Хефнер К.

Последняя девушка PLAYBOY. как мир мужских фантазий на 10 лет стал моей тюрьмой

ONLY SAY GOOD THINGS:

SURVIVING PLAYBOY AND FINDING MYSELF

Crystal Hefner

Copyright © 2024 Crystal Hefner

Слово Playboy используется в названии и тексте книги как часть личной истории автора и не является использованием зарегистрированного товарного знака Playboy Enterprises в коммерческих целях.

© Pranch / Shutterstock.com (http://shutterstock.com/) / FOTODOM

© Paul Redmond / WireImage / Gettyimages.ru;

© Charley Gallay / Gettyimages.ru

© Горин С. А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

КРИСТАЛ ХЕФНЕР

(род. 1986) – всемирно известная модель, правозащитница и предпринимательница. Бывшая модель Playboy и вдова Хью Хефнера, сейчас она владеет бизнесом в сфере недвижимости и активно участвует в общественной жизни, делясь своими мыслями об опыте в Playboy и наследии своего мужа.

Она также занимается защитой прав животных и поддерживает различные благотворительные организации. В 2024 году выпустила книгу мемуаров, ставшую «мгновенным бестселлером New York Times» и «мемуарами года» по версии американских и британских СМИ.

Мы слышали истории о жизни в особняке Playboy, но никогда не получали таких проницательных описаний тьмы, лежащей в основе фантастического мира Хью Хефнера.

APPLE BOOKS

Мемуары Кристал Хефнер стирают часть блеска с печально известного наследия Playboy в том, что касается сексуальной свободы, роскоши и чрезмерности.

KIRKUS REVIEWS

Кристал не стесняется, даже когда описывает свою первую ночь в особняке, – и не испытывает никаких сожалений о раскрытии пикантных подробностей.

NEW YORK POST

Наглядное изображение женоненавистничества и тьмы особняка Playboy. Хочется отправить копию каждой молодой женщине, которая все еще верит, что наследие Playboy обладает каким-либо шармом.

ЭЛЛИ ФЛИНН, продюсер, сценарист

Вступление

The Promise

Вчера мне снова снился его особняк.

Во сне я изо всех сил мчу за рулем домой, чтобы успеть до комендантского часа. Солнце уже клонится к закату, и в зеркале заднего вида я вижу Лос-Анджелес, залитый золотым светом. Мне страшно до паники, потому что я не знаю, что случится, если я опоздаю. Я знаю, что мне нельзя опаздывать; ужас вцепляется своими когтями мне в глотку. Я давлю на газ, отчаянно пытаясь вовремя явиться в тот самый дом в готическом стиле, покрытый плющом, стоящий в окружении секвой, до того, как часы пробьют шесть. Но, как это обычно бывает во сне, все движется ужасно медленно, как в замедленной съемке, все такое странное и незнакомое, а дорога простирается до самого горизонта. Во сне я понимаю, что опоздаю. Я знаю, что дорога, по которой я еду, не приведет меня туда, куда мне надо.

Я знаю, что я заблудилась.

Я просыпаюсь с давно знакомыми ощущениями: страх, тошнота, тревога.

Я уже много лет как покинула его особняк. Я не была там с того самого дня, когда не стало моего мужа. Он умер – я ушла, и ноги моей там не было. Но, кажется, мое сознание, мой разум по-прежнему там. Я думаю об особняке гораздо больше, чем мне бы того хотелось. И не только когда он мне снится.

Во многих смыслах я все еще пытаюсь оттуда сбежать.

Я всегда должна была быть дома не позднее шести часов. Если я опаздывала, то начинались проблемы. Он расстраивался. Он звал меня по имени, крича на весь дом. Сотрудники особняка начинали судорожно звонить мне по телефону ровно в 18:01, хотя в это время я уже пробиралась по длинной извилистой дорожке, огибая высокий каменный фонтан, увенчанный херувимом, который смотрел на меня пустыми мраморными глазами. А потом я вбегала в дом, толкая тяжелую деревянную дверь, и шла искать Хефа, чтобы поцеловать его в щеку и показать ему: вот она я, я дома, я придерживаюсь правил.

Я хорошая девочка.

Почти десять лет особняк «Плейбой» был моим домом. Но домом он был чисто технически. Он был местом, где я всегда была посетителем.

Как отель, в который я заселилась, но никак не могла уехать. Как сцена, на которой я выступала под взглядом множества незнакомых глаз. Иногда мне казалось, что я попала в прошлое. Хеф еще в семидесятых обставил дом по высшему разряду, и все выглядело точно так же, как и тогда: ковры с высоким ворсом, деревянные панели и люстры, тяжелые бархатные портьеры. Мне не разрешалось ничего менять.

Лишь одно место мне удалось сделать своим: крошечная комнатка, которую мы называли Vanity, «комнатой тщеславия» – по сути, просто кладовка, но с небольшим количеством длинных и узких окон. Комнатка тщеславия находилась рядом с главной спальней, или хозяйской спальней, как ее называл Хеф. В комнатке была хлипкая дверь, которая задвигалась, но не запиралась.

Там было достаточно места для небольшого встроенного стола и стула. Это было моим маленьким убежищем, местом, где можно было побыть одной и без присмотра. В особняке в каждой комнате всегда кто-то находился: другие девушки, гости вечеринки, персонал. На диване рядом, неловко прислонившись ко мне, сидел друг Хефа. В коридоре стоял знаменитый киноактер, который хотел меня облапать. Ни одну дверь я запереть не могла, потому что все ключи были копиями. Разумеется, у Хефа был ключ от всех дверей в доме, и этот ключ гарантировал, что никто и никогда не сможет его запереть. Это был его мир, и он владел ключом от всех и вся.

В комнатке тщеславия же я могла по крайней мере на несколько минут положить голову на руки и перестать притворяться. Перестать каждую секунду беспокоиться о том, как я выгляжу.

Правильно ли я улыбаюсь. Правильная ли у меня поза. Одета ли я в соответствии с тем, как ему нравится.

Правильная ли у меня прическа.

Достаточно ли идеальна моя грудь.

Как я выгляжу по сравнению с другими женщинами. Вокруг всегда были другие женщины. Нам ясно давали понять, что это было соревнование.

В комнатке тщеславия я выкраивала короткие моменты, маленькие сияющие мгновения, когда я могла глубоко вздохнуть и выйти из «рабочего режима». Утомительно ежедневно и еженощно играть чужую роль. Ты утомляешься и физически, и умственно до такой степени, что кажется, что сама твоя душа вымоталась до предела, словно твоя батарейка жизненной энергии разрядилась.

Окно маленькой комнатки тщеславия на втором этаже выходило на лужайку, где расхаживали павлины и сновали разномастные служащие со стульями, тарелками с едой и ящиками с вином, готовясь то к одной, то к другой вечеринке. Вокруг окна рос плющ, который, как в сказке, густо покрывал каменную кладку. Иногда я представляла себя Рапунцель, запертой в своей башне и ждущей, что кто-то ее спасет. Но на помощь так никто и не пришел. И забралась я в свою башню добровольно.

Тогда я еще не знала, что могу спастись сама. Я не всегда понимала, что меня нужно спасать, но я знала, что я в ловушке.

Павлины на лужайке были красивы, но территорию свою охраняли ревностно, особенно во время брачного периода. Временами их крики были похожи на кошачьи вопли, а временами на женские, раздававшиеся в моей маленькой каморке, и даже при закрытом окне я слышала их жалобные голоса в своем сознании. «На помощь, на помощь», – раздавались их крики и причитания; по крайней мере, мне так казалось.

Иногда я думаю обо всех женщинах, которые сидели за этим столиком; все мы верили, что это крошечная, душная каморка олицетворяет собой нечто гораздо большее. Успех. Гламур. Свободу. Холли даже вырезала свои инициалы на богато украшенном дереве, пока, спустя годы после свадьбы, я не заставила их сошлифовать. Я не стала взамен оставлять свои. Стол был чем-то постоянным в доме, где я была чем-то временным. Там я находилась, но он не был моим домом. В этом огромном, роскошном особняке вообще мало что было моим.

Целых десять лет своей жизни я провела в особняке «Плейбой». Сначала я была просто гостьей – девушкой с большими звездами в больших, наивных глазах, на вечеринке. Затем я стала «подружкой». Я стала членом, пожалуй, самого громкого и заметного гарема нашего времени. Я стала девушкой с разворота журнала – вершина успеха в мире «Плейбой» на газетных киосках по всей стране. Я стала невестой одного из самых могущественных, противоречивых, легендарных мужчин в глазах общественности. А потом я ушла и стала его «сбежавшей невестой» – единственной, за кем он когда-либо гонялся. А потом я стала его женой. В конце концов я стала его сиделкой. А когда он умер, я стала вдовой и символом. Официально, сначала как вице-президент, а затем как президент правления Фонда Хью Хефнера, я занималась тем, что помогала фонду получать хорошее финансирование и пользоваться заслуженным авторитетом. Неофициально же я была обязана воплощать собой миф о «Плейбое», служить воплощением мифа о Хью Хефнере. На протяжении более семи десятилетий он прилагал столько усилий, чтобы контролировать представление о том, кем он был, каким он был. Он считал, что самое ценное, что он мне оставил, – это возможность обессмертить свою историю после смерти.

До сих пор я поведала лишь малую часть своей истории. Я рассказывала только о блестящих, гламурных подробностях – о том, что люди хотели услышать. Только хорошее. Отчасти это происходило потому, что я не хотела изображать себя жертвой. Отчасти потому, что не хотела расстраивать его семью. А в основном потому, что я дала Хефу слово.

В последний год моего пребывания в особняке Хеф хотел, чтобы я всегда была рядом с ним. Я всегда должна была быть дома не позже определенного часа, но со временем этот час наступал все раньше и раньше. Когда он не знал, где я, то поднимал на ноги весь персонал. Хеф был хрупким и усталым, но о смерти говорил редко.

Единственное, что он хотел до меня донести, – это то, что он хочет быть похороненным в мемориальном парке Вествуд-Виллидж рядом с Мэрилин Монро. Еще в девяностые годы он приобрел склеп за семьдесят пять тысяч долларов. Он сказал, что ему наплевать на то, как пройдут сами похороны; все эти детали он оставляет на мое усмотрение.

«Меня там не будет, – все, что он сказал. – Делай что хочешь». Все, что его волновало, – это то, что он окажется в том месте, которое купил, рядом с местом Мэрилин. Она была первой женщиной, которая украсила обложку «Плейбоя» и появилась на его страницах обнаженной. Он поместил ее туда без ее согласия после того, как купил фотографии у какого-то издания, выпускавшего календари. Она не получила ни цента. И у нее уж точно не было возможности решать, чьи кости будут лежать рядом с ее костями до конца дней.

Я промолчала. Если он этого хотел, значит, так тому и быть. Хеф всегда получал то, что хотел.

Он часто говорил мне, что любит меня.

Он говорил, что будет ждать меня в другой жизни. Я пыталась воспринимать это как нечто приятное, но это чувствовалось как ярмо, практически как угроза.

Днем я часто каталась на машине, просто чтобы выбраться из этого дома. Каждый раз, когда я садилась за руль, я думала о том, как мне не дали уйти. О том, как мне пришлось пробираться мимо охранников, чтобы сбежать. И о том случае, когда я по своей воле вернулась обратно.

Я колесила по Лос-Анджелесу, городу, который я плохо знала, потому что на протяжении десяти лет меня не выпускали из особняка. Однажды я доехала до самого Сан-Диего через грязные кварталы, в которых я выросла, переезжая из квартиры в квартиру после смерти отца; мимо шикарных кварталов, где мы жили, когда моя мама встречалась с кем-то богатеньким.

Я проезжала мимо кампуса колледжа, в котором когда-то училась на специальности «психология», мечтая помогать другим. Я проезжала мимо крошечной квартирки, в которой когда-то жила. Я проезжала мимо кладбища, где много лет назад была похоронена моя первая любовь, когда мы оба были так молоды. Я ехала на пляж, где мой отец любил рыбачить – он всегда любил океан. Я проезжала через все потери, горе, растерянность и ошибки, которые я совершила. В этот момент я задумалась, кем бы я стала, не отвези меня как-то одной ночью автобус особняка «Плейбой» на вечеринку в честь Хеллоуина. Мой выбор – моя ответственность, однако цена была гораздо выше, чем могла себе представить двадцатиоднолетняя я.

Во время таких поездок я иногда звонила маме – она была одной из немногих людей, кому я могла по-настоящему довериться. В особняке у меня не было настоящих друзей. Каждый мог ударить тебя в спину, будь на то хоть мизерный шанс. Все шпионили друг за другом. У нас с мамой были как хорошие, так и плохие времена, но я всегда могла ей доверять. Я рассказывала ей о том, что чувствую себя в ловушке, что меня охватывает паника, что иногда мне трудно дышать, словно моя грудь обтянута железным ободом, который не дает по-настоящему вздохнуть.

– Доченька, – каждый раз говорила она мне, – у тебя есть деньги. Тебя там никто не держит. Просто собери свои вещи и уезжай!

– Я не могу его бросить, – отвечала я ей. А потом давила на газ, потому что боялась, что меня не будет слишком долго. И потому что я знала, что однажды уже сбежала и понятнее для меня ничего не стало.

Когда-то давно я отчаянно нуждалась в Хью Хефнере, а потом, позже, он отчаянно нуждался во мне.

Девяносто первый день рождения Хью Хефнера, состоявшийся в апреле 2017 года, стал для него последним. Он был таким же, как и все предыдущие свои дни рождения. Темой, как всегда, была «Касабланка». Он любил старые фильмы, черно-белую классику, где женщины были типичными беспомощными барышнями, а мужчины – мужественными и сильными, но «Касабланка» была его любимым фильмом. Мы показывали его каждый год в день его рождения в кинозале, где все гости были в костюмах: мужчины в белых смокингах, женщины в облегающих платьях в стиле 1930-х годов. Столовая была оформлена как кафе Рика[1], с плакатами на стенах и декорациями, намекающими на пыльный марокканский бар для экспатов. В конце фильма, когда Рик и Ильза расставались, он плакал. Что-то в этом обреченном романе действительно задевало его за живое. К этому времени я уже знала, что он может быть очень сентиментальным.

Но также он мог быть и очень жестоким.

В тот вечер, в свой девяносто первый день рождения, он, как всегда, расплакался в конце фильма. Он повернулся и посмотрел на меня со слезами на глазах, показывая, что расстроен, как бы говоря: «Сделай что-нибудь! Мне грустно!»

Я взяла его за руку и поцеловала.

Раньше он одевался как Хамфри Богарт[2], носил белые костюмы со смокингами, но теперь у него уже не было на это сил. Вместо этого он надел свою обычную шелковую пижаму, на сей раз черную, а я накинула ему на плечи белый пиджак от смокинга, пытаясь воссоздать былые вечеринки. После фильма все направились в обеденный зал. Я держала Хефа за руку, а он крепко на меня опирался. Он ходил с трудом, но я не хотела, чтобы кто-то это видел. Для всех них он должен был оставаться Хью Хефнером. Он не мог быть стариком. Как и женщины, которыми он украшал себя, он не мог позволить, чтобы люди видели в нем что-то настолько неприглядное, как возрастные изменения. В тех фильмах, которые он без конца пересматривал, актеры не старели, не менялись, не поступали по-другому.

Хефу был девяносто один год, но в его голове ему всегда было полвека; его волосы были густыми и темными, его трубка дымилась, а женщины всегда смотрели на него с благодарностью, готовностью и жаждой. Даже когда он опирался на меня в свой день рождения, в мыслях он все еще оставался тем, кем хотели быть все мужчины и кого хотели все женщины. Тем, кто обладал абсолютной властью. На столе стояли блюда с омарами и тысячедолларовые баночки с икрой. Персонал наливал шампанское в бокалы-креманки до самых краев. Обычные излишества мира «Плейбой». Я стояла, держа Хеффа за руку, позволяя ему опираться на меня, так, чтобы никто не догадался. Сверкали вспышки камер. Люди все время фотографировались. В особняке нужно было постоянно думать о том, как ты, если что, будешь выглядеть на страницах журнала. Нужно было постоянно следить за своим лицом, телом, за своими жестами, позами и выражением лица. В тот самый момент я старалась выглядеть счастливой женой.

Затем вынесли праздничный торт, как всегда безупречно оформленный: наша с ним фотография, нанесенная на глазурь. Хеф – Богарт, я – белокурая Бергман. До меня на торте было лицо Холли, до нее Тины, Брэнды, Кимберли… парад блондинок, чередой следовавший друг за другом.

– Задуйте свечи! – сказала я. Затем улыбнулась и захлопала в ладоши.

На фотографиях с той вечеринки я смеюсь. На мне безупречный макияж и сияющее платье. Мои золотистые волосы спускаются роскошными, сексуальными волнами на плечи в классическом стиле журнала «Плейбой». Но камеры не видят всего, что я скрываю: что Хеф умирает и что я тоже больна. Я нутром чую: что-то не так. Я измотана. Мой мозг словно в тумане, я едва могу думать. Кажется, что мои кости горят. Я не вылезаю от врачей, пытаясь выяснить, в чем дело; я прошла интенсивный курс антибиотиков, мне сделали операцию по удалению грудных имплантатов, которые я вставила более десяти лет назад. Я все еще чувствую себя ужасно. Я трясусь. Я слаба. Я не знаю, в чем именно дело, но внутренний голос говорит мне: особняк «Плейбой» убивает меня.

Мне всего тридцать один год, но, как и Хеф, я чувствую себя старухой, словно, как и он, умираю.

В конце ночи двое здоровенных бывших военных санитаров подняли Хефа по лестнице. Я помогла ему переодеться из черной шелковой пижамы во фланелевую, в которой он теперь предпочитал спать. Я помогла ему лечь в кровать. Кровать была огромной, покрытой искусной резьбой. На потолке по-прежнему висело зеркало, в которое он любил смотреться, когда лежал на этой кровати в окружении принадлежащих ему женщин. В этот вечер, как и в другие вечера, он хотел поговорить о своем наследии и о том, как имя Хью Хефнера будет жить после его смерти. Он всегда говорил, что хочет, чтобы его запомнили как человека, который производит огромное впечатление. Того, кто изменил сексуальные нравы своего времени. Он мнил себя титаном американской истории: тем, кого уважают, кем восхищаются и кого считают героем.

– Я хочу, чтобы ты вошла в совет директоров моего фонда, – произнес он, пока я стаскивала с него тапочки и поднимала его бледные, почти полупрозрачные ноги под шелковыми простынями. – Я хочу, чтобы ты и дальше продолжала мое наследие.

Затем он остановился и посмотрел на меня.

– И я хочу напомнить тебе, – сказал он, не сводя с меня глаз, – чтобы ты говорила обо мне только хорошее.

Он умел быть властным и снисходительным, даже когда просил об одолжении.

Я колебалась, но едва ли.

– Конечно, – сказала я.

– Дай мне слово, – ответил он.

Я посмотрела на него, такого хрупкого, слабого и маленького на этой большой кровати, и сглотнула, когда мне захотелось сказать гораздо больше.

– Я буду говорить только хорошее, обещаю.

Он улыбнулся и похлопал по пустому месту на кровати рядом с собой. Он уснул еще до того, как я легла в кровать, но я еще долго лежала без сна, думая о своем обещании. Чем оно было, так оно и чувствовалось: тяжким грузом, который мне предстояло нести до скончания времен.

Шесть месяцев спустя Хеф подцепил какую-то незначительную болячку. Поначалу казалось, что это излечимо: врачам нужно было только подобрать правильный антибиотик для лечения именно этого штамма бактерий, и все было бы в порядке. Конечно, ему было уже за девяносто, но он пережил и не такое. Он пережил рак. Но в данном случае речь шла о кишечной палочке – агрессивной ее форме. Когда врачи заговорили о том, что он вряд ли выживет, я была в растерянности и в бешенстве. Я отчаянно хотела покинуть этот особняк, закончить этот брак, но не таким образом. Смерть, будь то смерть людей или домашних животных, всегда выбивала меня из колеи. Когда смерть уже на пороге, я вдруг становлюсь ребенком – дрожащим от страха, в панике пытающимся не впустить ее в дом. Я начала обзванивать знакомых врачей в Лос-Анджелесе, у которых могли быть в наличии другие антибиотики. Я знала, что, найди я тогда нужный антибиотик, Хеф бы выжил.

Но я не нашла.

После его смерти пресса требовала от меня заявлений. Мой телефон разрывался от звонков. Гора букетов у входных ворот росла как на дрожжах. Чтобы люди могли входить и выходить, персонал время от времени спускался вниз и убирал груды смятого целлофана и увядших цветов. Были открытки и письма, в которых говорилось о том, как много он значил для людей. Хеф был бы рад этим душевным излияниям; он бы сфотографировал каждую записку и завел бы еще один альбом, в котором хранил бы весь этот подхалимаж. У него были тысячи альбомов, рассортированных по темам, событиям и временам, которые он хотел запомнить.

Первые несколько недель я провела взаперти. Я не выходила из дома. Я не знала, что делать, куда идти. Более того, я не понимала, что вообще я из себя представляю за воротами особняка «Плейбой».

Однако мне предстояло во всем разобраться, причем быстро. Более чем за год до этого особняк уже купил какой-то миллиардер, хотевший иметь свой собственный кусочек легенды. Новый владелец согласился позволить Хефу продолжать спокойно жить в особняке до конца своей жизни. Но теперь, когда Хефа не стало, особняк нам уже не принадлежал, и пришла пора собирать вещи.

Наконец я села, написала свое заявление и отправила его в редакцию журнала «Плейбой». Там его немного поправили, и мы его опубликовали.

«Я так и не смогла заставить себя поблагодарить большинство из вас за ваши соболезнования, – писала я. – Я вне себя от горя. Я до сих пор не могу поверить в произошедшее. Мы предали его земле в субботу. Сейчас он там, где он хотел провести вечность. Он был американским героем. Первопроходцем. Доброй и скромной душой, открывшей миру свою жизнь и свой дом. Я чувствовала, как сильно он меня любил. И я так сильно его любила. Я бесконечно ему благодарна. Он дал мне жизнь. Он дал мне ориентиры. Он научил меня доброте. До конца времен я буду благодарить жизнь за то, что была рядом с ним, держала его за руку и говорила ему, как сильно я его люблю. Он изменил мою жизнь, он спас меня. Он заставлял меня чувствовать себя любимой каждый день. Для всего мира он был словно маяк; он был силой, не похожей ни на что другое. Никогда не было и не будет другого такого же Хью М. Хефнера».

Я говорила только хорошее.

Когда я писала это заявление, я не лукавила. Я была вне себя от горя, вдребезги разбитой.

Я была в шоке от того, что его больше не стало. Он во многом казался бессмертным; даже когда в последние годы он поблек, он казался чем-то, что никогда не умрет. Жизнь с ним была похожа на тюрьму, но при этом я чувствовала себя в безопасности. Скорбь и утрата вдохновили меня на эти слова. Но мне кажется, я уже не знала, что на самом деле чувствую и думаю, поэтому снова стала говорить то, что, как мне казалось, люди хотели от меня услышать. Я настолько долго вела себя таким образом, что уже не знала, что хочу сказать, а что должна. Все смешалось у меня в голове.

Только хорошее. Это я могла. Я дала слово.

И я долго держала свое слово.

Однако это обещание губило меня. Когда я взглянула на мир за стенами особняка, то увидела, что токсичные стандарты красоты, в попытке достичь которых я едва не покончила с собой, крепко пустили свои корни в этой культуре. Я видела, как молодые девушки наступают на те же грабли, что и я; что их чувство собственной ценности зиждется на внешней красоте, что они отчаянно ищут одобрения от других людей в виде лайков и кликов. Я думала о той девушке, которой я была когда-то, еще до особняка, до всего этого, – как бы я хотела, чтобы кто-то тогда сказал бы мне, что мне не обязательно ломать себя, чтобы уместиться в этот стандарт, для того чтобы быть привлекательной, заслуживающей внимания, любимой.

Я хочу рассказать реальную историю моего пребывания в особняке «Плейбой»: хорошее и плохое, мрачное и светлое. Я хочу рассказать честную историю своей жизни, которая является историей множества девушек и женщин, растущих с верой в то, что их ценность зависит от того, как они выглядят, и что другие люди могут дарить и отнимать их ценность как людей. Я хочу рассказать историю, которую хотела бы услышать в молодости, когда пыталась найти свой путь в мире; до того, как появилась на вечеринке, согласилась остаться и приняла решения, определившие мою жизнь.

На протяжении десяти лет я жила там, где самым важным было то, как мужчины воспринимают мою красоту и привлекательность. Ценность женщины заключалась в том, чтобы быть притягательной для мужчин, быть самой сексуальной, самой совершенной, самой доступной. Существовали четкие правила, касавшиеся лица, волос, макияжа, тела, одежды. А поскольку это была Америка Хью Хефнера, это значило быть самой блондинистой и самой худой. Также существовали весьма конкретные правила поведения. Я должна была вести себя определенным образом. Я должна была интересоваться определенными вещами. Я должна была быть покладистой. Уступчивой. Я должна была позволять людям прикасаться ко мне, небрежно, словно я была предметом интерьера. Я и была предметом интерьера. Я должна была возвращаться домой строго в определенное время. Я должна была посещать мероприятия с улыбкой на лице. Я должна была быть доступной во всех отношениях. У меня не было места для собственного мнения или мыслей, поэтому со временем я приучила себя отказываться от них. Я не могла сказать «нет». Точнее, могла, но, если бы я это сделала, мне пришлось бы уйти. Как говорил Хеф, ханжей никто не любит, и я могла сама решать, оставаться мне или уходить. После того как я побыла там некоторое время, выбора у меня уже и не оставалось.

В особняке всегда спрашивали: «Что вы предлагаете?» Это было место, где все делалось по принципу «ты мне, а я тебе». Вся сложность заключалась в том, чтобы держать в памяти все свои сделки. Хитрость заключалась в том, чтобы не отдать слишком много. В этом случае было очень легко проиграть.

Многие женщины приходили и следовали этим правилам в стремлении добиться успеха. Если им удавалось закрепиться в особняке, то, возможно, они могли попасть на разворот. Если они попадут на разворот, то, возможно, смогут пробиться в модельный бизнес. Если они станут моделями, то смогут зарабатывать этим на жизнь. У них действительно был шанс добиться успеха. Я в это верила, все мы в это верили.

И это было не только мнение, которое впаривал нам Хеф. Мир за пределами особняка твердил нам то же самое.

Раньше я верила, что женщины, которые вращались рядом с Хью Хефнером, гламурны и всесильны. Я видела их рядом с ним в эксклюзивных закрытых зонах в клубах и на вечеринках и думала: они, должно быть, большие люди. Должно быть, они действительно важные. Но потом я стала одной из них и увидела, что другие женщины смотрят на меня теми же голодными глазами, полными зависти, что и я, когда мне был двадцать один год.

Мне хотелось сказать им: это не то, что вы думаете.

Я хотела сказать им: идите домой.

Я хотела сказать: бегите отсюда.

В двадцать один год, 31 октября 2008 года, я оказалась на крыльце особняка «Плейбой» с целым автобусом других молодых женщин. Нас трясло от предвкушения, нервов и надежды, мы были словно дети, стучащиеся в двери на Хеллоуин с ведром для конфет, стремясь сорвать самый сладкий куш. Богато украшенная парадная дверь особняка казалась нам дорогой к успеху, местом, где могут осуществиться все наши мечты. Но большинство из нас не подозревали, что внутри нас ждет лабиринт.

И как только ты туда входишь, найти выход становится очень сложно. Так что да, когда-то я дала слово говорить только хорошее.

Но теперь я наконец-то готова рассказать правду.

Глава 1

Хеллоуин в особняке

Куда ни глянь, везде были сексуальные кошечки. Белые кошки, черные кошки, розовые кошки. Были здесь и львы, и гепарды, и пантеры, и даже зебра. Зебру нельзя назвать представителем семейства кошачьих, но она была достаточно сексуальна, чтобы считаться кошечкой.

Среди разнообразных кошечек были и врачи, и медсестры – причем на каждой из них было меньше одежды, чем на предыдущей. Одна из них была одета только в стетоскоп.

Даже в октябре по вечерам в Лос-Анджелесе тепло, но в гараже было гулко и прохладно. Я потирала голые руки, чтобы немного согреться, и переминалась с ноги на ногу – ноги начинали болеть. Я так нервничала, что мне казалось, будто в груди у меня сидит миллион бабочек или дятлов, не знаю. Я попросила у соседней девушки крошечное складное зеркальце, чтобы в тысячный раз проверить свое лицо и волосы.

– Да нормально ты выглядишь! – нетерпеливо выпалила моя новая подруга и тут же выхватила у меня зеркало. Она изучила свое идеально накрашенное лицо и идеально уложенные на пробор черные как смоль волосы, а затем захлопнула зеркало и вздохнула.

– Ну сколько еще ждать-то! – воскликнула она. – Эй, эй ты! – Она крикнула, помахав рукой парню с планшетом, который последние сорок пять минут отбивался от вопросов. – Что там с автобусом-то?

Он не обратил на нее внимания.

Из моей новой подруги Алли получилась очень сексуальная Покахонтас: загорелая, в лифчике пуш-ап из искусственной замши и в юбке с бахромой, болтающейся на бедрах и открывающей плоский, загорелый живот. Никому не пришло в голову, что нам не следовало бы носить костюмы представителей коренной культуры: наряд «принцессы коренных народов Америки» все еще был одним из самых надежных вариантов среди возможных хеллоуинских костюмов, и сексуальность была обязательным условием. На мне был костюм французской горничной (тоже сексуальный). На мне был черно-белый атласный лифчик пуш-ап и низ в тон, маленький черный чокер на шее; ноги были закрыты чулками в сетку на подвязках, которые крепились к чрезвычайно короткой мини-юбке. В таком наряде не нагнуться и поднять что-нибудь, не говоря уже том, чтобы прибрать дом. Мои ноги болели от высоких каблуков – я никогда их не носила. Мне больше нравились балетки или кроссовки, но в такой вечер, как сегодня, нельзя было надевать обувь на плоской подошве.

Вокруг нас с Алли были сексуальные модификации всех хеллоуинских костюмов, которые только можно себе представить. Сексуальные ведьмы. Сексуальные стюардессы. И конечно, кошечки. Были, конечно, и сексуальные зайчики, но это было уж слишком в лоб. Был даже кто-то похожий на сексуального пожарного: обычная девушка в бикини с каской пожарного на голове. Сказать по правде, все может быть сексуальным, если просто снять с себя большую часть одежды.

Я крепко сжимала свой золотой билет на эту вечеринку: распечатку электронного письма, в котором сообщалось, что меня выбрали в качестве гостьи на ежегодную вечеринку Playboy Halloween. Я приготовила билетик, чтобы показать его мужчине с планшетом на случай, если мое имя не окажется в списке. Алли сказала, что бумага мне не нужна, но я хотела быть готовой доказать любому, что я одна из избранных. Я перечитывала приглашение снова и снова, чтобы окончательно убедить себя в этом.

Все были идеально накрашены, идеально надушены, идеально ухожены; куда ни глянь – длинные голые конечности, сверкающие декольте и груди, каждая пара которых была памятником мастерству пластических хирургов. Нас явно отбирали по особенностям наших тел, волос, лиц. У Хью Хефнера был определенный типаж девушек, на которых он любил смотреть, и мы ему полностью соответствовали.

Именно из-за Алли я там и оказалась. Она была моей новой знакомой, но мне хотелось, чтобы мы подружились. Я познакомилась с ней на модельной съемке у одного жуткого местного фотографа в Сан-Диего, она подошла ко мне и завязала разговор. Я была благодарна. Мне всегда хочется знакомиться с людьми, но в тот момент я так стеснялась, аж слова вставали комом в горле, а сердцебиение оглушительно стучало в ушах. Но Алли была разговорчивой; расслабленной и открытой; она сделала все сама и облегчила мне задачу. Когда она рассказала мне о хеллоуинской вечеринке в особняке «Плейбой» и о том, что можно послать свою фотографию и выиграть приглашение, я сначала отмахнулась, мол, меня никогда не выберут – я не подхожу для «Плейбоя».

– Слушай, ты же хочешь стать моделью, так? Ты же мне вроде сама говорила, что хочешь когда-нибудь оказаться на страницах «Плейбоя»? – требовательно спросила она.

Так и было, это были мои слова. Самые красивые женщины в мире снимались в «Плейбое». Их хотел каждый мужчина, а это, как я уже знала в своем зрелом возрасте двадцати одного года, было настоящей властью. Алли продолжала настаивать.

– Так почему бы не попробовать? Что ты теряешь? Это же просто вечеринка! Самое худшее, что может случиться, – тебе просто откажут. Всего делов: отправить фотографию. Дел на секунду.

– Ладно, ладно, хорошо! – ответила я, просто чтобы угомонить ее. – Но меня никогда не выберут. Вот увидишь.

Я вернулась домой и просмотрела свои модельные снимки. Мне нужно было прислать снимок головы до плеч и снимок в полный рост. Я выбрала несколько фото, которые, как мне казалось, выглядели достаточно хорошо. Достаточно горячо и пикантно. Я прикрепила фотографии, вздохнула и нажала кнопку «Отправить».

Как только письмо ушло, я пересмотрела фотографии, и все, что я увидела, были мои недостатки, моя неуклюжесть. Я тут же пожалела об этом, и, хотя кроме меня в своей комнате в маленькой квартире никого не было, я испытывала жгучее чувство стыда и неловкости.

И вот спустя всего пару часов пришло приглашение. К нему прилагались инструкции, как одеться и как добраться до парковки Калифорнийского университета. Я перечитывала письмо и только на третий раз до меня дошло: меня взяли! Это был шок, но шок приятный. И было что-то еще более глубокое, словно каждый раз, когда я думала о том, что кто-то посмотрел мои фотографии и выбрал меня, в моем сердце загорался маленький огонечек счастья. Несмотря на все мои недостатки, они выбрали меня из черт знает какого количества других претенденток. Это было восхитительно.

Однако на парковке, в окружении такого количества похожих на меня девушек, только выглядящих, на мой взгляд, лучше, я начала чувствовать себя не так уж восхитительно. Никто, кроме меня, не выглядел так неуверенно. В том, как они позировали, смеялись и осыпали друг друга головокружительными комплиментами.

Я смотрела, как одна сексуальная Белоснежка здоровалась с другой.

– Какая ты красоточка!

– Нет, ты!

Истощив свой разговор, каждая из девушек развернулась и обнялась со своими друзьями. Все были красивы, все были уверены в себе. Я же чувствовала себя самозванкой, причем самозванкой в костюме, что, как мне казалось, было еще хуже.

Я не знала, какого черта я делала в этом гараже, но когда я повернулась к Алли, чтобы предупредить ее, что собираюсь уходить, парень с планшетом пробрался в толпу и начал кричать.

– Что-о-о? – крикнула одна девушка.

– Ч-ш-ш-ш! – шикнула Алли.

– Расходитесь по домам! – крикнул парень. – Автобуса не будет. Сегодня шаттл больше не ходит. Все идите домой.

У меня засосало под ложечкой, хотя я только что вроде как собиралась уходить. Я два с половиной часа потратила на дорогу, чтобы попасть на эту вечеринку, и от мысли о том, чтобы сесть в машину и ехать домой еще два с половиной часа, у меня внутри все падало. По пути сюда я чувствовала себя сексуальной, а сейчас мне было просто грустно. Для меня всегда существовала тонкая грань между этими двумя вещами.

Он начал отгонять нас. Девушки охали и возмущались. Некоторые из них освистывали парня с планшетом. Большая группа откололась от всех и направилась прочь, смеясь и выбирая вслух, в какой бар они могут пойти. Ночь еще только начиналась. Полагая, что мы тоже уходим, я развернулась, чтобы вернуться к машине, но Алли схватила меня за руку.

– Ну уж нет, – сказала она. – Мы не уйдем.

– Но…

– Мы идем на вечеринку!

Я вздохнула, но промолчала. Через несколько минут девушки, которые отказывались уходить, радостно закричали, когда за углом показался свет фар, с шумом подъехал автобус и распахнул двери.

– Ладно, садитесь, – устало сказал парень с клипбордом. – Видимо, вам сегодня повезло.

Я же не чувствовала какого-то особенного везения. На самом деле казалось, что все идет как-то не так. Я училась в колледже, но не была уверена, что иду в верном направлении. Я поступила в Государственный университет Сан-Диего и выбрала специальность психолога. Я нашла отличную квартиру недалеко от кампуса, большую, светлую и c видом на железнодорожные пути. Шум поездов мне не мешал – мне нравилось думать о людях, которые приезжают и уезжают или просто проносятся через город, направляясь в лучшие места.

Квартира была мне не по карману, поэтому я дала объявление о поиске соседа. Пришел еще один студент, парень по имени Роб, который работал в сетевом ресторане неподалеку. Он вполне подходил на роль соседа, у него была постоянная работа, и он показался мне надежным, веселым и безопасным – этакий придурковатый футболист. Однажды ночью мы пошли по барам, и я проснулась в нашей квартире: он лежал на мне, его тело было как мешок картошки, а своим ртом он искал мой. Я отпихнула его, откатилась в сторону, заползла в свою спальню и захлопнула дверь. Я была рада, что вовремя остановила его, но в то же время чувствовала себя очень глупо из-за того, что втянула себя в такую ситуацию, доверившись кому-то и перебрав с алкоголем. Я и пить-то особо не любила, выпивала редко, поэтому мне было достаточно крышечку понюхать. Со мной такое было не в первый раз, однако только в этот раз мне повезло. Каждый раз, когда это случалось, я всегда задавалась вопросом, что я сделала не так, какой сигнал я дала, что заставило мужчин думать, что залезть на меня, пока я в отключке, – это нормально.

И ни разу я не задавалась вопросом, что же было не так с парнями, которые себя так вели.

В школе у меня был знакомый, которого почему-то прозвали Спутник и которого я тоже считала своим другом. Он был частью команды, которая гонялась на своих машинах по темным автострадам и обочинам Сан-Диего, переезжая на новое место каждый раз, когда их ловили копы. Мы с другими девчонками тусовались с ними – наверное, потому, что они казались мне модными и крутыми. Однажды ночью я ехала с ним, и каким-то образом мы оказались одни в его машине, вдвоем. Он припарковался в каком-то отдаленном месте и сильно прижался ко мне.

Он никогда не казался мне привлекательным – одевался как рейвер, в мешковатые джинсы, а его бритая голова придавала ему какой-то злобный, подлый вид. Он показался мне человеком, у которого нет ни морали, ни доброты. Он лихачил за рулем и в принципе делал все, что хотел.

А в тот вечер он хотел заняться со мной сексом. Я пыталась отшутиться, оттолкнуть его, но он был груб и силой удерживал меня. Когда он вошел в меня, я прекратила попытки остановить его. Я позволила этому случиться. Я притворилась, что все было в порядке. Я думала: если я не буду брыкаться, все закончится быстрее.

Я не хотела, чтобы это стало изнасилованием. Если бы это был всего лишь «плохой секс», я могла бы просто отмахнуться от этого и жить дальше.

Но, похоже, так было всегда, и меня бесило то, как легко секс может быть использован против тебя. Что бы ни происходило в сексе, я хотела быть у руля. Я хотела, чтобы это было моим решением, моим выбором. Но, судя по всему, мне такой выбор редко выпадал.

На следующий день я выгнала соседа Роба, который забыл, в какой комнате его кровать. Я переехала к маме, потому что не могла позволить себе снимать квартиру одной.

Мама жила в маленькой и темной квартире, и мне начало казаться, что моя жизнь была маленькой и темной. Чем я занималась? На самом деле я не хотела быть психологом. Я пыталась пробиться в модели, но у меня ничего не получалось. Лучшая работа, которая мне подвернулась, это играть Джи Ай Джейн[3] на выставке комиксов. Что-то в этом было такое, что мне очень нравилось, – Джи Ай Джейн была такой крутышкой. Было прикольно притвориться на один день кем-то, кто мог бы целую комнату выстроить по стойке смирно.

Я была в смятении. На занятиях у меня случилась паническая атака – возможно, потому, что темой была смерть и загробная жизнь. Я начала думать о своем отце, который провел последние минуты своей жизни лежа на больничной койке, и вдруг перед моим мысленным взором возникли темные, потрескавшиеся стены, мое дыхание участилось, и мне показалось, что меня вырвет прямо на пол посреди урока. Мне удалось выйти, не привлекая лишнего внимания, но я чувствовала, что постоянно нахожусь на грани очередной панической атаки. На сердце было тяжело, я чувствовала усталость. Я слишком много думала о Вселенной и о том, как ничтожно малы люди – как ничтожно мала я сама. Я начинала думать о том, что мы все просто застряли на этом каменном космическом шарике, вращаясь в небытии, и чувствовала, как надо мной смыкается черная тьма.

Одеваясь, чтобы пойти на вечеринку в особняк «Плейбоя», я каждой клеточкой своего тела чувствовала, что вот-вот случится паническая атака, но я знала, что это было скорее волнение, чем паника. Мне хотелось на время забыть о своей жизни. Я была в предвкушении. Мне хотелось провести всего одну ночь в атмосфере чистого веселья, сбежать из своей скучной жизни, хотелось, чтобы меня ослепили великолепием легендарной вечеринки. Я уже нервничала, а мама, которая ходила за мной по пятам, пока я готовилась к выходу, комментируя мой наряд, мои туфли, мой макияж, мою прическу, не очень-то помогала справиться с тревогой.

– Кудри выпрямятся, – сказала она, распушив мои волосы и окинув меня критическим взглядом. – А получше помады-то не нашлось?

Я видела, что ей тоже хотелось бы пойти со мной туда. Мама для своего возраста выглядела великолепно – она усердно над этим трудилась, – но дни ее плейбоевских вечеринок остались давно в прошлом.

– Что ж, – сказала она с тоскливым вздохом, – думаю, ты скоро увидишь, как живут они.

Полторы мили, которые мы ехали от парковки Калифорнийского университета до Холмби-Хиллз, показались вечностью, но наконец шаттл подъехал к железным воротам с решеткой. «Чаринг-Кросс-роуд» звучало изысканно, но в то же время как-то по-британски, словно сказочное место, куда Гарри Поттер мог бы заглянуть по дороге в свой Хогвартс. Вокруг участка тянулась высокая вечнозеленая живая изгородь. Все выглядело как любой другой безумно дорогой дом в Беверли-Хиллз, но это был Холмби-Хиллз, суперэлитный анклав, на фоне которого Беверли-Хиллз выглядел как пригородное гетто. Но, когда ворота распахнулись, моего хладнокровия не хватило, чтобы не задохнуться от восторга. Мне показалось, что мы прошли через портал и попали в другую вселенную.

Прожекторы выстроились вдоль длинной извилистой дороги, и по мере нашего приближения раздавался низкий, волнующий гул басов; большой желтый дорожный знак, приютившийся в живой изгороди, гласил: PLAYMATES AT PLAY[4]. И вот наконец мы увидели особняк, что вырисовывался в темном ночном небе, до мельчайших деталей похожий на сказочный замок, окруженный высокими вечнозелеными деревьями и секвойями.

Если бы Хогвартс выбирал себе сексуальный наряд на Хеллоуин, он бы оделся как особняк «Плейбоя».

Мы с Алли посмотрели друг на друга и театральным шепотом заорали друг на друга – я не могла поверить, что мы действительно здесь. Я вспомнила, как впервые увидела журнал «Плейбой» в кабинете отчима, когда училась в средней школе. Он лежал на полке вместе с книгами по недвижимости и прочими важными вещами. Журнал пах запретным плодом. Что-то, что нельзя трогать, при этом сексуальное, порочное, развратное, выходящее за рамки дозволенного, но при этом пусть и негласно, но допустимое. В юности я открывала этот журнал и думала: «Вот они, самые красивые женщины в мире. Все мужчины хотят их. Они такие всесильные». Я видела интервью Хью Хефнера, в котором он сказал: «Логотип с кроликом Playboy соперничает по популярности с логотипом Coca-Cola», и казалось, что так оно и было. «Плейбой» был империей, неприкасаемой и непобедимой, а эти женщины были знаменитостями, смотревшими со страниц журнала так, словно им принадлежал весь мир.

Шаттл остановился на круговом проезде. Женщины, одетые только в краску для тела, держали подносы с напитками чуть ниже груди, как бы предлагая прибывающим гостям ассортимент всевозможных угощений. Мы вышли из шаттла прямо перед громадной входной дверью в готическом стиле. Внутри вечеринка кипела светом, музыкой, жизнью и энергией.

– Послушай, – шепнула Алли мне на ухо, когда мы, спотыкаясь, вышли из шаттла и подошли к дому. – Сегодня не время быть робкой или застенчивой, поняла? Мы пойдем туда и будем веселиться. Нас ждет самая потрясающая ночь в нашей жизни!

Я согласно кивнула. Если эта ночь будет лучшей в моей жизни, то я буду ей наслаждаться. Я могла быть уверенной в себе, веселой и сексуальной. Могла бы. Или хотя бы убедительно притворяться, пока само не пойдет.

Она взяла меня за руку, и мы ринулись туда.

Куда бы мы ни пошли, везде стояли столы с изумительной едой, бокалы с искрящимся шампанским, миски с конфетами. Официанты пробирались сквозь толпу с подносами; кругом звучала танцевальная музыка. На высоких платформах танцевали женщины, чьи тела были искусно расписаны краской с металлическим глянцем, их обнаженные тела мерцали. Один из дворецких держал под руку обезьянку; гости останавливались, чтобы погладить ее по мягкой крошечной головке.

Мы бродили вокруг в благоговении, чувствуя себя детьми из «Чарли и шоколадной фабрики», впервые попавшими в волшебную страну Вилли Вонки с леденцовыми цветами и шоколадными реками. Я ходила с открытым ртом, но я ничего не могла с собой поделать. Невозможно было изображать невозмутимость или вести себя так, будто это не что иное, как настоящий фантастический мир.

Сам особняк был открыт для гостей – можно было идти куда угодно, только не наверх. Я вцепилась в руку Алли, а она, словно буксир, тащила меня из комнаты в комнату, пока я просто смотрела, пытаясь впитать все это в себя: на этой стене висел Пикассо, на другой – Джексон Поллок. Там была голова Франкенштейна, которую я посчитала всего лишь украшением на Хеллоуин, но все остальное – от богатых бархатных диванов до сверкающих люстр – было роскошным и экстравагантным. Алли взяла нам с подноса по прозрачному пластиковому бокалу шампанского и протянула один мне; я сделала один яркий, сладкий глоток, затем еще один. Алкоголь помог унять панику, и, осушив один бокал, я быстро взяла другой. Я собиралась стать такой же, как это шампанское, – яркой и игривой, настоящей душой вечеринки.

Мы закончили экскурсию по дому и вышли на улицу, где пышные зеленые лужайки, казалось, тянулись бесконечно. Мы прошли через большие цирковые шатры, сверкающие огнями, и спустились к бассейну, где была самая плотная толчея. Люди толпились у бархатного каната, отгораживающего ряд беседок у бассейна.

Мы по-журавлиному повернули головы, чтобы осмотреться.

Все беседки были полны важных мужчин – возможно, знаменитостей, хотя я никого сразу не узнала.

В каждой беседке было полно красивых, сексуальных хохотушек – они пили и разглядывали толпу, беззастенчиво охмуряли мужчин. Самая большая беседка в центре была отгорожена от остальных – все было заставлено диванами, креслами, столами, напитками и мерцающими свечами, но внутри никого не было.

И тут в воздухе что-то изменилось, запахло электричеством, словно перед грозой, – все в толпе зароптали и стали смотреть в сторону особняка. Посмотрели и мы. Группа людей спускалась с холма, и, должно быть, они были важными персонами, потому что толпа хлынула к ним, как волна, когда они направились к кабинкам.

Народ принялся кричать и аплодировать, но мне уже было не видно, так как толпа становилась все гуще.

Алли схватила меня за руку и потянула. «Погнали!» – сказала она и протиснулась сквозь массу тел к краю бархатного каната неподалеку от большой кабинки. Там уже не было пусто. Там сидел Хью Хефнер с двумя близняшками. За ними толпились охранники и еще больше женщин.

Я замерла, ошеломленная – никогда до этого я не была так близко к знаменитости.

И тут Алли начала махать рукой.

Она перегнулась через канат и начала неистово размахивать руками, подпрыгивая вверх и вниз. На меня накатила паника: что она там творит? Я покраснела от стыда и уже собиралась сказать ей, чтобы она прекратила, как вдруг он заметил ее выкрутасы.

Он посмотрел на нее. А потом его взгляд упал на меня.

Я замерла. Все мое тело похолодело, когда он оглядел меня с ног до головы. Он указал на меня и поманил пальцем. Я видела, как его губы артикулируют слова:

Ты.

Давай сюда.

Этот миг – я у бархатного каната, он смотрит на меня, и все вокруг оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, – казалось, растянулся на целую вечность, словно в замедленной съемке.

Когда я стояла в густой толпе людей, время замерло: на долю секунды его взгляд мог бы скользнуть по мне на пути к какой-нибудь другой девушке, и моя жизнь продолжила бы идти своим чередом. Однако на этой развилке я свернула в другую сторону: он указал на меня, и его охранники увидели, что он чего-то хочет. Кого-то.

Охранники двинулись ко мне. Толпа зашумела. Кто-то отстегнул веревку, и я почувствовала, как двигаюсь, словно меня несет конвейер. Я попробовала потянуть за собой Алли, но охрана, должно быть, отрезала ее. Минуту назад все было логично – как в зоопарке, я стояла снаружи вольера и смотрела внутрь, а правила оставались правилами: вы остаетесь здесь, а животные – там. А теперь я внезапно оказалась прямо в вольере с тиграми. Одна.

Сексуальная кошечка, вероятно по приказу охранника, освободила место рядом с Ним и пересела на диван, и вдруг я оказалась рядом с Хью Хефнером, и он улыбнулся мне – не со страницы журнала или с экрана телевизора, а наяву. С легким загаром, серебристыми волосами, в темно-красном шелковом халате, он казался кинозвездой из другой эпохи. От него пахло каким-то старомодным одеколоном. Он пожал мою руку своей теплой рукой и улыбнулся очаровательной и автоматической улыбкой. По другую сторону от него сидели два сексуальных ангела-близнеца в одинаковых белых чулках в сеточку с подвязками, похожими на мои, прикрепленными к коротким пушистым белым юбкам. Вместо нимбов у каждой из них были диадемы.

Даже в сексуальных костюмах и с полным макияжем они выглядели слишком юными для вечеринки «Плейбой».

Я сидела молча, а в моей голове за яркой улыбкой бушевал настоящий шторм беспокойства. Я знала, что у меня есть всего лишь краткий миг, чтобы произвести на него впечатление. Я уже чувствовала, что его внимание непостоянно, что оно задерживается на мне лишь на короткий миг, а затем переключается на что-то другое, как колибри, которая ищет сладкий нектар. Он поздоровался, спросил меня о чем-то, и мне пришлось включить свой мозг. Отвечай же! Говори!

– Я учусь, – выдавила я из себя.

– Чем вы занимаетесь?

– Я изучаю психологию в государственном университете Сан-Диего.

– О, я изучал психологию в Университете Иллинойса, – сказал он и начал вспоминать свои студенческие годы.

Я с трудом могла воспринимать то, что он говорил. Мой разум все время вопил: «Ты разговариваешь с Хью Хефнером!»

Я заметил, что близняшки, сидящие за его плечом, смотрят на меня, но их тела расположены под углом друг к другу, они переговариваются и смеются. Одна из них – я не могла их различить – небрежно положила руку ему на шею. Бросив беглый взгляд на мой наряд, они обе с презрением отвернулись. Их холодные повадки все же не могли скрыть яростную собственническую натуру, и близняшки казались слегка опасными. Они были похожи на молодых тигриц, которые защищают свою территорию. Они были похожи почти на всех девушек, которые учились со мной в школе. Они и выглядели как школьницы.

Была еще одна девушка примерно моего возраста, она держалась чуть поодаль и пересмеивалась с сексуальной кошечкой. В ней было что-то такое, что заставило меня успокоиться: на ней был костюм, очень похожий на мой, только розовый и больше смахивающий на Бо Пип из «Истории игрушек». Она носила длинные светлые волосы в стиле 1970-х годов, с пробором по центру, рассыпавшиеся по плечам. Когда Хеф отвернулся от меня, чтобы поговорить с кем-то еще, она наклонилась ко мне.

– Привет, – сказала она низким голосом. – Меня зовут Эмбер.

– А меня Кристал.

– Так приятно, что я не одна тут новенькая!

Я была в замешательстве, потому что только что видела, как они все вошли в кабинку.

– Как давно ты здесь?

– Да я только что приехала, – сказала она. – Познакомилась со всеми вчера вечером. Я была на вечеринке Адама Кароллы, и они спросили, не хочу ли еще потусить.

Она не звучала так, будто хвалилась знакомством со знаменитостью или намекала на то, что она лучше меня. В ее голосе звучало такое же недоумение, как и у меня.

Она жила в особняке на день дольше, чем я. На один день больше тусила с Хью Хефнером так, словно это было чем-то обычным.

Мне полегчало. Мы обе были немного не в своей тарелке и чувствовали себя неуверенно. Это было похоже на танцы в младших классах, когда ты вдруг не можешь вспомнить, как держать руки или двигать ногами, и все кажется неловким. У нас обоих был явный синдром самозванца – мы словно смотрелись в зеркало. Я немного расслабилась. Я выпила еще шампанского, забыв о том, что на самом деле не люблю пить, потому что меня быстро ушатывает. Близнецы представились Кариссой и Кристиной Шеннон. Хеф кивнул им:

– Познакомьтесь, это Кристал.

От его приказного тона они вскочили по стойке «смирно». И заулыбались мне фальшивой улыбкой, которую я уже много раз замечала у других девушек.

Но я улыбалась в ответ, стараясь отплатить им искренностью. Я хотела им понравиться. Я хотела понравиться всем.

– Очень приятно познакомиться, – сказала я. Хеф одобрительно кивнул.

В беседке нас окружила толпа девушек. Охрана выхватывала их из толпы одну за другой, и я не расслышала, о чем меня спрашивали близняшки, так что они обе склонились над коленями Хефа, чтобы переспросить. Я просто кивнула, потому что и правда ничего не слышала, и тогда Карисса, а может, Кристина, протянула руку, чтобы пощупать мою грудь. Она покачала ее в ладони, словно взвешивала мясо или проверяла продукт на спелость. Хеф одобрительно смотрел вниз, поэтому я просто рассмеялась и слегка отодвинулась от ее руки. Девушки откинулись назад и начали перешептываться друг с другом.

– Ну что ж, – сказал Хеф, обернувшись ко мне. – На остаток ночи у нас запланированы всякие развлечения. Если хочешь остаться, мы найдем тебе спальню.

– Я здесь с подругой… – ответила я.

Он посмотрел вниз по канату в сторону Алли, слегка нахмурился и покачал головой. Нет. Не сойдет.

Я взглянула на Алли, которая все еще стояла за канатом. Она с кем-то болтала, но каждые несколько секунд бросала на меня взгляд. Я улыбнулась, помахала ей рукой и пожала плечами. Она не улыбнулась в ответ, а потом отвернулась.

Именно благодаря ей я оказалась на этой вечеринке, в этой кабинке, разговаривала с этим знаменитым мужчиной, который по непонятным причинам был явно мной заинтересован. Без ее напористости меня бы здесь не было. Тогда я еще не знала, что отделять девушек от их друзей и спутников было частью его плана. Но какая-то часть меня нутром чуяла, что Хеф совсем не ищет напористости. Когда я росла, я училась другому. Например, как стать невидимкой. Быть вежливой. Вписываться в общество. Плыть по течению. Выяснить, у кого больше власти, и делать то, что они хотят. Быть тем, кто им нужен. Я еще не знала Хью Хефнера, но инстинктивно понимала, что ему больше нравится, когда женщины беспомощны. Я могла бы поговорить с ним о юнгианском анализе или Уильяме Джеймсе, но его не интересовали мои мысли.

– Мы собираемся вернуться в дом, – снова сказал Хеф, на этот раз кивнув и Эмбер, и мне.

Когда он встал, мы все тоже встали.

Близняшки Шеннон встали прямо за ним. Мы с Эмбер улыбнулись друг другу и последовали за ним. Я снова оглянулась в поисках Алли, но ее уже не было видно. Я не знала, что меня там ждет, но меня охватывало приятное волнение. Видя, как все русалки и ведьмы с завистью смотрят, как мы идем к дому, я чувствовала себя избранной. Я чувствовала себя такой красивой и особенной, как никогда прежде. Если Хью Хефнер говорил подойти к дому, я шла к нему. Мы с Эмбер следовали за ним, как спутники, пойманные гравитационным полем большой планеты. Мне казалось, что я не смогла бы уйти, даже если бы попыталась. Этот человек был таким знаменитым и таким могущественным, и я никогда не сталкивалась ни с чем подобным, ни с кем-то, похожим на него. Люди обращались к нему, пытались дотронуться до него. Его сила была ошеломляющей. Я не могла объяснить ее. Я могла только следовать за ним.

Когда мы подошли к дому, охрана освободила нам дорогу.

Я знала, что имя Хью Хефнера является синонимом роскоши и гламура, сексуальной раскованности и излишеств. Он был человеком, который решал, какие женщины самые сексуальные, самые желанные, а затем помещал их на обложку своего журнала, чтобы мужчины всего мира могли ими наслаждаться. «Плейбой» – это то, частью чего я мечтала стать, – как и каждая начинающая модель, я мечтала попасть на страницы. Этот человек был стражем ворот в тот мир, и он выбрал меня. Из всех сексуальных французских горничных – а их там были сотни – Хью Хефнер выбрал меня.

Мы вошли в дом, и близнецы Шеннон начали подниматься по изогнутой лестнице с красным ковром впереди меня. Поднимаясь по лестнице, я чувствовала, как моя и без того короткая юбка сползает еще ниже, на самые бедра. Эмбер шла позади меня, а Хеф, остановившись, чтобы поговорить с персоналом, шел последним – возможно, чтобы убедиться, что никто не сбежит. А может, ему просто нравился вид. Мы все были в микроюбках, в облегающих стрингах или вообще без них, и я знаю, что, когда я поднималась по лестнице, мне в лицо смотрела голая задница Кариссы. А может, это была Кристинина задница. Я знала, что мы направляемся в его спальню и что дальше, скорее всего, начнется дичь и угар, но я не думала о сексе.

Шампанского я выпила много, но пьяной себя не чувствовала. Я чувствовала себя трезвой и словно парила над землей. Все вокруг было в золоте и мерцало, я подумала, что именно этого ощущения мне не хватало всю жизнь. Я не волновалась, не планировала, не готовила себя заранее к разочарованию и не ждала, что подо мной вот-вот провалится земля. Я не чувствовала неловкости, не чувствовала, что я не на своем месте. Я чувствовала себя опьяненной этой новой, загадочной, захватывающей версией моей жизни и всеми возможностями, которые ждали меня на вершине этой лестницы.

Несколько часов назад я притворялась сексуальной, уверенной в себе и веселой, а теперь по-настоящему ощущала себя такой – и даже больше.

Я была избранной.

Глава 2

Первая кровь

Я помню, что, когда мне было девять лет, меня первый раз потрогал мужчина без моего согласия.

Мои родители часто выбирались в город по вечерам – они любили наряжаться и быть в обществе. Им нравилась ночная жизнь и тусовки, которые ей сопутствовали. Уставший ребенок – убийца вечеринок, поэтому они сбрасывали меня ближайшему из тех, кто мог за мной присмотреть. Иногда это была женщина с соседней улицы – сестра музыканта из группы Grateful Dead, которая рассказывала мне длинные, замысловатые истории о своей жизни, которые никогда не заканчивались той моралью или уроком, которые она хотела до меня донести. В другие разы это был отец-одиночка, который тоже жил на нашей улице. У него была четырнадцатилетняя дочь, и, хотя я не знаю, что могло быть общего у меня с подростком, в ней было что-то, что привлекло меня, и мы подружились.

Она была настороженной и загадочной, будто знала то, чего не знала я, и в то время мне казалось, что именно это и значит быть подростком. Она много красилась и всегда казалась мне немного опасной, хотя у меня не было никаких видимых причин так думать, и еще она была очень милой, хотя и немного замкнутой. Даже в девять лет я чувствовала, что у нее есть секреты. И если стоял выбор, куда пойти, пока родителей нет дома, я выбирала идти к ней.

У них дома не было свободной кровати, поэтому, когда они сидели со мной, я спала на полу. Однажды ночью я спала лицом вниз, положив голову на диванную подушку, когда почувствовала, что чьи-то руки гладят меня по спине. Я резко проснулась и краем глаза увидела, что надо мной склонился отец моей подруги. Его руки массировали мою спину сквозь тонкую полиэстеровую пижаму, и я замерла. Я быстро закрыла глаза и притворилась спящей. Он слегка толкнул меня и стал еще сильнее тереть спину, пытаясь разбудить. Я плотнее зажмурила глаза и подумала, что, если притворюсь спящей, он уйдет. Он перестанет прикасаться ко мне, месить мою плоть, словно я была глиной для лепки. После этого я мало что помню, поэтому мысленно говорю себе, что это сработало и он ушел. Я говорю себе, что он перестал меня трогать, ушел в свою комнату и понял, что девятилетним девочкам не нужен массаж посреди ночи.

Утром я не могла взглянуть на свою подругу, а она не смотрела на меня. Я пошла домой и ни слова не сказала. Вскоре после этого в доме родителей появилась полиция, чтобы расспросить их.

Они узнали, что этот отец растлевает свою дочь, и спросили, не рассказывала ли я им что-нибудь о нем. Когда они спросили меня, случилось ли что-нибудь или говорила ли она мне что-нибудь, я растерялась и испугалась. Мне было стыдно за ту ночь, когда он терся о мою кожу, поэтому я покачала головой. «Нет, – повторяла я снова и снова. – Нет, вообще ничего».

Иногда я думаю о той девушке, с ее слишком юным лицом в полном макияже и взглядом, в котором читались и затравленность, и полное отсутствие покоя. У меня нет слов, чтобы дать название этому взгляду, но с тех пор я видела такой же взгляд на лицах девушек, которых встречала на своих первых выступлениях в качестве модели, в клубах и на вечеринках в особняке «Плейбой».

Я видела тот же взгляд в зеркале.

Моя семья всегда искала своих людей, свой круг, к которому хотелось бы принадлежать. Мы всегда пытались ухватить свой кусочек американской мечты. Дом, красивая блестящая машина, деньги в банке. Успех, стабильность, отсутствие нужды переживать о том, где взять следующую зарплату или как оплатить счета. Мои родители всегда старались обеспечить себя всем необходимым, но при этом мечты их были амбициознее. Они мечтали о славе, богатстве и о том, чтобы наше имя светилось на рекламном щите: фамилия «ХАРРИС» в ярких лампочках, церемония открытия.

Мой отец, Рэй Харрис, был певцом. У него был прекрасный голос. В моих самых ранних воспоминаниях он стоит на сцене в темном, прокуренном клубе, с гитарой в ореоле света. Он поет с улыбкой на лице, его голос ровный, низкий и уверенный. Его волнистые темные волосы длинные, только зачесаны на плечи, а одет он в бледно-голубой костюм и блестящие туфли. Костюма много, но он справляется с ним. Он вообще все может.

Рэй и Ли – моя мама – познакомились в Англии в начале семидесятых. Когда они познакомились, моей маме было всего двадцать лет, но она уже была разведена и у нее было двое маленьких девочек. Первого ребенка она родила в шестнадцать, второго – через пару лет. Она и сама была еще ребенком. К тому времени, когда она встретила Рэя, очаровательного молодого музыканта с мозолями на пальцах от гитары, она уже сбежала от, как оказалось, жестокого брака и на руках у нее уже был младенец и четырехлетний ребенок. Но несмотря на все пережитое, она была красива и жизнерадостна, как английская Голди Хоун, со светлыми волосами и бодрым, энергичным характером. Отец и мама полюбили друг друга и объединились, чтобы усердно работать и создать лучшую жизнь для семьи.

В 1981 году они прилетели в Калифорнию без обратного билета. Ни у кого из них не было грин-карты. Они были эмигрантами без документов, приехавшими по гостевым визам. Они взяли с собой моих сводных сестер, пару чемоданов и мечту моего отца стать певцом. У них не было ничего, кроме этой мечты, и они цеплялись за нее.

Они никого не знали в Калифорнии, да и вообще в Америке. Они поселились в мотеле на окраине Лос-Анджелеса. Прямо через дорогу стояло маленькое приземистое здание с вывеской: «ВХОД ДЛЯ ЛИЦ СТАРШЕ 21 ГОДА». Решив, что это бар, мой отец отправился туда, чтобы узнать, можно ли там найти работу. Он разыскал владельца и спросил, выступают ли они когда-нибудь с живой музыкой.

– Нет, – ответил хозяин.

– А вы не думали о том, чтобы устроить концерт? – спросил мой отец. – Может, кому-то из гостей понравится.

– Нет.

Мой отец упорствовал. Он сказал, что споет бесплатно. Он перечислил все преимущества живой музыки: люди могут задерживаться дольше, возможно, купят больше напитков. Он предложил приехать в спокойный вечер и сыграть пару мелодий; что он терял? В конце концов владелец пожал плечами.

– Ладно, – сказал он. – Вперед, ни в чем себе не отказывай.

Мой отец вернулся в следующий понедельник, как они и договаривались, – в самый тихий вечер. Когда он начал настраивать микрофон и гитару, хозяин на минуту застыл в замешательстве.

– А-а-а-а, – сказал он наконец. – Я и забыл, что вы придете. – Он отвернулся и продолжил полировать бокалы.

С этого момента история, которую я сотни раз слышала в детстве, получила счастливый конец: мой отец начал петь, и бар засверкал. Людям это понравилось. Они приходили и оставались. Мой отец был притягательным, уверенным в себе исполнителем – в детстве он часами сидел в своей комнате, самостоятельно учился играть, репетировал, пока не довел свое исполнение до совершенства. Несмотря на то что в детстве он был очень застенчивым, музыка придала ему уверенности, и он ни разу в жизни не боялся сцены. Он выходил на сцену и покорял зал. Конечно, меня тогда еще не было, но я представляю себе эту сцену ясно как божий день: маленький придорожный бар, который полностью преобразился благодаря магии Рэя Харриса.

В конце вечера владелец подошел к моему отцу.

– Ты будешь петь по четвергам, пятницам и субботам, а в остальное время – управлять баром. – Он протянул ключ. – Не забудь все закрыть, когда уходишь.

Рэй пользовался большим успехом, и однажды вечером, несколько недель спустя, ворчливый владелец бара из любопытства спросил моего отца, где он живет с молодой женой и двумя маленькими девочками.

– В мотеле через дорогу, – ответил он.

– Пойдемте со мной, – сказал хозяин.

Он привел его в квартиру дальше по дороге и заплатил за первый и последний месяц. Квартира была не очень большой, но это было лучше, чем номер в мотеле. Наконец-то моим родителям повезло. Они получили крошечную, малюсенькую, но возможность закрепиться на теплой калифорнийской земле, в музыкальной индустрии (пусть и шабашками). Хотелось бы, чтобы дальше история развивалась так, как в классическом голливудском сюжете: один успех за другим. Но реальная жизнь сложнее: там есть повороты и неожиданные неудачи, там есть мосты, которые рушатся под тобой, и дороги, которые превращаются в тупики.

Когда эта возможность закончилась – они никогда не рассказывают эту часть истории, – мои родители стали давать один концерт за другим в Калифорнии и на Юго-Западе США. Я родилась в Лейк-Хавасу-Сити, штат Аризона, в 1986 году – место, которое я не помню, потому что мы быстро покинули его, как и многие другие места. У моих родителей постоянно возникали новые идеи, новые планы, новые потенциальные возможности начать жить лучшей жизнью. Они без колебаний переезжали ради следующей возможности. Движение – это прогресс, а прогресс – это хорошо. Если вы хотели добиться успеха, то должны были ухватиться за следующую перекладину и подтянуться, пусть даже это означало отказаться от всего. Они идеализировали деньги и славу, возможно даже слишком сильно. Вот что такое успех. И они никогда не прекращали за ним гнаться. У моего отца была большая, заоблачная мечта о творческом успехе, да, но на самом деле за мечтой и успехом стояла простая цель: они хотели обеспечить безопасность нашей семьи.

Рэй и Ли хотели остаться в Америке, но моя бабушка заболела, а после ее смерти у отца появилась возможность приобрести паб в Англии. Он находился в Вест-Бромвиче, небольшом базарном городке недалеко от Бирмингема, в районе, известном как Black Country[5] из-за того, что под городом находились залежи угля. Этот регион жил на угле: шахты, литейные заводы, сталелитейные фабрики. Паб назывался Ye Olde Rose and Crown и существовал с 1800-х годов. Это была типичная английская таверна, или «свободный дом», как гласила вывеска, – он выглядел как уютный домик снаружи и как уютный домик внутри. В главном зале паба было тесно от столов и стульев, стеклянных пепельниц и уютных приставных столиков с лампами не в тон, светящимися неоновыми вывесками с надписями «Кока-кола» и «Гиннесс». Там был бильярдный стол и уголок, отведенный для живой музыки, с низкой сценой и электрическим щитом, закрепленным на стене. Мой отец поднимался туда и играл на своей великолепной голубой гитаре, а люди толпились, чтобы послушать его.

Я выросла в этом пабе. Будучи ребенком, я спала в своей кроватке наверху, в то время как оба моих родителя работали в баре внизу; с радионяней на максимальной громкости на барной стойке, чтобы они могли услышать сквозь шум паба мои крики, если я проснусь. Иногда они слышали бормотание по радионяне, которое определенно не было детским лепетом. Мама мчалась наверх, чтобы проверить, нет ли кого-то в комнате со мной, но я была одна, в безопасности в своей кроватке, уложенная так же, как она меня оставила. У моего отца была такая шуточка с голосами. Он говорил, что это просто пара дружелюбных старых призраков, которых он называл Арт и Милдред.

– А, Ли, это просто Арт и Милдред, – говорил он моей маме, когда она брала радионяню и прижимала ее к уху. – Не волнуйся, крошка.

Все считали, что в пабе водятся привидения: в подвале, рядом с бочонками и ненужной стеклянной посудой, стояли длинные цилиндрические емкости, врезанные в стены и облицованные белым кирпичом. Сотни лет назад, очевидно, их использовали для хранения тел и поддержания их в холоде, когда в городе умирали люди. Возможно, здесь водились привидения, а может, это было старое здание со старой проводкой – часто лампочки над бильярдным столом мерцали и перегорали.

– Опять Арт и Милдред, – говорил мой отец. Затем он окрикивал их, прося снова зажечь свет. Иногда они соглашались.

Моим родителям, похоже, нравилось управлять пабом, но они по-прежнему мечтали о Калифорнии. Они много говорили о том, что будет дальше. На горизонте всегда маячило что-то больше и лучше. Я быстро поняла, что большим и лучшим, чем это место, была Америка, и в частности Калифорния, где могла по-настоящему развиться музыкальная карьера моего отца. В Англии часто шли дожди и все время было холодно. В школу я ходила в толстых свитерах и дождевике, а в детский сад шла сама, без помощи, под дождем, думая о Калифорнии, этом сказочном, волшебном месте, о котором рассказывали мои родители, где греет солнце, водятся деньги и возможности. Почти каждый день во время прогулки я проходила мимо стаи гусей, которые любили гулять по городскому парку и щипать траву. Когда они видели меня, то бежали за мной, норовя ущипнуть за пальто.

Мои родители слушали наш старый радиоприемник, и, когда звучала песня Beach Boys о калифорнийских девушках, они зажигали свет и танцевали, подпевая словам. Из этой песни я поняла, что калифорнийские девушки идеальны, лучше всех прочих девушек. Я хотела быть калифорнийской девочкой, ходить в школу по теплому калифорнийскому воздуху, с длинными светлыми волосами и калифорнийским загаром на коже, а не пробираться по грязи с заложенным от холода носом, преследуемая гусями.

И вдруг внезапно я стала такой.

Когда мне исполнилось шесть, родители продали Ye Olde Rose and Crown, снова собрали несколько чемоданов и перевезли нас обратно в солнечную Калифорнию. Они вновь были полны надежд и готовы были пойти на все, чтобы остаться. Моя мама собиралась получить лицензию риелтора. Отец снова собирался выступать на концертах. В Англии ему доводилось выступать на разогреве у именитых музыкантов, когда они приезжали играть в местных заведениях. Однажды он выступал на разогреве у Сэмми Дэвиса-младшего и Джонни Кэша в Австралии. В Калифорнии он начал работать с нуля. Он брал все концерты в каждой прокуренной забегаловке. Он продвигал свое имя при каждом удобном случае. В любом месте, где он пел, собирались толпы людей.

Люди любили его, тянулись к нему. Вокруг него всегда собиралась толпа людей, желающих поболтать с ним, побыть рядом с ним. Он делал так, что каждый встречный чувствовал себя тепло и уютно, словно от него излучался солнечный свет. Он мог очаровать любого своей улыбкой, своим шелковистым голосом, британским акцентом и манерой называть всех «крошка». Спасибо, крошка. Ты лучшая, крошка. Люди бросались помогать ему, несли его усилители и инструменты, даже работали на него бесплатно, лишь бы быть рядом с ним. Он был притягательным, как магнит.

Мне было двенадцать лет, и я его боготворила. А потом он заболел.

Началось все с головных болей. Он приходил домой с концертов и жаловался, что у него болела голова – бесконечные головные боли, от которых раскалывался череп. Моя мама думала, что это от дыма в барах, где он играл, но боли не прекращались. Они становились все хуже.

Рэй Харрис не любил врачей. Он считал их рэкетирами. Он говорил, что врачи берут деньги, а потом лишь пожимают плечами и говорят: «Ну не знаю…» Однако голова у него болела так, что он все-таки пошел.

Домой он вернулся с виноватым видом.

– Синусит, – сообщил он.

Моя мама рассмеялась.

– Вот видишь, я же тебе говорила, – сказала она, но обняла его и поцеловала в щеку, вздохнув с облегчением. В отношениях между моими родителями были то хорошие дни, то плохие. Они все чаще срывались друг на друга. Моя мама была той еще язвой.

Но папа был непоколебим, как скала. Его было не так-то просто вывести из себя. И они по-прежнему любили друг друга – они по-прежнему были Рэем и Ли. Они прожили вместе почти двадцать пять лет. Они были молоды, а теперь немного постарели и устали. Они по-прежнему заботились друг о друге. Но это уже не напоминало прежние годы, когда я была маленькой и мама таскала меня на все его концерты. Тогда она ходила за ним, будто фанатка. Я засыпала на скользком диванчике в задней части темного паба, а в это время, пока папа играл, мама была на танцполе. Он обычно заканчивал свои концерты кавером на мою любимую песню: Somewhere Over the Rainbow.

Мы перестали ходить на его концерты. У мамы были другие дела – она брала уроки, готовясь к получению лицензии риелтора, а я только начала учиться в средней школе. Я была поглощена школой, домашними заданиями, одеждой, музыкой и макияжем. Меня поглотил светский мир шестого класса: нужно было делать домашку, тщательно подбирать одежду и звонить друзьям по беспроводному телефону, который я на несколько часов забирала в свою комнату, чтобы родители не могли подслушать мои крайне важные подростковые разговоры.

Однажды ночью я проснулась от того, что кто-то стонал, а потом кричал от боли. Я вскочила с кровати и побежала по коридору, не в силах представить, что это может быть за ужасный звук. Это был мой отец. Он сидел на диване в гостиной, раскачивался, держа голову на руках и прижимая ладони к голове, словно мог выдавить из себя боль.

На этот раз врачи нашли причину, и это был не синусит: это была опухоль мозга.

Опухоль была злокачественной. Операция по ее удалению обещала быть сложной. Хирурги сказали, что, возможно, им удастся удалить всю опухоль, однако это будет довольно опасно. Вероятность того, что он выживет, составляла примерно пятьдесят на пятьдесят. Отец сказал, что такие шансы его устраивают. Он хотел жить.

Операцию назначили немедленно. Нам страшно было отправлять его в больницу на операцию, после которой он мог не вернуться, но он не терял надежды. Мы все надеялись. Казалось невозможным, что с ним что-то случится. Отец был таким непоколебимым, он был чем-то, что было всегда. Он был силой природы.

За день до операции отец сдал предварительные анализы. Среди них было сканирование всего тела, чтобы убедиться, что рак не распространился за пределы опухоли в мозгу, которая вызывала сокрушительные головные боли. Но рак дал метастазы. Рак был повсюду. Сканирование показало, что опухоли поразили его легкие и туловище. Одна, в желудке, была размером с лимон.

Отца отправили домой. Операция больше не требовалась. Они ничего не могли сделать. Ему дали шесть недель. Но мы просто-напросто отказались верить.

Мама решила отправить меня к старшей сестре. «С твоим папой все будет хорошо, поезжай к Мелани». У меня шли весенние каникулы, и я думаю, что мама просто хотела, чтобы я уехала из дома, подальше от всего плохого.

Оклахома была плоской, как блин, под большим куполом голубого неба над головой. На шоссе можно было видеть на мили во все стороны – горизонт был прямой линией, которая шла все дальше и дальше. Моя старшая сестра Мелани поехала вслед за своим парнем в маленький городок под названием Гор. Ее парень служил в армии и был расквартирован на базе неподалеку.

Всего за несколько лет до этого она была подростком, жила со мной дома в Сан-Диего, ссорилась с матерью и устраивала скандалы, а теперь у них был дом, и она жила как взрослая, покупала продукты и относила белье в прачечную. У нее была совершенно другая жизнь здесь, в этой огромной, необъятной плоскости. Мне это казалось безумием.

Часть меня понимала, почему мама отправила меня на неделю, но я поехала в Оклахому, навестила сестру и изо всех сил старалась притвориться, что мой папа не так уж болен, как говорили врачи.

Однажды утром я пошла в ванную и увидела на своем нижнем белье пятно крови темно-красного цвета. Я испугалась. Я даже не представляла себе, что это может быть, – никто не говорил мне, чего следует ожидать: ни мама, ни сестры, никто. Сперва я подумала, что тоже умираю. В растерянной ярости я сорвала туалетную бумагу с рулона, намотала ее на руку, пока не получилась толстая прокладка, и разложила ее как можно лучше. Когда я вышла в гостиную, моя сестра стояла с телефоном, прикрывая трубку одной рукой. На ее лице было странное выражение.

– Нам нужно домой, – сказала она мне. – Папа умирает.

Все произошло гораздо быстрее, чем ожидалось. Это заняло не шесть недель. Не прошло и половины. Мы не могли поверить. Все казалось чудовищно несправедливым. Казалось, что кто-то или что-то нарушило правила, о которых мы все договорились. Все было неправильно, не так, как должно было быть. Казалось, что должен быть кто-то, с кем можно поговорить, объяснить, и он все исправит. «Ой, простите, мы ошиблись», – сказали бы они, а потом перестроили бы все так, чтобы у моего отца не было опухолей размером с лимон в мозгу и теле, чтобы не было рака и головных болей, чтобы это был обычный вечер, когда он настраивал гитару для выступления, надевал свои вечерние туфли, говорил «люблю тебя» через плечо, выходя за дверь.

Вместо этого он лежал на больничной койке, подключенный ко всем возможным аппаратам. Он не мог разговаривать. Он даже не мог смотреть в глаза. Он мог лишь слегка приподнять брови. Трудно было сказать, в сознании он или нет; знает ли он, что мы рядом, слышит ли он наши слова. Моя мама стояла на коленях рядом с ним, держась за его руку, и обещала ему, что мы опубликуем его песни, что мы найдем великолепных музыкантов и запишем их. Что когда-нибудь он все-таки станет знаменитым. Все эти слова, которые она бы не смогла сдержать.

А потом она повернулась ко мне.

– Кристал, – сказала она, – скажи ему, что ничего страшного.

– В смысле, ничего страшного? – спросила я.

– Что все окей, и теперь он может уйти.

Я покачала головой.

– Нет, – сказала я. – Нет, нет, нет.

Мои сестры тоже стали уговаривать меня. Мама умоляла меня сказать это отцу. Думаю, она считала, что я, его младшая дочь, должна это сказать. «Скажи ему, скажи, – твердили они все. – Скажи ему, что ничего страшного».

Я не хотела говорить ему это. Вообще-то было страшно.

Но в конце концов я поддалась.

Я тут же поняла, когда его не стало. Это было именно так: как будто человек уходит. Словно далекий, едва ощутимый вздох воздуха – кто-то открыл дверь в другом конце дома.

Я не могла при нем плакать. Я знала, что его больше нет, но все равно не хотела, чтобы он видел мои слезы. Я выскочила из комнаты и бросилась бежать, мчась по флуоресцентным коридорам, как крыса в лабиринте, отчаянно пытаясь выбраться наружу. Я понятия не имела, куда бегу, просто сворачивала то туда, то сюда, проносясь мимо тележек, заваленных вещами; мимо открытых дверей, где лежали другие люди, больные и, возможно, умирающие, с их семьями, собравшимися вокруг, как и наша; мимо медсестер в синих халатах, которые уходили с моего пути, глядя на плачущую девушку, летящую по коридору, как комета, пока наконец не появилась дверь, и я проскочила через нее в теплую темноту парковки. Солнце шло к закату, и небо было нежно-фиолетового цвета. Я прижалась спиной к горячей кирпичной стене больницы и сползла по ней вниз. Мне просто хотелось почувствовать под собой твердую землю.

Я все еще не сказала маме, что у меня начались первые месячные. Когда мы ехали в Калифорнию из Оклахомы, я рассказала сестре про кровь, и она мне все объяснила. Я еще не хотела быть женщиной. Быть женщиной – это боль и кровь. Это означало видеть, как умирает тот, кого ты любишь. Это означало горе, ложь и потерю.

Я долго сидела там, пока закат угасал и небо погружалось в темноту, и пыталась унять рыдания. У меня болела грудь, болело горло. Я пыталась заставить себя дышать медленнее. Я пыталась выключить мозг хотя бы на минуту. Не думать о том, что только что произошло. Не думать о том, что жизнь, которую я хотела жить, переломилась, как тонкая ветка. Ушла. Думать только о запахе теплого асфальта и бензина на парковке. Думать только о грубом кирпиче, упирающемся мне в спину.

И тут прямо надо мной в ряду фонарей замерцала одна-единственная лампочка, то включаясь, то выключаясь. Я вспомнила Арта и Милдред, призраков из нашего старого паба, о которых папа часто шутил. Я подумала, что это, может быть, отец посылает мне сигнал. Свет снова зажегся и погас, казалось, намеренно. Это был он. Я не знала, как именно выразить это словами: «Я люблю тебя», «Я здесь» или «Я буду с тобой», но я чувствовала это. Я знала, что это было взаправду.

Его больше нет, но я знала, что он все еще со мной. Эта мысль, возможно, какое-то магическое мышление дочери, оставшейся без отца, подняла меня с земли и слегка утешила меня. Я вытерла глаза и пошла обратно, чтобы присоединиться к своей семье.

Все изменилось, но я загнала боль вглубь. Ведь теперь я была женщиной, а это то, что делают женщины. Я многого еще не знала, но это я уже успела узнать.

Глава 3

Грустная песня неловкого подростка

Я потеряла папу, а потом мама потеряла себя.

Когда папы не стало, все пошло прахом. Как будто бы с весов, которые находились в идеальном равновесии, сняли гирю.

Он всегда был островком спокойствия в море безумия, тем, кто поддерживал нас в устойчивом состоянии. Его не стало – и наша лодка накренилась и зашаталась. Мой мир померк, будто окно, через которое шел весь свет, закрыли глухими шторами.

Теперь остались только мы с мамой, и мы изо всех сил пытались пережить нашу потерю и наряду с горем не разориться и не остаться без крыши над головой. Нам сразу же пришлось съехать из квартиры и поселиться в однушке за четыреста долларов в месяц в доме другой семьи. Я всегда чувствовала себя немного чужой, и сейчас, когда мы сгрудились в одной комнате, собрав все свои вещи, и слышали, как другая семья живет своей жизнью, я чувствовала себя неприкаянной. Я лежала в той самой комнате и понимала, что все наши вещи пахнут чужой, незнакомой стряпней. Когда я опускала голову на руки в школе, закрывая на минуту глаза, чтобы отдохнуть от всего, даже мой собственный свитер пах не так, как я сама, как мой собственный дом. Это было постоянным напоминанием о том, что мы потерявшиеся чужаки в чужом мире – не настоящая семья, а лишь то, что от нее осталось.

Живя в этой крошечной спальне, моя мама буквально физически находилась рядом со мной, спала на той же двуспальной кровати, но во всем остальном она была словно на Луне. Она постоянно плакала. Плакала и спала.

У нее все еще не было грин-карты, а у нас – денег. Казалось, мы были совершенно одни в мире – кроме нее, у меня никого в мире не было, и я знала, что она делает все, что может, но она с трудом сохраняла голову на плечах и казалась только полым манекеном вместо живого человека. Мне хотелось кричать, чтобы она вырвалась из этого состояния, встала, взяла себя в руки, и однажды она это сделала. Она встала, сделала макияж и прическу и помчалась на свидание.

Я знаю, что она была в режиме выживания, и у нее не хватало ресурса видеть мои потребности. Я просто хотела услышать от нее, что все будет хорошо, что мир снова безопасен. Я хотела снова почувствовать себя семьей.

Я нуждалась в маме, а мама нуждалась в новом мужчине.

Сначала у нее была череда молодых парней: горячих, веселых, любивших протусить всю ночь. Многие из них служили на военной базе неподалеку. Потом она переключилась на мужчин постарше, побогаче и спустя два года после смерти отца вышла замуж за одного из них. Его звали Лайл, и он был спортивным диктором, а также писал в газету «Сан-Диего Трибьюн». Лайл был богат, или, по крайней мере, мне так казалось, потому что он жил в таунхаусе в Ла-Джолла-Виллидж и ездил на «Мерседесе». У него были ухоженные черные с вкраплением седины волосы (таким образом он скрывал, что лысеет) и огромное эго, которое он защищал любой ценой, словно раздутый до предела воздушный шар, который может лопнуть в любой момент. Я его боялась, а его работа меня впечатляла: комментировать хоккейные матчи. Его голос можно было услышать по радио! Я думала, что он знаменит, и он казался богатым и стильным, поэтому все, что было с ним связано, словно сияло, как мне казалось, высшим светом, включая его домашний кабинет, расположенный прямо за кухней, где он хранил свою огромную коллекцию журналов «Плейбой».

Полки были забиты ими – они были выставлены на видном месте в деревянных подставках для журналов, которые стояли под углом и были наполовину вырезаны спереди, так что на обложке было видно только название. Я, бывало, немного доставала их оттуда, чтобы посмотреть на обложку. Всех женщин объединяли одни и те же качества: они были безупречны, с идеальными, стройными телами и огромной грудью, которой гравитация не указ. В основном они были блондинками и выглядели так, словно были рады оказаться там; словно не было ничего лучше, чем попасть на обложку этого журнала. Именно такое выражение было на их лицах: я существую для вас. Мне казалось, что все они знают какой-то секрет, которого не знаю я.

Это были настоящие женщины, у которых была реальная власть.

Лайл считал «Плейбой» верхом культуры и утонченности, и мама, судя по всему, не то чтобы возражала. Если ее и беспокоил его кабинет, полный обнаженных женщин, она никогда не подавала виду. Она соглашалась с тем, что хотел Лайл. Я наблюдала за ним и в тринадцать лет поняла, что лучший способ выжить в этом мире – быть привлекательной для мужчин.

Мы переехали к Лайлу, и нам с его дочерью Бейли пришлось жить в одной комнате. Я спала на двухъярусной кровати Бейли, на ее простынях. У меня почти ничего не было своего – это был не мой дом, и я никогда не чувствовала себя в нем как дома. Лайл относился к нам с мамой как к обузе, как к паразитам, живущим за счет его щедрости, и я чувствовала себя именно так: обузой, прицепом. Словно я какая-то грязь на его мокасинах, которую он хотел соскоблить. Он был привередлив и очень организован и сразу же пенял мне, если я оставляла тарелку в раковине или рюкзак на полу. Его собственная дочь могла хоть весь дом разнести, но не я. Поэтому я изо всех сил старалась не отсвечивать и никому не мешать.

В первый день учебы в средней школе в Ла-Джолле я тщательно подбирала себе одежду. Мама водила меня по магазинам, и я выбрала джинсовый ансамбль от бренда Xhilaration. Он был дешевым (иного мы себе позволить не могли), но он мне нравился. Как только я вошла в прохладное здание с кондиционером, где в воздухе витал дорогой парфюм, я поняла, как ужасно ошибалась. Другие девушки были одеты в дизайнерскую одежду и носили дорогие дизайнерские сумки. Они с гордостью носили джинсы Frankie B с сандалиями Rocket Dog. Джинсы Frankie B были дорогими, их создала жена гитариста Guns N’ Roses, назвав компанию в честь своей дочери. Я не могла представить, что в мою честь назовут линию одежды, и представляла себе сказочную жизнь Фрэнки.

Rocket Dogs стоили не так уж дорого, но все равно были мне не по карману. Дети крутили на пальцах ключи от спортивных машин своих родителей. У ребят в моей школе было все, что они хотели. Другие девочки, взглянув на мой наряд, купленный в дешевом универмаге, рассмеялись. Почти каждые выходные чьи-то родители улетали в какую-нибудь экзотическую страну отдохнуть, и в этом особняке устраивалась вечеринка.

Я бродила по этим огромным, шикарным домам со всей вообразимой и невообразимой роскошью: кинозалами, сверкающими бассейнами и бесконечными лужайками, – и думала: эти ужасные, подлые, жестокие люди, и для них это все само собой разумеющееся – почему они так богаты? Я была хорошим человеком, я старалась быть доброй.

Что мне надо было сделать, чтобы получить хоть крошечку этого? Мне не нужен был особняк. Все, чего я хотела, – это настоящий дом, место, где я чувствовала бы себя в безопасности, место, где я бы принадлежала себе.

Вместо этого я плыла по течению, не понимая, кто я такая, пытаясь втиснуть себя в какую-нибудь форму. Я хотела сделать все, чтобы ни требовал от меня мир, что бы меня приняли. Я хотела быть таким человеком. Я видела этих женщин на обложке «Плейбоя» в офисе Лайла. Я видела Дженни Маккарти, Анну Николь Смит и Памелу Андерсон по телевизору, этих великолепных блондинок с пышными декольте, у ног которых лежал весь мир. Памела Андерсон – вот это был образец, в который я могла вписаться. Она казалась совершенством, идеальной женщиной. И люди любили ее. Я выщипала брови тонкой дугой, как у нее. Я красила губы такой же помадой, как она. Я отчаянно хотела выбелить себе волосы, так как по трагической случайности я родилась с рыжевато-коричневыми волосами, но мама запретила. Она разрешила мне купить в аптеке Sun-In, такую пахнущую лимоном штуку, которую брызгают на волосы, а потом выставляют на улицу, надеясь, что она хоть немного осветлит темные пряди. В отчаянии я стала выливать весь флакон на голову. Это сделало мои каштановые волосы светлее, но при этом более оранжевыми. Я использовала так много Sun-In, что кожа головы покрылась волдырями и сгорела, но мне было все равно.

Я тратила свои деньги на обтягивающие джинсы низкой посадки, топы, сексуальные короткие платья и дешевую аптечную косметику. Я ничего не могла поделать с тем, что считала своим главным недостатком, – грудью второго размера. Я покупала пуш-апы от Victoria’s Secret, но даже они не смогли привести груди в порядок. Я начала вставлять в бюстгальтер пуш-ап – силиконовые подушечки, называемые «куриными котлетами», но чувствовала себя обманщицей. Даже после всех этих усилий – прическа, брови, макияж, одежда, и даже с «куриными котлетами», заправленными в лифчик, – я все равно чувствовала себя не так. Я чувствовала себя уродливой. Мне казалось, что я никогда не буду достаточно хорошей или красивой.

Я мечтала быть такой же, как другие девочки в моей школе, те, которые, казалось, без труда имели все то, о чем я так мечтала, – не только дом, одежду и внешность, но и способность идти по жизни так, как будто они везде на своем месте. У них была та уверенность в себе, которую я отчаянно искала на полках аптек со скидками и которой завидовала на страницах журналов «Плейбой» Лайла. Самое главное, они были счастливы и беззаботны и, казалось, были абсолютно уверены в том, что мир – это хорошее и доброе место, полное хороших и добрых людей.

Они были элитным ликером, а я всегда была дурнушкой, за которой гонялись гуси. А еще я была девственницей, и в четырнадцать лет мне отчаянно хотелось это исправить. Может быть, это и будет той палочкой-выручалочкой, благодаря которой я стану другим человеком. Я видела, как моя мама пользуется своей сексуальностью как инструментом, и слышала, как другие девочки говорят о сексе, поэтому мне казалось, что это еще один мир, в который меня не пускают.

Все, что я знала о сексе, – это то, что в первый раз будет больно и пойдет кровь. Я не очень переживала по поводу боли или крови, но я не хотела, чтобы все это случилось, когда я буду заниматься сексом. Это казалось мне более унизительным, чем нагота и собственно процесс. Я хотела быть крутой, сексуальной и красивой в свой первый раз, а не беспокоиться о том, что могу испачкать кровью чьи-то простыни.

Я решила, что лучший способ не опозориться – это заранее самостоятельно лишить себя девственности. С мамой я об этом поговорить не могла, а мои старшие сестры были слишком далеко и слишком погружены в свои собственные жизни, чтобы как-то помочь мне с этой проблемой.

К тому же это была не та тема для разговора, на которую мы бы легко говорили. Мы об этом вообще не говорили. Я подождала, пока все уйдут из дома, и пошла в ванную, где могла запереть дверь. Я включила душ и разделась. Мне не нравилось смотреть на свое тело в зеркало, поэтому я быстро залезла в воду. Я взяла в дрожащие руки маленький флакончик с гелем для душа. Он был розового цвета с крошечными цветочками, похожими на маргаритки. Я налила немного в левую руку, а затем большим пальцем правой руки захлопнула крышку. Я плотно прижала ее и надеялась, что она достаточно герметична и не откроется. Я намылила себя между ног, а затем покрыла гелем сам флакон. Я сделала глубокий вдох, а затем вставила бутылочку так далеко, как только могла. Было больно и больно, но я ввела ее до упора, потом глубоко вздохнула и ввела еще дальше. Когда я вытащила ее, на крышке была кровь, и еще больше крови стекало по моей ноге. Я отбросила его в сторону и села под душ, чтобы теплая вода потекла по спине и плечам. Я ждала, не почувствую ли я что-то еще, но все, что я чувствовала, – это жжение геля внутри меня.

Когда с грязными делами было покончено, я решила сделать это по-настоящему с Лиамом. Он был сводным братом парня из моего класса, и мы начали тусить вместе, что на тот момент ничего особенного не значило. Мы болтали по телефону, но в наших разговорах было много неловких пауз, и он ни разу не пригласил меня на настоящее свидание. Мы лишь встречались на домашних вечеринках, но, несмотря на это, я считала его своим парнем. Я первой подняла тему секса, а он казался сдержанным и застенчивым в этом вопросе. «Пожалуйста, – говорила я. – Давай просто займемся этим, будет клево!»

Было не клево. Так-то неплохо, но ничего особенного, и все закончилось через несколько минут. После этого Лиам затих, я молчала, и нам обоим было неловко. Но я была счастлива. У меня официально был парень, я стала женщиной и, возможно, даже влюбилась. Я не знала, как должна выглядеть любовь, так что это смутное чувство должно было меня устраивать. Я хотела, чтобы Лиам сказал мне, что любит меня, что он никогда меня не бросит, что я его лучшая девушка в мире.

Но Лиам был не слишком разговорчив, и самый долгий наш разговор состоялся, когда он позвонил мне сказать, что изменил с девушкой из церкви и расстается со мной.

Я положила трубку как раз в тот момент, когда мама выносила мой праздничный торт. Она тут же достала фотоаппарат, чтобы запечатлеть, как я задуваю свечи и загадываю желание, но все, что у нее получилось, – это фотография, на которой я плачу у торта с надписью: «С 15-м днем рождения».

Я не стала загадывать желание.

Глава 4

Настоящая любовь

Просто расстаться со мной, и дело с концом – это было не для Лиама. Он также не мог рассказать людям, что изменил мне, поэтому наболтал своему сводному брату, что мы расстались из-за того, что я ходила «по мужикам». На самом деле, если не считать того флакона с гелем для душа, Лиам был моим единственным мужчиной. Но меня заклеймили «шлюхой», и на следующий год школа стала для меня таким адом, о котором я даже подумать не могла. Одна девочка даже нацарапала слово «шлюха» ключом на моей машине, только она написала «шлюпка» вместо «шлюха», что сделало все еще хуже.

А потом я встретила Грега.

Грег был будто луч света. Он улыбался всем лицом, во все свои тридцать два белоснежных зуба. Он выглядел как Марк Уолберг, только помоложе и повыше, а на голове он носил коротко стриженные светло-каштановые волосы. Даже в стремительном течении социальной жизни старшей школы он умудрялся быть добрым со всеми, и все его обожали. И он был похож на меня – он не жил в Ла-Джолле и не был богат. Мы оба жили по другую сторону шоссе, вдали от песчаных пляжей, вдоль которых выстроились сверкающие особняки с видом на накатывающие голубые волны. Так как у его родителей был магазин велосипедов прямо на соседней улице от школы, он смог зарегистрироваться по этому адресу[6].

Мы оба получили прекрасное образование в Ла-Джолле, несмотря на то что трудно быть нищим среди тех, у кого, казалось, было все. Материальные вещи не имели для Грега никакого значения. Его не волновало, что есть или чего нет у людей. Он в каждом человеке видел хорошее и прощал все плохое. Я никогда не встречала человека, который бы настолько осознавал, кем он является в этом мире, настолько уверенного в себе; мнение других людей не могло выбить его из колеи. Людей тянуло к Грегу так, как на моей памяти их тянуло к моему отцу. Каждый хотел с ним дружить. Мы с Грегом тянулись друг к другу как магниты и с самого начала стали неразлучны. Он был на год старше меня, день рождения у нас был в один день: 29 апреля.

Казалось, это судьба.

Я была счастлива с ним. Я чувствовала себя в безопасности. С ним я могла быть собой. Я могла быть чудаковатой ботанкой и тусить с ним в трениках и без макияжа. С ним я чувствовала себя самым необыкновенным человеком на свете. С Грегом я чувствовала себя красивой. С Грегом я была прекрасна. Я влюбилась в него окончательно и бесповоротно, и каждый момент, проведенный вместе, был полон смеха и радости.

Для Грега каждый божий день был приключением. У него всегда в запасе было место, которое он хотел, чтобы мы исследовали: какой-нибудь маршрут на природе, или маленький ресторанчик, где можно поесть, или пещера на пляже, которую он нашел. «Погнали», – говорил он мне, ухмыляясь так, словно приготовил мне самый большой в мире сюрприз. Так оно и было. Лучшим сюрпризом было то, как он мог сделать так, что самые обыденные вещи начинали казаться необыкновенными.

Мы были лучшими друзьями. Не разлей вода. Нам всегда было о чем поговорить, и мы занимались любовью при каждой возможности. Секс с Грегом был настолько сногсшибателен, что мне даже стало стыдно от того, что я когда-то плакала из-за Лиама. Грег стал моей первой любовью во всех смыслах этого слова. Когда я была с ним, мир словно наполнялся доселе неизвестными мне красками. Он знал меня как облупленную – все мои страхи, мои неуверенности, каждый сантиметр моего тела, – и с каждым новым открытием он любил меня все сильнее. Не имело значения, что моя грудь не была огромной, а волосы не были идеального оттенка калифорнийского блонда.

Единственным недостатком наших отношений было то, что я не нравилась его родителям. Они были гораздо строже, чем моя мама, и считали, что я оказываю на него дурное влияние. Мы не делали ничего плохого, кроме того, что постоянно хотели быть друг с другом. Наверное, его отец видел, как мы влюблены друг в друга, как серьезно относимся друг к другу, и поэтому я ему не нравилась. Я не курила, не пила и ничего не употребляла, поэтому не считала, что могу на кого-то там дурно влиять. Я не врубалась, но мне было больно. Что во мне было такого? Грег уверял меня, что дело не во мне, но мне казалось, что очень даже во мне. Мне казалось, что сбылись все мои страхи о том, кто я есть и что я значу для людей.

Я была обычной девчонкой, которая хотела проводить время со своим парнем. Моя мама – вечно «чилловая» мама, которая предпочитала быть скорее лучшей подружкой, чем родителем, – привозила меня к Грегу домой поздно вечером и помогала ему слинять из дома. Она высаживала нас на пляже, чтобы мы могли побегать в прибое при свете луны, в теплой воде по лодыжке, или разрешала нам вернуться к нам домой и допоздна смотреть фильмы, поедая вкусняшки. К тому времени она получила грин-карту и ушла от Лайла, кипишового Лайла, который хотел стереть любой след от нас со своих нетронутых мраморных столешниц, и мы с ней поселились в маленькой двухкомнатной квартирке. Она отдала мне спальню, в которой помогла развесить постеры по всем стенам, и собственный телефон, чтобы я могла разговаривать с Грегом, даже когда родители не выпускали его из дома. А сама спала на диване.

Но однажды родители Грега узнали, что мы помогали ему выскользнуть из дома. Они заколотили его окно гвоздями и запретили ему со мной видеться.

Но мы все равно тусили вместе – наша связь была крепкой. Мы были влюблены друг в друга, как Ромео и Джульетта. А его родители, что пытались разлучить нас, лишь разжигали в нас желание быть вместе. Мы тайком встречались, когда могли, и неистово занимались любовью в его машине, потому что не знали, когда снова будем вместе. У него был «Фольксваген Жук», старый, бежевый и маленький, но мы находили способ быть вместе в этой крошечной машине. После секса мы ехали по улицам Сан-Диего, и я знала, что, пока бьется мое сердце, я поеду с ним хоть на край света. Он был моим человеком, моей сияющей звездой, моей наградой за трудное детство. Иногда мы ехали ночью, слушая песни, которые играл мой отец, я видела, как мерцает уличный фонарь, и понимала, что это мой отец радуется за меня, радуется, что я нашла настоящую любовь, и одобряюще подмигивает мне.

Это было волшебство. Это было блаженство. А потом я забеременела.

После того как его родители разлучили нас, иногда мы забывали про всякие предосторожности. Мне еще не было семнадцати, как мы вообще могли быть «готовы» завести ребенка?! Мы в тайне от наших родителей записались на прием в Planned Parenthood. Мне поставили капельницу с лекарством, так что сам аборт прошел как в тумане: люди разговаривали со мной, а потом раздался приглушенный шум техники. Когда все закончилось, я выпила стакан сока, а потом Грег отвез меня домой. Мы не слишком много говорили об этом, но между нами все ощущалось по-другому. Грег беспокоился обо мне, но я вела себя отстраненно. Наша милая, чистая любовь вдруг стала казаться сложной, и я начала верить, что его родители были на мой счет правы. Я плохо влияла на него. Я была безответственной. Со мной было что-то не так. Я была никчемной. Бесполезной. Хуже всех, с кем я училась в школе. Всех, кого я встречала.

После аборта эти дурные мысли бесконечно крутились в моей голове. Я смотрела в зеркало и думала: «Неудивительно, что я не нравлюсь родителям Грега. Я и сама себе-то не нравлюсь. Что тут может понравиться?»

Мой мир, поблекший после смерти отца, а затем расцветший с появлением Грега, снова потерял все краски.

Я сказала Грегу, что нам пора заканчивать отношения, и перестала отвечать на его звонки.

Он решил пойти в армию. Понятно почему: он был хорошим, здоровым парнем, патриотом, который действительно хотел изменить мир к лучшему. Я восхищалась этим, но все равно чувствовала себя брошенной. Конечно, нам было нелегко, но я знала, что он моя единственная настоящая любовь, моя родственная душа и мой лучший друг. Я думала, что мы на какое-то время разойдемся, но затем, как это бывает в лучших романтических фильмах и сказках, мы найдем дорогу друг к другу.

Грег отправился в армейскую учебку, а затем его быстро отправили в Афганистан. Я тоже отправилась, но не в Афганистан солдатом, а по-другому, в мир саморазрушения.

Этот мир звали Оуэн.

Оуэн был на восемь лет старше меня, двадцать пять против моих семнадцати, и у него был собственный дом в Ла-Джолле. Я познакомилась с ним вскоре после того, как Грег ушел. О его вечеринках в моей школе ходили легенды, но я никогда раньше на них не ходила. Он был старше, несколько мутноватый и имел репутацию человека, который приставал ко всем девчонкам, но тот факт, что он снабжал нас алкоголем и давал пользоваться домом, где не стояли над душой родители, прощал все, что он делал. Оуэн уделял мне внимание в то время, когда у меня никого не было. Я была одна с разбитым сердцем. Грег был моей надежной опорой в этом мире, и без него я была потеряна и жаждала любой любви, которую могла получить. В ту первую ночь он флиртовал со мной, называл меня красивой и говорил, что мы должны быть вместе.

Не то чтобы это было чем-то особенным, но это стало спасательным кругом, за который можно было уцепиться. Несмотря на то что я была еще старшеклассницей, я сразу же начала жить с Оуэном. Моя мама никогда не протестовала, потому что была занята своими неудачами в личной жизни. Она никогда не говорила о нашей разнице в возрасте. Живя с Оуэном, я чувствовала себя необыкновенной и особенной. Я внезапно стала популярной среди школьников, потому что у моего парня был дом, он покупал алкоголь и устраивал большие вечеринки.

Я не любила все это, но вращение в новом мире Оуэна помогло мне заглушить боль, которую я испытывала из-за Грега. Я жалела, что рассталась с ним. После того как я прервала беременность, наступили мрачные времена – отчасти из-за гормональных сдвигов, а отчасти потому, что мы были подростками, не умели справляться со всеми чувствами и не могли опереться на помощь родных. К тому времени, когда я начала чувствовать себя лучше, он ушел, и из-за этого я снова провалилась в хандру. Я сказала ему, что все кончено, а он мне поверил.

Оуэн был лишь средством отвлечься, но я отчаянно хотела быть с тем, кто, как мне казалось, не бросит меня. Я не хотела оставаться одна, а притворяться, что у нас с ним есть дом, было сродни тому, чтобы стать семьей.

Оуэн сделал мне поддельное удостоверение личности и водил меня в клубы в Сан-Диего и Лас-Вегасе. Он уговаривал меня начать работать моделью и сводил с криповыми фотографами, которые заставляли меня одеваться в школьную форму с косичками или слишком короткие блестящие коктейльные платья. Я позировала на ветреных пляжах вокруг Сан-Диего, на скалах, стараясь выглядеть сексуально, а фотографы просили меня немного приподнять или опустить рубашку. Оуэн брал меня на порно-конференции, где Рон Джереми засовывал руку мне под рубашку и лапал меня, а Оуэн смеялся и фотографировал.

Я вставила себе грудные имплантаты, считая, что это поможет чувствовать себя комфортнее в своей собственной коже. Жизнь превратилась в бесконечную грязную вечеринку с людьми, которые собраны из стеклянных глаз и лапающих рук.

Я понимала, что такая жизнь не для меня; мне нужно уехать подальше от Оуэна и его друзей. И все это время я не переставала думать о Греге и скучать по нему.

Он звонил мне из своей армейской учебки. В трубке всегда была долгая задержка – гулкий шум помех, – и я представляла, как его голос добирается до меня через весь земной шар, через океаны и пустыни. Я не понимала, что там идет настоящая война, – он никогда не рассказывал о боях и тех кошмарах, которые ему приходилось видеть. Он рассказывал мне о других ребятах в своем подразделении, о своих тренировках и о том, как сильно по мне скучает.

– Я никогда не чувствовал себя так, как с тобой, – сказал он мне однажды вечером. – Когда я вернусь, давай встретимся и поговорим. Ты любовь всей моей жизни.

Я невнятно согласилась, но все это казалось далеким и призрачным – он уезжал неизвестно на сколько, и, хотя он знал, что я встречалась с Оуэном, он не знал ни о вечеринках, ни о сексе, ни о других злоупотреблениях. Я не была той сияющей, счастливой Кристал, которую он знал и любил. Я стала одной из тех людей со стеклянными глазами, нервных и хрупких. Я променяла босые ноги на шпильки.

Однажды он отправил мне по электронной почте свою фотографию, на которой позировал и улыбался своей широкой, лучезарной улыбкой.

«Я тут качался, – написал он. – Как я выгляжу?»

Я увидела сообщение, но не сразу ответила. Он выглядел прекрасно. Так выглядела надежда. Так выглядела счастливая жизнь. Так выглядели мир, удовлетворенность и любовь. Так выглядела безопасность. Я хотела ему все это сказать, но мне нужно было время подумать. Мне нужно было уйти от Оуэна, подать документы в колледж. Я решила ответить позже, когда перестану быть уставшей и рассеянной.

Но на следующий день, в День поминовения 2007 года, «Хамви», в котором он ехал, наехал на придорожную бомбу. В машине было четверо солдат, и только один выжил. И это был не он.

Новость мне сообщила девушка, которую я едва знала. Девушку звали Джилл, и она была больше подругой Грега, чем моей; на самом деле я ей, кажется, даже не нравилась. Но всегда есть люди, которые будто бы с удовольствием сообщают плохие новости. В этом есть что-то драматическое.

– Коротышка скончался, – сказала она, задыхаясь почти что радостным голосом. – Его больше нет.

Когда она говорила мне об этом, то называла Грега его кличкой, и от этого новость становилась менее реальной. Я не хотела ей верить. Я не могла поверить, что его больше нет.

– Где ты? – спросила я. – Давай встретимся.

Я встретилась с ней в In-N-Out Burger около Пасифик-Бич, рядом с шоссе. Наверное, это была ошибка. Я же только что получила от него электронное письмо. Этого не могло быть. Когда я вышла из машины, Джилл подбежала ко мне и обняла. И тогда я поняла, что это правда. Она бы не обняла меня, если бы это не было правдой.

Я прижалась к ней и заплакала, когда она рассказала, что произошло. Часть меня словно отделилась от моего тела, и я как будто зависла над черным асфальтом парковки, наблюдая за фильмом о чьей-то чужой жизни.

Я вернулась в машину и бесцельно колесила по Сан-Диего. Больше не будет приключений. Не будет больше солнца. Не будет сказочного конца моей истории. Без Грега мир померк, и я знала, что моя жизнь никогда не будет прежней. Однажды я любила кого-то так ярко и красиво, и он отвечал мне взаимностью.

Вернувшись в дом Оуэна, я сказала ему, что все кончено, а потом собрала вещи, поехала в мамину квартиру и забралась в ее постель, где пролежала всю следующую неделю.

Я перебирала в памяти все воспоминания о Греге, о том, как мы были вместе. Я задавалась вопросом: если бы я решила сохранить беременность, удержало бы это его от того, чтобы пойти в армию? Что, если бы я не оттолкнула его? Он был бы жив? Я задавалась вопросом, не было ли это моим наказанием за то, что я веселилась, жила с Оуэном и была частью его грязного мира.

Я задавалась вопросом, правы ли родители Грега – ведь я была плохой и не заслуживала его.

Я не была уверена, что его семья пригласит меня на его похороны. Я сомневалась, захотят ли они видеть меня там и вообще думать обо мне. Но они пригласили меня. Я снова покрасила волосы в темный цвет, который носила, когда мы только познакомились. Я стояла в самом конце. Когда служба закончилась, все ушли, даже его родители. А я осталась. Я стояла там и смотрела, как его хоронят. Я смотрела, как устанавливают его надгробие, на котором был мой день рождения.

29 апреля.

Я переехала в собственную квартиру, поступила в колледж и стала работать моделью, чтобы оплачивать счета. Смерть Грега опустошила меня, и в этой пустоте была свобода. Стало легко поверить, что моя ценность как личности полностью зависит от того, как я выгляжу снаружи, потому что внутри мне нечего было дать кому-либо. Если я сделаю себя достаточно привлекательной для внешнего мира, для влиятельных людей, тогда, возможно, я смогу выжить в этом мире. Может быть, я смогу быть в порядке.

Хотелось бы сказать, что я колебалась в ту ночь на вечеринке в честь Хеллоуина, когда Хеф с близняшками Шеннон и Эмбер и я поднимались по лестнице в его спальню. Я бы хотела сказать, что дважды подумала, идти ли за ними в спальню, когда они открыли дверь и пригласили меня войти, или что я засомневалась, когда увидела его огромную кровать или когда на больших экранах телевизоров начали показывать порнофильмы.

Но это не так.

Мне был двадцать один год, и я уже потеряла двух единственных мужчин, которых когда-либо любила.

Я уже потеряла себя.

Я думала, что мне больше нечего терять.

Глава 5

Шелковая пижама

Взойдя на вершину лестницы, я в последний раз бросила взгляд через плечо. Снизу стояли персонал и охранники, все они смотрели вверх с фальшивыми улыбками на лицах. Кто-то фотографировал, и мне было интересно, с какого ракурса они это делали, пока мы поднимались по лестнице. Эмбер взяла меня за руку, и мы вместе последовали за близняшками Шеннон через темное фойе с красным ковром в главную спальню. Она была огромной и роскошной, с люстрами, зеркалами, тяжелыми драпировками и мраморным камином, покрытым искусной резьбой. Это было похоже на музей… чего-то. На каждой поверхности лежали тщательно подобранные вещи, доказательства славы Хефа и его близости к другим знаменитостям. Здесь были его фотографии с людьми, которых я видела в кино и по телевизору, – Дженнифер Энистон, Скарлетт Йоханссон, Тора Берч, Брэд Питт. Была фотография Арнольда Шварценеггера с поднятыми вверх руками, с девицей на каждом бицепсе. Здесь были тонны игрушек и плюшевых животных, еще больше фигурок и постеров Франкенштейна. В каждом углу было беспорядочно навалено множество вещей. В стеклянных шкафах было полно чего-то похожего на видеокассеты. Мне стало интересно, что на них записано.

Вся комната казалась вырезанной из дерева и мрамора. Повсюду висели картины и занавески – было непонятно, где именно находятся окна. Ощущение было такое, будто мы находимся на борту корабля, ниже ватерлинии, как будто мы спустились в чьи-то недра.

Я заметила, что канделябр был украшен нижним бельем. Кружевным, оборчатым женским бельем. Словно это была какая-то выставка трофеев.

Хеф возился в комнате, приглушая свет и снимая халат. Он нажал несколько кнопок на пульте, и заиграла музыка. Включились четыре больших телевизионных экрана, вмонтированных в стены по обе стороны от изголовья и изножья кровати.

– Идите сюда, – окликнула нас одна из близняшек. Они поманили нас с Эмбер в огромный гардероб, где перебирали бесконечные стеллажи с яркими шелковыми пижамами всех цветов радуги.

Я все еще не могла различить близняшек. Одна казалась немного выше другой, но у них были одинаковые платиновые светлые волосы, зачесанные в одну и ту же сторону, и одинаково скучающее и нетерпеливое выражение на их красивых, идеально накрашенных лицах. Как я вскоре узнала, они всегда одевались одинаково, потому что так хотел Хеф.

Одна из них достала с вешалки комплект цвета фуксии для меня. Эмбер достался темно-зеленый.

– Проследи, чтобы они их не стырили, – сказала та, что повыше. – Это итальянская ручная работа.

Она махнула на меня вешалкой и выскочила из шкафа, не сводя с меня глаз. Миловидность, которую они демонстрировали в беседке, исчезла; теперь они были настроены по-деловому. Больше не было никаких выступлений перед публикой. Я тут же забеспокоилась. Неужели я что-то сделала не так? Я их чем-то обидела?

Я осторожно приподняла пижаму с пола, выпуталась из корсета французской горничной и сняла свои чулки. Я не знала, что делать с костюмом, поэтому аккуратно сложила его и положила на стул, словно стояла в примерочной в бутике одежды. Я влезла в пижаму. Я слегка споткнулась, ступая по шелку. Я знала, что выпила слишком много, но это помогло справиться с нервишками. Шелк был холодным и невероятно скользким. Пижама была мне непомерно велика, но это не имело значения. В этот момент я поняла, что не буду носить ее очень долго.

Я представила, каково это – иметь столько денег, что можно позволить себе купить одну и ту же вещь во всех расцветках. Итальянский шелк выглядел роскошно на моем теле, и я была благодарна за то, что выбралась из тесного костюма. Позже я узнала, что пижама была сшита не в Италии, а в магазине в центре Лос-Анджелеса.

Хефу достаточно было щелкнуть пальцами, и ему могли привезти больше. Пижамы были дешевым массмаркетом, но той первой ночью я в каждом уголке особняка замечала только блеск и лоск. Так жила другая половина. Такое богатство не могли себе даже представить мои родители в своих фантазиях о богатстве и успехе. Я оказалась в сцене из «Жизни богатых и знаменитых» – шоу, которое смотрели мои родители, – и меня охватило благоговение.

Мне еще больше захотелось произвести хорошее впечатление, сделать все правильно. На одну ночь я хотела притвориться, что этот элитный мир – мой мир. Я глубоко вздохнула.

В спальне горел приглушенный свет, из динамиков под потолком играла Мадонна – совершенно не подходящая моменту бодрая песенка, которая придавала всему сюрреалистическую остроту. На каждом из четырех телевизоров крутили порно. Оно выглядело винтажным, снятое, видимо, в семидесятых или восьмидесятых – это можно было понять по цветам, огромным бакенбардам у мужчин и лобковым волосам у женщин.

Актеры были намазаны маслом и корчились на бильярдных столах. Неужели так, по его мнению, выглядела сексуальная сцена? Я отогнала от себя свое недоумение. Я не стала останавливаться, чтобы проанализировать происходящее. Я знала, что мне предстоит сыграть свою роль.

Близнецы, теперь уже в своих шелковых пижамках, запрыгнули на кровать, и мы с Эмбер последовали за ними. Хеф начал расстегивать рубашку, и мы тоже начали раздеваться вслед за ним. Несколько девушек с вечеринки, одетых только в золотистый металлик, забрели в комнату, но, когда они попытались присоединиться к групповухе, он выпроводил их из комнаты. Думаю, он не хотел, чтобы их краска для тела попала на постельное белье.

Хеф взял с тумбочки флакончик с детским маслом и намазался. Затем он посмотрел на нас четверых и стал ждать. Он нетерпеливо, вопросительно улыбнулся и раскрыл руки в жесте, который говорил: «Кто первый? Давайте пошевеливаться».

Презервативов на виду не было, но я не собиралась поднимать эту тему. Близнецы Шеннон как бы подтолкнули Эмбер к Хефу, и я восхитилась тем, как уверенно она вскочила на него. Она облокотилась на Хефа, и ее длинные золотистые волосы рассыпались по его груди.

Не было ни поцелуев, ни романтики, ни близости.

Позже я узнаю, что это была хорошо отлаженная и отработанная последовательность событий, которая каждый раз проходила одним и тем же путем. Итак, вот какой был порядок действий: выбрать несколько девушек с вечеринки и привести их наверх. Переодеться в соответствующую униформу: шелковую пижаму. Приглушенный свет. Музыка. Порно. А потом секс. Даже в ту первую ночь, даже на седьмом небе, все это казалось странным и роботизированным, словно Хеф просто повторял движения, которые когда-то были веселыми и сексуальными. А может, это никогда и не было весело и сексуально. Когда подростком я листала журналы «Плейбой», пробираясь в кабинет отчима, я представляла себе совсем не то, что происходит во внутреннем святилище особняка. Я вспомнила о фотографиях, на которых красивые женщины осыпали его ласками; о вечеринках на территории особняка, о людях, катающихся на роликах и веселящихся. В статьях и интервью он всегда говорил, что хочет, чтобы его запомнили как человека, который поменял сексуальные нравы своего времени, помог людям стать более свободными, более раскрепощенными.

Но это не ощущалось раскрепощенностью. Это было больше похоже на сделку: я хочу что-то, ты что-то хочешь.

Это было похоже на спектакль, а я была дублером, которого просто бросили в это шоу.

Он снял с себя Эмбер и посмотрел на меня. Настала моя очередь. Я не колебалась. Давай-давай, говорил мой мозг. Сделай, и все. Ничего такого. Так делают подружки из «Плейбоя». Все знают, что таков здешний порядок – это нормально. Это нормально. Мое тело не было готово, но благодаря детскому маслу это не имело значения. Я точно знала, как я должна выглядеть, звучать, показываться ему, и я так и сделала. Я находилась вне своего тела и наблюдала за шоу.

Над кроватью висело огромное зеркало, и пока я лежала сверху на Хью Хефнере, впервые занимаясь с ним сексом, он ни разу не посмотрел мне в глаза. Он смотрел в сторону и вверх, наблюдая за видом сверху в зеркале. Я выгнула спину и застонала, но на самом деле ничего не почувствовала. На короткую секунду я подумала о Греге. Не то чтобы это был первый раз, когда я занималась сексом с кем-то еще, но после него все это казалось бессмысленным. Оуэн был сексоголиком и, как бедный Хью Хефнер, хотел, чтобы секс был таким же, как на его порносерверах. Мужская фантазия о быстром проникновении, от которого женщина быстро теряет рассудок в сотрясающем ее оргазме. С Грегом были долгие, медленные поцелуи, жажда и желание, которые нарастали с каждым разом, когда мы были вместе. Ему достаточно было провести пальцем по моей ноге, и я уже была готова. С Грегом мое тело казалось волшебным, живым, а когда он оказывался внутри меня и я обхватывала его ногами, это не вызывало ничего, кроме удовольствия, любви и экстаза. Было жарко, потно и удивительно, и мы, словно исследователи, открывали тела друг друга снова и снова, день за днем. Грег целовал мою шею, я чувствовала его горячее дыхание на своем ухе, и не было места для размышлений. Только желание.

Здесь было совсем не так.

Я попыталась выкинуть мысли о Греге из головы.

Я была в особняке «Плейбоя», в постели Хью Хефнера, с Хью Хефнером внутри меня, красивыми обнаженными женщинами вокруг, и в этом не было ничего сексуального.

Это было не занятие любовью. Речь шла о власти, контроле и влиянии.

Это было представление. Я проходила прослушивание на роль. Я думала, что речь идет о моей силе.

И когда Мадонна все еще пела на заднем плане, а Эмбер доставала секс-игрушки из шкафа за кроватью, я стиснула зубы и отдалась поставленной задаче. Близняшки тихонько ускользнули, оставив нас выполнять работу, которую они явно не хотели делать.

Поэтому мы с Эмбер притворились, так, как притворялись женщины во всех порнофильмах, которые когда-либо были сняты. Сегодня нашей задачей было заставить Хью Хефнера почувствовать себя настоящим мужчиной. Это была его фантазия, а наша задача заключалась лишь в том, чтобы уверить его, что это все, чего мы когда-либо хотели и в чем нуждались; убедить его, что это была и наша фантазия и что эта сцена – именно то, о чем мечтает каждая женщина.

Мы с Эмбер притворились, что используем друг на друге секс-игрушки. Я стонала все сильнее и громче.

Хью Хефнер улыбнулся.

Через некоторое время он прекратил трахаться, – без всякой кульминации, просто взял и прекратил. Внезапно он смахнул нас с себя, почти оттолкнув в сторону и хватая себя за член, чтобы закончить дело. Он тут же застонал, затрепыхался, как рыба, которая пытается вернуться в воду. Его лицо исказилось, как будто ему было больно. На секунду я запаниковала, подумав, что восьмидесятилетнего деда хватил удар, но потом он испустил последний стон, и все было кончено. Это были самые странные пять секунд в моей жизни. Он слегка похлопал каждую из нас по плечу.

– Вы можете остаться здесь на ночь, если хотите, а выходные можете провести со мной и моими малышами.

Я полагала, что он имел в виду близнецов Шеннон, а не чучела животных, расставленные по всей комнате, но не была уверена.

Было немного неловко, как бывает после секса с незнакомцами, но мы устроились на большой кровати по обе стороны от него, он выключил порно, погасил свет и быстро уснул.

Я долго лежала в темноте, скорее в приятном волнении, нежели испытывая сожаления. В этом не было ничего особенного. У меня бывали сексуальные опыты и похуже, когда на мое «нет, не надо» отвечали настойчивостью, а парень сверху думал, что если он сделает вид, что не слышит меня, то это меня убедит. Все было по-другому. Здесь я была единственной, кто пытался убедить себя заняться сексом. В этой спальне меня можно было сразу же заменить, поэтому не было привычного давления. Я не хотела, чтобы все закончилось и я могла жить дальше. Пусть и на одни выходные, но я хотела спать в роскоши, притворяясь, что это мой дом, что я в безопасности в этой большой кровати рядом с этим сильным мужчиной.

Я не хотела возвращаться к жизни без Грега, к жизни, которая казалась мне одной тяжелой потерей за другой. Я не хотела жить в квартире с мамой. Я не хотела быть разбитой, бесцельной и не знающей своего места в мире. Я не хотела быть двадцатиоднолетней девицей.

Я хотела быть двадцатиоднолетней женщиной, которая носит шелковую пижаму в огромном доме с охранниками у ворот, которые не пускают посторонних.

На парковке Калифорнийского университета мне казалось, что прошла целая вечность, и, погружаясь в глубокий сон без сновидений, я была уверена, что теперь я самая счастливая девушка на свете.

Я проснулась на рассвете, раньше Хефа и Эмбер, и долю секунды не могла понять, где нахожусь. Потом поняла: я смотрю на себя в зеркало. Зеркало, висевшее на потолке над кроватью Хью Хефнера. В спальне Хью Хефнера. В особняке «Плейбой». И я лежу рядом с настоящим Хью Хефнером. Он спал, слегка приоткрыв рот и похрапывая. Он просто лежал рядом – этот человек, чьи фотографии я видела на обложках журналов. Он выглядел так же, как и по телевизору, но старше, реальнее, человечнее.

Все по-прежнему казалось нереальным. Я никак не могла это осознать. Я чувствовала нечто зловещее в том, что произошло накануне вечером, – зудящие мысли о том, стоило ли мне это делать и не пожалею ли я об этом в какой-то момент, – но я отгоняла их. По большей части я была в восторге. Наэлектризована. Я чувствовала себя так, будто меня перенесли в другую вселенную, выдернули из моей унылой жизни в изысканный мир вечеринок, глянцевой красоты, славы и успеха. Я снова подняла глаза к зеркалу и встретилась взглядом с Эмбер, которая лежала по другую сторону от Хефа и, очевидно, тоже только что проснулась. Мы уставились друг на друга, широко раскрыв глаза, полуулыбаясь-полусердясь. Я знала, что в ее голове роились те же мысли.

Мы выскользнули из спальни и спустились по лестнице. В особняке было тихо. Комнаты были пусты. Изредка мимо проносился кто-нибудь из персонала, вынося мусор или открывая тяжелые портьеры, впуская яркий утренний солнечный свет. При свете дня, когда все ушли, особняк выглядел иначе. Мне казалось, что мне нельзя ни к чему прикасаться, что все находится под действием какого-то заклятия. Мы бродили из комнаты в комнату. Я постоянно оглядывалась через плечо, ожидая, что кто-нибудь скажет, что нам нельзя заходить в ту или иную комнату или что где-то есть запретная зона, но никто так ничего и не сказал.

Мы прошли через весь дом, зашли в каждую комнату, которую смогли найти. Я хотела увидеть каждый дюйм на случай, если я никогда сюда не вернусь. Мы прошли через гостиные, словно застывшие в 1970-х годах: там были углубления в полу, где стояли бархатные диваны – уютные зоны, модные в ту эпоху, – а вокруг расстилались ворсистые ковры, сверкали стеклянные люстры и темнели стены, обшитые деревом. Все выглядело дорого, но слегка потерто, как капсула времени, будто Хеф остановил время на пике своего расцвета и так и не включил обратно.

На территории дома персонал разгребал остатки вечеринки. Лужайка была усыпана треснувшими пластиковыми стаканчиками, трубочками, обрывками костюмов, разбросанными тут и там: чьи-то крылья феечки, чьи-то сексуальные кошачьи ушки, втоптанные в траву. Все декорации и реквизит, которые накануне выглядели просто сказочно, теперь лежали кучами и выглядели дешевыми и рваными, словно из магазина «Все за доллар». Но ничто не могло снять с меня чары – ни дрянные картонные декорации, ни стопки журналов «Плейбой» и флаконы с детским маслом, стратегически расставленные по всему богато украшенному дому, который мы только что осмотрели. Ничто из этого не могло запятнать для меня очарование особняка.

Я ненадолго задумалась об Алли: она наверняка видела, как я подходила к дому в сопровождении Хефа. Мы только-только начали дружить, и я не знала, обрадуется ли она за меня, позавидует или разозлится. Я хотела позвонить ей, но разве я могла кому-то рассказать о случившемся? Я даже не знала, кого спросить, но дала себе слово позвонить Алли, как только вернусь домой. А пока в мои планы входило просто наслаждаться мини-отпуском в особняке.

Я взяла Эмбер за руку, и мы пошли дальше. Во время вечеринки здесь было столпотворение, но снаружи уже убирали палатки, и за их пределами выглядывали акры зеленой лужайки и самый красивый бассейн, который я когда-либо видела. При свете дня особняк выглядел еще больше, чем ночью, и я не могла поверить, что это не музей, а настоящий дом. Грот был пышным и романтичным, построенным из гигантских камней с секретными пещерами внутри, с кнопками на стенах, которые включали струи и свет во всяких гидромассажных ваннах и бассейнах, образованных в скалах. Это походило на какой-то фильм про Остина Пауэрса.

Снаружи грота находился бар, сделанный из камня. Мы прошли в баню, которая была вся вымощена плиткой и золотом.

Из каменных фонтанов журчала вода. Внутри было множество ванных комнат, раковины и краны были так богато украшены, что я не сомневалась, что они были сделаны из настоящего золота. Я провела пальцами по фурнитуре и погладила стены; далее была зона, заваленная подушками.

Мы с Эмбер немного посидели на них, а потом нашли винтовую лестницу, которая вела вниз, в подземный спортзал и спа-центр. Там раскинулись пышные джунгли, полные экзотических растений, а спортзал был такой, какого я прежде никогда не видела. Здесь были зеркала, танцевальная студия и еще одна ванная комната с парной.

Были и эллиптические тренажеры, на которых мы с Эмбер подергались несколько секунд. Потом мы нашли солярий и очки для загара, которыми могли пользоваться все желающие. Я постоянно оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, кто здесь главный, как будто я непрошеный гость, но это была просто другая часть дома. Я никогда не видела ничего подобного. Такое богатство не могли себе представить даже мои родители. Это была роскошь. По сравнению с этим домом, со всеми его гостевыми домиками, банями и тайными каменными комнатами, дома моих богатых школьных друзей в Ла-Джолле, которым я так завидовала, казались лачугами.

Я снова почувствовала себя так, словно забрела на шоколадную фабрику Вилли Вонки, но в версии для взрослых. Это была волшебная, сексуальная земля богатства, и мне хотелось все это потрогать и попробовать на вкус.

Мы снова побежали на улицу, прошли мимо статуй и садов и посетили зоопарк, где были всякие разные настоящие живые обезьяны. Рядом с обезьянами стояли богато украшенные деревянные ведра со всевозможными фруктами, которые можно было им скормить. Мы с Эмбер покормили обезьян черникой. Я завидовала их беспечной жизни.

Смотритель зоопарка кормил павлинов. На большом дереве сбоку от дома появилась огромная стая павлинов – красивые голубые птицы, похожие на драгоценные камни, рассыпанные по зеленой траве. Смотритель зоопарка улыбнулся и пригласил нас посмотреть на птиц и других животных. Он открыл клетку и достал оттуда пушистого белого какаду.

– Хотите подержать? – предложил он.

Я дала птице забраться ко мне на руку. Она обхватила мое запястье своими теплыми лапками и стала рассматривать меня, покачивая головой, как бы говоря: «Привет, привет!»

Я смеялась и разговаривала с ним, пока ему не пришла пора возвращаться в клетку.

Мы вернулись в спальню, но Хеф уже ушел.

– И что дальше? – спросила я.

Эмбер усмехнулась:

– Давай закажем завтрак.

Мы обе захихикали, и я была благодарна, что она проходила через это все вместе со мной. В этой обстановке она выглядела в своей тарелке, а ее длинные прямые волосы с идеальным пробором посередине обрамляли овальное лицо, и казалось, что она из другой эпохи. Мои волосы все еще были слишком сильно налакированы накануне вечером, но ее волосы лежали ровно, и ее внешний вид идеально подходил к интерьеру в стиле семидесятых. Она наклонилась ко мне и сняла трубку домашнего телефона.

– Панкейки будешь? – прошептала Эмбер. Я кивнула и стала слушать, как она заказывает панкейки, яйца бенедикт, бекон и апельсиновый сок. – Нет, мы поедим в столовой, спасибо.

Она положила трубку и улыбнулась. Это было как в отеле с обслуживанием в номерах, только дома. Я была в восторге.

– Пойдем! – Она схватила меня за руку, и мы спрыгнули с кровати.

Спускаясь по лестнице, я уже не чувствовала себя так, будто скорбно возвращаюсь домой с размазанным макияжем и в чужой пижаме. Я чувствовала себя желанной гостьей. Я чувствовала себя почти победительницей. Я не понимала, насколько проголодалась, пока не съела все до последнего кусочка. Близняшки куда-то испарились, и я была этому рада. Я толком еще их не знала, но чувствовала, что они не будут в восторге от того, что нас пригласили остаться до конца выходных.

После завтрака мы с Эмбер сели в ее машину и поехали обратно на парковку, где я оставила свою. Мы обе переоделись в те костюмы, в которых пришли (костюмы, правда, были уже поношены). Мы не могли просидеть все выходные в особняке «Плейбоя» в рваных чулках в сетку и обвисших корсетах. К счастью, я вспомнила, что оставила в багажнике машины несколько пакетов с одеждой, которую собиралась сдать на благотворительность в «Гудвилл». Мы покопались в пакетах, вытащили то, что не выглядело совсем уж печальным, и засунули одежду себе в сумочки. Когда мы поехали обратно и нажали на звонок у ворот поместья, у меня сердце сжалось в горле от мысли, что Хеф уже забыл о нас, что нам откажут. «Вечеринка окончена, девочки». Но нас сразу же впустили.

За эти выходные мы узнали, каково это – жить как богатые однопроцентники, обладатели исключительного богатства. Я загорала в соляриях. Я плавала в бассейне. Я сидела на заветном месте рядом с Хефом во время киновечера, когда он вставал, чтобы рассказать о классическом черно-белом фильме, который показывал. Я так рада была там быть, что совсем не смотрела фильм. Мы с несколькими другими девушками расположились на коричневом кожаном диване в частном кинотеатре особняка. Для гостей в кинотеатре были установлены жесткие пластиковые кресла, за исключением второго дивана, на котором сидел его брат.

Мы словно круглые сутки жили в пятизвездочном отеле. И самое главное, когда я была с Хефом, я была интересной личностью. Люди подчинялись мне. Я чувствовала, как изменилось отношение ко мне со стороны людей, приходивших в особняк в те выходные на вечеринки у бассейна и в кино: он выбрал меня, и они это знали. Уважение, которым он пользовался, распространилось и на меня. Конечно, я все еще оставалась той же самой женщиной, которой была, когда приехала. Но с его одобрением я стала лучше, красивее, достойнее.

Близняшки практически исчезли на выходные, только в субботу и воскресенье приехали посмотреть фильм, и я узнала, что у них есть своя спальня в коридоре рядом с комнатой Хефа и что они покидают особняк, как только просыпаются. Тогда я не придала этому значения, просто была рада, что они держатся на расстоянии. Я подумала, что это потому, что я им не нравлюсь. В субботу вечером мы с Эмбер вернулись в спальню Хефа и показали новым приглашенным девушкам, что и как нужно делать. Впервые за долгое время я не думала о своем будущем или о чем-то, кроме выходных. Я оставила все свои заботы за воротами особняка «Плейбой».

К вечеру воскресенья распорядок дня стал привычным; единственное, что отличалось, – это лица девушек, которые присоединялись к нам, но даже они были удивительно похожи. У Хью Хефнера был свой тип – блондинки, сексуальные и покорные.

Я быстро поняла, что если я хочу стать частью этого мира, то цена за это – поход в спальню в конце вечера со всеми этими девушками.

Это была арендная плата.

И я надеялась, что, если я заплачу ее – даже если я заплачу больше, – мне разрешат вернуться снова.

Глава 6

Хью Хефнер зовет

Мы с Эмбер попрощались друг с другом, как две грустные Золушки, недовольные тем, что часы пробили полночь – или, в нашем случае, утро понедельника. Я обняла ее на прощание, и мы разъехались каждая в свою сторону навстречу своей обычной жизни потерянной девочки.

Дома, в квартире с мамой, моя жизнь внезапно показалась мне особенно убогой. Я провела блестящие, насыщенные выходные в особняке «Плейбоя», где мне довелось примерить на себя желанную роль «девушки» Хефа. А потом выходные закончились. Я вернулась на Землю. Чувствовала я себя не лучшим образом.

Я не знала, как мне снова стать обычным человеком. Я не знала, что такое быть обычной. Я пыталась описать маме этот особняк, но слов не находилось. Я не могла описать ей, что я чувствовала, поэтому я рассказала ей про обезьян, тренажерный зал, солярий и киновечер. Я сказала, что все это весело и невинно, как вечеринка с лучшими друзьями. Она не спрашивала о сексе, а я, разумеется, не посвящала ее в подробности. Имитация секса между девушками в кровати с зеркальным потолком и порнографией, играющей на домашнем кинотеатре, не то, о чем стоит рассказывать маме. Поэтому я сосредоточилась на витиеватых светильниках, произведениях искусства и великолепной резьбе по дереву в каждой комнате. Моя мама разбиралась в недвижимости, поэтому речь шла именно об этом.

На той неделе мне предстояло несколько мелких выступлений в качестве модели. С тех пор как годом ранее я установила грудные импланты – операцию оплатила кредиткой и теперь методично расплачивалась, – на меня стали обращать больше внимания. Как в плохом, так и в хорошем смысле.

Я знала, что без имплантов меня бы никогда не пригласили на хеллоуинскую вечеринку. Что касается модельного бизнеса, то я ходила на прослушивания, но мне не везло. До тех пор, пока я не сделала операцию. Как только боль прошла, синяки сошли и я снова могла двигать руками, я снова отправилась на пробы. И хотя моя новая грудь все еще ощущалась странно, туго и неудобно, словно лифчик, который я не могла снять, я согласилась на первое же прослушивание.

Надо было работать моделью для популярного энергетического напитка. От меня требовалось надеть их футболку, появиться на соревнованиях по мотокроссу и раздать небольшие семплы. Как всегда, часть работы заключалась в том, чтобы выглядеть безупречно и изображать радость от своего там присутствия. А самое классное, что меня пригласил на работу непосредственно генеральный директор компании. Он позвонил и пригласил меня сам, просмотрев все анкеты и фотографии. Он сказал, что, по его мнению, я идеальное лицо его энергетического напитка. И вскользь, как ни в чем не бывало, предложил мне пользоваться его домом в Лос-Анджелесе в любое время, когда захочу, – и вообще-то на тех выходных он как раз будет за городом. Я могу отдохнуть в его доме и бассейне, а его водитель отвезет меня куда мне будет угодно.

Он снова и снова рассказывал мне о знаменитом музыканте, который жил в этом доме до него.

И я отправилась туда вместе со своей лучшей подругой детства Эрин. Поначалу все было замечательно. В нашем распоряжении был прекрасный дом с панорамным бассейном, вид на туманный каньон, целая комната, полная игр, – был даже скибол. Мы забрасывали деревянные шары в кольца и смеялись, как в детстве. Потом появился генеральный директор.

– Я случайно вернулся в город! – воскликнул он, входя в комнату. – Я надеялся, что вы будете здесь!

Я, конечно, улыбнулась, как уже научилась делать. Но сердце мое ушло в пятки. Я точно знала, что это значит. И конечно, в следующий момент он вышел на площадку у бассейна с напитками в руках – совершенно голый.

Нам с подругой удалось найти предлог, чтобы уйти оттуда, пообещав, что скоро вернемся, и вместо этого мы отправились в отель на ночь. Но я опять начала корить себя за то, что попалась на ту же самую глупую удочку.

Все было точно так же, как и в прошлый раз. Я устала.

Все мои модельные заказы ничем не отличались от первого. Я была девушкой Bud Light и появлялась в баре в футболке Bud Light вместе с другими девушками Bud Light, раздавая маленькие образцы Bud Light Lime – вкуса, который я попробовала только один раз, потому что от него у меня кожа пошла пятнами. Как девушка, продающая энергетические напитки, я носила фирменную футболку и раздавала брелоки. Однажды я была виноградной гроздью в рекламе бренда одежды Fruit of the Loom. В другой раз я была моделью Roxy для линии купальников: я приходила и примеряла разные размеры, а они фотографировали мое тело, как будто я была манекеном.

Я и была манекеном.

Но в основном это были какие-то злачные, шумные места – бары, стадионы, сетевые рестораны, где я раздавала образцы, брелоки и футболки.

Люди постоянно пытались облапать меня. Они полагали, что, кроме пластиковых рюмочек на подносе, я раздавала еще и себя. Один парень открыто предложил сделку: я займусь с ним сексом, а он познакомит меня с важными людьми в индустрии. У меня больше никогда не будет проблем с устройством на работу моделью. Он мог бы устроить меня в особняк «Плейбой», обещал он.

Я отказалась. Я сама туда попаду.

И я попала. Но теперь, вернувшись в реальную жизнь, при мысли о том, что мне снова предстоит пройти через все испытания, я чувствовала себя еще более опустошенной и подавленной. Я изучала психологию, но не хотела быть психологом. У меня было столько собственных проблем, что я даже представить себе не могла, что к ним добавятся проблемы других людей. Я не считала себя человеком, который должен консультировать других людей по вопросам их психического здоровья. И хотя я могла бы устроиться на работу с девяти до пяти в офисе или каком-нибудь магазине, для меня это было равносильно тому, чтобы упасть на лопатки. Мне снились смутные сны о волшебных местах и чудесных приключениях.

Дома, в своей совсем не волшебной квартире в Сан-Диего, глядя на взлетающие самолеты, я постоянно думала об одном и том же: как мне туда вернуться? Находиться там было захватывающе интересно, полно интриг и возможностей. Это место, эта жизнь вдруг показались мне каким-то тупиком. Работа моделью ни к чему не привела. Я не хотела возвращаться к раздаче брелоков в конференц-центрах. Я попробовала кусочек другой жизни – той, где не нужно было беспокоиться о деньгах или о том, будет ли у тебя крыша над головой, где ты был частью чего-то большего, где толпы людей расступались перед тобой, потому что ты была кем-то важным.

Прошло всего несколько дней, прежде чем он позвонил. Я вернулась домой после модельной шабашки в очередном шумном клубе, полном пьяных и мужчин, распускавших руки, и услышала его голос на автоответчике.

– Привет, Кристал, – сказал знакомый голос. – Это звонит Хью Хефнер. Я хотел бы пригласить тебя переехать в особняк.

Размышлять тут было нечего. Я пулей собрала, побросала всю одежду в мусорные пакеты и запихнула их в машину. Я поехала обратно по извилистым дорогам в Холмби-Хиллз, и, когда я нажала на кнопку домофона и назвала свое имя, ворота тут же распахнулись.

Я не могла сдержать слез, когда проезжала через ворота. Это было оно – мое счастье, моя сказка, ставшая явью, мой золотой билет от Вилли Вонки.

Я присоединилась к экзотическому зоопарку девушек и животных в особняке «Плейбой». Только, в отличие от павлинов, какаду и обезьян, я вошла в свою клетку добровольно. Это было так просто. И если за моей спиной и раздался звук захлопнувшейся двери, я его не услышала. Я не могла его услышать.

Потому что впервые в жизни я почувствовала себя в безопасности. Я чувствовала, что у меня наконец-то появился настоящий дом.

Глава 7

Правила игры

Когда я позвонила маме и сказала, что переезжаю в особняк «Плейбой», я на мгновение задумалась, не попытается ли она меня остановить. Может быть, что-то во мне надеялось, что она хотя бы попытается, – хотя я точно знала, что поеду. Родители должны были быть для нас защитными ограждениями, ведь так? Чтобы не дать тебе слететь с дороги. Но она никогда не была таким родителем. Так или иначе, она была со мной в машине.

Она печально вздохнула, когда я сообщила ей новость.

– Знаешь, – сказала она с нотками зависти, – я могла бы стать «кроликом». Я ходила в клуб «Плейбой» в Лондоне, и там меня любили.

Она даже не стала спрашивать меня, что будет с моей учебой. Но даже если бы и спросила, сомневаюсь, что это имело бы какое-то значение. Школа, подумала я, никуда не денется.

Мне выделили спальню № 5, и я перетащила туда свои мусорные мешки с одеждой. Я быстро поняла, что в спальнях есть своя иерархия: чем ближе она к спальне Хефа, тем выше ты по лестнице. Между мной и Хефом было еще несколько дверей. Я была новенькой. Мне предстояло доказать свою состоятельность.

Жизнь в особняке была такой же ослепительной, как и в мой первый уик-энд. На вечеринках по выходным регулярно появлялись знаменитости – лица, которые я видела только на киноэкранах или на страницах журналов. Кори Фельдман из фильмов восьмидесятых и девяностых, которые крутили по телевизору в квартире моих родителей, когда я была ребенком. Джек Николсон, ухмылявшийся мне своей знаменитой ухмылкой. Поли Шор. Смоки Робинсон. Билл Маер. Джеймс Каан. Пэрис Хилтон. Дэвид Хассельхофф. На одном мероприятии собрался весь актерский состав сериала «Антураж». Я чувствовала себя в центре вселенной. Все хотели быть здесь – даже самые знаменитые люди в мире.

Каждое утро я просыпалась от солнечного света и щебетания птиц, а завтрак приносили по нажатию кнопки на телефоне, и я щипала себя, все еще удивляясь, что все это взаправду. Я чувствовала себя девочкой из сказки, которая росла простушкой в деревне, пока принц не вырвал ее из безвестности и не увез в замок. Небольшая неувязка в этой истории заключалась в том, что Хеф, откровенно говоря, не был похож на принца – он казался замкнутым в себе, жестким и непостоянным и гневался, когда что-то шло не так, как ему хотелось. Однажды утром персонал впал в панику, потому что у них не нашлось салфетки для его подноса с завтраком, который он требовал расставить особым образом. Меня удивил их страх: что сделает Хеф, если его салфетка не будет сложена именно так? Но мне было неинтересно думать об этом. Я все еще смотрела на мир особняка «Плейбой» сквозь розовые очки – Хеф был главой огромной империи, поэтому, конечно же, у него все должно быть так, как ему нравится. Я была в полном восторге от каждой мелочи в особняке, преисполненная благодарности за свой новый дом. Я была на седьмом небе от счастья, и ничто не могло повергнуть меня в уныние.

Персонал заботился обо всем. Они убирались, меняли постельное белье, выдавали стопки чистых полотенец и халатов. Они готовили все блюда. Любая еда была доступна по нажатию кнопки. Если я просила горячий бутерброд с сыром на гриле, они его делали. Если я просила филе миньон, они делали и его. Я могла щелкнуть пальцами и получить практически все, что захочу. Я быстро набрала несколько килограммов, сама того не заметив, прямо как первокурсник набирает свою «перваковскую пятнашку». Я весила 60 килограммов, и в этом доме такое было неприемлемо. Может, я и не замечала, но Хеф точно заметил. Однажды вечером, когда мы с близняшками раздевались для него, он окинул мое тело критическим взглядом и поднял брови.

– Похоже, кому-то нужно привести себя в тонус, – сказал он негромко, но с ноткой предупреждения в тоне. Он слегка коснулся моих бедер, чтобы привлечь мое внимание к больному месту. Карисса и Кристина, все еще загорелые и стройные, как в день моего переезда, рассмеялись.

В панике я отправилась в спортзал. Я перестала заказывать еду и ограничивалась несколькими кусочками во время еды. Я быстро сбросила эти обидные лишние килограммы. Это было как пощечина: от меня были ожидания, и я должна была им соответствовать.

В отличие от близняшек, которые каждый день уходили так быстро, как только могли, я осталась и искала Хефа. Я спрашивала, не нужно ли ему что-нибудь, ластилась к нему, спрашивала, не могу ли я чем-то помочь по дому. Он смотрел на меня с недоумением – у него был штат прислуги, который ухаживал за территорией, животными, прачечной. Дворецкие, водители и охрана. В офисе работала Мэри, которая управляла персоналом и всеми девушками. Мэри любила быть в курсе всех дел. У нее было свое мнение о каждом, кто попадал в поле зрения Хефа. В штате был фотограф, который должен был снимать каждый день, и другие люди, чья работа заключалась в том, чтобы прочесывать газеты и телевидение в поисках любого упоминания о Хью Хефнере. Каждое упоминание его имени документировалось и каталогизировалось.

Я пыталась сблизиться с ним, рассказывая о своей семье и о том, где я выросла. Однажды я начала рассказывать ему о пабе и о том, как за мной гонялись гуси, но ему это быстро наскучило. Я немного рассказала ему о своем отце, о его любви к музыке, но только когда я упомянула, что мой отец выступал на разогреве у кое-каких немного знаменитых музыкантов, он даже не взглянул в мою сторону. Я сказала ему, что мой отец умер, и, когда я начала рассказывать дальше, он неловко погладил меня по голове и сказал: «Грустно-то как», после чего быстро ушел.

Правила не говорить о смерти и не говорить вообще ни о чем, если это не относится к Хефу, я усвоила быстро. Остальные правила особняка нигде не были записаны, но тем не менее существовали, и их нужно было соблюдать до мелочей. Я просто еще не понимала, в чем они заключались. А близняшки Шеннон почти не разговаривали со мной и уж точно не собирались посвящать меня в свои дела. Кроме того, они постоянно лгали. Мне нужно было понять, с кем я действительно могу поговорить, кому могу доверять. Эмбер вернулась в Сан-Диего, и мы подружились с первых же выходных, но жила она далеко, поэтому мы редко виделись.

Я начала дружить с дворецкими – они были нормальными людьми, такими же, как я, и я могла спокойно общаться с ними. Особенно с Генри. Он был одним из моих любимчиков. Все дворецкие в особняке выглядели прямо как из старых фильмов, которые смотрел Хеф, – все были одеты в классические черно-белые костюмы. Генри был грузным пожилым мужчиной с аккуратно подстриженными седыми волосами, всегда держался профессионально и почти царственно, когда расхаживал по дому, следя за тем, чтобы все было на своих местах. Он много рассказывал о своей семье и всегда был готов улыбнуться и сказать доброе слово. Генри все знал, все видел, но не сплетничал. Он не осуждал людей, а если и осуждал, то умел это скрывать.

Генри очень помог мне, когда я въехала в дом, – он давал мне маленькие советы, рассказывал, во сколько открывается и закрывается кухня и что Хеф любит есть на каждый прием пищи. Меню Хефа никогда не менялось, даже когда мы уходили на ночь. Персонал готовил его обычный ужин из свиных отбивных и картофельного пюре и отправлял его в клуб или в ресторан. Мы все заказывали блюда по меню лучших шеф-поваров в лучших ресторанах Лос-Анджелеса, но Хеф никогда не ел их еду. Они не обижались, а если и обижались, то никогда не показывали этого. Власть Хефа никогда не ослабевала, где бы мы ни находились и с кем бы мы ни были. Иногда я испытывала неловкость за Хефа. Когда он был властен и пренебрежителен с персоналом в особняке и обслуживающим персоналом за пределами особняка, я была с ними особенно добра и внимательна, чтобы сгладить его поведение. Если у кого-то не было статуса, славы или богатства, он не считал их настоящими людьми. Он их не замечал. Он мог быть обаятельным, любезным и внимательным, а мог быть резким, холодным и неинтересным. Все зависело от того, с кем он находился и что они могли предложить.

Это сбивало меня с толку и приводило в замешательство, и я изо всех сил старалась понравиться ему. Но я знала, что у меня больше общего с рабочими и обслуживающим персоналом, чем со знаменитостями и богачами, поэтому никогда не вела себя так, будто я лучше других. Это было не так. У близняшек было другое отношение. Мне нравилось внимание, когда я гуляла с Хефом, но пользоваться властью только потому, что можешь, мне никогда не нравилось. Мой отец находил себе друзей среди всех, кого встречал, и проявлял неподдельное любопытство к людям, и он был для меня примером для подражания.

Дворецкие также помогли мне понять, в какое время Хеф ел и дремал и что ему всегда нужно было иметь под рукой виски с колой из «Джек Дэниелс» и «Пепси» в правильных пропорциях. Здесь не было никаких мелочей, на которые можно было не обращать внимания. Дворецкие под руководством Генри предугадывали каждую его просьбу, поднося идеальный напиток к его руке еще до того, как он попросит об этом, расчищая дорожки, когда он шел, создавая все условия для того, чтобы он жил в идеальном мире.

Весь особняк вращался вокруг каждой его прихоти. Временами это напрягало, но я научилась всему, чему могла, так быстро, как только могла. Близняшки и другие девушки, которые постоянно появлялись и исчезали, старались взять от Хефа как можно больше и как можно быстрее. Они хорошо играли в сделки, но я отчаянно пыталась создать свой дом в особняке и с Хефом. Я хотела угодить людям – хотела понравиться им. Я хотела стать нужной в этом доме. Я согласилась стать девушкой Хефа и была предана идее того, что это значит. Мы должны были проводить время вместе, узнавать друг друга, встречаться, даже влюбляться. Я пыталась узнать его, пыталась вести разговоры, как это делают нормальные люди. Но разговоры его не интересовали – не в привычном смысле. Он любил рассказывать о своей жизни, но это были монологи, а не беседы. Быстро стало ясно, что мне остается только улыбаться, кивать и смеяться в нужные моменты. Так я и делала. В этом плане он не сильно отличался от других мужчин, с которыми я встречалась, но это был определенно новый уровень.

Дворецкие также рассказали мне о всех сотрудниках: о том, как долго они там работают и какое влияние имеют. Каждый день в особняке работало семьдесят человек. В основном я тяготела к Генри, а также к Эдгару, Регине, Сьюзен и Елене. Их было так много, что поначалу голова шла кругом и трудно было понять, кто есть кто. Куда бы я ни повернулась, везде был персонал. Поэтому я наблюдала за всеми. Я впитывала все, что могла, как губка. Мэри, давняя помощница Хефа, обладала наибольшей властью среди всех, кто работал в особняке. Она была высокой и властной, и среди персонала и девушек, которые жили там, у нее все было по-своему. Она была грубой, сильной и бесцеремонной. Она была единственной женщиной в особняке, которая обладала реальной властью и, как и Хеф, любила ее и пользовалась ею. Все подлизывались к Мэри, потому что именно от нее зависело, попадете ли вы в список на вечеринку или нет. Она контролировала доступ к Хефу и, как ни странно, испытывала к нему чувство собственничества. Когда люди говорили: «О, настоящей любовью Хефа была Мэри», ей это нравилось. Ей нравилось быть его попечительницей. Иногда я задумывалась, любила ли она его когда-нибудь больше, чем босса.

Я изо всех сил старалась найти общий язык с Мэри, но при этом не вывести ее из себя. Раз в неделю по понедельникам она устраивала у себя дома вечера с карточными играми для девушек. У нее получалось заставить вас раскрыться перед ней, и она умела дружить со всеми девушками, которые жили в особняке, и со всеми случайными девушками, которые приходили и уходили. Ей нравилось, когда между подружками Хефа разгорались страсти, – как и Хефу, думаю, ей нравилось соперничество, и она помогала ему его разжигать. «Карисса с Кристиной сегодня отлично выглядели», – говорила она мне. А я тут же впадала в панику и задавалась вопросом, что не так с тем, как я выгляжу сегодня. Она добывала необходимую информацию и во время своих карточных вечеров. Одна девушка, только что переехавшая в спальню в особняке, немного перебрала с алкоголем и стала рассказывать о том, как она влюблена в своего парня, который жил где-то на Среднем Западе. Мэри улыбалась, кивала и задавала вопросы, подбадривая ее, чтобы она рассказывала о том, какой он замечательный, и делилась своими мечтами о том, что когда-нибудь выйдет замуж и родит ему ребенка. «О, как чудесно», – сказала Мэри, сдавая карты, и девушка засияла.

На следующий день девушки уже не было.

После той первой ночи я никогда не пила спиртного в особняке. Иногда я делала вид, что пью, но не хотела терять контроль над собой. Я должна была оставаться начеку, не терять самообладания. Я не собиралась никому открывать слишком много, потому что информация могла стать оружием, и мне приходилось постоянно напоминать себе, что настоящих друзей у меня тут нет и не будет.

Помогало общение с Мэри, а ей нравилось, когда я снабжала ее информацией о том, что происходит за кулисами. Близняшки Шеннон начали прогуливать киновечера, задерживаться после назначенного времени и отрываться как сумасшедшие за пределами особняка и, что самое главное, без Хефа. Мэри постоянно спрашивала меня, знаю ли я, где они и с кем были в те дни, когда их не было. Я не знала. Они почти не разговаривали со мной, так что мне нечем было поделиться.

У Мэри была маленькая собачка по имени Мисс Китти, и мы нашли общий язык в нашей любви к животным, особенно к собакам. Я завела красивого кавалер-кинг-чарльза, которого назвала Чарли. Он был моей единственной отрадой и источником комфорта, поджидая меня на лестнице каждый раз, когда я возвращалась домой. Я любила его, а он любил меня, и я думаю, что наша связь была единственным примером безусловной любви в доме.

Одной из обязанностей Мэри было следить за тем, чтобы на вечеринках по выходным всегда было достаточно девушек. Она также занималась организацией всех трансферов, помогая определенным девушкам попасть в особняк, а затем подняться наверх. Она заранее предугадывала проблемы с девушками, чтобы Хеф никогда не сталкивался с ними. Ему нравилось, когда женщины боролись за него, соперничали за его расположение, но, если у них были реальные проблемы в их реальной жизни, он не хотел об этом знать. Это была работа Мэри, и ей она нравилась. Она перемещала женщин в зону влияния Хефа и обратно, словно дирижировала оркестром.

Она была властной, сильной и могла бы стать союзником в особняке, но хранила верность только одному человеку. Мне приходилось постоянно напоминать себе об этом, потому что она умела создать впечатление, будто мы настоящие друзья, будто я могла поделиться с ней чем угодно.

Но я никогда не жаловалась на жизнь в особняке, на то, что нам нельзя было возвращаться позже определенного времени, или на то, что Хеф не стремился узнать меня получше. Я доверилась ей, потому что она этого требовала, но я держала все в тайне. Я могла признаться, что немного устала, но никогда бы не призналась, что нахожусь в депрессии. Я могла сказать, что скучаю по маме, но не о том, что мне одиноко. Ее работа, как и все наши обязанности, заключалась в том, чтобы любой человек, место или вещь, омрачающие жизнь Хефа, были быстро устранены из его жизни. Никаких угрызений совести. Без оглядки. Никаких вторых шансов. Это было ужасно.

Моя работа заключалась в том, чтобы выглядеть определенным образом и вести себя определенным образом. Теперь я была частью мифологии «Плейбой». У Хью Хефнера всегда были девушки – наглядное доказательство миру, что он мужик. Так что моя задача заключалась в том, чтобы воплотить в себе идеальную девушку, и я хотела сделать это безупречно. Я должна была быть счастливой, обольстительной и быть рядом, когда это было необходимо. Интересы Хефа были моими интересами. Мои интересы не имели значения.

Я усвоила правила путем наблюдений, проб и ошибок: оставайся подтянутой и стройной (больше я никогда не буду нарушать это правило). Светлые волосы, без видимых корней. Светло-розовый полупрозрачный лак для ногтей, ничего яркого и ничего матового. Полный макияж, но без темных губ. «Женщины, пользующиеся красной помадой, похожи на потаскух», – всегда говорил Хеф. Я никогда раньше не слышала этого термина, но понимала, что он имеет в виду. Возвращаться в особняк не позже определенного времени. Присутствовать на всех мероприятиях.

Я быстро выучила расписание и ходила на все: киновечер, когда мы должны были вместе спуститься по лестнице, сфотографироваться у подножия лестницы и войти в кинотеатр под руку с Хефом. Карточный вечер по средам, когда его братья и ребята приходили поесть и поиграть в джин-рамми. А по воскресеньям – День веселья на солнце, когда бассейн заполнялся сотней девушек в бикини, которые убили бы вас за место «подружки», если бы им дали хоть полшанса. Я узнала, с кем нужно держаться настороже. Я научилась стоять как можно ближе к нему на фотографиях, потому что близость к телу – это сила. Я узнала, что у нас есть свободный, заранее забронированный столик в определенном салоне, где я могу сделать прическу и маникюр именно так, как ему нравится. Я узнала, что он не надевает презерватив и не спрашивает об этом. Мы не пользовались противозачаточными средствами – он вынимал и кончал рукой, а если кто-то подхватывал болезнь, у него в штате был личный врач, который нас лечил. Я узнала, что он все время носил черную шелковую пижаму, кроме Дня веселья на солнце, когда ему нравилось надевать пижаму цвета фуксии. Когда после вечеринки мы приводили в спальню других девушек – как близняшки Шеннон привели Эмбер и меня, – именно я выбирала для них пижамы, поэтому им доставались пижамы в его наименее любимых цветах, например голубом или лаймово-зеленом, чтобы те, которые ему нравились, не испачкались, когда он захочет их надеть.

Вот как работал мой мозг в тот момент. Каждая клетка мозга думала: «Что еще я могу для него сделать? Как я могу помочь ему? Что ему понадобится дальше?»

Я всецело покорилась этому чувству.

Я отчаянно хотела угодить, быть принятой, принадлежать, и это стало моей суперспособностью. Все мы в особняке отчаянно нуждались в чем-то – во власти, статусе, защите, безопасности. Я отчаянно хотела, чтобы меня считали достойной: достойной любви и права занимать пространство, – то, в возможность чего я никогда не верила. Мне нужно было разрешение, а Хеф мог дать его или отнять по щелчку пальцев. Изучение правил особняка, выработка правильной стратегии для воплощения рамок совершенства «Плейбой» – все это пришло ко мне само собой. Я всю жизнь училась быть внимательной к чужим нуждам, лепить себя, как глину, чтобы стать нужным человеком, говорить правильные вещи, соответствовать всем ожиданиям. Защищать себя близостью к власти.

Полноправие, независимость – эти слова для меня были шуткой. Я рано поняла, что быть женщиной – значит подчиняться. Это значит оставаться маленькой. Безопасность – это находиться в тени мужского авторитета. Это означало жить в соответствии с требуемыми стандартами, чтобы меня не покинули, не отбросили в сторону, не оставили наедине с моей бесцельностью, печалью и неуверенностью в себе. Добейся я здесь успеха, я не только буду в безопасности, но, возможно, даже смогу почувствовать вкус той власти, которую, как мне казалось, я не смогу обрести самостоятельно.

Поначалу это успокаивало: я погрузилась в рутину, заучивала все наизусть, послушно следовала негласным правилам. Это был мой шанс искупить свою вину, сбросить шкуру неуклюжего подростка, девочки из неблагополучного района, которая никогда не была достаточно хороша, чтобы вписаться в общество. В особняке чувство принадлежности было в пределах моей досягаемости. Это было мне по силам. Я могла добраться до вершины, где я была неприкосновенна даже для той себя, которую я оставила позади.

Мои старания окупились, и Хеф, конечно же через Мэри, быстро перевел меня в главную спальню к себе в качестве «основной» девушки. Я пошла по головам, перепрыгнув через все те двери спальни, которые стояли между мной и ним.

Я полностью вжилась в роль образцовой подружки; близняшки тем временем выбивались из узды. Они все время куда-то убегали днем, возвращаясь в особняк за секунду до назначенного времени, отказывались участвовать в вечерних мероприятиях вроде просмотров кино или игровых вечерах, ссылаясь на то, что у них «болят животики». Я же прилипла к нему, как тень. Думаю, ему это нравилось. А он был одинок – ему нравилось иметь компанию по ночам. Я была именно тем, что ему нужно: зеркалом, отражающим его собственную значимость.

И поскольку я теперь была девушкой номер один, я чувствовала себя важной. Хеф показал мне «комнатку тщеславия» – крошечную пристройку, которая будет моей собственной, единственное место в этом доме, которое когда-либо будет моим, – с комодом, куда я могла складывать свою одежду. Девушку, которая раньше занимала место главной подружки, звали Холли Мэдисон. Я знала, что она занимала видное положение в особняке и ушла при невыясненных обстоятельствах. Ее туфли все еще валялись под раковиной в ванной, а ее инициалы были нацарапаны на деревянном туалетном столике: Х. М. Меня пугала тень, которую она отбрасывала даже после своего отъезда, и немного тревожила – на всех фотографиях, которые я видела, она казалась идеальной, красивой, точным образом девушки из «Плейбоя», и все же здесь у нее дела не выгорели. Я почувствовала крошечную тревогу, внезапный приступ синдрома самозванца. Что я здесь делаю? Как мне удалось проскользнуть сквозь трещины?

В комнатке тщеславия стоял небольшой столик с зеркалом – таким, как в старых гримерках, с лампочками в раме. Там можно было подготовиться к многочасовому выступлению. Над туалетным столиком было небольшое окно, выходившее на длинный, красиво ухоженный газон. В центре стоял колодец желаний, белый, как фонтан, с резными полузакрытыми телами – мужчинами, женщинами и детьми – вдоль основания. Толстая змееподобная гирлянда, а может быть, цепь, обвивалась вокруг резных фигур, словно удерживая их на месте. Комнатка тщеславия была расположена между ванной комнатой Хефа и его шкафом, уставленным рядами шелковых пижам. Нашей униформой.

Ванная была огромной, но темной и жуткой. Стены и пол были из черного мрамора, как и открытая гигантская ванна в центре комнаты. Унитаз тоже черный, но из фарфора, а не из мрамора. Окна закрывали плотные, тяжелые шторы. После секса мы все по очереди стояли в огромной ванне, чтобы смыть с себя детское масло, которым были покрыты. В роскошном и декадентском мире именно этот ритуал после секса, в окружении черного мрамора и незнакомых мне девушек, заставлял чувствовать себя дешевкой. Мне хотелось быть близкой и родной – с Хефом, с другими девушками, с персоналом, – но все, что я чувствовала ночь за ночью, – это растущее чувство одиночества.

Я поклялась стараться изо всех сил.

Глава 8

Зачем куда-то уходить?

В феврале, через три месяца после моего переезда в особняк, начались съемки нового сезона реалити-шоу «Соседки». Не обсуждалось, буду ли я сниматься, и «Плейбой» не предлагал мне никаких гонораров за участие в шоу. Было совершенно ясно: выбора у меня не было. Мое участие было частью сделки.

Хефу платили четыреста тысяч долларов за эпизод. Мне – ноль. Я даже не задумывалась о том, что это несправедливо: мне просто повезло, что я там оказалась.

О шоу я слышала еще до переезда в особняк, но никогда не хотела его смотреть. Для меня настоящим «Плейбоем» был сам журнал и Хью Хефнер, а не пошлые и глупые реалити-шоу, похожие на ситкомы. В предыдущих сезонах было три разных блондинки: Холли, Кендра и Бриджет. Теперь это были Карисса, Кристина и Кристал. Меня нервировала мысль о том, что меня покажут по телевизору, но мне льстило, что люди будут считать меня достаточно важной персоной в Голливуде, чтобы за мной следили с камерой. Я жила волшебной жизнью, в месте, где можно было легально содержать зоопарк; в месте, где разрешалось запускать фейерверки с заднего двора. И теперь весь мир должен был увидеть меня, принцессу, живущую в волшебной стране своей мечты.

В первый день съемок, туманный, пасмурный февральский день, приехала целая съемочная группа – дюжина человек, от операторов до гримеров, режиссеров и продюсеров, – и я не могла поверить, что все они собрались здесь, чтобы снимать нас. Снимать меня. Пока они следовали за мной и близняшками по особняку, пока мы разыгрывали придуманные сценки – показывали Хефу найденные фотографии, готовились к походу по магазинам или что-то еще, – я так нервничала, что едва могла говорить. Они хотели кого-то веселого и сексуального, а я была тихой и одеревеневшей.

– Повтори-ка, – говорили они мне, – но только с большей… индивидуальностью.

– Что вы имеете в виду? – спрашивала я.

– Просто будь собой! – убеждала меня продюсер. Она была милой и подбадривающей, но я не могла следовать ее указаниям. Просто быть собой? Я понятия не имела, как это – быть собой.

Тем временем близняшки точно знали, что от них требуется. Они вели себя как бунтующие подростки, говорили колкости о бывших подружках, трясли задницами перед камерой. Камеры следовали за ними, как пчелы за медом. Люди хотели именно этого.

Они также хотели накала страстей, поэтому съемочная группа создала для зрителей фальшивую драму и интригу. Одним из элементов сюжета, который они хотели ввести сразу же, было соперничество между мной и Холли Мэдисон, предыдущей главной девушкой. Я никогда в жизни не встречала Холли. Я ничего о ней не знала. Но они хотели, чтобы я произнесла одну фразу, и я согласилась.

– Я не новая Холли, – повторяла я, глядя на яркий свет, микрофон на стреле и большие зум-объективы перед своим лицом. – Холли – это старая я.

Продюсер кивнул, довольный.

– Прекрасно.

Когда эпизод вышел в эфир, он произвел именно тот эффект, на который они рассчитывали. Холли подумала, что я хочу ее унизить, а таблоиды напечатали историю о том, что мы подрались.

Хеф обычно не снимался с нами. Съемочная группа старалась отснять как можно больше материала с нами, девчонками, а потом объединила все его сцены в один день, чтобы не мешать ему и не выводить из себя. В первый съемочный день Хефа все были на взводе. По всему особняку гуляла нервная энергия. Все бегали вокруг и щебетали: «О, мистер Хефнер едет, мистер Хефнер сегодня снимается!» Они бегали вокруг, как муравьи, подстраивая все под себя.

Перед нашими сценами с Хефом он отозвал нас с близняшками в сторону.

– Когда будете сниматься, – сказал он в своей обычной властной манере, – всегда показывайте, как вы меня любите.

Мы кивнули. Да, Хеф.

Камеры сопровождали нас по пятам во время нашей поездки в Вегас, чтобы посмотреть шоу, в котором участвовала Холли. Они наблюдали за нами, когда мы притворялись, что разбиваем палатки на заднем дворе особняка. Они наблюдали за нами, когда мы с близняшками катались на экскурсионном автобусе по Голливуду. Это было нелепо, но в то же время весело. Это была гламурная жизнь, о которой я мечтала, и, хотя я не была уверена, что в ней было для камер, а что взаправду, съемки определенно раскрашивали эти недели.

Камера уже работала, когда Хеф позвал близнецов и меня в свою спальню.

– У меня есть для вас особенный сюрприз, – сказал он.

– Что это? – спросили мы, прыгая перед ним от восторга.

– Девочки, как вы смотрите на то, чтобы поехать в Италию?

Мы закричали в унисон.

– Боже мой! – закричала я, но я не играла перед камерами. Это было искренне. Я была так счастлива. Мне нравилась сама идея путешествовать в другую страну, я мечтала бродить по улицам и музеям, есть вкусную еду и знакомиться с новыми людьми. Это было все, о чем я мечтала в особняке.

– Мы едем на музыкальный фестиваль в Сан-Ремо, – сказал Хеф. – Там меня чествуют, и это очень престижное мероприятие.

Мы снова запрыгали и завизжали.

Я подумала, что, возможно, в этой романтической стране мы с Хефом станем ближе и по-настоящему соединимся.

Редкие случаи, когда мы выезжали за пределы особняка, были связаны с тем, что Хеф получал за это деньги – сотни тысяч долларов плюс расходы на дорогу, чтобы просто появиться где-нибудь. Это была наша первая большая совместная поездка. И это была Италия, а не просто метнуться в Вегас на несколько часов или на одну ночь.

Мы все выросли на фильме «Красотка», и в конце концов этот фильм был не о том, чем персонаж Джулии Робертс зарабатывает на жизнь, и даже не о деньгах; это была история счастливой любви – более современная, более смелая версия «Золушки». И в ней также был четкий посыл, что деньги и влиятельный человек принесут вам уважение, чувство собственной ценности, собственного достоинства и спасут вас от жутких рук персонажа Джейсона Александра. Самолет, на котором мы летели в Италию, был не по карману даже Ричарду Гиру в роли Эдварда Льюиса. Это был не просто частный самолет, это был частный 747-й «Боинг». Это был роскошный дом в небе, летающий мини-особняк с коридором вместо прохода. Здесь были отдельные спальни с двуспальными кроватями и полноразмерными душевыми со стеклянными стенами. В задней части находилась гостиная, где проводили время сотрудники службы безопасности и Мэри – никогда не отходившая от Хефа. Самолет был обставлен как модный салон, с кожаными диванами и роскошным ковровым покрытием. Повара в особняке заранее готовили нам еду и закуски – никакой самолетной еды.

Кроме того, не было никаких ремней безопасности. Я немного боялась летать, и никто не попросил нас пристегнуться перед взлетом. Мне резко стало страшно. Богат ты или нет, но разве пассажирам не нужны меры предосторожности на случай неисправности самолета? Как мы могли отдыхать в салоне, находясь за много миль от земли, будто катастрофа нас не коснется? Даже богатство Хью Хефнера не могло защитить нас от всего.

Но нам казалось, что защитит. Частные самолеты летали на три километра выше, чем коммерческие, проносясь мимо всех, кто находился внизу, и останавливаясь в аэропортах сельской местности, где нам не нужно было проходить таможню. Чиновники просто поднимались на борт нашего самолета и спрашивали: «Есть что декларировать? Нет? Тогда до свидания». Это был совершенно новый мир, где все удобно и комфортно. Мы остановились для дозаправки в Шенноне, Ирландия, и я смотрела в окно, желая задержаться и осмотреть окрестности. Мне хотелось опустить ноги на землю и вдохнуть ирландский воздух. По какой-то причине Ирландия напоминала мне о моем отце. Мы никогда не ездили туда, насколько я помню, но, глядя в окно самолета, я смутно вспоминала, как была маленькой и как он пел мне ирландские колыбельные. Я прогнала грусть и представила, как был бы впечатлен мой отец, если бы увидел меня в этом самолете, живущую такой экстравагантной жизнью.

Вот оно, наконец-то, подумала я. Здесь я не была самозванкой. Я принадлежала себе. Я чувствовала себя важной персоной. Мой отец бы гордился мной, тем, какого успеха я добилась. Как далеко я подняла фамилию Харрис: от захолустных баров до Голливуда, а теперь еще и до Италии. Это опьяняло, превосходило все, что я могла себе представить. В мире Хефа царили роскошь, восхищение и уважение, и я была частью этого мира. Хеф хотел, чтобы я всегда была рядом с ним. Я шла с ним по сцене фестиваля в Сан-Ремо перед кричащими фанатами, держа его под руку. Пять тысяч человек кричали его имя, а также мое, близняшек и еще одной девушки-плеймейт, которая приехала с нами в поездку. Она изо всех сил пыталась пробиться к Хефу, и я не сводила с нее глаз. Для Хефа она была слишком откровенной: снимала нижнее белье на красной дорожке, делала портреты с ним вдвоем. Она была слишком большой личностью и слишком брюнеткой, чтобы работать с Хефом полный рабочий день, но она старалась изо всех сил.

Это было странно, потому что, наблюдая за ее ухаживаниями, я немного ревновала – не просто чувствовала, будто она отнимет мое заслуженное место в его иерархии, я беспокоилась за него. При всей своей мирской сущности и властности он наивно не верил, что люди всегда пытаются использовать его в своих интересах. И он не притворялся; он искренне не мог представить, что кто-то не действует исходя из его лучших интересов. Я испытывала не головокружительное чувство влюбленности, а растущее тепло, заботу и беспокойство, как когда любишь друга или дальнего родственника.

Хеф давал интервью на сцене, а мы вчетвером сидели вокруг и позади двух мужчин.

– Вы любите окружать себя молодостью, красотой, – сказал интервьюер по-итальянски. – Это ваш способ обмануть смерть?

Я не видела лица Хефа, когда он отвечал, но услышала слова.

– Я думаю, что близость с молодыми людьми помогает оставаться молодым… Я, конечно, не боюсь смерти, но мы в этом мире совсем ненадолго, и я стараюсь радоваться этому как могу.

Позже я увидела этот отрывок в эфире «Соседок». Они увеличили изображение лица Хефа, когда он отвечал, и он бросил на интервьюера хитрый, понимающий взгляд на фразе «как могу». Камеры показывали их лица, находящиеся вплотную друг к другу, и они перебрасывались улыбочками, которые как бы говорили: «Да-а-а, я понимаю, о чем ты». Мне стало не по себе от этого взгляда, который промелькнул между ними, но я прогнала это чувство.

Когда мы покинули сцену фестиваля и вышли на улицу, там была огромная толпа и так много папарацци, сколько я никогда не видела. Мы даже не могли разглядеть лимузин, который стоял прямо перед нами в ожидании. Засверкали вспышки, закричали люди. Они расступились перед нашей охраной, и мы направились к лимузину. Как только мы оказались внутри, они окружили машину, как стая рыб, неистово ищущих крошки. Они стучали по лимузину и толпились у окон, сверкали объективами, щелкали камерами – единственный звук, который я могла слышать. Вот каково это – быть на вершине, подумала я. Вот как живет другая половина. От этого голова шла кругом.

После Сан-Ремо мы полетели в Монако и остановились в отеле «Отель де Пари». Мне не терпелось погулять по городу, но, когда близняшки, Мэри, брат Хефа и другие сотрудники отправились осматривать достопримечательности и погружаться в красоту и восторг Монако, Хеф не захотел присоединиться к ним, а значит, и мне пришлось остаться. Он хотел вздремнуть в номере отеля, чтобы я лежала рядом с ним или хотя бы находилась в комнате. Я смотрела на гавань из окна нашего номера и старалась не завидовать свободе других девушек и тому, как они, должно быть, в тот момент веселились. Я смотрела вниз на огромные, роскошные яхты, пришвартованные в воде. Я позволила себе представить, пусть только и на несколько секунд, всех людей, живущих своей сказочной жизнью на яхтах, в казино, в клубах и ресторанах. Но потом я остановила себя. Я была в Монако, и любое чувство, кроме чувства благодарности за этот простой факт, я отгоняла от себя, коря себя за это. Делать было нечего, и я снова и снова смотрела фильм «Зачарованная», непрерывно крутя его, пока он спал.

Это был один из моих любимых фильмов. Фильм начинается как мультфильм, с принца, который нашел свою принцессу, точнее, спас ее, и они в тот же день собираются пожениться. Но по дороге на свадьбу девушку выхватывают из анимационного фона, и она внезапно оказывается одна в реальном Нью-Йорке. Эми Адамс играет наивную принцессу, которая пытается забраться в замок на рекламном щите, думая, что сможет вернуться к себе домой, но в итоге привыкает к реальной жизни и влюбляется в мужчину из реального мира.

Я же не хотела реальной жизни. Я хотела волшебства. Мне нужен был Техниколор, мир цветного кино. Мне нужен был простой и понятный мир сказочного фильма. Несмотря на это, я все равно болела за героиню Эми Адамс в реальном мире, которая нашла в себе силы, влюбилась в обычного парня и его маленькую дочь. Я находилась в самом очаровательном, романтичном городе мира, жила фантастической жизнью, с мужчиной, которого только что назвали кумиром миллиардов, моим мужчиной. Конечно, он храпел в постели рядом со мной, пока я на повторе смотрела полумультяшный фильм, но это все равно было лучше, чем все, что я знала прежде. Монако гудел и мерцал подо мной, и я напомнила себе, что это именно то, чего я хотела. Это именно то, о чем я мечтала. Это было воплощением мечты каждой девушки вроде меня.

Я говорила себе, что все было безупречно и изумительно.

Возвратившись в особняк, я жаждала новых путешествий, гламурных ночей в городе, но просто так, «без купюр» – без гонорара или каких-то наград, – Хефа из дома было не вытащить. Иногда он все же соглашался на поездку в Диснейленд, потому что это было достаточно близко, чтобы не нарушать ночное расписание. Хеф, как и я, любил «Дисней». Он начинал как художник-карикатурист и всегда восхищался творчеством Уолта Диснея. Я была в восторге от того, что у нас так много общего. Мы вместе смотрели фильмы Диснея, и он не уставал пересматривать их снова и снова.

Иногда, когда мне было немного грустно, он предлагал посмотреть «Русалочку», мой любимый фильм. Не знаю, чувствовал ли он мою грусть и хотел утешить меня, потому что заботился обо мне, или просто боялся, что я попытаюсь завязать с ним разговор про чувства. Мой отец стал темой одного из эпизодов шоу «Соседки», и Хеф проявлял сочувствие и заботу, когда я рассказывала о его музыке, но случалось это только во время съемок. Я получила возможность исполнить музыку отца для одного из его любимых музыкантов – Смоки Робинсона, и это значило для меня больше, чем все частные самолеты в мире. Я думала, что этот рассказ о своем прошлом сблизит нас с Хефом, но этого не произошло. Я уже поняла, что делиться своими эмоциями ему некомфортно и неспокойно, поэтому, когда камеры перестали снимать, я перестала говорить. Перестала говорить о своем отце.

И о Греге. И ничего о своем растущем беспокойстве из-за жизни в особняке.

Поездка в Диснейленд была лучшим подарком в мире. Это было самое счастливое место на Земле, и я знала, что буду ощущать это счастье целый день. Я бывала там в детстве, но поездка в Диснейленд с Хефом была сродни полету на частном 747-м «Боинге».

В Диснейленде существует система рейтингов, в соответствии с которой те, кто считается «повышенным риском безопасности», то есть знаменитости, получают особый подход. Нас провели через задние входы и длинные очереди, оградив от толпы и от всех, кто не находится в нашем коконе безопасности. Люди по-прежнему выкрикивали имя Хефа, а мы улыбались и махали руками, но нас постоянно окружала охрана. В Диснейленде для знаменитостей есть частный VIP-гид, наряженный в клетку, и стоит он 5000 долларов за день. Хефу было трудно ходить на большие расстояния, поэтому ему приходилось пользоваться специальным скутером для маломобильных. Я знала, что он этого стыдится. Он никогда не хотел признавать, что стареет. Поэтому я попросила всех нас поехать на скутерах. Целая бригада нас разъезжала на скутерах, чтобы Хеф не чувствовал себя в одиночестве. Каждую его потребность, каждое желание я запоминала и тут же воплощала в жизнь.

– Мы можем остаться посмотреть салют, пожалуйста? – умоляла я его.

Я сразу поняла, что не стоило просить. Его губы сжались, и он выглядел так, будто только что съел какую-то гадость.

– Ой, блин… – быстро сказала я. – Я уже забыла, что уже слишком поздно, ой, я уж точно не хочу пропустить сегодняшний фильм.

На мгновение я забыла притвориться, что то, что нравилось ему, нравилось и мне. Без исключений. На самом деле меня тошнило от почти что ежевечерних киносеансов, но я никогда не могла сказать это вслух. Я боялась, что этого прокола будет достаточно, чтобы вышвырнуть меня из его жизни.

Он погладил меня по голове, как собаку – три быстрых поглаживания, – а затем обратил внимание на кого-то, выкрикивающего его имя.

Я вздохнула с облегчением.

Через пару месяцев после Италии мы поехали в Вегас на день рождения Хефа. В отеле The Palms был специальный номер Хью Хефнера, и мы остались там на ночь. Мы побывали и в клубе, который платил за то, чтобы Хеф появился со своей компанией красивых девушек. Проходя через казино, мы видели то же самое, что и в Италии и Диснейленде: люди сходили с ума, когда видели его, выкрикивали его имя, а остальные просто улыбались, гладили его по рукам и целовали на потеху публике. Я так долго и упорно улыбалась на том дне рождения, что на следующий день у меня болели щеки и челюсть.

Я мечтала путешествовать по миру и надеялась, что этот первый год станет лишь началом наших поездок, но эти поездки были исключением, а не правилом.

Я пыталась расспросить его о любимых местах, которые он посетил за свою жизнь, и рассказать о возможных местах, куда мы могли бы отправиться.

– Как насчет Греции? – спрашивала я. – Ты там бывал? Там очень красиво.

Каждый раз, когда мне хватало смелости завести разговор на какую-то тему, вместо того чтобы просто отвечать на то, о чем он хотел поговорить, у меня замирало сердце, потому что не знала, какой Хью Хефнер мне попадется.

То ли он улыбнется, то ли предложит несколько слов в ответ и вступит со мной в разговор: «Я люблю Грецию, да, это прекрасная страна».

Либо он станет злым, резким и пренебрежительным. «Зачем куда-то ехать, если можно жить здесь?»

Он часто это повторял. Иногда казалось, что он искренне недоумевает, как где-то может быть лучше, чем в особняке, а иногда это было похоже на какую-то скрытую угрозу, напоминание о том, что я всего лишь гостья в месте, которое я называю домом.

Он мог быть обаятельным, а мог быть жестоким. В одну минуту он мог заставить вас почувствовать себя самым важным человеком на свете, а спустя миг – словно вы ниже ковров под его ногами. Эти переменчивые изменения в его личности вызывали тревогу и беспокойство и заставляли меня быть все более и более начеку.

Но, когда дело доходило до жизни за воротами, его позиция была таковой: у нас есть все, чего мы только можем пожелать, внутри ворот. Вечеринки приходят к нам. К нам приезжают знаменитости. Люди отчаянно стремятся попасть туда, где мы живем. У нас есть все.

Со временем я поняла, что его вспыльчивость, когда речь заходила о путешествиях, однодневных поездках или даже свиданиях, на которые ходили обычные пары, объяснялась тем, что за фасадом светского богача скрывался человек с сильной агорафобией. По иронии судьбы то, что нас больше всего объединяло, помимо диснеевских фильмов, было единственной вещью, о которой мы никогда не говорили: мы оба чувствовали себя гораздо безопаснее за оградой особняка. Но для него это было еще и место, где он чувствовал себя сильнее всего. Внешний мир мог быть непредсказуемым, и он впадал в ярость от пробок, толп людей, от необходимости ждать чего-то или кого-то. В особняке он полностью владел обстановкой.

Хотя Хеф не любил ходить в гости, он любил, чтобы его видели в городе. Такой вот был парадокс. Поэтому время от времени, обычно по четвергам, мы покидали безопасный, замкнутый круг Хефа, чтобы он мог показать себя – доказать, что он действительно все еще мужчина.

Те из нас, кто официально числились в подружках, а также все остальные девушки, которые останавливались в особняке (там их была целая карусель: кто-то из них парковался в свободных спальнях, кто-то жил в гостевом домике, прежде чем покинуть этот особняк и жить дальше), надевали самые высокие каблуки и самые шикарные платья и заваливались в лимузин. Следом за ними заскользил Хеф, одетый в свой выходной пиджак с лацканами из черного шелка.

Он носил с собой одноразовый фотоаппарат, который можно купить в любом супермаркете, и предлагал нам попозировать ему. Он требовал, чтобы мы светили сиськами на камеру, задирали юбки, раздвигали ноги, показывали все. Многие девушки так и делали, и я смотрела, как на фотопленках накапливалось все больше и больше компромата. Целые катушки компромата, который он мог потом использовать по своему усмотрению. Он также вел маленькую черную книжку, куда записывал имена всех женщин, которые поднимались в спальню. А недавно я обнаружила по обе стороны от больших телевизоров у основания кровати маленькие отверстия, куда можно было установить камеры. Когда я спросила его об этом, он лишь пожал плечами.

– Но для чего они нужны? – спросила я.

– Раньше я много снимал, – с гордостью сказал он. – На кассеты. У меня были часы видео, сотни эротических кассет.

– А люди знали, что их снимают? – Я могла только представить, что и кто был на этих кассетах.

– Это моя спальня. Мой дом, – раздраженно буркнул он.

Когда я промолчала в ответ, он словно начал оправдываться.

– Я все их уничтожил. После той истории с Пэм и Томми.

Скандал с секс-видео Пэм Андерсон и Томми Ли напугал его. Хеф рассказал мне, что на некоторых видео он занимался сексом с несколькими женщинами, включая звезд первой величины. На других были запечатлены дикие оргии, также с участием знаменитостей, политиков, бизнес-лидеров, некоторые из которых были женаты. Он назвал мне только одно конкретное имя – имя известной телеведущей, которая до сих пор выходит в эфир. Любимица Америки, оказавшаяся жертвой его особняка.

Сидя в лимузине, я не отвлекалась от программы, позировала, улыбалась, показывала ножки, но старалась не снимать юбку. Может, это и не имело значения – я позировала для фотосессии в обнаженном виде с близнецами и Эмбер во время одного из ее приездов из Сан-Диего: мы все лежали кучей на кровати, смеялись, наши руки и ноги были спутаны, и эта фотография была напечатана и повешена на стену в особняке. Но фотосессия в машине казалась более безвкусной и мерзкой – лимузин, подпрыгивающий на выбоинах, пластиковый щелчок дешевой одноразовой камеры.

Мы тоже были одноразовыми, и мы это знали. Но дешевкой я себя не хотела чувствовать.

Вскоре после той ночи я услышала, как Мэри и Хеф говорят о близняшках. Большую часть дня они проводили вне особняка, на вечеринках и в компании своих бойфрендов. Я не была уверена, что Мэри и Хеф знали об этом. Когда они были дома или рядом с Хефом, то полностью замыкались в себе. Как подружка, ты должна в первую очередь удовлетворять потребности Хефа. Главнее и важнее не было ничего. У близнецов же были другие приоритеты.

И, что самое страшное для Хефа, они, похоже, устали от всей этой чехарды. Они больше не старались вести себя так, словно обожают его, что было самым важным, хотя и негласным, правилом в особняке.

У нас был перерыв в съемках «Соседок», но я подслушала разговор о том, что «их переведут отсюда прочь», как только съемки закончатся.

Я была потрясена и шокирована.

Я бы не расстроилась, если бы они ушли. Но они были частью всего моего первого года, частью шоу, и я слышала, как Хеф признавался в любви к ним снова и снова в интервью СМИ, на шоу и лично, даже когда камеры не работали.

Хеф и Мэри так бесстрастно обсуждали их выселение, как будто составляли список покупок. Это было ярким напоминанием о том, насколько хрупким было мое положение.

Я знала, что за пределами сферы «Плейбоя» для меня нет никаких перспектив. Мне было двадцать два года, у меня не было ни высшего образования, ни перспектив трудоустройства, ни настоящей семьи, на которую можно было бы опереться, и ничего, что могло бы стать таким же прекрасным, как то место, где я жила.

Эти мысли крутились у меня в голове, и это сбивало с толку. Я боялась, что меня выкинут, что Хеф меня бросит. Одновременно меня тревожило и то, что я все сильнее ощущала клаустрофобию, и мне было все труднее ее скрывать, особенно пока мы делали перерыв в съемках. Внешне я улыбалась, но внутри чувствовала, как проклевываются маленькие ростки обиды, и чем больше я их загоняла обратно, тем сильнее я ощущала тревогу.

У меня началась паранойя. У меня не было личного пространства; любой телефонный звонок, который я делала со старинного телефона, стоящего на столе в туалете, могли легко прослушать – на потолке была вентиляционная труба, соединявшаяся с этажами выше, а под дверями – заметная щель. Хеф всегда был рядом. Я никогда не решалась закрыть входную дверь, опасаясь, что он подумает, будто я отгораживаюсь от него или замышляю что-то нехорошее. Это было не так, но я начала выплескивать свое растущее разочарование в разговорах с моими самыми старыми друзьями из Сан-Диего – Эрин и Ноа.

В особняке это было равносильно государственной измене.

Я начала думать, что фотограф специально снимает меня сзади, когда я разговариваю по телефону, и, возможно, так оно и было. В доме, полном поклонников Хефа, боровшихся за власть и благосклонность, информация была разменной монетой.

Я была интровертом, постоянно живущим жизнью экстраверта, не имея реальной возможности перезарядиться, и это несоответствие проявилось неожиданным образом: в виде панических атак.

Я все больше ненавидела воскресенья, когда территория особняка заполнялась обожающими его женщинами, ожидающими его появления. Панические атаки, впервые возникшие у меня после смерти Грега, когда мне казалось, что я умираю и растворяюсь в небытии, всегда возникали по воскресеньям, как только я снимала с вешалки пижаму цвета фуксии. Я чувствовала, как мое сердцебиение ускоряется, а дыхание становится учащенным.

– Извините, я на секунду, – говорила я Хефу, а потом шла в свою комнатку тщеславия и садилась на маленький бархатный табурет, опустив голову между коленями.

Я думала, что с переездом в особняк избавилась от этих приступов, но узнала их, когда они появились. Думаю, дело было в том, что «веселье» по воскресеньям было особенно тягостным, потому что все было фальшиво и из-под палки. А поскольку я была главной подружкой, мне приходилось быть хозяйкой для всех голодных и подающих надежды девушек, притворяющихся, что им нравится прыгать на батуте, кататься на роликах по теннисным кортам и крутить обруч у бассейна. Никому не нравится крутить обруч в бикини-стрингах, но мы все притворялись. Девчонки тоже притворялись лучшими подругами, хотя на самом деле все было совершенно не так. Большинство из них при первой же возможности готовы были сцепиться друг с другом, и я была измотана этим давлением. Мне всегда было тревожно на людях, а воскресенья стали настоящим кошмаром интроверта.

Женщины махали Хефу и улыбались мне, и все это было похоже на воплощение мужских фантазий о драке на подушках, но я слышала, как мое имя произносили в толпе женщин, замолкавших, когда я проходила мимо. Среди них было несколько по-настоящему добрых людей, с некоторыми из них я дружу и по сей день, но даже тогда я не знала, кому в особняке можно доверять, а кто был шпионом. Большинство моих отношений с другими женщинами в тот период были токсичными и фальшивыми. Они бросали в меня свои напитки, воровали мою одежду, а одна девушка даже ударила меня по затылку своим огромным радужным леденцом, потому что не могла привлечь внимание Хефа.

Конечно, она была взрослой женщиной, пытавшейся соблазнить мужчину с помощью детских леденцов, так что я не виню ее за то, что она превратила свой леденец в оружие. Я просто не хотела быть ее грушей для битья. Часами лежать на солнце, притворяясь неумехой, было утомительно. Я отчаянно хотела завести друзей, но у меня было то, чего так жаждали остальные, поэтому я была врагом номер один. Они хотели занять мое место. Это можно было понять. Но я не могла отказаться от него – в моей жизни не было ничего другого, не к кому было обратиться.

Втайне мне уже наскучил местный распорядок дня, схожий с распорядком на круизном лайнере, но идти было некуда, а беспокойство и неудовлетворенность расстраивали меня. У меня было все, о чем я когда-либо мечтала. У меня было все, чего хотела каждая девушка, проезжавшая через эти ворота, как и у многих других, кто каждый день посылал письма Хефу.

Раз в неделю Хеф выходил на улицу, чтобы поприветствовать толпу своих поклонников, широко улыбаясь и радушно распахивая руки. Каждое воскресенье он играл в нарды со своими друзьями, а женщины боролись друг с другом за его внимание, но мы были как дети, от которых ожидали, что их будут видеть, а не слышать.

Поэтому мы резвились, играли и вели себя как беспомощные и ничего не понимающие дурочки.

Каждое воскресенье, неделя за неделей, я чувствовала, как очередная паническая атака подстерегает меня за пределами моей неизменно счастливой улыбки. Я убегала в свое маленькое пространство и пыталась глубоко дышать в попытке исторгнуть из себя эти чувства. Внутренне я ругала себя за то, что я такая неблагодарная и избалованная. Я злилась на себя, на эту слабость, которая появилась из ниоткуда и грозила пустить все под откос.

Хеф так много сделал для меня, изменил мою жизнь, а я не могла понять собственного душевного состояния. Как я могла чувствовать, что мой мир становится все меньше и меньше, когда должна чувствовать, что весь мир у моих ног? Поэтому я пряталась в шкафу и боролась с нарастающей паникой как могла, а на лужайке подо мной мужчины играли в свои бесконечные, беззаботные воскресные нарды.

Глава 9

Жизнь как на картинке

Я беспокоилась о своем душевном состоянии, боялась, что моя тревога, паника и растущее недовольство испортят мне единственное хорошее, что произошло в моей жизни. В особняке не было никого, с кем я могла бы поговорить о своих душевных проблемах. Это бы мгновенно использовали против меня. Я бы сделалась слишком уязвима. Но я хотела к маме. Мне нужна была мама, а спросить разрешения у Хефа я не решалась.

– Как ты думаешь, можно мне пригласить маму в гости? Просто зайдет в гости на полчасика после обеда, ну пожалуйста? – быстро спросила я.

Я надеялась, что мой вопрос не выведет его из себя, но точно не была уверена. Хефу никогда не нравилось думать о том, что у кого-то из нас есть настоящая жизнь или семья помимо него. И я знала, что, если я заставлю его думать, что это важно, он может что-то заподозрить. Попросить об этом было смелым поступком, но мое сердце колотилось, а голос был тихим и неуверенным.

– Конечно, – быстро ответил он, а затем пару раз похлопал меня по спине, как ребенка, отчего я еще более ощутила себя ребенком, просящим разрешения пригласить в гости друга.

Они с отчимом, Тедом, приехали в пятницу днем. Когда я увидела, как ее машина въезжает на широкую придомовую дорогу и паркуется у фонтана, где часовыми стоят обнаженные херувимы, какая-то часть меня захотела выбежать на улицу и запрыгнуть на заднее сиденье. Я хотела вновь вернуться в детство, чтобы обо мне заботились и держали на ручках. Но другая часть меня испытывала гордость, хотела похвастаться своим новым миром. Когда они вошли в парадную дверь, я увидела, как расширились ее глаза и открылся рот – точно так же, как у меня, когда я впервые вошла в дом.

Хеф спустился по лестнице, чтобы поприветствовать их, а Тед стоял в стороне. Сначала Хеф обнял маму и лучезарно улыбнулся. Когда она полезла обниматься в стиле «ты доченьку мою не обижай», я одеревенела от ужаса и забеспокоилась, как он отреагирует, но Хеф лишь усмехнулся. Затем мама быстро поблагодарила его за то, что он принял их в своем доме.

– С превеликим удовольствием, – сказал он.

Мы вчетвером неловко постояли с минуту, а потом Хеф прочистил горло, повернулся и пошел обратно по лестнице.

– Ничего себе, – сказала моя мама, глядя, как он поднимается. Я хотела рассказать ей о том, как неловко себя чувствую, о своей зашкаливающей тревоге, о том, что мне установили время, не позже которого я должна быть дома, и о том, как странно ведут себя другие девчонки. Я хотела сказать ей, как переживаю, что это место мне не подходит. Я хотела, чтобы либо она успокоила меня, сказав, что мне здесь самое место, либо сказала катиться отсюда ко всем чертям.

Я хотела спросить ее: верит ли она, что я смогу самостоятельно добиться успеха, стать кем-то без этого мира, но не стала. Я наблюдала, как она наблюдает за тем, как Хеф поднимается по лестнице, и видела, что она так же ошеломлена, как и я в хеллоуинскую ночь.

Сейчас, в этом доме, она была ближе всех к тому, чего они с отцом всегда хотели. К чему стремились. О чем мечтали. Я вдруг почувствовала себя неблагодарной и избалованной. Если я не могла быть счастлива в особняке «Плейбой», то, возможно, я не могла быть счастлива нигде. Может быть, счастья не существует. Может, это просто ложь, которую нам всем рассказывают, вроде Санта-Клауса и Зубной феи.

А может, я была счастлива и просто не осознавала этого.

– Как насчет экскурсии? – сказала я чересчур бодро. – И я расскажу вам все о съемках «Соседок». Это так здорово!

После этого визита моя мама довольно регулярно навещала нас. Раз в несколько месяцев она появлялась в доме и охаживала Хефа всяческими комплиментами. Остальные девушки, казалось, были озабочены ее присутствием – возможно, им было интересно, почему здесь находится чья-то мама, – но Хеф обожал ее. Она была бойкой, белокурой и прекрасно вписывалась в компанию. Я всегда волновалась, когда она приходила, но Хеф, казалось, не возражал. Он называл ее ласковыми именами вроде «Голди» или «Мама» и говорил, что в свое время она могла бы стать моделью с разворота. Возможно, она была мне нужна по причинам, которые я не могла сформулировать словами, но она так явно грелась в лучах его внимания и похвалы, что я отбросила свои потребности и страхи.

Я поняла.

И чем дольше я оставалась в особняке, тем легче было игнорировать те моменты, когда мне хотелось уйти. Я с удвоенной силой старалась извлечь из этой ситуации максимальную пользу. Я напомнила себе, как сильно хотела попасть сюда с самого начала. Я решила, что мое беспокойство связано не с желанием уйти, а с тем, чтобы не только остаться, но и удержаться на вершине.

То, что я была главной подружкой, помогало, но это положение не было неизменным. Хеф был темпераментным, и у нас не было места для ошибок. Спустя год я так и не смогла выкроить себе место в особняке. Если бы меня завтра вышвырнули вон, то, кроме одежды, не осталось бы ни малейшего свидетельства моего существования, даже вмятины на большой хозяйской кровати, где я спала.

Я была уверена, что в течение двадцати четырех часов меня бы заменила другая светловолосая женщина с более красивой грудью и носом.

Мне покоя не давало то, как плохо выглядел мой нос в эпизодах, которые мы снимали. Я уже чувствовала себя более комфортно перед камерой, чем во время съемок, но при просмотре шоу все, на чем я могла сосредоточиться, – это на изъянах моего лица и тела.

Если я хотела остаться, мне нужно было сделать себя безупречной.

Моим первым знакомством с пластической хирургией стало увеличение груди, которое я сделала в колледже, когда работала моделью и поняла, что мне нужно немного больше объема в этом отделе.

Мама посоветовала мне хирурга – он уже делал ей кое-какие операции. Она так и рассказывала: «сделать кое-что» или «немного подтянуть». К тому времени она уже прошла через несколько процедур. Первая была, когда я была совсем маленькой и мои сестры еще не съехали от нас. Мы приехали забрать ее из больницы, и когда ее привезли в коляске, мы все разрыдались. Вся ее голова была обмотана бинтами, а на лице виднелись пурпурно-зеленые синяки.

– Я вас слышу! – бормотала она сквозь забинтованный рот.

Нам пришлось помочь ей принять душ: мои сестры держали ей голову и лили воду на волосы, стараясь не попадать на разрез. Моя старшая сестра вытаскивала скобы – одна из них была загнута не в ту сторону, поэтому ей пришлось выкручивать ее, пока мы все кричали.

Но для моей новой груди хирург обещал совершенно другое, гораздо более чистое и менее болезненное вмешательство. Он собирался сделать крошечный разрез в моем пупке, затем взять эти свернутые вставки, каждая из которых была похожа на силиконовое такито, и вставить их под кожу живота, а затем расположить их под тканью моей груди. После этого он заполнит их физраствором. Он заверил меня, что все это очень безопасно и лучше, чем обычный способ установки силиконовых имплантов, потому что не останется никаких шрамов.

Он не спросил меня, ни какой размер я хочу, ничего вообще. Я подписала анкеты, приняла антибиотики перед операцией; в день операции он расчертил мое тело специальной ручкой, а затем заставил меня считать назад от ста. Я отключилась на девяносто восьми и проснулась в жестком спортивном лифчике с моей новой накачанной грудью. Он был прав: никаких разрезов не было. Я была очень горда собой.

Но после того как мама отвезла меня из больницы к себе домой в Сан-Диего, у меня начались боли в животе – жгучие, хуже любой менструальной судороги. Я едва могла сидеть. На следующий день после операции, когда мама и ее домработница подняли меня, чтобы дать мне таблетки, которые мне прописали, мое давление упало почти что до смертельных показателей и я потеряла сознание. Они вызвали скорую помощь, чтобы отвезти меня обратно в больницу, но дальше я смутно все помню. Я заработала себе настоящую травму во всех смыслах, но оно того стоило. Иначе быть не могло.

Моя новая грудь была чувствительной и побаливала, но не слишком сильно. Странно было то, что груди тянулись, когда я двигалась, словно ткань, цепляющаяся за что-то. Это ощущалось неправильно. Когда я спросила об этом, доктор посоветовал мне делать послеоперационные упражнения, которые включали в себя массаж имплантов и растяжку рук с обеих сторон, чтобы импланты не затвердели, но, когда я их делала, было больно, и раздавались звуки разрыва и хлопанья. Один из имплантов встал криво и не совсем правильно прилегал к моей грудной клетке. Казалось, что-то было не так. Но врач заверил меня, что они просто должны прижиться.

Люди тут же стали обращать на меня больше внимания. Мне начали доставаться лучшие работы. А потом, конечно, в тот вечер, когда я появилась в особняке, на меня обратил внимание Хеф. Я знала, что этого никогда бы не случилось, если бы не те такито, наполненные физраствором.

Пластический хирург, который обслуживал всех девушек Хефа, был «тем, к кому надо идти за сиськами». Когда я упомянула о затвердевшей шишке на одной стороне груди, он осмотрел меня и сказал, что моя иммунная система реагирует на имплант. По сути, она атаковала его. Мое тело создавало рубцовую ткань вокруг силиконовой оболочки, обволакивая ее все новыми и новыми слоями, которые становились все плотнее и плотнее. Он сказал, что нужно будет вынуть его, очистить и вставить обратно. Другой врач (тот, к которому ходят за носами) будет одновременно делать мой нос.

Я почувствовала облегчение, потому что больше не могла видеть себя без самокопания ни на экране, ни на фото в журнале, ни даже в зеркале. А мой нос определенно был проблемой и, как я считала, мешал моему счастью и будущему.

Доктор спросил меня, не хочу ли я заодно сделать липосакцию. За дополнительные четыре тысячи он мог бы высосать лишний жир из моих бедер, ляжек, боков и попы.

Я согласилась. Я согласилась на все.

Я проснулась в липосакционном поясе – толстом, плотно облегающем все тело корсете с отверстием в промежности, чтобы я могла ходить в туалет. Я едва могла нагнуться. Все вокруг болело. У меня было два синяка под глазами и затвердевшая марлевая шишка на носу. Они набили мой нос таким количеством бумаги, что я едва могла дышать, и он был похож на один из тех раздатчиков бумажных полотенец, где бумагу вытаскивают из отверстия в дне, – именно так я себя чувствовала, когда после нескольких дней реабилитации в особняке вернулась вытащить эту бумагу. Казалось, как будто вытягивают мои мозги.

Когда с моего носа сняли марлю, я была потрясена – он был таким крошечным. Казалось, они сняли весь мой нос. Я схватилась за него, растерявшись, но доктор заверил меня, что он «устаканится», и, конечно, так и случилось.

Спустя годы я буду жалеть обо всем этом: об операции, о липосакции (оказалось, что жир был мне необходим), об имплантах. Но тогда я не представляла, как мне будет плохо, что мое тело отвергнет ту форму, которую я ему навязывала.

У всех подружек были сделанная грудь, носы и откачан жир – другого способа выдержать конкуренцию просто не было.

Мне негласно, но в то же время очень четко дали понять, что если я хочу остаться, то у меня нет другого выхода. И уж тем более у меня не было другого выхода, если я хотела получить то, что, как я была уверена, позволит мне подняться на новый уровень.

Я хотела не что иное, как Священный Грааль мира «Плейбой»: центральный разворот.

Я очень этого хотела.

Каждая девушка, которая входила в эти ворота, хотела попасть на центральный разворот. Это означало деньги, славу и возможности. Девушки с центральных разворотов были собственным классом власти в «Плейбое». Им платили за выступления отдельно от Хефа, независимо от него. Они были частью «Плейбоя», но в то же время независимы – казалось, что они взяли лучшее из этих двух миров. Они становились знаменитостями, известными актрисами и моделями. Девушки с центральных разворотов были неотъемлемой частью истории «Плейбоя»; как только вы становились одной из них, этого уже нельзя было у вас отнять.

Это было навсегда.

Когда начали снова снимать «Соседок», мы с моим новым носом получили то, что хотели: фотопортрет для «Плейбоя». Я должна была стать Мисс Декабрь 2009.

Для шоу сняли журнальную фотосессию. Именно так я и представляла себе настоящую фотосессию для «Плейбоя»: очень профессионально, на высоком уровне, с соблюдением всех правил. Я чувствовала себя на высоте. Ассистенты готовили для меня различные сцены, в которых я должна была позировать, и точно описывали, как я должна сидеть или стоять. Мне понравилось знакомиться с официальной, деловой стороной бренда – совсем не так, как с секс-игрушками в шкафу и одноразовыми камерами на заднем сиденье лимузина.

Продюсерам «Соседок» нужно было внести немного драматизма, поэтому в какой-то момент они обратили мое внимание вверх, над головой, где кто-то приколол маленькую зеленую веточку.

– Ой-ой, – сказал один из них. – Это… Холли?[7]

В постпродакшене они добавили небольшой звук, похожий на царапанье пластинки, и приблизили мое лицо. Они, как обычно, пытались посеять вражду между мной и Холли Мэдисон.

Но в целом мне понравилось. А затем все закончилось.

Номер со мной вышел к Рождеству, и я открыла его, чтобы посмотреть на свою фотосессию. Она выглядела хорошо. Я выглядела хорошо. С освещением и ретушью я выглядела просто великолепно. У меня получилось! Я попала на центральный разворот «Плейбоя». Я стала одним из тех идеальных, сексуальных существ, что красовались на миллионах экземпляров журнала по всей стране. Это было захватывающе, и я вспомнила себя подростком, впервые увидевшим эти глянцевые журналы и женщин в них. Могла ли я когда-нибудь представить, что когда-то и я попаду сюда? Однозначно нет. Я испытывала целый букет эмоций: я добилась того, к чему стремилась, но мне было и грустно. Это была странная смесь из удовлетворения и сожаления. Женщины с обложки казались уверенными и сильными, и я думала, что буду чувствовать себя так же.

Но, по крайней мере, та обложка журнала уже никуда не денется.

После окончания съемок Мэри наконец предложила близняшкам переехать из самого особняка на соседнюю улицу в «Дом плеймейтов» – девушек с разворота журнала. Это был такой своего рода шлюз в мире «Плейбой», но в этом случае для девушек, которые были подружками наполовину, наполовину достаточно красивыми или получали половину благосклонности Хефа.

Она перевела их в этот дом, а вскоре после этого и вовсе вывела их оттуда и из сферы влияния Хефа.

Когда они окончательно ушли, я вздохнула с облегчением. Я знала, что они еще тинейджеры, но они никогда не были добры ко мне, и, когда они были рядом, я не знала покоя. А еще они никогда не переставали вести себя по-близняшьи, и, как все близнецы, которые вырастают и продолжают упорно близняшиться, казалось, что они были одним двухголовым человеком.

Я не жалела, что они ушли, но мне не хватало их помощи в спальне. К счастью, Пейдж, новая девушка с разворота, переехавшая в мою старую спальню, помогала мне, а Эмбер в любой момент можно было позвонить, когда она была мне нужна, и через два часа она могла быть у меня.

Пейдж, как и близняшки, была одной ногой в доме, другой – во внешнем мире, но вела себя более стратегически. Она поселилась в одной из спален и получала свое пособие, но по выходным у нее таинственным образом появлялись родственники, которых она должна была навестить. «Родственники» всегда означали наличие бойфренда. Хеф был более снисходителен к Пейдж и ее отлучкам по выходным, потому что она не была главным человеком в доме. Если бы так уехала я, мне бы это с рук не сошло.

Я просто не могла отсюда уехать.

Когда Холли, Бриджет и Кендра жили в особняке, с ними было то же самое. Кендра всегда могла сказать, что едет в Сан-Диего «повидаться с семьей», и это сходило ей с рук. Думаю, именно поэтому Холли обижалась на Кендру.

У Кендры была тайная жизнь за пределами особняка, и она могла сбежать, когда ей нужен был отдых. Остальным повезло меньше.

Наряду с Пейдж в особняке появлялись новые девушки, которые то приезжали, то уезжали. Одна из них, которая тут некоторое время пожила, наносила столько блеска для губ, словно вопила о помощи. Была еще одна, которая выглядела как девушка в стиле пин-ап 1920-х годов. Она была сексуальной, сладострастной и невероятно красивой. Она отчаянно хотела стать девушкой с разворота, и Хеф воплотил ее мечту в жизнь.

Она была горда и взволнована, но в самый разгар ее восторга при виде собственных прекрасных фотографий у Хефа появился нездоровый блеск в глазах.

– Знаешь, – протянул он, – мясистее тебя была только Анна Николь Смит.

Я наблюдала, как ее лицо побледнело, и она оторвала взгляд от своих фотографий. Она нервно засмеялась, но я видела, что она вот-вот расплачется.

– Ты такая красотка, – сказала я, а потом обняла ее и спросила, не хочет ли она пойти покормить обезьян.

Хеф умел и подбодрить, и спесь сбить, причем часто в одной и той же беседе. Я уже начала привыкать к тому, что меня постоянно держат в напряжении, что я постоянно нахожусь под угрозой. Но мне не нравилось, как он поступает с другими женщинами. Почему-то мне было обиднее за них, чем за себя.

После того как близняшки уехали, моей работой стало помогать находить девушек, которые могли бы подняться в спальню на вечеринках в особняке или на все более редких ночных тусовках. Во многом благодаря этому мы до сих пор выходили в свет: чтобы Хеф находил свежих девушек.

Иногда Хеф указывал на кого-то. В других случаях выбирала я. Ему нравилось иметь при себе не менее пяти девушек, и я знала его вкусы. На самом же деле для меня было облегчением, когда в спальне со мной находились другие женщины, и мне не приходилось заниматься сексом с ним одной. Если это делали другие девушки, значит, я могла отдохнуть. И недостатка девушек, жаждущих оказаться в постели Хью Хефнера, не было: они подходили ко мне на каждой вечеринке, отчаянно желая, чтобы их выбрали. Меня словно разрывало на части – я хотела отказать им ради их же блага. Но я также знала, что кто-то в любом случае пойдет наверх, так что пусть уж это будет кто-то, кто пойдет туда по своей воле. Я верила, что, будучи взрослыми, они сами принимают решения относительно своего тела, но также чувствовала ответственность за то, чтобы весь этот опыт был для них захватывающим. А если не захватывающим, то хотя бы не таким неловким.

Иногда они пытались держаться рядом, прижимались к Хефу и подлизывались к нему. Казалось, поток женщин, отчаянно желающих попасть в особняк, не иссякал. И от этого я еще больше укреплялась в ощущении, что не могу уйти. Чем больше других людей хотели получить то, что было у меня, тем крепче я за это цеплялась. Если кто-то задерживался рядом надолго, я пыталась выяснить, чего он хочет. Быть подружкой Хефнера? Попасть на разворот? Что?

Доходило до того, что я спрашивала их в лоб. Они удивленно отвечали.

«Я хочу быть плеймейт», – ответила одна очень молодая девушка по имени Талия.

Поскольку я редко покидала Хефа, то чаще всего находилась рядом с ним, когда он рассматривал потенциальных кандидаток для страниц журнала. Мне нравилось быть у него за плечом и слушать, как он рассуждает вслух о том, что подходит, а что нет. В эти моменты мы чувствовали себя единой командой, а когда он спрашивал мое мнение, казалось, что он действительно ценит меня не только как украшение. Вместе мы просмотрели тысячи фотографий.

Я могла довольно быстро определить, насколько та или иная девушка подходит Хефу по внешности, и была уверена, что знаю, ответит ли он «да» или «нет». Я была уверена, что Талия удостоится ответа «нет». Тем не менее я попросила Мэри в офисе отправить ее на пробную съемку. Таким образом, «нет» должно было исходить от журнала, а не от меня.

Я случайно оказалась в коридоре, когда Талия выскочила из своей комнаты и погналась за Хефом, который как раз пытался пройти мимо нее в свой кабинет.

– Я подошла для «Плейбоя»! – кричала она, охваченная восторгом.

– М-м-м, – промычал он, отшучиваясь, но при этом сделал лицо, которое всегда делал, когда пытался убежать от кого-то, кто его не интересовал: натянутая улыбка с закрытым ртом.

Она преследовала его, лепетала о съемках и о том, как хорошо все прошло. Он ничего не ответил, закрыв дверь своего кабинета. В отчаянии она подошла ближе.

– Ну и что ты думаешь? – спросила она, с надеждой глядя на него.

– Ну, посмотрим, какие получатся фотографии, – ответил он. – Но, скорее всего, ответ будет «нет».

И захлопнул дверь перед ее носом.

Я привела Талию в большую ванную комнату, отделанную черным мрамором, и дала ей салфетку, чтобы вытереть слезы.

– Все будет хорошо, – сказала я.

Она начала плакать еще громче.

– Все к лучшему, правда, – сказала я несколько резковато. В этот момент она не была мне соперницей, она была зеркалом.

Я не могла сказать ей то, что было у меня на уме. Я не могла сказать ей, что жизнь здесь не похожа на то, что она себе представляла. Я все еще с недоверием относилась к другим женщинам и была настороже, но к ней я испытывала сострадание.

– Возвращайся домой, – сказала я. – Может быть, ты сможешь поступить в колледж или записаться на актерские курсы, а может быть, есть что-то, что тебе нравится делать, о чем ты еще даже не знаешь. Ты вольна делать все, что захочешь, это потрясающе!

Она взглянула на меня как на умалишенную. Она смотрела на меня так, будто я была последним человеком, которому она могла довериться в поисках совета.

– Я не сдамся, – сказала она. – Я не собираюсь сдаваться, никогда. – А потом повернулась и ушла.

Я подошла к пустой птичьей клетке, которая висела в углу ванной. Когда я только появилась там впервые, в ней сидели две птички. Маленькие, ярко-зеленые, с милейшими розовыми щечками. Мне нравилось, какие они были красивые и что у них якобы были очень сильные парные узы, когда они влюблялись и хранили верность друг другу. Проблема была в том, что они постоянно умирали. Каждый раз, когда одна из них оказывалась мертвой, лежащей неподвижно на полу, как маленький зеленый банан, персонал уносил ее и заменял новой живой птицей. Новая пара должна была заново сблизиться друг с другом, ведь прежнего партнера больше не было. Но потом умирала еще одна.

Никто не понимал, что происходит, и в конце концов птиц перестали заменять. В конце концов я пошла и осмотрела клетку, ища хоть какую-то другую причину, почему они умирали, кроме полного отсутствия солнечного света в ванной.

Возможно, что-то упустили из виду из-за того, как быстро персоналу приходилось убираться в комнате Хефа – он превратился в своего рода барахольщика: по всей спальне громоздились стопки бумаг, папок, фотографий и книг, и солнечный свет, проникавший в окна, выбеливал ковер вокруг стопок, оставляя под ним яркий квадрат свежего красного цвета. Персонал был перегружен, и все, что они могли делать, – это вытирать пыль и пылесосить, чтобы все не шумело. Птиц не замечали.

Оказалось, что засорилась поилка – бутылка с маленькой металлической трубочкой. На конце трубочки была металлическая горошина, из которой вытекала вода, когда птица клевала ее. Но она застряла в трубочке и не подавала воду. Плевое дело, которое никто не заметил. Все это время птицы умирали от жажды, а персонал особняка просто заменял их, одну за другой.

Глава 10

Все по расписанию

Понедельник был днем для мужчин. Хеф так и называл их: «пацанские понедельники».

Каждую неделю компания друзей Хефа собиралась вместе с ним на киновечер: одни мужчины, никаких женщин. Они собирались вместе, чтобы поужинать, пообщаться и посмотреть фильм. Хеф не присоединялся к ним за ужином, предпочитая есть в своей спальне. Он никогда не ходил в буфет внизу, предпочитая есть ту же самую еду перед фильмом на подносе в своей спальне: консервированный куриный суп с лапшой, соленые крекеры и упаковку сливочного сыра. Затем на ужин у него была обычная еда: свиные отбивные с картофельным пюре (если Хеф был голоден) или, если в эту ночь был запланирован секс, сэндвич с беконом, салатом и томатами.

Кино крутили каждый вечер, но по понедельникам Хеф смотрел кино в окружении членов своего ближнего круга: его давних друзей, брата Кита, Рэя Энтони, Ричарда Бэнна, Кевина Бернса и других. Они приносили публикации, в которых упоминался Хеф, зачитывали их вслух, обсуждали, в общем, всячески подпитывали и льстили его самолюбию. Хефу было очень интересно читать любые статьи, в которых говорилось о нем, а все остальное вгоняло его в скуку. Он разбирался в политике и умел высказывать свое мнение, когда это было важно, но в действительности любые новости, не связанные с Хефом, игнорировались как малозначимые. Три понедельника в месяц они обсуждали старые фильмы: «Двенадцать разгневанных мужчин», «Мальтийский сокол», «В джазе только девушки», «В порту», «Гражданин Кейн» – список был бесконечен. Затем они голосовали, который фильм смотреть, после того как каждый объяснял, почему он выбрал именно этот фильм. Они бесконечно обсуждали актеров и перемывали им косточки тщательнее, чем обсуждали сюжеты и темы фильмов.

Раз в месяц они обсуждали женщин. В этот понедельник Хеф вручал им свежий номер «Плейбоя», и мужчины просматривали журнал как афишу, обсуждая достоинства каждой части тела женщин на страницах. Эти мужчины, каждому из которых было за пятьдесят, просматривали журнал, высказывали свои суждения и голосовали. Посмотрев свежий номер, они, довольные собой, усаживались смотреть кино. Иногда я воображала, что соберу группу женщин и раздам им фото обнаженного мужчины, которого мы будем оценивать как племенного жеребца на продажу, не упустив ни одного изъяна. Впрочем, это была всего лишь фантазия, потому что такого никогда бы не случилось.

Однако мой мозг все чаще и чаще предавался этим невинным, но коварным мыслям, в то время как остальная часть меня послушно следовала программе.

Я любила понедельники. Это означало, что домой мне надо быть к половине десятого вечера, а не в шесть. Иногда по понедельникам я ходила играть в карты к Мэри, но только потому, что это было хорошим политическим ходом. Мне все еще хотелось жить в особняке, и мне не хотелось терять свои единственные дополнительные три с половиной часа свободного времени. Когда я жаловалась на то, что мне надо было приходить строго к назначенному времени, сотрудники всегда отвечали: «Все равно после половины десятого вечера ничего хорошего не происходит».

Таким образом они пытались успокоить меня, но я никогда не чувствовала себя комфортно в узде.

По вторникам проводились игровые вечера в домино и «Уно» – только для девушек и Хефа. Моей обязанностью было подобрать девушек, поэтому старалась выбирать тех, кто не рвался переехать в особняк. Тех, кто не представлял бы для меня угрозы. Я всегда приводила Эмбер и жену брата Хефа или кого-то из замужних девушек с разворота. Я заполняла его девушками, которые либо были не во вкусе Хефа, либо которых я считала друзьями. Игры затягивались на несколько часов, и иногда Хеф начинал дремать. Я знала, что это из-за опиумных обезболивающих, которые он принимал. Но о том, что Хеф страдал зависимостью, не знала ни одна живая душа. Изначально все началось из-за болей в спине, причем болей невыдуманных. Но зависимость Хефа от рецептурных таблеток была в особняке секретом Полишинеля, о котором, однако, никто никогда не говорил.

По слухам, когда Хеф только начал выпускать журнал, он пристрастился к декседрину, медицинскому стимулятору, популярному в семидесятые годы. Он не спал ночами, работая над журналом, а затем принимал метаквалон, чтобы заснуть. А еще он много лет курил свою знаменитую трубку, пока его не хватил инсульт. Он называл это удачей, так как это заставило его отказаться от трубки. Но затем появился перкоцет. Врачи без проблем выписывали ему рецептурные опиаты, ведь он был знаменитостью; его личные врачи дополнительно выписывали ему столько, что хватило бы пережить ядерную войну. Только спустя долгое время мы узнали, как много из этого «неприкосновенного запаса» он поклевал, не считая своих ежемесячно выписанных доз.

У Хефа также были проблемы со слухом, из-за чего нам было удобнее играть в «Уно», потому что мы все равно вопили «УНО!!!» во всю глотку[8]. Были исследования, согласно которым прием большого количества виагры приводил к потере слуха, но Хеф скорее бы отдал правую почку, чем отказался от виагры. Правда заключалась в том, что он был пожилым человеком, пытавшимся поддерживать свой собственный образ жизни, и в некоторые дни ему это давалось легче, чем в другие. Но это была еще одна вещь, о которой мы должны были молчать.

По средам собиралась та же компания, что и по понедельникам, только за игрой в джин-рамми[9]. В этот вечер они приглашали людей не из своего круга, но я никогда не знала, чем они руководствуются при выборе гостей. Это мог быть кто-то, засветившийся в новостях, актер или просто хороший картежник. По средам мне тоже можно было позже возвращаться домой, в половину девятого вечера. Это было не так здорово, как по понедельникам, но все же я могла немного расслабиться.

По четвергам можно было выходить в город, по крайней мере поначалу. Позже они превратились в еще один киновечер, но мне разрешалось выбирать фильм. Я выбирала фильмы, которые точно выбесят гостей, пришедших подекадентствовать в особняке «Плейбой». Я выбирала «Русалочку» или любой другой абсолютно не «секси» фильм просто потому, что могла. В киновечер по четвергам я была спокойна, пока на середине одного фильма не увидела, как Хеф достает маленькую салфетку и разворачивает маленькую синюю таблетку. Мне стало не по себе. Я знала, что это означает: мне придется приводить женщин в спальню и снова заниматься акробатикой. Всю вторую половину фильма мне мерещился запах детского масла и меня тошнило.

Пятница и суббота были вечерами «Касабланки». Раз в год Хеф забирался на чердак в особняке и выбирал классические фильмы, которые должны были крутиться в течение всего года. Эти фильмы показывали в киновечер «Касабланки», и Хеф вставал перед толпой из двадцати или около того человек, собравшихся в особняке на киновечер, и читал свои заметки о том или ином фильме: почему он его выбрал, почему он важен, что ему в нем нравится, какое место он занимает в истории. Он был кинокритиком, знатоком кино, и эти старые фильмы были его стихией.

Когда он заканчивал свои рассуждения, он взмахивал рукой, указывая на проектор, и кричал: «Прошу смотреть!» Сначала включали старый мультфильм, потому что так делали в его время, а потом уже показывали сам фильм.

В этих старых фильмах один мужчина всегда спасал женщину от другого. Эти женщины были совершенно пассивны, за исключением тех случаев, когда флиртовали с мужчиной или пытались искусить его. Они были глупыми, слабыми или тупенькими, и все в их жизни крутилось вокруг того, чтобы заполучить мужчину. Они заискивали или падали в обморок. Они не могли принимать решения самостоятельно. Иногда я поворачивала голову и видела, как Хеф наблюдает за ними. Сколько бы раз он ни смотрел один и тот же фильм, его завораживали стереотипные роли на экране.

Я, может, и бросила учебу, так и не получив диплом психолога, но я могла распознать проекцию и психодраму, когда они были у меня перед глазами.

По воскресеньям мы возвращались к фальшивым развлечениям под солнцем: покатушкам на роликах, хула-хупам, прыжкам на батутах и леденцам во рту, а затем смотрели очередной фильм, обычно тот же, который шел в кинотеатрах в данный момент. Если по воскресеньям шел дождь, мы все собирались в домике для игр и имитировали свои девичьи забавы в тесном кругу, пока мужчины наблюдали за происходящим из своих игровых залов на той стороне комнаты. Никаких купальников в помещении не дозволялось, но наряды все равно должны были быть сексуальными, и все это ощущалось тесно и убого.

По понедельникам все начиналось вновь. Эта песня хороша, начинай сначала. Паники по воскресеньям я больше не испытывала, но чувствовала нечто похожее на гнев. Я никогда не была злым человеком, и, когда я действительно злилась, это заканчивалось слезами, бесившими меня саму. Но что-то во мне хотело восстать против всего этого. Я была недовольна, раздражена. День за днем, неделя за неделей, год за годом все было одно и то же.

Это была жизнь, которую я выбрала, жизнь, которую, как мне казалось, я хотела. Но мне было до одури скучно. Как бы ни олицетворял мир «Плейбоя» свободу и излишества, я чувствовала себя на поводке. Мне не хватало спонтанности. Я жаждала, чтобы обо мне заботились, чтобы кто-то, кто угодно, принимал за меня решения, чтобы я была в безопасности. Но обратная сторона жизни в безопасном и управляемом окружении заключается в том, что сама ты ничего не контролируешь.

Я не сразу это поняла – и как же жаль. Хотела бы я с первого взгляда распознать эти «красные флажки», которые так презирала. Жаль, что я не смогла защитить себя от того, как мало-помалу гасили мою смелость, мою свободу. Но задним умом мы все крепки, а тогда я была слишком молодой, слишком неподготовленной к этому миру, чтобы выразить, как мир «Плейбоя» шел против моей природы: как он отбирал мою радость, мой покой, саму мою душу.

Иногда лучше знать, как пройдет день, чем шагать в неизвестность. Я по-прежнему ежедневно участвовала в гонке, на которую добровольно подписалась, и совершенно не представляла, что могу просто сойти с дистанции. Хеф постоянно напоминал мне, как мне повезло, что я оказалась здесь. И правда.

Однажды я заикнулась о том, что хочу отдать свою старую машину, которую подарил мне Хеф, маме. Я ожидала, что он улыбнется и согласно кивнет, потому что старые машины всегда кому-то отдавали, чтобы они не занимали место в особняке. Но он не улыбнулся. Он набросился на меня.

– Я здесь не для того, чтобы содержать твою семью!

Я мгновенно почувствовала унижение. Я вовсе не просила подачек, просто хотела, чтобы ненужная машина досталась моей маме, а не ушла на благотворительность. У него были тонкие способы напомнить мне, что я была в особняке на птичьих правах.

– Тебе так повезло, что ты живешь здесь, – говорил он случайно, ни с того ни с сего.

Иногда на вечеринках он набрасывался на меня, чтобы поцеловать меня своим фирменным поцелуем, а потом шептал мне на ухо: «Здесь так много красивых женщин». А чуть позже он делал это снова, только на этот раз говорил: «Как жаль, что большая часть людей непривлекательна, а в особенности женщины».

Затем он смотрел на меня сверху вниз и пожимал плечами. Он делал это, чтобы держать меня в напряжении, и это работало.

Итак, я ненавидела каждый свободный день недели, но особенно я ненавидела утро пятницы.

День, когда нам давали карманные деньги.

Впервые я получила карманные деньги вместе с близняшками: думаю, они хотели скрывать это от меня как можно дольше, но через пару недель после переезда я подслушала их разговор о том, что они получают «карманные деньги от Хефа».

Я вошла в прихожую, где они стояли.

– В смысле карманные деньги? – спросила я.

Нехотя они объяснили: по пятницам каждая из нас получала карманные деньги, которые мы должны были тратить на одежду и все прочие принадлежности и аксессуары, необходимые для того, чтобы предстать в образе подружек «Плейбоя». В рамках этих общих ожиданий мы сами решали, как их потратить. Но мы должны были пойти и попросить об этом.

Когда они направились по коридору в спальню Хефа, я последовала за ними.

Я чувствовала себя неудачницей, бегущей за этими девушками, которые меня недолюбливали и явно не хотели видеть рядом, но я напомнила себе, что теперь я такая же подружка Хефа, как и они, поэтому все, что они получают, должна получить и я.

Хеф не удивился тому, что мы появились втроем, – он был полон самодовольства. Карисса и Кристина тотчас включили все свое обаяние. Они, как обычно, были одеты в одинаковые наряды: крошечные велюровые спортивные шорты и майки, демонстрирующие их идеально загорелые груди. Я тут начала стесняться своей груди – дело было еще до моей пластической операции в особняке. Я все еще чувствовала себя неуверенно и вообще не была уверена в том, что нахожусь в особняке. Близнецы тем временем позировали и покачивали бедрами, кокетливо улыбаясь ему.

– Можно нам получить наши карманные деньги, пожалуйста, Хеф? – ворковали они в унисон в певучем девичьем тоне. Они звучали как дочери-подростки, просящие у отца денег на расходы, но, по правде говоря, им было всего по девятнадцать, так что они и были подростками.

Было очевидно, что эти просьбы – еще один спектакль, призванный порадовать Хефа и напомнить нам о том, что мы зависим от его щедрости.

Хеф играл свою роль благодетеля. Было очевидно, что ему это нравится, что он наслаждается просьбами и хочет потянуть этот момент, где у него есть преимущество.

– Конечно, конечно, – сказал он с притворным удивлением, как будто ему нужно было об этом напоминать.

Театральным движением он достал бархатный мешочек. Из него он достал ключ. Он отпер свой специальный шкаф – тот, в котором хранилась его причудливая деревянная шкатулка с инкрустацией, полная марихуаны и таблеток. Шкаф, в котором хранились секс-игрушки. А теперь я увидела, что в этом же шкафу хранился конверт, набитый наличными: свежими, хрустящими стодолларовыми купюрами. Позже я узнаю, что Норма, одна из сотрудниц офиса, каждую неделю пополняла запасы наличности в конверте, чтобы он мог проводить этот ритуал со своими подружками.

Он начал отсчитывать купюры в три стопки, медленно и целенаправленно: одна… две… три… и так до десяти. По одной тысяче долларов.

Казалось, я простояла так вечность, пока он отсчитывал деньги. Казалось, что он специально тянул время, укладывая каждую купюру в аккуратные стопки. Он заставлял нас ждать. И мы ждали, сцепив руки, как хорошие девочки. Я чувствовала себя отвратительно. Я чувствовала себя шлюхой. Внутри меня поднимался жаркий стыд, щеки горели; я поняла, что мое лицо стало ярко-красным. Маленький голосок внутри меня прошептал: что же ты творишь?

Я прогнала этот голос. И когда Хеф протянул мне пачку банкнот, я взяла ее.

Ритуал, разумеется, продолжился и после отъезда близнецов: каждую пятницу я и те, кто жил в других спальнях, шли просить карманные деньги. Это было нарочно унизительно. Это было по-детски. Но, поскольку мы не могли работать вне дома, это был наш единственный источник дохода. Иногда я представляла, как швыряю ему деньги обратно. «Мне не нужны твои деньги», – холодно говорила я в своих мечтах и уходила.

Но они были мне нужны. Не будь у меня наличных, я не могла заправить машину и выйти из дома. Хеф старался не давать нам слишком много денег и следил за тем, чтобы мы тратили их на то, на что должны были. Он не хотел, чтобы мы копили деньги.

Моя фантазия о том, что у нас с Хефом каким-то образом сложатся настоящие отношения, закончилась вскоре после премьеры нашего сезона «Соседок». Это были не отношения, а работа, и как только я смирилась с этой реальностью, моя паника стала ослабевать. Моя работа заключалась в том, чтобы выступать. Я выступала на его телешоу, для друзей и гостей Хефа и для него самого – в его спальне.

Секс не менялся, менялись только лица. Шелковые пижамы. Четыре больших телевизионных экрана, на которых крутятся старые порноролики. Хеф ложится в постель и тянется за детским маслом. Мы все подхватывали заражения от детского масла: его нельзя использовать в качестве смазки. Я пыталась сказать ему, я умоляла Мэри сказать ему, но нельзя было говорить ему то, что он не хотел слышать. Мы пытались заменить детское масло на лубрикант, но он всегда менял его обратно.

Он держал в штате врача, который приходил по вызову и давал нам антибиотики.

Чтобы избежать инфекций, я иногда прибегала к анальному сексу, когда наступала моя очередь оседлать Хефа. Не думаю, что он мог заметить разницу, и это помогало мне избежать множества проблем, так сказать, спереди. Это не всегда было просто, но это было лучшее решение, которое я могла придумать.

Секс, как и все в особняке, стал частью моей работы.

К тому времени я уже точно знала, что ему нравится, как он хочет, чтобы я двигалась, как должна звучать и выглядеть, и я делала это. Иногда, правда, меня шокировало, что он действительно на это велся. Как он мог не понимать, что мы все притворялись? Неужели он действительно думал, что нам это нравится? Почему-то он действительно так думал. Мне стало интересно: неужели он просто решил, что это то, что нравится всем, потому что это то, что нравится ему? Или он просто был настолько одержим собой? А может, ему просто было все равно? Он казался менее подкованным в вопросах секса, чем некоторые мальчики-подростки, с которыми я встречалась много лет назад, когда только начинала понимать, как получать удовольствие от своей сексуальности, как доставить удовольствие другому и помочь ему доставить удовольствие и мне. Мне было ясно, что Хеф за всю свою жизнь ни разу не потратил ни минуты на то, чтобы понять, как доставить удовольствие кому-то другому.

Даже в первый раз секс не доставил особого удовольствия. Но в этом было что-то захватывающее, ощущение возможности, чего-то дикого, необычного. Чувство молодости, сексуальности и свободы. Особняк «Плейбой» имел репутацию, наследие одного из первых сексуально-позитивных, раскрепощенных мест. Теперь мне стало интересно, существовало ли это место на самом деле. Публичный образ Хефа, на который все велись, представлял собой могущественного человека, который использовал эту власть, чтобы возвысить женщин, бороться за гражданские права и отстаивать Первую поправку. Он был словно лицом сексуальной раскрепощенности. Я же никогда не чувствовала себя раскрепощенной в его спальне. Он всегда подавал это как выбор, но, конечно, напоминал, что главный приз – это возможность остаться. Но чем дольше вы оставались, тем через большее количество препятствий вы проскакивали и тем больше вас программировали на то, что если вы уйдете, то станете никем.

Это была невидимая ловушка, построенная языком выбора.

Я не верила в счастливый конец, который когда-то представляла себе в Монако, но мысль о том, что я совершила ошибку, пугала меня. Я и так вложила слишком много, чтобы бросить это дело. Я слишком далеко ушла от Оуэна в Сан-Диего, чтобы вернуться к той жизни. Я не хотела быть бывшей главной подружкой Хью Хефнера, раздающей футболки на гонках монстр-траков.

Я не знала, кем хочу быть и чем заниматься, когда вырасту, так что этот современный гарем, к которому я присоединилась и который возглавила, был для меня лучшим вариантом.

В колледже я узнала о «ошибке невозвратных затрат», когда человек настолько сильно вкладывается во что-то, что не может отказаться от этого, даже если для него это было бы лучше. Азартный игрок, проигравший тысячи, поставит последнюю сотню на последний раунд и проиграет ее, вместо того чтобы сбежать с этой последней мелочью. А инвестор в недвижимость продолжает вкладывать все больше денег в неудачную сделку вместо того, чтобы смириться с первоначальными потерями. Я была глубоко погружена в муки заблуждения о невозвратных затратах. Я вложила столько денег, что не могла просто встать и уйти.

И при всем могуществе Хефа я думала, что нужна ему. Он не признавал, что я ему действительно нужна, но я не была кем-то, кто мог обокрасть его, обмануть или унизить на публике. Во многих отношениях я была идеальным кандидатом для этой работы.

Чтобы облегчить ему задачу, я следила за тем, чтобы по вечерам мы всегда ставили один и тот же диск – трек Мадонны, который он включил в первую ночь, когда я осталась у него ночевать. Он любил, чтобы звучала музыка, и предпочитал именно эту песню, потому что она была бодрой и жизнерадостной; она соответствовала его представлению о том, что мы все весело проводим время. Это был странный, сюрреалистичный саундтрек к тому, что мы делали, но я все равно включала музыку и каждый раз переходила на один и тот же трек.

Gonna dress you up in my love, all over, all over.

Песня играла на повторе, снова и снова. Я не хотела, чтобы во время нашего секса звучала какая-либо другая музыка – никогда. Я не хотела ассоциировать с этой комнатой никакие другие песни, особенно те, которые мне действительно нравились. Я знала, что позже мне не захочется вспоминать эти годы. Я не хотела, чтобы однажды, бродя по супермаркету, я вдруг услышала песню, которая вернула бы меня в то время. И я прикинула: если я всегда буду включать только эту песню, то никакая другая музыка не будет заражена этим местом. Если я сделаю так, что только эта песня будет напоминать мне об этих моментах, то тем легче будет потом удержать эти воспоминания, запереть их в коробке и глубоко закопать.

Иногда секс – это просто секс: веселый, легкий, ничего особенного. Но когда секс сочетается с властью и контролем, когда ты не можешь сказать «нет» легко или без последствий для твоей безопасности, он приобретает другой оттенок. Я знала, что однажды, если у меня когда-нибудь будут настоящие отношения, где секс будет связан с удовольствием, близостью и настоящим занятием любовью, я буду жалеть об этих ночах в спальне. Я буду сожалеть о том, что пошла на компромисс и предала себя.

Но чаще всего я просто делала свою работу, а в редких случаях, когда внутри меня раздавался тоненький голосок, шептавший «это нам не подходит», я просто включала музыку громче.

Глава 11

Жертва

Когда состоялась премьера шестого сезона «Соседок», «Плейбой» сразу же отправил меня на ток-шоу для продвижения проекта. Никаких инструкций, никакой подготовки, никаких медийных тренингов. Казалось, что, пока моя прическа, макияж и одежда были безупречны и кричали: «перед вами девушка Playboy», больше никого ничего не волновало. Иногда Хеф осматривал меня перед выходом и отправлял обратно в комнату, чтобы я переоделась во что-то более яркое или сексуальное. «Подними флаг», – говорил он, что означало надеть что-то с логотипом кролика «Плейбой».

Каждый раз, когда я появлялась в СМИ, меня охватывала холодная паника. Я шла на интервью с верой в то, что если я буду собой, если я буду доброй и отвечу на каждый вопрос честно и вежливо, то интервью пройдет на ура. Однако вопросы не отличались добротой. Ведущие сразу же задавали назойливые, личные вопросы. Каково это – заниматься сексом со старым парнем? Как выглядят старые яйца, противно? Занимаешься ли ты сексом с другими девушками? Ты с ним из-за денег? Они немедленно начинали обсуждать свои фантазии обо мне, то, что приводило их в ужас, вызывало восторг или отвращение. Я могла сказать, что они считают меня помешанной на сексе, секс-работницей или какой-то загадочной сексуальной девианткой. Это было несправедливо и неправильно, но еще хуже было то, что они считали меня глупой и поверхностной.

Они не видели во мне человека. Они видели во мне забавную зверушку.

Они считали, что, будучи гостьей ток-шоу, я была легкой целью. И они были правы.

Я выступала на радио и участвовала в новостных развлекательных шоу. Когда продюсеры пригласили меня на шоу Челси Хэндлер, я возлагала большие надежды на интервью: я знала, что Челси веселая, к тому же она женщина, которая борется за лидерство в индустрии, где доминируют мужчины. Я думала, что, возможно, она проявит больше сострадания. Я думала, что у нас получится настоящий разговор. Я полагала, что, как женщина-комик, она будет более зрелой, чем ее коллеги-мужчины. Но она тоже вцепилась мне прямо в глотку.

– А что думает твой отец? – спросила она меня, пока я потела под софитами, пытаясь сохранить улыбку на лице.

– Ой, – сказала я. – Его с нами больше нет.

Она повернулась к зрителям с широкой ухмылкой.

– Ну вот и все, друзья, – торжественно объявила она. – Дело в папе!

Публика разразилась хохотом. Я молча сидела, чувствуя, как боль от ее слов переполняет меня.

Дело действительно было в папе, что бы это ни значило. И я как будто вновь пережила его смерть и сопутствующую травму.

Я сидела на ток-шоу, но мне одновременно было двенадцать, и я потеряла отца. Мне было двенадцать лет, и у меня не было дома, который я могла бы назвать своим. Пока зрители в студии смеялись, а Челси Хэндлер ухмылялась собственной смышлености, я улыбалась и смеялась вместе со всеми остальными над этой шуткой за мой счет.

Это был словно внетелесный опыт.

Когда я ушла со сцены, Терри Томерсон, публицистка «Плейбоя», поняла, что я расстроена.

– Я попрошу продюсеров вырезать эту часть, – сказала она. Продюсеры согласились: даже для них это было слишком. Но ту разбитую чашку уже было не склеить.

Я не знала, как отвечать на грубые вопросы, целью которых было воспользоваться мной. Каждый интервьюер чувствовал себя акулой, кружащей вокруг меня, пока я с трудом барахталась на глубине. Я что-то нервно лепетала, когда казалось, что беседа затягивается, и говорила слишком много. Я знала – в одиночку мне с этими интервью не справиться. И стало ясно, что в особняке мне с этим никто не поможет, поэтому я наняла женщину в Лос-Анджелесе для интенсивного трехдневного тренинга по работе со СМИ. Это стоило мне двух недель карманных денег, но я была готова заплатить все, что угодно, лишь бы никогда не чувствовать себя так, как на интервью с Челси Хэндлер.

Я узнала, что мне не нужно заполнять неловкие паузы в разговоре: это работа интервьюера. Звучит просто, но это буквально перевернуло мой мир. Мысль о том, что не я должна следить за тем, чтобы интервью прошло хорошо, взорвала мне мозг. Я так привыкла угождать людям и следить за тем, чтобы все вокруг получали то, что им нужно, что новые личные границы казались не только чуждыми, но и почти что некомфортными. Медиатренер объяснила мне, что я могу сказать «нет», и я посмотрела на нее так, будто у нее позеленела кожа и на макушке выросли антенны.

Может быть, я не всегда умела выстраивать границы в отношениях, но после жизни в особняке я была настолько покладистой и робкой, что сама возможность сказать «нет» потрясла меня. Услышать, что я не обязана отвечать на вопрос, если не хочу, было самым мощным из того, что я когда-либо слышала.

Ее слова можно было назвать революционными.

И я удивлялась, почему Хеф, команда «Плейбоя» или просто продюсеры телешоу не позаботились о том, чтобы подготовить меня.

Но даже после тренинга меня не покидало ощущение, что за мной охотятся. Я была легкой мишенью для журналистов, и они каждый раз бросались на меня. Мое тело было выставлено на всеобщее обозрение. Моя сексуальность. Мои нравственные качества. Мою личность и интеллект не уважали и игнорировали. Средства массовой информации стали еще одним местом, где я должна была улыбаться и вести себя хорошо, даже если окружающие играли грязно.

Я думала, что благодаря своей связи с «Плейбоем» я наконец-то почувствую себя сто́ящей. Я думала, что школьные годы, когда мне казалось, что я недостаточно хороша, потому что я не так одета, у меня не тот цвет волос или живу не там, остались позади. Я и представить себе не могла, что это будет хуже школьных издевательств, потому что за мою одежду, цвет волос и адрес в особняке меня судили взрослые мужчины и женщины.

Существует множество способов обесчеловечить человека. Отмахнуться от него.

Смеяться за его счет. Использовать его в своих интересах.

Но, даже несмотря на новые знания, я еще была слишком неопытной, чтобы понять одну вещь: то, как ведущие ток-шоу, журналисты и диджеи-желтушники на радио обращались со мной, говорило больше о том, кто они такие, чем о том, кто я такая. Я могла сделать себе новый нос, увеличить грудь и подтянуть тело, но даже эта внешняя броня не могла сравниться с людьми из СМИ, которые видели в ней лишь повод для нападок на мой внутренний мир.

И речь шла не только о СМИ, которые видели во мне добычу. Дело в том, что, как только шоу вышло в эфир и пошла шумиха, мужчины бросились урвать свой кусок добычи.

Парень постарше, с которым я когда-то встречалась еще до жизни в особняке, позвонил и предложил мне пожить в его доме в Редондо-Бич, если мне когда-нибудь понадобится на какое-то время отвлечься от своей жизни. По правде говоря, мне нужно было «отвлечься» каждый божий день до того самого момента, как мне следует появиться дома, но я знала, что никому в этом не признаюсь. Поэтому я проехала сорок пять минут до Редондо и провела день в одиночестве в его доме. В особняке я никогда не могла просто поваляться в постели, если только я не ластилась к Хефу и не играла роль подружки: я должна была бдительно следить за персоналом, который продолжал шпионить за мной.

Все строилось по принципу «ты мне – я тебе», и даже спустя два года ощущение, что за мной охотятся, не покидало меня, поэтому я отдыхала в Редондо, когда могла. Пока тот самый парень, с которым я встречалась и который так щедро одолжил мне свой дом в качестве убежища, не решил меня шантажировать. Он позвонил в особняк и сказал, что я встречаюсь с любовниками в его доме. Он сказал, что предаст эту информацию огласке.

Они заплатили ему, чтобы он пропал.

Не важно было, правда это или нет, и не важно, что мной воспользовались. Публичная огласка стала бы позором для человека, которым был Хью Хефнер: мужчины, который мог так хорошо сексуально удовлетворить женщину, что она и думать не захотела бы о том, чтобы видеть в своей постели другого.

Тот мужчина, с которым я когда-то встречалась, был первым, кто шантажировал меня, но не был последним. На протяжении многих лет меня снова и снова подставляли, я попадалась на мошенников типа парня из шоу «Холостяк», который познакомился со мной под предлогом продажи вина в особняк и обманом заставил меня признаться, что я чувствую себя загнанной в ловушку и несчастной. «Хреновенько это», – честно призналась я.

Я не знала, что он тайком записывает наш разговор.

Хеф заплатил ему 15 000 долларов, чтобы он уничтожил аудиозапись, на которой я признаюсь в том, что несчастна. Никто не вмешался и не сказал мне, что шантаж является незаконным. Что записывать тайком чьи-то слова – незаконно. Никто, ни Хеф, ни Мэри, ни юристы «Плейбоя», не спросил, правда ли то, что звучало на записи, – была ли я несчастна на самом деле. Им было наплевать, что я считала жизнь в особняке отстойной; их волновало только то, что это сказано вслух.

Я никому не могла доверять в особняке, а впоследствии и за его пределами. Я чувствовала себя беззащитной, уязвимой и одинокой как никогда.

А особняк по-прежнему казался мне самым безопасным местом.

Глава 12

Любимица Америки

В канун Рождества 2010 года Хеф вручил мне маленькую музыкальную шкатулку. Снаружи на ней были нарисованы русалки в морском пейзаже, а когда я открыла крышку, под ней закружилась крошечная Ариэль из «Русалочки». Железным звуком музыкальной шкатулки зазвучала песня Part of Your World.

Он знал, что я люблю «Русалочку»: я смотрела этот фильм десятки раз в детстве и, наверное, еще десятки раз с тех пор, как оказалась в особняке. Мне нравилась история о принцессе-русалке, которая так сильно хочет оказаться в другом мире, где больше солнца, что обменивает свой голос на человеческие ноги и возможность найти любовь. Меня тронул нетипично чуткий подарок от Хефа.

А потом я заметила. Рядом с Ариэль, на бархатной подкладке, лежало кольцо.

Обручальное кольцо.

– Надеюсь, по размеру, – только и сказал Хеф.

Ничего романтичного в этом предложении не было. О свадьбе мы даже не говорили, мы не были влюблены, и я находилась несколько в замешательстве. Я моргнула и оглядела комнату.

– Но…

Хеф меня перебил:

– Должно налезть. Мэри помогла подобрать размер.

Я поняла смысл сказанного, поэтому взяла кольцо и надела его на глазах у всех присутствующих: других подружек, нескольких девушек с разворота, персонала, фотографа и нескольких операторов, снимавших «Соседок». В конце концов, в особняке было Рождество – а это всегда большая постановка. Я не понимала, почему там оказались операторы шоу: мы не снимали очередной сезон.

Кольцо подошло. Все захлопали. Замелькали камеры.

На самом деле Хеф никогда не просил меня выйти за него замуж. А я никогда не отвечала ему «да».

Перед сном я пыталась поговорить о браке, но Хеф дал понять, что говорить тут больше не о чем, и сразу уснул. Я же лежала без сна и смотрела в зеркало на потолке. Мы обручились? Он хочет на мне жениться? Я не знала, что чувствовать и что это значит. Я не чувствовала приятного волнения. Я не чувствовала беспокойства. Это было похоже на очередной воображаемый сценарий, как когда мы снимали фильм и притворились, что хотим спать в палатке во дворе. Я чувствовала себя на удивление онемевшей. Было любопытно, но я ничего толком не ощущала.

Когда я проснулась, уже разослали подготовленный за несколько дней пресс-релиз. Я все еще не сказала «да», но с этого момента мы были помолвлены, и машина под названием «Плейбой» заработала, готовясь к следующему большому рекламному событию – грандиозной свадьбе.

Сразу же начали планировать телевизионный спецвыпуск под названием «Замуж за Хефа» – реалити-шоу с моим участием. Я поняла, что все спланировано заранее, и именно поэтому камеры были на месте, чтобы запечатлеть помолвку. На протяжении нескольких месяцев за мной будут следить камеры, снимая все, что будет связано со свадьбой, – от выбора платья до дегустации тортов, выбора цветов и составления схемы рассадки гостей.

Хеф чувствовал мою неуверенность и нерешительность, а также недоумение по поводу того, как быстро все происходит и как много уже было запланировано без моего ведома. Так же как никто не спрашивал меня, хочу ли я выйти замуж, никто не спрашивал меня, хочу ли я делать целое реалити-шоу о свадьбе, на которую я не соглашалась.

– У меня для тебя сюрприз, – сказал он однажды вскоре после нашей помолвки.

– Какой? – Я боялась услышать ответ, но камеры уже начали снимать свадебное шоу, поэтому я широко улыбнулась и постаралась выглядеть воодушевленной.

– Тебе понравится, – сказал он. – Как ты смотришь на то, чтобы оказаться на обложке, миссис Хефнер?

Обложка была тем, чего жаждала каждая девушка в доме и каждая девушка, которая когда-либо появлялась на страницах журнала. Я должна была прыгать от радости. Но я все еще чувствовала себя странно оцепеневшей.

Отчасти я была немного ошеломлена тем, что Хеф хотел этого, – я не ожидала такого развития событий. Брак с легендарным Хью Хефнером… Я знала, что это большая победа. По словам Мэри, Холли всячески добивалась этого на протяжении семи лет, которые провела в качестве главной подружки в особняке. Это было чем-то вроде высшей награды. Но как тогда назвать то, что происходило со мной? Я все никак не могла уложить это в моей голове, и мне не нравилось, что все было спланировано так, будто у меня нет права голоса. Но в то же время это меня не слишком удивило.

Я все еще не была уверена, было ли это реальное предложение для настоящего брака или просто жест для шоу, а Хеф, похоже, не хотел говорить об этом, кроме как перед камерами.

Я считала себя слишком молодой, чтобы выходить замуж. И если бы я составляла список желаемых качеств будущего мужа, то Хеф в него бы не вошел, если только в моем списке не значились жаждущие власти, одинокие, помешанные на том, чтобы контролировать всех и вся, мужчины. Он был самовлюбленным. Он всегда думал только о себе. На его последний день рождения один из знаменитых гостей подарил ему красиво переплетенную книгу со статьями из «Нью-Йорк таймс», напечатанными в день его рождения за все годы. После вечеринки он открыл книгу, чтобы полистать ее. Как только он увидел, что там нет статей непосредственно о нем, он встал и выбросил книгу в мусорное ведро.

Хеф был глубоко неуверенным в себе, а компенсировал это тем, что окружал себя людьми, которые его боготворили и заставляли чувствовать себя хозяином положения. Как и многие другие люди, он все еще носил в душе раны из детства. Я знала, что в детстве он никогда не чувствовал себя любимым; я знала о его первой влюбленности, которая ушла на сеновал с другим мальчиком, о женщине, которую он оставил, чтобы уйти на войну, и которая изменяла ему, пока он отсутствовал. Я знала об этих вещах не потому, что мы говорили о них, а потому, что о них писали другие – в книгах, журнальных и газетных статьях, а он потом читал эти статьи о себе и пересказывал свои истории вслух. Он никогда не говорил больше того, что было написано. Он никогда не выражал никаких эмоций, кроме того, что ему грустно. Иногда он выпячивал нижнюю губу, чтобы подчеркнуть, что ему очень грустно, но единственный раз, когда я увидела в нем хоть что-то похожее на искреннюю, настоящую грусть, был во время просмотра «Касабланки».

Хефу никогда не приходило в голову интересоваться другими людьми, за исключением случаев, когда это делалось для шоу или интервью в СМИ. Даже собственными детьми он почти не интересовался. Мне казалось, что он не умеет любить.

Ничего из этого я не хотела видеть в своем будущем муже. Ни о чем из этого я не мечтала, когда представляла себе человека, за которого буду выходить замуж. Хеф не был диснеевским принцем. Но и я сама, конечно, не была диснеевской принцессой. И жизнь в особняке не была той сказкой, на которую я когда-то надеялась. Со стороны, конечно, все было похоже на сказку. Но на самом деле все было не так, и любой, кто там жил, знал это.

Другой неприятный факт, который омрачал мои мысли о жизни замужем за Хефом: он знал, что может как магнит притягивать к себе уязвимых женщин и заставлять их делать все, что захочет, в обмен на возможность получить хоть какую-то выгоду: статус, деньги, работу моделью. Но хуже всего было то, что об этом никогда не говорилось открыто. Ты попадала в поле его влияния, отдавая всю себя без остатка, и понятия не имела, что получишь взамен, если вообще хоть что-то получишь. Он мог выдать тебе карманные деньги или, как он это называл, «деньги на бензин», а мог и не выдать. Он мог передать твои фотографии редакторам «Плейбоя», а мог и не передать. Возможно, твоя приближенность к нему привела бы тебя куда-нибудь. А может, ты уйдешь из особняка с пустыми руками, заключив неудачную сделку, в которой проиграла. Все зависело от его прихоти. И он это прекрасно знал.

Он упивался этим.

Власть коварна, когда маскируется под щедрость. А щедрость коварна тем, что ей прикрывается контроль. И власть, и щедрость сбивают с толку, когда служат инструментом манипуляции, заставляя поверить в то, что они и есть любовь.

Я не знала, огорчаться мне из-за Хефа или злиться на него. Он так отчаянно нуждался в любви и обожании, но не имел ни малейшего представления о том, как давать их кому-то кроме себя. Все, что он умел делать, – манипулировать и использовать свою власть. Я чувствовала себя пешкой. Зачем я ему вообще нужна? Почему это кольцо вдруг оказалось у меня на пальце? В этом доме я чувствовала себя предметом, вещью, словно резная статуя или картина, висящая на стене. Нечто, чем пользуются, на что смотрят, чем наслаждаются. Когда же я стану человеком?

Я была всего лишь очередным экспериментом в его странном увлечении Франкенштейном. Всякие безделушки на эту тему, которые, как я думала в ту первую ночь, когда оказалась в особняке, были только для Хеллоуина в ту первую ночь, оказались чем-то постоянным и пропитали весь дом. Доктор Франкенштейн думал, что создает идеальное творение – соединяет части тела и оживляет человека. Игра в Бога. Хеф никогда бы не стал заглядывать слишком глубоко в поисках истоков своей одержимости Франкенштейном, которую он разделял с продюсером «Соседок». А может, оба они знали, что эта одержимость значит. Может, это была шутка, которую понимали только они. Мы были не женщинами, а просто взаимозаменяемыми частями тела, которыми пользовались, чтобы воплотить фантазии извращенного мужского разума. Мы были созданы для того, чтобы подпитывать мужское высокомерие.

А затем продавать фантазии этого мужчины всему миру.

Поэтому мое сердце не екнуло, когда мужчина, который не умел любить, надел мне кольцо на палец. Мелькали вспышки фотокамер, раздавались одобрительные возгласы, и я улыбалась так, как меня учили. Но он никогда не спрашивал меня, хочу ли я выйти за него замуж, а я не отвечала, потому что это был не вопрос. Это был не выбор.

Как и все в отношениях с Хефом, это была сделка: место на обложке «Плейбой» равнялось браку, а брак равнялся месту на обложке «Плейбой».

Я соглашалась, потому что соглашаться было моей профессией.

Это была моя работа.

Вскоре после этого мы сделали фотосессию для обложки «Плейбоя». Меня одели в фирменные вещи Хефа: темно-красный халат, белую капитанскую фуражку с черной отделкой. Халат был распахнут, на мне был черный кружевной бюстгальтер и больше ничего. Заголовок должен был гласить: «Любимица Америки. Знакомьтесь: миссис Кристал Хефнер».

Публицист начал водить меня по цветочным магазинам, по дегустациям тортов, по примеркам платьев. За мной по пятам следовала съемочная группа, снимая все на камеру. В самый разгар съемок Хеф подошел ко мне, когда я сидела в туалете, и положил мне на колени несколько бумаг на подпись. Пролистав их, я увидела, что это контракт на участие в шоу «Замуж за Хефа». После того как я ничего не получила за «Соседок», у меня появилась крошечная надежда, что, может быть, хоть из уважения он в этот раз заплатит мне за работу. У меня упало сердце, когда я увидела, какие богатства оторвал от себя мой будущий муж: символические 2500 долларов за весь сериал. Я подслушала, как Хеф и продюсер Кевин возбужденно говорили о том, что их доходы от брачного шоу составят 800 000 долларов. Мой гонорар по сравнению с ними был сущими копейками, и это притом что я снималась ежедневно.

Я была в ярости.

Я пыталась сохранять спокойствие, рассказывая ему, что подслушала их с Кевином разговор о том, сколько денег они зарабатывают на шоу. Сколько они зарабатывают на мне.

– Я не жду половины или чего-то типа того, разумеется, нет, – быстро добавила я. – Но… может быть, чего-то посущественнее вот этого?

«Что-то, что заставит меня почувствовать, что меня хоть немного ценят, – подумала я, но не сказала вслух. – Как будто у меня есть место за этим столом».

Хеф внимательно посмотрел на меня изучающим взглядом, приподняв брови.

– Зачем ты здесь? – холодно спросил он.

Вопрос прозвучал как обвинение – будто меня, как все и предполагали, ничего, кроме денег, не интересовало. Как гласно или негласно утверждали в тех интервью для СМИ, что мне приходилось давать.

И в этот момент я сорвалась. Я поняла, что «Плейбой» собирается выжать из меня все, что только можно, пока я остаюсь здесь. Хеф и вся эта контора собирались выжать меня как лимон. Ничего хорошего не будет.

Я выскочила из ванной, пронеслась мимо него и захлопнула дверь спальни. Я спустилась бегом по лестнице и выбежала из особняка, трясясь. Меня трясло от гнева. Меня трясло от того, что никогда прежде за всю свою жизнь в особняке я не проявляла такой злости и уж тем более ярости. Я никогда не сопротивлялась ему, не задавала вопросов и не перечила ему. Мне было одновременно волнительно, как на американских горках, и страшно. Ведь никто не хлопал дверью перед Хью Хефнером.

Никто, кроме меня.

Я ушла, в чем была. Все мои вещи остались в доме – все мои мирские пожитки. Но мне было наплевать. Мне нужно было убраться отсюда, из этого места, подальше, как можно быстрее. Я помчалась по подъездной дорожке к воротам охраны. Я начала бежать.

И тут я услышала его голос через громкоговоритель в особняке.

– Закрыть задние ворота! – скомандовал он. – Если Кристал попытается уйти, задержите ее!

Я остановилась. Мое тело словно обледенело от ужаса.

Я столько времени пыталась решить, уехать или остаться, что, даже при этом комендантском часе, жестком расписании и сексе, когда мое согласие было само собой разумеющимся, не замечала, что у меня на самом деле нет выбора. Я считала себя своего рода пленницей, запертой в этом доме из-за собственного страха не суметь построить самостоятельную жизнь, ведь меня запрограммировали на то, что стоит мне только уйти от Хефа, из его мира, – как я превращусь в ничто. Я никогда не думала, что являюсь пленницей по-настоящему.

Задержать ее.

Я застыла на месте. Внизу стояла охрана, мужчины с мрачным выражением на лицах. Их нельзя было назвать плохими парнями, но они были парнями Хефа. Они делали то, что им говорили, потому что им нужны были деньги. Я им, конечно, нравилась, но не настолько, чтобы потерять из-за меня работу. Они забаррикадировали меня внутри, и я не задумывалась о том, что случилось бы, попытайся я выйти. Стали бы они меня насильно удерживать? Запер бы Хеф меня в башне своего замка? Неужели из грустной Золушки, желающей попасть на бал, я превратилась в пленницу в темнице?

Небо темнело. Павлины двигались по лужайке в сторону своего насеста, волоча за собой длинные хвосты, которые мягко покачивались на траве, словно шлейфы свадебных платьев. Я попыталась успокоиться. Я несколько раз глубоко вздохнула, взяла себя в руки и убрала всякое беспокойство с лица. Я повернулась и уверенно пошла к дому.

К Хефу.

Уже тогда я понимала, что должна уехать, по-настоящему, но мне нужно быть умнее, спокойнее. Я должна разработать план и выполнить его. Я не хотела, чтобы Хеф заметил на моем лице ярость или неповиновение, когда я проходила мимо него в дверях, поэтому я опустила голову. Я опустила глаза.

Я позволила ему похлопать меня по спине, как хорошую девочку, которой я, без сомнения, была, и пошла в свою комнату.

Я начала тихонько откладывать часть карманных денег каждую неделю. Чтобы не вызвать у Хефа никаких подозрений, я все-таки тратила часть из них на те вещи, на которые должна была тратить. Я модно одевалась и следила, чтобы неокрашенные корни не бросались в глаза. Но я выкраивала столько, сколько могла, и откладывала на банковский счет, который открыла. В ящике стола я хранила маленький клочок бумаги с написанной на нем суммой. Каждый раз, когда я добавляла еще немного денег, я зачеркивала последнюю цифру и писала новую.

Постепенно деньги на моем счету росли.

А вместе с ними постепенно росла и моя независимость.

Я твердо решила начать самостоятельно зарабатывать деньги, создать себе собственный источник дохода в противовес черному мешочку Хефа. Казалось, единственный выход – использовать единственный актив, который у меня был: внешность. Мое тело уже служило здесь, в особняке, валютой. Само мое присутствие в особняке могло принести прибыль и мне, а не только Хефу. Я начала проводить платные рекламные акции в социальных сетях – кампании по продаже чая, который обещал сделать людей стройнее, средств для отбеливания зубов, – в общем, всего, что я могла найти. Я участвовала в создании линии бикини, затем линии одежды для отдыха. Я появилась в качестве плеймейт на шоу с Лил Джоном. Ни больше ни меньше – только появилась. Я стояла и улыбалась, пока он диджеил, и подумала: а ведь я ничего толком не умею.

Я тут просто украшение.

И что, это все, на что я в жизни способна, – стоять как торшер?! После этого выступления я решила, что научусь диджеить сама, чтобы быть чем-то большим, чем красивой безделушкой.

Мне отчаянно хотелось сделать что-то настоящее, создать что-то свое. Я всегда любила музыку, поэтому решила изучить ее не только в качестве диджея, но и попробовать записать собственный альбом. Не то чтобы я метила в певицы, но мне хотелось попробовать разного. Я вспомнила прекрасный папин голос, его музыку, которая вселяла радость в сердца и приносила нам столько счастья. Мне стало интересно, течет ли в моих жилах его музыкальный талант, смогу ли я петь, как он, если меня немного подучить. Знакомый продюсер предложил мне поучаствовать в совместных сессиях с молодым музыкантом, который, по его мнению, мог бы обучить меня азам.

– Это Джордан Макгроу, – сказал он, представляя нас. – Он сын доктора Фила[10], но не все, что он из себя представляет! Он талантливый музыкант.

Джордан действительно был талантливым музыкантом. Поначалу он меня не привлекал, но мы были ровесниками, и он проявлял ко мне внимание. Он интересовался моей жизнью, и, казалось, ему было искренне интересно меня слушать.

Съемки свадебного спецвыпуска закончились, но персонал был вовсю занят подготовкой к настоящей свадьбе. Кругом был бардак, но с Джорданом я чувствовала себя словно в тихой гавани. Никто не спрашивал меня о том, как я вижу саму свадебную церемонию. Все планировалось вокруг меня, а не вместе со мной. Если меня не было перед камерами, то меня как будто вообще не было.

– Расскажи мне о своем отце, – сказал Джордан. – Я хочу знать о тебе все. Какой ты была в детстве.

От его внимания я засияла. Он наклонился вперед и заглянул мне в глаза, пока я рассказывала ему о пабе и призраках, потрясенная теми словами, которые лились из меня. Я не чувствовала себя застенчивой или неуверенной. Он заставил меня почувствовать себя самым интересным человеком на свете. И чем больше я ему нравилась, тем больше он нравился мне. Он заставлял меня чувствовать себя особенной, просто потому, что я была собой, и от этого контраста с тем, какой я была в особняке, у меня захватывало дух.

Я стала все больше доверять ему, поэтому рассказала, как волнуюсь из-за свадьбы, как быстро она проходит, как все выходит из-под моего контроля. Пригласили уже три сотни человек, но никто не попросил меня взглянуть на список гостей. В списке приглашенных были такие люди, как Пэрис Хилтон и Джин Симмонс. Казалось, что поезд ушел, а меня никто и не ждал.

Джордан внимательно слушал:

– Тебе нужно поговорить с моим папой, – сказал он.

Я подъехала к дому доктора Фила в Колдуотер-Кэньоне. С его дивана открывался невероятный вид. И он, конечно же, был доктором Филом, именно таким, каким он выглядел по телевизору. Он словно сошел с экрана и сидел рядом со мной. Просто сюр какой-то. Пока я робко, сбивчиво рассказывала о своей ситуации в особняке, он слушал, а потом вдруг перебил меня.

– Послушай, – сказал он. – Суть вот в чем. Тебе двадцать пять лет. Ты молодая, энергичная. У тебя вся жизнь впереди! Не дело тебе быть запертой в этом доме.

Он прав, подумала я. Этот эксперт, вещавший на миллионы, знал, о чем говорил. Я устала быть под контролем. Я позволила втянуть себя в эту токсичную ситуацию, и мне нужно было выбираться.

Конечно, когда Хеф и его охрана не позволили мне уйти, я уже решила, что уйду, но ободряющие слова доктора Фила помогли мне почувствовать себя смелее. Сильнее.

В тот вечер я опоздала к назначенному времени. Я опоздала всего на полчаса, но Хеф был в ярости.

– Где тебя, суку, черти носили? – орал он на меня. – Ты опоздала!

– Я просто каталась на машине, – ответила я.

– Скажи мне, где ты была!

– Просто в город поехала и закрутилась, всего делов!

Это его еще больше разозлило. Я видела его таким только однажды, в самом начале, когда мы все были в клубе и ему не понравилось, как я танцевала. Он резко схватил меня за руку и потянул вниз, на свое место.

– Может, тебе вообще не стоит садиться за руль, если ты постоянно теряешься.

Чушь какая-то. Я не говорила, что заблудилась, но благодаря доктору Филу я недавно почувствовала себя сильной и начала злиться. Я была взрослой женщиной. Никто не имел права говорить мне куда идти и с кем проводить время. Я не была его подчиненной.

Поэтому во второй раз в жизни я повернулась спиной и ушла от него. На этот раз я не стала хлопать дверью, а просто тихо ушла, как будто его слова были просто бессмысленным шумом.

Так было еще хуже.

Он в ярости бросился за мной и потребовал, чтобы я извинилась.

Я ни слова ему не сказала, просто поднялась по лестнице, оставив его внизу глядеть мне вслед.

Когда он пришел в нашу постель, я не стала извиняться. Я не стала ныть и умолять его не сердиться. Я повернулась к нему спиной и задумалась о бумажке с моими сбережениями.

Там было не так много, как я надеялась. Но я была вдохновлена добротой Джордана и доктора Фила по отношению ко мне. Их вера в меня была как стакан холодной воды, когда ты умираешь от жажды.

Я не задумывалась о том, что у отца и сына, которые уговаривали меня уйти, уйти немедленно, могли быть какие-то свои тайные мотивы. Даже несмотря на шантаж, на предательство в особняке, на то, что многие мои отношения стали по своей природе сделками, я все равно оставалась человеком, который сначала доверяет, а потом задает вопросы.

Я все еще была собой.

И если я не выберусь в ближайшее время, будет слишком поздно.

Я буду замужем, хочу я этого или нет.

Глава 13

Сбежавшая невеста

Постепенно, тайком, я вывозила свои вещи.

Каждый раз, уходя по делам, я складывала одежду и другие вещи в небольшую сумку, которую можно взять с собой в магазин. Ничего такого, что он мог бы заметить. Ничего, что могло бы привлечь внимание персонала или охраны. Очень скоро в ящике стола осталась лишь пара футболок. Я оставила их там на случай, если он случайно откроет ящик, он не был пустым и голым и не выдал меня.

После разговора с доктором Филом я все больше и больше сближалась с Джорданом. Я продолжала откровенничать с ним во время долгих телефонных разговоров в машине. Или когда мы встречались, чтобы поработать над моей музыкой. Он начал все более открыто флиртовать, и я отвечала ему взаимностью. Когда я выразила свое беспокойство о будущем, о том, куда я пойду после побега из особняка, я получила сообщение от Джордана.

«ЭТО ТЕБЕ».

Вместе с сообщением он послал мне фотку своего шкафа, часть которого он освободил.

Я долго смотрела на фотку, а потом позвонила ему.

Вместо того чтобы поздороваться, он сказал: «Переезжай ко мне».

Я молчала. Джордан нравился мне с каждым днем все больше и больше. И его отец мне нравился. Это казалось мне самым простым решением, но, хотя мы флиртовали и становились все ближе, о том, чтобы съехаться, речи пока не шло. Мы даже ни разу не поцеловались.

Но, возможно, подумала я, это и есть мое переходное состояние. Я могу уехать из особняка прямо сейчас, и это будет просто место, где я смогу остановиться, пока буду осваиваться в своей новой самостоятельной жизни. Мне все еще нужна была работа. Мне все еще нужно было пополнить свой сберегательный счет.

– Уезжай, – сказал он. – Никаких ожиданий. Ты можешь уехать прямо сейчас, а я смогу проводить с тобой больше времени. Все в выигрыше.

Переезд к Джордану до тех пор, пока я не смогу встать на ноги, казался разумным решением, потому что времени у меня было в обрез.

Если в глубине моего сознания тогда и звучали тревожные звоночки, я их игнорировала. Колокола надвигающейся свадьбы, от которой мне нужно было бежать, звучали громче.

Однажды в субботу, в разгар киновечера, когда десятки людей в красных бархатных креслах смотрели очередную черно-белую классику, которую выбрал Хеф, – некоторые из них лежали буквально у его ног, как собаки, – я наклонилась и прошептала: «Я сейчас вернусь».

Я небрежно выскользнула из зала, как будто собиралась в туалет, и улыбнулась гостям, проходя мимо них. Наверху я уложила последние вещи в сумочку, затем села в машину и поехала к будке охраны у главных ворот.

Я видела обеспокоенные взгляды на лицах охранников, потому что я отошла от сценария. Кристал не уходит после комендантского часа. Кристал не уходит в разгар киновечера. Один из охранников потянулся к рации.

– Я просто сбегаю в аптеку, – быстро сказала я. – Надо купить тампоны.

Ничто так не коробит крепких охранников, как слово «тампоны». Рация замолчала, и ворота распахнулись.

Я выехала на улицу.

Стоял июнь, до свадьбы оставалось всего несколько дней. Все уже было заказано и оплачено. Приглашения, украшенные розовыми кристаллами, были написаны от руки каллиграфическим почерком и разосланы. Платье от Romona Keveza было сшито по моей фигуре. Цветы были оплачены. Свадебный торт с клубникой уже пекли. Было уже слишком поздно отменять все эти планы или требовать возврата денег. Я не чувствовала себя виноватой за то, что сбежала. Я не чувствовала вины за свадьбу. Хеф никогда не просил меня выйти за него замуж.

Пойти на поводу, потому что выбора нет, и сказать «да» – две разные вещи.

Так что субботним июньским вечером я уехала из Холмби-Хиллз. Я уехала от Хефа, пока он сидел в темноте в окружении обожающих его людей и смотрел черно-белый фильм, где женщины падали в обморок, а мужчины спасали их, пока они нежно трепетали на земле.

Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем он заметил, что я не вернулась. Может быть, только когда он вытащил свою маленькую таблетку из салфетки и потянулся, чтобы сжать мое бедро, он заметил, что место рядом с ним пусто. А может, пока меня не было, к нему подсела другая девушка, а он и не заметил, пока не включили свет.

Я не знаю, как долго он кричал на персонал, чтобы тот нашел меня. Представляю, как он бесновался, закатывал истерики и угрожал людям увольнением, если они меня не найдут. Я не знаю, ходил ли он все еще в спальню с четырьмя или пятью женщинами в ту ночь или он просто так съел свою синюю пилюльку.

Если он и был расстроен, то не потому, что скучал по мне или беспокоился. Хью Хефнер всегда получал то, что хотел, когда хотел.

Когда до особняка оставалось пять миль, я остановилась на обочине, в последних лучах солнца достала из сумочки красную помаду, которую купила в аптеке накануне, и медленно накрасила губы, глядя в зеркало заднего вида. Есть небольшая такая вероятность, что Хеф терпеть не мог красную помаду на женщинах.

Но еще больше он ненавидел непокорность.

В последующие дни таблоиды сообщили, что сорвавшаяся свадьба стоила Хефу четверти миллиона долларов.

Я сразу же побежала к Джордану и спряталась. Я отключила телефон.

Когда Джордан поцеловал меня в первый раз, у меня в животе запорхали бабочки. Это слегка напомнило мне о Греге.

Как только я распаковала свои вещи, Джордан начал говорить о планах «навсегда». Это было ошеломляюще, но в хорошем смысле. Он писал мне маленькие любовные записки и раскладывал их повсюду; он постоянно осыпал меня лаской и комплиментами. Все это настолько отличалось от моего общения с Хефом, что его любовь меня опьяняла.

И тут все очень быстро стало несколько чересчур. Мы проводили все время вместе, у меня не было никого другого. В каком-то смысле все было как-то слишком. Слишком идеально, слишком много, слишком сладко, как сахарная вата. Это была как ковровая бомбардировка любовью, только бомбы были ядерными. В первый раз, когда он уехал на выходные без меня, он завалил весь дом розами на десять тысяч долларов. У него была черная статусная кредитка его отца, и он пользовался ею… много раз. Но я так хотела, чтобы у нас все получилось. Я думала: «Вот оно. Это и есть любовь». Столько всего лежало на плечах этих отношений. Они символизировали мою свободу, мой побег. Я не просто хотела, чтобы все получилось, мне было жизненно необходимо, чтобы все получилось.

Может быть, думала я, все время, проведенное в особняке, было только для того, чтобы я могла встретить Джордана. Может, он был моей сказкой, моим настоящим принцем, как в «Зачарованной». Джордан и его отец помогли мне почувствовать себя достаточно сильной, чтобы уйти от Хефа, но я быстро отдала свою силу обратно. Я поклялась, что не буду зависеть от мужчины, хватило одной лишь фотки пустого шкафа, чтобы я сорвалась.

Как и многие девушки, воспитанные в этой культуре, я все еще искала кого-то, кто спасет меня, даст почувствовать себя значимой и достойной. Я сбежала из особняка, но так и не смогла побыть наедине с собой.

Я не провела никакой работы над собой и вновь наступила на те же грабли. Я бегала от одного мужчины к другому, надеясь, что это решит все мои проблемы.

В июле, через месяц после того, как я поехала «в аптеку за тампонами», вышел номер «Плейбоя» с моей обложкой. Как и в случае со свадьбой, было уже слишком поздно отзывать обложку или даже менять заголовок. Так что номер был в точности таким, каким его отправили в типографию: я в капитанской фуражке Хефа, в его шелковом халате, в его кожаном кресле. «Любимица Америки, – гласили большие печатные буквы. – Представляем миссис Кристал Хефнер!»

Только вот Хеф приказал напечатать сотни тысяч красных наклеек и наклеить их на обложки, прямо поверх моего тела.

Наклейки гласили: СБЕЖАВШАЯ НЕВЕСТА В ЭТОМ НОМЕРЕ!

Казалось, эти журналы были повсюду, ярко-красные наклейки красовались повсюду. Это была собственная фирменная версия «алой буквы», шлюшьей метки Хефа.

Я пыталась продать свое обручальное кольцо. Я больше не хотела его носить – оно казалось мне проклятием. И мне нужны были деньги. Быстро выяснилось, что денег, которые я скопила, надолго не хватит. Я связалась с подругой из Сан-Диего, у которой был ювелирный магазин, – мне нужно было пойти в какое-нибудь незаметное место, где бы я точно знала, что никто меня не сдаст ни Хефу, ни папарацци. Когда я пришла в назначенное время, они вели себя странно. Как-то оцепеневше. Не успел мой внутренний тревожный звонок сработать, как из-за стойки выскочили папарацци и начали дико щелкать фотоаппаратами. Я крутанулась на месте и выбежала, но было уже поздно – фотографии, на которых я пытаюсь заложить свое кольцо, в течение часа облетели таблоид TMZ. Я выглядела жадной до денег невестой-изменщицей, оппортунисткой. В некоторых изданиях появилась информация о том, что я изменяла Хефу с Джорданом еще до того, как ушла. Обо мне несли все, что только могли придумать. Мне хотелось кричать: «Это не я! Все было не так!» Но всем было наплевать. Они хотели однозначности, а не нюансов; драматизма глянцевых журналов, а не взвешенности. Хлестких фразочек, а не взвешенных предложений.

Все занимались бизнесом, все пытались заработать денег, и именно этот материал приносил прибыль. Я знала это. Но было все равно больно.

Я дала несколько интервью, без подробностей. Я старалась выставить Хефа в как можно более выгодном свете. Но даже тогда я все еще опекала его – следила за тем, чтобы он хорошо выглядел. Будь добр ко мне. Сделай так, чтобы я выглядел хорошо. Носи флаг.

Я все еще была запрограммирована продавать бренд «Плейбой».

– Это было обоюдное решение, – сказала я Райану Сикресту.

В тот раз, когда я отступила от этого и позволила Говарду Стерну уговорить меня сказать жестокие вещи о Хефе, я чувствовала себя ужасно. Я пыталась успокоить себя, рассказывая о жизни в особняке, но мне стало только хуже, как будто я еще глубже опустилась в яму стыда и сожаления.

Как ни странно, я стала беспокоиться о Хефе, гадать, все ли с ним в порядке. Мне следовало бы беспокоиться о том, как он вымещает свою злость на оставшихся в особняке подружках, но вместо этого у меня разыгрался стокгольмский синдром: я беспокоилась о нем. Перед самым отъездом я отвела Пейдж в сторонку и попросила ее позаботиться о нем, если со мной что-нибудь случится.

– Ты обязательно должна присматривать за ним, – сказала я. – Пообещай мне.

Я не любила Хефа и во многом была зла на него, но он все еще был мне дорог по всем тем сложным причинам, по которым ты любишь кого-то, когда делать этого не следует. То, что я не могла выйти за него замуж, не означало, что я хотела, чтобы с ним случилось что-то плохое. У меня все еще было сердце, или, может быть, меня просто научили и приучили заботиться о его счастье. Но как бы то ни было, я обнаружила, что беспокоюсь о нем в самые неподходящие моменты. Я спрашивала, не появились ли новые девушки, которые используют его в своих интересах. Я думала о том, что он скучает по мне, и с удивлением обнаружила, что мои глаза наполняются слезами при мысли о том, что он делает что-то настолько несвойственное ему.

Пейдж пообещала присматривать за Хефом, но это было сказано вскользь.

– С тобой ничего не случится, – сказала она.

– Но если что-то случится, ты должна быть уверена, что с ним все в порядке.

– Ладно, хорошо. Но я очень хочу BMW, так что, если я пообещаю тебе, ты пообещаешь закинуть ему эту идею?

Не то чтобы я доверяла Пейдж, но она была единственной подругой в доме, которую я могла попросить присмотреть за ним. Когда она только переехала, нам было очень весело вместе – мы засиживались допоздна, рассказывали о своем детстве, общались. Однажды ночью мы бегали по особняку, как дети на ночевке, хихикая и перешептываясь; она задрала юбку, подняла голую попу и прижала ее к картине в столовой, к Джексону Поллоку. Я рассмеялась до слез. Помню, я подумала: ну наконец-то я нашла себе здесь настоящую подругу! Но вскоре она начала просить у меня всякие вещи, давить на меня, чтобы я попросила Хефа дать ей денег или сняться в журнале, а теперь еще и машину.

Мне было грустно от того, что еще один человек, с которым я надеялась подружиться, стать союзником, просто пытался получить от меня что-то, как и все остальные. Я отчаянно хотела иметь больше друзей-женщин, но они разбивали мое сердце и доверие так же, как и мужчины.

В таблоидах и в «Твиттере» Хеф без труда играл роль жертвы. Он выглядел слегка задетым, но все еще «настоящим мужчиной» с тысячей подруг. Он сказал, что был ошеломлен, что не ожидал такого поворота событий. «Она даже не сказала Пейдж, а ведь это ее лучшая подруга», – сообщил он одному из таблоидов.

Конечно, я не стала говорить ей, что ухожу. Она бы воспользовалась этой информацией, чтобы получить свой BMW. В особняке не было никого, кому я могла бы довериться.

Прошло несколько недель, и шумиха в прессе вокруг нашего разрыва утихла. Жизнь продолжалась. И я тоже попыталась жить дальше. Я выбралась из особняка – теперь у меня был шанс начать настоящую, счастливую жизнь.

Дела с Джорданом довольно быстро пошли под откос. Он все еще осыпал меня любовью, но в основе ее лежала пустота. Меня не покидало ощущение, что что-то в его отношении ко мне неискреннее, что я не могу ему доверять, но я списывала это на собственную неуверенность и страх. Я знала, что у меня проблемы с доверием, но все еще чувствовала нарастающую тревогу о том, что его любовь непостоянна, что все ее проявления на самом деле не имеют ко мне ни малейшего отношения.

На его день рождения я устроила Джордану вечеринку-сюрприз. Он узнал об этом заранее, и я поняла, что он догадался. Ну и ладно, подумала я. Но, когда наступил праздничный вечер, он стал изощренно притворяться, что удивлен, и даже ради меня не стал выходить из роли. В этом было что-то тревожное: когда он не хотел признаваться в такой мелочи и отказываться от своего спектакля, мне казалось, что здесь меня поджидает какой-то сильный обман. Мне стало интересно, на что еще он способен. И тут меня словно обдало знакомой волной ледяной воды: еще один актеришко. Еще одни фальшивые отношения. Я понятия не имела, кто этот человек на самом деле. Я снова жила с человеком, которого едва знала. В нем чувствовалось что-то от Оуэна, хотя они жили в разных мирах и внешне не имели ничего общего.

Джордан отчаянно хотел играть в группе, и однажды мы были в Viper Room в Голливуде, где он проводил прослушивание вокалистов, и доктор Фил пришел посмотреть. Мы с Джорданом сидели рядом друг с другом перед сценой, а доктор Фил стоял позади нас и разговаривал с несколькими менеджерами сцены и сотрудниками клуба.

– Посмотрите на моего сына, – услышала я его слова. – Сцапал себе девку из «Плейбоя».

Все мужчины рассмеялись. Я подумала о том дне, когда доктор Фил сказал мне, что я человек, что я больше, чем просто жена Хью Хефнера. Я вспомнила, что чувствовала, когда они с Джорданом сказали, что верят в меня.

Я ощутила себя круглой дурой, полагая, что кто-то ценит меня за что-то настоящее. Я была для него безделушкой, чем-то, что надо было сцапать, вырубить. Он обманул и меня.

Я вцепилась в Джордана и его семью, как утопающий в спасательный круг. Но я не могла уследить за тем, как они тратят деньги, хотя жили они такой жизнью, по сравнению с которой особняк казался монастырем. Я настороженно относилась к доктору Филу после того, как услышала, как он относится ко мне как к вещи, но к маме Джордана я относилась еще более настороженно. На мой взгляд, у них с Джорданом были слишком тесные и созависимые отношения.

Решив устроить Джордану что-то особенное на его день рождения, я подарила ему билеты на мюзикл «Книга Мормона» в Нью-Йорке. Когда я вручила ему подарок, он открыл его и заплакал, но позже я узнала, что его мама уже рассказала ему о моем подарке, потому что знала, что он не любит сюрпризы.

Джордан сказал маме, что ему был нужен домик побольше, чтобы слушать свои пластинки, и переехал в особняк за шесть миллионов долларов в Беверли-Хиллз. Он, как и я, любил диснеевские фильмы, поэтому он или его родители построили точную копию фонтана из «Кошмара перед Рождеством» и установили его перед домом. Я была в полном восторге. На неограниченные папины денежки мы украсили дом, и никак, кроме как излишеством, это было назвать нельзя: фигурки Be@rbrick, по сути игрушки, которые стоили по пять тысяч долларов каждая, картина Курта Кобейна, покрытая бриллиантовой пылью, все виды игрушек, которые только можно себе представить. Все было слишком навороченным: у Джордана всегда должна была быть самая современная и самая лучшая вещь, будь то электроника, музыкальное оборудование или памятные вещи. Если это было больше и лучше, чем у других, значит, ему это было нужно. И родители ему это покупали. У нас даже был пазл из 50 000 деталей, разложенный на массивном обеденном столе.

Живя с Джорданом, я была свободна от особняка, но не чувствовала себя свободной. Я не была независимой. Я не отвечала за свою жизнь. Я не принимала собственных решений. Все мои проблемы с привязанностью, покинутостью и самооценкой были выставлены на всеобщее обозрение в нашем доме рядом с фигурками уток, сделанными на заказ и расставленными по всему дому, потому что его любимое имя для меня было «утка».

По мере того как шли месяцы с Джорданом, он все реже и реже бомбардировал меня любовью и вел себя как прекрасный принц. Он начал громить гостиничные номера, притворяясь рок-звездой, – мне казалось, что он отчаянно хочет быть Томми Ли, а мне отводилась роль его Памелы Андерсон. Он был избалованным недорослем. Когда я жаловалась на то, как он себя ведет, особенно на людях, он стал чаще ездить в поездки без меня. Когда его не было, я бродила по его дому, полному стекла и глянца, чувствуя себя неустроенной и напуганной. Я начала переживать, что он меня бросит.

Я ругала себя за то, что ругала его.

Однажды ночью, когда его не было дома, мои проблемы с доверием взяли верх, и я посмотрела на его старый телефон. Он только что купил новый, и я не смогла сдержаться, когда увидела старый. У меня не было привычки копаться в чьих-то личных вещах, но мне хотелось знать, было ли хоть какое-то основание под моим растущим беспокойством или это просто что-то, над чем мне придется поработать с психотерапевтом. Телефон все еще был подключен к интернету, поэтому я могла видеть на экране все его последние письма. Одно из них от его мамы имело тему: «КРИСТАЛ».

В письме она советовала ему, что лучше расстаться со мной раньше, чем позже, – мол, лучше сделать это через год, чем через два. Я читала письмо за письмом, в которых она сомневалась, что я достаточно хороша для него. Она подталкивала своего сына к тому, чтобы закончить наши отношения. Она нянчилась с ним и опекала его так, что это стало бы отличным эпизодом шоу доктора Фила.

Я привыкла соревноваться с другими женщинами, но никогда не соревновалась с чьей-то матерью. Это было в лучшем случае неловко, а в худшем представляло собой какую-то патологию.

В одном из писем она даже предложила расстаться со мной вместо него.

Мне стало не по себе. Я надеялась найти настоящего мужчину, а вместо этого связалась с маленьким мальчиком, которому нужно, чтобы его мама делала за него грязную работу.

Я чувствовала себя потерянной как никогда. Я растратила свободу, за которую так боролась, на очередного неполноценного мужчину. Я потратила все свои деньги на то, чтобы соответствовать образу жизни этой богатой и знаменитой семьи, и на то, чтобы соревноваться с мамой Джордана в том, кто купит ему более экстравагантный подарок.

Я собрала в доме только те вещи, которые принадлежали мне, и оставила все остальное, а также те мои вещи, которые служили бы ему напоминанием о наших отношениях. Я была разбита тем, что снова не справилась. Но я была полна решимости уйти раньше, чем меня бросят, так что в каком-то смысле это было похоже на прогресс.

Когда Джордан увидел, что я уехала, он написал мне: «ТЫ ОСТАВИЛА ВСЕ УТИНЫЕ ШТУЧКИ». Думаю, это задело его больше всего.

Хотелось бы мне сказать, что я спокойно отнеслась к разрыву, что после потери Грега и ухода от Хефа уход от Джордана не был для меня большой проблемой. Но это было не так.

В то время мне казалось, что это самый разрушительный и тяжелый разрыв в моей жизни. Я отчаянно, как в бреду, верила в то, что Джордан – тот самый, единственный, потому что если он тот самый, то это придавало смысл всему, через что я прошла в особняке. Я могла бы назвать это судьбой или предопределенностью, могла бы сказать, что никогда бы не встретила Джордана, если бы не снялась в «Плейбое», если бы не была девушкой номер один у Хефа. Диснеевские фильмы и вечера в «Касабланке» вбили мне в голову, что в счастливой жизни всегда присутствует мужчина.

Но Дисней не снимал фильмов про то, где принцесса, чувствуя себя грустной, отвергнутой и одинокой, убегает не из одного, а из двух особняков и переезжает в квартиру в Шерман-Оукс, не имея ничего, кроме своего неудачного жизненного выбора и растущей стопки счетов в качестве собеседника.

У меня не было работы, и мне нужно было как-то обеспечивать себя. То немногое, что у меня оставалось от сбережений, я решила вложить в бизнес по продаже нижнего белья вместе с девушкой, с которой познакомилась в особняке. Мы арендовали помещение, заказали товар, открыли магазин, подружились… но не прошло и нескольких месяцев, как все рухнуло. Наш бизнес не сработал, предприятие провалилось, а дружба сошла на нет.

Я провела полгода за пределами особняка, терпя грандиозные неудачи во всем, что пыталась сделать.

И мне нечем было похвастаться. Нечем. Все рухнуло. Мои отношения. Моя дружба. Мой бизнес.

Все, чего я боялась, сбылось: я разрушила свое будущее, поселившись в особняке в качестве «девушки». Теперь я была одним из многочисленных завоеваний Хефа, и не более того. Хуже того: именно я отказалась от обложки «Плейбой» и предложения руки и сердца. Оглядываясь на свою жизнь, я видела лишь череду неудачных решений и промахов. Я встречалась не с теми людьми. Искала одобрения не в тех местах. Соглашалась на то, на что никогда не должна была соглашаться. Я отказалась от жизни в особняке, так ничего и не добившись. По крайней мере, пока я была там, я жила в этом коконе безопасности и славы. Люди не ссорились со мной, потому что не хотели ссориться с Хефом. Публику волновали мои поступки: что я носила, была ли я диджеем на вечеринке, ссорилась ли я с другой девушкой. Конечно, это было токсично, но людям, по крайней мере, было интересно. Это давало мне ощущение хоть какой-то важности. Теперь же я стала для всех просто невидимкой.

Если не считать одного иностранного принца, который безостановочно звонил моей маме и предлагал ей 400 000 долларов, если я приеду к нему в его страну. Деньги радовали маму, но мне они казались зловещими и опасными. Он словно предлагал купить меня, и, скорее всего, так оно и было.

Моя жизнь за пределами особняка, без Джордана, без кого бы то ни было, была хаотичной и печальной, а теперь, когда в ней затаился этот иностранный принц, она еще и казалась по-новому опасной. Я чувствовала себя такой беззащитной и уязвимой, поэтому в своей голове я начала переписывать всю историю. Жизнь в особняке была не такой уж плохой. Там никогда агрессивно не препятствовали моему отъезду. Мне там было очень хорошо. И так называемый комендантский час устанавливали для моей же пользы, потому что после половины десятого вечера ничего хорошего не происходит. И зачем я хотела сбежать? Чем я только думала?

Меня терзали сожаления и сомнения, и тут снова зазвонил телефон.

На этот раз на другом конце провода был не Хеф. Это была Мэри. Ее наглый, прокуренный голос в трубке сразу же заставил меня затосковать по особняку. Я не могла поверить своим мыслям, особенно после того, как так долго чувствовала себя в ловушке, после того, как боролась за свободу. Но это было именно то, что я чувствовала. Внешне все складывалось не лучшим образом. Поэтому, когда Мэри заговорила о том, как сильно Хеф скучает по мне, я почувствовала, что становлюсь более мягкой, чем мне хотелось бы.

Она сказала, что без меня ему одиноко и страшно, и, хотя я не знала, правда ли это, мне вдруг захотелось, чтобы это было правдой. Когда я чувствовала себя желанной, человек мог вить из меня веревки.

Чувство желанности равнялось для меня ощущению собственной ценности. Это было невероятное чувство, чистый кайф, но оно так же быстро улетучивалось. Здоровым поведением это нельзя было назвать. Но я жаждала этого.

И, как оказалось, он звонил моей маме. Моя мама всегда любила Хефа. Она говорила всем, кому могла, что «Хью Хефнер – мой зять». Это ее бесконечно веселило. И ей нравилось, что она могла приходить и уходить из особняка.

– На днях он плакал мне по телефону, – сказала мне мама. – Дай ему еще один шанс, Кристал. Что ты вообще здесь делаешь?

Мэри тоже позвонила мне и сказала практически то же самое, что Хеф не был счастлив без меня. Он был расстроен. Он плакал. Конечно, я сомневалась, что Хеф на самом деле плакал, и часть меня понимала, что Мэри пытается манипулировать мной, но мне льстило представлять себе, как он плачет из-за меня.

Честно говоря, я не знала, что мне делать. Я все время была в напряжении. Я чувствовала себя как оголенный нерв, вся охваченная беспокойством. Я похудела. Я превратилась в кожу да кости. И я с горечью чувствовала, что кучка дрянных актеришек убедила меня отказаться от того, от чего я не должна была отказываться. Слова доктора Фила, которые он произнес на своем диване в тот день, когда Джордан отправил меня к нему, стали казаться такими зловещими – это говорил не добрый человек, который давал мне хороший совет, а самодовольный тип, привыкший добиваться своего и которому все должны. Который пытался раздобыть своему сыночку желаемую игрушку.

В итоге я вернулась.

Я сказала Хефу:

– Я теперь взрослая, Хеф.

Хеф ответил мне:

– Что имеем – не храним, а потерявши – плачем, да? Я не знал, как сильно буду скучать по тебе.

Часть меня понимала, что ему не хватает не самой меня, а, скорее, моего образа в его голове, моего присутствия рядом. Ему не нравилось, что я его бросила, и ему нужно было, чтобы я вернулась исправить эту ошибку. Кристал Харрис не бросила Хью Хефнера, и, даже если я была нужна ему только для того, чтобы это стало правдой, все еще было приятно чувствовать себя хоть как-то нужной. Мне было легко вернуться в свою жизнь в особняке и забыть о своем побеге.

Хорошо, подумала я. Эта песня хороша, начинай сначала, и я справлюсь. Но на этот раз будет получше.

Ведь теперь Хеф боялся, что я могу уйти, и этой маленькой силы было достаточно.

Я избавилась от остальных подружек. Больше не будет этого постоянного соперничества с другими женщинами, манипулятивных замечаний Хефа, которые он бросал, чтобы натравить нас друг на друга или заставить нас чувствовать себя хуже других женщин в его глазах. Теперь я знала, как вести игру, как ориентироваться в политике особняка. И я знала, как избавиться от девушек, которые мне не нравились. Хеф терпеть не мог разборок между подружками – хоть ему и нравилось, когда мы соперничали друг с другом за его внимание, ему было неприятно, когда начинались пожары. Достаточно было лишь тонко обратить его внимание на назревающие конфликты, возникающие между девушками, и их тут же след простывал.

Но он все еще хотел, чтобы секс был групповым мероприятием, и, хоть это было неприятно, это было лучше, чем альтернатива. Те несколько раз, когда он пытался быть со мной романтичным или заниматься любовью только со мной… это было просто неловко. Было ясно, что он понятия не имеет, как это делается. И по правде говоря, меньше всего мне хотелось заниматься сексом с ним одной.

В особняке был один человек, которому я могла доверять. Я позвонила Эмбер.

Она приехала в особняк, чтобы помочь мне. Она осталась на выходные. Мы плавали в бассейне, наверстывая упущенное. У нее, как и у меня, случались взлеты и падения. Жизнь оказалась сложнее и запутаннее, чем мы могли предположить в ту ночь, когда впервые встретились.

И каждый вечер, когда приходило время подниматься в спальню, она составляла нам компанию. Спасибо ей от всей души!

Перед тем как она ушла, я спросила Хефа.

– У тебя есть деньги на бензин для Эмбер? Она проделала долгий путь, чтобы навестить нас.

Мы все еще притворялись, что происходящее на самом деле не происходило.

– А, ну да, – сказал он и открыл шкаф с деревянной коробкой. Он отсчитал несколько тысяч долларов. Деньги. На бензин. Ага.

Особняк все еще оставался извращенной преисподней. Но теперь я хотя бы немного контролировала ситуацию.

Однажды, когда я стояла в офисе и болтала с Мэри, она обронила нечто такое, от чего я замерла на месте. Она перелистывала старые папки с фотографиями – Хеф всегда хранил снимки девушек, которые приезжали в особняк, отмечая каждую буквой от А до D, чтобы оценить их привлекательность, – и рассказывала о подружках, которые приезжали и уезжали из особняка на протяжении многих лет. Она проработала там долгое время, где-то около сорока лет, поэтому видела всю текучку, всю чехарду, всех молодых девиц, которые появлялись, делали пластику носа и груди, умоляли снять их в журнале, а потом их выкидывали с черного хода.

Она посмотрела на одну фотографию, покачала головой и сказала:

– Он всегда оставляет себе птичек, чьи крылья окончательно сломаны.

В смысле, меня? Это я-то пташка со сломанными крыльями? Я улетела, но не смогла летать. С тех пор как я вернулась в особняк, мне казалось, что я наконец-то держу руку на штурвале своей жизни, что я управляю ею, а не просто плыву по течению. Мне казалось, что я на вершине успеха. Но, возможно, я была всего лишь еще одной птахой со сломанными крыльями.

А может, я и вовсе не была пташкой. Просто сломанной.

И этот дом был именно тем местом, где мне было самое место.

Глава 14

Роль жены исполняет…

Мы поженились в новогоднюю ночь 2012 года, прямо 31 декабря.

Мне было двадцать шесть лет, ему – восемьдесят шесть.

На нем был черный смокинг с розовым тюльпаном на лацкане. На мне было бледно-розовое платье без бретелек с юбкой из мягких оборок, напоминающих раздавленные розы, до самого пола. Публицист «Плейбоя» принес стопку свадебных журналов, и я выбрала первый попавшийся, открыв обложку. Мне нравилось, что я шла бракосочетаться. Я сказала себе, что когда однажды выйду замуж по-настоящему, то надену белое платье.

Утром в день свадьбы я достала телефон и набрала твит.

Сегодня я стану миссис Хью Хефнер. Мне так повезло, я так счастлива!

Когда мы обменивались клятвами, мы стояли под аркой из белых и розовых цветов, установленной на двойной изгибающейся лестнице в самом сердце особняка. Именно по этой лестнице я поднималась в костюме французской горничной целую жизнь назад, влекомая мужчиной в шелковом смокинге, возглавлявшим парад горящих от желания девушек. Мы держались за руки. Он показался мне намного старше, чем чуть больше года назад, когда он сделал первое предложение, как будто время его настигало. Он был бледноват и немного сутулился.

Кроме нас, на свадьбе было всего десять человек. Были мама и мой отчим Тед, за которым она уже была замужем некоторое время и которого я успела полюбить. Я узнала его получше, он оказался добрым человеком. Кроме того, были брат Хефа и его жена, а также еще несколько его друзей и родственников. После церемонии мы подняли бокалы с шампанским и разрезали торт. Я гордилась тем, что все прошло скромно и сдержанно, словно милая старомодная свадьба, – полная противоположность пышному празднику с участием знаменитостей, который изначально планировала организовать бездушная корпорация «Плейбой». К тому моменту я уже не задумывалась о том, что мой жених старше меня на шестьдесят лет и что мои чувства к нему можно назвать разве что «сложными». Я очень хорошо приучилась относиться ко всему проще.

Еще в декабре, за несколько недель до свадьбы, я получила брачный контракт от Хефа и Playboy Foundation. Меня там ничего не удивило: мне там отводилась лишь крошечная доля от его состояния. Фонд, а не сам Хеф, контролировал большую часть денег Хефа. И было видно, что они действительно не хотели со мной делиться. На куче страниц мельчайшим шрифтом было подробно расписано, на что я не имею права. Они даже не забыли запретить мне использовать логотип с головой кролика.

Я отнесла брачный контракт адвокату, чтобы он заверил его у нотариуса.

– Я не могу позволить вам подписать это, – сказал он. – Этот контракт явно составлен не в вашу пользу.

Мне было все равно. Я не пыталась сделать это справедливым, я просто хотела разделаться со всей этой суетой. Поэтому я обратилась к другому адвокату, который не стал спорить, когда я сказала ему, что не хочу вступать в дрязги.

Он помог мне все подписать и заверить у нотариуса, и на этом все закончилось.

После свадьбы все изменилось. Казалось, Хеф стал меня сильнее уважать. И поскольку я не боялась, что меня выгонят, я начала постепенно отвоевывать обратно по кусочкам свою власть и силу. Я больше не была здесь на птичьих правах, и он больше не мог пользоваться этим, чтобы контролировать меня. Нервозность, связанная с непостоянством, исчезла – теперь, к лучшему или к худшему, я стала частью этого места.

Он знал это.

И я это понимала.

И вот мы устаканились в нашей новой жизни.

Когда в особняк приезжали люди, он представлял им меня как живого человека, а не вещь. Раньше я была какой-то безымянной безделушкой, о которой говорили и обращали внимание не больше, чем на свои наручные часы. Теперь же он говорил: «Вы знакомы с моей женой?»

Я видела в этом прогресс. Казалось бы, ничего значительного, но для меня это была победа. Когда в особняке собралась толпа подружек «Плейбоя» и мы все вместе ходили на свидания, мы общались между собой, даже если в наших разговорах не было глубины, а был один лишь расчет. Как бы мы ни были настроены на соперничество и подковерную борьбу друг с другом, что-то в нас желало этого общения. Нам всем нужны были подруги, особенно те, кто варился с нами в одном котле. Это была своего рода палка о двух концах: мы знали, что любая из девушек с радостью столкнет тебя со скалы, чтобы занять теплое местечко в особняке, но в то же время каждая из нас нуждалась в дружбе, а так как, кроме друг друга, у нас никого не было, то и выбор был невелик.

Моей единственной настоящей подругой среди остальных девушек была Эмбер. Ее не пригласили на свадьбу, потому что Хеф настоял на том, чтобы там были только члены семьи и несколько его друзей, поэтому в качестве подружки невесты мне досталась Мэри.

В первые дни жизни в особняке я внимательно прислушивалась к тому, о чем говорили другие девушки, и пыталась понять, что из этого нормально, а что – совершенно неуместно. Сам черт ногу сломит. Они говорили о пластической хирургии так же, как о маникюре: с той же непринужденностью. Многие из них делали пластику половых губ. Им их просто обрезали. «Я не хочу, чтобы у меня что-то висело!»

А когда речь заходила об успехе, в их речи сквозила ледяная реалистичность, пусть это и звучало старомодно. «Смотря за кого замуж выйти», – говорили они.

Я же знала: когда у тебя нет денег, никому до тебя нет дела. Я видела, как через это прошли мои родители. Я и сама через это прошла. Когда ты беден и живешь от зарплаты до зарплаты или выживаешь за счет чьей-то щедрости… Я знала, каково это, когда твой «благодетель» уверен, что ты прекрасно знаешь, что он тебе дает, и ждет от тебя щенячьей благодарности. И я знала, что когда у тебя есть деньги, то у тебя есть власть. У тебя есть внимание людей. И когда ты поднимаешься с дна к вершине, ты перестаешь чувствовать себя ничтожеством и начинаешь чувствовать свою ценность.

И теперь, когда я стала миссис Хефнер, у меня появилось хоть что-то: у меня появилось Имя. Теперь у меня появилось клеймо «все серьезно», чего у меня как подружки никогда не было.

Став женой Хефа, я вдруг больше не должна была на все соглашаться и выполнять все его прихоти. У меня появилось больше власти, больше свободы воли, но я должна была за себя отвечать и принимать решения. Вся система в особняке все еще была полностью выстроена вокруг Хефа, и это притом что мы были женаты. Главной задачей по-прежнему было удовлетворять его прихоти. Персонал все еще держал его за ручку. На вечеринках они сажали определенных девушек в определенные комнаты, поближе к нему; в подходящие моменты подносили напитки. Если кто-то чем-то привлекал его интерес, они из кожи вон лезли, чтобы она осталась и оказалась с нами в спальне. Перед выходными персонал офиса прочесывал сотни фотографий, отмечая те, которые, как они знали, понравятся ему достаточно, чтобы претендовать на приглашение, – так пять лет назад выбрали меня. Они следили за тем, чтобы в его специальном конвертике всегда были деньги. И самое главное, все добровольно принимали в этом участие, словно так все и должно было быть! Как будто не было ничего омерзительного в том, чтобы торговать женщинами, выбирая их, как блюда из меню. Для Хефа это был просто обычный день в особняке. Брак ничего не менял в этом отношении, и меня это вполне устраивало.

В каком-то смысле быть женой Хефа – такая же работа, как и быть подружкой. Все еще нужно было поддерживать на плаву легенды и мифы «Плейбоя», защищать имидж Хефа и быть всем, что ему нужно, каждую минуту и всегда. Это была работа, но после брака мне казалось, словно теперь меня повысили.

Все было так же, как и до моего ухода, но сам факт того, что я смогла уйти, что-то изменил в его отношении ко мне. Я ударила в самое больное место в его самооценке. Он был мужчиной, которого не оставит ни одна женщина, и, поскольку я ушла, он стал меня уважать. А Хеф, надо сказать, никогда не уважал женщин. Вообще никогда. Не в том смысле, в котором нормальные люди понимают уважение к женщине.

Мне кажется, что я даже заставила его меня бояться; бояться, что я еще раз разнесу в щепки его хрупкий, хрустальный мирок.

Мне приходилось все больше и больше контролировать доступ к Хефу. Каждый хотел что-то от него получить. Если кто-то подходил ко мне на мероприятии в особняке и хотел поболтать, то с вероятностью 99,9 процента он хотел выйти на него через меня. Никто и никогда не хотел разговаривать со мной просто ради того, чтобы поговорить. Я была для них лишь дверью к Хефу. Однажды вечером на киновечер завсегдатаи привели нового человека, милую пожилую женщину, маленькую и худощавую, которая казалась дружелюбной и теплой. В конце вечера они все подошли ко мне поговорить, чтобы представить ее – ей было девяносто лет, она все еще занималась йогой каждый день и написала об этом книгу.

– А вот вам моя книга, – сказала она мне, вложив ее в мои руки. – Возьмите, возьмите, пожалуйста!

Я была тронута – так необычно, что люди начали думать обо мне или о том, что может быть мне интересно. Но, когда они ушли, я перевернула книгу и увидела, что она была адресована Хефу, и в ней была длинная записка с просьбой прорекламировать книгу. Я закрыла книгу, отложила ее в сторону и отругала себя за то, что повелась. И каждый божий вечер случалось нечто похожее.

Это меня утомило, поэтому я окружила себя своего рода стеной.

Я улыбалась и играла роль жены и хозяйки, но держала всех от себя на расстоянии. Каждый шел сюда с каким-то тайным мотивом.

Кроме того, каким-то странным образом я начала защищать Хефа.

Теперь, когда я стала женой, я занялась организацией особняка. Там десятилетиями царили беспорядок и суматоха. У меня не было работы за пределами особняка, и теперь, когда он стал моим постоянным домом, я начала вить себе гнездо. Я рассортировала огромное количество фотографий, альбомов, видеозаписей и памятных вещичек. Теперь я была частью наследия Хефа, а наследие его было в полном беспорядке.

Хеф получал много подарков – очень дорогих подарков от потрясающих художников, от корпораций, от знаменитостей, от учебных заведений. Один врач даже подарил ему прядь волос Майкла Джексона. Когда Хеф получал подарок, он приказывал персоналу «положить подарок на хранение». Когда я отправилась составлять каталог подарков на миллионы долларов, которые якобы должны были быть помещены на хранение в особняк, там ничего не было. Кладовая была пуста, за исключением нескольких безделушек, не представляющих практически никакой ценности, – детской музыкальной шкатулки, нескольких дешевых снежных шаров, нескольких случайных сувениров из кинофильмов. У меня не хватило духу сказать ему, что все пропало, что люди, которым он доверял, его обманули. Я рассказала об этом Дженнифер, новой секретарше, которую наняли в помощь Мэри. Мэри была почти такой же старой, как Хеф, но, как и Хеф, на пенсию она уходить не собиралась.

Дженнифер стала моей близкой подругой. Она была умна, почти одного со мной возраста и стала первой женщиной в особняке, которая показалась мне кем-то вроде союзницы. Дженнифер умела разделять работу и личную жизнь и не давала одному перетекать в другое. В отличие от Мэри, она не ввязывалась в разборки. Работа для нее была просто работой, и я восхищалась ею за это.

Я попросила Дженнифер не говорить Хефу, что все пропало. Это бы разбило ему сердце.

Его сотрудники, которых он, похоже, принимал за друзей, особых гостей или даже семью – кто их разберет, – украли его подарки. Я знала, что он никогда в жизни не пойдет делать инвентаризацию, поэтому сохранила секрет. Но я повесила замок на дверь, и, когда поступали новые подарки, я каталогизировала их в компьютере, а также деликатно давала понять сотрудникам, что у поверенного Хефа есть список всего, что хранится на складе, а ключ есть только у меня.

Хеф был слишком доверчив к людям, которым платил зарплату. Он подписывал пачки бумаг, не глядя на них. Я пыталась как-то его предупредить.

– Ты внимательно читаешь эти документы? – спросила я. – Мне кажется, тебе надо понимать, что ты подписываешь.

– Мы должны доверять людям, которые на нас работают, – отмахнулся он.

Я тут же подумала о пустом хранилище, но слепое доверие к людям было тем, что нас с ним объединяло.

Разница заключалась в том, что я была еще и параноиком, уверенным, что все пытаются использовать меня в своих интересах, и вместе с тем считавшим что всеми движут лишь самые чистые мотивы.

Хеф не мог себе представить, чтобы кто-то имел наглость перечить ему, красть у него или проявлять к нему неуважение. Его неведение было его блаженством.

Когда во время игровых вечеров его речь теряла связность, он начинал клевать носом и засыпать прямо посреди игры или фильма во время киновечеров, мы решили проверить его таблеточный «неприкосновенный запас». Я открыла его специальный шкаф в спальне, чтобы проверить, сколько таблеток у него осталось, но обнаружила лишь пустоту. Осознание того, как сильно он пристрастился к веществам, как сильно они на него влияли, заставило всех окончательно решить ограничить его доступ к ним. Больше никаких «неприкосновенных запасов». Учитывая, что многие знаменитости умирали от передозировки из-за врачей, которые давали им нескончаемые запасы всяких таблеток, люди вокруг него стали осторожнее, и опиаты приходилось выдавать ему так же, как раньше он выдавал нам карманные деньги, – по чуть-чуть и строго под контролем.

После нашего брака я покончила с унизительным ритуалом карманных денег, организовав вместо этого прямое пополнение счета, чтобы мне не приходилось просить у него с протянутой рукой. Я предоставляла в офис счета по кредитным картам, и офис оплачивал их за меня. В этом было чуть больше свободы и самоуважения, но я все еще экономила каждый цент, который только могла. Брачный контракт означал, что если мы с Хефом разведемся, то я останусь практически ни с чем. Поэтому я экономила и училась инвестировать в фондовый рынок. Я учредила свою фирму, изучила недвижимость и купила сначала один дом, а потом другой – из тех, что можно перепродать или сдать в аренду. Я узнала о пассивном доходе и сделала все возможное, чтобы организовать различные источники дохода. Каждую субботу я диджеила в Вегасе в «Хард Рок Кафе» за 7500 долларов. Хеф прилетал туда утром и не возражал против этой подработки, но только при условии, что я возвращалась к киновечеру.

Я развивала свое присутствие в социальных сетях. Я изучала появляющиеся криптовалюты и начала создавать отдельный финансовый портфель. У меня появилось несколько брендовых спонсоров. Я упорно работала над тем, чтобы стать грамотной бизнес-леди.

Все это я держала в тайне от всех. Я поклялась никогда больше ни от кого не полагаться в вопросах своей финансовой безопасности.

Это было нелегко, но я прилежно училась. Я начала создавать для него каналы в социальных сетях – учила его, как вести «Твиттер», а затем в конце концов стала вести аккаунт за него. Он даже близко во всем этом не разбирался, но я понимала, что каждый его твит станет частью его наследия, частью истории. Я также давала ему советы по поводу выбора девушек с разворота, просматривая шорт-лист вариантов, которые присылали новые редакторы.

Он стал все больше и больше полагаться на меня.

Поначалу моя роль как жены заключалась в том, чтобы быть рядом с Хефом: блестящая блондинка, роскошная, словно аксессуар, который никогда не раскрывает рта. Но вскоре я начала держать его под руку, поддерживая его, чтобы, когда мы находились на публике, никто не догадался, что он начал слабеть или теряться. Я поддерживала его так осторожно, как только могла, чтобы никто не заметил. Он доверял мне, и это было приятно. Я не собиралась его подводить.

Хеф стал зависеть от меня не только физически, но и доверил мне свою самую большую тайну, о которой никто не должен был знать: он старел и увядал (если вы понимаете, о чем я), и никакие толпы молоденьких девушек не могли скрыть этот факт или обратить время вспять. Все, конечно, знали, но моя работа заключалась в том, чтобы помочь ему поверить, что никто об этом не догадается.

Я также начала ощущать растущее чувство ответственности за его место в истории культуры. Он был Хью Хефнером, иконой, легендой, и я не хотела, чтобы человек, в которого он превращался, уничтожил того человека, которым он был. Я чувствовала себя как канатоходец.

Я должна была быть идеальной женой, и у меня все еще должно было быть идеальное тело. Быть идеальной женой у меня получалось. Я была невероятно занята тем, что была идеальной женой.

Мы становились все ближе и ближе, притворяясь, что график, который он установил для своей жизни, все еще выполним. В основном так оно и было, но Хеф стал быстрее уставать. Он стал не таким жестким.

Ему нравилось, что я перебираю все альбомы с вырезками из газет, а когда я приводила их в порядок, он садился и просматривал их по очереди, рассказывая мне истории из десятилетия в десятилетие.

Мне нравилась эта его сторона. Он был похож на старца, который передает мне историю из уст в уста, пусть история эта полна потных тел и секса. Он все еще был самовлюбленным и думал только о своих потребностях и комфорте, но когда он рассказывал истории, вдохновленные страницами его альбомов, в них то и дело мелькало что-то настоящее, что-то, может быть, даже немного уязвимое.

Мы часами работали бок о бок, и это нас сближало. Казалось, мы стали чуть более настоящими друг для друга. Это было странно. После стольких лет, проведенных вместе, только после свадьбы мы наконец-то узнали друг друга.

Но потом я заболела.

Глава 15

В болезни и здравии

Все началось с ощущения тяжести. Казалось, будто гравитация тянет меня чуть сильнее, чем обычно. Я чувствовала себя вялой, словно мои кости были сделаны из свинца.

Я просто устала, подумала я.

Но я все время дремала. Я ложилась на минуту в спальне и просыпалась через несколько часов. Мне приходилось постоянно отменять дела. Мне было стыдно, что я не могу просто встать и продолжить работу. Но просто ходить было все равно что плыть по воде. Мой желудок был постоянно расстроен, особенно если я пыталась что-нибудь съесть. Мне казалось, что у меня аллергия на все продукты, на любую пищу; как будто в моем теле шла война. Это продолжалось месяцами, становилось все хуже. Когда я обратилась к врачу, он сначала отмахнулся от меня. Это стресс, сказал он. У вас депрессия, сказал он.

Мои симптомы были обширны и разнообразны: туман в мозгу, плохая память, щелчки в запястьях, боль в суставах, боль в мочевом пузыре, боль в костях, так много видов боли. Мне казалось, что мои вены горят, что моя кровь нагревает кожу. У меня было учащенное сердцебиение, ночная потливость, и я не могла регулировать температуру своего тела. Мне было то холодно, то жарко, то холодно. Я похудела, у меня выпадали волосы. Шея стала жесткой. У меня было плохое настроение. В одну минуту я была нервной и тревожной, а в другую – подавленной и вялой. У меня были проблемы с равновесием и, конечно же, бесконечная, непрекращающаяся усталость.

Но врач все еще говорил, что это стресс.

Стресс – это то, что называют диагнозом мусорной корзины. Диагноз мусорной корзины – это когда человек действительно может быть болен, но врач не знает, что с ним не так, поэтому он приходит к фиктивному заключению, лишь бы поставить диагноз.

Стресс – это необходимость постоянно выглядеть определенным образом. Стресс – это издевательства в средствах массовой информации. Стресс – это попытки заставить себя соблюдать комендантский час, когда все, что ты хочешь делать, – это любоваться летним закатом на пляже. Стресс – это необходимость симулировать сексуальное удовольствие, когда ты чувствуешь себя отвратительно. Я знала, что такое стресс, но это был не стресс.

Я начала думать, что могу умереть.

Ну и ладно, подумала я. Я прожила большую жизнь. Я была слишком измотанной, чтобы беспокоиться об этом.

Я приняла свой диагноз и отправилась к гастроэнтерологу-холистику, который отправил меня сдавать бессчетное количество анализов, дал мне длинный список всяких добавок, которые нужно было принимать для устранения нехватки витаминов и микроэлементов, а также откорректировал мою диету.

Затем он спросил меня, не гуляла ли я где-нибудь, где водились клещи.

– Клещи? – сказала я, смутившись.

– Кажется, это болезнь Лайма, – сказал он. – Давайте сделаем еще несколько анализов.

Анализ на болезнь Лайма стоил дорого, примерно 1500 долларов, но он рекомендовал мне сделать тест, чтобы хотя бы исключить ее. Я отказалась, зная, что у меня не может быть болезни Лайма. Я всегда любила отдыхать на пляже, а на пляже клещей не бывает.

Но после того как я посетила врача, мое здоровье ухудшилось из-за того, что он назвал херксингом. Это когда вы начинаете очищать свой рацион и принимать всякие биодобавки или антибиотики, и ваш организм начинает детоксикацию, в результате чего вы чувствуете себя хуже. Не знаю, так ли это было с медицинской точки зрения, но мне казалось, что каждая клетка в моем теле была настроена меня убить.

К концу 2015 года я была прикована к постели, и мой уровень железа настолько снизился, что мне пришлось делать внутривенное переливание крови. В итоге я сдала анализ на болезнь Лайма, и у меня выявили Borrelia – основную бактерию Лайма, – а еще Bartonella и Babesia. Bartonella – это то, что врачи называют болезнью кошачьих царапок, а Babesia – это близкий родственник малярии. Мне было очень плохо. Бактерия, вызывающая болезнь Лайма, имеет ту же форму, что и сифилис, как ни странно; и, поскольку это спирально закрученная бактерия, она штопором ввинчивается во все внутри вашего тела – в мышцы, кости, мозг, мягкие ткани – везде и всюду, куда она может проникнуть. Вот так вот маленький клещ, которого я даже не заметила, чуть было не убил меня.

После постановки диагноза врачи стали относиться ко мне серьезно. Они собрали консилиум и обнаружили, что почти все в моем организме было в полном раздрае. Моя щитовидная железа и надпочечники были на грани того, чтобы вот-вот отказать. Гормональный фон зашкаливал. Мало того, что в моем теле размножились клещевые бактерии, так еще и мое тело стало атаковать само себя. Виной тому были импланты.

Врачи все чаще замечали: у женщин, которым несколько лет назад поставили грудные импланты, возникали загадочные, необъяснимые симптомы. Но все они сводились к сбою в аутоиммунной системе: организм начинал атаковать сам себя. Я вспомнила операцию, которую мне сделали в первый год пребывания в особняке, когда хирург говорил о том, что мое тело атакует имплант, образуя вокруг него рубцовую ткань. Я вспомнила, как выглядела эта рубцовая ткань, когда меня разрезали, вытащили надувной силиконовый мешок и соскребли с него ткани. Как гамбургер. А потом они засунули ее обратно.

У меня была не только болезнь Лайма, но и болезнь грудных имплантов, и мой анализ крови и симптомы также указывали на воздействие на организм ядовитой плесени. Только в одном месте я могла с ней встретиться: в особняке.

Я наняла человека, который пришел в особняк и сделал осмотр. Он забрался на лестницу, снял одну форточку и недовольно нахмурился.

– Здесь этой черной плесени по самую крышу, – сказал он. Она действительно была повсюду.

Все это время особняк так или иначе разрушал меня. Теперь он разрушал и мое здоровье, мое тело. Дом буквально изводил меня. Самым забавным для меня было то, что Хеф всегда настаивал на том, что особняк лучше, чем внешний мир, что даже воздух там лучше. Он так и говорил: «Здесь воздух лучше». И при этом все это время воздух-то и был ядом.

Я вспомнила, что, как только поселилась в особняке, пошел дождь. По всему дому вода просачивалась с крыши, стен, окон. Казалось, будто особняк плакал. Его так и не починили, и каждый раз, когда шел дождь, отовсюду слышался стук капель.

Весь дом обработали фумигатором от черной плесени, но от нее не так-то просто было избавиться. Как спиральная бактерия, прячущаяся в моей крови, в моих суставах, она заразила каждый уголок особняка. Сильнее всего плесень размножалась в вентиляционном отверстии прямо над моим столом в комнатке тщеславия, где я любила сидеть в одиночестве, думая, что нахожусь в безопасности в своем единственном убежище в этом доме.

Я приступила к шестимесячному курсу внутривенных антибиотиков, чтобы попытаться выбить болезнь Лайма и сопутствующие инфекции. И, когда у меня появилась хоть какая-то энергия, я продолжила уборку в особняке.

Хеф превратился в такого барахольщика, что хлам был повсюду. Кучи бумаг, папок и статей, которые он вырезал, – столько, что в его спальне и в кабинете, который находился на винтовой лестнице от спальни, едва можно было передвигаться. Я начала разбирать завалы оттуда и спустилась вниз. Я все прочесывала. Я все упорядочивала. Я упаковывала вещи в коробки и складывала их в кладовку. Я все документировала и каталогизировала.

Хорошие фотографии Хефа и его подружек, статьи о нем, все, что связано с «Плейбоем», я откладывала в альбомы. Хеф хранил и бережно оберегал все, что имело к нему отношение. В особняке работали два сотрудника, Пегги и Стю, чья работа заключалась в том, чтобы просматривать газеты и интернет в поисках материалов о Хефе и делать из них памятные записи. Каждую субботу на протяжении всех десяти лет, что я прожила в особняке, в офисе распечатывали все, что выходило в течение недели о Хефе или «Плейбое». Стю или Пегги прочитывали их, отсеивали негативные материалы – хотя Хеф любил и такое, – и складывали их в альбомы вместе с публикациями и обнаженными фотографиями своих подружек и девушек с разворота, – а также печатали подписи к каждой фотографии или статье.

На тот момент насчитывалось более трех тысяч альбомов, документирующих жизнь Хефа. Он всегда говорил, что делает это для потомков. Для истории. По его мнению, он был настолько легендарным и культовым, что будущие историки жить не смогут без этих тщательно задокументированных материалов. Он даже не представлял, что его может ждать в плане того, как общество станет совсем по-другому относиться к мужчинкам типа него.

А потом я нашла фотографии. Целые коробки из-под обуви, набитые снимками с одноразовых фотоаппаратов. Я вспомнила, как Хеф сжимал в руках дешевый пластиковый «Кодак» во время тех ночных прогулок, призывая нас поднять рубашки. И вот все это было там. Темный салон лимузина, девушки с задранными юбками и раздвинутыми ногами, слишком яркая вспышка на бледной коже. Я узнала всех этих девушек. С некоторыми из них я пересекалась. С некоторыми я дружила, с некоторыми враждовала, они ненавидели меня и поливали грязью в прессе. Кто-то добился успеха и славы, а кто-то просто исчез с лица земли. Среди них были Холли, Бриджет, Кендра, близняшки. Пейдж, на чье лицо все еще было больно смотреть. И многие другие. Фотографии в лимузине были сделаны много лет назад. Даже десятилетия назад.

Я уничтожила их. Все до единой. Я руками рвала их на тысячи мелких клочков, которые падали на пол вокруг меня, как снег. Рвала до боли в пальцах.

На это ушло несколько часов.

Хеф старел. Последний раз мы с ним спали в 2014 году, еще до того, как я заболела, и я почувствовала облегчение. Больше не нужно было ходить на свидания, приводить девушек домой, выступать. Годами я поддерживала нужный имидж – для Хефа, для публики. Я больше не могла этого делать. Я слишком устала. Я была слишком больна. Поэтому я перестала.

Я перестала притворяться, что со мной все в порядке. Это было не так.

Я перестала красить волосы. У меня отросли коричневые корни.

Я убрала все искусственное из своего тела. Я назначила операцию и удалила импланты. Прошло восемь лет, прежде чем я поняла, что из-за них я так тяжело болею. Мое тело пыталось донести до меня, что от них нужно избавиться, еще с тех пор, как я впервые приехала в особняк, но в то время я не умела слушать свое тело.

Я ничего не сказала Хефу и не спросила его разрешения. Я просто взяла и сделала. Теперь я была брюнеткой без макияжа с телом, которого у меня не было с восемнадцати лет.

Я носила толстовки. Я спала. Я заботилась о себе. Я отказалась от постоянных усилий, от маски, которую я носила на лице восемь лет. Я была слишком больна – у меня не было выбора. Мое тело сделало выбор за меня. В глубине души я в напряжении ждала, что однажды появится прежний Хеф и окинет меня неодобрительным взглядом, ткнет пальцем в мои волосы, осуждающе нахмурится, скажет, чтобы я вернулась в свою комнату и переоделась. Но он так и не сделал этого. Если он и заметил изменения, то не сказал ни слова.

Я больше не боялась его. А я была нужна ему как никогда.

Казалось, он не заботился о том, что я больна и нуждаюсь в помощи, и это меня огорчало. Но он также не заботился о каких-то мелочах, которые всегда были так важны для него. Наконец-то он принял меня такой, какая я есть. А может, он видел только то, что хотел видеть, и не замечал, что я сбросила все свои атрибуты типичной девушки с разворота.

Однажды, когда уровень железа в крови пришел в норму и я была полна новой энергии, я поехала в Диснейленд, чтобы встретиться со своим визажистом – парнем, с которым я сблизилась и которому, как мне казалось, я могла доверять. Он был гомосексуалом, но Хеф все еще воспринимал его как угрозу. Он не верил, что женщины могут дружить с мужчинами, даже с гомосексуалами. Мы гуляли по парку, разговаривали, ели мороженое. Он привел с собой друга, парня по имени Диего. Он был начинающим джазовым певцом и с освежающей честностью рассказывал о своей жизни так, как большинство людей в Лос-Анджелесе никогда не рассказывают. Он казался настоящим. В нем не было ничего фальшивого. Он был открытым, добрым и хорошим слушателем. Он расспрашивал меня о собственной жизни, о моем прошлом, интересах и надеждах на будущее. Я не привыкла так разговаривать с кем-то, особенно с мужчиной. И, в отличие от Джордана, я чувствовала в нем неподдельный интерес. У меня не было никаких тревожных звоночков, как в случае с Джорданом. Обычно все просто хотели от меня чего-то. Денег, секса, чего угодно. Но не Диего. Я ему просто нравилась. Я не могла вспомнить, когда такое было в последний раз.

Мы быстро подружились. А потом… мы стали больше, чем друзьями.

Я не знала, влюблена ли я в него. Но мне нравилось быть с ним. Ему никогда ничего не было нужно от меня, кроме того, чтобы проводить со мной время. С ним я чувствовала себя ценной просто так, без условий. Он мог сказать: «Мне не важно, как ты выглядишь», и я ему верила. Он считал, что в старости и сопутствующих ей физических изменениях есть своя прелесть. Он считал, что каждый этап жизни ценен.

Он немного напоминал мне Грега. Не своей внешностью, а тем, как он заставлял меня чувствовать себя красивой просто так. Я была больна, слаба и боролась за свое здоровье, но в то же время я снова чувствовала себя собой. Я снова чувствовала себя красивой.

Диего был для меня как глоток свежего воздуха после того, как вынырнешь из-под толщи воды, где ты провела последние несколько лет. Наконец моя голова поднялась на поверхность. Я смогла сделать глубокий, чудесный глоток свежего воздуха.

А потом вернуться в особняк, где меня ждал Хеф, поглядывая на часы.

Он все еще кричал на персонал, если я опаздывала хоть на минуту. Теперь, когда мы поженились, он стал еще большим собственником, теперь он зависел от меня, но это не казалось таким уж страшным.

То, что я чувствовала к Хефу в последние годы нашего брака, было сложно объяснить. Самой бы разобраться, если честно. Он был мне дорог как человек. Я хотела, чтобы он заботился обо мне, чтобы эта любовь была взаимной, но я никогда не видела в этом какой-то глубины. Как будто у него был предел, когда дело касалось заботы о других. Мне все еще было обидно, что он использовал меня так, как использовал, на протяжении многих лет. Теперь он говорил мне, как сильно меня любит. Как он «приберег лучшее напоследок».

Думаю, он действительно любил меня – настолько, насколько это вообще возможно для него.

В этот момент единственным проявлением нашей близости было то, что я могла подержать за руку или чмокнуть в щеку. Теперь я была его постоянным спутником, его во всех отношениях опекуном; хранителем его здоровья, его имиджа, его наследия. Наши отношения сводились к тому, что я была рядом, когда он нуждался во мне, а это было практически всегда. Я была рядом с ним на каждом мероприятии. На каждой фотографии. Преданная. Настоящая. Заботливая, любящая жена на публике; медсестра, несущая его утку по ночам. Я все еще чувствовала себя в глубоком долгу перед ним, ведь меня запрограммировали видеть только то, что мне было дано. Я все еще не была готова взглянуть в лицо правде обо всем, что он у меня отнял.

Мне все еще не было тридцати, но здоровье у меня было как у человека на шесть десятков лет старше.

Может быть, нам с Хефом суждено было умереть от старости вместе.

Глава 16

Человек за занавеской![11]

Хеф и правда чувствовал себя неважно. Ему стало трудно справляться с повседневными делами. Его шатало. Он уже не мог сам принимать пищу или ходить в туалет. Он шатался, у него были проблемы с равновесием. Он заметно ослабел.

Мэри умерла так же, как и жила, – с характером, нахальством и командуя людьми со своей больничной койки. Хеф был огорчен, но его реакция была сдержанной даже для него самого. От этого я волновалась еще больше.

По возможности мы придерживались расписания. Вечеринки. Киновечера. Больше мы не выходили из особняка, но люди все еще стекались в него в течение недели. У нас всегда было много зевак – людей, которые приходили на киносеанс, а потом «терялись» по дороге в туалет. Охрана обнаруживала людей, которые бродили вокруг и фотографировали потрепанную и устаревшую мебель, богато украшенные деревянные панели в ванных комнатах, старые дисковые телефоны, встроенные в стены, павлинов, грот. Гости всегда хотели попасть в грот, печально известный своими давними оргиями, скандалами и тайнами. Но, увидев его воочию, они обычно уходили разочарованными. Время неумолимо, и все, что там было, – это грязные подушки, флаконы с детским маслом и кремом от загара и пустые стаканы, которые оставили последние гости вечеринки, которым прямо обязательно надо было туда сходить и все проверить.

Однажды, в конце киновечера, на который собралось особенно много гостей, Хеф, после того как благосклонно махнул рукой и покинул вечеринку, упал на лестнице. Просто рухнул. Охрана бросилась к нему и подняла его на ноги. Все гости, столпившиеся в главном зале с напитками, затихли. Каждый видел. Каждый пялился.

В следующий раз мы попросили его сесть на стул, и четверо крепких парней из службы безопасности понесли его вверх по лестнице, пока он махал рукой, желая спокойной ночи. Было совсем другое дело: Хеф выглядел как король, которого несут на троне, а не как старик, с трудом добирающийся до своей кровати. Я не хотела, чтобы кто-то видел, насколько он одряхлел, что он едва может ходить. Он хотел быть бессмертным, мужественным Хью Хефнером, и я тоже этого хотела. Все это место было построено на этом образе.

Я предложила ему попробовать пользоваться ходунками – думала, может быть, мне удастся найти что-нибудь элегантное, наподобие деревянной трости. Но он отказался.

– Спасибо за заботу, но нет, – сказал он, снисходительно и пренебрежительно. – Это не для меня.

Но я не сдавалась. Я ходила по рядам каждой аптеки в поисках чего-нибудь не столь унылого медицинско-бежевого цвета, чего-нибудь не похожего на поручни в кабинке общественного туалета. Все было таким уродливым и позорным. Я была потрясена тем, что у пожилых людей так мало выбора.

Для больных людей, людей с ограниченными возможностями и тех, кто стоит на пороге смерти, должно было бы быть больше вещей, в которых было бы хоть немного изящества и достоинства, хоть немного красоты.

Я привезла домой самое достойное, что смогла найти, – черный скутер с ручными тормозами и маленькой корзинкой спереди: как мне показалось, он мог бы использовать ее для своих принадлежностей для скрапбукинга и бутылки «Пепси», которую он повсюду носил с собой. Я поставила скутер в угол спальни и не сказала о нем ни слова.

Через несколько дней я увидела, как он встал с кровати и опробовал его, сжимая ручные тормоза и опираясь на них. Затем он уже разъезжал на нем по особняку, а бутылка «Пепси» лежала в корзине вместе с субботними распечатками каждого упоминания его имени.

Он стал чаще говорить о смерти. Он постоянно о ней думал.

Он хотел убедиться, что я знаю, чего он хочет: чтобы его похоронили в склепе, который он купил рядом с могилой Мэрилин, чтобы была похоронная процессия на кладбище, чтобы все это было задокументировано для альбомов. Для него было очень важно, чтобы даже после его смерти все было зафиксировано в альбоме. Но, кроме этого, ему было безразлично, как пройдут похороны.

– Делайте что хотите, – сказал он мне. – Я же вам ничего сказать не смогу.

Для него было нехарактерно вот так вот пускать на самотек свою последнюю вечеринку, но потом я поняла: раз он не будет видеть, как приходят знаменитости, кто плачет над ним и как его восхваляют, значит, ему все равно. И вот это уже было вполне в его духе.

Мне не очень хотелось говорить о его похоронах – в моей жизни было достаточно смертей и потерь. Я чувствовала себя узницей в особняке, запертой в своей роли сиделки, но и терять его я не хотела. Его присутствие в моей жизни было огромным, непомерным. Он довлел над всем, и мне было трудно представить свою жизнь без него.

В этой позолоченной клетке было безопасно, а поскольку мне больше не нужно было выступать в спальне, все было проще. Я могла следовать всем правилам, и, если уж на то пошло, они становились только строже, поскольку он с каждым днем слабел и по-новому нуждался во мне.

Он хотел быть уверен, что, когда его не станет, со мной все будет в порядке. Все юридические вопросы, связанные с его огромным состоянием, были запутанными, и в конечном итоге все контролировалось фондом, было вложено в акции «Плейбоя», а также подпадало под действие брачного контракта от его первого брака. Брачный контракт, который я подписала, лишил меня права претендовать на его миллионы, которые должны были достаться его детям. Но ему удалось выделить мне один из своих небольших счетов – пенсионный фонд «Плейбоя». Он купил дом и зарегистрировал его на нас с ним, чтобы мне было куда уехать. Особняк уже был продан с оговоркой, что он сможет доживать здесь свои последние годы. Разумеется, на меня этот пункт не распространялся. Когда шли переговоры с покупателем, миллиардером, повернутым на «Плейбое», сотрудники офиса отозвали меня в сторону и спросили, как скоро после смерти Хефа я смогу съехать. «Чем раньше, тем лучше», – уточнили они. В итоге мы договорились на три месяца. Мне дали три месяца на то, чтобы вывезти из особняка всю свою жизнь и наследие. Мои-то вещи было вывезти просто.

Не знаю, почему в конце жизни Хеф так упорно боролся за то, чтобы оставить мне хоть что-то. Может быть, он пытался оттянуть время, удержать меня рядом с собой – он всегда хотел, чтобы у его истории был конец, и конец этот случился в его особняке в окружении его наследия, с его прекрасной невестой. Может быть, он решил, что если она не сбежала, как другие девушки, то заслуживает всего этого. Может, для него это была сделка, как и многое другое: я потратила время, а он теперь выдавал мне за это зарплату. Может, потому, что я его не просила. Все остальные постоянно просили его о чем-то: о деньгах, о машинах, об услугах. Однажды он застал меня за просмотром рекламы на моем телефоне – фотографии браслета от «Картье».

– Что, хочешь? – обронил он. – Ты никогда ни о чем меня не просишь. Я сам тебе его куплю.

А может, он действительно как-то по-своему любил меня. Так, как умел.

Мои чувства к нему всегда были сложными, но, наблюдая за тем, как даже легендарный Хью Хефнер поддается неумолимой старости, я хотела дать ему больше того, что ему нужно от меня, пока он с трудом ходил, стоял, ел и управлял своим бизнесом. Я предложила ему больше комфорта, больше внимания, больше заботы и любви, чем он проявлял к кому-либо в своей жизни. Персонал, конечно, был рядом, но они просто выполняли свою работу, и, в конце концов, Хеф был для них источником дохода, а для некоторых – просто способом прославиться.

Конечно, были и такие сотрудники, которые искренне любили его и были преданы ему на протяжении десятилетий. Он редко знал их имена, за исключением нескольких человек.

Я стала очень трепетно относиться к защите его имиджа. Этот человек, который так стремился быть «мужчиной», притеснял меня, но в последние годы его жизни я изо всех сил старалась поддерживать его имидж. Я поддерживала его физически, эмоционально и репутационно.

Я никогда не была влюблена в Хефа, но я любила этого старика так, как полагается любить стариков. Так, как полагается любить человека, подходящего к концу долгой и сложной жизни. Я отбросила все обиды, ведь по закону я была его женой, и моим долгом было заботиться о нем.

Да, мне внушили, что без него я буду никем, и если бы я сделала паузу в последние два года, чтобы поразмыслить, то, возможно, заметила бы нарастающую панику по поводу того, что я буду делать и кем стану, когда его не станет. Однако мне не хотелось задумываться о том, как я сама добровольно попала в плен – как я вошла в жизнь, которая душила меня изнутри. В отношениях мы все идем на компромиссы и соглашаемся на меньшее, чем нам нужно, чем мы хотим или даже заслуживаем. До своих тридцати лет я жила под контролем человека, корпорации и мифа, которые бы прожевали и выплюнули меня, если бы я начала сопротивляться.

Кристал Харрис не знала, как постоять за себя. А Кристал Хефнер не знала себя так хорошо, чтобы понять, чего она действительно хочет и за что ей нужно бороться.

В августе того года я отправилась в отпуск – мой первый настоящий отпуск за последние десять лет. Никакого Хефа, никаких платных выступлений, никаких камер, никаких папарацци, никаких рабочих мероприятий, никаких ожиданий – только отдых и релакс.

Я не спрашивала разрешения у Хефа, потому что если бы спросила, то он бы не разрешил.

Я просто поставила его перед фактом.

– Я уезжаю в путешествие, – сказала я. – Вернусь через неделю.

Он был против моей поездки, и мне придется жить с тем, что я пошла наперекор его желаниям.

– Поезжай, когда меня не будет, – сказал он.

Но в моем сознании он был всегда. Я не хотела, чтобы его не было. Но я хотела отдохнуть от забот. Мне нужно было свалить куда-нибудь подальше.

Я отправилась на острова Кука, вереницу крошечных островов посреди бескрайнего Тихого океана. Я хотела покоя и чтобы никто не смог меня достать. Я лежала на солнце. Я плавала в бесконечной голубой воде. Я поехала с Диего, и наша поездка была полна романтики, секса, веселья и приключений. Диего помог мне снова почувствовать себя молодой. Он заставил меня снова почувствовать надежду.

После смерти отца я не могла и припомнить случая, чтобы я чувствовала себя такой беззаботной. На этих островах я смеялась, играла и часами мечтала о путешествиях в волшебные уголки мира. Из моего маленького окошка в особняке я никогда не видела столько всего на свете. Я старалась не чувствовать себя виноватой за то, что оставила Хефа. Я старалась не чувствовать себя виноватой, что уделяю время исключительно самой себе.

Когда я вернулась домой, что-то было не так.

– Он не хочет умирать в киновечер, – сказал Уайетт.

Как и в случае со скутером, я наняла Уайетта вопреки желанию Хефа. Он настаивал: никакой сиделки. Но Уайетт был мужчиной крупным и крепким, к тому же ветераном. Он умел работать с Хефом и берег его самооценку. Хеф любил его.

Хеф никогда не пропускал киновечер. Ни разу. Но он отказывался вставать с кровати. У нас даже был новый блестящий лифт, который только что установили и которым он воспользовался всего один раз, но его не стали уговаривать. Ему было абсолютно все равно.

Он хотел, чтобы мы продолжали жить по обычному расписанию особняка, и мы не стали перечить. Я то и дело сбегала вниз, чтобы показаться гостям и заверить их, что Хеф просто немного устал, что он отдыхает. Но все понимали, что что-то не так. Это было необычно. Хеф всегда, всю свою жизнь хотел быть центром любой вечеринки, в самой гуще событий.

А потом из офиса выскочила Дженнифер с ворохом распечатанных бумаг.

– Я думаю, у него может быть инфекция мочевыводящих путей, – сказала она. – Посмотрите на симптомы: там говорится об отстраненности, отсутствии внимания, растерянности.

Она была права. Врач взял у Хефа анализ и провел обследование. Результаты оказались неутешительными. У него действительно была эта инфекция, но это была чрезвычайно агрессивная бактерия, штамм E. coli, который считался супербактерией – очень резистентной к антибиотикам и трудно поддающейся лечению. Врач Хефа знал только одно лекарство, способное справиться с ней, но это был какой-то непонятный антибиотик, которого у больницы не было. Отчаявшись, я позвонила своему врачу, которая лечила меня от болезни Лайма, – чудесным образом у нее это лекарство нашлось. Были выходные, но она вызвала одну из своих медсестер и приехала.

В кратчайшие сроки мы превратили спальню в больничную палату. Мониторы, стойка для капельниц, все, что должно быть в палате интенсивной терапии, где лечат людей от супербактерий. Единственное, что мы не стали менять, это кровать. Хеф ненавидел больницы – он говорил, что там люди умирают. Ему так не нравилась мысль о больнице, что он отказался от белых простыней на своей кровати. Поэтому его кровать была застелена так же, как и всегда: черным шелком.

Когда медбрат по имени Марио начал ставить ему капельницы, я сидела и держала Хефа за руку. Он терпеть не мог уколы. Я объяснила ему, что все это делается для того, чтобы помочь ему, что, когда капельница заработает, он почувствует себя лучше и что все закончится буквально через секунду.

Марио ввел иглу, и Хеф сжал мою руку. Я сжала в ответ.

– Ты в порядке? – спросила я его.

– Я в порядке, – ответил он удрученно. И закрыл глаза. Это были его последние слова.

На следующий день он то приходил в сознание, то отключался, но больше он не разговаривал. Он не ел и не пил. Доктор сказал, что у него начался сепсис, а антибиотики не помогают. Он был слишком стар, слишком хрупок; его резистентная к антибиотикам инфекция оказалась слишком сильной. В его легких скапливалась жидкость.

Я позвонила его дочери и попросила ее приехать. Я обзвонила всех его врачей и попросила их приехать. Я позвонила его адвокату, который мог бы правильно истолковать его пожелания, изложенные в медицинском предписании. Дом наполнился медсестрами, специалистами и людьми, которые неистово пытались помочь. Я была в панике.

И я не хотела, чтобы Хеф знал. Я не была уверена, насколько он в курсе, но я помнила, как мой отец находился в той ужасной флуоресцентной больничной палате с пищащими аппаратами и сигнализациями, как все вокруг прямо на его глазах говорили о том, что он умирает; плакали и ругались прямо на его глазах. Как ему говорили: «Окей, теперь ты можешь уйти», о чем я жалела всю свою жизнь. Я не считала своим делом говорить кому-то, что пришло его время умирать, – или говорить отцу, что все «окей» и можно умирать. Нет, умирать отцу было не «окей». Я никогда не была «окей» с тех пор, как папы не стало.

Я не хотела, чтобы Хеф испытал что-то подобное. Ни в коем случае.

Я не хотела, чтобы он знал, что умирает.

Я не хотел, чтобы он знал, что Хью Хефнер в конце концов оказался просто умирающим в постели стариком.

Если кто-то из врачей произносил хоть одно недоброе слово, я выгоняла этого человека из комнаты. Если они хотели обсудить его смерть, то делать это они должны были за закрытыми дверями, не в комнате.

Я вовсю командовала, не поддавалась на уговоры и защищала его. В последние дни жизни Хефа я стала самой сильной и напористой из всех, кто когда-либо бывал в его особняке.

Я поставила «Волшебника страны Оз» на большие телевизоры по периметру комнаты. Это визуальный фильм, с легким сюжетом; я подумала, что если он проснется, то сможет просто смотреть на него, и ему понравятся песни. Где-то над радугой… Мой папа пел эту песню. Я надеялась, что если он каким-то образом узнает, что с ним происходит, то услышит знакомые слова, и это его успокоит. Я знала, что волшебный мир страны Оз станет для него утешением, когда он покинет свой собственный волшебный мир.

Я сидела рядом с ним, пролистывая медицинские статьи в своем телефоне в поисках ответа, который еще не нашли врачи. В конце, когда огромное внушительное лицо Оза растворяется и они раздвигают занавес, я подняла голову и стала смотреть. Я подумала о том, что Хеф действительно был все эти годы тем самым человеком за занавеской. Он казался всемогущим, бессмертным и несокрушимым.

Но он был всего лишь человеком, который притворялся волшебником.

Никто не мог понять его желаний. Он поручил мне заниматься документами. Я должна была решить, что делать. Но никто не мог сказать мне, как правильно поступить. Если бы мы отвезли его в больницу, вероятность того, что его успели бы спасти, составляла бы тридцать процентов. Но что, если мы отвезем его, а он будет страдать и все равно умрет? Медики заверили меня, что в больнице не смогут сделать больше того, что уже делали здесь, дома, но затем сказали, что его надо будет интубировать для кормления, а для этого потребуется больничная койка. Все эти медицинские работники – медсестры, врачи, нефрологи – ждали от меня решения. Его жизнь была в моих руках, и я чувствовала себя совершенно не готовой к такой ответственности.

Я выпроводила всех из комнаты.

Врач, адвокат, Дженнифер и я стояли в коридоре перед закрытой дверью, изучая доверенность на принятие медицинских решений и пытаясь понять, чего бы он хотел от меня – отвезти его в больницу? Не отвозить его в больницу? У него был запрет на реанимацию в случае смертельной болезни, но я все еще не понимала, считается ли эта инфекция неизлечимой. А что, если в больнице его смогут спасти? Хотел ли он, чтобы его спасали? Какие меры он хотел, чтобы мы приняли? Если это будет больно, может, просто дать ему умереть? Я плакала так сильно, что не могла прочесть документ сквозь слезы.

Я не хотела сдаваться. Я думала – может, нужно попробовать другой антибиотик. Я спросила врача о лекарствах, которые изучала в интернете. Должно быть что-то, что мы еще не пробовали. Какое-то новое лекарство, какое-то новое лечение, что-то, что угодно.

Пока мы рассуждали, одна из медсестер вышла из спальни и сказала просто и тихо: «Его больше нет».

Я бросилась обратно в палату к Хефу и поняла, что медсестра была права. Хефа больше нет. Наблюдая за смертью отца, я уже знала, как тяжело наблюдать за чьей-то смертью – быть свидетелем этого момента, такого быстрого и крошечного, но в то же время такого огромного, такого необратимого. В прошлый раз я убежала; в этот раз я зашла.

На этот раз я осталась.

Я не помню, что было за окном: ночь, день, вечер, утро. Мы так долго были внутри, с закрытыми шторами, с фильмом, мелькающим яркими красками на заднем плане. И когда медик попытался назвать время, чтобы медсестра записала, я оборвала его.

– Я не хочу знать, – сказала я. – Я не хочу знать, который час, я не хочу знать, какой сегодня день.

Медсестра закрыла Хефу глаза и аккуратно обернула мягкий кусок ткани вокруг его челюсти, чтобы рот был закрыт.

Кристи, его дочь, еще не добралась до особняка. Часть меня думала, что она обвинит меня в том, что Хеф умер, не дождавшись ее. Часть меня думала, что весь мир будет винить меня в смерти Хефа.

Кристи все еще была в пути, ехала из Чикаго, и она ясно дала понять, что хочет увидеть его в последний раз в особняке, где она всегда его навещала. Поэтому я отправила всех и велела оставить его там, в его постели, пока Кристи не сможет увидеть его и попрощаться с ним.

Мне не хотелось лежать рядом с ним в постели – это было все равно что лежать в могиле. Но я не хотела, чтобы он оставался один. Не было ничего, что он ненавидел бы больше, чем одиночество.

Так я и пролежала на полу до четырех утра, когда наконец пришла Кристи. Она вошла и склонилась над ним, тихо произнося какие-то слова. Мне было интересно, что она чувствовала. Мы никогда не были близки, и я плохо ее знала, но подумала, что он, наверное, был непростым отцом. Очень непростым. Я вспомнила, как прощалась с собственным отцом, и мое сердце сжалось.

Когда она закончила прощаться, приехали люди из похоронного бюро, и ранним утром, пока роса собиралась на большой лужайке, ворота особняка в последний раз распахнулись перед Хью Хефнером, и его увезли.

Глава 17

Aftermath

Когда было объявлено о смерти Хефа, сказали, что он умер в кругу семьи и по естественным причинам. Это не совсем так: когда его не стало, он не был окружен семьей, но так звучало приятнее. Легче. После этого официального заявления его сын Купер выступил с заявлением:

«Мой отец прожил выдающуюся жизнь, став первопроходцем в области СМИ и культуры, а также одним из лидеров наиболее значимых социальных и культурных движений нашего времени, отстаивая свободу слова, гражданские права и сексуальную свободу. Он определил стиль жизни и принципы, которые лежат в основе бренда Playboy, одного из самых узнаваемых и жизнеспособных в истории. Его будет очень не хватать многим, включая его жену Кристал, мою сестру Кристи, моих братьев Дэвида и Марстона, а также всех нас в Playboy Enterprises».

Меня огорчило это заявление. Оно звучало очень корпоративно, было выдержано в традициях бренда, но в нем не было ничего того, что бы сын мог сказать отцу. В нем не было души, но, наверное, это тоже было в духе бренда.

Я не могла оставаться в спальне, где он умер. Эта спальня никогда не была моей или даже нашей, как говорят большинство супружеских пар. Это была его спальня. Мне ни разу не захотелось понежиться в постели, устроить себе там ленивый день за чтением или просмотром телевизора. Я столько пережила в этой постели, а теперь в ней же умер Хеф. Я не хотела больше видеть эту кровать.

Я перебралась в спальню № 4, которую персонал иногда называл «Облачной комнатой», потому что на потолке были нарисованы облака. Я лежала там, глядя на искусственное небо, и думала обо всем, что бы мы могли изменить в его смерти. Я размышляла, могли ли мы спасти его, как-то продлить ему жизнь. Я злилась, что мы не сделали большего, – надо было попробовать больше антибиотиков, вообще все антибиотики; было же три, которые могли сработать, почему мы не дали ему все три сразу? Когда я лечилась от болезни Лайма, мне назначили сразу шесть. Я терзалась сомнениями и сожалениями, перебирала в памяти каждую мелочь, представляя, что, если бы мы поступили иначе, он все еще был бы с нами.

К особняку съехались папарацци, у задних ворот начала расти гора цветов. Семья решила поужинать в популярном в Голливуде ресторане Katsuya, однако это была настоящая Мекка для папарацци, а мне меньше всего хотелось этим заниматься.

Когда объявили о смерти Хефа, в социальных сетях появились соболезнования от знаменитостей, актеров, бывших девушек с разворота, лидеров движения за социальную справедливость, таких как Джесси Джексон. Кендра написала в «Твиттере»: «Не могу выразить словами, что я чувствую на самом деле. Легко сказать, что его будет не хватать и как сильно я его любила. Но на самом деле это будет только вершиной айсберга».

На первый взгляд это был прекрасный пост, и люди сразу же выразили свои соболезнования. Но меня этот пост задел за живое. Я поняла, почему она употребила пассивный залог и что она хотела этим сказать, не говоря ничего прямо. Она не сказала, что будет скучать по нему. Она не сказала, что любит его. Она не сказала, что чувствует на самом деле.

Я все поняла.

Все было сложно.

Я читала все комментарии по мере их поступления, прячась в «облачной комнате», уткнувшись в телефон.

В «Нью-Йорк таймс» был опубликован некролог, где рассказывалось о моем статусе сбежавшей невесты и о моем возвращении. Я поняла, что все эти издания подготовили некролог к печати задолго до того, как он умер. Это было как-то неправильно – быть настолько готовым к чьей-то смерти.

Президент GLAAD[12] раскритиковала СМИ за их хвалебные речи. Она написала: «То, как СМИ пытаются представить Хью Хефнера первопроходцем или борцом за социальную справедливость, настораживает, потому что ничто не может быть более далеким от реальности. Хефнер не был новатором. Он был женоненавистником, построившим империю на сексуальной эксплуатации женщин и распространении стереотипов, которые нанесли непоправимый ущерб правам женщин и всей нашей культуре».

Я снова и снова перечитывала ее последнюю фразу. Она вслух произнесла то, о чем все молчали, и это меня потрясло. Моя нервная система пришла в полную боевую готовность, ожидая, что в особняке разверзнется ад и Хеф разразится одной из своих печально известных тирад, которые он толкал, когда все шло не так, как он планировал, но вокруг была лишь тишина. Правило номер один в мире Хефа – не говори о нем ничего плохого. Жизнь была классическим голливудским романом, и жизнь была хороша. Такова была линия партии, но тут до меня дошло, что вечеринка закончилась.

Я ожидала почувствовать облегчение, но почувствовала лишь страх.

От меня ждали какого-то официального заявления, но на самом деле никто не спрашивал, что я чувствую. Я снова и снова обещала Хефу, что буду говорить только хорошее, и именно это я и сделала, опубликовав собственное заявление, в котором выразила свое неверие и душевную боль.

Но, как и в случае с Кендрой, в моих словах был определенный подтекст.

Я вспомнила шахтеров. Много лет назад по телевизору показывали шахтеров, которые выбирались из-под обвала, в котором они оказались, – их глаза моргали от резкого солнечного света, они были шокированы толпой людей, обретенной свободой после того, как они, скорее всего, смирились со своей участью.

Это были две совершенно разные ситуации, но я представляла, как они задают себе тот же вопрос, что и я: «Что теперь будет?» Как вернуться к свету, после того как ты так долго жил в странном и темном мире?

Все шли ко мне с вопросами. Люди весь день стучали в дверь или забегали, как только я выходила, и тут же спрашивали, словно это был самый срочный в мире вопрос. Что написать на надгробии? Как следует написать его имя на камне? В какую урну поместить его прах? Я не могла поверить, что они обращаются ко мне, как будто я тут всем заправляла. «Зачем вы меня спрашиваете?» – хотела было сказать я, но потом поняла: я же его ближайшая родственница. Я же его жена. Я же его вдова.

Теперь это моя работа – принимать решения.

Я выбрала урну, которая напоминала мне о самом особняке: украшенная резьбой, из темного полированного дерева.

На ней был замок и ключ, благодаря чему урна создавала ощущение исключительности, закрытости от людей, которые могли бы захотеть войти. Я решила, что ему это бы понравилось.

На похоронах было мало народу: только я, моя мама, Дженнифер, начальник охраны, врач и дети Хефа. Над склепом был установлен шатер из белой ткани, чтобы мы могли похоронить его без посторонних глаз и фотографов. После короткой службы все быстро вышли, чтобы дать мне возможность провести с ним последние минуты.

Моя мама стояла прямо за порогом шатра, не оставляя меня одну.

А как только я осталась одна, я растеряла все свое самообладание.

Я поцеловала бок его глянцевой урны: он был твердым и холодным. А потом я зарыдала. Я плакала по Хефу и скорбела обо всех ошибках, которые мы совершили. Я плакала по этому маленькому человеку, над которым нависал огромный миф и который так отчаянно нуждался во всеобщем беспрекословном одобрении. Мне так и не удалось посетить могилу Грега после его смерти, поэтому я оплакивала и его. Я плакала по мальчику, которого когда-то любила и который когда-то любил меня. Я оплакивала ту сладкую любовь, ее простоту и все, что мы упустили. Что, если бы Грег не умер и мы бы поженились? Возможно, у меня был бы дом, наполненный смехом, радостью и играми, и настоящие отношения с человеком, который любил меня любой, даже тихой и застенчивой. Может быть, у меня уже был бы ребенок, которого можно любить, оберегать и утешать.

Я стояла на коленях в грязи и оплакивала отца, потому что мне все еще не хватало его, а после его смерти все последующие годы давались мне вдвойне нелегко. Все отношения для меня стали даваться тяжело. Я плакала, потому что, даже когда мама была рядом, я чувствовала себя брошенной и одинокой.

Опять.

По-прежнему.

Я оплакивала девушку, которая с волнением поднималась по ступеням особняка, уверенная, что каждая красивая, блестящая вещь, которую она видела в этом доме, была сделана из настоящего золота. Мне был тридцать один год, и я чувствовала себя еще более потерянной, чем до того, как десять лет назад переступила через порог особняка.

Десять лет у меня ушло на то, чтобы приспособиться к извращенному миру влиятельного человека.

А этого влиятельного человека больше нет. Он стал лишь прахом в холодной урне.

Эта жизнь заканчивалась, и я плакала, потому что понятия не имела, что делать, куда идти и как быть.

Я плакала, потому что понятия не имела, кто я такая.

После смерти Хефа я шесть недель не вылезала из особняка.

Я знала, что все они ждут, когда я уеду. Где-то был тот миллиардер, который ждал, чтобы забрать свой приз – особняк «Плейбой». Я сказала, что пакую вещи, но собирать было почти нечего. Дом этот мне не принадлежал, почти ничего моего в нем не было. Но мне было страшно уезжать.

Диего звонил и писал, но я не брала трубку. Сил не было.

Последние десять лет я так стремилась как можно скорее уехать из этого дома, мчалась домой к установленному часу, только лишь чтобы на следующее утро проснуться и уехать так же быстро, как могла. Но теперь, когда я была свободна, я не могла уйти. Я не могла представить, на что будет похожа моя жизнь по ту сторону ворот.

И теперь, когда я больше не принадлежала могущественному человеку, я не могла понять, где же мое место.

Поэтому я оставалась в доме до тех пор, пока могла, и наблюдала за тем, как сотрудники особняка разбирают его на части, шаг за шагом.

Три тысячи альбомов отправились в Айрон-Маунтин, эксклюзивное, дорогое и безопасное хранилище для корпораций, богатых и знаменитых. Оригиналы картин, которыми я так восхищалась в первый вечер – Пикассо, Джексон Поллок – и которые на самом деле были вовсе не оригиналами, все еще были упакованы с такой заботой, словно это были бесценные произведения искусства. Я не знаю, куда они делись, возможно, достались кому-то из детей Хефа, а может, их продали. Все памятные вещи Хефа были вывезены. Личные вещи исчезли. Особняк разбирали на моих глазах.

Я понимала, что мне нужно было куда-то идти. Я не могла пойти в дом, который он купил на мое имя, – он был большим и пустым, да и адрес был в общем доступе: в кустах сидели в засаде фотографы, да и другие люди оставляли там для меня всякое. Я не хотела, чтобы за мной следили, словно под микроскопом, чтобы каждое мое движение анализировали и оценивали. И я не хотела оставаться одна в большом, пустом, безлюдном доме.

Дома, в которые я вкладывала деньги, либо сдавались в аренду, либо уже были проданы, поэтому я нашла крошечное бунгало площадью в 55 квадратных метров и купила его на свои собственные деньги. Там я чувствовала себя в безопасности. Оно находилось высоко на холмах, было крошечным, а из окна открывался такой вид, что все было как на ладони. Оно стало для меня гнездом, где никто не мог меня достать.

Я покинула особняк под покровом ночи.

Так казалось уместным. Я потратила день на то, чтобы отправить остаток вещей на хранение, собрать последние вещи, закончить с последними документами и в последний раз проститься с персоналом.

Все эти годы сотрудники особняка были мне самыми близкими друзьями. Прощаться было тяжело. Когда я вышла на улицу, чтобы сесть в машину, было уже темно. Я завела машину, воткнула передачу и вдруг поняла: после десяти лет беготни домой до установленного времени, беготни до темноты – я понятия не имею, как включить фары.

В своей собственной машине.

Я пошарила в темноте, провела рукой по рулевой колонке, нажимая на кнопки. Включились дворники лобового стекла, потом заднего. И тут же замигали фары. И вот уже дорога изгибается в сторону от особняка, где она всегда и была.

Я поехала прочь.

Отношения с Диего быстро разладились. Возможно, если бы я встретила его в другое время, все могло бы сложиться. Однако заботы с особняком и мое состояние – все наложилось друг на друга, и ничего не получилось. Наши с ним отношения протекали втайне, в те часы, когда я могла найти время до наступления назначенного часа и в перерывах между своими делами с Хефом. И это несло на себе отпечаток тайны. Моей вины за смерть Хефа.

Мы никогда не сможем смыть это пятно.

Я пряталась в своем гнезде – своем бунгало. Я почти не виделась с людьми. Я виделась только с теми, кто был в моей жизни очень долго, кому я могла доверять: например, с Ноа, другом еще с тех времен, когда я жила в особняке. Ему было некомфортно в особняке, а Хеф не одобрял, что у меня есть лучший друг-мужчина, поэтому последние десять лет мы не проводили много времени вместе. Ноа был мне как брат; он всегда был надежным другом. Его появление в дверях стало для меня облегчением.

Однажды вечером, когда мы сидели и разговаривали, я сказала:

– Интересно, что бы со мной было, если бы я никогда не попала в особняк. Какой была бы моя жизнь.

– Да ты бы что-нибудь придумала, – ответил он. – Ты всегда была предназначена для чего-то большого.

Это было очень мило. Но у меня не было его уверенности.

Уверенность. Это было то, чего у меня никогда не было, никогда.

Что должно было произойти в моей жизни, чтобы я не стремилась так отчаянно попасть в мир «Плейбоя»? Может, что-то в моей ДНК сделало меня уязвимым для его мрачной привлекательности? Я думала о каждой вещи на свете, твердившей мне, что меня ценят только из-за моей внешности, что, в свою очередь, заставляло меня быть сексуально доступной, а потом наказывало за эту доступность. Откуда я узнала, что красота – это инструмент для достижения успеха, а вся власть принадлежит мужчинам?

Как далеко мне пришлось бы вернуться, чтобы изменить свой путь? До смерти отца? Раньше? До его смерти все было по-другому. Лучше. Он был источником спокойствия и творческой энергии, но все это исчезло вместе с ним. Но была ли я защищена от всех этих темных сил? Я помню, что родители постоянно таскали меня с собой на концерты, где отец играл, а потом они хотели остаться и потусить. Я засыпала в этих прокуренных барах, устроившись где-нибудь в задней комнате, пока они танцевали, обхватив друг друга руками, с бутылками пива в руках. Я росла, слушая их разговоры о том, как они хотят большего от жизни, как хотят, чтобы жизнь их детей была легче; они кормили меня своими мечтами о славе, богатстве и ярких голливудских огнях, словно витаминами.

Мой отец заставлял меня чувствовать себя любимой.

Он всегда мечтал, думал, изобретал – одним из его изобретений была тележка для покупок «шесть в одном», которая превращалась в вешалку для одежды и тележку для белья, как трансформер; другой его идеей был браслет, который надевался на запястье во время серфинга; он выпускал большой воздушный шар, чтобы спасти вас, если вы вдруг окажетесь в беде на воде.

Но даже отец не мог защитить меня. И его смерть сделала все моря вокруг меня еще более бурными.

Теперь все это было уже историей. Что случилось, то случилось. Мои родители были такими, какими были, и хотели того, чего хотели. Я не могла винить их за это. Мой папа умер, и жизнь сложилась так и никак иначе. Откуда я могла знать, было бы мне легче, сложись обстоятельства по-другому? Возможно, Грег все равно бы умер. Возможно, я бы все еще пыталась быть моделью, отдавая всю себя тому, как я выгляжу, тому, кто готов меня любить.

Ноа прочистил горло, прервав мои размышления. Он привык к тому, что я подолгу молчу. Смерть Хефа оставила меня в состоянии шока, в раздумьях и неуверенности.

– Если бы ты не пошла на вечеринку в особняк, ты бы доучилась до конца семестра и закончила колледж. Возможно, сейчас ты была бы известным психологом, помогающим людям справляться со всеми их проблемами.

Я посмотрела на него, и мы оба молчали, пока не разразились хохотом.

Это был первый раз, когда я смеялась после смерти Хефа, и этот смех, пусть и над самой собой, был приятным.

Казалось, что это надежда, и это звучало как свобода.

Возможно, когда-нибудь я буду помогать людям, но сначала мне нужно было найти способ помочь себе.

Глава 18

Внутренний голос

Особняк больше не владел мной, но я не могла вдруг снова стать самой собой. У меня все еще были обязательства перед Хефом и «Плейбоем».

Мне все еще нужно было работать.

После смерти Хефа я вошла в совет Фонда Хью Хефнера, как и хотел Хеф. Моя работа заключалась в том, чтобы нести знамя, чем я и занималась, публикуя воспоминания о Хефе – в день его рождения, в нашу годовщину, в день его смерти. Во вторую годовщину его смерти Дженнифер написала пост, который я должна была опубликовать. Вот что он гласил:

«Хеф скончался 27 сентября 2017 года. Во вторую годовщину его смерти мы вспоминаем его любовь к жизни, его заразительный смех и его постоянную борьбу с несправедливостью. Мы чтим его как истинного новатора, активиста, искателя приключений и человека, круче которого никто и никогда не носил пижамы. Нам не хватает тебя, Хеф».

Я изо всех сил старалась всегда говорить то, что он хотел бы от меня. Однако я многое оставляла за скобками. Все это был лишь глянец. Я не хотела никого подводить – ни Хефа, ни его семью. На поминках по Хефу, которые мы устроили в особняке после его похорон, Кристи встала и заговорила о том, сколько положительного в его жизнь принесло мое присутствие, и я почувствовала, что обязана продолжать оставаться такой для всех них. «Когда Кристал вошла в его жизнь…» – начала она, а затем разрыдалась.

Я чувствовала перед всеми ними тяжелую ответственность продолжать быть таким человеком: верным, любящим, неизменным. Но чем больше я отдалялась от особняка, тем более странным казался весь этот мир, вся эта часть моей жизни. Было ли это вообще реально? Я ли это была? Я сделала столько всего, чего не должна была делать. Я прошла через то, через что никто не должен был проходить. Чем больше времени проходило, тем больше я понимала, как сильно это повлияло на мою самооценку, на мою уверенность в себе, на мою способность иметь нормальные отношения в жизни.

Мне пришлось заново учиться, как быть собой. Как дружить с людьми. Как любить.

Мне тогда, наверное, стоило разозлиться, и я злилась порой. Но мне также было жаль Хефа. Он создал этот мир, воплотивший в жизнь его самые смелые мечты, но этот мир был пуст. Хеф никогда не чувствовал себя реализованным. Он никогда не чувствовал себя удовлетворенным. Он хотел жить жизнью плейбоя, быть «альфа-самцом» и джентльменом в пиджаке, важной персоной, которая войдет в историю. Но сам он был заблудшей душой, и его наследие разрушалось по мере того, как правда выходила наружу.

Говори только хорошее. Я все еще чувствовала себя в долгу перед ним – я должна была сдержать свое обещание.

Но делать это становилось все труднее и труднее.

Я чувствовала, как растет пропасть между тем, кем я была в интернете и прессе, и тем, кем я была на самом деле.

Я все еще играла роль. Это выматывало, это было фальшиво. Я не хотела больше быть частью этой имиджевой машины. Возможно, надо было быть честнее, более открыто говорить о всем плохом и хорошем, что я пережила. Конечно, Хеф совершил в своей жизни немало хороших поступков. Но и вреда он причинил немало. И я была своего рода сопутствующим ущербом.

Особняк сам по себе не был тюрьмой, хотя я думала, что был.

Тюрьма была повсюду.

Изображения в социальных сетях, совершенное тело, которого невозможно было достичь. В средствах массовой информации. В фильмах. На страницах каждого журнала. Женщины, разгуливающие по Лос-Анджелесу со своими хирургически доведенными до совершенства телами. Я чувствовала, что не могу избавиться от неумолимой идеи, что ты лишь то, как ты выглядишь. Когда я выкладывала в сеть фотографии, где на мне было меньше одежды, они получали больше лайков, на сотни тысяч лайков больше. И мне было приятно видеть, как нажимаются эти маленькие сердечки. Чем больше уведомлений я получала, тем сильнее ощущала прилив эндорфинов.

О нет, подумала я. Снова я за свое. Но, словно пристрастившись, я не могла остановиться.

Хеф, возможно, был поверхностным. Все, что он ценил, было поверхностным. Этот мир сделал и меня поверхностной. Я забыла, как это – заглянуть чуть глубже поверхности, туда, где возникает настоящая связь. Потеря Грега заставила меня понять, насколько болезненны глубокие связи, когда их теряешь. Как и потеря отца. Может быть, травма от этих двух потерь уже приучила меня жить в поверхностном мире еще до того, как я попала в особняк. Так или иначе, все задатки у меня к этому были.

Я была из тех разбитых и потерянных людей, которых особняк «Плейбой» принял с распростертыми объятиями. Я купилась, потому что мне больше не на что было купиться.

Когда я встречала кого-то нового, я говорила себе: «Он мне очень нравится – он такой красавчик». Мы встречались некоторое время, я и этот новый парень, но под конец он говорил мне: «Думаю, если я перестану заниматься спортом, я тебе не понравлюсь».

Я утверждала, что это неправда, но это было правдой, которую я не хотела признавать.

Я была так же виновна в том, что судила о других лишь по их внешности.

Долгое время моя работа заключалась в том, чтобы быть физически совершенной и соответствовать определенному идеалу. Оступиться означало потерять все. И хотя теперь я знала, чего хочу – жить так, чтобы моя ценность не зависела от моей внешности, – я не знала, как это сделать. Когда я смотрелась в зеркало, то находила в себе кучу недостатков. После удаления грудных имплантатов мне стало сложнее.

У меня не было выбора – они постепенно разрушались, отравляли мое тело и медленно убивали меня, но я по-прежнему была недовольна тем, как выглядела. И я повелась на новую процедуру, о которой была наслышана: операцию по пересадке жира. Мой жир брали из одной части тела и перемещали его в грудь. Я рассуждала, что это естественно, ведь это мой жир, так что ничего страшного в этом нет.

В итоге я чуть не умерла на операционном столе.

Что-то пошло не так, когда заканчивали операцию, и я начала истекать кровью. Я потеряла половину крови в организме.

Меня срочно доставили в больницу. Я помню, как мне было холодно и как трясло. Я пыталась понять, что происходит, но знала, что дело было дрянь. У меня мелькнула мимолетная мысль: я могу умереть, потому что так и не выучила уроки, которые мне преподает жизнь.

Для меня это был переломный момент.

Я так долго подавляла свой внутренний голос, который пытался кричать мне, что что-то не так. Я хлопнула ему дверью в лицо. Я думала, что этот мой внутренний голос отговорит меня от возможностей и успеха и я буду жалеть об упущенном. Голос пытался спасти меня, но я этого не понимала.

Мне кажется, я так сильно заткнула этот голос, что он замолчал навеки. Я больше не понимала, кто я и чего хочу. И по сей день мне приходится прилагать немало усилий, чтобы услышать себя.

Но то тут, то там появляются проблески. Я знаю, что это мой компас, и стараюсь изо всех сил, чтобы голос этот звучал громче.

Я все еще борюсь с мощным инстинктом «быть такой, как они хотят». Во мне это так укоренилось.

Я пошла по этому пути, ища любви, признания и успеха. Я жила в этом доме.

И потеряла слишком много.

После особняка я встречалась с несколькими мужчинами, которые интересовались мной как той, кем я была во времена «Плейбоя». Но это было неправильно. И на этот раз я прислушивалась к внутреннему голосу, который шептал: уходи. Я не хотела проходить через все это снова – потеряться в чужом мире, следовать чужим правилам, поддерживать чье-то эго за свой счет, соответствовать чьим-то представлениям о том, какой должна быть женщина. В конце концов я приняла решение: я покончила со всем этим.

Никогда впредь.

Когда движение #metoo захлестнуло социальные сети, я пролистывала каждый пост, жаждая услышать истории и надежду на спасение, на лучшее будущее. Я чувствовала поддержку. Я чувствовала, как исчезает стыд за то, что я сделала, потому что была загнана в угол, потому что это казалось единственным выходом. Я чувствовала себя более умиротворенной из-за столь противоречивых эмоций, связанных с моим пребыванием в мире Хефа. Моя интуиция подсказывала мне: «Это нехорошо. Это нехорошо». Но я игнорировала ее, сомневалась. Я никогда не доверяла этому внутреннему голосу. Но он все время был прав.

Сегодня, когда я ставлю фильм, то обращаю внимание на наличие в нем этой токсичной мужской оптики, и если она есть, то я выключаю кино. Меня это злит. Я не хочу больше смотреть на мир через эту призму, где они решают, кто красив, кто ценен, кто стоит их времени.

Порой на меня накатывает волнами сожаление: в чем был смысл всего этого? Я отдала десять лет своей жизни этому месту. Я потеряла чувство собственного достоинства. Я потеряла свой путь. И ради чего? Наследие рушится. Мы все видели, что на самом деле представляет из себя особняк «Плейбой» и чем он всегда был: увядающий пережиток прошлого, который приходит в упадок; обещание сексуального освобождения, которое всегда было ложью; гламурный мираж, оказавшийся ловушкой.

Однако меня сделал мной мой опыт – хороший и плохой. Меня пригласили на вечеринку в поло на севере штата Нью-Йорк, но мне не хотелось туда идти. Моя социальная тревожность – побочный эффект от пребывания в особняке и на виду у публики – цвела полным цветом. Да, я дважды снималась в «Плейбое», но в глубине души я была скорее застенчивой, чем наоборот. Но я все равно пошла, потому что так долго была замкнута в себе и жаждала общения. И сразу же ведущий взял меня за локоть и подвел к этой женщине. Она была моего возраста, симпатичная, с искренней улыбкой. Он представил нас – «Кристал, это Энн, Энн, это Кристал» – и растворился в толпе.

Мы начали болтать, и разговор пошел так естественно, словно мы уже были друзьями. Я была поражена тем, что испытываю такие чувства к другой женщине – в особняке не было образцов настоящей женской дружбы, – поэтому встреча с Энн и наше общение сразу же стали для меня настоящим открытием. Хефу бы такое не понравилось. У меня много лет, даже десятилетий, не было настоящей подруги. Однако сейчас Энн рассказывала мне о своем детстве, о том, как ее удочерили; я начала говорить о Хефе и о том, как оказалась в особняке, словно какой-то ребенок, который пошел куда-то за вкусняшками и не ушел.

Внезапно мы оказались на заднем сиденье гольф-кара, прислонились друг к другу и заплакали.

Мы с ней дружим и по сей день. Энн очень доверяет мне – она доверяет людям гораздо больше, чем следовало бы. А я больше никому не доверяю. Мы держим друг друга под контролем. Я напоминаю ей, что нужно сверяться со своими инстинктами. Она напоминает мне, что нужно быть более открытой, что в мире есть много хорошего. Я все еще дружу и с Эмбер и иногда звоню ей, чтобы просто сказать: «Я только что вспомнила… Это и вправду было?» Я могу рассказывать Энн свои истории, и она с пониманием слушает меня, но только тот, кто пережил то, что пережила я, действительно сможет это понять.

Я постепенно завожу все больше дружеских отношений с женщинами и узнаю, насколько больше силы в том, чтобы иметь вокруг себя близкий круг подруг. Не голых в постели, покрытых взбитыми сливками и позирующих перед камерой, а женщин, поддерживающих тебя. Женщин, которые болеют за твои успехи и сочувствуют неудачам. Которые делятся возможностями и хотят сотрудничать, а не конкурировать. Недавно я прочитала, что женщины живут дольше и намного более здоровой жизнью, если у них есть много крепких дружеских связей с другими женщинами, и теперь я это прочувствовала до костей. Я жалею, что меня не научили этому в юности, что я не читала об этом на страницах журналов, которые рассказывали мне только о том, как похудеть и удержать парня.

Я не злоупотребляла своей свободой за пределами особняка. Я не гуляла допоздна и не веселилась до рассвета просто потому, что могла. Вместо этого я путешествовала. Я побывала во многих отдаленных от Америки местах, например в Египте, Дубае, на Мальдивах и в Англии, где я жила с родителями. Я побывала на Гавайях, где влюбилась в тропические леса и дикие океанские скалы. Я поняла, что на природе я гораздо счастливее, чем на кинопремьерах или вечеринках.

Куда бы я ни отправилась, я узнавала что-то новое о себе и о мире.

Когда я вернулась из своих путешествий, я начала искать дом, чтобы переехать в него на постоянное место жительства – в настоящий дом. В течение десяти лет я жила в гостях, и мне хотелось иметь место, где я чувствовала бы себя хозяйкой. Я обшарила весь город, но многие дома в Лос-Анджелесе казались какими-то холодными, современными коробками. И тут я увидела фотографии дома на холме, в котором было что-то, что заставило меня почувствовать спокойствие и безмятежность. Я отправилась посмотреть на него, но дом был полностью ушатан – это явно был чей-то дом для вечеринок, и ему требовался приличный ремонт. Однако «кости» у дома были хорошие. В нем можно было разглядеть потенциал. А из патио за домом весь город расстилался, как дымчатый ковер в цветах заката и огней. Там был травянистый холм, спускавшийся в каньон. Я посмотрела вниз и увидела оленей, пробирающихся сквозь высокую сухую траву, мать и двух детенышей. Я почувствовала полное умиротворение. И я узнала еще кое-что, чего не знала: я была человеком, которому нужен покой. Я была тем, кто нуждался в убежище.

Во многом этот дом был похож на меня: ему пришлось многое пережить, но внутри он был прочным.

Он превратился в один из моих путеводных точек.

На недавней семейной встрече моя племянница достала видеокассету из коробки с вещами, которую привезла из дома своей мамы, моей сестры.

– Живое выступление Рэя Харриса, – прочитала она на этикетке. – Я не очень хорошо его знала, но всегда хотела это увидеть!

Она вставила кассету. И вдруг он появился, с гривой темных волос, поющий, звучащий чуть более хрипло, чем я помню. Воспоминание вернулось ко мне. Он должен был выступать в тот вечер, но у него болело горло, и он подумывал об отмене. Но в конце концов он пошел. Рэй Харрис никогда не мог подвести людей, которые на него рассчитывали. И они записали его.

Я продержалась первую песню более-менее нормально. Но во втором номере он запел Over the Rainbow. И меня прорвало.

Моя племянница в приступе тревоги вскочила, чтобы выключить запись, но я отмахнулась и продолжила смотреть. Я плакала о хороших временах и о любви, которую он мне подарил. Я больше не горевала о потере.

Больше двадцати лет я прятала с глаз все отцовские вещи. Мне нельзя было напоминать о том, что я потеряла. Но на днях я купила рамку и повесила его фотографию – точнее, фотографию с того выступления, когда у него болело горло. Приятно, когда он наблюдает за мной, пока я хожу по дому. И еще я повесила его синюю гитару над своим столом. Я хочу, чтобы эти символы окружали меня, напоминая о том, что нужно быть дерзкой, не бояться творить и оставаться самой собой, не стесняясь и не боясь.

В этой сказке не будет хорошего финала, но ничего страшного. Я больше не ищу сказочных финалов.

Я работаю над собой.

И сейчас это скорее радует, чем пугает. Мне не обязательно разбираться вообще во всем, а иногда ты понимаешь, кто ты есть, только по тому, кем ты больше не являешься. Я не та, чья сила или ценность определяется наличием мужчины рядом. Моя ценность заключается не только в моей роли красивого аксессуара.

Моя ценность не определяется тем, сколько человек лайкнуло мою фотку в бикини в соцсетях.

У меня нет фотографий в бикини в соцсетях.

Люди всегда спрашивают меня, как я на самом деле относилась к Хефу. «Любила ли ты его? Доверяла ли ты ему?»

Я никогда не знаю, как ответить. Да, я любила его, но любила его так, как кто-то может любить своего похитителя после десяти лет ежедневного пребывания с ним. Мне было жаль его, ведь он не знал, как любить, как видеть другого человека, как по-настоящему общаться с ним.

Человек, которого считали величайшим любовником в мире, никогда не умел любить.

В конце концов, это просто грустно.

С доверием дело обстоит сложнее. Доверяла ли я ему так, как полагается доверять кому-то в браке, когда вы только вдвоем, когда есть взаимная любовь и уважение? Нет. Абсолютно нет. В особняке «Плейбой» это было невозможно. Но я могла рассчитывать на него. Он был для меня как неуязвимый зонтик. Если что-то случалось, я была под надежной защитой. Теперь я сама себе зонтик. И это сложнее, ведь жизнь может быть трудной, но это намного лучше.

Пока я была в особняке, я делала много вещей, которые не хотела делать. Бесчисленные, бесконечные вещи. Каждый раз, когда мой внутренний голос пытался крикнуть мне, что все не в порядке, я затыкала уши и игнорировала его.

Я стараюсь больше так не делать.

Я стараюсь прислушаться. Я стараюсь сделать этот голос громче, а другие голоса – мягче. Это не всегда легко, но я стараюсь.

Недавно я побывала в Железной горе, в комнате, где живут три тысячи альбомов, каждая страница из которых заключена в пластик. Я достала фотографии с уик-энда Хеллоуина. Том 2199, 31 октября – 5 ноября 2008 года. На обложке – Эмбер и я, стоим по бокам от Хефа. На нас платья, в которые мы судорожно переодевались на следующий день и в которых ехали обратно к воротам в надежде, что охрана впустит нас обратно. Мое платье в горошек, а волосы собраны в косички. Я выгляжу молодой и счастливой. Меня только что пригласили провести выходные в особняке «Плейбой» после самой дикой ночи в моей жизни.

Я уставилась на свое лицо. Ни страха, ни волнения. Один из самых влиятельных мужчин в мире обнимает меня, и я чувствую себя сильной, красивой и особенной. На фотографии я сияю в объективе камеры.

Глядя на фотографию, мне не хотелось кричать на молодую версию себя и говорить ей, чтобы она бежала. Я сочувствовала ей, но думала, что, возможно, ей нужно пройти через все, что ее ждет, чтобы стать сильнее.

Я положила папку на место и достала из нее другие, случайно попавшие ко мне за десять лет работы в особняке. Попался альбом с заголовком: «Кристал просит у меня прощения».

Я просмотрела каждую страницу, но никаких просьб о прощении не нашла, только статьи о моем возвращении в особняк после нашей разлуки.

В одной из книг я нашла одно из миллионов писем, которые люди писали Хефу за девяносто один год его жизни. Это письмо от девочки из шестого класса по имени Маккензи, которая пишет Хефу, что ей одиннадцать лет и она смотрит «Соседок». Это ее любимое шоу. «У меня есть мечта – стать плеймейт, – пишет она. – Это всегда будет моей мечтой!»

В письме она сообщает, что на свой тринадцатый день рождения собирается купить себе покрывало с зайчиком из «Плейбоя». «Моя мама всегда говорит мне, что всегда будет поддерживать меня в моих мечтах».

Я чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. «Хеф, у меня два больших вопроса: сколько лет тебе должно быть, чтобы жить в особняке Playboy? Что нужно сделать, чтобы попасть в особняк? В любом случае я всегда буду любить и особняк, и тебя. Я буду любить тебя вечно».

Там была ее фотография в школьной форме: белокурая и улыбающаяся девчонка, ее волосы немного приподняты сзади, школьный галстук завязан узлом спереди.

Я села на пол и уставилась на фотографию Маккензи. Я не плакала из-за своей фотографии, но я плакала из-за фотографии Маккензи. Я плакала о том, что приложила руку к тому, чтобы особняк стал самой большой мечтой этой девочки, о том, что и моя вина была в том, что Маккензи написала это письмо. Надеюсь, что, где бы она ни была, она так и не узнала ответа на свои вопросы к Хефу. Что нужно сделать, чтобы попасть в особняк? Ты должна потерять себя, Маккензи, ты должна отказаться от всего, что делает тебя уникальной и особенной. Ты должна отказаться от своего разума, своего мнения и веры в то, что ты сама можешь выбирать свое будущее. Но главное – ты должна стать очень, очень маленькой. Настолько маленькой, чтобы не оставить следов. Такой маленькой, чтобы не отбрасывать тени. Такой маленькой и такой тихой, что никто тебя не услышит, если ты будешь орать во всю глотку.

В других альбомах были еще письма – миллиону маленьких девочек продали ложь. Было письмо от молодого человека, который благодарил Хефа за то, что тот научил его, как обращаться с женщинами.

Я больше не могла читать. Я убрала альбомы и выключила свет. Закрывая тяжелую дверь хранилища, я знала, что больше не вернусь. Я больше не буду доставать эти книги с полок, потому что их место в прошлом, в темноте. В одиночестве.

Когда «Плейбой» объявил о смерти Хефа, они разместили его черно-белую фотографию с благоговейно сложенными перед собой руками. Внизу фотографии была помещена его цитата.

Жизнь слишком коротка, чтобы жить чужими мечтами.

Я слышала, как он уже говорил это раньше, но никогда не говорил женщинам. И уж точно никогда – женщинам, которых называл своими подругами.

Своими малышками.

Его красавицами.

И уж точно он никогда не говорил этого мне, своей жене.

Но когда я покидала «Железную гору» и отправлялась в свой новый дом, я подумала, что это, возможно, лучший совет, который я когда-либо слышала.

Спасибо, Хеф.

Жизнь коротка, но я наконец-то готова начать жить своей мечтой. Это не та большая, гламурная мечта о славе и богатстве, которая когда-то не давала мне покоя. Моя мечта проста. Счастье. Дружба. Любовь. Истина. Путь к обретению себя после ухода из особняка не заканчивается, но я наконец готова прислушаться к голосу внутри меня, который звучал во мне все это время.

И с каждым днем этот голос становится все громче.

Так что да, раньше я говорила только хорошее, но теперь я говорю то, что хочу.

Благодарности

Я благодарна всем тем многим людям, которые помогали мне в этом начинании. Я хочу особенно поблагодарить всех тех, кто поддерживал меня, кто следил за каждым моим шагом, и фанатов, которые стали моими друзьями. Вы росли вместе со мной, и я люблю вас всех.

Лара Лав Хардин. Мама Любовь. Я даже не могу описать, какая ты сильная личность. Без тебя не было бы этой книги. Я всегда буду ценить твою любовь, время, сострадание и, что еще важнее, то как тепло ты ко мне относилась, несмотря на то, что трудности, через которые мы прошли, были разными. Я всегда буду следовать твоему примеру и никогда не судить других или себя, опираясь на самое худшее, что мы когда-либо делали. Спасибо за то, что позволила мне наконец избавиться от собственного стыда. За то, что помогла мне выразить его словами на страницах этой книги. За то, что освещала мне путь, защищала меня. За смех и свет, которые мы нашли на пути рассказа сложной и темной истории. Вы лучший агент в мире. Спасибо также Майлзу Мишелю из True Literary, который оказал неоценимую помощь в редактировании и внес свой вклад в наши многочисленные черновики.

Алисса Никербокер. Я начинала неуверенно, а после бесчисленных часов работы в Zoom плакала, потому что вы помогли мне наконец-то найти свой голос. Спасибо, что выслушали мою историю и помогли оформить мои мысли в слова для заявки на книгу.

Я хочу поблагодарить Hachette Book Group и всю команду издательства Grand Central Publishing, особенно моего редактора Сюзанну О’Нил. Спасибо, что поддержали мою историю и так блестяще отредактировали каждый черновик. Спасибо также Жаклин Янг, Тарету Митчу и Альберту Тангу из Hachette/GCP, а также всем тем, кто работал за сценой, занимаясь производством, дизайном, продажами и маркетингом, чтобы моя книга вышла в свет. Спасибо моим британским коллегам-агентам, особенно Джемме Макдонах и всей команде агентства The Marsh. Спасибо моему британскому издателю Penguin Random House UK и всей команде Ebury Spotlight. Эбигейл Ле Маркуан-Браун, спасибо за то, что была моим редактором в Великобритании и с самого начала поверила в мою историю.

Спасибо всем специалистам по рекламе и маркетингу, которые помогли этой истории выйти в свет: Джозефу Папе, Джимми Франко, Тиффани Порчелли, Алли Розенталь, Лорен Сум, Пэтси О’Нил, Наталье Гонкальвес и Аманде Арчер.

Особые слова благодарности Бет Доан, моей подруге, которая начала мое путешествие и вдохновила меня на то, чтобы поделиться своей историей.

Моим коллегам по совету Хью М. Хефнера, Майклу Уилану и Аманде Уоррен, спасибо за то, что были моими первыми читателями и понимали, как важно для меня говорить свою правду.

Спасибо завсегдатаям особняка, благодаря которым мое пребывание здесь стало чуть приятнее: Барбаре, Доку, Каэле, Рэю, Ришиэлю, Мелиссе Т., Джимми, Шейле, Карлене, Кеа и остальным членам команды.

Я хочу поблагодарить многочисленных друзей, которые поддерживали меня в этом процессе: Эрин Э., Шеннон, Кристал, Брэндон, Мелисса С., Аманда В., Карли, Дебби, Эрика, Эрин Ф. и Пумехана.

Спасибо всем моим гавайским друзьям, которые помогают мне создавать новый дом. Спасибо всем моим британским друзьям, которые помогают мне вспомнить мой старый дом. Спасибо всем моим калифорнийским друзьям, которые всегда рады приветствовать меня дома.

Мое исцеление было в том числе и путешествием физическим, поэтому я хотела бы поблагодарить многих первопроходцев в области здоровья, которые помогли мне выздороветь после особняка: доктора Галили, доктора Амена, доктора Горовица, доктора Рахбара, доктора Лемана и доктора Шоу.

Спасибо Грегу, который впервые научил меня любить. Я скучаю по тебе. Леди и Чарли, которые научили меня безусловной любви. Я так благодарна за дружбу, преданность и милоту, что вы принесли в мою жизнь.

Я люблю вас вечно.

Для моей семьи: Джейди, Кенейше, Никки, Мелани и остальным членам моей семьи в Англии. Я люблю вас и благодарю за то, что вы поддержали меня, рассказав историю нашей семьи так, как я ее помню.

Я хочу выразить искреннюю благодарность моей маме Ли, моей настоящей опоре и помощнице номер один. Твое присутствие в моей жизни – безмерный источник радости. Твой британский юмор, остроумие, заботливое сердце и нестареющая красота не перестают меня удивлять. Твоя непоколебимая сила и стойкость были для меня путеводной звездой. Ты неустанно поддерживала меня и неизменно заботилась о моих интересах. Ты переехала в другую страну и пережила потерю мужа, но твоя решимость обеспечить все самое лучшее для своих дочерей никогда не ослабевала. Я бесконечно люблю тебя, бесконечно благодарна за твое постоянное присутствие в моей жизни и не знаю, что бы я без тебя делала. Я люблю тебя.

И наконец, мой папа. Я знаю, что ты гордишься мной, и все лучшее, что есть во мне, исходит от тебя. Твоя музыка будет звучать в моем сердце вечно.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Об авторе

КРИСТАЛ ХЕФНЕР – всемирно известная модель, правозащитница и предпринимательница. Бывшая модель Playboy, сейчас она работает над тем, чтобы привлечь внимание к проблемам, которые ее волнуют, и рассказывает своим 10 миллионам подписчиков в социальных сетях об образе тела, объективизации и стандартах красоты в средствах массовой информации.

Notes

1

Там, где происходит действие фильма «Касабланка». (Примеч. пер.)

2

Хамфри Богарт (1899–1957) – американский киноактер. Американский институт киноискусства назвал его лучшим актером в истории американского кино. (Примеч. ред.)

3

Старый американский мультик про «солдата удачи». (Примеч. пер.)

4

Playmate (с англ. – «подружка плейбоя») – модель, представленная на центральном развороте журнала Playboy как Playmate of the Month (англ. подружка месяца журнала Playboy). В данном тексте Playmates для удобства называются «девушками с разворота», в отдельных случаях – «плеймейт». В слогане выше игра слов: «девочки в игре». (Примеч. ред.)

5

С английского – «Черная страна». (Примеч. пер.)

6

Это необходимо, чтобы попасть в школу. (Примеч. пер.)

7

Игра слов: Holly это и имя, и название растения. (Примеч. пер.)

8

По правилам, когда остается одна карта, надо кричать «УНО!». (Примеч. пер.)

9

Карточная игра. (Примеч. пер.)

10

Фил Макгроу, более известный как доктор Фил – американский психолог, писатель, ведущий телевизионной программы «Доктор Фил». (Примеч. ред.)

11

Фраза из «Волшебника страны Оз». (Примеч. пер.)

12

Gay and Lesbian Alliance Against Defamation – НКО в США. (Примеч. пер.)

Content

Хефнер К.
Последняя девушка PLAYBOY. как мир мужских фантазий на 10 лет стал моей тюрьмой

Вступление The Promise

Глава 1 Хеллоуин в особняке

Глава 2 Первая кровь

Глава 3 Грустная песня неловкого подростка

Глава 4 Настоящая любовь

Глава 5 Шелковая пижама

Глава 6 Хью Хефнер зовет

Глава 7 Правила игры

Глава 8 Зачем куда-то уходить?

Глава 9 Жизнь как на картинке

Глава 10 Все по расписанию

Глава 11 Жертва

Глава 12 Любимица Америки

Глава 13 Сбежавшая невеста

Глава 14 Роль жены исполняет…

Глава 15 В болезни и здравии

Глава 16 Человек за занавеской!

Глава 17 Aftermath

Глава 18 Внутренний голос

Благодарности

Об авторе

Notes