощутила на себе, что действительно такое существует в жизни — состояние, о котором говорят: «прошиб холодный пот». Дело в том — такая проза! — что пятка у нее на носке протерлась, старенькие были носки, еще вязанные бабушкой, но заслуженные — она всегда надевала их в сапоги, для тепла. Она обнаружила дыру на пятке еще у подруги и сразу же попросила иголку и нитку, желательно красную. Но потом они о чем-то заговорили, и она забыла про носок, а когда заспешила на поезд, стало не до того. И вот сейчас эта нелепая пятка, возможно, решала ее судьбу. Лишне говорить, как в самом начале важны такие мелочи, которые в зените могут вызвать даже умиление, а на склоне любви так же убийственны, как в самом начале. Она топталась на полу в носках, не решаясь лезть наверх, чего-то выжидая. Со стороны казалось: она стесняется и молча просит отвернуться, что все, в том числе и он (он даже демонстративнее, чем было нужно. Обиделся, что она уходит?), и исполнили, исключая морячка. Но что морячок, морячок ей был не страшен!

И вот она уже наверху. Сразу же стало ясно, что отсюда, со второй полки, с этого современного варианта шекспировского балкона, еще удобнее следить за Эстонцем. Но ему-то не стало удобнее, ему приходилось поднимать голову, чтобы посмотреть на Марину. Зато теперь она могла убедиться окончательно, что не обманулась, что все это (что — все? Взглядовый роман? Любовь? Что — все-то?) происходит не только в ее воображении.

Она устроилась поудобнее, положив под голову сумку, и уже неотрывно, используя преимущества «высокого положения», смотрела на него. Но тут началась пытка носком. Марина пыталась накрыть себя по грудь своей меховой курткой, потому что непонятно как трансформировавшееся целомудрие диктовало ей это, говорило, что, лежа, как бы приготовившись ко сну, хоть и одетая (да еще как одетая — в брюках, свитере), она должна от него укрыться, ну а рваный носок тоже надо было спрятать. Но поскольку куртка была курткой, а не пальто, сделать то и другое ей удавалось лишь с переменным успехом.

Самое удивительное — то ли измучила борьба с курткой, то ли потому, что не спала перед этим всю ночь, проговорили с подругой до утра — она заснула. Удивительное потому, что она вообще никогда не спала в дороге, не могла заснуть, не получалось, самое большее, на что была способна, — подремать немного. А тут, когда спать было просто нельзя, — случилось.

Долго ли коротко ли длилось ее забытье, она не знала, но ей приснился сон. Действия и сколько-нибудь четкого сюжета в нем не было. Какой-то человек, неясный по образу, все повторял ей: «С тобой случился ассерокс. Запомни — ассерокс!» И она даже там, во сне, знала, что это имеет самое прямое отношение к Эстонцу, даже во сне помнила его, хотя он-то как раз и не снился.

Проснулась с ощущением утраты. Видимо, так сильны были соединяющие токи, что отсутствие их она тут же восприняла как утрату, даже во сне. И это послужило толчком к пробуждению, возвращению к яви.

Внизу, на «первом этаже», шло чаепитие. Пассажиры пили чай среди ночи, размешивая сахар в стаканах, звякая ложечками, шелестя оберткой от печенья. Но ее обескуражило отсутствие старых героев этой пьесы: не было не по-эстонски разговорчивой эстонской семьи, не было морячка, и даже старика не было, а уж он-то — она знала точно — ехал до конечного пункта. Но самое страшное — не было  Е г о.

Она, еще надеясь, еще не веря, но уже предчувствуя предопределенность, неизбежность потери и потому не торопясь сразу узнать окончательный приговор, чуть-чуть скосила глаза на тусклое, истертое временем и миллионами взглядов зеркало, осмотрела все видимое, отраженное зеркалом пространство купе, ту его половину, что была под ее полкой.

То были чужие лица (хороших или плохих людей, столько, сколько могло уместиться на этом мизерном пространстве), которые она сейчас ненавидела, ненавидела каждый миллиметр каждого чужого лица: миллиметр чужой щеки, чужого носа, миллиметр глаза, миллиметр подбородка. Было время, всего час или больше назад, когда она любила всех вокруг.

Еще не веря, еще надеясь, но уже предчувствуя, она перегнулась всем телом, свесилась с полки и так могла прочитать свой приговор: его нет.

И все же оставалась маленькая надежда на помилование, ведь со своей верхней полки она видела все в искаженном свете: в зеркальном отражении, где право и лево менялись местами, и свесившись с полки — когда верх и низ тоже поменялись. Она должна видеть все, стоя ногами на земле, — и вот она уже спускается вниз. Стоя внизу, всматривалась в чужие лица и, не доверяя своим глазам, как слепая, протягивала к ним руки. Наверно, у нее был сумасшедший вид, во всяком случае не совсем нормальный, — люди испуганно отшатывались от нее, и, реагируя на их испуг, она все-таки сообразила, что делает что-то не то: надо обуться, а не топтаться на грязном полу в носках. Натягивая сапоги, она наблюдала за собой, как наблюдают за каждым своим движением чуть пьяные, отмечая четкость, безошибочность и неторопливую продуманность каждого действия.

Он должен быть где-то здесь, рядом, в соседнем купе: не мог же он уйти так просто, ничего не сказав, ни о чем не предупредив, не, разбудив ее.

Но в соседнем купе его не было. Не было и в следующем, и в третьем. Она обошла весь вагон, раз и второй, и, переходя в следующий, спальный, поняла — его там нет и не будет, его не будет ни во втором вагоне, ни в третьем, ни в десятом, и потеряла она его только по собственной вине — проспала.

Но надо было что-то делать, как-то действовать, еще можно было узнать, на какой он сошел станции.

Марина кинулась в служебное купе, к проводнице, ответившей ей без сочувствия: «Много вас ездит, всех помнить не обязана».

И Марина, уже давно поняв, что продолжения не будет, что она проспала свой главный, да что там главный — единственно возможный вариант, все скиталась призраком по вагонам, пугая или веселя встречных лихорадочным блеском глаз, всматриваясь в каждое лицо, не пропуская ни одного купе, и вдруг — о чудо! — не он, но все-таки — увидела старика, того самого, калининского. Она застала его в купе плацкартного вагона за неожиданным, неподходящим для него занятием. Сидя на скамье рядом с пожилым, полным, в яркой полосатой пижаме человеком, он играл в шахматы, с часами, блиц-партию. И Марина кинулась к нему, как к спасителю, теребя рукав его рубашки:

— Вы не помните, на какой станции сошел молодой человек? Похожий на эстонца. Ну, он еще был в нашем купе.

Она так выделила «нашем», что старик не мог не откликнуться, ответил:

— Нет, не припомню что-то. Да и не было такого.

— Прошу вас, вспомните, — умоляла она, — такой высокий, светлый.

— Морячок, что ли? Да он не высокий.

— Да нет же! Сидел на вашей скамье, на самом краешке.

— Нет, не помню, не было такого. Я всех помню, — и стал перечислять, загибая пальцы, — морячок, муж, же-ка, двое детей, я, вы… — назвал всех, даже новеньких, тех, кто в это время сидел в купе и пил чай. — Молодого человека, похожего на эстонца, не было, и вообще никого молодого, кроме морячка, не было, но он-то вам не нужен. Я бы запомнил. А что случилось? Случилось что-нибудь?

Так вот оно что! Значит, никого и не было, значит, ей все пригрезилось! Поблагодарив старика, слишком горячо, слишком признательно, и даже, к его смущению и испугу, пожав ему руку, Марина направилась в свой вагон. Продолжать поиски было бессмысленно — никого не было. Вернувшись в купе и сняв сапоги, она забралась на свою полку. Значит, никого и не было, она все придумала…

Это было так мучительно, так больно. Она вся состояла из боли. И надо было за что-то зацепиться, найти какую-то опору, кочку, твердый кусочек земли среди этого болота, куда сама же себя и загнала в погоне за чем-то призрачным, несуществующим.

Лежать было неудобно, нога затекла, заныла, и Марина, устраиваясь поудобнее, скользила ею по стене, стараясь найти какую-то зацепку и в то же время следя за тем, чтобы из-под куртки не выглянула голая пятка — в том-то все и дело, что даже в этот момент она не забыла, что у нее рваный носок!

Наконец нога нашла опору, уткнулась во что-то твердое, и странно — стало легче. И телу, и душе.

Всегда должна оставаться зацепка

На голой стенке.

На стенке голой,

Гладкой, крашеной…

«Надо же! — еще сумела удивиться себе. — Что же это я?.. Еще и стихи сочиняю? Или это не я сочинила? Я бы так не смогла, так бы Генка сумел».

И тут вдруг ее пронзила мысль: сын! Как она могла?! Впервые за восемь лет, с того дня, как он родился, она забыла о сыне. Всегда, все эти годы, он присутствовал в ней, даже когда она вроде и не помнила о нем. Как она могла забыть сына!

Угрызения совести были так сильны, что она даже застонала, хотя получился не стон, а тихий скулеж.

А потом пришли слезы и принесли хоть малое, но облегчение. Она уже много лет не плакала и думала, что разучилась совсем.

Когда поезд прибыл на конечную станцию, она подождала, пока все выйдут, и потом долго ползала на коленях по полу, заглядывала под лавки, искала кольцо, выкатившееся ночью из кармана брюк, и уже даже не мучила себя угрызениями совести — так сильно было унижение, таким конченым человеком числила себя.

«Что же это было, что стряслось со мной, такое сильное, что я чувствую сейчас себя другим человеком? Что за наваждение? — думала Марина по дороге с вокзала на вокзал (не надо забывать, что Марина жила в маленьком городе, а не в том, большом, куда привез ее поезд и который был лишь промежуточным пунктом на ее пути). — Не бредила же я наяву? Что это было?»

Если рассказать кому, то ничего и не было. Ехала в поезде, в общем вагоне, соседи — разговорчивый милый старик, морячок, эстонское семейство, молодой человек. Забралась на вторую полку. Особо, с юмором, подать переживания с носком. Заснула — первый раз в поезде, утром встала, в туалет очередь огромная — помыться не успела. Вот и все, приехали, станция Мазай — кому надо, вылезай!

Так все и было, так она и расскажет мужу, и все будет правдой. Но останется ли какой-то след, память на лице, в глазах (в душе?). А может, прибавится лишней морщинкой на ладони, глядя на которую их общий друг Сева, этот доморощенный оракул и прорицатель, скажет мужу: «Ну, Игорек, готовь ремешок, резной, узорчатый. Жена тебе изменила не в сорок лет, как я каркал, а не далее, как вчера».

А она, смеясь, скажет в ответ: «Ну, это ко мне не относится».

И тогда друг быстро найдется. Он и вообще-то гадает, строго говоря, не по руке — рука это так, для видимости, для антуража, для пущей загадочности, — а по глазам, по нечаянным, выболтанным словам. И тогда друг найдется, выкрутится, подхватит из ее же ответа выделенное «это», поиграет со словом, прикинет его, взвесит и выдаст:

— Тут измена имеется в виду не только в ее узком смысле. Но если ты, например, в автобусе на кого-нибудь посмотрела, в трамвае, на улице — все считается.

И не будет знать, как близок к истине, не поймет по ее захлопнутому лицу.

А может, она ответит не захлопнутым лицом своим, а словами, легкими, как воздушный шар: «А! Ну, если только это…», где слово «это» совсем ничего не будет весить.

«Так что же все-таки случилось со мной?» — снова спрашивала себя Марина, входя в метро, спускаясь по эскалатору, забегая в последний момент в электричку и вглядываясь в лица людей, словно стараясь найти в них ответ.

И тут она обратила внимание, что люди почти не смотрят друг на друга, как будто боятся чего или устали от собственного множества. И только некоторые из них, может быть самые смелые или самые одинокие, самые отчаянные, смотрят вокруг, но и им, этим смелым одиночкам, нет того ответного взгляда, который она бы узнала из миллиона, ее взгляда, спроецированного во взгляде Эстонца.

Ассерокс… Она вдруг вспомнила незнакомое слово, сказанное ей во сне неясным человеком: «Тебя коснулся ассерокс». Ассерокс… Не здесь ли ответ? Что это за слово? Что оно означает?

И Марина не выдержала, обратилась к стоявшей около нее пожилой чете, мужчине и женщине (ей все теперь было нипочем!), громко, стараясь перекрыть грохот электрички:

— Ради бога, простите меня, пожалуйста. Но вы случайно не знаете, что такое — ассерокс?

— Ассерокс? — переспросил мужчина, задумался на мгновение. — Нет не знаю. Ты, Ася, не знаешь? — повернулся он к своей спутнице. Та покачала головой:

— Нет, не знаю. Первый раз слышу. Может, это что-то, с ветром связанное? Циклон какой-нибудь, или ураган, или тайфун. Им такие чудные имена дают. Сирокко, например… «Много дней дует знойный сирокко…» А вот ассерокс — не знаю, не слыхала.

И тут откуда-то из-за ее плеча вывернулся пьяненький маленький мужичонка, погрозил Марине желтым прокуренным пальцем и прокричал, громко, на весь вагон, так, что на них стали оглядываться:

— Ишь, чего выдумала! Чего захотела — ассерокс!.. Да нету такого! Нету! Приснилось все тебе!

Марина вздрогнула от его слов, отшатнулась в страхе, прежде чем успела сообразить, что это просто совпадение, что мужичонка в своей пьяной жажде общения ткнул пальцем в небо и попал, оглянулась за защитой к сидящим на скамье и увидела: ДВОЕ СМОТРЕЛИ ДРУГ НА ДРУГА.

Валентина Соловьева

У ВСЕХ ДЕТИ КАК ДЕТИ

Рассказ

«Ну что она все время крутится перед зеркалом? — с досадой думала Людмила, глядя на свою восьмилетнюю дочь Оксану. — Ишь, любуется! Волосы растрепаны, на щеках грязь, платье все в пятнах. Ведь только вчера чистое дала! Не напасешься на нее!»

У Людмилы аж слезы на глаза навернулись. Работаешь целый день как проклятая и домой придешь — покоя нет.

— Ты почему посуду не вымыла? — еле сдерживая себя, спросила она.

Оксана испуганно отпрянула от зеркала.

— Я сейчас! — и кинулась было в кухню.

— А уроки? — подозрительно спросила Людмила. — Уроки сделала?

Оксана опустила голову.

— Чем ты занималась целый день? — стекленея от переполнившей ее злости, спросила Людмила. — Чем, я тебя спрашиваю?

Она оглядела комнату.

— Почему форму не повесила на место?

Дочь схватила школьное платье и торопливо принялась расправлять его на плечиках.

— Когда ты научишься постель застилать? — мстительно спросила Людмила, указывая на вздыбившееся горой одеяло. — Тебе все некогда! Дурака валять целыми днями — пожалуйста, а матери помочь — времени нет. Хоть бы за собой следила! Посмотри, на кого ты похожа! Смотреть тошно! Иди умойся немедленно!

Первая слеза скатилась по щеке у Оксанки.

— Это ты можешь! — взорвалась Людмила. — Для этого большого ума не надо. Поплакать легче всего. Ты поревешь, а я за тебя все сделаю, так, что ли?

Оксанка начала реветь в голос.

— Прекрати сейчас же! — закричала Людмила. — Не выводи меня из терпения!

Рев еще больше усилился.

— Я кому сказала, прекрати! — орала Людмила, уже не заботясь о том, что услышат соседи. — Это мне реветь надо, а не тебе. Перестань! Чтоб я больше не слышала!

— Я не могу, не могу! — захлебывалась Оксанка. — Мамочка, я не могу перестать!

Людмила стиснула зубы и постаралась взять себя в руки. Некогда сегодня воспитанием заниматься. Специально отпросилась пораньше с работы, чтобы сводить дочь в поликлинику и взять справку для санатория. В профсоюзе пообещали путевку в этот санаторий для детей с заболеваниями верхних дыхательных путей. А у Оксанки всю зиму катары, фарингиты, тонзиллиты и прочее. А лечить некогда, температуру собьешь и выпихиваешь в школу. На справках с ней сидеть — много ли высидишь. С Коленькиных алиментов не разгуляешься.

«Господи, какая я несчастная! — со слезами додумала Людмила. — Муж бросил, дочь какая-то непутевая растет. — У всех дети как дети, а тут…»

Оксанка нудно ревела, растирая пальцами слезы по щекам.

— Доченька, — сказала Людмила, изо всех сил сдерживая себя, — перестань плакать, иди быстренько умойся, переоденься, сейчас пойдем в больницу.

Оксанка как по команде замолчала и бросилась в ванную, а Людмила забегала по комнате, собирая и распихивая по углам разбросанные тряпки, игрушки, книжки. «Все повытащит! — с нарастающим раздражением думала она. — Неряха! Убираешься, убираешься, а все без толку. Целый день крутишься как заведенная, ничего в жизни не видишь. Ведь только для нее и живешь, только для нее, и никакого понимания, никакой благодарности…»

— Мама, мам, — Оксанка, уже умытая, с блестящими глазами и мокрой челкой, дергала ее за рукав, — мам, а чего мне надеть?

— Ты что, не видишь, что мать занята? — рявкнула Людмила. — За тобой убираю!

Оксанка снова сморщилась, из еще не просохших глаз опять покатились слезы, но Людмила уже не могла остановиться.

— Как будто не знаешь, что тебе надеть! Обязательно мать нужно дергать! Вон, все в шкафу перед твоими глазами!

Оксана вытащила платье и, тихонько всхлипывая, принялась натягивать его.

— Что ты надеваешь? — взвизгнула Людмила. — Ты что, не видишь, что здесь пуговиц нет? Сама в жизни не догадаешься пришить. Все мать должна делать! И в кого такая уродилась? Бестолочь!

Оксанка растягивала губы, стараясь не плакать, но слезы все равно текли не переставая. Людмила уже махнула на нее рукой — пусть ревет, бесполезно что-нибудь говорить, только нервы мотать. Кинула ей другое платье, сама причесалась кое-как и скорей в больницу, до конца приема всего час оставался.

Оксанка шла, низко наклонив голову, упершись подбородком в грудь, с носа капали слезы, и она то и дело высовывала язык, слизывая их. Людмила скрипела зубами от раздражения. Господи, стыд какой! Здоровая дылда, воет, губы распустила, нос распух, а идет-то как, господи, как паук какой-то, на полусогнутых, нога за ногу заплетается.

— Ты как ходишь? — не выдержала она. — Пугало огородное! Ты можешь идти нормально? Голову выпрями, живот подбери! Руками не размахивай! Что ты ногами шаркаешь, как старуха? Обуви на тебя не напасешься!

Оксанка, вместо того, чтобы идти, как ей велели, заплакала навзрыд и вовсе согнулась крючком. Людмилу аж затрясло.

— Ты можешь не реветь хоть пять минут, — заорала она. — Ты можешь выслушать, что тебе мать говорит?

У Людмилы прямо рука чесалась дать ей подзатыльник со всего размаха, но не будешь же на улице. Тут знакомые то и дело попадаются, со стыда сгореть можно. На работе она — уважаемый человек, член месткома, все с ней считаются, а дома с собственной дочерью справиться не может.

Главное, все, все ей в жертву принесла — и личную жизнь, и работу, все! Разве б она сидела в этой богадельне, если б не Оксанка? Какие перспективы были у нее в управлении! Еще до рождения дочери ее прочили в завотделом. И все пришлось бросить. Там командировки, там выездные совещания, а у нее ребенок на руках. Вот и пришлось идти в эту контору, работа — от и до, получает сто двадцать, и никакого просвета впереди. Ни два ни полтора. Ни богу свечка, ни черту кочерга. И главное, все, что она делает, никому не нужно. Пустая, бессмысленная работа. Тратит свою жизнь, разменивает на бесконечные отчеты, планы, графики. А время идет, уж за тридцать перевалило. Ну ладно, с мужем не повезло — в конце концов, никто от подлецов не застрахован, — так что ж, из-за этого крест на себе ставить? А кому чужой ребенок нужен? Своих бросают без зазрения совести. Не один крутился около, подъезжал, а чуть до дела доходит — в кусты. Сволочи!

Занятая своими мыслями, она совсем перестала обращать внимание на дочь. Та шла, размахивая руками, и что-то напевала себе под нос. Где-то уже в лужу успела влезть. Туфли грязные, колготки забрызгала, шнурок развязался, волочится по земле…

— Ты что, не видишь, что у тебя шнурок развязался? — набросилась на нее Людмила. — Завяжи сейчас же!

Оксанка присела на корточки и стала возиться со шнурком. Подол платья свесился в лужу.

— Все, — дрожащими губами произнесла Людмила, — в таком виде я с тобой никуда не пойду. Немедленно возвращаемся домой!

— Мамочка! — зашлась в плаче Оксанка. — Мамочка, прости, я больше не буду! Никогда больше не буду, прости!

— Что ты не будешь? — тихо и зло спросила Людмила.

— Ничего не буду! Пойдем, мамочка, пойдем! Пойдем в больницу!

— Что ты орешь дурным голосом? Прекрати меня тянуть за руку! Люди смотрят.

Остаток пути шли молча. Людмила угрюмо думала о том, что на сегодня опять гора стирки, что Оксанка будет до двенадцати сидеть с уроками, а значит, снова слезы, истерика. Господи, где взять сил, где набраться терпения?

В поликлинике народу уже почти не было, только два человека сидели в кабинет к участковому врачу — бабушка с внуком и молодой папаша с годовалой дочерью на руках. Папаша все умилялся бессмысленному лепетанию своего сокровища, а бабушка начала с ходу долго и нудно рассказывать о болезнях внука, о том, что он вырос у нее на руках, что родители им совсем не занимаются, что мать дни и ночи на работе, и так далее в том же духе.

Людмила с отвращением слушала и думала, что она, слава богу, обошлась без бабок. И без отца, между прочим, тоже, добавила мысленно, со злобой взглянув на счастливое лицо молодого папаши. Коленька тоже все умилялся, бывало: «Ах, у нее зубки прорезались! Ах, она сказала «папа»! Ты послушай, Людмилка, как она смешно говорит «папа»!» Где он теперь, Коленька? А? Нету Коленьки! Одни алименты, копейки жалкие остались вместо «папы».

А Оксанка, между прочим, вся в него. И брови его, густые, и ресницы длинные, и нос курносый. Говорят, счастливая будет, если в отца. Дай бог хоть ей быть счастливой!

Людмила взглянула на дочь — господи, что за поза! Ноги расставила в разные стороны, платье задралось, вся сгорбилась, рот разинула — слушает, что бабка рассказывает.

— Ты как сидишь? — кротким голосом спросила Людмила. Она всегда старалась сдерживаться на людях.

Оксанка вздрогнула, ноги сдвинула, выпрямилась, подобралась.

— Вот так, — ласково улыбнулась ей Людмила.

Бабка одобрительно закивала головой и начала бесконечный разговор о том, как надо воспитывать детей, но тут, к счастью, ее пригласили в кабинет, и тема себя исчерпала.

Молодой папаша с улыбкой посмотрел на Оксанку и сказал:

— Неужели и моя когда-нибудь такой же станет?

— Станет, станет, можете не сомневаться, — желчно ответила Людмила.

— Прямо не верится, — вздохнул папаша. — Вашей сколько?

— Восемь.

— А моей год и два месяца. Уже говорит. Слов двадцать, наверное. Правда, хорошо для ее возраста?

— Угу, — с кривой улыбкой подтвердила Людмила.

— Вы послушайте, как она смешно говорит «папа». Оксанушка, скажи «папа»!

— Тали пали ляма папа, — пролепетала девчушка и залилась веселым смехом.

Людмила тоже невольно улыбнулась.

— Прелесть, правда? — довольно хохотал папаша. — А вашу как зовут?

— Так же, как и вашу, — засмеялась Людмила. — Тезки.

— Надо же! — весело удивился папаша. — Какое совпадение! А мужа как?

— А мужа никак, — ответила Людмила, и оба замолчали.

Вышла бабка, волоча за руку ревущего внука и приговаривая:

— У-у, тетя, плохая тетя, мы ей зададим, мы ей покажем…

Папаша подхватил свое чадо и нырнул в кабинет. Людмила с Оксанкой остались одни в коридоре.

— Вытри нос, подтяни колготки и причешись, — автоматически сказала Людмила.

Не прошло и двух минут, как мужчина выбежал из кабинета, помахивая справкой.

— Порядок! Со следующей недели в ясли, — и подмигнул Оксанке, — счастливо, тезка!

— Ну, кто там еще? — устало спросила врач, взглянув на часы. — Последние? Что у вас?

Людмила в двух словах объяснила ситуацию. Врач полистала Оксанкину карточку, вздохнула и начала заполнять направление.

— Лечитесь, — сказала она, — и не болейте больше.

Было уже темно, когда возвращались домой. Людмила крепко сжимала мягкую Оксанкину ладошку, шагала широко, торопилась — дома дел невпроворот. Оксанка вприпрыжку семенила рядом. В лужах плавал, растворяясь, желтый свет фонарей, суетливые тени то забегали вперед, то тащились за спиной, словно вечные, неотвязные заботы, от которых никуда не спрячешься.

Дома на скорую руку приготовила ужин, наспех поели. Оксанка кинулась было мыть посуду, но Людмила отмахнулась:

— Уроки иди делай!

Перемыла посуду, убрала на кухне, принялась за стирку. Оксанка возникла на пороге ванной с тетрадкой в руке:

— Мам, проверь сочинение!

— Потом, — буркнула Людмила, — видишь, некогда. Положи тетрадку и иди в постель.

Поздно вечером, переделав все дела, вспомнила про сочинение.

«Моя семья» — было выведено неуверенным, но старательным почерком.

«Господи, ну зачем детям такие темы давать?» — болезненно поморщилась Людмила.

«В моей семье два человека, моя мама и я. Мою маму зовут Людмила Николаевна. Она очень харошая. Она много работает и очень устает. Я очинь люблю мою маму и она меня тоже очинь любит…»

Все сочинение на полстранички.

«Для второго класса нормально», — подумала Людмила, исправила ошибки в словах «очинь» и «харошая» и положила тетрадь в портфель.

Подошла к Оксанке поправить одеяло — спит она беспокойно и всегда раскрывается во сне.

Оксанка сказала что-то неразборчивое и повернулась на другой бок. Из-под ресниц выползла недоплаканная за день слеза и скатилась, оставив на щеке кривую блестящую дорожку.

Щемящая жалость к дочери вдруг сдавила горло Людмиле, и воздух, с трудом протолкнувшийся в гортань, показался шершавым и горьким, как разжеванная таблетка. Словно сломалась плотина, подмыло ее скопившимися слезами, и Людмила вдруг вся ослабела, оплыла, уткнулась лицом в одеяло, под которым сжалось в комочек такое маленькое, такое беззащитное и теплое тельце дочери.

«Оксанушка моя, — рыдала Людмила, — за что я тебя все время мучаю? Что я тебя все время дергаю? Дрянь у тебя мама, дрянь! Меня на пушечный выстрел нельзя к детям подпускать. Я же всю твою жизнь калечу. Прости меня, доченька, прости меня, родная!»

Людмила задыхалась, давила пальцами катившиеся по щекам слезы, она клялась себе никогда в жизни больше не повышать на дочь голоса, не доводить до слез, не делать поминутно замечаний, быть спокойной, сдержанной, доброжелательной.

«А в воскресенье, — всхлипывала она, — мы вместе пойдем куда-нибудь, в кино или в парк, будем целый день разговаривать. Я же ни о чем с ней не говорю, только ругаю все время, ругаю…»

Немножко успокоившись, Людмила пошла в свою комнату — надо спать, время позднее, завтра не встанет… В темноте в коридоре обо что-то споткнулась. Что такое? Туфли Оксанкины! Опять не на месте! И не почистила, дрянь такая! Как пришла вся в грязи, так и бросила. Привыкла, что мать все за нее делает. Ну что за наказание! Ну прямо сил уже никаких не хватает. Ругаешь, ругаешь, и никакого толку. У всех дети как дети…

Наталья Моловцева

НИТКА РЯБИНОВЫХ БУС

Рассказ

Мать умирала.

Лежала она уже давно, третий месяц. Уходя на работу, Зойка оставляла на табуретке возле ее кровати тарелку с едой — захочет мать поесть, а картошка или каша вот они, рядом. Поначалу, возвращаясь домой, она находила тарелку чистой: мать все съедала и даже находила в себе силы встать и отнести пустую посуду на кухню. Зойка ругалась:

— Зачем встаешь? Раз мо́чи нет — лежи, копи силы.

— Все уж… Откопилась, видать, — неохотно отвечала Прасковья.

Зойка от этих слов пугалась, но тут же бодрила себя надеждой: а вдруг да отлежится мать? В прошлом году так же было: у матери начались вдруг понос и рвота, за одну ночь она высохла, побледнела до синевы, и утром к ней потянулись старухи — прощаться. «Ты уж прости, Прасковья, если обидела чем». — «Ты тоже прости меня…»

К обеду приехал из района сын, для всех — Михаил Трофимович, большой начальник, для нее, матери — Мишка, насмешник и шалопут.

— Мать, ты что? Ишь чего надумала! Придет срок — я тебе сам дату назову. А пока не смей!

И мать не посмела: на другой день, поминая бога, села в кровати, еще через день кое-как, с великими трудами, встала, а на третий уже выговаривала снова приехавшему сыну:

— Ты чего мне дров не везешь? Раз уж не померла — зимовать у себя буду. В своем доме.

— Мать, да я тебе… сразу колотых! — на радостях пообещал Мишка.

«…Может, и сейчас так же? Полежит-полежит, да оклемается», — думала Зойка.

Но лучше Прасковье не становилось. День ото дня замечала Зойка, что еды на материной тарелке остается все больше и больше, а однажды, придя с работы, она увидела, что тарелка с кашей вовсе стоит нетронутой.

— Мам, да ты никак не ела? — взялась ворчать по привычке.

— Аппетиту нет, — глядя в потолок, ответила Прасковья, а когда потом перевела глаза на дочь, та увидела, что они медленно и неостановимо, как река в половодье, наполняются слезами.

— Мам, ну что ты? Чего плачешь-то? — опустилась Зойка на стул возле материной кровати.

— Бог с ней, с едой. Целый день одна — вот что плохо.

— Так ведь… работа.

— Какая еще работа? — недоуменно, как малый ребенок о непонятном, спросила мать. — Я умираю, а у них — работа.

— Так ведь пока за газетами сходишь, да пока разнесешь, — заторопилась Зойка словами, чувствуя, как душа ее начала падать, проваливаться куда-то вниз, а на ее месте образуется немая, зияющая пустота. — Про смерть, мам, ты и думать забудь. В газетах вон про долгожителей пишут: до ста и больше люди живут. Посчитай-ка, сколько тебе до ста? Полтора десятка! Это сколько еще жизни-то впереди…

— Правда, Зойк?

От надежды, нежданно прозвучавшей в материном голосе, Зойке стало совсем не по себе.

Утром она пришла на почту молча, без обычной своей песни. Завпочтой, метнув на нее пристальный взгляд, спросила:

— Что, совсем плохая мать?

— Совсем, — без всякой уже надежды согласилась Зойка. — Не ест, не пьет.

«Да если бы только это! — думала она дальше уже про себя, раскладывая газеты. — Если бы только это — было бы полбеды. Аппетит — он всегда так, то уйдет, то появится. А тут… «Какая еще работа? Я умираю, а у них работа…»

Невозможные, непостижимые слова выговорила мать! За всю жизнь — пока не слегла — был ли у нее хоть один день без работы? Да она эти слова — работа и жизнь — и не разделяла никогда, друг без друга не мысля.

Семеро детей дал бог Прасковье; отрожала она их до войны, Зойка — младшая, родилась уже после того, как отца, Трофима Игнатовича, воевать проводили. Увидеть его Зойке так и не пришлось.

И сколь помнит она в детстве, а потом в девичестве — материн день всегда начинался в четыре утра: доила корову, топила печь, потом торопилась к колхозной скотине.

Рабочего заводу Прасковье хватило надолго. Вот только, прошлой весной она донимала Зойку: сажай да сажай картошку. Зойка поначалу даже руками всплеснула: какая, мол, картошка, другие в твои годы с печки не слазят, а ты…

— Неужто мы тебе картошки не дадим? — принялась она отговаривать мать.

— Как же — в дому живу, а усад пустой будет?

— Да тебе давно уже пора ко мне перебираться. Или, думаешь, сам против будет?

— Ничего я не думаю, а только пока руки-ноги не отказывают, из дому не уйду.

Пришлось сажать. Уж и показнилась Зойка лето, глядючи, как мать — где внаклон, а где прямо на коленях — полет осот да молочай; прибегая помочь, она то ворчала на нее («выпросила себе заботу!»), то вдруг жалела до слез, потому что догадывалась: отними у матери эту заботу — она забудет, зачем и жить на белом свете…

И все-таки осенью, после Сашиной свадьбы, опять позвала мать к себе. Та завела старую песню:

— Дом-то, Зойк… Дом бросать жалко.

Подтопок с началом холодов Прасковья взялась топить сама. Потом стала дожидаться, пока дочь пойдет на работу, да по дороге на почту завернет к ней, выгребет золу, по новой заправит печку. Ей тогда только и остается — угольку подбросить.

В январе поддали морозы. В один из самых холодных вечеров Зойке как шепнул кто: сходи-ка к матери. Приходит, а у той холодина. Сунулась к печке — черным-черна.

— Мам, ты что не подкладываешь?

— Встать не могу.

Тут уж от уговоров она перешла к делу. Сходила за мужем, Санькой, и они на салазках перевезли мать к себе.

…И вот лежит она уже третий месяц. На дворе весна собирается с силами — днем припекает солнышко, по улицам не пройдешь от грязи, а материны силы тают. Как вешний снег…

— Баб, как ты тут?

Прасковья открыла глаза и некоторое время смотрела на Сашу молча. Потом разлепила высохшие на нет, спекшиеся губы:

— Ты, Саш?

— Ага. Только приехала. Ну, как ты?

— Да вот… Помираю, вроде.

Зная уже, какими словами успокаивать бабушку — мать предупредила, она принялась наговаривать их и, как и мать, с горестным удивлением обнаружила: бабушка верит! Бабушка, которая всю жизнь наставляла ее надеяться только на свои руки да свой разум, ловит каждое слово ее наивного лепета, ее отчаянного вранья. «Бабушка — это уже не бабушка», — пришла к ней, независимо от ее воли, пугающая, ненужная мысль. Но Саша не дала ей обжиться, освоиться в себе. «Не может быть, не может быть, — принялась она гнать от себя мысль-предательницу. — Не может этого быть, потому что вот только, прошлой осенью…»

Прошлой осенью они копали картошку на бабушкином усаде. Приехали почти все ее дети из тех, что живут близко: дядя Миша, дядя Коля, тетя Шура пришла из Ивановки. Ну, и она с отцом и с матерью. День был хоть и сухой, солнечный, но ветреный. Бабушке дома одной не сиделось, и она то и дело выходила на огород, стояла, опершись на батожок, смотрела…

— Мам, продует, — говорил кто-нибудь из великовозрастных детей, — шла бы домой.

Бабушка, постояв еще немного, возвращалась, и Саше грустно было смотреть, как она осторожно переставляет палку, выбирает, куда ступить…

Покончив с работой, они наварили молодой картошки, уселись в бабушкином доме за стол. Дядя Миша поставил на стол бутылку водки. Разлив по стаканам, спросил:

— Мать, пригубишь маленько?

— Нет, робяты. Вы уж сами.

Бабушка сидела у печки, сложив руки на своем батожке, и, казалось, дремала, слушая разговор. И вдруг — насторожилась. Это после того, как тетя Шура похвалила:

— Картошка-то, мам, у тебя на славу уродилась.

— А с чего ей плохой-то быть? — живо, как в ранешние времена, откликнулась бабушка. — С чего ей плохой быть, если все лето полола?

Помолчав немного, бабушка добавила едва ли не с торжеством:

— Сама.

— Сдавать будешь? — обрадовавшись бабушкиному оживлению, поддержал тему дядя Коля.

— Сдавать. Мишка вон машину прислать обещался.

— Сдадим, мать! В лучшем виде! — подтвердил сын-начальник. — Готовь чулок побольше.

— Чего? — не поняла дяди Мишиной шутки бабушка.

— Чулок, говорю, готовь побольше, чтобы деньги было куда класть.

— Какой чулок! Внучка вон замуж собралась. На платье надо.

Она, Саша, обрадовалась тогда, а сейчас отчетливо поняла: не для себя — для нее пласталась бабушка все лето на огороде. А она, идиотка, на моря укатила, ей, видите ли, нужно было восстановить силы, затраченные на выпускные экзамены в институте.

…Туго натянутое платье на животе чуть заметно зашевелилось: кто-то, еще неизвестный, стучался изнутри, пробовал свои маленькие пока силенки.

И тут бабушка вдруг сказала:

— Тяжело сидеть-то? А ты ляг. Ложись-ложись… Чего меня сторожить.

«Нет, бабушка — это еще бабушка! — с благодарностью думала Саша, укладываясь на диване. — Все знает, все понимает, все чувствует…»

Когда она собралась замуж, подружки дружно завидовали: муж мужем, а ты еще городскую прописку и жилплощадь приобретешь, интеллигентных родичей заимеешь. Шутка сказать: будущая свекровь — преподаватель университета. Это стоит только Саше захотеть — и она вслед за любимым Костей прошмыгнет в аспирантуру… Мать, узнав обо всем, запаниковала: с такими сватами и родниться страшно. А бабушка… Бабушка только и сказала:

— Люди как люди. Нам руками привычней работать, им — головой.

Потом же, наедине, огорошила Сашу:

— А все-таки жить тебе с ними будет трудно!

— Почему, баб? — удивилась она столь быстрой перемене в бабушкиных речах.

— Ты в девках-то сколь просидела? То-то и оно… Одна жить привыкла, все про себя сама решать. А замужем жить…

Бабушка даже помолчала немного — для того, наверное, чтобы Саша прониклась важностью предстоящих слов, и закончила:

— Замужем жить — с мужем все пополам делить. А свекровь да свекора уважать да почитать.

— А как же твое «надейся только на свои руки да разум»?

— Э-э, мила моя… Тут не разъяснишь. Тут уж сама связывай, если сумеешь.

«Я, бабушка, кажется, связала, — думала Саша, засыпая. — Только не знаю вот — прочно ли?»

…В доме шумно и голосисто, и они с Костей сидят во главе стола. Рядом-рядом, близко-близко…

— Горь-ко, горь-ко!..

Родня у Поспеловых большая, от дружного крика стены дрожат. За свадебным столом нет только бабушки — «тяжело уж мне, Саш, не приду».

К бабушке они с Костей только что сходили. Отнесли пирогов, конфет, Костя разлил по стаканам шампанское: «Выпейте за наше счастье».

Бабушка помочила губы в шипучей, пузырчатой жидкости:

— Любите друг дружку. Уважайте. А вот вам и подарок.

Она приподняла край лежащего на столе полотенца, и они увидели… рябиновые бусы.

— Ты не думай, Костюшка — на платье я Саше дала. А уж это так… вдобавок… Чтобы было у вас деток, сколь ягод на этой нитке.

Костя засмеялся:

— Так это не вдобавок бабушка! Это — главный подарок.

…И вот сидят они снова за свадебным столом. На ней нежно-розовое платье (в белом она была вчера, в городе, в первый день свадьбы), и на розовой материи пламенеют рябиновые бусы. Костя смотрит на них и улыбается. И все улыбаются. Костина мама — тоже, только вот… ох, какая сложная у нее улыбка! Что-то она хочет сказать этой улыбкой, но что, что?..

Проснулась Саша от недоумения: как что? Разве она не знает — что?

Поняв, что вопросы свои она задает уже не во сне, а наяву, успокаивается: это теперь она знает ответ, а тогда — не знала. Ничегошеньки не знала… Сидела с рябиновыми бусами на шее, и… Нет, опять не то! Разве она была за свадебным столом в рябиновых бусах? Куда там! Едва они с Костей переступили порог, вернувшись от бабушки, как родня дружно навалилась на нее: сними да сними рябину, бабушка уже старая, чего она понимает. «Разве с такими бусами сейчас сидят под венцом?..»

Она и сняла, и положила бусы в коробку из-под конфет.

Когда в очередной раз навестить мать пришла из Ивановки дочь Шура, Прасковья ее… не узнала.

— Мам, ты что? — тормошила ее Зойка. — Это же наша Шурка.

Но Прасковья глядела пустыми, непонимающими глазами, бездумно переводя их с одного лица на другое. Вскоре у нее вздулся, наполнившись водой, живот, начались боли, и дом огласился сплошным безысходным стоном.

Санька, единственный в доме мужик, стал пропадать где-то допоздна, домой являлся чуть ли не в полночь и сразу лез на печь, задергивал занавеску — через кухонную стенку стоны были не так слышны. Женщины же маялись в одной комнате с матерью. Устав за день от дел и переживаний, они, добравшись до подушек, хотели забыться хоть ненадолго. Но мать не давала. Привыкнуть к ее стонам было невозможно, и, забывая о том, что мать уже не понимает человеческой речи, они просили:

— Мам, дай передохнуть.

Прасковья в ответ опять стонала…

В одну из ночей, очумев от бессонницы, Зойка подошла к материной кровати и, сама не зная зачем, запела:

Баю, баюшки, баю,

Не ложися на краю…

Кровать была с металлической сеткой. Зойка качала ее и пела. Через некоторое время остановилась, прислушиваясь: будут стоны? Стонов не было.

Этим они и стали спасаться: по очереди с сестрой качали мать, напевая песню, и Прасковья на какое-то время переставала стонать, заплутавшись в неверном сне.

Саша засыпала и просыпалась вместе с бабушкой, и от того, что происходило это несколько раз за ночь, сны и явь у нее совсем перепутались.

Однажды она испугалась собственного голоса, выговаривавшего с обидой:

— Как вы не понимаете? У меня умирает бабушка, а я буду спокойно гулять в городском саду? Нет, я поеду в деревню… Переживания отразятся на моем ребенке? Но с каких это пор вы стали его жалеть?

Проснулась она не от бабушкиных стонов — от страха: неужели она говорит все это вслух? Нет, слава богу, не вслух. В доме тихо, все спят. И хорошо… Сейчас и без нее всем хватает переживаний.

Вздохнув с облегчением, Саша даже засмеялась тихонько: надо же, какая она смелая во сне! А в жизни? В жизни смелой была свекровь:

— Саша, у Кости большое будущее, ты должна соответствовать ему. Почему бы тебе тоже не поступить в аспирантуру? Девочка ты способная, я знаю… Ребенок? Господи, да у вас еще целая жизнь впереди!

Она, Саша, только и сказала тогда, едва выговаривая слова от стыда и смущения:

— Да… но первый аборт… Говорят, опасен.

— Господи, какие глупости! Все зависит от того, в чьи руки ты попадешь. А уж я постараюсь…

Бабушка опять застонала. Потом стоны вдруг оборвались и в неожиданно наступившей тишине она четко, осмысленно спросила:

— Кто тут? Кто не спит? Несите меня скорей домой.

Прасковья, видно, чувствовала, что очнулась ненадолго, и потому спешила сказать главное, то, о чем раньше говорила между другими речами: «Положите меня дома. Оттуда и понесете…»

В следующую ночь они не ложились — стояли у Прасковьиной кровати, чувствуя, что эта ночь для нее — последняя. Прасковья уже не стонала — у нее даже на это сил не осталось, а только хватала ртом воздух, трудно, редко. «За что ей такая мучительная смерть, за что? — думала Саша, глядя на страшное — череп, обтянутый кожей, — бабушкино лицо. — Может, как раз за то, что о смерти бабушка думала слишком мало? Вот та и мстит ей…»

В животе опять торкался кто-то, и Саша переводила глаза с бабушкиного лица на свой живот: господи, как он там? Может, свекровь права, и ей ради  н е г о  не стоило ехать в деревню раньше времени?

Горячие слезы, катившиеся по щекам, становились еще горячее — от жгучей краски стыда…

…Последний шов, связывающий Прасковью с жизнью, смерти удалось оторвать на рассвете, и Прасковья наконец перестала чувствовать боль.

Обмывать ее пришла тетка Стеша, соседская старуха. Обмыла — и удивилась перемене:

— Бабы, глядите, какая она опять хорошая. Прасковья такая — ничего плохо делать не умела…

Днем Санька съездил в райцентр за гробом, и вечером, потемну, мать понесли в ее дом. Подтаявший за день ледок снова хрустел под ногами, звезды сверху глядели тоже подмерзшие, льдистые.

Топить у матери не стали — теперь ей так было лучше.

И снова — в последний раз — стало людно в Прасковьином доме.

— Кость, ты веришь, что бабушки больше нет?

— Са-ша…

— Странно устроена жизнь. Непонятно.

— Это тебе-то? Учителю с высшим образованием?

— А что мы знаем, Кость? Только то, что знаем слишком мало.

— Тебе на философский надо было идти. В университет. А ты по ошибке в пед попала. А впрочем… это хорошо, что ты ошиблась.

— Почему хорошо?

— Представляешь, что было бы, встреться ты с моей матушкой раньше?

— Что?

— У-у… Война миров! Зато теперь — мирное существование.

— Слушай, она действительно смирилась с тем, что ее невестка библиотечные фолианты променяла на пеленки?

— Думаю, что да.

— А… ты сам?

— Са-ша… Ну сколько можно об этом? Хочешь, дам тебе самую страшную, самую нерушимую клятву?

— Хватит, хватит страшного! Хотя… страшно. Что день грядущий нам готовит?..

Роды начались на рассвете. Зойка слетала за фельдшерицей, та констатировала:

— Матка уже открылась, скорей в больницу.

Санька приехал с колхозного двора на тракторе — грязно, машина до райцентра может не пройти. Сильных болей еще не было, и Саша, забравшись в кабину, с улыбкой слушала сквозь отчаянный рев мотора, как мать ругается с Костей:

— Ты куда собрался?

— В больницу.

— Пешком?

— Пешком.

— Да ты с ума сошел! Отец отвезет ее, потом за тобой приедет. Шутка дело — семь километров! По нашей-то грязи!

В палате она первым делом повесила на больничную койку бабушкины рябиновые бусы: «Ну, бабушка, за первой ягодкой пришла». И тут началось…

Поначалу, когда накатывала боль, Саша сжимала зубы и впивалась руками в железные прутья кровати — помогало. Когда боль уходила, она говорила себе: это все, это — предел, сильнее болеть не будет, разве можно — еще сильнее?

Оказалось — можно. Когда началась новая схватка, она, не выдержав, закричала:

— Не могу! Не могу больше. Помогите!

Вошедшая в палату дежурная сестра попробовала «помочь»:

— У нас не кричат, милочка. Не распускайте себя.

А Саше уже казалось, что ее спина превратилась к обычную деревянную доску, и эту доску неведомая, жестокая сила пытается разломать пополам. «Господи, — задохнулась она от боли, — но ведь я же живая! Как же можно: живое — ломать?!» Ухватившись за решетку кровати, она наткнулась рукой на рябиновые бусы. «Бабушка, какие детки? Это выше моих сил! Я не хочу, не могу, не хочу…»

Суровая нитка разорвалась в ее руках, как паутинка, и красные ягоды, освободившись, рассыпались по больничному полу.

— Ты что?

— У тебя… все в порядке?

— Все. Ты бледный как полотно. Ты из-за меня?

— Если бы ты знала, что я пережил. Ты… Ты больше не будешь рожать. Никогда! Я больше такого не переживу.

Больничное окно было не совсем чистым, и, может быть, еще и потому Костино лицо казалось таким жалким, таким неприбранным.

Она смотрела и смотрела на него, а потом вдруг засмеялась — тихо, без голоса, одними только глазами.

И вот она снова дома. Позади длинный, хлопотливый день: выписка из роддома, дорога домой, первое купанье малышки. «Настенька, — сказал молодой отец. — Мы назовем нашу дочь хорошим русским именем — Настя».

Теперь, слава богу, ночь, мать с отцом спят на печи, они с Костей одни. Нет — не одни, с дочкой.

Вот она, Настенька, лежит на бабушкиной кровати. Когда встал вопрос, куда положить дочурку, она без колебаний сказала:

— На бабушкину кровать.

— А не боишься? — переспросила мать.

— Не боюсь. И качать на ней удобно, если заплачет.

Но дочка, умница, не плачет пока, и можно отдохнуть от всего и поговорить в тишине.

— Кость, а бусы-то я рассыпала. Те, что бабушка подарила.

— Вот и хорошо! — горячим шепотом отозвался муж. — Честное слово, я такого не переживу больше.

Она, как и в больнице, засмеялась от этих слов — уже с голосом, но тихо, чтобы не разбудить дочь.

— Кость, а ты дурачок. Хоть и ученый… Да ведь для того, чтобы они не рассыпались, достаточно одной-единственной ягодки…

Людмила Петрушевская

СМОТРОВАЯ ПЛОЩАДКА

Рассказ

Он гладил своих подруг по голове, просил, чтобы и его погладили по голове, и снимал шапку. Дело обычно происходило на смотровой площадке у Ленинских гор, перед Московским университетом. Ниже, на том берегу реки, простиралась панорама Лужников, затем панорама Москвы с ее высотными зданиями. И происходило это у него с каждой, буквально с каждой: то ли наш герой не знал, куда еще приткнуться, кроме смотровой площадки, то ли действительно каждый раз, с каждой новой любовью в нем происходил душевный подъем и все просило простора, ветра, величественных панорам. Можно также думать, что это в нем еще не выветрилось провинциальное восхищение перед столицей, по-настоящему волнующее чувство победы над огромным городом, лежащим у ног и надежно стоящим на страже со стороны спины — в виде гигантской стены университета.

В это чувство победы над городом входило как составная часть чувство многочисленных маленьких побед над жителями и жительницами города — во всяком случае, должно было входить. Мы здесь заранее ничего не поймем, даже если добавим к вышесказанному, что эти победы были в какой-то степени нежеланными победами и победитель сам, видимо, в глубине души жаждал быть побежденным. Однако каждый раз побеждал именно он. Что происходило в этот каждый раз, что происходило с ним и с побеждаемыми им людьми — женщинами, старухами, стариками, сослуживцами, начальниками, попутчиками, — почему они все столь охотно шли на то, чтобы их победили, почему не сопротивлялись и отдавались каждый раз с видимым чувством полной сдачи, поражения — и испытывали ли они при этом ощущение того, что это временное, только на сей раз, поражение и надо только махнуть рукой, а дальше уже завертится обыкновенная жизнь безо всех этих ужасов: трудно сказать и трудно во все это проникнуть. Несомненно одно: он сам жаждал быть побежденным и сам готовил поле своего поражения, по всей видимости, готовил, ибо поступал небрежно, грубо работал, спустя рукава все строил, все свои построения, все всё насквозь видели, он же шел на все в открытую, словно бы для него не было препятствий, словно не это для него было главным, то дело, которому он на данном отдельно взятом этапе отдавал свои силы, а главной была какая-то мысль, которую он на все лады обсасывал и вроде бы проверял: как будет, если так? И как будет, если такой вопрос задать и так-то позволить кому нужно, и так-то говорить или иначе говорить (все думая не о деле, а словно бы о какой-то одному ему видимой теме-проблеме).

Отсюда, видимо, и исходил этот его вечный вид занятости не тем, чем он в данную минуту занимался, как если бы он занимался не этим, а чем-то другим, и озабочен был тоже чем-то другим, главным, хотя, может даже показаться, ничего за всем этим не стояло такого, о чем можно было бы заботиться. Но озабоченность эта присутствовала, он словно бы торопил сиюминутные события, чтобы они поскорей прошли и дали бы место другому, но чему? Так, от победы к победе, и шел он, от звонка к другому звонку — и все это наспех, второпях, все не забывая о своей главной какой-то задаче: а внешне все выглядело так, что можно было подумать, например, что он хваткий победитель, занимающий одну позицию за другой, и вот он повел очередную подругу к университету.

А действительно, если вдуматься, куда еще мог новости слою очередную избранницу этот Андрей, если душа его, по всей видимости, просила чего-то глубоко индивидуального и своего и находилась на подступах к высшему счастью? Не в ресторан же, в самом деле, который во многих случаях играет роль платы, взятки, барашка в в бумажке за имеющее быть физическое наслаждение, так что некоторые девушки отказываются идти с мало знакомыми людьми в ресторан, зная, что затраченные деньги так просто не затрачиваются и что это предполагает, как само собой разумеющееся, ответ и расплату, а если не отвечать и не расплачиваться, то это будет расценено как мелкое жульничество — попила, поела, музыкой насладилась, поглазела, на нее поглазели, опять ела и пила без протеста, безропотно и с видимым удовольствием, а потом смылась, не заплатив? Сама же девушка чувствует тонкую создавшуюся атмосферу, при которой все мелкие уступки в виде поцелуйчиков в такси выглядят еще большим обманом, еще большим свинством — все равно как если бы она еще больше напила и наела, еще на большую сумму: вот как об этом думают взрослые, умудренные опытом люди, а Андрей был взрослым человеком, и такая точка зрения могла быть ему знакома, но, видимо, она была им оставлена на какой-то более ранней стадии развития.

Ибо этот вариант с ресторанным завлеканием предполагал, само собой разумеющееся, то, что без ресторана может ничего не получиться, а Андрей, как уже было сказано, во всех случаях шел напролом. И если он и водил своих подруг на смотровую площадку, то только ради себя, ради нежности, ради высокого парения души — или у него выработалась уже некая традиция, дорогая сердцу, закрепилось однажды полученное счастье. Ведь если вдуматься, действительно на смотровой площадке тишина, тонко дует ветер, снежок летит над черным льдом, и огоньки внизу, в городе, горят так приветно, помаргивая. И тишина, никого нет, вряд ли найдутся другие любители именно такого вечернего городского пейзажа, некоторые могли бы сказать, что так берет свое подавляющая, колоссальная архитектурная идея, нечеловеческий взлет желаний, рядом с которым даже пирамида Хеопса, как ее представляют обычно люди, не видавшие ее, выглядит домашней и нестрашной, просто уходящей вверх соразмеренной горкой.

Так что на смотровой площадке никого нет, город лежит у ног, мирно помаргивая, весь в распоряжении, везде ждут в гости, все открыто завоевателю, а он, уже не мародерствуя, уже не спеша, надежно защищенным зубчатой стеной университета, может производить погрузку города полными вагонами — и все в себя, все в себя: так это внешне выглядит. Смотрите, постепенно не то чтобы город уходит в него, нет, это Андрей надвигает все дальше себя на город, поглощение идет само собой, а разум свободен, а стремление к счастью уже не удовлетворяется простым актом пожирания все новых улиц и переулочков, лакомых кусочков вокруг Кропоткинской. Стремление к счастью становится выше на ступень, оно требует не только просто жить тут и побеждать одно за другим, побеждать противников, соперников, вякающих, ошибающихся, высоко стоящих и ниже стоящих, и братьев, и друзей, и девушек, и зрелых женщин, грудь которых превышает, например, все возможные пределы и волнуется, и в тебе все волнуется при мысли, что эта зрелая матрона, мать детей и жена большого человека, она, правящая своей машиной, она, которая ездит на приемы в болгарское посольство и окружена целым миром удобств и все хлопочет над этими удобствами, она покорно идет, куда ее даже и не просили идти, и внезапно расстегивает шубу — и, о бог мой! Но опять-таки все это чисто внешнее, все, что было выше приписано Андрею в виде якобы его собственного косвенно звучащего монолога, ибо сам он такого монолога произвести никогда и не подумал бы, сам он думал совсем иначе, памятуя о какой-то своей главной идее, а просто так выходило, что он поступил таким-то и таким-то образом, что и приводило всех к мысли о том, что именно так Андрей должен мыслить, если уж он поступает так-то и так-то. Раз так — то так, думали за Андрея окружающие, а что он сам думал, нам неизвестно.

Возвращаясь к косвенному, произносимому за Андрея монологу, продолжим мысль: да, стремление к счастью этим не ограничивается, и матрона с ее непередаваемо крупной грудью, с ее страхом и жаждой, с наивным сознанием ценности своей груди, которую она этим обесценивает вконец, — эта матрона отплывает вовнутрь, поглощенная Андреем вместе с ее пятикомнатной квартирой, мужем, заядлым автомобилистом, членом клуба автолюбителей, детьми, из которых особенно младшая девочка, чуть ли не Лолита пяти лет, полюбила гостя Андрея и сразу идет к нему на руки, на колени, под общий смех: «Андрей, покоритель женщин!» — а девочка плотно сидит и рассеянно смотрит по сторонам. И она, эта удивительная девочка, тоже проглочена и отплывает вовнутрь, этот дом мерцает там где-то внутри уже, оттуда слабо горят его приветные окна, там широкие кресла, тепло и уют, вкусная еда, разве что хозяйка слишком прямо сидит и с прямой спиной ходит и перегибается слишком, опять-таки держа в поле зрения бюст, свой оплот, непреходящую ценность. А матрона уже не матрона, ее зовут Соня, она прояснилась как нелюбимая жена, как жена, с которой муж спокойно не живет вот уже много лет, этот спокойный автомобилист как-то иначе устраивается, и есть подозрения, что он как-то нехорошо устраивается, какие-то там у него младшие научные сотрудники, его ученики, его последователи, последователи этого примитивно-веселого, спокойного в быту, дурацки полного своей машиной и кооперативным гаражом хмыря. О господи, зачем этот мир так устроен, что ничего в нем нет от литературы, от одного прочтения, одной точки зрения, а все может быть прочтено еще глубже, и еще большие могут разверзнуться пучины, и, погружаясь в эти пучины, ища самое дно, самую истину, человек много чего теряет по пути, оставляет без внимания истины не хуже той, какая ждет его на дне, но именно до конца хочет все знать человек, а потом хохочет и говорит (как в нашем случае Андрей), что мир населен педерастами и онанистами, а женщины все либо проститутки, онанистки и лесбиянки, либо старые девы. «А как же Соня?» — спросили у Андрея машинистки, перед которыми он держал свою речь, а Соня и была матрона, напомним, но Андрей лукаво ничего не ответил машинисткам.

Кстати говоря, сколько истинной желчи звучало в голосе Андрея, когда он произносил свою эту циничную поговорку, начинающуюся со слов «мир населен», — и, стало быть, еще не совсем только о себе думал Андрей, не совсем и исключительно только о своей внутренней теме пекся и заботился он, если он предъявлял миру горькие претензии по поводу грязи мира, в котором все запуталось и нет чести, но, с другой стороны, и нет естественности, все подавлено, запугано и прячется, и проявления мужественности и женственности редки и вызывают общее любопытство, граничащее с негодованием, и куда деться бедному человеку? Действительно, либо кастрат, духовный человек, либо что-нибудь из того набора определений, который приведен выше и который звучал так оскорбительно для ушей машинисток (отметим, что бедные машинистки, на головы которых была обрушена речь Андрея, своим намеком на Соню пытались дать понять Андрею, что существует, существует что-то еще другое, но Андрей ведь лукаво промолчал).

Стало быть, все в мире подавлено, и сам Андрей, нормальнейший человек, без отклонений (иначе откуда обвинительные речи в адрес всяческих отклонений, откуда это стремление бичевать и поносить и вся эта гамма чувств — от смеха и презрения до ошеломленности обманутой души и грусти и печали) — стало быть, Андрей, мужчина каких мало, вечно ходит как бы отравленный своей репутацией, когда молва опережает его появление и девушки млеют, не в силах сопротивляться уготованной им на ближайшую неделю судьбе, ибо больше недели Андрей всего этого не выносит и с нетерпением рвет. И от всего этого даже самое начало, весь ритуал со смотровой площадкой и стоянием над городом, теряет в своей торжественности и нежности.

А все же сначала Андрей ничего не может с собой поделать, новая привязанность делает его мягче и добрей, вселяет в него надежду бог знает на что, но этому верить нельзя, этому светлому периоду, ибо очень быстро он сменяется периодом скуки и затем загнанности и тоски. Однако наш Андрей, снимая шапку и серьезно говоря: «Погладь меня по голове», отважно не принимал во внимание того, что неизбежно должно было обрушиться на него следом за глаженьем головы, следом за одной только неделей, а чаще всего бывало, что и недели не проходило, и неприятности начинались сразу же. Сразу же, имеется в виду за первым визитом к нему дамы; сразу же после того, как Андрей, сделав движение всем телом и осторожно отъединившись от пребывающей в положении лежа партнерши, спрашивал: «Вы поедете домой или останетесь?»

Эти неприятности включали в себя и неизбежное замечание, что он слишком делово выполняет свои мужские обязанности, а что значит делово? Бог его знает, тут возможны всякие толкования, вплоть до того толкования, что Андрей мог воспринимать свои действия как чистую трату времени, трату энергии, возмутительную благотворительность, как трату себя на кого-то — в то время как (вообразим себе и такой вариант) тема стоит и не движется, не развивается, вообще все замерло, ничего не происходит, как бы жизнь насильственно остановлена, а у своей партнерши Андрей мог подозревать единственно жадность и желание проехаться за чужой счет, использовать чужую энергию в личных корыстных целях. Отсюда, видимо, и проистекала та экономичность и отсутствие душевных движений, та сдержанность, которая стала общеизвестным фактом и является документальной опорой данного повествования, а дамы принимали эту экономичность за спешку и деловой подход.

Да, он и сам горевал (это тоже установленный факт), что не удается ухватить птицу-счастье за хвост, не удается забыться, нечем бывает крыть, как говорится. Он сам признавал каждый раз свое поражение и говаривал в таких случаях: «Можешь считать меня подонком, но мы больше встречаться не будем».

А ведь все каждый раз предполагало быть сделанным самым наилучшим образом, к примеру, Таня («Вы поедете домой или останетесь» — вот та самая Таня, которая должна была выслушать этот жесткий вопрос) — Таня так была недосягаемо прелестна и мила, чудачка, обожаемая мальчишками, детски безгрешная, никак не подлежащая еще никакой классификации (подлежащая ей, разумеется, но пока туманно, полусознательно) Таня, не идущая в руки — вдруг сама пошла в руки, позвонила и сказала, что раз он заболел, то она приедет сейчас с курицей. Разумеется, разночтений тут быть не могло. Курица бежала петуху навстречу, такая вот создалась противоестественная ситуация! Андрей открыл дверь Тане. Таня была панибратски неловка, с повадками старого дружка, но трясущегося от холода, поэтому сразу накинувшегося на чай и дрожащего над стаканом и под пледом, а эта дрожь так была понятна и не нова, и она не прошла и тогда, когда Таня была устроена с ногами на диване и слушала в уюте музыку, модную поп-оперу, сторублевую пластинку, укрытая его пледом, в его доме, под звуки его пластинки, грызущая его орехи, которые он сам себе принес, — и еще ждала, замирая, удовольствий — за какие-то такие свои заслуги ждала оплаты! И он начал проделывать все необходимые действия, все проделал, а его колотил озноб, температура колотила, и было совсем не до того, в то время как Тане как раз было до того, и так все и шло. И было вот что несоответственно: Андрей, в самый характер которого входило резкое отрицание долга перед кем бы то ни было, вместе с тем не уклонился от исполнения этого долга на первый раз — так и быть.

И так все и шло, повторяем: с одной стороны, Таня с ее растущим жаром, с другой стороны, Андрей с его растущим жаром совсем другого порядка, так что он чуть ли пульс себе спохватился мерить в один из торжественных моментов, и даже одну руку освободил и взялся ею за запястье другой, а Таня это восприняла как новый нюанс и чуть ли не извращение и силой оторвала его вторую руку от первой, сказав: «Ну зачем».

Чего они от него все хотели, чем он должен был услужить им и миру, чего недоставало этому миру, если мир так нуждался в нем — вот вопрос, который неизменно должен был возникать, когда Андрей в очередной раз отказывался вкладывать в несение своей миссии что-либо, кроме деловитости, он явно отказывался вкладывать в дело всего себя, отказывался тратить, расходовать себя, ведь что-то еще предстояло ему впереди, что-то важное, решение чего-то — и отсюда вывод, что он проделывал требуемое просто и экономно и сознавая, что никто вместо него этого не проделает и что он нужен. Только единственного он не мог, как мы догадываемся, поставить жаждущему миру — эмоций. Ибо единственные эмоции, которые его, как можно было подумать, согревали по-настоящему — больше подумать не на что, — были эмоции, испытываемые им при тонком свисте ветра на смотровой площадке, в виду освещенного, лежащего внизу города, с громадой университета, возвышающейся надо всем, и если говорить, соразмеряя масштабы, то только тут для Андрея овладение женщиной имело бы какой-то смысл и священность, при том условии, однако (добавим от себя), что Андрей вырос бы до гигантских размеров, чтобы не мельтешить где-то под балюстрадой смотровой площадки, а возвышаться и все заполнять собой — и уж тут не женщина была бы кстати, а все тело города, весь его гигантский организм, неподвластная его в целом душа и сокровенные переулочки Кропоткинской с барскими усадьбами, особняками посольств, с девочками, прогуливающими собак, с магазинами и невообразимыми, ласковыми и великими старухами, которые в кружевах цвета чайной розочки, в обвислых юбках и слегка перекрученных чулках идут и несут эфемерные авоськи с булочкой и сырком к чаю, а что дома у этих старух, какие тарелочки Гарднера на столе, какое полотно в салфеточных кольцах, какие серебряные щипцы и сахарнички — и какая жизнь! Какая там жизнь, размеренная, тощая жизнь, полсырка к обеду, полсырка к следующему завтраку, а раз в месяц приходит племянница с мужем и некая никому не известная Александра, в том числе неизвестная и нам, а на стене портрет хозяйки работы Серова… Что еще: коллекция кукол покойника брата, акварели Нестерова, мебель — обивку мама меняла в девятьсот четвертом году.

О! Все это можно было присвоить, старуху можно было присвоить и поглотить, так что она и дня не прожила бы без нашего телефонного звонка, племянницу и неизвестную Александру поглотить и не представляло бы особого труда, наконец, мебель бы можно было поглотить и присвоить, однако же что-то удерживало от этого, отводило руку — ибо, присвоенная, старуха стала бы единичной, отдельно взятой старухой, требующей того и сего, лекарств и бесед, и серебряная сахарница, перекочевавшая на ваш стол, значила бы неизмеримо меньше, чем не присвоенная, не потерявшая гордости, на столе у старухи при ежемесячных чаепитиях, когда сидит неведомая Александра, когда племянница, некрасивая полная особа с серебряной брошью и слезой в глазу, сидит и ест свое же, с собой принесенное печенье. Эта племянница имеет массу удивительнейших свойств, в числе которых можно назвать непостижимую, пунктуальную верность старухе в деле ежемесячных посещений ее, в деле безропотного, без любви, порядочного и честного высиживания за столом и в деле таких же нудных дел с многочисленными другими тетками и дядьками, и апофеоз всего этого — день рождения самой племянницы, когда вся гурьба собирается раз в год и пересчитывает свои ряды, и преподносит драгоценнейшие подарки — в виде гемм, камней, серег (сапфир в бантике, платина, инкрустированная бриллиантами). Самое главное, что племянница таковые же делает подарки своим племянницам и крестникам на дни рождения и на свадьбы и что она не корысти ради ходит к старухе, и не из любви, и не из соображений получить всю антикварную рухлядь, и отсюда и удивляются сведущие, хапкие люди, натыкаясь в дешевой комиссионке на Н-ском рынке на кресла бидермейер и павловский ампир и тому подобные ценности, безо всякого ума сюда привезенные, как на помойку или на свалку, а ведь другие люди за этим именно охотятся, ведь такую мебель ПАСУТ, пасут годами, ожидая продажи, смерти или черной минуты владельца, пасут, замирая от предвкушения привезти предмет домой, обшкурить, реставрировать, покрыть пастой «Эдельвакс» — и что дальше? Дальше опять получается закавыка с обладанием, поскольку отдельно взятый благородный предмет вкупе с другими благороднейшими предметами образуют в лучшем случае коллекцию мебели, но кто ее в наше время коллекционирует? Кто ее соберется коллекционировать напоказ, с экскурсиями, указкой? А без экскурсии и без указки мало кого соберешь, во всяком случае, никакая мебель не повлечет за собой регулярных нужных чаепитий, не повлечет за собой верности и преданности, обеспеченной с обеих сторон соблюдением традиций.

В лучшем случае вы обеспечите разовое посещение и разовое восхищение. Известны, впрочем, случаи, когда полностью обставленные, оборудованные и подготовленные квартиры только отпугивали гостя, и, уж конечно, никаких традиций не завязывалось вокруг мебели, а оставались старые, домебельные традиции: необходимая традиция с хождением в прачечную и приготовлением варенья на зиму — и надо сказать, что Андрей сам по себе, оставаясь приветливым и покорным наблюдателем воскресных чаепитий, сам по себе был болезненно лишен традиций, чурался традиций, белье отдавал в прачечную не в определенный день, а спал на нем до победы, — и визитов родни не терпел, о матери не заикался, мать его жила в деревне, и вся родня была оставлена, покинута и заброшена им в деревне, и вообразить то, что именно с этой родней могут быть устроены традиционные чаепития с салфетками и со щипчиками в пузатой, с медальонами, сахарнице — это вообразить было невозможно. Такая родня нуждалась скорее в бочке соленых огурцов и в раскладушках.

Правда, у Андрея были привязанности — и уже упомянутая величественная смотровая площадка, и другая привязанность, к одной семье, где была у него так называемая мама: как говорил Андрей, «мама моего друга и моя названая мать и мой названый отец», и Андрей иногда им звонил по междугородной, — видно, там была такая же жизнь с традициями, как у старухи с улицы Щукина, и можно предполагать, какой там был порядок, тепло и уют, даже можно предположить театральные билеты, стоящие для напоминания на виду, за стеклом книжного шкафа, и можно предположить также многочисленных гостей вплоть до гостей из деревни, которых никто не чурается и для которых всегда есть в запасе раскладушки, а зато как весел может быть общий стол с холодцом, с вареньем, грибочками, салом, окороком! И как никому не мешает хозяин дома, который по вторникам, предположим, гладит свои белые сорочки на обеденном столе, не доверяя это мужское дело своей жене! Да что говорить, каждому был бы мил такой дом, и описанный выше дом был когда-то мил автору, отсюда и знание именно такой обстановки, в которой потрясают прежде всего эти заготовленные впрок театральные билеты, пачечкой стоящие за стеклом. Но этого дома уже не существует, хозяин варит себе отдельно, хозяйка ведет свое хозяйство для себя и для сына и лечит бесконечные экземы, а дочь вообще сбежала в кооперативную квартиру и, видимо, устроила себе походную одинокую жизнь без намека даже на театральные билеты, ибо театральные билеты требуют большой работы, слишком большого внимания к себе и любви, а душа ищет покоя прежде всего.

Мы несколько отвлеклись от нашей основной темы, но это отступление будет нам полезно впрок, для той части нашего повествования, где речь пойдет о длинной, прекрасной, юной Артемиде, дочери профессора-матери и отчима-доцента, дочери, возрастающей в одиночестве и заброшенности в трехкомнатной квартире, где, вообразим себе, мать запрется в одной комнате, отчим читает гранки в другой, а Артемида собственноручно шьет себе платье (скроенное матерью, мать понимает в этом деле, она профессор во всем) — Артемида, стало быть, шьет его в третьей комнате, и в этой комнате ей неудобно, потому что она комната общая, гостиная, там телевизор и все туда пхаются, заразы, — тоже милая, нежная, смешная картина чужого дома, входило как аттракцион то, что там дочь тоже любила разные словечки. Известно, чем это дело кончилось, — и посмотрим далее, как же развернутся у нас события с этим, вторым милым Андрюше домом, а они развернутся довольно странно и обидно. Но это дальше, а пока заметим, в связи с тем, что нам еще предстоит услышать об Артемиде и ее доме: тут речь также пойдет о патриархальных устремлениях Андрея, о его тяге к традициям, о тоске по порядочности, именно по порядочности и верности долгу: о тяге ко всему, что не создается нарочно, не возникает сию минуту, а как бы просто живет, набирая с годами прочности, длится, не умирая, живет само собой, как внешний вид города, который мы застали готовым и верим ему тем больше, чем раньше он был создан, только бы он создавался не на наших глазах — и вот его-то мы и будем впивать, вдыхать всю эту как бы и не рукотворную красоту, а совершенно не будем впивать и вдыхать ничего только что нарочно организованного. Вот в юной Артемиде и чувствовалась добрая кровь, замешанная на долгой, стойкой родительской любви, то есть вообще чувствовалась некая стойкость, которая всегда была предметом вожделения Андрюши, и здесь, видимо, вступала в свои права его внутренняя Тема, жаждавшая общения (и борьбы) с другой внутренней Темой, так можно предположить.

И тогда, когда речь зайдет о юной Артемиде, об одном из крахов Андрея, и мы и поговорим о его тяге к чужой патриархальности, а пока что речь у нас зайдет о Лидке — проворной, легкой, нежной, некрасивой, стройной, с жидкими волосами, о Лидке, всегда летящей как парусник, то есть желудком вперед, о Лидке пламенной и участливой, кроткой и незлобивой… О Лидке, у которой столько было обожателей и был краснолицый муж, которому она была верна, хоть и ругалась с ним своим беззлобным голосом, когда он в очередной раз заявлял ей, что должен жениться где-то там, потому что там будет ребенок, а у Лидки своих детей было двое.

Лишение кого-то его гордости, то, чего не хотел допускать Андрей по отношению к привязчивой старухе с улицы Щукина, то, что могло бы быть выполнено легко, однако не давало ничего, кроме лишних хлопот, — этого ведь именно и не хотел допускать, по всей видимости, Андрей и во всех своих взаимоотношениях с женщинами, девушками и юной Артемидой, которая была как бы особенной, охотно ругалась нехорошими словами, одевалась непередаваемо изящно и только в то, что шила сама — а не шила она разве только что сапог — и состояла в связи с художником-миллионером, чтобы не зависеть от своей безалаберной профессорши, у которой деньги текли как вода и в основном уходили на других двоих замужних дочерей. А что касается юной Артемиды, то ей не много было нужно, и ее художник дарил ей вещи только большой ценности, а также любил ее и звонил ей на службу, и заезжал за ней после работы на своем синем «мерседесе».

Андрей, стало быть, не терпел предметов, лишенных самоценности, — предметы же, снабженные этим качеством, он старался освоить. Но в освоении, видимо, он не мог удержаться на определенной грани, и предметы сламывались. Так, к примеру, повредил он всю мебель (ставя на нее чайник) в квартире сослуживца, уехавшего на два года в Африку и оставившего прежде всего цветы, альпийские фиалки, на попечение Андрея. Цветы, как зависимые и слабые созданья, были покинуты Андреем в первую же командировку, и только алоэ, столетнее растение, способно оказалось перенести все бури сожительства с Андреем, все эти наводнения при его наездах и засуху, длящуюся по полтора месяца. В этот период алоэ словно бы подбирало когти, сокращалось, скрючивало листья и начинало мягчеть, что означало у него признак гибели. Однако Андрей возвращался и выливал в алоэ чайник воды из-под крана, которая (вода) давно, несмотря на свою ядовитость, стала природным условием существования алоэ, его естественной средой, так что это стало хлорированное алоэ и антикоррозийное алоэ, никогда не могущее уже подвергнуться ржавению, вроде водопроводной трубы. А то, что хозяйка дома когда-то давала воде из-под крана отстаиваться сутками — это уже давно было забыто горемычным алоэ, которое росло теперь только в длину и торчало в горшке на манер осинового кола. Алоэ в какой-то степени показывало, во что может превратиться существо, зависящее от Андрея, но жизнестойкое само по себе, то есть вынужденное долго, в нашем случае хоть сто лет, терпеть. Алоэ, можно сказать, жило вроде бы и стоя, но на коленях, и расходовало воду со старческой скупостью, как расходовала, видимо, свою пенсию мать Андрея в деревне, живущая на картошке, капусте и грибах.

Заканчивая затянувшееся вступление к рассказу о Лидке, мы не можем еще не добавить, что у людей такой породы, как Андрей, ничего не могло держаться в руках, ни кот, ни собака, ни родительская могила, ни тем более альпийские фиалки, за которыми нужен глаз да глаз и притом регулярно. Посему хозяин квартиры, приехав в отпуск через год, пришел в горестное изумление при виде обоев, сухих горшков, мебели, алоэ, похожего на фаллический символ, и пола в прихожей. Посему Андрей, пожав плечами, нашел себе другое жилье, а хозяин квартиры три дня возил грязь и то должен был дать отчет приехавшей супруге, почему ободрана полировка на мебели и все так кругами, кругами.

Андрей, надо сказать, был человек без квартиры, прописанный в общежитии, жизни в котором органически не принимал. Он десятки раз мог жениться и получить жилье готовым или построить кооператив, но не делал этого, не женился, поскольку, можно догадываться, считал жертву со своей стороны гораздо более значительной, не мог потерять своей свободы, не мог взять без того, чтобы тут же все не испакостить и не нарушить, а человек он был комфортный и любил удобства, любил, как мы уже говорили, выспаться как следует и поставить чайник куда придется. И вспомним алоэ, из стройного кустика превратившееся в узловатый фаллический символ, с легкими только намеками на листья, и представим себе, как это нелегко человеку — все время чувствовать свое разрушающее, гибельное влияние. Кому охота быть деспотом, кому хочется выслушивать справедливые упреки в аморальности — ну и не лезьте же ко мне и не напарывайтесь на мою аморальность, я один проживу и пойду дальше, там меня ждет все-таки кое-что, — это или примерно это мог думать Андрей при взгляде на ту палку с утолщениями, которая у него выросла в горшке, и снова и снова он слепо верил в счастье, как в тот первый и единственный раз, когда он женился — однако же наутро ушел от жены и больше ее не видел, хотя доходили вести, что она все еще его любит и верно ждет, как мать.

Но мы отвлеклись от темы, которую довольно неуклюже обозначили как «лишение кого-то его гордости», хотя, как выяснилось, мы ее только развили, но на других примерах, а начинали мы с Лидки, существа мягкого и легкого на подъем и по весу, так что сослуживцы любили взять да и схватить Лидку на руки, а она сердилась и говорила «кобель несытый», поскольку была женщиной серьезной.

Когда-то она бегала на коньках: спорт оставляет отпечаток прежде всего на способе передвижения, гимнастки все ходят четко и пружинисто, на манер щелкающего маятника, а Лидка, стайер, передвигалась как указка по карте, неуловимо покрывая расстояния и касаясь земли как бы только в отдельных точках. В связи с Лидкой даже не годится и сравнение с балериной, ибо как раз балерина-то ходит невоздушно, а что может сравниться с легкостью с порханием кончика указки?

Так Лидка и парила, все делала страшно и быстро и ловко, дома у нее все сверкало, и соседи по квартире отдавали под Лидкиных гостей свою комнату, чтобы ее дети могли спокойно спать у себя, так что в торжественных случаях гости сидели на головах у соседей, Лидку просто обожающих, несмотря на разницу в возрасте. Муж Лидки, правда, был в вечной претензии по поводу популярности своей жены и отвечал ей бесконечными романами, причем не стеснялся приводить своих дам сердца прямо домой, по поводу чего Лидка переживала, конечно, но как-то легко. «А! — махала она рукой, порядочно, кстати, натруженной, рукой хозяйки и матери. — А! Пусть идет к чертовой матери!»

Но приезжали родители мужа из Литвы, и он становился в моральном смысле на колени, и вот в один из таких приездов Лидка взяла и поехала в отпуск, на две недели — и как-то скоро, тайно и поспешно уехала, только все говорила: «Андрей странный человек», да: «Андрей странный человек». Тут, видимо, вступило в силу уже упомянутое обстоятельство — невозможность определить, чем заняты мысли Андрея при тех или иных его действиях, которые он производил поспешно, однако как бы мимоходом, словно бы имея в виду какие-то другие, более важные свои дела, нечто в будущем, что еще должно было наступить. Отсюда и определение, данное Лидкой: странный человек. От себя могу добавить, что ведь и поведение кота и собаки может выглядеть странным, и непонятно, что имеет в виду бегущая по улице собака, для чего она мимоходом забегает во двор и так же поспешно выбегает вон, или на какую тему она сидит посреди улицы, а что тема у нее есть, это точно, поскольку вид у нее именно такой, что она присела на минутку, а впереди важное дело, никому не ведомо, какое, странное дело.

Существовал еще один Эдик, сотрудник того же отдела, который все переживал за Лидку и за других баб в отделе, отравленных Андреем. Это был Эдик, сам почти баба, из тех мужиков, которые замечают, у кого выглядывает комбинация или поехал чулок, и этот Эдик, любивший Лидку как родная подруга и все кричавший — Лидка, когда ты мне отдашься, — он-то как раз ревниво ждал, что Андрей положит на Лидку лапу. И, к несчастью, именно Эдику Лидка, как родной подруге, твердила, в спешке приводя в порядок свои рабочие дела перед отпуском: «Андрей странный человек, Андрей странный человек».

А Андрей — вот какое совпадение — ехал в этот же момент в командировку в ту же сторону, и Лидка, вот что странно, даже билета не покупала, уезжая в свой заповедник. «Билет купила?» — спрашивал подругу Эдик. «Я не купила, мне купили», — таинственно отвечала Лидка, человек вообще с тайной и недоговоренностью. «Лидка, — закричал Эдик, — кто билет тебе купил?» — «Один странный человек», — задумчиво отвечала Лидка, быстренько складывая бумажки и скрепляя их скрепкой.

Теперь начинается та часть нашего повествования, которая не будет похожа на предыдущую, ибо дальше последует перечень фактических, реальных действий Андрея, его послужной список, если можно так выразиться. И если в первой части нашего произведения много места было отдано различным домыслам, догадкам и попыткам сделать выводы, то теперь настала пора заглянуть правде в глаза, увидеть, как реально протекала жизнь Андрея и каковой ее со стороны видели сослуживцы. Поэтому во второй части возникнут разнообразные эпизодические персонажи, к которым надо будет присмотреться внимательней, ибо, как известно, человек продукт среды, и все, что произойдет с Андреем под конец, все это будет результатом как раз воздействия среды.

Ну так вот, стало быть, они уехали — имеются в виду Лидка и Андрей, и Эдик первым решил не обращать внимания на то, какими они приехали — загорелые, попухлевшие, оба просто красавцы, близнецы с одинаковой печатью на устах. Лидка, всеми любимая, выглядела еще более таинственно, чем всегда; ее грозный муж раза два встречал ее после работы и, видимо, тосковал, поскольку опять объявил о своем решении жениться, теперь уже объявил в присутствии родителей. Его избранница даже ходила домой к Лидке и таращила перед родителями и Лидкой свой едва двухнедельный живот (если считать с начала Лидкиного отпуска). Трудно сказать, что там было дальше, Лидка скромно молчала, а Эдик бесился и лез на рожон, что вот опять Андрей нагадил. «Где ты был, Андрюша, — спрашивал Эдик. — Так загорел». — «А среди сосен, среди сосен в большом заповедном лесу», — непонятно зачем открывал карты Андрюша. (Вспомним в этой связи упомянутое в первой части стремление Андрея переть на рожон во всем, как бы испытывая судьбу.)

Дальше было так, что в ответ на требование Андрюши, как начальничка (хоть и небольшого), срочно написать справку Эдик истерически сказал, что он устал, вкалывая за всех. «Я тоже устал и вкалывал и отпуска в этом году не имел», — ответил Андрюша, загораясь жаждой борьбы, и получил эту борьбу, а в борьбе он был несравненный противник, мощный логический аппарат, разве что только запускающийся без особой охоты, как бы по принуждению входя в азарт, как бы нехотя, медля.

Интересна в этой связи история (сделаем небольшое отступление) о том, каким путем он получил свое маленькое повышение, а было это непросто.

Прежний начальник, Боря, запросился в отпуск за свой счет, и всем было известно, что он едет сниматься как аквалангист в фильме и получит уйму денег. Шеф, В. Д., по своей расхлябанности был готов пойти на подписание заявления, но тайно и гневно забастовал Андрюша, который должен был этот месяц работать за своего аквалангиста. Андрюша точно рассчитал соблазн, туманивший голову Бори (съемки должны были вестись в Болгарии), и то, что Борю без характеристики с места работы никуда не возьмут. Андрюша имел влияние на В. Д., который к тому же не любил всякого барства и аквалангизма, и почва была подогрета до вулканического тепла, поскольку за Борей водились всякие не к месту отъезды на соревнования, слеты, сборы и съемки аквалангистов. В. Д. кратко сказал Боре: пиши заявление о переводе на старшего инженера. Боря, припертый к стенке, написал и уехал. Андрюша сам стал начальничком и получил в виде подарка неврастеника Эдика, больными глазами следящего за всеми проявлениями воли и власти своего прежнего коллеги. Кстати, при всем том в Андрюше опять-таки было заметно безоглядное стремление куда-то вдаль, в иную сторону, при котором любой эпизод, даже эпизод с получением власти выглядел случайным, ненужным, а нужным и неслучайным было что-то, еще имеющее быть впереди.

Следующим ходом в событиях должно было быть увольнение Эдика, и посмотрим, как оно произошло. Итак:

«Я тоже устал и отпуска в этом году не имел», — провокационно, хотя и без особого азарта, сказал Андрюша.

«Не имел», — сказал Эдик цепенея.

«Нет», — подначил Эдика Андрюша.

«А кто был в заповеднике сейчас? — спросил, потеряв голову от бешенства, Эдик. — Кто с кем загорал?» — забыв о Лидке, о бедной Лидке, муж которой в это время только и сторожил, чтобы опереться на факты в своем поединке с родителями.

«За клевету — ответишь», — сказал Андрюша, и назавтра вся группа собралась, собранная В. Д., и обсуждала ЧП в узком семейном кругу, обсуждала случай клеветы и морального падения, а также опозданий Эдика. Особенно сатанел В. Д., поскольку он не любил Эдика за опоздания, за дружбу с вахтершей, которая не записывала Эдика как опоздавшего, но предупреждала его, чтобы он не попадался в другую смену, где вахтерша была не то чтобы злая, но обиженная на Эдика за его дружбу с той сменой.

В таких сложных обстоятельствах Эдик извинился перед Андрюшей при всех (перед Лидкой не надо было извиняться, Лидкино имя тут дружно не упоминалось, речь шла об Андрюше, у которого командировочные документы были в идеальном порядке), причем видно было, что В. Д. рассвирепел, и больше всего, видимо, от непонятных себе чувств, от ощущения, что его заставили, вынудили быть пешкой в игре — и неожиданным финалом было то, что у Эдика попросили заявление об уходе. «Или я, или он, но я подам за клевету в суд», — будто бы сказал Андрюша, прекрасно знавший, что суматошный Эдик святое имя Лидки не произнесет нигде. «Уходите к черту, Эдик», — сказал В. Д., и всю оставшуюся часть дня Эдик писал заявление и боялся посмотреть на Лидку, а та напустила на себя загадочный вид и стучала одним пальцем на машинке.

И Эдик исчез, растворился в дымке, а у Эдика была жена и сын и мама, и Эдика выгоняли уже со второй работы.

А Лидка, непостижимая женщина, никак не давалась в руки Андрею, о счастье! И все напускала на себя тайну, хотя всем было известно, что муж к ней вернулся, поскольку сведения о ребенке оказались ТАМ преждевременными, а родители проявили по отношению к пикирующей невесте жесткость и уехали, помирив супругов.

На первый взгляд может показаться, что история с Лидкой представила из себя образец того, давно вымечтанного, союза с независимой, не теряющей гордости женщиной. Однако дело кончилось ничем, поскольку Лидка не собиралась уходить от мужа, а Андрюша не собирался ее брать с двумя детьми неизвестно куда, это было ясно. Дорога Андрюшина, видимо, все-таки проходила не здесь, и что-то тут не сработало, если все закончилось именно так, не позором, мукой и смертью, а просто так. Абсурдность их союза не усилила, не разожгла обоюдным огнем их чувства — они не метались и не плакали, что у них нет будущего, а даже были странным образом довольны, обманщики краснолицего мужа. Короче говоря, все сошло на тормозах, если не считать Эдика, который один пал жертвой и все звонил Лидке и все ругал, чернил и поливал грязью Андрюшу, и все, бедный, неосведомленный, делал даром, поскольку это было уже неактуально. Тоже была смешная ситуация.

Однако Лидка, не побежденная, не сломившаяся, быстрая, нежная и горячая, понимающая толк в жизни, осталась еще про запас и появится в самом конце нашего повествования — и с Эдиком мы тоже попрощаемся до финала, он ушел и хорошо сделал, поскольку у него была не только Лидка в подругах, у него были две обожаемые подруги в лаборатории — Лидка и Артемида, юная профессоршина дочка, настолько юное, гибкое и свежее существо, настолько лоза прибрежная и в то же время хулиганка, каких мало, и в то же время мастерица и мужественная девочка, которая в сапоге с гвоздем как-то проходила почти целый день и ходила в результате в крови, поскольку переобуться было не во что, а гвоздь не забивался; ну так вот Артемида, которая вечно опаздывала и прибегала на работу с заспанной розовой мордашкой, а в обед ела только один бутерброд — Артемида эта работала в лаборатории машинисткой, но все знали, что просто она не поступила в университет после своей английской школы и что ей зарплата ее идет только на булавки, а мама и миллионер-художник стоят широкой стеной вокруг своей Артемиды, не давая пылинке на нее упасть. Мама сама ей все кроила, миллионер возил на машине, а ела она мало: так решите простую задачу, сколько она тратила на тряпки? Артемиду все любили как родную дочь, одна только ее сверстница, также работающая в отделе, не выносила ее, ибо лучше других знала ее место в новой генерации, новом поколении, и всегда фыркала, когда Андрюша затевал разговор и с интересом слушал то, что отвечала ему Артемида. Сверстница же, славная трудовая девушка из семьи простых интеллигентов, дружила с Андрюшей серьезно и без задних мыслей. Надо думать, что и у него их не было, поскольку уж очень часто он, в обход всех других дам, стал задевать Артемиду. «Пхх! — усмехалась ее сверстница. — Ну с кем ты разговариваешь? Ну возьми вот шкаф дубовый, пустой, ну вот с ним и разговаривай».

А в лаборатории уже стало тесно и душно от этих двоих, Артемиды и Андрея, особенно когда он подходил к ее машинке диктовать — голос его срывался, это документальный факт. Она же печатала и так не шибко, а теперь, в присутствии Андрея, вообще то и дело слышалось ее тихое свистящее «у, зараза», и ластик шаркал о бумагу.

И вдруг она перестала говорить со своим художником по телефону. И шмыгала после работы мимо его «мерседеса». А ему, толстенькому, бежать от раскрытой машины было не с руки, он пока запирал, Артемида была уже в метро…

И наконец наступил такой момент, когда художник позвонил и попросил к телефону Андрюшу. Андрюша долго и нудно, почему-то в нос, толковал с разгоряченным художником, что здесь только желают добра Артемиде, поскольку она молода и вся жизнь ее впереди, и не хочется, чтобы ее затаптывали в грязь, — уйди, сказал Андрюша, и Артемида вышла, — это не вам, сказал Андрей в трубку и гнусаво, как дьявол, продолжал плести свою демагогическую сеть, хотя и без видимой охоты, а в заключение сказал, думая, что он один — ну хорошо, я человек посторонний, я только со стороны смотрю, ну берите ее, только берегите ее, она того стоит, — и поровший горячку художник лопотал, что он женится, женится, хотя как ему было жениться от живой жены и детей и еще от одной Оли? Но он женится, женится, и на этом договорились, и Андрей опустил трубку на рычаг. А за шкафами сидела, не таилась, а просто сидела на своем рабочем месте Аля, та самая сверстница, искренний друг Андрюши и без задних мыслей, и она вышла и яростно сказала: «Какая грязь, как пачкают тебя. Ты хорошо все ему говорил», — и вышла, а там, в коридоре, стояла, прислонившись к стене, почти как девочка перед учительской, где идет педсовет, юная Артемида. Аля прошла мимо, не сказав ни слова. И спустя сколько-то минут вышел Андрюша с портфелем, ибо был конец рабочего дня и институт запирали, и они вдвоем с Артемидой пошли куда-то прочь, и завертелась эта их свистопляска; несколько раз на горизонте маячил толстый художник в окружении своих учеников — у него была мастерская, он брал заказы, а рисовала эта шарашка, которую он кормил и поил и давал на расходы. Ученики издали неопределенно пригрозили Андрюше, но поскольку это были в основном люди без прописки и выгнанные с работы, то на большее они не пошли и истаяли, как дым, оставаясь на своих местах. «Артемидка» — сказал один из них, из темноты.

Тут вполне уместно, кстати, проводить несколькими теплыми словами художника-миллионера, который на самом-то деле был не художником, а просто великим мастером организации, а также великим мастером угощения и любителем собрать народ и выпить, и который охотно делал дело и кормил не только пятерых учеников, но и жену с двумя детьми, затем Артемиду, и затем еще свою незабываемую любовь, одну аспирантку, и еще кое-кого временами — и все это без спешки, с задумчивостью, бесцветно глядя из-за толстых очков, никогда не выходя из пределов, разве что выведенный из этих пределов Андрюшей, который отнять-то у него Артемиду отнял, а вот позаботиться о ней соответствующим образом не смог или не захотел — короче говоря, Артемида по-прежнему ела на обед один бутерброд, тихо ругалась за машинкой, но ни балов, ни «мерседеса», ни итальянских костюмов она больше в глаза не видела. Артемида, скрытная особа, жила молчаливо, никогда не жаловалась, кровь в ее сапоге видела только Лидка, и то в туалете, где Артемида рассматривала свои потери в виде залитого кровью сапога и непоправимо продырявленного и пропитавшегося кровью чулка (подарок миллионера, пятнадцать рублей с рук). Кровь была потому, что хромать Артемида себе не разрешала и только ходила какая-то скучная, а железное острие тем временем сидело в живом мясе, пока Лидка не сбегала за куском картона, но такие ли еще муки бывают?

Бывают еще и не такие муки, и позже мы узнаем, какие гвозди впивались в нежное, податливое тело Артемиды, кроме всем видимых гвоздей.

А всем видные гвозди выявились сразу же после майских праздников — в тот год благословенная погода стояла на дворе, и люди праздновали сначала сколько-то дней на май, а потом три дня на День Победы, а в середине оставалось всего несколько будней, и комфортные люди на эти одиннадцать дней устраивали себе каникулы и устремлялись к морю, на юг или на запад, и вокруг аэрофлотовских касс все кипело.

Отбыл восвояси и Андрей, у него были отгулы, у него всегда было полно отгулов, поскольку он, как человек холостой и одинокий, отправляем был то на овощебазу в субботу, то на картошку осенью, то на сено в июле.

(Люди по-разному устраиваются со своим отдыхом — сделаем отступление от сюжета еще раз — одна женщина двенадцатижды в год, то есть каждый божий месяц, ходит сдавать кровь — бесплатно, но за отгул, и к бессильной злобе своего начальства уезжает каждую весну в Домбай кататься на горных лыжах, сиречь на своей крови, и сам черт ее не берет ни там, ни здесь, а кто-то должен за нее эти двенадцать дней вкалывать — ведь работа не стоит!

Но Артемида, хитрая какой-то детской слепой хитростью, словчила так, что просто не явилась на работу те серединные четыре дня, и, приехав и явившись на работу в один день с Андрюшей, равно с ним загорелая и свежая, она начала тихо врать, что была в Киеве и билет на самолет четвертого, пятого и шестого достать было невозможно. Так она и стояла на этой своей бесхитростной версии все время, пока ее таскали по отделам кадров и месткомам, а Андрей был в стороне, и все опять дружно молчали, не желая вплетать в Артемидин позорный венец еще и Андрюшу. Наконец, В. Д., втайне симпатизировавший Артемиде, плюнул и объявил ей выговор за опоздание на работу — и Андрей, надо с точностью это знать, не приложил к этому добросердечному и благотворительному акту ни малейшего своего труда. Он отстраненно и как-то даже устало следил за развитием событий. Он и сначала не очень-то приветствовал поездку Артемиды совместно с ним и смирился с этим как с тем обстоятельством, что непорядочно будет ссаживать ее со своего самолета, некрасиво и невежливо (вспомним ту характерную особенность Андрюши, что на первый раз — так и быть — он позволял садиться себе на шею, но только на первый раз, словно бы для того, чтобы посмотреть, что будет).

Затем Андрей не очень поддерживал уверенность Артемиды в том, что ей спокойно простят четыре дня прогула. Тонкость заключалась еще и в том, что Андрюша был непосредственным начальником Артемиды и что это он писал проект приказа о выговоре с занесением, и именно он визировал сфабрикованное задним числом заявление Артемиды об отпуске за свой счет на четыре дня. Можно было видеть, каким ему это все представлялось противным и недостойным делом, вся эта фальсификация и всеобщее сознание того, что именно он обязан все это почему-то делать. Но он, как всегда, совершил все полагающиеся манипуляции, и Артемида продолжала свое тихое, сдержанное существование за машинкой у окна, существование, прерываемое только кошачьим шипением, негромким «у, зараза» и уже упоминавшимся шорохом ластика о бумагу.

Кстати сказать, те прогуленные Артемидой четыре дня за ее машинкой вынуждена была сидеть Аля, ненавидевшая всякое неравенство, а тем более неравенство в том плане, в котором она сама была не равна Артемиде с ее только что, в границах одного поколения, вылупившейся профессорской наследственностью — сама Аля была интеллигенткой в пятом, не меньше, поколении. И не было в мире более аккуратно сработанных машинописных страниц, и не было в мире такого океана, который бы сравнился емкостью с океаном спокойного презрения, стоявшим в глазах Али.

Теперь мы уже близки к финалу, к тому моменту, когда спокойное и торжествующее презрение, переполнявшее все существо Али, вдруг заменилось резкой и безоговорочной, какой-то даже испуганной брезгливостью, отшатыванием и ужасом перед Артемидой, которая продолжала сидеть за машинкой у окна, спиной к свету и лицом к лаборатории, и только холмик «рейнметалла», железный серый холмик пишущей машинки, мог заслонить хоть какую-то часть существа Артемиды. Артемида нельзя сказать чтобы выглядела убитой, она только сидела скучная, и в этой связи вспомним гвоздь в сапоге, кровь и то, как в те поры Артемида ходила именно скучная, — но не хромая, нет!

Дело-то с Артемидой выяснилось неожиданно просто: Аля познакомилась, она была недурна собой, с неким парнишкой, который тоже был из их с Артемидой генерации, а проще говоря, был с ними с одного года, и был, оказывается, в свое время одноклассником Артемиды, — так этот парнишка очень просто сообщил, что Артемида никакая не профессорская дочь, а дочь машинистки, и что кончали они не английскую школу с машинописью и стенографией, а обычную, заурядную и что квартиру-то да, дали им в свое время, но не трехкомнатную, а двух, и живет там, во второй запроходной комнате, замужняя сестра с семейством — вот так.

Вот так, так постыдно все оказалось, так нелепо, и Андрюша иногда даже закидывал голову и тряс ею, как бы не понимая, в каком мире он живет, а Артемида все сидела за своим оборонным валом, валиком, за крошечным бруствером, почти не закрытая, открытая всем гвоздям и пулям, но что с ней можно было поделать, с этой врушкой! Как это говорится о мертвом убийце: «Теперь что хочешь, наружи не оставишь». Так и с Артемидой, что теперь было с ней поделать? Сама она себя наказала, сама себя раба бьет, посмотрите, как долго она все это врала, сочиняла, как ела свой жалкий бутерброд, якобы оттого такой маленький, что желудок у нее еще в детстве уменьшался, уменьшался и уменьшился, и знаменитая мать не знала, что и поделать со своей тощей дочерью, а на самом деле весь этот бутерброд исходил из соображений экономии!

И так на самом деле была нелепа и глупа эта ситуация, в которую она попала, что даже и места для жалости не могло остаться ни у кого в душе — чего здесь было жалеть, спрашивается? Здесь мог быть один только смех и недоумение, и все, и потрясание головой, как это имело место у Андрюши.

Однако жалость ходит своими неисповедимыми путями, как и любовь, и пожалеть кого-то, всей душой и отчаянно пожалеть — это, оказывается, дело случайное и нелогичное.

И неожиданно Андрюша был вынужден уйти с работы от этой истории подальше — не именно от этой истории Артемиды, которой его строгая душа не смогла вынести, а просто от той странной истории, которая у него заварилась с В. Д. Что-то произошло с В. Д., ранее всегда считавшим Андрея единственной надеждой науки и относившимся к нему как строптивый, но бессильный перед своей любовью отец. И что бы могло заставить Андрея уйти с работы? Ведь не присутствие же грешной Артемиды тут же, под боком? Да, что-то случилось, и видимо, в отделе вдруг создалась такая ситуация, при которой все перспективы для Андрея разом закрылись, поскольку В. Д. все старался смотреть поверх Андрюшиной головы, а Эдик все тревожно звонил Лидке, и она односложно ему отвечала, и было видно, что Эдик в курсе и ранен еще глубже, и что именно Лидка осветила ему всю гамму событий, так что Эдик задымился.

А В. Д., движимый неизвестно чем, вдруг стал на собрании орать на Артемиду, что она и не чешется поступать в институт, тратит время черт знает на что, на тряпки.

Артемида, ничуть не обрадовавшись, пошла в отпуск для поступления в институт, на который ей указал В. Д., как на институт, где его помнят и где он что-то может. Но только Лидка знала, что Артемида никаких экзаменов не сдавала, а ходила лежать в больнице и вернулась через три дня скучная и осторожная, сказав всем, что получила двойку.

Андрюша же был в это время где-то за горизонтом, в новом с иголочки институте, и начинал новую жизнь с надеждой на повышение, квартиру и так далее, и все так и вышло.

Так что наше повествование кончается полной победой героя.

Некоторые скажут, что победитель-то победителем, но кого тут было побеждать — стариков, женщин и невротиков, что ли? Другое дело, что таковыми мы все являемся.

Опять же другое дело — что такое суть победы над нами? И не поддержать ли ту мысль, которая уже высказывалась в начале нашего повествования, что любые победы суть явления временные, что жизнь такова, что она все изворачивается, все поднимается после ударов, все растет и пучится.

В частности, в один прекрасный рабочий день испуганная Лидка, вернемся к ней, позвонила Эдику и сообщила ему, что видела в городе Андрюшу и что Андрюша вроде бы сказал, что скоро обнародует ее, Лидку, то есть, сказала Лидка, расскажет, наверное, все мужу, только зачем? В ответ на что далекий уже Эдик как-то машинально ахнул, уже без прежнего энтузиазма, как будто что-то соображал про себя, как будто в этот момент что-то отвлекало его, какие-то горькие мысли.

Но еще через неделю Лидка опять сама позвонила Эдику и сказала теперь, что все в порядке, она выясняла, это просто Андрюша решил стать писателем и описать ее, Лидку.

И вот тут Эдик стал долго и радостно хохотать, как в прежние времена, как если бы к нему вернулись все силы и он стал опять молод и здоров.

Однако шуткой-смехом, шуткой-смехом, как говорит одна незамужняя библиотекарша, шуткой-смехом, а все болит сердце, все оно ноет. Почему, спрашивается, ведь трава растет, и жизнь неистребима вроде бы. Но истребима, истребима, вот в чем дело.

Татьяна Толстая

ОГОНЬ И ПЫЛЬ

Рассказ

Интересно, где теперь безумная Светлана по прозвищу Пипка, та, про которую одни с беспечностью молодости говорили: «Да разве Пипка — человек?», а другие возмущались: «Что вы ее к себе пускаете? Книги бы поберегли! Она же все растащит!» Нет, они были не правы: всего-то и числится на Пипкиной совести, что светло-синий Сименон да белая шерстяная кофточка с вязаными пуговичками, да и у той локоть был уже штопаный. И бог с ней, с кофточкой! Куда большие ценности улетучились с той поры: Риммина сияющая молодость, детство ее детей, свежесть надежд, голубых, как утреннее небо; тайное, радостное доверие, с каким Римма вслушивалась в шептавший для нее одной голос будущего — уж какие только венки, цветы, острова и радуги ей не были обещаны, и где все это? А кофточку не жаль, Римма сама силком всунула Светлану в эту мало нужную кофточку, когда выталкивала ее, безумную, как всегда полураздетую, в осеннее бушевание, в холодную, мотавшую ветвями московскую полночь. Римма, уже в ночной рубашке, нетерпеливо переминалась на пороге, поджимая зябнущие ноги, поспешно кивала, наступая, выпроваживая Светлану, а та все пыталась что-то договорить, досказать — с нервным хохотком, с быстрым пожиманием плеч, и на белом и миловидном ее лице безумным провалом горели черные глаза, и мокрый провал рта бубнил торопливым трепетом, — ужасный черный рот, где пеньки зубов наводили на мысли о застарелом пожарище. Римма наступала, отвоевывая пядь за пядью, а Светлана говорила-говорила, говорила-говорила, махая во все стороны руками, будто делала зарядку — позднюю, ночную, невозможную, — и тут, изображая огромный размер чего-то, — а Римма не слушала, — так размахнулась, что разбила костяшки пальцев о стенку и на мгновение удивленно замолчала, прижав солоноватые суставы к губам, к опаленному бессвязными речами рту. В этот момент и была ей сунута вязаная кофточка: в такси согреешься, — дверь хлопнула, и Римма, досадуя и смеясь, побежала к Феде под теплое одеяло. «Насилу выпроводила». Дети ворочались во сне. Завтра рано вставать. «Ну и оставила бы ее ночевать», — бормотал Федя сквозь сон, сквозь тепло, и очень он был красивый в красном свете ночника. Ночевать? Вот уж никогда! И где? В комнате старичка Ашкенази? Старичок все ворочался у себя на прохудившемся диване, курил густое и вонючее, кашлял, среди ночи ходил на кухню попить воды из-под крана, но, в общем, ничего, не раздражал. Когда собирались гости, одалживал стулья, выносил баночку маринованных грибков, детям отклеивал колтун слипшихся леденцов из жестянки; его сажали за стол, с краю, и он посмеивался, болтал ногами, не достававшими до пола, покуривал в кулачок: «Ничего, молодежь, терпите: скоро помру, вся квартира ваша будет». — «Живите до ста лет, Давид Данилыч», — успокаивала Римма, а все-таки приятно было помечтать о том времени, когда она станет хозяйкой целой квартиры, не коммунальной, собственной, сделает большой ремонт, нелепую пятиугольную кухню покроет сверху донизу кафелем и плиту сменит. Федя защитит диссертацию, дети пойдут в школу, английский, музыка, фигурное катание… ну что бы еще представить?.. Им многие заранее завидовали. Но, конечно, не кафель, не хорошо развитые дети сияли из просторов будущего цветным радужным огнем, искристой аркой бешеного восторга (и Римма честно желала старичку Ашкенази долгих лет жизни: все успеется); нет, что-то большее, что-то совсем другое, важное, тревожное и великое шумело и сверкало впереди, будто Риммин челн, плывущий темной протокой сквозь зацветающие камыши, вот-вот должно было вынести в зеленый, счастливый, бушующий океан.

А пока жизнь шла не совсем настоящая, жизнь в ожидании, жизнь на чемоданах, небрежная, легкая — с кучей хлама в коридоре, с полуночными гостями: Петюня в небесном галстуке, бездетные Эля с Алешей, еще кто-то; с ночными Пипкиными визитами и дикими ее разговорами. Уж на что она была страшна, Пипка, с этими черными озубышами, а ведь многим нравилась, и часто к концу веселого вечера одного из мужчин не досчитывались: Пипка под шумок увозила его — всегда на такси — к себе в Перловку. Там она ютилась, снимала по дешевке деревянную хибарку с палисадничком. Римма одно время даже опасалась за Федю — он был легкомысленным, а Пипка — сумасшедшей и способной на все. Если бы не эти гнильцы в ее торопливом рту, впору было бы призадуматься и не пускать ее в семейный дом. Тем более что Федя загадочно говаривал: «Если бы Светланка не разевала рта, с ней можно было бы и поболтать!..» И вечно-то она дрожала, полуодетая, или одетая не с того конца: на босу ногу — детские задубелые ботиночки среди зимы, руки — красные, в цыпках.

Неизвестно, куда подевалась Пипка, как неизвестно, откуда она вообще взялась — возникла, и все тут. Рассказы ее были дики и путаны: будто она хотела поступить в театральное училище и даже была принята, но на рынке познакомилась с торговцами моченой черемшой и была увезена с кляпом во рту на белой «Волге» без номеров в Баку. Там над ней будто надругались, выбили половину зубов и бросили голую на берегу моря в луже нефти; наутро ее якобы нашел дикий горец, ехавший через Баку транзитом, увез в свою высокогорную саклю и продержал там все лето, кормя ее сквозь щели хижины дыней с ножа, а осенью обменял на часы без стрелок заезжему этнографу. С этнографом, называвшим ее «Светка-Пипетка», откуда, в общем-то, и прозвище, она, все еще совершенно голая, ютилась в заброшенной дозорной башне времен Шамиля, устланной гнилыми персидскими коврами, — этнограф изучал узоры через лупу. По ночам на них гадили орлы. «Кыш, кыш, проклятые!» — изображала Пипка, гоняясь по комнате с возмущенным лицом, пугая детей. К зиме этнограф ушел выше в горы, а Светлана по первому снежку спустилась в долину, где счет времени вели по лунному календарю, а в учительниц стреляли через окно школы, причем количество убитых принародно отмечали зарубками на столбе посередь базарной площади. Зарубок было больше восьмисот, роно не справлялось, несколько пединститутов работали исключительно на долину. Там Светлана завела роман с завмагом. Но быстро бросила его, сочтя недостаточно мужественным: вместо того чтобы спать, как полагается джигиту, на спине, с саблей и в папахе, свирепо развернув широкие мускулистые плечи, завмаг свертывался калачиком, посапывал носом и скулил во сне, перебирая ногами: объяснял, оправдываясь, что ему снятся выстрелы. К весне Пипка дошла до Москвы, ночуя в стогах и избегая большаков; несколько раз ее поели собаки. Шла она почему-то через Урал. Впрочем, география давалась ей еще хуже, чем интимная жизнь: Уралом она называла Кавказ, а Баку располагала на Черном море. Может быть, и была какая-то правда в ее кошмарных рассказах, кто знает. Римма привыкла и почти не слушала, думая о своем, предаваясь своим неторопливым мечтаниям. Да ее почти никто и не слушал, Пипку, разве она была человеком? Только иногда кто-нибудь новенький из гостей, прислушавшись к Пипкиной чертовщине, к извергаемым фонтаном сюжетам, изумленно и радостно восклицал: «Ну дает! Тысяча и одна ночь!» — такого обычно и увозила Пипка в свою полуфантастическую Перловку, если таковая вообще существовала: можно ли поверить, что Светлана нанялась к хозяевам окапывать георгины, а ела вместе с курами рыбную муку? Как всегда, на Римму посреди незатейливого застолья, под шум болтовни и звяканье вилок вдруг наваливалась мечтательная дремота, дивные сновидения наяву, виделись розовые и голубые туманы, белые паруса, слышался гул океана, далекий и манящий, как тот ровный гул, что исходил из огромной раковины, украшавшей сервант. Римма любила закрыть глаза и приложить раковину к уху — тогда из чудовищной, лососевого цвета пасти слышался зов далекой страны, такой далекой, что ей уже и на глобусе не находилось места, и она плавно приподнималась, эта страна, и располагалась в небе со всеми своими озерами, попугаями и прибрежным прибоем. И Римма тоже парила в небе среди розовых перистых облачков — все, что жизнью обещано, сбудется. Не надо шевелиться, не надо торопиться, все придет само. Тихо плыть по темным протокам… слушать приближающийся шум океана… Римма открывала глаза и смотрела, улыбаясь, сквозь табачный дым и мечты на гостей, на ленивого, довольного Федю, на болтающего ножками Давида Данилыча, медленно опускалась на землю. А начнется с малого… начнется понемногу… Ослабевшими от полета ногами она нащупывала почву. О, сначала все-таки квартира. В комнате старичка будет спальня. Голубые шторы. Нет, белые. Белые, шелковые, пышные, сборчатые. И кровать белая. Воскресное утро. Римма в белом пеньюаре, с распущенными волосами (волосы нужно начать отращивать, а пеньюар уже тайно куплен: не удержалась…) пройдет по квартире на кухню… Пахнет кофе… Новым знакомым она будет говорить: «А вот в этой комнате, где теперь спальня, раньше жил старичок… Такой милый… Совсем не мешал. А после его смерти мы заняли… Жалко: такой чудесный старичок!» Римма раскачивалась на стуле, улыбалась еще живому старичку: «Много курите, Давид Данилыч. Поберегли бы себя». Старичок только кашлял и рукой махал: ничего, мол. Не жилец уже. Чего там.

Как приятно было плыть и струиться сквозь время — а время струится сквозь тебя и тает позади; а шум моря все манит; надо съездить на юг и вдохнуть морской запах, и постоять на берегу, раскинув руки и слушая ветер; как сладко тает жизнь — дети, и любящий Федя, и ожидание белой спальни. Гости завидуют, да милые мои, завидуйте, огромное счастье ждет меня впереди, какое — не скажу, не знаю сама, но голоса шепчут: жди, жди! Вон Петюня сидит и завидует, и грызет ногти. У него нет ни жены, ни квартиры, он хилый, честолюбивый, он хочет быть журналистом, он любит яркие галстуки, надо подарить ему наш, оранжевый, нам он не нужен, нас ждет счастье. Вон Эля с Алешей тоже завидуют, у них нет детей, они завели собаку, какая скука. Вон старичок Ашкенази сидит, завидует моей молодости, моей белой спальне, моему океанскому шуму; прощай, старичок, тебе скоро уходить, зажмурив глаза под медными пятаками. Вон Светлана… она-то не завидует никому, у нее есть все, да только придуманное, глаза ее и страшный рот горят пожаром — отсадить Федю подальше, — речь безумна, десятки царств воздвигаются и рушатся в ее голове за один вечер. Отсадить Федю подальше. Федя! Сядь-ка сюда. Она завралась, а ты и уши развесил?

Весело жилось и легко, посмеивались над Петюней, над его страстью к галстукам, прочили ему большое журналистское будущее, заранее просили не зазнаваться, если поедет за границу; Петюня смущался, морщил мышиное личико: да что вы, ребята, дай бог институт кончить!

Славный был Петюня, но жеваный какой-то, а еще пытался за Риммой ухаживать, правда, косвенно: резал для нее на кухне лук и намекал, что у него, честно говоря, планы на жизнь — ого-го! Римма смеялась: какие планы, ее саму ждет такое! Поухаживай лучше за Элей, она все равно Алешу бросит. Или вон за Светкой-Пипеткой. Пипетка замуж собралась, говорил Петюня. За кого же, интересно знать?

Вскоре открылось, за кого: за старичка Ашкенази. Старичок, жалея Пипкины ножки в детских ботиночках, озябшие ручки, сокрушаясь о ее тратах на ночные такси, да и вообще поддавшись слезливому старческому альтруизму, задумал — за Римминой спиной! — жениться на пылающей черным огнем бродяжке и прописать ее, естественно, на обещанную Римме с Федей жилплощадь. Состоялся скандал с валидолом. «Стыдитесь! Стыдитесь!» — кричала Римма сорванным голосом. «А нечего мне стыдиться», — отвечал старик с дивана, лежа среди рваных пружин с запрокинутой головой, чтобы остановить кровь из носа. Римма ставила старику холодные компрессы и продежурила всю ночь у его постели. Когда старик забылся, тонко и прерывисто дыша, — обмерила окно в его комнате. Да, белый материал по ширине пройдет. Сюда обойчики голубые. Утром мирились. Римма простила старика, он плакал, она подарила ему Федину рубашку и дала горячих оладьев. Светлана что-то узнала и долго не появлялась. Потом пропал и Петюня, догадывались, что Светлана увезла его в Перловку. Все, кто туда попадал, исчезали надолго и по возвращении бывали какое-то время не в себе.

Петюня пришел через полгода, к ночи, с блуждающим взглядом, в брюках, измазанных глиной до пояса. Римма с трудом вытягивала из него слова. Да, он был там. Помогал Пипке с хозяйством. Очень трудная жизнь. Все очень сложно. Из Перловки шел пешком. Почему в глине? А, это… Вчера всю ночь вместе с Пипкой блуждали по Перловке с керосиновыми фонарями, искали нужный дом. Там черкес родил щеночка. Да, вот так. Да, я знаю, — Петюня прижимал руки к груди, — знаю, что в Перловке черкесов нет. Это последний. Светлана сказала, что точно знает. И очень хороший случай для газеты в рубрику «Только факты». «Ты что, тоже свихнутый?» — спросила Римма, моргая. «Ну почему же. Я сам видел щенка». — «А черкеса?» — «К нему не пустили. Ночь все-таки». — «Проспись», — сказала Римма. Петюню положили в коридоре, среди хлама. Римма промучилась, ворочаясь всю ночь, и к утру решила, что Черкес — кличка собаки. Но за завтраком она не решилась умножать бред расспросами, да и Петюня был мрачен и быстро ушел.

Потом Светлане понадобилось срочно перевозить вещи из Перловки куда-то в другое место — географию выяснять было бесполезно; конечно же, на такси, и почему-то совершенно необходима была помощь Феди. Поколебавшись, Римма отпустила. Было десять утра, и вряд ли что-нибудь могло… Он вернулся в три часа ночи, очень странный. «Где ты был?» — Римма в ночной рубашке ждала в коридоре. «Видишь ли, масса обстоятельств… Пришлось ехать в Серпухов, там у нее близнецы в Доме малютки». — «Какие близнецы?» — закричала Римма. «Крошечные совсем, годик вроде. Сиамские. Они головами срослись. Карина и Анджела». — «Какими головами?! Ты в своем уме?! Она к нам сто лет ходит, ты видел, чтобы она рожала?!» Нет, он, конечно, не видел, чтобы она рожала или что-нибудь такое, ко ведь они же ездили в Серпухов, отвозили передачу: мороженый хек. Да, хек близнецам. Он сам пробил в кассе за рыбу. Римма зарыдала и хлопнула дверью, Федя остался в коридоре скрестись в комнату и клясться, что он сам ничего не понимает, но что Карина и Анджела — это он помнит точно.

Пипка после этого опять надолго исчезла, и эпизод забылся. Но что-то надорвалось впервые в Римме — она оглянулась и увидела, что время все плывет, а будущее все не наступает, а Федя не так уж и хорош собой, а дети научились на улице нехорошим словам, а старик Ашкенази кашляет, да живет, а морщинки уже поползли к глазам и ко рту, а хлам в коридоре все лежит да лежит. И шум океана стал глуше, и на юг они так и не съездили, все откладывали на будущее, которое не хочет наступать.

Смутные пошли дни. У Риммы опускались руки, она все пыталась понять, в какой момент она ошиблась тропинкой, ведущей к далекому поющему счастью, и часто сидела, задумавшись, а дети росли, а Федя сидел у телевизора и не хотел писать диссертацию, а за окном то валила ватная метель, то проглядывало сквозь летние облака пресное городское солнце. Друзья постарели, стали тяжелы на подъем, Петюня и вовсе исчез куда-то, яркие галстуки вышли из моды, Эля с Алешей завели новую капризную собаку, которую вечерами не на кого было оставить. На работе у Риммы появились новые сослуживицы, Люся-большая и Люся-маленькая, но они не знали о Римминых планах на счастье и не завидовали ей, а завидовали Кире из планового отдела, которая дорого и разнообразно одевалась, меняла шапки на книги, книги на мясо, мясо на лекарства или на билеты в труднодоступные театры и раздраженно говорила кому-то по телефону: «Но ты ведь прекрасно знаешь, как я люблю заливной язык».

И однажды вечером, когда Федя сидел у телевизора, а Римма сидела, положив голову на стол, и слушала, как кашляет старик за стеной, ворвалась Пипка, вся огонь и пламя, с розовыми щеками, помолодевшая, как это случается с сумасшедшими, и улыбнулась пылающим ртом, полным сверкающих белых зубов. «Тридцать шесть!» — крикнула она с порога и стукнула кулачком по притолоке. «Что тридцать шесть?» — подняла голову со стола Римма. «Тридцать шесть зубов!» — сказала Пипка. И рассказала, что нанялась юнгой на пароход, идущий в Японию, и поскольку пароход был уже сверхукомплектован, ей пришлось спать в котле с мясом и рисом, что капитан отдавал ей честь, а помощник капитана — отбирал, что по пути в нее влюбился богатый японец и хотел оформить брак по телеграфу, не откладывая, но не нашлось где-то там нужных иероглифов и дело развалилось, а потом — пока в одном из портов мыли котлы из-под мяса и риса — ее украла пиратская джонка и продала богатому плантатору, и она год проработала на плантациях малайской конопли, откуда ее выкупил богатый англичанин за советский юбилейный рубль, который, как известно, дорого ценится среди малайских нумизматов; англичанин увез ее в туманный Альбион, сначала потерял ее в густом тумане, но потом нашел и на радостях вставил ей за свой счет самый дорогой и модный набор из тридцати шести зубов, что могут позволить себе исключительно толстосумы. На дорогу он дал ей с собой копченого пони, и вот теперь она, Пипка, едет, наконец, в Перловку за своими вещами. «Открой рот», — сказала Римма с ненавистью. И в разинутом с готовностью Светланином рту насчитала, борясь с головокружением, все тридцать шесть — как они там помещались, непонятно, но это были, точно, зубы. «Я теперь стальной прут перекусываю, хотите — карниз перекушу», — начало было чудовище, и Федя посмотрел с большим интересом, но Римма замахала руками: все, все, поздно, мы спать хотим, и совала деньги на такси, и подталкивала к двери, и пихнула ей томик Сименона: ради бога, на ночь почитаешь, только уходи! И Пипка ушла, напрасно цепляясь за стены, и больше ее никто не видел. «Федя, поедем на юг?» — спросила Римма. «Обязательно», — с готовностью, как много раз за эти годы, ответил Федя. Вот и хорошо. Значит, все-таки поедем. На юг! И она прислушалась к голосу, который все еще чуть слышно шептал что-то, о будущем, о счастье, о долгом, крепком сне в белой спальне, но слова уже трудно было различить. «Эй, смотри-ка: Петюня!» — удивленно сказал Федя. На экране телевизора, под пальмами, маленький и хмурый, с микрофоном в руках стоял Петюня и клял какие-то плантации какао, а проходившие негры оборачивались на него, и огромный его галстук нарывал африканской зарей, но счастья на его лице тоже что-то не было видно.

Теперь Римма знала, что их всех обманули, но кто и когда это сделал, не могла вспомнить. Она перебирала день за днем, искала ошибку, но не находила. Все как-то подернулось пылью. Иногда ей хотелось — странно — поговорить на этот счет с Пипкой, но та больше не появлялась.

Опять было лето, пришла жара, и сквозь густую пыль вновь зашептал что-то голос из будущего. Дети у Риммы выросли, один женился, а другой ушел в армию, квартира была пуста, и по ночам плохо спалось: старичок за стеной кашлял не переставая. Римме больше не хотелось устроить спальню в комнате старичка, и белого пеньюара у нее больше не было: съела моль, выйдя из хлама в коридоре, даже не посмотрев, что ест. Придя на работу, Римма пожаловалась Люсе-большой и Люсе-маленькой, что моль уже ест даже немецкие вещи, и маленькая ахала, прижимая ладони к щекам, а большая злилась и мрачнела. «Если хотите прибарахлиться, девочки, — сказала опытная Кира, оторвавшись от телефонных махинаций, — могу отвезти. Тут у меня есть одна. У нее дочь из Сирии вернулась. Деньги можно потом. Вещи хорошие. Вера Есафовна в субботу на семьсот рублей взяла. Они там, в Сирии, хорошо жили. В бассейне плавали, хотят еще поехать». — «Давайте, что ли», — сказала Люся-большая. «Ой, у меня долгов столько», — шептала маленькая.

«Быстро, быстро, девочки, берем такси, — торопила Кира. — За обеденный перерыв обернемся». И они, чувствуя себя девочками, сбежавшими с уроков, набились в машину, обдавая друг друга запахами духов и зажигаемых сигарет, и закружили по горячим летним переулочкам, засыпанным солнечной липовой шелухой, пятнами теплой тени; дул южный ветер и доносил сквозь бензиновые дуновения торжество и сияние далекого юга: голубое полыхание небес, зеркальный блеск огромных морей, дикое счастье, дикую свободу, безумие сбывающихся надежд — на что? а бог их знает! И по квартире, куда они вошли, замирая и предвкушая счастливое промтоварное приключение, тоже ходил теплый ветер, колыша и вздувая белый тюль на окнах, на дверях, распахнутых на просторный балкон, — все тут было просторное, крупное, свободное. Римма позавидовала квартире. Могучая баба — хозяйка продажного добра — быстро распахнула заветную комнату. Добро было навалено, помятое, в коробки из-под телевизоров, на вздымающуюся двуспальную постель, отражалось в зеркале могучего гардероба. «Ройтесь», — распорядилась Кира, стоя на пороге. Женщины, трепеща, погрузили руки в короба с шелковым, бархатным, полупрозрачным, расшитым золотыми нитями; вытаскивали вещи, дергая, путаясь в лентах и воланах; руки выуживали, а глаза уже нашаривали другое, поманившее бантом или оборкой; внутри у Риммы мелко дрожала какая-то жилочка, уши пылали и во рту пересохло. Все было как во сне. И, как и полагается по жестокому сценарию сна, скоро наметился и начал разрастаться некий сбой в гармонии, тайный дефект, грозящий прогреметь катастрофой. Вещи — да что же это такое? — были не те, не те, что померещились вначале, глаз уже различал вздорность этих клюквенных марлевых юбок, годных разве для кордебалета, претенциозность лиловых индюшачьих жабо и немодные линии толстых бархатных жакетов; это отбросы; нас пригласили на объедки с чужого пира; здесь уже порылись, потоптались; чьи-то жадные руки уже осквернили волшебные короба, вырвали и унесли то самое, настоящее, ради чего билось сердце и дрожала та особая жилочка. Римма навалилась на другие ящики, шарила по развороченной двуспальной постели, но и там, и там… А то, что она в отчаянии выхватывала из куч и прикладывала к себе, тревожно всматриваясь в зеркало, было смехотворно мало, коротко или глупо. Жизнь ушла, и голос будущего поет для других. Баба, владелица товара, сидела, как Будда, к смотрела зорко и с презрением. «А это?» — Римма тыкала в то, что висело на плечиках вдоль стен, развеваясь на теплом ветру. «Продано. Это тоже продано». — «А на мой размер… Есть что-нибудь?» — «Дай ты ей», — сказала бабе Кира, подпирая стенку. Баба, подумав, вытянула из-за спины что-то серое, и Римма, торопливо обнажаясь, открывая подругам все тайны своего дешевого белья, ужом пролезла в полагающиеся отверстия; прилаживая и обдергивая, всмотрелась в беспощадно яркое свое отражение. Теплый ветер все гулял по солнечной комнате, равнодушный к совершаемому торгу. Она не поняла толком, что надела, с тоской смотрела на свои белые, с черными волосками ноги, словно отсыревшие или пролежавшие всю зиму в темных сундуках, на испуганно вытянутую шею с гусиной кожей, на прилипшие волосы, на живот, на морщины, на темные круги под глазами. От платья пахло чужими людьми — его уже мерили. «Очень хорошо. Твое. Бери», — давила Кира, тайная союзница бабы. Баба смотрела молча и брезгливо. «Сколько?» — «Двести». Римма задохнулась, пытаясь сорвать отравленную одежду. «Это же очень модно, Риммочка», — виновато сказала Люся-маленькая. И в довершение унижения ветер распахнул дверь в соседнюю комнату и показал райское видение: молодую, загорелую до орехового блеска, божественно точеную дочь бабы — ту, что приехала из Сирии, что выпорхнула из белых бассейнов с прозрачной голубой водой, — сверкнула белая одежда, голубые очи, баба встала и прикрыла дверь. Это зрелище не для смертных.

Южный ветер заносил в старый подъезд мусор цветущих лип, нагревал потертые стены. Люся-маленькая спускалась по лестнице боком, обняв гору выбранных вещей, чуть не плача, — опять залезла в страшные долги. Люся-большая злобно молчала. Римма тоже шла, стиснув зубы: летний день почернел, судьба раздразнила и посмеялась. И она уже знала, что купленная ею в последний момент, в отчаянном порыве блузка — дрянь, прошлогодние листья, золото сатаны, которому суждено наутро обернуться гнилушками, шелуха, обсосанная и сплюнутая голубоокой сирийской гурией.

Она ехала в притихшем, загрустившем такси и говорила себе: зато у меня есть Федя и дети. Но утешение было фальшивым и слабым, ведь все кончено, жизнь показала свой пустой лик — свалявшиеся волосы да провалившиеся глазницы. И вожделенный юг, куда она рвалась столько лет, представился ей желтым и пыльным, с торчащими пучками жестких сухих растений, с мутными, несвежими волнами, покачивающими плевки и бумажки. А дома — старая, запселая коммуналка и бессмертный старичок Ашкенази, и знакомый до воя Федя, и весь вязкий поток будущих, еще непрожитых, но известных наперед лет, сквозь которые брести и брести, как сквозь пыль, засыпавшую путь по колени, по грудь, по шею. И пение сирен, обманно шепчущих глупому пловцу сладкие слова о несбыточном, умолкло навеки.

Нет, еще были разные события — у Киры отсохла рука, Петюня приезжал в гости и долго рассказывал о ценах на нефть, Эля с Алешей похоронили собаку и завели новую, старичок Ашкенази помыл наконец окна с помощью фирмы «Заря», но Пипка больше не появлялась. Одни точно знали, что она вышла замуж за слепого сказителя и укатила в Австралию — сверкать там новыми белыми зубами среди эвкалиптов и утконосов над коралловыми рифами, а другие клялись и уверяли, что она разбилась и сгорела в такси на Ярославском шоссе, в дождливую скользкую ночь, и что пламя было видно издалека, и стояло столбом до неба. Еще говорили, что сбить огонь не удалось, и когда все прогорело, то на месте катастрофы ничего не нашли. Так, одни угольки.

Татьяна Толстая

САМАЯ ЛЮБИМАЯ

Рассказ

© Татьяна Толстая, 1990 г.

По ночам Ленинград продувает весна. Ветер речной, ветер садовый, ветер каменный сталкиваются, взвихриваются и, соединившись в могучем напоре, несутся в пустых желобах улиц, разбивают в ночном звоне стекла чердаков, вздымают бессильные сырые рукава белья, сохнущего между стропил; ветры бросаются грудью оземь, взвиваются вновь и уносятся, мча запахи гранита и пробуждающихся листьев, в ночное море, чтобы где-то на далеком корабле, среди волн, под бегучей морской звездой бессонный путешественник, пересекающий ночь, поднял голову, вдохнул налетевший воздух и подумал: земля.

А ранним летом город начинает томить душу. Стоишь вечером у окна над пустеющей улицей и смотришь, как тихо, исподволь зажигаются дуговые фонари — вот был мертв и молчал, а гляди — уже болезненной технической звездой зажглась и раздувается розоватая марганцовая точка, и разливается, и растет, и светлеет, пока не засияет в полную силу мертвой лунной белизной. А за городом так же тихо, никого не спросясь, уже поднялись из земли все травы, и, не думая о нас, шумят деревья, и сады меняют цветы за цветами. Где-то там пыльные белые дороги, крошечные фиалки у обочин, шелест летней тишины в вершинах столетних берез.

Где-то там стареет, заваливается набок наша дача. Тяжестью февральских снегов продавило крышу, зимние ураганы повалили двурогую трубу. Рассыхаются рамы, и ромбики цветных стекол падают, ослабев, на землю, на ломкий сор позапрошлых цветов, на сухую путаницу отживших стеблей, падают с негромким звоном, который никто не услышит. Некому выдернуть крапиву и лебеду, смести сосновые иглы с ветхого крыльца, растворить скрипучие некрашеные ставни.

Прежде для всего этого была Женечка. Кажется, будто и сейчас она идет прихрамывая по садовой дорожке, подняв, как факел, первый букет укропа. Может быть, она где-то есть и сейчас, где-то тут, просто мы ее не видим, а кладбище — совсем неподходящее для нее место, вот уж для кого угодно, только не для нее. Ведь она собиралась жить вечно — пока не высохнут моря. Ей и в голову не приходило, что можно перестать жить, да и мы, по правде говоря, были уверены в ее бессмертии — а заодно и в своем.

Давным-давно, по ту сторону снов, на земле стояло детство, ветры молчали, спали за далекими синими лесами, была живая Женечка… И вот из растущего с каждым годом гербария минувших дней — пестрых и зеленых, тусклых и раскрашенных — память вынимает, любуясь, все один и тот же листок — первое дачное утро.

Первым дачным утром сырая веранда плавает в подводном зеленом полумраке. Дверь на крыльцо распахнута, из сада тянет холодком, и уже приготовлены гулкие пустые ведра, чтобы бежать на озеро, на гладкое ослепительное озеро, куда в ранний час упал, перевернулся и отразился весь мир. Булькнет старое ведро, булькнет далекое эхо. Зачерпнешь глубокой холодной тишины, замеревшей глади, посидишь на поваленном дереве.

Скоро за воротами дач загудят машины, из машин посыплются дачники, и, охая и ноя, заворочается в узком лесном тупичке дороги грузовое такси, цепляясь за низкие ветки кленов, обламывая хрупкую цветущую бузину, — напустит синего дыма и со вздохом замрет. И в возвратившейся тишине слышен будет только деревянный гром откинутых бортов, и на вознесенной платформе бесстыдно откроется взгляду чужое имущество, увенчанное перевернутым венским стулом.

А одна из легковых машин въедет прямо в ворота, и из распахнувшейся дверцы покажется сначала крепкая пожилая рука с палкой-посохом, затем нога в высоко зашнурованном ортопедическом ботинке, маленькая соломенная шляпа с черной лентой и вслед за ними сама улыбающаяся Женечка, которая сначала вскрикнет высоким голосом: «Ах, что за сирень!», а потом уж: «Мои чемоданы!», но скучающий шофер уже будет стоять, держа парусиновые чемоданы в обеих руках.

Она поспешит в дом, громко восхищаясь ароматами сада, нетерпеливо толкнет закрытые рамы и обеими руками, сильно, как матрос, притянет ветви сирени, чтобы ее холодные лиловые букли, важно и шумно шурша, вошли в комнаты. Потом она заторопится к буфету, поглядеть, не разбили ли зимние мыши ее любимую чашку, и буфет неохотно приоткроет разбухшие дверцы, за которыми в душной пустой глубине Женечкина любимица коротала январские ночи наедине с седым забытым пряником.

Она пройдет по всем комнатам, еще не прогретым солнцем, она распакует вещи, раздарит шуршащие бумагой подарки, вытряхнет из кульков пастилу и сладкие коржики, заставит углы букетами полевых цветов, повесит над своей кроватью наши улыбающиеся фотографии и, расчистив письменный стол, разложит стопочками учебники, словари и сборники диктантов — ни одного дня она не позволит нам провести в праздности, каждого усадит хоть на час за соответствующее возрасту занятие. «Нас легион, всех не обучите», — закривляемся мы и запрыгаем перед Женечкой. «Обучу», — спокойно ответит она, ища чернильницу. — «Да вы себя пожалейте, — заканючит кто-нибудь. — Мы же отвратительные — ленивые, нелюбопытные…» — «Все вы у меня вырастете образованными людьми». — «Не вырастем! Мы рабы желудка! Мы типичные представители темного царства! Собрать бы книги все да сжечь!» — «Ничего, управимся!» — и она крепко схватит нас и больно расцелует всех по очереди с судорожной любовью, которую мы снисходительно принимаем: пусть любит… А она уже тащит первую жертву на урок, приговаривая: «Я и маму твою учила. Я и с бабушкой твоей с детства дружила…» И в складках ее платья, на груди, соловьем начинает стрекотать слуховой аппарат, который почему-то никогда не удается исправить. Что ж, значит, опять занятия, упражнения и диктовки, опять Женечка, сидя в скрипучем плетеном кресле, положив больную ногу на посох, начнет размеренным голосом, не торопясь, выращивать из нас образованных людей, а мы снова, с беспечностью детства, начнем куражиться над ней. Будем вползать на животе в комнату, где томится над тетрадкой очередной пленник, прятаться за Женечкиным креслом — полотняная сгорбленная спина, чистый мыльный запах, ивовый скрип, — будем, пользуясь Женечкиной глухотой, подсказывать хихикающей жертве неправильные или неприличные, дурацкие слова или же подсовывать записочки с призывами к восстанию против поработителей, пока Женечка не заметит неладное и, всполошившись, не прогонит лазутчика.

А за окнами, за цветными стеклами — свежая цветочная тишина, теплые тени под соснами, а полуденное озеро налилось синевой, искрится и блещет сквозь ветки, все в солнечных пятнах, в бегучих клиньях светлой ряби… А мы здесь, взаперти, стол покрыт зеленой бумагой, кнопки заржавели за зиму, чернильные пятна отливают казенной лиловой радугой. И все, что Женечка говорит, — скучно, правильно, давно известно. Шла бы она в сад или кофе пить! «Женечка, долго еще?» — «Подлежащее подчеркни одной чертой, сказуемое — двумя…» — «Женечка, лето кончится!» Ивовое кресло тягуче вздыхает, голубые глаза смотрят со спокойной укоризной, голос нетороплив: «Делу время, потехе час… Век живи — век учись… Без труда…»

Ах, неужели ей некуда спешить!..

…Вянет вечер, остывает дорожная пыль, далеко-далеко лают собаки. Мы лежим в постелях, на прохладных подушках, слушая вздохи и шорохи остывающего дня, шепоты дверей, приглушенный смех. С чердака легче тени, тише пыли, кружась, опускаются сны, наплывают прозрачной волной, путают бывшее с небывшим.

Постукивая, поскрипывая и шелестя, нашаривая дорогу сквозь сумрак дома, Женечка пробирается к нашим кроватям, чтобы, усевшись поудобнее, повести нескончаемый рассказ о давно минувших годах, о детях, которых она учила и любила, о ветре, разбросавшем их по огромному свету — кто исчез, кто вырос и забыл, кто рассыпался в прах. Теплой тенью кружатся сны, из незримого облачка мыла и мяты доносится лишь ее голос, улыбающийся, соболезнующий и мягкий, то воркующий, то восхищенный, неторопливый, как блаженный июньский день. Прозрачные видения плавают в полусонной воде, выплывает далекий мальчик, темноглазый, светловолосый старинный мальчик, который вот так же, давным-давно, в каком-то растаявшем неправдоподобном году, лежа в головокружительно далекой белой кровати, слушал журчание Женечкиных слов, журчание, взлет и падение голоса, качание лодки по волнам дремоты, слипались его глаза, разжимались пальцы, приоткрывался безмолвствующий рот, — ибо темноглазый мальчик был нем, оттого и пригласили Женечку — жалеть, любить, баюкать, ухаживать, журчать сказками о темных лесах, о коте и волке, о сиротском житии семерых козлят, — мальчик засыпал, и немота его сливалась с немотой ночи, и ладья его кровати уплывала по темной воде под низкие своды сна.

В нашем доме Женечка появилась с незапамятных времен, и сквозь тьму младенчества я различаю голубой ее взгляд, склонившийся надо мной в тот день, когда, как водится, собрались добрые феи с дарами и напутствиями новорожденной. Я не знаю, какой дар она предназначила для меня: среди изобилия даров, называемого жизнью, Женечкин дар, скромный и маленький, легко мог затеряться, а может быть, ей нечего было предложить, кроме себя самой, кроме ровного сияния любви и покоя, исходившего из ее гладкой и ясной души.

Раз она подарила кому-то из нас, своих девочек, красивую коробку, пышную, атласную, с голубыми конвертами для любовных писем. И, откинув крышку, дрогнувшую и натянувшую шелковые голубые вожжи, смущаясь, написала на внутренней ее, скрытой от праздных глаз стороне ясным своим учительским почерком: «Если б ты совета спросила, я дала бы один, единый: не желай быть самой красивой, пожелай быть самой любимой». И мы пожелали. Но ничего из этого, конечно, не вышло, как не вышло и у самой Женечки.

Рот ее не был создан для поцелуя. Нет. Просто — сухой, сдержанный, педагогический рот, с возрастом приобретший тот специфический набор окруживших его морщинок, по которому безошибочно угадываешь честность, доброту, простодушие, угадываешь те скучные, добродетельные, неоспоримые истины, которыми владелец его спешит поделиться: на севере холодно, на юге жарко, майское утро лучше ноябрьских туманов. Солнце, ландыши, золотые кудри — хорошее; смерчи, жабы, плешь — плохое. А лучше всего на свете розы.

Женечка, понятно, всегда соблюдала режим и делала по утрам зарядку. В любое время года она открывала форточку на ночь и норовила встать на заре — не оттого, что ей нравились сизые промозглые рассветы, а потому, что с утра она могла принести больше пользы. Роскошь праздности была ей незнакома, кокетство — неведомо, игры — чужды, интриги — непонятны, потому и бежал от нее Гименей, а вовсе не оттого, что его отпугнули слуховой аппарат и ортопедический ботинок, нет, эти мелочи появились уже позже, после войны, после близко упавшей бомбы, когда Женечке было уже за пятьдесят. Не в этом, конечно, дело — и безногие упиваются семейным счастьем, дело в душе, а душа у нее была — проще некуда.

Если обычно душа наша устроена на манер некоего темного лабиринта, и всякое чувство, вбежав через один его конец, выскакивает с другого, смятенное и всклокоченное, и щурится от яркого света, и хочет, пожалуй, вернуться назад, то Женечкина душа представляла собой подобие гладкой трубы — безо всяких там закоулков, тупичков, тайничков или, боже упаси, кривых зеркал.

Под стать душе было и лицо — простые голубые глаза, простой российский нос, даже вполне миловидное было бы лицо, если бы от носа до верхней губы не надо было ехать три года. Короткие пышные волосы, так называемый «дым». В молодости, конечно, косы.

Одевалась она в простые полотняные платья, белье носила чистое и унылое, зимой надевала потертое пальто на ватине, которое называла шубой, на голову — высокую боярскую шапку, и летом и зимой не снимала янтарные бусы, не для красоты, а для здоровья, ибо верила в какое-то будто бы исходившее из них электричество.

Всю свою жизнь она занималась преподаванием русского языка, и если подумать, то иначе и быть не могло.

Дарить было ее любимым занятием. Зимой в ленинградской квартире, в сердцевине моего детства, раздавался звонок в дверь, и, улыбаясь, щурясь, тяжело ступая ортопедическим ботинком, опираясь на посох, входила, в матерчатой шубе и меховом колпаке на пушистых волосах, маленьким боярином Женечка — со свежим румянцем на пожилых щеках, с коробкой пирожных в руках и еще с какими-то таинственными мелкими свертками.

Мы все выбегали в прихожую, и Женечка, молча улыбаясь, раздавала — направо посох, налево боярскую шапку, расстегивала тяжелую шубу, давая наконец доступ звукам к слуховому аппарату, спрятанному на груди, и, освобожденный от гнета, аппарат наполнялся нашими возгласами, приветами, чмоканьями и выкриками о том, как она помолодела и как хорошо выглядит. Причесав перед зеркалом пушистый дым, поправив тяжелые янтарные бусы, Женечка приступала к раздаче подарков: взрослым — полезные, содержательные книги — их, повертев, откладывали и потом никогда уже не брали в руки, нам — крошечные флакончики с духами, записные книжки, а то вдруг чудом сохранившиеся дореволюционные пустяки вроде статуэток, матерчатых брошек, старинных чашек с отбитыми ручками — сокровища, от которых должно захватить дух у любой девочки. Удивительно, как просочились все эти легко теряющиеся и гибнущие вещички сквозь годы. Впрочем, мясорубка времени охотно сокрушает крупные, громоздкие, плотные предметы — шкафы, рояли, людей, — а всякая хрупкая мелочь, которая и на божий-то свет появилась, сопровождаемая насмешками и прищуром глаз, все эти фарфоровые собачки, чашечки, вазочки, колечки, рисуночки, фотокарточки, коробочки, записочки, финтифлюшки, пупунчики и мумунчики — проходят через нее нетронутыми. Всем этим чудесным барахлом была набита крошечная Женечкина комната где-то на краю города, у моря, а три Женечкины сестры, и четвертая, жившая когда-то в Гельсингфорсе, за этим морем, за его печальными серыми водами, растаяли как дым. Одни мы у нее были на свете.

Все раздарив и получив причитающиеся счастливые визги и поцелуи, Женечка подхватывала свои пирожные и шествовала пить кофе.

Пирожные, конечно, из «Норда», самые лучшие. Женечка на своих больных ногах выстояла за ними длинную очередь в волшебном подвале, куда стекаются все верующие в сахарное земное блаженство, и где нетерпеливые дамы, жаждущие немедленного счастья, протискиваются в сторонку с пирожным в дрожащих пальцах и, прижатые толпой к зеркальной колонне, к собственному взбудораженному отражению, выдыхают ноздрями, словно сказочные ретивые кони, двойной клубящийся вихрь сладкой пудры, медленно оседающий на чернобурки.

Женечка раскрывала коробку, где бок о бок покоились важные монархические пирожные «наполеон» и «александр», а рядом лжедмитрием затесалось презренное песочное кольцо, вечный житель привокзальных буфетов, — никто не станет его есть, но Женечке и оно кажется прекрасным — румяное воплощение сытой, рассыпчатой мечты, снившейся ей в голодные, блокадные, еще не забытые ночи.

Пока пирожные не съедены, мне с Женечкой интересно, а потом, увы, — скучно. Подробно рассказывает она о своем здоровье, о содержании прочитанной книги, о цветах, пышно растущих летом у одной ее приятельницы на станции Пери (от вокзала пройти вперед, потом повернуть, еще раз повернуть, и второй дом), и совершенно не растущих зимой по той причине, что зимой лежит снег (упавший с неба), и потому ничто в саду, к сожалению, расти не может, но как только придет весна и дни станут длиннее, а ночи короче, и начнет пригревать солнце, и на деревьях появятся листья, то, безусловно, цветы зацветут вновь…

И я тихо выскальзываю из комнаты и пробираюсь на кухню — вот где настоящая жизнь! Домработница Марфа пьет с лифтершей чай. Марфа — лысая, высокая, хитрая деревенская старуха, прибитая войной к нашему порогу, все-то она знает лучше всех.

— …Вот он и говорит: постереги, мол, тетка, чемодан. Я, говорит, счас, мигом. Она и возьми. Хвать — а его уж нет. Ну и час его нет, и два его нет, а ей домой пора. Умаямши дожидаться. Хотела в милицию сдать, да дай, думает, загляну. Ну и заглянула, — Марфа высоко поднимает брови, колет щипцами рафинад.

— Ну? — тревожится лифтерша.

— Вот и «ну»! Баранки гну! Думала, может, там вещи ценные, али что. Открывает — матушка царица небесная… Голова с усам!

— Отрезанная?!

— Вот по сю пору. Одна голова, милые вы мои, и с усам. Мужчина такой нестарый. И говорит он ей, женщине-то этой: «Закрой, — говорит, — чемодан и не лезь, куда не следоват!!!»

— О?! Это — голова?

— Да. Ну, она бежать без памяти. А он ей вслед: «Закрой, дура, чемодан, хуже будет!» — и по матушке ее…

— Да что же это…

— А это, милые вы мои, воры. Они. Вот так они его с собой в чемодане носят, дадут кому в очереди подержать, а он оттудова все слушает: у кого облигации спрятаны али отрезы…

— Вон что делают…

Я в ужасе спрашиваю:

— А голова… кто это был?..

— Кто-кто — Иван Пикто. Иди себе поиграй… Эта-то ваша… сидит еще? С бусами-то эта?..

Не любит Марфа Женечку: потертую ее шубу не любит, бусы, нос…

— Уж и носок — с двадцати пяти досок! Кабы мне б такой носина, я б по праздникам носила! Ба-арыня! Заладит свои разговоры: ду-ду-ду, ду-ду-ду…

Марфа смеется, лифтерша тоже вежливо смеется в кулачок, и я смеюсь вместе с ними, предавая ничего не подозревающую Женечку, да простит она меня!.. Но ведь она и правда — ду-ду-ду…

— А вот еще рассказывали…

Но за окнами уже синева, и в прихожей голоса — Женечка собирается домой. И все, усталые, торопливо целуют ее, и всем немножко стыдно за то, что они так безбожно скучали и что Женечка, чистая душа, ничего такого не заметила.

И кто-нибудь провожает ее до трамвая, а остальные смотрят в окно, где под медленно падающим снегом, опираясь на посох, в высоком колпаке медленно бредет Женечка, возвращаясь в свое одинокое жилище.

И трамвай понесется мимо пустырей, сугробов, заборов, мимо низких кирпичных фабрик, посылающих призывный рабочий рев в железную зимнюю тьму, мимо размозженных войной домов, — и снова заборы, сугробы, пустыри, и где-нибудь на окраине, поближе к холодным полям, в вагон, в тусклое, постукивающее, примолкшее пространство ввалится морщинистый инвалид, растягивая баян: «О я несчастный, я калека, не дайте горе перенесть, я половина человека, но я хочу и пить и есть», — и теплая, ежащаяся от стыда медь полетит в засаленную ушанку.

Хлопья снега гуще, плотнее белая пелена, качается уличный фонарь, провожая маленькую хромую фигурку, метель заметает слабые, еле видные следы.

А ведь она и вправду, на самом деле, была когда-то молода! Подумать только — и небесный свет был тогда ничуть не бледнее, чем теперь, и такие же черные бархатные бабочки трепетали над пышными розовыми клумбами, и так же шелковисто свистела трава под Женечкиными полотняными туфлями, когда она с парусиновым чемоданом в руке шла по аллее к своему первому ученику, немому темноглазому мальчику.

Родители мальчика были, конечно, хороши собой и богаты, у них было имение, а в имении оранжерея с персиковыми деревьями, и молодая Женечка, только что окончившая гимназию с отличием, сфотографировалась среди цветущих персиков — приятно улыбающаяся, некрасивая, с двумя длинными пушистыми косами, замечательными тем, что книзу они становились все толще и пушистее. Фотография выгорела до йодной желтизны, но Женечкина улыбка и персиковое цветение сохранились, а вот немой ее воспитанник выцвел целиком — видно только светлое пятно, прижавшееся к Женечке.

Когда она пришла в ту стародавнюю семью, мальчик мог произнести только свое имя: Буба, весь же остальной мир был для него захлестнут молчанием, хотя он все слышал и всех любил, и особенно, должно быть, полюбил Женечку, потому что часто подсаживался к ней, смотрел на нее темными глазами и гладил ладошками по лицу.

Впору было умилиться, и богатые родители плакали, сморкаясь в кружевные платки, а бородатый домашний врач, которому платили за осмотр Бубы бешеные деньги, снисходительно одобрял новую гувернантку, хотя и не находил ее хорошенькой. Женечка же не умилялась и не рыдала, она деловито составила распорядок дня — раз и навсегда, и не отступила от него за все годы, что прожила у своего воспитанника, и через какое-то время, к изумлению родителей и к зависти бородатого врача, мальчик заговорил — тихо и медленно, оглядываясь на серьезную и внимательную Женечку, забывая к утру те слова, что выучил вечером, путая буквы и теряясь в водовороте фраз, но все же заговорил, и даже мог нарисовать какие-то печатные каракули. Лучше всего у него выходила ижица — самая ненужная буква.

Богатые родители купили по распоряжению Женечки кучу всяких лото, и она просыпалась по утрам от стука в дверь: мальчик уже ждал ее, держа под мышкой коробку, где перетряхивались и постукивали картонки с уплывающими, ускользающими, такими трудными черными словами: мяч, птица, серсо.

Однажды она взяла отпуск и поехала проведать своих петербургских сестер — до четвертой, самой любимой, в далекий Гельсингфорс ей не суждено было добраться. Вызванная срочной телеграммой в персиковое имение, она увидела, что богатые родители рыдают, бородатый врач тихо торжествует, а мальчик молчит. Тонкую пленочку слов смыло из его памяти за время Женечкиного отсутствия, огромный рокочущий мир, пугая, шумя, угрожающе вздымаясь на дыбы, обрушился на него всей своей безымянной нечленораздельностью, и только когда Женечка, торопливо распаковав свой парусиновый чемодан, достала купленный в подарок пестрый мяч, мальчик узнал его и закричал, захлебываясь: «Луна, луна!»

Больше Женечку не отпускали, теперь петербургские сестры сами навещали ее, только любимой сестре из Гельсингфорса все как-то не удавалось выбраться в гости. И не удалось никогда.

Было опасение, что Женечка может выйти замуж и покинуть персиковую семью, опасение напрасное: юность ее прошелестела и ушла, не привлекая ничьего внимания. Должно быть, появлялись и пропадали в ее жизни какие-нибудь мужчины, нравившиеся Женечке, как в калейдоскопе, если долго его вертеть, иногда выпадает и расцветает ломаной звездой редкое желтое стеклышко. Но ни один не попросил у Женечки ничего, кроме крепкой, истинной дружбы, ничей взор не затуманился при мысли о Женечке, и никто не делал тайны из знакомства с ней — знакомства такого чистого, добропорядочного и облагораживающего. Удивительно хороший человек Женечка, говорил кто-нибудь, и все с жаром подхватывали: о да, изумительный! Просто необыкновенный. А какой честный. И порядочный. На редкость добросовестный. Кристальной души человек!

А впрочем, была у Женечки в жизни одна коротенькая, кривая, убогая любовь, был человек, который смутил Женечкину ясную душу, может быть, на неделю, может быть, на всю жизнь — мы не спрашивали. Но когда она принималась рассказывать, как она жила и кого учила до войны, — жалобно дрожал через уплывшие годы один эпизод, на котором Женечка всегда спотыкалась, и голос ее, высокий и спокойный, вдруг на миг надламывался, и всегда на одной и той же фразе: «Хороший чай, Евгения Ивановна. Горячий». Так ей сказали днем, в три часа, в довоенном феврале, в теплом деревянном доме. Женечка тогда преподавала русский язык в тихом швейном техникуме, прозябавшем где-то на окраине города среди яблонь и огородов. Оторвавшись от премудростей построения «трусов женских зимних» и кофточек-фигаро, неисчислимые поколения молоденьких мастериц окунались в освежающие, расчисленные струи русской грамматики, чтобы, покинув родное училище, навеки забыть пятно Женечкиного лица. Они разбегались по свету, любя, рожая, прострачивая и заутюживая, пели, провожали мужей на войну, плакали, старели и умирали, но, крепко обученные Женечкой, и на ложе любви помнили правописание частицы «не», и на последнем одре, в предсмертной тоске могли, если бы понадобилось, разобрать напоследок слово по составу.

Замороженным трамваем, сквозь черный рассвет ехала Женечка к швеям, вбегала, холодная и румяная, в протопленное деревянное учреждение и с порога искала того, кто был ей дорог — сутулого мрачноватого историка. А он шел ей навстречу, не замечая, и мимо, — и она не решалась проводить его взглядом. Лицо у нее горело, руки немного дрожали, разворачивая тетрадки, а он ходил по одному с ней дому и думал о своем — вот такая досталась ей любовь.

Никто не знал, и никто не узнает, какие слова посылала она ему молча, когда он стоял у окна учительской и смотрел на занесенный снегом двор, где воробьи черными ягодами покачивались на ветках. Что-нибудь честное, серьезное и неинтересное хотела она, должно быть, сказать, о чем-нибудь незатейливом попросить: заметьте меня, полюбите меня, — но кто же говорит вслух такие вещи? Неизвестно, где он был раньше, этот человек, неизвестно, куда ушел, но ведь откуда-то он взялся, темноликий, тихий, отравленный, говорили, газами, глухо кашлял в деревянных коридорах, держась за впалую, обтянутую гимнастеркой грудь, курил, курил в холодных сенцах, где из обитых ватой дверей лезли клочья, где на замерзшем окошке, на лиловых морозных стеблях дробилось слабое розовое солнце. Грел руки о кафельную печку, снова курил и уходил читать швеям историю — только кашель и тихий надорванный голос из-за плотно закрытых дверей — вот такой человек вонзился в Женечкино сердце, но ни он ей, ни она ему ничего важного не сказали. Да и кто она ему была, Женечка? Просто хороший сослуживец. И ничто их не связывало, если не считать кружки чая, что налила она ему после уроков в учительской, дрожа и слабея ногами от собственного безрассудства. Безумство, безумство — то была не простая, а любовная кружка, ловко замаскированная под товарищескую: Женечка налила чаю всем преподавателям, но не всем положила столько сахару. Синяя облупленная кружка с черным ободком — вот и все. И он с благодарностью отпил и кивнул головой: «Хороший чай, Евгения Ивановна. Горячий». И Женечкина любовь, босая сирота, невидная собою, заплясала, возликовав.

Вот и все, больше совсем ничего не было, а вскоре он исчез куда-то, и некого было спросить.

…Далеко за городом, за пустырями окраин, за сорными ольховыми перелесками, в стороне от больших дорог, посреди сосновых лесов и полян иван-чая, заброшенная, окруженная разросшейся сиренью, тихо стареет дача. Ржавеет замок, подгнивает крыльцо, чертополох заглушил цветочные грядки, и колючая одичавшая малина, отойдя от забора, сначала несмело, потом все увереннее движется по саду, сплетаясь с крапивой в жгучую изгородь.

Ночью поднимается ветер, пролетает над бушующим пустынным озером и, набрав водяной пыли и гула безлюдных просторов, срывает с крыши железный лист и, погромыхав им, швыряет в сад. Свистит пригибающаяся под ветром трава, сыплются на влажную ночную землю дикие ягоды, семена диких растений, чтобы прорасти мрачным урожаем драконьих зубов. А мы-то думали, что Женечка бессмертна.

Мы недослушивали ее длинные рассказы, и никто теперь не узнает, чем кончилась история немого мальчика; мы выбрасывали, не дочитав, подаренные ею книги, мы обещали приходить к Женечке в гости в ленинградскую квартиру и обманывали, и чем старше становились, тем больше находилось предлогов избежать ее холодного, одинокого дома. А когда все-таки приходили, как металась она от радости, как хватала нас, уже переросших ее на голову, маленькими сухими руками, как кидалась от стола к плите, где уже набирал силу яблочный пирог, как торопливо расправляла на круглом столе праздничную скатерть, крепко пристукнув ее сверху вазой, полной осенних роз! И как поспешно разглаживала на высокой постели ветхое шелковое покрывало, бледное, как текучий истрепанный листок исполинской розы, из которого выветрился весь август и вошел пыльный комнатный дух, такое легкое, что его нельзя было накинуть на постель одним широким взмахом, — вяло, равнодушно сминаясь в медленном парении, мягко и неровно опускалось оно на кровать, захватывая по пути пригоршни стоячего домашнего воздуха, и потом долго подрагивало от тоненьких струек теплого сквозняка, от грохота грузовиков за окном. А мы, съев пирог, уходили, чувствуя неловкость и облегчение, и наслаждались осенним воздухом, и посмеивались надо всем на свете, и вертели головой по сторонам, ожидая прихода любви, которая вот-вот должна была появиться, любви долгой и верной, и совершенно необыкновенной. А та любовь, что смотрела нам вслед, прижавшись к стеклу, была слишком простой и будничной. Но Женечка, слава богу, об этом не догадывалась. И она страстно ждала нового лета, ждала встречи со старой дачей, с новыми цветами и с нами, ненаглядными.

И лето приходило.

Миновала эпоха кухарок, ушла, плюнув, Марфа, унеся в сундучке капиталец, вырученный от сдачи молочной посуды, истлели по кладовкам чернобурки, разрушились фабричные заборы, и ленинградские сады заалели шиповником, школьные годы кончались, впереди замаячили экзамены, и Женечка, полная сил, готовилась к решительному рабочему лету.

Но ей будто мало было ее добровольной повинности — изо дня в день вдалбливать в головы неблагодарных, насмешливых ленивцев русскую грамоту, расчищать джунгли дремучего, упорного, изворотливого невежества, укоренять на расчищенных участках стройные, ветвистые грамматические дерева, шелестящие мохнатыми суффиксами причастий, обламывать сухие сучки, прививать цветущие ветви и подбирать осыпавшиеся зеленые паданцы. Беспокойство вечного сеятеля гнало ее в сад, некогда столь же запущенный и дикий, как головы ее учеников. Ее уговаривали посидеть в шезлонге на солнышке — уж чего лучше для старого человека: прикрой себе голову лопухом да и дремли до обеда. Но в шезлонги обрушивались мы, разомлевшие от солнца и молодости, а Женечка, повязавшись косынкой, шла с тяпкой и граблями в заросли, и кто бы успел заметить, когда на месте крапивных холмов и кротовых куч поднялось нежной пеной цветочное колыхание? Под ее руками сами собой вздымались гортензии — розовые, резные, готовые взорваться красным бомбы, или же голубоватые, как взбитый небесный мусс с дымным отблеском грозовых туч; густые, темнеющие обморочным бархатом пионы и какая-то кудрявая безымянная мелочь, брызнувшая во все стороны дрожащим белым дождем. Только ее любимые розы не давались ей, как она ни билась. Мы знали, что Женечка мечтала о настоящей красной розе, чистой и глубокой, как звук виолончели, но то ли скудное северное тепло было помехой, то ли земля в саду отталкивала робкие корни — розы росли мелкими, сиротскими, чахоточными.

Женечка взволнованно входила на веранду и, обведя всех тревожным взглядом, говорила: «Розу точит червь». — «Дать ему по шее», — скучали мы. — «Поставить на вид». — «И лишить квартальной премии».

Но она их боялась — и цветочных червей, и дождевых, и особенно грибных, и трудно было пронести корзину с грибами мимо ее бдительного ока: арест, досмотр и уничтожение грозили нашей добыче, так что приходилось подавать корзину прямо в низкое окно кухни — а кто-нибудь стоял в дозоре — и, торопливо промыв скользкие, прыгающие, с прилипшими листками, губчатые подберезовики или рассыпающиеся, как песочное печенье, бледные широкие сыроежки в ледяной колодезной воде — только писк стоял под руками, — бросать их в шумящую кипением воду, чтобы тут же, отдавливая шумовкой вниз пытающиеся вылезти через край грибы, снять мутную, полную погибших и всплывших червей пену. Торопились, суетились, хихикали, заслышав стук Женечкиного ортопедического ботинка, и к моменту ее торжественного вступления в кухню — царским движением она толкала дверь — булькающее варево уже светилось темной прозрачной чистотой.

«Червей не было?» — спрашивала она серьезно и обеспокоенно. — «Нет, нет, Женечка, отличные грибы, один к одному!» И она успокаивалась сразу, не допуская мысли, что можно солгать, а кто-нибудь за ее спиной с безумным смехом юности обтирал с шумовки подсохшую серую пену, кишащую белыми трупиками.

А другие смущенно переглядывались, словно обманули ребенка.

…Надвигается август, спускается вечер; спиной к нам, лицом к закату стоит черный лес, смотрит, как высоко над головой в апельсинных морях догорают жидкие алые острова. Вышла первая звезда. Подбирается ночная сырость. Женщины, сидящие на крылечках, натягивают подолы на колени, говорят тише, подняли темные лица к небесной тишине. Черный кот бесшумно выходит из черной травы, кладет на ступеньку черную мышку. Скоро погаснет последний небесный остров, с востока надвинется тьма, озеро глухо заговорит тяжелыми волнами; заворочается клубами, застонет, распрямляясь, дикий озерный ветер и понесется в безлюдные темные просторы — пригибать кусты, ронять созревшие семена, гнать колючие безымянные клубки по остывающим клеверным долинам, по нехоженым перелескам, и, загудев, взовьется к растревоженному небу, чтобы сдуть первый пучок слабых, мимолетных, соскальзывающих в бездну звезд. Скоро надо встать, вздохнуть, стряхнуть наваждение, протопать по старым доскам — и забренчат чашки, вспыхнет голубыми астрами газ, запоет вечерний чай, захлопают холодильники, и женщины, воротившись со звезд, уставятся еще бессмысленными, отсутствующими взглядами в их урчащее, полуосвещенное нутро, медленно опознавая контуры земных котлет или промерзшего, туповатого творога.

Женечка, тихо старея, пройдет по дому, выдвинет посудный ящик, прошуршит чем-то тряпичным и выйдет на примолкшее крыльцо, затаив дыхание, чтобы не спугнуть тишины. Она положит мне руки на плечи — старые, продрогшие, сухие руки, — и я вдруг почувствую, какая она маленькая и легкая, как легко ночному ветру унести ее в зашумевшие темные дали.

Ложится длинная притихшая минута, из тех минут, в какие, по поверью, пролетает ангел, и Женечка говорит: «Вот, помню…», но уже все встрепенулись, и зашумели, и встали, и гремит под ногами крыльцо, и Женечка спешит сказать, — но поздно, ангел пролетел и унесся в порыве ветра, и Женечкины слова перебиваются ветром; я вижу, как шевелятся ее губы, как тянется ее наивный любящий взгляд; ветер подхватывает Женечку, и звездами сыплются с неба годы, и, упав в жадную землю, прорастают чертополохом, лебедой и пыреем: травы поднимаются все выше, смыкаются глуше, и, задыхаясь, умирает старый дом, стираются следы, теряются тропинки, и все зацветает забвением.

Старый человек — как ноябрьская яблоня: все в нем засыпает. В ожидании ночи останавливаются древесные соки, зябнет и леденеет бесчувственный корень, и медленно, медленно поворачивается над головой рогатая ветка пыльного Млечного Пути. И, запрокинув голову, простерев сухие сучья к мохнатым от инея звездам, покорное бренное создание ждет, погружаясь в дремоту, не чая ни воскресения, ни весны, ждет, ждет, пока не накатит, все унося с собой, безмолвный, глухой вал времени.

Время прошло, и мы стали взрослыми. Занятые своими неотложными делами и гостями, книгами и детьми, мы отмахивались от Женечкиной жизни, а ей все труднее было выходить из дому, и она звонила по телефону, рассказывая о том, что никого не интересовало.

Послушав ее медленный голос минуту или две, я мягко клала трубку на телефонный столик и мчалась прочь: на кухне кипят кастрюли, стреляют раскаленным маслом сковородки, в столовой веселые разговоры, хохот и новости, и зовут посмеяться вместе, и звонки в дверь — морозно-розовая компания в шумных шубах, грохот лыж, топот ног, дрожат полы, дрожат стекла, и дрожат за стеклами заиндевелые деревья, облитые вечерним зимним золотом.

Уютно лежал на скатерти голос Женечки, неторопливо повествуя телефонному справочнику, пепельнице, яблочному огрызку о своих радостях и волнениях. Жалуясь и удивляясь, восхищаясь и недоумевая, ровным потоком текла ее душа из телефонных дырочек, растекалась по скатерти, испарялась дымком, танцевала пылью в последнем солнечном луче.

— Что это у нас трубка не повешена?.. — и я хватала мокрыми, наскоро обтертыми пальцами трубку, чтобы крикнуть: «Да, Женечка! Конечно, Женечка!» — и снова броситься прочь. Слуховой аппарат ее пел и попискивал, она ничего не замечала.

— Ну что она говорит? — спрашивал на ходу кто-нибудь из домашних.

— Сейчас послушаю… Про какую-то Софью Сергеевну, как та летом ездила в санаторий и какие там были розы… розы, говорит, были красные, а листья у них зеленые… на небе было солнце… а ночью — луна… а в море — вода… кто выкупался — выходит из воды… и переодевается в сухое… а мокрую одежду сушит… а вот спросила, как мы живем. Хорошо, Женечка! Я говорю, хорошо, Женечка! Хо-ро-шо! Да! Передам! Передам!

Одни мы у нее были на свете.

Но настал день посреди зимы, когда потрясенная до глубины души Женечка, нахлобучив остатки своей боярской шапки и вооруженная растрескавшимся посохом, появилась на пороге с длинным голубым конвертом в руках.

В конверте ворочались и гудели слова о том, что Женечка не одна на свете, что вот тут, совсем рядом, рукой подать — за холодным заливом, за сосновым шумом, за дугой зеленых льдов, в заснеженном городе Хельсинки — бывшем Гельсингфорсе — в крутоверхом доме у веселого камина живет и улыбается потомство Женечкиной любимой, давно потерявшейся сестры, что потомство это ждет не дождется, когда милая тетя Эугения взойдет под высокую кровлю, падет в гостеприимные полуфинские объятия и возложит цветы в целлофане на могилу своей дорогой сестрицы, покоящейся на чистеньком финском кладбище.

Мы провожали Женечку на вокзале, смущенную и напуганную, словно Золушку, садящуюся в карету из тыквы, запряженную мышами; к груди она прижимала парусиновый чемодан с зубной щеткой и сменой белья; мы как-то видели это белье, когда Женечка на даче, на берегу озера, на рассвете делала доступную возрасту гигиеническую зарядку. Оно состояло из холщовых прямоугольных полотнищ, тщательно состыкованных прочным, вечным швом: ни вытачек, ни оборок, ни каких-либо портновских шалостей не знало это суровое, солдатское белье — лишь пустые, крепкие полотнища, как белые листы повести о честной, трудовой, с пользой прожитой жизни.

Мы встречали ее через месяц на том же вокзале, бегали вдоль поезда и не находили. Из вагона вышла важная старая дама с бровями черными, как у падшего ангела, с густо нарумяненными щеками, в пышных мехах и в достойной, приличной возрасту шляпке. Носильщик нес душистые чемоданы. Кто-то узнал Женечку по ортопедическому ботинку.

— Ну что? — спросили мы.

— Там есть все, — сказала она. И пошатнулась.

Мы увезли ее к себе и отпоили чаем.

Теперь каждую весну Женечка уезжала в Финляндию. А после, летом, она, сияющая и обезумевшая, счастливая и молодая, выращивала в благоухающем, воспрянувшем дачном саду неслыханные цветы, выросшие из финских семян. Над цветами на веревке развевалось Женечкино кружевное белье, небесное и лимонное, а в ее комнате на полочке громоздились предметы невероятные: духи, губная помада, лак для ногтей. И розы, красные розы, капризничавшие много лет подряд, внезапно расцвели под Женечкиными руками, торопливо выстреливая все новыми и новыми бутонами. Должно быть, финское удобрение помогало.

Женечка ловила нас на крыльце и в саду, возбужденно совала уже тысячу раз виденные фотографии: Женечка в гостиной на финском диване, Женечка с двоюродным внуком — новым обожаемым воспитанником, трогательно прильнувшим к ее руке (как ты, Женечка, сказала, его зовут-то? Коко или Пупу?), Женечка в столовой за обедом — зеленый лист салата и две травинки:

— Очень экономные. И строгий режим.

Мы поглядывали на Женечкины запоздало начерненные брови и зевали, слушая ее баллады о неслыханном богатстве рыбных магазинов:

— Женечка, а килька в томате там есть?

— Нет, вот кильки я там что-то не видела.

— Ну то-то. А паштет «Волна»?

— Вроде нет.

— А ты говоришь! Далеко им до нас! Вон, у нас все полки им завалены!

И доверчивая Женечка принималась возражать и доказывать.

— А куда ты там ходила?

— Да я все дома. С внуком сидела.

— А они?

— А они пока на Азорские острова съездили. У них уже билеты были заказаны, — оправдывалась она.

И пока родственники валялись на океанских пляжах, влюбленная Женечка с упорством сумасшедшего садовника поливала, окапывала и лелеяла новое юное деревце и рисовала на голубой бумаге знаки варварского алфавита, чтобы мальчик встретил загорелых родителей русским стишком или труднопроизносимым приветствием. А вернувшись в Ленинград, она принималась писать открытки, выбирая покрасивее: с букетами, с золотыми петербургскими мостиками, с Медным всадником, которого ее родня принимала за Кропоткина. И новая любовь, которой никогда не поздно прийти, шумела, бушевала и захлестывала ее с головой.

И мы поверили, что Женечка бессмертна, что молодость возвращается, что не погаснет однажды зажженная свеча и что добродетель, что бы мы о ней ни думали, все-таки когда-нибудь да вознаграждается.

Мы выберем день, запрем за собой двери, спустимся вниз по холодной лестнице, выйдем в душный утренний город и уедем на дачу. Там шумит на теплом ветру, ходит волнами розовая трава, там сосновые иглы засыпают старое крыльцо, там в опустевшем, покинутом доме легким шорохом проносится тень тени той, что жила, простая, как лист, ясная, как свет, тихая, как утренняя вода, наивно пожелавшая когда-то быть самой любимой.

Мы сойдем с электрички на бетонный голый перрон, пройдем под осиным жужжанием проводов и дальше — через топь и глушь, через холмы и перелески, туда, где за заросшими иван-чаем полянами спит пустой дом, где разрослась одичалая сирень, где по крыльцу ходит ворон, постукивая клювом, где мыши говорят друг другу: мы пока тут поживем.

Мы идем через траву вброд, разводя густые заросли руками, как пловцы, достаем забытого вида ключи, озираемся, разминая затекшие от сумок руки. Сырой, северный, буйно цветущий июнь. Старая, кривая дача вязнет в густых травах, как полузатонувшая лодка. В комнатах темно от сирени, сосны сдавили хрупкую выпуклую грудь веранды, ломкие дудки подмаренника раскрыли белые зонтики, сильно кричит, волнуясь, неведомая молодая птица. И каждый солнечный сухой клочок земли отыскала и усыпала синим сором мелкая вероника.

Нет пока ни дорожек, ни тропинок в океане травы, цветы еще не примяты, только там, где мы прошли от ворот к крыльцу, угадывается глухой, готовый сомкнуться коридор. Жаль обломать плотную, тугую гроздь сирени — на ней, как на искрящемся свежем насте, лежит синяя снеговая тень. Жаль измять тихие густые травяные леса.

Мы пьем чай на веранде. Давай тут заночуем. Почему мы сюда не ездим? Тут можно жить! Только сумки таскать далеко. Крапиву бы повыдергать. Цветочки какие-нибудь посадить. Крыльцо починить. Подпереть чем-нибудь. Слова падают в тишину, сирень нетерпеливо вломилась в распахнутое окно и слушает, покачиваясь, наши пустые обещания, невыполнимые прожекты, розовые, но быстро выцветающие мечты: неправда, никто не приедет, некому приехать, ее больше нет, она стала тенью, и ветхое ее жилище развеет ночной ветер.

Она в очередной раз упаковывала чемоданы, чтобы ехать к родне: малышу — букварь, племянникам — покрепче. Она ждала только письма, и оно пришло. Родственники называли вещи своими именами — дорогую Эугению не могли больше пригласить в гости. И она, конечно, сама должна понять: ведь она уже в таком почтенном возрасте, что может с минуты на минуту сделать то, что проделала с некими знакомыми некая тетя Ника. Тут же была и фотография чьей-то чужой тети в гробу: нарядная, неподвижная лежала тетя, обложенная православными кружевцами и северными финскими букетиками. Вот как нехорошо повела себя тетя Ника, и если милая Эугения сделает то же самое у них в гостях, то могут быть сложности, хлопоты, недоразумения… да и кто будет платить? Подумала ли об этом милая Эугения? И писать больше не надо, стоит ли утомлять глаза, да и рука может заболеть!

Женечка стояла и смотрела на фотографию незнакомой старухи в аккуратном гробу, лежавшей как наглядный упрек Женечкиной недальновидности, и соловей, много лет певший песни на ее груди, оглох и зажмурился. И судьба, черным ветром вылетавшая в распахнувшуюся форточку, обернулась и крикнула: «Пожелай быть самой любимой!», высунула язык и оглушительно захохотала, задувая хохотом свечу.

…Легкая карельская ночь. Нет ни тьмы, ни алой зари — вечный белый вечер. Ушли все краски, в светлой вышине облачным мазком намечен крупинчатый месяц, по земле ползут переливы серого сада, перевалы сумеречных сгущений, и вдали, между стволов, тусклыми заливами светится плоское озеро. Звенит комар, слипаются глаза. Шорох в серой траве, скрип рассохшихся ставен. За ночь выпадает еще одно цветное стеклышко на веранде, за ночь травы поднимутся еще выше, сомкнется просвет, где мы прошли поутру, зарастут наши следы, свежая плесень проступит на крыльце, замочную скважину оплетет паучок, и еще на сотню лет заснет дом — от подпольных ходов, где бродит мышиный король, до высоких чердачных сводов, откуда берет бег бесплотная конница наших сновидений.

Нина Горланова

КАЗАЧИЙ СУД

Рассказ

Похороны инженера назначили на вторник, и весь понедельник прошел в суматохе ожидания: приедет его жена или не приедет? Воздух села, казалось, сгустился от споров. Большинство говорило: нет, нет и нет! Зачем было сбегать отсюда год назад, если не затем, чтобы навсегда. Но иные все-таки уповали на совесть: мол, если жена инженера всю жизнь прожила за его счет, то уж похоронить обязана за свой.

Инженер спокойно лежал в свежем занозистом гробу, не обращая внимания на эту суету и проблемы совести, потому что впервые за много лет был уверен в себе. При жизни он боялся придирок директора совхоза, боялся своей жены, которая «с университетским образованием пропадала в деревне», а когда родилась дочь, то и ее начал побаиваться. Но сейчас он оказался наконец в своем праве: в интересах людей похоронить покойника, и он знал, что свое получит. Враг его — рак легкого — перестал мучить, и хотя за это пришлось заплатить своей жизнью, такая развязка вполне устраивала.

Во вторник, в три часа, все село явилось на панихиду, но и там не утихали споры, так что о покойном думали мало, зато цветов принесли много — заморозков ждали со дня на день, а уж они вытравят все георгины и астры. Когда говорили речи и несли гроб к Донцу, на новое кладбище, все еще оглядывались на дорогу, ведущую к райцентру. Казалось, вот-вот появится жена инженера и закричит на них: «Что вы делаете, некультурные животноводы, нашли кем открыть новое кладбище — моим мужем, не позволю!»

И только Гриша-Шиша (шишка на лбу — факт из его внутриутробной биографии) не оглядывался, не спорил, а говорил, как всегда, стихами:

Они приедут,

Но не сейчас.

В субботу к обеду —

В самый раз.

Часто стихи Гриши-Шиши оказывались пророческими, даже стало обычаем спрашивать у него о пропавших коровах и пропавших мужьях, но на этот раз ему мало кто верил. После похорон приезжать незачем: мебель они год назад увезли, а больше в квартире ничего нет.

Пока гроб опускали и зарывали могилу, мальчишки выловили в речке рака — был он огромен и тих. Гриша-Шиша свистнул — от удивления или еще от чего, только всем показалось, будто рак свистнул. Потом очнулись от наваждения и поспешили обратно — на поминки, в клуб.

Клубное радио было сломано необычно — никак не выключалось, поэтому все чувствовали себя неловко, когда оттуда сладострастно полилось:

— Как прекра-аа-аа-сен этот мир — посмотри-ии-ии…

Но в конце концов закончилась развлекательная программа, народ настроился на торжественный лад, как вдруг синоптики объявили, что по Ростовской области этой ночью ожидаются сильные заморозки. Все разбежались по домам, чтобы успеть убрать из садов и дворов вое то, что не должно замерзнуть. За столом остался один Витя Бондаренко — раздумывать о будущем счастье и вспоминать год, прошедший со дня приезда в это село. Тогда директор совхоза при свидетелях намекнул: если доходишь больного, квартира твоя. Но это легко сказать: «Доходишь!» Витя с такой яростью, словно назло кому-то, стал ухаживать за инженером, что даже рак легкого, и тот отступил. Правда, совсем ненадолго. Теперь квартира принадлежала семье Бондаренко, можно было ехать за женой и детьми, но почему-то это Витю не радовало. Хотя ведь площадь-то немалая: три комнаты, кухня, кладовка, сени, в общем, половина большого совхозного дома да еще участок с фруктовыми деревьями и даже двумя грецкими орехами. Орехи давно-давно посадил инженер, но поскольку расти им было не год и не два, плоды в этом году появились впервые.

Ночью действительно ударил мороз, а в среду выпал обильный снег, который все шел и шел, к четвергу превратился в дождь, лил целый день, в пятницу вся донская земля уже оттаяла, в ночь на субботу расцвели многолетние цветы.

Солнце с утра пульсировало, как заводное, в тени было плюс тридцать, и вообще день начинался странно: дети все как один с необыкновенной охотой убежали в школу, агрономша родила двойню, а в магазине выбросили тушенку. Кроме того, воздух на улице отдавал «Примой» или иной какой-то химической одурью, дикторы радио и телевидения запинались на самых простых словах да еще Гриша-Шиша купил в магазине сапоги. Он пришел, осмотрел ассортимент и приветствовал продавщиц следующими словами:

Консервы в томате

Да три б-б-бабы в халате.

Продавщицы привычно возмутились, что на букве «б» он всегда медлил, словно колебался в выборе слова, а потом растерялись: тапочки-то у Гриши как новенькие. Он круглый год ходил в комнатных тапочках. На вопрос, зачем сапоги, Гриша отвечал, что могут ноги оттоптать, а больше ничего не пояснил.

В час дня из дома вышел восьмидесятилетний дед Черников. Он всегда брал с собой шашку, на которую опирался, как на трость, но при встрече с кем-нибудь начинал размахивать ею так небрежно, словно в опоре совсем не нуждался, поэтому было принято обращаться к нему с бравым вопросом: «Куда бежишь?» И дед неизменно отвечал: «На кладбище». — «Но ты ведь еще живой?» — «А толку-то!» — восклицал старый казак и шел дальше, уже не размахивая шашкой, а опираясь на нее. Сегодня он в самом деле пошел в сторону нового кладбища, прошел половину пути, как вдруг с автомагистрали на большой скорости вывернули «Жигули» и чуть не сбили его. Дед очумело повернул назад, в село, а машина сбавила скорость и остановилась возле дома инженера. В это время из школы напротив вырвалась орава мальчишек и окружила приехавших плотным кольцом, иные смельчаки стучали по крыше автомобиля портфелями и пинали ногами колеса. Жена инженера, ее зять и дочь — все делали вид, что ничего не происходит. Они вышли из машины, выгрузили вещи. Зять еще доставал разобранную детскую кроватку, а инженерша с дочерью и маленькой внучкой направились в квартиру.

Как только они открыли дверь, в нос им ударил свежий запах химии, да такой мощный, что войти внутрь решилась одна дочь. Глазам ее открылась такая картина: закутанный в цветастый платок мужчина с «Примой» в одной руке и «Дихлофосом» в другой темпераментно выводил на стене направленной струйкой яда: «Смерть кровососам». Судя по всему, этим заклинанием он заканчивал операцию, потому что все обои были мокрыми, с потолка капало, а на полу валялось более десятка пустых баллонов из-под отравляющих веществ. Сухой оказалась лишь миниатюра с бравым казаком Мамаем — он так и не подпустил к себе насекомых, словно напугав их плеткой и горилкой, которую хлестал веками, лучезарно улыбаясь. Отравленных клопов почему-то не было видно, зато человек в платке уже покачивался.

— А где мой папочка? — спросила дочь лицемерным голосом.

Человек в платке обернулся к ней, грозно направил на нее баллоны, потом переспросил:

— Инженер? А они переехали. — После чего он вылил остатки «Примы» на пол, свалился на стул и сделал жест рукой: уходите, не мешайте.

Тут жена инженера, слышавшая все, решительно распахнула дверь:

— Ты у меня пошутишь! — закричала она, зажимая нос. — Я, между прочим, его жена!

— Бывшая.

— Мы не разводились.

— Бог вас развел.

Тут девочка заплакала, инженерша побежала с нею в другие комнаты, но и там нашла только мокрые обои.

Вошел зять с двумя чемоданами в руках и пуховиком под мышкой, поморщился, быстро сориентировался в обстановке и предложил отправиться на совещание в машину. Чемоданы он оставил, а пуховик так и унес обратно. Выходя, вое трое громко кричали насчет того, что квартира принадлежит им — они не выписаны.

Во дворе, кроме мальчишек, забравшихся на ореховые деревья, было уже несколько соседей, в том числе известный красавец и холостяк Вовка Бендега. Со словами: «Суббота, два часа дня, а я как дурак трезвый хожу» — он пошел на инженершу и стал намекать насчет денег, утверждая, что нес гроб полдороги, а погода была ветреная. Жена инженера обозвала его колдырем и спросила, сколько ему надо. Он загнул десятку, на что получил ответ: дескать, это не деньги, деньги начинаются с двадцати пяти рублей. Тут семейство нырнуло в машину, и Вовка остался ни с чем.

— А пошла ты на год! — крикнул он, смакуя новое, привезенное им из райцентра выражение и не замечая, что локтем столкнул деда с шашкой.

Дед возмутился:

— Что за день, понимаешь…

— Понимаешь, когда вынимаешь. Давай сюда! — скомандовал Вовка, забирая шашку и пробуя ее пальцем на предмет годности, — увы, она была безнадежно тупа. Он приказал старику наточить ее, а сам пошел встречать Гришу-Шишу, чтобы удостовериться насчет сапог. Да, тот оказался в сапогах, несмотря на жару, все глядели на него с удивлением, а он как ни в чем не бывало завел светский разговор:

Жарко было утерком;

А тут приехали с ветерком.

Чего вам здесь стоять —

Можно «Анну Каренину» прочитать.

Кто-то возразил ему насчет чтения — жена инженера-де, вон много читала, а когда узнала про рак, собралась и укатила. Зато после похорон тут как тут. Потому что квартира им нужна — три километра от города, конечно, удобно…

— Жена называется — всю жизнь белья в руках не держала, он приходил с работы, она ему стиральную машину в зубы, и все! Раскабанела от безделья.

— А привез ее когда — такая была некунная женщина.

— Разоделась здесь. За что он ее терпел: такая въедливая! Мать…

— Не надо матиться.

— Надо за Витю Бондаренко заступиться! — снова виршами предложил Гриша-Шиша.

А народу уже собралось порядочно, дед Черников сидел у забора и точил свою шашку, время от времени пробуя ногтем степень ее готовности, потом вдруг подошел к пуховику и начал рубать его, но только ткань порвал — пух пружинил, не давался. Он отвел руку и сделал шашкой неторопливое вращательное движение, потом быстрее, наконец — вжик-вжик-вжик — металл засверкал и слился в одно сплошное стальное зеркало.

— Эх, как мой прадед рубил, казачура! — сказал дед, задыхаясь.

Тогда молодой тракторист Игоренок перехватил у деда шашку и одним ударом рассек пуховик надвое. Место разреза было таким ровным, словно разрубили тушу свиньи. Но уже через мгновение пух начал выпучиваться, а тут дети помогли ему, и скоро весь двор оказался в белоснежном покрытии.

— Высший класс джигитовки!

— Никакая не джигитовка. Коня-то нет.

Жена инженера увидала свой рассеченный пуховик, вылетела из машины и прямо в квартиру — вызвать по телефону милицию. Было слышно про некультурных животноводов, которые оскорбляют. За нею прибежали все члены семейства и засели в гостиной ожидать властей. Витя Бондаренко выглядывал то в одно, то в другое окошко и всем своим видом сообщал односельчанам примерно следующее: выселяют, утомляют, обижают. Подошли члены сельсовета и попытались увести нескольких забиячливых мужиков: Вовку Бендегу, Игоренка, Гришу-Шишу. Ничего из этого не вышло, и они удалились, по-свойски упрашивая каждого второго: «Не делать хулигантства».

Однако после их ухода общее волнение стало утихать, послышались разумные предложения, как-то: написать от имени депутатов письмо в суд — с просьбой разобраться. Иные возражали: разберешься с нею, свинотой, жди, она же возвышенность здесь, все остальные скотники, доярки, а у нее образование, она законы знает.

День на глазах стал иссякать, и народ стал склоняться к тому, чтобы расходиться. Почуяв это, Гриша-Шиша вдруг начал кричать на всех мужиков, причем без всякой рифмы.

— Ты чего? Ты чего?! — зашумели все на него.

— Я и должен ругаться, чтобы вы казаками могли оставаться! — ответил он, придя в себя.

Появилась мать агрономши, с утра разродившейся двойней, и принесла манной кашки — для внучки инженера. Вообще старушка довольно ворчливая, сегодня она была счастлива, ласково всех отводила рукой, пробираясь к крылечку и приговаривая: «Ну зачем вы интересуетесь? Чужая семья — потемок». Она забралась на верхнюю ступеньку, оставляя после себя тишину, и в ней — снова вжик-вжик-вжик — полетел-заблестел ковшик с кашкой. Отчетливо прозвучал вздох Бендеги:

— А я колебнулся.

— А я не колебнулся, — ответил Игоренок, бросивший ковш, и его ответ потонул в общем веселом гуле.

Дверь выхватили из петель. Народ ввалился в комнату под давлением задних плавно, как под музыку. Так же плавно подняли на руки испуганную инженершу с зятем, который трепыхался, как пойманный карп. Дочь успела убежать в дальнюю комнату, где спало ее чадо и куда мать агрономши никого не впускала, даже мальчишек. Кто-то увидел, как дочь прыгала из окна, крикнул: «Лови!», ее схватили в охапку и посадили в детскую кроватку, как в клетку. Кто успел собрать кроватку, так и осталось неясным, как и многие другие детали этого вечера.

Игоренок по одному скидывал с крыльца чемоданы, и они ложились под колеса машины. Один стукнулся о землю и лопнул, как орех. Из него вылетели три шляпки, пара босоножек и много-много косметических штучек. Дети посыпались с деревьев и стали расхватывать все и пускать в дело: наводить себе усы и бороды. Они носились по двору, похожие как один на казака Мамая, только без горилки.

Инженерша очнулась, высунулась из машины и закричала:

— Достанется вам квартира, когда рак свистнет.

Рак тут же полетел в воздух, словно кто-то из ребятни специально его крутил до этого в руках. Свист получился такой пронзительный, что небо закрутилось в трубочку, как береста, и снова распрямилось. После этого опять спустилась тишина, и на крыльцо из дома вышла мать агрономши с девочкой на руках. Девочка еще не проснулась. Вслед за ними появился Витя Бондаренко и, довольный, выдохнул:

— Еще бы клопы ушли…

Гриша-Шиша повел руками, и через порог поползли на улицу полчища клопов. Они скатывались по крылечку, народ расступался, а Гриша-Шиша грозно приказал:

Вы отъелись на больном человеке,

А теперь уходите навеки!

«Жигули» в это время отъезжали, инженерша высунулась в окно и тыкала в воздух кулаком, крича:

— Мы еще встретимся!

— Я тебя встрену! — отвечал ей Вовка Бендега.

«Жигули» наддали газу и укатили. Оставшиеся в живых клопы построились повзводно и направились вслед за машиной. Расстояние между ними быстро сокращалось.

А Гриша-Шиша нажал на неиссякаемый запас доброты у матери агрономши:

Почеши затылок

Да поищи бутылок!

Она побежала домой, принесла чайник вина, чтобы выпили за ее новорожденных внучат. Витя Бондаренко вынес стаканы и закуску, народ быстро повеселел. Свет из окон бывшей инженерской квартиры падал прямо на ореховые деревья, и о них зашел разговор. Гриша-Шиша поймал слетевший с ветки орех — один из последних — своими огромными ладонями развернул его на две части и достал ядро, похожее на человеческий мозг.

— Самое умное дерево, — загадочно сказал он.

Оказалось, что за это время кто-то еще бегал домой, и народ благословил добытчиков. За новорожденных выпили изрядно, а потом хватило еще принять за инженера. В свое время его не помянули как следует, а теперь — после того, как рассчитались с его женой, все почувствовали себя как бы очистившимися от какой-то давней вины. Ну и само собой запели свои привычные, старинные:

Шел со службы ка-за-аак ма-аа-ла-дой…

— Помнишь, после армии-то он какой пришел — девки чуть не дрались. Уж фигурка под ним была! Под дочерью-то фигура его.

А-абла-милась доска,

Подвела казака,

Искупался в воде ледяной.

— Когда трактор с Игоренком перегоняли, под лед ушли, и воспаленье легких случилось у него.

Отвечал ей казак молодой:

— Осетра я ловил под водой.

Слишком речка быстра,

Не поймал осетра,

И-искупался в воде ледяной.

— Не долечился, конечно, даст разве она ему полежать.

Падла-а-милась доска,

Подвела казака,

И женился он той же весной.

— Интересно, рак — переходный по наследственности или нет?

— А может, и заразный!

— Где вот он сейчас, этот рак, который инженера съел?

— Ты спроси, где сам инженер сейчас?

— Да, не может быть так, чтобы весь инженер умер, и от него только грецкий орех остался, который он посадил. Не может быть, чтобы все мысли умерли.

— А рак, он не спрашивает, есть мысли или нет. Понял?

— Не спрашивает, это ясно…

На самом деле все было неясно: осенняя, но почему-то жаркая ночь, веселая песня и печальные такие разговоры, бессвязные воспоминания — все спуталось…

А рак в это время уже подползал к Донцу, облегченно посапывая. Крутой осенний ветер завихрил оставшиеся листья, уронил несколько орехов и задумался.

Жена инженера пыталась возместить себе стоимость пуховика через суд, но следователь обратился к эксперту, кандидату исторических наук. Тот объяснил, что в старину казаки действительно могли разрубать пуховую подушку, но только после специальной долгой выучки.

Да и свидетелей не оказалось.

Елена Полуян

ДОМ БЕЗ ХОЗЯЙКИ

Рассказ

На три рубля, которые Павлуха получил за перепашку картофельного надела у бабки Дарьи, он выпил. Из дровяного сарайчика, что на отшибе за моим магазином, долго слышались в его исполнении берущие за душу песни. Ничего страшного, конечно, никто в этом не усмотрел. Павлуху все уважали. Мужиком он считался дельным и жил в центре деревни в большой избе, обшитой тесом и свежевыкрашенной. На лето они с Полюхой брали из совхоза на содержание старую белую лошадь по кличке Цыган. В это горячее время Павлуха неизмеримо вырастал в глазах односельчан: лошадей в бригаде было немного, и, чтобы использовать их на своих усадьбах, выстраивалась длинная строгая очередь. Сначала лошадью пользовался содержатель, потом семьи, в которых есть мужики, потом одинокие бабы, которые еще в силах управляться с лошадью, потом мужики обрабатывали усадьбы у старух, и, уже когда в своей деревне лошади были не нужны, их могли брать в соседнюю, безлошадную деревню.

— Три рубля-то ему показалось мало, видать, — делилась Полюха своими соображениями с Катенкой в стороне от прилавка. — Ты не помнишь, — обратилась она уже ко мне, — чего он брал-то?

— Да нет, тетя Поль. Их тут много было, мужиков-то.

— А может, они вместе чего сообразили? — предположила Катенка. — Может, посуду нашли, сдали?

— Нет, посуду никто не сдавал, — ответила я.

— Чего-то он у меня по печи все шарил сегодня, — вспоминала Полюха. — Тайник у него, что ли, там какой ость? А пожалуй, что в щель замазывает. Давно я чтой-то подозреваю.

После долгих раздумий и сопоставлений окончательно напрашивался вывод о тайнике в печи.

С этого-то все и пошло. Тут же Полюха полетела домой. А к вечеру Катенка уже рассказывала в магазине о результатах расследования.

— Щель-то, которая у них к стене, расковырянной оказалась. А Павлуха сам только несколько ден назад ее мазал. Видать, туда и прятал.

Из сарайчика все еще доносилось пение…

А на следующее утро Катенка принесла весть, что в доме Павлухи накануне вечером слышался погром. Видимо, он что-то разбивал вдребезги и швырялся чем-то очень тяжелым. Днем молчаливая Полюха снова закупала тарелки и чашки. Катенка после ее ухода сделала предположение, что все-таки Полюха так просто этого не оставит.

— Может, Витьке, сыну, пожалуется? Вот в воскресенье-то приедет и задаст Павлухе — нечего мать обижать. А может, еще и Владимира Николаевича вызовет, участкового? Должна управа-то быть какая!

Но Полюха изобретательностью превзошла все ожидания. Свой план она держала в строгой тайне, и лишь много времени спустя выяснились подробности. Она не стала писать Витьке и, уж конечно, не вызвала Владимира Николаевича. Несколько дней велись приготовления. У себя в доме она собрала все старые, ненадежные стулья, шатающиеся табуретки, треснутые чашки и тарелки (семейная жизнь треснет, говорят, если ешь из такой посуды). Даже от матери принесла кое-что нестоящее. Когда все было готово, Полюха дождалась с работы трезвого мужа и тут-то начала ломку и битье. Старые стулья и табуретки разлетелись по досочкам, треснутые чашки черепками лежали у ног Павлухи, и даже залатанные оконные стекла бойко вылетели наружу.

— Катенк! Катенк! — кричал не своим голосом Павлуха, прибежав к соседскому окну. — Поди взгляни. У меня Полюха умом тронулась!

В это время на крыльце появилась Полюха и пошагала с гордым, независимым видом к матери.

Горячее обсуждение такого события не прерывалось в магазине целую неделю.

— Все бросила, у матери живет, — повествовала Катенка. — Павлуха наутро сам щепки и черепки убирал. Вот как надо с ними!

— Что ж, он и корову теперь сам доит? — спрашивала Серафима.

— Куда ж ему деваться? Все сам, и с коровой, и с теленком, и с овцами. Да поросеночка еще взяли на той неделе.

— Я думаю, все же озорная она, Полюха, — негодовала Серафима. — Куда же мужику с хозяйством самому?

— А зато пить некогда, — отпарировала Катенка.

— Ну а ходил он к ней?

— Сначала-то фыркал, ну а потом — куда деться? — пошел. Говорил, что пить совсем бросит. Только она не верит. Сказала, что в дом не вернется, а уедет к Дуське, сестре, в город. Та ее уборщицей в контору устроит. Будет там в чистоте жить, в халатике по паркетному полу ходить.

— Так она уж и списалась с Дуськой-то, — удивилась Серафима. — А как же Павлуха-то теперь?

— Грустит! — вздохнула Катенка.

Поговорили… Пообсуждали… Но, как известно, каждая новость устаревает. Да и дела вскоре так захлестнули баб, что им и в магазин-то бегать некогда стало.

Весна в нынешнем году была поздняя, и поэтому с мытьем изб тоже несколько припозднились. Но вот время стало подпирать. Суматоха пошла по всей деревне. Бабы то и дело мотались от пруда к избам с ведрами и тазами и мимоходом, впопыхах делились друг с другом:

— Я уже обе избы помыла, и переднюю, и прируб, — сообщала Груша, которая жила за прудом.

Она пришла в магазин за сахаром и с чувством выигранного времени могла немного постоять у прилавка.

— А я еще только чистозал мою, — всполошилась Катенка. — Тебе-то до пруда ближе всех. А тут не набегаешься!

— Ну а как же Полюха-то? — поинтересовалась Груша.

— Да что, вот Дуська приехала, так они с ней материну избу за один день от стенки до стенки вымыли. Да и велика ли изба у старухи?

— Ну а к себе-то не возвращается? — продолжала допытываться Груша.

— Какое там! Твердит, что в город уедет. Да и Дуська еще подзуживает…

Бабы только головами покачивали.

— Я свою сумку-то здесь, у печки, положу, — обратилась Катенка ко мне. — С пруда пойду, захвачу.

Мне же, когда я приехала в деревню, было в новинку такое строгое чередование дел в крестьянском хозяйстве: в одно время все колют и складывают дрова в аккуратные поленницы, в одно время моют избы, белят и красят, в одно время перепахивают картофельный надел, а потом сажают огороды, косят и сушат сено, занимаются вареньями и соленьями… И так до самой зимы.

— В деревне все надо делать по череду, — разъясняла мне бабка Даша. — А как же? Дрова распилишь — сразу же и коли, а то заволгнут, тяжело будет. А чем раньше их уложить, тем лучше: к зиме высохнуть успеют, хорошо гореть будут. Ну а избу когда еще мыть, как не весной, перед праздником? И с временем посвободнее. А потом — огород, сенокос… Поди тогда все успей! Так и будешь жить с грязным потолком целый год.

— Да, тут у вас уже все устоялось, — заметила я.

— А то как же! — приосанилась баба Даша. — Сейчас-то чего! Раньше-то тяжелей приходилось. Бывалось, мать с утра баню затопит, воды нагреет, и мы с сестрой-от потолок скоблим. Это тебе не теперешний крашеный. Тогда-то его камнями терли. Да еще и стены, и рамы все… Сейчас бумагой, обоями-то избу заклеят, вот тебе и всего делов. Только мышей разводи!.. А как стирку, бывало, еще затеем: в баню да на пруд, в баню да на пруд! Все до тряпочки перестираем, переполощем, одних половиков-то сколько!

Да, деревня кипела перед весенним праздником. Трезвые мужики, приходившие в магазин за хлебом, чинно объясняли:

— Мне тут хозяйка записочку выдала, чего надо. А то, говорит, перепутаешь все. Самой-то некогда — избу моет!

К этому жаркому времени я обязательно завозила в магазин обои, краску, белила. И все было нарасхват. Постепенно к общей работе подключались и мужики. Когда избы были уже вымыты и бабы переходили на стирку, они начинали производить текущий ремонт: красить и белить…

Один Павлуха горько ходил вокруг дома, не зная, за что бы взяться. То изгородь поправит… А потом ни с того ни с сего вдруг взял да и выкрасил в другой цвет веранду. И она как-то странно стала смотреться, ярко-зеленая с замусоленными окнами и пыльными занавесками.

Через несколько дней, широко расхлобыстнув внутреннюю дверь и таща за собой наружную, в магазин задом запятилась запыхавшаяся Катенка.

— Совсем с Павлухой худо! — сразу же выпалила она. — Пить уже начисто бросил, да и есть, почитай, не ест. Весь аж серый стал. А тут, смотрю, письмо понес. Кому это, говорю, пишешь? Он сперва и разговаривать-то вовсе не хотел. Смурной такой. А потом оказалось — Витьке.

Закупив несколько метров клеенки и пару эмалированных мисок, она прямо с крыльца закричала полоскавшей на мостках Маруське:

— Марусь-ка! Скажи, что к за тобой. Сейчас приду телогрейки полоскать…

От мостков по пруду рябь пошла в сторону магазина Маруська звонко откликнулась:

— А я половики все вымыла!.. Чтой-то ты накупила-то?

Но Катенка уже переваливалась через колени на дороге к своей трехоконной избушке. Витька приехал в субботу.

— Вон, вон, с портфельчиком идет!

Серафима и еще две бабы из соседней Поповки подлетели к окну.

— Здоровый-то какой стал! — заметила поповская бабка. — Когда только здороветь успевают? Ко мне вон внучков-то привезли — с той осени не видала, — так я прямо и сказала: растут, как редиска!

— Говорят, зарабатывает кучу! — Серафима перелетела к следующему окну, чтобы лучше видеть. — Куртку вон болоньевую сам себе купил!

— Чего ж он, мирить их, что ль, будет? — поинтересовалась другая поповская баба.

— Так ведь Павлуха вызывал. Не знаю, не знаю, как у них решится-то! — Серафима покачала головой.

Субботу и воскресенье вся деревня с затаенным любопытством наблюдала за действиями Витьки. То и дело его болоньевая куртка синим пятном прыгала вдалеке по буеракам дороги от отцова дома к бабкиному. То и дело бегала Катенка к колодцу то с одним ведром, то с другим, подолгу простаивая у журавля. Выползла бабка Даша на свою завалинку посмотреть на моросящий дождик. Даже Маруська с мостков на пруду пыталась что-то разглядеть, пока мыла тазы, но, видимо, так ничего и не разглядела.

К концу моего рабочего дня в субботу она забежала в магазин.

— Катенка, ну, чего там? — с жаром спросила Маруська, когда та с важным видом прошествовала к прилавку.

— Вот уедет Витька, тогда и выясним… Павлуха с сыном и с бутылкой к жене пошел.

Все воскресенье ждали примирения. Но Витька уехал, а Полюха осталась у матери.

— Не приняла их с бутылкой-то, — рассказывала в понедельник Катенка. — Сказала, чтобы Павлуха обратно шел ее распивать. Павлуха-то бутылку эту тут же об дверь и шарахнул. А Полюха из окна еще и кричала, чтобы домой шел озоровать.

Жизнь потекла своим чередом. Многие уже вымыли избы и принялись за покраску веранд, наличников. Но занавесок еще не вешали. Этот самый торжественный этап оставался как завершающий.

Тут-то как раз я и завезла в магазин редкого оттенка половую краску, водоэмульсионные белила для печек и рулон новой клеенки — в каждой узорной клеточке по ярко-бордовой розе.

Очередь выросла, как по волшебству. Бабы галдели и, оставив тяжелые сумки с краской и клеенкой, бегали за мужиками, чтобы те переносили покупки в дом. Суматоха и беготня не прекращалась весь день. К вечеру пришла и Полюха.

— Пустите меня без очереди. Мне только сахару.

С самого своего ухода из дому она держалась как-то неестественно прямо, будто аршин проглотила, ходила степенно и говорила с горечью.

— Чтой-то ты, Полюха, клеенку-то не берешь? Да и краски-то опосля не хватит, — сказала Серафима.

— Куда мне? — откликнулась Полюха. — Я уезжаю скоро. А матери не надо.

— Бери, бери, пригодится, — увещевала и Катенка.

— Да чтой-то тут говорить? Вставай в очередь, да и нее, — пошла в наступление Серафима.

Полюха заколебалась. Перед ее глазами переливались под лампочкой раскинутые по прилавку ярко-бордовые розы. Мужики сумками таскали к дверям банки с краской.

— Бери, — напирала Серафима. — Девать некуда будет, мне продашь.

Полюха встала в очередь. Она накупила столько, что пришлось уносить из магазина в два приема.

Последние несколько дней перед праздником хлопоты были в самом разгаре: домывалось все недомытое, достирывалось недостиранное, докрашивались наличники, рамы…

Только одна Полюха была не у дел и с тоскливым видом праздно шла по деревне. На крыльце магазина она задержалась, рассматривая, что делается на пруду.

— Чтой-то ты прохлаждаешься? — добродушно заговорила Маруська. — Я вон сейчас все занавески выполоскала. Завтра вешать буду.

В руках у нее был таз с ворохом веселого разноцветного белья.

— А чего мне делать-то? — отозвалась Полюха.

— А я вон еще и полы помою, — не слушая ее, продолжала Маруська. — И половики расстилать буду… Ну ладно, побегу, а то некогда.

Полюха пошла обратно, стараясь не замечать улыбавшихся ей чистых окошек со свежими белыми наличниками и торчащими накрахмаленными занавесками. В этом предпраздничном ряду только ее дом выглядел буднично, неухоженно, с нелепо выкрашенной верандой.

Вдруг Маруська закричала ей вслед:

— Ой, Полюх, забыла совсем! Телеграмма тебе из города. Сейчас только по телефону передали. (У Маруськи, как у почтальонки, поставили в избе общественный телефон.) Дуська твоя да и Витька тоже хотят на праздник приехать. А я замоталась, чуть не забыла…

На другой день Катенка вихрем примчалась к пруду, что-то крикнула Маруське и с нею вместе ворвались в магазин. Стоявшие у прилавка Серафима и поповские бабы вытаращили глаза.

— Полюха-то, Полюха-то! Потолки моет у себя в избе! — тараторила Катенка. — Павлуха ей с утра баню затопил. Она занавески положила мокнуть. А он сейчас стекла новые ставит, наличники мажет.

— А чего она говорит-то? — поинтересовалась Серафима.

— Да говорит, сестра приедет с Витькой, а у нее один изо всей деревни дом немытый. Павлуха то и дело — воду в избу, воду из избы, воду в избу, воду из избы… Сегодня даже поросенка вычистил!

— Озорная она все же, Полюха, — высказалась Серафима. — Гляди-кося, избу хотела не мыть! В город собралась!

— Ну, теперь наладилась, — радовалась Маруська. — А то ведь и картошку сажать скоро. Как же!

А вот и пришло время, когда яркое весеннее солнце спозаранку приветствовало каждого, кивая: «Сегодня праздник! Сегодня праздник!» С утра многие мужики отправились на подводах к большаку встречать дорогих гостей. Чуть ли не из всех труб доносился сладкий дух преснух, пирогов и прочей лакомой деревенской стряпни. Привезенных гостей отпаивали и откармливали, словно спасенных при кораблекрушении. А днем всей деревней собрались на лужайке, на самом красивом месте, за прудом, вытащили столы, уставили городской и деревенской едой. И пошел пир горой, когда долго не смолкает гармошка и песни перемежаются плясками. Частушки ласточками перелетали с одного конца длинного стола на другой. Трава под топочущими плясунами стиралась, земля отполировывалась, соревнуясь с асфальтом.

Были здесь и дружные Павлуха с Полюхой, и Дуська, и Витька, и Маруська с Катенкой. Не было лишь поповских баб, но у них свой праздник, свое застолье.

Павлуха с трактористом дядей Сашей, приникнув голова к голове, самозабвенно распевали веселую «Ой при лу́жку, при лужку́», а потом, конечно, как водится, грустную:

По муромской дорожке

Стояли три сосны…

Прощался со мной милый

До будущей весны…

Аккомпанировала им на аккордеоне Дуська, городская гостья, а вторили чисто по-деревенски, звонко и ладно, Полюха с Катенкой.

Поздним вечером нагулявшиеся пошли по домам. Полюха, добродушно полущивая семечки, подталкивала разглагольствующего впереди нее Павлуху, а им вслед согласно кивала головой бабка Даша со своей завалинки.

Лариса Тараканова

ЛЕД

Рассказ

Врачи велели остерегаться всего: физических нагрузок, переохлаждения, сырости. Давясь и морщась, она проглатывала перед едой столовую ложку мешанины из меда, тертых орехов и лимона, которая должна была возродить в ее организме бодрый дух и юную энергию. Духа не было. И энергии тоже. Была апатия и вялость. Но однажды она сказала себе: «Так невозможно! Вокруг столько неожиданной музыки, света. Они что-то сулят. Это нужно узнать».

Выпал чистый снег. Ударил мороз. По вечерам с ближнего катка стали доноситься мелодии. Надев валенки, обмотавшись шерстяным платком, она шла туда, к яркому свету. На белом круге чистого льда скользили возбужденные, счастливые люди. Среди них были и ее одноклассники: вон тот длинный в белой кроличьей шапке, Шарапов. Вон Шура Стрельцова с подругой Верой. Смеются. Им хорошо. А она как у чужого праздника… У нее коньков сроду не было. Даже на санках детских не успела накататься — заболела во втором классе ангиной. Только выздоровела, опять слегла. Потом осложнение на сердце. Ревмокардит и прочее, прочее. Тоска… Врачи велели беречься. «Надоело. Сколько можно!» На антресолях откопала давнишние коньки с ботинками — имущество брата, который про них уже и забыл вовсе, вернувшись из армии, женившись и став серьезным человеком. Примерила: на три размера больше. Надела две пары носков. И вышло впору.

На каток пошла рано утром, чтобы никто не видел. К ее радости, лед был свободен, ни одного человека вблизи. Она тут же на скамейке переобулась и, расставив руки, для равновесия, медленно вступила на лед.

Ей сделалось страшно: не то что двигаться, но просто стоять было невыносимо. Ноги подкашивались. Она боялась упасть и больно ушибиться. Вдруг пришла мысль о безнадежности затеи. У нее не было даже понятия, как надо стоять, отталкиваться, двигаться. И она упала. Подниматься было еще сложнее. Ноги разъезжались, ухватиться не за что. Она бы заплакала от досады, из картина вечернего праздника была так соблазнительна, что она решила биться дальше. Вышло, что она чуть-чуть проехалась. Это оказалось здорово. Она заставила себя оторвать ногу ото льда и опереться на другую. И поняла, что так нужно делать. Давно, когда ее еще не освободили от уроков физкультуры, они в спортивном зале делали упражнение «конькобежец». Сейчас она попыталась его воспроизвести. И снова упала. Поскольку на ней была цигейковая шуба, удар не был болезненным. В этот день она больше стояла, чем двигалась. Но это уже было что-то.

Когда она шла домой, ноги дрожали от усталости. Два дня у нее болели икры и сводило судорогой пальцы ног. На третий день она пошла опять.

Никто ничего не знал. Она радовалась: «Вот научусь кататься, пусть тогда увидят!»

Спустя недели три ей удавалось, не оступившись, вставать на лед, отталкиваться и ехать прямо. Предстояло одолеть повороты. На поворотах ее заносило, приходилось беречься от падения.

Пришел день, когда лед перестал пугать ее, когда езда уже доставляла удовольствие. Она разгонялась, летела по длинной дорожке, чувствовала на лице морозные иголочки снега. Солнце веселило ее. Теперь она не надевала шубу, нашлась одежка полегче. Теперь ей хотелось, чтобы увидели и оценили ее легкость. Так и случилось.

За ней наблюдали. Несколько мальчиков и девочек пришли кататься. Они проезжали мимо нее, иногда оборачиваясь, словно говоря: и мы так можем. А один даже улыбнулся ей, как знакомой. Что ж, компания была приятная. И она с удовольствием демонстрировала свои возможности. Но чуть-чуть перестаралась, потеряла равновесие и шлепнулась. Не успела подняться — чья-то рука пришла на помощь. Она подняла лицо: тот, который улыбался — стоит рядом. Глядит сочувственно. Жалеет. И ничего не говорит.

Она произнесла «спасибо», отряхнулась и поехала. Обернулась: он стоит. Потом поехал за ней.

Она летела по чистому льду и чувствовала, как он едет следом, заходит справа, потом слева. Словно оберегает ее от чего-то. Но она уже устала. Пора было в школу — она училась во вторую смену. Переобувшись, уже у выхода обернулась: те тоже переобувались. Он смотрел в ее сторону.

На химии ее одернули:

— О чем мечтаешь?

Она не мечтала. Просто вспоминала, как к ней протянулась красная от мороза рука и помогла подняться. Сильная и мягкая рука. И как он смотрел! Неужто она ему понравилась? Конечно. Это ясно. На нее никто никогда так не смотрел. Она была некрасивая. Так считалось в классе и во дворе. Бледная, вечно замотанная в шарфы и кофты. Было новое ощущение, и оно ее веселило. На переменке она не выдержала и сообщила подруге:

— В меня один мальчик влюбился.

— Кто? — оживилась та.

Она задумалась: действительно, кто он? Но добавила:

— Секрет.

Подруга решила, что ее разыгрывают: «Не может никто влюбиться в такую дурнушку», — определила она, и интерес ее тут же иссяк.

На каток она пошла не в платке, а в шапочке с помпоном. В дырочки вязки непривычно задувало. Но ей очень хотелось не выглядеть «техой». Он был там. Один, без товарищей. И явно дожидался ее. Она чувствовала, что краснеет, и даже начала спотыкаться больше обычного. Но он улыбался без насмешки, кружил рядом, и она перестала стесняться. Опять было солнце, блеск снежной пыли, звук разрезаемого льда.

— Мы все про тебя знаем! — заявила подруга. — Видели, как ты катаешься с этим длинным. Ты что, не боишься?

— Чего мне бояться? — спросила она, чуя подвох.

— Он же дефективный!

— Как это?

— Он же из двадцатой школы. А там дефективные учатся, поняла? Глухонемые всякие.

Теперь она поняла, почему он не заговорил с ней. Ей стало невыносимо обидно, как будто ее беззастенчиво обманули.

Больше она не ходила утром на каток. Она испугалась. Испугалась его немоты. С содроганием представила себе, как он пытается что-то сказать и у него вместо речи получается какой-то мычащий звук.

Почувствовать себя предательницей она не успела: началась оттепель. Потом были еще хорошие морозные дни. Но они ее больше не тревожили.

…Прошло несколько лет. Она окрепла. С удивлением вспоминала свои детские недуги и радовалась, что стала здоровой и даже интересной девушкой. Замуж она вышла за хорошего человека. Он был подающий надежды молодой специалист — целенаправленный, устремленный. Он приучил ее к холодным обтираниям по утрам, спортивному бегу, здоровому рациону. Они почти не ссорились, Очень редко. Из-за нее. Потому что она была иногда ленива и иногда что-нибудь забывала сделать вовремя. Тогда он становился холоден и спокойно, методично делал ей внушение. Однажды она слушала его нарекания и думала: «Почему он никогда на меня так не посмотрит? Так, как смотрел тот молчаливый мальчик на льду?» И она жалела себя до тех пор, пока муж не переменил тон и не спросил удивленно:

— О чем ты мечтаешь?

Наталья Суханова

ДЕЛОС

Рассказ

Сегодня утром в троллейбусе пел ребенок. Не Робертино Лоретти, И не «Санта Лючию». Так, что-то такое: ля-ля-ля, — задумчиво и деловито. Было совсем еще рано. Все были сонные. Поэтому никто ему не внимал, не приставал с дурацкими взрослыми разговорами. Мать сонно молчала, не слыша его, да и сам он едва ли слышал, едва ли сознавал себя. Он пел и, умолкая на мгновение, пальцем и дыханием проделывал дорожки и ямки в мохнатом инее морозного стекла. Укутанный, упитанный, он был, однако, для себя гораздо больше своею песней и дорожками в мохнатом инее, чем собственным толстеньким тельцем. Он пел, голубое и желтое расплывалось в его прищуренных глазах — голубой рассвет и желтые фонари, в инее вспыхивали острые искорки. Люди, покачиваясь, дремали. И только чистое «ля-ля-ля» веяло над всеми нами.

Это утреннее впечатление разбудило во мне горечь. Горечь, досаду, злость? На что, на кого? На себя? «Ты взвешен на весах и найден слишком легким». Было дано — и не осуществилось. Сквозь пальцы ушло. Было явлено. И ушло, не стало.

Боль была мгновенной и отпустила. Осталась грусть. Просто грусть, в которую может обратиться все на свете, потерявшее остроту.

…Случай давно уже разобран с коллегами. Криминала, как говорится, нет. Напротив. Ну, ассистент замешкался малость. Даже с космонавтами случается. Лучше бы я, однако, вместо него поставил нашу Марию Ивановну с ее средним медицинским образованием и больными отекающими ногами. Но я не господь бог, чтобы все предвидеть. Да и как выразить недоверие к равному мне по возрасту и опыту коллеге? И один ли он виноват? Где мера каждого в совместной вине? Возможно, мы на день-два запоздали с операцией. Или, напротив, поторопились. Впрочем, какое «поторопились» — едва-едва успели. Хирург на сложную операцию идет, как у древних полководец на битву, взывая ко всем богам и прислушиваясь к их голосу в себе. Я же в ту пору плохо чуял эти смутные голоса. Еще и то сошлось, что был я уже новоиспеченным заведующим в старом роддоме. Уговорили, и я согласился. Конечно, проводил и консультации, и операции, и на сложные роды меня звали. Но это уже не главное было. Главным были стены, потолки, крыша, операционные, туалеты. Стены мокли. Трубы то забивались, то текли. Младенцы болели — антисептики оказывались бессильны, и легче было менять заведующих, чем крыши, стены и трубы. Каждый день что-нибудь отказывало: водопровод, канализация, электропроводка. Ходил в горздрав, в исполком, в горком — уши затыкали: «Вы что, смеетесь? Только что был ремонт! Капитальный! Увольняйте кого хотите! Берите кого сочтете нужным! Но не ремонт!»

Никого не уволил. Вызвал сестру-хозяйку и велел завести аварийный журнал. Потолще. Ежесуточный.

«22 марта — забит и не работает унитаз на первом этаже».

«23 марта — потекла канализационная труба в операционной».

«24 марта — не работает унитаз на втором этаже».

«25 марта — короткое замыкание на первом этаже».

Две общие тетради в коленкоровых обложках такого вот содержания положил я через несколько месяцев на стол секретаря горкома партии. И получил и освоил настоящий капитальный ремонт. И новейшее оборудование выбил.

Но это после. А тогда в самом разгаре были бои местного и стратегического значения.

И обычных забот никто с меня не снимал. Каждый день ровно в восемь — пятиминутка. До этого — ля-ля: «разделили с сыном квартиру», «он мне сказал», «я ему сказала», «выгнала мужа», колготки, дети, пьянка, базар, мясо. А в столе приемничек, чуть слышный. Но едва начнет пикать восемь, выкручиваю на полную громкость. Тогда уж, кто не успел, бегут, на ходу завязывая тесемки, только бы ногу поставить в дверь. И — оперативка, которая, конечно, ни в какие пять минут не укладывается, хотя лишних слов не тратят. Докладывает дежурный: столько-то поступило, столько-то родили, столько-то в родах. Докладывает старшая детского отделения: столько-то младенцев, синел — не синел ребенок, как брал грудь, как часто марался, какая попка, какой пупок. И дальше на полный ход.

— Антон Аполлинарьевич, посмотрите, пожалуйста, мамочку — кровит.

— Антон Аполлинарьевич, у Дягилевой положение плода поперечное. Схватки слабые.

С Дягилевой, значит, надо решать. Первая беременность, ребенок доношенный, вот только лежит не так.

— Нина Андреевна, — говорю я Дягилевой, когда она, морщась от боли, входит в кабинет. — Нина Андреевна, послушайте меня внимательно. Ребенок у вас не головкой вниз лежит, как положено ему, и даже не задиком, а боком. Вам самой едва ли удастся его родить.

Двадцатилетняя Нина Андреевна напряженно смотрит мне в лицо.

— Есть две возможности, — продолжаю я четко и медленно. — Первая: делать операцию, кесарево сечение, при этом мы спасаем и ребенка и вас. И вторая: идти на самостоятельные роды, в этом случае, всего вероятнее, ребенка мы потеряем.

— Операция… кесарево сечение… опасная? — спрашивает Дягилева.

— Операция есть операция. Не такая уж редкая. Но после нее какое-то время нельзя беременеть.

— Я сама не смогу разродиться?

— Вернее всего, нет. Остается, конечно, шанс, что ребенок успеет повернуться правильно. Но шанс очень маленький.

Дягилева переводит встревоженные глаза с одного лица на другое, но сейчас ей никто не поможет.

— Ребенка разрежут?

— Да, если не сможете родить. Но вы же еще совсем молоды. У вас еще будут  д р у г и е  дети.

— С мужем можно посоветоваться?

— И можно и нужно, Нина Андреевна.

Вызываем мужа. В предродовой кто-то уже кричит в голос. Крик переходит в натужный вой — скоро роды.

Разговор с мужем Дягилевой — сначала отдельно от нее. Парень испуган, и все-таки он очень здоровый, очень благополучный. Ловлю себя на мысли, что начинаю смотреть на мужчин глазами рожающих женщин. Объясняю ему ситуацию.

— Сама родить не сможет?

— Вот дверь, — говорю я ему. — А вот шкаф. Если шкаф развернуть к двери вот так, он пройдет. А если этой стороной… Но здесь комната — в ней можно развернуть шкаф. А там тесный мускулистый мешок.

— Развернуть не можете?

— Будем пытаться, но вероятность очень мала.

— А сам ребенок не развернется?

— При сильной родовой деятельности иногда это случается. Но у вашей жены схватки реденькие и слабые. Так что очень мало надежды.

— Операция опасная?

Ну, и так далее. Растерян, мнет шапку.

— Сейчас подойдет жена, — говорю я ему. — Посоветуйтесь, подумайте.

— Она может ходить?

— Может.

Они так и не сели, хотя я пригласил их располагаться удобнее. Она стоит на вялых ногах, сутулясь — в шлепанцах, в халате, из-под которого видна длинная желтоватая дезинфицированная сорочка.

— Ну что делать? — спрашивает она.

— Не зна-аю. Как хочешь, Нина. Как лучше. Доктор говорит, операция не очень опасная.

Покачав головой, она объясняет ему, как несмышленышу:

— Потом остерегаться надо. Нельзя беременеть. Абортов нельзя.

— Не знаю, — снова бормочет он. И ко мне: — Доктор, а если без операции?..

— Конечно, — заканчиваю за него я. — Она еще молодая, у вас, всего вероятнее, еще будут дети.

Звонят из исполкома — приглашают на совещание. Объясняю, что не смогу.

— Ну, решили? — спрашиваю, положив трубку.

Он молчит, смотрит на нее.

— Не нужно операции, — говорит она.

— Хорошо подумали? Потому что сейчас вам, голубушка, не очень больно, а потом станет больно по-настоящему, вы скажете: хочу операцию, а уже поздно.

Оба молчат, он смотрит на нее, она — в пол.

— Не надо операции, — говорит она так же бесцветно, как в первый раз.

— Ну что же, — говорю я как бы с облегчением. — Нянечка, скажите Алле Борисовне, что она может идти домой, операции не будет. И вы, — говорю я мужу Дягилевой, — тоже ступайте. Не волнуйтесь, будем делать все, что требуется.

Глядя вслед Дягилевой — она осторожно ступает, поддерживая обеими руками живот, — думаю я о другой двадцатилетней, которая ровно сутки назад на этом же месте рыдала, умоляя спасти ее ребенка. Спасти от аборта. Студентка, безмужняя, — мать и отец уговорили девочку на аборт, а она, уже из операционной, сбежала ко мне. Сложное положение — конечно, помогу, объясню родителям, но ведь и сама-то ребенок, еще и самостоятельно не жила, первая любовь, и вот тебе пожалуйста, такие-то чаще всего и страдают. Я успокаивал: никто не имеет права принудить ее, но подумала ли она хорошо? Ребенка-то, по сути дела, еще и нет — так, зародыш бесчувственный, она еще, даст бог, народит кучу детей. Девочка судорожно мотала головой: «Не могу! Не хочу! Соврите что-нибудь родителям, скажите — нельзя. Пусть оставят ребенка». И я загорелся. Я — только она заговорила — уже загорелся. Почти всегда готов я броситься на выручку к еще не родившемуся. А уж если она и сама…

Вызвал родителей, растолковал: побуждение к аборту карается по всей строгости закона, и не зря, аборт грозит болезнями и бесплодием. И запрятал студентку у себя под каким-то предлогом. Ее и будущего ребенка.

Вон коляску с этими живыми батончиками повезли на кормление — сладкое кряхтение, хныканье. А ведь, вернее всего, правы не мы со студенткой, а разумная Дягилева. Намучится моя студентка со своим безотцовщиной, потом заберут ребенка к себе ее родители, будут любить его еще и больше, чем дочь, но не заменят ему молодых папу и маму. А Дягилева, трезво отбирая из своих беременностей ей удобные, и мужа сохранит и родит пару здоровых крепких детей, все отдаст им, и думать забудет об этом уже доношенном, уже жившем. Что ж, не так зародился, не судьба.

Да, это было именно в тот день, когда Дягилева отказалась от кесарева. Потому что именно о ней думал я, именно о ней зашел у нас разговор с Аллой Борисовной, заглянувшей попрощаться после дежурства.

— Что, отказалась Дягилева? — В голосе Аллы Борисовны было легкое любопытство, легкое удивление, та же мысль, что у меня: все-таки уже доношенный. Любопытство, удивление — да. Но не осуждение. Каким дилетантом, однако, чувствую я себя порой рядом с этими женщинами, которые столько раз в жизни трезво, без лишних сложностей и воображения решают вопрос вопросов: быть или не быть человеку. А я как ребенок, которому дай именно  э т у  игрушку, и сейчас, сию минуту. И отчаяние, когда — нет! не сейчас! потом! — остро, как в первый раз. Ничего не знаю прекраснее беременной женщины! Никогда — ни в транспорте, ни на улице — не спутаю просто полную женщину с беременной: какая особая прелесть уже испорченного пятнами и усталостью лица, какая идеальная — космическая! — округлость отяжеленного новой жизнью живота! Нет ровнее, округлее чуда! Сын божий тоже лежал, обхватив себя руками и ножками, вниз головой, в невесомости материнских вод. Мир в мире, и женщина вся вокруг этой расширяющейся в ней вселенной — спина откинута, чтобы нести ее, ноги — уставшие, набухшие, лицо обращено душою внутрь. Ничего не знаю унизительней обязанности помочь женщине избавиться от ребенка! Но разве только я? Сколько раз ругал я персонал за неприязнь к абортичкам. Ведь каждая из наших работниц хоть раз решалась на это же. И вот все равно…

Алла Борисовна сладко зевнула.

— Пойду отсыпаться. — И уже выходя: — Антон Аполлинарьевич, еще не смотрели вчерашних поступивших? Григорьева. Что-то не очень понятно с ней.

И ушла.

Женщина в предродовой так кричала, что даже опытная Мария Ивановна забеспокоилась. Посмотрели — все нормально. Еще одно, другое.

Сверх всего этого спешного я еще и о Дягилевой, надо признаться, помнил. Не без досады. Неужто не жаль ребенка? Неужто так уж уверена: не этот, так другой? А если другого не будет? А этот — этот-то уже есть. Ах, как мы расточительны с чудом жизни! И при этом, увы, она права. Преследуемая кенгуру выбрасывает из сумки детеныша — ни матери, ни детенышу вместе спасения лет, одна же она спасется, родит других кенгурят — вид продолжится, фамилия кенгуриная не пропадет. Простой статистический расчет. Кабаниха, прежде чем перейти с выводком открытое место, выталкивает одного детеныша вперед, так сказать, на разведку, — лучше один погибнет, чем все остальные и она. Ни кенгуру, ни кабаниха не думают — в них «думают» поколения выживших. Тех, что поступали иначе, давно уже нет. Женщина, обожающая рожденных, о нерожденных даже не вспоминает. «Всех не родишь», — говорят женщины. И даже осуждают многодетных, которым «лишь бы родить, а растут пусть сами, как трава. Всех не родишь — рожденным бы дать ума». Сентиментальность можно сохранить, только закрывая глаза на добрую половину того, что делается в жизни. Как у меня в роддоме беспутная Дудариха давила пригульного ребенка ногами — прямо в родах, когда, кажется, уже бы только родить. Литература о таком не упоминает. Очень приятное дело — литература: если материнство, то обязательно святое, если жестокость — то уже исчадие ада. А роды, беременность — о них и вообще писать неприлично: у мужчин, пожалуй, так и страсть притупиться может. Мы предпочитаем знать женщину в страсти, а не в работе вынашивания и родов. Да и саму страсть порой умудряемся отделить от «чистой», «возвышенной» любви. Наш мужской разум подсказывает нам, что роды не тема для литературы. Но именно женщины вот в этих родзалах платят за разум. Ах, ты хочешь, дочеловек, подняться на ноги, посмотреть вокруг и вверх? Ты хочешь мыслить? Ну что ж, за это заплатят твои матери, жены и дочери. Не зря в библейской легенде именно женщина выбрала плод познания — кто платит, тому и выбирать. Кто выбирает, тому и платить. Именно родящая расплачивается за прямохождение и большой мозг. За равенство богам — муки в родах.

Вот молоденькая женщина на родовом столе. Сумасшедшие глаза. Тонкая нога, поставленная на приступку, дрожит. Жалкие ноги — не такие они в любви. Дрожит большой рот. Дрожит все лицо. Дрожит рука. Рядом группа студентов. Девушки неподвижны, ребята активно сострадательны, глаза их над масками сочувственны.

— Ну, Леночка, — шепчет кто-то из них, — ну, Леночка, еще, еще тужься.

Точно такие — сколько лет тому назад? — мы с Юркой Борисовым пришли на практику в роддом. Я тогда студентом двух институтов был: во-первых, двойной набор хлебных и жировых карточек, во-вторых, и там и там мне нравилось учиться, а кем я хочу быть, все не мог решить. Но уже надо было определяться — черчение забирало так много времени, что нужно было выбирать.

Я уже хотел распрощаться с медицинским и остановиться на техническом. Юркина подружка отговаривала: «Ты что, Тоша? Будешь ты врачом где-нибудь в Сочи. Белый халат, белый колпак. Вышел утром — солнышко светит, море. Как, спросишь, самочувствие? Отдыхаем, скажут. Ну, продолжайте, скажешь им ты. А инженер? Лязг, скрежет, пыль, грязь! Подумай, Тоша!» Я и думал. Но пока решался, подошла наша очередь идти в роддом. До этого ведь только на картинках видели. Да и на картинках-то ошарашивало. А тут такое! Куда там — лязг, скрежет, пыль, грязь! Тут иной студент, а то и студенточка еле-еле по стенке выберутся и сидят где-нибудь прямо на полу в коридоре, и кто-нибудь им нашатырь под нос сует. Или их уже рвет в туалете. Юрка как раз таким оказался. Потом он уже только сзади стоял или куда пошлют бегал. А я зацепился. И практика прошла — я все там. Стали мне поручать сначала первичный осмотр, потом роды несложные принять, потом шов наложить. И ночами дежурил. Где-нибудь на топчанчике прикорну: «Если будет рожать, разбудите…»

— Леночка! Леночка, — болеют студенты, — ну, еще, еще!

— Что-то не нравится мне сердцебиение, Антон Аполлинарьевич, — беспокоится Мария Ивановна, — послушайте.

В самом деле, тона глуховаты — пережата пуповина или отслаивается детское место?

— Ой, как больно, а вы еще жмете, — стонет Леночка.

— Лена, внимательно слушайте. Как наступает потуга, дуйтесь, работайте, на четыре раза, поняли? Так. Переведите дух, но не рывком, и сразу еще. Так, так, так, давайте, давайте, давайте! Все? Прошла потуга? Когда прошла, не дуйтесь, берите маску, дышите, давайте, давайте ребенку воздух. Ну! Ну! Пошло, пошло, пошло, пошло!

Студент, держась за острое ее колено:

— Давай-давай, Леночка! Уже скоро, давай-давай!

Проступает сизый гребень — ребенок на выходе. Но все, потуга кончилась, головка отходит. Ждать больше нельзя, можем потерять ребенка. Снова потуга. Разреза Лена не замечает. Стетоскоп на животе был ей болезнен, разреза она не слышит. Синяя головка в петле пуповины снаружи. Тельце, однако, еще внутри.

— Скорей! Скорей! — стонут студенты. — Леночка, еще, еще!

Бледная ручка, тельце. Мария Ивановна уже отсасывает трубкой слизь. Брызгает холодной водой на грудку. Зажимая рукой личико, массирует щипками. Слабо пищит вдруг ребенок — ожил! Студентки все так же неподвижны. Студенты радостно хохочут:

— Жив мужичок! Хороший мужик! Ишь, понимает!

— А теперь слушайте, Лена, роды еще не кончены…

Пока Мария Ивановна на детском столике обихаживает мужичка, я дежурю возле Лены. На всякий случай. Уж очень много нынче делают абортов, даже и совсем юные, даже и не рожавшие ни разу. Аборт редко проходит бесследно. Кровотечения при родах все чаще. А началось кровотечение — тогда счет идет на секунды.

Все обошлось.

Уже выходя, посетовал Марии Ивановне:

— А вот отсасываете зря. Мало ли чего подхватить можно, не о Леночке будь сказано.

Мария Ивановна знает, о чем я. Да только ей некогда. Когда спасает ребенка, не до себя.

И вот уже выйдя из родильного зала, я вспомнил то, что все время было и не отпускало. Ах, да, Григорьева Екатерина Семеновна. Тридцать три года. Брак с двадцати двух. «Мастер чистоты» двух пятиэтажек в микрорайоне, то есть уборщица лестниц, площадок, подъездов. Две доношенные беременности с нормальными родами. Три аборта. Все среднестатистическое. А с этой беременностью — странности. Когда было восемнадцать недель, на работе прихватили сильные боли. Забрали тогда в больницу, но никакой патологии не обнаружили, с тем и выписали. Месяца через два с половиной боли повторились, ее опять госпитализировали, патологии не обнаружили, немного подержали и выпустили донашивать. Наконец уже сейчас, на последнем месяце беременности, опять с болями, с обтекаемым диагнозом «угрожающие преждевременные роды» определили к нам.

В палате я с порога заметил новенькую, но подошел к ней не сразу, других посмотрел. Как всегда при обходе, в палате стояла уважительная тишина. Новенькая тихонько улыбалась, глядя на меня, как бы узнавая и радуясь мне. Приятная зрелая женщина, светловолосая, не крашеная. Небольшие светлые глаза, рот крупноват, но лицо хорошее, спокойное, приветливое. И вроде и в самом деле знакома.

Подхожу наконец к ней.

— Какие жалобы… — спрашиваю я у нее, добавляя с раздумчивой медлительностью: — Екатерина Семеновна? — Как будто само произнесение ее имени что-то проясняет для меня. Я даже еще раз добавляю (врачебные штучки!): — Е-ка-те-рина Се-меновна…

Она удовлетворенно улыбается, словно это как раз то, что нужно, — думать о ней и об ее имени совокупно. Но мыслей моих не перебивает, даже и отвечает не сразу:

— Жалобы? Не жалуюсь я сейчас ни на что… Лежу вот.

— А что было, Екатерина Семеновна?

— Схватило. Боли. Думала, рожаю.

— Как же так? — бубню я ласково, но рассеянно. — Как это вдруг — рожать? Не время еще. Два раза рожали, все молодцом, и вдруг такая история.

Она улыбается еще шире, еще радостнее, хочет что-то сказать, но опять не говорит.

Осматриваю Катю. Все части плода прощупываются, прощупывается головка, прослушивается сердцебиение, все вроде как надо. И я ухожу, не понимая, как и те, до меня, что же тут такое. Что-то беспокоит меня неосознанно, не дает покоя, но я не знаю, что это.

Весь остальной день я рассеян, насколько позволяют дела. И раздражен. На практиканта в несвежем халате наорал, потом ходил к нему извинялся.

В час, когда не было ни осмотров, ни родов, ни журнала поломок, ни обеденного меню, ни звонков по телефону, за чашкой кофе я припомнил Григорьеву. Вот почему мне ее лицо показалось знакомым — не здесь, не в этом роддоме, а в том моем прежнем она рожала лет шесть тому назад…

Прибежала тогда сердитая акушерка:

— Антон Аполлинарьевич, поступила женщина, необследованная, без карты, куда помещать?

Я подошел, когда акушерка заполняла историю родов, а лаборантка брала на анализ кровь. Григорьева отвечала на вопросы акушерки с тем отсутствующим, туповатым лицом, какое бывает почти у всех женщин в схватках. Едва лаборантка ее отпустила, принялась наша необследованная крупными тяжелыми шагами метаться меж кроватей, упираясь в поясницу то одним, то другим кулаком. Акушерка по два раза переспрашивала. Иногда Григорьева прерывала ответ — сжимала железную спинку кровати, висла на ней. И снова — бег. По ее ответам получалось, что у нее всего семь месяцев беременности. Я с сомнением посмотрел на огромный живот. Сейчас выговаривать за роды явочным порядком было бесполезно, но возмущенная акушерка не удержалась:

— Все-таки в двадцатом веке живем — как же так можно легкомысленно?

Григорьева не ответила.

Уже в дверях услышал я позади себя хриплый стон и стук. С выдохом-выкриком женщина упала на колени, сжимая прутья кровати. Хлынули воды.

Эллины, кстати сказать, о родах писали:

Только ступила на Делос Илифия, помощь родильниц, —

Схватки тотчас начались, и родить собралася богиня.

Пальму руками она охватила, колени уперла

В мягкий ковер луговой. И под нею земля улыбнулась.

Мальчик же выскочил на свет…

Роддомам названий не дают. А я бы назвал какой-нибудь роддом «Делос». В память об эллинах, писавших о родах. В память о плавучем острове Делосе, который вопреки запрету Геры дал приют рожающей Лето́. В память о прекрасной двойне, рожденной здесь: Аполлоне и Артемиде. Радостный Феб-Аполлон, покровитель искусств, но он же целитель и прорицатель. Богиня охоты девственница Артемида, и тоже, верно, в память о матери, — покровительница рожениц. Очень люблю я этих двойнят с их матерью Лето.

Вспомнил я Григорьеву и после родов, в палате для родивших. Разглаженное, спокойное, свежее лицо. Круглая шея, налитая грудь с широким темным соском.

— Какой же вес у мальчика? — поинтересовался я. — Ого! Это как же так: недоношенный — и такой вес?

— Почему недоношенный? — ласково удивилась она.

— По вашим словам, голубушка.

— Разве я так сказала? Ну это я от боли попутала. Тут не то что сроки — как зовут, забудешь.

— Такое-то славное имя забыть? Екатерина Семеновна! — Помню, сказал я тогда, беспричинно и радостно улыбаясь. Вот, конечно, почему на мое сегодняшнее задумчивое «Екатерина Семеновна» она понимающе улыбнулась. А ведь я только сейчас вспомнил. Я тогда прочел им в палате о Лето:

Спеть ли, как смертных утеха, Лето, тебя на свет родила,

К Кинфской горе прислонясь, на утесистом острове бедном

Делосе, всюду водою омытом? Свистящие ветры

На берег гнали с обеих сторон почерневшие волны…

В палате было семь человек, женщины оживились, расспрашивали, что это за стихи, что за богиня, что за остров, спрашивали, почему же это: то утесистый остров бедный, а то вдруг уже бескрайний? И кого родила богиня? И даже о моем отчестве — Аполлинарьевич. В их вопросах было и любопытство и легкий подхалимаж. Только Катя ни о чем не спрашивала, но розовела от смущения и удовольствия. Ведь это она «колени уперла», пусть не в «мягкий ковер луговой», а в линолеум, мытый-перемытый хлоркой.

В этот вечер я дежурил. Сорок минут до утренней оперативки и вот эти вечерние один-два неторопливых часа — мое любимое время. Не отвлекаясь, все вспомнишь, продумаешь.

Закончив разметку кое-каких неотложных дел, я вызвал в смотровой кабинет Екатерину Семеновну. Опять кто-то кричал, но это у нас привычный фон. Прямо в коридоре, у дверей кабинета уговаривала Марию Ивановну какая-то нетерпеливая:

— Миленькая, вы обо мне не забыли?

— Да как забыть!

— Ой, больно же как!

— Ну что делать, если не пришло еще твое время. Родишь — больно уже не будет.

— Ой, а может, что-то можно?

— Деточка, не я — природа распоряжается, когда кому родить.

— Я же с ума сойду.

— Ох, милая, никто еще с ума не сходил.

— А может, мне пора? Может, на стол идти?

— Рано еще.

— Ой, подходит-подходит!

Катя тоже слушала — задумчиво, видимо, вспоминая свои роды.

— Ну-с, — сказал я, — поговорим, Екатерина Семеновна?

Я расспрашивал ее, не столько проверяя анамнез, сколько снимая с нее настороженность и волнение от вызова в кабинет. Как мальчики, спрашивал я ее, чем болела, сколько абортов, все ли в больнице делала. Вспомнил я и о нашем первом знакомстве, когда пришла она рожать необследованная. И она рассказала, как это случилось, рассказала, что называется, «аб ово», от яйца, целиком, потому что женщине, замечал я часто, иначе и рассказывать трудно, так все в женской жизни связано: мужья и дети, работа и аборты, беременности и быт.

— Я первого, Диму, без мужа родила, — вспоминала она. — Муж — в армию, а я забеременела как раз. Все мне твердили: не рожай, Андрей же и младше тебя, еще вернется ли к тебе из армии, а ты обузу на себя навесишь, всю жизнь жалеть будешь. Я уж потом от всех бегала, не могла, когда со мной об этом говорят. Я сама без матери росла, хлебнула всякого. А тут же я есть, мать, здоровая, живая, как же я сама его?.. В общем, родила. Ну, трудно, конечно, все сама, все с ним — и в очередь и на базар, А вернулся из армии Андрей — тут уж не убереглась как-то. Он ведь уходил — я совсем как не женщина была. Только что забеременела, а так ничего не чувствовала. Глупая. Куда уж дальше, ведь рожать, рожать Димку шла, а мне все любопытство, как же это — рожать? Ни страха, ни знанья никакого не было. Вот носила-носила, а теперь вдруг рожать — как это? Схваток еще не было, воды только пошли, так я и то не поняла, что это со мной, хозяйка мне сказала: началось, езжай в роддом. А мне не верилось. Сейчас, думаю, меня назад отправят, еще и отругают, чего пришла, тебе же через неделю написано? Ну, приняли меня, все как положено. И вроде забыли. Мне и это в диковинку. Если я правильно пришла, то почему же мною не занимаются? Хожу и удивляюсь: всем больно, а мне нет. Даже стыдно как-то. А и — скажу уж! — еще и смешно. А потом сделали укол, прихватило меня — я бежать хотела. Думала, что мне уколами такие боли сотворили. А ведь не маленькая — двадцать два года, и такая-то дуреха была. Да разве только в родах? В семейной жизни так еще больше. Кто бы мне что объяснил? Без мамы росла. А говорить на такие темы совестилась, даже отвращение какое-то было у меня к разговорам этим. Я и не гуляла до Андрея моего. И годы мои мне как-то не подходили, все, бывало, говорили: в каком классе учишься, девочка? Это сейчас я раздалась. Ну, воточки. Вернулся мой Андрей, а я уже не девочка. Как яблоко зимнее, отдельно от ветки дозрела, в одинокой своей кровати с дитем под рукой. Не успели подберечься — забеременела. А рожать ли, сомневалась я. Мало того что голь голью — ни пальто зимнего, ни платья приличного, ни шкафа, так еще после армии пить очень стал Андрей на работе. Он мастер по дереву — шабашек много. Себе шкаф сделать некогда, а пить есть на что. И приносили его, и привозили, и сама в милиции его находила. Думала, не сживемся, не дотерплю, уйду от него, так уж легче с одним-то ребенком, чем с двумя! Пока думала да сомневалась, вроде уже поздно законный аборт делать. Ну, я объяснила, умолила, выхлопотала разрешение. Уже и в больницу пришла. А ребенок возьми и шевельнись. И не смогла я. Сбежала из больницы. Уже живой ведь, сердечко забилось. Будь уж что будет. Ну, потом-то и Андрей опомнился, а брат его сюда на работу позвал. С жильем помог. Я Артемку носила, а в консультацию никуда не ходила. Все боялась, что меня оттуда, из прежнего города, разыскивать станут — как это мне направление на аборт дали, а я самовольно ушла, сначала просила-плакала, а потом сбежала? Милиции и то боялась. Ну я же говорю, дурочка! Схватки начались, а я Андрею: «Подожди еще, пусть сильнее прихватит». До последнего дождала. Вот и пришла уже на самой последней минуте.

Все это я не просто слушал, а к теперешней ситуации примеривал: «Вон до самой последней минуты терпела, перемогалась. Что же сейчас бы вдруг раскапризничалась? Не-ет, были у нее боли и в первый раз, и восемнадцать недель, и во второй раз, да и сейчас. Были — и что? Откуда? Почему?»

— Вот оно как! — говорил я между тем. — Значит, запугали себя, думали, на вас уже всесоюзный розыск объявлен. Ну, а сейчас не пытались избавиться от ребенка, прервать беременность? Это ведь теперь редкость — третий ребенок. Муж-то не пьет?

— Нет. Но вначале-то Андрей не хотел, честно сказать. Не то даже, что тяжело. Оно, конечно, нелегко. Но ведь не так же тяжело, как раньше было. А что стыдно! «Мы же не кролики, — говорит, — чтобы рожать и рожать».

— Неправильно он говорит.

— Не знаю, доктор. Может, и правильно. Только я очень аборты переживаю. — И на круглом ее лице с пятнами беременности даже брови светлые свелись, и все лицо как-то отяжелело.

— А что ж, страшно? — спросил я почти рассеянно.

— Да и страшно, конечно.

— Разве аборты тяжелее родов?

— Да нет, конечно. Тяжельше родов, наверное, ничего нет. Может, разве пытки. Так это пытка и есть. Под пыткой рожаешь. Но уж роды — это как-то естественно. Природно.

Подобное я уже слышал от женщин не раз: на аборт страшнее решиться, чем на роды, родов боишься, но как-то по-другому.

— Не то что так уж страшны аборты, — задумчиво продолжала Катя, — всего-то и потерпеть сколько-то там минут. А больше, что глупая я.

— Екатерина Семеновна, что это вы себя — глупой да глупой?

— Ну, видно, так оно и есть, доктор. Мне и Андрей говорит: «Ты у меня со странностями». Вот, скажем, другие женщины абортных детей за детей не считают. А я их среди своих детей числю.

— Это что же еще? — Я даже отвлекся от своих мыслей, а то ведь уже хотел прервать ее и начать осмотр.

— Дурость, дурость! Я и сама знаю. Ну да уж вам скажу. Никому не говорю, а вам скажу. Снятся мне они, доктор. Не все время, конечно. А перед абортом обязательно ребенок приснится. И после.

— Эка вы нервная!

— Да вроде и нет. А снятся. Первый приснился, будто я в зеркало гляжу, а сзади, из-за спины моей — лицо в зеркале, не резко, а как в тени. Свое ясно видела, только на себя я не глядела. А из-за спины — его, сына моего, лицо. Не детское уже. И я вроде знаю, что это каким бы он стал, если бы я… И — скажу уж и это вам: из всех моих детей это был лучший. Я знаю. А потом зеркало, что ли, замутилось. Или отодвинулось оно, лицо.

— Ну это мистика, милая.

— А двух других, нерожденных моих, за руку на зеленый луг свела. На один и тот же. Перед самым абортом приснятся. А как сделаю, последний раз покажутся. Уже взрослые какими бы стали… А потом пропадут.

— Нервы это, Катенька. Внушаете себе. Поверьте мне, Катюша, дети рождаются не с точным планом, какими станут. От многого зависит, какими они вырастут. Даже внешность может быть или такой, или другой. От многого-многого зависит.

— Оттого, может, и вижу смутно.

— Бросьте, Екатерина Семеновна, забудьте.

— Да я и не вспоминаю часто. А только когда вот придет.

— А сейчас? — задал я почему-то дурацкий вопрос.

— Плохие сны, доктор.

— Ай-яй-яй, опять сны. Давайте-ка мы лучше посмотрим, послушаем твоего ребеночка.

И только взялся за стетоскоп, забыл и Катю и неуверенность свою. Опять я слышал сердцебиение плода, и даже очень хорошо. И головка и части плода — все прощупывалось. Но вдруг как-то явственно стало — не слишком ли близко, прямо под рукою плод? И тут же пот прошиб: господи, да не  в н е м а т о ч н а я  л и  э т о  д о н о ш е н н а я  б е р е м е н н о с т ь?!

Но ведь чепуха, не может этого быть, абсолютно не может! Не может быть, потому что не может, никак не может этого быть! Д о н о ш е н н а я  в н е м а т о ч н а я! В пустыне может ли вырасти райское древо? На камне, в магме, на астероиде, в огне термоядерном? Нет, конечно. Со времен Гиппократа родилось — сколько? — пусть десять миллиардов людей, пусть двадцать, если желаете! И вот за всю эту миллиардную историю, за все эти неисчислимые рождения каждый случай доношенной внематочной беременности наперечет — как невероятное происшествие, как величайшая редкость.

Когда мы, тогда еще салаги-студенты, спрашивали нашего профессора, почтенного Арама Хачатуровича, как часто случается доношенная внематочная, он говорил:

— Да, дорогие мои, в прин-ципе — я говорю, в принципе! — такое случается. Слу-ча-ется случиться! Потому что нет ничего, что не могло бы случиться. Уж если случились мы с вами, дорогие мои. Если случились жизнь и человечество. Так вот, случается, да. Но случается, скажем так: редко. Это большая редкость. Это чрезвычайная редкость. Боюсь вас разочаровать, но это случается столь редко, что практически — я говорю, практически — исключается. Считайте, что этого не бывает. Как в том анекдоте: «Бывает, бывает… такая никогда не бывает».

Очень ясно я вспомнил Арама Хачатуровича: и его слова, и сумрачные глаза, и мягкий веселый голос, и лицо с резкими, сильными чертами, и усталость, и печаль, которые проступали сквозь его восточную любезность и шутливость.

Недавно посмотрел я в зеркало и даже испугался — из зеркала на меня смотрел не я, а старик Арам Хачатурович, которого давно на свете нет. Никогда не думал, что я, полуполяк-полурусский, когда-нибудь стану похож на этого армянина. Или это не индивидуальные черты, а профессия и возраст? Он казался нам стариком, но ведь был, наверное, не старше меня теперешнего.

Все это я сразу вспомнил — самым верхним, безотчетным сознанием. А то, что шло гуще и ниже, полихорадив, выдало на-гора признаки внематочной беременности. И ведь никогда мне не нужно это было раньше и вряд ли когда-нибудь должно было понадобиться. Но, верно, готово наше сознание даже к самому невероятному!

Вспомнил я среди прочего один — из вернейших — признак: если внематочная доношенная беременность, должна прощупываться рядом с плодом, рядом с ребенком выпуклость — купол матки. И вот был, был ведь этот купол рядом с ребенком!

Все сходилось, все было так. Но курам же на смех: именно в моей практике какой-то там наперечет на памяти человечества случай доношенной внематочной!

Теперь уже я с пристрастием допрашивал: как было с абортами и после абортов? Ага, последний аборт сопровождался нарушением цикла, анемией. Видно, выскребли подчистую, как смывают, пускают по ветру с полей гумус, так что и корней пустить некуда. «И была земля безвидна и пуста, и тьма над бездной». И после этого, третьего, аборта долго не беременела. До вот этого раза. Даже и довольна была. Только вот девочку хотелось.

— Голова кружилась во время тех приступов, Екатерина Семеновна?

— Уж и не знаю. Дурно мне было, вроде как и проваливалась я в бесчувствие. Кружилась, да.

И опять смотрю, и опять думаю, и вопросы за вопросами.

Но уже знаю. Уже почти не остается сомнений.

В ту ночь мне позвонил Юрка Борисов. Изредка мы перезваниваемся. А тут близился праздник, жены уже созвонились.

— Постой, постой! — напористо говорил Юрка. — Подожди, ничего не случится с твоими роженицами, если ты уделишь пару минут старому другу. Ну что, что там у вас: разрыв свода, что ли?

Хохмач-самоучка, ему всегда кажется, что это профессиональный шик — грубоватая шутка с анатомическими подробностями. Человек он, в общем-то, мягкий, тем больше ему нравятся жесткие анекдоты.

Чудак выскакивает на бруствер окопа и кричит заполошно: «Что вы делаете? Куда вы стреляете? Здесь же люди!» В анекдотах так много чудаков, не понимающих, что такое жизнь. Детей гонят в газовую камеру. Мальчик несет, прижимая к себе, котенка. Полицай — другому полицаю: «Побачь! Вот же садюга! Такой малой, а вже садюга: котенка у камеру!» А еще любимые Юркины шуточки, тоже с медицинским уклоном… Ругнулся вдруг: «Зародыш тебе под язык!» И я перестал его слышать.

Чего только не толклось, не проносилось, не возникало и вытеснялось в моей голове.

Слон Хортон, согревающий птичье яйцо под снегом, под дождем, под градом, под смех и улюлюканье. И только насмешку не смог он превозмочь — слез с дерева и побрел прочь.

Но тут

разломилась совсем скорлупа —

и замерли Мейзи,

и слон,

и толпа…

Ведь то, что на свет из нее вылетало,

приветливо хоботом длинным мотало!

И — как это?

…У слона просветлело лицо,

он крикнул:

— Мое дорогое яйцо!

Точно, только в такие минуты наши клыкастые, ушастые морды и становятся лицами!

Слон Хортон промелькнул со своим просветленным лицом, как и альфа-частица, что однажды в миллиарды лет проскакивает сквозь непререкаемую стену ядерных сил. Один только раз в миллиарды миллиардов лет вопреки величайшей механической инерции, уравнивающей все до ничтожества смерти, — возникает жизнь. Возникает и в великом своем детском негативизме говорит каждый раз «да», когда эти законы говорят «нет», — и «нет», когда законы говорят «да». И говорит до тех пор, пока ее «нет» и «да» сами вырастают в законы. Вот и все — тем и жива природа, что ее законы могут делать такие сальто, что превращаются в свою противоположность, и никакой тебе обреченности, а просто, как сказал бы Ежи Лец: «Умей превратить свою камеру в кабину космолета».

Мелькнула восторженная мысль, что между «редко» и «никогда» а-громадная разница! И хоть явно где-то я уже это читал, но что мне было за дело! Жизнь свободу свою тоже строит из того, что дано. «Сам бог бы не создал ничего, не будь у него матерьяльца». Чего только не выстроишь из того, что есть! Только бы  б ы л о!

И об «антропном принципе». Я плохой читатель. Что бы я ни читал, все сопоставляю со своей профессией, все перевожу на беременности и роды. Это я у сына в каких-то его научно-популярных книжках вычитал про альфа-частицу, которая однажды в миллиарды лет умудряется так искривиться, что проходит сквозь непроходимое. Воистину прав Лукреций: не прямизна, а кривизна — свобода мира! И представлялась мне альфа-частица младенческой головкой, которой надо пройти сквозь то, что у́же ее самой, — и тогда кости черепа заходят друг за друга, и сизым гребнем идет сплющенная головка там, где проход ей как бы и запрещен.

И про «тонкую подстройку» независимых структурных единиц Вселенной читал я в другой какой-то книжке, снятой с полки в комнате сына: что, возможно, только и есть одна такая Вселенная, в которой осуществимы жизнь и разум, как в нашей Солнечной системе, возможно, только на Земле и существуют они. И думал я с тревогой; хорошо, конечно, коли некий бог, или счастливое совпадение, или самоорганизация подогнали одно к другому. Но вот что-то испортило здоровую землю, здоровую женщину: химикаты ли, аборты ли, вирусный грипп, выветривание, сквозняки на лестничных площадках, муж ли какую-нибудь заразу подкинул, йодом ли дала себя ошпарить знахарке, — и обиженная земля и не очень-то сберегаемая женщина стали бесплодны. И все-таки жизнь воскресла, затеплилась — хрупкая, ненадежная жизнь. Трех отвела ты, Катенька, на цветущий луг, а этого решила доносить, а оно, дитятко-то твое, совсем не там укоренилось, того и гляди само погибнет и тебя погубит…

Да, вот оно, случилось чудо, и почему мне, именно мне, на меня возложено спасти несвоеместное дитя? Но кому же и отвечать, как не тому, кто дозрел до вопроса? Будто заранее было задумано: кто спросит, тому и отвечать. Да ведь кому же и отвечать, как не тому, кто угадал, где и что зародилось и готово погибнуть? И у слона Хортона становилось вдруг лицо Арама Хачатуровича, с темными, не то трагическими, не то усталыми, не то просто сгустившимися к старости глазами, и этому лицу не мешал горбоносый хобот. И голос у слона Хортона был учтивый и хрипловато-низкий. Вообще слон Хортон был темнокож и трагичен, как негр-саксофонист, и хобот был у него, как саксофон, изогнут…

Когда, измученный, заглянул я в палату Кати, она тихо спала на боку, и рядом с нею и в ней спал ее ребенок, которому уж точно не судьба была бы появиться. Спало ее дитя и ее возможная гибель, спали мать и дитя, слитые любовью, решением и случаем.

В кратчайшие сроки собрал я консилиум — подтвердить или опровергнуть мой диагноз. Доложил. Вызвали Катю, посмотрели. Написал я: «Внематочная доношенная беременность». По таким-то, таким-то данным. Спрашиваю:

— Ну что, коллеги, уважаемые доктора, согласны?

— Да что же, пожалуй, — говорят коллеги.

— Так подпишите.

Мнутся. Не верится им все-таки. Позора на весь город — что город, на всю страну! — боятся. Смеху потом, если ошиблись, на долгие годы: «Как это вы там, в своей тмутаракани, установили доношенную внематочную беременность!» И сколько потом ни отбивайся — мол, был у нас чудак такой, Антон Аполлинарьевич, самому пригрезилось, и нас, дураков, убедил, — ан все равно позор. Но и прогноз-то какой — если действительно внематочная, промедление не то что смерти подобно, а и есть смерть. Мнутся.

— Ну, доводы против имеются? Что можете предположить другое? Что думаете? Предлагайте свой диагноз.

Молчат. Повздыхав, один за другим все же подписывают и уходят несколько поспешно — о чем теперь говорить? Теперь, пока не вскроешь, ничего не узнаешь.

Да и мне уже не до разговоров. Теперь я уже и рад бы, чтобы ошибкой это оказалось. Ведь если не ошиблись, если и в самом деле доношенная внематочная — в какую сторону ни кинься, какую ни избери дорогу, всюду ждут катастрофы. Все-все предусмотреть, и не опоздать, и не забежать вперед. Так уж всегда с чудом — потребны немыслимые предусмотрительность и работа.

Испросил разрешения оперировать во второй гинекологической больнице — там аппаратура лучше: принудительное дыхание, наркозный аппарат, все, что достигнуто нового в технике родовспоможения на самый крайний случай. И чтобы оперировал я сам.

Полную хирургическую бригаду мне дали. Ассистировал главный врач этой больницы. Анестезиолога первоклассного отрядили.

Начали. Заснула Катя, отключилась от мира. Вроде только экраны от нее и остались — кривые пульса, дыхания. И тело, несущее ребенка.

Мой ассистент, вижу, делает все, что нужно, а не верит. Но до того ли мне — верит, не верит, лишь бы делал все как надо. Идем сантиметр за сантиметром. Мы же не знаем, что ждет нас. Только догадываться можем. Последний разрез, осторожный — и вот она, матка, а рядом — рядом, не в ней! — живой ребенок. И стенка, прикрывающая его, как папиросная бумага. И воды — прямо в полости. Господи боже мой, да легче было жизни возникнуть на Марсе, Венере, астероиде каком-нибудь каменистом, чем этому ребенку развиться в брюшной полости. И вот она была, жила, существовала. Девочка. Это сейчас удивление, изумление. Задним числом. А тогда только тюкнуло: да, угадал. И, вынув плод, перерезали пуповину и в руки — второму ассистенту. И сестричка вытерла пот у меня. Потому что перед нами страх божий, сама Катина смерть — плацента лежит на кишках, срослась с ними. Оторвать ее — и тотчас десятки сосудов, питавших ее, зафонтанируют одновременно, перевязать их в секунды невозможно, и все — гибель Екатерине Семеновне. Оставить куски плаценты, надеясь на постепенное рассасывание — тоже великий риск.

— Что будем делать, коллеги?

Оставили. Лечили.

Прошли недели, прежде чем я успокоился за жизнь Кати.

Все это время я почти не вспоминал о девочке, которую проворонил нерасторопный ассистент. Винить его не имел особого права — минута замешательства, не сумел мгновенно прочистить дыхательные пути, а ребенок слаб, на последнем пределе, еще не дышит, а, уже перерезана питающая пуповина. Тут мгновенье, замешка — и кончено.

И все же — сказать ли, завидев его в городе, я сворачивал в сторону, не мог видеть. Обходил — и забывал. Пока что.

Но вот за Катю я успокоился, и тут-то обрушилось на меня: могли, могли спасти, не спасли! Я не спас! Такою тоской, такою болью обрушилось. Места себе не находил. Метался. Даже у психиатра побывал.

— Вы переработали, переутомились, Антон Аполлинарьевич, — сказал он мне с профессиональными мягкостью и доброжелательством. — Вам не в чем себя упрекнуть, дорогой. Это у вас нервное истощение, депрессия. Давайте-ка попробуем мякенькие антидепрессанты.

Антидепрессанты я выкинул. И, видимо, не прав был. Потому что как раз в эти дни случилась моя безобразная выходка, ссора с Юркой Борисовым. Такой вечер отдыхающим людям испортил — шашлыки, сухое вино на лоне самой что ни на есть природы. Он-то ведь с самыми добрыми намерениями — за честь друга болея: чего это я до сих пор статью о нашем случае доношенной беременности не написал, рас-поз-нанной доношенной, смелый, блестяще подтвердившийся диагноз, редкий случай, спасенная женщина!

— Ребенок погиб, — объяснил я.

Никто и ухом не повел.

— Девочка погибла, — объяснил я.

Все немного уже опьянели, были полны благожелательности, поэтому в несколько голосов:

— Ты в этом виноват?!

— Ты отвечал за ребенка?!

Как дирижер, снижающий звук, Юрка сделал жест, утишающий споры. Он имел сказать существенное — что смертность ребенка при доношенной внематочной составляет до восьмидесяти пяти процентов.

— И смертность матери, кстати сказать, ты это знаешь, Антон, тоже немалая, тем более как в этом случае — плацента на кишках!

Что было ему объяснять? Что я не с процентами, а с Екатериной Семеновной и ее ребенком имел дело? Что не проценты сожрали ребенка, а нерасторопный ассистент?

— И наконец, — сказал Борисов с торжеством эрудита, — учти, старик, пятьдесят процентов внематочных детей родятся не-пол-но-цен-ными. Так что евгеника — а это, старик, не глупость и не лженаука, поверь трезвому моему уму — вообще бы считала сохранение плода, зародившегося и возросшего в столь неблагоприятных условиях, не-ра-цио-нальным!

Я и тут еще сдержался. Это кому же оценивать, быть ребенку или не быть? Ах, мыслящие решат? Одни делают, другие мыслят и решают? Одни принимают жизнь — в слизи, в крови, в муках, а другие, значит, решают, быть ей или не быть? А с человечеством — как? Что решим с человечеством? Сколько жестокости, глупости, вплоть до пыток и унижения себе подобных, на счету у человека и человечества — так что ж, уничтожить его? Отслоим-ка его от Земли, лишим питания и воздуха, выскребем Землю до каменистой мантии, а потом, спустя миллиарды лет, нарастет авось новый гумус, и, как знать, может, следующее человечество окажется удачнее? Пространств у нас много, и планет, и звезд, и вселенных, евгеника — не дура, благоразумие — не пустяк.

Но это и все, что мог я сказать. Не было, не было у меня железных доводов, чтобы доказать, что альфа-частице необходимо извиваться, продираться сквозь железобетонный ядерный барьер, прокапывать ход сквозь миллиарды лет, что жизни необходимо зародиться на каменистой «безвидной» Земле и, огражденной тонкой пленкой озона от беспощадного излучения, бороться. Не было и нет у меня этих железных доводов, как нет их, когда убираешь с улицы из-под колес машин выводок слепых котят и тем множишь их мучения. Как нет этих доводов и тогда, когда спасаешь покалеченную собаку в чужом городе.

Борисов продолжал что-то вещать пространно и самодовольно. И тогда я выругался, безнадежно и грязно, и ушел от них от всех, слышал, что они ищут меня, но не хотел никого видеть. Одно я знал наверняка: слон Хортон раздавил хрупкое птичье яйцо. Раздавил. И был кругом позорен и не прав.

Дягилева, кстати сказать, родила, сама родила здорового крепкого ребенка. Схватки стали сильными, и ребенок развернулся правильно. И упрекать следовало уже не ее, а меня — за тайное раздражение и торопливость. Женщины в таких случаях говорят: судьба. Или же: не судьба. Очень удобно: не надо напрягаться, мучиться и испытывать чувство вины. Ребенок родился — и все тут. Интуиция? Случай? Лежал поперек — развернулся как надо.

А студентка, которую, поглощенный Катей, выпустил я из-под ревнивой опеки, все-таки дала любящим родителям отвести себя на аборт уже в другую больницу — видимо, и это было правильно.

Я совсем ушел в хозяйственные дела. И хоть консультировал по-прежнему, но как-то больше вслушивался в мнения других.

В журнал я так и не написал. Написали мои ассистенты — в том числе и тот, проворонивший девочку. Ребенка он проворонил, но, оказалось, обладал даром слова и большими познаниями в теории повивального дела. Научный журнал, правда, все его красоты выкинул, оставил голую информацию, и так оно звучало даже достойней.

Однажды в вечерние часы моего дежурства зашла ко мне коллега из другой больницы, сделавшая у нас в тот день аборт. Ну, то да се, слово за слово. Посетовала она на соседку в палате, немолодую женщину, мать уже взрослых детей, терпеливую жену давно равнодушного мужа. Поздняя ее беременность у всей семьи вызвала неловкость и раздражение. И вот женщина послушно пошла на аборт — да и кто, в самом деле, рожает в ее возрасте, в пятьдесят-то лет? В короткое утро перед абортом женщины и познакомиться не успевают — не до того. Ее и не заметили: немолодая, тихая, молчаливая. А после аборта начала эта женщина плакать: сначала тихо, скрываясь, а потом уже чуть не в голос, с причитаниями.

— И скажите ж, целый день! — удивлялась моя коллега. — Мука мученическая! Уж и валерьянку ей давали. Часа на два умолкла и снова. Душу чертова бабка вынимает, — говорила моя коллега, сама немногим моложе этой бабки. — И «бедное ты мое дитятко», и «нерожденный мой», и «нежданный», и «подаренный», и «прости меня, мать свою глупую»! Такие цветочки лазоревые разводит, думала, так уж и не говорят. Он ведь, выводит, моим утешением и радостью был бы, никому я не нужная — так, убрать, подать, принести, целыми днями одна, телевизор да я, два дурака старых, не нужны — выключат. И «руки-то на себя наложу», и «повешусь», и «зачем я кому нужна!». Климактерический психоз, честное слово!

Сходил я попозже в палату к этой бедной женщине — у нее тоже были глаза Арама Хачатуровича, как у меня в моей ранней старости. Поговорил я с ней как умел: что куда уж нам в этом возрасте детей рожать, у ребеночка и пальчиков могло не оказаться или еще чего похуже, всему свое время, всему свое место, теперь уж о внуках нужно думать. Оказалось, и внучку ей не доверяют — малограмотная же, еще ребенок не так говорить станет, не теми словами. «Цветики лазоревые», — вспомнил я.

Но что же делать, не то говорил, не то думал я, старость вообще невеселое время — сколько бы ни побеждал, когда-то ты должен потерпеть поражение, потому что это закон: смерть, и механика, и трение, которые гасят порыв. Я ведь тоже не тот, что был когда-то. В Казахстане однажды вызов на срочный случай, женщина разродиться не может, а шофер ушел прогуляться. Ждать не могу, вскочил в машину, включил, погнал, догнал шофера, подсадил. Гоню — навстречу большая машина, а у нас карета «скорой помощи», я не догадался остановить или притормозить, а дунул вбок под распорку столба. Шофер взмолился: «Антон Полинарьич, дайте, ради бога, сам поведу». Подкатили, бегом помылся и — где тут ребенок? — за ножку и вытащил. Энергичный, и никаких страхов. И все получалось. Тогда бы, наверное, меня хватило спасти обеих: Катю и девочку.

Так вот поговорили мы. Проняла эта женщина меня до самых печенок — общей нашей обреченностью на старость и вымирание. Но после этого как-то легче мне сделалось — стал снова различать, чем пахнет ветер и какие в небе облака.

Прошло, наверное, полгода. И как-то к вечеру в больницу явилось все семейство Григорьевых с цветами; худощавый, загорелый, стройный муж, русоволосая крупная Катя с ее простым, некрасивым, милым лицом и два белоголовых мальчишки. Только льняная белизна прямых волос и была у мальчишек общей — такие волосы, наверное, сияли у самой Кати в детстве. Старший мальчик был основателен, полон спокойного достоинства. Другой — тот самый, что вовремя успел шевельнуться в ее чреве, был разноглаз: один глаз голубой, другой рыжевато-карий. Лицо у старшего, пожалуй, было покрасивее, но столько резкой силы и гибкости было в младшем, что я невольно засмотрелся на него.

— Два раза спасли вы меня, — сказала Катя, хотя это было неправдой.

— Спасибо за маму, — сказал старший.

И вдруг среди двух таких разных мальчишеских фигур так ясно представил я ловкую, как дикий котенок, девчушку, из тех, что, зажав юбчонку, зацепившись коленями, висят вниз головой на турнике, и прямые их белые волосы становятся дыбом к земле, и странно смотрят светлые глаза с перевернутых лиц. Так и увидел я девчушку — смущенно прячущуюся за спины братьев и одновременно висящую вниз головой на турничке какой-то детской дворовой площадки.

Я провел рукой по глазам, отогнал это видение, прогнал и желание спросить Катю, такой ли именно видела она в последнем сне свою нерожденную дочку.

Любовь Миронихина

ЖИВИ, МАМА, ХОРОШО!

Повесть

В первый раз Васька недолго ждал, побежал уже через неделю. Сколько всего было побегов, он не помнил, и дома тоже считать перестали.

Все лето мать стонала, охала и жаловалась родичам и соседям. Все лето только про то и говорили — куда отдать Ваську в четвертый класс: в райцентр, большой поселок, или в Хабариху. До Хабарихи всего двенадцать километров. Зимой можно лошадь запрячь и съездить за ним в субботу, а в райцентр, как река станет, только самолетом. Не налетаешься.

Васька слушал-послушивал краем уха, но ему как-то не верилось, что речи ведутся о нем, да и до осени было еще далеко. Пугался он только, когда мать ни с того ни с сего всплескивала руками и горько охала. Так же охала она и качала головой у бабкиного гроба, поэтому Васькино сердце пужливо вздрагивало. Но заранее он свою жизнь не планировал, и, пока не хлебнул лиха по осени, он этого лиха не знал и не боялся.

Все лето он носился как ошалелый в каком-то шальном беспамятстве. Гонял на Сашкином велике. Сашка, братан, вернулся из армии и уехал насовсем жить в город. Так что велик теперь Васькин. Васька до него, правда, не совсем дорос, крутил педали, скрючившись под рамой. Но ничего, приноровился и так.

Помогал он немного на сенокосе, подгребал с мамкой сено и возил в лодке с того берега. В магазин ходил за хлебом. Вот и все дела. Больше беготня. За все лето он ни разу не задумался и не вспомнил про школу, как будто и не учился никогда. А проучился он уже целых три года. Целых три года он каждое утро с охотой шел в школу, большой деревянный дом с вышкой на краю деревни. Хозяина когда-то раскулачили и сослали. С тех пор в нижнем этаже была школа, а на вышке жили учительница, фельдшерица и радистка — нездешние, незамужние девки. До поздней ночи в школе толкалась молодежь. Молодежи в деревне немного, всего человек двенадцать, но жили весело. И женихов хватало: бригадир и агроном, и еще два парня помоложе — все неженатики. И те, кто приезжал домой только на выходные и на праздники, тут же летели в школу. Иной раз мать поджидала Таньку часов до двух ночи и ругалась, поглядывая в окошко: вышка все светилась над школой, летом в раскрытые окна далеко гремел магнитофон. В клуб ходили только в кино, а плясали и сидели, иной раз всю ночь напролет, на вышке, а если народу много наезжало, прямо в классе. Ухажеры часто забегали в школу и среди бела дня, заглядывали в класс. Правда, первая Васькина учительница, очень строгая, быстро отучила врываться на уроках. Иной раз и за дверь вышвыривала настырных парней и приказывала не мешать работать. Эту учительницу Васька боялся до смерти. Ту самую, к которой кадрились брат Сашка и бригадир, да «не по Сашке шапка», говорила мамка. Однажды эта учительница строго отчитала Васькину мать.

— Как же так, Ирина Матвеевна? Мальчику уже семь лет, а он до сих пор не знает времен года. Сегодня спрашиваю его: «Вася, посмотри в окно. Какое сейчас время года?» Не знает. Вы занимаетесь с ним дома? Читаете ему?

Да, правда, Васька долго смотрел в окно и не мог определить, какое это время. Что делать, если всякий раз, когда зеленые глазищи учительницы под сдвинутыми бровями спрашивали его, он и имя свое вспомнить не мог.

Мать стояла перед тоненькой девчонкой-учительницей и маялась в большом смущении, теребила пуговицу на кофте и поглядывала на нее сверху вниз. Васька никогда еще не видел, чтобы мать перед кем-то робела. Он послушал недолго у нее за спиной и кинулся домой, чуя, что добром это не кончится. Дома он из окошка выглядывал мать. По тому, как она размашисто шла, волнуя широкие складки юбки, как грохнула дверью, он понял, что она сильно не в духа́х. Хорошо, что батя был дома, сидел на своей скамеечке у окна и набивал патроны. Васька тут же спрятался за его спиной и поглядывал из-за плеча. Мать на ходу так пнула батин ящик с гильзами, что тот отъехал к столу.

— Ой, чегой-то ты разбушевалась, маманя? — посмеялся батя, потянувшись за ящиком. — Счас всех нас распушит, прячьтесь.

— Стыд-то какой на старости лет! Неуч неграмотный! — ругалась мать, отыскивая Ваську глазами. — Выслушивай вот за него да красней!

— Подумаешь, времен не знал, — благодушно прогудел батя, — научи, дак будет знать.

— Я его научу! — грозилась мать. — Я ему на заднице распишу эти времена, на всю жизнь запомнятся.

Весь вечер хором учили Ваську. Сестра Танька начертила график цветными карандашами и рассказала ему про времена года все, что он и так знал.

— Ну! С какого числа начинается зима? — приставала сестрица, разыгрывая учительницу.

Пока Васька соображал, мать говорила самой себе под пос, шевеля спицами:

— С Козьмы и Демьяна, а иной раз и с Покрова снег лежит.

— Ты не сбивай его с панталыку, — сердился отец. — Пускай заучивает по-научному, а не по-деревенскому.

Васька вызубрил границы всех времен года, их признаки, и в каком времени они сейчас находятся. На другой день он учительницу чуть глазами не съел, но она уже не спрашивала про это, а спрашивала, слушают ли они по утрам радио, какой сегодня ветер и какой уровень воды в реке? С тех пор каждое утро Васька стал слушать и про ветер, и про уровень, и не было дня, чтоб он не принес из школы какую-нибудь новость. Вечером он взахлеб рассказывал отцу с матерью про американцев и нейтронную бомбу, про крепостное право и Сталинградскую битву и даже про остров Кипр. К концу года Васька читал уже бойко, без запинки, а сосед их Ванька — тот только по складам.

Но еще через год учительница уехала, отработав свой срок, и Васька долго тосковал по ней и не мог забыть, и часто у стола видел он ее, а не толстую, белокурую Антонину Ивановну, новую училку. Эта Антонина тоже была ничего, но ее уже никто не боялся, мать звала ее просто Тоней, а сестры так даже Тонькой.

По утрам он уже не с такой радостью, как прежде, бежал в школу. И все было не так, как при Зинаиде. Раньше, когда они входили, Зинаида сидела за столом и каждому из них навстречу кивала. Ровно в половине девятого она взглядывала на часы и раскрывала журнал. Никто у них не опаздывал, даже те, кто ходил из дальних деревенек. По понедельникам и четвергам Зинаида проводила политинформации — рассказывала, где что в мире происходит, где идет война и где скоро начнется. По средам и пятницам после уроков читали «Сто рассказов из русской истории» и другие книжки. И дома каждый день заставляла читать по часу, а мамка вечером расписывалась в особую тетрадку, что Васька свой положенный час отчитал. Да, Зинаида была строга. На родительском собрании она так и сказала, что требует многое не по программе, но если только по программе жить, то ваши дети никогда не станут образованными, полноценными людьми. На собрания всегда ходила мамка, она потом и рассказывала за ужином, что говорила Зина про Ваську и про других.

— Какими-какими людьми? — удивленно переспрашивал батя. — Полноценными? Слышишь, Васька, что говорит твоя учительница? Читай книжки, будешь человеком.

— Книжки-книжки, — ворчала маманя. — Мы и в глаза не видали никаких книжек. Что ж мы, неполноценные?

— Значит, так выходит, — посмеивался батя. — Ты ж не понимаешь того, что тогда время было другое, можно было прожить и неученым. Теперь нет.

Танька каждый вечер приставала с расспросами, какое платье было на Зинаиде. А Васька помнил только, что было на ней что-то синее с белым. Еще помнил длиннющий шарф с кисточками, даже не с кистями, как у мамки, а с маленькими круглыми шариками. Зачем носят такие шарфы, Васька понять не мог. В классе у них всегда жарко. Но когда Зинаида, проходя по рядам, поворачивалась к нему спиной, рука так и тянулась осторожно потрогать шарик.

— Ну что, ты не можешь рассказать, что за платье и как пошито? — приставала Танька. — Дурак!

— Сама дура, — обижался Васька.

Танька набрасывала цветастую шаль, крутилась перед зеркалом и так и сяк, поводила плечами, но все равно была похожа больше на цыганку, чем на Зинаиду. Батя так и сказал — цыганка.

В общем, одевалась Зинаида так, что если б девчонки и вздумали ей подражать, ничего бы у них не вышло. И причесывалась тоже по-разному, интересно: то уложит косу вокруг головы, то закрутит волосы жгутом на затылке. Когда она останавливалась на минутку у его парты, ручка замирала у Васьки в руке. Он поднимал глаза и завороженно следил, как пробегает золотой блик по ее гладким волосам, когда она поворачивает голову. Она проходила дальше по рядам, но долго еще витал возле Васьки ее свежий дух, как будто распахнули окно в душной комнате и снова закрыли. Ни у кого не было такого запаха, как у Зинаиды. Что-то напоминал он Ваське. Смутно грезилось лето, только что сметанный стожок, под бок которого так хорошо привалиться и зажмурить глаза от жаркого солнца. Потом стожок взвалят на лодку, а Ваську на стожок, и поплывут они вместе на свой берег, домой. И даже прохладный речной ветерок не сможет прогнать запах жаркого лета, теплого колючего сена.

Но как-то вечером, когда сидел Васька над ежедневным часовым чтением о Робинзоне Крузо, Танька рассказала родичам, что в поселок, в магазин, привезли несколько флаконов французских духов. Один только и купили пока. И знаешь, кто, мам? Зинаида.

— Тридцать рублей за пузырек! — всплеснула руками мать. — Святители-угодники! На эти деньги поросенка можно купить. Ты смотри, с ума не трогайся, не вздумай деньгами-то швырять.

Танька только загадочно улыбнулась в ответ. В субботу она поехала в поселок и купила себе эти духи. Она вообще покупала все что хотела на свои деньги. В прошлом году Танька окончила десятилетку, но в город ее пока не пустили. Родичи решили, пускай поживет при них еще, слишком молодая, а потом поедет учиться обязательно. Тем более она пока сама не знала, хочется ли ей учиться и на кого. А доярки у них зарабатывали хорошие деньги, по двести-триста рублей.

Духи она расходовала помаленьку, бережно, только по большим праздникам.

— За такие деньги только и нюхать, не на себя же лить, — ворчала мать.

Часто Танька доставала заветный флакончик и подолгу любовалась. И Васька украдкой поглядел, отвинтил блестящую пробку. Пахло хорошо. Но все-таки теперь, стоя рядом с Зинаидой у доски, он вспоминал не ароматный июльский сенокос, а белую с золотом Танькину коробочку.

Зинаида и на уроки, и по деревне смело ходила в модных, широких «бананах», на которых общими усилиями трех классов было подсчитано: три кармана больших, два маленьких, четыре «молнии» и двенадцать заклепок. Про эти «бананы» даже самые ехидные языки промолчали, а таких языков у них в деревне — в каждом доме. И Васькина мать ничего не сказала, хотя как-то, когда к слову пришлось, уже собралась и губы поджала неодобрительно, но потом передумала. Зинаиде разрешалось все.

Зато бабы отвели душу, когда приехала новая учительница. Ее обсуждали много и всласть. При ней все в школе стало по-другому. Теперь они утром приходили в пустой класс, все пятнадцать человек. Потом спускалась, позевывая, Антонина, давала им задание и снова уходила наверх чай пить. Они бегали по партам, дрались и кричали. Возвращалась со станции радистка Катя. Она включала станцию рано утром. Когда оживал громкоговоритель на столбе у конторы и приемники в домах, мать говорила ласково: «Катя наша встала».

Прибегала фельдшерка с чемоданчиком. Она уже с утра бегала по уколам. Мать смеялась — старухи сейчас моду взяли делать уколы, причем каждый божий день. Эту фельдшерку все три класса боялись панически, потому что она и их порола своими уколами. И если бабкам это в радость, то Ваське совсем ни к чему.

По пути фельдшерка и Катя шикали на них, чтоб утихомирились. Они ненадолго затихали, и тогда слышно было, как смеются наверху девки и гремят чашками. Потом спускалась причесанная, жующая Антонина и начинала спрашивать уроки.

В класс теперь то и дело кто-то влетал. Распахнув дверь, смело входил бригадир, и дети его встречали радостным галдением, а Антонина — сияющими глазами.

— Встать надо, когда старшие входят, — командовал бригадир и потрясал в приветствии кулаком.

Все пятнадцать крышек с готовностью хлопали дорогому гостю. Бригадира вся деревня любила. Старики за то, что помогал с дровами и транспортом, только попроси — не было отказу. Женщины за то, что не пил и не матерился. А Ваське он как-то велосипед починил.

Бригадир садился, как хозяин, на учительское место, раскрывал журнал и…

— Вань, что я вижу! У тебя пара по чтению. Когдай-то ты успел? И чему ты их тут учишь, Антонина Ивановна?

— Ха-ха-ха! — радостно гремел класс.

— Он стих не выучил, — смеялась от окна и Антонина.

— Чтоб завтра же исправил. Слышишь, Вань. Сам прослежу.

И расстроенный Ванька кивал и обещал исправить, плохо давались ему стихи. Посидев минутку-другую, бригадир уходил, и они долго не могли вернуться к урокам: шелестели страницы, вздыхала Антонина. Нет, Антонина тоже была ничего. Правда, рассказывать она была не мастерица и не читала им после уроков газеты и книжки по истории или Пескова о зверях и природе. Васька стал приносить из школы меньше новостей. А раньше, бывало, потешит отца с матерью, наплетет им с три короба и про раба Спартака, и про его друга Юлия Цезаря, к которому спешил Спартак на помощь, но не успел спасти того от лютой смерти. Была у Васьки такая слабость — присочинить.

Новая учительница была помешана только на художественной самодеятельности и рукоделии. Часто они и после уроков клеили и шили, что положено было по программе для всех трех классов и еще много чего сверх программы. Васька весь ходил в засохшем клею, и клей этот не смывался и не сдирался со школьного костюма. Они нашили котов, медведей и чебурашек для детского сада. На это пошла старая мамкина юбка и все запасы ваты в доме. Когда стали проходить пуговицы, Васька не нашел в доме ненужных и срезал две с отцовской рубашки. Мать кричала караул: на каждом шагу иголки, пластилин и клей, не доглядишь, покромсает чего нужное из тряпок.

Еще Антонина закончила музыкальную школу и играла на аккордеоне. Поэтому на все праздники, какие только бывают, готовили концерты. Готовили, иной раз просиживая в школе до поздней ночи. На школьные утренники сходились даже дряхлые, больные старухи и те, кто вообще никуда не ходил — ни в кино, ни на лекции в клуб, ни на приезжих артистов, ни на собрания. Может быть, потому и приходили, что за два-три дня до концерта рисовали открытки-приглашения с цветами, флагами или Дедами Морозами, разносили по домам и вручали из рук в руки. Женщины и старушки тихо млели, слушая, как складно поют выстроенные в шеренгу детишки и сама Антонина на стуле с громадным переливчатым аккордеоном. Те, кому не хватало стульев, сидели на партах и подоконниках. Многие матери на этих утренниках плакали. Васькина мать никогда не плакала, но возвращалась домой плавной неспешной походкой с чуть приметной улыбкой на размягченном лице, как после бани. И потом несколько дней не ругала Ваську.

За это пение и аккордеон многое прощали Антонине, но все говорили, что ни в какое сравнение она не шла с прежней Зинаидой, дети ее не слушаются, на уроках что хотят, то и творят. Зинаида была девушка серьезная, все с книжками, да с книжками сидела, зато и поступила в Ленинграде в университет, на исторический факультет. «А эта за гульбой рано пошла», ей не до учебы. Так говорила мать и поджимала неодобрительно губы.

— Не суй свой нос не в свой вопрос, — бурчал в ответ батя.

— Все равно он на ней не женится, — кричала из другой комнаты Танька. — Он уже на праздники к Зинке летал в Ленинград.

— Ну и что же, и как же? — всполошилась мать.

— А никак, зачем он ей нужен?

— А какой парень! — обиделся за бригадира отец. — Не пойму я этих девок, нет, не пойму. На что они глядят? Лодку купил. У нас, считай, что машина. Через годика два-три будет управляющим.

А Васька слушал эти разговоры и уже кой-чего просекал.

Нет, и при Антонине Васька школу очень любил. Любил он и Антонину, когда она играла, склонив на плечо голову, а аккордеон рыдал у нее на коленях. От его голоса и Ваське хотелось всплакнуть, хотя на слезы он не скорый и сам давно забыл, когда в последний раз плакал.

Не любил он только до отвращения домашние задания. Все как-то времени на них не хватало. Каждый вечер мать выкрикивала в темноту с крыльца: «Васька! Домой! Уроки делать, Василий!» И он через силу бросал друзей и тащился домой, как на тяжелую работу. Мать за шкирку втаскивала его через порог, сдергивала заснеженное пальто или мокрую куртку и гнала за уроки.

— Дай хоть парню поесть сначала, — робко просил отец.

— Успеет. Пробегал, дак теперь пусть перетерпит.

Васька грел у печки задеревенелые пальцы и садился за постылые уроки. Когда он научился понимать по часам, то посчитал, что не так уж много времени они берут, а кажется, сидишь весь вечер. И математику, и русский он делал за пятнадцать минут, стихи учил с лету. Теперь он ставил перед собой часы и после каждой строчки поднимал на них глаза — стрелка почти не двигалась. Правда, после того, как его оставили пару раз после уроков и заставили заново делать домашнюю работу, он старался писать почище. Уж лучше побегать вокруг школы, поглядывая в окна на двоечников, чем сидеть и маяться там самому.

Учился Васька хорошо, без троек в четвертях. Так, по будням случались, правда, всякие оценки, двойки тоже. Однажды Зинаида, гневно потрясая его тетрадкой, показала ее всему классу:

— Полюбуйтесь, ребята, этим безобразием! Так писали, наверное, неандертальцы, первобытные люди.

Она разорвала тетрадку поперек, так, что получились две маленькие тетрадки, и вручила их Ваське.

А вечером Васька уже рассказывал родичам про неандертальцев, умолчав, понятно, про себя. Вышло все неожиданно. Когда гнев у Зинаиды прошел, а остывал он так же быстро, как и вспыхивал, Люська из Крестовки, самая настырная, не удержалась и спросила, кто такие неандертальцы? Зинаида вдруг рассмеялась и пошла наверх за книжкой с картинками про этих самых неандертальцев. После этого Ваську несколько дней звали неандертальцем, но потом забыли. Слишком длинное слово, не проглотишь, да и опасно: Васька хоть и третьекласснику мог свободно в зубы дать.

В школе всякое случалось, были и другие неприятности, но никогда он зла долго не помнил и все равно любил своих учительниц, первую и вторую.

Когда учительницы оставляли ночевать Люську и Генку с Крестовки, он им завидовал до боли сердечной. Он бы все отдал, хоть свой велосипед, чтобы посидеть весь вечер и ночевать на вышке. А бывало это в лютые морозы, вьюги или распутицу, потому что Люська с Генкой ходили каждый день за три километра. А на большой перемене Люське с Генкой давали чаю, а остальные бегали перекусывать к себе домой. За это учительниц бабы хвалили, а матери крестовских учеников всякий раз, как приходили в магазин или по делам, заносили им то рыбы, то мяса, то банку свежих сливок, и долго нараспев благодарили и кланялись, и обещались не оставаться в долгу. Счастливчикам Люське и Генке все завидовали.

Так и промчались совсем незаметно эти три года в школе. Васька только в конце лета понял, что не будет больше ни вышки, ни Антонины, а надо ехать в четвертый класс черт-те куда в поселок, да еще и жить там в интернате.

Утром первого сентября все собрались на пристани. И Ванька со своей мамашей, и все интернатские, которые ехали не в первый раз. Крапал дождик, день выдался пасмурный, тяжелый и давил на душу своим влажным сумраком. И Ирина Матвеевна с утра встала пасмурной, «не с той ноги», как говорил отец, и погода тут была ни при чем. А Васька беззаботно носился с дружками по берегу, и на «Заре» ему хотелось плыть долго-долго, а ехали-то всего ничего, несколько минут. Весь поселок усыпали белые фартуки и цветастые, праздничные шали, но сам он был неуютный, с черными домами, и не понравился Ваське. В этих домах-бараках, оставшихся с прежних, казенных времен, теперь жили сезонные рабочие. Приезжих здесь было много, и строили дома вкривь и вкось, кому как понравится. Поселок рос и становился все неказистей.

Первым делом пошли с матерью устраиваться в интернат. В комнате стояло пять кроватей. Они с Ванькой заняли две, разложили по тумбочкам вещички, и не зная, что дальше делать, присели у стола, оглядывая свое новое жилье. Оглядывать особенно было нечего, и как-то не верилось, что здесь надо жить. В коридоре мать долго разговаривала с толстой тетенькой, просяще гладила ей локоть и сунула незаметно большой сверток с рыбой.

— Я бы и к себе его взяла, — говорила тетка, проворно пряча рыбу. — Но ты ж знаешь, сколько у нас народу. Самим спать негде.

После уроков мать его дождалась, и пошли в гости к той самой тетке, маминой подруге смолоду. Она, оказывается, работала в интернате нянькой. Мать строго приказала слушаться няньку — она поможет, если будет какая нужда. Посидели в гостях и пошли по магазинам. В поселке три магазина, и в каждом что-нибудь купили: и машинку с дверцами, как настоящую, и набор оловянных солдатиков. Мать купила бы все, что ни попроси, но как-то ничего не глянулось и настроения не было. Дала еще денег, сколько он и в руках никогда не держал, и с вечерней «Зарей» уехала. Васька проводил белую «Зарю» и побрел в интернат, больше идти здесь было некуда. Только в пустой интернатской комнате он вдруг понял, что мать действительно уехала, и начинается для него, хочешь — не хочешь, какая-то другая жизнь. Комната была чужая, голая и обшарпанная, а стены холодные, как у них в погребе.

Ночью Ванька долго плакал. Они лежали в темноте, слушая Ванькины всхлипы и шуршание крыс по углам. Одну Васька сегодня видел. Большая, рыжая, она медленно обнюхала ботинки под кроватью и ушла куда-то по своим делам, в нору. Не страшная крыса, только хвост очень длинный.

Пришла нянька, мамкина подруга, и села на край Ванькиной кровати, так что кровать под ней хрустнула и испуганно примолкла. Она долго шепотом утешала Ваньку и пела ему, как маленькому, прибаюкивая:

Баю-баю, зы́баю,

Отец ушел за рыбою,

Брат пошел коней поить,

Мать пошла коров доить, —

Велели Ваню засопить.

Спи, мой Ваня, мужичок,

Спи, промышленничок,

Станешь рыбку ловить,

Станешь деток кормить.

Никто не спал в их комнате. Все лежали и прислушивались к каждому слову, и вспоминали, наверное, одной то же. Васька вспомнил стишок, которым часто его дразнила мать.

Васька плут,

Украл муки пуд,

Пудом не пронялся,

В работники нанялся.

А зыбок таких она ему не пела.

Ванька похлюпал еще чуть и затих. Ушла нянька. Больше Васька ничего не помнил из того дня.

Ирина Матвеевна возвращалась домой последней «Зарей». В круглое стекло били веером брызги, перед глазами все тянулись бесприютные, унылые от дождя берега. Ирина Матвеевна отвернулась от соседки и не могла себя заставить даже словечка вымолвить ей в ответ. Она угрюмо молчала целыми днями, когда наваливалась тяжелая забота. Ванькина мать на берегу всплакнула, но Ирина Матвеевна сдержалась и не показала своих слез.

Все ее дети выросли в интернате. Старшие двое, правда, жили у старенькой бабки, ее тетки, пока та не померла. Потом подоспели еще двое, потом Танька, и все они жили в интернате, все вместе, поэтому за них и не так душа болела. В субботу вечером мужик запрягал лошадь, и Ирина Матвеевна бежала с вечерней дойки и знала, что дети уже дома и ждут ее.

Столько она и видела их, своих детей. Вот бабы жалуются: «Жизни не видали — одна работа, да только замуж вышли, дети навязались». Она тоже рожала и тут же сдавала в другие руки — матери и свекрови. На ферму убегала в пятом часу утра, возвращалась к ночи. В обед прибегала кормить, да и кормить-то своих детей по-человечески не всегда могла, подкармливали бабки из рожка. Счастье еще великое, что у нее были старухи и хороший, непьющий мужик. А другие бросали детей так, как придется, и грудных тоже. Декретных отпусков тогда не признавали и не давали подолгу рассиживаться после родов.

Детей ее вырастили бабки. Ну и что ж, она в этом виновата? У всех дети в те времена росли, как крапива у забора. Это сейчас с ними носятся: не знают, чем накормить, во что одеть получше.

Но Ваську, нежданного-случайного, Ирина Матвеевна выкормила и вырастила сама. Впервые на шестом ребенке довелось ей испытать настоящее счастье материнства, а не только мытарства. Это была целая история. Родился Васька на свет, как и все дети. Родился здоровым, болел мало. Но только после того, как он окончательно появился на свет, все поняли, что он в семействе очень кстати и даже необходим, особенно для своих немолодых родителей, для которых стал утешением и радостью. А поначалу, надо признаться, когда он только предварительно оповестил о своем намерении явиться на свет, Ирина Матвеевна пережила немало горя и стыда, — не всех же счастливцев планируют и ждут.

В то лето, десять лет назад, Ирина Матвеевна выдала замуж дочку. И сын весной женился. Женился кое-как, больно рано. Только уехал осенью из дому, как приспичило жениться. От всех этих событий и от трудного, дождливого лета (еле-еле сена накосили корове и боялись, не хватит до весны) Ирина Матвеевна была в большом беспокойстве и только-только начинала в чувство приходить. Муж ее, Сергей Федосеевич, никогда в беспокойстве не бывал и все принимал как нормальное течение жизни.

Как-то в сентябре завезли в магазин маринованные огурчики в больших банках. Ирине Матвеевне жгуче захотелось этих огурчиков, как перед смертью. Она принесла домой сразу три банки и тут же в один присест десяток огурцов съела. Зашла соседка, любимая с молодости подруга. От огурчиков, сморщившись, отказалась и, посмеиваясь, глядела, как жадно хрустит Ирина Матвеевна.

— Что это тебя так разобрало? С чего? Уж не с приданым ли ты, соседка?

Это предположение рассмешило Ирину Матвеевну до слез. Младшей, Таньке, шел десятый год. Она уж и забыла, как это — рожать, и на своей женской судьбе поставила крест, дожидаясь теперь появления внуков и нового положения — бабки. Поэтому она так ответила соседке:

— Что ты баешь, дорогая подруга! Моя родилка, как кадилка: покадила-покадила и давно сгасла.

— Ну гляди-гляди.

— И глядеть нечего, хоть прогляжу все глаза.

Об этом веселом разговоре Ирина Матвеевна тут же позабыла. Быстро промчалось время в заботах, но как ни велики были труды-заботы, юбка на Ирине Матвеевне не сошлась. Ахнула она и не хотела, не могла верить, что свалилась на нее такая напасть. Стыд и срам — старуха затеяла рожать вместе с дочкой и невесткой. Нельзя сказать, что это уже такая редкость у них, чтобы баба рожала в сорок пять лет. Ее мать и свекровь рожали и в такие годы, но тогда времена были не те. Сейчас ей уже было страх как совестно, не столько перед деревней, сколько перед собственными взрослыми детьми.

Нападала минутами большая досада на своего молчаливого мужика, как будто он был всему виною. Не сдержав досаду, она повоевала день-другой у печки, погрохотала чугунами и сковородками, покрикивая на мужа и детей. Дети попрятались и притихли по комнатам, муж глядел с укоризной — развоевалась баба. Но спрашивать не стал, сама скажет, когда простынет чуть. А когда услышал новость, не удивился, он вообще ничему не удивлялся. Пробурчал немногословно, что, дескать, прокормим и этого, и вырастет, как все. Она других слов и не ждала.

Не поздно еще было съездить в район. Она уже рассчитала, что, если утром раненько поехать, вечерней «Зарей» можно вернуться, и все начнет потихоньку забываться и забудется. Но изнутри подтачивал совестливый страх, а забудется ли, не замучает ли ее грех? От людей-то его спрячешь, от себя — нет. У них, староверов, — это грех самый страшный. При матери Ирина Матвеевна и заикнуться бы не посмела. Матушка могла и побить, а рука у нее была тяжелая.

Где-то на самом дне этих суетных мыслей, прикидок и страхов лежала себе спокойно и дождалась своего часа дума самая главная, настоящая — о том, что все случится, как судьба велела, и никуда от нее не денешься. И сама Ирина Матвеевна про ту думу знала, но все надеялась, что найдется как-нибудь другой выход, простой и легкий.

Но кто подскажет этот выход? Сама она его не видела. Вечерами сидела она одна в своей спаленке, глядела в сизые окна, вздыхала. Мерцали в полутьме оклады икон, еще скорбнее и светлее, чем днем, сияли их лики. В жизни Ирине Матвеевне не пришлось много разговаривать: мужик — молчун, дома бывал редко, а на ферме она общалась больше с коровами, чем с людьми. И если случалось с кем говорить от души, то только с ними, со своими святыми. Были они все разные: одни родные, все понимающие, другие — чужие, которым не было до нее никакого дела. Самых любимых Ирина Матвеевна поставила поближе к себе, на стол. Николая-угодника еще в войну подарила ей одна женщина, сосланная с Украины. И она сразу полюбила этот образок за то, что глаза у угодника были совсем живые, теплые и лицо простое, человеческое. Ей тогда хохлушка рассказывала, что Никола-угодник — это самый настоящий деревенский святой. Ему можно рассказать про сенокос, и хороший ли был год, и про хозяйство. А когда корова не могла растелиться, всю ночь бегала к нему Ирина Матвеевна из хлева и просила помочь.

Богоматерь Тихвинская досталась ей от бабушки. А бабушка сама была с Мезени и как-то попала замуж сюда, за деда. Эту икону привез бабушке ее тятенька то ли с Устюга, то ли с самого Архангельска. Богоматери рассказывала Ирина Матвеевна про своих беспутных сыновей и про других детей — она очень понимала и интересовалась. На Сергия Святого Радонежского тяжело ей было глядеть: его стыдящий, жгучий взор жег глаза. Сергия молила она помочь детям в учебе и в работе. Сергий очень строг, но помогает в делах. А в этом старинном складне, что распахнул на полке дверцы, жили два великих труженика, святые апостолы Петр и Павел, рыболовы и охотники, как и хозяин дома. И складень, и эмалевые цветные иконки, умещавшиеся на ладони, — наследство другой бабки, староверки. С детства выросла Ирина Матвеевна словно в двух верах и ничуть этим не смущалась. И разницы большой она в них не видела, кроме той, что одна бабка крестилась двумя пальцами, а другая тремя. Святых своих она любила больше жизни. Когда ездила к сыну в Ленинград, накупила в церкви еще десяток образков, правда, дешевых, бумажных. И были теперь у нее советчики и помощники на все случаи жизни.

Может быть, сейчас что подскажете? — с надеждой глядела она на своих святых. Богоматери долго шептала, оправдываясь: «Да мне бы и в голову такое раньше не пришло. Ну куда мне, старухе, рожать? Как я в глаза своим детям погляжу?» — «Так и поглядишь!» — сердито отвечала Богоматерь и отворачивалась от нее, нежно склонившись к своему младенчику. Она и слышать не желала таких речей, она-то уж не поймет и не простит. Сергий сверху так и опалил ее гневным взором. Может быть, ты меня пожалеешь, Никола-мученик? Но мягкие глаза святого глянули на нее с укором и почудились в них слова мужа: «Ты что ж, не прокормишь его? За что живую душу на свет не хочешь пустить?» Громко вздыхала Ирина Матвеевна и роняла в ладони голову. В думах бежали и бежали дни. Долго решалась Васькина судьба — быть ему или не быть.

В деревне и не заметил никто, что раздалась Ирина Матвеевна — не молоденькая уже, да и жилось ей за своим мужиком дай бог всякой, горя не видала. В апреле в солнечное холодное утро она уехала в район, кинув хозяйство на соседку и мужа. Танька, прибежав из школы, удивилась, не застав мать. Она и не помнила такого, чтоб мамка уезжала в больницу, да еще на несколько дней.

Когда Ирина Матвеевна сошла на берег с тихим свертком в руках (всего-то один пассажир и был в их деревеньку в тот раз), любопытная старушка, каждую «Зарю» выглядывавшая из окна, — кто приехал, кто отъехал, — никак не могла сослепу разобрать, что это несет Сергеиха? Так и не поняла. «Купила, наверное, что ли? — гадала бабка. — Несет — бережет… Лампу, должно, со стеклом. Самим-то лампа нужна в баню, беда, как нужна».

А Ирина Матвеевна понеслась домой, не чуя ног. Слава богу, по пути никто не встретился. Танька бросилась матери навстречу, но та только взглядом ее окинула: цела, здорова, ну и ладно. Как хорошо, легко стало Ирине Матвеевне дома. Она положила свою ношу на кровать, размотала шаль и пошла на кухню ставить чайник. А Танька уставилась на кулек в сером одеяле. Сначала он лежал совсем неподвижно, потом вдруг слабо зашевелился и закряхтел. Мать, не допив чай, бросила чашку и кинулась к нему. В одеяле, как и подумала Танька, лежал ребенок, красненький и некрасивый. «Страшный какой!» — поморщилась Танька, разглядывая младенца и удивляясь, откуда он появился так неожиданно, как с неба свалился. Но спросить у матери она так и не решилась, боясь ее рассердить.

— Смотри, мам! — радостно закричала Танька. — У него и пяточки есть.

— Все у него есть, что положено, — отвечала мать, любуясь младенчиком и целуя его крохотную ножку.

А Танька его могла бы поцеловать только через силу, уж очень он был противный на вид. Так она первая познакомилась со своим новым братцем.

Зашла соседка и, прислонясь к притолоке, долго любовалась подругой. Ирина Матвеевна, отправив Таньку делать уроки, кормила младенца. Встретившись глазами, они разом засмеялись и смеялись долго и всласть, от души.

Летом съехалась вся семья, старшие дочки и сын, но не было ни неловкого смущения за мать, ни косых взглядов, чего так боялась и ждала Ирина Матвеевна. Все были новому братцу рады и затаскали его на руках. И в деревне недолго пошумели: подумаешь, невидаль — баба родила. Пошутили насчет того, что долго собиралась Сергеиха, могла бы и до пенсии прособираться — и все.

Осенью дети уехали в интернат, и Танька поехала в первый раз. Ирина Матвеевна целыми днями сидела с Васькой одна и не могла привыкнуть к такому раздолью. В первый раз в жизни она взяла декретный отпуск, и ей дали, и никто не гнал ее на работу. Ни у кого из Васькиных братьев и сестер не было такой деревянной кровати на колесах. Специально заказывали и везли из поселка. И столько красивой одежки и игрушек никогда не было в доме. Старшие слали из города подарки и первым делом спрашивали в письмах про брата Василия.

Через год Ирина Матвеевна уже не вышла на ферму, а пристроили ее в сельсовет топить и убираться. Утром и вечером она ходила в сельсовет и брала с собой Ваську. Так незаметно он и подрос. Васька был малый забавный. До года, когда он начал ползать, а потом помаленьку похаживать, у него была огромная и тяжелая, соломенного цвета голова и такие же золотистые брови и ресницы. Голова тянула его к земле, он часто падал и бился. Потом подросли руки и ноги, Васька уравновесился и твердо зашагал по земле. Прямо на затылке волосы у него укладывались веером, оставляя в середине маленький омуток. В этот омуток сверху вниз братья и сестры били щелбаны, а отец, проходя мимо, ласково клал большую жесткую руку. Ирина Матвеевна тоже не могла спокойно видеть Васькин затылок. Она тискала и целовала бедного малого так исступленно, что он начинал пищать и вырываться.

Вспоминая прошлые муки и огорчения, Ирина Матвеевна даже не верила и смеялась над собой. Как бы она жила сейчас без него, без своего последыша Васеньки? Она пыталась представить, но такая жизнь как-то совсем не виделась ей. Вот сидят они с дедом одни в пустом доме, и так каждый вечер, каждый божий день. Пусто, горько и уныло стало ей от этой картины. Вот-вот уедет Танька, но этот, она втайне надеялась, всегда будет при них. Как-нибудь прилепятся возле него и в старости. Как ни болела душа по всем детям, по этому она сгорала дотла. «Что за наказание! — роптала на судьбу Ирина Матвеевна. — Отдай свое дитя неизвестно куда, в какой-то интернат и живи одна. Нет уж! — решила она твердо и бесповоротно. — Год как-нибудь промучаемся, а потом надо переезжать в район к дочке. Купим дом, деньги есть». Правда, такого дома, как у них сейчас, им уже не видать. И постройки, и скотину — все придется бросить. А там неизвестно как будет, смогут ли они держать корову. Да черт с ним, с этим хозяйством, вдруг рассердилась она на свою жалость. Детям помогать не смогут? Так они все почти пристроены и хорошо зарабатывают.

Мужика она решила готовить постепенно, помаленьку, изо дня в день кидая по словечку. Сначала он и слышать не захочет. «Не все ли равно, где жить и работать, лишь бы рядом с детьми», — скажет она ему. Приняв такое решение, Ирина Матвеевна тут же успокоилась и ободрилась, и домой пришла с пристани даже веселая. Вечером она написала письмо дочке, чтобы приглядывала дом в районе.

Тяжело и тоскливо, кое-как прожил Васька первое, второе и третье сентября, и все никак не мог привыкнуть к интернату, привычка не шла к нему. Каждый день лили дожди, а Васькина жизнь стала сплошным пасмурным днем. Даже сны ему снились какие-то туманные, унылые, как осенняя сырость. На четвертый день выглянуло солнце, неверное, нестойкое сентябрьское солнце, — оно-то и смутило Ваську. Засверкали лужи по всему поселку. С утра до вечера в них копошилась малышня, будоража сапогами глубокие воды и пугая дрожащие, робкие блики. Игры были всякие. Вчера в интернате травили крыс, и теперь одна из них плавала прямо возле интернатского крыльца, огромная черная крысюга. Парни из Васькиного класса и двое поменьше вылавливали эту крысу. Условия были такие: подцепить за кончик хвоста и поднять высоко-высоко. Но крыса, хоть и дохлая, все время выскальзывала и не давалась в руки. Васька, стоя на берегу лужи, долго наблюдал, и отвращение боролось в нем с азартом. Азарт победил, и Васька побежал надевать сапоги. Нянька поставила его ботинки сушить на печку и повесила на веревку школьные штаны, тоже мокрые и заляпанные грязью. В лужу он сразу не полез, а сперва сорвал себе лопушок у забора. И этим лопухом ему удалось разок подцепить крысу за хвост и под одобрительный рев высоко поднять из лужи.

Васька уже осваивал технику, но тут пришел учитель математики, молодой парень, разогнал их, а крысу понес закапывать. Пока математик на крыльце упрекал няньку и повариху, — если взялись травить крыс, так надо же и убирать их, — пока он собирал похоронную команду из старшеклассников, кончились уроки в пятом классе и вышла на крыльцо девчонка в красном пальто. Васька еще в первый день ее приметил, потому что она ходила домой. Каждый день. Нянька рассказывала, как в прошлом году с ней намучились. Сколько ни бились, ни уговаривали, она убегала домой и в дождь, и в морозы. И сейчас грязь месит. А что, дом ее совсем недалеко — пять километров. Васька и сам бы за пять бегал. У него вон целых двенадцать.

Он долго провожал глазами красное пальто, и горькая зависть терзала его. Он уже видел, как эта девчонка через какой-нибудь час-другой подходит к дому. И эти мальчишки, что бродили сейчас в луже вместе с интернатскими, тоже разбегутся по домам.

Тихоня Ванька делал в комнате уроки, учил стих про осень. Ни уроки, ни стих не шли в голову Ваське. Он вдруг понял, что не только до субботы здесь не доживет, но не может остаться даже на час. И обеда ждать не станет.

Он выждал, пока кухня на минуту опустела, снял с печки ботинки и тихо вышел за дверь. Интернат он из осторожности обошел вдоль забора и кинулся к дороге. Ему казалось, что вот-вот его окликнут или побегут вдогонку, поэтому он, задыхаясь, через силу бежал и только в лесу пошел шагом, тревожно оглядываясь. Этот первый побег был самый страшный. Потом он уходил воровато, крадучись, но спокойно.

Вечером он явился домой, всех напугал и обрадовал. Потом уже Ирина Матвеевна вспомнила, что за такие дела надо бы и побить, но после шумной радостной встречи было уже поздно. Намерзнувшись в интернате, Васька эту ночь спал на печке. Он слышал, как непривычно ноют и гудят от усталости ноги, а сам он вот-вот потеряет последнюю тяжесть и тихо поплывет над горячими кирпичами. Но, несмотря на усталость, Ваське было так хорошо, радостно, что он и в сон ушел с улыбкой, до последней минуты сознания помня, что он — дома. С этой осени его спокойные, бездумные будни закончились, впадая то в несчастливые, то в счастливые дни. Счастливые были дома, несчастливые — в интернате.

Они поехали в школу только в понедельник. Ваську водили в учительскую, допрашивали, что и почему.

— Обещаешь больше не бегать? — спрашивала его директриса.

Но Васька молчал и ничего не обещал, хотя мать сильно толкала его в спину. Он с трудом протянул в интернате неделю, больше не смог… После второго побега он зажился недели на две, не потому, что стал привыкать. Привыкнуть он не мог, а как-то притерпелся, но только на время. Он заставлял себя терпеть, а терпеть можно все, не только болезни и несчастья.

— Нет, этот ребенок не будет жить в интернате, — сказала как-то директриса, наблюдая Ваську из окна учительской.

Васька стоял во дворе с видом человека, которого уже ничего не радует, и хмуро о чем-то размышлял.

Молодежь заспорила с ней: такие случаи каждый год бывают, многие поначалу бегают, потом привыкают.

— Я побольше вас всех вместе взятых работаю, слава богу, тридцать пять лет, — снисходительно оглядела директриса молодняк. — И у меня всякое было, но этот, вот увидите, никогда не привыкнет.

Когда Васька бежал в третий раз, его подобрал на дороге бригадир. Высунувшись в окно кабины, он закричал:

— Васька! Ты опять в бега?

Васька ему так обрадовался, как будто встретил земляка на чужбине. И деревню свою, когда подъезжали с бригадиром, как будто узнавал после долгой-долгой разлуки.

Потом Ваське повезло: он заболел скарлатиной и пробыл дома целых три недели, да еще недельку прихватил. Прошел ноябрь, самый тяжкий и нудный месяц, потому что тянулся без конца. Подкатился Новый год, каникулы. Васька снова болел, ангиной. Болезням он радовался, как праздникам. Дома Танька каждый день делала с ним уроки, а историю и литературу он читал вслух отцу и матери. Учителя потом спрашивали его по всем урокам сразу. Ваське это даже нравилось. Он благополучно написал все контрольные и диктанты, и в четвертях у него не было ни одной тройки. Он убедился сам и убеждал родичей, что можно учиться и не живя в интернате, и даже не бегая каждый день в школу.

В феврале было на радость Ваське всего двадцать восемь дней. Из них десять он проболел — ветрянкой. Ирина Матвеевна не знала, что и думать: за три года в школе парень не болел ничем, кроме насморка, где же он сейчас находит такую заразу?

— Это потому, — говорил батя, — что он сам ничего так не желает, как заболеть и остаться дома. Не болезнь его ищет, а он ее.

— В этом интернате всегда полно всякой заразы, — не соглашалась с отцом Татьяна. — Ведь живут вместе сорок человек. Один заболеет корью, и все тридцать девять за ним.

А Васька был рад и заразе, только бы в интернате не жить. Когда-то жил он бездумно, день за днем. Теперь считал и пересчитывал каждый денечек, а некоторые даже запоминал. Так, навсегда, наверное, ему запомнилось пятое марта. День, когда он бежал в последний раз и больше не вернулся в интернат.

В марте он обещал родителям не бегать и дожить до праздника. Но не дожил всего два дня. Как раз пятого марта они на уроке труда делали поздравительные открытки матерям: сгибали лист картона пополам, вырезали окошко, а в окошке рисовали кто что хотел красками и карандашами. Васька испортил много картонок, никак не мог выбрать рисунок. Он любил рисовать только войну — танки, бои, но это не годилось. Не цветочки же малевать, как девчонки. У соседа была хорошая картина — красный, с черной мордочкой и ушами Микки Маус. Сосед его скопировал с какой-то заграничной конфетной обертки. Васька тоже срисовал для пробы, и у его Микки Мауса получилось совсем другое выражение, чем у соседа. У того он был хитрый и пройдошливый, а у Васьки — добрый и веселый. Хорошо ли плохо, а времени больше не было переделывать. Он списал на открытку все, что было положено с доски, — поздравляю, желаю…, и стал ждать звонка, задумавшись о своем житье-бытье. Подсчитал на бумажке, сколько дней осталось до праздника, до каникул, учел и нынешние полдня. Седьмого отец за ним приедет. То ли от этих дум, то ли от другой причины голова у него стала тяжелой и налилась густым серым туманом. С такой головой не то, что уроки делать, и гулять не хочется. Только сидеть да глядеть в одну точку.

От нечего делать он тупо перечитывал слова на открытке. Слова были тусклые, безжизненные. И вдруг ему захотелось придумать и написать что-нибудь свое. Можно, конечно, «милая или дорогая мамочка», но от этой ласки стало неловко. Васька вспомнил строгое, спокойное лицо матери с редкой улыбкой. Нет, так писать нельзя. Нужные слова всплыли к нему в уши вместе со звонком, неизвестно кем подсказанные. Под гром звонка он быстро приписал на открытке: «Живи, мама, хорошо! Твой сын Василий». Это были те самые слова, которые подходили его матери, и за них не было неловко.

Пока шли уроки, еще ничего. Но как только они кончились, Васька вспомнил, что дом его далеко и идти ему сейчас некуда. И опять засосала нудная, тоскливая обида и зависть к тем, кто сейчас разойдется по домам. А тут еще поселковые некоторые стали дразнить их «приютскими», а интернат «приютом». Ваську поначалу это прозвище ошеломило. Слово-то он и раньше слышал, и думал, что приютские дети — это те, у которых нет родителей, круглые сироты. Но теперь почему-то, когда его дразнили этим словом, весь вскипал яростью и готов был броситься на обидчика с кулаками. Из-за чего, из-за чепухи. Подумаешь, какой-то дурак придумал, а другие дураки повторяют.

Все уже разбежались, опустел класс, когда и понурый Васька отправился в свой «приют». Вчера дежурил по интернату математик. Он молодой, неженатый, делать ему нечего, говорила нянька, поэтому и сидит с детьми допоздна. И уроки с ними делает, и ужинает, иногда вечером водит их в кино. Сегодня дежурит историчка. Это значит, посидит часок и побежит домой. Опять Чупров, Чуприла будет ходить по комнатам, задираться и лезть в драку. И сделать ничего не сделаешь — вон какой мордоворот, даже учителя его боятся. Скоро жениться, а он все в шестом классе сидит. При воспоминании о Чуприле Ваське стало совсем лихо. Давно уже перешли к Чуприле машинка с дверцами и Васькины наличные, и все, что было ценного у Ваньки и мальчишек из их комнаты. Чуприла или отобрал, или выиграл в карты. В интернате вовсю играли в карты, своя колода была в каждой комнате. Против карт Васька ничего не имел, но с Чуприлой никто не хотел играть, а попробуй отказаться — сразу лезет бить.

Ваське так захотелось домой, хоть криком кричи. Он послонялся еще немного по двору и понял, что не выживет до праздника три дня. Это слишком много. Если уйти сейчас, не дожидаясь обеда, то ночку он поночует дома, а завтра утром можно вернуться. Что-нибудь обязательно будет: или машина колхозная пойдет, или почта, или из магазина поедут за товаром. Правда, мамка… Но он прибежит вечером, батя уже будет дома и не даст ей драться. Когда решение было принято, веселая сила так и хлынула в него, перехлестнув тупую усталость и непонятную слабость во всем теле. Он лихо поскакал в интернат, как жеребенок-бегунок за матерью. Вдруг и солнышко выглянуло, как бы приветствуя Васькино намерение бежать.

Только он швырнул ранец под кровать, как пришла нянька и повела обедать. Чуть-чуть не успел Васька, проболтался в школе. Нянька стерегла его, то и дело заглядывала в комнату — на месте ли малый, не побежал ли опять. Пришлось смирно идти на кухню, а перед этим снять форму. Нянька очень ругалась, что весь пиджак в мелу:

— Ты че же, им доску вытираешь, Вась?

Он подумал и надел не старые штаны для улицы, а новый спортивный костюм, старший брат прислал на день рождения. Полюбовавшись белыми полосками на рукавах и потрещав перед Ванькой «молнией», он пошел обедать и снова получил выговор.

— Ты чегой-то вырядился? Мало тебе формы, и костюм новый заварзюкаешь.

Васька промолчал, но подумал, что это даже хорошо, что он переоделся: в костюме идти легче и веселее. После обеда пришлось еще немного подождать, потому что нянька все время маячила в коридоре, сгоняя на обед новую партию интернатских и продленщиков. Потом она заглянула в комнату, велела ему часок погулять и садиться за уроки.

Перед тем, как выкатиться за дверь, Васька достал открытку с Микки Маусом и спрятал ее на груди за рубашкой. Самое главное чуть не забыл — подарок матери. А может, и не вернусь теперь до праздников, лукаво сверкнула мыслишка, но Васька тут же пресек ее честным намерением вернуться завтра же. Открытку, впрочем, взял все равно. Ванька запищал ему вслед:

— Ты куда, Вась?

Ваньку стало жалко, они всегда гуляли вместе. Конечно, просто на улицу Васька его взял бы, но бежать с ним трудно — обузно, не дойдет.

Нянька отняла у него много времени, да еще пришлось дать крюк, чтобы она не увидела его в окно. У реки он влез по колено в сугроб, набрал полные ботинки снегу и пожалел, что не надел валенки, в ботинках идти легче, зато неудобно.

Солнце незаметно убралось, отработав по-зимнему недолго, и наступило сероватое зимнее предвечерье, словно смешались и на время примирились день с ночью. Да, задержался Васька, был бы теперь на полпути.

Дорога его не отпускала, а вела за собой вдоль леса, и от этого было спокойно и весело идти. Хорошо, что нынче наездили такую хорошую дорогу — переселенцы были недавно, трактор тащил целый дом, разобранный на бревна. Да из магазина то и дело ездят за товаром и за почтой. А говорят, в иной год, в большие снега по целым дням не бывает никакой дороги.

Сначала Васька шел ходко, чуть ли не бегом, и довольный собой прикидывал, сколько же он прошел. Дорога была уже знакомой, он узнал не раз виденные две могучие сосны на холме и ровную полянку по правую руку. Но как ни странно, то и дело натыкались его глаза на другие дорожные приметы, как будто из-под земли выросшие на минутку, специально, чтобы Ваську удивить и напугать. Вот этого пня у жидких кустиков за поворотом никогда здесь не было. Если б был, то Васька, конечно бы, его запомнил. Объяснить это явление он не смог, а потому постарался о нем не думать и забыть. Тем более, как ни шибко бежал Васька, темнота подступала быстрее, и настроение у него почему-то тоже менялось с ее приходом.

Серенький зимний вечерок, для глаз почти незаметный, продержался недолго. Потом полетели в воздухе серые мушки, но скоро их съела темнота. Не страшная, черная темнота, а зимняя, синяя, разбавленная снегом. Васька и не заметил, как плавно, словно из хоровода, выплыла луна, а за нею посыпались нарядные звезды. Засверкал, заискрился в поле снег, радуясь неизвестно чему. Тихая, печальная зимняя ночь пришла в лес.

Только одно неспокойное существо стремглав неслось по дороге. Все бы ничего, но не успел он пройти засветло мимо Аникиной кельи. Днем он ее не боялся вовсе, ну разве только чуть-чуть — старался не глядеть в ту сторону и пройти поскорей. И самого Анику он никогда не боялся. Но ведь раньше он никогда не ходил один ночью по этой дороге.

Васька еще не умел читать и никогда не был в кино, когда впервые услышал об Анике. Кажется, от бабки Окси, их соседки. Мать часто оставляла его у бабки, когда уезжали на весь день косить или по другим делам. Бабка охотно сидела с детьми. Она была такая старая, что ходила по своей хатке, держась за спинки стульев, кроватей и за подоконники. Она давным-давно померла, но Васька хорошо помнил ее сказки и страшные и нестрашные рассказы про шишков, лесовых и водяных, которых бабка на своем веку немало навидалась.

Как-то летним вечером бабка Окся сидела на скамеечке, а Васька бегал с мальчишками возле дома. Вдруг подошла какая-то тетенька, села рядом с бабкой и заплакала:

— Бабушка, что мне делать? Вчера получила зарплату, положила в пальто, в карман, сегодня — нету.

— А ты нашла куда положить, — отвечала ей бабка. — Видно, кто-то свой взял.

— Не могу же я на всех думать, баушка. И на кого думать, не знаю.

— Ясно, народу много дак.

Бабка долго глядела на тот берег, задумавшись, что б присоветовать:

— Сходи-ка ты к Анике, он возвращает пропажи. Сходи. Скажи: «Святой Аникей! У меня детей четверо дак, мужик не помошник. Неужели ж ты мне не поможешь? К кому ж мне тогда идти?»

Тетенька горестно качала головой, соглашаясь с каждым словом:

— Надо сходить, — сказала она, поднимаясь со скамейки. — Спасибо тебе, бабушка, за добрые слова.

Когда она ушла, Васька закричал бабке в ухо: «Кто такой Аника, баб?» Бабуля улыбнулась, довольная таким любопытством.

— А вот, Аника-то — человек такой был. В лесу жил и молился. Была у него лошадь, белая-белая. Он посылал ее с крестьянами робить через реку. Она просто по воде и шла, ровно, как Христос. А потом те, кто робят, положат на нее мешок с зерном, за работу ему. И она опять по воде и возвращается. Скажет кто дурное слово вслед — она по колено в воду провалится, еще кто добавит по глупости — она по брюхо, но идет. Очень не любила та лошадка матюков. А Анике часовенку поставили в лесу и молятся. Если у кого корова пропала или лошадь, чтоб она вернулась. И людей, бывало, возвращал, не только скотину. Если глаза у тебя, не дай бог, заболят, пойдешь к Аникиной келье. А там рядом озеро. Глаза промоешь, и все пройдет.

— Баб, а он жив или помер, этот Аника? Можно его повидать?

Но хитрая бабка — то ли не слыхала, то ли не хотела отвечать. Очень уж надоедал ей малый своими вопросами. Чем глубже в старость, тем упрямее говорила она только то, что хотелось ей говорить, а не то, что другие спрашивали.

Так как Ваське далеко не все еще было ясно, он пошел за разъяснениями к матери и к отцу тоже. Голос матери, обычно громкий и приказующий, вдруг смирился, и заиграла в нем мягкая, пугливая интонация. Очень любил Васька этот ее голос. Но она никогда не разговаривала так с людьми, а только со своими любимыми богами и боженятами, которые выстроились рядами на полке, на столе и в углу спальни.

— Аника-то Святой пошел с того времени, когда земля перестраивалась…

— А когда это она перестраивалась? — спросил ехидно батя.

— Ясно, что давно так, мы с тобой не помним. Жил он у себя в келье, в одиночестве, молился. А люди-то будут пахать, а у него конь хороший, ядреный, идет по реке — только копыта мочит. А если мужики-то его ругают, то он возвращается, а вода-то — по грудь.

— Мам? А Аника еще жив? А конь где сейчас? — нетерпеливо перебивал Васька.

— И Аника давно помер, и конь еще раньше его, — обреченно махнул рукой отец, но видно было, что он смеется.

— Чтоб язык твой поганый отсох, — не выдержала мать, но тут же взяла себя в руки и снова заговорила по-божественному:

— Аникей родом из Латьюги, говорят. И день свой есть у этого святого — 17 ноября. В этот день много народу к келье сходится. Даже издалека едут больные и с потерями. Если что случится — заболеешь или пропадет что, ему, Аникею, сулишь деньги-то. Рядом озеро. В это озеро деньги бросают, моют лицо, и это помогает. Добрые люди к тому месту молиться ходят. Не только в ноябре, а в любое время.

Ваське было интересно, что скажет батя. Ясно, что у бати было другое мнение насчет Аники. Почему он подсмеивается? И над кем подсмеивается — над маманей или над Аникой. Как-то вечером лежали они с батей на печке, грея спины. Васька чертил карандашом чертиков прямо на потолке и слушал:

— Аника-то был скорей всего такой же человек, как и мы с тобой, Вася. Родился, видишь, говорят, в Латьюге и долго жил, как все. И вот в один прекрасный день открылись у него глаза, и он подумал: как же это я живу? Плохо. Плюнул он, бросил все и ушел куда глаза глядят. А куда тут далеко уйдешь? Только в тайгу, да в болота. Построил он в лесу избушку и стал жить один, как лешак, отходить понемногу от мирской-то жизни. Молился, конечно, не без этого, посты соблюдал. И очень ему такая жизнь понравилась, и я его понимаю, Вася. Не то, чтоб я так хотел жить всегда, нет. Но живал я в таких избушках по целым неделям, приходилось, — и очень это хорошо для человека. Словно очнешься, вокруг поглядишь и на себя самого. Вот давай, расти поскорей. Будешь со мной на охоту ходить.

Васька заинтересовался и, бросив карандаш, привалился к отцу, поставил локти ему на грудь.

— Ну вот, жил он поживал со своей лошадкой в лесу. Зачем он ее держал, не знаю. Думаю, для души. Люди надоели, а со скотиной все-таки веселей. Ну и для прокорму, конечно. Даст мужикам на пахоту, они ему за это зерна насыпят. Поначалу, думаю, его хаяли и обижали, лешаком и колдуном называли. Очень не любит наш народ, когда какой-нибудь самоволец из стада выбивается, хочет, видите ли, жить по своим понятиям. Нет, ты, голубь, живи как все, будь как все, а то мы тебя скоро… в чувство приведем. А он жил себе и жил, и на все это — ноль внимания. Отшельником стал. Прошло время. И что ты думаешь? Те, кто раньше его хулил, пошли к нему с поклоном. Видят, что живет праведно, никому зла не делает. Для души, в общем, живет. Такой человек, раньше считали, к богу ближе. Пошли к нему за советом, помолись за нас, Аника, помощи просили. А когда помер, похоронили и в святые произвели: заслужил жизнью своей праведной.

— А ты его видел, пап?

— Да ты что? Даже моя бабка его уже не застала, но меня таскала все время к Анике, пойдет помолиться имени возьмет. Он уж лет пятьсот, наверное, как помер.

После батиного рассказа Ваське стало намного все яснее. А то талдычут — святой, святой, а что такое святой, сами не знают. Осенью он напросился с матерью к Аникиной келье. Народу и правда было много. Васька бросал в озеро монетки и слушал, как старушки, окружив келью, поют божественные молитвы. Сильно пахло ладаном, как на похоронах, и казалось, что это запах бабкиных тянучих, безжизненных и постных песен.

С тех пор он ходил туда еще несколько раз, а когда начал бегать из интерната, проходил мимо днем. Днем она стояла тихая, мирная, как банька. И самого Анику он никогда не боялся. А чего бояться, он никому никогда не делал худого, только помогал.

Правда, были и такие случаи. Один охотник, пьяный, наверное, дурак был… Подохла у него собака, он ее взял и бросил в озеро и тут же ослеп. Полгода он молился Анике, чтобы тот его простил. А собаку достал и закопал. Ну постепенно, помаленьку прозрел… А одна старуха пришла просить издалека, километров за тридцать, за своего мужа. Муж у нее в тайге пропал, ушел и не вернулся. И обещала она Анике, если мужа вернет, шубу овечью. Муж пришел из лесу, а она шубу то ли пожалела, то ли просто задержалась, и вдруг сильно-сильно захворала. Как только ей чуть полегчало, бабка тут же шубу в охапку и пошла Анике долг отдавать, и с тех пор стала поправляться.

Васька пытался вспомнить случаи, когда Аника кого-нибудь покарал без дела или напугал, но ничего не вспомнил, не было такого. Аника только помогал. Но почему-то при воспоминании о келье, которую предстояло пройти по пути, Васька очень помрачнел, и настроение у него резко пало.

Половина пути, та, что прошел бодро, была короткой и незаметной. Зато другая половина, ночная, вдруг, как резиновая, растянулась неизвестно куда. Дорога молочно белела далеко впереди. Он считал ее кусками — вот до той сосны или до тех елочек, сгрудившихся в кучку. Но и за той сосной и елками не было видно ни одного огонька, а все также пусто и длинно тянулась дорога и не было ей конца. Все тяжелее становились ноги, а голова туманилась от жара. Похоже, он заболел. А если заболел, тут же мелькнула мысль, то завтра в школу ему не ехать. За поворотом сосны выстроились густо с двух сторон — сизые, могучие и мрачные, как разбойники. Они пропускали Ваську мимо, зловеще помалкивая: иди-иди, голубь, да голову побереги. И тут ему стало так страшно! От страха он весь одеревенел и не чуял рук и ног, но ноги сами по себе, послушно бежали и бежали, несли его к дому. Дома давно зажгли свет. Отец сидит на своей скамеечке, а вокруг коробки с патронами, шпульками ниток, инструментом. Что-то он делает? Стучит молотком, набивает патроны, а может быть, сеть вяжет. Батя умеет даже сети вязать. А нитки толстые, капроновые, присылает невестка. Они ругаются с маманей из-за этих ниток, потому что маманя без спросу вяжет из них круглые половики. Батя поет за работой, мурлычет что-то тихое и очень сердечное. Нет ни слов, ни музыки, а песня есть. Мать у стола вяжет носки. Она всю зиму что-то вяжет, то машинально, задумавшись, то на минутку сердито вглядываясь в петлю — не ошиблась ли спица. Танька бегает по подружкам. Нету там, на кухоньке, Васьки, а место его только там и нигде больше. Вот отец с матерью разом подняли головы, не могут они не чувствовать, что он уже близко, что он бежит домой.

Васька вдруг всей душою ощутил, как хорошо, тепло и уютно сейчас у них на кухне, дома, и слезы, заполнив до краев глаза, перелились через край и побежали, щекоча, по щекам. Он давно не плакал, но стыдиться здесь было некого, никто не видел его слез. Слезы быстро иссякли, и ему стало немного легче, и некоторое время он шагал по этой проклятой, заколдованной дороге без страха.

Но вот далеко впереди за пригорком дорога резко вильнула в сторону. Васька это место узнал, и громко ухнуло его сердце. Прямо за поворотом, среди елочек, стоит она, Аникина келья. Маленькая, черная, сейчас в темноте она виделась ему сжавшимся в комок, готовым к скачку зверем. Уже не страх, а настоящий ужас обуял Ваську. Если бы можно было обойти, он бы сделал какой угодно крюк. Он побрел медленнее, размышляя, что же ему делать. Выход был только один — сразу за поворотом он зажмурит глаза и кинется изо всех сил. Главное — не смотреть на нее, тогда не будет страшно.

Вот спуск с небольшого пригорочка, потом поворот. Еще несколько шагов, и он ее увидит. Васька старался думать о том, что почти дошел, от кельи до дому два километра. Значит, десять он уже отмахал, осталось всего ничего. Но отвлечь себя от страха не удавалось. Вот уже в груди наступила какая-то настороженная тишина, и от Васьки осталось одно только сердце, которое забилось бойко-бойко. Не гляди, сказал он себе, и все-таки мельком глянул и увидел черную копну среди снега. Злодейски блеснуло маленькое оконце. Дорога была залита мутным кисельным светом, а туда, к избушке, как будто сбежалась вся черная темнота. Ваське уже слышалось, как скрипнула дверь и хрустнул снег под чьей-то ногой. Его так кинуло мимо, что засвистел в ушах ветер.

Когда он бежать больше не мог и пошел шагом, избушка осталась далеко позади, но страх еще долго шел рядом с ним. Он постоял всего минутку, чтобы отдышаться. В нем словно стог снега прополыхал. Но тишина была такая жуткая, что он через силу двинулся дальше, только бы слышать легкий скрип своих шагов.

Чего, спрашивается, он так боится, ругал себя Васька, спиной все еще чуя это страшное место. Просто потому, что ночью — оправдывался он. Их семье Аника не сделал ничего плохого, только помогал. Чуть что, мать бежала к нему просить. В первый раз он вернул Пальму…

Васька вспомнил Пальму и невольно улыбнулся. Вот если бы она сейчас бежала с ним по дороге, ничего бы он не боялся! А если он через часок дойдет до дому, она выйдет встречать его за ворота. Кто бы ни прошел мимо дома, она выходит проверять. А на ночь батя заберет ее в дом, постелет у порога старый мешок. Когда батя уезжает, мать не пускает собаку в дом, и тогда Пальма ночует в хлеву вместе с коровой.

А ведь два года назад Пальма пропала, и, если бы не Аника, не видать бы им ее вовек.

Такое бывало иногда — хороших собак крали, а Пальма была не собака, а чистое золото. Отец ходил как потерянный, хотя потерянным он никогда не бывал, а всегда был при себе и ничем не расстраивался. Вечером тихо-тихо было в доме, не разговаривали, а думали все об одном и том же. Не лежала у порога Пальма, уютно положив голову на лапы и укрывшись хвостом-опахалом. Отец за работой то и дело поглядывал на нее и даже разговаривал с нею:

— Ну что, Пальма?

Она тут же вскидывала голову, внимательно прядала ухом: слушаю тебя, чего ты хочешь мне сказать? У них с хозяином были какие-то свои дела, и понимали они друг друга с полувзгляда.

— О-о-ох! — громко в тишине вздыхал отец, и у Васьки сердце замирало от этого вздоха, так жалко было батю.

Мать вздыхала коротко и сердито. Теперь-то и она не раз вспомянет Пальму. А раньше ни за что не соглашалась пускать ее на ночь в дом. И только когда все разом на нее накинулись, разрешила Пальме в сильные морозы и в непогоду спать у порога. Теперь не будет больше ни связок пестрых шкурок на стене, ни зайца в сметане к обеду, ни разноцветных глухариных перьев у Васьки. Он их давно копил и то и дело менял на всякие полезные вещи.

А новую собаку надо покупать и дорого платить, и неизвестно еще, какая она будет. Да и никто не хотел новую, так все привыкли к Пальме. Ни у кого в деревне не было такой собаки. У всех соседей обыкновенные лайки, черные с белым, как их поросенок. А на Пальме не было ни одного черного пятна. Она была вся такая светлая, цвета поджаренной пенки с топленого молока, и среди деревенских собак, злых и брехливых без дела, выглядела королевой. Она и сама это знала, всегда держалась с достоинством, никогда не лезла ни в какие собачьи свары и драки, не бегала, высунув язык, по деревне, а старалась все больше быть при доме. Подойдет к калитке кто-нибудь из своих, домашних, она тут же выходит навстречу и виляет своим пышным хвостом-кренделем (кому — радостно, а хозяйке — чуть благожелательно), так что хвост надолго приходит в движение и лениво колыхается.

Уже за красоту только можно было держать ее в доме, но она была и хорошей работницей, кормилицей. Батю замучили просьбами дать от нее щенка. Батя всем обещал и записывал в очередь, в особую тетрадку. У Пальмы уже три раза были долгожданные дети. Но батя только дивился и руками разводил — больших талантов в охоте у них не проявилось пока. Казалось бы, хоть что-то должно перейти от материнских качеств, но… не переходило.

Вот ведь, всего лишь собаку украли, а настроение такое было, как будто пропал кто из домашних. Вслед за батей затосковал сильно и Васька. Только после пропажи понял он, как сильно привязался к Пальме, в доме без нее пусто. Кто теперь летом разбудит его на повети мягким перестуком лап? Кто ткнется в ладонь прохладным, влажным носом? Долго Васька не мог заснуть по вечерам: все думал-передумывал, где она сейчас может быть, у кого. Может, нет ее в живых, а если правда, украли, неужели приживется в чужом доме, с чужими людьми?

Прошло несколько дней. Все ждали, но понимали, что ждать нечего. Как-то утром Васька уходил в школу, а мать куда-то засобиралась. Надела все черное и черный платок накинула, как на кладбище. Но на кладбище на могилки она ходила тихая и печальная и горько вздыхала, а тут шла важно и торжественно, как за делом.

Когда Васька вернулся из школы, она уже была дома, варила суп на плитке и распевала песни. Васька удивился и обрадовался.

— Что? Пальма нашлась? — закричал он с порога.

— Пальма не нашлась, зато ты сыскался, — весело отвечала мать. — Где бегал-пропадал? Все уже давно по домам пошли.

Обедали все вчетвером, что случалось нечасто. Отец ворошил ложкой в тарелке и не поднимал глаз. Мать все поглядывала и поглядывала на него, и наконец, как-то просто, буднично сообщила, что ходила сегодня просить за собаку к Анике и обещала ему двадцать рублей, если найдется.

— Что ж ты так мало обещала? — хмуро буркнул отец. — Станет он тебе искать за такие деньги.

Танька хихикнула, и мать сердито замолчала: не верите, не надо. А Васька сразу поверил и очень стал надеяться на Анику. Вот у соседки как-то пропали овцы. Она тоже ходила в келью просить и обещала подарочек, если найдутся. Идет обратно домой, а они уже во дворе стоят. Ведь было же, вся деревня говорила.

Прошло еще два дня, и батя с Танькой начали понемногу подшучивать над мамкой, как вдруг однажды вечером… Уже стемнело, когда заглянул парень из батиной бригады. Только голову всунул и поманил батю в коридор. Говорили они недолго и тихо, так что Васька с маманей, приникнув к обитой войлоком двери, ничего не слышали, только бу-бу-бу, бу-бу-бу. Отец поспешно вернулся и даже не глянул на них, не заметил их вопрошающих взглядов. Они молча смотрели, как он одевается: сначала фуфайку, потом плащ с капюшоном, натянул сапоги. Лицо у него было чужое, хмурое.

— Ты куда это на ночь глядя в такую погоду? — спрашивала мать, но он не отвечал и едва ли слышал ее.

И только когда он взял ружье и, перебрасывая его через плечо, выходил за дверь, она опомнилась и вцепилась в него. Васька видел, как скользнули ее пальцы по жесткой робе, как исказилось ее лицо, и тоже сильно напугался. Глухо застучало его сердчишко.

— Завтра утром вернусь, — только и сказал отец, отдирая от себя ее руки.

Долго Васька не мог заснуть, долго слушал тяжелые шаги на кухне: Танька пришла поздно-поздно и осторожно прокралась к своей постели, но мать даже и не заметила и не ругала Таньку.

Прошли тяжелая ночь и тяжелое пасмурное утро, но зато, когда Васька прибежал из школы, отец был уже дома, и Пальма была дома. Она лежала, вытянувшись, у порога, какая-то слишком смирная, а ее палевая шуба стала серой и грязной. Не снимая пальто и шапки, Васька рухнул на колени и, обхватив ее руками, крепко прижался щекой к влажной, еще пахнувшей улицей шерсти. Такие у них были с Пальмой игры, и мать иногда, поглядывая, как они барахтаются у порога, предлагала Ваське стелить фуфайку и ночевать рядышком с собакой.

Но сейчас Пальма только слабо шевельнулась под ним, безучастная к его радости.

— Пап? Она что, заболела? Квелая какая-то, — спрашивал удивленный Васька.

— Ничего, Вася, она отойдет, — отвечал, склонившись над ними, отец. — Били ее, наверно. Чуть веревкой не удушили, видишь, на шее рубец. Есть люди, Вася, хуже дикого скота.

Присев на корточки, батя долго гладил Пальму, осторожно кладя ладонь ей на голову.

За ужином батя был веселый, довольный, говорил много. Рассказывал Ваське и Татьяне, мамане уже успел рассказать, как укараулили Пальму:

— …тут в деревне, километров за двадцать. Далеко увезли, лешаки. Заехал к нам оттуда мужик один к родне. Ну сидят, разговаривают. Он как-то к слову и говорит:

— У нас, говорит, в одном дворе дня три уже собака воет, ну и воет, как удушенная. Того и гляди, кто-нибудь помрет в доме, аж жутко.

Этот сродник его и ахнул, — дядя Миша, Вась, что Сашку нашего крестил: «У нас же, — говорит, — у Сереги Петракова, кума моего, пропала лайка, золото, а не собака». — «Так это Пальма его пропала? Ну точно дак, она и есть».

Они и не дообедали, выскочили из-за стола и к Витьке. Знают, что это мой товарищ. Ради такого важного случая они, значит, посидели втроем, все обсудили. Витька им сразу сказал: «Ну ребята, если это Серегина собака, а это она, чует мое сердце, я сразу сказал, что ее увезли, куда ж ей еще деться. Если это его собака, и мы ее вернем, то Серега вам за это дело поставит. Это я вам гарантирую, он — мужик правильный, справедливый». Мужички сразу обрадовались: «За такую собаку, — говорят, — и ведра не жалко». Витька смеется: «Ну ведра он вам, конечно, не поставит, а по беленькой — точно».

Вот так. Это Серега Петраков еще и знать ничего не знал и был в большой печали, а друзья-товарищи его уже все распланировали и пошли прямым ходом к шоферу нашему Паше. А Паша только-только с работы приехал, машину у ворот поставил, собирается ужинать. Но как услыхал про собаку, сразу согласился подбросить нас с Витькой до поселка. Собака — дело нешуточное. Он и сам держит лайку. Она, правда, нашей Пальме и в подметки не годится. Дак и на охоту он ходит от случая к случаю, для души. А у дяди Сережи, говорит, в этой собаке весь заработок, а зарабатывает он, говорят, неплохо.

— Да уж, конечно, Серега Петраков — всем людям человек. Где еще найдешь такого? Разве что за границей, — не выдержала мать, и ясно было, что она не верит, будто Пашка сказал такую речь, просто бате захотелось чуть прихвастнуть.

Отец только крякнул и замотал головой, как от зубной боли. Все-таки вредная мамка, подумал Васька. И ничего батя не хвастает. Про него все в один голос говорят, что такой человек раз в сто лет на свет родится. Но ей разве угодишь! Пока отец рассказывал, она то поджимала губы, то ехидно усмехалась. Как будто ни словечка не сказала, а было ясно, что три батина приятеля — людишки никудышные, только бутылки на уме. Стали бы они без бутылки помогать ему? Да никогда. Но Васька в это не верил. Они бы все сделали и просто так, потому что батя всем помогает и ничего не берет за помощь.

— Обрадовались мужички, что шофер согласился быстро, не пришлось упрашивать, и пошли сразу ко мне… Подъезжаем мы с Витькой к этому поселку, а кругом черным-черно, ни одного огонечка в окнах. Паша развернулся тут же и поехал обратно, а мы стали бродить, как воры, вокруг двора. Собака и правда завыла. Не просто от дури, а с тоской, со смертной тоской. Я сначала и не узнал голоса, видно, горло стянули веревкой. А когда узнал, каждый ее вой мне на сердце, как инфаркт, понимаете? — тут батя стукнул себя кулаком в сердце и даже застонал.

Васька с Танькой очень даже понимали. Танька мыла посуду, но не домыла и забыла в миске с водой обе руки. А маманя все сочиняла очередной носок и только сверкнула на батю глазами поверх очков. Это батя как-то придумал такое: показал всем цветные носки-писанки, что мать ему связала и говорит: «Смотрите, какие художественные носки мне матушка наша сочинила». У матери никогда не было одинаковых носков: она могла вывязать и оленя, и снежинку, и зайца, и разный узор.

— Вот, ребятки мои, — снова заговорил отец. — Чуть не сиганул я через забор, как услышал ее вой. Сколько ни думал, не могу понять, откуда родятся такие уроды в человечестве? Ведь это фашист, настоящий фашист. Витька говорил, он даже на шкуру ворует собак. Были такие случаи, но доказать нельзя. Снимает шкуры то ли на шапки, то ли на пимы. Пошел я уже в ворота к нему колотить, да Витек отговорил. Там шавка на дворе забрехала. «Шуму поднимать не надо, — говорит Витька. — Сбегутся соседи, родня, неизвестно, как все обернется». Решили подойти раненько, часов в пять-шесть, когда хозяйка встанет корову доить, так чтоб без шуму в дом попасть и застать с поличным. Так и сделали. Переночевали у знакомого, а утром тихонечко подходим к дому. Хозяйка в коридоре гремит ведрами, дверь открыта. У меня голова кругом пошла, и язык заплетается, а Витька как ни в чем не бывало весело спрашивает, где хозяин. Тетка, ничего не подозревая, ведет нас прямо в дом. Он, как нас увидал, сразу в лице переменился и посмурнел. Ну, думаю, виноват ты, стервец. Мужика этого я помню в лицо — бывший егерь, жадный, завистливый на охоту. Это у него прошлым летом собаку задавило машиной…

Тут батя снова забылся и начал расхваливать себя и Витьку, что так ловко провели они эту операцию. Мать налила себе чаю и дослушала молча, глядя на него в упор, но как-то безразлично и без особого доверия, словно вся эта история виделась ей иначе, и батя в ней большой роли не сыграл, а так — оказался случайным свидетелем.

Все то и дело поглядывали на Пальму, особенно когда батя помянул про собачьи шкуры. Перемен в Пальме пока никаких не было.

— Ну что, Пальма, рада, что дома? — спросил ее весело отец. — Она б нигде не прижилась у чужих. Померла бы, а не прижилась…

Пальма на его слова не подняла головы с лап, только черный зрачок ее дрогнул и поплыл вверх, мимо их лиц и застрял где-то в углу, за печкой: «Ты еще спрашиваешь, — ответил этот печальный глаз. — Тебе бы хлебнуть, сколько я хлебнула».

— Мать! Самое главное-то забыл, — вдруг заволновался отец. — Ребятам надо поставить за собаку, ждут.

Мать покачала головой: дескать, к этому все и шло, так я и знала.

— Ты уж поставил, и не одну, видать, поставил.

И правда, как это маманя сразу догадалась, а Васька только сейчас заметил — батя что-то слишком веселый и говорливый. Так-то из него по счету слова вытягиваешь: раз, два, три — и стоп. А когда чуть выпьет, он даже поет.

Отец совал Пальме косточку, но она только клацнула костью в зубах и тут же выронила. Супчику теплого похлебала немножко. И пока она ела, отец сидел рядом на скамеечке и все смотрел на нее, а потом взял ее голову и прижал лбом к своему колену, потрепал за уши. Мать глядела-глядела на эти нежности и сказала весело:

— Вот подохни я завтра, ты по мне так не будешь горевать, как по этой собаке.

— Живи долго, — тихо ответил батя.

Утром за чаем маманя все жаловалась:

— Мне эта собака обойдется в полсотню…

— За нее и сотню не жалко, — обижался батя.

Мать достала приготовленные бумажки, еще раз пересчитала и, развернув веером, показала отцу. Четыре голубых бумажки — двадцать рублей. Он сначала не понял, а поняв, очень расстроился:

— Вот скажи ты мне, куда пойдут эти деньги, — допытывался он. — Ребята говорят, всякие пьяницы ходят туда и берут эти денежки, а такие дуры, как ты, носят.

Мать словно ждала этих слов и встретила их спокойно. Она поглядела на батю, как на дурачка неразумного, который невесть что несет, и приходится вот объяснять ему то, что и так ясно, как божий день:

— А ты отдай и не думай. Забудь! И дела тебе нет, куда они идут, хоть сгорят синим пламенем.

— И мне денег оставь, — ворчал батя. — В магазин пойду.

Мать повозилась в спальне, вынесла оттуда большую белую бутылку и громко стукнула донышком о стол.

— Как? — вскричал отец. — Одну! — и еще больше расстроился.

— А сколько ж тебе, десять?

Только маманя за порог, он шепотом приказал Ваське:

— Сынок, полезай-ка на печку, там в шубе, в кармане погляди.

— Тут бумажка, папа, одна.

— Неси сюда, Вася.

Нашел куда спрятать батя. Васька так ему и сказал. Мать еще и не в таких местах находила: и в валенках находила, и в шапке, и в подкладке. А тут пола от распоротой шубы с карманом. Правда, мать никогда на печке не бывает, только в сильные морозы с улицы залезет погреться на полчаса. Деньги эти рыбные, наверное. Зимой трудно что-нибудь заначить для себя: все, что отец приносит домой, она видит и считает. А летом, понятно, рыба несчитанная. Мать никогда не бегает в контору, как другие, проверять, сколько бате начислили. Она так и говорит, что никогда не будет себя позорить и мужика унижать.

В тот день, наверное, было воскресенье, потому что они остались с Танькой одни, отец тоже ушел и пропал. Как прошел тот день, Васька помнил плохо, но хорошо помнил, как он закончился. Мать, напевая, вязала у лампы и была такой довольной, что казалось, ничем нельзя было ее рассердить. Васька только-только начинал понимать, и то не всегда, от каких причин она бывает то сердитой, то такой вот сияющей.

Часов в одиннадцать под окнами прошел батя, распевая во все горло.

— Идет наш певун, — улыбаясь, сказала мать.

Все стали ждать, как стукнет дверь. Но дверь все не стучала, а что-то тяжело и шумно рухнуло на крыльце, тонко прозвенело вослед пустое ведро. Танька кинулась к окну и закричала:

— Мам! Батя пал на крыльце.

— Подберите его быстренько да уложите, — засмеялась мать и побрела, крестясь и зевая, в спальню.

Они с Танькой долго выпутывали батины ноги из половиков, и, пока раздевали его, он все пел: «Ты, моряк, красивый сам собою…» Потом они подсадили его на печку, но и на печке он долго не мог угомониться:

— Вы не глядите, что я только на баркасах да на лодках… Я тоже моряк настоящий, приходилось и на эсминцах ходить.

— Ты моряк-моряк, — соглашалась Танька. — С печки бряк.

— Не будь ты такой, Таня, — обижался батя. — Уважай отца.

— Батя! — ахнул Васька. — Когда это ты ходил на эсминцах?

— Ну как же, Вася, разве я тебе не рассказывал? После войны в армии отслужил, три года, в самом Северном флоте. «По морям, по волнам. Нынче здесь, завтра там», — пел он, вкладывая в песню всю душу. — Вот это про меня, ребятки. Я тоже так всю жизнь — нынче здесь, завтра там.

— Когда это ты был там? Что-то я такого не помню, — сказала язва Танька.

— Непокорная ты дочь! Как же ты можешь помнить, если тебя не было тогда на белом свете? Тебя никогда там не будет, где я побывал. В Норвегию ходил, в Польшу и даже во Францию.

— Что толку? По тебе не видно, что ты там побывал.

«Все-таки как Танька похожа на мамку, и слова те же, — с досадой подумал Васька. — Но то мать, она имеет право так говорить с батей, а эта шмокодявка!»

— А то, что твой батя за тыщу верст все тут обходил и тайгу знает, как свой огород, — это разве не почище всякого Марселя и Антверпена. А? — кричал с печки батя.

— Все, хватит базарить, выключаю свет, — командовала Танька. — А то мать встанет, она тебе покажет город Марсель.

— А что мне твоя маманя, — хорохорился батя. — Давай-ка и ее сюда. Мы и с ней поговорим.

Но мать никогда бы и не пришла, она не выносила «шуму и грому» и совсем почему-то не выносила пьяных. Она морщилась и уходила из подвыпивших компаний даже в гостях, потому что пьяный, она говорила, — всегда дурак, а чего с дураком разговаривать. Но это не всегда правда. Васька очень любил отца таким — шумным, разговорчивым, веселым и добрым. И даже жалел, что батя так редко приходит выпивши.

С тех пор прошло много времени, но Васька помнил дни пропажи и обретения Пальмы, как будто все это случилось на прошлой неделе. А сам Аника-отшельник, придя к нему с ранних лет из легенды, вместе с Бабой Ягой и дядькой Черномором, стал совсем понятным и близким, как родня, добрым помощником и советчиком. Ваське не верилось, что Аника давным-давно умер, да и жил-то он так давно, что его не видели ни мать с отцом, ни старые старушки.

Такое отношение к Анике прочно жило в нем до прошлого года, когда мать потащила его в келью. После этого Васька не то, чтобы стал бояться… Он и сам понять не мог, почему теперь, проходя мимо, он, как наяву, вспоминал черную, сырую тесноту кельи, запах свечей и ладана, а этот запах у него всегда соединялся с покойниками и кладбищем. А вот чего Васька боялся по-настоящему, так это покойников. И все ему казалось, что погляди он минуту-другую пристальней, и выползет из-за угла дряхлый, черный старичок, и заржет его белый конь. И Ваське становилось как-то не по себе, он отводил глаза и старался пройти поскорее это место.

Во второй раз Аника вернул брата Сашку. Когда у Васьки спрашивают, верит он в это или нет, он молчит или пожимает плечами. Но в душе он верит и часто думает о том, какой это силой Аника заставляет пропавших вернуться, да хоть и не издалека, из тайги, и как он видит, где они потерялись? Наверное, сверху — летает, как самолет. Так хотелось верить в чудеса, хоть какие-нибудь. Лучше, конечно, хорошие. И он потихоньку, про себя, до сих пор верил, пускай другие смеются. Смеялся и сам Сашка. Он теперь живет в Сыктывкаре.

Васька стал думать про Сашку. Он еще раньше, в прежние свои побеги, заметил, что когда в дороге о чем-то думаешь или вспоминаешь, дорога летит незаметно. Вот он и стал гадать, что привезет ему Сашка в подарок? Обещал спиннинг какой-то автоматический, обещал много чего. Еще загадал: скоро ли Сашка женится? Мать говорила, долго не засидится, как и старший. Хоть бы скорей, тогда они все вместе поедут в Сыктывкар на свадьбу.

Но мечты были какие-то вялые. Ноги еле-еле шли. Как перины, манили сугробы у дороги — прилечь бы хоть на минутку. Но ложиться нельзя! Вставать потом не захочется, и замерзнешь.

Лес откатился от дороги и побежал вокруг большого ровного поля. По полю не спеша катились друг за дружкой невысокие барашки-поземки. Здесь уже не было так тихо, как в лесу, от поземки шел ровный, тихий гул. Эта музыка Ваське понравилась, и он совсем успокоился. То и дело один из барашков кидался ему под ноги, взлетал вверх и заливал колючими брызгами лицо.

Замигали огонечки, и он рванулся к ним из последних сил. Но они только мигали, и нисколько не приближались, а то вдруг уплывали куда-то в сторону, а дорога все тянулась и тянулась. Ему казалось, что он уже целый час идет, а ей, проклятой, все нет конца.

Васька все заставлял себя думать о чем-нибудь, чтобы обмануть время и дорогу. Мечтать и фантазировать он любил. Еще вчера он бы с удовольствием помечтал, как они побредут на аэродром за деревней, сядут в «стрекозу» и полетят к Сашке на свадьбу. Но сейчас про Сашкину свадьбу совсем не думалось, не мог он представить брата женатым. Сашка и сам отвечал, когда его спрашивали: «Что я, дурак, что ли, жениться?» А нынче, на Новый год, он с ними, ребятней, катался на санках и строил крепость у реки.

Стоило ему подумать о Сашке, и мысли тут же проворно и предательски катились в прошлое, куда Ваське совсем и не хотелось возвращаться — в те тяжелые для их семейства дни.

Не прошло и года с пропажи Пальмы, как снова в семье случилась беда, и пришлось Ирине Матвеевне идти к Анике. Правду она говорила: «Добрые люди ходят к Анике помолиться, а я только по делу».

Брату Сашке оставалось служить еще целый год, как вдруг летом в поселок привезли сразу два гроба. Небольшой районный поселок так и закипел от этого события, и сразу же страшные, нелепые слухи поползли вниз и вверх по реке, по деревням и деревенькам.

В тот вечер никто не звал Ваську с улицы, никто не ругал, когда он сам явился в одиннадцать часов. У них сидела перепуганная соседка и тихо плакала. У нее сын только ушел в мае в армию. Мать с соседкой быстро, много и горячо говорили, а батя только стонал:

— Ну чего вы в меня вцепились, ничего я не знаю.

Пришла еще одна мамкина подружка, и они залопотали втроем:

— Тебе и горевать не об чем, — слышал Васька из другой комнаты. — Твой во флоте и осенью уже придет. А от нашего уже месяц ни слуху ни духу, — что хочешь, то и думай.

— А ты не думай, не трави себя. Наш тоже раз в месяц пишет. Ждешь-ждешь от него письмеца…

Что-то случилось, но что, Васька понять не мог. Все были так встревожены, что не только с вопросами, но и вообще на кухню он боялся соваться. Он дождаться не мог, когда же тетки уйдут, потому что хотел есть и спать. Наконец они встали и простились. Соседка все плакала, а за дверью всплакнула громче. От этого звука лицо у матери перекосилось и запрыгал подбородок. Она вскочила и ушла в спальню. Никто и не думал Ваську кормить, и батя про него совсем забыл. Он сам полез по кастрюлям, и даже когда с грохотом и звоном уронил крышку, никто не сказал ему ни слова.

Батя, не поднимая глаз, все ковырял и ковырял шилом, но вдруг задумался и забыл про шило, а когда оно снова попалось на глаза, удивился и узнать не мог. Они раньше все задумывался за работой — то серьезно, то с улыбкой, словно что-то вспоминая. В такие минуты мать на него поглядывала, усмехаясь одним уголком губ, пока он не очнется. Но сейчас задумчивость его была растерянной и угрюмой. Васька поглядел на него и чуть не ахнул: какой старый его батя, совсем дед! И как он раньше этого не замечал.

Назавтра на улице только и разговоров было, что о гробах. Девчонки говорили, что это, наверное, утопленники, где-то баржа затонула большая.

— Не утопленники это вовсе, — жутким шепотом прошипел Ванька, — а солдатики убитые. — Тут Ванька пугливо оглянулся, и лицо у него стало квелым-квелым и старым, как у его древней бабки.

Даже мальчики на улице смотрели на Ваську по-новому. Даже не смотрели, а косились с ужасом и любопытством и сразу же отводили глаза. Это из-за Сашки. Особенно невыносимы были старые бабки и женщины. Одни глядели жалостливо-жалостливо, другие охали и причитали, горестно качая головой. И жалость их и охи-ахи очень не понравились Ваське. У них-то самих никого не было там, вот и собрались с утра на скамейке, точат лясы и поглядывают на три притихших дома в деревне. В этих домах теперь много дней подряд, а то и месяцев будут жить одним черным страхом и ожиданием большой беды.

Так тошно, скверно стало Ваське, что захотелось куда-нибудь забиться и пореветь. Побежать бы батю расспросить, но он вспомнил, каким замученным вчера был батя. Не в радость ему будут эти разговоры.

Мать рано позвала его домой. Пока он ел, она ждала, нетерпеливо постукивая пальцами по столу и глядя в упор в одну и ту же точку на стене. Ваське было не по себе от этого взгляда. Куда-то собралась и черный платок надела. Конечно, на кладбище. И его с собой потащит. Чуть не каждую неделю ходит. А на кладбище Васька бывать не любил. Там среди крестов и воздух другой, так что Васька старается дышать пореже. Пахнет там прелой листвою, влажной землей, черными от дождей крестами, но все эти запахи, смешиваясь, превращаются в тот кладбищенский дух, которого нет больше нигде на свете. Каждый раз маманя просит, чтобы ходил к ней почаще, когда умрет, как она ходит к своим родным. Васька обещает, хотя не верит, что она умрет. Это она просто так говорит.

Она чуть не вырвала у него из рук тарелку, так хотелось ей поскорей пойти, и они отправились. И Пальма побежала за ними.

— Куда мы идем, мам? — допытывался Васька, еле поспевая за нею.

— За спрос — кто спросит, тому в нос, — рассеянно отвечала она.

Кладбище прошли, и потянулся лес на незнакомой дороге. Васька здесь давно не ходил и не проезжал. Дорога была золотистой, песчаной, и он разулся и пошел босиком. Босые ступни четко отпечатывали следы, и тянулись они ровненько, гуськом за его спиною. Васька сравнил свой отпечаток и Пальмин. Для этого пришлось выманить ее на дорогу. Как вошли в лес, она по дороге идти не желала, а сразу же озабоченно, деловито зашныряла по кустам, убегая далеко в глубь леса. Наверное, подумала, что ее на работу повели. А зачем еще, по ее мнению, ходят в лес нормальные люди и собаки — только на охоту.

Прямо по обочине, все гуще и гуще вытесняя мох, потянулся черничник, высокий и буйный, Ваське по колено, усыпанный гроздьями крупных спелых ягод. Этого черничника тут целое море, и даже здесь по берегу можно набрать ведро. Недаром сюда за ягодами ездят издалека, и мамка с Танькой часто ходят. Васька на ходу успел собрать горсточку ягод, но тут мать окликнула и велела не отставать.

Шли долго, и ничего интересного на дороге Васька не видел. Только однажды вихрем прошумела по черничнику Пальма и залаяла так дико, как никогда не лаяла возле дома. Испуганно глядел Васька, как она затанцевала под деревом на окостеневших лапах, злобно ощерилась клыками. А мать только вздрогнула и покосилась сердито: «Ошалела дура». Пальма вернулась к ним расстроенная таким равнодушием, со вздыбившейся шерстью на спине и долго еще дрожала от возбуждения.

Пока он возился с Пальмой, мать ушла далеко вперед. Шагала она все стремительней и нетерпеливей, ничего вокруг не видя. Поспевать за ней становилось все труднее. И тут вдруг Васька понял, куда они идут. Понял и притих. Вспомнились брат Сашка и вчерашняя непонятная суета. И снова накатило в беззаботную Васькину головушку незнакомое раньше тоскливое и неуютное беспокойство.

Когда они с Пальмой подошли к келье, дверь была распахнута настежь. Мать уже была там, зажгла свечку и стала на колени. Васька только голову сунул и отпрянул. Если тут живет Аника, то он ему не завидует. Кроме сырой, затхлой темноты, в избушке ничего не было. И похожа она скорей на их баню, чем на дом, где можно жить.

Мать прошептала все положенные молитвы, а потом заговорила от себя, сначала сбиваясь от волнения, а потом все громче и настойчивей:

— Ты не смотри, что у меня их шестеро. Всего один при мне остался, и тот дите. А у соседки у моей один-единственный. Святой Аникей, милостивый, постарайся, верни нам сынов.

Васька даже испугался за нее: разве так просят? Ведь она не просит, а требует. Привыкла дома командовать, подумал он с неодобрением. Но она и сама уже спохватилась и перешла на смиренную мольбу, обещая Анике отдать все-все, что ни попросит. Долго, горячо, чуть ли не в беспамятстве просила она за своего сына и за соседкиного. Но, видно, не простое это было дело — вернуть сынов из такой дали. Аника молчал и раздумывал. Его тягостное молчание застыло и в келье, и в лесу, и над озером. А мать снова стала роптать и жаловаться.

— Разве ж можно так? Совсем детей! Что они видели в жизни, не успели хоть капельку пожить, а их уже под пули… Если кому нужно помирать, так брали бы постарше. Если ты меня не хочешь слушать, то хоть младенца послушай, безгрешную его душу.

И она, легко вскочив с колен, выглянула за дверь: «Вася, иди, попроси за Сашу». Она втащила его за рукав и жарко шептала в ухо: «Проси-проси». Но Васька, очутившись в келье, где одна только свечечка робко теплилась в углу, от страха и неожиданности не то что просить, дышать не мог. Раскрыв рот, он глотнул всей грудью воздуху и захлебнулся. Так Аника и не дождался от него ни словечка. Он как очумелый вырвался от матери и убежал за дверь, где ждала, поглядывая в темноту, Пальма. Припав спиной к замшелой стене кельи, Васька слушал, как мать обещала отдать все-все, что нажито: дом, корову, если он вернет Сашку живым, или пусть возьмет ее взамен, она хоть завтра умрет, нажилась. Это уж совсем Ваське не понравилось, он и слушать дальше не стал. Знал бы куда, ни за чтоб не пошел.

На обратном пути он плелся, глядя матери в спину, и думал, а что, если придется отдать и дом, и корову? Как же они жить будут? И дома, и коровы было жалко, ох как жалко. Ну ладно. Вернется Сашка, пойдет работать, и построят они новый дом, и купят другую корову. Все это нажить можно. Только бы Аника помог, вернул Сашку. Сможет ли? Собаку нашел, так это ж в соседней деревне, километров двадцать всего…

Он чувствовал себя очень виноватым, что онемел в такой важный момент, хотя мать не попрекнула его ни одним словом и даже не глянула в его сторону. Она тоже хороша, кто ж так делает. Надо было заранее сказать, чтоб он подготовился, а не тащить сразу.

Но Ирина Матвеевна и не думала про Васькину вину. Она взяла его с собой, потому что еще в войну видела, как бабы заставляли детей молиться и просить за своих отцов и братьев. Старухи говорили, что такие просьбы легче доходят до бога, и ему трудно бывает отказать: ведь просят-то души чистые, безгрешные.

А она чем нагрешила, за что ей такая кара? Она перебирала свою жизнь, но не находила больших грехов. Грешила помаленьку, как все. И подруга не грешница, ее жизнь она знала, как свою собственную. А те, в поселке… Она еще и подумать не успела про это, как душа ее застонала от горя. Она знала этих людей только понаслышке, но каково им сейчас, испытала с такой же болью, как свое собственное несчастье. Нет, это не за грехи. За какие такие грехи погибли два ее брата, одному было всего-то девятнадцать, другому — двадцать три года. И лежат сейчас один под Ельней, другой и совсем в чужих краях. Все хотела съездить в эту Ельню, посмотреть на его могилку и даже написала туда, но ей ответили, что «местонахождение захоронения точно не установлено». Еще бы, где ж его установить, если там тыщи людей зарыты.

Как хорошо жили, спокойно, тихо, — откуда эта война навязалась? И такая ненависть полыхнула в ней, что она сама испугалась и перекрестилась. Вот уж чем грешна без меры — гневлива. А кто другой, покажите ей такого человека, хоть в их деревне, кто бы мог думать о ней, проклятой, спокойно, потому что они эту войну видели и хлебнули ее по самое горло. Одни лесозаготовки военные только вспомнить, когда они, девчонки, таскали на себе бревна и работали по шестнадцать часов в сутки. Отчего у нее сейчас ноги пухнут? А подруга инвалидкой стала с позвоночником, группу получила. Они ее, войну, только забывать стали, а тут опять страдай за детей. Подрастет младший, за него дрожи — не объявится ли где и на его долю война…

Вот какие думы одолевали Ирину Матвеевну. Топтались в ее голове и всякие дурные мысли: вот у нее три сына, а у подруги один-единый, и в нем для нее вся жизнь. И если там где-то будут выбирать, то по справедливости… В справедливость Ирина Матвеевна свято верила.

С этого дня время потянулось для нее нескончаемым страшным ожиданием. Не было от него отдыха ни на минуту, ни днем ни ночью, даже во сне. Уж лучше терпеть и мучиться от болезней, чем вот так ждать и бояться. Прилетела к окну сорока. Ирина Матвеевна вздрагивала и шептала: «К худу или к добру? К худу или к добру?» Пострекотав, сорока улетала, и в этом стрекоте непонятно что слышалось — к худу или к добру, но она убеждала себя, что слышится больше «к добру». В каждом своем шаге, в каждой мелочи ей чудилось предзнаменование, всплывали в уме сотни примет и поверий. Сколько ни пытались муж и Танька отвлечь ее хозяйственными заботами, деревенскими новостями, ни разу даже искорка интереса не вспыхнула в ее глазах. Да сгорело бы оно хоть завтра, ее любимое, налаженное годами хозяйство, пропала бы вся скотина, ничего бы в ней не встрепенулось, не пожалела бы она своего добра.

Ее сердце так исстрадалось, что уже устало бояться, когда вернулся ее сынок. И соседкин тоже вернулся. И еще один парень из соседней деревни пришел раненный, после госпиталя. Говорили, что в плечо. И рука у него долго была на перевязи. Васька бегал на него поглядеть вместе со всеми. Прибежали, а он как раз на огороде был с батькой своим, картошку сажали. Ребята его спрашивали, что и как, но он ничего никому не рассказывал, даже родичам своим. Как воды в рот набрал.

Ирина Матвеевна отнесла Анике Сашкину шинель. А Васька все бегал, спрашивал: когда же поведут корову? Посмеялись над ним вволю:

— Зачем ему наша корова, Вася? Что, он ее доить будет? Не надо ему нашего добра. И деньги, что ему оставляют, он не себе берет, а отдает кому они нужнее. Такой обычай со старины: если человек пропавший вернулся, относят Анике его шинель, шубу, любую одежду.

Сашкина шинель до сих пор, говорят, висит вместе с другой шинелью и бараньим тулупом. Иногда, правда, эта одежда куда-то исчезает, но скоро приносят еще что-нибудь. Ирина Матвеевна отнесла за Сашку и денег, но сколько, никто не знает. Она никому не сказала.

Первым жильем, до которого Васька добрался, была конюшня. Пройди он еще несколько метров до фермы, и застал бы там людей. Но они ему и не нужны были. Сейчас полежу немного, думал он, и пойду домой. Конюшню он очень любил, летом они сюда каждый день бегали. Одна половинка ворот, которая раньше так легко открывалась, едва поддалась ему. В конюшне горела одинокая тусклая лампочка, и кони дружно приветствовали Ваську звонким перестуком копыт по дощатому настилу. Он был так счастлив оттого, что хоть куда-то дошел, и от теплого, родного духа конюшни, совсем другого, чем в коровнике. Он побрел между стойлами и тут же свернулся калачиком на большой копне соломы, приготовленной, наверное, для жеребят. И тело словно отвалилось от Васьки, с руками и с ногами, осталась только голова, разбухшая от жара. Он слышал свое тяжелое дыхание и долго не мог забыться. Ни разу не вспомнил, засыпая, о доме и о том, что надо встать и идти. О чем нужно было думать, не думалось. Зато одна за другой крутились в голове картины и видения, то ли уже из сна, то ли из щедрых запасов памяти.

Вот прошел в густом тумане над рекой огромный белый конь, дико покосился на Ваську черным глазом. Даже слышно было, как плеснулась вода под его копытом.

То вдруг поплыл в глазах тихий майский вечер. Васька его тут же вспомнил, а раньше никогда не вспоминал. Они бегали вокруг школы, когда он нечаянно поднял глаза и увидел в окне вышки Зинаиду. Она сидела на подоконнике и гладила щеткой волосы. Не столько гладила, сколько смотрела вдаль и задумчиво мурлыкала. Потом и про щетку забыла, легла на подоконник и совсем засмотрелась куда-то. Васька поискал глазами, что же она видит. Нет, она не на соседа смотрела. Сосед в цветастых трусах, как у волка из «Ну, погоди!», таскал воду из колодца в баню. А за соседом уже не было ничего, одно ровное поле до берега. Реки не было видно, но над ней склонилось густое малиновое зарево, чем выше вверх, тем прозрачнее и розовее. Потом, непонятно как, из розового превратилось в зелено-голубое и совсем голубое. А еще выше небо было совсем обычным, выцветшим, и по нему цепочкой, цепляясь друг за дружку, плыли смешные, похожие на кривых гусей, облака. Васька никогда не смотрел на небо с интересом, поэтому очень удивился тому, что увидел. Но все-таки больше всего ему хотелось смотреть на Зинаиду. Прямо у окна вышки, по крыше деловито прошагал Силантий, огромный старый кот, сивой окраски. Силантий всю жизнь прожил на вышке, кормился за счет девок, но презирал их, как хозяин приживалок. Зинаида засмеялась и хотела достать Силантия ручкой от щетки, но он даже не глянул на нее и пошел вверх к трубе, как по ровной земле. Тогда она, сцепив ладони, снова легла на подоконник, а ее длинные волосы все посыпались с подоконника вниз.

Всякий раз, когда он вспоминал Зинаиду или видел ее во сне, он очень тосковал, как по дому в интернате.

Васька все-таки заснул, и сон его был тяжелый, душный. Он давил и мучил Ваську всю ночь. Когда утром пришел конюх, Васька его видел, но подумал, что это тоже сон, как с Зинаидой. Дед-конюх в минуту запряг лошадь и помчал его домой. Очнулся Васька на печке, когда фельдшерица делала ему укол.

Внизу на кухне гудела целая толпа. Прочно уселся дед-конюх, прибежали две соседки и запели-затараторили все разом.

— Посылать его больше нельзя, — говорила мать бате, как будто тот был во всем виноват и силком гнал Ваську в интернат. — Это хорошо еще, не было морозов, а то набегается — и косточек не соберем.

— Ну пускай дома сидит, подрастет — пойдет коров пасти с тремя классами, — отвечал отец.

Соседи галдели на реплики хозяев то одобрительно, то с сомнением. Говорили, делать что-то надо с малым, а что — ума не приложишь.

После того, как жар спал, в голове у Васьки прояснилось от сумерек и наступил, может, и не совсем ясный, но день. Он поправлялся и уже не температурил. О том, что будет с ним дальше, он старался не думать. Думать не хотелось, и еще больше, чем раньше, не хотелось в интернат. Не просто даже не хотелось, а какое-то мучительное до тошноты отвращение испытывал он при одном воспоминании об этом интернате и о том, что надо туда ехать.

Ирина Матвеевна стала замечать в Ваське большие перемены. Временами он надолго задумывался и мог тихо сидеть у окошка час и другой, а раньше и минуты не мог посидеть на месте. Главное, сразу понять трудно — хорошо это или плохо. Скорее всего, что ничего хорошего. Теперь она следила за ним с утра до ночи, как кот за мышью. Но это было еще не все. Ирине Матвеевне предстояло еще удивляться да удивляться. Раньше все его время проходило в беготне по улице да в обычных детских играх. Что он делал дома? Все возился, перекладывал, переставлял машинки, солдатиков, перышки и пустые гильзы. Целый ящик этого барахла накопил. Теперь ящик был забыт, а он с утра томился и искал себе дела. Дела находились возле отца. Хоть весь день Васька мог просидеть возле него. Учился вязать сети и уже вязал помаленьку, вырезал пыжи, латал старые бурки громадной иглой.

Чтобы обдумывать все домашние дела и эту удивительную перемену в Ваське, Ирина Матвеевна шла посидеть спокойно в свою темную спаленку. Она улыбалась, вспоминая их, сидящих рядышком на низеньких скамеечках. Васька становился похожим на отца, единственный из всех детей. Никто из них, думала она, не был таким терпеливым и усидчивым в работе, как отец. Нет, они умели работать и работали хорошо, но все они — вспыльчивые, нетерпеливые, упрямые, делают только то, что хотят, и никакая сила не может их заставить заниматься тем, что не мило. Она так полагала, что это от нее. Правда, ее быстро жизнь обкатала, а они-то необкатанные. Все подолгу метались, ездили по свету, искали себе место. Теперь все остепенились и осели прочно, кроме Таньки. Старший пожил в Ленинграде, теперь на шахтах в Нарьян-Маре, бригадир. Ирина Матвеевна считала, что мужику надо быть хоть маленьким, да начальником, а то обидно. Сашка тоже хорошо устроен и много зарабатывает. Дочка окончила университет в Сыктывкаре. Особенно она гордилась второй дочкой, той, что работала в райцентре в аптеке. В больнице не прижилась, ушла. Вся деревня шла к Ирине Матвеевне на поклон, попросить лекарство, и она охотно помогала. То и дело бабы забывали и спрашивали снова, кем работает дочка. Ей доставляло особенное удовольствие четко произнести это вызубренное слово — фармацевт.

Только к старости, на пенсии, у нее появилась возможность вот так спокойно разглядеть со стороны и сравнить своих детей. Времени стало много. Она всеми детьми гордилась, но было такое предчувствие, что от них можно ждать чего угодно. И только в Ваське уже сейчас проглядывало что-то спокойно-основательное, отцовское. Хорошо, если б вышел весь в него, любая работа была бы ему в охоту.

Ирина Матвеевна стала замечать, что мужички ее, сидя за работой, тихо беседуют, а когда она входит, замолкают. «Ах, паразиты! — обиделась она. — Какие от меня секреты?» Однажды после ужина прилегла она подремать и услышала такой разговор:

— …и зарабатывают они хорошо… Па, можно, я туда не поеду больше? Я хочу быть пастухом, правда.

— Получают они много, это так. Но разве деньги, Вася, главное? Кто тебе это сказал? Деньги всегда на последнем месте, сынок. Я что-то не видел, чтобы они кому-нибудь счастье принесли. Для меня в жизни сейчас главное, чтоб ты стал человеком видным, образованным. Все равно кем — инженером, агрономом, зоотехником, может, врачом получится или учителем. Нет, пастух тоже дело, я ничего не говорю. Ты не думай, что я презираю… Нет. Но я хочу, чтоб ты и головой работал, Вася. А то ходить и кнутом махать… Это всякий сможет. Учиться тебе придется еще долго-долго.

— А если я вырасту и буду с тобой на охоту ходить? Тут учеба не нужна никакая.

— А на охоту ходить тебе и так никто не помешает. У нас вот и председатель ходит. Охота, Вася, должна быть для души, а не для дела. Я, ты думаешь, стал бы таким, если б можно было чему-то подучиться? А как хотел! Да нельзя было. А сейчас прожить с тремя классами никак нельзя, сынок. Вот в армию пойдешь, тебя ж там засмеют.

Долго ждала Ирина Матвеевна, что ответит Васька, но он молчал. И сердце ее заболело от жалости к своему любимцу. За что ее дитенок с малых лет должен так мучиться. Ведь мучится малый, аж жить ему не хочется, так не хочется в этот интернат. И тут сгоряча, но решительно она сказала самой себе: НЕ ПОЕДЕТ!

Как сказала, так и будет. Никто не припомнит такого случая, чтобы было наоборот.

Много дней судили-рядили, что делать с Васькой. Старшая дочь писала из Сыктывкара: «Мама, мы возьмем Васю к себе». Старший тоже писал, что они с женой уже все обсудили и берут Василия хоть сейчас, не дожидаясь осени. Она читала эти письма подругам, мужу и самой себе в который раз. Нет, в такую даль она не собиралась отдавать своего Василия, но какая отрада получать такие письма от детей.

Татьяна говорила, что тут и думать нечего. Васька прямо сейчас поедет в райцентр к сестре, а осенью и она туда переберется, и они вдвоем уж как-нибудь приглядят братца. При этом она показывала Ваське кулак. Ирина Матвеевна подумала-подумала и решила, что лучшего все-таки не придумаешь. Решение было принято, и Васька заслушал его, сидя на печке. Сразу после каникул они уезжают с матерью в райцентр, и мать там недолго с ним поживет.

Ирина Матвеевна мужу пока не сказала, чтобы раньше времени его не тревожить, но ехала она присматривать дом. Райцентр — не город, а самая настоящая большая деревня. На окраинах все коров держат. Так что жить там вполне можно по-человечески. Надо переезжать уже к осени, если получится, решила она. И сразу трое детей будут при них. И Васька, когда отучится, может, не побежит никуда.

Васька, как услышал про это, сразу не обрадовался — жить с сестрицами радости мало. Завоспитают до смерти. Но зато он поедет в город. Он даже и не мечтал никогда о таком — жить в городе. Он вспомнил двухэтажное здание гостиницы, где жили всякие приезжие, даже из Москвы. А от гостиницы — такую длиннющую улицу, что по ней можно целый день идти. Дома все разноцветные — синие, желтые, зеленые, с палисадниками. Идешь по деревянному тротуару, а доски под ногами качаются и скрипят. Справа — Дом культуры, аптека, слева — универмаг, почта. По этой улице несколько раз в день ходит автобус в аэропорт. Васька прокатился однажды туда-сюда. До этого он никогда не видел автобусов. Ему еще тогда так захотелось жить в городе! Они ходили с мамкой в гости по родне и знакомым, и он им всем очень завидовал — живут в городе. Поэтому все они казались ему какими-то необыкновенными.

А ведь в интернат он больше не поедет, вспомнил Васька и не поверил даже. Никогда, ни разу больше в жизни не увидит он интернат и их голую, мрачную комнату. И портфель ему уже привезли. От этой новости он сразу вдвое поздоровел. Шальная радость буйно пронеслась по Ваське вдоль и поперек. Неизвестно, чему он больше обрадовался — городу или своему избавлению.

Но тут вдруг вспомнился Ванька, плачущий в темноте: Ванька, тихий, как мышонок, в углу с уроками. Вспомнились другие интернатские, и радость его померкла. Ваньку теперь совсем забьют без него, а он сам будет один-одинешенек в новой школе.

— Батя! — закричал он с печки дрогнувшим от слез голосом. — А как же Ванька? Я без него не поеду. Как я там один буду?

— Да, как же ты без дружка своего, конечно, — сразу понял батя. — Ну это же не от нас зависит, сынок. Как его мамка на это посмотрит, пустит ли его.

— Отпустит, отпустит, она сразу отпустит!

Тут маманя пришла с пустым ведром, поила корову.

— Слышь, Ирина, Василий по своему дружку страдает. Они привыкли, все вместе да вместе. Обижают его там ребята.

— Ой, это не Ванька, а монашек заскитный. Конечно, обижают.

Мать поставила ведро у печки, и больше ни слова, словно забыла про Ваньку. На самом деле они с батей знали, она теперь думает. Как надумает, так скажет. Батя Ваську толкнул в бок — ты смотри, нажимай на нее, дескать. За ужином Васька опять напомнил.

— А что Елена, согласится ли? — спросил батя про Ванькину мамку.

— А чего ж не согласиться? Это ж не интернат тебе, дитенка и приглядят по-человечески, и уроки проверят.

— Ну а тетка мне не откажет, — сказал отец уверенно о своей дальней родственнице, у которой им предстояло жить. — Дом большой, а осенью мы ей дровец привезем…

Когда сказали Татьяне про Ваньку, она сначала сморщилась недовольно, пожала плечами — мало того, что братца воспитывай, еще и дружков его на шею вешают.

— Ничего, не переработаетесь, — смеялась маманя. — Обедать они будут в школе. Вам только ужин им сготовить, да за уроками присмотреть. Пускай вместе поживут, нельзя их разлучать.

Васька как услышал это, все бросил и выскочил из-за стола к Ваньке бежать. Маманя не пускала, на улице холод, но до завтра ждать было невтерпеж. Он уже видел, как с порога выпалит новость, и глаза у Ваньки станут круглыми и желтыми, как у кота, и он сначала не поверит. Потом пойдут к тете Лене просить. Ванька, конечно, рад будет. А то все ходит такой несчастный, совсем зачах малый в этом интернате.

После праздника сестры уехали в город. И Танька поехала на несколько дней, взяв отгулы. Через недельку и они с Ванькой и маманей полетят вслед. Как интересно, в охотку стало жить!

На прощанье мать крикнула сестрам вдогонку:

— Глядите, не сивкайте там с парнями!

Девки захохотали и мягко шлепнули обитой войлоком дверью. Все, тихо стало. Шуму от них, как на Красной горке, даже в голове гудит. Что за слово такое «сивкайте»? И откуда маманя их берет, эти слова? Васька подумал-подумал и увидел залитый солнцем двор большого старого дома. Когда они с матерью летали в город на недельку, то жили в этом доме у старой бабки. Двор был обнесен изгородью из длинных жердей, а возле изгороди день и ночь пасся унылый старый мерин. Васька все хотел на нем прокатиться, подводил к изгороди. Но только станет влезать на нее, чтобы оттуда — на спину мерину, как тот возьмет и тихонечко отойдет в сторонку.

Как это сестрицы будут сивкать с парнями в городе? Он представил себе тот же летний двор, а во дворе сестрицы вместе со своими женихами лихо скачут через жерди забора и при этом хохочут как сумасшедшие от удовольствия. А мерин на них удивленно поглядывает со стороны, но сам не прыгает, он слишком старый.

Так Васька увидел это новое слово.

Уже поздно. Кукушка выскочила и прокуковала одиннадцать раз. Что это мать все ходит и ходит по дому? Сегодня днем ушел в лес батя, надолго ушел, недели на две. Они остались с мамкой совсем одни в этом громадном доме, вот она не может никак привыкнуть и все ходит.

На печке жарко, и Васька думал, как хорошо, прохладно сейчас дышится в дальней большой комнате. Но вставать и перебираться на кровать не хотелось, так улежался за болезнь на этой печке.

Но вот мать пришла на кухню, и Васька зажмурил глаза и притворился спящим. Она тяжело взобралась по ступенькам лесенки и долго дышала ему в лицо, так долго, что он еле сдержался, чтоб не улыбнуться, но решил уж притворяться до конца.

Ирина Матвеевна и правда совсем не спала в эту ночь. Она и Ваське сегодня потихоньку сказала, что к осени переберутся в город. От того, что так скоро менялась их жизнь, ее лихорадило, как в болезни, и замучили тревога и беспокойство. Целый день она не могла ни сидеть, ни лежать, ни делать какую-то работу. И только к ночи понемногу пришла в себя, мысли побежали ровнее и тише.

На комоде, прислонившись к вазе, стояла Васькина открытка. Она специально ее поставила на виду, чтоб девки видели и все, кто приходил. Девки долго читали и смеялись. Она понесла открытку с собой в спальню, и прежде чем поставить на столик, поближе к кровати, долго в полутьме вглядывалась и вчитывалась в нее, больше угадывая, чем читая. Последняя строчка уж очень ей нравилась. Неужели сам придумал, сынок? И сочинил же, писатель: «Живи, мама, хорошо! Твой сын Василий».

О НАШИХ АВТОРАХ

И. Н. ПОЛЯНСКАЯ

Ирина Николаевна Полянская родилась в городе Касли Челябинской области. Окончила Ростовское училище искусств (актерское отделение) и Литературный институт имени А. М. Горького. Работала концертмейстером, корреспондентом молодежной газеты, литконсультантом. Впервые напечаталась в 1983 году. Автор книги «Предлагаемые обстоятельства». Живет в Москве.

«Предлагаемые обстоятельства». Впервые в журнале «Литературная учеба», 1984, № 2.

М. В. КАРПОВА

Марина Витальевна Карпова родилась в Москве. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Работала библиотекарем, лаборантом, костюмером в ТЮЗе, слесарем на музыкальной фабрике, воспитателем в детском саду. Аспирант Литературного института. Впервые напечаталась в 1984 году. Участница VIII Всесоюзного совещания молодых писателей. Живет в Москве.

«Ловля майских жуков». Публикуется впервые.

М. А. КРЕТОВА

Марина Александровна Кретова родилась в Москве. Окончила вечернее отделение факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. Работала в редакции «Учительской газеты», в средней школе, на телевидении. Впервые напечаталась в 1979 году. Участница V Московского совещания молодых писателей. Автор книги «Долить радость». Член СП СССР. Живет в Москве.

«Чистенькая жизнь». Из книги «Делить радость» («Молодая гвардия», 1987).

А. МХЕИДЗЕ

Анна Мхеидзе родилась в Болнисском районе Грузинской ССР. Окончила экономический факультет Тбилисского государственного университета. Работает в райисполкоме города Тбилиси.

«Выбор за мной…». Впервые в «Литературной Грузии» в 1981 году.

С. В. ВАСИЛЕНКО

Светлана Владимировна Василенко родилась в городе Капустин Яр. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Работала мотальщицей на заводе, почтальоном, журналистом, инструктором ДЭЗа. Впервые напечаталась в 1973 году. Участник VIII Всесоюзного совещания молодых писателей. Живет в Москве.

«Звонкое имя». Впервые в журнале «Юность», 1988, № 11.

Л. Л. ВАНЕЕВА

Лариса Львовна Ванеева родилась в Новосибирске. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Работала журналистом и сторожем. Впервые напечаталась в 1980 году. Участник V Московского совещания молодых писателей. Живет в Подмосковье.

«Венецианские зеркала». Рассказ публикуется впервые.

Т. Э. ТАЙГАНОВА

Татьяна Эмильевна Тайганова (Марченко) родилась в Орле. В настоящее время живет в Челябинске. По специальности художник-оформитель. Первая публикация — повесть «Ласковый лес» в журнале «Литературная учеба» в 1989 году. Член СП СССР.

«Придет понедельник». Впервые в журнале «Советская женщина», 1989, № 8.

Т. А. НАБАТНИКОВА

Татьяна Алексеевна Набатникова родилась в Алтайском крае. Окончила Новосибирский электротехнический институт и Литературный институт имени А. М. Горького. Впервые напечаталась в 1980 году. Автор книг «Рассказы», «Домашнее воспитание», «На золотом крыльце сидели…», «Каждый охотник». Член СП СССР. Живет в Челябинске.

«Домохозяйка». Впервые в журнале «Юность», 1987, № 2.

«Говори, Мария!». Впервые в «Литературной России», 1987, № 22.

Р. Г. МУСТОНЕН

Раиса Генриховна Мустонен родилась в городе Сортавала Карельской АССР.

Окончила Литературный институт имени А. М. Горького и Высшие двухгодичные курсы сценаристов и режиссеров. Работала портнихой, маляром, стюардессой, корреспондентом, литсотрудником журнала «Север», библиографом, кондуктором автобуса и т. д. Первая публикация в 1974 году. Автор книг «Каждый охотник желает знать…», «Бермудский круг», «Письма к незнакомым людям». Участник VII Всесоюзного совещания молодых писателей. Член СП СССР. Живет в Петрозаводске.

«Ассерокс». Впервые в журнале «Север», 1981, № 9.

В. Б. СОЛОВЬЕВА

Валентина Борисовна Соловьева родилась в городе Костроме. Окончила филологический факультет Калининградского университета. Работала учителем, лаборантом, библиотекарем, парикмахером, старшим научным сотрудником в музее. Впервые напечаталась в 1961 году. Автор книги «Войти дважды». Член СП СССР. Живет в Калининграде.

«У всех дети как дети». Впервые в сборнике «Дни этого года» («Молодая гвардия», 1986).

Н. Н. МОЛОВЦЕВА

Наталья Николаевна Моловцева родилась на Сахалине. Закончила факультет журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. Участник IX Всесоюзного совещания молодых писателей. Живет в городе Новохоперске Воронежской области, работает в районной газете.

«Нитка рябиновых бус». Рассказ публикуется впервые.

Л. С. ПЕТРУШЕВСКАЯ

Людмила Стефановна Петрушевская родилась в Москве. Окончила факультет журналистики МГУ. Работала корреспондентом радио. Впервые опубликовалась в 1972 году. Автор пьес, книги рассказов «Бессмертная любовь». Член СП СССР. Живет в Москве.

«Смотровая площадка». Впервые в журнале «Дружба народов», 1982, № 1.

Т. Н. ТОЛСТАЯ

Татьяна Никитична Толстая родилась в Ленинграде. Окончила филологический факультет ЛГУ. Работала в главной редакции восточной литературы издательства «Наука». Впервые опубликовалась в 1983 году в журнале «Аврора». Автор книги «На золотом крыльце сидели». Член СП СССР. Живет в Москве.

«Огонь и пыль», «Самая любимая». Впервые в журнале «Аврора», 1986, № 10.

Н. В. ГОРЛАНОВА

Нина Викторовна Горланова родилась в деревне Емаш Пермской области. Окончила филологический факультет Пермского университета. Работает в библиотеке. Впервые напечаталась в 1980 году. Автор книги «Радуга каждый день». Живет в Перми.

«Казачий суд». Впервые в сборнике «Истоки» («Молодая гвардия», 1987).

Е. В. ПОЛУЯН

Елена Вадимовна Полуян родилась в городе Жуковском Московской области. Окончила Московский полиграфический институт. Работала управляющим отделением и зам. директора совхоза, заведующим сельским магазином. Впервые напечаталась в 1986 году. Автор книги «Записки сельской продавщицы». Живет в Московской области. Член СП СССР.

«Дом без хозяйки». Из книги «Записки сельской продавщицы» («Молодая гвардия», 1988).

Л. В. ТАРАКАНОВА

Лариса Владимировна Тараканова родилась в городе Перечин Закарпатской области, окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Первая книжка стихов вышла в 1971 году в издательстве «Молодая гвардия». Автор книг «Птица воображения», «Дитя мое», «Это я», «Третье око». Лауреат премии имени Н. Островского. Член СП СССР. Живет в Москве.

«Лед». Опубликован в сборнике рассказов «Шкатулка», издательство «Современник», 1986 год.

Н. А. СУХАНОВА

Наталья Алексеевна Суханова родилась в городе Томске. Окончила Московский юридический институт. Работала юристом, культорганизатором, секретарем-машинисткой, экскурсоводом. Впервые опубликовалась в 1961 году. Автор книги «Под чистыми звездами», «От всякого древа», «Острый серп Луны» и др. Член СП СССР. Живет в Ростове-на-Дону.

«Делос». Впервые в журнале «Новый мир», 1988, № 3.

Л. Ф. МИРОНИХИНА

Любовь Федоровна Миронихина родилась в городе Казани. Окончила филологический факультет МГУ. Работала сверловщицей, корреспондентом районной газеты, учителем сельской школы. В настоящее время — сотрудник кафедры фольклора в МГУ. В прозе дебютировала в 1986 году. Автор книги «Деревенский роман». Живет в Москве. Член СП СССР.

«Живи, мама, хорошо!». Повесть публикуется впервые.

Content

Чистенькая жизнь

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Ирина Полянская ПРЕДЛАГАЕМЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА Повесть

I

II

Марина Карпова ЛОВЛЯ МАЙСКИХ ЖУКОВ Рассказ

Марина Кретова ЧИСТЕНЬКАЯ ЖИЗНЬ Рассказ

Анна Мхеидзе ВЫБОР ЗА МНОЙ… Рассказ

Светлана Василенко ЗВОНКОЕ ИМЯ Рассказ

Лариса Ванеева ВЕНЕЦИАНСКИЕ ЗЕРКАЛА Рассказ

Татьяна Тайганова ПРИДЕТ ПОНЕДЕЛЬНИК Рассказ

Татьяна Набатникова ДОМОХОЗЯЙКА Рассказ

Татьяна Набатникова ГОВОРИ, МАРИЯ! Рассказ

Раиса Мустонен АССЕРОКС Рассказ

Валентина Соловьева У ВСЕХ ДЕТИ КАК ДЕТИ Рассказ

Наталья Моловцева НИТКА РЯБИНОВЫХ БУС Рассказ

Людмила Петрушевская СМОТРОВАЯ ПЛОЩАДКА Рассказ

Татьяна Толстая ОГОНЬ И ПЫЛЬ Рассказ

Татьяна Толстая САМАЯ ЛЮБИМАЯ Рассказ

Нина Горланова КАЗАЧИЙ СУД Рассказ

Елена Полуян ДОМ БЕЗ ХОЗЯЙКИ Рассказ

Лариса Тараканова ЛЕД Рассказ

Наталья Суханова ДЕЛОС Рассказ

Любовь Миронихина ЖИВИ, МАМА, ХОРОШО! Повесть

О НАШИХ АВТОРАХ