Крым наш!

Глава 1

Прогресс неизбежен, его приостановление означало бы гибель цивилизации.

А. Сахаров

Москва

15 ноября 1734 года

До Казани получилось подняться даже водой, она еще не стала. Хотя наш обоз шёл землёй. Но самое необходимое мы взяли, ну, а уже кони и телеги с нашим добром должны были подойти прямо к Москве с некоторым опозданием.

Можно было и в обозе отбывать. Тем более, что Румянцев даже предложил одну из вполне добротных карет. Но я спешил. Это для других время нынче такое… сонное что ли. То есть, если бы Румянцев промедлил ещё недели три, то он стал бы не в Самаре, а где-нибудь в Нижнем Новгороде или в лучшем случае в Казани. Никто бы его в этом не обвинил, так как природные стихии и передвижение войсковых соединений — весьма ненормированные мероприятия.

И где месяц на переход, не обвинят, что за два добрался. Причем, так во всем. Обещанного три года ждут? Не с этих ли времен поговорка? И это еще Петр Великий людей растормошил, ускорил жизнь.

Я не хотел терять ни одного дня. Напротив, настолько спешил к Москве, что за неделю пути мог преодолеть расстояние, которое в обозе я прошел бы не меньше, чем за полмесяца. Поэтому, когда я приехал в Москву, я чувствовал себя вполне вольготно и довольным собой. И только размышлял, с чего бы это мне начать изменять этот мир.

К Андрею Константиновичу Нартову я не попал ни в первый день своего пребывания в Москве, ни во второй. И не потому, что он меня не ждал. Напротив, он даже присылал своего человека, когда узнал, что я в городе. Заверял, что есть и темы для разговора и для демонстрации мне припасены некоторые изделия.

Вот только я кое-что узнал… В городе находился ещё и Акинфий Никитич Демидов. И я должен был увидеться с этим человеком, обязан был это сделать. Он в моих планах играл немалую роль. Без таких заводчиков я не могу ничего и думать предпринимать. Кроме того, именно на семействе Демидовых Василий Никитич Татищев в своё время и обломал зубы. Так что можно предполагать, что люди эти основательные и весьма полезные для Российского государства.

Однако, просто так прийти к Демидову и сказать, что я хочу с ним поговорить — это моветон. Не совсем красиво набиваться человеку в общество. Как будто бы лишь только мне что-то нужно от него. В таком случае разговор может либо вообще не сложиться, либо в этом разговоре мне будет крайне сложно демонстрировать из себя деятельного человека, с которым можно иметь дело.

А вот якобы случайно прийти к тому же Нартову, чтобы там увидеть ещё и Демидова — вот это именно то, что мне нужно было. Так что я узнал, как и когда Демидов ходит к токарю Петра Великого, насколько сильно он с ним бражничает, видимо, вспоминая былые времена. Ну, и что-то они там всё-таки создают или о чём-то советуются.

— Александр Лукич… — встречал меня на пороге своего дома Андрей Константинович Нартов. — Я уж было дело подумал о том, что чем-то вам не угодил. А чего же вы только на третий день своего пребывания в Москве решили меня посетить?

Андрей Константинович был немного во хмели, наверное не с самоваром сидят они с Демидовым. Самовар! Оттого и не особо у него получалось сдерживать свои эмоции. Впрочем, подобный вопрос говорил мне о многом, прежде всего, для меня хорошем. Получается, что Андрей Константинович Нартов ожидал меня. А, значит, в наших деловых отношениях я уже точно не ведомый и могу во многом на равных говорить с самим токарем Петра Великого.

— Андрей Константинович… Служба, видите ли… Я должен был доложиться премьер-майору Московского батальона Измайловского полка… — начал я выдумывать различные отговорки.

Проще всего всегда закрываться службой. Вот только в батальоне я не нашёл командира. Две роты московских измайловцев уже отправились в Киев для участия в формировании русской армии. Ну, не говорить же мне Нартову, что я его не посетил только лишь потому, чтобы увеличить вероятность одновременно встретиться у известного инженера и токаря с не менее известным заводчиком.

— Если я сейчас не к мест, то приду позже, — поспешил сказать я, состроив некоторую толику обиды.

— Да нет же! Я весьма рад нашей встрече, — словно опомнившись, говорил Нартов. — Токмо, с вашего позволения, мне нужно было бы и спросить ещё одного человека, который нынче у меня в гостях.

Я доброжелательно улыбнулся и показал жестом, что Андрей Константинович может вернуться в свой кабинет и спросить. А кого именно спросить, я уже знал.

Уже через минуту я знакомился с Акинфием Никитичем. Это был мужчина основательный, русский, я даже сказал бы, что былинный мужик. Только бы мужиком его не назвать…

Высокий, с необычайно широкими плечами, с большой овальной головой, на которой парик держался словно на коне второе седло — несуразно. Да и платье по европейскому образцу выглядело на Акинфии Никитиче как-то неправильно, неестественно. Ему бы кафтан допетровский, а не узкий камзол.

А ещё руки… Это были натруженные руки, мозолистые, огромные лапищи. Думаю, что, если практически кто угодно из тех людей, что я видел в этом времени, попал бы под удар этой — не руки, а кувалды, — то смертельный исход бедолаге обеспечен.

— Рад познакомиться, господин Норов. Андрей Константинович, словно та муха жужжащая, о вас немало говорил, — пробасил Демидов. — Что же вы так… Уже который день, а не ко мне на знаемство, ни к Нартову?

Да, манеры у легендарного заводчика ещё те! Впрочем, а чего ещё ожидать от ремесленника, который уже в сознательном возрасте как уехал на Урал со своим отцом строить заводы, так наверняка и редко оттуда показывался? А с кем там, на Урале, ещё разговаривать и манерничать? Тем более, когда Демидов в тех краях — истинный хозяин. И даже Татищев уже не влезает в дела Среднего Урала, всё больше интригуя на юге.

Хотя, помнится мне, когда Александр Данилович посещал Демидова… Да и с царём, с первым русским императором Петром Алексеевичем, Акинфий Никитич должен был общаться. Но что один — Меньшиков, что другой — не смотри, что император, также особо манерами не страдали.

Отсюда, через десять лет после смерти Петра Великого, отчётливо видно, что, несмотря на то, что в России начали внедряться европейские порядки, общество всё ещё оставалось во многом грубым. Это только новое поколение, взращённое на ниве петровских преобразований… Вот эта молодёжь уже манерничает и задаёт тон в поведении.

— Не смел напрашиваться в гости к вам, господин Демидов, — ответил я.

Акинфий Никитич посмотрел на Нартова.

— Ты ж говорил, что свой он. А тут манеры ентие, как хфранцуз какой, — опять грубил Демидов.

— Да свой он, Акинфий Никитич, свой. Воно ты какой медведь. Кого хош спужаешь! — рассмеялся Нартов.

— Да и сами вы, Александр Лукич, как я посмотрю, не изнеженный. Силен! — прокомментировал мой внешний вид Демидов.

— Ну так не лаптем щи хлебаем! — вставил и я свои «три копейки».

— Вот, господа, други мои, — задорно, и наверняка не только от того, что слегка захмелел, но и от радости присутствия гостей, говорил Андрей Константинович Нартов. — Сладил я то, что просили вы, Андрей Лукич. Сладил, да стряпухе своей дал попользовать… Я уже приказал…

Потом Андрей Константинович Нартов погладил свой живот, будто бы в предвкушении какого-то величайшего яства. А я понял, что он имеет в виду. Мясорубка. Самая примитивная, как казалось в будущем, конструкция воплотилась в жизнь и в этом времени.

— Можно ли мясорубку производить великим числом? — поинтересовался я у Нартова.

Токарь Петра Великого в отрицании покачал головой.

— Вещица сия не столь сложна, но каждую деталь к ней выточить потребно, подогнать. И токарь тут нужен ладный, с руками, — явно с большим сожалением говорил Нартов.

Вот так, казалось, и рушатся мечты! Я-то хотел, чтобы мясорубки вошли прочно в обиход русских поваров. Чтобы котлетки по-русски стали своего рода брендом. Ведь сколько ни руби мясо, но прокрученное оно всегда нежнее. Да и в целом наличие фарша, прокрученного через мясорубку, создаёт условия для принципиального скачка в развитии кулинарии.

И не стоит недооценивать это изобретение. Все изобретения, связанные с едой, могут по своей значимости поспорить разве что с военными. Ведь если убрать всевозможную шелуху жизни, то человеку нужны, по сути, только три вещи: одежда, жильё и еда. И без всего этого человек уже не может обходиться. Вопрос только заключается в качестве всех этих трёх важных компонентов жизни любого человека.

— О чём, господа, слово держите? — громоподобно спросил Демидов.

Андрей Константинович Нартов принялся с упоением рассказывать про мясорубку. А потом… с упоением же рассказал и про прядильный станок. То ли у этого человека нет понятия государственной тайны или даже коммерческой тайны, то ли в этом мире и вовсе не принято скрывать что-то важное, что не касается Императорского двора.

Я пробовал показать жестом или мимикой, чтобы Нартов прекратил и рассказывать, и показывать устройство прядильного станка. Ведь у нас были раньше договорённости, что он будет молчать…

— Да будет вам, Александр Лукич. Не вините Андрея Константиновича в том, что он столь увлечён, что рассказывает мне о вашем совместном с ним изобретении. Вероятно, он делает это ещё и для того, чтобы я понял, что вы не лишний человек в нашем обществе, — Нартов не заметил моих расстройств, а вот Акинфий Никитич Демидов увидел. Мужик-мужиком, но уж точно не лапотный. Хитрый, слушает, замечает каждый жест, как и поведение Нартова анализирует.

Бывает такое в жизни: начинаешь с человеком общаться, а потом понимаешь, что он скотина. Ну, раздражает во всём, бесит. И можно и дальше общаться с этим человеком, тем более, когда он принят в обществе, и большинство его ценят, находят его интересным.

А бывает и по-другому. Посмотрю я на Акинфия Никитича и понимаю, что он — один из немногих людей, которые действительно работают, которые куют будущее Российской империи.

Ведь резкий подъём России после Петра — это, на мой скромный взгляд, не столько из-за великой мудрости правителей или даже самоотверженной работы чиновников. Это благодаря экономической мощи Российской империи, которая ковалась, прежде всего, на Урале.

Конечно, сельское хозяйство играло большую роль, но без промышленности, без производства в огромном количестве пушек и ядер, не смогли бы мы удачно воевать с турками, побеждать в Семилетней войне.

А ещё я знал одну тайну Акинфия Никитича Демидова. И в моей голове созрел ещё один план сотрудничества с этим человеком.

Дело в том, что Демидов чеканит собственную монету и занимается добычей серебра, что, как я уже неоднократно говорил, карается очень строго в Российской империи. Перед собой сейчас я видел человека, который при всей своей неоспоримой значимости для Российской империи был бы казнён без сомнения, если бы императрица узнала, что у себя там, на Урале, делает Демидов.

Сейчас это ещё не столь очевидно, хотя я уже замечал некоторую разницу в монетах. Есть монеты, которые качеством реально намного лучше других. И эти качественные монеты меньше распространены. Возможно, так и есть, и они сделаны где-то в подвале одного из заводов Акинфия Демидова. Да и историки будущего доказали, что всё-таки заводчик занимался и добычей серебра, и чеканкой собственной монеты.

— Вот, господа! — воскликнул Андрей Константинович Нартов, когда на большом подносе нам принесли котлеты.

Я усмехнулся… Что-то мне подсказывает, что как минимум один покупатель на мясорубку у меня уже есть.

Всего же изделий пока было сделано двадцать. И говорить о том, что промышленное производство мясорубок вообще возможно, не приходится. Значит, нужно делать так, чтобы мясорубка стала неким эксклюзивным товаром. А лучшей рекламы подобного приспособления для кулинарии, чем угощать гостей тающими во рту котлетами, и не придумаешь.

— Господа, когда будете в Петербурге, то не забудьте, пожалуйста, посетить одно чудесное заведение, совладельцем которого я являюсь, — я приподнял на вилке котлету, посмотрел на неё. — У вас удивительная стряпуха, Андрей Константинович, но в моём ресторане я хотел бы вам показать, какие невероятные кушанья может сделать мясорубка.

Мы поели, потом выпили венгерского вина. Отказываться выпивать я не стал. Учитывая то, что я сейчас в компании с настоящими русскими мужиками, в том понятии, которое я вкладываю в это слово, отказ от совместного распития мог бы быть воспринят не совсем позитивно.

— Как же так происходит, Александр Лукич, что когда с вами, но не смотрю на вас, так представляю перед собой мудрого и седого старика, но как только открываю глаза или устремляю на вас очи свои… но вы же молод! — не унимался Демидов, в очередной раз говорил о том, что я не соответствую своему внешнему виду и тем, какие мысли озвучиваю.

А ведь я подумал… подумал… потом ещё немного поразмышлял и пришёл к выводу, что одно военное изобретение было бы неплохо дать Демидову на рассмотрение. И не только Демидову. Акинфий Никитич может поставить ведь производство предлагаемого мной оружия на поток, а вот пробные образцы — три-четыре единицы — мог бы подготовить мне в ближайшее время Нартов.

— Господа, есть одно изобретение, которое могло бы изменить ход любого сражения и ещё больше прославить армию Российской империи, — сделал я такой пафосный заход перед объяснением сути моего изобретения.

Конечно же, не моего. Однако та пушка, которую я хотел бы создать на двадцать лет раньше, чем в иной реальности, носила имя известного мне человека. Речь идёт о «шуваловском единороге».

— Эх, Василий Дмитриевич Корчмин почил… Вот то, что вы нынче рассказываете про конусную камеру в стволе пушки, — слово в слово говорил друг мой и соратник Василий Дмитриевич Корчмин, — сказал Андрей Константинович Нартов, и мы все перекрестились, я, правда, с некоторым опозданием.

Вот тебе бабушка и Юрьев день! Я тут искренне думаю, что до создания единорога — гаубицы, которая своё веское слово скажет даже во времена Наполеоновских войн, — ещё есть время. Уверен был, что никто до этого ещё не додумался. А тут выходит, что был некий Корчмин… Почему «некий»? Это был великий человек. Это изобретатель, и ревизор-фискал, и, видимо, предприниматель, один из ближайших соратников Петра Великого. Вот только я не знал, что именно он первым изобрёл и доказал эффективность конусообразной каморы заряжания ствола.

Тогда у меня возникает резонный вопрос, а что же тогда изобрели инженеры Шувалова? Или они просто соединили воедино некоторые изобретения, что были сделаны их предшественниками?

В голове была фраза: отец — не тот, кто родил, а тот, кто воспитал! Вот и я того же мнения. Корчмин, сейчас я в этом уже не сомневаюсь, изобрёл конусообразную камору. И условно он — биологический отец этого изобретения. Но вот настоящим родителем будет тот, кто доведёт орудие до серийного производства.

— Такие пушки нам нужны будут в большом количестве! — практически чеканя каждое слово, говорил я, уже не обращая внимания на некоторые подозрения из-за того, что я презентовал чужое изобретение.

— Были ли вы знакомы с господином Корчминым? — Нартов всё равно пробовал допытаться у меня, не украл ли я идею.

— Прошу вас, Андрей Константинович, не обвинять меня. Сия приспособа, нынче я говорю о конусной каморе, очевидна и могла прийти в голову кому угодно. Завтра же я принесу вам мои чертежи, вы спокойно удостоверитесь в моей правоте, — сказал я, а Нартов стал открещиваться, уверять меня, что он ничего такого плохого не имел в виду.

— Всё, будет бражничать! Вельми важные разговоры почалися! — после некоторых раздумий пробасил Акинфий Никитич Демидов. — Поутру завтра прошу вас, господа, в мой дом прийти. А ещё…

Демидов усмехнулся, встал из-за стола, за которым мы сидели и где я небрежно, сломав уже два пера, чертил конусообразные каморы. Он приоткрыл дверь.

— Егорка, тышшу! — выкрикнул Демидов, повернулся к нам и вновь усмехнулся.

И всё-таки Акинфий Никитич не идеальный человек. Вот этим заходом, когда его человек принёс мешочки с серебряными рублями, а Демидов их небрежно кидал на стол, уральский заводчик несколько подпортил моё впечатление о себе.

— Три мясорубки покупаю! А ещё два станка прядильных. Тыщи хватит? — объяснил свои действия Демидов.

Но при таком раскладе не так всё плохо. Ещё бы менее вызывающе со Среднего Урала совершал свои покупки. Это как, наверное, в магазине будущего прийти покупать большой телевизор и кинуть деньги в лицо менеджеру-продавцу. По факту, не сказать, что так уж сильно пострадает продавец, скорее, он даже приобретёт, если получит премию от продажи дорогого товара. Но осадочек останется.

Однако, как ни хотелось указать на не совсем правильное поведение Акинфию Демидову, это тот случай, когда стоит сдержаться, чтобы хоть что-то вышло из задумки.

Если всё-таки удастся убедить Акинфия Никитича в том, что в армии в обязательном порядке начнут покупать пушки, которые также в это время могут называться «единорогами», то Россия уже через год, может быть, через два, начнёт получать новейшие образцы вооружения, которые могут сыграть важнейшую роль на поле боя. И стать для противника крупной неожиданностью.

Ну, а тот, кто ошеломил противника, — уже наполовину его победил!

Глава 2

Самое большое несчастье, которое постигло человека — это изобретение печатного станка.

Бенджамин Дизраэли

Москва

17 ноября 1734 года

Нужно ли упрашивать кота съесть рыбку? Я про нормального кошака, а не этого городского, избалованного различными кормами. Порядочный кот всегда спросит: эту давай, а где ещё можно раздобыть такой рыбы?

Вот именно такие ассоциации у меня вызывал разговор с Акинфием Никитичем Демидовым. Я ему про пушку-единорог рассказываю, а он уже отмахивается, мол, чертежи есть, ничего нового он сейчас не услышит, нужно исполнять задумку в металле. И сам смотрит такими глазами… жадными, фанатичными… Мол, дай еще изобретений, которые могли бы принести прибыль!

Я уже заявил, что единорог — это не единственное, что может быть востребовано в русской армии и на флоте, и что я могу нового привнести в артиллерию. Понимая, что у меня не будет постоянной возможности ходить и консультироваться, ежемесячно что-то предлагать Демидову, конечно же, я собирался сразу и по максимуму отработать с этим, без сомнения великим, человеком.

В стороне, в углу огромной комнаты, словно ребёнок, насупившись и обидевшись, сидел Андрей Константинович Нартов. Изобретатели — они такие, словно дети. И если результат их дел и фантазии не принимается обществом, да ещё немедленно, прямо сейчас не приходит слава, то наступает серьёзный психологический стресс.

А Демидов жестко, без даже намека на сглаживание углов, раскритиковал картечницу Нартова. Нет, Акинфий Никитич не был военным, чтобы дать квалифицированную оценку эффективности оружия. Но вот в деле производства понимал может быть и лучше любого человека в России. Картечница Нартова очень сложна в производстве.

Хотя… я ещё разок пристально посмотрел бы на это изобретение вживую и провёл бы испытания. По сути, то, что сделал Нартов — своего рода пулемёт. Шестнадцать, а может быть, и тридцать два заряжённых ствола располагались кругом. И солдату достаточно было вращать этот круг и выжимать спусковой крючок при помощи немудренного механизма. В каждом стволе могло быть до десяти картечин. Итого залп конструкции достигал и полутысячи стальных шариков, и даже больше.

Вот, как об этом вспоминаю и рассказываю, так кажется, что просто уникальное изобретение сделал Андрей Константинович Нартов. Стал родоначальником целого направления в оружии. Однако, согласно присказке, гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

Это орудие — также и весьма габаритное. А при наличии множества кремниевых замков оно будет подвергаться постоянным поломкам и потребует столь тщательного ухода и обережения, какие ещё не приняты в этом времени. Возникал ещё один вполне резонный вопрос: зачем нужна эта картечница, если картечь можно зарядить в простую пушку, более дешёвую в изготовлении и понятную в использовании?

И мне очень не хотелось задвигать весьма прогрессивную идею Нартова, но она пока, к сожалению, не особо жизнеспособна. Но будет же и картечница Гатлинга, и многие-многие другие предтечи к современным для моего будущего пулемётам.

— Какие красивые рубли вчера вы дали нам, Акинфий Никитич, — когда основные споры по поводу оружия закончились, и когда у меня получилось оказаться наедине с Демидовым, я попробовал прозондировать почву и для другого своего вопроса.

Нартов отправился на кухню требовать вновь мягких котлет из фарша. А я уличил момент и решил серьезно поговорить с Демидовым.

— А что в рублях тех не так? — попытался состроить удивление Демидов. — Разве же они не из серебра?

Да всё в них было не так! Прежде всего, что они были не те, не похожи на собратьев, выпускаемых на монетном дворе в Петербурге, в Петропавловской крепости. И на вид эти кругляши более аккуратные. И, конечно, без экспертизы сложно говорить, но будто бы в рублях, которыми так лихо разбрасывается Демидов, может быть и больше серебра.

— Позволите ли вы, Акинфий Никитич, высказать мои некоторые соображения на тему добычи серебра и золота в России? — спросил я и тут же ощутил на себе цепкий взгляд Демидова.

Может быть, он университетов и не заканчивал, но от природы обладал ярким умом и догадливостью. Тут я рассматриваю его монетки, здесь же говорю о добыче драгоценных металлов в России. Сложить два плюс два не так и сложно.

— Ты что, майор, нешто сказать мне желаешь? — прошипел Демидов, нависая всей своей огромной массой надо мной.

И я выпрямился, показывая, что, пусть Демидов и немного крупнее меня, особенно в ширину, но уж явно не настолько превосходит меня в статях, чтобы давить физическим превосходством. Ну, а по поводу психологического превосходства… так и его у Демидова надо мной нет.

— Не будем забываться, господин Демидов. Стоит ли грубить нам? Я не враг вам, Акинфий Никитич, да и тайны умею беречь. И своей поделиться тайной могу, коли и вам довериться позволите! — пристально и серьёзно глядя прямо в глаза Демидову, говорил я.

Мы оба немного помолчали, буравя взглядами друг друга.

— Чтобы вы понимали, Александр Лукич, давеча, совсем недавно, у одного из моих заводов были найдены серебряные жилы. Вот еду — как бы об этом радостном событии доложить её величеству! — с явным разочарованием сказал Демидов.

А я вот уверен, что он уже не один год, может быть, и года три, чеканит собственную монету. И только сейчас, возможно, даже лишь в ходе нашего разговора, решил доложить Анне Иоанновне о найденных серебряных залежах. А тут даже я, который явно не должен ничего о серебре Демидова знать, недвусмысленно намекаю ему. Да чего там, почти в открытую говорю!

— Если бы я, Акинфий Никитич, нашёл богатые золотые жилы… да было бы желание употребить всё это не только для своего обогащения, но и для величия России? — сделал я очередной заход, практически уже прямо озвучивая своё предложение.

В комнату, где мы оставались одни с Демидовым, вернулся Нартов. Разговор сразу же прекратился. Что уже говорило о том, что я попал прямо в точку. И теперь нужно лишь время, возможно, день или два, чтобы Демидов всё это обдумал, проанализировал моё поведение, понял, что я — не какой-то засланный казачок, должный его спровоцировать. Ну и согласился на моё предложение.

Это было бы идеально. Община Кондратия Лапы добывает золото, может быть, даже и Демидов кого-нибудь пришлёт к нему на усиление. Это золото переплавляется в монеты… и всё. Вполне официально можно после этого использовать золотые кругляши. Сложно представить, что найдётся эксперт, который докажет, откуда именно это золото, из которого сделаны монеты.

* * *

Москва

19 ноября 1734 года

— Господа, пусть мы и недолго служим, но вы все становитесь мне словно семья! — провозглашал я тост на наших офицерских посиделках.

На втором часу офицерского собрания роты можно уже и такие речи произносить, чтобы все пропитались корпоративным духом.

В целом я стараюсь, чтобы в моей роте была дисциплина, порядок, трезвость. Но если людям не давать хотя бы раз в месяц расслабиться, переключиться, то так недолго и до нервного срыва, или, возможно, мыслей о бунте. Пусть знают, что есть служба, но я нормальный человек, не узурпатор, не тиран. Могу и отдыхать, но, конечно, чаще работать.

Кроме того, мы же русские люди, потому для нас лучший «клей» в коллективе — совместное празднование чего-либо. Ну или хмельное застолье по какому-нибудь поводу, пусть даже и без оного. Важно только нащупать ту линию, красную черту, где панибратство начинает одолевать субординацию.

Так что в одном из трактиров Москвы почти всем офицерским составом моей роты, кроме только что двух офицеров, что были отправлены с обозом, мы сидели, ели мясо, пивом запивали. Сперва было венгерское вино, но его оказалось столь мало в питейном заведении, что те семь бутылок, что нашлись здесь, мы выпили и не заметили. Ну, а потом — не уходить же, не искать другое место, когда уже и мясо на столе, и каша, и оладьи, и даже новомодный напиток — какао, стынут.

Уже второй час идёт наш своеобразный корпоратив, и всё бы ничего, и даже хорошо, но этот пристальный взгляд подпоручика Фролова…

Мы разминулись с ним. И когда он уже прибыл в Уфу, мы были на подходе к Самаре. Когда он добрался до Самары — мы в Казани. И только уже здесь, в Москве, потому как рота находилась уже пятый день в Первопрестольной, и получилось добраться новоиспечённому офицеру до пункта дислокации моей роты.

При этом имел место быть казус. Фурьер Фрол Иванович Фролов, отправляясь из Петербурга в Уфу, и не догадывался, что он уже подпоручик. А вот я был удивлен, когда в Московском батальоне Измайловского полка была запись, что Фролов — подпоручик по личной воле ея Величества.

Так что я, конечно, заметил эту нервозность и постоянные взгляды в мою сторону, эту неловкость в поведении Фролова, но быстро нашёл им причины и объяснения — в этих самых новостях про получение офицерского чина. Из курьеров в подпоручики прыгнуть — это может быть сравнимо только с моим карьерным ростом. В этой жизни, в этом веке так почти что и не бывает. Если только нет очень влиятельных покровителей. И об этом мне так же стоило бы подумать. Кто и почему продвинул Фролова.

— Очи чёрные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные… — пел я известный романс.

Известный — это только мне одному. В этом времени не только не сочиняют ещё стихи подобным образом, но и музыка абсолютно отличается и от романсов, и от вальсов, которых попросту нет. И вовсе я не слышал ни об одном современном русском композиторе.

Все собравшиеся офицеры смотрели на меня с выпученными глазами. А я заливался соловьём. И дело не только в том, что я поддался неким эмоциям либо захотел себя возвысить. Хотя, стоит признаться, что не без этого и я так же порочен, нравится мне быть в центре внимания.

Ещё в своей первой жизни я чётко понял: пока о тебе говорят — ты живой. Каждая медийная личность, или даже просто известная, может рассчитывать на карьерный рост или просто удержаться у власти только при условии, что об этой личности хоть кто-то и что-то говорит. Иногда разговоры могут быть и в негативном ключе, в итоге играя на человека, не попадающегося в забвение.

Сила слова, мощь пропаганды — это то, что не появилось внезапно в будущем. Эти явления всегда были частью человеческой цивилизации. Только почему-то сейчас подобные ресурсы используются мало — словно бы ещё не осознаются как инструмент. Хотя и это тоже не совсем верно, на самом деле уже используются, ведь появились же «Петербургские ведомости» — первая русская полноценная газета.

— Гори, гори, моя звезда… — под всеобщее «просим, просим!» завёл я очередной романс.

Я бы не сказал, что у меня голос словно у Фёдора Шаляпина, но то, что голос этот более насыщенный и музыкальный, чем у меня же в прошлой жизни — это уж точно.

Во время первых своих ста лет жизни у меня с музыкой не ладилось. Если б меня спросили, я бы сказал — да, хочу быть ближе к музыке, и даже освоил гармонь на примитивном уровне, выучил с пяток аккордов на гитаре, когда заслушивался песнями Высоцкого и Окуджавы. Но… всё как-то не то и не так.

А вот когда пошло второе столетие моего существования, захотелось вдруг закрыть гештальты моего прошлого. Тем более, что простор для деятельности в этом направлении просто колоссальный! Я могу использовать те песни, которые знал в будущем, мотивы мелодий, которые когда-то слышал и которые в иной реальности полюбились широкой аудитории.

И пусть своим присутствием в этом времени я уже явно заложил другую, альтернативную реальность, но люди-то те же, а многих, по крайней мере, на первых порах, мной вносимые изменения и вовсе не затронут. Тогда полюбили стихи и песни, полюбятся они и сейчас. Может только несколько раньше.

— Ваше высокоблагородие, позволите ли вы… это… поговорить, значится, с вами, — промямлил подпоручик Фролов.

— Фрол Иванович, не след обращаться ко мне благородиями. Нынче вы офицер, и можно обратиться ко мне проще: «господин секунд-майор». Ну, а если наедине будем, да вне службы, то позволяю и по имени-отчеству величать, — сказал я, приобнял Фролова за плечи в две руки и троекратно, по-православному, расцеловал его.

В моем понимании то, что сделал Фрол Иванович — самый настоящий подвиг. Мало того, что он смог пробраться через расставленные в регионе кордоны, получив при этом ранение, так ещё, тратя последние силы и буквально рискуя их навсегда лишиться, донёс важную мысль до тех, кто принимает решение. Я знаю, что Фролова спрашивали, и он нашёл, что ответить. И такие люди мне нужны.

Так что теперь я смотрел на него и с гордостью, поскольку сам воспитал такого воина, и с благодарностью. Но сам Фрол снова глянул на меня странно и заговорил не сразу, с усилием.

И то, что он сказал, повергло меня, скажем помягче, в крайнее изумление.

— Ваше высокоблагородие, дозволяет ли мне мой чин вызвать вас на дуэль? Не будет ли сие для вас унижением? — так же медленно и тихо, но уже с большей уверенностью продолжал Фрол.

— Фрол, итить тебя в дышло! Что ты городишь? Или офицерство тебе розум помутило⁈ Так тренировками быстро вправлю! — возмущенно отвечал я.

— Убейте меня на дуэли! Я полюбил её! — вдруг с надрывом выкрикнул Фролов.

— Кого? — спокойно спросил я.

Хотя уже и сам догадывался. Вряд ли можно говорить о том, чтобы Фролов влюбился в Елизавету или в Анну Леопольдовну. Да если бы он в них и влюбился, хотя для этого, как минимум, нужно было хотя бы увидеть этих женщин, так и ладно. Мало ли кто влюбляется в принцесс. Но и дуэлировать за их руку со мной пока что никак не вышло б.

Оставался один вариант — Марта. Поэтому я не стал мучить Фрола ожиданием.

— И ответила ли на твою любовь Марта? — тут же задал я новый вопрос, тем закрывая прежний.

Фрол опустил было голову, но тут же поднял на меня иной, горящий взгляд.

— Не гневайтесь, ваше высокоблагородие, на неё, на Марту. Примите мой вызов на дуэль и заколите меня шпагой! Ибо ведаю я, что поступил бесчестно, — всё так же с надрывом, чуть ли не плача, говорил Фролов.

Я рассмеялся. Нет, не потому стало смешно, что, по сути, лишился прекрасной дамы. Хотя, если сильно ёкнет сердце по прибытию в Петербург, то мы бы ещё посмотрели с Фроловым, с кем осталась бы огненная бестия. А стало мне смешно другое, что близкие мне офицеры — почти сплошь с какими-то психологическими проблемами. Они честно выполняют свой долг, делают это намного профессиональнее, чем другие. Ну, а я среди них — словно мамка. Не хватает нам психологов!

Тот же Данилов… Ведь я не уверен, что окончательно переубедил его, и что при первом же дежурстве во дворце императрицы он не прострелит голову Бирону. Теперь вот ещё и Фролов с его понятиями о чести и бесчестии голову готов сложить.

— Не думаю я, что ты силой взял Марту. Ну а коли случилось именно так, и снасильничал, то не дуэль тебя ждёт, а заострённый кол в ближайшем лесу. Ежели же всё по согласию да по любви… — я с изрядной силой похлопал по плечу Фролова, отчего у него даже подкосились ноги, но не стал договаривать очевидного, вернулся в офицерское собрание.

Внутри меня бушевали странные эмоции. Какого-то чувства собственничества не было, горечи от потери Марты — тоже нет. Я даже как-то переживал теперь относительно того, а умею ли я по-настоящему чувствовать.

Да нет, вопрос ведь был не в этом. А вот свободен ли я для чувств?

Нина… неужели любовь к этой женщине меня будет сопровождать и во второй жизни? Неужели не позволит испытать радость взаимной любви к живому человеку, а не к образу, рождённому моим воспалённым воображением?

Нет, я точно не любил Марту. Я относился к ней как потребитель. Вот теперь приходят на ум мысли, что было бы неплохо мне найти ещё кого-то, с кем бы я мог решать свои некоторые интимные дела. Или всё же к Елизавете Петровне почаще захаживать?

— Господа! Все ли из вас помнят истинную красавицу Марту? — обратился я к офицерам, когда вернулся в трактир.

Краем зрения я увидел вошедшего Фролова. Он мялся у двери, растерявшись и явно не понимая, что ему делать. А между тем я продолжал говорить:

— Так вот, господа, по приезду в Петербург в сваты пойду! Буду Марту просить выйти за подпоручика Фролова! Предлагаю, господа, всем вместе упрашивать сию девицу, дабы у неё не было шанса отказать!

Я решил ни в коем случае не допустить сценария, при котором мог бы сам стать жертвой всего происходящего. Вот что именно меня во всех этих любовных сплетениях беспокоило — это не допустить разговоров, что Фролов отбил у меня женщину. Причём далеко не факт, что я не вернул бы себе рыжую трактирщицу, будь на то моё желание. Так что лучше инициатива будет исходить от меня, что я словно передаю Марту за какие-то особые заслуги своему бойцу. И вот это и будет моей некоторой местью — и Марте, и Фролову.

Может, некрасиво поступаю, но в данном случае ни мой имидж, ни авторитет пострадать не должны. А я ещё буду так отплясывать на их свадьбе, что молодожёны надолго запомнят такого танцора!

— Мохнатый шмель — на душистый хмель. Цапля серая — в камыши, а немецкая дочь — за любимым Фролом в ночь, по родству… прекрасной души! — пел я известный романс из кинофильма, на ходу несколько переиначив.

И та шутливая манера исполнения, что я демонстрировал, также пришлась по вкусу, что называется — зашла публике. Насколько же публика это неприхотливая и не избалованная различными шоу и множеством музыкальных произведений на любой вкус!

А через день, когда, наконец, подошёл наш остальной обоз, возглавляемый хмурым, не скрывающим свою обиду Смолиным, мы отправились в Петербург.

Смолин обиделся, что без него случилось такое веселье, о котором теперь то и дело судачили офицеры, напевая если не сами песни, то мотивы мелодий. Ну да эта обида была несерьёзной и быстро сошла на нет, когда начались суровые будни и вернулись тренировки.

На протяжении всей дороги от Москвы до Петербурга мы обсуждали с Акинфием Никитичем Демидовым будущее наших проектов.

Может быть, это звучит несколько и преждевременно, даже самонадеянно, так как я в нынешнем своём статусе и с финансовыми возможностями вряд ли могу стать полноценным партнёром для Демидова.

Никто не знает, сколько денег у Акинфия Никитича — по этому поводу в обществе бытуют разночтения. Одни считают, что Демидов уже давно миллионер. Другие уверены, что и сам Демидов не будет знать, сколько у него миллионов, ибо сбился со счёту. Как всегда — истина где-то рядом.

Но то, что мы договорились с ним о золоте — факт. Как только начнётся массовая добыча этого металла, я пошлю своего человека к Демидову. И он обещал — пусть и не золотые рубли, но, допустим, дукаты или другие европейские золотые монеты отчеканить будет возможно.

Что-то мне подсказывает, что у Демидова в распоряжении имеется оборудование никак не хуже, чем на монетных дворах Российской империи.

Правильно ли я сделал, что доверился Демидову? Время покажет. Но главным фактором, который может влиять на мнение и моё, и именитого заводчика, является наличие тайны. Она есть у меня — золото Миасса. Она есть у Демидова — серебро Урала.

Золото… Серебро… Как бы это бумажные деньги начать печатать? Вот где погибель всему и одновременно необычайные возможности к развитию.

От автора:

Военный инженер XXI века получил новую жизнь в отряде Ермака, ведущего неравную битву за Сибирь. Современные знания против дикой орды

https://author.today/work/464838

Глава 3

Я не могу долго находиться на одном месте. Через некоторое время начинают чесаться пятки. Из кинофильма «Человек с Земли»

Миасс

26 Ноября 1734 года

Кондратий Лапа смотрел на то, как его общинники борются за свою жизнь. Несмотря ни на что, на суровую погоду, шло строительство. Прибывать практически зимой на новое место жительства — это очень опасно. И пусть инструмента было взято такое количество, что поставить дом даже за три дня не составляло особого труда, пусть также были куплены у башкир сразу четыре больших юрты… Всё равно четыре человека, среди которых один ребенок, умерли, замёрзнув.

Но все ждали и верили — придёт светлое и сытное время, растили и лелеяли надежду на будущее. Так что в общине никто не роптал, а все лишь работали не покладая рук. А смерть… К ней отношение было философским, без особого трагизма.

Кондратий Лапа же часто бывал хмур, никак не мог подбодрить своих людей. Ему не удалось выполнить заказ на Татищева, что омрачало настроение. И глава общины был одновременно и рад, но то и дело, проступало огорчение. Глава общины Миасса хотел доказать свою полезность и незаменимость, чтобы Норов не передумал и просто не зачистил бы бывшего бандита.

Сейчас, придя на место и уже определив периметр той земли, которая принадлежит Александру Лукичу Норову, Лапа понял — вот его шанс на хорошую жизнь. Можно сказать, что на почти что и законную.

Ведь стоило только год-два поработать — и Кондратий заимел бы достаточное количество денег, чтобы больше не заниматься грязным ремеслом разбойника. Стоять во главе такой общины, которую сейчас создавал Кондратий — это то, о чём мужчина, как оказывается, мечтал.

А ещё его любимая жена через месяца три должна разродиться. И перспектива — полная семья, крепкий дом и жизнь в согласии со своей совестью — грела и толкала вперёд сильнее и лучше других стремлений мужчины.

Что же касается Татищева… Так просто-напросто не успел Кондратий осуществить акцию. Василия Никитича Татищева внезапно вызвали в Петербург. И вот так сложилась судьба — или Господь Бог хранит Татищева? Но как раз в тот день, когда на вечер было уж приготовлено дело, Василий Никитич и убыл из Тобольска. Узнал об этом Лапа лишь когда первая группа ушла занимать позиции возле дома Татищева, для штурма. Но успел отменить атаку.

В какой-то момент Кондратий думал отправить погоню за Татищевым… Однако, прикрывшись в своих думах волей Господа Бога, который уберег заводчика от возмездия, а на самом деле просто не желая ещё больше оттягивать время от пути к Миассу, Лапа не стал гоняться за Василием Никитичем по степи.

— Голова! — раздался голос одного из ближайших помощников Кондратия, Митрофана Скитника. — Тама до тебя башкирцы пришли.

Кондратий моментально подобрался. Он прекрасно осознавал, что спокойная жизнь в этих местах будет зависеть лишь только от того, насколько ему, как главе общины, удастся договориться с теми, кто жил здесь прежде него — с башкирцами. И без того крайне сложная обстановка в регионе.

Появился еще один фактор — русская община, да в землях башкиров. Если будет между ними вражда — то ничего не получится, ни о каких планах о золотодобычи и думать нечего. Тут бы выжить. А ведь должно получиться! Есть тут золото! Это уже понятно после первого общения с местными.

Кроме того, эти места интересуют и киргизов-кайсаков. Они могут кочевать неподалеку, или забредать своими отрядами даже и до селений яицких казаков [есть примеры, когда кайсаки ходили и до среднего Урала, брали в рабство и казаков и иных и продавали в Хорезме].

И, как это часто бывает на окраинах централизованного государства, все тут враждуют со всеми. Виноватых, или, напротив, невиновных, уже и не сыскать. Корни вражды уходят так глубоко, что и не докопаться до истоков. Степь всегда либо бурлила, либо была под жесткой рукой великих правителей.

И не только Кондратию нужно было сдружиться с местными башкирами, но и им, с появлением новых людей, было очень важно получить дополнительную силу и поддержку. И даже сотня-другая хорошо вооружённых бойцов, тем более по европейскому образцу и с ружьями, может значительно изменить расклады.

Через пару минут, торжественно, даже величественно, в юрту Лапы, после того, как оттуда были временно выгнаны почти два десятка человек, входила делегация башкир. Неизменные подарки, высокопарные слова — все, как и положено на Востоке. И Кондратий понимал такой подход, был во все оружии, даже с подготовленными небольшими подарками.

— Бурхан! Я рад приветствовать тебя! — сказал Кондратий, и толмач тут же перевёл сказанное. — С чем ты пришёл ко мне?

После непременного церемониала приветствия, Лапа перешел к делу. У него не так много времени. А еще, из-за гостей, Кондратию пришлось выпроводить и свою жену, между прочим на холод. Иначе старшина башкир мог и не начать разговор.

— Моему роду недостаёт сена и овса. У нас много мяса, но если не найти корма для лошадей, нам придётся их резать. В степи сейчас никто не продаёт… Все ждут, ждут чего — может быть, начала войны, берегут запасы. Хотя и ходят слухи о том, что удалось договориться, а всё равно не торгуют. Продашь ли ты мне хоть сколько сена и овса? — говорил башкирский старейшина.

Не сказать, что в общине было с избытком и овса, и сена, и других припасов. И как раз-таки мяса было не так много. Думали-то купить коз или баранов у местных жителей. Коз разводить, так как шерсть таких коз, как говорил Александр Лукич Норов, он готов скупать всю. Ну а баранов, есть.

Однако Лапа не спешил предлагать обмен. Это же не он пришел просить, к нему пришли.

— За что ты хочешь покупать? — спросил Кондратий.

— Я знаю, зачем вы пришли сюда. Меня просили очень уважаемые батыры, чтобы я не противился и продал часть своих земель. Так что у меня есть за что купить… за то, зачем вы сюда и пришли, — сказав это, Бурхан сделал знак своему помощнику, и тот положил перед Лапой два увесистых мешочка.

Кондратий, не особо стараясь скрывать своего любопытства, сразу же развязал тесёмки на одном из мешков. Так и есть — золото!

Лапа многозначительно посмотрел на старейшину.

— Отчего же вы, имея золото, не живёте хорошо? — изумившись увесистости мешочков, которые собирались степняки выменять на сено и овёс, спрашивал Кондратий.

Сразу стало ясно, почему они не могут в открытую показывать, что имеют немалое количество золота. Но Кондратий уже и так, быстро подумав, понял причины, зачем нужно скрывать наличие в этих местах драгоценного металла.

Ведь важно не только найти золото — важно им правильно распорядиться, защитить те места, где попадается драгоценный металл.

Что если бы в округе узнали, что в Миассе есть золото? Оказий могло быть масса. Явно местные башкиры считали так, что будет либо полное уничтожение их орды, которая здесь проживала, либо порабощение соседями. Башкиры же и сами могли попробовать оказать сопротивление, в том числе и нанимая отряды других воинов за золото, которое они нашли. Но война… Она не нужна была здешним кочевникам.

Тут и маньчжуры могли прискакать и заявить, что эти земли — их. И джунгары-ойраты начали бы новое наступление на запад. Малый или Большой жусы не остались бы в стороне. Да и другие башкирские рода обязательно бы попробовали подчинить себе не самую сильную орду Бурхана. Или Россия пришла бы большими силами.

Вот старейшина Бурхан и посчитал, что любой путь войны — путь в никуда. Он, как догадался Кондратий, старался поменьше показывать свои богатства. Да и активные разработки золотых жил башкиры не вели. Всё это золото, которое сейчас предлагалось для торговли Кондратию — это были самородки, взятые едва ли не с самой поверхности.

— Я продам тебе часть того, что сам имею! — принял решение Лапа. — Это немного. Но больше ты не найдешь ни у кого. И сделаю я это не только за золото, но и ради дружбы нашей и доброго соседства.

— И я ценю это, Кондра-бей, — отвечал Бурхан, называя Лапу на свой лад, но глава общины уже смирился и с этим именем.

В целом, исходя из количества лошадей, которыми обладала община Лапы, сена и овса было привезено практически на год. Вопрос только в том, что Кондратий намеривался приобрести сотню лошадей у башкир. Собирался купить коней в конце зимы, когда стоимость каждой лошади будет снижена. Но золото… Оно манило. Да и отослать что-то Норову — это уже утвердиться на месте. Александр Лукич будет доволен. А довольный работодатель — это менее требовательный начальник. Ну и менее пристально контролирующий. Ведь не обязательно контролировать то, что и так работает. Так думал Лапа.

— Почему ты решил, что мы ищем золото? — когда помощники старейшины и головы общины пошли в угол юрты решать, что сколько стоит, спросил Кондратий.

— Твой человек, Искандер Норай, приходил к моим людям и спрашивал про блестящие камни, желтые камни. Будто бы мы и не знаем, что есть такое — золото. А потом он ходил возле всех ручейков, откуда женщины берут воду для питья, всё высматривал… Мне было нетрудно догадаться, что именно он ищет, — сказал старейшина, не отказываясь от предложенного чая.

Двое мужчин сидели в юрте, еще двое энергично обсуждали стоимость сена и овса. А за пределами жилища бушевал ветер, разгоняя падающий хлопьями снег. И даже в этой непогоде был слышен стук топоров.

Неподалёку устроились сразу два дома. Скорее, времянки, но они смогут помочь общине пережить зиму. Всё-таки трёх юрт для всех жителей не хватает. А жить в землянках, скорее похожих на шалаши, — это означает ещё больше больных и погибших. И Лапа даже подумывал о том, чтобы частью обменять некоторые припасы, даже орудия труда, которых было сильно с избытком. А у башкир любое железо было в цене, тем более орудия труда. Те же косы-литвинки для местных были уникальным инструментом.

— Ты мне, старшина, всегда говори, если кто из моих людей будет обижать твоих людей. Хорошо ли себя вёл этот… ты его назвал Искандером. Но мы его зовём Александром Матвеевичем Норовым. Так как? — Лапа, скорее, на свой лад поддерживал светскую беседу, пока помощники высчитывали сумму сделки, чем говорил на серьёзные темы.

Меняются ли люди? Вопрос этот спорный, но скорее всего — нет. Но могут меняться их мотивы и убеждения, которые накладываются на всё тот же неизменный характер.

Весьма вероятно, что и Александр Матвеевич Норов, пожив здесь и заживив свои раны, поменял и тот взгляд, коим смотрел на жизнь, смягчив свой авантюрный и энергичный характер. Теперь он изо дня в день работает. Порой по два или по три дня, несмотря на непогоду, несмотря на то, что всё ещё до конца не вылечился, ходит по округе, что-то копается, где-то рассматривает, что-то записывает.

С ним неизменно находится отряд в двадцать человек. Частью это бойцы, которые должны прикрывать деятельность геолога. Но Кондратий был достаточно прозорливым человеком, чтобы не воспользоваться случаем и не подучить некоторых неглупых молодых мужчин из общины в том деле, которым занят был Александр Матвеевич — деле поиска золота. Так что сразу семь помощников было у основного геолога общины.

Он хотел от них избавиться. Но Лапа, получив ранее дозволение, был жестким в отношении Норова. Бить пока не бил. Но в яме Норов-геолог несколько дней посидел на воде и даже без хлеба. Или даже, в воде. Мог и умереть. Бежать же некуда, потому Норов работал.

Сам же Александр Матвеевич до конца так и не понял, почему двоюродный брат, Александр Лукич, оставил его в живых. Лапа же знал о том, что майор Норов почитал научное описание растений, местности, обычаев людей, и пришёл в восторг.

Да и сам Александр Матвеевич прочитал письмо, которое ему адресовал его брат. Ведь когда Александр Лукич Норов уезжал, его брат — авантюрист, вор, геолог… как его ни назови, а он болезным был — всё ещё бредил.

В том письме было написано, что если Александр Матвеевич хорошо сработает, будет продолжать делать то, чем уже занимался — описывая нравы, традиции, обычаи башкир, все те растения, которые он встретит, животных… то эти труды будут обязательно опубликованы, и имя Александра Матвеевича Норова будет услышано в Академии наук.

Конечно, Александр Матвеевич мог бы подумать, что его двоюродный брат несколько преувеличивает свои возможности. Всё-таки секунд-майор — это ещё не генерал. Да и повлиять на членов Академии наук сложно, об их снобизме и зазнайстве легенды ходят.

Но все знают, что майор Норов уже дважды имел общение с императрицей. Да и такой быстрый взлёт в чинах многих заставляет задуматься. Некоторые даже шепчутся, что Норов какую-то там услугу сделал государыне. Никто не называет, какую именно, но все после этого замечания ухмыляются, али и вовсе ржут, как кони.

— Я рад, Бурхан, что мы нашли с тобой взаимопонимание. Если у тебя будут девицы, которые захотят стать христианками, то у меня найдутся мужи, которые захотели бы взять их в жёны по всем канонам, но веры нашей православной, — когда все вопросы по предстоящей сделке были решены, на прощание говорил Кондратий Лапа.

— Сказал бы я тебе, Кондра-бей, что мужи из моего рода могли бы взять в жены твоих женщин, но при принятии ими нашей веры… Сложно все это. Но я не хотел бы иметь тебя во врагах. Не будем затрагивать вопрос веры, — говорил старшина Бурхан, когда уже его помощник подошел сообщить результаты коммерческих переговоров.

Пока всё получалось — если, конечно, не переживать из-за непогоды — очень даже складно. А по весне начнут разрабатывать сразу четыре места, где гарантированно, как по предписанию майора Норова, так и по изысканиям геолога Норова, выходят золотые жилы.

Но первое золото отправится к Норову раньше. Самого Александра Лукича может и не быть в Петербурге. Но есть трактир, ресторан, куда можно будет доставить золото. И обязательно, лишь малыми партиями, если не будет иных распоряжений.

Вот только Лапа еще не решил, как ему быть со своей долей. Не получится ли так, как у башкир? Золото есть, а возможности его тратить в полный рост, нет.

* * *

Петербург

27 ноября 1734 года

Дорога из Москвы до Петербурга была самой комфортной. Отличные почтовые станции, где и лошадей можно было поменять, ну или дать коням добротный, в тепле и сытости, как и их хозяевам, отдых. Тут же и трактиры не самые худые. Так что… Пусть и мороза установились где-то по ощущениям минус десять-пятнадцать по Цельсию, ехать было очень даже нормально.

Тем более, что в компании с Акинфием Никитичем Демидовым время убивалось, словно линейный строй солдат картечью в упор, быстро и беспощадно. И такие имена я узнал и столько узнал…

Что? В Англии начался промышленный переворот? Там лучшие станки были? Чушь! Для начала восемнадцатого века, как есть — чушь! Петровская Россия, по моим ощущениям была впереди планеты всей. Станки были изобретены и сверлильный и шлифовальный и для одновременной обтюрации двенадцати стволов на одном станке. И не только это.

И пусть все на водной тяге. Но вместе с тем, лучшие на момент создания, станки были в России. И имена тут… Не только Нартов. Хватало самородков. И это говорит о том, что если создавать в России возможности для самореализации, и уникальные люди найдутся. Богата земля русская на самородков, бедная она только на реализацию многих передовых идей. Но зря ли я тут? Будем и это исправлять.

На посту, на въезде в Петербург меня сразу же дернули. Вежливо, но так, что шансов отказаться не было. Да я и не искал причин отказываться от общения с главой Тайной канцелярии розыскных дел.

Так что, отправив роту отдыхать, ну и ждать меня в ресторане «Астория», уж очень не терпелось там побывать, я поехал с сотрудником Тайной канцелярии на рандеву с Ушаковым.

С корабля получилось и не на бал, и не на баб. А сразу же включаться в работу.

Глава 4

Грамотные люди могут жениться по объявлению, безграмотные — только по любви.

Дон-Аминадо

Петербург

27 ноября 1734 года

Андрей Иванович Ушаков встречал меня, словно своего давнего друга. Такая реакция главы Тайной канцелярии розыскных дел и нисколько не должна была меня смутить. Я прекрасно понимал, что это — игра. Что-то от меня нужно. И что именно — я догадывался.

— Мне было бы крайне прискорбно, если б мы с вами говорили в пыточной. Даёте ли вы мне слово, что не станете никоим образом вредить господину Линару? — спросил Ушаков.

До этого минут десять он расплывался в дифирамбах, оценивая всю ту работу, которую я провёл в башкирских землях. Но вот последними своими фразами Ушаков чётко поставил вопрос и завершил всё представление.

— Он должен принести мне виру! — решительно сказал я. — Пусть это будет в деньгах, в серебре, но он должен поплатиться за то, что сделал. В ином же, ваше высокопревосходительство, я понимаю, что смерть саксонского и в тот же момент и польского посла пойдёт во вред Её Величеству и нашему благословенному отечеству. А вреда Родине я не желаю.

Андрей Иванович хмыкнул, резко поднялся со своего стула и стал расхаживать по кабинету. Мы находились в небольшом особняке, буквально через три дома после нынешнего Зимнего дворца. И это не был дом Ушакова, но это и не была резиденция Тайной канцелярии.

Андрей Иванович всё ещё ходил кругами, явно злясь на меня, а я подумал над тем, чтобы спросить: а что это за такое здание чудесное, в котором я нахожусь?

— Ваше высокопревосходительство, а не продаётся ли этот дом? — спокойным тоном спросил я.

— А? Что? — Ушаков явно не этого вопроса ждал от меня. — О чём вы думаете, господин майор? Мне всё же следовало бы с вами разговаривать в пыточной?

Конечно! Вот так вот просто он возьмёт и отправит меня в пыточную! Всё же секунд-майор гвардии Её Величества — это не хухры-мухры. Это уже серьёзно. Мне даже интересно, как будут выходить из сложившегося положения в Измайловском полку. Весь мой чин предполагает командование батальоном. Или всё-таки продолжится формирование третьего Петербургского батальона, и именно я в нём стану командиром? Было бы неплохо.

— Я бы посоветовал вам, господин майор, не быть столь уверенным, что я не отправлю вас на дыбу. Знаете ли… «Слово и дело» — те слова, что вы проговорили в Уфе, позволяют мне с вами сделать многое, — сказал Андрей Иванович Ушаков и, гад такой, резко изменил моё настроение в худшую сторону.

А ведь действительно — едва я сказал «Слово и дело», меня должны были напрямую тащить к Ушакову, даже если расстояние от Уфы до Петербурга — немалое и исчисляется в тысячах вёрст. Я, грешным делом, уже подумал, что слова эти остались лишь словами, а не формулой, которую многие считают едва ли не магическим проклятьем и по которой меня должны были привести в Тайную канцелярию. Сказаны они были тогда к месту, а вот сейчас — неуместны.

— Осознали, господин Норов? И какой же теперь у вас будет ответ на моё требование?

Я пристально посмотрел на Ушакова. Понимаю, что он ждет моего полного согласия и обещания, что не буду трогать Линара. Но…

— Вира! Андрей Иванович, рубль. Один рубль вирой он должен мне дать.

— Вы хотите унижения посла иноземного государства? — строго спросил Ушаков.

— Посол заплатил бандитам, чтобы они убили офицера гвардии ее величества. Погибли… Геройски погибли гвардейцы. И при этом только рубль, — сказал я, не отводя взгляда от «тигриного» взгляда Ушакова.

— Он нужен Отечеству! — настаивал Ушаков.

Если бы вопрос не звучал так, как я его поставил, что напали на защитников императрицы, то уверен, что разговор был бы куда как короче. Может быть и не в этой локации, а где-нибудь метров пять под землей, где висят веревки и часто люди на них. Где горит огонь, но не для того, чтобы освещать помещение, точнее не столько для этого. А чтобы нагревать железные предметы. И оказаться тем, кого будут проверять на степень прожарки, мне не хочется.

И понимаю я, что Линар завербован и таковым нужен России. Скорее всего, сработал Ушаков. И это не может не радовать. От послов в этом времени много зависит. Порой посол может и самостоятельно определить степень отношений между страной, которую он представляет и тем государством, где он находится с посольством.

— Рубль. И не публично. Знать будут только солдаты и офицеры моей роты, — предложил я крайний вариант.

— Будет вам, господин Норов, рубль, — усмехнулся Андрей Иванович. — Вы не подумайте. Я даже понимаю вас. Но служба государева — она первее за все!

— Поверьте, что и у меня она главнее прочего! — отвечал я.

— Я дам вам свой экипаж. Не стоит его светлость герцога Бирона заставлять ждать. Мой человек первым вас перехватил. А так… Поздравляю со скорой свадьбой!

Чего мне только стоило не показать своего удивления! Но не доставил удовольствия Ушакову, который явно ожидал более эмоциональной моей реакции на сказанное.

Свадьба?

— Венчание с Юлианой Менгден? — почти кричал я в присутствии герцога уже через час после того, как покинул Ушакова.

— Вы забываетесь, секунд-майор. Умерьте тон! — сказал Бирон, отпивая из бокала венгерское вино.

Мы находились в левом крыле Зимнего дворца, в противоположном от того, что занимала императрица. Комната была не по царски малой, но богато обставленной вычурной, скорее на французский манер, мебелью на тонких ножках с изгибами. Голландская и немецкая мебель обычно более устойчивая и основательная. Так что Франция по-тихоньку проникает в Россию и сейчас.

— С чего решение о моем венчании принимается без меня? — спросил я.

Понятно уже почему. Особенно, если знать то, как решала свои амурные дела Анна Леопольдовна в иной реальности. Тогда она женила Морица Линара на той же Менгден, своей подруге, чтобы было удобнее встречаться с любовником-саксонцем.

Мне нравится Анна, но… Я же не вещь. И не против женитьбы. Вот только кроме гипотетического доступа к телу и сердцу Анны Леопольдовны, хотелось еще и материальной выгоды от такого важного поступка.

— Что в приданном? — спросил я.

— Приданное? А разве не понятно? Вы будете допущены к Анне Леопольдовне. Вы! А не мой сын, или кто иной. И вы будете мне говорить обо всем… О ее желаниях, чаяниях, стремлениях. А я помогу вам. Я уже помогаю вам, — Бирон недоумевал почему я сопротивляюсь.

Я не сразу ответил. Нужно было подумать, как так подобрать слова, чтобы мое требование хорошего приданного было аргументировано.

И вовсе эта история с женитьбой… Я и не против, по сути. Да и сама Менгден недурна собой. Противно с ней находиться не должно. Если только не полная дура. Но то, что она уже столько времени при великой княжне говорит только в пользу изворотливости ее ума.

И я понимал, что сейчас такой брак только продвинет меня, позволит расти в чинах. Не будет чего-то экстраординарного, просижу в секунд-майорах и пять и десять лет.

А тут Бирон хочет через меня приручить Анну Леопольдовну? То есть я, ее любовник, буду способствовать возвышению Бирона, как будущего регента при еще не рожденном наследнике Российского престола? Пусть так и думает. Но за это платить нужно.

— Ваше предложение по разведению лошадей возымело хороший результат. Я готов заплатить тысячу рублей за это, — сказал Бирон и посмотрел на меня изучающе.

Я сейчас запрыгаю от счастья и забуду обо всем? Как же! Великий Бирон предлагает мне целую тысячу рублей! Так нет же… У меня сейчас самого больше трех тысяч. Я же забрал большую часть схрона серебра своего двоюродного братца, когда нашли ту землянку, где он задушил какого-то мужика.

— Благодарствую, ваша светлость. А что по преданному? — настаивал я на своем, но, увидев, как скривился герцог, поспешил объяснить: — Это же и мне урон чести и всей гвардии. Как же выглядеть все это будет? Секунд-майор, обласканный ея величеством, берет девицу… И девицу ли… Без приданного. Много слухов будет, подозрительного. На ее высочество

— Да… Приданное нужно, — после некоторой паузы согласился с моими доводами герцог. — Иначе сильно все подозрительно. Да и Менгден… Она же без земли.

А потом Бирон встал со своего изящного, я бы сказал барочного, кресла, подошел к столу, раскрыл одну из папок, начал перелистывать страницы.

— Вот! У вас же под Калугой родовое гнездо? Ближе всего есть поместье Каширы. Почти тысяча душ, пять деревень. Это очень доброе приданное будет, — обрадованно говорил Бирон, тряся один из листов бумаги из той папки.

Я так предполагаю, что в этих бумагах все свободные поместья. И этим распоряжается Бирон. Велика все же сила у герцога.

Что же касается знания географии у немца-фаворита, то ее следовало бы подучить. Не помню точно, но до двухсот километров между Каширой и Калугой. И это по нынешним временам никак не близко. Это четыре-пять дней пути.

Но не дурак же я отказываться от такого ресурса! Тем более, что Кашира — это пусть и не земли Дикого Поля, будущей Новороссии, но тоже там можно развернуться с сельским хозяйством. Да и до степи ближе, до Тулы недалеко. Можно будет думать и о производстве.

— Вы еще и думаете? — возмутился Бирон.

— Нет, нет, ваша светлость! Конечно же я согласен, — сказал я и вновь задумался.

Нет в этом времени браков по любви. Любовь только-только зарождается, как явление, на которое вовсе обращают внимание. А так, брак — это скорее про расчет.

И будет ли мне Менгден мешать моим делам? Да, нисколько. Мы можем даже раздельно жить, числясь лишь супругами. Галантный век приходит, уже многое позволительно. А вот такое мощное поместье мне было бы не заполучить и за пять лет и может за всю свою жизнь.

Да и вообще… Если что-то нельзя предотвратить, а решение фаворита, да еще и согласованное с волей императрицы, я предотвращать пока не могу. То нужно это веселье возглавить.

Женюсь! Но только потом, война, знаете ли. А вот поместье было бы неплохо заполучить уже сейчас.

* * *

Самара

27 ноября 1734 года

Александр Иванович Румянцев пил кофий в одной из трёх изб, спешно сооружённых прямо посреди реки Яик. Генерал-аншеф размышлял над тем, правильную ли он избу выбрал.

Как в той русской сказке: выберешь правую избу — утопят подо льдом реки; выберешь левую избу… тоже захотят и утопят в реке. И только в средней избе был поставлен огромный стол, на котором сервированы многие яства.

Причём правоверный мусульманин должен был оценить выбор блюд: тут не было ничего из свинины — в основном, баранина и козлятина. Да и хмельное на стол не поставили. Хотя что выпить — у Румянцева имелось.

Александр Иванович с вниманием отнёсся к рекомендациям Норова, который утверждал, что если в малом пойти на уступку степнякам-кочевникам, например — не ставить на стол то, что у них под запретом, харам — можно добиться куда большего в переговорном процессе.

— Пусть заходят! — настроившись на решительный и сложный дипломатический бой, сказал Румянцев.

Через пятнадцать минут — ровно столько потребовалось башкирским старейшинам, чтобы преодолеть расстояние до середины реки — в большую, просторную избу стали заходить представители башкирского народа. Не все сюда собрались, не все успели доехать, некоторые и вовсе не узнали о том, что русский генерал собирает их для беседы. Но больше половины старейшин присутствовало.

Они входили по одному в избу и осматривались. Каждый из старшин ждал подвоха, коварной хитрости от русских.

И во многом они были правы. В двух других избах были вырублены проруби, в которые предполагалось сбрасывать всех вошедших и баграми не давать им всплывать, а заталкивать под лёд [таким образом с башкирами поступал один из губернаторов Оренбургской губернии — Неплюев].

Александр Иванович Румянцев повелел собрать все возможные сведения о том, с какими намерениями прибыли старшины. Исходя из полученных данных, русский генерал и принимал решение, в которой избе встречать их.

И пусть первоначально Румянцев и сам склонялся к тому, чтобы решить башкирский вопрос мирно, но даже после общения с Норовым Александр Иванович не отрицал силовой вариант. И одномоментно убить многих потенциальных лидеров бунтовщиков — это, по мнению Румянцева, сразу же предоставляло фору для русских войск.

Ведь после устранения старшин, несмотря на непогоду и установившиеся устойчивые морозы, генерал предполагал повсеместно атаковать кочевников.

Да, это было бы сложно, санитарные потери в русских полках могли быть немалыми. Однако сейчас степняки не кочуют — они остановились в своих стойбищах на зимовку. И есть возможность не бегать по степи и выискивать башкирские орды, а уничтожить большую часть активных башкирцев ещё зимой.

— Знакомы ли вы, старшины башкирские, с теми кондициями, что обещаны были секунд-майором Норовым? — когда представители башкирского народа расселись на мягких подушках, разложенных на коврах, что в свою очередь лежали прямо на расчищенном льду, спрашивал Румянцев.

Сам же генерал сидел на стуле. С одной стороны, он уважил башкир и предложил им расположиться так, как они привыкли. И даже подушек навалили преогромное количество. С другой же стороны, теперь выходило так, что Александр Иванович Румянцев возвышался над всеми башкирскими старшинами лишь потому, что предпочёл соблюсти и свои традиции и сидеть на стуле. Казалось, что на переговорах соблюдаются особенности традиции и культуры. Но есть нюанс. И благодаря этому нюансу сейчас Румянцев взирал на восьмерых башкирских старейшин свысока. Правда, не позволял себе уничижительного взгляда.

В полный рост поднялся один из башкирцев.

— Я Тевкелев. И могу говорить от родов Ютаевых и Алкалиновых. У нас семнадцать тысяч воинов и большие орды, и мы хотим заключить соглашение с Россией!

У Румянцева был свой переводчик. Однако он заметил, что и башкирцы привели своего толмача. Так что генерал повелел, чтобы сперва переводил переводчик от башкирцев — юноша с европейскими чертами лица, а уже потом он слушал уточнение своего переводчика. Это несколько удлиняло переговорный процесс, но сделано подобное было намеренно. Румянцев всегда любил взять некоторую паузу на размышление, не озвучивать первое, что приходит в голову.

— Изучили ли вы те кондиции, что я привёз из Петербурга? — после взятой паузы ещё и на то, чтобы поесть, спрашивал Румянцев.

Башкирцы изучили. Основные пункты этого договора уже и так ходили, постепенно распространялись — сперва людьми Алкалина, а после и всей коалицией башкир, которые выступали за договор с Российской Империей.

Вновь поднялся Тевкелев.

— Со многим мы согласны. В том договоре многое уступаем от себя. Но желаем, чтобы в кондиции внесены были два условия. Никогда не холопить башкир кому-либо, будь то магометанской веры али христианской. И второе — за все те земли, что уже заняты русскими помещиками, они повинны выплатить нам деньгу. И Россия повинна оборонять нас от притязаний и калмыков, и киргизов-кайсаков. А земли те, что уже взяты кайсаками младшего жуса, повинны тоже быть оплачены!

Александр Иванович Румянцев нахмурился, делая вид, что он крайне озадачен этими двумя пунктами. На самом же деле он считал, что будет куда как сложнее договориться. Система крепостей, которые должны были быть воздвигнуты, как и сам Оренбург, — с этим башкиры согласились. При том условии, что они могут свободно как входить в эти русские города для торговли или наниматься на службу, так и выходить из них. Причём торговать башкирцы в этих городках должны были беспошлинно. Как и русские купцы — во всех стойбищах башкирцев.

Вопрос веры также башкирами обходился стороной. Они приняли то, что их единоверцы могли бы переходить в православие без каких-либо помех. При этом русские не должны были разрушать мусульманские мечети и устраивать гонения на мулл.

— Если это — всё, то мы можем договариваться. И пусть под этими кондициями подписываются остальные старейшины. Кто не подпишет кондиции до апреля — тех Россия признает врагами своими и бунтовщиками. К апрелю же мы ждём двадцать тысяч лучших башкирских воинов, готовых участвовать в войне. И, если я прознаю, что вы послали новое посольство к османскому султану, то посчитаю, что враги нам — и вы также! — грозно и решительно сказал Александр Иванович Румянцев.

А потом он резко сменил свой тон на более доброжелательный. И стороны стали рассматривать каждый пункт кондиций подробно.

Оставалось дело за малым — отправить делегацию в Петербург.

Глава 5

ГЛАВА 5

Брак, если уж говорить правду, есть зло, но зло необходимое.

Сократ

Петербург

27 ноября 1734 года

— Не желаете ли, господин Норов, познакомиться со своей невестой ближе? — спросил Эрнст Иоганн Бирон, когда мы с ним договорились. — Впрочем, я уже распорядился послать за Юлианой Менгден.

И пусть я думал, что породниться с каким-нибудь действительно великим родом было бы для меня лучшим решением, но с другой стороны — не могу себе представить, чтобы какой-то даже весьма уважаемый род предоставлял мне такое богатое приданое. Это нужна невеста из элит. А там свои правила и, уверен, расписаны все брачные союзы еще до рождения детей.

Не рано ли я раскатал губу на подаренное поместье? Нет. И оно даровано именно мне, а не моей невесте. Вот так, в право пользования, по договорённости с герцогом, я вступал сразу же, как только давал своё слово и согласие на женитьбу.

Конечно же, герцога не так чтобы сильно волновала моя судьба. Я, по его мнению становился удобным инструментом. И в ходе разговора мы дошли до того, что вещи называли своими именами.

— Господин Норов, я, как и все люди, хочу жить. А жизнь моя будет зависеть от того, смогу ли я удержаться у трона, — то ли изрядно захмелев от венгерского вина, то ли посчитав меня уже исключительно своим человеком, откровенничал герцог. — Я полагаюсь на вас, господин Норов, и дальше стану способствовать продвижению по службе. Через два, может, три года, вы можете надеяться получить чин премьер-майора. Но должны понимать, что после вам предстоит уйти из гвардии. Потому как иных, более высоких чинов добиться в ней уже будет сложно. А взамен… Анна Леопольдовна будет ко мне благосклонна через вас, конечно.

Пока об этом говорил герцог, я успел подумать, что если получу чин премьер-майора, то следующим чином будет уже тот, который занимает в Измайловском полку Густав Бирон. Так что — да, дальнейший рост в чинах будет возможен только в регулярной армии, в пехотных или драгунских полках. И премьер-майор в гвардии это кто? Бригадир? То есть даже старше чем полковник? А сейчас мой чин равен полковнику.

— У нас с Анной Леопольдовной сразу не заладилось. Вы примирите нас, — продолжал герцог откровенничать.

Я же был само внимание. Не спешил развеять мысль герцога, что я — его человек. Я вообще хочу и предполагаю лавировать между всеми политическими силами. Пусть ситуативно мне и нужно будет прибиваться к той или к иной группировке.

Приспособленчество? Нет, наилучший путь, чтобы не проиграть и от разных людей иметь прибыль. Ведь я сам собираюсь стать одной из таких сил. И нельзя исключать такой вероятности, что я лично, или мои люди, придут арестовывать Бирона в будущем. Однако здесь и сейчас, опять же, ситуативно, Бирон оказался самым участливым человеком в моей судьбе.

Некрасиво обманывать тех, кто тебе помогал, пусть и желая при этом заиметь собственную выгоду. Но совестливые люди как-то не проникают в политику.

Расчёт на то, что Елизавета Петровна хоть что-то сможет сделать, как-то продвинуть меня по службе, пока не оправдывается. Ушаков и вовсе, едва шевельнув пальцем в мою сторону, думает, что это я ему во всём и всегда должен. Просто так, потому что он — Ушаков и потому что он не арестовал и не пытает меня. И только за это, якобы, должен быть благодарным.

И сейчас… без меня, меня женили. Но моя женитьба на прелестнице Менгден в один миг превращает меня из выскочки и крайне странного карьериста в заслуженного члена общества. И речь не только о том, что с женатым мужчиной больше доверия в делах.

Пётр Великий многое изменил в России, большую часть порядков и вовсе сломал. Но невозможно было сломать убеждение людей, что если ты владеешь землёй и многими душами крестьянскими, то только тогда ты и человек. Ну, а если у тебя за душой нет богатых деревень, то ты — всего лишь временщик.

Вот за такого выскочку и могли принимать меня, пока я не заполучил в своё распоряжение большое поместье, причём во вполне котируемом регионе Российской империи. Учитывая ещё и то, что мною куплен большой участок земли у башкир, что я являюсь единственным наследником пусть и небольшого, но всё же поместья под Калугой… Получается, что я по своему благосостоянию — вполне даже не самый последний человек.

И пусть я покажусь жестким человеком, но ведь… от жены всегда можно избавиться. Тем более от такой свободолюбивой, какой, несомненно, является Юлия. Да стоит только подстроить то, что она якобы мне изменит… Да, некоторым образом это будет осуждаться обществом, которое уже рвётся к свободе и к революции в межполовых отношениях. Но ведь можно по-разному преподать информацию.

А потом… и новый брак. Я же остаюсь достаточно богатым помещиком, при своих чинах и положении. Вот тогда и можно будет уже всерьёз задумываться о том, чтобы породниться с каким-нибудь влиятельным родом.

Такой план, пусть и попахивает не лучшими ароматами, но вполне осуществим. К сожалению, мне сложно припомнить какой-нибудь взлёт на вершину политического Олимпа хоть одного великого человека, чтобы не вспомнить на пути этого восхождения подлость и предательство.

Кому-то, чтобы стать великим, надо было убить своего отца, как, например, Александру Македонскому. Кому-то — нарушить законы и пойти войной на собственное государство, например, Юлию Цезарю. Да и нынешняя русская императрица, пусть её и не следует считать великой, но также пришла к власти через обман, подлог и предательство.

Подумав об этом, я вновь подружился со своей совестью, принимая ситуацию как необходимую для своего возвышения. Откажись я прямо сейчас от брака с Юлианой — отправили бы обратно в Уфу, где год или два, а может, и все десять лет, я сидел бы и занимался… Да, уверен, что уже ничем бы и не занимался, потому как пришла бы апатия и чувство безысходности, которые никак не мотивируют к энергичной жизни и службе.

— У меня есть к вам ещё одна просьба, ваша светлость, — когда Бирон уже подводил наш разговор к теме коневодства, стало понятно, что иного случая не будет, и сейчас мне придется выслушать очень много интересного и не очень про коней, я обратился к герцогу.

— Мне кажется, господин Норов, что вы и так получили сполна, даже больше, чем кто-либо мог бы рассчитывать на вашем месте. Не учат ли и православных тоже: Господь наш велит смиряться и умеряться в своих желаниях? — а я применил всё своё терпение, чтобы только не рассмеяться.

Это он-то, Бирон, такой благочестивый христианин? Да ещё и смиренный, и меру знает своим желаниям? Сын конюха, который стал вторым человеком в Российской империи, а по некоторым вопросам — так и вовсе первым. Смирился он, мля, умерился, ити е мать!

Это он в какой-то момент смирился со своей участью и не последовал за императрицей в Москву? Нет, не смирился, а на свой страх и риск, отправился вслед за своей любовницей. А ведь чётко было запрещено Анне Иоанновне иметь рядом с собой ещё и Бирона.

— Поспособствуйте еще, ваша светлость, тому, чтобы я мог писать свои воззвания в «Петербургских ведомостях». А также чтобы не чинили мне препятствий, коли я начну искать возможности для создания первого русского журнала, — вроде бы и просил я, но тон мой был требовательный. — Ни в Академии наук, ни в Берг-коллегии.

— Заводы ставить свои задумали? Или для чего Берг-коллегия? — спросил задумчиво Бирон.

Первую часть моей просьбы он как будто бы даже и не услышал. Наверняка посчитал это столь несущественным, что и не стоит обращать внимания. Как я и говорил, силу слова в этом мире недооценивают. Возможно, ещё потому, что всё ещё сильна Сила Слова Библии и ее интерпретация у священника. Не случилось ещё того перехода, когда светская пресса будет в значительной степени влиять на умы. И я именно этот переход хотел бы ускорить.

— Весьма вероятно, ваша светлость, что я посчитаю возможным поставить один или два завода. Моя деятельность слишком широка, чтобы говорить, что я стану лишь заводчиком, — сказал тогда я, а герцог рассмеялся.

На самом деле, всё то, что я сейчас сказал, могло звучать как некоторое бахвальство, хвастовство. Однако за моими словами стояло некоторое понимание, что и как делать. Но я всё ещё молодой человек, на вид девятнадцати-двадцати лет, пусть при этом и весьма высок и статен, а после многочисленных тренировок уже приобретший заслуживающие уважения мышцы, причём, рабочие. А всё-таки многим кажусь мало что не мальчишкою.

— Хорошо. Я дам вам разрешительную грамоту. Но вы должны понимать, что за тем, какие слова печатаются в «Петербургских ведомостях», следит ещё и Андрей Иванович Ушаков. Через вас с ним ссориться я не хочу! — сказал Бирон.

Я мысленно вздохнул… Ведь Андрей Иванович, по сути, считает меня своим человеком, так что на такую мелочь, как использование информационного ресурса в виде первой русской газеты, он согласится.

Ведь я не намерен писать какую-то крамолу, уж тем более против Её Величества или существующих порядков в Российской империи. Я, наоборот, собираюсь взывать к патриотическим чувствам подданных Её Величества. Взывать к ним, играть на них, направлять в нужную для меня сторону. Нужную для России сторону! Может быть, не совсем откровенно, но понемногу формируя необходимые нарративы.

Например, русское общество должно понять, что Российская империя вступает в череду конфликтов с Османской империей. Нужно набраться терпения, сил на долгое противостояние. Но турок необходимо сломить. И это будет возможно не только благодаря тому, что армия как-то преобразится и будет одерживать победы. Важнее, порой, бывает то, как внутри общества относятся к той или иной войне.

Если военный конфликт принимает общество, если общество готово терпеть некоторые неудобства или даже серьёзные потери, то рано или поздно это государство непременно победит.

Российская империя на данный момент ещё несёт импульс от того самого толчка — или, может быть, пинка, — который дал ей Пётр Великий. И с этим мотивирующим ударом сапога первого русского императора Россия в XVIII веке в иной реальности одерживала великие победы.

Почему бы этим победам не начаться раньше? Ведь все составляющие есть. Армия по новому, европейскому образцу в наличие. Уже и преемственность в армейской среде наметилась. Промышленность… Тут есть, конечно проблемные точно, но все равно, она куда как лучше, чем еще пятьдесят лет назад. Ну и воля, решительность — это так же на месте.

— А нынче я должен у вас уточнить несколько вопросов по тому методу, что вы предложили для разведения лошадей, — переключился на свою излюбленную тему Бирон.

А потом мне пришлось ещё около часа выслушивать, какие же породы намерен выводить на своих конных заводах Эрнст Иоганн Бирон. Складывалось ощущение, что серьёзный разговор, который предшествовал этому чуть ли не гамлетовскому монологу про лошадей от герцога, был лишь вступлением к любимой теме. Я был вынужден и многозначительно кивать, соглашаясь с герцогом, и даже кое-что уточнить по искусственному осеменению.

А удачно я продал эту технологию! Так бы со всеми моими идеями получалось! Вышло и России помочь, так как, по словам Бирона, уже через три года он начнёт поставлять втрое больше добрых коней для формирования кирасирских полков. При этом и я сам заработал.

Тысяча рублей — вообще-то очень немалые деньги! Теперь в моём распоряжении есть некоторые средства, которые даже и излишне держать в кармане. Деньги должны работать!

— Ну вот! Наконец-то привели невесту! А то я уже устал развлекать жениха! — весело произнёс Бирон, когда в комнату, где я сидел с вымученной и всё тускнеющей с истечением времени улыбкой, вошла Юлиана Менгден.

Раньше я её не воспринимал как женщину, с которой мне предстоит хоть какое-то общение. Сейчас же я ещё раз присмотрелся к этой особе, и со вниманием.

Ведь нам с нею семью строить. Конечно же, я не хотел, чтобы мой брак был лишь фиктивным. Нужно попробовать пожить, может быть, и сладится. Тыловое обеспечение в лице супруги — это важная часть жизни любого успешного мужчины.

И ведь дурой Юля не была. Пусть о любви речи не идет, по крайней мере, сейчас, но она женщина приятная, красивая и может принести здоровое потомство. Как бы это цинично не звучало. Вот только в этом времени именно такой подход к женитьбе.

Два условия должны соблюстись: это социальное положение жениха и невесты; и здоровая женщина, от которой и требуется производить наследников, мальчиков. И виновата, если что, именно жена. Никто же еще не знает о том, что за пол ребенка отвечает мужчина.

Странно, конечно, я начинаю размышлять. Видимо, нынешнее время на меня сильно влияет, как ни верти. Даже не могу представить, мог ли бы я так подумать в прошлой жизни? Слишком уж это как-то потребительски, словно не семью создаю, а товарно-денежную операцию осуществляю.

Не приведи Господь так думать. Но выглядит мое сватовство, как только что о случках кобыл и жеребцов говорил Бирон. С той лишь разницей, что герцог с большей любовью отзывался о лошадях, чем о людях.

Юлиана же сразу, едва войдя, уже смотрела на меня с вызовом. Темноволосая, с относительно коротко, по нынешнему времени, стриженными волосами — никаких кос, а всего лишь по плеч спадающие тяжелые, плотные волосы. И даже не удосужилась, егоза, сделать какую-то замысловатую причёску, приличествующую моменту.

Юлиана была и сложена, скорее, не по моде нынешней. Здесь её повсеместно считали худощавой, в будущем же она была бы, скорее, даже чуть полнее, чем нужно, чтобы считаться стройной девушкой.

Как сказал ослик Иа из советского мультфильма про Винни-Пуха: «Мой любимый размер!» Там ещё в мультике было про то, как замечательно входит и выходит, когда ослик тыкал лопнувшим шариком в горшок. И как бы это пошло ни звучало: я был готов проверить, как оно входит и выходит.

Более трёх месяцев у меня не было женщины! У меня, у молодого парня, у которого бурлят гормоны — а они, между прочим давят на мозг! Так что от одной мысли, что я буду обладать и этой женщиной также, у меня теперь же начиналось некоторое помутнение рассудка. И пришлось усилием воли взять себя в руки, чтобы в высоком присутствии не показывать ни полной жажды похотливой улыбки, ни оголяющего девицу взгляда.

— Сударыня, я несомненно рад, что обстоятельства складываются таким образом, что нам с вами предстоит стать супругами! — сказал я, подойдя к Юлиане, и, склонившись перед нею, поцеловал протянутую ею руку.

Уже потому, как она резко выдернула свою ручку, я понял, что на первых порах счастья семейной жизни мне не видать. И что в тылу, если использовать аллегорию с войной, могут действовать диверсанты.

Но не всё же коту масленица! А то получается, что в жёны отхватываю далеко не уродину, по крайней мере, в моём понимании женской красоты. Так еще и получаю в пользование огромное поместье с крепостными душами… Да много чего приобретаю.

Нужно же и немного дёгтя в этой бочке мёда! Вот и будет мне дёготь в лице строптивой Юлианы. Впрочем, я этого лица могу и не видеть, покуда делами да службой занят.

— Сударь, я лишь подчиняюсь обстоятельствам и вынужденно стану вашей женой! — дерзко, с вызовом, сверкая взглядом не столько на меня, сколько на герцога, произнесла Юлиана. — Вы должны это знать и понимать.

Ай да девка! Вот такой норов мне нравится! Норов?.. Опять игра слов: у Норова и жена с норовом! Очень забавный каламбур выходит. Если кто-то не додумается, то я сам обязательно пущу эту фразу в народ. Это мне подходит, как и жена вот такая, с огоньком, неробкая. Пусть обо мне чаще говорят, пусть я стану своего рода медийной личностью, популярным человеком.

— А ещё, сударь, как ваша невеста и будущая жена, да ещё и меняя веру свою христианскую на православие, прошу и вас пойти на согласие со мной. Отстаньте нынче же от господина Линара! Не унижайте его ни рублём, ни тысячей рублей! — несмотря на то, что Эрнст Иоганн Бирон всеми своими кривляньями показывал, как ему неприятен тот разговор, который затеяла Юлиана, девушка продолжала гнуть свою линию.

Как же новости быстро расходятся. Уже и Юлиана знает о результатах моего разговора с Ушаковым.

— Рубль. Он должен мне рубль, — жёстко припечатал я, не моргая и строго смотря на свою будущую жену.

Она тяжело, бурно дышала. Её глаза, казалось, были готовы вот-вот выпустить заряды молнии.

— Вопрос решён, Юлиана. Или возвращайся к своим родителям! — наше визуальное противостояние прервал герцог.

И тут я увидел страх в глазах девушки. Вот оно что… Она явно боялась отправляться вновь к родителям. Ещё бы! Ведь здесь, в Петербурге, Юлиана имеет немалый вес в обществе. А в перспективе может стать и вовсе той, которая будет нашёптывать решения государственного уровня. А стоит уехать в Эстляндию — или откуда там прибыла эта девчонка — и останется лишь заниматься тем, что подсчитывать количество кур, яиц, да переживать за каждого сгинувшего гуся.

— Венчание состоится аккурат после праздника Крещения! — произнёс Бирон, после чего неожиданно повернулся и пошёл к выходу. Лакей споро распахнул перед ним дверь, и герцог скрылся в небольшой анфиладе Зимнего дворца.

— Так что же, намерены ли вы, сударыня, затевать войну со мной? — строго спросил я Юлиану, когда остался с ней наедине.

— Я покорна воле Её Величества и Её Высочества. Ваше же сердце, насколько я понимаю, отдано иной. Тело же ваше…

— Я думаю, что не стоит говорить о том, чьи тела кому принадлежали или принадлежат! Мне так же стоило бы об этом задуматься! — строго отрезал я.

Вдруг Юлиана отвернулась, сделала два шага в направлении ближайшего кресла, уткнулась в него и зарыдала.

— Всё будет хорошо. Ни к чему воспринимать вынужденное замужество как каторгу. Мы сумеем быть друг другу не только переносимы, а и приятны. Но знайте главное, что я не потерплю неуважения к себе, — сказал я и намерился уже выходить из помещения, где происходил вначале разговор с Бироном, а после и сцена с моей будущей женой.

Оружие массового поражения мужчин — женские слезы — в этот раз на меня не действовали. Было даже несколько неприятно.

— Александр! — когда я уже собирался выходить, мне на шею бросилась…

— Ваше Высочество! — сказал я, принимая объятия от Анны Леопольдовны.

— Ваши виршы! Они прекрасны! — сказала Анна Леопольдовна, а после переменилась и строго обратилась к Юлиане: — Выйди прочь и оставь меня с господином Норовым!

Юлиана посмотрела на меня своими заплаканными глазами, но покорилась воле великой княжны.

А потом мы, что таить, мало говорили. В какой-то момент я прильнул к губам Анны Леопольдовны, и она нежно отвечала на мои поцелуи. Сложно было не пойти дальше… не закрыться в этом помещении… не предаться плотским утехам.

Но это было бы неправильно и слишком вызывающе.

И только к десяти вечера я смог добраться до ресторана. Тут уже вовсю кипело празднование возвращения моей роты в Петербург. Половые еле справлялись, унося опустошённые бутылки венгерского вина. Попадалось здесь и французское вино — не шампанское, а, может, анжуйское или ещё какое-то. И в разных уголках ресторана я слышал стройное хоровое пение тех самых песен, которые уже ранее прозвучали в моем исполнении.

— Господин Норов… — ко мне подошла Марта, остановилась в низком реверансе, опуская свой взгляд.

— Всё хорошо, Марта. Будь счастлива. Фролов — хороший человек. И то, что случилось между вами… отслужите своей преданностью ко мне, — сказал я.

И больше мне не хотелось копаться в себе, искать какие-то эмоции, чувства. От этого я сегодня устал.

И потом, ведь все эти любовные переживания — они лишь вешечки или заячьи петли на пути к моей цели, но никак не самоцель. Все больше меня занимала тема новых изобретений, чтобы успеть еще что-то сделать, перед тем, как отправиться в Малороссию для участия в самой важной войне правления Анны Иоанновны.

От автора:

Я работал тренером боевых искусств. Ценой своей жизни бросился спасать ребёнка — очнулся в 1983 году, в СССР. Молодое тело, самбо по-прежнему моё и я знаю где находится ближайший зал… Стартовал 3 том: https://author.today/work/377442

Глава 6

Мы подождем, пока американцы истратят деньги на новые технологии, а потом — цап-царап! Посмотрим, мы заинтересованы в этом сегодня или нет.

Владимир Владимирович Путин

Петербург

28 ноября 1734 года

И всё-таки я не железный человек. Похмелье — вот та зараза, которая не проходит и мимо меня. Особенно если в какой-то момент отпустить всё, перестать себя строго контролировать, а просто пить. Как оказалось, в ресторане «Астория» запасов хмельного хватает. Мало того, что венгерского было вдоволь, пива в избытке, так ещё и малоросское хлебное вино в наличии. Вот, наверное, чрезмерное употребление горелки меня и подкосило.

Как в той присказке: пили пиво, потом вино, водку, виски… А после съели печеньку, и траванулись.

Ну а как прикажете спокойно относиться к тому, что со мной происходит? Женюсь на какой-то мегере, рыжая красотка то и дело мелькает передо мной, как в той загадке: ходит рыжая груша — нельзя скушать. Ну и вокруг бушевало всеобщее веселье. Я-то ведь и сам сосватал Фролова за Марту… Или Марту за Фролова. Обе свадьбы, и моя и Фрола, — сразу после Рождественского поста и, собственно, Рождества.

И мне достаточно было увидеть глаза Марты. Не те, которыми она смотрела на меня, постоянно словно прося прощения. А то, как она наблюдала за своим мужчиной. Бороться за Марту? Мог и с явными шансами на успех. Но стоит ли портить девочке жизнь. Ведь единственно, кем я могу ей предложить оставаться рядом со мной — это содержанкой. Любовницей, и то не в первых рядах. Эх… Если б я был султан, я б имел…

Так что когда меня разбудил Кашин, назначенный мной в какой-то момент пьянки ответственным за побудку, я вставал полумёртвым. Ни кофе не привело меня в порядок, ни студёная водичка, употреблённая как вовнутрь, так и наружу — прям окунался в кадь с водой.

А нужно было было в форме. Собрание, куда к полудню мне надо было явиться — более чем серьёзное. Мало того, это я и выступаю с инициативой создания русского торгово-промышленного общества. Так я же и просил многих уважаемых людей прибыть на это мероприятие, чтобы послушать, что я предложу, ну и с возможностью согласиться создать на паях пока что небольшое предприятие, но с возможностями разрастись в будущем в целую корпорацию государственного масштаба.

Сущность проекта была в том, чтобы создать флагман промышленного переворота в России. Заводы и фабрики, которые должны возникать в рамках корпорации, будут оснащаться механизацией. Причем, принудительно и принципиально.

За столом сидели, если считать со мной, пятеро мужей и пока что молчали. Усилием воли я более широко раскрыл веки, чтобы постараться состроить энергичный взгляд и задать тон нашему совещанию. Казалось, что, приподнимаясь, мои веки скрипят, как несмазанная дверь. Но скрип этот, надеюсь, звучал лишь только в моём воображении.

— Господа, — всё же, набравшись мужества, начал я совещание. — Я предлагаю нам всем поучаствовать в создании русского торгово-промышленного общества. Понимаю, что те дела, кои только сейчас начинаются — сие мелко для вас, Акинфий Никитич. Но мыслю я так, что все те розмысловые приспособы, станки и макины, что будут сделаны на нашем заводе, вам весьма придутся впору. Более того… Я хотел бы начать производство русских паровых макин. Их в шахтах самое то использовать паровые машины.

Все, кто не был с серьёзного похмелья, посмотрели на меня с широко раскрытыми глазами. Это Яков Тимофеевич Батищев и Акинфий Никитич Демидов. Хотя за последнего я не ручаюсь, этот мог и выпивать. Остальные же… все те, которые со мной же вчера полностью и покорились власти пьяного Бахуса, взирали также с прищуренными, будто хитрыми глазами. Шувалов с Нартовым еще и тяжело дышали. Причем, такое ощущение, что пожилой Андрей Константинович Нартов перепил Петра Ивановича, вдвое младше токаря Петра Великого.

Я вот даже думаю, может, пусть бы Марта принесла нам всем по кружке свежесваренного пива? Хотя тут ведь такое дело, на старые дрожжи даже меня может слегка повести, и если не накроет хмельным туманом, то явно осложнит видимость.

— На превеликое дело замахиваетесь, господин Норов. При всём уважении, но у меня нет ни людей, которые бы занимались вашими идеями, ни времени, чтобы следить за всем, — вполне дипломатично высказался Демидов.

Заводчик, видимо, посчитал, что ему уготована роль быть «старшим братом», которому и предстоит следить за шалостями младших братиков. Ничего, прочтет бизнес-план, поймет, что его роль не столь и велика, как Демидов думает. Я не хотел попадать в полную зависимость даже от этого, исключительно приятного мне, человека.

Понятно, что Акинфия Никитича Демидова тот уставной фонд, который я хотел бы привлечь для будущего Охтынского станкостроительного завода — капля в море. И Демидову действительно могло показаться, что мы занимаемся мышиной вознёй. Самое в данном случае обидное то, что, если Акинфий Никитич упрётся, переубедить я его не смогу. По крайней мере, пока не станут очевидными первые результаты нашей деятельности.

— Господин Демидов, вы среди нас самый богатый человек, самый успешный. И вы же видели, как работают созданные нами с Андреем Константиновичем Нартовым прядильные станки? А каковы котлеты из перекрученного в мясорубке мяса? А знакомы вы со станком Якова Тимофеевича Батищева? А там не только один станок… И его станки работают уже на тульских оружейных заводах…

— На моём заводе тако же есть два станка от Якова! — перебил меня Демидов. — Исполненные моими умельцами по образу из Тулы.

Странная получилась ситуация. Мне, как человеку из будущего, абсолютно непонятная. Станки и механизмы Якова Батищева, как и Андрея Нартова, всеми признаны. Доказано, что тот же станок Батищева, который полностью механически, без участия человека, подготавливает стволы для ружей, заменяет сразу двенадцать оружейников.

Причём тут ведь что важно — если шестерёнки крутятся без поломок, то стволы получаются одинаково хорошего качества, без вреда для здоровья того же оружейника. И кадровый вопрос для многих русских предприятий — ключевой. Сложно из крепостного сделать квалифицированного рабочего. Да хоть какого рабочего, если работа предполагает даже чуточку разумности.

Хотя об этом здесь и сейчас будут думать как раз-таки в последнюю очередь. Крестьян, как считается, много, пусть работают.

Сейчас, более подробно изучив вопрос русского станкостроения начала XVIII века, я убеждён, что Россия при Петре I стояла и стоит на пороге промышленного переворота. Вот только никак в толк не возьму, почему даже прибыльные, эффективные станки, механизмы, постигала странная участь: они в лучшем случае внедрялись в производство разово, не системно.

После того как механизмы Батищева стали использоваться на Тульском оружейном заводе, да ещё парочка похожих машин, скорее, реплик, вероятно, и не лучшего качества, были внедрены на других производствах, эта уникальная, из того, что я видел на чертежах, скорее, подходящих даже и XIX веку, машина практически не использовалась.

Нужно было создать целое производство таких станков, внедрить технологии на всех предприятиях, одновременно разрабатывая новое оборудование. И так далее… К технологическому будущему. А старые станки продавать… Пусть полякам, или персам, это не принципиально, когда собственное производство становится все более массовым и производительным.

Вот как получается, что один токарный станок Нартова есть в Академии наук, ещё парочка — у самого Нартова, в его мастерской. Где-то использовались похожие механизмы, но опять же не системно, да и выполнены они каким-то отдельным умельцем, имя которого история и знать-то не будет.

Не скажу, что проблема внедрения новых технологий — это проблема лишь только Российской империи. История знает примеры, когда действительно дельные новшества не приживались и в той же Англии.

Например, создателя прядильной машины, технологию которой я уже «сплагиатил», в какой-то момент даже сожгли вместе с его же изобретением коллеги-прядильщики. Почему? Потому что от станка не было толку? Нет, они боялись остаться без работы из-за того, что механизмы вполне успешно будут заменять их труд. В России такой мотивации жечь людей не должно быть.

— Так вот, господа, исходя из того, что я только что вам рассказал, и по собственному разумению… — в какой-то момент забыв даже о своём не самом лучшем самочувствии и увлекаясь речью, говорил я. — Общество наше будет заниматься тем, что станет повсеместно внедрять новые макины, технологии, станки, что могут заменять сотни работников.

— Так-то да… — сказал Яков Батищев, почесав свой морщинистый лоб. — Но кому сие нужно? Сколь много я делал макин, а все едино… Токмо при Петре Алексеевиче, нашем амператоре и был толк.

Обида Батищева понятна. Этот человек на данный момент был практически оттёрт от всех проектов. Он, пусть и самоучка, но гений инженерной мысли, был лишь консультантом, а значит, фактически никем при строительстве плотины в Охтинской слободе.

А ведь не сказать, что Яков Тимофеевич старый человек. Скорее, пожилой, уставший, будто лишённый смысла жизни, но никак не старый. Просто время такое… Не петровское. Если уже главного токаря страны, личного друга первого русского императора, Андрея Константиновича Нартова, и того практически сослали в Москву в ссылку, чтобы не мельтешил перед глазами.

То, что же говорить про Батищева, который был, может быть, и не менее гениальным и талантливым, чем Нартов, но который наладил работу как минимум пяти различных заводов, часть производственных процессов поставил на механизацию. И он оказался не у дел.

Такие люди, как Нартов, Зотов, Батищев, иные изобретатели времён Петра Великого — нужны только при таком государе, каким был Пётр Алексеевич. А сейчас же считается, что человеческий труд — это намного дешевле, чем сконструировать какой-либо механизм, за которым ещё нужно следить, а значит, иметь высококлассных специалистов-механиков. Нужно же вовремя чинить механизмы!

А людей?.. А зачем особо их «чинить», если можно будет ещё одну, две или даже три деревеньки целиком поднять, посадить в телеги и погнать на Урал, на заводы. Правда, именно эту мысль я высказывать не стал. Того же Демидова сложно назвать гуманистом, который печется о благе крестьян, что у него работают. Впрочем, ходят слухи, что у других заводчиков еще хуже.

— Ну хорошо! Вот создали вы добрую машину… Прислали её мне на завод… Она заменила… пусть и два десятка рабочих рук. Сколько стоить будет такая махина? Сколько стоить будут мне те размыслы, кои будут следить за этими макинами? А людишек я и так наберу, мне им только харчи добрые давать… И не напасётесь вы размыслов учить, дабы они понимали, да с кажной макиной вашей отправлялись на завод! — уже в который раз выражал свой скепсис в ответ на мой оптимизм Демидов.

Что ж, что я не сказал — то он произнёс. Но мне есть чем парировать этот выпад.

— А на что нам, Акинфий Никитич, коли вы будете покупать многие макины, с каждой посылать размысло́в? Двух-трёх наставников пришлём, за год они выучат разумных людишек ваших, да отправятся изнова в иные места, чтобы и там обучать, — вершина айсберга образовательной программы, которая предполагала бы подготовку специалистов для будущего толчка в сторону промышленного переворота, должна была быть теперь видна моим собеседникам.

— И сколько серебра вы, господин Норов, предлагаете нам выложить, дабы начать всё то, о чём вы нынче рассказываете? — задал для многих, только вряд ли для него, животрепещущий вопрос Демидов.

Дело в том, что из всех присутствующих только Демидов обладал такими средствами, которыми бы он мог купить всех нас с потрохами. Ещё я и старший Шувалов, Петр Иванович, были способны вложить по три тысячи рублей. А вот Батищев был на мели, Нартов же вряд ли мог собрать больше двух тысяч рублей.

Между тем именно эти двое инженеров имели не только значительные связи среди себе же подобных — они обладали колоссальным опытом организации производств с нуля.

Иван Иванович же Шувалов уже доказал свою профессиональную пригодность как энергичный менеджер. Именно с его помощью сейчас работал, и уже через пару месяцев начнёт приносить ощутимую прибыль, окупив все затраты, ресторан «Астория». Он же подыскал ещё одно место для похожего заведения, где начались работы по внутренней отделке помещений.

— Читайте, господа! — сказал я и предложил собравшимся пять экземпляров бизнес-плана создания русского торгово-промышленного общества.

Мне это стоило немалого труда, ведь нужно было не только составить проект со всеми цифрами и расчётами (чтобы доходчивее смотрелось), но ещё и написать сразу пять копий. Пока что старой грамматикой. Новую-то я только собираюсь внедрять.

Уже то, что в одном месте мне удалось собрать таких ярких людей — большая заслуга и успех. Да и вчера к нашей грандиозной пьянке присоединился ещё и Андрей Константинович Нартов. Даже без моей помощи Иван Иванович Шувалов и токарь Петра Великого нашли общие темы для разговоров.

Периодически я участвовал в их дебатах и понял, что порой посадить рядом за одним столом двух увлекающихся людей — уже достаточно для большого дела, нужно им только не мешать. Ведь Нартов знает, как можно создать, сотворить то или иное изобретение, а вот у Петра Ивановича Шувалова имеется дар понимать, как можно фантазию творца продать.

А без одного не может быть другого. Нет продукта — нечего продавать, но и ежели не продать — может никогда больше не случиться никакого продукта.

Петр Иванович, словно иной национальности, вел себя, словно торгаш, пусть и элементами широкой русской души. Он умел договариваться, чувствовать прибыль, договариваться с людьми. Из тех отчетов, что были составлены по результатам работы ресторана, я смог вычленить большую работу не только Марты, но и Шувалова. И этого дельца, который и в иной реальности смог заработать большие деньги, нужно использовать.

— Но позвольте, Александр Лукич… — видимо, дочитав до момента, где я предлагаю конкретных людей на конкретные должности, начал возмущался все тот же Петр Шувалов. — А как же открытие второго ресторана? Вы вот здесь предлагаете мне стать управляющим завода, коий не обязательно будет приносить доход, и что же — отказаться от второго ресторана, который этот доход будет приносить обязательно? Не желаете ли создать товарищество на паях и открывать рестораны? Да с этой… С мясорубкой, мы будем процветать.

Он глядел на меня так, будто это были не проекты — а будто я уже залез к нему в карман и там звеню монетами.

— А когда я предлагал вам помочь с обустройством первого ресторана, в котором мы ныне и находимся, разве вы не сомневались? Так доверьтесь и в этот раз! — отвечал я Ивану Ивановичу. — А рестораны нужно открывать. При этом все более богатые, словно при лучших дворах Европы. Но ищите людей! У вас брат есть, Александр Иванович.

Я предполагал, что Шувалов станет управляющим нашего общества. А вот Якова Батищева я бросил бы на должность кого-то вроде главного инженера. Нартов же становился соучредителем и консультантом. А я… наверное, тем, кто будет подкидывать очередные идеи, не свойственные этому времени, опережая его. Демидов же — главный денежный мешок. А еще он и один из основных выгодополучателей.

— Как и думал я! С меня-то деньги! — сказал Акинфий Никитич и рассмеялся.

И всё-таки в смешке Демидова, к его чести, которым хотел смягчить реакцию, прозвучала некая досада.

— Лишь три тысячи рублей от вас, Акинфий Никитич. Столько же, сколько даю и я! — строго ответил я Демидову. — И могу ли я вас спросить, Акинфий Никитич: а сколько и как часто у вас случаются пожары от молнии?

— Бывает, как и у всех, — задумавшись и несколько растерявшись, ответил мне Демидов.

— А коли я скажу, как сделать так, чтобы молния не жгла ни единого строения и дома на заводах ваших, будет ли то оценено благостно? — с ухмылкой спрашивал я. — И сие смягчит ваше огорчение?

— Любопытно, — сказал Демидов.

— Я передам вам устройство, кое названо мной «молниеотвод», — сказал я, усмехнулся. — Всем вам, господа, передам чертеж устройства. И более молнии не будут страшны вашим домам.

Ещё час разговоров, обсуждений, а потом ещё три кружки пива, и дело пошло. Уже не говорили о том, нужно ли создавать общество. Перебивая друг-друга приводили примеры, где и как мы могли бы продвинуть технологии и внедрить уже имевшиеся станки.

Правда, Шувалов не пил, а после написания Демидовым бумаги в Берг-коллегию покинул нас и отправился узнавать, как и когда можно добиваться открытия Русского торгово-промышленного общества.

Я же подумал о том, что мне стоило бы подойти к герцогу Бирону, чтобы он также поспособствовал, и мы не встретили никаких бюрократических препон, могли рассчитывать на блат, но не на то, что придётся платить взятку за открытие общества.

Ещё одна закладка в будущее мною была сделана. Получится ли — вопрос времени. Но думаю, что и моих знакомств, и авторитета тех людей, которые участвуют в создании общества, должно хватить, чтобы официально было разрешено строительство завода в Охте, которая пока ещё даже не входила территориально в Санкт-Петербург.

Глава 7

Чем страсть сильнее, тем печальнее бывает у нее конец.

Уильям Шекспир

Петербург

28 ноября 1734 года

Конечно, пока еще многое непонятно, как и что сделать, чтобы такое общество, или корпорация, появилась на свет. За одно заседание такие масштабные проекты не создаются. Это лишь разговор о намерениях, распределение ролей. Я же скоро отбуду на театр военных действий, пока в Малороссию, а потом… Кто его знает, как будет развиваться кампания и где я окажусь.

Но всё, что было сказано, какие основы заложены, позволит людям уже и без меня продолжать работу. Недаром же в команде, если только никто не выпадет из обоймы — сплошь талантливые и опытные люди. Может, только Петр Иванович Шувалов несколько выделяется из этого числа. И то только тем, что пока неопытный. Но хватка у этого дельца бульдожья.

Сразу же после дневного собрания по вопросу создания РТПО, как я у себя в голове окрестил общество, по привычке сокращая название в аббревиатуру, отправился к генерал-майору Юрию Федоровичу Лесли.

Официально было объявлено, что Третьему батальону Измайловского полка быть. И не оставалось никаких сомнений, кому именно им после образования командовать. Мой чин предполагает командование не ротой, а батальоном, хотя в гвардии может быть несколько иначе, чем в пехотных соединениях.

Уже в ближайшее время нужно было начинать отбор рекрутов, в основном из опять же малоросских, запорожских казаков. Вообще что-то сильно много в Петербурге казаков и гайдуков [слово «гайдук» употребляется в значении «малоимущий малоросский казак»]. Измайловский полк и так больше чем наполовину из них состоит. Да, это люди, которых уже удалось перевоспитать, которые ценят звание гвардейцев. Но все же…

И понятно, почему именно старались набрать в гвардию казаков. Это люди, которые уже имеют понимание военного дела. Их с нуля обучать не приходится. Да и навыки фехтования, или верховой езды — уже немалого стоят. Иное дело крестьяне, которые только что и знают, как пахать землю, да за живностью приглядывать. И это те навыки, которые в гвардии точно не на первом месте.

У меня было острое желание разбавить эту казачью вольницу уже опытными солдатами пехотных соединений. Но это казалось крайне сложной задачей. К весне я должен быть на войне, так что, если я не подсуечусь, не найду тех солдат и офицеров, которых можно взять к себе в батальон, то так и останусь с ротой и буду иметь куда как меньше возможностей.

Более чем три сотни солдат и офицеров, да еще и гвардейцев, хорошо экипированных и вооруженных… На мой взгляд это, как минимум, равноценно пехотному полку. Да мы стреляем раз в неделю, а то и чаще. Для сравнения, иные раз в полгода проводят полноценные стрельбы

Понятно, что надеяться в вопросе комплектования на командование Измайловского полка не приходится. Густав Бирон занимается чем-то… Не знаю чем. Возможно, важными делами, пусть пока не видимыми для пользы полка. Секретарь… У него свои дела. На нем, на самом деле, немало завязано. Там и распределение патрулей, караулов, выплата жалования. И многое другое.

Так что выходит, что мне-то и нужно думать о своем батальоне. А там рассчитываю утвердить сразу всех списками.

— Юрий Фёдорович, я рад, что застал вас в Петербурге! — приветствовал я генерал-майора Лесли.

На самом деле, это была большая удача, что он находился здесь, в столице Российской империи. Ведь других генералов, включая фельдмаршала Миниха, уже давно и след простыл. Все отправились в сторону Киева, Харькова и Винницы, где формировался ударный кулак русской армии для будущей войны. Некоторые, например Ласси, все еще в Речи Посполитой обретается. Наверное, оттуда и будет перенаправлен к турецкой границе.

— И я рад вам, господин Норов… секунд-майор гвардии Её Величества, надо же! — тон генерала был удивлённый, даже несколько завистливый. — На досуге расскажите мне, как за короткое время, столь юному лицу удалось взлететь от унтер-лейтенанта до секунд-майора. Нынче же я весьма занят. Так что смогу уделить вам не более двух часов своего времени. Отобедаете со мной?

Конечно же, я согласился на обед, хотя время было уже, скорее, для ужина. Поели быстро и без даже намека на изыски. Вареная курица, хлеб, бульон, от той же курицы. Ну и пирог с яблоками. Сытно, но для генеральского стола, скудно. Если бы не пирог, так и вовсе походная еда.

Еще не допив кофе, поданное в конце трапезы, начался деловой разговор.

— Вы хотите, чтобы я отобрал две сотни добрых солдат и еще и офицеров — и передал их вам? — Лесли чуть ли не смеялся над моей просьбой, показывая, насколько она наивная или слишком, до смешного, наглая.

— Да, ваше превосходительство. Мне с этим нынче не к кому обратиться. И можно не все две сотни солдат заполучить, а лишь полторы. Остальных я отберу из малороссов. Времени нет еще где-то искать.

Я уже знал, да это знали и во всем Петербурге, что именно Юрию Федоровичу Лесли фельдмаршал Миних поручил формировать одну из дивизий, или, как еще некоторые называют, «генеральство». И если не он, то даже герцог Бирон в моем деле не помощник.

В этом времени дивизия — это неустойчивое воинское подразделение. Просто берутся несколько полков, в зависимости от потребностей, и объединяются. Порой принцип до нельзя упрощенный: те полки, что рядом дислоцируются и объединяются. Кавалерийские ли части, или пехотные — второстепенно. А потом военачальники голову ломают, имея перекосы в родах войск.

Так что в условно Петербуржской дивизии в один момент могут быть Ладожский, Новгородский Петербуржский уланский полк и еще какой-нибудь пехотный. Но уже через год дивизия будет состоять из абсолютно иных полков.

Реформу в армии нужно проводить и вопросом комплектования заниматься особенно. Если будут устойчивые дивизии, с боевым слаживанием, то это только на пользу пойдет.

И в этом смысле, то, чем занимается Лесли, лучшей базы для рекрутинга солдат и офицеров придумать сложно. Взять полсотни солдат и офицеров из одного полка, из другого — вот и всё, больше мне и не нужно. И для полков это не такая уж и потеря, тем более, что сейчас они пополняются «зелеными» рекрутами, и для меня, для гвардии — благо.

— Я буду вашим должником, — нехотя признался я.

Можно было, конечно, напомнить Лесли, благодаря кому он вовсе так возвысился, стал доверенным человеком Миниха с реальной возможностью скорого роста в чинах. Но я, глядя в его честное и лишь немного суровое лицо посчитал, что такой нажим только рассорит меня с Юрием Федоровичем.

— И если будет нечто… как с французским фрегатом под Данцигом, буду ли я там? — уже не усмехаясь, а задумчиво говорил Лесли. — Ведь вероятно сладить нечто похожее, громкое, славное деяние?

«Чтобы я продвигался в чинах и дальше, » — забыл добавить генерал-майор.

Да я и не против громких акций. Тоже не хотелось бы оставаться секунд-майором десяток лет.

— Будет. И фрегат, или что-то иное. И вы в нем примете участие, ваше превосходительство! — пообещал я.

Не люблю делать пустых обещаний. Но обстоятельства вынуждают. Впрочем, зная себя и возросшие возможности моей роты, скоро батальона, могу даже и наверняка рассчитывать на то, что на предстоящей войне в тылах отсиживаться не буду.

— Мне еще нужно… — нехотя завел новый разговор Лесли. — Его высокопревосходительство желает ладить переходы полков, как вы описывали. Токмо не выходит у нас ничего. У меня не выходит. Дивизия до Стрельны за два дня идет и на пути теряет боле двух десятков потерями.

Тут как раз подали перетертые ягоды, очень вкусно, пусть и кисловато, но очень полезно. И мы немного отвлеклись на еду, но лишь для виду — оба понимали, что нужно поразмыслить.

— Вы же отбываете в Малороссию перед Великим постом? И я мыслил так же… Вот в пути и будем выстраивать переходы, — подумав, предложил я.

— Ну, а на это… Будут вам рекруты! — усмехнулся Лесли.

И только уже ближе к вечеру я добрался до хозяина всех тех зданий, где я собирался размещать часть своего батальона. Успею ли наладить беседу — вот о чём я думал, ведь план покупки был немалым. Но купец не был, видимо, особенно заинтересован в доме и пристройках к нему. Так что договорились быстро, чуть ли не с порога.

Полторы тысяч рублей хватило, чтобы выкупить всё, и даже без торга. Это я ещё переживал, что сразу предложил именно эту сумму, готовясь торговаться, так как считал, что-то, что покупаю, оценивается чуть ли не в два раза дешевле, чем реальная стоимость строений.

Но Петербург строился. Здесь ещё хватало пустых зданий, которые были покинуты во времена Петра II и куда частью так и не вернулись проживать люди, обосновавшиеся в Москве. Да и не был Петербург теперь исключительным городом, где только принимались решения. Некоторым знатным родам теперь безопаснее даже проживать в Первопрестольной.

Более того, репрессивная машина, которая заработала в самом начале правления Анны Иоанновны, предполагала наличие даже свободных дворцов, не говоря уж о каких-то домах.

Например, Долгорукие, многие люди, связанные с ними, да и другие «верховники» — все они либо были казнены, либо отправлены в ссылку с неизменной конфискацией имущества. На удивление, новые элиты, в частности герцог Бирон, не стремились захватывать нажитое добро своих предшественников. И хватало пустующих строений, в то время, как возводились и другие.

Тот же герцог, возможно, и имел какой-то дом в собственном распоряжении в Петербурге, но вряд ли что-то роскошное и уж точно не дворец, а жил он всегда при императрице. Так что я даже задумался о том, чтобы, если только будут позволять средства, в ближайшее время начать прикупать ещё недвижимость в Петербурге. Причём в тех районах, которые сейчас ещё не особо ценятся, но, как я знал из будущего, в скором времени станут элитными.

Вот только серебра у меня уже не было. Всё, что нажито непосильным трудом, а скорее, посредством удачного стечения обстоятельств, всё это было вложено в дело. Пятьсот рублей пошли еще на одно важное дело, вернее одному человеку в помощь.

Оставалось лишь шестьсот рублей, которые следовало бы потратить на подготовку к будущей войне, приобретая всё то, чего не хватает для похода. Не приходится надеяться только лишь на интендантскую службу, даже на гвардейскую.

Ох, тяжелый был день. Лучше бы провел его в тренировках. А то все эти переговоры — аж язык, кажется, саднило. И одно только вело меня в новый мой дом — отдых, сон. И вот, когда я уже предвкушал рандеву с подушкой, лишь только дождаться бы, чтобы протопить немного дом…

* * *

Дочь Петра Великого не вошла, а ворвалась в мою спальню. Я сразу понял: Петровна прибыла. О том, что она находится не в самом лучшем расположении духа, догадаться было несложно. Но в этой женщине нечему было меня напугать, заставить трепетать. И сейчас даже с несколько снисходительной улыбкой взирал я на Лизу, женщину, которая своим нынешним гневом пытается скрыть слабость.

Не всегда мужчина может вот так заметить, что в него влюблена женщина. Для того, чтобы это рассмотреть, необходимо не только иметь некоторый жизненный опыт, нужно ещё и взор иметь ясный, не затуманенный. То есть самому оставаться при своих мыслях, не навеянных гормонами и феромонами.

Я не влюблён в Елизавету. Пусть она женщина и хоть куда, и заслуженно считается первой красавицей Российской империи, но у меня всё ещё сохраняются свои критерии оценки женской красоты. А ещё есть у меня и свои понятия, какой характер и какое поведение более всего приличествуют девушке.

— Отчего вы, сударь, уже будучи сколько дней в Петербурге, даже не удосужились поинтересоваться, а, может быть, и я здесь? — как и предполагалось, общение с Елизаветой началось с претензий.

— Я верил и знал, что вы, Ваше Высочество, придёте ко мне, — практически издевался я.

— Ах, Арлекин! — выкрикнула Елизавета. — Я же ждала вашего приезда!

И сжала губы — не хотела вот так сразу признаваться, что томится по мне, да слово не воротишь. И пока она не начала какой-нибудь новой манипуляции, я вставил своё весомое слово.

— Елизавета Петровна, не хотелось бы быть грубым… Но если вы не прекратите сыпать в мою сторону оскорблениями, мне придётся на них отвечать, — жёстко отчеканил я.

Лиза для меня пока ничего полезного не сделала. Не считать же то, что мы предавались плотским утехам, платой от Елизаветы Петровны за моё молчание о том, что она всё ещё лелеет надежду заполучить трон отца? Да и за то, что я всё ещё не отказался от идеи защищать эту женщину.

По возвращению в Петербург я вновь задумался кое о чём таком, на что до сих пор чёткого ответа не получил. Кому быть на Российском престоле? У Елизаветы Петровны в той игре престолов, которая разыгралась у меня в голове, есть даже некоторые преимущества.

По крайней мере, мне известно из истории, что пусть правление Елизаветы Петровны было в некоторой степени спорным, однако были проведены внутренние реформы, была одержана победа в Семилетней войне — в самом тяжёлом конфликте Российской империи в Европе, считая, наверное, до самых наполеоновских войн.

Так что, руководствуясь принципом «не навреди», я всё ещё рассматривал Елизавету Петровну как вероятную императрицу Российской империи. При этом здесь и сейчас я не видел в ней ту женщину, которая могла бы стать этой великой государыней.

Ведь мало трон занять — его надо удостоиться.

— Как вы меня нашли, Елизавета Петровна? — спросил я.

А ведь это — совсем не праздный вопрос. Ночевать-то я приехал в свой купленный дом. Тот самый, что между Галерной и Английской набережными. Та система строений, которая ещё пополнится несколькими зданиями и сооружениями, станет штабом моего гвардейского батальона. Пока руководство страны или гвардии не додумается всё-таки построить казармы хотя бы для трёх гвардейских полков.

Узнать об этом Елизавета Петровна не могла без какой-либо посторонней помощи. Ну, не читает же она мои мысли? Я решил ночевать не в гостинице при ресторане, а уже в своём доме, только вечером, когда сделка о покупке свершилась так быстро, как я и рассчитывать не мог.

Отсюда — вывод.

— Елизавета Петровна, неужто вы подкупили кого, чтобы обо мне сведения иметь? Ведь если это так, то… Разве же без того, чтобы знать, кто из моих людей продажный, могу ли я оставаться благосклонным и продолжать восхищаться вашим великолепием? — поинтересовался я.

Лиза насупилась, нахмурила брови и смотрела теперь на меня исподлобья. Такая реакция подсказывала, что я прав.

— Я истосковался по вам, но никак не могу спустить то, что среди моих людей есть тот, кто продаётся. Мой Мазепа. И пусть он продался именно вам… да я и сам бы сказал, где буду располагаться. Лишь только навязываться не хотел. А коли этот человек врагам продастся… и моим, и вашим врагам? — говорил я, взяв ручку Елизаветы и поглаживая её, стараясь томно смотреть в сердитые женские глаза.

Она ведь сюда пришла, не я к ней. Не просто так преодолела некоторое расстояние. Елизавета, поступая подобным образом, в том числе, рискует своей репутацией, пусть и уже достаточно известного вида, подмоченной. Но одно дело — слухи о том, что она с кем-то любится. Пусть они скабрезны, но то ещё не урон. А вот иное, что она бегает за кем-то.

Ну пусть не за кем-то, а за мной. Но для общества Елизавета как цесаревна теряет лицо, если ради того, чтобы получить плотские утехи, она сама мне докучает. Так не должны думать те, кто хоть сегодня готов выступить под знамёнами Елизаветы Петровны. А среди преображенцев таковые имеются. Они боготворят ее, имеют влажные мечты относительно этой златовласки с пышной грудью и стройными ногами. А тут, словно девка падшая, бегает.

— Не ведаю я, кто и кому сказывает о делах твоих. Мне о них вещает Алексей Григорьевич. Много у тебя в отряде людишек малоросских. Так и немудрено найти того, кто малороссу, земляку Лёшке Розуму расскажет всё, что ни спросят, — явно нехотя говорила Елизавета.

Я отстранился от женщины, даже несколько небрежно оставляя её ручку без поглаживаний. Не воспринимал я Разумовского как какого-то дельного человека, который может мне вредить. Считал его певичкой и пастушком.

Надо же! Видимо, недооценил я не столько самого человека, сколько его мотивы, способные даже изменить характер и намерения. Весьма очевидно, что Елизавета Петровна в большей степени теперь ориентируется на меня.

И была иная причина, почему я переключился и задумался. В районе моего дома концентрируются непонятные личности. И я отдал необходимые распоряжения по этому поводу. В таких условиях приезд Елизаветы выбивался из логики. Ну не будут же покушаться на ее. А нынче звучит имя Разумовского.

— Простите, Елизавета Петровна, но мне нужно было бы уточнить… — я на секунду замялся, подбирая формулировки. — Однако скажите мне прямо, коли сможете. Когда меня не было, часто ли он наведывался в ваши покои?

Лиза вспыхнула, встала, и чуть было не освободилась её выдающаяся грудь из глубокого декольте, так возмущенно вздыхала цесаревна. Вот теперь эта женщина явила мне воинственный и величественный взгляд царицы. Вновь показалось, что она может меняться и приобретать тот облик, с которым можно и на троне сидеть.

Хорошо же!

— Я не хочу обидеть вас, Елизавета Петровна, но вижу, что Алексей Григорьевич начинает мне вредить. Если он сказал, что я здесь буду ночевать, то и сам, выходит, уж знает. Готов ли он на глупые поступки? Есть ли у него люди, что могут напакостничать? — я не стушевался под грозными очами вероятной русской императрицы.

— Алёшку не трожь! Он же как дитятко! Курицу не зарежет, дабы сварить, — сказала Лиза, между тем, сменив свой гневный взгляд на, скорее, похотливый.

По своему жизненному опыту я знал, что немало есть людей, которые, вроде бы, и курице головы не отрежут, даже могут пожалеть карася, которого только что выудили из озера. А вот к себе подобным, к человеку, те же самые персонажи могут относиться столь жестоко, словно и нелюди. И ведь не обязательно самому совершать зло, если у тебя есть исполнители. А чужими-то руками оно не так-то и сложно убивать, даже тому, кто муху прихлопнуть жалеет.

Елизавета встала с краешка кровати, на которой сидела, словно ожидая моих действий, подошла ко мне, сама меня обняла, принялась целовать в шею. Долгое воздержание давало о себе знать, и мой разум едва не помутился, не отключился, чтобы дать волю природным животным инстинктам.

— Есть ли, красавица, у него люди? — спрашивал я, уже томно дыша на ушко готовой ко всему женщине.

— Как не быть, — ухмыльнулась та, разомкнув губы, и пояснила: — Ревнует он меня к тебе. Есть у него люди — казаки, и малоросские и запорожские. Как мухи на мёд летят к нему. А он и подкармливает старшин ихних, казацких и гайдамацких. Ранее такого не было. Но ты не переживай, я приструню Алексея. Он не посмеет, не сможет тебе ничего дурного сделать, — с придыханием говорила Елизавета, оставаясь на месте, пока я развязывал все эти шнурочки и верёвочки да скидывал с женщины одежду.

— О том же, что ты была со мной, никто не должен знать! — говорил я Елизавете, отправляя на прогулку по женскому телу свои шаловливые руки.

На каждое моё прикосновение Елизавета отвечала тяжёлым вздохом, чуть ли не постанывая. Даже при наших прошлых встречах подобного желания Елизавета не проявляла. Можно было подумать, что она тоже воздерживалась всё это время, пока я занимался башкирскими вопросами. Но что-то верилось мне с трудом.

— Я никому… не скажу. На что тебе… ах… такие слухи? — не сразу, с несколькими паузами, смогла произнести Елизавета. — А мне на што? Ах… да вот так!

Я её целовал, ласкал, неимоверно возбуждаясь сам. Иногда очень странно ощущать, словно нападает шизофрения, раздвоение личности — будто всё остальное тело, организм, уже меня не слушается, а лишь поддаётся инстинктам.

И я лишь наблюдаю и… чувствую. Чувствую сполна.

Но и разум делал своё дело. У меня из головы не вылезал сам факт, что к Алексею Разумовскому начали прибывать казаки. Сколько их, Елизавета не знала — или не хотела об этом говорить. Она привыкла рассчитывать на силу своих чар и наивно считает, что сможет лишь только своим взглядом усмирить Лёшку Розума, который, видимо, этот разум потерял.

Из иной реальности я знал, что около Алексея Григорьевича Разумовского, как и возле его брата Кирилла Григорьевича, крутилось немало казаков. Ещё бы! Ведь те же самые Разумовские, казаки, выбились в люди и могли помочь теперь собратьям и финансово, и пристроить кого на службу императорскую.

Хотя… были там нюансы. Очень спорным, например, представляется судебное разбирательство по подозрению Кирилла Разумовского в мужеложстве. Причём свидетелями там выступали и крестьяне, и казаки, с которыми… ну, да ладно. Екатерина Великая в иной реальности этот суд быстренько закруглила, без каких-либо последствий для Кирилла Разумовского и его… скажем так, партнёра Теплова [протоколы дознаний, имеющиеся даже выдержками в интернете, весьма занимательны].

С немалыми трудностями, но минут через семь после начала изнурительного процесса раздевания женщины «в полной боевой экипировке» Елизавета Петровна предстала передо мной абсолютно нагой.

Дом ещё не был хорошо протоплен. Тёплый воздух от печных труб только начинал проникать в комнаты. Здесь всё ещё было сыро и прохладно. И вот в таких условиях красивая обнажённая женщина стояла посреди комнаты и… дрожала. Наверняка даже она не могла бы ответить с точностью, отчего именно эта дрожь, то ли от банальной прохлады и сырости, то ли от предвкушения акта страсти.

Я прежде, чем согреть её своими объятьями, смотрел на Елизавету Петровну, замечая, что она слегка схуднула. И в таком виде эта женщина мне ещё больше нравилась. Невольно ум занимался сравнением Лизы и Анны. Две абсолютно разные женщины.

Елизавета — падший ангел. Женщина с милым лицом, очаровательной и невинной улыбкой, но с похотливыми глазами, со знанием, чего она хочет и чего стоит ожидать от мужчины рядом с ней. Анна же — ангелочек, который ещё не испорчен похотью. Который не знает, что и ожидать от мужчины рядом.

Елизавета сама любит, Анна же позволяет себя любить.

Впрочем, пока ещё и не позволяет. Ведь с Анной Леопольдовной у нас ничего не было. Ну не считать же наивные поцелуи или столь незначительную вольность, как держание за руки, за нечто серьёзное? Хотя для молодой девушки даже подобное может показаться намного серьёзнее, чем целая ночь плотских утех для Елизаветы Петровны.

Я целовал цесаревну и обнимал, гладил по спине, стараясь уже отпустить мысли о том, не заимел ли я в лице Разумовского ещё одного себе врага. Он это, его люди сегодня ночью хотят меня попробовать на зуб. И это еще больше возбуждало. Близость женщины, близость драки, или даже смерти.

И как-будто бы только случайно, краем глаза заметил, как небольшой отрезок бумаги был просунут под дверь. Но не случайность это — я ждал прояснения обстановки.

Мои ближайшие люди — сержант Кашин и мой первый плутонг — хорошо знали, кто именно у меня сейчас в комнате. Потревожить нас они могли, наверное, только в том случае, если бы здание горело, ну или уже начался бы штурм. Так что нужно было оценивать эту просунутую бумажку как некое особое послание, важное и своевременное.

— Ложись сейчас! — прошептал я Елизавете, нежно укладывая её на ещё сыроватую постель.

Возможно, она могла подумать, что я решил прежде всего раздеться, так как был ещё до сих пор в штанах, которые цесаревна так и не удосужилась с меня снять собственными ручками. Однако я подошёл к двери и взял записку…

«Дом окружён. Не менее шести десятков, скорее, больше того. По виду — казаки. Демьян Глыба имеет с ними связь… Все ваши распоряжения выполнены…» — было написано в записке.

Я посмотрел на кусок бумаги, потом на Елизавету Петровну, которая своим взглядом вопрошала, призывала меня действовать…

Прямо какой-то юношеский азарт накатил на меня. Дом окружён, вокруг большое количество явно враждебно настроенных ко мне боевиков. Но передо мной — красивая, уже раскрасневшаяся женщина… А что если эта связь с прелестницей — в последний раз в моей жизни? С другой стороны, мне было уже понятно, что пока здесь Елизавета Петровна, никакого штурма дома не будет.

Мысли материализуются. Вот только что мы говорили про Алексея Разумовского, я думал, способен ли он на какой-либо поступок… И на тебе — дом окружён. И только присутствие внутри этого дома красивой, обнажённой и готовой на всё слабой женщины даёт мне возможность продлить эту жизнь. А там… может, и подожгут, может, возьмут штурмом… Мало ли… Пусть даже я и готов к атаке.

Я решительно посмотрел на Елизавету Петровну и стремительно направился в её сторону. Любить её. Быть с ней ради того, чтобы выторговать у судьбы ещё немного времени. Я верю в то, что Кашин уже действует, что все мои приказы доведены до офицеров. Так что я тоже занимаюсь благим делом — выторговываю больше времени, чтобы мои люди смогли что-то предпринять.

Я целовал её, как в последний раз, гладил плечи и, забывшись, позволял рукам все вольности живущего лишь во мне двадцать первого века… Оказывается, что вероятность скорой смерти — это словно бензина плеснуть в костёр страсти.

Глава 8

Затевающие войну, сами попадают в свои сети.

Иоанн Дамаскин

Петербург

29 ноября 1734 года

Я любил её искренне. Был и нежным, и требовательным, даже слегка грубым. Был разным, не давая, не позволяя Лизе опомниться. Было отрадно видеть, что женщина будто улетела в страну грёз. Но я не мог оставить её просто качаться на волнах блаженства. Я раскачивал ее на качелях страсти, до головокружения, до исступления.

А ещё осознание, что рядом опасность, что-то или кто-то может не сработать, неправильно выполнить мой приказ, или я что-то не учел. И тогда даже такая явно наспех организованная операция против меня, которая, оказалось, не имела ни шанса на успешность, достигнет результата. И это будоражило меня, не давало остановиться, прекратить любить Елизавету.

Уже пропели петухи. Я, всё ещё разгорячённый, потный, без жалости вполуха слушал, как Елизавета Петровна постанывает и уже искренне просит прекратить. Просит, но отзывается на мои прикосновения, на мои поцелуи. Уже которая бумажка была подсунута под дверь, но никто так и не посмел прервать наш марафон.

— Смилуйся! Я отказаться не могу, и более уже не вынесу ласк твоих! — задыхаясь, просила Елизавета, когда я подошёл к кадке с холодной водой и, ничтоже сумняшеся, опрокинул на себя остатки прохладной жидкости.

Сразу взбодрился, посмотрел на Лизу, которая лежала на кровати и уже практически не двигалась, глядя в потолок молящими глазами. Она была похожа на наркомана, который уже принял изрядную дозу, видит рядом лежащие наркотики и хочет ещё употребить, вопреки тому, что хватает разумения: добавка может стать смертельной.

Я уверен, если совершить ещё один заход, то Елизавета Петровна, скорее, будет меня бояться. Я убью всю её страсть ко мне. Но проблема в том, что я так и не понял, нужно ли мне это.

Здесь и сейчас мы с Елизаветой были словно Клеопатра с Марком Антонием. Там, за стенами дома, около сотни бойцов, или больше. Они только и ждут, когда Елизавета Петровна выйдет из здания, чтобы начать атаку на меня. Словно войска Октавиана Августа подошли к Александрии и готовятся к штурму, когда Клеопатра и Марк Антоний предаются любви. Вот только в той истории всё закончилось трагично для влюблённых. И в этом, как я надеюсь, и есть главное отличие двух сюжетов.

— Никто с тобой не сравнится! — с придыханием прошептала Елизавета, будто бы надеясь меня утешить после своей мольбы.

Только ли? Нет, она сказала это искренне!

Я невольно улыбнулся. Но какому же мужчине не понравятся такие слова? Нередко бывает, что женщина произносит слово из трёх букв, которое и обидно для мужчины, и пугает его. И слово это — «ещё».

Молодой организм, правильное питание, физические нагрузки, долгое воздержание — это, помноженное на присутствие истинной красотки и на будоражащее обстоятельство смертельного риска… Всё это позволило мне сегодня показать свои лучшие результаты в обеих жизнях. Я и сам не думал, что так можно любить.

— Только рядом с лучшей женщиной можно быть лучшим мужчиной, — автоматически вырвалось у меня признание.

И это было излишне.

Мало того, что слово «женщина» — это не совсем то, как можно обращаться к цесаревне. Женщина — это определение для замужней дамы, и скорее, мещанское, чем приличествующее высокой особе. Однако Елизавета Петровна будто бы и не заметила этой моей вольности в словах. Она всё так же лежала, будто бы высматривая что-то в потолке.

Я подошёл к двери, стряхнул воду с рук, двумя пальцами аккуратно взял новый листок бумаги. «Всё готово!» — было написано там. Я усмехнулся, и, наверное, моя улыбка могла показаться то ли злорадной, то ли даже похотливой.

Потому что Елизавета явно по-своему расценила мою ухмылку.

— Нет-нет, прошу, более не надо! — почти что вскрикнула она.

Признаться, и я уже достиг своего предела. Лишь одно слово, то самое, из трёх букв «ещё», и смогло бы побудить меня вновь, ещё разочек полюбить Елизавету. Ибо ничто так не мотивирует настоящего мужчину, как незавершённое дело.

— Уже пропели петухи. Я не гоню тебя, Лиза, но нельзя, чтобы нас видели вместе, — сказал я, а Елизавета Петровна с большим напряжением сил присела на край кровати.

Мне нужно было осуществлять операцию, наказывать того, кто посмел бросить мне вызов.

— Я хотела бы остаться у тебя на день. Позволяю тебе запереть меня в этой комнате и открыть лишь с наступлением темноты следующего вечера, — всё ещё со сбитым дыханием, усталым голосом говорила Елизавета Петровна. — Я буду спать.

А вот это в мои планы не входило. Здесь и сейчас всё готово к тому, чтобы кое-кому накрутить уши и показать, что прозвище «Розум» ещё не наделяет человека таким разумом, чтобы можно было рассчитывать быстро, с такой плохой подготовкой, обыгрывать меня, не такого уж и простака в интригах. Впрочем, Алексею Григорьевичу Разумовскому, если это всё-таки он, в чём я пока что на сто процентов не уверен, можно было и рассчитывать на успех, если бы не сработала моя служба безопасности. Нет, не так… сработала система охраны.

То, что возле купленного мной дома стали концентрироваться некие люди, пусть и прячущие оружие, но явно боевые, стало известно заранее. Может быть, кто-то иной, да и я сам, если бы не располагал серьёзным ресурсом в виде целой роты подготовленных гвардейцев, и решил бы от греха подальше куда-нибудь уйти, сбежать. Ведь явно назревала ловушка. Вот только бегать от проблем, как я считаю, — это только их множить! На данный момент не покажу свои клыки — будет вторая и третья попытка. И тогда, вероятно, судьба может быть и не так благосклонна. Да и я могу быть неготовым к новыми сюрпризам. Этот-то получилось разгадать.

Так что были посланы люди, которые сообщили пренеприятнейшее известие: объявлена тревога, и она отнюдь не учебная. Переданы приказы и основные распоряжения как и когда действовать.

— Лиза, тебе нужно собраться с духом и всё-таки быстро одеться. Может быть, даже и в простом платье, но покинуть меня. Секрет ли для тебя то, что уже через полтора месяца я женюсь? — конечно, она знала об этом, ведь и сама упоминала, едва явившись, да и теперь недовольно скривилась. Я же только кивнул. — Вижу, что ты знаешь. И не нужно никаких конфузов, чтобы о тебе плохо говорили, да и обо мне такоже. Не гоже мне, мужнему сразу же быть… Пусть и с великой тобой.

— А как же Анна? Леопольдовна? У тебя с ней было? Вот так? Она молода…

— Я же не спрашиваю, с кем было у тебя. Лиза… Здесь и сейчас ты моя, я твой. Но не там, — я показал на дверь.

Нехотя, даже с какой-то злостью, которая и придавала ей силы, Елизавета резко встала с кровати. Златовласка накинула на себя халат, скрывая от меня свои такие аппетитные женские прелести.

— Ты!.. — Елизавета явно хотела сказать какое-то оскорбление, но сдержалась. — Не позднее, чем через седмицу я желаю видеть тебя у себя в Сарском Селе. Кто требовал того, чтобы быть управляющим частью моих поместий? Вот и приезжай!

Я мысленно улыбнулся. Но лишь мысленно, чтобы Елизавета ещё больше не раздражалась. Ведь она теперь, сразу после того, как величественно ворвалась ко мне в комнату, играет лишь на вторых ролях. Я был ведущий, она — ведомая.

И сейчас, после этого изнурительно сладкого постельного забега… к слову, не только постельного, где мы только ни… однако главное в том, что я всё равно не проявлял покорности, не отводил взгляд, когда на меня смотрела цесаревна. А выходило так просто потому, что я видел перед собой женщину.

Ту, которой только что обладал, которую своей страстью покорил и подчинил. И мне, человеку, который ещё не подавил в себе мужчину из будущего, крайне сложно перестроиться и начать женщине, только что бывшей покорной, подчиняться. Да и человеку этого времени подчиняться женщине может еще сложнее. Даже цесаревне.

Через двадцать минут Елизавета покинула мой дом. Мне же пришлось распорядиться, чтобы её провели. Мало ли, может, разъярённый ревнивец, или кто там устраивает на меня засаду, решит поступить по принципу: «Так не достанься же ты никому!» — и, подставляя меня, убьёт Елизавету.

А так, тройка моих бойцов, отправленная вслед цесаревне, хотя бы могла быстро предупредить других бойцов, и, возможно, помощь пришла бы вовремя.

— Всё ли готово? Не спугнули ли казаков? — спрашивал я у Саватеева, как только убедился, что Лиза уехала.

— Это что ж, у вас в опочивальнях была Елизавета Петровна? — ошарашено спрашивал поручик.

Интересовало его абсолютно не то, что я хотел услышать.

— Господин поручик, вам ли становиться в скором будущем капитаном гвардии и командовать ротой? Лишние вопросы задаете, тогда как на спрошенное не отвечаете! — сказал я, явно намекая, что вопросов ему теперь задавать не стоит, иначе капитаном не быть.

А ведь я хотел всех офицеров своей роты повысить в чинах, чтобы сообща заниматься батальоном с теми людьми, к которым я стал привыкать и с которыми уже начинаю нормально ладить. Своих нужно всегда двигать. В команде оно можно намного больше, чем в одиночку, даже если ты… мо-ло-дец.

— Прошу, простить меня, господин секунд-майор! — опомнился Саватеев и стал докладывать о готовности роты.

Все бойцы были расставлены на позициях, а казаки, те, что изготовились к штурму, по сути, окружены. Оставалось только подать знак, чтобы мои бойцы начали сближаться с домом и сужать кольцо. Внутри же будут и бандиты, и я с горсткой солдат и с Саватеевым. Бутерброд какой-то получается.

Я поспешил отдать этот приказ. Операция началась.

Хотя рассудить можно было по-разному. Если отталкиваться только от численности бойцов, которые нам противостоят, то я поступал неверно. Невозможно окружать тот отряд, который численно превосходит собственные силы. Однако это если говорить о числах. Мы же будем действовать, как в той реальности завещал Александр Васильевич Суворов: не числом, а умением.

— Успели допросить предателя? — спросил я, когда стал облачаться в свой мундир, проверять заряды в штуцерах и в пистолях, которые мне в комнату принесли сразу же, как только Елизавета покинула здание.

— Пока молчит. Видать, ещё верит, что его подельники одержат верх, — отвечал Саватеев.

Я отправил прапорщика на его позицию. Он, как только узнал, что готовится операция, опрометчиво протиснулся через расставленные казаками кордоны в мой дом. Привел с собой трех солдатов. За это и спасибо и порицание.

Ну, да я и сам виноват, что не поставил чёткого приказа, что сюда ко мне никто не должен проникать. И Саватеев должен был командовать всеми бойцами, которые сейчас окружают готовящихся к атаке казаков.

— Бегут, черти! На нас псы бегут! — прокричал Кашин, который отвечал за дозор.

Казаки, или в данном случае, просто бандиты, бежали бесшумно. Уверен, что они и вовсе рассчитывали, что удастся взять меня и моих бойцов в ножи. Хотя некоторые из чубатых, а именно таковых было тут большинство, бежали наперевес с ружьями, у других же за поясами были и пистолеты.

Лишний раз убеждаюсь, что бывает так, что самые безрассудные планы, из тех, что все считают неосуществимыми, могут быть реализованы. Сейчас, с немалой вероятностью добиться цели, именно такой план осуществляют мои враги.

Вот как так получается, что практически в центре Петербурга бродит более сотни, точнее, даже более ста двадцати вооружённых мужчин, а даже патруля усиленного рядом с ними нет? Да и вовсе, там, где тишина, туда, как считается, и нечего ходить городской страже в лице, чаще всего, гвардейских патрулей. И на это был расчет у нападающих. И на то, что взять их могут только рота-две солдат. А собрать в спящем Петербурге такое количество солдат быстро невозможно. Будет время раствориться в городе, или даже прорваться за его пределы.

А потом, когда станут известны подробности случившегося, только будут ахать да охать, как вообще такое возможно, да каким образом приключилось, что на улицах столицы Российской империи происходит целое сражение?

— Пали! — выкрикнул я, выцеливая свою жертву, когда бандиты приблизили достаточно.

Рассвет уже забрезжил, но все еще ночь не оставляла свои права, сопротивлялась. Так что нужно было близко подпустить атакующих, чтобы иметь возможность прицельно разрядить штуцеры.

— Бах-бах-бах-бах! — двенадцать выстрелов слились в одну, будто автоматную очередь.

Мы удивили, если не ошеломили противника. Сложно судить, какие потери понесли нападавшие, но то, что они остановились, а некоторые так и вовсе полегли, факт.

— Бах-бах-бах! — снова звучали с нашей стороны выстрелы.

Пока никто не заряжался. Всё, что было — ружья, штуцеры, пистоли — всё это сейчас беспрестанно стреляло. И если мы разрядим все имеющиеся стволы, а в это время не поспеет подмога, то дело будет швах.

— Бах! — выстрелил и я, метров с пятидесяти попав в грудь одного из казаков, который громче всех кричал и махал рукой в сторону моего дома.

Он упал, обагрённый. Наверняка получилось убрать одного из казацких командиров.

— Бах-бах-бах! — опомнившиеся налётчики начали отвечать на нашу стрельбу.

— Дзинь! — сразу две пули попали в соседнее окно, и стекло посыпалось.

Я, наверное, побагровел от злости. Остеклить окно нынче стоило очень недёшево.

Между тем пули залетали и в то окно, что было открыто — из которого я стрелял и где теперь пригнулся.

Ответные наши выстрелы стали звучать всё реже. Когда тебе отвечают и держат под прицелом огневые точки, не так-то легко отрабатывать.

— Бам! — услышал я удар снизу.

Нет, это не граната. Это уже дверь ломали. Причём работали споро, спешили. Ведь понятно, что сейчас на выстрелы начнут подходить все патрули, которые только были в городе. Вот только кажется мне, что этих патрулей нынче столь мало, что лучше оставались бы они в стороне.

Целее будут и нам не помешают.

— Вниз! — выкрикнул я и первым побежал к двери.

Быстро сбежал по выполненной из дума лестнице, оказался в небольшой прихожей перед центральной входной дверью. Внизу уже было трое бойцов, которые стояли с примкнутыми штыками, направляя свои ружья в сторону двери.

— Бам! — очередной удар практически вынес дверь с петель.

Я достал из-за пояса сразу два пистоля, направляя их в сторону двери. Мои действия отзеркалил Саватеев.

— Бам! — очередной удар, как оказалось, тараном, вышиб дверь напрочь.

— Бах! — тот пистолет, что был у меня в правой руке, послал пулю в первого же появившегося в проёме бандита.

— Бах-бах! — разрядили свои пистолеты и враги.

Один из моих бойцов упал, держась за живот.

Туда же, где уже, толкая друг друга, пробовали протиснуться в дверь нападавшие, полетели очередные наши свинцовые послания.

Я бросил в сторону пистоли, извлекая клинок. Сразу же сместился чуть в сторону, чтобы не быть прямо на траектории полёта вражеских пуль.

— Ух! — на выдохе я в бок проколол тело одного из бандитов, более остальных выдвинувшихся вперед.

Ещё звучали одиночные выстрелы. Кашин с другими бойцами, поняв, видимо, бесперспективность дальнейшей стрельбы, также прибежали на первый этаж, к выбитой двери.

— Дзынь! — мощно ударили сверху саблей по моей шпаге, когда я вознамерился проколоть ещё одного бандита.

Делаю шаг назад, разрываю дистанцию, так как вижу, что мой противник совершает снизу вверх разрубающий удар. Отвести такой удар шпагой практически невозможно. Да и зачем, если можно сделать шаг назад, уходя от удара и…

— Ух! — на выдохе, в глубоком выпаде, прокалываю своего противника.

А потом, для уверенности, наношу ещё один удар кинжалом-дагой в горло. Хорошо мне поставил всё-таки технику боя итальянец. Без него, не начал бы тренироваться в фехтовании на шпагах с дагой в другой руке. Сам не бы не справился.

— Бах-бах! — раздавались выстрелы уже совсем рядом.

— Отходим на лестницу! — приказал я, понимая, что во дворе уже началось избиение казаков, и нам лучше бы выиграть даже полминуты, но не потерять при этом больше никого.

Раненого оттянули наверх, бойцы Кашина сразу же притащили из соседней комнаты массивный комод и загородили им сверху доступ к лестнице.

— Бах! Бах! Бах! — прозвучали выстрелы из-за комода, часть бойцов успели перезарядить свои пистолеты.

На улице все чаще звучали выстрелы. Именно в расчётное время, как и предполагалось, подоспели остальные бойцы моей роты.

И всё было так, как и задумано, кроме одной маленькой детали. В то, что всего лишь с трёх ударов нападавшие выбьют дверь, не верил ни я, ни кто-то другой. Предполагалось, что дверь прочная, и её предстоит рубить никак не меньше, чем минут пять. Всё это время сверху мы бы периодически отстреливали казаков, в какой-то момент даже закинув в их сторону гранаты. О том, что бандиты приволокут заточенное и закалённое бревно и этим тараном начнут долбить дверь, никто из нас и думать не мог.

Что ж… что бы ни происходило — всё наука на будущее!

Ещё немного выстрелов, много криков, и всё…

Установилась тягучая тишина, разрываемая только людскими криками. Ещё минут десять назад и это множество звуков показалось бы громким. Сейчас же — нет. Пространство заволокло дымом. Мало того, что голова в тумане, так и помещение в дымке и быстро это не выветрить.

Я выдохнул, прислонился к стене и сполз по ней, присаживаясь на корточки. После такой тренировки, что я устроил себе и Елизавете Петровне, столь интенсивный по своему напряжению бой и вовсе выбил меня из сил.

А если ещё вспомнить, что я лишь недавно встал с постели! Что сутки не спал…

— Все живы? — услышал я крик прапорщика Подобайлова, первым ворвавшегося в дом и добивавший оставшихся тут врагов.

— Один триста, тяжелый! — прокричал Кашин, отвечая за всех.

Приучил своих… Триста — это раненный.

— Раненому первую помощь оказывают? — спросил я и после утвердительного ответа потребовал, чтобы в срочном порядке послали за медиками.

У нас здесь один раненый, но неизвестно ещё, как отработали остальные мои гвардейцы.

Солнце быстро отвоёвывало свои права, предвещая ясный день. Получается, что я сутки не спал, да и до этого сон нельзя было назвать полноценным. А впереди ещё тяжёлый день. По-любому придётся объясняться, что происходило. А до этого нужно еще самому понять, что случилось, кто виноват, и что мне со всем этим делать.

Но мы живы. И, как оказалось, у нас всего трое раненых. Штуцерники отработали с дальних позиций по казакам, потом был стремительный удар. Всех уничтожить не получилось, примерно с треть нападавших всё-таки улизнули и скрылись. Пленных взяли семь человек. Должно хватить для дознания.

Но никого ругать и наказывать, да даже и журить не буду. Разберём, конечно, все ошибки этой операции, подумаем, что было сделано правильно, а что не очень. Но моя рота сегодня победила численно превосходящего врага. Победила без единой безвозвратной потери. Нужно надеяться, что раненные выкарабкаются.

Если после такого результата я начну ещё и кого-то ругать, в чём-то обвинять, то люди меня не поймут. Тем более, что главный просчёт в операции — это то, что я при планировании вероятного укрытия не принял в учет хлипкость двери, что ее легко открыть с обратной стороны.

Вот и себе уже нашёл оправдание: времени на принятие решений у меня было крайне мало. Себя легко обелять. Спать… Хотя бы пару часов.

Глава 9

Мы живем в очень странное время и с удивлением отмечаем, что прогресс идет в ногу с варварством.

Зигмунд Фрейд

Петербург

28 ноября 1734 года

Двадцати четырех летний мужчина, только-то только отметивший свой День Рождения, между прочим в пути, проснулся очень рано. Слишком суетливо было во дворе ресторана и гостиницы «Астория». Шумели солдаты, раздавались приказы офицеров. Так что не до сна, несмотря на то, что вечером мужчина позволил себе немного венгерского вина и пива. Но что ему, на такую большую массу пара бокалов, да пара кружек с пенистым напитком?

Слушатель Славяно-Греко-Латинской академии, Михаил Васильевич Ломоносов прибыл в Петербург лишь вчера, ближе к вечеру. И пока что Михаил Васильевич так и не понимал, что же его здесь ждёт и почему он всё-таки решил прибыть в столицу.

Выйдя в обеденный зал, с удивлением обнаружив там работающий персонал ресторана, тогда как не было ни одного посетителя, Михаил Васильевич занял центральный столик и стал ожидать, когда к нему подойдет половой.

Вот только управляющая рестораном, грациозная рыжеволосая нимфа, решила сама обслужить единственного гостя. И этому факту Ломоносов сильно обрадовался. Он так и не смог узнать что-то конкретное про Норова. Человека, из-за которого, и благодаря которому, Михаил Васильевич не только тут, в Петербурге. А еще Ломоносов расплатился со всеми долгами и отложил серебра на жизнь заграницей, куда собирался отправиться через полгода. Точнее, куда его обещали отправить для повышения образованности русского самородка.

— Любезная Марта, может быть, вы подскажете, что же мне делать? — на почти чистом немецком языке обратился Ломоносов к управляющей ресторана этого гостиничного комплекса. — Мне нужно встретиться с господином Норовым, а его, как говорят, в ближайшее время не будет в вашем чудном ресторане.

Михаил Васильевич подспудно искал только лишь повод, чтобы заговорить с этой красавицей. Нет, это не была любовь с первого взгляда или какие-то другие высокие чувства. Так… Она красивая женщина, весьма энергичная. Таких женщин Михайло Васильевич в своей жизни не встречал. Ну если только в качестве исключения на родине, в Холмогорах.

Кроме того, относительно молодой человек, основное своё время проводящий в зданиях Славяно-Греко-Латинской академии, редко даже выходящий прогуляться где-то поблизости, по сути, едва ли не впервые вырвался в большой мир. Казалось, когда он пешком шёл от Холмогоров в этот самый большой мир, нечто подобное уже произошло, — мир казался большим, многолюдным.

Но потом Михаил Васильевич так занялся ученьем, принялся столь жадно пожирать любые сведения, которые только мог раздобыть в академии, что больше ничего и не видал, кроме гранита науки. Не до общения с кем-то, кроме преподавателей и своих студеозусов-товарищей.

И сейчас Ломоносов думал отправиться в Могилевлянскую Киевскую академию, чтобы и там почерпнуть какие-то знания. Потом сразу же в Германию, посещать курсы именитых ученых.

Хотя гениальный человек, который впитал уже всё то, что можно было только взять из научного мира Москвы, и сам понимал, что перерос студенческую скамью. Но что еще делать? Ум и научность — это не всегда практично и приносит деньги, достаточные, хотя бы для нормальной жизни. Ну если только не прорваться в Академию Наук.

Нужна профессия. И лучшая из многих — это та, что связана с металлами. Но, если можно иначе прорываться в этой жизни, то Ломоносов готов. И в Петербурге он и потому то же, чтобы понять, можно ли иначе.

Когда в Москве Михаилу Васильевичу передали целых пять сотен рублей от некого господина Норова, Ломоносов чуть ли не бегом припустил к своему начальству и тут же отпросился на месяц в Петербург. Начальство против не было, тем более что поездку Ломоносов осуществлял полностью за свой счёт. Вернее — за счёт того самого Александра Лукича Норова, который предоставил ему целых полтысячи рублей.

Кто же так просто дает большие деньги? И нужно побыстрее отправиться в Петербург, чтобы понять: можно ли вовсе тратить столько серебра. У студиозуса было немало долгов, одеться, опять же нужно, книги некоторые купить, чернила, бумагу… Много чего нужно. Подумать, так и пятьсот рублей не такая уж и заоблачная сумма.

В письме, которое было приложено к деньгам, чётко указывалось, что по всем вопросам Михаил Васильевич может обращаться лично к Александру Лукичу Норову, секунд-майору Гвардейского Измайловского полка.

Ломоносов просто сбился с толку, выискивая какую-то логическую цепочку в том, что какой-то там гвардеец откуда-то узнал о слушателе Славяно-Греко-Латинской академии и передаёт ему просто, по крайней мере для Ломоносова, огромнейшие деньги и… ничего не требует взамен. Кроме одного — найти возможность как можно быстрее встретиться.

В Москве не получилось… Ломоносов был закрыт на целую неделю, наказан за то, что избил двух других студиозусов.

Михаил Васильевич прекрасно понимал, что происходит и где может оказаться уже в самое ближайшее время гвардейский офицер. О войне с турками не говорил в России только ленивый. Либо тот, кому было всё равно, с кем воюет держава, главное, чтобы вовремя засеять свои поля и собрать урожай.

Михаил Васильевич осознавал, что такой человек, кто может полтысячи рублей дать безвозмездно, возможно, только лишь подающему надежды студиозу — это, его, Ломоносова, шанс наконец-таки проявить себя, высказать собственные идеи и попробовать их внедрить в науку. Может еще даст денег? Например на фарфоровый заводик, о котором мечтал Михаил Васильевич, ну или хотя бы мануфактуру.

Вот потому-то Ломоносов и здесь. Он уже давно искал у кого-нибудь поддержки, искал человека, который был бы готов помогать и с жильём, и с бытом, чтобы молодой амбициозный Михаил Васильевич мог заниматься наукой.

— Михаил Васильевич, ваше рекомендательное письмо, написанное собственноручно господином Норовым, для меня весьма многое значит. Вы можете оставаться в «Астории» столько, сколько вам заблагорассудится. Питание вам будет организовано, комната будет выделена по второму сословию, — улыбаясь, даже где-то немного кокетливо, пусть сама того и не замечая, говорила Марта.

Ломоносов не понял, что это такое — «комната по второму сословию». Вообще в том проекте, который предоставлял Александр Лукич, в гостинице должны были быть комнаты, разделённые на классы, но это слово не прижилось.

Из всех трёх классов-сословий наиболее комфортными были двухкомнатные апартаменты по первому классу. Второй класс подразумевал почти такой же комфорт, только однокомнатный. В третьем классе уже была и мебель более скудная, и комнатки площадью небольшие. Но и по третьему классу комфорт в «Астории» был таков, каким могли бы похвастаться разве что самые лучшие комнаты в других трактирах.

А питание… Да разве можно это так просто называть! То, как вчера поужинал Ломоносов… он никогда так обильно и вкусно не ел. В какой-то момент Михаил Васильевич подумал, что он был бы не прочь и вовсе на годик-другой остаться здесь пожить. И, если бы кто-нибудь в академии принял его в ученики, то это было бы даже вполне и уместным.

Вот только в Академии наук Ломоносова не ждали. Весьма строптивым был Михаил Васильевич, редко умел сдержать себя и не поспорить о тех вещах, которые считал для себя очевидными.

— Фрау Марта, не расскажете ли вы мне, кто такой Александр Лукич Норов? Поймите правильно, мне с ним говорить, но вдруг он… Ну не знаю, даже какой.

— Вы не находите, Михаил Васильевич, что для разговоров слишком рано… или поздно? Уже прокричали побудку первые петухи. Мне пора за работу. И я весьма удивлена, почему вы не спите. Вам не понравились условия? — спросила Марта, на самом деле очень даже желая поговорить с этим любопытным молодым человеком.

Нет, он ей не понравился внешне. Этот простоватый и весь какой-то округлый, несмотря на худобу, студент ей вообще не понравился как мужчина. Но Марта уже немного знала Александра Норова и понимала, что тот не станет разбрасываться деньгами, да ещё и писать такие рекомендательные письма, в которых практически требовал повсеместно помогать Ломоносову, кормить его, обеспечивать. И за всё Норов был готов сам платить.

Так кто же он такой — этот мужик, одетый в приличное, но изрядно поношенное платье?

— Меня разбудили приказы офицеров. В последнее время мне удается спать в спокойствии, привык к тишине. А после уже и не уснул, — Ломоносов развел руками и улыбнулся, будто повинился.

— Хорошо, я обязательно вам расскажу о нашем благодетеле. Я, на самом деле, многим обязана Александру Норову… — лицо Марты запунцевело, а потом такая тоска навалилась на девушку…

— Что с вами? — Михаил Васильевич, бывший почти на голову выше далеко не низенькой Марты, завис над ней, словно скала.

Ломоносов слишком приблизился к девушке, будто бы собираясь её обнять, пожалеть. Но Марта резко разорвала дистанцию и уже грозно посмотрела на мужчину.

— Если вы, Михаил Васильевич, желаете поговорить со мной о господине Норове, то я уделю вам полчаса своего времени. Если вы думаете о чём-то ином… — Марта заговорщически усмехнулась, — Так я пришлю к вам Настю. Она девушка чистая, немужняя. Хоть завтра под венец пойдет за такого молодца.

Теперь уже попятился Михаил Васильевич. В планы Ломоносова на ближайшие годы женитьба никак не входила.

— Так вот… Александр Лукич Норов… Он словно другой. Многих офицеров я видела, но то, как ведёт себя Норов — всё, всё по-другому. А вот ещё… иные всё говорят, что нужно сделать то или это. Нужно да нужно. А Норов — он берёт и делает. Как с этим рестораном. Собрал людей, поставил задачу, подробно описал, что и как должно работать, деньгами вложился… и уехал. А мы тут по его записям и начали всё ладить, — и вновь на лице Марты появились признаки недовольства. — А после он приезжает через три месяца. И говорит нам, что это не то, это не так, здесь нужно было иначе, а вот это и вовсе убрать! Как же так?

Теперь Марта явно была возмущена. Михаил Васильевич попытался состроить мину понимания и даже сочувствия. Однако реакция собеседника Марте была не нужна. А вот хоть немного выговориться — да, было необходимо.

Ведь девушка не может пожаловаться на слова Норова своему будущему мужу. Фролов, чувствуя вину перед командиром, казалось, ещё больше стал его боготворить. А уж кому-то другому жаловаться на своего начальника Марте и вовсе не пристало. А тут Михаил Васильевич — абсолютно посторонний человек, кажущийся простым, почти что мужиком. Вот и вышло, что словно узел какой на языке развязался у неё, говорила и говорила Марта.

— Вот он приходит, и всё вокруг него начинает крутиться. Слова дурного в его сторону не скажи, сразу все на тебя зыркать начнут, аки на злобного зверя, — выкладывала Марта.

Вот только Михаил Васильевич вынимал из рассказа Марты только то, что ему бы пригодилось. Норов, значит, человек решительный, уже имеет отношения даже с Демидовым Акинфием Никитичем. А этот заводчик, как многие считают, в том числе Ломоносов, — денежный мешок, каких больше во всей России можно и не сыскать. А Норов? Считается, что Акинфий Никитич — человек с очень сложным характером. Однако Норов нашёл с ним общий язык. Мало того, так вроде бы даже в друзьях сейчас ходят.

Нет, однозначно, нужно познакомиться с Александром Лукичом Норовым, пока он куда-то не убыл по службе. Посмотреть в глаза этому человеку, спросить откровенно, чего же он хочет от студиоза Ломоносова?

— А ещё Александр Лукич в скором времени возьмёт в себе в жёны лучшую подругу Её Высочества Анны Леопольдовны… — Марта уже присела в небольшое кресло, которое, помимо самой постели, было в комнате Ломоносова, и вовсю, словно говорила со своей подружкой, рассказывала о наболевшем.

— Так что вы, милостивый государь…

— Бах! Бах! — раздались выстрелы где-то вдалеке, разрывая тишину, перекрикивая очередного петуха.

— Верст за полторы, на юго-запад! — Ломоносов, прислушиваясь к внутренним ощущениям, примерно рассчитал расстояние, где происходили выстрелы.

— Как вы это поняли? — растерянно, с тревогой, спросила Марта.

— Понимаете, любезная Марта… м-м… по воде звук распространяется чуть дальше. А ещё, ведь ветер как раз-таки в нашу сторону. Что удивительно, так как, в основном, ветра приходят со стороны Залива…

— Ах! Там же новый дом Александра Норова! Туда же и Фрол шёл! — дрожащими губами сказала Марта, перебивая Ломоносова.

Михаил Васильевич задумался. И у него в голове выстроилась уже картина, что может происходить. Ломоносов почти не спал ночь, дважды выходил в трактир, где, на удивление, было достаточно шумно.

То там услышит фразу, то посмотрит на действия гвардейцев, на их лица, озабоченность. А потом — их всех, военных, будто корова языком слизала. Они куда-то отправились.

Куда же?

Вот и Марта теперь всплеснула руками и поднялась.

— Всё, договорим с вами позже. Я должна быть рядом с будущим мужем! — Марта испугалась и под действием сильных эмоций явно принимала необдуманные, даже глупые решения.

Михайло шагнул вперёд, видя её смятение и надеясь её остановить.

— Сударыня! Ну чем вы можете помочь славным гвардейцам Измайловского полка? Да ведь они всё знали и были готовы к тому, что сейчас должны быть выстрелы. Вот изловят бандитов, вернутся — а вы накормите славных сынов Отечества, да вина им поставите, — вразумлял Ломоносов молодую женщину.

Управляющая же покивала головой и тут же состроила личико ещё более решительное.

— Шварц… нужно срочно идти к Шварцу! Он медикус. Его сам Александр Норов учил людей штопать! — выкрикнула Марта, приподняла подол платья, чтобы было проще бежать, и устремилась прочь.

Там, где Марта бежала, Ломоносов шёл быстрым шагом. Михаил Васильевич не хотел оставлять девушку. Напротив, он хотел узнать, что же такого этот Норов мог дать медику, чего не выучить в университете. Михаил Васильевич был уверен, что каждый медик, который приезжает в Россию, обязательно должен был закончить университет. Иначе — какой смысл ехать и врачевать?

Не сказать, что Ломоносов интересовался медициной. Он просто интересовался абсолютно всем, что только входило в орбиты науки.

— Бах! Бах! — ещё более отчётливо стали слышны выстрелы, когда Марта, а за ней и Ломоносов, вышли во двор трактира и устремились в стоящий неподалёку небольшой домик.

Медикус Шварц показался Михаилу Васильевичу Ломоносову слишком молодым. Но он поздоровался и предложил свою помощь, заверяя Шварца, что в качестве ассистента вполне может сойти, крови не боится, да и строение человека знает прекрасно.

Шварц не особо слушал могучего, большого русского человека. Он быстро навьючил Ломоносова всем необходимым, собранным как раз для оказания первой медицинской помощи при ранениях, и оба мужчины устремились в сторону уже прекратившихся выстрелов.

— Господа! Туда нельзя! — строго сказал офицер гвардейского Измайловского полка. Потом он закатил глаза и высказал, как стишок: — Третьим Петербургским батальоном Измайловского полка совершается истребление группы бандитов и разбойников, промышлявших в Петербурге!

Такое предписание, именно так отвечать, было положено в соответствии с инструкцией, которую распространял прапорщик Саватеев.

— Мы прибыли оказать медицинскую помощь пострадавшим! — пока Шварц искал нужные слова на русском языке, набычившись, грозно, будто бы гремел гром, пробасил Ломоносов.

— Так-то за медикусами посланы… Быстро вы! Токмо два плутонга отправили искать медикусов! А вы тут уже, — говорил подпоручик, одновременно делая знаки своим солдатам, чтобы расступались и пропускали прибывших медикусов.

Ломоносову и Шварцу сразу же приставили двух солдат, которые повели их в нужном направлении.

— Его нужно срочно перевязать! Он ещё живой! — вот что услышали солдаты от медикуса, когда спешным шагом проходили мимо места только что состоявшегося боя.

Но не поняли, так как сказано было на немецком языке. А и поняли бы, так это мало что изменило.

— То недоработали! Кузьмин! — сказал один из тех солдат, которые были отправлены сопровождать медикусов.

А второй солдат подошёл к раненому и даже с какой-то ленцой, будто бы комара убил, гвардеец воткнул штык в сердце одетого как малоросский казак мужика.

— Полонёных, сказали, взяли вдоволь. Будет с кого спросить. Так на что же нам раненые разбойники? — наверное, увидев или почувствовав невысказанное возмущение двух медикусов, оправдывался солдат.

Для рядового Кузьмина то, что он сделал — это всего лишь работа. И сам солдат удивился такой реакции, ведь оба медикуса, сухой да крепкий, выпучили глаза и были готовы бранными словами обложить Кузьмина.

— Следуйте далее, господа! — потребовал курьер Конкин.

Больше раненых на пути к дому Александра Лукича Норова не было. Здесь солдаты поработали на совесть. Даже тому, кто не показывал признаков жизни, и то проткнули лоб или грудь штыком.

Михаил Васильевич многое в жизни повидал — и разбойников, и старообрядческую общину, которая сожгла сама себя. Но то, с каким хладнокровием солдаты, очевидно, убивали напавших бандитов, то, с каким пренебрежением они сейчас обыскивали каждого из убитых, Ломоносова даже поразило.

— Ваше благородие, вот… медикусов привёл. Куда прикажете их доставить? — зычным, поставленным голосом сообщил фурьер Конкин.

Поручик Данилов усталыми глазами посмотрел на пришедших медикусов.

— В дом веди. В опочивальне самого командира двое раненых, — сказал Данилов, а потом добавил усталым и явно огорчённым голосом: — Двое иных раненых уже преставились. Там пуля половину брюха одному разворотила…

Михаил Васильевич подумал, какая же разительно иная реакция на смерть одного человека, пусть и бандита, и на гибель своего боевого товарища. Все сейчас солдаты искренне сокрушались смерти сослуживца.

Уже минут через десять Ломоносов вместе со Шварцем находился в той самой опочивальне Норова, и медикус начинал свою работу. Один солдат был ранен в правую руку, но кость не была задета, другой — в бок. В обоих случаях к их прибытию была оказана первая медицинская помощь, и раненые уже были перевязаны чистыми белыми тканями.

— А где же сам господин Норов? — спросил Михаил Васильевич у стоявшего рядом и наблюдавшего за действиями медикуса солдата.

— Спит, утомился! — сказал служивый и расплылся в улыбке.

Эту реакцию Ломоносов не понял.

— Не сплю я! — раздалось с коридора. — С вами, чертями поспишь! Орете, что петухи те!

В комнату вошел сонный, чуть сгорбленный, неопрятный человек, бывший в одной рубахе. И все сделали «смирно». Вошел Командир.

Глава 10

От сумы да от тюрьмы не зарекайся

Народная мудрость

Петербург

28 ноября 1734 года

— Какой уж тут сон, если такие люди рядом! — почти бесшумно пробормотал я.

Напротив стоял мужчина, не узнать в котором Михаила Васильевича Ломоносова было бы очень сложно! При этом он был, скорее, болезненно худощавым, чем крепким и рослым, каким в будущем мы привыкли видеть его на портретах, или в рисуемых кинематографических образах. Однако, пусть и худой, но с неизменно округлыми чертами лица. Явно Михаилу Васильевичу не приходится пока что вдоволь питаться.

Не скажу, что сходство с портретом было полным. Ломоносов выглядел кем-то средним между портретами его в будущем и его же персонажами из фильмов. А ещё, наверное, взгляд — только по нему одному уже можно было опознать Михайло Васильевича даже в этих молодых годах и хилом теле. Какой-то особенный был он у Ломоносова. Пытливый, что ли. Его глаза бегали туда-сюда, проявляя какое-то нетерпение. Он все осматривал, заостряя внимание на том, что могло бы как-то относиться к науке. Например, он внимательно оценил перевязку раненных.

— Позвольте отрекомендоваться, — постаравшись взять себя в руки, выпрямиться и показать вид не усталый и болезненный, а хотя бы нейтральный, говорил я. — Секунд-майор Третьего Петербургского батальона Измайловского Ея Величества Гвардейского полка Александр Лукич Норов.

— Слушатель Славяно-Греко-Латинской академии Михайло Васильевич Ломоносов, — несколько растерянно представился в ответ великий учёный и поклонился.

Поклон этот был, как должно кланяться высокому чину, ну или какой мещанин кланяется дворянину. Конечно, скорее всего, великий учёный он — только ещё в будущем. И важно, чтобы я своими действиями ненароком не навредил тому, что Ломоносов станет флагманом русской научной мысли.

Сейчас передо мной стоял относительно молодой, правда, явно чуть старше меня, мужчина. На нём было потёртое платье, хотя и было видно, что ко встрече со мной Ломоносов готовился. Платье было стареньким, поношенным, но чистым, выглаженным. Платок на шее идеально подогнан. Вот только в целом европейское платье сидело на Ломоносове, как на корове седло.

— Как вы здесь оказались? — спросил я у Михаила Васильевича.

— Вот… Тут помогаю медикусу, — Михаил Васильевич указал на моего знакомого Ганса Шульца. — Ехал к вам. Есть, уж простите за дерзость, вопросы. Я не верю в подарки за… ничто.

— Господин Шульц, насколько нужен вам для помощи Михайло Васильевич Ломоносов? — после некоторой паузы я обратился к медикусу.

Немец даже как-то пренебрежительно высказался, что ему помощники не нужны, и что всё ему предельно понятно, как поступать с оставшимися в живых ранеными.

Студент посмотрел на него озадаченно, но я тут же его отвлёк, увлекая за собой в соседнюю комнату. Туда, где я еще минут десять назад лелеял надежду поспать, куда перенес свой «драгоценнейший» сундук. Я предложил присесть, и уже после начал разговор.

— Это очень хорошо, Михайло Васильевич, что вы прибыли в Петербург. Попробую вас пристроить к какому-нибудь из академиков… — задумчиво говорил я.

— Господин Норов, могу ли я узнать, чем обусловлено ваше внимание к моей персоне? — спросил Ломоносов. — Уж не путаница ли какая всё это?..

— А вы разве не байстрюк Петра Великого? — в шутливой форме спросил я [есть такая конспирологическая теория, которая, на взгляд авторов, не выдерживает критики].

Ломоносов резко поднялся, ещё не успев окончательно устроиться на стуле. Взгляд у него был грозный. С таким выражением лица идут в последнюю и решительную атаку.

— Ваши деньги, ваше участие в моей судьбе не даёт вам права коим образом обвинять мою матушку в грехопадении! — резко сказал мне Ломоносов.

Не хотел я его обижать. Но в будущем ходили такие слухи, некоторые, наверняка, недоброжелатели и завистники, считали, что мужику Михаилу Васильевичу только по факту его родства с первым русским императором, вдруг открывались различные двери. Поэтому Ломоносов и стал тем, кем мы его и знали — великим человеком. Мол, Ломоносов бы не мог… А вот то, что он мог бы быть сыном Петра Алексеевича Романова — вот это и помогало великому учёному по жизни. И всё же — нет. Не сын он Петра Великого. И внешнего сходства, разве что помимо высокого роста, с первым русским императором у Ломоносова и нет.

Я и раньше, в прошлой жизни, весьма скептически относился к различного рода заявлениям, что якобы Пётр Алексеевич имел внебрачных детей. Наиболее ярким примером являлся Пётр Александрович Румянцев, которому предписывалось прямое родство с первым русским императором.

Конечно, о любвеобильности Петра Великого не беспочвенно ходят легенды — к чему мне выгораживать пусть даже и великого правителя от чего-то столь очевидного. Но был бы Ломоносов бездарностью, которого все вокруг продвигали вперёд, тогда можно было бы заподозрить и родство с Петром или иное какое кумовство.

Вот только Михаил Васильевич появился на научном небосклоне Российской империи в иной реальности лишь только благодаря протекции Ивана Ивановича Шувалова, фаворита Елизаветы Петровны. А до момента, когда любимец русской императрицы заприметил Ломоносова, учёный был лишь в общем потоке подающих надежду. При этом, Иван Шувалов рассмотрел в Ломоносове великого человека, и оказался правым.

Вот я и озаботился тем, чтобы раньше начать раскрывать потенциал Михаила Васильевича. Более того, мне-то он нужен был и как проводник научных открытий, которые уж очень хотелось, чтобы были русскими, несмотря на то, что в реальности были сделаны иностранцами.

Если где-то меня ещё немного гложет совесть, что я присваиваю себе чужие творения из будущего, например, стихи. То относительно научных открытий — никаких сомнений и мук совести. А ещё я уверен, что Михаила Васильевича нужно со временем привлекать к изысканиям русского торгово-промышленного общества. Он разносторонний человек, в какой-нибудь механизм привнесёт свои новшества.

Вот и будет некоторая альтернатива Академии наук.ю В РТПО научные знания будут более практичными, действительно поставленные на пользу экономического роста Российской империи.

— Михаил Васильевич, я узнал о вас… о том, как вы в поисках научных знаний преодолели большие расстояния. Что вы являетесь лучшим студиозом Славяно-Греко-Латинской академии. Оттого и решил помочь вам, — говорил я, и сам пока что пытаясь осознать исторический момент.

Для меня Ломоносов — это намного больше, чем общение с герцогом Бироном или даже с императрицей. Я старался не показывать Михаилу Васильевичу, какой трепет меня охватывает в этот самый момент от нашего с ним разговора. Он не поймёт.

Ведь пока Ломоносов — один из многих. И то, сколь огромный потенциал скрывается в этом человеке, могу знать только я. Сам Михаил Васильевич об этом может только догадываться.

— Я дам вам некоторые мои труды. Вы обязуетесь выдать их за свои, — в какой-то момент я перешёл к делу.

— Что слышу? Как! Не по нраву сие мне! Как же я возьмусь за то, что измыслили вы? А коли я не соглашусь с вашими выводами? — строго говорил Ломоносов.

— Сперва ознакомьтесь! Но согласитесь! И поймите, что не могу я, гвардейский офицер, ещё и наукой заниматься, — сказал я, улыбнулся.

Да, немного поторопился я с предложением. Ну да ничего, уломаю. Такие открытия в мире физики и химии, что я предлагаю — это всемирная слава. Нет, будет артачиться Ломоносов, так найду кого-нибудь иного. А он пусть занимается самостоятельными изысканиями. Я даже подумаю, может по наличию денег, продолжу помогать гению.

— Для того, чтобы быть в науке, нужно много времени, — говорил я, уже открыв сундук и выискивая в нём нужное. — Иным ученым мужам доказывать, книги писать, описывая открытие. А я скоро отправлюсь на войну. То, что я написал, может теперь, при военной, фронтовой окопной жизни и вовсе умереть вместе со мной. На войне, знаете ли, убивают.

— Вы так просто относитесь к смерти? — удивился Ломоносов.

Кажется, он был готов поговорить об этом добрых пару часов — таким любопытством зажглись глаза этого философа.

— Нужно быть готовым ко многим превратностям судьбы. Но помыслы мои направлены на служение Отечеству. А не станет меня, так кто же сможет оценить труды мои на ниве научного познания? — отвечал я, выуживая из папок три искомых. — Вас Бог послал мне в такой урочный час. И не придумаешь лучше. Вот только не готовит ли Господь окончание моего жизненного пути?

Я рассмеялся, но Михаил Васильевич, наконец, перекрестился. Я уже столько поминал Бога, а он только сейчас. Уже думал, что передо мной атеист.

Для начала я хотел предложить Ломоносову поработать над грамматикой русского языка. Точнее, даже не столько поработать, сколько принять предлагаемую мною реформу и начать её продвигать в массы.

Разумеется, что какой-то там студиозус, о котором и слышать не слыхивали, сделать этого не может. И грамматика будет выходить как наш совместный труд с Ломоносовым. Я, может тоже еще малоизвестен, чтобы говорить об узнаваемости в научном мире. Но все же секунд-майор Норов — это имя уже поласкают люди. Меня знают в Петербурге.

И могу, действительно, погибнуть на войне. Ведь за спинами солдат прятаться не стану. Не то время, не поймут, когда офицер не впереди своих солдат. Ну кому мне ещё наследовать такое большое дело, как не будущему великому учёному? Тому, который в иной реальности продвинул реформу русского языка.

— Сие — грамматика русского языка! Алфавит я упростил, ять убрал, еще… — стал я объяснять и мотивы, которые побудили меня якобы написать новую грамматику, и что конкретно я изменил.

Русский язык будущего — это более демократичный язык, приближённый к народу, переставший быть чем-то элитарным. Обучаться языку из будущего — проще и быстрее. Так что, если подходить к вопросу о массовом образовании, нужен именно реформированный язык.

Конечно, я прекрасно понимаю, что невозможно вдруг взять и создать огромное количество школ, учебных заведений, которые, пусть даже и через двадцать-тридцать лет, позволят считать хотя бы половину населения Российской империи начально образованной.

Это пласт работы, требующий огромного времени, усилий, невероятного количества средств. Но я руководствуюсь принципом, по которому лучше начать с малого, сделать хоть что-то, чем сидеть на пятой точке ровно и говорить о том, что вот-де массовое просвещение — утопия.

Открыть пять школ в Петербурге, пять школ в Москве — это уже большое дело. Ведь должен же кто-то в будущем университете учиться! Насколько я помню из послезнания, при открытии Московского университета там первоначально обучалось не более ста человек.

А будут какие-нибудь подготовительные школы, так этот университет может стать следующей ступенькой для тех же мещан, шансом для них подняться по социальной лестнице. Много с этим проблем, очень много. Но начинать нужно как можно раньше, чтобы хотя бы лет через пятьдесят, пусть даже позже, но выстроилась бы чёткая система образования в Российской империи.

— Могу ли я, господин Норов, своё отношение к вашим трудам высказать лишь после того, как ознакомлюсь с ними? — спросил Ломоносов.

Я чуть не рассмеялся. Я тут минут двадцать объясняю ему все прелести новой реформы грамматики, расписываю о том, какая экономия будет в печатном деле, если убрать ненужные буквы. Привёл не менее десяти причин для реформы русского языка… А он будто бы меня не слышит, ознакамливаться собирается.

Впрочем, разве будешь высказывать претензии в обстоятельности подхода учёному?

— Конечно, Михаил Васильевич, когда станете складывать свое представление о вопросе, вспомните всё то, что я только что вам рассказывал! — с улыбкой говорил я.

В дверь постучали. Моё настроение резко сменилось от весёлого и добродушного к серьёзному и жёсткому.

Я ждал новостей. Их не могло не быть. После такого события, что случилось ночью, реакция властей должна состоятся.

— Михаил Васильевич, вы полистайте грамматику русского языка. Я постараюсь в скором времени вернуться к вам! — сказал я, и, не дожидаясь ответной реакции Ломоносова, направился к двери.

На пороге комнаты стоял Кашин.

— Говори! — сказал я, закрывая за собой дверь и подталкивая пока ещё сержанта Кашина в коридор.

— Разумовский в Стрельне. Окружил себя казаками. Прикажете следить? — докладывал Иван Кашин.

Я задумался. Очень хотелось отомстить по горячим следам. И то, что Алексей Григорьевич Разумовский сейчас находится в Стрельне, куда и направилась Елизавета Петровна после нашей бурной ночи; что Лёшка Розум окружил себя бойцами, — это означает, что он ожидает ответной атаки… Это доказывает мне, что малоросский певун и есть тот главный злодей, который решился на ночные действия.

Признаться, я до последнего сомневался. Алексей Григорьевич Разумовский представлялся мне больше каким-то бестолковым пьяницей, нерешительным человеком. Однако, видимо, на что только не решишься, если тебя съедает ревность и страх потерять прибыльное положение. То, что управлять многими поместьями цесаревны — прибыльно, не стоило сомневаться. Особенно, когда хозяйка не интересуется своим хозяйством. Она все больше по мужским «хозяйствам» горазда.

Если бы я только лишь воспользовался своей похотью с Елизаветой Петровной, то такой реакции от Разумовского и не было бы. А тут ведь как — я ещё и покушаюсь на то, чтобы стать главным распорядителем имущества цесаревны.

А это всё… для Разумовского — всё… Ему оставалось бы только отправиться обратно в Малороссию и чуть ли не вновь пасти коров. И карьера певца для Разумовского уже закончилась, так как, насколько я знаю, у него сильно подпортился голос. Да и разве, повидавши одну, сытую жизнь, захочется возвращаться в иную, худую?

Вот и поставил он всё на то, чтобы быстро, в ночи, когда все должны спать, прорваться в мой дом, убить, может быть, поджечь ещё здание — и нет конкурента. Кто подумал бы на Разумовского? Все бы считали, что это сделал и не он, а какие-то воры, разбойники, которые то и дело проникают в Петербург.

Бандитская столица — это Москва. В Петербурге еще не оформилась собственная криминальная иерархия. Но это еще хуже, когда есть организованная преступность. Если есть глава преступного мира, то уже знаешь, чью голову рубить, чтобы очистить город от скверны. А тут все гастролёры.

— Следить за любыми перемещениями Разумовского! Лучших людей поставь, сам лично займись этим делом! Жду предложений. До нашего отбытия на войну ответ Разумовскому должен прозвучать! — ставил я задачи и Кашину, и самому себе.

— Сие тайна? Али офицеры будут знать о слежке за Разумовским? Можно ли к ним обращаться? — задал вполне резонный вопрос Кашин.

Конечно же, желательно, чтобы месть осуществлялась в какой-то тайне, но с тем, чтобы оставалось понимание — это свершил именно я. Никаких доказательств прямого участия не может быть, но все должны понимать, за что и про что вдруг исчезнет Разумовский.

Вот только нужно мне всё-таки доверять тем, кого я причисляю к своей команде. Понятно, что только что я узнал о предательстве со стороны, пускай всего лишь рядового, но из ближнего моего круга. Но без доверия нельзя вершить большие дела.

— Подойди к Саватееву и скажи всё обстоятельно. Пусть он знает! — сказал я и уже собрался возвращаться к Ломоносову, но решил кое-что уточнить: — Что взяли с убитых казаков?

Я видел коней, на которых подъезжали все, кто впоследствии атаковал мой дом. Были у некоторых из них и вполне добротные пистолеты, были ружья. Я просто сделал вполне себе закономерный вывод: нужно собрать все, что есть у убитых. Нам пригодится.

— Со всех собраны четыреста шестнадцать рублей серебром, — начал по памяти перечислять Кашин.

Четыреста шестнадцать рублей с убитых, коих более семидесяти человек — это немало. Это означало то, что казаки получили часть обещанных выплат за то, что они должны были совершить. Также удалось изловить тридцать шесть коней. Правда, Кашин утверждает, что более половины из этих животных — не самые лучшие, но в хозяйстве всё пригодится. Семьдесят три пары добротных сапог достались нам. И это, кстати, тоже ценный ресурс, который можно было бы взять с собой на войну.

И то, что у ликвидированных налётчиков были затрофеены сорок девять пистолетов, также нам очень и очень впору. Сейчас на каждого моего бойца из роты приходится чуть меньше, чем два пистолета. И я хотел бы повысить этот показатель. С учётом того, что в самое ближайшее время я буду принимать новобранцев, которых вряд ли будут отпускать из пехотных частей с пистолетами и даже добротными фузеями. Каждый ствол нужен. Можно надеяться на полковое обеспечение, но и сам крутиться, да изыскивать полезное, нужно.

И вновь я только дёрнулся включиться в разговор с Ломоносовым, чтобы отвлечься от ночных событий, как прибежал взбудораженный солдат.

— Ваше превосходительство, прапорщик Подобайлов послал меня к вам, чтобы сообщить, что к вам спешит глава Тайной канцелярии! — на одном дыхании выпалил вестовой.

Конечно, ещё не понять, как сильные мира сегодня отнесутся к случившемуся. И я только гадал, какова должна быть реакция у того же Ушакова или у Бирона на случившееся. Ведь можно даже взять да и меня обвинить в том, что я устроил бойню почти в центре Петербурга, не так чтобы и далеко от Зимнего дворца. Выстрелы там должны были слышать.

Я глубоко вздохнул, выдохнул, ещё раз этот цикл, чтобы максимально успокоиться и думать. Хотя, учитывая мой недосып, как уж тут соберёшься с духом, чтобы во всеоружии встретить Ушакова. А нужно.

Андрей Иванович уже влетел в мой дом — как вихрь, как ураган. Рядом с ним решительно вышагивал плутонг из преображенских гвардейцев. Складывалось ощущение, что меня пришли арестовывать. Было отрадно видеть, как около меня моментально стали появляться бойцы моей роты. Смотрелось так, что если бы я прямо сейчас сказал арестовать Ушакова, то мои измайловцы и преображенцов разоружили бы, и его самого, главу Тайной канцелярии.

Вот только что потом? А и не будет никакого «потом». И себя погублю таким решением, и своих людей на плаху поведу.

— Проследуйте за мной, господин Норов! И прикажите своим людям не чинить мне и моему сопровождению никаких препятствий! — решительно сказал Андрей Иванович Ушаков.

— Ваше превосходительство, позвольте лишь попрощаться с одной персоной, и после я в вашем полном распоряжении. Лишь только хотел бы уточнить: это арест или же приглашение к разговору? — сделав паузу на размышление, уточнил я.

— Арест это или приглашение на разговор — сие зависит от обстоятельства дела. Могу лишь сказать, что вы перепугали своими выстрелами Её Величество. Потому до поры будете иметь со мной обстоятельную беседу в Петропавловской крепости, — сказал Ушаков.

Я увидел в мимике, услышал в голосе Андрея Ивановича смущение. Он уже наверняка понял, что я здесь был только в роли обороняющегося. Арестовывать меня не за что — не мог же я не отстреливаться только из того, чтобы не разбудить Анну свет Иоанновну.

Вот только в нынешней России очень многое зависит от настроения Её Величества Императрицы. Не хочется предполагать, но думаю, что вполне реальным может быть обвинение в мою сторону, если государыня просто-напросто напугалась.

Конечно, в обвинительном приговоре не будет такой формулировки: «Приговорён к четвертованию за то, что разбудил государыню!» — там придумают что-то другое.

Попрощавшись с Ломоносовым и наказав ему, что те три папки, которые были мной уже поданы Михаилу Васильевичу, он может забрать с собой в «Асторию», я отправился в Петропавловскую крепость.

Эка меня судьба бросает! Уже и арестант.

Глава 11

Тюрьма выгодно отличается от могилы тем, что ее двери когда-нибудь откроются.

Аль Капоне

Петербург

28 ноября 1734 год

По дороге в Петропавловскую крепость у меня были мысли о том, чтобы сбежать. И о том, чтобы начать требовать аудиенции с Её Величеством, дабы объяснить ей лично, что произошло. В какой-то момент хотелось и вовсе прямо обвинить в случившемся Алексея Разумовского. Да ведь Ушаков и так будет знать, откуда растут причины ночного городского боя. Лишь очень не хотелось, чтобы Петербург узнал, что Елизавета Петровна была у меня этой ночью…

Через полтора месяца у меня должна состояться свадьба. Рассчитываю, что мои родители прибудут в Петербург не позднее, чем к Рождеству. И что ж они услышат о своём сыне? Грешник, который пользует одну девицу, пусть и не девицу вовсе, а опытную женщину, а венчаться перед Богом намеревается совсем с другой.

— Ваше превосходительство, рассчитываю на то, что некоторые подробности останутся для общества тайной! — сказал я, когда мы уже ехали в карете по направлению к Петропавловской крепости, благо, здесь недалеко.

— Александр Лукич, я понимаю, что вы оборонялись. Всё понимаю… Но на всё воля Господа нашего и государыни! — отвечал на это мне Ушаков.

Вот только сколько мы с ним дальше не разговаривали, я все больше убеждался: Андрей Иванович вел свою игру. И мог ли он приложить свою руку к тому, что случилось ночью? Сложно это предполагать. Слишком мало у меня вводных. Только чуйка. А она не так чтобы и часто обманывает.

— Я уверен, что скоро все образуется. А мне нужно идти. Не взыщите, но побудьте тут, — сказал Ушаков, «облагодетельствовав» меня лишь скоротечным разговором, и удалился.

И вот я сижу в застенках злобной Тайной канцелярии в Петропавловской крепости. Жду, когда в полдень должна прогреметь пушка. Жду, да что-то никак не дождусь. Явно полдень миновал, а выстрела всё нет. И вот теперь припоминаю, что эту традицию привнесла Екатерина II. Хотя неплохо было бы извещать жителей Петербурга о том, что приблизился полдень, часов-то почти ни у кого нет.

Впрочем, я несколько грешу, говоря о том, что нахожусь под арестом. Кровать мне предоставлена не хуже, чем та, на которой этой ночью я устраивал марафон плотских утех с Елизаветой Петровной, только что без балдахина. Тут же и стол, стулья, писчие принадлежности. На столе стоит кувшин с вином, мясо, хлеб.

Так что определить своё пребывание в Петропавловской крепости как арест и заточение — было бы покривить душой. Тем более, что и сам Андрей Иванович Ушаков напирал на то, что он меня не арестовал, а только лишь оградил от необдуманных действий.

Разговор с главой Тайной канцелярии рискну даже назвать вполне дружелюбным. Можно сколько угодно на него обижаться, но что такое служба — я прекрасно знаю. В городе произошла стрельба, и разбираться с этим взялся именно Ушаков.

Ведь не шутка — стреляли в полутора верстах от Зимнего дворца, где в это время почивала императрица. Кроме того, вполне логично Ушаков расценил и моё вероятное психологическое состояние. Он опасался того, что я ринусь сейчас устраивать ответное сражение.

Если он так думал, то, наверняка, догадывался, откуда именно последовала на меня атака.

— Разумовский должен быть мёртв! — сам себе сказал я.

Тихо сказал, мало ли — меня слушают. Почувствовал себя прямо Сципионом Африканским, римским полководцем, который всё талдычил на каждом заседании римского Сената, что Карфаген должен быть разрушен.

Во всём и всегда нужно искать хоть что-то позитивное, чтобы сберечь свои нервы. Вот и я, вновь поглядывая на кровать, подумывал, чтобы ещё часок подремать, а потом уж в полной тишине и спокойствии над чем-нибудь поработать. Например, вспомнить какое-нибудь стихотворение и записать его. Наверное, следовало бы извлечь из памяти замечательное произведение «Полтава». Это и патриотично, и грандиозно, и эпично, логично…

И что-то получилось вспомнить. Учился я в школе хорошо, да и после учил в школе неплохо. Программу знаю не только своих предметов, но и сопутствующих. Всякое бывало, приходилось заменять иных учителей-предметников. Или самому попробовать что-нибудь сложить? Вон какие рифмы в мыслях появляются!

Стук в дверь добавил мне доводов, чтобы не считать своё заточение полноценным арестом. Вряд ли к преступникам в камеру стучат, прежде чем войти внутрь. Вламываются и с койки подымают, и всего делов.

— Ваше превосходительство, велено вас препроводить, подобающе обрядиться и ждать в вашем доме дальнейших распоряжений, — доложил мне сержант-преображенец.

Я усмехнулся, с какой-то даже тоской посмотрел на кровать, словно на боевую подругу — прощай, дорогая, не суждено нам слиться вновь. Потом налил вина. На удивление, оно было весьма неплохим. Закусил всё это дело отварной говядиной, ну и направился на выход.

— Вам просили передать, что пастушка отправят пасти коров, и что не нужно его искать, — сказал преображенец, вызвав у меня неподдельный интерес.

Вот он — один из тех, кто, скорее всего, в иной реальности был среди прочих гвардейцев, что возводили Елизавету Петровну на престол. Весть о пастушке, конечно же, об Алексее Григорьевиче Разумовском, могла дойти до меня только через Елизавету Петровну. И этот гвардеец посмел встать в дверях, сказать заученную фразу и не пускать меня на выход.

— Меня просили передать ваш ответ, — заслоняя мне проход в дверях, требовательно сказал преображенец.

— Жизнь — Отечеству, честь — никому! — возможно, с некоторым пафосом произнёс я, повторяя слова Суворова. — То, что произошло ночью — это моё дело чести. Потому передайте… Впрочем, ничего более не передавайте. Или считайте, что я уже всё сказал.

Я при этом задел сержанта плечом, отодвигая того от дверного проёма. Нечего здесь всяким преображенцам, потенциальным бунтарям, выход загораживать!

— Что встали, сержант? — сказал я, когда уже стал выбираться и понял, что не знаю, куда идти дальше.

Служивый нехотя, но всё-таки поравнялся со мной, а потом пошёл чуть впереди, показывая, как можно выйти наружу.

Домой, передеваться. А дальше что?

* * *

Зимний дворец

28 ноября 1734 года

Два мужчины сидели друг напротив друга. Один пришел с докладом к императрице, прежде всего, по следствию ночного происшествия. Другой не особо хотел пускать к государыне первого. Сидели, пили пиво.

— Ви от чего взять секунд-майора в крепость? — спрашивал герцог Бирон у Андрея Ивановича Ушакова.

— А разве же государыня наша не всполошилась ночными стрельбами? Разве ж не должен я оградить того, кто нападению подвергся? Кто его знает, может на секунд-майора Норова вновь покушаться станут, — отпив свежесваренного пива, любезно предоставленного Бироном, отвечал глава Тайной канцелярии розыскных дел.

Герцог задумался. С такого ракурса он к вопросу ареста Норова не подходил. Может быть, действительно, стоило оградить секунд-майора… А то, того и гляди, ещё кто вздумает напасть на Норова. И так набережная Большой Невы в некоторых местах перекрасилась в ало-кровавый цвет от пролитой крови.

Могло показаться, что эти два человека спорят между собой. Но это не так. Не тот повод, не та причина, чтобы начинать новый виток противостояния. Тем более, что непонятно до сих пор, насколько ещё больше теперь, когда Эрнст Иоганн Бирон официально получил титул курляндского герцога, у фаворита императрицы будет полномочий.

Может произойти и так, что и Остерман, и Лёвенвольде, который в последнее время всё хуже и хуже себя чувствует, вот-вот преставится, — что все они будут побеждены Бироном. Тем более, что всё более активно говорит и действует Артемий Петрович Волынский. Все знали, что этот человек — ставленник не герцога.

Между тем, каждый подобный разговор — это отдельная партия в игру. В шахматы ли, или в карты, но игра была. И важно кому в этот раз выйти победителем. У Андрея Ивановича Ушакова были свои козыри против Бирона. Не хотелось бы главе Тайной канцелярии такие ресурсы выкладывать. Но если придется, но не будет колебаний.

— Ви, майн друг, плохо знать матушкья. Нет такой выстрел, что пугать ея. А вот то, что она желать знать, что происходить — знать должно! — лишь немного пригубив пива, Бирон отчитывал Ушакова. — Я есть могу и сам зказать.

Андрей Иванович услышал в тоне курляндца новые нотки, до того крайне редко звучавшие у Бирона. Видимо, фаворит уже празднует свою политическую победу! Ведь теперь еще появился кабинет-министр Волынский. Бирон считает его полностью подконтрольным себе.

Однако Ушаков внутренне усмехался, даже, наверное, насмехался над герцогом. Глава Тайной канцелярии уже знает, что Артемий Волынский не такой уж и благодарный оказался. Заговор — не заговор, но кабинет-министр Волынский формирует вокруг себя группу людей с очень вольными взглядами даже и на государственное устройство Российской империи.

Ушаков пока не собирался разоблачать это собрание вольнодумцев. Он выжидал, предполагая, как именно можно будет распорядиться появившимся политическим активом. Ведь с одной стороны — можно просто и незатейливо разоблачить заговорщиков. Но это даст лишь сиюминутную славу и вряд ли принесёт много пользы.

А вот если задумываться над тем, что будет дальше и кто будет у власти, тогда группа Волынского может очень пригодиться Ушакову.

Вдруг герцог переменился в лице и строго, на немецком языке, произнёс:

— Признавайтесь! Зачем на самом деле вы заточили Норова в крепость?

Ушаков обладал терпением, и если показывал какую-то эмоцию, вспыльчивость, то чаще всего это было продуманным действием. Так что теперь Андрей Иванович даже не вздрогнул от почти крика, разочаровывая герцога. Бирон рассчитывал на иную реакцию.

— Как я уже сказал, — также на немецком начал отвечать глава Тайной канцелярии, — Я хотел уберечь Норова и его жизнь, и уберечь строптивого гвардейца от того, чтобы он глупостей не наделал!

— Давайте же с вами оставаться друзьями, — после некоторой паузы, вновь сменив тон разговора, проговорил герцог. — Как известно, у друзей не должно быть секретов друг от друга. Кто устроил эти бои в Санкт-Петербурге? Шутка ли! Более двух сотен вооружённых людей убивали друг друга в центре столицы Российской империи!

Андрей Иванович, конечно же, не хотел делиться информацией. Это у герцога свои преимущества, чтобы оставаться на вершине власти. Ушаков уже залезть в постель к императрице не может. И не столько из-за старости, сколько потому, что сама императрица этого не захочет.

Вот поэтому главный ресурс, которым обладает Андрей Иванович Ушаков, — это информация.

Умному человеку, умеющему вычислять и составлять логические цепочки происходящего, не должно составить труда, чтобы выяснить, кто именно разжёг конфликт. Ушаков же знает это наверняка, ибо спровоцировал происходящее.

Но информацию нужно не только знать, вытаскивать и интерпретировать — но и уметь вовремя передать, как актив. И уж лучше теперь герцогу Бирону об этом скажет сам Андрей Иванович, тем самым втираясь в доверие.

— Может быть, и шутка, герцог, что две сотни вооруженных людей друг друга убивали в Петербурге. Но это… банальная ревность. Вам же известно, что Норов, словно тот жеребец, покрывает каждую кобылку, — сказал Ушаков и посмотрел на герцога.

Взгляд Андрея Ивановича был таков, что Бирон сумел догадаться о намёке. Ведь сам Эрнст Иоганн то и дело грешит. Чаще всего со служанками. Но бывает разное. Превосходство, с каким герцог смотрел на собеседника, несколько потускнело. Ещё не хватало, чтобы императрица узнала о всех похождениях своего любимчика! Ладно ещё служанки — это ж так, походя задрать юбки, да сделать своё дело без особливых чувств. А вот иное — когда-то же самое происходит, только с более дорогими юбками, прикрывающими места дворянок…

— Не извольте беспокоиться, ваша светлость! Норов выспался у меня в кабинете в крепости, что требовалось ему, безусловно, после бурной ночи. Ну, ничего, его уже должны сопроводить в тот дом, что он только вчера купил… Заметьте, что не без моей помощи он это сделал. Хозяин не хотел продавать неплохой дом, да ещё с пристройками. Уж тем более — всего-то за полторы тысячи рублей, — Ушаков усмехнулся.

И всё-таки этим разговором Андрей Иванович одержал победу над герцогом. И это несмотря на то, что Бирон куда как большие и лучшие имеет позиции в противостоянии с кем бы то ни было.

И было чему удивляться Бирону. Оказывается, что глава канцелярии пристально наблюдает за всеми действиями Александра Лукича Норова. Мало того, так он ещё и помогает гвардейцу!

— А не вы ли подстроили всё это? — высказал догадку Бирон.

Конечно же, Ушаков всё отрицал. Более того, чуть не поднял на смех герцога за его предположение. Однако Бирон был недалек от истины.

Не то чтобы Ушаков организовал эту атаку на Норова. Нет, Андрей Иванович просто дозволил ей осуществиться. Ну и немножечко, через подставных лиц, сыграл на чувствах Алексея Разумовского, подтолкнув того к сумасшедшей идее.

Ну, а чтобы всё произошло так, как и было задумано, людям секунд-майора Александра Лукича Норова подсказали, что готовится атака. Достаточно было нескольким агентам Тайной канцелярии покрутиться среди прочих казаков, изготавливающихся к атаке, возле дома командира гвардейцев. Только казаки, а, скорее, сброд ряженых бандитов, всячески старались действовать тайно, прятались.

Ушаков почти не сомневался в том, что Норов сработает правильно и даже удивит самого начальника Тайной канцелярии. Что и произошло. Казаки разгромлены. А нет… Так не будет Норова, Ушаков не так, чтобы и сильно расстроится.

А зачем всё это? Чтобы разрушить связь между Бироном и Норовым. Раньше у герцога не было серьёзной силовой поддержки. Густава Бирона, брата фаворита, Ушаков не воспринимал всерьёз. Глуповат и большую часть времени сейчас отдаёт семье, а не службе. Вот Норов — иное дело. Этот удалец сплотил возле себя гвардейцев, уже зарабатывает авторитет и уважение в гвардейской среды. Он может стать опорой для Бирона в гвардии и в нужный момент найдутся силы, которые не позволят случиться тому, что должно произойти.

Нельзя было допустить, чтобы состоялась свадьба гвардейского майора и ближайшей подруги Анны Леопольдовны. Влюблённая девочка, должная стать матерью наследника российского престола, великая княжна, должна разочароваться в Норове.

Анна же через свою подругу и через Норова стала бы игрушкой в руках герцога. Бирон — регент будущего императора? Нет, Андрей Иванович хотел, чтобы на престоле всё же был кто-то, кто имеет на это право, и без кого-то одного сильного регента. Вот только Елизавету Петровну он пока ещё не принимал как такового кандидата.

Теперь же выходило так, что о связи Норова с Елизаветой станет известно всем, в том числе и Анне Леопольдовне. После такой бойни в центре Петербурга сложно будет утаить подробности и тем более — причинно-следственную связь случившегося.

Свадьба, вероятно, расстроится, так как Анна Леопольдовна узнает об этом предательстве. Норов явно потеряет в своих возможностях и не будет так лихо шагать вверх по Табели о рангах. Даже тот же Бирон отвернётся от гвардейского офицера — так как тот ему будет практически не нужен.

Ну, а убили бы Норова… Так для Ушакова это тоже был один из допустимых вариантов развития событий.

— Я понял! — вдруг выкрикнул герцог.

В этот раз Ушаков, полностью поглощённый своими размышлениями, всё же вздрогнул. Не рано ли он начал праздновать победу в таком непростом разговоре с герцогом?

— Вы заперли Норова в крепость лишь потому, чтобы успеть спасти виновника всех тех событий! Норов отправился бы мстить, но сейчас, когда вы отправили своих людей освободить секунд-майора… — герцог усмехнулся, радуясь своей догадке. — Виновник уже покинул Петербург. Иначе вы бы не освободили Норова. Ну или только после того, как я или государыня потребовали этого.

Ушаков испугался. Да, страх — это то чувство, которым глава Тайной канцелярии не обделён. Правда, на лице у Андрея Ивановича не дрогнул ни один мускул.

— Прикажете, ваша светлость, доставить секунд-майора к вам? — после продолжительной борьбы взглядов спросил Ушаков.

Герцог лишь согласительно кивнул. Даже если Ушаков сильно замешан в этом деле, то Бирон не собирался затевать с ним противостояние. Впереди, возможно, придворная борьба и с Минихом, и с Остерманом. А если военная кампания с Османской империей будет удачна для Российской короны, то Миних значительно усилится.

Тут нужно быть… дальновидным.

— Да, пожалуй, пускай прибудет. Матушкья императрица уже интересовалась случившимся. Да и есть другие причины встретиться с Норовым. Представляете, он затеял поставить большой завод в Петербурге? Да ещё и на серебро от Демидовых! — Бирон всячески хотел повернуть встречу в сторону дружелюбного разговора двух приятелей. — Может, ещё пива? Его только ночью сварили, и весьма удачно.

— Пожалуй, что можно и пива, — сказал Ушаков, при этом внутренне сморщившись.

Этот напиток из всех хмельных он пил бы в последнюю очередь. Но слишком много откровений только что прозвучало, пусть и намёками. Если Бирону кажется, что он нынешнюю партию свёл вничью, то Ушаков уверен в своей победе. И выпить пива, только бы не начинать новый виток разговора, — меньшее из зол.

Оставалось лишь делать так, чтобы Анна Леопольдовна в обязательном порядке узнала о связи Норова с Елизаветой Петровной. Причём и о том, что эта связь случилась на следующий же день после страстных поцелуев великой княжны и гвардейского офицера в Зимнем дворце.

* * *

Прибыв домой, я сразу же окунулся в атмосферу радости. Казалось бы, напротив, все должны горевать, ведь у нас две безвозвратные потери. Но бойцы и офицеры искренне радовались теперь моему возвращению.

Они невесть что надумали себе. Как рассказывал чуть позже Кашин, которому я приказывал по мере возможности наблюдать за Даниловым, поручик был крайне озабочен и серьёзен, молчалив. Что-то мне подсказывало, что в этом офицере вновь рождались мысли о мщении сильным мира сего. Но уже за мой арест.

Нет, что ни говори, а нужно срочно Данилова женить. Выброс сексуальной энергии и тёплые чувства к противоположному полу в значительной степени смягчают сердце даже и упертого мстителя. Других возможностей, чтобы окончательно переубедить Антона Ивановича служить службу и не тужить, не забивать свою голову лишними проблемами, у меня не осталось.

— Ломоносов что же, давно ушёл? — спросил я у Кашина, когда тот доложил мне о всём произошедшем в моё отсутствие.

— Это тот большеголовый господин и с пухлыми губами? — спросил сержант, проявляя изрядную фамильярность, видимо, от счастья лицезреть меня.

— Уважительнее! Этот господин — великое будущее для России! Знай это, Иван! И, случись что со мной, то чем сможешь, тем и помоги Михаилу Васильевичу Ломоносову, — сказал я, рассматривая себя в небольшое зеркало, которое пришлось взять в руки и перемещать.

Если мне сказали переодеться и быть готовым, то мало ли куда должны позвать. То, что случилось ночью, ещё окончательного своего завершения не имеет.

К сожалению, последствия случившегося могут быть весьма и весьма разными. Вероятно, я даже могу получить отставку сразу от двух женщин: и от горячей, но измученной красотки Елизаветы Петровны, и от милой, впечатлительной, Анны Леопольдовны. Не сказать, что этот факт меня убивает, но он неприятный.

И, что интересно, более всего мне не хочется терять расположение Анны Леопольдовны. И это несмотря на то, что до таких откровений, которые у меня случились с Елизаветой Петровной, нам с Анной далековато. Если вовсе они когда-нибудь свершаться.

— Ваше превосходительство, к вам посыльный! — сообщил мне солдат, нарушивший наш диалог с Кашиным.

И быстро стало понятно, почему солдат так поступил. Посыльный-то был из императорского дворца — а его ещё и не пропустили ко мне.

Так что можно было прерывать любую мою беседу, а то того и гляди — вся наша гвардейская рота, демонстрируя пример строевой подготовки, будет маршировать к рабочему месту палача.

Меня требуют на аудиенцию? Значит, едем во дворец!

От автора:

Майор разведки погибает, отомстив за смерть лучшего друга. Его сознание переносится в тела сразу троих мальчишек конца 19-го века. Навыки боевого офицера помогают герою освоиться с необычной ситуацией, когда приходится в одиночку управлять одновременно тремя телами…

https://author.today/reader/465624

Глава 12

Нашей душой управляют четыре невидимые силы: любовь, смерть, власть и время. Пауло Коэльо

Петербург

28 ноября 1734 года

Государыня, императрица Российской империи Анна Иоанновна, находилась в прекрасном расположении духа. После ночной стрельбы государыня возжелала также поутру пострелять, да больше обычного.

Егеря расстарались да выгнали из загонов самую привлекательную добычу для любого охотника. Были здесь и несколько благородных красавцев-оленей, и рыжие с пятнышками косули, и жирные пёстрые глухари. Даже медведя решили выставить под окнами императрицы, чтобы она уж сама принимала решение, стоит ли убивать хозяина леса. Мишку крепко привязали сразу к двум деревьям, оставляя животному слишком мало места для манёвра, чтобы он мог рассчитывать на больше чем один промах государыни.

Но Анна Иоанновна сегодня не промахнулась ни разу. Все двенадцать выстрелов были точно в цель. И теперь императорская кухня была загружена больше, чем обычно. Кто ж знает, какой именно из семи своих призов захочет испробовать государыня?

Да и она сама пока не знала. Может быть, всё-таки вырезку оленя?

Однако это будет только вечером. Обед государыни будет готовить артель совершенно других поваров. Это уже некоторый эксперимент от фаворита. Был он в одном заведении… Так и до сих пор под некоторым впечатлением.

Сильно преувеличивали те, кто думал о страхе Анны Иоанновны или даже о её беспокойстве от шума прошедшей ночью. Да она и слышала-то всего пару глухих, отдалённых звуков. Мало ли, кто там шалит. Это лишь добавило желания самой пострелять. Анна Иоанновна уже перестала опасаться смены власти. Она просто-таки не видела конкурентов.

Только что государыня отправила прочь одну рассказчицу, которая смогла развеселить государыню. После послушала сплетни двора от Авдотьи Бужениновой. Все это время герцог Бирон прождал в соседней комнате, не желая прерывать процесс приобретения положительных эмоций императрицей.

Теперь же он вошел к государыне.

— Ваше Величество, не откажите ли мне составить вам компанию на обед? — спросил герцог Бирон.

— И когда уже ты, Эрнестушка, выучишь русский язык? — уже, наверное, в сто первый раз спрашивала императрица, кривясь от акцента и грамматических нелепиц.

И уже в сто первый раз Эрнст Иоганн Бирон с обезоруживающей улыбкой пожимал плечами. Он присел рядом с государыней на кресло и взял женщину за руку.

— Зови с нами отобедать ещё и Андрея Ивановича Ушакова. Али ты думаешь, что я не знаю, что он нынче пребывает во дворце? Опять воду мутите?

— Матушкья, кто же поперёк вас пойдёт? То наша возня. Да и убыл уже он, — Бирон сделал вид, что даже огорчен. — То всё споры детей ваших, кому ближе быть к матери.

— Ты ещё цыцку попроси, дитё! — рассмеялась государыня.

— А и попрошу! — похабно улыбнулся Бирон, направляя свои шаловливые руки к выдающемуся бюсту императрицы.

Но получил пару игривых шлепков во своим похотливым конечностям.

— Будет тебе! Ночью придёшь, дам подержаться! — сказала императрица и громоподобно рассмеялась.

— Матушкья, как думаете, может, не нужно что-то знать великой княжне? — издали подходил к проблеме Бирон.

— Ты про то, что Лизка была у этого…

— Норова, матушкья! — напомнил Бирон имя гвардейца.

— Его самого, шельму! А Лизка-то вон что, стыд последний потеряла. Сама уже бегает. Неужто он такой… жеребец? — сказала императрица и, заприметив, что герцог состроил мину ревнивца, вновь рассмеялась. — Да неужто я на такого вьюношу и смотреть стану, как на жеребчика? Вот уж кому цыцка с молоком бабьим ещё нужна. А в остальном… Поступай, как знаешь. Женить же хотели этого офицера? Вот и пусть. Только кабы не грешил он, не то осерчаю!

— Всё понял, матушкья! — радостно сказал Бирон. — Подпишешь ли ты передачу поместья Норову?

Анна Иоанновна повернулась и бросила на него взгляд из-под бровей.

— А вот за это осерчать могу на тебя! С чего это ты без моего позволения раздаёшь землю? Такие угодья я могла бы применить и лучше. Война! Как награждать героев, коли побеждать станем? — уже без доли шутки сказала государыня.

Слова ее прозвучали таким тоном, с досадою, что могло бы показаться, что русская императрица предпочла бы победе поражение. На самом деле, и герцог был прекрасно осведомлён о том, много ещё было поместий, что можно было бы и раздаривать тем, кто заслужил. Анна Иоанновна будто бы копила для будущих подарков многие и многие земли с тысячами крепостных душ. От одних опальных Долгоруковых достались тысячи душ и у Москвы, и у Ярославля.

— Но я готова была бы и больше дать тому гвардейцу-жеребцу… или кому другому, только бы в скором времени сладить венчание Анны Леопольдовны и Антона Брауншвейгского. Девка как с ума сходит! Погубить себя грозит, если настаивать буду на скорой свадьбе, — Анна Иоанновна, сменив своё игривое настроение, строго посмотрела на фаворита. — Вы с Ушаковым в игры свои играйте, да не заигрывайтесь! И ты, Эрнестушка, не сильно ли благодетельствуешь гвардейца того? Он тебе рассказал, как правильно кобылу покрывать, чтобы потомство было больше, а ты готов оного за жеребчиков чуть ли не усыновить?

— Да нет, матушкья, Норов подготовит Анну Леопольдовну к замужеству. Я и сам желаю блага Российской империи, жду наследника, желая вам, государыня, долгих лет жизни, — выдал заготовку для императрицы герцог.

— И ты уже более не будешь упрашивать меня, чтобы Анна венчалась с твоим сыном? — удивилась государыня. — А так хотел! Прыгал вокруг меня, аки козлик!

Большая во всех смыслах женщина рассмеялась. Так же улыбался, в тон императрице, и герцог. Желал ли он, чтобы его сын стал мужем Анны Леопольдовны? Да, и больше, чем чего-либо иного, он этого жаждал. Вот только уже не сложилось. И дело не в Анне Леопольдовне, хотя она уже не раз высказывалась, что не хочет бироново племя для себя.

Какую бы любовь и ласку ни проявляла государыня к своему фавориту, она понимала, что Бирона просто схарчат, застрелят где-нибудь в подворотне или отравят, если он будет настолько широко шагать уже на вершине власти в России. Десять лет Петру Бирону, сыну герцога. Еще ждать нужно было бы лет пять, а наследника престола Анна Иоанновна хочет уже сейчас.

— Впрочем… Позови-ка ты этого гвардейца ко мне! Пущай в глаза мне посмотрит и обет даст, что уговорит Анну за ум взяться да замуж выйти! — задумчиво сказала императрица.

Эрнст Иоганн Бирон мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Александр Лукич Норов как раз уже должен был быть доставлен в Зимний дворец. Вот только герцог думал просить аудиенции для него лишь после того, как государыня вкусно поест.

— Отобедаем, душа моя, так и сразу прибудет Норов, — сказал Бирон, мило улыбнулся, нежно погладил грубую женскую руку.

— Ну точно цыцку заслужил! — сказала Анна Иоанновна и вновь рассмеялась.

Слава о том, какое вкусное и мягкое мясо подаётся в ресторане «Астория», дошла и до герцога. Он даже инкогнито встречался с одной милой дамой в отдельном номере этого ресторана. Многое пробовал. Необычно, но вкусно, да и подача блюд удивляла.

На данный момент этот ресторан — самое приличное место в Петербурге. И пусть здесь нет такого количества вышколенных лакеев, как в императорском дворце, но половые ресторана обслуживают вполне с пониманием дела. Если бы еще подучить немного… Но и так… Нет, нет в Петербурге такой культуры обслуживания и таких блюд.

Из посуды в ресторане есть даже фарфор. Не царский, уж точно, но приличным людям не зазорно с таких тарелок поесть. Так что для высшего света становится некой модой ходить в ресторан, заказывать там отдельные кабинеты, общаться с дамами. Конечно же, не называя себя, порой, скрывая личину за плащами и капюшонами.

И сегодня во дворце обед, чтобы задобрить императрицу и дать ей испробовать новое блюдо, будет готовить повар из ресторана «Астория». Бирон заплатил аж двести рублей за то, чтобы арендовать повара и двух кухарок во дворец.

Правда, рыжеволосая красавица, на которую Бирон до сих пор облизывался в своих мыслях, когда согласилась на полдня отдать своих работников, даже не догадывалась, что они будут работать именно во дворце. Герцог даже подумал, что можно было бы об этом сказать. И тогда не обязательно было тратить двести рублей. Ведь для каждого повара будет честью и великим почётом приготовить для императрицы что-нибудь своё, да и хозяйка не торговалась бы.

— Давай снедать, Эрнестушка! — сказала государыня. — Что там нам сегодня Бог на стол послал?

Герцог дважды мощно ударил по столу, расположенному в центре просторной комнаты. Механизмы заскрипели, засвистели, шестерёнки закрутились, и медленно стол начал уходить под пол. Там, внизу, уже всё готово для обеда. Осталось только выставить блюда на опустившийся стол и вновь поднять всю конструкцию наверх, где уже в предвкушении плотного приёма пищи томится государыня.

Основным блюдом на обед стали котлеты в хлебной панировке, из дважды пропущенного через мясорубку фарша. Был также и белый соус (названный в ресторане майонезом), сдобренный перцем, чесноком. Были на столе и разные закуски в меленьких съедобных корзиночках.

Через пять минут императрица забыла обо всём. Она сперва жадно поедала суп с фрикадельками на бульоне из испанской курицы [индейка]. Потом приступила к котлетам. Три… Пять… Семь котлет были поглощены практически за пару минут. В ход пошли и корзинки с икрой, творожным сыром.

— А это что? — дожёвывая седьмую котлету, указала на соусницу императрица.

Государыня ожидала, что ливрейный лакей, стоящий рядом, ответит ей. Но сказал герцог:

— Сие соус «Астория», государыня. Пробовал я его и сам… Сперва показался… странным. А после распробовал, так теперь только им и смачиваю любое мясо, — отвечал герцог, показывая собственным примером, как именно он это делает.

Одна из увесистых котлет была погружена фаворитом в соус, а после он с явным удовольствием откусил именно ту часть, что вся окрасилась от соуса в белый цвет. И даже закатил немного глаза от удовольствия.

Посмотрев на своего фаворита, государыня проделала ту же самую манипуляцию. И сперва даже слегка скривилась. Уж больно необычным был вкус у этого соуса. Да и вообще наличие соуса — это необычно. Ещё ладно, в уксус макнуть мясо, в горчицу там или хрен. Но таких соусов государыня ещё не едала.

— Годно… Вот как есть — годно! — сказала государыня и подвинула к себе ещё тарелку с нарезанной бужениной.

И давай макать да в рот класть мясо. В какой-то момент герцог даже подумал, что если сейчас императрица переест, начнёт маяться животом, то можно будет забыть про хорошее настроение государыни. Вот только это настроение помест у самодержицы лишь улучшалось.

А после принесли то, что было названо «сладкий хворост», конфеты с разным тестом [в то время конфетами могли называть и пирожные].

— Откель же такие яства? — откинувшись на спинку кресла, спросила государыня.

— Скажу, так вы, Ваше Величество, не поверите! — позволил себе усмехнуться герцог.

Однако строгий взгляд государыни сразу же заставил его раскрыть все тайны.

— В Петербурге открылась некая ресторация под вывеской «Астория». Это трактир, но такой, что там не зазорно побывать и дворянину. И открыл этот ресторан… — и всё-таки Бирон не смог удержаться от небольшой театральной паузы, — секунд-майор Измайловского полка Александр Лукич Норов.

Императрица громоподобно засмеялась.

— Этот пострел везде поспел! Экий лихой! И девку царственных кровей помять успевает, и службу государеву справить! Давай уже своего гвардейца! От Сашки Румянцева письмо пришло. Пущай Норов возгордится, что его помыслы об устройстве башкирских дел Румянцев приложил к договору! — смеясь, говорила государыня.

* * *

Я стоял пред государыней, этой грузной женщиной, которая развалилась на массивном кресле и даже не хотела передо мной являть величественный образ. Словно объевшаяся ко… Нет, ну такие сравнения нельзя позволять делать даже в уме.

И то, что государыня не стремилась явить свое свое могущество, возможно, даже к лучшему. В столовой теперь были только герцог, императрица и я. Так что со мной могли говорить более откровенно и прямолинейно. И в своих оценках обстановки я не ошибся. Разговор начался сразу так, что не до обиняков.

— Елизавете Петровне прекращай мягкие места выглаживать! — наигранно строго, хотя было видно, что у государыни настроение куда как более умиротворённое, говорила Анна Иоанновна.

От такой фразы, что сейчас мне высказали, можно было бы покраснеть даже и гвардейцу. Чего там, даже анекдотичный мифический поручик Ржевский засмущался бы. Всё-таки речь шла не о какой-то девке, а о цесаревне. Впрочем, если государыня знает хоть какие-то подробности того, как и чем мы занимались с Лизой, то получается, что это императрица использует ещё мягкие формулировки.

— Чего молчать ты? — строго спросил герцог. — Ея вельичество спрашивать.

— Так точно, Ваше Императорское Величество. Есть — не выглаживать мягкие места Её Высочества Елизаветы Петровны, — строго, по-армейски сказал я.

Анекдот… Вот как есть. Чувствую себя сейчас каким-то персонажем из пошлого анекдота. Не сказать, что ощущения эти мне нравятся.

— Ты, гвардеец, не кричи. Слышу я тебя хорошо. И ты услышь свою императрицу! — чуть поморщившись от моего громкого, будто на плацу, ответа, говорила государыня. — Будет у тебя всё так, как пообещал герцог. Богатым испомещённым мужем станешь. Но должен ты сослужить службу государству своему.

Сказала этаким уставшим голосом. Слова стоили государыне, казалось, невероятного труда — всего лишь для минутного разговора. Она посмотрела на герцога, и уже Бирон, на немецком языке, озвучил условия:

— Анна Леопольдовна о многом не узнает. Иначе вы не сможете расположить к себе юную особу. Елизавета Петровна будет на время отлучена от двора и Петербурга. И не ищите с ней встречи. Вы же, Александр Лукич, уговорите Анну Леопольдовну уже по весне, аккурат после Великого поста и Пасхи, венчаться с Антоном Брауншвейгским. Результата, согласия Анны, от вас ждём в ближайшее время, до отбытия вашего на войну и до венчания вашего с девицей Менгден, — объявил мне условия герцог.

Наверное, если бы я был тем самым парнишкой двадцати лет от роду, в теле которого нахожусь, то сейчас мог бы даже взбунтоваться. Как же так — предавать свою любовь? Побуждать Анну Леопольдовну, чей поцелуй так запомнился и так многое будил в душе, выйти замуж? И, что характерно, ведь подобная реакция могла бы вспыхнуть даже в том случае, если бы и любви никакой к Анне Леопольдовне не было. Такова молодость. Она бунташная, намного менее рациональная, чем зрелость.

Она эту самую рациональность даже и презирает.

Вот только, пусть я уже и не столетний старик, но я и не двадцатилетний юноша. Эмоции, которые вдруг вспыхнули внутри меня, я тут же и потушил своей волей.

Допустим, что между нами с Анной Леопольдовной были бы какие-то серьёзные чувства. Что ж дальше? Жениться нам никто не позволит — это факт, это знает она, это знаю я. Бежать куда-нибудь? Допустим, в Америку? Никак невозможно! Ибо главная моя цель — это служение Отечеству.

Поэтому единственное, что остаётся, — это, конечно же, венчание Анны Леопольдовны с тем избранником, которого ей нашла тётушка-императрица. Может быть, ещё стоило поискать кого-то другого в женихи. Но осуществить подмену Антону Брауншвейгскому у меня нет ни возможности, ни времени.

С другой же стороны, если Анна Леопольдовна не будет любить своего мужа, но будет иметь от него детей, то тут и я смогу с ней быть. Это эгоистично, тем более, что я полностью и не уверен в том, что мне это нужно, хотя она, конечно, и вспоминается, и грезится мне… Но кто говорит о том, что я — высокоморальный человек? Тем более, что близость с Анной Леопольдовной — это не только приятно и желанно. Это еще и полезно при решении многих задач.

— Я сделаю всё, что от меня зависит, во имя трона российского! — сказал я, а потом набрался наглости и продолжил: — Могу ли я вас, Ваше Императорское Величество, и вас, Ваша Светлость, пригласить на свою свадьбу?

— Ха! Ха-ха-ха! — словно охрипшая пожилая кобыла, заржала императрица.

Ну, тут уж я не мог в мыслях не сравнить.

Ей вторил и герцог. Ну, а я, как по легенде заведено, «имел вид лихой и придурковатый», на самом деле смеясь над этими двумя людьми, дорвавшимися до власти, но только сейчас набравшимися определённого опыта и научившимися хоть как-то управлять великим государством.

— Я поразмышляю над этим! — отсмеявшись, сказала государыня, а потом обратилась к герцогу: — А что, может быть, повысить этого офицера? Вон, как лихо меня рассмешил. А его стряпуха накормила меня знатно. Во всём хорош! Юльке повезло с таким мужем.

Было интересно наблюдать за тем, как герцог поменялся в лице, побледнел, посмотрел в мою сторону, после — на императрицу. Да-а. А чем ему ещё меня награждать? Как есть — пока нечем. Имение? Так я ещё не заступил в пользование поместья, что мне вот только-только даровано. Да и почти тысяча душ — это очень много. Это задел на будущее, подарок, предвосхищавший многие иные.

Деньги? Я бы от них не отказался. Вот только это, скорее, банально и явно неуместно.

Новый чин? Так я ещё и с этим повышением не разобрался. Батальон не набран, только лишь договорённости о том, что это может случиться в ближайшее время. А если дать мне премьер-майора… Кстати, а ведь эта должность в Измайловском полку сейчас свободна! Однако Третий батальон Измайловского полка не может быть под командованием премьер-майора — ведь есть ещё и первый, и второй батальон.

— Государыня, так есть уже у него многие подарки. Одарили господина Норова так, как мало кого до него, — всё-таки произнёс герцог.

А я-то уже, грешным делом, губу раскатал… Но есть и мне, что сказать по этому поводу.

— Государыня, дозволено ли мне будет сказать? — смиренно спросил я.

— Говори! Коль ты рядом со мной, то говорить дозволено. Но гляди, скажешь то, что мне не по нраву будет, так более и не предстанешь пред очи мои! — остерегала меня государыня от лишних слов.

— Прошу простить, ваша светлость, что сию идею вам ранее не высказал. Токмо нынче, охмелев от счастья быть рядом с государыней, решился… — якобы с некоторой робостью говорил я.

На самом деле, ничего такого крамольного я предлагать не хотел. Просто очень осторожно, с гибкими и округлыми формулировками, высказывал своё мнение по поводу системы награждения в Российской империи. Крайне мало в нынешнее время каких-либо орденов и наград. А ведь любая медалька очень сильно стимулирует и мотивирует к службе, а особенно в условиях боевых действий. А если она заработана большим поступком… Так медаль уже ценная, желанная, ею стоит гордиться.

— Ежели солдат будет знать, что за его подвиг, за спасение офицера или за пленение вражеского командующего, ему будет дарована медная медалька, а к ней ещё и двадцать рублей, то и служить он станет вернее, и стараться… — говорил я.

Не сказать, что моя идея увеличить количество орденов, а к каждому ордену приписать и наградное материальное поощрение, вызвала бурную негативную реакцию. Скорее, недоумение. Ну, значит, хорошо я её округлил.

Особенно было непонятно ни герцогу, ни императрице, зачем вовсе награждать солдат? Ведь они и так должны служить. Ну, рубль там дать, налить дополнительную чарку хлебного вина. Но награждать-то зачем?

Так что я даже намекнул, что вовсе не обязательно, чтобы награждали многих солдат. Можно ведь выделять одного из сотни, того, кто действительно совершает какой-то подвиг, выходит за пределы обычной, рутинной службы. И тогда другие будут равняться на него, завидовать, действовать более инициативно. Хотя про инициативу я смолчал, лишь только подумал. Инициативный солдат в армии нынешнего образца — это какой-то оксюморон. Только дисциплина и подчинение требуются от солдата.

— Норов… — одернул меня в какой-то момент Бирон.

— Лишь еще одно… Ваше величество… Русская Америка, расширение ваших владений… Можно ли священника тем народцам. Слышал я, что есть такой… Козыревский Иван Петрович.

— А без государыни такой вопрос не решить? — уже явно начиная злиться, сказал Бирон.

— Пущай! Православие наше — и в Америке, за морем? Годно, — сказала императрица.

Я больше не хотел искушать судьбу. Остальное по Козыревскому можно было решать с Бироном или хотя бы с Ушаковым.

Но сказать было нужно, и именно сегодня. Сегодня или уже никогда. Дело в том, что Иван Петрович Козыревский сейчас в тюрьме и ждет смертного приговора. Он еще лет двадцать назад убил при странных обстоятельствах одного дворянина. Но осужден только сейчас. А ведь Козыревский — один из исследователей Дальнего Востока, специалист, если можно было так сказать в условиях крайне скудных знаний, по Японии. Он общался с айнами. И это я узнал еще раньше, от Харитона Лаптева.

Теперь же Козыревский — рукоположенный священник. И он, я в этом уверен, может быть представителем той самой «мягкой силы» на Курилах, Хоккайдо, или даже на Аляске. И быт аборигенов знает.

— Ступай, Норов! Подумаю! Подарком же от меня будет то, что венчание и празднество за мой кошт осуществишь. А его светлость, — государыня посмотрела на Бирона, — поспособствует тебе в том. Служи и далее. Знай, что твои мысли по башкирцам впору пришлись. Уже скоро часть из их старейшин прибудет в Петербург для знакомства со мной. Но договор подписан! Вот за это прощаю тебе многие прегрешения. Токмо жеребячий норов свой убавь!

Она погрозила мне пальцем, даже ощутимо напрягшись при этом, вложив в жест силу и упорство — но не гася ухмылку на пухлых устах. Я направлялся домой в карете герцога, пребывая в некотором недоумении. Нет, всё было очень хорошо, даже не надо ломать голову над тем, где теперь мне выискивать деньги на свадьбу. Более того, где её проводить, кого приглашать. Если государыня поручила это дело Бирону, то вот пусть у него голова и болит.

Понятно, что более всего для русского отечества необходим наследник престола. Тот, который полностью удовлетворил бы нынешнюю самодержицу. Если я уговорю Анну Леопольдовну на скорое замужество, и она быстро принесёт наследника — и хвала мне, и почёт.

Вот только это щемящее чувство внутри надобно куда-то поглубже запереть, чтобы не сомневаться, чтобы не давать волю эмоциям. Не думать о тонких руках и блестящих очах…

А ещё нужно полностью отдаться работе. У меня полтора месяца, может, чуть-чуть больше — и я отправлюсь помогать отвоёвывать те земли, которые могут Российской империи придать мощнейший рывок в своём развитии. Это я не столько о Крыме, хотя и он нужен. Я — об отцовских чернозёмах, которые сейчас преступно не возделываются русскими людьми.

Глава 13

Хорошее дело браком не назовешь!

Народная мудрость.

Петербург

18 января 1735 года

За окном снег валил хлопьями, еще пару дней назад были настоящие крещенские морозы, когда укутавшись в меховую длинную шубу и не спрятаться в меховую же шапку, и носа во двор показать было нельзя. Сегодня изрядно теплее. По ощущениям сейчас минус десять. Хотя мой внутренний термометр может давать серьезную погрешность.

Десятки саней стояли у Петропавловского собора и дальше, заполняя всю дорогу от входа на территорию крепости, и до Монетной конторы. Гостей было много.

— Венчается раб Божий Аляксандр… рабе Божией, — пронизывающим басом вещал священник.

Под сводами Петропавловского собора, менее полугода назад открытого для посещения и проведения службы после масштабной реконструкции, происходило таинство венчания. Ну, а где ещё ему проводиться, если подготовкой к свадьбе занимался сам герцог Бирон, как не в главном соборе Петербурга этого времени? Разве что в лютеранской кирхе. Странно, конечно, что протестант занимался подготовкой православной свадьбы.

А то, что свадьба будет всё-таки православная, ещё месяц назад очевидно не было. Как и что она вовсе состоится. Юлиана Магнусовна, нынче становящаяся моей супругой, проявляла строптивость практически во всём, не хотела переходить в православную веру.

В какой-то момент даже можно было ожидать, что свадьба разладится. Но приехал барон Магнус фон Менгден, батюшка моей суженой, и сделал некое серьёзное внушение своей доченьке. В принципе, мне понятно, о чём именно был разговор.

У Юлианы тоже был выбор: быть со мной и смириться с тем, что я становлюсь предметом страсти для Анны Леопольдовны, или же её метлой погонят из Петербурга, как ненужную вещь, не то, что человека. Мало того, оказывается, что род Менгден не только остзейский или даже шведский, есть ещё и московские родственнички.

И никто из них не хочет лишиться возможности хотя бы ещё чуть-чуть приблизиться к престолу. Да, у этого семейства через другую дочь, старшую, уже имеется родство сыном графа и фельдмаршала Миниха. Так что получается, что мы с фельдмаршалом становимся, пусть и пятая вода на киселе, но родственниками.

Конечно, и сам барон Магнус фон Менгден сперва не был в восторге от меня, как от зятя. Признаться, я также не воспылал особой любовью к своим новоиспечённым родственникам-протестантам. Так что и для меня, и для Юлианы этот брак — вынужденный. Впрочем, насильно меня никто в церковь, конечно, не тянул. И была возможность отказаться. Однако это слишком отдалило бы меня от целей. Ну и когда я узнал, что тот же Миних станет моим родственником, так понял, что Юлиана — партия завидная. А приданное…

Барон давал за своей дочерью пять тысяч рублей. Не весть что, если разобраться, так как Мегдены не такой и худой род. Но с учетом поместья от Бирона и государыни… Очень даже. А деньги я уже знаю, как применить. Завод мой уже проектируется. И не нужно, чтобы львиная доля его уставного капитала была за Демидовым. А так я получаю считай что и половину от завода.

— Согласен ли ты, раб Божий… — спрашивал меня батюшка.

Венчальная корона болезненно ударила по моему затылку. Густав Бирон, брат фаворита, видимо, утомился держать громоздкую конструкцию над моей головой. Именно так — младший брат герцога Эрнста Иоганна Бирона оказался моим дружкой, свидетелем, шафером. Так до конца я и не понял, как эта «должность» называется [дружка или восприемник].

Вот так Эрнст Иоганн Бирон повязывал меня с собой. Теперь ни у кого не должно было оставаться сомнений, чей именно я человек. Хотя у меня на это был свой взгляд. Я все еще лавирую между политическими группировками, рассчитывая и дальше это делать.

Я попытался посмотреть назад через левое плечо, где стояла Анна Леопольдовна. Эта хрупкая девочка оказалась более стойкой, чем подполковник Измайловского полка Густав Бирон. Она держала корону над невестой. И макушки моей почти уже супруги, Юлианы, увесистая венчальная корона ещё ни разу не коснулась.

Я заметил, что Анна Леопольдовна улыбается, но предательская слеза всё-таки стекает по её щеке. Впрочем, эту влагу при желании можно было принять за слёзы радости за подругу. Или же за умиление самим таинством. Для неразбалованных всякими изощрёнными шоу нынешних людей и венчание тоже — большое, яркое и красочное событие.

Для жителей Петербурга нашу с Юлианой свадьбу я бы сравнил с тем, как в будущем ждут выхода нового сезона одного из самых популярных сериалов. В свою очередь, свадьба Фрола Фролова и известной на весь город рыжеволосой красавицы Марты была, как неплохой проходной сериальчик, который посмотрели действительно многие — но лишь потому, что не было в тот же момент более дорогого и качественного зрелища.

Как говориться, и я там был, мед, пиво и венгерское вино пил. И не тосковал, радовался за двух влюбленных людей, бывших по истине счастливыми, а не стояли с такими кислыми минами, как у моей невесты.

— Согласен! — после изрядной паузы ответил я.

Собравшиеся в Петропавловском соборе люди даже выдохнули. Наверное, уже предполагали, что я скажу «нет». То-то скандал бы был, то-то обсуждение!

А здесь, в соборе Петропавловской крепости, собрались весьма знатные люди. Нет, к сожалению, императрицы не было. Более того, высказывались даже предположения о том, чтобы свадьбу необходимо перенести на день, чуть более поздний. Государыня-то наша прихворала. А так, вроде бы, по слухам, она нас собиралась посетить — по крайней мере, сам обряд венчания в соборе.

И у меня росло некоторое ощущение, не я ли становлюсь виновником того, что так обостряются болячки у государыни? Дело в том, что одну бригаду поваров из ресторана пришлось мне отдавать в аренду во дворец. И нет, мы могли отказаться.

Предлагался даже вариант, когда личные повара императрицы будут приходить на стажировку в ресторан и там учиться всему, что умеют у меня, на кухне в «Астории». Ну а то, что скуплены все мясорубки, я уже и не говорю. Нужно новых произвести. Но аренда поваров во дворец в месяц — это тысяча рублей! Что даже больше, чем ресторан приносит дохода за тот же период.

Так что теперь государыня каждый день ела майонез и котлетки, да так, чтобы те были выжаренными почти что во фритюре. Кстати, насчёт фритюра… Бирон, действительно, любил поесть картошки, и она у него водилась в изрядном количестве. И у герцога овощ был, и на продовольственных складах императорских дворцов. Подсказал я поварам, как можно было бы приготовить картошку для герцога.

Сейчас, ей-богу! Когда и сама императрица пристрастилась к картошке — в будущем называемой «фри» — да ещё макать это сборище холестерина в майонез и другие соусы на его основе… Я себя, вот правда, уже почти считаю убийцей. Ведь я реально приближаю смерть русской государыни, когда она употребляет в пищу очень много вредной еды. Много — это МНОГО!

И вопрос здесь не в том, что еда настолько вредная. Вопрос всегда в количестве, в культуре приёма пищи. Можно же съесть картошку фри, к которой в этой реальности приклеилось название «соломка», ну, раз в неделю, два раза в неделю — как говорится, по праздникам. Но не так, чтобы за месяц съесть практически весь тот запас картофеля, который герцог Бирон припас себе едва ли не на год.

Так что было объявлено, что у Анны Иоанновны случились колики. Но государыня велела всем веселиться, и ни в коем разе не горевать о ней. И верноподданные Её Величества в точности исполняли волю государыни: веселились и праздновали — то Рождество, то Новый год, то Крещение, а вот сейчас и сезон свадеб. Пасха в этом году в начале апреля, а потому нужно успеть, кому не терпится пожениться. Ведь потом май. В мае, как известно, кто жениться, те маются. И лишь только летом, если сейчас не успеть, можно будет свободно жениться.

Но, кто его знает, где кто будет летом? Всё-таки война. Разные слухи и сплетни бытуют, ходят бок о бок, вплоть до пораженческих настроений. Мол, наши войска так раздразнят турку, что случится новый поход, сродни тем, которые были в XVI веке, когда крымчаки и турки сжигали Москву.

В любом случае, уже наблюдается тенденция, когда дворянство под различными предлогами переезжает из Воронежа, Киева да и Белгорода куда-нибудь повыше, на север, хотя бы к той же самой Москве. Хотя при такой холодной зимы тенденция должна быть обратной, с устремлением на юг.

Ну да ладно, таких манёвров хватало во все времена. Не хочется этого признавать, но немало паники было и в Москве в начале ноября 1941 года. Многие тогда драпали на восток. Главное, что один человек никуда не драпанул, чем, возможно, и спас целую страну от порабощения коричневой чумой. Ведь нельзя преуменьшать вопрос боевого духа. И, если главнокомандующий остаётся на своём рабочем месте, то и остальные будут также выполнять свою работу достойно.

— Согласна ли ты, раба Божия Юлия, взять в мужья… — а тем временем батюшка продолжал обряд.

Юлиана также сделала многозначительную паузу. Я, будто происходящее и вовсе меня не касается, аккуратно осмотрел достаточно скудное убранство Петропавловского собора. Хотя… это в будущем существует множество видов отделки, различных позолоченных элементов, золотых красок и всего прочего-прочего-прочего. Там даже штамповкой можно было сделать декор в церкви.

В этом же времени всё иначе. Так что богато украшенная кафедра, как и алтарь, по сути, два богато оформленных места во всём соборе — это уже великая художественная ценность.

— Я… я… — между тем, мямлила Юлиана.

На самом деле, эту девочку мне даже жаль. Я ведь знаю, что, когда она начала проявлять строптивость, отказываться от своих обещаний выйти за меня замуж, то были приведены убийственные аргументы. По воле самой императрицы, под надзором Андрея Ивановича Ушакова, некий господин Мориц Линар, в которого, как выяснилось, была влюблена не только Анна Леопольдовна, но и её подруга… Так вот, этот саксонский господин некоторым образом, даже в грубом виде, отверг любовь Юлианы.

Как только с саксонского посла слетит посольская аккредитация… я в обязательном порядке с ним расквитаюсь. За всё. А то не дают мне с моими врагами счёты сводить — всё угрожают, что, если что-то с кем-то случится, в частности с Линаром, то все обвинения будут, мол, адресованы мне. В такой ситуации хоть ты организовывай охрану этому негодяю. Хорошо, что хоть одному охрана уже ни к чему… Царствие небесное Алексею Григорьевичу Разумовскому… Это же надо, прямо у самого Смоленска напали бандиты на этого товарища.

Мои ли это были люди? Нет… и это меня сильно беспокоит. Оказывается, Тайная канцелярия, в частности Андрей Иванович Ушаков, обладает не такими уж и ограниченными ресурсами, если может организовывать такие операции. Ведь Разумовский, как потом стало известно, удирал в Малороссию, и при этом у него был неслабый отряд — не менее пятидесяти казацких сабель. Правда, хватило лишь инсценировки ограбления в одном из трактиров, где Разумовского по-тихому убили в постели, а всё, что было с ним, забрали.

Я тоже забрал бы все то, что было при нем. Так как, по некоторым слухам, пусть и был пьяницей Алексей Григорьевич, но дело своё, как управляющий имениями, знал и приворовывал знатно. Ну так рядом с Елизаветой Петровной только полный дурак воровать не будет. Глупышка она всё-таки, и ленивая к тому ж, доверчивая донельзя.

— Я тебя ненавижу! — сквозь зубы тихо прошептала мне почти на ухо Юлиана, а уж потом громко произнесла: — Я согласна!

— Объявляю вас мужем и женой! — сказал батюшка, и началась проповедь.

Конечно же, священник не мог не воспользоваться моментом и не донести свою мысль до всех тех, кто присутствовал на этом торжестве. Здесь были и Андрей Иванович Ушаков, и Андрей Иванович Остерман, а также генерал-майор Лесли, Акинфий Никитич Демидов, Нартов, адмирал Головин… Да и много других высокопоставленных лиц, с которыми стоило бы дружбу водить.

Получалось так, что мои родители стояли чуть в стороне. Будто бы не они главные люди — после, конечно же, венчающихся. Эта ситуация мне была не очень приятна, но я не хотел пока начинать диктовать свои правила. В планах было понемногу оттереть своего тестя от нашей семьи. А то что-то он посчитал себя вправе диктовать правила жизни и устройства семейных отношений.

В соборе не смогли поместиться все те, кто хотел присутствовать на свадьбе и кого я лично звал. Так что когда мы, держась за руки с Юлианой, выходили из храма, нас встречала целая толпа людей. Как минимум, здесь была вся моя рота и, кроме неё, некоторые офицеры из нового, недавнего набора в батальон.

И ведь как вышло — ровно никаких проблем не возникло с тем, чтобы пополнить свой батальон. Помог и генерал Лесли, и Густав Бирон. А ещё, наверное, помогла моя уже складывающаяся репутация хорошего командира. То, что мои солдаты жили немного лучше, чем в других ротах и батальонах, — тоже факт. Как минимум, каждый от фурьера и выше по своему чину и званию мог один раз в день получить комплексный обед в ресторане «Астория» — это делало службу в моей роте даже весьма почётной и прельщающей.

— Господа, господа! Всех просим в Мангазею! Проследуйте в Мангазею! — мимо многочисленных экипажей гостей на нашей свадьбе бегали глашатаи и сообщали информацию.

Конечно, гостей не приглашали в ту самую Мангазею, город, который относительно недавно ещё располагался на севере Русского государства и был центром северной торговли и, как сказали бы в будущем, «пушным хабом».

«Мангазея» — это новый ресторан, который открывается, по сути, самой моей свадьбой. И он даже ещё до конца не готов, чтобы полноценно принимать гостей. Поэтому некоторые места, где ещё не оштукатурено, или где лишь голая штукатурка, без каких-либо узоров и рисунков, — всё это закрывалось сплошной шёлковой тканью.

Но в целом, мебель, фарфор, который также был привезён и из «Астории», — всё это в «Мангазее» уже было. Почему же именно там, если пришлось предпринимать разные меры для подготовки места? Так площадь основного зала в «Мангазее» более чем в два раза превышает ту, на которую можно рассчитывать в «Астории». Здесь же имеется и второй зал, который сравним с основным залом первого ресторана.

Шуваловы всем своим семейством вложились и открыли на Артиллерийской набережной новый большой гостинично-ресторанный комплекс. А ведь как не хотели, как хмурились да противились, когда я первоначально предлагал развивать такой бизнес! Моя доля в ресторане «Мангазея» — треть, с возможностью выплачивать частями. Так что Пётр Иванович Шувалов поступил вполне честно. Он вложился в этот ресторан, как и в дальнейшем рассчитывал иметь возможность быть соучредителем других подобных заведений.

И всё-таки я с Петром Шуваловым не ошибся. Очень он деятельный человек, чувствует прибыль, не тратит зря время на какие-то досужие суждения и размышления, а действует.

— Вы, вы! — прямо задыхаясь от злости и ненависти, говорила мне теперь, едва провернув прелестную головку, Юлиана. — И не надейтесь на близость со мной! Мы разные люди, мы — не муж и жена!

Где мы проезжали не было видно из-за того, что оконце в карете покрылось ледяными узорами. Но именно туда в основном и смотрела моя жена.

Я некоторое время слушал все выпады и словесные эскапады от своей супруги. Не потому, что я вдруг стал подкаблучником и позволял жене говорить всё, что ей заблагорассудится, даже если это касается прямых оскорблений в мою сторону. Нет, просто в такие эмоциональные моменты человек выдаёт всю свою подноготную, всё, что у него на душе, о чём думает и чего хочет.

И пока Юлиана говорит на эмоциях, я, по крайней мере, смогу точно понять, чего мне ожидать от своей супруги, как и причины её капризов.

— Я хочу семью! Мы Богом венчаны, оттого и ложе делить со мною станешь! — после некоторой паузы спокойным тоном отвечал я Юле.

— Силой возьмёте? — с вызовом спросила жена.

— Надо будет, так и силой возьму. Если ты не хотела становиться моей женой, надо было сказать там, в храме, «нет». Промолчала — теперь смирись, будь за слово своё в ответе. А станешь бегать к Линару… Я убью его. Мне уже и так есть за что его убить! — старался всё так же говорить спокойным тоном, объясняя свою позицию.

— Значит, к Ане, к великой княжне, вы будете бегать, а мне… Муж и жена, по-вашему, не могут быть счастливы? Как там в Московии было раньше? У меня будет своя половина в доме, женская, у вас — своя? А дом у нас вообще будет? Или я буду жить рядом с солдатами?

Я не выдержал и рассмеялся. Вот сейчас Юлиана показалась мне настоящей женой, той, архетипичной, которая постоянно ворчит и пилит своего мужа.

И я не знаю, как там с Анной Леопольдовной, которую Юлиана теперь назвала Аней. Мне самому такая ситуация крайне не нравится, когда мне придётся разрываться даже не между двумя, а как бы не между тремя женщинами. Однако если у меня есть жена — то обижена она не должна быть. Моим вниманием обделена точно не будет.

— Я хочу детей. И ты, Юля, родишь мне здоровых детей. Не захочешь впоследствии заниматься их воспитанием — твоё право. Но мои дети должны рождаться в законном браке, не быть байстрюками и ублюдками, — говорил я с показной улыбкой.

Наверное, многие думали, что молодые сейчас едут в карете наедине друг с другом, занимаются чем-то, что уже даст возможность через девять месяцев появиться новой жизни. Ну или хотя бы милуются, целуются. Мы же ехали и ругались, выясняли отношения, расставляли приоритеты, свои правила сосуществования. Я хотел бы уважать мнение Юли, но ведь она шла в полное отрицание того, что мы вовсе муж и жена. Не приняла она православие всем сердцем, поэтому и может бросаться такими грешными словами. Не кажется ей это венчание настоящим.

Хорошо ли, или, напротив, нужно было ещё больше времени, чтобы мы выговорились, но скоро карета приехала к ресторану. Сегодня оба ресторана Петербурга были закрыты на спецобслуживание.

Да, вот так. Не мог я принять в «Мангазее» всех тех, кого должен. Даже из моего батальона были приглашены далеко не все офицеры. И поэтому всех остальных угощали в «Астории».

Сама форма празднества была непривычной для современного общества. Сперва всех пригласили в большой зал, где желающие могли сделать подарок молодожёнам — то есть нам с Юлей — и поздравить нас. Тут же половые, ну или назовем прислугу «лакеями», разносили шампанское, вино, вдоль стены выставлены были закуски, опять же, бокалы с шампанским, с вином. Кроме того, маячили лакеи, которые интересовались, не желает ли гость что-нибудь перекусить.

В России мероприятий по типу фуршета ещё никто не проводил. Так что многие люди просто стеснялись класть на тарелку еду и отходить в сторону, где стояли небольшие столики, и там употреблять пищу. Только-только русское общество научилось есть в присутствии многих. А тут и вовсе, стоя.

Но уже скоро закуски, которые были сделаны «на один укус» и не требовали ни столовых приборов, ни даже того, чтобы присесть, просто-напросто разлетелись. Напитки также постепенно, но расхватывались людьми. И вот не оставалось ни одного мужчины, который не держал бы в руках что-нибудь из хмельного. Женщины, между тем, всё ещё стеснялись, и если и пили вино, то делали это прямо возле столиков, оглядываясь по сторонам, чтобы не привлекать повышенного внимания. Хотя своими действиями только лишь вызывали интерес других.

Но через час все гости были приглашены в малый зал, где стоял большой стол, за которым чудесным образом смогли, пусть впритык, расположиться все гости. И вот здесь блюда были основательные. На любой вкус и цвет. Половые подносили их одно за другим, предлагая попробовать всем гостям то или иное лакомство. На столах же были котлеты в панировке, отбивные из телятины, красочно сделанная мясная нарезка из различных колбас и буженины, чёрная икра, красная икра, сырные нарезки из импортных сыров, маленькие хрустящие булочки.

Подносили гуляши, отбивные, на небольших горелках, выполненных из больших свечей, лежал шашлык. Ну и буженина, ведь предполагалось, что и государыня может прийти. И нельзя стол оставлять без этого лакомства, как и без картофельной соломки.

То и дело я поглядывал на свою супругу, как она отлично держится. Как она умеет использовать свои актёрские данные — не показывать людям, что на самом деле готова сейчас сбежать, укрыться в подушку и рыдать. Вот ведь как улыбается мило, и ручку подаёт — и спина прямая, и даже глазки блестят. Будто и вправду рада всему. Совсем, совсем не то, что в карете.

В какой-то момент пришло даже сравнение с пресловутым балом у Сатаны в бессмертном произведении Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Так и хотелось сказать: «Юлиана, мы в восхищении!»

Поздравления, поздравления, поздравления! Уже начинала кружиться голова — сколько людей подходили и поздравляли. Те, кто делал более или менее существенные подарки, обязательно напоминали о том, что именно они подарили.

Праздник только начинался, чтобы уже скоро закончиться. В калейдоскопе сегодняшних эмоций, я не могу забывать о том, что уже через месяц я отбываю на войну. А тут еще жена артачиться будет! Нет, я должен оставить наследника. А вдруг погибну? Пусть моя частичка живет в этом мире.

Глава 14

Нормальная семья не бывает без конфликтов, больше того, должна быть конфликтной, если ее составляют личности.

Андрей Кончаловский

Петербург

19 января 1735 года

— Оцените, Александр Лукич, какой здесь фарфор… С конями нарисованными. Но те, чтоя вам подарил — куда как лучше, — сказал Юрий Федорович Лесли.

Даже, казалось бы не склонный к хвастовству генерал-майор Лесли и тот напомнил, что подарил мне пятерых отличных коней. Подарок, действительно, очень серьёзный. Да и богатый… Правда, я знал, что у самого генерал-майора после взятия Данцига обнаружилось более двух сотен лошадей. Ему даже просто негде держать этих животных. Так что часть распродаёт, часть вот, как мне, дарит. Ну и хорошо! Ему хорошо, мне хорошо, хотя Юлиана от подобных подарков только кривилась.

Для нее будто что ни подари — все не так и все не то. Понятное настроение. Помню такую поговорку: «Не было у бабы забот, купила баба порося». Перефразирую по ситуации: «Мало было у меня забот, вот… жену завел».

— До тебя и не добраться, сын! — с явным неудовольствием сказал мой отец Лука Иванович Норов, когда мы с Юлей на некоторое время остались одни.

Рядом стояла моя красавица-мать, которая, если бы на ней было платье чуть более богатое, то бы и вовсе затмила всех присутствующих на празднике. И без того не было ни одного мужчины, который не оглянулся бы на мою маму. А прибывшему на праздник герцогу Бирону я был готов уже и в морду дать, настолько он похабно смотрел на нее.

Не знаю, как я это понял, но эти люди, которые сейчас стоят напротив и поздравляют меня с венчанием, — моя семья. Я так чувствую, я это знаю. Я это больше не подвергаю никакому сомнению. И эти чувства какие-то иррациональные. И приятные.

— Юлиана, сие подарю тебе… — сказала моя мама, подошла к жене…

— И не нужно! — прямо с испугом сказала Юля, когда посмотрела на ту вещицу, что моя мама хотела подарить.

Это было ожерелье, в центре которого сиял огромный камень. Сколько здесь карат? Примерно около двадцати. Рубин! Ярко-красный! И всё это обрамлено белым золотом и небольшими бриллиантами. Вещь выглядела настолько богато и дорого, что даже у меня перехватило дыхание.

У нас в семье есть такие украшения? И почему у меня дворца в Петербурге до сих пор нет?

— Ханская вещица! — сказала мама, явно довольная реакцией. — Считай, что родовая.

И в её глазах, и в глазах отца читалось: «Знай наших!» Действительно, подарок был таков, что теперь никто не скажет, что мои родители худородные. Тут ещё посмотреть… Однако Норовы — также дворяне, ведущие свою родословную из глубин веков.

Ближе к полуночи нас начали прогонять. Нас — это меня и Юлю. Уже были подготовлены апартаменты по первому классу: три комнаты, обставленные самой дорогой мебелью, с просто огромнейшей кроватью. Первая брачная ночь должна была пройти именно тут, в Мангазеи.

Под в меру пошловатые шутки, что сопровождали наш уход, мы прощались с приглашенными. Гости, разгоряченные напитками, являли друг другу свои истинные личины. Наверное, нет у приглашенных на нашу свадьбу понимания, как нужно вести себя на фуршетах, и когда перед глазами все маячат и маячат слуги с подносами с разными хмельными напитками, то берут и пьют. Так что изрядно выпивших хватало. Ну и мне даже в какой-то момент показалось, что обстановка вокруг располагает к тому, чтобы расслабиться, что появилась искренность. Жаль, что показалось.

И вот мы стояли с Юлей, немного хмельные, и смотрели на кровать. Огромную, с балдахином, с шелковыми простынями. Я подумал о том, что простыни эти нужно как-то сбросить на пол, иначе… Это же как на льду на коньках. Шелк — скользкий. А если еще немного вспотеем, так и вовсе…

— Я буду спать здесь, а ты спи… да где пожелаешь, там и спи! — сказала моя жена, показывая пальцем на дверь.

Я опешил. Вот только что Юля была со мной приветливой, а сейчас. Актриса! Но где все-таки реальная личина девушки — это все равно загадка. Которую именно мне нужно будет разгадать.

— Нет, милая жёнушка, так не пойдёт!.. — сказал я и приблизился к жене. — Первая брачная ночь — священна!

Я подошёл к окну, распахнул шторы. Это был знак, чтобы офицеры, ответственные за фейерверк, начинали представление. Хотелось впечатлить и жену, и не только ее, если уже быть полностью откровенным.

Уже через минуту во дворе гостиницы «Мангазея» ночь разукрасилась калейдоскопом огненных фигур. Отдельной композицией было горящее имя Юлианы, исполненное латинским шрифтом, и сразу за именем горело сердце. Не то, что с предсердиями и желудочками, а то, что больше похоже на другую, неприличную часть тела. Но выглядело всё умилительно — до девичьих слёз счастья.

Я обернулся и посмотрел на свою супругу, которая стояла сразу за моей спиной. Как будто ей и вовсе не интересно, что происходит во дворе. Однако Юлиана умела чувствовать и не была ещё лишена детского любопытства. А подобное яркое представление вполне было достойно даже и императорского двора. И все должны были такое оценить.

Для меня же главной была оценка этой милой молодой женщины, ссориться с которой я никак не хотел. Разве же мне не хватит интриг, войны, трудностей, связанных с финансами и производством, чтобы «развлекать» себя ещё и семейными ссорами?

— И нынче вы рассчитываете на то, что я признаюсь вам в любви? — язвительно, но уже не так категорично спросила Юлиана. — Красиво… Да… Гости будут довольны.

Всё-таки глазки её то и дело стреляли от надписи на меня.

Я не сразу ответил. Подождал, пока закончится представление. После чего развернулся к своей жене и предельно серьёзно посмотрел на неё.

— Мы должны стать соратниками, помогать друг другу во всём и всегда. Что же касается твоей любви… если она будет от тебя ко мне…

— Не будет! — выкрикнула Юля, перебивая меня.

— Всегда и во всём выслушивай меня до конца! Тогда и я стану слушать тебя. А тебе, как тот художник, я нынче же обрисую будущее, если мы не договоримся, — сказал я и принялся объяснять, казалось бы, всем понятные вещи.

В православии понятия развода не существует. Но первоначальная цель любого брака — это получение потомства. И уж если такового нет, то можно обратиться в Синод и расторгнуть… вернее, получить разрешение заново венчаться. Какое бы относительно свободное общество ни было в это время, оно всё равно ещё достаточно патриархально, чтобы после такого «как бы развода» женщина могла считаться полноценным членом общества. Скорее всего, Юлиану ждал бы монастырь. Ну или получила статус, сравнимой с прокаженной женщиной.

И договориться в Синоде о подобном разрешении моего семейного вопроса, как мне кажется, не составило бы особого труда. Ведь если я останусь (что, конечно же, не факт) любовником Анны Леопольдовны, то хотя бы видимость приличий нужно соблюдать, и моя семья должна быть в подтверждение этого полноценной — с детьми.

Когда мы остались одни, уже не в зале ресторана, а в роскошном номере по первому классу, когда случилось представление во дворе ресторана… Я подошёл к резному комоду, выдвинул верхнюю шуфляду, извлекая оттуда обшитую бархатом коробочку.

Не ожидал я, что мои родители, а вернее, моя красавица-мама из рук в руки, подарит Юле дорогое, яркое и красивое колье. Нечто подобное было приготовлено и мной. А ещё у дворцового ювелира я заказал к тому колье, своему подарку молодой жене, серьги. И только небольшие серёжки, способные быть сравнимыми по стилю с ожерельем, обошлись мне в шестьсот рублей, что даже для серьёзной драгоценности уже очень немало. А, учитывая, что серёжки были ну совсем небольшие, так выходило ещё дороже.

— Это мой свадебный подарок тебе. Я не знал, что матушка подарит что-то похожее. Но и не повод же это, чтобы не отдавать свой подарок, — сказал я и протянул коробочку с зелёным бархатом.

Юлиана открыла футляр и не смогла скрыть своего восхищения. Было даже забавно наблюдать за тем, как девушка сдерживает свои губы, чтобы те не расплылись сами собою в улыбке. И, казалось бы, да отпусти ты уже эту напускную серьёзность! Но нет, Юля держалась.

— Не скрою, то ожерелье, что подарила твоя матушка — оно прекрасно. И это ожерелье и серьги не уступают в красоте. Очень дорогие подарки. Мне нечем от них откупиться, но и не принять их я не могу, — говорила Юля, и по её щеке стала стекать слеза. — Я чувствую себя продажной девкой, которой за серебро нужно возлечь с мужем.

— Разница лишь в том, жена моя, что не просто возлечь с мужем, а с венчанным мужем, — сказал я и подошёл к столику, на котором в графине стояло вино.

Это было не просто венгерское вино — оно было ещё и креплёное спиртом. Не столь крепкое, чтобы уже перестать быть вином, но достаточно, чтобы опьянение пришло раза в два быстрее, чем от чистого вина.

Может быть, у какого-то ханжи сейчас поднялась бы бровь. Но я не считаю свои способы затащить жену на семейное ложе какими-то бесчестными. Тут, на мой взгляд, все средства хороши, кроме насилия. Дорожку надо найти, и я буду её искать. Ну не сделаю же я из Юлиану алкоголичку, если каждый раз, чтобы иметь с ней близость, придется жену подпаивать? Или сделаю? Шучу, конечно. Еще не хватало мне постоянно что-то выдумывать, чтобы быть с женой. Если только в качестве игры.

Ведь, по-моему, если между супругами нет постели, то брак можно считать уже разрушенным. Если наша близость с Юлианой не произойдёт сегодня, то она с ещё большей вероятностью не произойдёт завтра, а там и послезавтра… А уж потом — всё! И мы абсолютно чужие люди. Так как разум предполагает, но природа располагает. И я в чужих постелях найду то, что мне не даётся в семейном ложе.

В нашем с Юлианой случае занятие любовью — это всё равно, что тараном пробить стену непонимания. Хотелось бы, конечно, не стену разбивать, а по-хозяйски войти в крепость, отворив ворота собственными ключами. Но лучше уж тараном, чем вовсе отступить от крепости.

Юлиана пила вино и не выпускала из рук обшитую зелёным бархатом коробочку, которая была всё ещё открыта, а изнутри зелёным, но от этого не менее ярким светом ослепляло великолепие ожерелья. Я несколько рисковал, даря жене подобный подарок. Ведь такая ослепляющая и роскошью, и красотой драгоценность была взята мной из сундуков с сокровищами Станислава Лещинского.

Один бокал с вином Юлиана уже выпила, и вот в её левой руке, свободной от коробочки с драгоценностями, сразу же оказался второй бокал вина. Потом она протянула пальчик и коснулась ожерелья, будто погладила. Мы молчали. И это в наших отношениях — уже успех. Не ругаться, а молчать… А ведь далеко не с каждым человеком можно молчать.

А после я стал развязывать все эти тесемочки, завязки, снимать верхние юбки, освобождать тело от юбок нижних. Разбитый, выпавший из женских рук после первых моих прикосновений, бокал осколками рассыпался у ног недвижимой Юлианы. Здесь же рядом валялась отдельно коробочка от драгоценностей и отблескивало изумрудами и золотом ожерелье неподалеку.

Я гнал от себя мысли, что делаю что-то неправильно. Нет, на самом деле всё правильно. Вот потом, если не проломлю эту стену непонимания и отрицания всего, что связано со мной, вот тогда я посчитаю, что имел место факт насилия в виде моего давления на Юлиану.

Впервые в жизни я узнал, что такое настоящее женское «бревно в постели». И не скажу, что такой способ исполнения супружеских обязанностей хоть в какой-то мере мне понравился. Скорее, наоборот. Но чего только не сделаешь для семейного счастья! Ну и для продолжения собственного рода, естественно.

Впрочем, нужно же и понять, что дам так воспитывали, одна Лиза отличалась не слишком уместным опытом и раскрепощённостью.

— Не думай, что мне было приятно и что я хочу повторения! — сказала мне наутро Юлиана.

Она проснулась рано и так стремительно выскочила из нашей общей кровати, что разбудила меня. Но, по крайней мере, дала возможность полюбоваться развитым, красивым женским телом. И вот в отношении того, какова была фигурка у моей жены — она тут, в моём вкусе, вне конкуренции. Правда, в предпочтениях большинства мужчин этого времени Юлиана, в девичестве Менгден, но нынче Норова, сильно проигрывает той же Елизавете Петровне.

Вот и пусть проигрывает! Меньше поводов для ревности будет у меня. О-о! А я, оказывается, ещё тот ревнивец! Впрочем, вопрос на сегодня заключается не в ревности, а в моей репутации. Ну не может у нормального мужика жена бегать на сторону!

— И ты готова на кресте поклясться, что тебе было со мной настолько противно, что больше не хочешь повторить? — не удержался от язвительного тона я.

Юлиана расплакалась, села на краешек огромной кровати, не удержавшись на ногах, притянула колени к груди, уткнулась носиком в эту выстроенную конструкцию. Наверное, ей стоит и поплакать немного. Молодая женщина, бушуют страсти. Наверняка, если она считает, что всё ещё любит Линара, то словно бы предала его. Ведь одно дело оставаться тем самым «бревном», а вот иное — когда в какой-то момент, пусть и сдержанное, но желание близости со мной в ней проснулось.

А я же знаю, что проснулось. Да, она не стала знойной и страстной любовницей. А то и дело — женские всхлипы в какой-то момент переродились в женские постанывания. Сдержанные, но стоны.

— Я не буду клясться на кресте! Я грешна! — сказала Юлиана.

Я сместился в её сторону.

— Глупышка! Разве же грех — быть с собственным мужем и желать его? — сказал я, приобняв жену.

Она вздрогнула, словно от разряда тока, резко встала и отскочила в угол комнаты, где стояло кресло.

— Не надо! Пожалуйста, не надо! — сказала Юлиана.

Но я видел по её глазам — она меня не боялась. Она боялась себя.

— Хорошо, пока не буду, — сказал я, облачаясь в халат.

Нужно было позвать прислугу, чтобы они убрали осколки от бокала. Да и в целом прибрались, занялись одеванием моей супруги. Я нанял для неё двух служанок, одна из которых когда-то прислуживала самой княгине Долгорукой, урождённой Анне Петровне Шереметевой. И недёшево мне обошлось нанять этих двух служанок сразу на целый год. Чего только не сделаешь для своей жены! И того не сделаешь, и другого не совершишь!

Заниматься сегодня семейными разборками у меня не было ни желания, ни времени. Организация долгого похода целого батальона — дело основательное, требующее не одной недели подготовки, а то и месяцев. Тем более, что передвигаться нам придётся в условиях сильных морозов. И об этом думать нужно, так как от этого зависит теперь и мое будущее, и жизни более трех сотен людей.

Так что, лишь узнав подробнее, чего и сколько мне подарили, я собирался отправить0ся в расположение моего батальона — в тот самый дом, который, после отбытия батальона на войну, надеюсь, станет домом для моей жены. А ещё надеюсь, что для беременной жены, что прошедшая ночь не осталась бесплодной.

Заниматься подсчётом всех подарков я поручил своим родителям. Мама у меня, наверное, даже более рачительная, чем отец. Так что, скорее, я хотел именно её просить о такой услуге. Но патриархат в нашей семье никто не отменял.

Родители ночевали в соседней квартире. Поинтересовавшись у слуги, проснулись ли мои папа с мамой, я направился прежде к ним, а не сразу в расположение батальона. Если вчера, на празднике, отец и мать чувствовали себя немного неловко, всё-таки такие именитые гости присутствовали, то сейчас встреча наша прошла в тёплой, уютной семейной обстановке.

Впрочем, если б мог, я советовал бы маме не стесняться приёмов — ведь она самая красивая женщина, а уж наряд подберём куда надо, хоть и во дворец. И очень хотелось утереть нос и красотой матери и красотой сестренки, которую посчитали, что не гоже пока выставлять обществу — мала. Замуж не мала, а показаться на моей свадьбе — неможно!

— Отчего же ты один? — спросила мама, которая, казалось, догадывалась о некоторых трудностях, что настигли меня, словно приданое жены.

— Юля спит, — соврал я.

— Пущай поспит. Небось, заездил девку, — пробурчал отец, сидящий за столом и в одно горло заливающий пиво с солёной корюшкой.

Даже я невольно сглотнул слюну. Уж больше вкусно это выглядело.

И было бы побольше времени, если бы можно было не уже в конце января отправляться в поход, а хотя бы в марте, то дал бы я себе небольшую слабину и обязательно бы сегодня по-настоящему отдохнул, может, и пивом напился бы.

Отдых был бы кстати. Устал за и за вчера тоже. Покажите мне хоть одного жениха, кто расслаблялся на собственной свадьбе! Сколько всего учесть надо, сколько соблюсти! Да и сейчас вот некогда.

На такие слова отца мама только с осуждением, одновременно даже с каким-то умилением пожурила своего мужа.

— Ну, а что до того, сколь много вам подарили на свадьбу, — так думала я, что побольше будет. Кабы всё в серебро перевести, то четыре тысячи выйдет, но не больше. Само венчание да пиршество опосля его, верно, стоили больше, — не скрывая своего разочарования, сказала мама.

Отец семейства также не остался в долгу, сделал своё «экспертное» заключение:

— Чем больше у человека власти и серебра, тем более он скупой и жадный! — сказал отец и всем своим лицом окунулся в большую кружку с пенным пивом.

Я не считал, что подарили мало. Некоторые вещи даже моя мама, как оказывается, очень даже бойкая хозяйка, не могла по достоинству оценить. Вот как оценить фарфоровый набор, подаренный мне, ну или Юлиане, от Анны Леопольдовны, если таких наборов в свободной продаже просто не найти? У меня вообще складывалось ощущение, что она приказала взять фарфор со дворцового склада и подарить. На склад такие вещи, как правило, попадают через подарки послов, или купленные теми же самыми послами в ходе своих дипломатических миссий.

В любом случае у меня уже достаточно денег, в том числе и частью с приданым, чтобы по весне начать масштабное строительство нашего с Юлей дома, место под который я уже застолбил на Миллионной улице.

— Сын, я вот очень хотела с тобой поговорить, — то и дело посматривая на счастливого отца, завела какой-то серьёзный разговор моя мама.

Отец также, услышав тон мамы, изменил своё настроение и подобрался. Наверняка он знал, о чём сейчас пойдёт речь.

— О том знает лишь только твой отец, — говорила мама. — И никому более я не хотела говорить, даже тебе. Зачем смущать тебя, гвардейца. А нынче вижу, что должен ты, сын, знать.

И полилась душещипательная история, суть которой я уже знал, поэтому не понимал, что же в этом такого секретного. Мама вновь рассказала о том, как была похищена отцом ещё в преддверии Прутского похода Петра I. Тогда крымчаки организовали большой набег на русские поселения на границе Дикого Поля. Ну и получили в отместку другой набег — уже на свои земли.

— Мой отец не отказался от меня. Он, Муслим-бей, держал со мной связь постоянно, как и с твоим отцом…

— Да! Обещал при встрече перерезать мне горло как барану! — сказал отец, и они с мамой рассмеялись.

Наверное, я, действительно, многого не знаю про взаимоотношения моей матери и моего крымского деда, раз не могу понять причины такого бурного веселья.

— А что ж смешного? — аккуратно спросил я.

— Каждый раз, когда отец присылает весточку, он с посланием присылает новый кинжал, — объясняла причину веселья мама.

— Этим кинжалом он просит свою дочь зарезать меня, — вставил свою лепту в рассказ отец. — У меня уже более четырёх десятков таких кинжалов. Хоть лавку свою открывай и торгуй!

— Так в чём же тайна? Всё это я знал и раньше, — спрашивал я. — И весточка у меня есть же для деда. Но и я сказывал, что убью его, коли ворогом мне станет

— Честный ты, сын! Пустое то письмо. Мы токмо лишь проверяли тебя, как ты… Осерчаешь ли, не пойдешь ли жаловаться. Ты прости за то, но сам же говорил, вот год назад и говорил и ссорился со мой, — уже серьезным голосом сказал отец.

Очень интересно. Родные проверяют меня на порядочность. Значит мой реципиент был еще и с родителями груб. Ну это уже другая история, сейчас я строю новую реальность, где есть место уважению и любви к родителям. Но и я не собирался предавать Отечество. А вот использовать полученные возможности и связи… Вот это нужно!

— О том, что мы ведём постоянную переписку с крымским беем, ты, сын, знать не мог. Мы скрывали это от всех. Не знаешь ты и того, что дед твой, коли случится оказия, поможет. Он нынче не друг и не соратник хану. Из-за меня таким стал. Ведают иные, что я в православии покрестилась, — с явным сожалением в голосе говорила мне мать.

Как всё-таки хорошо, что в этом времени нет никаких специальных служб и контрразведки. Иначе меня, как внука крымского бея, не то, что в гвардию бы не записали, а и в какой-нибудь пехотный полк определиться не смог бы. Вот интересно, а знает ли Андрей Иванович Ушаков о моей родословной?

Впрочем, в этом времени самую главную роль играет, кто твой отец. Казаки и вовсе почти поголовно женятся на различных черкешенках да крымчанках. А вот то, что у России потенциально есть хотя бы кто-то, кто может если и не другом стать православному государству, так хотя бы и не врагом, — вот это очень важно.

Мы ещё немного поговорили с родителями, ну, а после я всё-таки пошёл на службу.

Был, правда, не понят ни мамой, ни отцом. Меня даже пожурили, что я оставляю в такой важный момент свою жену. Но я всё же пошёл в расположение батальона.

Жена… Если бы там всё было просто, так, конечно, бы остался. А так, получается, что сбегаю на службу. Но уверен: если бы я остался сейчас с Юлей, то мы обязательно поссорились бы.

Время же нашими стараниями наладит между нами мост.

Глава 15

Тяжело в учении, легко в бою.

А. В. Суворов

Изюм

21 февраля — 19 марта 1735 года

Белый цвет для меня может стать в ближайшее время одним из самых ненавистных. И без того, белый — цвет смерти, трусости, сдачи противнику, никогда мне не нравился. А сейчас… Снег. Его было так много, что я всерьёз опасался и за свои глаза, и за то, что кто-нибудь в моём батальоне ослепнет. Но пока обходилось без подобных неприятностей.

К сожалению, вообще без потерь не обошлось. К счастью, безвозвратных не было. Шестнадцать человек у нас заболели различными простудными заболеваниями — и, возможно, даже воспалением лёгких. Есть, конечно, вероятность, что некоторые из них умрут. Но всё же стоит надеяться на лучшее.

На раненых была отдельная статья расходов — частью и мои отложенные деньги. В полку никто не озаботился тем, что необходимо выдавать в казну батальона ещё и для лечения раненых.

Но у нас была своя казна. Все солдаты внесли по одному рублю, фурьеры — по два рубля и так далее, в зависимости от чина. Я лично в батальонную казну внёс сто рублей, и, конечно же, это был самый существенный вклад. И если бы я не раскошелился на действительно немалую сумму, то могли быть и возмущения, может тихие, внутри людей. Но тут не поборы — это своего рода вклад на приварок, который обычное дело для солдат, как и для офицеров складчина на стол.

Вот эти деньги и шли на лечение раненых, которых мы оставляли, как правило, на почтовых станциях, обеспечивая при этом минимальным, но необходимым, набором продуктов и медикаментов. Ну, а остальное — на волю Божью, как и на совесть смотрителей почтовых станций и членов их семей, которые обещали смотреть и лечить бойцов. Бойцы же по выздоровлению должны были догнать нас.

Переходы батальон осуществлял почти что по суворовской методике. Теперь, кроме моих бойцов, в батальоне были наняты обозники. За мой счет был осуществлен найм этих людей, ветеранов, и я потрудился, чтобы и об этом факте знали все. Да, таким образом, я в некотором смысле «покупал» отношение к себе. Метод заслужить доверие и почитание через деньги и услуги — не самый правильный. Но несомненно почти всегда он действенный.

Эта команда обозников, состоящая из двух десятков человек, всегда отправлялась вперёд, опережая даже авангард нашей колонны, как правило, на три-четыре версты. Эти люди выбирали, где лучше сделать остановку для отряда. Они быстро, в течение минут сорока, разбивали небольшой лагерь, разжигали не менее дюжины костров, сразу же начинали готовить горячую пищу и обязательный чай.

Ну, пусть не чай, а, наверное, даже лучше — сбор трав, который и жажду утоляет, и служит профилактикой заболеваний. Например, в каждом травяном сборе обязательно был шиповник, ромашка. Иногда пили ячменный напиток, ещё реже — цикорий. Он без сахара слишком горький.

Тем не менее, когда солдат получал сразу по прибытии на место отдыха горячую пищу, горячие напитки, порой, и чарку водки, заболевших у нас было в разы меньше, чем в других армейских соединениях. Уставших было меньше, так как отдых был полноценным, а не так, что с марша нужно еще и самим готовить еду.

Да и настроение на таких остановках также способствовало тому, чтобы реже появлялись хвори. В здоровом теле — здоровый дух, но и наоборот это правило тоже работает. Солдаты и офицеры уже прекрасно знали, что нужно немного потерпеть, или даже ускориться. Ведь где-то в трех-пяти верстах уже закипела вода и там размачивается солонина, а из мешков с крупой обмеряется норма крупы.

Было с чем сравнивать. Мы же передвигались не в гордом одиночестве, а лишь догоняли или опережали полки дивизии, сформированной генерал-майором Юрием Фёдоровичем Лесли. Его передовые части отправились на неделю раньше, чем это сделали мы.

Но вот прошла вторая неделя нашего перехода, и мы нагнали передовые части, значительно опередив все те полки, с которыми одновременно выходили. Так что переход по суворовской системе себя оправдывал. Сложно осуществимо, не без этого.

Однако, если иметь в своём отряде отдельное подразделение, которое будет отвечать за быт бойцов и готовить отдых, то всё получится. В итоге увеличивается скорость передвижения практически в два раза, при этом усталость солдат и офицеров не накапливается до критического объема. А при регулярном горячем питании, всегда с подготовленной водой — это уменьшение санитарных потерь в два и более раза.

В сравнении с иными подразделениями у нас был самый маленький процент заболевших. Да и то — восемь человек заболели буквально на второй день после нашего выхода. А это, скорее всего, более раннее заражение. Хорошо бы было и вовсе не считать их в статистику, но тут уж из песни слова не выкинешь. Мне же не нужно готовить бравые отчеты начальству, чтобы что-то не учитывать. Напротив, лучше немного сгущать краски, а то получается в чистом виде хвастовство [Суворову так же не сразу поверили, что он может преодолеть тысячу верст своим полком и при этом ни одного умершего].

— Ваше высокопревосходительство, секунд-майор Норов с вверенным мне Третьим Петербургским батальоном Измайловского полка Её Величества Гвардии прибыл для дальнейшего прохождения службы! — отчеканил я, переступив порог кабинета главнокомандующего русской армии Христофора Антоновича Миниха.

— Вот и где вы, господин Норов, всего этого набираетесь? Вот откуда у вас такая форма представления? — спокойно, лишь с небольшой толикой любопытства в голосе спрашивал фельдмаршал.

Мне уже традиционно оставалось делать вид лихой и слегка придурковатый. Что я ему объясню? Что подобную, или похожую форму приветствия в Красной армии, а потом и в Советской, вдалбливали прочно и до самой смерти?

Одна из русских армий располагалась в Изюме. Сложно располагалась, нужно сказать. Городок небольшой. Тут не хватало мест для более чем двум десяткам тысяч солдат и офицеров. А это еще не все части подошли. Нам места в городе не было. Хотя успел я пообщаться с интендантами, сразу по прибытию.

Хотел поставить свой батальон на местное довольство. Пусть у нас еды было с запасом. И в полку выдали все полагающееся, что меня приятно удивило, ну и сами закупали для приварку. Однако, мы же не сами по себе, мы приданы в армию. Но… Не поставили нас на довольствие. Требовали личного участия в этом деле фельдмаршала. Все, как всегда…

— Не смущайтесь, секунд-майор, мне по душе пришлось ваше приветствие, — сказал Миних. — Слышал я уже о проблемах ваших… Будете поставлены на довольствие. Вот только получите ли вы с этого удовольствие.

Миних улыбнулся своему каламбуру. Действительно, снабжение ни к черту. Но нам хотя бы что-то, чтобы собственное поберечь. Мало ли как оно еще сложиться.

— Будет, не смущайтесь, господин секунд-майор!

И где он нашёл смущение? Ну ладно, хочет видеть, будто бы я смущаюсь, так и пусть потешит своё самолюбие. Всё-таки не хухры-мухры — главнокомандующий всех русских вооружённых сил.

— Удивительно, как судьба распоряжается нами! — дружелюбно говорил Миних. — Ещё не так давно я думал вас очень сурово наказать за провинности. Ну те… с фрегатом… Русские не сдаются! Так вы заявляли. И были правы.

И вновь улыбка. Христофор Антонович сам на себя не похож. Улыбки, эмоции, шутки. Или такое изменение модели поведения связано с тем, что бы стали через сестер Менгден родственниками?

— А нынче вы, выходит, мой родственник. Через невестку, конечно. И всё-таки удивительный вы человек, Александр Лукич! — сказал Миних, взял со стола бокал с вином и высушил его.

В какой-то момент я даже подумал, что недостаточно правильно перевёл в уме всё сказанное фельдмаршалом на немецком. Но нет. Моего знания немецкого вполне хватает, чтобы не только понимать несложный текст, но и почти без акцента изъясняться.

— Что, господин Норов, удивлены моему дружелюбию? Так всё же мы теперь родственники. А ещё я принял немало из того, о чём вы некогда писали в трактате. И про кипячёную воду, и про систему переходов. Крайне непросто, однако ж, наладить всё это. Но у меня есть уже несколько полков, которые благодаря грамотным полковникам смогли внедрить большую часть новшеств. Теперь — это передовые воинские подразделения, которые я всегда ставлю в пример, — сказал Миних, указывая рукой на стул. — Выпьем вина, секунд-майор? Что ж я один-то это делаю! Могу же я со своим родственником выпить вина?

Разве же я мог в этом случае отказать? Зная главнокомандующего, никак не мог — он далеко не каждому предлагает не то что выпить вина, даже сказать лишнее неуставное слово в его присутствии не позволяет. И об этой сущности фельдмаршала легенды ходят.

Миних в моём понимании по важности, может быть, только чуть-чуть уступает герцогу Бирону. Если получится так, что русская армия сможет добиться ощутимых результатов в грядущей войне, то государыня будет просто вынуждена увеличивать влияние Миниха, в том числе и на себя саму.

Это только кажется, что императрица — самодержавная властительница. Нет, она зависит и от своих вельмож, и ещё больше от тех служивых дворян, которые всё ещё поголовно обязаны служить отечеству. И вот эти дворяне, офицеры, если добиваются существенных побед, обязательно будут ждать великой милости от государыни. А если не будет таковой… Так не столько будет виновата императрица, сколько её ближайшее окружение.

И тогда Анне Иоанновне ничего не останется, как-либо возвеличивать Миниха, либо сильно окоротить Бирона.

С другой же стороны, я буду стараться всеми силами делать всё, что от меня зависит, лишь бы только в нынешнем варианте развития событий Россия имела хотя бы немного больше результативности в войне с турками. Я искренне надеюсь, что уже внёс, пусть и небольшую, но существенную лепту в улучшение положения русской армии.

— Если вам, господин Норов, интересно, то я потребовал от тех полковников провести анализ, каковы были санитарные потери до внедрения новшеств, и каковы они сейчас. К точным цифрам мы пока что так и не пришли, но можно всё же говорить, что снижение потерь существенное. А если брать в расчёт холода, то я мог бы подумать, что России лишь только Бог помогает. Хотя… может быть, вас Бог и направил ко мне? — последний вопрос Миниха прозвучал столь пугающе для меня, что в какой-то момент я чуть было не поверил: неужто он знает, кто я есть на самом деле?

Про чудо моей второй жизни? Однако после непродолжительной паузы последовала улыбка от фельдмаршала, которая мигом смела любое напряжение и тревогу.

Мы выпили вина, потом еще немного. А на утро… Миних заболел. И можно было бы списать на похмелье. Но мы же только начатую бутылку выпили. Я так и вовсе не в одном глазу. И фельдмаршала оставлял наедине с собой почитай, что и трезвым.

Через день стало известно, что командующий сильно заболел. Я заволновался. Без него явно будут дела хуже. Но не унывать же! Работать нужно, готовиться. У меня в батальоне есть еще немало людей, которые не дотягивают до уровня бойцов той роты, что стала основной для батальона [в реальной истории Х. А. Миних так же заболел и не смог принять участие в начале войны].

А потом начались ещё не боевые будни, но такие интенсивные тренировки, которых в моём подразделении доселе не знали. Уже ничего не отвлекало — ни городская суета, ни женщины, ни чревоугодие в ресторанах и трактирах Петербурга.

Мы стояли лагерем к западу от юго-западу от Изюма, сразу в двух больших деревнях. Хотя и пришлось поставить еще три юрты, что я приобрел у башкир. Все равно места было катастрофический мало. Маленькие хаты-мазанки вмещали по пять солдат, не больше. И то спать приходилось на полу, которым в части хат была земля.

Поставить бы палатки, шатры, да и жить. Но пусть в этих местах и не было жутких морозов, но минусы стояли отчетливые. В палатках получу моментально заболевших. Нужно в следующем году еще печки-буржуйки изготовить. Вот с ними пару шатров были бы вполне годными для жизни и в морозы.

Девки были и здесь, могли бы отвлекать. Вот только я сам убедительно попросил старост, чтобы всех молодых девиц на время отвезли к соседям. Дисциплина в моём батальоне была, да ещё какая. И все же. От греха подальше.

Шестерых бойцов, кстати, уже пришлось выпороть за нарушения дисциплины и отправить обратно в пехотные части. Все знали теперь, что можно делать, а чего делать категорически нельзя. Ведь в гвардии и сытнее, и богаче — нужно ценить то, что имеешь, да не терять по глупой лихости. Между тем, если во время тренировок какая красавица будет вилять задом и улыбаться всеми своими щербатыми зубами, то у кого-нибудь из молодых хлопцев крышу-таки сорвёт.

Мы сколько угодно можем думать и предполагать, планировать и стращать, но всё равно мы — дети природы. И куда нас направит эта самая природа, туда мы и устремимся. Я это уже осознаю более чем отчетливо. Старик в сто лет, но победить природу не могу.

У меня в батальоне на данный момент триста тридцать один боец и офицер. Батальон я условно разделил, хотя официально это никак не задокументировано, на четыре основных отряда. Первый отряд, он же самый многочисленный — это непосредственно бойцы и офицеры линии. Это третья рота моего батальона. Им в линии стоять, как и пехотным соединениям.

Вторым отрядом будут штуцерники — это целая полурота бойцов и офицеров, выделенных из лучших стрелков батальона. Они наши застрельщики. Пятьдесят выстрелов в начале боя — это большое преимущество. Даже с учетом последующей долгой перезарядки.

Ещё будет разведка — одновременно это и диверсионный отряд. Руководить отрядом станет Фролов. Там всего лишь восемь бойцов с одним офицером — самим Фроловым. В их задачи, как уже понятно, будут входить диверсии, глубинная разведка, устранение командующих у врага.

Справятся ли? Не знаю. Очень это сложная наука. Но с чего-то начинать нужно и это направление. Есть надежда, что враг и не предполагает, что могут быть подобные формы борьбы. Ну а кто не ожидает, тот разоружен.

Ну и остаётся конное охранение — это наши разъезды, разведка, бойцы, собранные из запорожских казаков. В степи важно раньше увидеть врага. И тогда можно организовать отпор даже от заведомо многочисленного противника. Потому в охранении только лучшие конные, да на отличных конях. Это наша выживаемость в степи.

Ещё одна дюжина бойцов с одним подпоручиком пока причислялась к линейной роте. Но это были артиллеристы. Пользоваться маленькими гренадами, это что-то похожее на гранатометы, которые широко применялись ещё в Северную войну, умеют все мало-мальски подготовленные солдаты пехоты. И пока артиллеристы с таким оружием. Опасным, к слову. И не столь эффективным, как может звучать в описании.

Я ожидаю и очень надеюсь, что к самому началу боевых действий, к апрелю или маю, мы получим три, а лучше бы четыре небольшие корабельные пушки. Адмирал Головин обещал. Эти орудия я планировал установить внутрь крепких фургонов. И таким образом иметь мобильные картечницы — своего рода «тачанки времён гражданской войны».

Воевать как линейное подразделение мой батальон может. И на учениях гвардейцы показывают неплохую выучку линейного боя. Вот только я вижу намного более серьёзные возможности, что открываются перед моим батальоном, если только немного изменить тактику, начать воевать иначе, чем принято в это время. Хотя бы так, как в иной реальности воевали к концу нынешнего столетия. Или в эпоху Наполеоновских войн. А можно и ещё лучше.

Но были у меня и сюрпризы. Да такие… Что и своим рассказать нельзя, и уж точно врагу знать о них невозможно.

— Иван, если проговоришься хоть кому… Нельзя, никак нельзя. Да и самому пользоваться дозволяю только в бою, и когда рядом нет никого постороннего, — наставлял я Кашина.

Поручик Кашин смотрел на меня с недоумением. Он никак не мог понять, почему и зачем нужно скрывать такое замечательное новшество, как штуцерную конусную пулю.

— Иван, ты пойми, пока нет заводов по производству многих штуцеров и таких пуль, пока мало подходящего металла — никто не должен видеть эти пули. Это наш с тобой шанс выжить там, где выжить уже невозможно, — в который раз я объяснял Кашину ситуацию.

Было важно, чтобы он сам проникся и понял, почему пули, названные в иной из реальностей пулями Минье, нельзя начинать повсеместно внедрять.

Ну допустим, я вооружу весь свой батальон этими пулями, как и неплохими штуцерами. Но — на этом всё. Вооружить полк я уже не смогу, даже если буду иметь достаточно серебра для этого. Просто во всей русской армии вряд ли сыщется столько штуцеров, да ещё чтобы с полноценными нарезами, и чтобы они не были образца прошлого века.

А вот те же самые пруссаки — нынешний папочка будущего Фридриха Великого, как и сам сынок — они голые будут ходить по дворцам своим, одну курицу в неделю есть, но армию принципиально новым оружием вооружат.

В Англии, Голландии, Франции, в Священной Римской империи — везде производственная культура выше, чем в Российской империи. И если к ним такое новшество попадёт, то очень скоро не только в Европе русская армия встретит немалое количество солдат со штуцерами, но и в Османской империи они также появятся.

Поэтому я крайне осторожно отношусь к любым новшествам в области вооружения. Пуля Минье несложна в производстве, а вот штуцер изготовить нелегко. И только тогда можно говорить о внедрении какого-либо нового вооружения в российскую армию, по примеру новых штуцеров и винтовок, когда в России будут существовать собственные заводы по их производству. Причём основанные не на ручном, крепостном труде, а на найме таких рабочих, которые смогут управляться с новейшими механическими станками.

А до этого очень опасно играться в прогрессорство с оружием. Одно дело — поставить уже существующую корабельную пушку в крепкий фургон и поливать противника картечью, другое — использовать какую-то новую тактику, базирующуюся на принципиально новом оружии. Но я не стал бы играться с теми технологиями, которые требуют создания целой промышленной отрасли. Объективно — англичане или голландцы, которые пока окончательно еще не проиграли Англии, это сделают быстрее.

— Теперь тебе всё понятно? — спросил я Кашина, когда всё это доступным для него языком объяснил.

— Понятно, — нехотя ответил подпоручик.

Сколько мне стоило трудов всех своих офицеров поднять хотя бы на один чин, а из Кашина сделать полноценного офицера! Теперь я по-настоящему должен Густаву Бирону. Я его должник — это он помог провести по всем инстанциям, прежде всего, через своего брата-фаворита, составленные мной бумаги о том, какой герой Кашин и какую роль он сыграл во всех значимых событиях, в которых участвовал и я.

Так что даже если бывшему сержанту и непонятно что-то из сказанного мной, он всё равно сделает так, как я скажу. И надеюсь, что это будет сделано не только из чувства благодарности, но ещё и потому, что Кашин верит мне и хоть сколько-то понимает, к чему я стремлюсь.

— Ваше высокоблагородие, вам письмо! — услышал я еще издали крик.

Вестовые, уже, наверное, боятся близко подходить ко мне. Пару раз было так, что чуть не скрутили вестовых, которые нагло прорывались к моей персоне. Научили мы их вежливости. Теперь орут издали, чтобы предупреждать о своем прибытии.

Вестовой уже скоро стоял в ожидании моей реакции на письмо. Это Миних теперь требует от службы посыльных, чтобы те обязательно дожидались реакции человека, который получил предписание или приказ.

— Понял! — сказал я, потом набрал воздуха в голос и выкрикнул. — Тревога! Выход завтра до рассвета!

И моментально все засуетились. Ждали солдаты и офицеры, когда уже начнется движение, когда мы сможем проявить себя. А то только учимся и учимся. Пора уже от теории к практике переходить. Да и я так считаю. Повоюем!

Глава 16

Воины-победители сперва побеждают и только потом вступают в битву; те же, что терпят поражение, сперва вступают в битву и только затем пытаются победить.'

Сунь Цзы

Петербург

20 марта 1735 года

— Ну же! Юлиана, не томи меня! Рассказывай про него всё! — потребовала великая княжна Анна Леопольдовна.

Юля удобнее села на кровати будущей матери будущего наследника российского престола и улыбнулась. Улыбка эта была напускной, даже вымученной. Юле не нравилось в сегодняшней встрече абсолютно ничего: ни то, как они здесь сидели, или лежали, с великой княжной, ни тем паче — тема разговора. Всё будто бы раздражало девушку. А нет, уже по всем разумениям — женщину.

Вот так, по-детски, сидеть или лежать в кровати в одних только ночных рубашках… Сейчас это не кажется таким забавным, как ещё год назад. Ведь тогда в кровати баловались две девчонки. Сейчас же рядом лежали две женщины. Одна и вовсе замужняя, а другая — вкусившая плод любви с мужчиной. Пусть и произошло это всего лишь один раз.

Однако Юлиана старалась не проявлять своего недовольства. Ведь сейчас великая княжна впервые после венчания к себе пригласила подругу. Да и общается Анна Леопольдовна так, словно бы их дружба с Юлей абсолютно ничем не омрачена. А ведь госпоже Норовой уже казалось, что великая княжна сильно обиделась.

— Что тебе рассказывать? — спросила Юлиана, даже рискуя обращаться к великой княжне на «ты».

Анна Леопольдовна начала елозить на перине, примеряясь к более удобной позе благодарной слушательницы.

— Подскажи, как он, ну… Как жеребец — как? Хуже Линара или как? — великая княжна нынче без стеснения задавала ну очень провокационные вопросы.

Юлиана знала об осведомлённости Анны Леопольдовны, что они обе побывали в постели саксонского посла. Госпожа Норова сильно переживала по этому поводу, считая, что её дружба с великой княжной невозможна более после такого эпизода в ее жизни. Однако, нет. И теперь Анна Леопольдовна ждёт подробностей о Норове. И что сказать?

Что Юлиана до сих пор держится ледышкой и всё ещё капризничает? Делит с ним постель, причем перед уходом Александра на войну, каждую ночь и не только ночью. Или сказать, что не ответила ему на письмо? Или, может, рассказать о том, что Юлиана в постели с мужем только по необходимости семейной жизни? Но уже и на Линара смотрит Юля несколько иначе, с долей критики, словно бы с расстояния в несколько шагов, находя теперь не только хорошее, но и какие-то негативные черты в этом человеке.

Тем более, что Линар, действительно, изменился. Появившись недавно, он будто бы был иным человеком, в нём не чувствовалось уже того остального стержня, той внутренней силы, которая была столь заметна раньше и которая привлекала женщин. А вот в Норове этот стержень был. Юлиана подумала о стержне… у неё появились ассоциации, лицо покраснело…

— Ну же! Он так хорош? — проявляла нетерпение великая княжна.

— Да! — ответила Юлиана. — Вам повезло, ваше высочество, что у вас такой возлюбленный. И будет еще, когда вы сами это поймете.

— У нас с тобой такой возлюбленный, Юлиана! Поэт, мужественный, еще и жеребец… Не будем его делить, не будем ревновать! Друг к другу! — сказал Анна Леопольдовна и обняла свою подругу. — Мы же подруги!

— А как тебе Антон? — пообнимавшись с великой княжной, Юлиана решила изменить тему разговора.

Это легко сказать: давай ревновать не будем! А сердцу ведь не прикажешь, оно начинает саднить да болеть. Причём делает это так неожиданно для самой Юлианы. Госпожа Норова злиться теперь не только на своего мужа, но и на себя, что тоскует по супругу.

— Антон? Он мне не понравился никак! — резко даже выкрикнула Анна Леопольдовна, отстраняясь от своей подруги. — Но я пообещала тётушке, что что уже летом выйду замуж за Антона Брауншвейгского. У меня нет выбора.

— У меня тоже не было выбора, — выпалила Юлиана. — Участь наша — смирение.

— У тебя и сейчас его нет, как и у меня! — уже строго сказала Анна Леопольдовна. — И не будет в будущем. Смириться? Придется. Ведь у меня великая цель. Но и у тебя… Ты будешь рядом со мной и потому, чтобы ОН был рядом.

Юлиана так сжала зубы, что ей показалось, как они хрустят. Но не показала истинной своей эмоции.

Одним из условий для великой княжны, чтобы она имела возможность встречаться с Норовым, было выйти замуж за Антона Брауншвейгского и как можно быстрее забеременеть. И, конечно же, не от Норова, а именно от Брауншвейгского принца. И княжна знает, что за ней смотрят, что не позволят сделать то, чего она хотела бы. Родить от любимого человека.

— Давай не будем говорить об Антоне? Не порти мне настроение. Прочитай лучше письмо от Александра! — лишь немного позлившись, сказала Анна Леопольдовна.

Юлиана читала. Она хотела как можно быстрее убраться от сюда, чтобы покричать, чтобы поплакать. Эмоции внутри женщины устроили ураган.

* * *

Дикое Поле, на юго-запад от Бахмута

28 марта 1734 года

— Ваше высокоблагородие, тревога, — спокойным голосом сообщил мне Кашин.

— Труби! — приказал я.

Тут же прозвучал пронзительный рог, застучали барабаны. Минута, вторая… Часть стеллажей, или походных стойл, уже перевёрнуты, лошади отводятся внутрь быстро создаваемого гуляй-поля. Три сотни гвардейцев-измайловцев работают споро, как единый механизм. Ещё почти три сотни гвардейцев, но теперь уже преображенцев, стараются поспевать за моими бойцами, помогая, как могут.

Невозможно всего за три дня совместных переходов моего батальона и двух преображенских рот сработать должным образом. Ну чего не отнять — коллеги-гвардейцы совершенно точно изо всех сил старались. И частью оставались на подхвате, помогая физической силой, не совсем понимая, что вообще происходит. Ну так мы тренировались быстро создавать гуляй-поле больше ста раз, да еще изменяли конструкции телег, чтобы получалось быстро.

Я стеганул своего жеребца плёткой и рванул в сторону капитана первой роты Второго Петербургского батальона Преображенского полка Шакурова Петра Ивановича.

— Выводите своих перед укреплениями! — приказ был дан преображенцам.

— Будет сделано, господин секунд-майор! — бодро, казалось, даже радостно отвечал капитан Шакуров.

Уже скоро перед нашими укреплениями выстроились в три линии, по фронту вероятного нападения крымчаков, гвардейцы. Что в этот раз весьма вероятно — будет столкновение, как показывал цвет ленты, которую стрелой пустили мои дозорные.

Если лента красная, это означает, что численно врага настолько много, что они явно должны отважиться на атаку. Крымчаков никак не меньше тысячи сабель. Или же в той стороне, откуда идёт угроза, кроме татарских конных воинов, находятся ещё и турки. А эти ребята пока что настолько самоуверенные, что не преминут, нападут обязательно.

— Пушки, двадцать шагов вперёд! — разъезжая на коне между суетящимися воинами, приказывал я.

Не пришлось нам ожидать корабельных орудий. Точнее, я всё ещё жду, но пока нашёл замену. У преображенцев были три пушки — самые небольшие из полевых орудий, которые мне приходилось видеть в этом времени. Точно что даже не трёхфунтовые, а менее таковых.

И вот теперь, снятые с лафетов и закреплённые в фургонах, эти пушки составляют основу нашей артиллерии. Мы уже постреляли из таких орудий, и, конечно же, откат фургонов был значительный. Вот если быстро снимать колёса и подпирать фургон, то пушки стреляют вполне даже приемлемо. Так что с каждым фургоном находились ещё восемь дюжих бойцов, которым, словно на пит-стопе гонки «Формулы-1», нужно было максимально быстро как снять колёса, так и поставить их обратно.

Уже минуты через три после того, как мы начали изготавливаться к бою, вдали показались измайловцы из бокового охранения. Всего-то конный десяток. Это они, отойдя влево на две или чуть более вёрсты, имея в наличии подзорную трубу, и обязаны сообщать о любых угрозах.

— Время? — выкрикнул я вопрос, понимая, что в этот раз мы не столь слаженно отрабатываем, как можем это делать.

— Три минуты! — практически в унисон выкрикнули капитаны Саватеев и Подобайлов.

Много… Могли бы во всеоружии и не успеть встретить противника. Но нет, сейчас не только могли бы, а к подходу крымчаков мы и будем готовы. Дело в том, что нам, русским людям, выдвинувшимся на ратный бой с извечным своим врагом — татарами, в какой-то мере способствует погода.

Я вот давеча размышлял, насколько всё-таки Господь Бог именно сейчас помогает русским? Проливные дожди уже как неделю идут — назвать ли такое благостной погодой? Но пришёл к выводу, что погода всё-таки за нас. И то, что мы выдвинулись примерно на две недели раньше, чем это планировалось ранее, нам оказалось в пользу.

Да, дожди — это промозглость и болезни, что, прежде всего, и заставляет меня сомневаться. Однако не только мы медленно идём, из грязи, порой, плутонгами вытягивая одну телегу. Главное оружие наших врагов — манёвренная конница — перестаёт быть эффективной в таких условиях.

Вот и сейчас я наблюдал за тем, как не могут крымчаки, появившиеся на горизонте числом не менее тысячи сабель, полноценно набрать скорость для атаки. Земля мокрая, копыта коней утопают в грязи. И это бы не критично, можно передвигаться. Однако на скорости становится и скользко, и копыта вязнут больше. Так что время на обустройство укрепления у нас ещё есть.

— Чеснок раскидать по левому флангу! — приказал я, анализируя, как идёт работа по созданию укрепрайона. — Штуцерники на левый фланг!

Чеснок — это древняя, как минимум, использованная ещё в Древней Руси, защита против атак кавалерии. Острые шипы, которые будут разбросаны на пути следования конницы, если и не сдержат атаку врага, то явно ещё больше её замедлят.

Конь, который наткнётся на такую «мину», уже перестаёт быть боевым. На ходу может потеряться строй, разладиться общий напор. А ведь для конной атаки это очень важно. Если кавалерия не придёт единой волной, а станет мешкать, то она будет гарантированно расстреляна из ружей.

Учитывая то, насколько трудно и долго перезаряжать штуцеры, такую помощь в виде чеснока штуцерникам, моим снайперам, оказать просто необходимо.

— Орудия готовы! — прокричал радостный подпоручик Смитов.

Дорвался, наконец, этот потомок англичан-переселенцев в Россию до своего часа. Вот уже и по неприятелю палить будет. А так переживал, что не по специальности служить ему придется.

Менее чем через три минуты, даже быстрее, чем было обещано, и мы уже были готовы встречать врага. Лишь только впереди, метрах в шестидесяти по центру нашего построения, ещё копошился Фролов со своей командой. Они подкапывали три бочонка с порохом, внутри которых были поражающие элементы. В основном, камни, так как железа не так много, а использовать для этих нужд картечь я посчитал расточительным. Тем не менее, взрывы должны, конечно, и ошеломить, и нанести определённые потери врагу.

— Почему они остановились? — недоумённо спрашивал меня Саватеев, как и положено, оказавшийся возле меня, как мой заместитель.

У меня были догадки. И, к нашему сожалению, они подтвердились.

— Срочно отправить второго вестового к генералу Леонтьеву. Доложить, что будем атакованы не только конными татарами, но, весьма вероятно, и турецкой пехотой, — приказывал я.

Пока ещё не было видно, прав ли я, что нынешняя атака будет поддержана ещё и пехотинцами врага. Скорее всего, турками, хотя и у крымчаков, пусть и в очень малой доле, но такой род войск также имелся.

Началось тревожное ожидание. Враг остановился примерно в версте от нас, чтобы до него гарантированно не долетали никакие ядра, если мы вдруг обладаем пушками. И выжидал. Ждали и мы, так как об атаке на крымчаков речи быть не может. Какие бы мои бойцы ни были чудо-богатырями, или какими бы ни были преображенцы отличными солдатами — если начнём атаковать первыми, нас сомнут.

Преображенцы попали под моё командование из-за сущей неразберихи в русской армии. Две роты Преображенского полка прислали на войну, и командующий, фельдмаршал Миних, должен был их куда-то определить. Вот только Миних-то в тот момент отправился в Киев на лечение. И так вышло, что я, узнав при встрече с коллегами-гвардейцами об их растерянности и неопределенности, предложил влиться в мой отряд.

Возражения были, не без этого. Преображенцы прибыли ко мне лишь только через пять дней сплошных переходов через лесостепь. Слава об Измайловском батальоне, где почти никто не болеет, где едят от пуза, где даже не утруждают себя розжигом костров и строительством навесов от дождя… Будто бы это всё делается по щучьему велению… Эта слава уже расползалась по всей русской армии. Преувеличенная слава, но я не разрушал мифы. И время на это не было, и желания.

Так что в какой-то момент преображенцы попросились ко мне, мол, они думали над моим предложением и пришли к выводу, что не против передвигаться в левом заградительном отряде. Заградительном — это который заграждает основное русское воинство от возможных атак с фланга.

Именно так, по флангам огромного русского войска, особенно если учесть невероятно большой обоз, были выставлены охранительные отряды. Это нам предстояло в случае набега крымчаков первыми их встретить, сообщить командованию об опасности, да самим продержаться, пока не прибудут основные силы и не прогонят вражескую конницу.

Подобная идея была мною изложена ещё Христофору Антоновичу Миниху. Но сейчас генерал-лейтенант Леонтьев подобное передвижение русской армии представляет, как свой военный гений. Обидно, не скрою.

Вот только если положить на чашу весов мою обиду и то, что русская армия в итоге всё-таки передвигается относительно безопасно, вовремя реагируя на многочисленные «комариные укусы» крымчаков, то, несомненно, перевешивать будет общее дело, а не уязвлённая моя гордыня.

— Александр Лукич, вы что ж, знали о том? О пехоте неприятеля? — удивлённо спрашивал капитан Саватеев, прожигая меня взглядом, словно хотел увидеть рождённого в нашем отечестве нового пророка.

— Когда будем разбирать бой, я подробно расскажу, почему я пришёл к такому выводу. И не ищите, капитан, божественное провидение там, где всего лишь достаточно использовать человеческий разум. И обращайтесь ко мне по-уставному. Нынче мы в бою! — ответил я своему заместителю.

Наличие у врага пехоты смутило не только моего заместителя. Изготовившиеся к бою и стоявшие до того в полной тишине солдаты и офицеры стали перешёптываться между собой.

— Отставить! Быть готовым! Задача — выдержать первый натиск. А после придёт подмога, и добьём вражину! — старался я приободрить своё воинство.

На самом деле, я был почти уверен, что помощь прибыть к нам не успеет. В лучшем случае, появится один из казачьих полков или кто-то из башкирцев. И этого хватило бы. Но будут ли… Вопрос.

Кстати, именно мой приятель Алкалин находится теперь при ставке генерал-лейтенанта Леонтьева. Старшина башкирцев рвался оказаться рядом со мной, но Леонтьев, как я погляжу, абсолютно не доверяет башкирам и держит их, будто бы под стражей, практически в центре большого походного построения русской армии.

Я же считаю, что если дать возможность башкирам проявить себя, показать, что они готовы проливать кровь за интересы Российской империи, то это, несомненно, пойдёт на пользу отношениям двух народов. По крайней мере, в таком случае должны будут соблюдаться все статьи ранее подписанного договора. Иначе — это уже какой-то урон чести. Башкиры соблюдают договорённости и отважно воюют, а мы их продолжаем притеснять…

Но на следующем военном совете, куда меня неизменно приглашают, я обязательно поставлю этот вопрос. Правда, сперва нужно будет обсудить с Алкаином вопросы подчинения. Всё-таки под его началом более тысячи башкирских сабель и пик. Но он человек умный, должен понять не только военную необходимость подчиниться мне, но также и политическую. Ну, а я со своей стороны перебарщивать с приказами и подчинением не буду.

— Яныча-ары! — услышал я панический выкрик.

Посмотрел в сторону, откуда кричали, сделал себе пометку, что этого поручика нужно гнать метлой из моего батальона. Панику только сеет. Офицеры сейчас, наоборот, должны обозначить, что янычары тоже умирают, их можно и нужно бить.

— А мы — гвардия Ея Величества! Мы — лучшие воины! С нами Бог и наша сила! — пришлось мне делать новые внушения.

Хотя, чего уж тут скрывать, некоторое волнение посетило и мою душу. Пока, на данный момент истории, янычары всё ещё считаются чуть ли не самыми сильными воинами в мире. Если по истине судить, то миф можно было бы развенчать. Однако нельзя пренебрежительно думать о противнике, если он готов сражаться.

Можно было бы удариться в какие-то пространственные разговоры о том, что и в битве при Молодях среди крымчаков были янычары турецкого султана, и победа была за русскими. И во время чигиринских походов с ними сражались даже не гвардейцы, а ещё пока стрельцы, практически на равных.

И всё равно, чтобы поверить, что ты кого-то сильнее, если этот кто-то в течение веков нагонял ужас на любого воина, нужно своего противника разбить — и разбить самому. Вот этим нам и нужно заниматься прямо сейчас.

Я посмотрел себе за спину, не видно ли где-то вестового от генерала Леонтьева. Нет, такого не было. Между тем, прошло уже более получаса с момента, как я отправил первого посыльного. Учитывая, что до бокового построения основной русской армии было около четырёх вёрст, опытный всадник одвуконь успел бы проскакать туда и обратно. Но, хотя видимость была около двух вёрст, со стороны русского войска не видно было ни одного всадника.

— Идут! — ещё минут через десять прокричали дозорные, которые не переставали в зрительную трубу наблюдать за противником.

Я же пригляделся и пришёл к выводу, что против нас действуют не совсем янычары — это сбивали с толку их типичные колпаки. Вот только эти воины, как было видно, передвигались верхом на конях, а их вооружение лежало в телегах.

Весьма вероятно, что я сейчас наблюдал за своего рода янычар-драгунами. Противник неглуп. Понимает, что главное преимущество против русской армии — это наличие турецких крепостей, а также манёвренность. Наверняка крымскому хану не настолько деятельно помогает турецкий султан, своими делами занят. Десятки тысяч янычаров сейчас должны готовиться к войне уже на собственной территории, а не на землях крымских вассалов.

— Приготовиться! — выкрикнул я, при этом понимая, что это был не самый нужный приказ. Все и так были готовы.

Уже и невооружённым взглядом было видно, как пока медленно, с относительно чётким построением наш противник выдвигается на атаку. Янычар, ну или кто там пехотинец у крымчаков, было немного больше трёх сотен. Но вот крымских татар против нас выступало теперь много — точно больше тысячи. Это один из самых сильных отрядов, которые сейчас охотятся на наших коммуникациях, перерезая их и используя тактику выжженной земли.

А вот тут нам погода как раз-таки и помогает. Сложно сжечь траву и даже иногда встречающиеся прошлогодние, может, и озимые, посевы пшеницы, если не перестаёт лить дождь. Вспаханные поля говорили о том, что не только скотоводством живет Крымское ханство. Или же турки нагоняли рабов и таким образом решали свои продовольственные вопросы для гарнизонов крепостей.

Так что пока мы не испытываем никакого недостатка в фураже, да и с водой всё в порядке. Даже в основном войске в большинстве своём воду кипятят. Уверен, что этот поход уже разительно отличается от того, что было в иной реальности. А ведь чего стоило немного раньше выйти, в сезон дождей, а не дожидаться знойной жары.

Между тем, вновь углубиться в свои мысли не получилось. События начинали ускоряться. Я вижу, что идущие по центру вражеские пехотинцы, прикрываемые с двух сторон татарской конницей, перешли на слаженный бег трусцой, выставляя вперёд свои огромные карамультуки. Сильны противники — такие массивные ружья держат на вытянутых руках, а при этом ещё бегут! Однако в противостоянии самого лютого рукопашника и меткой пули я всегда поставлю на пулю.

Я посмотрел в сторону нашей артиллерии, тех трёх фургонов. Они были готовы. Пальники в руках, нетерпение и азарт в глазах. Здесь как раз-таки тот случай, когда не стоит мешать.

— Семьсот шагов! — выкрикнул Кашин, у которого из всего моего окружения был от природы наиболее развит глазомер. — Шестьсот шагов!

— Бах-бах-бах! — громыхнули пушки.

Два фургона на откате чуть не встали на дыбы. Но подоспевшие солдаты, сразу же опустив фургоны, стали изготавливать пушки для следующего выстрела.

Сейчас же полетела дальняя картечь. Её мало, но шарики смогли достичь врага. Стреляли артиллеристы по янычарам, и больше десятка этих грозных воинов оказались вне игры с первого же выстрела. А ведь впереди ещё как минимум один выстрел ближней картечью, где таких стальных шариков — в разы больше.

— Бах-бах-бах! — раздались выстрелы штуцерников.

Бой разгорался. Начинался главный наш экзамен на профпригодность.

Глава 17

Сражение выигрывает то, кто твердо решил его выиграть!

Л. Н. Толстой

Дикое Поле, на юго-запад от Бахмута

28 марта 1734 года

Михаил Иванович Леонтьев уже как второй час возился с лошадьми. В России, если бы только генерал-лейтенант был настолько на слуху и во власти, как и герцог Бирон, то мог соревноваться в звании «первый лошадник империи» с самим фаворитом. Уж очень любил Михаил Иванович лошадей. Порой ему было в удовольствие даже просто побыть в конюшне, в одиночестве выпить хлебного вина, потрепать за гриву какую кобылку, сосватать ее какому жеребцу.

Вот и сейчас, несмотря на моросящий дождь, в целом мерзопакостную погоду, генерал-лейтенант, вместо своих непосредственных обязанностей, решил проведать лошадей. Нет, Леонтьев никогда не вымывал животных, даже не кормил их полноценно, раздавая лишь морковь со своих рук.

Рядом с командующим русской армией располагались сразу три генерала и четыре полковника, ну и слуги, что носили за командующем два мешка моркови и подавали генерал-лейтенанту очередную порцию угощений для лошадей. Ну а Михаил Иванович предпочитал шептаться с лошадьми, чем совещаться с генералами и полковниками по вопросам дальнейшей военной компании.

— Ваше превосходительство… — попробовал было обратиться к командующему генерал-майор Юрий Федорович Лесли, так же бывший в свите Леонтьева, праздно шатающегося между множеством пасущихся лошадей.

— Я к вам не обращался. И вы лучше молчите! Или не поможет и благодетель ваш, — строго сказал Леонтьев, даже где-то брезгливо посмотрев в сторону Лесли. — Распустил вас Миних. Но я не он…

«Это точно — не он!» — подумал генерал-майор Лесли.

Юрий Федорович сжал зубы, смолчал. О крутом нраве генерал-лейтенанта Леонтьева знали многие. Знали и о том, насколько нынешний командующий ненавидит Христофора Антоновича Миниха. Впрочем, это у них взаимно.

Ходили даже слухи о том, ну конечно же не подкрепленные ничем существенным, что Миних сбежал с расположения войск, выдумав себе болезнь. Мол, не мог фельдмаршал служить рядом с Леонтьевым, питая в свою очередь не меньшую ненависть к этому генералу.

А именно его Миниху навязали, стремясь опустить фельдмаршала на землю. Вредительство, да и только. Ради общего дела двух враждующих генералов нельзя ставить вместе в великом деле. Но придворные расклады и страхи перед возвышением Миниха для кого-то могут быть даже важнее, чем победа русского оружия [авторы берут в основу характеристику Леонтьева, данную Минихом, весьма не лестную, хотя и другие современники не выделяли особых благодетелей генерала, кроме что отваги].

Получив выволочку, Лесли пытался найти понимание в глазах других офицеров, но те только отворачивали взгляды. Даже Виллим Виллимович Фермор, бывший тут же, и являвшийся человеком Миниха, возвышающийся благодаря фельдмаршалу, и тот молчал. Фермор во всем старался быть не за кого, а вне политических раскладов.

— Пустить я! — послышалось в стороне. — Мне говорить!

Все посмотрели туда, где выкрикивали на явно неродном, русском, языке. Инородцев Леонтьев не привечал, ни звал из на советы, или даже так, чтобы вместе покормить лошадей. Была бы воля генерала, так отпустил бы, ну по крайней мере, башкирцев, которым не доверял еще больше, чем калмыкам. Но политический момент, который не в силах изменить и командующий.

Настроение генерал-лейтенанта резко сменилось. Брови нахмурились, он ударил по руке слуги, который протягивал большую морковку. Красный овощ упал на землю, превратившуюся от дождей и копыт животных в жижу. Рядом стоящий жеребец чуть боднул головой генерал-лейтенанта, освобождая себе путь к вожделенному лакомству.

— Что нужно? — раздраженно и громко спросил Леонтьев, силой отваживая голову коня.

Но все отметили, как и Лесли, что генерал-лейтенант не приблизился к кричащему то ли калмыку, то ли к башкирцу. В чем-чем, но в трусости Михаила Ивановича Леонтьева никто не мог обвинить. А тут… Хотя подобное поведение командующего, когда и он не подошел, и не приказал, чтобы степняка пропустили, можно объяснить брезгливостью и нелюбовью Леонтьева по отношению к иноверцам-степнякам. Словно от них можно заразиться какой хворобой.

— Мине майор Норовҡа ярҙамға ебәрегеҙ [башк. меня отправьте на помощь майору Норову] — выкрикнул старшина Алкаин, уже теряя всякое терпение.

Старейшина привел с собой тысячу воинов. Уже скоро, если будет в Петербурге подписан окончательный договор, еще пятнадцать тысяч башкир прибудут к русской армии. Это такая сила, сто точно можно смять татар.

А сейчас с Алкаином, с тем, от кого так же зависит дальнейшее участие башкир в войне, так неуважительно ведут. Даже калмыки… Эти неверные степные разбойники, даже они в походе на более привилегированном положении.

Так что батыр Алкаин только и ждал момента, чтобы проявить себя, показать мощь тех воинов, что он привел. Чтобы к башкирам с уважением относились и поняли, что они верны своему слову, что будут бить за русские интересы даже своих единоверцев, как татар, так и турок.

Генерал-лейтенанту перевели слова старшины Алкаина. Но Леонтьев вместо ответа поспешил поинтересоваться, как отреагировали его генералы и полковники на возможную атаку крымцев.

— Вы готовитесь с отражению нового наскока татарвы? — проигнорировав слова башкира, спросил у своей свиты генерал-лейтенант.

— Выставлены по фронту два казацких полка, ваше превосходительство… Развернуты десять орудий, выстроен в линии Ладожский пехотный полк, — доложил адъютант Леонтьева. — Ежели прорвут гвардейскую оборону на фланге, то крепко встретим.

— Избыточно… — задумался Леонтьев. — Там жа сколь? Полторы тысячи татарвы и турок, али под две тысячи? А вы почитай дивизию от отдыха оторвали.

Генерал-лейтенант хотел сохранить в тайне прибытие второго вестового от секунд-майора Норова. Посылать хоть кого на помощь гвардии Михаил Иванович хотел только лишь после того, как гвардейцы завязнут в бое. Или даже… Случатся боевые потери. Но он понял, что все уже в курсе, что не такой уж и рядовой этот набег татарвы.

Начинают сбиваться в отряды татарские воины. Пока что еще сильно везло русскому воинству, так как отражать удары трех-четырехсотенных отрядов вполне научились, охранение спасало. Но вот уже и почти двухтысячный отряд напал.

Расчет на начало войны был в том, что крымское войско сильно завязло на Кубани и южнее, куда отправилось подавлять черкесов и других народцев с гор. Крымский хан рассчитывал к лету вернуться в Крым. Не думал он, что русские так рано выйдут, в дожди и холода. Но в селах и городах ханства есть еще воины, вот они и устремились к Перекопу, где организовываются в большие отряды.

Но… Леонтьев не особо об этом думал. Он все возмущался другими событиями и людьми.

Генерал-лейтенант Леонтьев, может, только чуть меньше, чем самого Миниха, ненавидел секунд-майора Норова. Вряд ли причины этой ненависти скрывались в чём-то рациональном. Ему Норов не нравился уже потому, что этот гвардеец слишком резко взлетает в чинах, что он смеет указывать даже генералам, каким следует действовать при переходах или даже вести боевые действия.

Фактов того, что Норов кому-то указывает, генерал-лейтенант не имел. Но ему было до крайности неприятно понимать, что какой-то там отрок, ещё не понюхавший пороха, оказывается правым. Что правила, которые Норов ввел в своем батальоне, теперь почти всеми исполняются.

Ведь те нормы и правила, которые были выведены благодаря Норову, в значительной степени помогают избежать тысяч санитарных потерь. Так что самовлюблённый и честолюбивый Леонтьев приписывал себе все те новшества, которые были явно не его.

Но признать правоту какого-то там выскочки, ставленника Миниха, да пусть бы и самого герцога Бирона, старый генерал, проявлявший ещё свою доблесть во время сокрушительного поражения при Нарве, а после захвативший ставку Карла XII при Полтаве (пусть уже к этому времени сам шведский король сбежал), — такой заслуженный человек признавать свою неправоту не может.

Пусть не самому генералу, но находятся те, кто любезно предоставляет Леонтьеву целую сводку слухов и сплетен, распространяющихся в армии. И это только подогревает негатив генерала по отношению к Норову.

Ведь до чего дошло: Норова, этого выскочку, сравнивают с самим генерал-лейтенантом! Мол, гвардейский секунд-майор умудрился наладить быт и передвижение своих солдат таким образом, что у него и вовсе нет никаких санитарных потерь. Что все едят от пуза. Хотя знал генерал, что только немного большие порции у гвардии, нет там обжорства и близко. Да и то питание налажено хорошо, что есть люди, специально нанятые для этого дела.

— Пусть отправляется хоть к чёрту, нехристь! — в сердцах сказал генерал-лейтенант по отношению к старшине Алкаину. — Глаза мои чтобы не видели басурманина.

Если бы переводчик предводителя башкир был безвольным человеком, или просто глупцом, не понимал политические расклады, то он бы непременно перевёл всё дословно. И тогда старейшине ничего не оставалось бы делать, как только забрать своих воинов и отправиться прочь оттуда, где пробуют унижать его и его народ.

И кто его знает, что в дальнейшем могло бы произойти. Возможно, случился бы и бунт башкирцев. Степь же все еже наколена. Ведь соглашение между башкирскими племенами и Российской империей в значительной степени держится именно на позиции Алкаина и его тестя.

— Русский предводитель сказал, что ты, батыр, можешь отправляться в славный бой и проявить себя в должной мере! — сказал переводчик и не смутился под строгим взглядом Алкаина.

Старшина уже немного знал русский язык, старался его учить и понимал, что переводчик что-то не договаривает. Но жажда боя, стремление показать себя и всё мужество башкирского народа, чтобы уважали этот степной народ и русские, и все остальные, перевесили желание уточнять суть сказанного генерал-лейтенантом Леонтьевым.

* * *

Моросящий дождь уже почти не замечался. Одежда промокла, но мысли не о комфорте, а о том, чтобы порох не отсырел. Но тут уже как выучили солдат, так и будет. А учили на совесть, так, что иные и помыслить не могли. Так что повоюем. Все же погода больше за нас. Вон как буксует татарва. Уже который раз хотят организовать карусель и засыпать нас стрелами, но все сбиваются, утопают в грязи кони.

Да и мы не сидим без дела. Вышибаем врага, уже не смотрим на то, что его очень много. Это у страха глаза велики. А когда начинается боевая работа, когда страх отступает, то и не такой шальной взгляд, а скорее умный, деловитый.

— Бах-ба-бах! — разрядились пушки ближней картечью.

Идущие в ряд янычары в момент потеряли не менее трех десятков. Мало… сотню бы. Но уж больно пушки маловаты.

Солдаты, понукаемые чуть писклявым, но требовательным, голосом подпоручика Смитова, в моем воображении соревновались в скорости с механиками элитных гонок будущего. Десять, может пятнадцать секунд, и уже подняты фургоны на колеса. А солдатики, утопая в грязи, но упорно, тащат пушки за укрытие вагенбурга.

— Бах-ба-бах! — последовал залп первой линии преображенцев.

И умно и глупо одновременно. Противоречивое решение. Янычары были в метрах ста пятидесяти. Гладкоствольные ружья на такое расстояние дают слишком больше рассеивание, чтобы рассчитывать на результат. Так что залп был сделан больше для того, чтобы еще немного сдерживать османскую элитную пехоту, предоставляя время закатить фургоны с пушками. Но больше в этом деле помогал дождь и размокшая земля.

— Бах-бах-бах! — разряжали свои штуцеры стрелки по левому флангу.

Крымские кони на этом участке сражения, то и дело начинали артачиться, сопротивляясь идти в бой. Иные вставали на дыбы. Не нравилось лошадям наступать и прокалывать свои копыта острейшим «чесноком».

Но ещё ни один крымский всадник не был скинут своим ездовым животным. В этом отряде были собраны, скорее всего, лучшие крымские воины, которые только сейчас находились в Крыму. Не факт, что я бы удержался и не упал бы в земельную жижу. Ну да и сила моя явно не в верховой езде.

Сражение разгоралось, и я был неприятно удивлён тем, что у турок ружья стреляют как бы не дальше наших.

— Бах-бах! — остановившись, сделали очередной залп янычары.

Метров сто двадцать, может немного меньше, а они уже стреляют. И… Я до крови прикусил губу. Никак не входило в мои планы терять немалое количество бойцов. Да, это были преображенцы, вроде и не мои бойцы, но все же… Русские, братья по оружию. Гвардейцы Преображенского полка стояли в линию и перестреливались с янычарами. Получали выстрелы в ответ. И янычары пока были более результативные. Вот только пушки все же уменьшили число лучших османских воинов.

Турки стреляли с расстояния, когда мы можем бить только штуцерами. И пусть и у рассевались пули, и далеко не все попадали в стройную линию преображенских рот, я уже не менее двух десятков бойцов в зелёных мундирах видел лежащими замертво или сбитыми под ноги своих товарищей. Одни кричали, другие замолчали навечно.

Мои другие бойцы подскакивали и вытягивали раненных. Уже есть те, кому оказывают хоть какую медицинскую помощь. Теперь из отнесут к доктору Гансу Шульцу. Да, я взял с собой этого парня, заплатил ему немало денег. Но главное — пообещал продвижение по службе.

— Подпоручик Кашин, займите позицию и помогите преображенцам! — сказал я, и, подумав, добавил: — Использовать особые пули дозволяю!

Иван Кашин взял сразу два плутонга резерва и отправился делать то, что неплохо умеет — отстреливать вражеских офицеров.

В это время уже откатили фургоны с орудиями и приготовили их к новому выстрелу. Сзади меня находился поручик Смолин и также с нетерпением ожидал приказа. Он командовал полусотней конных. Вот только вступать таким количеством кавалерии в бой — это ещё дополнительные потери.

— Бах-бах! — прозвучал слаженный залп преображенцев.

Вот теперь ряды янычаров значительно поредели. Преображенцы рискнули и вышли немного вперед. Но теперь, разрядив фузеи, понимая, что могут быть атакованы татарской конницей с флангов, они спешно возвращались к вагенбургу.

— Поджигай! — приказал я Фролову, понимая, что еще помедлить, и будет поздно.

Подпоручик заработал кресалом, и уже скоро пропитанный смолой трут загорелся. К бочонкам с порохом была ещё и проделана дорожка из того самого пороха. Вот только по ней изрядно потоптались, и надежда была больше на трут. Хотя рядом со мной находились два лучника, которые готовы были пустить зажжённые стрелы прямо в заложенные бочонки.

Я не хотел сейчас взрывать такой вот наш фугас. Но противник заметил бочки. Замаскированы они были так себе. Прикрыты тканью, с налепленной сверху грязью. И уже двое татар, явно командиры, пытались командовать, чтобы начать обход заложенных фугасов.

— Стрелы с огнём — пали! — скомандовал я, понимая, что четыре крымчака, спешившихся, сейчас быстро откопают бочонки с порохом, разрежут трут — и тогда задумка бессмысленна.

Однако взрывом могло задеть и роты преображенцев. Так что я поспешил отдать ещё один приказ:

— Трубите преображенцам отход!

Уже через полминуты я наблюдал, как летят две горящие стрелы. Беспокоился, чтобы моросящий дождь и в целом сырая погода не затушили на них огонь. Получилось, что говорит о том — нужно использовать все средства, в том числе и забытые, кажущиеся неэффективными, чтобы ошеломить противника, добиться результата.

— Бабах! — прозвучал первый взрыв, за ним сразу же последовал следующий.

Вокруг заложенных бочонков с порохом образовалась кровавое месиво. Изрешечённые камнями лошади заваливались в грязь, создавая толчею и сбивая наступательный порыв татарской кавалерии. Очередная попытка степняков организовать карусель из лучников провалилась. Но они решили все же начать обстрел издали. Звучали выстрелы, мои измайловцы не прекращали стрелять. Но стрелы летели в нашу сторону.

Для преображенцев раздвинули перевернутые телеги, и они бегом, увязая в той же грязи, мокрые и злые — так как уже были настроены на рукопашный бой, но им не дали проявить себя — заходили в вагенбург. Умеют еще. Сражение не закончилось, напротив…

— Щиты! — прокричал я.

В воздухе засвистели стрелы. Они не настолько опасны для нас, может, только для лошадей обоза и полусотни кавалерии. Но все равно, нужно укрыться. Бойцы прижимались к перевёрнутым повозкам и продолжали отстреливаться через немногочисленные щели.

Заржали кони, застонали люди. Отряд Смолина не успел укрыться под под навес от стрел. Я зажмурил глаза. Ещё раненые, ещё убитые.

— Бах! — в какофонии звуков я вычленил один выстрел.

Краем зрения я наблюдал за работой Кашина. Смотрел, чтобы он занял отдельную позицию и не демаскировал работу с особыми пулями. И именно он сейчас сразил командира янычар. Тот, в большом красном тюрбане, выскочил вперёд своих воинов и что-то им там кричал, зазывая на штурм наших укреплений. Теперь уже не зазывает.

Между тем и татары напирали. Особенно мы рисковали получить прямо под своими телегами не менее чем по три сотни татарских всадников по флангам. Чеснок в сырой низине сильно проредил на левом фланге татарскую кавалерию. А справа ситуация начинала накаляться.

Я не хочу говорить, что я совершил ошибку. Но если проанализировать, кто и как действовал, — татары уже при таких потерях должны были стабильно отступать. Ведь уже до трети своих воинов потеряли. На это и рассчитывал. Раньше были попытки ударить по нам, но пара залпов, и все, убежали нападающие.

Возможно, на решение противника сражаться до конца повлияло наличие в рядах османов. А может, мы выбили командующих, и теперь некому даже отдать приказ на отступление. Не стоит о противнике говорить с пренебрежением. Возможно, сегодня мы встретили со следующим уровнем сопротивления. Ведь Перекоп уже относительно близко. А там… Крым.

— Пушки на правый фланг! Зарядить двойной картечью! Пороха меньше, чтобы стволы не разорвало! — командовал я артиллеристам.

На правом фланге татарва уже была под стенами, уже длинными пиками, которых у нас было не так-то и много, бойцы кололи вражеских коней через щели в щитах. Некоторые татары, даже вставая ногами на коней, прыгали за телеги и… героически погибали. Но тенденция мне не нравилась.

Я поскакал ближе к тому месту, где сейчас возможен прорыв.

— Стройсь в линии от меня по бокам! Пушки выкатить вперёд! — я командовал и даже подталкивал некоторых замешкавшихся офицеров.

Не было времени объяснять, что я задумал, нужно было просто делать.

— Гранаты! — приказал я.

Я надеялся, что взрывы гранат, брошенные за пределы вагенбурга, хоть немного спутают планы татарам и они дадут нам ещё хотя бы полминуты для приготовления сюрприза. Сложно с этими гранатами. Поджечь, ждать… А в дождь попробуй это сделать! Но все же взрывы скоро раздались.

— Пушки товсь! Раздвигай телеги! — скомандовал я, становясь неподалёку от пушкарей.

Меня не все поняли. Я что? Сдаваться собрался? Зачем облегчать задачу врагу? Открывать условно двери? Но подчинились. Взявшись за верёвки, бойцы стали раздвигать телеги, создавая большую брешь в нашем укреплённом вагенбурге. Моментально к ней хлынули татарские конные, заполняя внутреннее пространство укрепрайна.

— Пали! — истошно заорал я.

Возбуждение было на пределе. Такие эмоции я испытывал только в прошлой жизни.

— Бах-бах-бах! — почти в унисон разрядились орудия с трёх фургонов.

— Сомкнуть линию! — прокричал я, и расположенные по бокам, вжимающиеся до того в телеги, солдаты и офицеры почти моментально построились в две линии. — Первая линия — пали! — вновь выкрикнул я.

— Бах-бах-бах! — прогремел слаженный выстрел почти пятидесяти фузей.

Следом последовал залп второй линии.

А татары всё еще пытались зайти в образовавшуюся брешь. Те, кто уже понял, что они в ловушке, не могли выйти, их подпирали другие. Но теперь, даже если прекратить стрелять, конным будет просто невозможно зайти внутрь наших укреплений. Тут образовалась свалка из человеческих и конских тел.

Не все были убиты, но многие крымские всадники сейчас лежали и взывали о помощи, сдавливаемые тяжестью своих соплеменников и лошадей. Страшная смерть, если задохнуться под тяжестью братьев по оружию.

— В штыки! Вперёд! — скомандовал я.

Когда рота бойцов, переступая тела убитых врагов, карабкаясь по завалам пошла в атаку, я, уже не обращая внимания на этот фланг, направился к центру нашего укрепрайона.

Там, справа, оставалось только лишь добить кого-то из татар, которые запутались в стременах или лежат, придавленные конями, — взобраться на тела поверженных противников и их убитых лошадей и закрыть брешь в укреплении. На этом фланге напор теперь можно сдерживать лишь только отстреливаясь от татар, численность которых изрядно уменьшилась после избиения внутри вагенбурга.

— Смолин, спешиться и на помощь преображенцам! — выкрикнул я, понимая, что ещё пару таких криков — и мой голос может осипнуть.

У меня оставался только один резерв — это Смолин и его конная полусотня. Янычары и преображенцы уже рубились внутри наших укреплений. Кашин, заняв позиции подальше, с тыла, точечно отстреливал некоторых особо ретивых османов, но они, уже будучи меньшим числом, чем преображенцы, всё равно пёрли вперёд. И центру нужно было помочь свежей силой.

А вот на левом фланге всё было нормально. Там уже штуцерники методично отрабатывали, успевая даже перезаряжаться. На миг подумал — что же они тогда смогли бы сделать, если бы имели в своём распоряжении пули Минье или Петерсона? Когда перезарядка занимает секунд двадцать? А стрелять можно значительно дальше!

Нет, я всё-таки буду внедрять эти пули. И для нарезного оружия, и расширяющиеся — для гладкоствольного, пули Нейслера. Накоплю достаточно пулелеек или произведённых на заводе пуль — и пускай хотя бы мой батальон, или те люди, за которых я буду отвечать в бою, выигрывают все свои сражения с минимальными потерями, помогая всей русской армии.

Я уже наблюдал, как в бой вступил со своим личным плутонгом Саватеев. Янычары рубились отчаянно, смертельно красиво. Если офицеры преображенцев ни в чём не уступали отдельно взятому турецкому профессиональному воину, то вот солдаты-гвардейцы всё-таки проигрывали в индивидуальных схватках.

И тут в бой стали вступать мои измайловцы. Я, уже было направивший своего коня в гущу сражения, чтобы помочь, чтобы обогреть свою шпагу турецкой или татарской кровью, — остановился. Горячее сердце требовало выхода адреналина, личного участия в бою.

Вот только холодный разум требовал иного. Сейчас я мог наблюдать результаты всех наших тренировок, то, чем мы теперь отличаемся от других гвардейцев. Я должен иметь такой анализ, чтобы дальше воспитывать своих бойцов, чтобы они вот так же были не просто на голову выше преображенцев, но чтобы любых противников могли сражать.

Вот один из моих солдат, придя на помощь преображенцу, подсёк ногой турка и не стал уже обращать внимания, что дальше с этим противником будет, грамотно отвёл удар ятагана другого врага, и прикладом, от всей нашей гвардейской души, приложил очередного янычара.

Ничего сверхъестественного боец не показывал. Лишь только отточенные грамотные движения, доведённые до автоматизма, ну и умение думать в бою. А это уже, наверное, суперсила.

Два янычара вырвались из полукруга, где они сражались и побежали почему-то в сторону нашего обоза. Что они хотели сделать, я даже не собирался предполагать. Хлестнув коня, я резко рванул им на перерез.

— Бах! — разрядил я свой первый пистолет.

Вражина завалился навзничь в грязь.

— На! — на скаку я рубанул своей тяжелой шпагой второго янычара.

И все же обогрил клинок вражеской кровью. Да, со спины зашел на противника. Но я не из тех, кто будет играть в благородство во время боя.

— Олла! Олла! Уррак! — услышал я нарастающий боевой клич, который могли использовать хоть калмыки, хоть башкиры, хоть и сами татары.

Сердце дрогнуло. Неужели теперь нас ещё обошли с тыла, окружили, и у татар оказалось ещё больше сил, чем мы предполагали?.. Промелькнула мысль, что придётся умирать — но с такой честью, и столько за собой забрать врагов, чтобы об этом сложили песню. Если умирать — так с музыкой!

Я обернулся…

— Алкаин! — улыбаясь (наверняка со стороны могло показаться, что по-дурацки), произнёс я имя старшины башкир.

Его стяг я уведел, а после и коня старшины узнал. Сейчас для меня слово «Алкаин» могло звучать, словно название какого-то наркотика. Ибо так стало хорошо!!! Что башкиры пришли на помощь — не чтобы помочь своим единоверцам, я был убеждён.

— А ну, братцы, гони их прочь! Подмога пришла — победа за нами! — прокричал я и потерял-таки голос.

А враги и без того уже увидели, что к нам подоспела помощь. Часть из тех татар, которые толпились возле центральной части, стремясь прийти на помощь янычарам, ожидая, когда их союзники, турки, откроют проход, — рванули прочь.

Янычары, какие бы они ни были мужественные и сильные воины, увидев, что их предали, что союзники, за интересы которых они сейчас и сражались в ненавистном далеком Крыму, — бегут… Будто бы стержень вынули из этих людей. Они уже не сражались настолько отчаянно, как раньше. А некоторые — вначале несколько человек, потом десяток, потом уже и полсотни — устремились в бегство.

Вот только кони башкирские свежие — и даже конным крымчакам не удастся от них убежать, тем более по той земле, которая истоптана уже сотнями копыт и превратилась в сплошную жижу.

Сокрушительная победа. Но мне стоило бы задуматься: и какой ценой она далась, и почему так долго не было помощи. И что она только от башкир. Ну, я подумаю об этом после… А теперь — слишком много дел.

Глава 18

Неблагодарность — род слабости. Выдающиеся люди никогда никогда не бывают неблагодарными.

И. В. Гете

Юго-Запад от Бахмута. Три дня перехода до Перекопа.

28 марта 1735 года

Гибкая всё-таки психика у человека. Вот же они — убитые, раненые, стонущие от боли люди. И многие из них умрут, даже несмотря на то, что медик Ганс Шульц очень грамотно, я бы даже сказал, профессионально подходит к делу раненых.

Во-первых, он занимался сортировкой больных. А в какой-то мере — это самый сложный процесс. Ведь именно при сортировке Шульц принимал решение, кому он, в принципе, уже помогать не будет, либо поможет, но после, так как у другого есть более тяжёлые ранения, требующие срочного вмешательства.

Во-вторых, у нас был максимально, насколько я и наш медик понимали, оборудованный медицинский фургон. В нём можно было оперировать даже ночью.

Ещё у нашего доктора было шесть помощников из тех солдат, которые более всего проявили себя во время обучения оказания первой медицинской помощи. Да, по сравнению с военно-полевой медициной будущего — невесть что. Однако это уже значительно лучше, чем медицинская помощь в любом другом подразделении российской армии. Уже то, что используются хотя бы природные антисептики, кипятятся хирургические инструменты, а мы все стараемся работать в стерильных условиях, даёт большой плюс.

Потери оказались большими. Тридцать шесть человек мы безвозвратно потеряли. Еще больше четырех десятков получили серьезные ранения, это не считая царапин, ушибов, гематом. Скорбный ряд. Преображенцы же были вне себя от радости и считали случившееся величайшей победой.

В чем-то они были правы. Как только башкиры погнали остатки крымско-татарской конницы, и когда дрогнули даже янычары, сразу же начались подсчеты наших и не только наших потерь. К слову, полусотня Смолина также была отправлена вслед татарам. Но не столько для того, чтобы их и дальше уничтожать, сколько чтобы взять свою часть обоза.

Возможно, это даже где-то кощунственно, цинично, но я не переставал думать наперед и посчитал, что было бы несправедливым, если бы весь обоз достался бы только башкирам. Безусловно, свою долю они заслужили!

Нами были уничтожены более семи сотен крымских татар и двести пятьдесят янычар. Так что никто не скажет, что гвардия сражалась с каким-нибудь слабым отрядом из числа тех, кто еще пробовал «укусить» русское войско. Более того, пятьдесят три татарина, а также девять янычар, были взяты в плен.

— Спасибо тебе, старшина. Помог! — сказал я, когда все-таки через полтора часа непрерывной работы на поприще медицины, словно заправский мясник в окрашенном кровью халате, вышел перевести дух.

— Помог? Да я спас тебя, мой друг! — делано возмутился Алкалин.

Мое лицо попыталось изобразить улыбку, но даже не видя себя со стороны, я понимал, что, скорее всего, получилась какая-то гримаса. Я был не просто уставшим, а мертвецки изможденным. И пусть с начала боя прошло едва ли больше четырех часов, но эти часы потребовали такого эмоционального и физического напряжения, что и сравнить не с чем.

— Я видел, батыр Искандер, как славно ты бился. Лучшие турецкие и татарские воины положили свои головы. А их было численно больше. Я пошлю своего человека в наши земли, пускай расскажет башкирам, что здесь случилось. Поверь, это будет полезно и для дружбы между нашими народами, и для того, чтобы в степи тебя уважали. Ведь я уже знаю, зачем ты покупал ту землю, — сказав это, Алкалин хитро прищурился, а потом и рассмеялся.

Я так и не понял, в чем причина смеха башкирского старейшины. Возможно, он увидел что-то забавное в моей реакции на слова с намеком на золото Миасса. Однако, я был почти уверен, что какой-то яркой эмоции я не проявлял. Просто сил ни на какие эмоции уже не имелось, всё будто скользило мимо.

Поинтересовавшись у Ганса Шульца, справится ли он дальше без меня, я умылся и решил все-таки составить компанию своему башкирскому другу. Как минимум, мне было интересно, что именно происходило в ставке русской армии и почему вовремя не пришла подмога.

— Как делить добычу будем? — спросил я, когда вновь подошёл к старшине башкиров.

Алкалин с большим интересом рассматривал все наши укрепления, о чём-то советовался со своими воинами. Было видно, что он удивлён и одновременно одобряет то, как мы выстраивали оборону. Несколько странно, учитывая то, что выстраивать табор, или, как он ещё называется, военбург — это не изобретение чехов времён гуситских войн. Они просто несколько модернизировали тактический приём. И в степи давно знали, что можно переворачивать телеги и создавать таким образом укрепление от своих врагов. Когда-то сам Чингисхан прибегал к подобным тактическим приёмам. Так что не думаю, что я башкирам открыл глаза на какую-то величайшую военную тайну.

— Мудро ты всё придумал, Искандер. Крепкая сцепка у телег, да и вижу телеги-то ваши сочинены с учётом такой обороны — всё это разумно и дальновидно… — говорил старшина башкир.

А у меня складывалось такое впечатление, что он мне некоторым образом заговаривает зубы.

— Что случилось в ставке генерал-лейтенанта Леонтьева? Почему так долго шла подмога? — задал я прямой вопрос.

В это время уже был поставлен шатёр, куда я и пригласил своего башкирского товарища. Служба быта во всю кипятила воду, собираясь устроить шикарный по нашим меркам обед. Не первый чай пить будем мы с Алкалином. И в этот раз я буду угощать его чаем, который назвал «чай по-русски».

Мы будем пить с ним крепкий чай, с мёдом, лимоном и шиповником. Напиток — кладезь витаминов.

— Вкусен твой чай, батыр Искандер, но непривычен он. Как непривычен тебе и тот чай, которым я тебя угощал у себя. Но ты тогда пил и даже не скривился, — сказал старейшина, опять уходя от прямого ответа на мой вопрос о событиях в ставке.

— Я вижу, мой друг, что ты не хочешь отвечать на мой вопрос. Не считай меня глупцом, не думай, что я не понял твоих намёков. Но скажи мне только лишь одно: тебя отправили, или ты сам отправился мне на помощь? — несколько перефразировал я вопрос.

— Я не мог оставить своего друга и человека, который так стремился не допустить войны между моим народом и русской империей, без поддержки, — дипломатично, вновь извилисто отвечал Алкалин.

Дальше требовать от старшины ответов на мои неудобные вопросы не было никакого смысла. Только бы рассорились. И уж с кем мне не хочется становиться врагами, так это именно с Алкалином. Особенно сейчас, когда он если и не спас меня, то определенно помог. В любом случае, если бы башкиры не пришли на помощь, то потерь в вверенных мне подразделениях было бы намного, намного больше.

— Так как всё-таки будем делить добычу? — свернул я тему разговора на полушутливую.

У меня есть люди, которые могут несколько пролить свет, на то, что случилось в ставке генерал-лейтенанта Леонтьева. Конечно, это не генералы, даже не полковники. Но почему-то многие помещики, офицеры и прочие люди с привилегиями недооценивают разум и изворотливость слуг. Например, за звонкую монету вполне себе опытным соловьём поёт один из ближайших слуг генерал-лейтенанта. А мне очень важно знать, как именно встречал моих вестовых генерал, что он предпринимал для того, чтобы помочь мне.

И вовсе хотел ли он это делать.

Есть у меня такое ощущение, что я заимел нового врага. И ещё другое ощущение имеется. Старик Леонтьев не обладает достаточным набором качеств и навыков, чтобы руководить должно в таком ответственном походе, как на Крым. Не по зубам, коротко говоря, ему такая краюха.

А ещё мне кажется, что, если не станет Леонтьева, то Миних быстрее «выздоровеет», возглавит армию, и тогда у нас будет намного больше шансов на серьёзные победы. А не те, которые лишь раздуваются, чтобы скрыть суровую правду, что русским никак не удаётся закрепиться и добиться хоть какого-то результата в борьбе с крымским ханством. С государством, которое застряло в прошлом веке и практически не развивается.

Не скажу, что это должно быть стыдным. Но на нас смотрит в том числе и Европа. Здесь и сейчас Россия либо укрепит свои позиции в Европе и будет играть хоть какую-то существенную роль в мировой политике и экономике, либо же станет почти что изгоем — с ней никто не будет считаться. Только благодаря успеху в войне за польское наследство Россия вышла на европейскую арену. А если с треском проиграет в Крыму, то потеряет свой авторитет везде.

— Половина от всего обоза — моя! — усмехнулся Алкалин, своей реакцией давая мне понять, что готов торговаться.

Ох, любят на Востоке устроить торги. Это для них, наверное, одно из развлечений. И я не против товарища уважить — так что мы начали развлекаться.

А поделить-то было что.

В целом отряд, который на нас напал, состоял из двух тысяч крымских татар и более четырехсот янычар. Небольшая часть этого воинства была оставлена как раз-таки на обозе. Чтобы прокормить почти две с половиной тысячи воинов, да иметь дополнительный прикорм, а не только подножную траву для почти пяти тысяч лошадей, нужен большой обоз. И он был таковым.

Если бы крымские татары вспомнили, как их предки, монголы, которые покоряли и русские княжества, и венгров с поляками, передвигались без всяких обозов, то, уверен, действовали бы более эффективно. Правда, монголы часто имели по четыре и больше лошади. Немногие крымские татары могут себе позволить такую роскошь. Арба, или телега, обходится куда как дешевле, чем добрый конь. Да и вместимость гораздо больше.

В итоге моему отряду досталось чуть более тысячи коней, больше нам просто некуда девать да и нечем кормить. Хотя, что скрывать, жаба душила неимоверно.

По оружию, что и кому достанется, нам или башкирам, споров никаких не возникло. Огнестрельное всё шло нам, как на всякий случай я взял ещё и два десятка татарских луков, а остальное, включая доспехи, я отдавал Алкалину.

— Ваше высокоблагородие, к вам вестовой от генерал-лейтенанта, — зайдя в шатёр, сообщил мне Кашин.

— Если будет возможность, попроси, Искандер, чтобы мои войны подчинялись впредь тебе. Но я подчинюсь только лишь, если ты пообещаешь советоваться со мной, — поспешил мне перевести слова Алкалина переводчик.

Толмач теперь переводил взгляд между мной и башкирским старейшиной — что-то будет дальше? Каков ответ?

А я подумал — очень хорошо, что эти слова прозвучали именно от старшины. Мой усталый мозг искал слова, чтобы как-то подвести к этому решению. И кроме того, чтобы напрямую предложить Алкалину не прозябать практически под конвоем в основном войске, а присоединиться ко мне, ничего умнее я не придумал бы.

Заезжая на территорию лагеря русских войск, у меня появилось чувство уныния. Дождь, пасмурно, люди ходят какие-то обречённые, без огонька в глазах. Прямая противоположность тому, что царило внутри моего отряда. Всё же одна, но яркая победа заставляет человека не обращать внимания на какие-то внешние раздражители, погодные невзгоды. Придаёт чуть больше сил.

В некотором роде что-то, что я видел при первом своём посещении русской армии, которая стояла под Данцигом. Я видел стоящие кади с водой, явно кипячёной. Вот только редко какое ведро с питьевой водой было прикрыто крышкой. Так что уже было не понятно, сколько воды кипячёной, а сколько дождевой было в этих ёмкостях.

Туалеты находились компактно и в стороне. Кое-где я даже видел навесы из плотной шерстяной ткани, чтобы можно было в комфортных условиях справлять свою нужду. И это, на самом деле, большое достижение.

Я знал, сейчас санитарные потери в русском войске всё равно большие. В данном случае во многом они из-за дождя и промозглой погоды. То там, то сям возникали разговоры, что было большой ошибкой отправляться в поход в период дождей. Уверен, что таких разговоров было бы намного больше, если бы отправились в период знойной жары. Да и потерь было бы также намного больше.

Как-то неожиданно в голову пришли цифры, словно бы по запросу на компьютере. В компании 1735 года в иной реальности санитарными потерями в русской армии стали более девяти тысяч человек. При том, что боевыми — менее одной тысячи.

Если в ходе в нынешней компании эти цифры будут меньше, то я уже немало сделал для своего Отечества. Целая дивизия солдат, на которых было потрачено немало средств государства, — это существенный вклад даже в масштабах всей Российской империи.

— Доклад! Обстоятельный доклад по тому, что случилось! — с такими словами встречал меня генерал-лейтенант Леонтьев.

— Через три часа после рассвета дозорным разъездом был обнаружен неприятель… — набравшись терпения, стал я обстоятельно рассказывать о том, что случилось. — … После того, как мною было установлено присутствие в рядах крымчаков янычар, я послал к вашему превосходительству ещё одного вестового…

Вот здесь я взял паузу. Всё так же чувствовал себя уставшим, но злость, что закипала внутри, заставляла организм немного шевелится, изыскивая внутренние резервы. Ждал, что мне ответит генерал-лейтенант, почему он не отреагировал на такую угрозу, как янычары? Почему он оставил меня один на один с противником, несмотря на то, что его было значительно больше.

— Стыдно должно быть вам! Почти два батальона Гвардии Ее Величества запрашивает ещё и помощи себе? Да против кого? Разве не взыграла в вас гвардейская честь и достоинство, чтобы сразиться в честном бою с янычарами и не показать им, сколь вы превосходите в силе и доблести османских воинов? — говорил генерал-лейтенант, а я только думал о том, что мне будет, если я сейчас разобью ему нос.

Очень хотелось сделать какой-нибудь импульсивный поступок. Возможно, если бы во мне ещё не сохранялась столько рассудительности столетнего старика, то я бы что-нибудь этакое и сотворил. Мне сейчас до крайности был неприятен стоящий передо мной генерал.

— Молчите, значит, подтверждаете мою правоту! — моё молчание было принято за признак слабости.

— Ваше превосходительство, я понял вашу точку зрения, и то, что я с ней не согласен, вас же это нисколько не будет беспокоить. Я и дальше продолжу выполнять то, что должно. Передайте мне только башкир для усиления. И вы не будете знать ни о какой опасности с того фланга, где буду я, — я усмехнулся, отчего генерал-лейтенант побагровел и даже сжал кулаки.

В какой-то момент я даже подумал, что у этого пожилого человека сейчас может случиться инсульт или инфаркт. И не могу не признать, что подобный исход для Леонтьева мне нравился больше всего. Я видел, что он тот человек, который может всю компанию в Крыму пустить в ту яму, над которой я видел навесы, и куда периодически бегают солдаты, особенно, если их покормят некачественной едой. Я понимал, что даже генерал-майоры Фермор или Лесли, будут куда лучше руководить войсками, чем этот старик, который живёт своим прошлым.

— Вы захватили обоз. И, как лицо начальствующее над вами, я приказываю вам передать его мне! — продолжал нагнетать Леонтьев.

Вот видно, что чувствует себя неважно, а всё равно туда же.

— Прошу простить меня, ваше превосходительство, но ту часть обоза, которая предполагается моему батальону и приданым мне гвардейцам, я оставлю в своем распоряжении! — предельно спокойно сказал я.

— Что? — разъярился Леонтьев.

— Именно так. Что в бою взято, то свято. Или вы мне можете дать ещё картечь, ещё пороха, заменить тех коней, которых посекло татарскими стрелами? — выставлял я ответные претензии.

Да, с генералом так не общаются. Я понимал, что какая-то реляция всё-таки может отправиться в Петербург. А потому, я должен первым отправить своего человека, чтобы тот доставил герцогу обстоятельное письмо о том, что здесь происходит. Не только герцогу, но и Миниху.

Не люблю какие-либо доносы писать, но, порой, если живёшь в волчьей стае, то выделяться нельзя. Иначе тебя просто в какой-то момент за чужого и тогда несдобровать. Да и для общего дела, если Леонтьева снимут с командования русской армии — это пойдёт только на пользу.

А в голове уже закрадывались преступные мысли.

— Ты, вьюноша, считаешь, что заступники у тебя есть? Так они далеко. А я нынче здесь рядом, — продолжал негодовать Леонтьев.

— Так я не спорю с вами, ваше превосходительство. Но для того, чтобы мой батальон продолжал воевать, нам нужны башкиры, и нам нужен порох, свинец, лошадь, фураж, телеги… Бой был тяжёлый, я лишился многих людей, помощь пришла поздно…

— Не сметь попрекать в меня моими решениями! Знайте, что добра от меня вы больше не увидите! — сказал генерал-лейтенант, пренебрежительно махнув рукой в сторону выхода из его шатра.

Я и до этого никакого добра от командующего не видел, а сейчас буду держать ухо востро. Более того, он подписал себе приговор.

* * *

Окрестности Дербента

10 апреля 1734 года

Великий Хан Каплан Герай с тоской, даже с невольно проступающими слезами смотрел на стены Дербента. Вот он — вожделенный город, ворота Кавказа. И остаётся лишь приступить к осаде, дождаться хотя бы минимальной поддержки со стороны отрядов гарнизонов турецких крепостей, и всё — город будет покорён.

Ещё вчера, перед генеральным сражением с объединённым дагестанским войском, хан ни о чём другом не мог и помыслить, лишь бы только войти в Дербент. И вот он, уже успевший забыть, что такое молодость, испытавший в своей жизни немало трудностей, не может порадоваться, возможно, самой великой своей победе.

Да, ещё вчера Каплан Герай считал, что Дербент — скорее, город русский, пусть русские здесь и не имеют никакого, или почти никакого, влияния. И с опаской он думал о том, чтобы начинать осаду самого города. Лучше бы пока не дразнить русских. Вроде бы как, война должна начаться. Но хан был уверен, что русские здесь не всерьез. Они больше нацелены на Османскую империю, чем на Крым. Ведь пока османы сильны, воевать с ханством нет особого толка. Придет большой брат-турок, поможет.

Крымский хан даёт повод к войне с Российской империей. Более того, именно через возню с Дербентом можно было вбить клин между Россией и Персией и не допустить их союза. Ведь в Иране уже забыли о всех соглашениях с русским царём Петром и без всяких оговорок считали Дербент своим городом. Русским же нельзя признавать без урона чести, что город нынче не их. По договорам же — русский. Так считал хан…

Дурные новости появились сразу, как только стало понятно, что крымский хан одерживает победу. Присутствующий в его войске османский наблюдатель намеренно утаил от хана одну важную новость. Не хотел турок смущать Каплана Герая перед боем.

Только-только пришли сведения из персидского Исфахана, что русские и персы заключили мирное соглашение. Российская империя официально отказывалась от Дербента в пользу персидской державы. И теперь уже практически невозможно вбить клин между двумя этими государствами, которые будут выступать единым фронтом против и Крымского ханства, и Османской империи.

Турецкий наблюдатель не скрывал от хана и то, что османская армия потерпела ряд поражений в битвах с Персией, что далеко не так радужно складывается эта война. Да всё, всё не так радужно. Русские уже выступили и продвигаются к Перекопу, возможно, уже и штурмуют в это время крепость. Но для наблюдателя важнее были интересы Османской империи.

Но всё это — политика, к которой хан хоть и имел интерес, а его всё равно больше заботила ситуация в собственном ханстве.

— Как это произошло? — ледяным голосом спросил Великий хан, когда ему сообщили главную новость.

И это даже не о том, что русские удачно перемещаются в сторону Крыма. И не о том, что Иран и Россия заключили союз против Османской империи.

Другое волновало хана.

— Он возглавил большой отряд лучших воинов, что остались в Крыму после твоего ухода, хан, — турецкий посланник не выдержал сурового напора взгляда Каплана Гирая и поправился: — Султан и Великий Хан…

Правитель великого ханства тяжело вздохнул. Он даже не предполагал, что так будет горевать о смерти своего младшего брата. Даже если этот брат является вторым норэддином, третьим или даже четвертым в очереди наследования в Крымском ханстве.

Сахиб Герай был любимым братом великого хана. Младший, всегда озорной, редко рассудительный, но необычайно отважный, был он любимчиком в семье даже в далекие годы правления их отца. И после, когда семья была в опале и проживала в Стамбуле.

— Почему он не принял оборону в Перекопе, а вышел на охоту на гяуров? — спрашивал великий хан, но турецкому наблюдателю в крымском войске просто нечего было ответить на этот вопрос.

Ведь в том сражении, что произошло в трёхдневном переходе от Перекопа, спаслись только считанные единицы правоверных. Там произошло то, чего не должно было произойти.

Там лучшие воины мира, янычары, подержанные двумя тысячами лучших воинов Крымского хана, включая отряд личных воинов второго нурэддина, обязаны были разбить отряд русских — отряд меньший в три раза по числу воинов относительно крымских сил.

— Кто командовал тем войском русских гяуров? — Всё тем же отрешённым и холодным, будто ему и не принадлежавшим голосом спрашивал Хан.

— Там были ещё и башкиры, но они пришли, когда уже твой брат был мёртв. А командовал ими тот, кого башкиры называют батыр Искандер. Командир русских гвардейцев — Александр Норов, — отвечал турецкий наблюдатель.

На самом деле, у турок было предостаточно информации о том, что произошло в сражении, где погиб второй наследник ханского престола. Трое башкир, посчитавших служение неверным, гяурам — позором, настигли убегающего заместителя алга янычар, но не убили его, а, напротив, сопровождали и дальше, предоставив своих заводных коней. Не все башкиры подчинились воле неверных.

— Пусть вся степь знает, пусть горы об этом кричат, пусть волны моря разносят эту весть — русский гяур Норов теперь кровник мой. Пока он или кто-то из его близких волей Аллаха не будет покорен, — торжественно, при этом сжимая зубы до скрежета, говорил Великий Хан.

Победа была омрачена. Русские подходят к Перекопу. А ведь это не какая-то отдельная небольшая крепость. Это — целая оборонительная цепь, и в ней длинный вал, насытить войсками который не так-то легко. Особенно, если основа крымского войска сейчас находится под Дербентом.

Ситуация усугубляется тем, что уже более трех тысяч лучших крымских воинов, что оставались в Крыму, убиты, а остальные не будут ещё готовы. Да и группа беев, недовольная правлением Каплан Герая, может воспользоваться случаем.

Ведь никто не ожидал, что русские выйдут так рано. Все были уверены, что тактика выжженной земли, когда у русских не будет воды, когда трава будет сожжена, а голодные кони и люди будут задыхаться в дыму, даст свои плоды. А там и великий хан должен был подойти со своим войском.

Каплану Гераю оставалось лишь взять Дербент. Или не брать его, если окажется, что нужно полноценно осаждать эту крепость. И уже через полтора месяца великий хан должен быть в Крыму и во всеоружии встречать русских. Более того, именно к этому времени на галерах должны были подойти турецкие части, которые усилили бы турецкие же крепости, соответственно, и татар пехотой и артиллерией. Потому и не хотел хан дразнить русских — тянул время, чтобы они еще пару месяцев не решались начинать войну.

— Назначишь ли ты за голову Норова награду? — задумчиво спросил турецкий наблюдатель.

Осман прекрасно понимал, что в таком эмоциональном потрясении, после смерти брата, Великий Хан может назначить очень большую награду за голову всего лишь какого-то там майора. И тогда можно попробовать заработать эти деньги.

— Пять тысяч дукатов — или по весу золотом, если приведут его живым и я смогу сам убить того, кто убил моего брата. Или три тысячи за мёртвого, — подумав и что-то посчитав в уме, провозгласил Великий Хан.

— Я приму заказ на Искандера, — сказал турок.

— Нет, это сделает кто-то другой. Ты — ты обманывал меня, скрывал правду, — сказал великий хан и подал знак своим воинам.

Турецкий наблюдатель и еще двое турок из его сопровождения были убиты в один миг.

От автора:

Новинка от Гурова!

Я — хирург, попавший в мир боевых стилей. Здесь всё прогнило. Я поставлю диагноз — и вылечу этот мир. Или сломаю его окончательно.

https://author.today/reader/474618

Глава 19

Если проигравший улыбается, победитель теряет вкус победы.

Усэйн Болт

Перекоп

11 апреля 1735 года

— Бах-бах-бах! — усладой для моих ушей звучали выстрелы русских пушек.

Около ста ядер устремились в сторону накатывающей крымско-татарской конницы. Относительно залпа ближней картечи, ядра наносят меньший урон. Но когда начинаешь бить врага практически за версту, то имеешь возможность перезаряжаться и на дальнюю картечь, и потом на ближнюю, — это большое преимущество.

И как Леонтьев решился выдвинуть вперед артиллерию? Новатор, ити его мать. На самом деле, одобряю.

Те ядра, что долетали до плотной лавины крымских всадников, сражали не одного воина, а разносили по два, по три, порой, и четвёртого всадника задевало. Конечно, чаще гибли лошади, но такова статистика. Правда, не так уж и сладко приходится всаднику, если он падает со сраженного коня, или на него самого заваливается лошадь. Так что в некоторых местах образовывалась толчея, мешавшая крымским воинам полноценно заходить на атаку.

Мой батальон, переданные мне преображенцы, а также более чем тысячный отряд башкир — все мы стояли в стороне и только лишь наблюдали за разворачивающимся сражением. Складывалось такое впечатление, что генерал-лейтенант Леонтьев показывает мне мастер-класс. Ну или я слишком преувеличиваю наше с ним недопонимание и вражду.

А глядя на то, как действуют русские воины в этом сражении, я даже был готов пересмотреть своё отношение к генерал-лейтенанту. Вот только при одном условии — он тоже должен признать свою неправоту. Следовательно, примириться нам с ним будет крайне сложно. Думаю, что и невозможно. Слишком самовлюбленным был Леонтьев.

Между тем на поле продолжалось сущее избиение крымско-татарской конницы.

— Бах-бах-бах! — артиллеристы начали отрабатывать дальней картечью.

И вот теперь началось сущее «мясо». Как будто бы смерть махнула своей косой и проделала просеку, раскидывая по сторонам человеческие тела. Да не только человеческие. Ещё больше, наверное, страдали кони. Вот даже, имея возможность почти полностью спрятаться за своего скакуна, воины всё равно не спасались.

Глядя на поле боя, можно было бы и вовсе усомниться в наличии разума у наших противников. Они же умирали, просто гибли сотнями. Может, и имели шанс приблизиться, но очевидно, что очень малый.

Глупо? Но это не совсем так. Просто мы заставляем врага действовать опрометчиво.

Несмотря на то, что крепость Перекоп — это, в основном, огромные, длинные, до десяти километров вал и ров — не так-то и много места там имеется, чтобы расположить большой гарнизон. Да еще и озеро, топкие болота. Такая география играет не только на пользу обороне, но ограничивают возможности защищавшихся. Нет возможности иметь тут большие контингенты. Так что приходится давать бой или сильно оттягиваться южнее Перекопа. А это уже «сердце» ханства.

А взять периметр рва — как насытишь её воинами? Тут, скорее, нужна артиллерия, что сконцентрировалась в двух крепостях Перекопа, нужна пехота. А у крымцев таковой почти и нет.

Мои люди уже провели разведку, и я знаю, что в Перекопе сейчас около четырёх тысяч воинов турецкого гарнизона. Там же ещё около двух тысяч крымских воинов, воюющих без коней. И этого количества защитников крепости уже более чем достаточно, чтобы считать Перекоп перегруженным людьми.

Кроме того, внутри крепости находятся большие запасы продовольствия. Из допроса пленных татар мне стало понятно общее направление стратегии крымцев. Они собирались, опираясь на Перекоп, сдерживать русское войско за пределами Крыма, ожидая, когда прибудут основные крымские войска, что сейчас должны воевать где-то на Кавказе.

Вполне себе оправданная тактика. Если бы только мы, я имею в виду русскую армию в целом, не придумали, как можно эффективно противодействовать практически любым атакам степной конницы при переходах.

Несмотря на то, что, по моему мнению, мы передвигались преступно медленно, крымцы не ожидали и этого. Они ориентировались, наверное, на походы еще Василия Голицына, или на не совсем удачные боевые действия Петра Великого.

— Ола! Ола! — доносился крик со стороны атакующей крымской конницы.

Чего не отнять — они сильны духом и явно не трусы. Вот так, жертвуя собой, стараются заставить нас остановиться перед Перекопом. Может, перегруппироваться или даже временно отступить нашему войску. Всё равно стараются — а явно же не могут надеяться на победу. И мы могли бы отступить, если только с первых штурмов не взять Перекоп. Доступа к озерам у нас нет, была бы жара… Того и гляди, что при таком колоссальном преимуществе пришлось бы сворачивать кампанию.

А ещё дней двадцать, может, даже меньше — и придёт хан со своим большим войском. Более того, как показывали пленные, турки также активизировались и могут не только укреплять свои гарнизоны в приморских крепостях, но и формировать какое-то войско, чтобы ударить по нам с Запада.

— Штуцерам приготовиться! — выкрикнул я, когда просто надоело смотреть за работой русской артиллерии.

Да, мы находились в стороне, но не настолько далеко от разворачивающегося сражения, чтобы с фланга не было возможности помочь своим. Не генерал-лейтенанту Леонтьеву я помогал, я лишь только хотел победы русского оружия. Даже если бы Леонтьев стал предателем. Хотя, при всём моём негативе к этому человеку, в подобное я не верю. Врун, зазнайка, карьерист — пусть, но не предатель.

— Бах-бах! — метров за шестьсот до ближайшего противника стали стрелять мои штуцерники.

Не бог весть какая поддержка. Даже из штуцеров попасть с такого расстояния прицельно настолько сложно, что это дело погрешности от нуля. А вот не прицельно, залпом — то вполне даже. Пуля долетит. А когда будет еще и конусная пуля с расширяющейся юбкой… Юбкой…

Вспомнилась моя семейная жизнь. Но как вспомнилась, так и забудется. Не ответила ни на одно письмо! Вот же сучка. Приеду, кровать поломаю, а не выпущу…

Вообще без дела сидеть я не мог, вот и мысли лишние появляются. Я видел, как и башкиры били копытами, желая проявить себя. Однако на фоне того нашего сражения, что уже переходит в стадию легенд и преданий, остальной русской армии нужно было проявлять себя. Ведь выходило, будто бы воюет только мой отряд. Хотя немало мелких отрядов крымцев были разгромлены другими.

И тут стоящий рядом со мной Алкалин сказал что-то невнятное. Для меня это был какой-то «абырвалг», то есть набор звуков. Но по выражению лица старшины я понял, что с его уст слетают какие-то проклятия.

В бой пошла калмыцкая конница. Калмыков в русской армии было несравненно больше, чем башкир — шесть тысяч всадников. Я не питал никаких негативных чувств по отношению к калмыкам. А вот между башкирами и этим народом была неприязнь, и в данном случае — жгучая ревность.

Между тем калмыцкая конница набирала разбег. Впереди были воины с пиками. Мне было непонятно, зачем именно сейчас отправлять конницу, когда можно ещё ударить ближней картечью. Наверное, для генерал-лейтенанта Леонтьева уже то, что пушки были выдвинуты на первый ряд, — великое новшество. Остальное перекраивать у него уже запала не хватило.

Рисковать артиллерией командующий не хотел. Хотя как по мне, так и никаких рисков не было. Удар ближней картечью практически смёл бы остатки крымской конницы. А если ещё после выдвинуть вперёд линию пехоты, то они бы завершили разгром. Но что ж, генералу должно быть виднее.

И так было ясно, что победа за нами.

Таранным ударом калмыки прошили всё крымско-татарское войско и по дуге ушли дальше. Сразу же в бой были отправлены казачьи соединения. Тут бы ещё и башкирам дать порезвиться! Но нет, разгром завершали именно конные казаки, а также два полка уланов.

Крымцы побежали за ров Перекопа. Победа наша, но немало врага ушло. А ведь можно было выкосить еще треть, не меньше. Где потом выискать столько много татарских воинов в одном месте? Разобьются на мелкие отряды — и продолжат кусать нас.

Через два часа я уже был на военном совете. Еще бой не закончился, но уже приказы прибыть на военный совет последовали.

— Это великая виктория! — говорил один полковник генерал-лейтенанту. — Вы будете прославлены в веках! Вторая Полтава.

Что, мля? Полтава? Я куда попал? Военный совет в другом помещении, а тут у нас — конкурс на облизывание командира? Ну правда. Уж так льстили, настолько преувеличивали, что было противно.

— Ваш военный гений превосходит великих полководцев древности! — произносил генерал-майор Фермор.

Ой, подхалим. Он поддался общей тенденции восхвалять генерал-лейтенанта. Никакой критики, никакого разбора сражения: что было сделано правильно, а что можно было сделать ещё лучше. Леонтьев же с довольной миной, румянясь, просто принимал восторженные отзывы о себе.

Я сидел немного в стороне и то и дело ловил на себе взгляды генерал-лейтенанта. Наверное, я здесь не для того, чтобы решать, что делать дальше, да как брать Перекоп. Меня позвали с одной целью, чтобы я услышал, какой же всё-таки хороший, гениальный военачальник руководит сейчас русской армией.

Я молчал, ещё больше уверившись в том, что русскую армию ждёт серьёзнейший провал военной кампании в Крыму, если с кое-кого не снять «корону». Говорю я, естественно, образно и про Леонтьева, а нисколько не про вопросы российского престолонаследия. Но битва, в которой участвовал мой отряд, имела даже большее значение, чем сегодняшняя.

Ох и оды! Ты возьми Перекоп сперва!

— Что вы думаете, секунд-майор? — после того, как генерал-лейтенант искупался в лести, он, наконец, обратил пристальное внимание на меня.

Я резко поднялся, являя идеальную офицерскую выправку. Если тебя смущают обстоятельства — действуй по уставу! А меня обстоятельства очень смущали. Так что я молчал перед лицом начальствующим и тянулся.

— Ну так же, господин Норов, как вы оцениваете баталию? — спросил меня генерал-лейтенант Леонтьев, крутя головой по сторонам, словно ещё искал поддержки у тех, кто только что его восхвалял. Как будто я мог в первый раз не услышать его вопрос.

Был шанс, но Леонтьев идет на обострение, как я погляжу. Что ж, начнём.

— Время выхода в поход было выбрано стратегически верно. Неприятель не смог использовать тактику выжженной земли, и наши войска не остались без воды. Да и траву в степи было сложно сжечь из-за дождей. Потому мы не терпим недостатка фуража… Острого недостатка, до мора лошадей. Однако нельзя не учитывать, что основное войско крымского хана сейчас на подходе к Перекопу. Он будет поддержан турками. Потому нам нужно спешить взять первым же штурмом Перекоп и занять позицию на этой крепости, чтобы не пропустить хана на полуостров, — почти на одном дыхании выпалил я.

Злость, ненависть — вот что зажглось в глазах командующего. И всё потому, что я ничего не сказал про его гений, практически своими словами чуть ли не обнулил победу. Но восхвалять то, что стало результатом действий других людей, в том числе и моих, я не хотел. Не было бы этого безрассудного со стороны крымско-татарского войска сражения, если бы ему не предшествовали другие события.

— И вы считаете, что победа над татарской конницей недостойная? — с вызовом, как будто бы сейчас бросит мне перчатку, спросил генерал-лейтенант.

— Ваше превосходительство, я такого не говорил и никогда, видит бог, не скажу. Победа славная. К моему великому сожалению, она далеко не всё решает. Татары пошли на столь безрассудный бой лишь только для того, чтобы сдержать нас, дать время для своего хана, чтобы он подвёл остальные войска. А также — время для турок, чтобы они сконцентрировали корпус в районе Очакова и ударили по нам с запада, — выдавал я прописные истины, раз уж он так настаивал, чтобы я высказался. — Больше половины татарского войска ушло за ров. И теперь они будут насыщать оборону всего Перекопа.

Но это для меня всё было понятно. А вот командующий даже не хотел меня слушать. Он ранее дважды отказал мне в аудиенции, будто бы являлся каким-то императором. Я так и не смог донести нужные сведения до генерал-лейтенанта Леонтьева — всё то, что знал от пленных и разведки. Может быть, он и знает о том, что под Очаковым уже сконцентрировано не менее двух дивизий турок.

Если только мы не возьмём быстро Перекоп, это очень осложнит позиции русской армии. Может произойти и такое сражение, после которого нам за лучшее будет уходить из-за потерь и раненых, так как с турками вряд ли будет сильно легко. Или мы и вовсе проиграем.

Но не об этом думал Леонтьев.

— Выйдите вон, секунд-майор! И больше не показывайтесь у меня на глазах! — сказал генерал-лейтенант, а я залихватски притопнул каблуками, улыбнулся и строевым шагом направился на выход из шатра.

Это даже хорошо. Все сомнения ушли прочь. Если не начнётся решительный штурм Перекопа, то жить Леонтьеву осталось ещё меньше.

* * *

Стрельна

13 апреля 1734 года

— Ваше Высочество, цесаревна, — статный мужчина взял ручку Елизаветы Петровны и, не моргая, прожигал дочь Петра Великого прямым взглядом в глаза, а потом нежно поцеловал.

— Христос Воскресе! — поправила вошедшего цесаревна.

— Воистину Воскресе! — ответил гость, несколько растерявшись.

Последовал троекратный поцелуй, как и положено. Но такой, когда Елизавета не дала даже свою щеку, а только имитировала, чуть приблизившись и тут же отстранясь.

— Чем вызван ваш визит, Артемий Петрович? — поспешив, практически силой вырвав свою руку из мужского захвата, спросила Елизавета.

— Ну как же, Ваше Высочество, мне показалось, что вы нынче столь одиноки, — Артемий Петрович участливо улыбнулся.

— Полагаете, что настолько? — игриво, на грани оскорбления сказала Елизавета Петровна.

Она сделала два шага назад и стала беззастенчиво рассматривать мужчину. Весь вид женщины показывал, что гость ну никак не подходит на роль героя-любовника.

Артемий Петрович Волынский нисколько не смутился. Он неплохо знал женщин и понимал, что не будет такого, что Елизавета сразу же бросится ему на шею и будет искать защиту. Но проработать этот вариант министр Волынский должен был. Тем более, что Артемий Петрович находил цесаревну весьма даже привлекательной.

Раньше, когда ещё был жив Лесток, только с этим медикусом решались вопросы по участию Елизаветы Петровны в возможных в будущем интригах. Вместе с тем, Лесток начал играть собственную партию. У Волынского с медиком-недоучкой появились существенные разногласия по поводу того, кто именно должен был стать даже не союзником Российской Империи, а старшим её братом.

Артемий Петрович видел Россию сильной в своих дворянских вольностях, во главе которых стояли бы он — Волынский. И одно дело — то, что случается внутри страны, тут менять многое нужно. А вот в миг перевернуть всю внешнюю политику России в сторону Франции Волынский был не готов.

Так что Лесток стал окружать Елизавету Петровну различными людьми, на которых можно было бы в будущем сделать ставку в дворцовом перевороте. С Волынским не прекращал общение, но держал несколько на расстоянии, на всякий случай.

Даже тот же Разумовский неплохо подходил, чтобы быть в окружении Елизаветы. Особенно когда Алексей Григорьевич стал богатым человеком и начал массово финансировать деятельность немалого количества малороссийских казаков.

Но медик убит. И с того момента прошло уже достаточно времени, чтобы Артемий Петрович смог самостоятельно оглянуться вокруг и начать собственную игру.

— Так чем, на самом деле, вызван ваш визит? Или же вы хотите оскорбить меня вашими подозрениями, что я легкодоступна? — спрашивала Елизавета.

Казалось бы, что слова звучали строго. Но цесаревна уже устала оплакивать Лёшку-Розума. Ей надоело уже иного человека обвинять во всех бедах. Она винила гвардейского офицера, скорее, даже не в том, что искренне считала, что именно Норов и убил Разумовского. Она обвиняла гвардейца в том, что тот не ищет с ней встречи.

И ничто не могло быть оправданием: ни женитьба Норова на взбалмошной девке, ни то, что глупая девчонка Анна Леопольдовна придумала себе девичью любовь к Александру Лукичу. Лиза привыкла к тому, что её боготворят, что её все любят. Любовь же для этой женщины — это всегда получать, но крайне редко отдавать долги.

— Ну что же вы молчите, Артемий Петрович? Явите же мне свои таланты! — Лиза уже откровенно издевалась над Волынским. — Или ухаживайте так, чтобы я передумала, или же изъявляйте причины прихода. Что же вас побудило, на второй день Пасхи прибыть ко мне, да еще и забыть яйца [вряд ли Елизавета намекала в этом на что-то. Яйца — лишь только яйца].

А вот министру нужно было немного времени, чтобы перестроиться. Он-то посчитал, что Елизавета Петровна будет уже счастлива от того, что её хоть кто-то, а тут еще такой статный вельможа, посетил. И что бабе, а дочь Великого Петра в глазах Артемия Волынского была, прежде всего, бабой, нужна ласка.

Так что, посчитав себя неотразимым, ещё ого-го каким, Артемий Петрович устремился в Стрельну, где, словно птичка в золотой клетке, и находилась Елизавета Петровна. Цесаревна лишь только была приглашена на всеночное бдение в храм, и даже не к столу императрицы. Так что как не хотела умерить свою злость в великий праздник цесаревна, получалось плохо.

— Я вас нисколько не привлекаю? — несколько даже теряя самообладание, спросил Волынский.

Артемий Петрович прекрасно понял, что этим вопросом он разрушает и без того хлипкий соломенный мост к сердцу, а скорее, к телу Елизаветы Петровны. Но слишком сильно было задето самолюбие министра. Ведь сложно в Российской Империи найти более самолюби́вого человека, чем Артемий Петрович Волынский. Только он своё самолюбие старательно скрывает. Впрочем, не всегда это и получается сделать.

— Вы не любы мне, яко муж! — сказала-отрезала Елизавета. — Но разве же мы не можем быть соратниками?

Волынский сделал два шага влево, крутанулся, три шага вправо. Задел его такой прямой отказ. Он дважды уже открывал рот, чтобы сказать что-то гневное, но вовремя смог себя остановить от очень уж необдуманных поступков. — Пусть будет так! — на выдохе, стараясь говорить спокойно, произнёс Артемий Петрович.

Елизавета Петровна к этому времени уже спокойно сидела и, словно в театре, наблюдала за арлекином. Её забавляла реакция Волынского. Выглядел мужчина даже несколько комично. Но Лиза не засмеялась.

Елизавета Петровна многое знала о Волынском. Медик Лесток в постели оказывался очень разговорчивым. Дочь Петра Великого знала о том, что Лесток вёл переговоры с Волынским и с какой-то ещё группой чиновников, чтобы заручиться их поддержкой и в конечном итоге поставить Елизавету Петровну на престол. Также знала Елизавета и о том, что медик рассорился с министром. И по той причине, по которой и сама Елизавета до конца так и не доверяла Лестоку [в деле Волынского фигурировал Лесток, но медику тогда получилось улизнуть от правосудия. Скорее Волынского «скормили» при всеобщем одобрении всех политических сил. В этой реальности Лестока нет].

Лесток нужен был Лизе. Она на словах говорила о том, что любит Францию, что всё французское для неё намного ближе, чем немецкое. Впрочем, так оно и было. Но Елизавета Петровна, даже сейчас, находясь достаточно далеко от трона, отдавала себе отчёт, что Франция не может быть старшим братом для Российской Империи. Просто это абсолютно не в интересах России. А вот архитектура, французский театр, французская мода — скорее, это прельщало Елизавету.

— У меня мало времени. Знаете ли, мой главный управляющий всеми поместьями скоропостижно представился, — Лиза не смогла сдержаться и немного скривилась, чуть было не разрыдалась. — Приходится иногда самой вникать.

Но она смогла сдержать себя и продолжила:

— Итак, с каким предложением вы прибыли ко мне?

Артемий Петрович не сразу ответил. Он удобнее сел в кресле, не переставая размышлять. То, что сейчас должно прозвучать, тянет даже не на банальное отрубание головы. Это — четвертование или же посадка на кол.

Но обстоятельства складывались таким образом, что нужно для будущих дел, запланированных Волынским, иметь своего рода знамя. Это оправдание для любых будущих потрясений, связанных с крахом и пресечением царственной линии Ивана Алексеевича, бывшего соправителя Петра Великого. Елизавета, как глупышка и должная довольствоваться красивой жизнью, но не властью, может быть этим 'знаменем’э

— Знаете ли, что нынче в значительной степени ослаб Андрей Иванович Остерман? Его друг и соратник Левенвольде преставился. Нынче же, кроме немецкого засилья прелюбодея Бирона и других немцев, и не остаётся никакого русского духа у престола России… — начал говорить Волынский.

Когда обстоятельства требовали, Елизавета Петровна умела думать и анализировать ситуацию. И сейчас она видела, что назвать Волынского решительным человеком нельзя даже с большим допущением. Скорее, не смелость ведёт этого человека к предательству и государственной измене, а простое самолюбие.

Может быть, одной из мотиваций, почему вообще Волынский затевает эту игру, была жажда наживы. О том, как были разграблены Астраханская и Казанская губернии, когда там начальствовал Волынский, уже ходят легенды. И точно не самоцель было поставить на престол Дочь Петра Великого.

А ещё Артемием Петровичем двигала жажда мести. Он сильно переживал, когда после быстрого и яркого взлёта во времена Петра Великого его резко начали задвигать назад. А ведь Артемий Петрович, при всём том, что был вором и казнокрадом, не беспричинно считал себя хорошим управленцем.

Как бы это странно ни звучало, но, действительно, Волынский и воровал, и при этом умудрялся развивать те губернии, на которых наживался. Просто он думал, что если губерния, где он губернатор, начинает приносить существенную прибыль, если там устанавливаются законы и порядок., действующие для всех, кроме только одного человека, самого Волынского, — то можно спокойно залезать в казну и о себе не забывать.

И вот его взяли, оболгали, выкинули как ненужную вещь. А у самовлюблённого человека в таких случаях крайне обостряется чувство справедливости. Пусть эта «справедливость» и несколько отличается от общеупотребимого понятия.

— Скажите же, наконец, что вы от меня хотите? — после десяти минут пространных речей и тонких намёков, далеко не всегда понятных Елизавете, спросила цесаревна.

— Да возьмите же вы престол батюшки своего — по праву! — выпалил Волынский.

Наступила тягучая тишина. И пусть прозвучали те слова, которые предполагали оба собеседника, но повеяло холодом могилы. Так что нужно было немного помолчать, посмотреть на реакцию друг друга.

— Если бы я согласилась… А я ведь не говорю, что я согласна… То как вы предполагаете это осуществить? — через некоторое время спросила Елизавета Петровна.

Она посчитала, что почти в любой момент может обратиться к своей сестрице-государыне или к Андрею Ивановичу Ушакову, главе Тайной канцелярии, и сказать, что она не соглашалась, и что хотела сперва узнать о всех заговорщиках, чтобы после отдать их в руки правосудия. С таким пониманием разговаривать было намного проще.

— Мне нужны люди из гвардии, кои готовы за вас постоять. Мне нужно ваше согласие и объединить наши усилия. Я знаю, что Ушаков будет молчать, если что-то произойдёт. Что пасынок его, Апраксин, в сговоре с вами… — теперь в ход, пусть слегка завуалированно, пошли уже и угрозы, когда Волынский демонстрировал осведомленность о тайных делах Лизы.

Елизавете сложно было сдержаться. Для неё оказалось большой новостью, что Волынский прекрасно знает о друзьях Лизы. Прозвучала и фамилия Шуваловых.

— Хорошо, я вас поняла…

— Достаточно ли вы, Ваше Высочество, поняли, чтобы не наделать каких глупостей?

— Достаточно, — сквозь зубы нехотя сказала Лиза.

Волынский встал с кресла, подошёл к Елизавете, присел. Его рука скользнула под нижнюю юбку и быстро обнаружила там прекрасную женскую ножку.

— Изыди! — выкрикнула Елизавета, и прекрасная ножка нанесла удар по лицу Волынского.

Он плюхнулся на спину, но, вопреки ожиданиям Елизаветы, начал громко смеяться.

— Что веселит вас, похабник⁈ — спрашивала Лиза. — Да еще в Великую Пасху грешить решили!

— А разве это не смешно? Кто только не побывал под вашими юбками, а меня вы сторонитесь! — Волынский резко поднялся, достал платок, приложил его к носу, проверил — нет ли крови. — Мне вы в амур и не нужны. Я, Ваше Величество, канцлером желаю стать при вас. Вторым человеком в державе нашей. По заслугам моим и по умениям.

— Сперва докажите, что вы что-то можете. Верные мне преображенцы найдут вас, — сказала Елизавета, встала и явила властный взгляд. — Более я вас не задерживаю.

Волынский поднялся, усмехнулся, поклонился, направился на выход. Он затаил обиду на цесаревну. Он обязательно ей вспомнит и этот отказ заняться плотскими утехами, и этот удар. Но вспомнит потом, когда ненавистные немцы будут свергнуты с политического Олимпа Российской Империи, когда Волынский станет управлять этой империей, причем, лишь только в присутствии глупой, избалованной бабы.

От автора:

Попаданец в середину 19 века. Паровозы, винтовки и прочая промышленность? Э нет, фамильное поместье, 300 десятин земли и очень много долгов. Ну и майонез с оливье.

https://author.today/work/472747

Глава 20

Нет в мире таких крепостей, что не могли бы взять трудящиеся, большевики.

И. В. Сталин

Крепость Перекоп.

17 апреля 1735 года

Не скажу, что меня сильно впечатлила система оборонительных сооружений под общим названием Перекоп. Наверное, лет сто назад крепость, действительно, могла считаться неприступной. В нынешнем же развитии инженерного дела, вооружения и тактики Перекоп был вполне уязвим.

Что я прям уж стал военным инженером современности? Нет, пусть и в этом направлении кое-какое понятие имеется. Однако, есть с чем сравнивать. Оборонительные сооружения и форты Данцига, которые мне получилось лицезреть и даже в какой-то мере изучить, показались более продуманными и современными, чем крепость Перекоп.

Сама крепость состояла из двух непосредственно оборонительных укреплений, крепостей. А так же немалой торгово-ремесленной округи. На Руси такую округу называли поса́дом. Две крепости, Большая и Малая, располагались рядом друг с другом и так, чтобы можно было простреливать наибольшее расстояние вокруг.

А всё остальное — это тот самый ров и вал, который начинался от лимана на западе и простирался до острова Сиваш на востоке.

Генерал-лейтенант считает, что нужно штурмовать максимально в удалении от крепостей. Я так не считаю. Имею собственные соображения, как брать Перекоп. Но нелегко. Ой как нелегко осуществить ту операцию, что вырисовалась у меня в голове! Так что я искал и другие решения.

— Высказывайтесь, господа. Как бы вы брали эту крепость? — спрашивал я у своих офицеров.

На таком собрании, то ли на Военном Совете, то ли в учебном классе, присутствовал и башкирский старшина Алкалин. Он же, пока остальные думали над каверзной задачей, первым и высказался:

— Подкатить пушки и всё разбить! После идёт пехота, занимает единственные ворота с единственным мостом через ров, заполненный водой, открываются ворота, входят мои воины — и мы всех рубим, — как само собой разумеющееся сказал башкирский старшина.

Мои офицеры, те, кто смог присутствовать на совещании, не без труда сдерживали свои ухмылки.

— Я разве глупость сказал? — с вызовом спросил старшина, когда увидел реакцию офицеров на свои слова.

Мне даже показалось, что переводчик башкирского старшины несколько сгладил углы и не стал переводить все те бранные слова, которые прозвучали от башкирского военачальника. В который раз замечаю, что у Алкалина очень грамотный переводчик. Как бы не больше дипломат, чем сам старшина.

— Ты всё, мой друг, правильно сказал. Но мои офицеры знают, что я жду от них придумки — того, чего не ожидает увидеть наш враг, но что приведёт нас к победе, — как можно более миролюбиво объяснял я башкиру. — То, что ты, мой друг, сейчас сказал — это всё правильно и всё по науке. Но ты об этом знаешь, об этом знает и враг. Значит, он будет готовиться к нашим действиям. Нужно еще расшатать врага, подготовить засады, многое продумать…

— Тогда мне будет любопытно послушать, что же такого могут предложить твои воины, батыр Искандер, — пробурчал сперва Алкалин, а после с улыбкой и даже несколько торжественно его слова перевёл толмач.

— Подпоручик Фролов, доложите и покажите на карте крепость, её округу! — сказал я. — Обосливо отметьте торгово-ремесленный посад. Скажу так, что нам несказанно повезло, что у неприятеля не получилось сжечь его полностью на нашей стороне.

У нас уже была готова достаточно подробная карта Перекопа и всех укреплений вокруг. И не только укреплений, на что в своём докладе несколько и напирал Фролов. Мы с ним уже обсуждали, что можно сделать в рамках работы подразделения диверсантов. На самом деле, сделать можно было бы очень многое.

Не сказать, что крымчаки и вовсе не знают, что такое диверсионная работа. Как мне кажется, в этом деле они более осведомлены, чем даже те же самые европейцы. И это нужно учитывать. Хотя тут больше влияют все же турецкие войска и командиры.

Сколько лет, веков, татары живут рядом с казаками? А казачество редко когда было сильным в своей массе. А вот диверсионными точечными ударами, ночными набегами казаки славились. Да и самим татарам часто приходилось действовать, словно диверсанты. Однако они вряд ли ожидают грандиозного подвоха при штурме Перекопа.

К слову, один штурм уже состоялся. И мне пошло на пользу. Теперь враг не станет ожидать от нас хитрых ходов. А кто не ждет, тот слепой, сонный.

Генерал-лейтенант Леонтьев — тот самый гений тактики и якобы поцелованный Богом военачальник… Это, если судить по эпитетам и фразам, что звучали в адрес командующего после полевого сражения под Перекопом. Так вот, он оказался не таким уж и гениальным.

Насчёт генерала-лейтенанта даже мне сперва показалось, что он не такой уж и глупый. Уже и подумал, что нелинейно действует, может быть толк. Он не собирался атаковать в лоб крепости Перекопа, а прорваться на одном из участков рва и вала.

И тут сработала та самая поговорка: «гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Большими, не менее чем по полторы тысячи, отрядами крымские татары смогли быстро реагировать на почти любые попытки перебраться на другую сторону рва и вала. Уничтожали и сбрасывали в ров всех русских. А там, где ров закидывался фашинами, успевали разбирать, или обливали смолой, похоже, что и нефтью, и поджигали. Порой, когда во рву находились русские солдаты.

Попытка закидать татар артиллерийскими ядрами или дальней картечью имела крайне спорный результат. Как только откатывались штурмовые команды русских, татары моментально рассеивались, и тогда ядро и вовсе оказывалось бесполезным, а дальняя картечь причиняла крайне мало вреда. А вот расход боеприпасов и пороха был колоссальный.

Практически три дня была такая патовая ситуация. Наши войска начинали переходить через вал. Конной атакой их оттесняли крымские татары. Потом начинала работать артиллерия — татары рассеивались, чтобы вновь собраться, как только начинался штурм. Хорошо, что под самими крепостями установили более-менее контролируемую зону, не давали выйти туркам и спалить бывший посад.

Нельзя было в прошедшем полевом сражении давать татарам возможность большей частью своего войска уйти. И сейчас просто было бы недостаточно воинов у противника. И пусть через напор и с немалой кровью, но можно было бы перейти через полосу, обогнуть Перекоп, обрезать все коммуникации и даже начать двигаться дальше вглубь Крыма.

— Мы будем использовать ремесленный посад, который расположен на нашей стороне и не был разрушен турками или крымчаками… — объяснял суть нашей общей задумки Фролов.

Я рассчитывал на то, что кто-то всё-таки предложит ещё что-нибудь интересное, но эффективное решение, как брать Перекоп. Вот только предложения были похожи на то, что мы уже с Фроловым придумали, а он задумку довёл до рабочего варианта. Или вовсе ничего существенного не прозвучало.

— Мой друг, — обратился я к Алкалину, когда уже закончилось совещание. — Я знаю, что в твоём отряде были предатели. Уверен, что ты оценил то, что я всё так же доверяю тебе. То, что сейчас ты услышал, нужно сохранить в тайне.

Алкалин поменялся в лице, явно злился. Но не на меня. Он казнил уже шестерых своих воинов. Можно сказать, так, что не столько своих, сколько из тех, что были ему переданы от других старшин. Не все башкиры были готовы сражаться против единоверцев. А старшине еще придется оправдываться за свои решения.

— Командир, — как только из шатра сразу же вышел Алкалин, видимо, ждал у входа, подошёл Кашин. — Дозор взял одного грека-купца, и с ним ещё семь человек. Они шли к вам. Говорят, что сообщение от вашего родственника…

А внутри немного ёкнуло. Я даже не смог разобраться, что это: то ли переживания от возможного обвинения меня в предательстве, так как наверняка сообщение пришло от моего крымского деда; то ли какие-то родственные чувства вспыхнули.

Нет. Нельзя мне считать родственниками крымских татар. Это абсолютно противоречило всем моим целям, моему мировоззрению. Ну и приказать зарубить посланников от родственника я не мог. Как минимум, уже потому, что рассчитывал найти ту силу, которая бы могла подточить ханство изнутри. Потому-то и брал письма от матери, не открестился сразу же от всей этой истории.

И как-то не вовремя будет происходить этот контакт. Уже через пять часов начнётся операция, в ходе которой я собирался утереть нос генерал-лейтенанту Леонтьеву. Ведь я пообещал ему открыть ворота Перекопа. И он принял этот вызов. Считает старик, что мой план провалится, каким бы этот план ни был. Что ж, посмотрим.

— У меня для вас послание… — сказал на вид грек, да и представившийся Георгиусом, что не оставляет сомнений в национальности. — Все на словах… Иначе меня бы обыскали и было опасно. Так вот…

* * *

Перекоп

18 апреля 1735 года

Подпоручик Фролов, ряженый в маскхалат, выглянул из-за стены какого-то строения, скорее всего, склада. Даже сейчас внутри этого амбара можно было найти ящики и тюки, набитые всяким добром. Не успели вынести.

Крайне низкая пропускная способность всего лишь одних ворот крепости сыграла с турками и крымскими татарами злую шутку. Они не успели перевезти всё добро, содержимое складов, в том числе и отдельных торговцев, за стены крепости.

Но не это сейчас интересовало Фролова. У него стояла другая задача.

— Мы здесь не одни, — прошептал подпоручик, прислушиваясь и к окружающей тишине и к своей чуйке.

Передовой отряд из двух десятков бойцов моментально разбился на двойки, как и обучали сражаться в неполевых условиях.

Тёмные маскхалаты, выкрашенные в тёмно-серый, лица и кисти рук закопчённые. С такого расстояния они могли практически сливаться с тенями тех зданий и сооружений, которые были оставлены на севере от основных оборонительных сооружений. И теперь этим преимуществом русские диверсанты пользовались, чтобы не обнаружить себя, но прислушаться и выявить группу противников.

Что какие-то лазутчики поблизости, никто не сомневался. Бойцы верили в опыт, в чуйку, даже в какие-то сверхспособности своего командира. Ждали…

— Hiçbir şey duymadın mı? Bana öyle geliyorki bizi takip ediyorlar [тур. ты не слышал ничего? Мне кажется, что за нами следят], — услышал шепот на турецком языке Фролов.

Командир поднял сжатый кулак к верху, а после показал направление откуда были звуки.

— С чего тут быть гяурам? Ты ведешь себя, как трус. Так мы золото не заработаем. Да и какая разница, кто где ходит. Нам нужно убить русского офицера… Все… Больше война нам не нужна! — на турецком же языке говорил другой человек.

Из всего сказанного, Фролов понял только слова про «война не нужна» и «убить русского офицера». Подпоручик не сомневался, кого именно собирались убивать эти турки. Именно турки, так как говорили на этом языке.

Через минуту, указав еще раз направление, обозначив знаками примерное количество, показались и нарушители тишины.

— Пух! Пух! — глухо зазвучала тетива арбалетов.

— Бам! Бам! — завалились две фигуры.

Из-за соседнего строения появились ещё трое противников. Фролов уже подумал о том, что миссия провалена: сейчас эти поднимут крик, на стенах крепости услышат — начнётся тревога.

Но, к его удивлению, все трое молчали. Однако извлекли из ножен свои сабли и были готовы сражаться. А, нет… они стали пятиться.

Фролов знаком показал второй группе зайти к неприятелю со спины. В то же время основная часть русских диверсантов, лишь только обозначив наличие пистолетов, направленных в сторону турок, бездействовала.

Фролов понял, почему турки не поднимают тревогу. Это не разведчики, не диверсанты — по крайней мере, не посланные турецким или татарским командованием. Это охотники за головами. Даже в отряд Норова просочилась информация, что за командира предлагают просто баснословные деньги. Столько золота, что, даже убив, не говоря о том, чтобы предоставить живого Норова, уже можно было обеспечить себе комфортную жизнь. А может, и детям что-то осталось бы.

— Хух! Хух! — послышались выдохи, когда, сделав замах, зашедшие за спину туркам бойцы одновременно рубанули сразу троих противников.

— А! — выкрикнул-таки один из турецких головорезов, которому разрубили ключицу.

Удар чудовищной силы не сразу убил турка. Но следующий почти надвое расколол голову турецкому охотнику за головами. Охотился за чужой головой — потерял свою.

Ещё несколько минут Фролов прислушивался к звукам, пытаясь понять — не был ли даже такой бой в тишине услышан на стенах Перекопа. А потом отряд продолжил движение. Задача стояла одновременно и сложная, и вполне выполнимая. Нужно было подорвать в одном месте, в районе единственного моста, ведущего в большую крепость, опоры рва. А вот дальше сложнее, опаснее… Но в отряде Фролова, особенно в ближнем десятке, были бойцы, готовые морально на самые сложные операции.

Крепость имела ряд уязвимых мест. В меньшей частью кирпичная, но больше каменная кладка, предотвращающая оползни в ров, местами обвалилась или уже потеряла стройность. Так что единственное, как турки смогли подлатать эти дыры — это только лишь поставить деревянные подпорки.

Вот и подумали: если подпорки эти взорвать, то случится серьёзный оползень, и как минимум на одном участке ров окажется наполовину засыпанным. Коням его преодолеть всё ещё будет невозможно, но вот людям — вполне даже, пусть с некоторыми трудностями.

Осмотревшись, Фролов подал знак одному из своих бойцов, который, захватив своего ведомого, отправился сообщить основному отряду, что путь будет свободен, а заодно показать, как лучше всего пройти практически до самого моста.

Это была ещё одна из задач, которую должен был решить Фролов. Нужно проложить наиболее скрытный и безопасный путь для основных сил. Сделать это с учетом всех укрытий из сохранившихся частично строений посада. И не только личный состав провести, но также и сразу дюжину пушек, которые не проскочат тихо по узенькой тропке.

И вот Фролов остался ждать, наблюдая и за стеной, и за всем окружающим его пространством, решить все задачи. До рассвета оставалось ещё часа четыре. Но всё должно начаться намного раньше.

* * *

Я не шёл впереди. Напротив, был ближе к арьергарду всех приданных мне сил. А силы были уже куда как больше, чем мой батальон. Я не мог пойти на откровенное преступление — бросать людей на штурм крепости без хоть каких-то шансов на успех. Только лишь своими бойцами, я только пошлю их на смерть. Так что был соблюден минимум условий, которые я выкатил командующему, без которых и думать о взятии крепости было невозможно.

По крайней мере, наш план предполагал обязательное присутствие артиллерии и ещё двух рот отменных стрелков. Хотя… можно ли считать хорошими стрелками тех, кто использует гладкоствольную фузею? Может быть, только в том смысле, что эти бойцы будут всё же быстрее перезаряжать оружие и более организованно сбиваться в команды, чтобы производить стрельбу залпом.

Так что теперь у меня ещё и две роты гвардейцев-семёновцев. Эти товарищи, правда, менее охотно пошли под моё командование — желали себе отдельное дело, чтобы снискать славу не меньшую, чем моё подразделение. Недолюбливал, что ли, всех гвардейцев генерал-лейтенант — что на такую авантюру своим приказом направил представителей сразу трёх гвардейских полков?

— Быстрее! Быстрее! — шептал Саватеев, подгоняя солдат, которые тащили орудия.

Никакой яркой, выделяющейся формы, даже пушки были частично замаскированы тряпками. И пока не было подано знака, что мы обнаружены, нужно было продолжать двигаться в тишине. Так что солдаты потели и пыхтели, ругаясь, разве что, сквозь зубы, тащили…

Двенадцать пушек были выбраны, скорее, по величине — они были наименьшими. И всё равно стволы было тяжело перетягивать на небольших тележках, даже восьмерым бойцам. Лафеты были разобраны, их тащили уже на деревянных волокушах.

Ни один солдат не шёл в полный рост, несмотря на то, что и маршрут наш выбирался таким образом, чтобы максимально прятаться за различного рода строения. Скрытность и неожиданность — вот наши козыри. Пока ни один из них бит не был. Опять же… Такого никто не ожидал.

Тут, в условном ремесленно-торговом посаде, сохранилось немало строений. Но турки и крымчаки не были дураками, наверняка понимали, что оставленные строения — это польза для нас. Или не польза? Современная европейская армия — это линии, организованность. А линиями тут не подойти. Значит при штурме начнется разброд и шатание, чуть ли не прятки в плотных строениях.

И все равно, видимо, сильно понадеялись наши враги, что у них есть время — то есть что мы будем передвигаться ещё медленнее. Попытки разрушить все здания и сооружения торгового хаба, которым, по сути, и являлся Перекоп, принесли лишь частичный успех.

До сих пор здесь стояла гарь, и кое-где, рассчитывать затаиться, можно было и отравиться угарным газом. Но сгореть всем постройкам было не суждено. Опять же, дождь тут нам сильно помог. Только там, где туркам и крымчакам удалось обильно вылить смолу, строения прогорали.

И теперь мы не могли не использовать этот шанс — прикрываясь строениями, возведёнными за время относительно долгого мирного существования Перекопа, продвигались вперёд.

Медленно. Очень медленно мы это делали. Но когда производили учения, чтобы понять, много ли шуму наводим при передвижении, уразумели, что даже при небольшом ускорении мы становимся слышны в два и более раза сильнее.

Иными словами, тут лучше медленно, но скрытно. А вот будем обнаружены, так ускоримся в разы. Тем более, что уже рядом с предполагаемыми позициями находились.

— Все готовы? — вполголоса спросил я, когда до рассвета оставалось не больше часа, и мы уже добрались до зданий, где стояли, словно набитые селёдки, толкаясь плечами из-за ограниченного пространства.

Нас не было видно со стены. А это — сейчас главное.

— Начали! Крым наш! — сказал я, и по цепочке информация стала передаваться вперёд.

— Крым наш! — шепотом, но уверенно отозвались мои бойцы.

Другие этот наш девиз ещё не разучили. Ничего… По мере того, как будем возвращать Тмутараканское княжество, Крым — в родную гавань, все обязательно выучат.

Content

Крым наш!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20