Киран Сетия

Жизнь жестче

Как философия помогает не отчаиваться в трудные времена

Kieran Setiya

HOW PHILOSOPHY

CAN HELP US FIND OUR WAY

Published by arrangement with Elyse Cheney Literary Associates LLC

и The Van Lear Agency LLC

Copyright © 2022 Kieran Setiya

© М. Шер, перевод с английского, 2024

© ООО «Индивидуум Принт», 2024

* * *

Ты напоминаешь мне человека, который смотрит в наглухо закрытое окно и удивляется странным движениям прохожего. Он не знает, что на улице бушует ураган и что прохожий с огромным трудом удерживается на ногах[1].

Людвиг Витгенштейн

Предисловие

Книгу, которую вы держите в руках, я задумал еще до пандемии ковида и написал в приступе сосредоточенности за полтора года, сев за нее летом 2020-го, когда мир вокруг меня рушился. Я философ – пишу о том, как жить, и жизненные испытания показались мне тогда настолько значимыми, что захотелось их засвидетельствовать.

С возрастом мое отношение к бедствиям и невзгодам изменилось. Сегодня они бьют наотмашь все сильнее – и в моей жизни, и в жизни близких мне людей. Тяжесть утрат, рак, хроническая боль – все это меняет взгляд на мир. В молодости я был беспечнее. В качестве эпиграфа мне показалось уместным взять слова философа Людвига Витгенштейна, сказанные им сестре Гермине; они напоминают нам о том, что люди часто страдают так, что со стороны не видно. Жизненные тяготы принято скрывать.

Мои взаимоотношения с философией тоже изменились. В подростковом возрасте мне нравились абстрактные теории метафизиков, вскрывающие базовые структуры сознания и мира. Философия стала для меня средством побега от обыденной жизни. Я по-прежнему очень люблю философию, даже в самых заумных ее формах, и готов защищать эти формы перед кем угодно. Общество, не желающее изучать вопросы реальности и нашего места в ней, в том числе и те, на которые не может ответить наука, убого.

Но философия – это все же нечто большее. Изучать эту дисциплину – значит овладеть искусством дискуссии, разбирать и аргументированно решать трудноразрешимые задачи. Именно этому я учился в университете, именно это я много лет со всей ответственностью преподавал. И, тем не менее, теперь мне нужна такая философия, которая могла бы говорить о жизни на более сокровенном уровне. Когда я сдавал квалификационные экзамены в магистратуре, заключение экзаменаторов оказалось в целом положительным, но я забыл все приятные слова и помню сейчас только одну критическую фразу: мои идеи, мол, не были «проверены в горниле непосредственного морального опыта». Мы с друзьями посмеялись тогда над этим замечанием, но мне оно запомнилось на всю жизнь. Дело было не столько в том, что опыт опроверг мои скороспелые теории, сколько в том, что эти теории были слишком от него далеки.

Как выглядела бы философия, «проверенная в горниле непосредственного морального опыта»? Вопрос пугающий. Ни у кого нет достаточно широкого или глубокого опыта, чтобы говорить за всех и каждого. Наш взгляд всегда ограничен, уникальным образом искажен, содержит слепые пятна. Но ведь могла бы быть и философия, говорящая как бы из чьей-то жизни, даже если она опиралась бы на аргументы и мысленные эксперименты, философские теории и различения. Она стерла бы границы между аргументационным и личным эссе, между философией как дисциплиной и жизненным опытом человека, считающего философию подручным инструментом, с помощью которого можно справиться с жизненными неурядицами. Так мы бы вернулись к первоначальному значению слова «философия» – любовь к мудрости – и к философствованию как образу жизни.

В этом ключе я и написал эту книгу на фоне наступившего смутного времени.

Введение

Жизнь тяжела, друзья – и об этом надо прямо говорить[2], – для кого-то больше, для кого-то меньше. В жизни каждого идет свой дождь[3], но пока счастливчики сушат вещи у огня, тех, кому повезло меньше, захлестывают шторма и наводнения – в прямом и переносном смысле. Мы разгребаем последствия глобальной пандемии и живем на фоне массовой безработицы, нарастающей климатической катастрофы и возрождения фашизма. Эти бедствия гораздо сильнее ударят по бедным, уязвимым и угнетенным.

Самому мне в целом повезло. Я вырос в Халле – промышленном городе на северо-востоке Англии, который знавал, конечно, времена и получше. В детстве я хлебнул свою долю горестей и напастей, но влюбился в философию, отучился в Кембридже, потом поехал в магистратуру в Штаты и там остался[4]. Я преподаю философию в Массачусетском технологическом институте, находясь под защитой достатка и стабильности, которые дает это знаменитое, хоть и эксцентричное учебное заведение. У меня есть дом, я счастливо женат, наше чадо мудрее и смелее меня. Я никогда не голодал, не оставался без крыши над головой, не становился жертвой насилия или войны. Тем не менее, никто в конечном итоге не может чувствовать себя защищенным от болезней, одиночества, горя и неудач.

С двадцати семи лет я испытываю хроническую боль – постоянную, изменчивую, странную, – непрерывный «гул» сенсорного раздражения. Из-за нее мне бывает тяжело сосредоточиться, а иногда невозможно заснуть. Поскольку боль невидима, мое состояние вгоняет меня в полную изоляцию: о нем никто не знает. (В первой главе все вам о ней расскажу). В тридцать пять я пережил ранний кризис среднего возраста[5]. Жизнь стала казаться рутинной, пустой, повтором одного и того же – чередой достижений и неудач, которая, протянувшись в будущее, приведет к увяданию и смерти. Восемь лет назад у моей мамы диагностировали раннюю стадию болезни Альцгеймера. Какое-то время память у нее еще кое-как работала, затем наступил резкий провал. И вот я уже скорблю по ней, хотя она еще жива.

Оглядываясь вокруг, я вижу страдания колоссальных масштабов. Пока я писал эти строки, миллионы сидели на карантине из-за ковида – в одиночестве и отчаянии. Многие лишились работы и денег на самое необходимое. Близкие болели и умирали, настоящая эпидемия горя захлестнула человечество. Усугубилось неравенство, демократия обнаружила свою хрупкость[6]. Грядет новая буря, ведь мы не обращаем внимания на сигналы тревоги о глобальном потеплении.

Что же делать?

Человеческое существование не лечится, но после двадцати лет преподавания и изучения моральной философии я уверен, что она – философия – может помочь. В этой книге я объясню, как именно.

Несмотря на название, предмет «моральной философии» намного шире понятия морального долга. Как писал Платон в своем «Государстве» примерно в 375 году до н. э., «…ведь речь идет не о чем попало, а о том, каким образом надо жить»[7]. Предмет моральной философии обширен, он затрагивает все, что имеет значение в жизни. Философы задаются вопросами, что приносит нам пользу, какие устремления следует поощрять, какие добродетели культивировать и какими восхищаться. Они наставляют, приводят аргументы, формулируют теории, в соответствии с которыми следует жить. Есть в этом и академическая составляющая: философы изучают абстрактные вопросы и оспаривают взгляды друг друга. Они занимаются мысленными экспериментами, позволяющими по-новому взглянуть на привычное. Но у моральной философии есть и практическая цель. На протяжении большей части истории не существовало четкого различия между философской этикой и «саморазвитием» (self-help)[8]. Предполагалось, что как раз философские размышления о том, как жить, должны сделать нашу жизнь лучше.

Согласен с каждым словом. Но стремление жить хорошо часто выливалось в донкихотские планы по построению идеальной жизни. В платоновском «Государстве» справедливость воображается посредством утопического города-государства, а не борьбы с несправедливостью здесь и сейчас. В «Никомаховой этике» ученик Платона Аристотель стремится к высшему благу – эвдемонии, то есть не просто к «нормальной» жизни, а к такой, которую надлежало бы выбрать, если бы можно было выбирать любую жизнь в принципе[9]. Аристотель считал, что мы должны подражать богам: «[Н]е нужно [следовать] увещеваниям „человеку разуметь человеческое“ и „смертному – смертное“, напротив, насколько возможно, надо возвышаться до бессмертия и делать все ради жизни, соответствующей наивысшему в самом себе»[10]. Его ответ на вопрос, как жить, есть видение жизни без изъянов и человеческой нужды: если угодно, это его версия рая.

За редким исключением даже те, кто видит свою цель немного скромнее, склонны теоретизировать о хорошей жизни, а не о плохой[11]. В центре их внимания – удовольствие, а не боль, любовь, а не утрата, достижение, а не крах. Не так давно философ Шелли Каган придумал термин ill-being («неблагополучие»): им он обозначил «элементы, из которых непосредственно состоит неудачно складывающаяся жизнь»[12]. По его наблюдениям, «обычно в дискуссиях о благополучии (well-being) неблагополучие (ill-being) просто игнорируют». Здесь мы видим явное пристрастие к «силе позитивного мышления»[13], как бы умоляющего нас не зацикливаться на трудностях и лишениях, а мечтать о жизни, которую мы [для себя] хотим. Даже древние стоики – философы, явно озабоченные тем, как переносить жизненные трудности – были настроены на удивление оптимистично. Они считали, что мы можем прекрасно жить и работать независимо от обстоятельств и что наше благополучие зависит только от нас самих[14]. Согласно каждой из этих концепций стремление к благу способно вытеснить тяготы из нашей жизния.

Основная мысль этой книги заключается в том, что весь этот подход ошибочен. Мы не должны отворачиваться от трудностей, пытаясь добиться идеала, который часто оказывается недостижимым. Стремление к нему приносит только разочарование.

Такое отношение может показаться вам порочным или пессимистичным. Однако чтобы проявлять стойкость, нам не нужно «жить на полную катушку», нужно уметь смотреть фактам в лицо. Вы наверняка с таким сталкивались: вы рассказываете другу или подруге о проблеме, с которой пытаетесь справиться, например, о скандале на работе, разладе в близких отношениях или опасном диагнозе, который выбил вас из колеи. В ответ вас пытаются быстро ободрить: «Не переживай, все будет хорошо!» или хотят дать совет. Но такая реакция не приносит утешения. Наоборот, вы воспринимаете ее как отказ признать серьезность ситуации, в которой вы оказались. В такие моменты мы начинаем понимать, что попытки приободрить или дать совет могут быть формой отрицания реальности.

Еще хуже – стремление оправдать человеческое страдание. «У всего, что происходит, есть какая-то причина». Вообще-то нет. У философов есть понятие «теодицея», которым они называют аргумент, оправдывающий божий промысел в отношении человека. В теодицеях рассматривается проблема зла: если Бог всемогущ и всеблаг, чем объяснить многообразие зла в мире? Но теодицея давно живет своей жизнью – за пределами узко теистических или доктринальных контекстов[15]. Независимо от того, религиозны мы или нет, мы затрагиваем проблему зла всякий раз, когда протестуем против того, чего не должно быть, и прибегаем к своеобразной теодицее, когда говорим, что всё к лучшему.

Проблема теодицеи носит не только интеллектуальный – ни один из аргументов не работает – но и этический характер. Неправильно оправдывать собственные или чужие страдания, чтобы заглушить таким образом жалость или протест. Такова мораль самой знаменитой из всех теодицей. В Книге Иова ангел-обвинитель (Сатана) призывает Бога испытать «человека совершенно честного»[16] – убить его сыновей и дочерей, уничтожить имущество, покрыть кожу злыми язвами «от подошвы ноги его и по самое темя его». Все, что ему останется, – черепок, чтобы соскабливать с себя гной, сидя в пепле. Друзья Иова настаивают, что он заслужил свою судьбу – в наказание за какой-то неведомый тяжкий грех. Бог их осуждает «за то, что говорили [о Нем] не так верно»[17]. Тем временем Иов настаивает на своей невиновности. Хотя книга заканчивается тем, что можно счесть искуплением – Бог возвращает Иову вдвое больше имущества, чем у него было, – «четырнадцать тысяч мелкого скота, шесть тысяч верблюдов, тысячу пар волов и тысячу ослиц», дает ему семерых новых сыновей и трех дочерей, – теодицея не работает. Представить себе, чтобы «дубликаты» смогли искупить потерю первых детей Иова, – это издевательство.

Из Книги Иова мы должны вынести не то, что добродетель в конце концов вознаграждается, а то, что друзья Иова были неправы, оправдывая его страдания, и что именно Иов сказал правду: мы не заслуживаем того, чтобы страдать так, как страдаем. Я не говорю, что Бога нет, хотя сам я в него не верю. Я говорю, что если существование Бога можно сопоставить с постоянством и всеохватностью тягот в жизни человека, такое сопоставление не должно смягчать или отрицать наше гневное сострадание – к себе и другим.

Итак, мы наследники традиции, которая призывает нас сосредоточиться на всем самом хорошем в жизни, но при этом мы с болью осознаем, насколько жизнь тяжела. Открыть глаза значит встретиться лицом к лицу со страданием – немощью, одиночеством, горем, неудачами, несправедливостью, бессмысленностью жизни. Нельзя сморгнуть, наоборот, нужно посмотреть ближе. В наших скорбях мы нуждаемся в признании.

Именно в этом – импульс, легший в основу этой книги. Это карта, с помощью которой я маневрирую по пересеченной местности, учебник тягот и лишений – от личных травм до несправедливости и бессмысленности окружающего мира. В разных главах книги я выдвигаю разные аргументы, иногда привожу изъяны в идеях философов прошлого. Но размышления, которые в них содержатся, в равной мере относятся и к самим напастям, и к спорам вокруг них. Цитируя писательницу и мыслительницу Айрис Мёрдок: «Я могу выбирать только в рамках того мира, который в состоянии видеть, в нравственном смысле глагола „видеть“, зависящего от нравственного воображения и нравственного усилия»[18]. Именно описание мира, а не аргументы ориентирует нас в жизни, говорит нам, что чувствовать и что делать. Чтобы описать то, что есть на самом деле, нужно потрудиться. Здесь философия непрерывно взаимодействует с литературой, историей, наукой, кино. Я буду опираться на все, что у меня есть.

Я уже говорил, что моральная философия и «саморазвитие» (self-help) давно переплелись. Книга, которую вы держите в руках, в чем-то обязана именно такому развитию событий. Размышление об изъянах человеческого существования может смягчить их последствия и помочь нам жить более осмысленной жизнью. Однако эту книгу нельзя отнести к категории литературы по саморазвитию, если таковой считать «пять советов, как справиться с тоской» или «как добиться успеха, даже не пытаясь». Это не практическое применение отвлеченной теории или учения какого-то почившего философа, чтобы справиться с жизненными трудностями. Никаких танцев с бубном, никаких сиюминутных средств, только терпеливая работа утешения. У поэта Роберта Фроста есть строчка о человеческом страдании: «лучший выход всегда насквозь»[19].

Путь нам будут освещать две сокровенные мысли. Первая – что жить счастливо – не то же самое, что жить хорошо. Если хочешь быть счастливым, терзания из-за трудностей могут быть полезными, а могут и не быть. Но простое счастье не должно быть самоцелью. Счастье – это настроение или чувство, субъективное состояние; можно быть счастливым, живя во лжи. Представим ничего не подозревающую девушку Майю: ее погрузили в питательную жидкость, подключили к мозгу электроды, по которым каждый день подается поток сознания, имитирующий идеальную жизнь[20]. Майя счастлива, но ее жизнь складывается не лучшим образом. Она не делает почти ничего из того, что, как ей кажется, она делает, не знает почти ничего из того, что, как ей кажется, она знает, и не взаимодействует ни с кем и ни с чем, кроме соответствующего аппарата. Такой судьбы любимому человеку не пожелаешь: лежать взаперти в ванне, в полном одиночестве, да еще и обманутой.

Истина в том, что мы должны стремиться не к счастью, а к тому, чтобы жить как можно лучше. Как заметил философ Фридрих Ницше, «[ч]еловек стремится не к счастью; только англичанин делает это»[21] – укол в адрес Джереми Бентама, Джона Стюарта Милля и других мыслителей, ставивших во главу угла не боль, а удовольствие. Я не хочу сказать, что мы должны стремиться к тому, чтобы быть несчастными или равнодушными к счастью, но в жизни есть нечто большее, чем субъективные ощущения от нее. Наша задача – принимать тяготы жизни как подобает, и истина здесь – единственный метод. Нам приходится жить в том мире, какой он есть, а не в том, каким нам хотелось бы его видеть.

Вторая мысль-ориентир заключается в том, что, живя хорошо, мы не можем отделить справедливость от собственных интересов или отделить себя от других. По ходу книги выяснится, что и самые сокровенные переживания – о собственных страданиях, одиночестве, разочарованиях – неявно носят нравственный характер. Они неразрывно связаны с состраданием, ценностью человеческой жизни, с идеологиями краха и успеха, затушевывающими несправедливость. Честное размышление о невзгодах в нашей собственной жизни ведет к заботе о других, а не к нарциссическому самолюбованию.

Но давайте не будем преувеличивать эту мысль. В платоновском «Государстве» Сократ говорит, как справедливого человека, лишенного репутации, ложно обвиненного и преследуемого, подвергнут «бичеванию, пытке на дыбе, на него наложат оковы, выжгут ему глаза», но он все равно будет поступать по справедливости[22]. Для Платона жизнь этого человека складывается хорошо. Аристотель благоразумно не соглашается. Одно дело – действовать как должно, поступать правильно: Аристотель называет такое действие евпраксией; другое дело – жить так, как хотелось бы жить. Платоновская жертва добивается первого, но не второго. Он поступает правильно, но мы не хотели бы жить как он, в условиях, когда за правильные поступки приходится платить страшную цену.

Изъян во взгляде Аристотеля заключается не в том, что он проводит это различие – вполне разумное, а в том, что он сосредотачивает внимание на той жизни, которую вы бы хотели для себя, если можно было бы выбирать любой вариант жизни, а не на реалистичном диапазоне нормальных вариантов жизни. Жить хорошо в том смысле, который положен в основу этой книги, значит справляться с жизненными трудностями и при этом находить в жизни достаточно того, к чему стоит стремиться. Философия не может обещать счастье или достижение идеала, но она может помочь облегчить тяжесть человеческих страданий. Начнем с немощей телесных, затем перейдем к любви и утрате, далее – к структуре общества и закончим «целостностью космоса»[23]. Спойлер: если вы хотели узнать о смысле жизни, ищите его в шестой главе.

Первая глава посвящена не столь возвышенным вещам – физической немощи и боли.

Я объясню, как пагубные последствия немощи и постепенной утраты физических возможностей из-за старения часто воспринимаются неправильно. Как утверждают активисты, если бы не предрассудки и неприспособленная инфраструктура, не факт, что физическая немощь обязательно бы ухудшала нашу жизнь. Их – активистов – знания и опыт в нашем сознании находятся в тени фантазий об аристотелевской идеальной жизни – жизни, которая ни в чем не нуждается. Но этот идеал непоследователен, а активисты правы. Когда мы переходим от немощи к боли, философия обнаруживает свой предел: она не анестетик. Однако она может помочь нам понять, почему боль – это плохо, и вопрос этот гораздо сложнее, чем кажется. В выражении и признании тягот от боли есть и утешение для тех, кто эту боль испытывает, и «плацдарм» для сострадания.

Помимо физической боли существует боль душевная – от одиночества, утрат и неудач. Во второй главе, посвященной одиночеству, мы проследим потребность человека в обществе: начнем с проблемы солипсизма – мнения, что существует только «я», – и закончим идеей, что люди суть социальные животные. Мы увидим, что вред от одиночества обусловлен ценностью дружбы, которая в свою очередь обусловлена ценностью других людей. Фиксируя эту ценность, любовь обнаруживает родство с состраданием и уважением. Вот почему забота о нуждах других облегчает одиночество.

Темная сторона дружбы, как и любви, – уязвимость перед горем. В третьей главе мы обсудим разные измерения утраты – от разрыва в отношениях (расскажу о тяжелом расставании) до ухода человека из жизни. Мы увидим, как любовь оправдывает горе и что несчастье – неотъемлемая составляющая счастья. Глава заканчивается загадкой – столь эмоциональной, сколь и философской. Если факт ухода близкого человека из жизни есть причина для горевания, этот факт постоянен. Он никогда не исчезнет. Стоит ли тогда горевать до скончания века? Я обрисую пределы, до которых разум способен справиться с горем, и покажу, как практики горевания помогают добиться того, чего не в состоянии добиться разум.

В четвертой главе речь пойдет о личных неудачах. Мы поговорим о разъяренных буддистах, князе Мышкине из «Идиота» Достоевского и бейсболисте Ральфе Бранке. В этой главе я также выдвигаю тезис о том, что «победителями» и «проигравшими» мы становимся, подчиняясь соблазну изложить собственную биографию как цельный сюжет. Нам следует противостоять такому искушению – не рассказывать о своей жизни в простых, линейных категориях и больше ценить процесс, нежели результат. Но опять же, и для таких рассуждений есть предел. Сдвиги в восприятии, которые я предлагаю, невозможно осуществить, просто захотев это сделать. Потребуется работа над собой и борьба с идеологией, измеряющей человеческую жизнь в категориях достижений: такая шкала только укрепляет вопиющее материальное и классовое неравенство.

Тут легко найти мостик от личных неудач к вопросам несправедливости, которым посвящена последняя треть книги. В пятой главе мы оценим максиму критика Джона Берджера о том, что «не может быть счастья на земле без стремления к справедливости»[24].

С опорой на платоновское «Государство», а также на тексты философов Теодора Адорно и Симоны Вейль, я в ней утверждаю, что хотя люди, потворствующие несправедливости, могут быть счастливы, хорошо они жить не могут. Это не вывод из какого-то эзотерического доказательства, а нечто, чему мы учимся, «читая» мир вокруг нас, обращая внимание на несчастья в собственной жизни и в жизни других людей[25]. Таким образом, первая часть этой книги служит нравственной цели – она поможет нам проработать человеческие страдания на интимном уровне и понять, что они означают для общества в целом. В конце главы мы поговорим о нашей ответственности за справедливость и о том, что не мешало бы сделать хотя бы маленький шаг в ее сторону.

Заключительные главы обращены к Вселенной в целом и к будущему человечества.

Я объясню, как справедливость может придать смысл человеческой жизни и каким именно образом этот смысл зависит от нас. Здесь экзистенциальные вопросы об абсурде жизни сталкиваются с проблематикой климатических изменений, с настоятельной необходимостью действовать и бременем тревоги. В заключение мы поговорим о надежде и узнаем, как она оказалась среди бедствий, заключенных в ящик Пандоры. Вопреки двусмысленности моих слов, я найду применение и надежде.

В общем, эта книга о том, как сделать что-то путное из негодного материала – человеческого существования. Я предложу варианты действий в трудных ситуациях, например, как справляться с болью, заводить новых друзей, оплакивать утрату, с достоинством проигрывать, нести ответственность за несправедливость и искать смысл жизни. Здесь не может быть простых формул. Вместо них у меня есть истории, образы, идеи – какие-то из них заимствованные, другие – мои собственные, а также стремление максимально откровенно и гуманно подходить к обсуждению проблем, с которыми мы сталкиваемся, и делать выводы из собственных умозаключений. Философия – не пустое теоретизирование и не машина, работающая на одних лишь аргументах. На страницах этой книги вы найдете развернутую аргументацию и много чего еще, кроме нее, однако всё это будут слова, цель которых – изобразить человеческое существование так, чтобы направить желания в определенное русло. Не умаляя ценности абстрактных рассуждений, хочу сказать, что у философов тоже есть чувства.

Во введении к своей книге «Нравственность» британский философ Бернард Уильямс выступил с предостережением, о котором я часто вспоминаю. «Писать о моральной философии – дело опасное», – утверждает он, – «не только по причинам, характеризующим написание текстов на любые сложные темы или текстов о чем угодно вообще, но и по двум особым причинам. Первая из них – пишущий может обнаружить ограниченность и неадекватность собственных представлений более непосредственно, чем, пожалуй, в других разделах философии. Вторая причина заключается в том, чтоесли к автору отнесутся всерьез, возникает риск, что он введет людей в заблуждение по важным вопросам»[26]. Я думаю, он был прав, но альтернативы еще хуже – безликость и всякие пустяковые «интересные» факты. Философы, занимающиеся человеческим существованием, вынуждены при описании мира раскрываться сами. Боюсь, что в контексте написанной книги это относится и ко мне, хотя, когда я говорю «боюсь», я имею в виду «надеюсь».

Глава первая

Немощь

Невозможно забыть первый раз, когда врач опускает руки и говорит, что не знает, как быть, что анализы больше не нужны, процедуры не помогут и дальше давай сам. Такое случилось со мной в двадцать семь лет – напала хроническая боль – но в какой-то момент это произойдет у многих из нас: сначала недуг может привести к инвалидности, а потом и к смерти. Уязвимость организма – неотъемлемая составляющая человеческого существования.

Не помню, на какой фильм мы тогда пошли, помню только, что мы были в «Оуксе» – старом артхаусном кинотеатре на окраине Питтсбурга, – когда меня пронзила дикая боль в боку и срочно захотелось по-маленькому. Я бросился в туалет, и после полегчало, но в паху все равно всё было стянуто. Прошло несколько часов, и боль снова погнала меня пи́сать – я проснулся в час или в два ночи, пошел в туалет, но, как в дурном сне, легче мне не стало. Ощущение стянутости не проходило, и боль будто зажила своей жизнью, отдельной от организма. Ночь я провел в галлюцинациях и без сна, растянувшись на полу в туалете и время от времени писая в тщетных попытках усыпить свой соматический будильник.

Следующий день начался с похода к терапевту. Тот предположил, что у меня инфекция мочевыводящих путей и назначил курс антибиотиков. Но анализы оказались отрицательными, как и тесты на другие заболевания с заумными названиями. Боль при этом не проходила. С того момента хронологию событий я помню смутно. У меня плохая память, а медицинская бюрократия пресекла все попытки передать мои документы из Питтсбурга в Массачусетс, когда я переехал туда через одиннадцать лет, но основные эпизоды забыть невозможно. Сначала мне провели уродинамическое исследование: вставили катетер, попросили выпить какую-то жидкость из емкости и заставили мочиться в аппарат, замерявший скорость мочеиспускания, объем и функциональные особенности мочевого пузыря. Все оказалось в норме. После этого сделали цистоскопию: уролог – на вид подросток – мучительными поступательными движениями ввел мне в уретру старомодный цистоскоп, похожий на телескопическую антенну. По ощущениям там явно было что-то не в порядке, но результат опять оказался отрицательным: ничего, что представляло бы какой-то клинический интерес, никаких видимых повреждений или инфекций мочевого пузыря или мочевыводящих путей. В клинике, видимо, выдалось тяжелое утро, потому что врач и медсестра, получив нулевой результат, сразу обо мне забыли. Я робко привел в порядок одежду, вышел на улицу и сконфуженно поковылял по Форбс-Авеню обратно в нелепый готический небоскреб, где работал. Надо мной возвышался кряжистый фаллос Собора знаний – главного здания Питтсбургского университета, а из моего члена в трусы сочилась кровь.

Последняя консультация в Питтсбурге была уже у другого уролога. К тому моменту я начал привыкать к «моим симптомам» и мог даже спать несмотря на дискомфорт. Я жил своей жизнью – более или менее; боль стала фоновым шумом. Уролог рекомендовал продолжать в том же духе. «Я не знаю, чем объяснить эти ощущения», – говорил он. «Конкретной причины как будто и нет. К сожалению, так бывает довольно часто. Постарайтесь по возможности не обращать внимания». Он прописал нейротонин в малых дозах – противосудорожный и противоневралгический препарат, который пьют как снотворное, и отправил меня восвояси.

Меня до сих пор терзают сомнения – возможно, он дал мне его просто как плацебо. Казалось, препарат даже начал помогать, но через несколько лет я перестал его принимать: ощутимого эффекта все равно не было.

Так продолжалось примерно тринадцать лет – ни диагноза, ни лечения. Когда мог, я не обращал на боль внимания и с головой уходил в работу, нервно перенося случавшиеся время от времени внезапные обострения, из-за которых плохо спал и не мог нормально жить.

У родни моей тем временем хватало своих напастей. В 2008-м у тещи выявили рак яичников третьей стадии. Моя теща – писательница и критик Сьюзан Губар, написавшая вместе с Сандрой Гилберт книгу «Фурия на чердаке», в которой был поставлен вопрос, можно ли считать писательское перо метафорой пениса[27]. Женщина-ураган, она преодолевала болезнь писательством, с брутальной точностью описывая мучительную циторедуктивную операцию по удалению самых заметных опухолей, затем химиотерапию, болезненное введение дренажей, которые не помогли избавиться от послеоперационной инфекции, и последующую илеостомию. В книге «Записки женщины после операции» она упоминает о писателях и художниках, боровшихся с разными недугами, в том числе о Вирджинии Вулф, которая в эссе «О болезни» критиковала нежелание литературы заниматься этой темой[28]. Характерно, что и сама Вулф писала об этом очень чинно: «Возможно, у нее и вовсе не было кишок, если судить по количеству их упоминаний в книге», – сетовала писательница Хилари Мантел, рассказывая в книге «Встреча с дьяволом» о собственных больничных злоключениях[29]. Сьюзан исправляет упущение Вулф: в своей книге она откровенно описывает мучительные попытки сходить по-большому после удаления пораженного опухолью участка кишки длиной почти полметра, страх оконфузиться на людях, «болевую постель», к которой она была прикована семнадцать дней, пока дренаж пытался справиться со своей задачей, но так и не справился, экскременты, сочащиеся из стомы калоприемника, и хроническую немощь, вызванную раком и его лечением. «Прошло уже больше полугода после последней химии», – писала она, – «но ноги так и не работали: я могла стоять только несколько минут – сразу начинались боли и наваливалась усталость»[30]. Несмотря на весь этот ужас и вопреки прогнозам, она еще жива – благодаря экспериментальному препарату, который подействовал, когда третий курс химии не дал результата.

Тем временем у ее дочери – моей жены Мары – обнаружили дермоидную кисту на левом яичнике; «дермоидная» киста – опухолевое образование, которое содержит зачатки внутриутробных элементов и развивающиеся из них структуры, например, зубы и волосы; кисту пришлось удалять хирургическим путем. У Мары высокий риск рака груди и яичников из-за унаследованного от матери гена BRCA2, поэтому она регулярно проходит обследования.

Тесть пережил операцию на открытом сердце, а у мамы в Англии диагностировали раннюю стадию болезни Альцгеймера.

Я пишу здесь обо всех этих напастях не потому, что они на нас обрушились каким-то необычным образом, будто мы семья Иовов, а именно потому, что уверен: в них нет ничего необычного. Все мы сталкиваемся с болезнями и немощью. Каждый знает человека, у которого рак, болезни сердца, хронические боли. В эпоху ковида у многих болели и умирали друзья и родственники, часто в одиночестве. Хрупкость здоровья и всего, что от него зависит, невозможно игнорировать. Даже самые крепкие стареют, а их способности угасают с постепенным уходом из демографической группы, которую активисты движения за права инвалидов когда-то окрестили «временно трудоспособными»; понятие нетрудоспособности должно иметь значение для каждого, кто рассчитывает состариться. «Неидеальный» подход к жизни не предполагает, что на эти факты надо закрывать глаза и не обращать внимание на то, что происходит с организмом. Напротив, его основной вопрос – как жить с тем, что есть, когда наш организм барахлит.

Один из базовых уроков, которые можно вынести из последних работ в области философии медицины, – необходимость бережного отношения к словам. Взяв за основу идею здоровья как правильного функционирования организма и его «компонентов», формирующийся консенсус противопоставляет болезнь (disease) как категорию сбоя и недуг (illness) как негативное воздействие болезни на жизнедеятельность[31]. Болезнь – биологическое явление; недуг, по крайней мере, частично – явление «феноменологическое», суть которого в том, как мы ощущаем жизнь. Оно, как говорят философы, «контингентно», то есть зависит от того, ухудшится ли из-за болезни жизнь человека или нет. В целом, насколько хорошо вы сможете жить, когда ваш организм даст сбой, зависит от последствий, которые везде обусловлены везением и социальными обстоятельствами. Если вам есть где взять лекарства, серьезная болезнь, например, диабет первого типа, может протекать так, что не станет тяжелым недугом; без медицинской помощи вас могут убить незначительная инфекция или дизентерия. В результате недуги «распределяются» еще более несправедливо, чем болезни – по признакам благосостояния, расы и гражданства.

Другая деликатная и неочевидная ситуация складывается с инвалидностью, потерей трудоспособности – как долгосрочной, так и той, что возникает постепенно, в связи со старением. В последние несколько десятилетий теоретики инвалидности выступали за социальное понимание смысла инвалидности, физических ограничений. Так, в книге «Необыкновенные тела» критик Розмари Гарланд-Томсон выступила за то, чтобы «переместить инвалидность из сферы медицины в категорию политических меньшинств»[32]. Именно благодаря усилиям этих меньшинств в Америке и Британии были приняты законы о защите прав и противодействии дискриминации людей с инвалидностью. Инвалидность – важнейшая тема борьбы за гражданские права.

Прошло некоторое время, прежде чем эти идеи дошли до наших философских закоулков, но вот уже философ Элизабет Барнс в недавней своей книге соглашается: «Иметь физическую инвалидность – не значит иметь какой-то телесный изъян, это лишь значит, что вы вместе со своим телом относитесь к меньшинству»[33]. Гарланд-Томсон и Барнс не во всем совпадают: они расходятся во взглядах на природу или «метафизику» инвалидности[34]. Но они, как и многие теоретики инвалидности и активисты, сходятся во мнении, что если абстрагироваться от предрассудков и плохой инфраструктуры, физическая инвалидность не обязательно портит жизнь. Как и гомосексуальность в гомофобной культуре, инвалидность может вредить человеку, но это проблема общества, а не естественная неизбежность. Физическая инвалидность сама по себе не является препятствием для нормальной жизни.

Такое утверждение вызывает одновременно неприятие и недоумение. Философы часто рассматривают навязывание инвалидности в парадигме травмы или увечья,[35] тогда как физически здоровые люди могут с ужасом смотреть на перспективу стать глухими, слепыми или неспособными ходить. Но, хотя его легко неправильно истолковать, в утверждении активистов есть своя правда: при наличии адекватной инфраструктуры физическая инвалидность не должна мешать человеку жить не хуже большинства людей.

Если физическую инвалидность отнести к категории явных телесных дисфункций, то она ближе к болезни (disease), а не к недугу (illness). Телесная дисфункция носит биологический характер, но ее влияние на жизненный опыт обусловлено обстоятельствами. Это значит, что в определенном смысле физическая инвалидность не может сама по себе нести ничего плохого. Если жизнь из-за нее стала хуже, это потому, что она влияет на то, как именно вы живете. Более общая мораль содержится в даосской притче об удачливом крестьянине, которую я вычитал в замечательной книжке с картинками Джона Мута «Короткие рассказы о дзене»[36]. От крестьянина сбежала лошадь, и соседи сочувствуют: «Как же не повезло!» «Наверное», – отвечает крестьянин. Лошадь возвращается еще с двумя: «Как же повезло!» «Наверное», – отвечает крестьянин. Сын крестьянина пытается сесть верхом на одну из необъезженных лошадей и ломает ногу: «Как же не повезло!» «Наверное», – парирует крестьянин. Из-за перелома сына не могут призвать на войну: «Как же повезло!» «Наверное», – отвечает крестьянин.

Так что все зависит от обстоятельств. Конкретнее: улучшает или ухудшает физическая инвалидность вашу жизнь, зависит от того, какие последствия она за собой влечет. Более того, большие массивы данных свидетельствуют, что даже в нынешнем состоянии мира последствия инвалидности не так уж страшны: люди с физическими недостатками оценивают свое благополучие не сильно хуже остальных. В недавнем обзоре научной литературы читаем: «Есть множество исследований, из которых можно сделать вывод, что люди, имеющие ту или иную форму инвалидности, как правило, не испытывают значительного или какого-либо постоянного снижения удовольствия от жизни»[37].

И, тем не менее, вопросы остаются. Невозможно отрицать, что инвалидное кресло, слепота или глухота лишают вас очень важного, например, удовольствия от одиночного похода в горы, возможности созерцать красивый ландшафт или слушать пение птиц.

В этом смысле последствия пагубные. Но, если вспомнить притчу об удачливом крестьянине, инвалидность может быть сопряжена и с побочными выгодами. Однако при прочих равных как инвалидность может не ухудшить жизнь? Разве человеку не становится хуже, если у него отнять что-то важное?

Загадка кроется в ошибочных представлениях о природе хорошей жизни или счастья, которые восходят еще к Аристотелю. Дело не только в том, что Аристотель был озабочен идеальной жизнью, той, которую вы должны были бы выбрать, если бы все зависело от вас, и не в том, что он считал инвалидность любого рода несовместимой со счастьем. Он считал счастьем жизнь «ни в чем не нуждающуюся»[38], нечто, что «больше всех [благ] достойно избрания», к чему нечего прибавить[39]. Если бы в эвдемонии не хватало чего-то хорошего, утверждал он, то добавление этого хорошего мы сочли бы улучшением, но ведь эвдемония – уже лучшее. Такой подход соответствует представлению Аристотеля об отдельно взятой идеальной жизни, организованной вокруг одного вида деятельности – в итоге оказывается, что речь о созерцании, хотя из первых девяти книг «Никомаховой этики» можно было бы сделать вывод, что философ рассматривает жизнь состоявшегося государственного деятеля.

Современные авторы, «вербующие» Аристотеля для своих изысканий в области саморазвития, предпочитают не обращать внимания на его мономанию. Психолог Джонатан Хайдт высказывается в характерном ключе: «Говоря, что благополучие или счастье (эвдемония) есть „деятельность души сообразно идеалу и добродетели“, – пишет он, – Аристотель не имел в виду, что счастье возникает от раздачи благ бедным или подавления сексуальности. Он имел в виду, что жить хорошо значит развивать свои сильные стороны, реализовывать потенциал и стать тем, кем вам определено природой»[40]. Однако, не считая секс-позитивности, Аристотель говорил именно то, чего, по утверждению Хайдта, он не говорил. Эвдемония по Аристотелю есть жизнь интеллектуального идеала, проходящая в размышлениях о космосе и его законах, либо жизнь практической добродетели – мужества, сдержанности, щедрости, справедливости, дружбы, гордости – обеспеченная всеми дарами судьбы. В мышлении Аристотеля нет места множественным вариантам нормальных жизней, в которых отдельные личности развивают свои таланты, интересы и вкусы.

Мираж идеальной жизни, ни в чем не нуждающейся, убеждение, что существует только один путь к процветанию, – с такими идеями необходимо бороться.

Когда я думаю о своих героях – людях, проживших хорошую (если такое вообще возможно), хоть и не идеальную жизнь, – мне нравится, что они очень разные: политик-визионер и активист Мартин Лютер Кинг, писательница и мыслительница Айрис Мердок, бейсбольный менеджер Билл Век. Список можно было бы продолжить, и он стал бы еще разношерстнее: мой учитель Д.Х. Меллор, культовый талмудист рабби Гилель, ученая Мари Кюри… Можете составить свой список. Я уверен, что в него войдут очень разные люди.

Такое разнообразие показывает, насколько либерализовались представления о хорошей жизни за долгое время, прошедшее после появления аристотелевой этики. Можно любить не одно занятие – созерцание или государственное управление, – но и великое множество разных вещей, имеющих смысл – музыку, литературу, телевидение, кино, спорт, игры, общение с друзьями и родней, жизненно важный труд врачей, медсестер, учителей, фермеров и санитаров, коммерческие инновации, фундаментальную и прикладную науку, да ту же философию.

Дело не в том, что нет разницы, чем заниматься. Аристотель, возможно, ошибался в том, что держал в поле зрения лишь один идеал жизни, но он был прав, когда говорил, что некоторые вещи стоят того, чтобы к ним стремиться, а другие – нет. Взять, к примеру, Бартлби из замечательной повести Германа Мелвилла «Писец Бартлби»[41]. Рассказ ведется от лица самодовольного, но благонамеренного адвоката, который нанял таинственного Бартлби в качестве переписчика судебных бумаг. Сюжет вертится вокруг внезапного отказа Бартлби проверить со своим шефом какой-то документ. «Бартлби <…> ответил необыкновенно тихим, ясным голосом: Я бы предпочел отказаться»[42]. С этого момента все развивается по спирали. Не объясняя причин, Бартлби повторяет свою мантру. Он «предпочитает» не есть ничего, кроме имбирного печенья, не разговаривать с коллегами, не ходить за письмами на почту, не помогать адвокату, отказаться уходить с работы и поселиться в конторе, не отвечать на вопросы о своей жизни. Он предпочитает, чтобы его оставили в покое, не покидает работу, даже когда его увольняют, не хочет больше заниматься переписыванием бумаг, но и переезжать к адвокату или устроиться на другую должность тоже не желает, а когда его насильно отправляют в тюрьму, Бартлби предпочитает не есть, пока не умрет. Мы, может, и сочувствуем Бартлби, но его желания не имеют смысла.

То есть не все желания равны: есть какие-то рамки в отношении того, чего имеет смысл желать, но внутри рамок разумного мы можем преуспеть самыми разными способами, занимаясь бесчисленным множеством разнообразных занятий. Как только мы усвоим этот принцип, идея о том, что хорошая жизнь «ни в чем не нуждается»[43], покажется нам бессмысленной. Она явно ложная по отношению к жизни людей, о которых я говорил выше: все они терпели неудачи, всем им чего-то да не хватало. Не то что бы человеку нужно стремиться приобщиться ко всему хорошему, полюбить все виды музыки, литературы, искусства, все виды спорта, все хобби, работая при этом одновременно уборщиком, медбратом, преподавателем, поэтом и священником.

Карл Маркс писал, что «коммунистическое общество <…> создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно»[44]. Но даже он не предполагал, что так должно быть обязательно. Если нечто имеет ценность, это не значит, что мы должны или обязаны проявлять к нему интерес. Беречь как нечто, достойное защиты и сбережения, – да, но вряд ли больше[45]. Быть равнодушным к фри-джазу, классическому фортепиано или дэт-металу – нормально: каждому свое. Главное, чтобы все это уцелело – на радость другим людям. На практике хорошая жизнь – избирательна, ограничена, дробна. В ней есть место сто́ящим штукам, но и многочисленные «пробелы» не обязательно ее портят. Из-за того, что мне не нравится искусство прерафаэлитов или я не знаю, как поставить забор, моя жизнь хуже не станет. Мне хватает своего.

Рискуя показаться легкомысленным, скажу: именно поэтому физические недостатки, как правило, не мешают нам жить хорошо. Они мешают нам заниматься чем-то сто́ящим и поэтому в некотором смысле вредят. Но никто все равно не может заполучить все, что имеет ценность, поэтому лишиться каких-то, пусть и многих, стоящих вещей не страшно. В большинстве случаев физические недостатки оставляют достаточно места для тех или иных важных вещей в жизни, и жизнь эта оказывается не хуже, чем у большинства, а иногда и лучше.

Билл Век начал свой путь в бейсбол продавцом попкорна в клубе «Чикаго-Кабз», президентом которого был его отец Билл Век-Старший[46]. В дальнейшем Век-младший стал владельцем и генеральным менеджером нескольких бейсбольных команд: сначала малоуспешной «Милуоки Брюэрс», затем команд высшей лиги «Кливленд Индианс», «Сент-Луис Браунс» и «Чикаго Уайт Сокс». Век внедрял в бейсболе принципы расовой интеграции и первым в Американской бейсбольной лиге подписал контракт с темнокожим игроком. Век радовал болельщиков, даже когда его команды проигрывали: он, в частности, придумал повсеместную сегодня фишку, которая призвана была заполнить перерывы между таймами на бейсбольных матчах – с музыкой, трюками и вовлечением зрителей. Он же приводил свои команды к победам – сначала «Индианс» в 1948 году, затем «Уайт Сокс» в 1959-м. Век установил первое в бейсболе «взрывающееся табло», которое запускало фейерверк, когда «Уайт Сокс» выбивали хоум-ран. Всё это он делал, преодолевая последствия ранения, полученного во время Второй мировой войны: из-за него ему сначала ампутировали правую стопу, а в конечном итоге и большую часть ноги.

Гарриет МакБрайд Джонсон родилась с мышечной дистрофией и со временем стала адвокатом и активисткой движения за права инвалидов. Дожив вопреки ожиданиям до среднего возраста, не имея возможности ходить, она потеряла подвижность рук и способность проглатывать большинство видов твердой пищи[47]. В мемуарах Джонсон рассказывает пронзительные истории о том, как она протестовала на телемарафоне Джерри Льюиса в поддержку страдающих мышечной дистрофией, спонтанно начала кампанию, чтобы избраться в окружной совет Чарльстона, ездила на Кубу, фотографировалась для «Нью-Йорк Таймс» и дебатировала с философом Питером Сингером, который считает, что родители должны иметь возможность подвергать «эвтаназии» младенцев, родившихся с таким заболеванием, как у нее. Ее ответ Сингеру – краткое изложение моих аргументов. «Разве мы хуже живем?», – вопрошала Джонсон. «Я так не думаю. Во всяком случае, не в каком-то содержательном смысле. Слишком много переменных здесь влияют»[48]. В отношении шансов на хорошую жизнь действуют много факторов, в том числе обусловленных случаем.

Таковы философские основы социологических опросов, показывающих, насколько мы жизнестойки, – они объясняют и подтверждают вывод, что люди с физическими недостатками в среднем живут едва ли хуже тех, у кого их нет. Если вам кажется, что такого не может быть, могу сказать две вещи. Во-первых, нам следует задаться вопросом, почему мы считаем, что жизнь людей с инвалидностью обязательно хуже нашей: мы опираемся на содержательные мнения или на собственные страхи и предрассудки?[49] Проникновенный рассказ Джонсон о той встрече с Сингером сам по себе оказался действенным способом нравственного воспитания – всем рекомендую его прочитать[50]. Во-вторых, нам следует признать, что бывает по-разному. Например, есть разница между инвалидностью врожденной и приобретенной. Физические недостатки – не препятствие для хорошей жизни, но это не значит, что приобретенная инвалидность не несет в себе травму. Часто несет. Однако эмпирические данные свидетельствуют, что в большинстве случаев травма оказывается гораздо скоротечнее, чем мы думаем[51].

Скептически настроенные философы спросят, почему же неправильно калечить людей, если инвалидность не делает их жизнь существенно хуже[52]. Вопрос справедливый. Ответ отчасти заключается в том, что к инвалидности сложно адаптироваться[53], а отчасти – что неправильно вмешиваться в право людей распоряжаться собственным телом независимо от того, наносите ли вы этим человеку существенный вред или нет[54]. Но есть еще один важный тезис. Причинить человеку вред вполне нормально, если это спасет его от более серьезной опасности, например, если вдруг придется сломать ногу человеку без сознания, чтобы вытащить его из горящего автомобиля. Но ненормально причинять осознанный вред даже в ситуациях, когда общий исход будет позитивным. Философ Шона Шифрин предложила жестокий мысленный эксперимент: некто сбрасывает с вертолета на ничего не подозревающих жертв слитки золота на миллионы долларов и этими слитками разбивает людям головы, ломает руки-ноги[55]. Реципиенты такой щедрости, может быть, в конечном итоге и будут рады, что «получили по голове» – от травм они оправятся, золотом расплатятся за лечение, и деньги еще даже останутся. Однако благодетель, разбрасывавший золото, поступил неправильно. Аналогичным образом, причинение инвалидности – потеря зрения, слуха или, скажем, подвижности – есть причинение вреда, и нельзя так поступать по отношению к человеку без его согласия, даже если его жизнь не станет в целом хуже[56].

Последнее затруднение – самое значимое. Я говорю о физической инвалидности обобщенно, привожу средние показатели и рассказываю о том, что бывает «как правило». Я ни в коем случае не хочу отрицать, что опыт инвалидности может быть очень тяжелым и разрушительным для жизни отдельного человека. Если инвалидность слишком сильно ограничивает вашу деятельность, оставляет слишком мало возможностей для важных вам занятий, это может сломать вашу жизнь, и нет никаких гарантий, что вы когда-нибудь приспособитесь к новой реальности. Именно в таких случаях принципиальное значение приобретает инфраструктура. В наших общих силах определить, насколько физическая инвалидность влияет на доступность рабочих мест, образования и социальных возможностей.

Проблема – в несоответствии физических тел людей и окружающей их антропогенной среды, хотя среду эту как раз можно менять. Учебные заведения и работодателей можно обязать учитывать интересы инвалидов и дать им необходимые для этого ресурсы. Здания можно сделать доступными. Социальная политика может свести к минимуму барьеры, мешающие людям с физическими недостатками жить нормальной, разнообразной жизнью.

Но и это сильное упрощение. Мы подробно остановились на том аспекте физической инвалидности, который связан с отсутствием или потерей способности что-то делатьиз-за физического недостатка. Отсутствие доступа к каким-либо благам, как я уже сказал, вовсе не означает отказа в праве на благополучную жизнь. С таким опытом сталкиваемся все мы и с возрастом будем сталкиваться все чаще. Но у многочисленных форм инвалидности и недугов есть и другая сторона. Помимо невозможности каких-либо действий имеет место физическая боль. Опросы, показывающие, что жизнь с инвалидностью не так мрачна, как мы думаем, также указывают и на исключения. Согласно исследованию, проведенному среди пожилых людей под руководством экономиста и философа Эрика Ангнера, «объективные показатели [здоровья] во всех случаях, кроме двух, не коррелировали со счастьем… Изнуряющая боль и недержание мочи приводят к снижению уровня счастья даже при условии контроля за субъективной оценкой собственного здоровья»[57].

Таковы основные составляющие почти любого недуга: потеря тех или иных способностей и боль. Страдаете ли вы от рака, последствий инсульта, диабета или какого-то более скоротечного заболевания, например, ковида, болезнь можно свести к утраченным способностям, физическим страданиям и вызванным ими тревогам, среди которых и страх смерти. То же можно сказать о последствиях старения. Мы еще поговорим о страхе смерти, когда будем обсуждать горе и надежду. Здесь же мы рассматриваем недуг сквозь призму его физического воплощения – во-первых, инвалидности, во-вторых, боли.

У меня нет инвалидности, и в этой части мои рассуждения пока вторичны, что неизбежно: когда пишешь о том, чего сам не испытывал, приходится идти на риски и делать оговорки. Когда речь заходит о сбоях в работе организма, от этого никуда не деться (к счастью): ведь никто не может страдать сразу от всего. Но у меня есть собственный опыт боли, и, сознавая ее индивидуальные особенности, я могу писать о ее месте в своей жизни, которая в остальном складывается удачно.

____

После тринадцати лет относительной стабильности, за которые, правда, время от времени случались приступы, все покатилось по наклонной. Боль стала жгучей, стягивающей и настолько сильной, что у меня больше не получалось заглушать ее физической нагрузкой, так же как не получалось ее «переспать». Уже в Бруклине, штат Массачусетс, я пошел на прием к третьему урологу. Она снова сделала все основные исследования – уродинамическое обследование, которое заставила пройти стоя, так что я даже потерял сознание, и еще одну цистоскопию. Хотя она прошла намного легче первой, я не смог заставить себя смотреть на эндоскопию в реальном времени. По словам доктора, она обнаружила сильное воспаление и предложила сделать трансуретральную операцию, чтобы его устранить.

Операция была рискованной, но я был к ней готов, хотя в итоге все-таки струсил.

Сомнения привели меня к урологу номер четыре, который сказал, что операция может вызвать серьезные осложнения, и предложил вместо этого при обострениях пить антибиотики. Несколько месяцев все было нормально, и когда начался очередной приступ, я стал пить таблетки; ощутимого эффекта они, впрочем, не давали. Еще через полгода началась самая жуткая фаза – боль не проходила, и были периоды, когда я вообще не спал. Тогда я оказался на приеме у пятого уролога, к которому хожу до сих пор. Он сказал, что отказ от операции – решение правильное, но антибиотики тоже, мол, не помогут. Он сообщил, как называется мое состояние – синдром хронической тазовой боли – название означает ровно то, на что указывает, но почти ничего не объясняет, – и прописал «альфа-блокатор». Блокатор, кажется, тоже ничего не дал, но это был первый врач из тех, к кому я обращался, кто серьезно отнесся к моему состоянию, признал, что лечится оно с трудом, и рассказал о неутешительных прогнозах. Такое признание само по себе подействовало как маленькое утешение и подвигло меня к написанию этой книги.

С тех пор приступов было еще много. Я начал принимать снотворное – сначала доксепин, потом амбиен, на несколько ночей их хватило, но потом эффект исчез, – и прошел еще один цикл обследований. Процедуры спровоцировали у меня самый длительный приступ жгучей боли за всю жизнь, но ничего полезного не дали. Я вернулся к жизни с болью – обострения происходят все чаще, игнорировать их все сложнее.

Тот факт, что боль наносит человеку вред, может показаться слишком очевидным и не заслуживающим внимания. Но мне интересно, почему вред столь велик, особенно в таком случае, как мой, когда боль, которую я испытываю каждый божий день, не назовешь изнурительной. Еще счастье, что я в состоянии вполне нормально функционировать. Хуже всего – недосып. Так что еще сказать о том, какой вред наносит человеку боль?

Язык с трудом передает боль – возможно, первой эту банальность высказала Вирджиния Вулф. «В английском языке, которым можно выразить мысли Гамлета и трагедию Лира», – писала она, – «нет слов, чтобы выразить дрожь и головную боль»[58]. Изречение Вулф разбирает литературный критик и культуролог Элейн Скерри в книге «Тело болящее», которая успела стать классикой. Она пишет: «В физической боли, в отличие от других состояний сознания[59], нет референтного содержания. У нее нет причины и нет назначения. Именно потому, что у боли нет объекта, она, как никакой другой феномен, сопротивляется объективации в языке»[60].

Но как человек, живущий с болью, могу сказать, что Вулф и Скерри ошибаются.

У физической боли есть «референтное содержание»: она репрезентует травму или тяжелое состояние той или иной части организма. А для обозначения свойств боли слов у нас как раз много. Не соглашаясь с Вулф, Хилари Мантел пишет:

А как же тогда весь наш «болевой» вокабуляр – спазмы, стриктуры и судороги, боль ноющая, тянущая, сверлящая, колющая и щиплющая, пульсирующая, жгучая, жалящая, резкая, обжигающая, будто с вас сдирают кожу? Прекрасные слова. Древние слова. Ни у кого не бывает такой боли, для которой в дьявольском словаре мучений уже не нашлось бы определения[61].

Пульсирующая, жгучая, сдавливающая боль – это про меня.

О том, что боль – не просто ощущение, а образ, сигнал организма, терпящего бедствие, – говорил еще философ Джордж Питчер в 1970 году: «Осознавать боль значит воспринимать и, в частности, чувствовать в результате стимулирования болевых рецепторов и нервов часть своего организма, оказавшуюся в травмированном, раненом, раздраженном или патологическом состоянии»[62]. Питчер в чем-то прав, хотя он говорит так, будто боль не бывает обманчивой. Как тогда быть с фантомными болями у тех, кто лишился конечностей? Как быть с моей болью, которая не отражает каких-то объективных повреждений или тяжелых процессов там, откуда она «подает сигналы»? Дело в том, что боль – это внешнее проявление телесных повреждений или процессов, но внешние проявления могут быть обманчивыми. Это не значит, что боль не реальна или не имеет «референтного содержания», просто она искажает представление о том, что происходит в организме.

В результате возникает любопытная рефлексивность, которую так любят философы.

Обманчивая, фантомная боль – самая «мета-» из всех видов боли. Она искажает представление о том, что происходит в той или иной части организма, как бы сообщая, что там всё плохо. Это означает, что та или иная система в организме, призванная отслеживать повреждения или неблагоприятные процессы, – система болевых рецепторов, – сама оказалась повреждена. Она сообщает вам, что с вами что-то не так, хотя на самом деле всё в порядке. Но и сам этот сбой свидетельствует о том, что с вами все-таки что-то не так! Так что фантомная, обманчивая боль не бывает полностью обманчивой, хотя и подает ошибочный сигнал о проблемах, о которых призвана сигнализировать. Не бывает боли без какой-то патологии. Боль такой ошибки не допускает.

Хроническая или острая, от застарелого синдрома или внезапная и сильная, как при мигрени, физическая боль сообщает, что в организме что-то происходит, заставляет обратить на него внимание. Именно так она и портит нам жизнь. Боль привлекает к себе внимание, лишает нас возможности взаимодействовать с миром, получать удовольствие от своих занятий или полностью отключиться во сне. Чем бы мы ни занимались, боль не дает нам сосредоточиться. На пределе, когда боль становится невыносимой, область самосознания сужается до точки, в которой уже не остается ничего другого. Боль не просто вредит сама по себе, она мешает заниматься многими полезными вещами.

Когда мы здоровы, мы редко так ощущаем свой организм. Мы «чувствуем через него», непосредственно осознавая объекты и людей, с которыми взаимодействуем, но едва ли осмысляем сложные физические процессы, благодаря которым это происходит. Играя сонату для органа № 4 Баха, органистка думает не о движениях своих пальцев по клавишам, а о музыке, переведенной загадочным образом в ноты, мелодию и темп. Если она начнет концентрироваться на собственных пальцах, исполнение скорее всего сорвется. Парадокс: когда мы не задумываемся о своем теле, оно как бы исчезает, превращается в прозрачный «интерфейс». Это наводит на мысль, что человек представляет собой не только физическое тело, но и нечто иное, нематериальное. Боль же тянет нас назад к телесности. Философ и врач Дрю Ледер так пишет об этом в книге «Отсутствующее тело»: «Больное тело перестает быть „основой“, из которой что-то может возникнуть, оно становится объектом притяжения внимания и сил. Если тело „всплывает“ как тема, его дополнительная, преходящая польза улетучивается»[63].

Даже Рене Декарт – философ нового времени, отстаивавший «реальное различие» между умом и телом и считавший ум или душу нематериальной субстанцией, – споткнулся на проблеме боли:

Природа учит меня <…>, что я не только присутствую в своем теле, как моряк присутствует на корабле, но этими чувствами – боли, голода, жажды и т. п. – я теснейшим образом сопряжен с моим телом и как бы с ним смешан, образуя с ним таким образом некое единство. Ведь в противном случае, когда тело мое страдало бы, я <…> не ощущал бы от этого боль, но воспринимал бы такое повреждение чистым интеллектом, подобно тому как моряк видит поломки на судне[64].

Декарт здесь путается. Как может нематериальная душа «смешаться» с плотью и кровью человека? Противопоставление, которое он хочет обозначить, не имеет смысла в рамках его дуалистического представления о разуме и теле как совершенно разных сущностях.

Боль доказывает, что человек не сводится только к разуму, каким-то образом привязанному к плоти: человек по сути своей «воплощен». Как пишет французский философ Морис Мерло-Понти в работе «Примат восприятия», «для нас тело – нечто большее, чем некий инструмент или средство; наше тело есть наше выражение в мире, видимая форма наших намерений»[65].

Что нам дают философские размышления о теле, когда мы пытаемся справиться с болью? Отчасти, я надеюсь, они дают утешение – благодаря тому, что кто-то нас видит и понимает. Боль – это одиночество и отчуждение. Легко почувствовать, что кроме тебя никого нет, и воображать себе, как прекрасно себя чувствуют случайные прохожие. Боль часто невидима. Но вы не одиноки: философия – свидетель страданий, от которых никуда не деться, если у вас есть тело.

Есть еще одно своего рода утешение: оно – в прозрачности здоровья, в том, что Ледер называет «отсутствием» здорового тела. В мучительных тисках боли я иногда чувствую, что не хочу ничего – только бы жить без боли. Просто расслабиться, хоть раз почувствовать себя физически здоровым – уже вершина блаженства. Это чувство реально, но обусловлено одной из иллюзий боли. Ведь почти сразу после того как боль проходит, тело как бы уходит на второй план, перестает привлекать внимание, и ожидаемое блаженство не наступает. Радость избавления от боли подобна образу, который исчезает, едва вы пытаетесь в него вглядеться, или ткани, настолько мягкой, что она не создает трения и поэтому не ощущается на ощупь.

Пытаться сконцентрироваться на отсутствии боли – все равно что включать свет, чтобы увидеть темноту.

Философы могли бы сравнить удовольствие от отсутствия боли с мысленным экспериментом, когда общеизвестные свойства той или иной вещи по какой-то причине не проявляются в момент, когда должны. Такие ситуации получили в философии название finkish (зд. «несбыточные») – от глагола fink out – здесь «не оправдать ожиданий»[66]. Мне же ближе Альфонс Доде – французский писатель конца XIX века, испытавший на поздней стадии своего сифилиса разочарование от ремиссии: «Арестант представляет свободу лучше, чем она есть на самом деле. Пациент представляет здоровье как источник неописуемых удовольствий, чем оно не является»[67].

Как бы ни было тяжело испытывать боль, как бы сильно вам ни хотелось, чтобы она прошла, вы, скорее всего, будете преувеличивать степень блаженства в момент, когда боль прекратится. Мнимое блаженство от жизни без боли доступно только тем, кто с этой болью живет: это тот самый несбыточный (finkish) опыт, который будто растворяется в воздухе, когда вы, казалось бы, его достигли. То есть вы теряете меньше, чем думаете. Такие рассуждения приносят мне некоторое облегчение, хотя бы потому, что я люблю парадоксы. Возможно, они подходят таким как я – философам. Для остальных утешение слабое, я это признаю. Если же посмотреть под другим углом, мало того, что жизнь с болью сама по себе травмирует, иллюзорность, несбыточность жизни без нее добавляет к ней элемент издевательства. Боль не просто портит жизнь, она еще и дает ложное представление о том, каким радостным могло бы быть избавление от нее. Можно смотреть на это и так, и так: и как на утешение, и как на издевку. Как бы там ни было, понимать последствия боли полезно, даже если эта польза заключается лишь в знании правды.

Боль учит нас, что мы не можем выпрыгнуть из своего тела и не можем по достоинству оценить, что значит жить без боли. Но не только: еще благодаря ей мы узнаем о собственном отношении к другим людям и о том, как они относятся к нам. Если я и смог вынести что-то полезное из своего опыта жизни с хронической болью, то только слепое сострадание ко всем. Внимание к собственным страданиям больше похоже на внимание к другим людям, чем могло бы показаться.

Чтобы это понять, нужно немного углубиться в «теорию морали» – раздел философии, стремящийся сформулировать стандарты того, что такое хорошо и что такое плохо. Одна из ключевых идей современной теории морали – «обособленность людей» (separateness of persons)[68]: этические компромиссы, имеющие смысл в жизни одного человека, теряют смысл, если затрагивают других конкретных людей. Если вы запланировали лечение корневого канала зуба, вы в ближайшем будущем компенсируете свои страдания избавлением от последующих страданий – более сильных болей: такой компромисс или обмен абсолютно рационален. Однако заставлять страдать одного человека, чтобы избавить от страданий другого, нормальным не считается. Вся разница – в обособленности людей.

Та же мысль актуальна, когда на кон поставлено страдание многих. Предположим, вам нужно выбрать – спасти одного человека от мучений, которые продлятся час, или избавить множество людей от легкой головной боли. Есть ли какое-то число, порог, на котором вы бы предпочли спасти много людей, а не одного? Возьмем страдания сифилитика Альфонса Доде. Вот строчки из его фрагментарных дневников:

Странные боли, жгучая боль пронзает все тело, режет его на куски, будто прожигает… Распятие. Вот на что это было похоже прошлой ночью. Крестные муки: страшное выкручивание рук, ног, коленей; нервы напряжены и натянуты до предела. Грубая веревка, обвязанная туго вокруг торса, копье, вонзающееся в ребра. Кожа, содранная с горячих, пересохших губ, покрытых коркой от лихорадки[69].

Хотя я в шутку говорю жене, что описания сифилиса у Доде кажутся знакомыми, я едва ли могу представить, каково ему пришлось. Если бы мы могли выбирать – облегчить его боль или легкую мигрень у тысячи человек, я уверен, что мы должны были бы спасти Доде. А если речь пойдет о головной боли у миллиона человек, у миллиарда, у триллиона?

Философы, убежденные в обособленности людей, отрицают нарушение баланса. Облегчение легкой боли для многих независимо от их числа не может компенсировать муки одного, поскольку боль причиняет страдание разным, отдельным людям. Одно с другим не складывается. Именно поэтому имеет смысл вкладывать деньги в лечение редких, но мучительных болезней, а не в чуть более эффективные лекарства от головной боли. Малые выгоды для многих не перевешивают страданий, от которых мучаются некоторые.

Все выглядит иначе, когда в дело не вовлечены отдельные, обособленые друг от друга люди. Избавление от множества легких приступов боли одного человека, например, облегчение многолетней хронической тазовой боли может компенсировать более сильный, но краткосрочный приступ боли, который испытывает тот же человек. Если бы в природе существовала тяжелая трехчасовая операция без анестезии, которая избавила бы меня от хронической боли, мне кажется, я должен был бы согласиться на нее. Такие компромиссы имеют смысл, если речь идет об одном человеке: вместо двух тысяч недель легкой боли – примерно столько мне еще, видимо, осталось – три часа мучений. Но мы не можем распространить эту логику на кого угодно без учета обособленности людей. Если бы я мог спасти одного человека от трех часов мучений или две тысячи людей – от одной недели легкой боли, было бы неправильно спасать две тысячи. В этом смысле забота о себе совершенно не равна заботе о других.

Так, по крайней мере, я считал, пока восемнадцать лет назад не началась моя хроническая боль. Я не поменял своего мнения о той гипотетической операции и по-прежнему не считаю, что нам нужно было пожертвовать Альфонсом Доде. Я бы скорее предпочел три часа мучений, чем хроническую боль в тазовой области, но не стал бы лечить массовую головную боль за счет страданий Доде. Сомневаться я начал в аналогии между этими двумя вариантами. Опыт жизни с хронической болью не похож на переживание многочисленных отдельных эпизодов боли, которые отличаются от боли у многих людей только тем, что занимают сознание одного человека. Темпоральность боли преобразует ее характер.

Хотя я не испытываю выраженную боль постоянно, я и не замечаю, когда она возникает или начинает проходить. К моменту, когда я понимаю, что она исчезла с моего радара, период относительного покоя уже идет. Когда боль невозможно игнорировать, кажется, что она была всегда и не пройдет никогда. Я не могу представить будущее без боли, потому что никогда не смогу расслабиться физически. В книге «Отсутствующее тело» Дрю Ледер, также страдающий от хронической боли, описывает ее влияние на память и предчувствия: «Когда человек испытывает боль постоянно, прошлое без боли оказывается полностью забыто. Хотя умом мы понимаем, что когда-то боли не было, мы потеряли телесную память о том, каково это было – не чувствовать боли. Точно так же и будущее без боли может быть сложно вообразить»[70]. Здесь он вторит поэтессе Эмили Дикинсон, которая писала примерно в 1862 году:

Боль пустотой засела в нас

И пусто без неё.

Не вспомнишь день, не вспомнишь час,

Что не было её.

Она без будущего, но

Тесней сжимает круг,

И в прошлом видится легко

До новой вспышки мук[71].

Человек может оказаться в ловушке страдания – отрезанным от прошлого и без перспектив облегчения.

Именно это одиночество я готов был бы променять на самую тяжелую операцию.

Хроническая боль – хуже, чем просто череда хвороб, отдельных и самодостаточных, потому что с ней сопряжены предчувствие боли и потеря всякого смысла жизни без нее. Именно здесь аналогия между длительной болью у одного человека и легкой у множества разваливается, потому что игнорирует вред от предчувствия и затушевывания памяти. Если бы в моем случае речь шла просто о ряде приступов боли, не связанных друг с другом и не влияющих на мои предчувствия или воспоминания, вряд ли имело бы смысл делать выбор в пользу операции или предпочесть мучения одного человека мигрени миллиона и более людей. Если забота о других отказывается от таких «сделок», то же самое относится и к заботе о себе. Между ними меньше различий, чем кажется.

Здесь для нас есть два урока. Первый заключается в том, что оптимальное отношение к любому виду боли неопределенной продолжительности – хронической или острой – сосредоточиться на настоящем, на том, что вы делаете сейчас, а не на том, что будет в будущем. Если вы сможете относиться к постоянной боли как к серии отдельных эпизодов, вы лишите ее части силы. «Советы Доде своим коллегам-пациентам были прагматичны», – пишет романист Джулиан Барнс, издавший заметки Доде о боли[72]. «К болезни следует относиться как к незваному гостю, которому не уделяют особого внимания; повседневная жизнь должна идти своим чередом, насколько это возможно. „Я не верю, что мне станет лучше“, – сказал он, – „и [мой врач] Шарко не верит. И все же я всегда веду себя так, будто проклятая боль завтра утром пройдет“». Я стараюсь подражать Доде, хотя, признаюсь, это нелегко.

Второй урок заключается в том, что обособленность людей не так важна, как кажется.

Если легкая боль у множества людей не перевешивает мучения одного, поскольку она возникает у разных и отдельных людей, то и череда легких приступов боли в разное и отдельное время – без темпоральных искажений, которые вызывает боль, – не будет хуже одного часа мучений. Такие компромиссы не работают даже тогда, когда боль испытывает один субъект. Много говорилось о неразделяемости боли, которая отдаляет нас друг от друга. В самом деле, с течением времени делиться своей болью проще не становится. «Почему один человек не может пописать за другого?»[73] Такой вопрос задала нараспев моя теща, пожав плечами и подняв ладони вверх, издевательски подражая раввинам. Мало того, человек не может пописать даже за себя в прошлом или в будущем.

Я не отрицаю одиночество, к которому приводит боль; в некотором смысле я даже усиливаю его. Боль вызывает одиночество не только потому, что отделяет нас от других людей, но и потому, что отделяет нас от самих себя. Тем не менее, в какой-то степени мы можем делиться своими переживаниями и опытом, рассказывая о них письменно или устно.

И если мы можем преодолеть пропасть между прошлым, настоящим и будущим, чтобы сопереживать самим себе, взятым как бы из другого времени – под воздействием боли, недоступной нам сейчас, – то мы можем сопереживать и страданиям других. Сострадание к себе – не то же самое, что сострадание к другим людям, но эти чувства не настолько разные, как кажется. Страдание может быть источником солидарности.

Я думаю, именно это имеет в виду поэтесса Энн Бойер, когда пишет о «неодиночестве» (un-oneness) в книге «Смерти нет», посвященной борьбе с раком груди: «Философия часто забывает вот о чем: мало кто из нас существует большую часть времени как один человек. Это не-единство [жизни] может ранить, как может ранить и ее единство»[74]. Боль других может причинять нам страдания. «Напоминать нам об этом», – пишет Бойер, – «и есть, по крайней мере, одна из контрцелей литературы. Именно поэтому я попыталась изложить „утлый демократизм“ боли, общие взгляды тех, кто чувствует себя отвратительно».

Философии не следует забывать об этих фактах, о возможности и боли сочувствия другим людям. Ей не обязательно противопоставлять себя литературе или застилать взгляд тех, кто чувствует себя отвратительно. Поиск слов для описания физического страдания или опыта инвалидности – это философская задача, а не что-то отдельное от размышлений о том, как нам чувствовать. Это одновременно форма размышления и акт эмпатии. Я признателен Альфонсу Доде за честность, благодаря которой чувствую себя не так одиноко. И хотя проработка собственных страданий может быть занятием нарциссическим, это не обязательно всегда так. Самый трогательный отрывок в записной книжке Доде посвящен не ему самому, а болезни его жены:

Мучительные часы провел у постели Джулии… Очень зол на то, что оказался такой развалиной и настолько слабым, что не могу за ней ухаживать. Но способность сопереживать и проявлять нежность к другим во мне еще жива, так же как жива способность к нравственным страданиям. И я этому рад несмотря на жуткие боли, которые сегодня вернулись[75].

Как и Доде, я рад, что в боли сохраняется сострадание, способное помочь нам смотреть сквозь нашу отделенность от других – так же, как мы смотрим сквозь нашу отделенность от наших прошлых и будущих «я». Тем не менее, следует признать, что у неодиночества есть свои пределы. Сопереживать долго сложно. Помимо душевного одиночества, возникающего из-за боли – желания, чтобы страдания человека увидел кто-то еще, – существует обычное одиночество из-за социальной изоляции, которая часто его сопровождает. Как пишет философ Хави Карел, «естественный способ, с помощью которого мы вступаем в социальное взаимодействие, в болезни становится обременительным, отягощенным невысказанными сомнениями и дискомфортом, и для подлинного общения требуется больше усилий»[76].

Одиночество больных не является чем-то неизбежным (хоть они и подвержены ему в большей степени), и уж конечно, одиночество свойственно не только им. Это более широкая социальная проблема, с которой в той или иной степени сталкиваемся все мы. Чему философия может научиться у одиночества и чему может научить для избавления от него?

Глава вторая

Одиночество

Первое стихотворение, о котором я помню, я написал в семь лет, пока ждал начала уроков в школе. Я пришел рано, двери были закрыты. В явно выдуманном воспоминании по детской площадке якобы носилось перекати-поле. Я открыл блокнот и записал четыре рифмованных стихотворных строки. Стих начинался так: «В этом открытом пустынном месте»; то есть школьный двор представлялся мне пустыней, а сам я себе – одиноким странником, оказавшимся вдали от дома. Остального, к счастью, не помню. Что помню, так это то, что детство мое прошло как-то обособленно, с немногочисленными друзьями, хотя и не то чтобы прямо в одиночестве.

Возможно, я тогда об этом не задумывался, но разница имеет значение. Болезненное чувство социального отчуждения, одиночества, не следует путать с ситуацией, когда ты просто один. Можно быть одному, в тихом уединении, и не чувствовать себя одиноким; а можно чувствовать одиночество в толпе. Есть также разница между преходящим или ситуативным одиночеством – реакцией на смерть близких или переезд в новое место – и хроническим одиночеством, которое может длиться несколько месяцев или лет[77]. Некоторые люди более склонны испытывать одиночество, чем другие.

В наши дни с одиночеством могут столкнуться даже те, кто раньше был от него далек. В разгар пандемии коронавируса – в конце марта 2020 года – примерно 2,5 миллиарда человек находились в изоляции – треть населения Земли[78]. Кто-то сидел на карантине с семьей, другие – в одиночку. Вирус расползался, и одиночество само по себе стало эпидемией. Моя собственная реакция оказалась банальной: я начал делать подкаст Five Questions («Пять вопросов»)[79], в котором брал интервью у философов о них самих. Мне это помогло. Хотя все равно со мной дома были жена и ребенок, так что мне еще грех жаловаться.

У других все было гораздо хуже: некоторые оказались в полном одиночестве, кто-то – в условиях абьюза, кому-то без посторонней помощи приходилось «тащить на себе» членов семьи или маленьких детей, кто-то лежал в больнице, не имея возможности ни принимать, ни самим навещать близких. Последствия всего этого будут сказываться еще долгие годы.

Еще до ковида возникло беспокойство по поводу растущего уровня одиночества. В 2018 году Трейси Крауч назначили первым в Британии «министром одиночества». Перед уходом в отставку она выпустила программный документ под названием «Сплоченное общество». На смену Крауч пришла Мимс Дэвис, ее, в свою очередь, сменила Диана Барран. В Америке, тем временем, уже более семидесяти лет выходят душеспасительные книги на эту тему: «Одинокая толпа», вышедшая в 1950 году, «В поисках одиночества», «Страна чужих» (обе 1970-х годов), «Боулинг в одиночку», «Одинокие вместе» и так далее[80]. По данным одного исследования, попавшего на первые полосы газет в 2006 году и по-прежнему широко цитируемого, в 2004 году вероятность того, что американцам и американкам будет не с кем поговорить о «важных делах», оказалась в три раза выше, чем всего за 19 лет до этого – в 1985-м[81].

Такой сюжет выглядит вполне логично: за два столетия, пока бал правит идеология «собственнического индивидуализма»[82], рассматривающая нас как социальные атомы, накапливающие частные блага, ткань западного общества сильно истрепалась и местами даже порвалась. Слово loneliness («одиночество») впервые появилось в английском языке примерно в 1800 году. До этого самым близким к нему по значению было слово oneliness – «пребывание наедине с собой»[83]; как и у слова solitude («уединение»), у oneliness нет коннотаций, связанных с эмоциональным страданием. Некоторые готовы даже утверждать, что в 1800 году возникло и само переживание, опыт одиночества, а не только слово[84]. Так, трепетное отношение поэтов-романтиков к размышлениям в уединении – у лорда Байрона в «Паломничестве Чайльд Гарольда», у Перси Шелли в «Аласторе, или Духе одиночества», у Уильяма Вордсворта, бродившего одиноким облаком в 1804 году, – уступает место отчужденности индустриального мегаполиса у Чарльза Диккенса в 1836-м:

Удивительно, с каким равнодушием относятся в Лондоне к жизни и смерти людей. Человек не вызывает ни в ком ни сочувствия, ни вражды, ни даже холодного любопытства; никто, за исключением его самого, им не интересуется. Когда он умирает, нельзя даже сказать, что его забыли – ведь никто не вспоминал о нем при жизни[85].

Однако отдельные критики сетовали, что и цифры, и исторические факты на самом деле сложнее. Почти сразу после публикации исследование 2006 года поставил под сомнение социолог Клод Фишер, но его выводы вызвали гораздо меньше восторгов. Его подозрение, что предполагаемый сдвиг – это «статистический артефакт»[86], то есть результат применения определенных подходов к сбору данных, подтвердилось последующими исследованиями. Оказалось, что в опросе 2004 года был изменен порядок вопросов, что повлияло на ответы[87]; когда в 2010 году вопросы снова поменяли местами, процент людей, которым не с кем поговорить, оказался ниже, чем в 1985 году. В своей книге «И все-таки связаны» Фишер приводит множество доказательств того, что качество и количество социальных связей в США остается стабильным с 1970 года, хотя их формы изменились[88].

Что касается истории, вряд ли вся боль одиночества не была известна до 1800 года.

Если не вникать в этимологию слова loneliness, а поинтересоваться вопросом дружбы и отчаянной потребности в ней, то мы найдем ее у Аристотеля («никто не выберет жизнь без друзей»[89]), а также в работах шотландского философа Дэвида Юма, эмоционально написавшего в середине XVIII века:

Абсолютное одиночество – наверное, самое страшное наказание, какое только может пасть на нас <…> Пусть все силы и элементы природы согласятся служить и повиноваться одному человеку; пусть солнце встает и заходит по его приказанию, море и реки текут, как ему хочется, а земля добровольно производит все, что может быть ему полезно или приятно. Он все-таки будет несчастным, пока вы не дадите ему хоть одного человека, с которым он сможет разделить свое счастье, уважением и дружбой которого он сможет наслаждаться[90].

Романтические представления о «блаженном одиноком уме» с Вордсвортом тоже не умерли[91]. Они, например, хорошо заметны у Райнера Марии Рильке. В «Письмах к молодому поэту», написанных в 1929-м, он советует своему адресату: «любите одиночество и встречайте боль, которую оно причиняет Вам, звучной и красивой жалобой»[92]. (В стихотворении «Новогоднее письмо» Уистен Оден назвал Рильке «Санта-Клаусом одиночества»)[93].

Психиатр Энтони Сторр в книге «Одиночество: возвращение к себе»[94], вышедшей в 1988 году, тоже воздал хвалу плодотворной энергии одиночества.

Еще больше усложняет историю то, что предполагаемая связь между одиночеством и «собственническим индивидуализмом» – идеологией атомизированного потребления – ставит все с ног на голову. Между индивидуализмом, развитием рыночной экономики и близкой дружбой действительно была связь, но противоположная той, которую принято представлять. Оксфордский историк Кит Томас в книге «Жизненные цели» анализирует дружбу в Англии раннего нового времени: он делит друзей на родственников, стратегических союзников и друзей как источник взаимопомощи[95]. «Во всех этих случаях, – пишет он, – друзей ценили, потому что они были чем-то полезны. Их не обязательно было любить»[96]. Лишь в результате разъединения экономической и личной жизни, ставшего возможным благодаря рынку, возникло пространство для личной дружбы, менее зависимой от социальных потребностей. Великими поборниками объединения ради удовольствия, а не пользы, были шотландские мыслители эпохи Просвещения[97], в том числе друг Юма Адам Смит, написавший «Богатство народов» – библию промышленного капитализма. «Невидимая рука» рынка была протянута для дружеского рукопожатия.

Все это не исключает более враждебных взаимоотношений между индивидуализмом и тесной дружбой в последующие века. Возможно, сегодня мы чувствуем себя более одинокими. Но ответственный рассказ об истории одиночества предполагает признание сдвигов, направленных в другую сторону. Взять, к примеру, то, как мало было времени на дружбу у трудящихся женщин середины XX века, обремененных домашней работой, и на какое одиночество обрекала людей стигма гомосексуальности. В этих двух аспектах сегодня у людей больше свободы, и они менее одиноки[98]. И хотя в отношении последних веяний не все еще ясно и слишком рано судить, наносят ли социальные сети ущерб способности людей общаться друг с другом, общение под их воздействием точно меняется[99].

До пандемии доказательства распространения одиночества не слишком убеждали.

Теперь они не вызывают сомнений. Но даже если бы одиночество не было массовым, оно все равно стало бы серьезной проблемой. Социологи подсчитали физические последствия одиночества, и результаты получились тревожными. Психолог Джон Качиоппо и его соавтор, научный редактор Уильям Патрик резюмируют: «Социальная изоляция оказывает на здоровье влияние, сравнимое с влиянием гипертонии, недостатка физической активности, ожирения или курения <…> [Х]роническое чувство отчуждения может спровоцировать шквал физиологических реакций, которые фактически ускоряют процесс старения»[100]. Такие последствия, видимо, зависят от субъективного переживания одиночества, а не только от «коморбидных» поведенческих паттернов[101] – плохого питания, недостатка физической активности или злоупотребления алкоголем. Одиночество вызывает физиологическую реакцию стресса – воспалительный процесс, связанный с антистрессорной адаптационной реакцией организма и ухудшающий физическое самочувствие[102]. Согласно результатам исследования, проводившегося в течение девяти лет в 1970-е годы, люди, имевшие меньше социальных связей, умирали в два-три раза чаще, чем те, у кого их было больше[103].

С точки зрения государственной политики, эти факты важно знать. Но они указывают на побочные эффекты одиночества, а не на вред от него самого. Если бы существовала таблетка для лечения медицинских последствий социальной изоляции, думаю, стремление человека к общению никуда бы не исчезло. Давайте лучше обсудим, каково это – чувствовать отчуждение. Данные функциональных МРТ-исследований показывают, что при социальном отторжении активизируется та же область мозга, что задействуется при физической боли[104]. Тем не менее, непонятно, почему одиночество вредно, если о нем можно сказать лишь то, что оно причиняет боль. Почему от него больно? И о чем эта боль нам говорит?

Одиноких философов хватало, но подробно писали на эту тему лишь некоторые из них, хотя косвенно тема одиночества в их работах все-таки звучала. Историю современной философии начиная с Декарта можно представить – хоть и выборочно – как борьбу с солипсизмом – идеей о том, что ничего, кроме самого себя, не существует, и что мы абсолютно одиноки. Уединившись в комнате с камином в 1639 году, Декарт в своих размышлениях поставил под сомнение все, что только можно, в том числе существование других людей, чтобы таким образом заново выстроить свой мир на надежных основаниях. Он начал с уединенного «я»: «Я мыслю, следовательно, существую»[105]. Но затем он доказал существование Бога, по крайней мере, сам был доволен получившимися доказательствами. А поскольку Бог не стал бы нас обманывать, мы можем доверять нашему «ясному и отчетливому восприятию» окружающего мира, в том числе восприятию других людей.

Проблема в том, что доказательства Декарта неубедительны. Мы знаем, что не одиноки, но не потому, что доказали существование Бога. Философы, жившие после Декарта, вернулись к фразе «я мыслю, следовательно, существую» и сочли, что даже в той комнате с камином Декарт нуждался в других людях. По мысли немецкого философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, творившего в начале XIX века, мы не можем полностью осознавать себя иначе как через взаимное признание: нет никакого «я» без «тебя»[106]. Жан-Поль Сартр утверждал, что «[в] противоположность философии Декарта, в противоположность философии Канта, через „я мыслю“ мы постигаем себя перед лицом другого, и другой так же достоверен для нас, как мы сами»[107]. Людвиг Витгенштейн – некоторые считают его крупнейшим философом XX века – в своей важнейшей работе «Философские исследования» писал, что никакого «приватного языка» быть не может: мысль и разговор могут быть «ходами» в социальной практике или «языковой игре»[108]. Устойчивое уединение невозможно.

Если эти философы правы, мы испытываем метафизическую потребность друг в друге.

Наша субъективность не самодостаточна: мы можем полноценно существовать как сознающие себя существа только в отношениях с другими людьми. Это очень глубокая идея. Но о вреде одиночества она говорит меньше, чем может показаться. Поскольку самосознание имеет ценность, гласит соблазнительный аргумент, то и всё, от чего оно зависит, унаследует эту ценность. Если мы не можем осознавать себя иначе как через отношения с другими, то такие отношения столь же ценны, как наше самоосознание. Вот почему одиночество вредно. Но этот вывод ошибочен.

Нечто необходимое для чего-то благого не обязательно должно заключать в себе ту же ценность. Так, например, нельзя счесть прекрасным скрытый под красками холст, на котором написана великолепная картина. В 1923–24 годах художница Гвен Джон создала один из вариантов картины «Выздоравливающая», которая хранится в музее имени Фицуильяма при Кембриджском университете. Холодными масляными красками художница изобразила спокойную женщину в синем платье, читающую в кресле. Мне этот образ кажется очень трогательным. Но хотя портрет не мог бы существовать без холста, на котором он написан, ткань под краской не становится от этого трогательной. Условия, без которых что-то благое было бы невозможно – холст прекрасной картины, социальные условия самосознания, – не обязательно обладают такой же ценностью сами по себе.

Одиночество вредно не потому, что уединение подрывает наше понимание себя. Оно вредно, потому что мы социальные животные, для которых при этом общество не является чем-то само собой разумеющимся. Вред одиночества проистекает из человеческой природы, а не из абстрактной природы «я».

Мое уединенное детство не было одиноким, но оно и не было по-настоящему уединенным: я все время был внутри семьи. Я отдалился от нее только в подростковом возрасте – тогда и наступило одиночество. Как у закоренелого нелюдима, у меня было мало опыта дружбы. Я не научился сближаться с людьми, не знал, как справляться с превратностями дружбы, как реагировать на возникающие трения, кроме как просто замкнуться в себе. Чувство отстраненности, ощущение того, что я на обочине жизни, овладело мной в старших классах и не покидало до самого университета. Я до сих пор с трудом переношу общение один на один.

Мне спокойнее вести разговоры в группе – меньше стресса. Как и у многих, у меня есть ощущение, что меня как бы нет, что я остался вне какой-то более широкой и гладкой ткани социальных связей, доступной другим. Я не верю этому ощущению, но я с ним живу. Трудно человеку удовлетворить свои социальные потребности.

Аристотель вообще утверждал, что «человек по природе своей есть существо политическое»[109]. Здесь быть «политическим» значит не просто жить в обществе, с семьей или друзьями, а принадлежать к полису – городу-государству. Лично я на самом деле не уверен, что в этом смысле мы по природе своей именно политические животные. Но то, что мы животные социальные, это точно. Люди всегда жили вместе в социальных группах – семьями, племенами и нациями. Наша специфическая социальность – то есть отличная от социальности человекообразных обезьян и ранних гоминидов – основывается на силе совместного внимания и «коллективной интенциональности», благодаря которым мы воспринимаем себя как представителей одного вида[110]. История человеческой эволюции, в ходе которой мы развили эти способности, есть история взаимной зависимости и уязвимости.

О том, что наша потребность в обществе очень глубока, свидетельствуют крайности.

Отсутствие ласки наносит грудничкам долгосрочный вред. Психолог Джон Боулби в 1960-е годы разработал «теорию привязанности». Его вдохновили исследования, в которых грудные детеныши макак-резусов предпочитали «суррогатную мать», сделанную из мягкой ткани, с которой можно было обниматься, а не из проволоки, даже если проволочный суррогат давал молоко. Ласка оказалась важнее питания. Обезьяны, лишенные физического контакта и изолированные с рождения, при возвращении в группу вели себя неадекватно, попеременно испытывали страх и агрессию, беспрестанно раскачивались вперед-назад[111]. Боулби увидел аналогичные поведенческие паттерны у бездомных детей в Европе после Второй мировой войны[112]. Те же особенности поведения наблюдали у многочисленных сирот, воспитывавшихся в Румынии в 1980-х годах во времена правления Николае Чаушеску[113]. Наблюдения Боулби послужили толчком для разработки системной теории привязанности между младенцем и матерью, которую разработала его ученица Мэри Эйнсворт в 1970-е годы[114]. О разных аспектах этой теории до сих пор спорят, но никто не сомневается, что ранняя привязанность оказывает длительное влияние на благополучие человека.

Еще одна крайность – одиночное заключение, когда арестанты содержатся в «закрытых камерах от двадцати двух до двадцати четырех часов в сутки, практически без контакта с людьми»[115]. На рубеже XVIII–XIX веков одиночное заключение рассматривали в американских тюрьмах как путь к исправлению преступников, но ничего подобного оно, конечно, не давало. Как писали Алексис де Токвиль и Гюстав де Бомон в 1833 году, осужденных «подвергали полной изоляции, но это абсолютное одиночество, если его ничто не прерывает, не под силу человеку; оно уничтожает преступника методично и безжалостно; оно не исправляет, а убивает его»[116]. Согласно отчету Американского союза гражданских свобод за 2014 год, «клинические последствия изоляции могут быть аналогичны последствиям физических пыток, [и могут, в частности, приводить] к перцептивным искажениям и галлюцинациям, <…> сильной и хронической депрессии, <…> потере веса, учащенному сердцебиению, замкнутости, притуплению аффекта, апатии, <…> головным болям, проблемам со сном, <…> головокружениям, членовредительству»[117]. Несмотря на все это, одиночное заключение по-прежнему применяется в американских тюрьмах в качестве меры воздействия на осужденных – иногда в течение нескольких месяцев или лет. Эту меру даже используют в школах[118].

Крайности остаются крайностями. Однако они демонстрируют потребность человека в контактах с другими людьми, которая проявляется и в более обыденных разочарованиях – в чувстве отчужденности, апатии и оцепенении из-за пандемии, особенно у тех, кто живет один, в отверженности, депрессии и замкнутости. Одиночество вредит нам, потому что общественное занимает центральное место в человеческой форме жизни.

Это не значит, что любая компания – это всегда хорошо, и чем она больше, тем веселее. Потребность в уединении у нас тоже есть. В конце XVIII века философ Иммануил Кант метко написал о «недоброжелательной общительности людей, т. е. их склонности вступать в общение, связанной, однако, со всеобщим сопротивлением, которое постоянно угрожает обществу разъединением». Мы нуждаемся в других, признает Кант, но при этом мы отказываемся подчиняться их власти или подавляющему влиянию – хотим иметь собственное пространство. Такая двойственность «заложена в человеческой природе»[119]. Сам Кант был известен строгим холостяцким образом жизни, хотя одновременно слыл радушным хозяином званых ужинов, на которых любил вести беседы[120].

Тот факт, что мы социальные животные, объясняет, почему стремление быть в обществе отличается от пустого упорства Бартлби: у нас есть веские причины, чтобы проводить время с другими людьми. Ну, а то, что мы отличаемся друг от друга по своим социальным потребностям, и что нам бывает нужно побыть в одиночестве, объясняет, почему у разных людей могут быть разные «социальные режимы» – потому что одни люди общительные, другие – нет. Для французского поэта и писателя Виктора Гюго «весь ад заключен в слове „одиночество“», тогда как для Сартра или одного из его героев «ад – это другие»[121]. На самом краю в этом смысле пребывает отшельник или затворник, хотя стоит отметить, что Томас Мертон – монах-траппист, писавший об уединенной жизни в XX веке, – считал ее «пагубной»: «Суть призвания отшельника – именно в муках почти бесконечного испытания»[122]. На континууме социальности большинство из нас находится где-то посередине.

Поэтому мы можем понять смысл одиночества, определив его место в человеческой жизни. Мы социальные животные с социальными потребностями, и когда эти потребности не удовлетворяются, мы страдаем. Имя нашему страданию – «одиночество», но нам все равно нужно сформулировать, в чем его вред. Апеллировать к человеческой природе или ссылаться на неудовлетворенные потребности значит подходить к боли одиночества извне. Мы же хотим понять ее изнутри. Почему одиночество переживается с такой горечью? Из-за чего его так тяжко переносить? Мы могли бы обратиться к феноменологии и попробовать уловить содержание жизненного опыта: быть одиноким значит ощущать недостаток или пустоту, дыру в себе, чувство, что тебя отталкивают, ни во что не ставят или что ты вообще исчезаешь. Но мы пойдем дальше и спросим: чего не хватает одиноким людям? Ответ будет в принципе простым – не хватает друзей. Чтобы лучше понять, чем нам вредит одиночество и как от него избавиться, нужно понять, чем полезна дружба.

Мы не будем всякий раз прибегать к Аристотелю, но сейчас это стоит сделать, ибо Аристотель – великий теоретик дружбы в западной философии, посвятивший две из десяти книг своей «Никомаховой этики» теме philia, которую обычно переводят словом «дружба»[123]. Наряду с рассуждениями о лучшей форме дружбы и ее месте в нашей жизни Аристотель дает практические советы, как справиться с неравной дружбой, что делать, если вы любите человека больше, чем он вас, и как уравновесить обязательства перед разными людьми, как в случае, когда вы вынуждены выбирать между одним другом и другим. Его мудрость сохранили эллинистические мыслители, в частности Цицерон, который в 44 году до н. э. написал книгу о дружбе, во многом повторявшую идеи Аристотеля: она – аристотелевская мудрость – остается ориентиром для философского анализа дружбы.

Аристотелевское представление о philia в чем-то глубоко верно. Он признает большое разнообразие видов дружбы – ради пользы, ради удовольствия, ради добродетели – и считает семейные отношения тоже формой дружбы. Мы – современные люди – склонны проводить различия – противопоставлять родственников и свойственников и отличать возлюбленных от просто друзей и даже «друзей с привилегиями». Взгляд Аристотеля шире и поучительнее: отношения с родней занимают центральное место в нашей жизни социальных животных – так мы защищаемся от одиночества, и в том же могут помочь романтические отношения. Когда я пишу здесь о «дружбе», я имею в виду в том числе возлюбленных и членов семьи, с которыми человек бывает близок. К сожалению, у нас нет слова, которое означало бы именно это; philia – слишком широкий термин, подразумевающий и чисто прагматические отношения в духе «ты мне, я тебе». Наша тема – не просто связь или отношения человека с полезными незнакомцами, а значение любви.

В основе аристотелевской парадигмы дружбы лежит этическая добродетель – дружба объединяет храбрых, справедливых, умеренных, великодушных людей. Аристотель утверждал, что если вас любят за ваш характер, значит, любят за то, что делает вас собой, а поскольку любовь и желание всегда направлены на благо, только те, чей характер добродетелен, могут быть по-настоящему любимы такими, какие они есть. Подлинная дружба, как и подлинная добродетель, встречается редко. Архетипы мужской привязанности в «Илиаде» – Ахилл и Патрокл – может и любили друг друга как настоящие друзья, но нам с вами, вероятно, не повезло.

Слава богу, это не так. Дружба может быть делом непростым, но не в том смысле, как думал Аристотель. Мы можем быть друзьями, не будучи героями или государственными деятелями, совершающими благородные поступки. Когда я представляю себе друзей, я думаю о людях, которые вместе выпивают, смеются над шутками друг друга, скорбят, рассказывают друг другу истории, смотрят фильмы, играют в игры, вместе готовят еду. Некоторых из этих друзей я бы назвал «добродетельными» или достойными восхищения, других – не очень. Вы можете представить себе разных людей, делающих разные вещи. Мы мысленно «прорабатываем» условия наших собственных дружеских отношений, адаптируем и пересматриваем культурные формы взаимодействия. Несомненно, существуют препятствия для дружбы с порочными людьми: если вы решите обобрать меня как липку, перестав видеть во мне родную душу, вряд ли мы сможем остаться друзьями, но чтобы это понимать, не требуется какой-то исключительной добродетели.

Если мы посмотрим, в чем Аристотель оказался сбит с толку, мы увидим, что в любви к друзьям и родне есть нечто очень глубокое. Ошибка философа в том, что он считал дружбу меритократической, то есть для него она была обусловлена добродетелью. «А когда человека принимают, считая его добродетельным, а он оказывается испорченным и обнаруживает [это]», – задается вопросом Аристотель, – «то разве надо все еще питать к нему дружбу?

Это же невозможно, коль скоро не всё, [что угодно], предмет приязни, а только собственно благо»[124]. Для Аристотеля друзья должны быть в некотором смысле непостоянными. Они должны бросить вас и перестать любить, если вы вдруг потеряете качества, делающие вас друзьями. Это практически полная противоположность истине. Я не говорю, что дружба должна быть безусловной, но она такой может быть. У меня случались дружеские отношения, за время которых друзья полностью менялись, причем до такой степени, что я терял к ним всякую симпатию, но они все равно оставались мне небезразличны. Если мой друг стал мудаком, его исправление будет гораздо важнее лично для меня, чем исправление любого другого незнакомого козла. Подозреваю, что и для вас так же.

Наблюдение Аристотеля восходит к его первоначальному аргументу, что любить человека таким, какой он есть, значит любить его за его характер. Но все ведь обстоит совершенно не так. Человек не сводим к своему характеру – совокупности причуд и черт, добродетелей и пороков, – всё это он может с годами утратить. Человек – отдельное, конкретное существо, не определяемое только своими качествами и свойствами. Поэтому если вас любят таким, какой или какая вы есть, это не значит, что вас любят за качества, делающие вас собой. Если вас ценят как друга, это не то же самое, как если вами восхищаются. Вообще-то здесь ровно все наоборот. Если вас любят таким, какой вы есть, значит вас любят не за какие-то особые качества, с помощью которых любовь нужно заслужить. Если вас ценят как друга, значит, вас ценят независимо от ваших недостатков.

Философы иногда утверждают, что любить человека значит видеть в нем самое лучшее и даже преувеличивать некоторые черты. Такая особенность известна как «эпистемическая пристрастность»[125]. Не берусь обобщать, но в моей жизни такого не было.

Родители могут быть предельно критичны к детям, и независимо от того, к лучшему это или нет, это не противоречит их утверждениям, что они любят свое чадо. Более того, чадо может с радостью отвечать взаимностью. Это не ограничивается родительской или сыновней любовью.

Никто не знает о моих недостатках лучше моей жены, и я знаю множество недостатков у нее самой, что не мешает нам любить друг друга.

Все это позволяет определить, в чем же заключается ценность дружбы и, если рассуждать от противного, – вред от одиночества. Плоды дружбы многообразны; дружба создает разные смыслы и удовольствия, но в конечном счете ее ценность, как мне кажется, проистекает из безусловной ценности людей, являющихся друзьями. Возьмите дружбу с любым человеком, которая что-то значит в вашей жизни: так или иначе, она – эта дружба – что-то значит, поскольку что-то значите и вы, и ваш друг. Настоящие друзья дорожат друг другом, а не только дружбой, которая их связывает.

Такое противопоставление может показаться слишком изощренным, но оно проявляется в обычных разногласиях и обидах. Когда я навещаю вас в больнице, есть разница, поступаю ли я так ради нашей дружбы или ради вас лично. Думаю, вам было бы обидно узнать, что я приехал вас навестить только ради поддержания отношений или потому, что этого требует дружба, а не из-за прямой привязанности к вам. Как отмечает философ Майкл Стокер, «забота о дружбе не равна заботе о друге»[126]. Мы склонны акцентировать внимание на ценности дружбы, когда над ней нужно «поработать», например, когда мы пытаемся ее построить, или когда привязанность слабеет, или когда нам неохота выполнять обязательства перед другом или подругой. Когда в дружбе все хорошо, мы как бы «смотрим сквозь» нее – сразу на человека.

Такой способ понимания дружбы предполагает более глубокий сдвиг в понимании ценности человеческой жизни. Это определяющее понимание философии Просвещения: люди важны сами по себе, независимо от их качеств. Кант назвал эту безусловную ценность «достоинством» в противоположность «цене». Он писал: «То, что имеет цену, может быть заменено также чем-то другим как эквивалентом; что выше всякой цены, и, стало быть, не допускает никакого эквивалента, то обладает достоинством»[127]. Любовь воспевает нашу ценность, а одиночество ее скрывает; признание достоинства взывает к уважению.

В этом смысле дружба переплетена с нравственностью. Аристотель ошибался, когда видел в истинной дружбе взаимную оценку добродетели: она скорее предполагает взаимное признание человеческого достоинства. Вот почему философ Дэвид Веллеман называет любовь – к возлюбленным, родным и друзьям – «нравственным чувством»[128]. Это не значит, что сердечная дружба есть договор о взаимном уважении или что одно подразумевает другое.

Уважение бывает и без любви, а близость может породить неприязнь. Однако уважение и любовь признают одну и ту же ценность. Как пишет Веллеман, уважение – «необходимый минимум», а любовь – «факультативный», но уместный отклик на незаменимость человека[129].

Истинная дружба, таким образом, не связана с какой-то меритократией. Таланты и добродетели людей, их общие устремления и занятия могут способствовать дружбе, но на значимость друга или подруги друзья смотрят поверх этих качеств. В конечном счете, дружба важна, потому что важны друг или подруга сами по себе. Этим можно было бы объяснить ваше разочарование, если бы я приехал навестить вас в больнице не из-за заботы о вас, а ради нашей дружбы.

И еще этим можно объяснить, наконец, почему одиночество причиняет такую боль. Один из вариантов переживания одиночества – разлука с друзьями, когда мы скучаем по общению с ними. Вдали друг от друга мы не можем успокоить их тем, что они для нас что-то значат, и они не могут успокоить нас тем же. Так возникает ощущение пустоты, внутренней дыры, которая раньше была чем-то заполнена, а теперь нет. Однако есть и более завершенная форма одиночества – отсутствие друзей в принципе. Когда у нас нет друзей, заложенная в нас ценность остается нереализованной. Люди могут относиться к нам с отстраненным уважением, но значимость нас как людей остается неоцененной, незадействованной. Вот почему в таких случаях собственная реальность начинает казаться нам шаткой. Когда у вас нет друзей, вы будто уменьшаетесь в размере и исчезаете из мира людей. Мы созданы для любви: без нее мы гибнем.

И вновь для наглядности обратимся к крайностям. Осужденный за преступления, связанные с наркотиками, по большинству из которых судебные решения были впоследствии отменены, Файв Муаллим-ак провел в одиночной камере американской тюрьмы более двух тысяч дней[130]. Став активистом движения против избыточного применения лишения свободы как меры пресечения, он писал о своем опыте: «Вся суть жизни – в человеческом общении, только с его помощью человек может получить подтверждение, что он существует. С утратой общения ты теряешь чувство самости, своей идентичности. Ты превращаешься в ничто. <…> Я стал невидимкой даже для себя самого»[131]. Мы нуждаемся в подтверждении собственного существования, и дать его нам может любовь.

Одно дело – диагностировать вред от одиночества, и совсем другое – предложить лечение. Простых ответов здесь нет, отчасти потому, что одиночество питает само себя: отчуждение порождает страхи, которые усугубляют отчуждение. Но выход есть – выход из одиночества, предсказанный философией и подтвержденный социальными науками. Попробуем его найти с помощью художественной литературы, воспоминаний и автобиографических заметок.

Роман Харуки Мураками «Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий» начинается в кафкианском ключе[132]. На втором курсе вуза Цкуру Тадзаки полгода живет в полном отчаянии: «[О]н жил как сомнамбула – или как покойник, не заметивший собственной смерти»[133].

Причина, по которой мысль о смерти так сильно захватила Цкуру Тадзаки, проста[134]. В один прекрасный день четверо его самых близких друзей, которых он знал очень давно, объявили, что больше не хотят его видеть и общаться с ним. Никаких объяснений – ни одного слова – он от них не услышал, а сам спросить не решился.

Когда же он нашел в себе мужество и все-таки попросил объяснить столь неожиданное и суровое заявление, ему ответили: «Подумай – сам поймешь»[135]. Но подобно герою Кафки Йозефу К., отданному под суд за преступления, которых он не совершал, Цкуру так и не понял причину расставания с друзьями. Он лишь строит неврастенические версии, так или иначе связанные с именами его друзей, каждое из которых означает какой-то цвет. При этом имя Цкуру означает «создавать», и из всех друзей только Цкуру оказывается таким образом как бы «бесцветным». Без друзей он плывет по течению жизни, изредка встречаясь с девушками, поглощенный своей работой инженера-железнодорожника.

Самое интересное в романе – сюжетный поворот в середине. Когда случайная подружка Цкуру Сара убеждает его все-таки разобраться со своим прошлым, жанр книги меняется. То, что начиналось как загадочная притча о непостижимости людей друг для друга, заканчивается высокопарной мыльной оперой. Цкуру узнает правду о предательстве своих друзей; он находит в себе силы это принять и признается себе и Саре, что влюблен. В столкновении жанров звучат нотки паранойи: Сара таинственно намекает, что ей нужно о чем-то «позаботиться» (но о чем именно, мы не знаем)[136], и исчезает, оставляя нас с банальщиной и сниженным стилем: «„Тебя до сих пор что-то гложет“, – сказала Сара. – „Что-то, что ты не можешь принять. У тебе перекрыт естественный поток чувств, который должен быть. Такое у меня ощущение про тебя складывается“»[137].

В романе Мураками мы видим и рекурсивный цикл одиночества, когда отверженность разрушает доверие и веру в себя, и радикальный сдвиг, необходимый для выхода из этого цикла, например, смена жанра в середине книги. Когда человек одинок, его охватывает страх – страх выйти из комнаты с камином, в которой оказался заперт Декарт, страх того, что мы увидим, если все-таки решимся выйти. В своих воспоминаниях о хроническом одиночестве писательница Эмили Уайт описывает его динамику так: «Я говорила себе, что мне нужно общение, общение появлялось, но я впадала в стресс от перспективы взаимодействия с людьми, и, чтобы этот стресс снять, проводила еще больше времени в одиночестве»[138]. Успешно выйти в мир значит увидеть его под другим углом – не как кафкианскую ловушку, где тебя подстерегают опасности и зловещие тайны, а как территорию знакомых историй – счастливых и печальных, иногда банальных, но определяющих отношения человека с другими людьми.

Наука об одиночестве свидетельствует, что оно воспроизводит само себя.

Как утверждает Джон Качиоппо, одинокие люди внимательнее относятся к социальным сигналам, заданный уровень «сигнализации» об угрозе у них очень высок, но в вопросах интерпретации этих сигналов доверять им не приходится[139]. По отношению к другим людям они могут казаться менее эмоциональными, они меньше доверяют окружающим, настроены более негативно. Одинокие люди склонны к самокритике, они приписывают социальные неудачи собственным недостаткам, а не обстоятельствам, хотя исследования показывают, что хроническое одиночество не коррелирует с отсутствием социальных навыков[140].

От одиночества трудно избавиться без помощи других людей: когда ты одинок, ты попадаешь в замкнутый круг. Невозможно и изменить всё в одночасье: чтобы унять социальную тревогу, вызванную одиночеством, требуются усилия. Вот почему одиночество – проблема общества, а не только отдельных людей. Как и в случае с депрессией, необходимо дестигматизировать одиночество и финансировать облегчающую его психологическую помощь. В конце своей книги Эмили Уайт описывает работу нидерландской психологини Нан Стивенс, разработавшей программу, которая, как показала практика, «снижает уровень одиночества в два раза».

Программа Стивенс представляет собой еженедельные групповые занятия, которые проводятся в течение трех месяцев. Под руководством социального работника или ведущего из числа самих участников людям предлагается сделать несколько простых вещей, например, оценить свои потребности в дружбе и ожидания от нее и нарисовать схему уже существующих отношений, чтобы выявить потенциальные «спящие» дружеские связи <…> Программа действует как барьер, который не дает людям замкнуться в себе – часто это прямое последствие одиночества[141].

Но программы, подобные этой, к сожалению, редкость, и они редко хорошо финансируются.

Что же нам делать в отсутствие адекватных социальных услуг? Рекомендации, предлагаемые психологами, которые специализируются на проблеме одиночества, вписываются в нарисованную мной картину любви и дружбы. Как писал Качиоппо:

Самым сложным концептуальным препятствием для людей, страдающих от мук одиночества, является тот факт, что, хотя они переживают нечто похожее на пустоту, дыру посреди их естества, как голод, который необходимо утолить, этот «голод» невозможно будет утолить, если все внимание уделять только «еде». Необходимо отстраниться от собственной мучительной ситуации, «выйти» из нее на достаточно продолжительное время и начать «кормить» других.[142]

Путь к выходу из одиночества, как ни парадоксально, лежит через удовлетворение потребностей других людей. Нужно заботиться о них, а не о том, как они на вас отреагируют, заботиться о потенциальных друзьях, а не о потенциальной дружбе.

Кроме того, между уважением и любовью есть определенная последовательность: сначала это признание значимости человека, затем формирование взаимного сопереживания и, наконец, завязывание дружбы. Вот почему, по мнению Качиоппо, имеет смысл «начинать с малого, <…> с простых разговоров в продуктовом магазине или в библиотеке… Простые фразы – „Замечательный день сегодня, правда?“ или „Мне понравилась эта книга“ – могут вызвать дружеский отклик. <…> Вы послали небольшой социальный сигнал, и кто-то на него отреагировал»[143]. Такое общение позволяет признать реальность других людей. Возможно, от этого еще очень далеко до глубокой привязанности, к которой вы стремитесь, когда вам одиноко. Но разница здесь – в степени и масштабе, а не в характере. Уважение, сопереживание, любовь подтверждают, что человек значим. Это явления одного порядка, мелодии, которые люди напевают в одном ключе.

Неслучайно Эмили Уайт нашла спасение от хронического одиночества, работая волонтером в благотворительной столовой: сочувствие и праведный гнев от социальной несправедливости могут помочь наладить общение с другими людьми. Позже она занялась баскетболом в женской лиге[144]. Поначалу чувствуя неловкость перед игроками, она заплатила невозвратный взнос и «смогла побороть свои комплексы благодаря врожденному нежеланию тратить деньги впустую»[145]. Уайт упорно занималась и мало-помалу начала общаться с участницами команды, хотя дружбой это назвать было нельзя. Тем не менее, с одной из них завязались глубокие отношения, и со временем – не без некоторых трудностей – они стали парой.

Внимание к другим людям, даже если оно не заканчивается дружбой, признание значимости их жизни, а не своей собственной, облегчают одиночество. В 2014 году среди пассажиров чикагского городского транспорта провели эксперимент: участников попросили завязать контакт с незнакомыми людьми в автобусе или поезде, узнать интересный факт из их жизни и рассказать о своем. Участники сообщили, что после такого опыта почувствовали себя лучше, хотя поначалу испытывали некоторые опасения[146]. Или вот пример из моей жизни: запуск подкаста во время пандемии помог мне не впасть в одиночество. Часть гостей составляли мои старые друзья и учителя, часть – просто знакомые, а кого-то я и вовсе раньше не знал. Смысл, однако, был не в том, чтобы выстроить новые отношения, а в том, чтобы задать философам ряд личных вопросов о себе, от дерзких – «Действительно ли вы верите в свои философские взгляды?» – до рискованных – «Чего вы боитесь?» Во время интервью мы переходили от философских споров к личным историям, иногда перебрасывая между ними разные мостики. Один философ рассказал, как рос с косоглазием: с таким нарушением человек не может установить зрительный контакт с собеседником[147]. Когда я спросил, страдал ли он от одиночества в детстве, он связал проблемы с общением, мучившие его всю жизнь, с тем, как он занялся моральной философией, которая ставит в центр этики взаимность[148]. Тот разговор получился особенным, хотя мне понравились рассказы всех моих собеседников, каждый по-своему. Удивительно, как глубоко может всего за двадцать пять минут раскрыться индивидуальность человека, его особый способ бытия в мире. Полчаса внимательного выслушивания и еще час редактирования – и я несколько дней чувствовал себя менее одиноким.

Подкаст может показаться чем-то искусственным. Однако разговор, частично идущий по заготовленному сценарию, помогает смягчить социальную тревожность, к тому же появляется все больше данных, свидетельствующих о том, что умение слушать способствует установлению близких отношений[149]. Умение слушать – по-настоящему слушать – тяжелый труд. Философ Фрэнк Рамсей шутил, что «мы слишком редко осознаём, насколько часто наши споры имеют следующую форму: – A.: „Пополудни я ходил в Гранчестер“. B.: „Нет, я не ходил“»[150]. Психологи и психотерапевты установили, что структурированная беседа, в которой мы задаем неожиданные вопросы и должны обращать внимание на ответы, помогает наладить близкий контакт и с незнакомыми, и со знакомыми людьми[151].

Мы склонны думать, что на первом месте в поиске друзей должны стоять взаимное восхищение или общие интересы – далекий отголосок аристотелевской меритократии. Когда мы восхищаемся человеком или разделяем его цели, нам с ним легче подружиться. Но дружба может начаться и с простого акта внимания. Сначала мы обращаем внимание друг на друга и только потом находим какие-то совместные занятия. Умения выслушать самого по себе бывает достаточно для установления контакта, но чтобы общение развивалось, нужны смелость и упорство. Путь от приятного знакомства до близкой дружбы может быть долгим и трудным, он может лежать через волонтерство, какие-нибудь вечерние курсы, любительский спорт. Будут и приглашения, и паузы перед ответом, которые придется пережить: так проявится потребность в другом человеке, которая может вызвать испуг и стыд. Преодолеть свое одиночество значит открыться другим людям, открыть перед ними свои раны.

Но даже если эти стратегии сработают, к каким-то разновидностям одиночества и они не подойдут. С одной стороны, самая полная форма одиночества – это когда у вас вообще никогда не было друзей, ни одного. Но такую ситуацию можно изменить. Одиночество, возникающее после потери близких, необратимо. Новые друзья не заменят умерших или навсегда прекративших общение. Дарование второй семьи не заменило Иову убитых детей. Если философия говорит о любви, она должна говорить и о горе.

Глава третья

Горе

В августе 2012 года – через четыре дня после того, как у нее диагностировали рак груди – американская юмористка Тиг Нотаро рассказала в своем смелом стендапе, что всего за четыре месяца до этого скоропостижно умерла ее мать. Шокированной, но еще смеющейся аудитории лос-анджелесского клуба «Ларго» Нотаро поведала, что было потом:

У меня мама умерла только что… Мне уйти?.. Я не верю, что вам от этого тяжело, вы же ее не знали. Я в порядке… Проверяю почту: больница прислала маме анкету, чтобы та написала отзыв… Хмм… Как-то не очень… Не очень зашло. Я ей перешлю. Вопрос первый. Во время вашего пребывания в больнице разъясняли ли медсестры вам те или иные вопросы так, что вам было понятно? Учитывая, что мозговой деятельности у вас не было[152].

Эмоциональное смятение зрителя перекликается со звенящим смятением горя артистки.

Горе – не простая эмоция[153]. Да, горюя, люди чувствуют скорбь, но еще – гнев, вину, страх, моменты легкости и глубины чувств. Гнев может быть беспредметным, а вина – иррациональной. Страх может быть химерическим, направленным не в будущее, а в прошлое.

«Я страдаю от страха того, что уже произошло», – писал критик Ролан Барт в «Горестном дневнике» через полгода после смерти матери[154]. Но есть и те, кто, как Тиг Нотаро, после трагедии шутят[155]. Горе не статично: в разное время оно дает о себе знать разными чувствами. Горевание – это наше действие, хотя и не осознаваемое в отличие от ритуалов скорби, – оно похоже на то, как наша кожа рубцуется, скрывая рану под шрамом[156].

Как станет ясно ниже, бывает как минимум три вида горя: «отношенческое», то есть являющееся следствием разрыва отношений, горе по поводу вреда, причиненного умершему человеку, и горе вследствие смерти как таковой. Эти формы горя могут взаимодействовать и совпадать, но они отличаются друг от друга. Каждая из них ранит по-разному, и каждая говорит что-то свое о любви.

Из-за текучести и полифонии горя его сложно обсуждать. Рискованно делать обобщения исходя из собственного опыта. Меня это поразило, когда я читал резонансные мемуары Джоан Дидион «Год магического мышления», в которых она описывает свое потрясение после смерти мужа. Ближе к концу книги Дидион пишет как бы для всех:

Горя никто из нас не знает, пока не испытает сам. <…> Если смерть скоропостижна, мы скорее всего испытаем шок. Мы не рассчитываем, что этот шок будет уничтожающим, выбивающим из колеи и тело, и разум. <…> В той версии горя, которую мы себе представляем, его модель будет «исцеляющей». Преобладать будет образ определенного движения вперед. <…> Мы также не можем знать заранее (и здесь кроется суть различия между горем, как мы его себе представляем, и горем, как оно есть), что за этим последует бесконечная пустота, полная противоположность смысла, непрерывная череда мгновений, в течение которых мы столкнемся с переживанием бессмысленности как таковой[157].

Сила этого отрывка отчасти в том, что Дидион как бы вкладывает свои слова в наши уста. И все же, хотя «мы» включены в ее концепцию горя, она – эта концепция – не обязательно отражает нашу собственную. Скажу за себя: когда я думаю, что будет, если умрет жена, мне трудно представить, как жизнь может вообще дальше продолжаться. Я думаю, настанет пустота. К сожалению, мои страхи предсказуемы. По данным одного многолетнего исследования пожилых людей, «те, кто ранее обнаруживал подобную эмоциональную зависимость, в итоге страдали от сложных реакций на горе»[158].

Как вы уже, наверное, догадались, я не очень хочу писать о горе, предсказывая что-то кому-то или предписывая. В отличие от одиночества, о котором я знаю не понаслышке, мне не приходилось испытывать в жизни столь уж сильного горя. Многие впервые сталкиваются с соответстующим опытом в связи с уходом из жизни бабушек и дедушек, но я не знал своих со стороны отца, даже имен их не знаю и не помню, когда и как они умерли. Дед по материнской линии умер, когда я родился, а единственная бабушка страдала деменцией. Я ее почти не помню, и родители не взяли меня на ее похороны – пожалели, хотя, я думаю, зря. Ближе всего к переживанию горя я подошел, когда моя мама начала погружаться во тьму Альцгеймера; но она еще жива.

В поисках идей и мнений я обратился к социальным наукам. За последние тридцать лет психологи значительно продвинулись в понимании горя. Среди сделанных ими открытий я бы выделил следующее: фрейдистское представление о «работе с горем» как о тяжелом, но необходимом преодолении утраты не подтверждается фактами[159]. Общепринятое когда-то мнение, что «об этом нужно говорить», рискует оказаться дико контрпродуктивным. В целом, как показывают исследования, принуждение к «разбору» травматических событий сразу после того, как они произошли, оказывает негативное воздействие на психическое и физическое здоровье. Это может растянуться на годы и закрепить болезненные воспоминания, которые эмоциональная иммунная система человека в противном случае подавила бы[160]. Нет никаких доказательств и того, что горе «накрывает» предсказуемыми стадиями, которые часто изображаются в виде пяти четких и ясных этапов: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие[161]. По мнению новатора в сфере исследований горя Джорджа А. Бонанно, горе накрывает не стадиями, а волнами: «Скорбь – по сути, стрессовая реакция. <…> И как любая стрессовая реакция, она не является ни однородной, ни статичной. Непрерывное горевание было бы непомерным для человека. Горе терпимо только потому, что оно приходит и уходит в виде колебаний»[162].

Поэтому неудивительно, что самые достоверные свидетельства о горе фрагментарны, нелинейны, эпизодичны. Ролан Барт набросал свой «Горестный дневник» за несколько месяцев на листах писчей бумаги, разрезанных на четыре части[163]. Не менее трогателен, на мой взгляд, дневник французской писательницы Анни Эрно о том, как болела Альцгеймером ее мать. Он написан «второпях, в суматохе эмоций, без обдумывания и попыток собрать мысли в какую-то последовательность»[164]. Записи получились повторяющимися и непредсказуемыми, как и само горе.

Возможно, самую интересную попытку рассказать о горе в прозе предпринял британский писатель-экспериментатор Б. С. Джонсон, покончивший с собой в сорок лет. Вышедшая в 1969 году – за четыре года до его смерти – книга «Неудачники» продавалась в коробке, без переплета: двадцать семь брошюрок, которые можно было читать в любом порядке, кроме «первой» и «последней»[165]. Рассказчик – журналист, которому поручено освещать футбольный матч в городе, где он последний раз был семь лет назад – навещал старого друга Тони, который позже умер от метастатического рака. Поездка вызывает у журналиста воспоминания, возникающие в случайном порядке, разрозненно, одновременно с происходящими событиями. Случайно или нет, но он не может избавиться от образа, который появляется в главах, следующих друг за другом, – рта Тони, «землистого цвета и обвисшего вокруг выступающих челюстей» – или, если порядок глав отличается, образ возвращается гораздо позже, как своеобразный припев. В самой длинной главе рассказчик в муках выжимает из заурядного футбольного матча пятьсот слов осмысленного репортажа. В двух самых коротких главах он опаздывает на похороны Тони и узнает, что Тони умер – вторая из глав занимает единственный абзац, кроме которого на странице больше ничего нет. Горе не имеет никакого нарративного порядка, как будто предупреждает книга в коробке, и любое успокоение носит временный характер. Горе можно открывать и «тасовать» снова и снова.

Что мы можем сказать, когда оказываемся перед лицом сложной природы горя, его сопротивления каким-либо нарративам? Давняя традиция западной философии дает ответ: горе – это патология, проблема, которую необходимо решить. Но горе – не ошибка, и философии не нужно от него отмахиваться.

Несмотря на соперничество, враждующие философские школы Древней Греции и Рима – академическая, эпикурейская, скептическая, стоическая – сходились в одном: горе – это нехорошо[166]. Родившийся в рабстве римский стоик Эпиктет дал нам грубые наставления:

В каждом из предметов, очаровывающих душу, приносящих пользу и вызывающих к себе любовь, помни говорить себе, каков он, начав с предметов самых незначительных.

Если ты любишь горшок, говори: «Я люблю горшок». Ведь если он разобьется, это не приведет тебя в смятение. Если ты любишь своего ребенка или жену, говори, что ты любишь человека. Ведь если он умрет, это не приведет тебя в смятение[167].

Будем знать! Конечно, не все так просто, даже для Эпиктета. Тем не менее, он считал, что если мы действительно будем сознавать бренность того, что любим, если мы сможем жить этой правдой, то перехитрим горе. «Умерла моя хорошая подруга». «А ты рассчитывал, что она будет жить вечно?» Так вопрошает Эпиктет. Однако, можно было рассчитывать или надеяться, что она проживет еще год. Разве не этого мы хотим для тех, кого любим, для родни и друзей? Больно, когда смерть разбивает это желание.

Стоицизм возник в Древней Греции в IV веке до нашей эры; четыреста лет спустя он стал неофициальной идеологией римского правящего класса. Популярность стоической мысли тогда и сейчас во многом обусловлена ее мудрыми советами по преодолению трудностей[168]. Речь при этом идет не только об умении справляться с горем, но и об обещании совершенного счастья – в этом секрет самопомощи. Стоики признавали, что есть два способа избежать разочарований из-за нереализованных желаний. Первый – фиксировать свои желания и менять мир в соответствии с ними; второй – менять желания так, чтобы они соответствовали меняющемуся миру. Когда первый путь закрыт, потому что вы не можете изменить мир – вы хотите, чтобы ваша жена или ребенок были живы, но они мертвы – остается второй путь. Фундаментальная аксиома стоической философии, повторяемая до тошноты в эпиктетовском «Руководстве», заключается в том, что мы должны погасить и отвращение, и желание по отношению к тому, что находится вне нашего контроля. Сконцентрируйтесь на том, что вы можете изменить, отстранитесь от всего остального. Если вы не хотите быть свободными, утверждает Эпиктет, тот факт, что вы порабощены, не разрушит вашу жизнь.

Если такой вывод вас нервирует, вы не одиноки. Рецензируя новое издание Эпиктета в 1868 году, писатель Генри Джеймс с тревогой представил себе, как его – Эпиктета – максима о безмятежности звучала бы в условиях рабства на американском Юге до Гражданской войны[169]. При всей своей привлекательности стоическая аксиома порочна. Действительно нет смысла пытаться совершить невозможное, и мы не должны винить себя за то, что нам неподвластно. Но если посмотреть шире, безразличие к тому, что мы не можем изменить, сродни отношению к кислому винограду из басни: если я не могу его заполучить, значит не хочу[170]. Стоическая позиция может притупить боль, но одновременно она отдаляет нас от чего-то по-настоящему важного. Достаточно подумать о тех, кто вынужден мириться с тиранией или какими-то ограничениями, например, арестантов или женщин, которых бьют мужья: они лишены свободы и в определенный момент теряют волю к ней[171]. Нехорошо отвечать, как это делают многие стоики, что к свободе и здесь лучше относиться с безразличием: желать ее, конечно, можно, но только отстраненно. Ведь нет ничего иррационального в том, чтобы возмущаться гнёту, так же страдать из-за смерти жены или ребенка. Горе приносит боль, но боль – часть хорошей жизни: она неотделима от любви.

На самом деле между мировоззрением древнего стоицизма и мировоззрением его недавних подражателей – пропасть. Для греческих и римских стоиков безразличие к тому, что нам неподвластно, опирается на видение космоса как божественно упорядоченного: мир обладает собственным разумом, чье имя «Зевс», и его воля гарантирует, что все, что кажется плохим, на самом деле ведет к лучшему[172]. Иными словами, такое мировоззрение опирается на теодицею, а не на общие фразы о желании[173]. Если вы верите, что Зевс на вашей стороне, я могу понять, почему вы можете примириться с тем, что не можете контролировать. Если же нет, то мысль о необходимости адаптировать желаемое к возможному должна показаться скорее вздорной, чем мудрой. Как учит нас Вирджиния Вулф, «не надо делать вид, что если у вас чего-то нет, то не очень-то и хотелось»[174].

Если в философии и есть утешение, то оно не в том, чтобы заглушить горе, а в том, чтобы уметь горевать как надо. У горя есть свои причины: множество форм утрат, оплакиваемых нами, и истин, о которых имеет смысл горевать. Даже если горевать только о людях, которых мы потеряли, отложив на время в сторону «экологическую скорбь» и скорбь о несправедливости мира, горевание будет многогранным, ведь мы скорбим не только о мертвых. Задача в том, чтобы горевать правильно, а не в том, чтобы заглушить горе.

Сам я узнал, что такое горе, в пятнадцать лет, когда меня бросила моя первая подруга Джулс. Мы были вместе около полугода, но далеко наши отношения не зашли. Джулс строго нормировала поцелуи, «чтобы они нам не надоели». Я думаю, до меня у нее были неудачные встречи с мальчиками, я же был сравнительно ручным. Однако я не знал, как с ней разговаривать, и с самого начала обижался и ревновал. Когда Джулс это надоело, она прекратила отношения, и я немного помешался. Хотя сейчас, если оглянуться назад, произошедшее выглядит чем-то банальным, тогда наш разрыв казался мне непостижимым. Почему? Почему? Почему? Я постоянно ей звонил, требовал ответов. Джулс отказалась оправдываться и больше не брала трубку. Я продолжал звонить, но в конце концов смирился. Катализатором стало крайне близкое общение с ее лучшей подругой, имени которой я не помню, на вечеринке, все остальные обстоятельства которой я тоже забыл. Она донесла Джулс, что я оказался неумехой; в свою защиту скажу, что у меня на тот момент было мало практики.

Дело в том, что помимо горя, связанного с утратой – первой ее формы, что приходит на ум – существует еще горе от брошенности. «В душе ты умираешь, когда уходит любовь», – пишет ненадежный рассказчик в романе Айрис Мердок «Море, море»[175]. Он сам себя обманывает, и я в пятнадцать лет тоже сам себя обманывал. Я знал, что буду любить Джулс вечно, и никогда никого больше не полюблю. Я ошибался лишь отчасти.

Можно многое понять, сравнивая романтическое и смертное горе. Романтическое горе – это горе из-за прекращения отношений, а не из-за смерти второй «половины»; это форма того, что я назвал «отношенческим горем» (relational grief). Когда Джулс меня бросила, я горевал не о ней, а о себе. (Ей ведь стало лучше без меня.) Другие формы отношенческого горя зависят от других отношений – семейных или дружеских – и имеют свои характерные особенности. В то же время горе бывает и не связанным с отношениями, как, например, когда мы скорбим о тех, с кем никогда не были знакомы. В книге «Житейские советы бейсболиста» канадская писательница Стейси Мэй Фаулз оплакивает смерть 24-летнего питчера «Майами Марлинс» Хосе Фернандеса в результате несчастного случая на воде: «Не существует реальной „схемы“, как справиться с необъяснимым горем из-за смерти незнакомого человека»[176]. Нет никакой «схемы» и для горевания из-за массовой гибели незнакомых людей в результате пандемии, повлиять на которую мы не в силах. Чаще всего горе бывает как отношенческим (направленным на отношения), так и неотношенческим (направленным на любимого человека), как в случае смерти близкого друга, подруги, родителя или ребенка.

Эти различия важны, потому что они опровергают одно из «обвинений», выдвигаемых против горя, иногда даже самими скорбящими, – что это форма потакания себе. Книга Дидион начинается со своеобразного верлибра:

Жизнь пролетает быстро.

И исчезает вмиг.

Садишься ужинать и больше не встаешь.

Вопрос жалости к себе[177].

Жалость к себе – первая мысль Дидион после изложения фактов. Но хотя жалость к себе и может быть «элементом» горя, мы скорбим не только о себе: мы скорбим и о мертвых, и о том, что они потеряли. Горе – не слабость, а знак негасимой любви.

Даже горе, связанное с отношениями, не совсем эгоцентрично. Если бы моя жена умерла, я бы переживал о себе: как я теперь буду один справляться с одиночеством, бытовыми реалиями отцовства и повседневной жизни? (Вопрос жалости к себе.) Но я бы также скорбел и о ней, и обо всем, что ей не было бы суждено. А еще я горевал бы о нас, о потере того, что у нас было общего. Очень многое из того, что я делаю и что имеет значение, мы на самом деле делаем вместе, и без нее это было бы невозможно. Даже когда я расстался с Джулс, я потерял, а до расставания ценил не просто девушку и ее тело или подтверждение собственного существования, которое дарит любовь, а мои отношения именно с ней. Возможно, я неправильно понимал значение этих отношений, но они были не только про меня.

Когда горе связано с отношениями, а это почти всегда так, «правильное» горевание должно прорабатывать изменения, которые эти отношения претерпевают – именно изменения, а не конец. В своем эссе о смерти друзей в пожилом возрасте американский философ Сэмюэл Шеффлер ввел в обиход ироничный терминологический словарь угасших отношений. В «завершенных» отношениях, как, например, у меня с Джулс, ваша бывшая «половинка» жива. В «заархивированных» отношениях его или ее больше нет[178]. Но даже «завершенные» отношения не закончились: я отношусь к Джулс иначе, чем к незнакомым людям. Я бы сказал, что по-прежнему ее люблю, как любишь друзей, с которыми не виделся много лет.

По мысли Шеффлера, «заархивированные» отношения тоже не закончились: они продолжают оказывать влияние на нашу жизнь. Они предъявляют нам требования, которые мы вынуждены выполнять – требования почтения и уважения. Между нами и умершими есть отношения, даже если они – эти отношения – должны измениться. Почти во всех воспоминаниях о тяжелой утрате, которые я читал, у людей, переживших ее, было жуткое, странное ощущение постоянного присутствия того, кого они потеряли. «Этого часто не понимают те, кто не пересекал тропик скорби», – пишет писатель Джулиан Барнс в эссе о своей жене; «тот факт, что человек умер, может означать, что его нет в живых, но он не означает, что человека не существует». В каком-то смысле, он существует, в каком-то – нет. «Я постоянно с ней говорю», – продолжает он. «Это нормально, и мне это необходимо»[179].

Скорбя по отношениям, мы вынуждены ходить по грани между отчаянным желанием, чтобы отношения продолжались как прежде и мертвые были живы как раньше, и безнадежным отчуждением, в котором человек пытается забыть отношения полностью. Трудно бывает определить, где именно на этой грани человек сейчас находится. Когда внезапно умер сын поэтессы Дениз Райли, она писала о временны́х «вывихах» горя:

Всякий раз, когда мне приходится говорить кому-то, что сын умер, эти слова звучат для меня как позерская ложь, бестактность или предательство по отношению к нему. Для меня он ни в коем случае не умер, а просто «ушел», пусть и на всю мою оставшуюся жизнь[180].

Поддерживая отношения с мертвыми – словно они просто находятся далеко – человек рискует выпасть из жизни[181]. Для Райли время остановилось. «Как нам заново приобщиться, „подключиться“ к миру?», – вопрошает она[182]. Впрочем, издержки от восстановления связей с миром могут показаться «непомерными»[183]: «Мертвые ускользают, когда мы осознаем, что так или иначе оставили их там, в безвременье <…> Вряд ли вам захотелось бы испытывать вторую, теперь уже окончательную, утрату».

Чтобы горевать «правильно», человек должен справиться с этой дилеммой: бросить мертвых и тем самым как бы предать их или держаться за них таких, какими они были, и продолжать страдать. Как бы ни было трудно, нужно принять, что отношения должны измениться, не признавая при этом, что все кончено. В одной из своих памятных сентенций философ Палле Юрграу осуждает авторов, посвящающих книги памяти умерших: «Это мать привила вам любовь к музыке, а не воспоминания о ней, это отец впервые привел вас на поэтическое чтение, а не ваши воспоминания о нем <…> Что может быть дальше от покойного родителя, чем живое воспоминание?»[184] Мы должны посвящать книги самим умершим, а не нашим воспоминаниям о них. Мертвые не призрачны, мы продолжаем говорить о них, поддерживаем с ними отношения – этот факт метафизики легко забывается, когда мы пребываем в горестном оцепенении.

У меня нет рекомендаций, как изменить отношения с мертвыми, или, если уж на то пошло, с живыми, когда они уходят. Всякие отношения – нечто особенное, отдельный мир, и обобщения здесь неуместны. Все сказанное мною также нельзя считать какой-то панацеей.

Мой тезис в том, что в принятии перемен не обязательно содержится элемент предательства. Можно поминать умерших в одиночку или в компании других людей, но вместе с ними – ушедшими – уже ничего не сделать. Никто никого не бросает, по крайней мере, не больше, чем когда начинаешь меньше заботиться о детях по мере того, как они взрослеют, или наоборот, когда заботишься о родителях в чем-то, в чем они когда-то заботились о тебе. Но ощущения у людей иногда возникают именно такие.

Размышляя о смерти своей жены, Клайв Льюис назвал переживания из-за утраты «универсальной и неотъемлемой частью нашего опыта любви. Боль утраты приходит на смену браку столь же обыденно, как брак сменяет ухаживание или как осень сменяет лето. Это не прерывание процесса, а одна из его фаз, не прерывание танца, а следующая фигура»[185]. Принять такое отношение к смерти ребенка труднее, чем к смерти любимых людей и друзей – человек не рассчитывает увидеть смерть своих детей. Но найти способ пережить горе – значит сохранить отношения на новых условиях. Это причиняет боль, но дело не только в ней. Оправившиеся от горя находят удовольствие и утешение в воспоминаниях о любимых умерших[186]. Льюис писал: «Чем больше радости бывает во взаимодополняющем союзе между мертвыми и живыми, тем лучше <…> Лучше во всех отношениях. Ибо, как я обнаружил, страстная скорбь не связывает нас с мертвыми, а отрезает от них»[187]. То, что мертвые не могут быть счастливы, трудно вынести; но еще тяжелее было бы, если бы мы не могли испытывать счастье, вспоминая о них.

Итак, мы добрались до этого места за счет того, что провели некоторое различие. Бывает скорбь из-за разрыва отношений, а бывает горевание по умершим, которое Барт назвал «чистым гореванием, не имеющим ничего общего с переменами в жизни, с одиночеством и т. д. Это след, пустота любовных отношений»[188]. Даже если справиться с первым видом скорби, второй никуда не уйдет. Но и здесь древние школы сходятся во мнении: смерть не причиняет вреда тем, кто умирает, и поэтому нет смысла о них скорбеть[189].

Приятно было бы думать, что смерть безвредна и поэтому бояться ее не стоит. Но аргументы в пользу такого вывода, к сожалению, слабы. Гедонист Эпикур – гуру самопомощи, который в 306–307 годах до н. э. основал в Афинах обитель для учеников под названием «Сад», утверждал, что смерть не может причинить нам вреда, потому что после смерти сознание оставляет нас и боль невозможна. «Стало быть, самое ужасное из зол – смерть – не имеет к нам никакого отношения», – продолжает он, – «когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет. Таким образом, смерти не существует ни для живых, ни для мертвых, так как для одних она сама не существует, а другие для нее сами не существуют»[190]. Но это все софистика. Да, небытие спасет вас от некоторых зол, в частности, от боли, но необязательно существовать, чтобы лишиться радостей жизни. Вред от смерти есть вред от лишений, от утраченных удовольствий, разрушенных отношений, незавершенных проектов. Когда человек мертв, его деятельность прекращается. (Это верно, даже если человек продолжает существовать в какой-то духовной форме: он не может продолжать свою физическую жизнь). Смерть причиняет нам вред в том смысле, что было бы лучше жить дальше, если бы можно было жить хорошо. Горе может зафиксировать этот вред: «Посмотрите, чего она лишилась, лишившись жизни», – пишет Барнс о смерти жены. «Тело, душа, пылкий интерес к жизни»[191].

Вред от лишений реален: плохо не получать то, что было бы здорово иметь. Но все не так просто, ибо мы не скорбим, когда нас лишают благ, которых нет ни у одного человека. В книге «Средний возраст» я писал о друге, который хотел стать Суперменом – быстрее пули, мощнее локомотива и способным одним махом перепрыгивать высотки[192]. Кто бы отказался от такого? Но я представил, что было бы, если мой друг страдал, мучась своими чисто человеческими физическими способностями так же, как мы порой страдаем от перспективы смерти. Такая реакция кажется несоразмерной, иррациональной: бессмысленно оплакивать отсутствие способностей, выходящих за рамки человеческих сил. Имеет ли смысл тогда оплакивать нашу смертность, присущую человеческому естеству? Зачем скорбеть о том, кто прожил свои девяносто лет, есть ли в этом больше смысла, чем грустить о своей неспособности летать?

Когда близкие уходят в молодом возрасте, они лишаются обычной, а не сверхчеловеческой жизни. По этому поводу мы должны чувствовать скорбь. Совсем другое дело, когда люди спокойно умирают в девяносто лет, прожив свою жизнь довольно неплохо. В этом нет никакой несправедливости: это как раз то, что надо. Мы можем печалиться из-за того, что они не увидят чего-то еще в жизни, но не нужно скорбеть об этом так, как мы скорбим о чьей-то безвременной смерти. Горе по поводу смерти бабушки или деда – не то же самое, что горе из-за смерти ребенка. И тем не менее мы горюем. О чем? Что можно назвать объектом нашей скорби, если не утрату нормальной жизни? Это простой факт забвения.

Так же как горе делится на скорбь по отношениям и скорбь по самим умершим, так и последняя делится на горе из-за вреда, нанесенного смертью – о непрожитых годах – и горе из-за потери собственно жизни. Все три формы скорби суть формы выражения любви: ценить отношения, желать добра тем, кого любишь, и дорожить ими. Любовь, как и горе, – сложная штука.

Мама угасает, и я чувствую, как начинают истончаться связующие нити моей любви к ней. Я вспоминаю лето в Котсуолдсе, когда она начала повторять чужие слова, как будто они сами пришли ей в голову. «В зеленой Англии родной», – задумчиво пробормотала моя жена, глядя на проплывавшие в пассажирском окне сельские пейзажи. Через минуту мама с заднего сиденья: «Напомнило поэму эту, помните – „Иерусалим“[193]: „в зеленой Англии родной“?» Я всегда считал эту поэму зловещей. Примерно через год матери поставили диагноз «болезнь Альцгеймера»; несколько лет состояние ее было вполне стабильным, но на прошлое Рождество она резко сдала. Трудно сказать, как она себя чувствует, когда я сейчас говорю с ней по телефону. Она еще помнит меня, рассказывает про погоду и свои прогулки. Она осознает, где находится, и что ее память ухудшается, но она не знает, каким был день и каким он будет, и не может поддерживать разговор. Ее жизнь сжимается, угасает. Мой отец, в прошлом врач, постоянно за ней ухаживает. Я хочу, чтобы она жила, но рано или поздно время придет.

Я читал книгу Анни Эрно «Остаюсь во тьме», названную так по последним словам, написанным ее матерью, страдавшей болезнью Альцгеймера, перед тем как ее перевезли в больницу, где она умерла. Эрно пишет безжалостно – книга представляет собой сборник дневниковых записей, опубликованных без каких-либо правок через десять лет. В тот месяц, когда мать положили в больницу: «Утром она встала и робко произнесла: „Я описалась, не смогла сдержаться“. Ровно так же я говорила, когда была маленькая»[194]. Через десять месяцев мать начала осознавать, что уже не выздоровеет. «Сердце разрывается от всего этого», – пишет Эрно[195]. «Она жива, у нее еще есть желания, планы на будущее. Она просто хочет жить. Мне тоже нужно, чтобы она жила». Примерно через год, меньше чем за месяц до смерти:

Я протягиваю ей миндальную булочку: она не может съесть ее сама и губами судорожно втягивает воздух. Прямо сейчас мне бы очень хотелось, чтобы она уже умерла и избавилась от такого унизительного состояния. Ее тело напрягается, она силится встать, и воздух наполняется жутким зловонием. Оказывается, она облегчилась – как новорожденная после кормления. Ужас и бессилие[196].

Несмотря на то, что Эрно желает матери смерти ради избавления от унижений и страданий, когда мать умирает, она все равно «убита горем»[197]. «Вот и все. Да, время остановилось. Боль невозможно представить».

Мне нелегко читать эти слова, но я хочу знать, что ждет нас в будущем. Для Эрно любовь распадается на фрагменты: она желает матери добра, чтобы та «избавилась от такого унизительного состояния» и умерла. И все же она оплакивает ее смерть не только, как мне кажется, из-за разрушенных отношений, но и из-за ценности жизни матери – достоинства, подтвержденного любовью, которая как бы отшатывается от смерти. Мы уже выяснили, что эта ценность лежит в основе дружбы. Она также лежит в основе скорби по утраченной жизни.

В такой безотрадной ситуации есть некое утешение: горюя, мы не можем быть неправы. Даже если с человеком не было отношений, которые теперь должны претерпеть изменения, а его смерть не стала ударом судьбы, любовь фиксирует факт, который как бы подсказывает нам, что чувствовать – тот факт, что конкретного человека больше нет. Несчастье – составная часть нормальной жизни, если смотреть правде в глаза и реагировать как надо. Без скорби не было бы любви.

Эти факты порождают загадку, не только эмоциональную, но и философскую. Если факт ухода близкого человека из жизни есть причина для горевания, этот факт постоянен. Он никогда не исчезнет. Стоит ли тогда горевать до скончания века?

К счастью, большинство из нас так не поступает. Согласно эмпирическим исследованиям горя более половины из тех, кто потерял любимого человека или ребенка, оказались «эмоционально устойчивы» и восстановились через два-три месяца; другие адаптируются через год-полтора; лишь небольшая часть переживает длительное или хроническое горе[198]. Им может понадобиться экспозиционная или когнитивно-поведенческая терапия.

С одной стороны, это радует: «Большинство людей, переживших тяжелую утрату, справляются сами без какой-либо профессиональной помощи», – пишет психолог Джордж Бонанно[199]. «Они могут быть глубоко подавлены, некоторое время могут чувствовать себя потерянными, но в итоге нормальное течение жизни восстанавливается, и происходит это часто даже легче, чем они думали». С другой стороны, это настораживает. Не означает ли такая жизнестойкость, что мы больше не ценим жизнь того, кого потеряли, или что мы никогда ее и не ценили? Через два месяца после смерти матери Ролан Барт задается вопросом: «Если вы способны жить без человека, которого любили, не означает ли это, что вы любили ее меньше, чем вам казалось..?»[200] Философ Берислав Марушич вторит Барту в трогательном эссе о горе:

Удивительно, но всего через несколько недель после смерти мамы я оказался в состоянии жить более или менее той же жизнью, что и до ее ухода: я жил на полную катушку! <…> Горе, казалось, исчезло почти полностью. <…> Пока я скорбел, мне казалось, что скорбь будет длиться, пока для нее будет причина – смерть мамы, то есть пока мама будет для меня что-то значить. <…> Предчувствуя ослабление скорби, мы начинаем думать, что со временем наша утрата перестанет нас волновать[201].

Возможно, мы не хотим горевать вечно, но в то же время не хотим, чтобы ушла любовь к тем, кого больше нет, чтобы мы перестали о них думать и воспринимать их потерю такой, какая она есть. Если причина скорби в том, что любимого человека больше нет и не будет, почему мы должны перестать скорбеть? Неважно, когда человека не стало – много лет или несколько месяцев назад: эти факты не уменьшают утрату. Небытие мертвых остается абсолютным. Как же нам тогда примириться с тем, что горе может утихнуть?

Как и другие эмоции, горе – это реакция на определенные причины – факты, которые, кажется, оправдывают наши чувства. Гнев – реакция на оскорбление или клевету, страх – на потенциальную угрозу, горе – на утрату. Смущение по поводу затихания горя обусловлено укорененным представлением, что только причины диктуют нам, что чувствовать: способ горевания определяется фактами, на которые мы реагируем с помощью горя. Если бы это было так, мы бы скорбели об умерших всю жизнь. Но горе работает иначе.

Горе со временем меняется не потому, что меняются причины, его вызвавшие, – мы не реагируем на факт продолжительности нашего собственного горя, не говорим: «Прошел год, и уже не так важно, что она умерла», – а потому, что горе – часть человеческой жизни, мы «занимаемся» горем, это занятие растянуто во времени. Это не эмоциональное состояние, а эмоциональный процесс, форма которого не определяется исключительно запустившими его причинами.

Горе в этом смысле не уникально. То же самое можно сказать о любви[202]. Любовь со временем растет и крепнет: увлечение может перерасти в привязанность на десятилетия. Так, конечно, бывает не всегда, и когда происходит – не всегда во благо, но если уж происходит, значит, имеет смысл. Но почему? Является ли дополнительной причиной любви тот факт, что прошел еще один год, а мы по-прежнему любим человека, будто если мы проводим с ним или с ней время, значит больше любим? Нет. Дело не в том, что, любя кого-то, мы обращаем внимание на факты истории нашей любви, отслеживаем ее продолжительность в нашей жизни и по результатам корректируем наши привязанности. Наше внимание направлено вовне, на тех, кого мы любим, а не на наш собственный опыт. Дело в том, что любовь, как и горе, есть эмоциональный процесс, а не состояние. Динамика любви – неотъемлемая составляющая ее природы.

Это значит, что затухание горя и усиление любви всегда будут казаться чем-то непостижимым изнутри[203]. Такие процессы можно понимать как стадии человеческих эмоций, но перемены в наших чувствах не связаны с изменениями, происходящими с объектом любви или горя. Мертвые остаются мертвыми, и ни время, ни слезы такое положение дел не изменят, даже если помогут его легче переносить. Я думаю, именно из-за неуловимости причин смягчения горя так важны ритуалы скорби. Практики, с помощью которых мы переживаем горе – наедине с собой или публично – заполняют брешь, которую оставляют его причины.

В первый год моей преподавательской работы в Питтсбургском университете я чуть ли ни впервые в жизни оказался на похоронах. Любимый всеми философ физики Роб Клифтон умер от рака толстой кишки в возрасте тридцати восьми лет. Я отчетливо помню две детали его похорон, которые начались с отпевания покойного в церкви Вознесения в Окленде[204] – недалеко от светского Собора знаний – главного здания университета. Во-первых, Роб оставил записку, которую велел огласить вслух: в ней он выражал ехидный восторг от того, что заставил коллег-атеистов присутствовать на богослужении. Во-вторых, его скорбящую жену и детей плотно окружало сообщество – знакомые по воскресной школе и друзья семьи, которых объединяло нечто большее, чем просто дружба. Как показывают исследования, устойчивость к горю коррелирует с социальной поддержкой, а также с личной и финансовой гибкостью[205]. Но здесь было что-то еще. Что вызывало у меня зависть, так это атмосфера понимания, что надо делать, когда кто-то умирает, понимания, как структурировать дни траура, которые в иных случаях могли бы пройти совершено бесцельно.

В каждой культуре есть своя «карта ориентирования на местности», с помощью которой мы неуверенно пробираемся через полосу горя и скорби. У евреев есть традиция под названием «шива», когда друзья покойного после похорон должны отсидеть у него дома семь дней траура. Живущие в Западной Африке дагомейцы (фонгбе) чтят память усопших возлияниями, танцами, песнями и скабрезными шутками[206]. У народа сарамака, живущего в Суринаме, принято проводить «ритуалы расставания», в конце которых люди рассказывают друг другу сказки, аллегорически осмысляющие бытие. В политеистических по происхождению обрядах, практикуемых в Китае, с помощью бумажных копий на похоронах имитируют погребение правителей вместе со слугами и имуществом; обычай здесь важнее веры[207]. На Западе практики скорби регламентируют, по меньшей мере, со времен античности. Историк Дэвид Констан приводит древнеримский погребальный закон, по которому «родителей и детей старше шести лет можно оплакивать в течение года, детей младше шести лет – в течение месяца. Мужа можно оплакивать десять месяцев, близких кровных родственников – восемь. Тот, кто поступает вопреки этим ограничениям, подвергается публичному позору»[208].

Констан предполагает, что Аристотель – единственный среди античных философов не осуждавший скорбь – не упоминает о ней в своей теории эмоций в «Риторике», потому что в отличие от гнева или страха она не имеет естественного разрешения[209]. В гневе человек мстит за оскорбление или клевету или принимает их; в страхе он спасается бегством от потенциальной угрозы или противостоит ей. На этом всё. Горе не похоже на эти эмоции, по крайней мере, когда речь идет о смерти. Устранить причины горя невозможно, если только не воскресить любимого человека. Вот почему нам нужны практики скорби, которые бы задавали какое-то направление. С картой в руках мы сориентируемся там, где рассудок справиться не в состоянии.

На протяжении большей части истории Запада не только скорбь, но и сама смерть была «оформлена» ритуально[210]. Умирать было принято дома в кругу родственников, друзей и соседей. В обрядах участвовали дети, а сами обряды были одновременно рутинными и очень серьезными. В XIX веке смерть стала более приватной. По мнению антрополога Джеффри Горера, дальнейший сдвиг в этом вопросе произошел во время Первой мировой войны, когда траурные ритуалы были вытеснены из жизни из-за огромного числа погибших[211]. К концу XX века смерть вне дома – в больнице или в хосписе – стала нормой; умирание – процесс, за которым наблюдают врачи и медсестры. Я не хочу здесь как-то рассуждать об этих изменениях, а лишь констатирую проблему, с которой сталкиваются многие: нам не хватает значимых социальных практик, с помощью которых можно пережить горе. У нас есть лишь каркас структур скорби, а всё, что сверху, мы вынуждены конструировать сами.

В любви происходит нечто похожее. По мере того как условности брачного союза теряют авторитет, все меньше людей чувствуют необходимость вступать в брак в принципе; те же, кто все-таки женятся, вольны придумывать собственные ритуалы. Ничего против не имею – я сам так поступил, – но мне кажется, что здесь чего-то не хватает – внятности, что ли, которую дает традиция. Когда мы с женой собрались пожениться, нам было трудно найти того, кто зарегистрировал бы наш брак[212]. Первый человек, кого мы об этом попросили, оказался ведущим на религиозном радио (долго объяснять), но он не захотел участвовать в «языческой» церемонии. Распрощавшись с ним в целом на дружеской ноге и по взаимности, мы осторожно начали искать человека одновременно серьезного и гибкого. Так мы нашли Боба Эппса, вышедшего на пенсию пастора университета Индианы. (Свадьба должна была пройти в доме свекрови в Блумингтоне). Встреча с Бобом вселила надежду. Спокойный и грузный, он видел всякое. Наклонившись к нам через стол и сложив руки домиком, он выдвинул несколько условий: он рад будет сделать все, как мы захотим, но на самой церемонии не должно было быть никакой живности и никаких наркотиков. Это нас вполне устроило. Наконец, мы дошли до главной помехи: я сказал ему, что наша свадьба не будет свадьбой, если мы не будем на ней пользоваться Книгой общей молитвы[213], но я не хочу, чтобы во время церемонии произносилось слово «Бог». Боб благодушно улыбнулся: «Произноси, не произноси, Бог все равно там будет». Правильные слова.

Когда я думаю о скорби по маме или, не дай бог, по жене или ребенку, мне хотелось бы примерно того же – ровно столько следования традициям, сколько я готов принять. Горе не укладывается само собой в какой-то сюжет. Оно приходит в хаосе волн и колебаний, неподвластных разуму. Неудивительно, что мы находим утешение в сомнительной теории фаз горевания. Но нам же нужна не теория, а практика. Традиция придает скорби некую структуру. Благодаря ей возможность правильного горевания становится гораздо более внятной.

Пока я писал эту книгу, в январе 2021 года внезапно умер мой тесть – скорее всего, от сердечного приступа. Эдвард Губар – спокойный, благожелательный, умный и интеллектуально всеядный человек, в прошлом писатель и журналист – преподавал в Колледже для одаренных студентов при университете Индианы. Он любил студентов, покер и прогрессивную политику, а тягу к азартным играм превратил в плодотворное побочное увлечение криптовалютой. Мы не видели его с начала пандемии, и его смерть до сих пор кажется нереальной. Несколько недель после его смерти моя жена Мара, ее сестра Симона и подруга Эдварда Кристина провели в суетных хлопотах, дополнительно осложненных ковидом. Лично управлять всей этой сумбурной логистикой могла только Кристина.

Оплакиванию усопшего мешали расстояния. Шиву мы отсидели по зуму, но в отсутствие телесного контакта трудно измерить потерю конкретного человека и невозможно утешить друг друга объятиями. Тем временем, планирование зум-поминок и поиск пропавших с радаров друзей и родственников, казалось, отодвинули горе Мары на второй план. Мероприятие получилось трогательным несмотря на глюки со звуком: разбросанные по разным краям друзья и родственники собрались на теплую встречу, которую было бы в обычных условиях не организовать, рассказывали об Эдварде, как он ходил в детский сад и школу, как был таксистом в Нью-Йорке, а потом тренером софтбольной команды Мары, о его неиссякаемой тяге к тусовкам, бесконечным посиделкам в ресторанах и телефонной болтовне.

Одни травили смешные байки, другие плакали – складывалась настоящая полифония скорби.

Когда мы потом смотрели запись, то увидели, что после того, как мы ушли, несколько друзей остались – делились воспоминаниями, «тусили» в память об Эдварде.

Только после поминок Мара начала по-настоящему плакать: горе то накатывало на нее, то отступало. Ее преследуют призраки воскресных телефонных разговоров с отцом, которых больше не будет. Но ей трудно реально прочувствовать, что Эдвард действительно ушел, потому что несколько месяцев общение с ним было виртуальным. Ее горе оказалось как бы отложено. Другим людям еще тяжелее. Пандемия нарушила не только «порядок» горевания, но и ритуалы, связанные собственно со смертью. Пациенты умирали в одиночестве, их близкие могли за этим наблюдать только на экранах компьютеров. Над нами сейчас нависает огромное облако отложенного горя. Даже до ковида ритуалы скорби многим людям казались чем-то малоустойчивым и неопределенным, что ограничивало их – ритуалов – действенность: мы не знаем, что делать, когда кто-то умирает.

Когда ритуалов нет или они неясны, в скорби приходится импровизировать, опираться больше на логику отношенческой скорби, меняя связь с умершими так, чтобы почтить их жизнь. Когда Эдварда не стало, у нас не было обычаев скорби, и мы вынуждены были придумывать новые. Впервые за много лет мы стали смотреть матчи по женскому студенческому баскетболу, в частности, игру команды «Индиана Хузиерс» в турнире Национальной студенческой спортивной ассоциации, и говорили, как же Эдвард любил студенческий спорт. В день его рождения мы купили лотерейный билет в память о нем и ничего по нему не выиграли. Что еще важнее, Мара взяла на себя миссию сохранить контакты с разбросанными по всему свету друзьями, на что ее вдохновил талант Эдварда к дружбе. Писательница Лидия Дэвис в одном из своих кристально ясных произведений малой прозы задала вопрос: «Как мне оплакивать близких?» и ответила лишь новыми вопросами: «Надо ли мне поддерживать порядок в доме, как Л.? <…> Надо ли затаить множество обид, как Б.? <…> Надо ли мне носить только черное и белое, как М.?»[214] Все, кто скорбит, могут задавать себе такие вопросы и находить такие способы горевания, которые бы каким-то образом вторили жизни ушедших. Такие личные варианты скорби становятся весомее, когда нет возможности выполнить общие.

К тому же, ни традиция, ни практика не могут служить лекарством от горя. В нашей конкретной ситуации оказалось тяжелее без ритуала, но легко в таких обстоятельствах вообще не бывает. Даже если рана утраты зарубцуется, она может открыться снова. У горя нет разрешения, которое бы положило ему конец раз и навсегда: неопределенность будет сохраняться всегда. «Ибо вот финальная мука – вопрос, на который нет и не может быть ответа», – пишет Джулиан Барнс: «Что значит „успех“ в горевании? Связан ли он с памятью о человеке или с его забыванием? С необходимостью замереть или двигаться дальше?.. Со способностью крепко держать в уме утраченную любовь и помнить без искажений?»[215] Иногда вопрос остается без ответа не потому, что сложно получить ответ, а потому, что вопрос изначально предполагает что-то ложное. В данном случае уловка в том, что мы якобы можем преуспеть или потерпеть неудачу в скорби раз и навсегда. Однако стремление к сюжетной завершенности противоречит идее о нормальной скорби. Траурные традиции придают скорби структуру, но это не значит, что в структуре этой есть начало, середина и конец. Скорее речь может идти о некой «карте» самого трудного отрезка скорби, который ведет в неизведанную, но пригодную для жизни «местность». Если жизнь – это сюжет, скорбь напоминает нам о том, что счастливого конца у него не будет. Возможно, никакого сюжета здесь и нет.

Глава четвертая

Неудачи

Неудача – вещь многоплановая. Мы терпим неудачи на работе, в любви, в обязательствах друг перед другом. Но есть особое достоинство у тех, кто терпит неудачу в спорте. Ни в одной другой сфере неудача не имеет столь явного и неопровержимого определения. Спорт часто навязывают молодежи как пространство, где можно научиться справляться с неудачами, достойно их переносить. И все же именно в спорте мы встречаем самые непоправимо катастрофические моменты неадекватности и ошибок.

Возьмем бейсбол – вид спорта, философски актуальный и к тому же удачно «оформленный» с точки зрения языка[216]. Например, в нем есть так называемая «ошибка Меркла»: в 1908 году Фред Меркл из команды «Нью-Йорк Джайентс» забыл наступить на вторую базу, чтобы зафиксировать конец матча, и Джонни Эверс смог вывести его из игры – это помешало команде одержать победу в решающем матче. Еще есть «ошибка Снодграсса», названная так по эпизоду, когда Фред Снодграсс не смог поймать легкий мяч, что стоило «Джайентс» победы в Первенстве по бейсболу в 1912 году. Или Билл Бакнер: до него якобы «дотянулось» так называемое проклятие Бамбино, которым было принято объяснять длившиеся почти целый век неудачи клуба «Бостон Ред Сокс». Проклятие якобы возникло из-за продажи Бейба Рута в 1918 году. Через 68 лет Бакнер пропускает между ног легкий граунд-болл, и «Ред Сокс» проигрывают чемпионат команде «Нью-Йорк Метс». Возможно, самый большой «неудачник» из них всех – Ральф Бранка, сделавший подачу под «удар, который услышали во всем мире»[217] – хоумран Бобби Томсона, благодаря которому решающую игру в плей-офф выиграли не «Бруклин Доджерс» Бранки, а «Нью-Йорк Джайентс» – они в результате этой победы и попали на Мировую Серию 1951 года.

Как люди живут, потерпев полный провал? Этот вопрос должен в той или иной степени интересовать всех, хотя перед кем-то он стоит острее. Проекты достойные, но не реализованные или забытые – повсеместное явление в жизни. «Если бы мы помнили хоть малую часть из миллиона наших больших и маленьких планов», – пишет поэт-афорист Джеймс Ричардсон, – «мы бы всю жизнь горевали об их провале»[218]. Можно утешать себя тем, что неудачи преследуют всех и всегда. В работе, которую ее автор – британский социальный критик Джо Моран – назвал «книгой утешения», он радует нас рассказами о больших и малых неудачах. Центральной фигурой становится художник, «который не учился на своих неудачах и не хотел учиться»[219]. Он написал мало картин, а самая известная его фреска еще до смерти художника начала отслаиваться – результат неудачного эксперимента. Художника звали Леонардо да Винчи.

Неудачи, как правило, более обыденны. Когда у моего чада рушатся планы, ничто не утешает его так, как истории про мои провалы – романтические фиаско, несданные тесты, спортивные поражения. Самая любимая – как я во время двух попыток сдать на права не смог даже выехать с парковки у экзаменационного центра. Жена как раз тогда была на девятом месяце, и я смог отвезти ее в больницу на роды только благодаря тому, что она тоже сидела в машине – в полном соответствии с условиями моих ученических прав. Экзамен я сдал только с третьего раза в компании тестя: он выглядел ошеломленным, но поддерживал меня и помог справиться с волнением рассказами о собственных неудачах, например, как ему пришлось везти подругу домой задним ходом из-за того, что в машине заклинило заднюю передачу.

В таких бытовых неудачах на карту поставлено не так уж много. В других случаях мир переворачивается с ног на голову или, наоборот, остается недвижим. Одно из выдающихся исследований неудач – «Опыт поражения» британского историка Кристофера Хилла[220]. Казнь короля Карла I в 1649 году – в разгар гражданской войны в Англии – открыла перед социал-демократией немыслимые ранее перспективы. Левеллеры[221] настаивали на перераспределении богатств и расширении прав бедных. Более радикальные диггеры[222] во главе с Джерардом Уинстенли выступили за коммунизм – и это за два века до Маркса. Уинстенли провозгласил планету Земля «всеобщей сокровищницей» и устроил утопический эксперимент, занявшись от имени всех нуждающихся возделыванием пустоши Сент-Джорджес-Хилл в Суррее и близлежащей местности Кобэм-Хит, не претендуя при этом на собственность. Уинстенли надеялся, что его примеру последуют другие, что землевладельцы, лишившись крестьян, будут вынуждены присоединиться к новой общине, а частная собственность просто отомрет. Этого не произошло. Землевладельцы нанесли поражение диггерам: они не только обращались в суды, но и жгли дома диггеров, построенные на общей земле. Радикальное видение будущего и его поборники потерпели неудачу.

Неудачи бывают настолько колоссальными, многообразными и столь широко распространены, что провести их всесторонний анализ просто невозможно. В этом смысле эта глава книги сама по себе обречена на провал. Речь в ней пойдет в основном о личных неудачах – неспособности человека достичь важных для себя целей. Нравственные и социальные неудачи оставим за скобками. (Хотя они все равно будут возникать в тексте). Именно личная неудача может стать определяющей для всей вашей жизни, сделать вас неудачником. Самое точное и чистое воплощение это «определение» находит в великих спортивных поражениях.

Каково это – стать символом неудачи? И как такую судьбу можно соотнести с обычными неурядицами нашей жизни? После той злополучной подачи, ставшей причиной «удара, который услышали во всем мире», Ральф Бранка пятьдесят лет безропотно терпел свою судьбу. Все, кто что-то о нем знали, знали только это, и больше ничего – что Томсон отбил фастбол Бранки. В книге «Эхо на поле» журналист Джошуа Прагер распутывает узел, связывающий Бранку и Томсона[223]. Его рассказ не про искупление вины и не про лакировку истории – слишком поздно. Мы узнаём то, что знали всегда: в жизни и Бранки, и Томсона было еще много чего, кроме того единственного момента, который их связал. Прагер «прерывает» сезон прямо перед началом того судьбоносного плей-офф, чтобы рассказать о жизнях двух бейсболистов – о большой и счастливой семье Бранки, о доброте брата Томсона и его неразговорчивом отце. Такой антракт занимает пятую часть книги. Прагер приостанавливает рассказ о финальном матче на моменте, когда Томсон заходит на бэттерский бокс перед подачей – замах – и крик Расса Ходжеса «Джайентс победили! Джайентс победили!». Вместо этого автор переносит нас в начало того дня. «Питчер и отбивающий проснулись в 7.30, каждый в своем родительском доме», – пишет Прагер[224]. «Оба съели по яичнице, приготовленной мамами – Томсон с беконом, Бранка – с ветчиной».

Жизнь человека нельзя свести к одному событию, одному делу, одному устремлению. Каждый из нас состоит из фактов, фактов и еще раз фактов. В том, что происходит в жизни, не обнаружишь след судьбы. Когда мы думаем о бейсбольном сезоне, то видим, как по-разному все могло бы пойти, насколько случайны неудачи и успехи. Более того, мы видим, как заманчиво и опасно рассказывать историю нашей жизни так, как будто в них есть какая-то скрытая телеология, ведущая к предопределенным целям. Прагер противостоит инертному подходу к прошлому, когда каждый эпизод выглядит так, будто произошло именно то, что должно. Писатель оспаривает такое отношение самой структурой своей книги, рассказывая о жизни своих героев окольными путями, прерывая последовательность событий, используя предложения с нарушенным синтаксисом, который выбивает читателя из привычного течения времени. Переставленные местами глаголы, предлоги и подчиненные предложения, и все для того, чтобы удивить читателя, выбить из привычной колеи. Читая, мы не понимаем, куда эта кривая выведет.

Игра Прагера с формой позволяет взглянуть на ситуацию неудачи шире. «Базовый миф о неудаче – виноваты всегда только мы сами», – пишет Джо Моран[225]. В чем-то, может быть, мы и виноваты, когда терпим неудачу, но всегда надо иметь в виду, что из-за хаоса случайностей в жизни – поданный мяч прилетел именно так, а не иначе, и отскочил от перчатки определенным образом – полный контроль невозможен. Люди допускают ошибки, и те приводят к неудачам, но нас нельзя свести к этим неудачам, также как и к тем проектам, которые мы стараемся воплотить в жизнь. Но мы часто забываем об этом, заслоняемся от такой мысли, поскольку привыкли рассказывать о собственной жизни, сводя ее только к поворотным моментам и используя хорошо нам знакомые нарративы. Опыт неудач и наши рассказы о себе так же тесно переплетены друг с другом, как жизни Бранки и Томсона. Чтобы ослабить удавку неудач, нужно задаться вопросом, насколько вообще жизнь можно свести к некому нарративному сюжету.

Идея о том, что мы рассказываем о своей жизни самим себе и что нам это необходимо, чтобы жить хорошо, настолько распространена, что самый ярый ее критик – философ Гален Стросон – назвал ее «заблуждением нашего века»[226]. Он приводит впечатляющий список сторонников этой идеи – в него, например, вошли невролог и писатель Оливер Сакс («Все мы конструируем и проживаем некий нарратив, „сюжет“ <…> Этот нарратив и есть мы сами»)[227], психолог Джером Брунер («Мы становимся автобиографическими сюжетами о самих себе, с помощью которых „рассказываем о своей жизни“»)[228] и целая «банда» селебрити-философов: Аласдейр Макинтайр, Дэниэл Деннетт, Чарльз Тейлор и Поль Рикёр[229]. Для Тейлора «базовое условие, позволяющее нам начать разбираться в себе, заключается в том, что мы осознаем свою жизнь в рамках определенного нарратива <…>, как некий разворачивающийся сюжет»[230]. Ну, а для Деннетта «все мы виртуозные рассказчики – ведем себя более или менее похожим образом <…> и постоянно стремимся натянуть на себя маску, которая бы представляла нас в максимально выгодном свете. Мы очень стараемся, чтобы все „материалы“ нашей жизни складывались в единую хорошую историю. Эта история и становится нашей автобиографией»[231].

В чем-то такой подход привлекателен. Кто из нас не задумывался, какой прекрасный мемуар о нас самих сложился в нашей голове? Но этот вопрос не риторический: многие из нас так не думают, а из тех, кто думает, очень многие просто обманывают себя. «Я совершенно не воспринимаю свою жизнь как сюжет с формой или даже без формы», – пишет Стросон[232]. При этом, судя по всему, живется ему неплохо.

Биография самого Стросона – полезный пример. Его отец Питер Фредерик Стросон – профессор метафизической философии в Оксфорде, Уэйнфлитский стипендиат, один из выдающихся философов конца XX века. Стросон-старший известен человеколюбивым подходом к защите свободы и ответственности, а также концепцией «я» как изначально воплощенного существа[233]. Его одаренный сын Гален уже в четыре года начал увлекаться загадками бесконечности и смерти[234]. Занявшись сначала изучением ислама в Кембридже, Стросон-младший затем поступил в Оксфорд на философский факультет и стал известным писателем и преподавателем. Чем он знаменит? Яростными нападками на возможность свободы и ответственности и настойчивым требованием, чтобы мы рассматривали себя как нечто отличное от человеческого существа, которое носит наше имя.

Вот так ирония: Гален Стросон – ярый критик идеи «жизни как сюжета» – стал живым воплощением одного из древнейших сюжетов – «отцеубийства» в философской интерпретации. Эта ирония поможет нам выделить три элемента в концепции «жизни как сюжета», чтобы немного высвободиться из тисков неудач. Первый элемент – предположение, красиво сформулированное Стросоном, что мы обречены «рассказывать» о себе и представлять свою жизнь в виде связного, сюжетного, повествовательного целого[235]. Другие два элемента – этические: во-первых, хорошая жизнь должна формировать связный сюжет, во-вторых, субъект должен рассказывать этот сюжет самому себе. Жизненная практика самого Стросона разрушает два последних элемента. Его жизнь можно изложить как более-менее связный сюжет, но я знаю из переписки с ним, что сам Стросон рассказывает совершенно другую историю. Точнее, если верить его словам, он вообще не рассказывает про себя никаких историй. Позиция Стросона противостоит психологической концепции, согласно которой мы обречены рассказывать о своей жизни как о каком-то сюжете. Если его жизнь хороша, он показывает, что субъекту хорошей жизни не обязательно о ней рассказывать, даже если и есть что рассказать.

Это только один пример, хотя таких примеров много. Может быть, и вы, подобно мне, относитесь к тем, кто просто живет – изо дня в день и из года в год, не следуя какой-то сюжетной линии. Стросон ссылается на своих знаменитых предшественников, в том числе на Айрис Мердок и эксцентричного основоположника жанра эссе Мишеля де Монтеня[236]. К ним мы могли бы добавить Билла Века, который служил в армии, руководил бейсбольными клубами, терпел неудачи и добивался успехов, боролся за объединение Американской лиги[237]. Все трое прожили жизнь, насыщенную достойными делами: какие-то из этих дел удались на славу, но были, конечно, и промахи, блуждания, отклонения от курса. Этого уже достаточно, чтобы считать жизнь хорошей, и нет необходимости скреплять ее сюжетом. Рассматривать свою жизнь как «арку персонажа», ведущую к кульминации (достижимой или нет), значит видеть в ней потенциальную неудачу. Жить так совершенно не обязательно.

Возьмем Айрис Мердок: она изучала классическую литературу, работала на государственной службе во время Второй мировой войны, на десять лет стала философом, а затем бросила это занятие, чтобы полностью посвятить себя писательству[238]. Всю жизнь она практиковала пансексуальность и полиаморию, несмотря на долгий брак с Джоном Бейли, профессором английского языка в Оксфорде. Обид было много. За 41 год Мердок написала 26 романов, но, хотя определенная цельность в жизни писательницы здесь прослеживается, нельзя сказать, что она шла каким-то четким маршрутом. Траектория менялась, Мердок пробовала разное, но никакой модели развития у нее не было, разве что романы получались длиннее, и так вплоть до последнего. Лучше они от этого, кстати, не становились. Не я один считаю самым выдающимся ее дебют «Под сетью»[239]. Нельзя также сказать, что два профессиональных пути Мердок – философский и писательский – удачно друг друга дополняли. Она всячески противилась – и, думаю, правильно – попыткам стереть границы между ее трудными для понимания философскими работами и «бесчисленными замыслами и прелестями» художественной литературы[240]. Нельзя сказать, что жизнь Мердок была бессвязной, хотя паутину ее поступков и увлечений распутать нелегко. Тем не менее, в ней не было сюжетной структуры, которую одобрили бы сторонники концепции жизни как сюжета, где есть «действующее лицо, само действие, цель, обстановка, инструмент и… проблемы»[241]. Сама Мердок, похоже, тоже так считала. Однако, как я уже говорил в первой главе, по-моему, она прожила хорошую жизнь. С точки зрения концепции жизни как сюжета хорошая жизнь должна формировать связный нарратив, который его субъект рассказывает сам себе. Мердок – исключение из этого правила, как и Стросон, Монтень и Билл Век.

На фоне таких примеров вы, наверное, задаетесь вопросом, почему эта любовь к цельным сюжетам так широко распространена. Мне кажется, ответ на этот вопрос кроется в аморфной «неокончательности» сюжетов. Давно назрел вопрос: что вообще сторонники идеи жизни как сюжета имеют в виду, когда говорят о сюжете или нарративе (narrative)? Они тяготеют к сюжетам самой простой и линейной формы. «Уже много сотен лет существует один путь в художественной литературе, которым мы чаще всего и следуем, и на который нас по сути толкают», – пишет критик и писательница Джейн Элисон в книге «Структура нарратива», – «это сюжетная нить, дуга повествования: ситуация возникает, становится напряженной, достигает пика, затихает»[242]. Именно в таких категориях формулируется идея жизни как сюжета; именно они и составляют ее содержание. Согласно ей, люди стремятся или должны стремиться к тому, чтобы рассказывать историю своей жизни в соответствии с единой, цельной сюжетной линией, как «нечто, что набухает и раздувается, пока не достигнет кульминации». «Звучит немного маскулинно-сексуально, нет?», – шутит Элисон.

Однако, как отмечает она, люди рассказывают истории с помощью самых разных форм, многие из которых нелинейны. Сюжетные линии могут петлять, развиваться по спирали, разрываться, ветвиться и даже делиться на ячейки[243]. Вспомнить те же «телескопические» паузы и предыстории у Прагера, отвлекающие от «Удара, который услышали во всем мире», его повторяющиеся возвраты в прошлое и фальстарты. Или взять новеллу Николсона Бейкера «Мезонин», весь сюжет которой – поездка на эскалаторе в обеденный перерыв[244]. Ее прелесть – в замечательных отступлениях, когда рассказчик размышляет о шнурках, соломинках, дезодорантах, писсуарах, бумажных полотенцах, детских воспоминаниях и самом эскалаторе. Есть и отступления внутри отступлений и сноски, растянутые на несколько абзацев и страниц. Это подлинный шедевр, сюжетная линия которого никуда не ведет.

Если бы идея жизни как сюжета сводилась бы только к взгляду на жизнь как на сюжет, принимающий одну из бесконечно разнообразных форм, она была бы вполне безобидна. Отсюда и ощущение ее правдоподобия. Но на практике концепция жизни как сюжета означает потребность в связности и линейности, в эпизодах, которые развиваются вплоть до кульминации, победы или поражения; именно этого требуют ее сторонники. Сюжеты, подобные тем, о которых я только что рассказал, подрывают их – сторонников – основной аргумент, что, рассказывая о собственной жизни, можно разобраться в себе и как-то себя структурировать[245]. Возможно, так оно и есть. Но есть бесчисленное множество способов понять себя, хотя бы и с помощью тех же историй, но не представляя десятилетия своей жизни в виде выполнения какого-то квеста. Почему не взглянуть на них как бриколаж, портрет героя или гитарный рифф?

Более того, у единого линейного сюжета есть и явно негативная сторона: сводя свою жизнь к какому-то одному вектору, вы готовите себя к окончательному провалу. Проекты могут терпеть неудачу, и люди, реализующие их, тоже. Но мы привыкли говорить так, будто неудача – не просто событие, произошедшее с человеком, а то, что его определяет, превращая в неудачника[246]. Если вы определяете свою жизнь как одно единственное начинание, сюжетную арку, определять вас будет ее исход.

С таким отношением нужно бороться. Какой бы сюжет вы ни рассказывали о себе, каким бы простым и понятным он ни был, реальная жизнь намного шире и богаче. Джо Моран настаивает, что «называть жизнь любого человека неудачной или успешной значит не замечать, упускать из вида бесконечную разносторонность, неисчерпаемую многогранность жизни людей. Жизнь вообще не может быть успешной или неудачной; ее можно только прожить»[247]. Рассказчик в «Мезонине» носит с собой экземпляр «Размышлений» Марка Аврелия – философа-стоика и римского императора. В какой-то момент он вспоминает предложение, которое читал: «Заметьте, как скоротечна и ничтожна земная жизнь; вчера – капля семени, завтра – лишь горсть пепла… Нет, нет, нет! – подумал я. Мысль совершенно разрушительная, бесполезная, ошибочная и ложная!»[248] Жизнь рассказчика полноценна не благодаря какому-то грандиозному сюжету, который развивается от зачатия или рождения до неизбежной смерти, а за счет бесчисленных маленьких идей, поступков и веселого дружеского общения, наполняющего наши дни. Если проявить внимательность, утверждает Бейкер, одного обеденного перерыва хватит на целую книгу.

Чем больше вы цените поток случайностей, тем больше будете воспринимать жизнь любого человека как череду маленьких успехов и маленьких неудач и тем меньше будете склонны с отчаянием заявлять «Я неудачник» или с неуместной бравадой – «Я победитель». Пусть соблазн драматического сюжета не отвлекает вас от качающегося в разные стороны маятника жизни[249].

Эту мысль легко понять превратно, но разве я говорю, что следует отказаться от амбиций, не приступать к проектам, которые определят вашу жизнь на десятилетия, думать о малом, отстраниться, расслабиться? Я имею в виду совершенно не это, иначе я прослыл бы лицемером. Я потратил два десятилетия своей жизни, чтобы добиться успеха в академической сфере, и не жалею об этом. О чем я жалею, так это о том, что относился к своей жизни как к проекту, который нужно реализовать от и до: получить PhD, устроиться на работу, получить бессрочную должность и продвижение по службе, вести занятия, опубликовать статью, книгу, потом еще одну, и еще, и еще, но ради чего? В жизни накапливалось все больше и больше достижений, разочарований и поступков прошлого, а настоящее казалось пустым. Так у меня случился кризис среднего возраста[250].

Вообще-то таких кризисов можно избегать. Если воспринимать все наши действия как нечто временное, можно научиться реализовывать проекты, даже самые амбициозные, не подрывая свою жизнь и не разглядывая ее исключительно сквозь призму успехов и провалов.

Несколько лет назад я написал колонку для «Нью-Йорк Таймс» о проблеме «жизни сегодняшним днем»[251]. Мы часто слышим: «лови момент», но было бы дико безответственно жить так, будто завтра не наступит. Это рецепт безрассудства. Откуда это берется? У меня был ответ: такова форма позитивного отношения к жизни сегодняшним днем, отсылающая к идеям Аристотеля. Вопреки предупреждениям не читать комментарии после выхода колонки на сайте газеты, я не смог сдержать любопытство. Я увидел сетования разгневанных буддистов на то, что в попытке высвободить силу настоящего времени я сослался на Аристотеля, а не на буддизм. Моя первая реакция была защитной: когда у вас лимит всего тысяча слов, невозможно сказать всё обо всем, к тому же я не специалист по буддизму, и сложно отношусь к соответствующей философии этого учения. Вторая реакция была такой: а вы точно буддист, если ваша религия для вас совместима с гневными комментами к публицистическим колонкам?

В основе моей концепции жизни сегодняшним днем лежит различение двух видов деятельности. С одной стороны, есть проекты, которые нужно довести до конца: это деятельность, направленная на некое конечное состояние – неудачи или успеха. Но есть также деятельность, которую мы ни до какого конца не доводим – она не определяется конечным состоянием, и мы не можем в ней ни преуспеть, ни потерпеть неудачу. Сосредоточившись именно на такой деятельности, мы можем сделать нашу жизнь менее уязвимой для судьбы.

Схожие идеи нашли свое выражение не только у Аристотеля, но и в восточной философии, в частности, в «Бхагавадгите» – священном тексте индуизма, датируемом II веком до н. э.:

От привязанностей свободен, в йоге стоек,

свершай деянья, уравняв неудачу с удачей:

эта ровность зовется йогой.

Когда мысль успокоена в йоге,

она действия все превосходит;

цель поставь пред собой – йогу мысли;

кто к плодам устремляется – жалок[252].

Чтобы понять, что это может значить, и почему это не совсем буддизм, обратимся к одному из моих любимых романов – «Идиоту» Достоевского, начатому им в январе 1868 года и написанному примерно за год.

Историю создания «Идиота» я привожу здесь не просто так[253]. В декабре 1867 года Достоевский бросил многомесячную работу над намеченным романом о нравственном преображении преступника. Новый его план состоял в том, чтобы написать о «положительно прекрасном человеке»[254] – христоподобном князе Мышкине, – бросив его в хаотический, полный противоречий мир современной писателю Российской империи. Он отправил первые пять глав редактору «Русского вестника» 5 января, затем еще две 11 января, и продолжал писать главу за главой без какого-либо четкого плана.

Откуда это известно? Отчасти благодаря тому, что Достоевский об этом сам писал в записных книжках, а отчасти потому, что его нерешительность видна в тексте романа. Писатель вводит важные идеи, потом про них забывает. В первой части Мышкину приписывается способность по почерку определять характеры людей, но дальше эта способность никак не используется. Писатель сообщает нам, что герой «нездоров», и поэтому не может ни на ком жениться. Тем не менее, он вступает в романтические отношения с двумя женщинами и почти женится на одной из них. В последующих частях «Идиота» встречаются вставки из газетных статей, которые Достоевский прочитал через несколько месяцев после того, как начал писать. Запланировать такое заранее он не мог, и автор хочет, чтобы мы это знали. Роман получился таким же незаконченным, непредсказуемым и в конечном счете таким же бессмысленным, как и сама жизнь. К концу книги даже всеведущий рассказчик сдается:

Прошло две недели после события, рассказанного в последней главе, и положение действующих лиц нашего рассказа до того изменилось, что нам чрезвычайно трудно приступать к продолжению без особых объяснений. И однако мы чувствуем, что должны ограничиться простым изложением фактов, по возможности, без особых объяснений, и по весьма простой причине: потому что сами, во многих случаях, затрудняемся объяснить происшедшее[255].

Критик Гэри Сол Морсон в интереснейшей интерпретации «Идиота» говорил, что Достоевский стремился создать роман без какой-либо направляющей структуры в принципе[256]. В нем нет линейного сюжета, но сюжет и не петляет, не закручивается в спираль, не расходится лучами, не ветвится. Единство романа держится за счет единства характера Мышкина – святого, заброшенного к грешникам в ситуациях, не имеющих ни шаблона, ни плана. У Мышкина нет великих амбиций или каких-то насущных устремлений. Он просто старается поступать правильно в любых обстоятельствах, с которыми сталкивается. Его намерения чаще всего терпят неудачу: все редко складывается так, как он рассчитывает.

Однако при всем при этом Мышкин проживает прекрасную жизнь, как того и хочет Достоевский. Нельзя сказать, что многочисленные неудачи Мышкина его как-то характеризуют. Скорее его характеризуют отказ от осуждения презираемых, безусловная скромность и правдивость, великодушие и желание верить в лучшие качества людей и ожидать того же от других. Заканчивается всё для него плохо. Мышкин вынужден предать одну из любимых женщин, чтобы спасти другую, та же бросает его у алтаря и сбегает к человеку, от рук которого в итоге гибнет. Виновато в этом само устройство мира. Если Мышкину и не удается жить хорошо, он как может реагирует на страшные события.

Если бы кто-то назвал Мышкина неудачником, это не было бы, строго говоря, неправдой, но продемонстрировало непонимание сути. Неправильно так думать о его жизни. Борьба за правое дело Мышкина волнует не меньше, чем ее результат. Знаменательно, что эта тема звучит в эксцентричном отступлении – часовой речи Ипполита Терентьева, нигилиста, умирающего от чахотки. Его «исповедь» строится на истории жизни Христофора Колумба:

О, будьте уверены, что Колумб был счастлив не тогда, когда открыл Америку, а когда открывал ее; будьте уверены, что самый высокий момент его счастья был, может быть, ровно за три дня до открытия Нового Света, когда бунтующий экипаж в отчаянии чуть не поворотил корабля в Европу, назад! Не в Новом Свете тут дело, хотя бы он провалился. <…> Дело в жизни, в одной жизни, – в открывании ее, беспрерывном и вечном, а вовсе не в открытии![257]

Эту же мысль мы находим у самого Достоевского семь лет спустя: «Счастье не в счастье, а лишь в его достижении»[258].

Я бы еще сказал: не «счастье», а «хорошая жизнь», и не «лишь», а «также».

Князя Мышкина, конечно, волнуют результаты его действий, его реальные достижения, но его волнует и сам процесс, сами попытки, его волнует и «путешествие», и «прибытие». Здесь есть одна неявная мысль – отчасти банальная, отчасти парадоксальная; мы можем ее уточнить, обратившись к Аристотелю.

В «Метафизике» Аристотель противопоставляет два вида действия[259]. Первый вид – действие «незаконченное», например, учение или строительство: если ты учишься, ты в то же время еще не научился, а если ты еще строишь дом, то в то же время он еще не построен.

Завершенность наступит позже, если вообще наступит. Второй вид – «такое действие, которое можно назвать <…> законченным», то есть которое не бывает незавершенным.

Пример – мышление: на момент, когда ты думаешь об Аристотеле, ты уже о нем подумал.

Сам Аристотель первый вид действия называет kinêsis, второй – energeia.

Позаимствовав лингвистический жаргон, можно сказать, что строительство дома и изучение алфавита – «телические» виды деятельности: они направлены на конечные состояния, в которых они завершены и, следовательно, исчерпаны[260]. (Слово «телический» происходит от греческого telos – «цель», это и корень слова «телеология»). Путь домой – действие телическое: когда вы дойдете до дома, оно завершится. Таковы же «проекты» вроде заключения брака или рождения ребенка. Их можно завершить. Другие виды действий можно назвать «ателическими»: они не имеют цели или завершенного состояния, в котором их можно было бы счесть оконченными. Пока вы идете домой, вы также просто идете, поскольку можете идти и без определенной цели. Это ателическое действие. К этому виду действий можно отнести воспитание детей, общение с друзьями или прослушивание музыки. Всем этим можно перестать заниматься, и в конце концов придется. Но невозможно эти действия исчерпать. У них нет предела, нет результата, достижение которого их бы завершило.

Мы постоянно занимаемся как телической, так и ателической деятельностью. Я пишу книгу о человеческом существовании и надеюсь ее закончить, и одновременно думаю о том, что жизнь тяжела, – и думать не прекращу. Вы можете учить своего ребенка завязывать шнурки, надеясь, что он в итоге разберется, как это делать (конечный процесс), но одновременно вы также занимаетесь воспитанием (бесконечный). Вопрос не в том, какое из этих двух действий вы совершаете, а в том, какое из них вы цените. Аргумент Достоевского – ценность заключается в ателической деятельности: важен процесс, а не результат. Об этом же, кажется, говорит и «Бхагавадгита»: фраза «кто к плодам устремляется – жалок» означает «не надо уделять столько внимания завершению телических действий». Если человек ценит только процесс, он все равно будет действовать, но «уравняв неудачу с удачей»[261]. Я думаю, что это, конечно, перебор: результаты важны. Научился ли ваш ребенок сам завязывать шнурки? Спас ли врач жизнь? Это важно. Тем не менее, мы склонны слишком сильно переживать о телических действиях, то есть о завершении «проектов», и упускать из вида ценность процесса. Поступая так, мы пренебрегаем настоящим и настраиваем себя на неудачу.

При телической деятельности удовлетворение всегда находится в будущем или прошлом. Ваши амбиции не реализованы, и на этом все заканчивается. Хуже того, ваша вовлеченность в то, что вы цените, саморазрушительна. Когда вы преследуете заветную цель, вы стремитесь к успеху, а значит к тому, чтобы завершить свою вовлеченность хорошим результатом. Вы будто пытаетесь уничтожить источник смысла вашей жизни. Между тем, именно такие «проекты» подвергают вас риску неудачи. Вы проваливаете собеседование на работу мечты, не справляетесь с управлением подчиненными, предаете свои устремления.

Если вы цените процесс, у вас складывается совершенно иное отношение и к настоящему, и к неудачам. Поскольку ателические действия не нацелены на некие конечные состояния, они неисчерпаемы. Ваша вовлеченность в них не заставит их исчезнуть. Вы можете перестать ходить, думать или разговаривать с любимым человеком, но вы не можете исчерпать эти действия, завершить их. Обратную сторону неисчерпаемости выразил Аристотель, когда настаивал – возможно, путано – на «полноте» ателической деятельности: «Человек одновременно видит и уже видел, понимает и уже понял, мыслит и уже помыслил». Ателическая деятельность реализуется в настоящем (настолько, насколько она вообще может быть реализована). Если вы цените мышление и занимаетесь именно им, у вас есть что ценить прямо сейчас. Ничто из того, что вы сделали или сделаете, не в состоянии этому помешать.

Аристотель считал, что жить хорошо – деятельность ателическая: «[Н]ельзя сказать, что он учится – и тем самым научился или лечится – и тем самым вылечился); [однако] он живет хорошо – и тем самым уже жил хорошо»[262]. Таков, например, Мышкин, чьи неудачи компенсируются тем, что он живет так, как должен жить, независимо от результатов.

Нам следует идти по стопам Мышкина и страховать себя от неудач с помощью ателических занятий. Есть сферы жизни, в которых результат играет второстепенную роль.

Мы проводим время с теми, кого любим, не для того, чтобы эффективнее разделить труд при приготовлении пищи, быстрее собрать пазл или посмотреть по телевизору сериал «Дрянь».

Мы готовим еду, собираем пазлы и смотрим телевизор вместе, просто чтобы провести время с теми, кого любим. Но даже если результат важен, как это часто бывает в образовании, на работе, в политике и обществе в целом, скорее всего сам процесс тоже имеет значение, не связанное напрямую с неудачей или успехом. Его ценность часто остается незамеченной.

В начале 1650 года диггерам пришлось распрощаться с надеждами на коммунистическое будущее. Они ушли в местность Кобэм-Хит, где их постройкам начала угрожать кромвелевская Армия нового образца[263]. В Мидлендсе и Кенте возникли новые поселения, но их положение было шатким. Джерард Уинстенли понял, к чему все идет. Он писал: «На этом закончу. Я приложил руку, насколько хватило моих сил, чтобы сдвинуть вперед дело Добродетели: я писал, действовал, я обрел мир и теперь должен ждать, чтобы увидеть, как Дух проделает собственную работу в сердцах других людей»[264]. Затем он написал свою последнюю книгу «Закон свободы», в которой изложил видение нового общества, и прожил остаток дней в мире с самим собой. Уинстенли наверняка «был опустошен и горько разочарован» по словам Кристофера Хилла, политически он потерпел поражение[265]. Однако для последующих поколений социалистов его неудача стала полезным и резонансным уроком в борьбе за равенство снизу, который лег в основу народной песни «The World Turned Upside Down» («Перевернутый мир»)[266]. После американских выборов 2016 года я как заведенный слушал британского протестного певца Билли Брэгга, чья кавер-версия этой песни – решительная и яркая – стала главной в моем тогдашнем плейлисте[267]. Что бы тогда ни чувствовал сам Уинстенли, жизнь его нельзя назвать неудачной, и не благодаря востребованности его идей после смерти, а потому что в самом протесте есть достоинство, и протест – действие ателическое.

Если говорить не столь высокопарно, умение ценить процесс может застраховать нас от неудач. Нам нужно только искать смысл в таких видах ателической деятельности, которая что-то для нас значит или соответствует нашим значимым проектам. Есть польза в осмыслении жизненных трудностей, даже если книга не будет опубликована, есть польза, когда врач борется за спасение жизни, даже если пациент все равно умрет. «Страховка» не идеальная. Невозможно сделать так, чтобы неудачи в любой форме вообще исчезли, и нет смысла притворяться, что результат не имеет значения. Но мы можем сфокусировать наш взгляд на жизнь так, чтобы не смотреть в первую очередь на неудачи.

Масштабы и пределы такой перефокусировки и ее связь с буддийской философией – тема классического киношедевра Билла Мюррея, Гарольда Рамиса и Дэнни Рубина «День сурка»[268]. Для тех, кто не знает сюжет: журналист и ведущий прогнозов погоды Фил Коннорс (его играет Мюррей) – циник и резонер – получает задание сделать репортаж с празднования Дня сурка в пенсильванском городке Панксатони. Каждый год 2 февраля сурок по имени Фил якобы предсказывает в Панксатони погоду – раннюю весну или еще полтора месяца зимы, в зависимости от того, увидит он свою тень или нет. История – увлекательнее не бывает. Недовольный Фил хочет поскорее разделаться с делами и вернуться домой, но вместо этого попадает во временну́ю петлю, где каждый день – День сурка. Он заново проживает его с различными вариациями – сначала растерянно, затем безрассудно, маниакально, суицидально и в конце концов спокойно. Только научившись принимать судьбу и любить людей вокруг себя, Фил наконец-то чувствует освобождение. Наступает новый день.

Критики единодушны в том, что «День сурка» – одна из величайших философских комедий, но не устают спорить, в чем же именно заключается ее философия. Можно трактовать его как размышление о пользе ателических занятий. Фил может что-то делать, но реального итога у его действий нет: они ничего не меняют. День повторяется, и все начинается заново. Можно ли его жизнь назвать тестом на ателическое к ней отношение? Может ли человек жить хорошо, если умеет ценить только процесс, а не результат? Если это тест, то он несправедливый. Фил не может просто взять и начать заниматься делами, ориентированными на процесс, а не на результат. Он не может проводить время с друзьями за пределами Панксатони, если они вообще у него есть, не может открывать для себя окружающий мир. Очевидно, что хотя возможность посвятить себя процессу, а не результату, может уберечь от каких-то неудач, она не возникает автоматически, и воспользоваться ею нелегко. Мы можем потерпеть неудачу в попытке жить хорошо, даже если эта не такая неудача, как в проекте с конечным результатом.

Более того, Фил может что-то менять, пусть даже в самом себе. Он помнит каждый день своего заточения и все, чему научился за это время. К моменту освобождения Фил умел играть на фортепиано, свободно владел французским языком, стал искусным ледовым скульптором и научился бросать игральные карты точно в шляпу с расстояния нескольких метров. (Сколько времени ему понадобилось, чтобы овладеть этими навыками? По словам Гарольда Рамиса, которые приводятся на DVD-диске, Фил пробыл в ловушке десять лет, но это нереально короткий срок. По самым осторожным оценкам, он застрял в Панксатони почти на тридцать четыре года)[269].

Хотя Фил и заявляет, что теперь счастлив, жизнь его – кромешный ад или что-то около, как и прежде. Проекты и их результаты имеют значение, и я про это уже говорил, но если «проекты» Фила и не терпят полный крах, по-настоящему успешными их тоже не назовешь. Согласно одному из альтернативных прочтений фильма, «День сурка» – это аллегория сансары – сформулированного буддийской философией цикла страданий, в котором по закону кармы мы проживаем одну полную горестей и печалей жизнь за другой[270]. Цель в том, чтобы освободиться от колеса сансары, перестать перерождаться и оказаться в небытии нирваны. То есть Фил как бы избавляется от повторения смертной жизни.

Несмотря на некоторые свои достоинства, буддийская интерпретация «Дня сурка» и человеческой жизни не совпадает с моей. Для буддистов сила настоящего времени заключается в бренности и пустоте реальности, в преодолении привязанности к людям и вещам, в освобождении от того, что хрупко, ненадежно, изменчиво. Для меня важно обратное. Умение ценить ателическое действие – это привязанность к настоящему. Речь в моем случае идет не о пустоте, а о полноте, не об отстранении или освобождении, а о вовлечении и внимании к тому, что происходит сейчас. Жизнь Фила угасает во временно́й петле: когда нужно сделать нечто, что затронет других людей, он на это не способен. Но он может извлечь из этого пользу, научившись жить лучше, меньше вкладываясь в успехи и неудачи и настроившись не только на результат, но и на процесс.

Как нам научиться тому же самому? Вряд ли нам повезет на 34 года выпасть из потока времени, чтобы со всем этим разобраться. Как я понял к середине жизни, нельзя просто взять и выбрать то, что тебя волнует. Я понял, что два десятилетия академических изысканий превратили для меня философию в некую серию проектов, каждый из которых либо прямо сейчас дается мучительно, либо уже остался в прошлом. Я утратил любовь к философствованию без четкой цели. Вот почему дни стали казаться пустыми, а будущее – спринтерским забегом с единственной задачей: остаться на месте. Но нельзя было просто взять и все изменить. Мне пришлось начать работу над собой, и эта работа продолжается до сих пор. В книге «Средний возраст» я писал о медитации как способе переориентации на деятельность, в которой процесс важнее результата[271]. Уметь сосредоточиться на дыхании, просто посидеть, прислушиваясь к звукам, не думать о будущих целях значит научиться ценить настоящее. Так формируется способность ценить процесс, которая распространяется и на повседневную жизнь. Я по-прежнему во все это верю. Однако я недостаточно сказал о культурных силах, из-за которых нам трудно изменить себя, хотя потребность в этом велика. В этом смысле я потерпел неудачу. Дальше станет понятно, что эти силы тесно переплетены с представлениями, которые сводят нашу значимость лишь к благосостоянию.

Идея о том, что человек может в принципе быть неудачником, имеет свою историю.

В книге «Прирожденные неудачники» историк Скотт Сандадж прослеживает ее следы через Великую депрессию к середине 1800-х годов, когда английское слово failure начали употреблять применительно к людям[272]. Представление о том, что можно не просто потерпеть неудачу, но и самому стать неудачником, возникло вследствие социально-экономических изменений. Соединенные Штаты осознали себя страной предпринимателей, и всеобщим мерилом стал триумф делового человека, который можно было оценить высокой прибылью и кредитоспособностью. Благодаря изобретению кредитной истории, кредит стал определяющим фактором для американца как личности. Сандадж пишет: «В большей степени, чем даже сумма на банковском счете или чья-то рекомендация, кредитная история сводит моральные качества, таланты, финансы, прошлые результаты и будущий потенциал человека к единой общей характеристике. <…> Первого ты сорта или третьего, годен ты или не годен – кредитная история теперь стала „калибровать“ личность языком товарно-денежных отношений»[273].

К этому следует добавить индивидуалистскую этику, в которой успех или неудача на рынке приписываются человеку, а не социальным обстоятельствам. Эссеист Ральф Уолдо Эмерсон рассуждал о таком подходе в 1860 году: «Причина удачи или неудачи человека всегда заключена в нем самом, то же можно сказать о зарабатывании денег»[274]. Не только Эндрю Карнеги и ему подобные капиталисты насаждали веру в то, что характер измеряется успехом, как это проповедовал Карнеги в своем «Евангелии богатства», вышедшем в 1889 году[275]. Тридцатью годами ранее Фредерик Дуглас – аболиционист, сам побывавший в рабстве – прочитал ставшую вскоре очень популярной лекцию «Люди, сделавшие себя сами»[276]. «Я не очень-то верю в теорию случайности или удачи в отношении людей, которые сделали себя сами»[277], – провозгласил он. «Благоприятные возможности важны, но и без усилий не обойтись».

Когда мы видим человека, который поднялся выше нас <…> мы должны понимать: это означает, что он работал усерднее и лучше нас, подходил к делу умнее, чем мы. Он бодрствовал, пока мы спали. Он был занят делом, пока мы бездельничали, и мудро использовал время и свои таланты, пока мы попусту растрачивали свои.

Допуская «только обычные способности и обычные возможности», – заключает он, – «мы можем объяснить успех только одним словом, и это слово – ТРУД! ТРУД!! ТРУД!!! ТРУД!!!! <…> Дайте негру честные правила и оставьте его в покое. Если он выживет, хорошо. Если помрет, тоже хорошо. Если не сможет устоять, пусть падает»[278].

Чем больше жизнь человека определяют в категориях какого-то одного начинания, в котором он благодаря собственным заслугам преуспевает или терпит неудачу, тем больше соблазн считать себя проигравшим или победителем, неудачником или успешным человеком. На протяжении XIX века самооценку американцев стало все больше определять их благосостояние. Финансовые спады, обрушавшие американскую экономику, приводили не только к бедности и материальным трудностям, но и к духовному краху тех, кто потерпел неудачу. «Земля смердит самоубийством», – писал Эмерсон во время краха 1837 года, когда мужчины, неспособные содержать себя и свои семьи, от стыда кончали с собой[279].

Случаи «смертей от отчаяния», которые фиксируют экономисты Энн Кейс и Ангус Дитон в современной Америке, уходят корнями в XIX век[280]. Их нельзя объяснить лишь бедностью. С 2015 года продолжительность жизни в Америке упала, причем произошло это почти целиком за счет белых граждан без высшего образования. Хотя они зарабатывают в среднем больше темнокожих аналогичной квалификации, белые американцы на 40 % чаще умирают в результате суицида, злоупотребления алкоголем или передозировок наркотиков.

Кейс и Дитон утверждают, что разница заключается в глубоко укорененном убеждении, что упорный труд приносит успех, в отказе признать наличие системных препятствий, а также в дефиците социальной солидарности. Иными словами, объяснение кроется в том, что люди сами считают себя неудачниками и не винят в своих неудачах общество.

Темнокожие американцы по понятным причинам более внимательны к структурной несправедливости в обществе, препятствующей росту их благосостояния. Некоторые из этих аспектов уходят корнями в историю – то же рабство, против которого выступал Дуглас. Другие аспекты – вполне современные: их, в частности, вскрыл писатель Та-Нехиси Коутс:

Я стал воспринимать улицы и школы как лапы одного и того же зверя. <…> Оступился на улице, и какая-нибудь бригада подхватит и увезет твое тело. Оступился в школе, и тебя отчислят, выперев обратно на ту же улицу, с которой потом заберут твое тело. Связь этих двух лап между собой я и заметил: те, кто не успевал в школе, оправдывали этим свое истребление на улицах, а общество просто скажет: «Надо было ходить в школу» и умоет руки[281].

Язык «личной ответственности» – это язык структурного самооправдания общества и самобичевания индивида. Говорящий на этом языке не хочет видеть закономерностей, описанных Коутсом – конвейер «школа-тюрьма», несправедливость и пустая трата социальных сил из-за того, что огромные массы людей находятся в местах лишения свободы или прошли через них[282].

Причина этих проблем – капиталистическая экономика: начиная с XVII века она ведет хищническую колониальную экспансию, порабощает народы в поисках новых рынков, сырья и рабской силы; из-за нее же мы наблюдаем сегодня упадок производства на Западе. Тенденция не изменилась; напротив, она усугубилась. В структуре труда все более явно видны две неравные части: непривлекательные рабочие места оказываются еще менее привлекательными, менее стабильными, более трудозатратными, менее денежными, в то время как самые престижные должности становятся еще престижнее; середина при этом исчезает[283].

Экономическое неравенство растет стремительно[284]. Неудивительно, что миллениалы тратят на учебу больше времени, чем все предыдущие поколения: инвестиции в собственный «человеческий капитал» кажутся единственным способом пробиться через конкурсный прием в университеты к достойной работе, которой становится все меньше[285]. Жизнь как проект, где ты либо выиграл, либо проиграл – сейчас к ней больше, чем когда либо, относятся именно так.

Трудно сказать, можно ли примирить частную собственность на средства выживания и процветания и мир, в котором были бы удовлетворены потребности каждого. Возможно, наша единственная надежда – пойти по стопам Уинстенли и диггеров и отказаться признавать, что Земля может быть чьей-то собственностью. (Если вдуматься, это ведь настоящая загадка, как можно считать себя в безусловном праве претендовать на землю, море или небо без оглядки на потребности будущих поколений). При этом довольно легко понять и сказать, что любая программа реформ должна затрагивать не только материальные нужды людей, но и идеологию, согласно которой человека оценивают по продуктивности, а продуктивность – по благосостоянию. Пока самооценка связана с производством рыночной стоимости, кто-то все равно будет «неудачником», в лучшем случае обязанным своей жизнью – за счет социального страхования или всеобщего базового дохода – экономическим победам других.

Собственнический индивидуализм, изображающий нас жадными социальными атомами, сам по себе, может, и не виноват в том, что мы одиноки, но сыграл, тем не менее, важнейшую роль в формировании нашего отношения к неудачам и неудачникам[286].

Впрочем, это лишь одна глава в истории телического отношения к жизни, сформировавшегося при капитализме, то есть представления, что в жизни должна быть цель. В других «главах» можно было бы разобраться с происхождением «трудовой этики» и тем, как скупость превратилась из частного греха в общественное благо, как экономические отношения, сталкивающие нас друг с другом в конкуренции за сырье, вступают в противоречие с социальной солидарностью[287]. Экономический образ мышления, в основе которого лежит принцип накопления и воспроизводства, проник сегодня в большинство сфер жизни. Мы считаем онлайн-френдов и соревнуемся за лайки в социальных сетях, чем превращаем отношения в товар. Чья-то подростковая любовь к философии с возрастом превращается в навязчивое стремление карабкаться по академической лестнице и добавлять все новые и новые строчки в резюме, и эта лестница становится не средством философствования, а самоцелью. Одним из выходов может стать осознанность – если и не отбросить карьерную лестницу, то хотя бы переосмыслить ее как инструмент, которым она и является. Впрочем, осознанность не повлияет на истоки сформировавшей нас идеологии, не говоря уже о социально-экономических структурах, с которыми она образует симбиоз.

Не получится избавиться и от мифа, что в неудачах виноваты мы сами, если просто разглядеть всю его фальшь. Свою речь – я приводил ее выше – Фредерик Дуглас начал с оговорки:

Если говорить начистоту, в мире не существует людей, сделавших себя сами. Такой термин подразумевал бы полную независимость личности от прошлого и настоящего, но она невозможна. Все самое лучшее и ценное мы получили от современников, либо от тех, кто опередил нас на ниве мысли и открытий. Все мы когда-то что-то выпросили, одолжили или украли[288].

И все же дальше он говорит то, о чем я упоминал выше. Знания о том, что успех зависит от несправедливостей судьбы, выходящих далеко за рамки «честных правил игры», недостаточно, чтобы изменить его культурное значение. Нам, как социальным животным, важно, каким образом нас воспринимают окружающие – скажем, как победителей или как проигравших, – и мы не можем просто взять и выйти за рамки общества. Вместо этого мы должны его изменить.

Таким образом, в вопросе отношения к неудачам и неудачникам личное становится политическим. Необходимо признать структурные причины социально-экономического неравенства и наших пагубных представлений о себе самих. В то же время я слышу скептические голоса. Легко увидеть, как подобные структуры вредят тем из нас, кого общество считает неудачниками. Тем, кого считают победителями, может быть все равно; а те, кому не все равно, могут задаться вопросом, что делать. Какое значение имеет несправедливость для жизни тех, кто непосредственно ей не подвержен? Помните Фила Коннорса, попавшего во временну́ю петлю? Его освобождает не одно внимание к процессу вместо результата. Важны и его бескорыстие, любовь и уважение к другим. Есть ли здесь урок для нас?

Глава пятая

Несправедливость

Обычный вечер в конце 2020 года. Просматриваю заголовки новостей в телефоне. Ковид обрушил американскую экономику. Миллионы людей остались без работы или вынуждены работать в опасных условиях с медицинской страховкой или без нее. Тем временем, сверхбогатые только богатеют; цифры в заголовках настолько длинные, что приходится считать нули. Некоторые заработали миллиарды долларов. Следующая статья – про шквал продаж ипотечной недвижимости, который грядет с истечением срока действия пандемических льгот. Кликаю по ссылке, попадаю на материал о политическом параличе: республиканцы отказываются голосовать за продление госпомощи. Еще одна ссылка – читаю об угрозах вооруженного восстания и гражданской войны. Если кликну еще на одну, прочитаю о шаткости демократии и истории фашизма. Или – для разнообразия – о темнокожем, получившем пулю от полиции, о леднике, который стремительно тает к вящему ужасу ученых, об очередном тропическом урагане, лесном пожаре, засухе или наводнениях – предвестниках климатического хаоса. Сердце начинает колотиться от ужаса и паники.

Я знаю, что не одинок. Мои переживания настолько распространены, что даже породили новые слова – «думсерфинг» и «думскроллинг» – зависимость от нескончаемого потока плохих новостей. Заставив себя отложить телефон, я злюсь на несправедливость мира, но чувствую, что не в силах его изменить. Возможно, вы чувствуете то же самое. Не мы первые. Уехав из Германии в США во время Второй мировой войны, философ Теодор Адорно сетовал: «Чем было бы счастье, если бы не мерило себя неизмеримой печалью сущего? Ибо нарушен ход вещей»[289]. Но все же какая польза от скорби? Можно просто позавидовать тем, кому все равно, кто закрывает глаза на угнетение, неравенство и войну. Если я не могу спасти мир, может быть, стоит спасти хотя бы себя.

Обстоятельства новые, но вопрос старый: зачем переживать из-за несправедливости, если солидарность приносит боль? Этот вопрос задавал Платон в «Государстве»: вторая книга начинается с первого в истории мысленного эксперимента. «Государство» представляет собой диалог Сократа и разных собеседников, которые сомневаются в пользе справедливости. Один из них – Главкон, в реальной жизни старший брат Платона. Он рассказывает историю о пастухе, который обнаружил тело великана в расселине, образовавшейся в результате землетрясения. На пальце великана пастух находит золотой перстень, способный делать своего владельца невидимкой. «Поняв это», – продолжает Главкон, – «он сразу устроил так, что попал в число вестников, посланных к царю. А получив к царю доступ, [пастух] совратил его жену, вместе с ней напал на него, убил и захватил власть»[290]. Легко сказать да трудно сделать, могли бы подумать вы. Однако согласно искушенному мнению Главкона, так поступили бы все мы:

Никто не устоял бы перед соблазном преступить законы справедливости и поживиться чужим имуществом, если бы мог безнаказанно брать все, что пожелает, входить в чужие дома и вступать в интимную связь с кем захочет, убивать или освобождать из тюрьмы кого захочет и творить что угодно, что сделало бы его богом среди людей. Поступки любого ничем не отличались бы от поступков бесчестного человека, все выбрали бы тот же путь.[291]

Мы радеем за справедливость или делаем вид, что радеем, только потому, что боимся попасться.

Такая психологическая гипотеза как минимум неубедительна и опирается исключительно на цинизм Главкона[292]. В реальности разные люди будут использовать возможность стать невидимкой по-разному. Вопрос о том, что бы в этом случае сделали вы – интересный философский способ растопить лед в разговоре. Но перстень-невидимка обозначил дилемму: когда личный интерес и мораль вступают в противоречие, почему бы просто не поступить так, как лучше вам? Если вам выгодна преступная жизнь, что с того, что она неправильна с точки зрения морали? И если радение о справедливости приносит «неизмеримое горе», не лучше ли перестать радеть?

Когда мы думаем о несправедливости в нашей собственной жизни или в жизни других людей, первый шаг к ясности – увидеть, что эти вопросы поставлены неправильно. Философ Людвиг Витгенштейн считал, что то же можно сказать обо всех философских вопросах. «Философия есть борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка», – писал он. Слишком часто нас с самого начала обманывают: «Решающее движение в трюке фокусника уже сделано, нам же оно кажется невинным»[293]. В данном случае хитрость заключается в том, чтобы противопоставить мораль и личный интерес, не объясняя, что такое «личный интерес». Если личный интерес – это счастье, настроение или чувство – некое счастливое состояние души, – тогда да, оно может противоречить должной заботе о правах и нуждах других людей. Неравнодушные могут мучиться из-за положения дел в мире, а люди бесчестные вполне могут быть счастливы. Но счастье – не единственное, к чему стоит стремиться. В начале этой книги заходила речь о Майе, подключенной к искусной симуляции жизни: она не осознает, что все, кого она встречает, и большая часть из того, что она вроде бы делает и знает – фейк. Майя счастлива, но нельзя сказать, что она живет хорошо; она вообще почти не живет. Тогда предположим, что объектом личного интереса является не счастье, а процветание: мы хотим жить хорошо. Но хорошо жить значит жить так, как должно, чувствовать и делать то, в чем есть смысл. Если есть смысл отстаивать права и нужды других людей, мы не сможем жить хорошо, если не будем этим заниматься. Личный интерес и мораль совпали.

Из этого не следует, что существуют веские причины для борьбы за права и нужды других или что у них вообще есть какие-то права по отношению к нам. Если такие причины и права есть, мораль – неотъемлемая часть хорошей жизни, если же нет, то мораль – это обман. Так или иначе, вопрос не в том, что делать, когда мораль и личный интерес расходятся, а в том, как нам реагировать на несправедливость мира. Что значит жить хорошо во времена неослабевающего гнета, неравенства и войны? Чтобы ответить на этот вопрос, я расскажу о жизни и трудах одной святой.

Есть люди, которым нелегко смириться со страданиями. Философ Симона Вейль родилась в Париже 3 февраля 1909 года. Во время Второй мировой войны Францию оккупировали немцы, и Симона бежала с родителями в Нью-Йорк, откуда уже самостоятельно перебралась в Лондон. Все это время она питалась только пайками, разрешенными в оккупированной Франции[294]. Это была форма солидарности, которую она практиковала всю жизнь. «Когда она узнала, что солдатам на фронте во время Первой мировой войны не давали сладкого», – пишет биограф философа Палле Юрграу, – «юная Симона перестала есть шоколад»[295]. Тогда ей еще не исполнилось и десяти. Два десятилетия спустя, когда Вейль уже преподавала во Франции, она отдавала свою зарплату нуждающимся рабочим, отказывалась отапливать свою квартиру, когда безработные не могли позволить себе обогреть свои жилища, работала на фабрике и в сельском хозяйстве, чем подорвала свое хрупкое здоровье[296]. Она трудилась до изнеможения и едва выдерживала бешеный заводской темп. На винограднике, где Симона работала по восемь часов в день, у нее «часто не было сил, чтобы даже стоять, и поэтому она продолжала собирать виноград лежа. <…> Она доила коров на рассвете, чистила овощи и постоянно помогала местным детям с домашними заданиями»[297]. Вейль умерла от недоедания 24 августа 1943 года. Она болела туберкулезом и находилась в тот момент в санатории в Кенте, но от самоограничений так и не отказалась и на жизнь не жаловалась. «Какая замечательная комната – в ней приятно умирать», – сказала она о месте, где закончится ее жизнь[298].

В самопожертвовании Вейль есть своя страшная логика. Она видела несправедливость в том, что могла есть, пока другие голодали, и раз не могла их накормить, то решила голодать сама. Свой принцип она сформулировала еще в школе – в эссе, написанном для Алена – псевдоним Эмиля-Огюста Шартье, учителя Раймона Арона, Симоны де Бовуар и других. Вейль пересказывает историю о том, как Александр Македонский пересекал со своей армией пустыню в 325 году до нашей эры. Когда солдаты принесли ему воды в перевернутом шлеме, Александр вылил ее в песок. Если бы он ее выпил, пишет Вейль, «благополучие Александра <…> отделило бы его от его солдат. Все святые выливали воду, все святые отвергали всякое благополучие, которое отделило бы их от страданий людей»[299].

В Симоне Вейль была какая-то неотмирность и почти нечеловеческое упрямство. В семье ее обзывали «трольчихой», Ален называл «марсианкой», другие – «красной девой» и «категорическим императивом в юбке»[300]. (Категорический императив – высший принцип нравственного закона Иммануила Канта). Оказавшись в Лондоне в 1942 году, Вейль выступила за то, чтобы на передовую перебросили по воздуху отряд медсестер во главе с ней самой. «На первый взгляд план может показаться невыполнимым», – признавала Вейль, – «но это потому, что раньше никто ничего подобного не делал»[301]. Она была настроена абсолютно серьезно.

Воспитанная в светской еврейской семье, Вейль обрела глубокий опыт познания Христа – сначала во время посещения Ассизи в 1937 году, затем через год – в бенедиктинском аббатстве в Солеме[302]. Она всегда была настроена еретически, не в силах принять жестокость ветхозаветного Бога и религию, проклинающую неверующего. Вейль видела в Христе Бога, но она отказывалась видеть его только в нем: «[Н]е является неоспоримым то, что Слово не имело воплощений прежде Исуса, и что Осирис в Египте и Кришна в Индии не входят в их число»[303].

Даже заглядывая в другие миры, Вейль-мистик оставалась язвительным критиком мира нашего. Изучая философию в престижной Высшей нормальной школе – Вейль заняла первое место на вступительном экзамене в 1928 году, философ Симона де Бовуар была второй – Вейль помогла основать школу для железнодорожников[304]. Она участвовала в демонстрациях и забастовках, встречалась с Троцким и критиковала его[305], вела политическую кампанию против фашистов во время гражданской войны в Испании[306]. Вейль писала о роли насилия, а не только экономических сил, в угнетении рабочих[307]. Она признавала силу пропаганды и предостерегала от злоупотребления языком, которое позволяет стравливать нас друг с другом. Вейль нашла место для философии и здесь: «Прояснять мысль, дискредитировать бессмысленные по своей сути слова и определять употребление других слов путем их точного анализа – это, как ни странно, может спасти человеческие жизни»[308].

Если и существует пример серьезного отношения к несправедливости и человеческим страданиям без малейшего самооправдания, то это Симона Вейль и никто другой. Проблема в том, что ее пример страшен. Он, конечно, вдохновляет, но и пугает очень сильно. Я бы не смог поступить так, как Вейль, да и кто бы из нас смог? Если понимать борьбу с несправедливостью только так, то, может быть, я равнодушен. Может, мне и стоит быть равнодушным.

Именно такие сомнения, поиски аргументов, доказывающих, что нам должно быть не все равно, и приводят нас к философии. Философы приложили к этому много сил. Платон утверждал в «Государстве», что человек не может быть психически здоров без определенного чувства справедливости в душе и что мы не можем быть несправедливы к другим, если справедливы внутри себя. Через две тысячи лет Иммануил Кант заявит, что мы не можем быть по-настоящему свободными, если не соблюдаем нравственный закон и относимся к другим не только как к средству, но и как к цели[309]. Но доказательства не работают. Законченного эгоиста нельзя убедить в необходимости заботиться о других. В убеждении, что каждый из нас должен стремиться к собственному счастью независимо от всех остальных, нет никакого внутреннего противоречия. Пытаться разубедить кого-то в этом – все равно что пытаться переубедить завзятого конспиролога или скептика, уверенного, что видимый мир – фейк. Они не примут никаких доводов, не соответствующих их взглядам.

Это происходит не потому, что они правы, а потому, что нас снова обманули. Одно дело – знать, что заговоры – выдумка, а наш мир реален, и совершенно другое – переубедить человека, твердо уверенного в обратном. Мы задавались вопросом, должны ли мы бороться с несправедливостью, но фокусник ловко подменил вопрос – можем ли мы доказать ему, что должны, – а мы и не заметили. Мы можем сознавать, что справедливость важна, не будучи при этом в состоянии обратить в свою веру упрямого скептика. Однако цель этики не в убеждении. Вейль язвила:

Человек, испытывающий искушение оставить себе [принадлежащий другому] задаток, удержится от этого не потому, что прочитал «Критику практического разума» [Канта], а потому, что нечто в самом этом задатке вопиет о необходимости возврата[310].

А если справедливость к вам не вопиет, чтение Канта вряд ли поможет.

Какова альтернатива спорам? Внимание или, в терминологии Вейль, «внимательное чтение» – метафора толковательной работы, которую мы постоянно ведем, вступая в контакт с миром и определяя свою реакцию на него. «Таким образом, в каждое мгновение нашей жизни», – пишет она, – «нас как бы захватывают извне смыслы, которые мы сами считываем в явлениях… Небо, море, солнце, звезды, люди, всё, что нас окружает, в той же мере является объектом чтения»[311]. Процесс чтения, можно сказать, идет сам собой, но правильно читать трудно.

Помните Бартлби – переписчика, которого мы оставили в первой главе? Он не хотел уходить из конторы, не хотел работать, есть и вообще почти ничего не хотел делать[312]. В чем смысл такого загадочного поведения? Интерпретировать книгу «Бартлби» и ее героя – дело почти безнадежное[313]. Вариантов толкования рассказа Мелвилла так же много, как и его читателей: что Бартлби – это сам Мелвилл, отказывавшийся писать, за что платят, что Бартлби – экзистенциалист, нигилист, трансценденталист, отчужденный работник, активист или протестующий и так далее. Бартлби загнан в безжалостную систему монотонной и бессмысленной рутины, из-за которой он и ему подобные становятся «ходячими копировальными аппаратами»[314]. Однако самая эмпатичная книга об этом произведении Мелвилла – «Молчание Бартлби» Дэна Макколла. В ней автор упрекает всех критиков, кто считал Бартлби каким-то символом: «Так вы причиняете ему огромную боль, потому что отнимаете у него желание молчать»[315]. Я постараюсь не делать этого, даже когда буду привлекать бедного, величественно-бессловесного Бартлби в качестве аргумента.

Лучший читатель Бартлби – это адвокат, рассказывающий его историю. Критики заклеймили его как типичного капиталиста-эксплуататора, безучастного к Бартлби и его человеческой природе. Однако те, кто так относятся к адвокату, причиняют ему боль, поскольку отнимают у него его непринужденность. Если адвокату и трудно разглядеть в Бартлби человека, верно и то, что он не оставляет этих попыток. Отказываясь от шаблонного словаря «предпочтений» – Бартлби, по его собственным словам, «предпочитает» не делать то или это – адвокат вновь и вновь пытается понять Бартлби с помощью слов: «Как сейчас, он стоит у меня перед глазами – аккуратный и бледный, до жалости чинный, безнадежно несчастный. Это был Бартлби»[316]. Пока адвокат терзается из-за своего непокорного работника, в ход идут сложные словосочетания. Здесь и «замогильно-беспечный тон [Бартлби] в сочетании с твердостью и полным самообладанием», и его «бессильный ропот», <…> и «тихая наглость»[317], <…> и «поразительная тихость», <…> и «тоскливое одиночество», <…> и «вялая надменность», <…> и «суровая сдержанность», <…> и «причуды», которые рассказчик «покорно сносил». Бартлби – «по виду <…> положительный», его голос – «необыкновенно тихий»[318].

Я не хочу сказать, что адвокат способен оценить Бартлби; это невозможно. Пытаться понять Бартлби словами – все равно что пытаться обхватить руками привидение. В итоге адвокат «хватается» за самого себя. Он пытается восстановить справедливость по отношению к человеку из плоти и крови, сказать правду, которая подскажет ему, что делать. Адвокат очень терпелив с Бартлби, он предлагает Бартлби жить в своем доме – эти факты невозможно отделить от бессильной пышности его речи.

Адвокат из повести Мелвилла напоминает мне мать из мысленного эксперимента Айрис Мердок, известную только как М. Она – М. – считает свою невестку Д. «дерзкой и фамильярной, недостаточно учтивой, резкой, иногда безапелляционно грубой, всегда утомительно инфантильной», но постепенно учится смотреть дальше своих предрассудков, и «ее отношение <…> меняется»: «Оказалось, что она не вульгарна, а приятно проста, не развязна, а непосредственна, не шумна, а задорна, не утомительно инфантильна, а восхитительно молода и так далее»[319]. По мнению Мердок, меняя свое отношение, мать, возможно, приближается к истине, и это не «безличное квазинаучное знание обычного мира в том или ином виде, а <…> тонкое и честное восприятие того, что есть на самом деле, <…> результат не просто „раскрывшихся глаз“, а определенной и хорошо нам знакомой нравственной дисциплины»[320].

Именно это Мердок и Вейль имеют в виду, когда говорят о «внимании». С этической точки зрения нами движет не рассуждение, а, прежде всего, попытка оценить факты. Я уверен, что веганами чаще становятся после чтения описаний или просмотра фотографий с животноводческих ферм, чем после выслушивания аргументов, пусть даже правильных: ими проникаются уже позже. То же касается человеческих страданий и несправедливости.

Мне не нужны аргументы, чтобы вздрагивать от чтения новостных заголовков в телефоне.

Достаточно всего лишь воспринимать их не просто как единицы информации и клики, а как свидетельства жизни других людей. Как писала Мердок, «чем больше осознаешь отдельность и непохожесть других людей и тот факт, что другой человек имеет такие же потребности и желания, как у вас, тем труднее относиться к человеку, как к вещи»[321]. Это не просто рассуждения. В замечательном исследовании альтруизма политический психолог Кристен Монро изучила мотивацию людей, которые помогают незнакомым людям, рискуя собой:

«Альтруисты видят мир по-другому», – утверждает она. «Их поведение обусловлено пониманием, <…> что нуждающиеся – это люди, и что поэтому они имеют право на определенное отношение. Человеческая природа плюс нужда: вот единственное нравственное обоснование, единственный расчет для альтруизма»[322].

Трудность в том, чтобы сохранять такое видение, не отворачиваться от окружающих нас людей и не читать новостные заголовки как набор пустых слов. Размышляя о том, как непросто сострадать, Вейль предупреждала: «Мысль бежит от несчастья так же скоро, так неудержимо, как животное убегает от смерти»[323]. Я прокручиваю новости, оставаясь как бы на гребне волны, не ныряя глубоко. Погрузившись в свои проблемы, я забываю, что каждый человек, которого я встречаю, страдает от собственных проблем – таких же неотложных и реальных. Вот почему книга, которую вы сейчас читаете, хотя и посвящена горестям в моей и вашей жизни, может служить и нравственной цели. Размышляя о тяготах человеческой жизни, я думаю о себе, но я не могу не думать и о других, о той огромной части человечества, трудности которой мне незнакомы.

Есть глубина физической боли и возможность сострадания к своему прошлому и будущему «я», а значит, и другим людям. Существует проблема адаптации к физическим недугам, которая слишком часто осложняется предрассудками и плохой инфраструктурой.

И есть потребность в привязанности, демонстрирующей достоинство человеческой жизни, которой мешают отчуждение и горе. Любовь, как мы выяснили – нравственное чувство: нельзя кого-то полюбить по-настоящему, если не видишь в человеке нечто, что сохранится и после того, как ты потеряешь его или ее[324]. Человек будет значим и без вас, а поскольку любить можно любого, это относится ко всем людям.

И Вейль, и Мердок проводили некую линию от внимания к безусловной любви. «Среди человеческих существ», – писала Вейль, – «полноту существования мы признаем лишь за теми, кого любим»[325]. «В дружбе есть нечто универсальное. Она состоит в том, чтобы любить человека так, как мы должны были бы стремиться любить каждую душу в отдельности из всех тех, кто составляет род человеческий»[326]. Для Мердок «[л]юбовь есть восприятие отдельных людей и чрезвычайно трудное осознание, что нечто отличное от тебя реально»[327]. Здесь важен не столько призыв к всеобщей любви, сколько то, что любовь развивается из уважения. Ценность, которую мы ищем в любви, нарушается несправедливостью. Справедливость и любовь – не две несвязанные друг с другом добродетели (как истина и красота), а различные аспекты одного блага; это нижний предел того, что мы должны друг другу, граница, где сходятся наши жизни.

И любви, и справедливости иногда мешают стремление бежать от страданий и «неумолимое жирное эго», которое Мердок видит внутри каждого из нас[328]. Но есть и внешние препятствия – идеологии, искажающие социальный мир и мешающие нам видеть то, что есть на самом деле. (Например, та же идеология, согласно которой жизнь определяется результатом, а каждый человек – либо победитель, либо неудачник). Философия не может доказать, что мы должны заботиться о других, если мы не примем эту идею, но она может помочь нам четко назвать несправедливость несправедливостью и понять, к чему она нас призывает. Именно здесь на помощь приходит аргументация, а также ясность мысли – борьба Вейль с пропагандой – и концептуальный переворот. По словам Мердок, «задача моральной философии – расширять границы языка, как это делают поэты, и давать слову возможность подсветить сферы, которые до этого находились во тьме»[329]. Тьма, с которой мы сталкиваемся, есть несправедливость мира и ощущение, что мы бессильны что-то изменить.

Может ли философия пролить на это хоть какой-то свет?

Начав в «Государстве» со справедливости, которую презирает пастух-невидимка Главкона, Платон резко переходит к политике. Бо́льшая часть диалогов посвящена созданию его утопии – каллиполиса, или прекрасного града. В нем каждый гражданин пожизненно приписан к одной из трех каст: философов-стражей, которые правят городом, стражей-помощников, которые его защищают, и производителей, работающих ради удовлетворения материальных потребностей города. У стражей нет частной собственности, семья упразднена, дети воспитываются совместно. Справедливость в городе строится на том, что каждый выполняет работу, к которой приписан.

Неудивительно, что мало кто из последующих философов соглашался с этим платоновским уложением о деспотическом режиме обязательных работ и совместного воспитания детей. Однако они часто разделяли устремление Платона – описать абсолютно справедливый социальный порядок. Интерес к этой теме то взлетал, то падал, а в итоге она получила развитие в работах политического философа Джона Ролза, в частности, в его «Теории справедливости», написанной в 1971 году[330]. Для Ролза политическая философия начинается с «идеальной теории» (ideal theory) – описания общества, которое управляется за счет «строгого соблюдения» принципов справедливости при достаточном количестве материальных благ[331]. Ролз называл это «реалистической утопией»: он говорил о «людях, какие они есть» и о «законах, какими они могли бы быть»[332]. С этой утопией на руках мы обращаемся к «неидеальной теории» (non-ideal theory), которая говорит об условиях, в которых мы находимся в действительности. Согласно этой теории, нам следует стремиться к утопии наиболее действенными средствами, которые только дозволяет мораль[333].

Как вы, наверное, уже видите по замыслу этой книги, я не считаю, что политическую философию следует начинать с описания идеально справедливого общества, так же как этика не должна отстраиваться от аристотелевской идеальной жизни. Чтобы видеть несправедливость в мире, проект утопии не нужен. Достаточно взглянуть на прошлое и настоящее Америки: выселение и истребление коренных народов, рабство, провалы Реконструкции, законы Джима Кроу, редлайнинг[334], массовое лишение свободы и его последствия, жестокость полиции, манипуляции на выборах[335]. Несправедливость в этой стране хорошо видна и без идеальной теории, к тому же идеальная теория все равно не даст нам рецепта для ее устранения[336]. По своей природе идеальная теория абстрагируется от структур угнетения; в худшем случае она их затушевывает[337]. (Кроме того, утопия не видит расовых проблем).

Да и вообще сомнительно, что мы в состоянии представить себе идеальный мир.

Один из выводов «критической теории», разработанной философами Франкфуртской школы в середине XX века, заключается в том, что идеология искажает наше представление о том, что возможно в пределах человеческих сил и с человеческой точки зрения[338]. Вот лишь один пример: трудно не воспринимать технологическую автоматизацию труда – беспилотные автомобили, механизированные склады, компьютерный ввод данных, – как угрозу занятости, которая оставит миллионы без средств к существованию, а не как освобождающую перспективу свободы от труда. Это не просто реализм или уступка тому, что сейчас политически осуществимо. Такой взгляд на ситуацию подкреплен идеологией производительного труда как источника самоуважения, при этом мы забываем, что сама эта связь, возможно, была порождена экономической системой, для оправдания которой используется. Разве «безработные» чувствовали бы себя неудачниками, если бы никому не нужно было работать? Я не утверждаю, что не чувствовали бы, я говорю, что нам не дано предугадать, какой была бы человеческая жизнь и как бы мы относились к работе и друг к другу при социальном устройстве, радикально отличном от того, с которым мы имеем дело на сегодняшний день[339].

Так что политическая философия не должна заниматься теоретизированием на тему идеала справедливости: у нас нет возможности представить себе безупречный мир. Вместо этого она должна помочь нам увидеть, что не так с миром вокруг нас и что делать, чтобы его изменить. Так относился к философии один из основоположников критической теории Теодор Адорно. В текстах, которые Адорно собрал и опубликовал вскоре после окончания Второй мировой войны под названием «Minima Moralia», мы видим отказ от мечтаний об «эмансипированном обществе» или «раскрытии всей полноты человеческих возможностей». Адорно считал, что мы не можем стремиться к эмансипации сейчас, поскольку не знаем, что подобные слова могут значить. Исследовать человеческий потенциал на обломках человеческой истории – все равно, что изучать ботанику по образцам на пересохшей почве. Можно предположить, что этим растениям не хватает воды, но нельзя сказать, как они будут выглядеть, когда зацветут. Для Адорно «ответом мягким был бы лишь самый грубый, а именно: никто больше не должен голодать»[340]. Если мы не можем придумать утопию, то можем хотя бы реагировать на насущные потребности.

В своей моральной ясности это требование в чем-то верно, но в чем-то и нет. Оно напоминает моду на «эффективный альтруизм» – идею о том, что если уж мы взялись помогать нуждающимся, то должны это делать максимально взвешенно[341]. Уильям Макаскилл, Питер Сингер и другие сторонники эффективного альтруизма утверждают, что состоятельные люди должны прилагать больше усилий для помощи тем, кто оказался в трудной ситуации. Они, в частности, призывают нас жертвовать деньги самым эффективным благотворительным организациям, а свое деловое чутье и время тратят на оценку этой эффективности в долларах на «продолжительность жизни с поправкой на ее качество». (В приоритете – москитные сетки и лекарства от малярии). Эффективных альтруистов критикуют за то, что они пренебрегают политикой, игнорируют социальные причины бедности и человеческих страданий: политические решения трудно поддаются количественной оценке[342]. Но ведь они еще и пренебрегают вопросом ответственности. Эффективные альтруисты одинаково относятся к любым видам нужды, хотя некоторые из них лежат на нас более тяжелым грузом. Наше нравственное отношение к человеческим страданиям становится острее, если мы связаны с их причинами.

Философы могут нам помочь разобраться во всех этих хитросплетениях. Так, Айрис Марион Янг – политический теоретик-новатор, умершая от рака в возрасте пятидесяти семи лет – разработала идею «структурной несправедливости», то есть несправедливости, которая не локализуется в несправедливом отношении или действиях, а возникает интерактивно, и предложила модель ответственности всей социальной ткани общества (social connection model).

Такие концепции проливают свет на нашу тьму.

Когда несправедливость является структурной, она создается или поддерживается, по крайней мере, частично, практикой, не зависящей от частных предрассудков или конкретных несправедливых действий. Даже если бы никто не придерживался сексистских взглядов на способности женщин и, например, не отказывал бы им в приеме на работу из-за того, что они женщины, гендерное разделение труда, при котором женщины выполняют бо́льшую часть неоплачиваемого ухода за детьми и домашней работы, все равно систематически ущемляло бы их. Несправедливость кроется здесь не в каком-то конкретном отношении или акте исключения той или иной категории людей, а в наших коллективных ожиданиях. Проблема, по сути, является структурной.

Янг утверждает, что мы несем ответственность за структурную несправедливость. В основе ее аргументации лежит противопоставление виновности или вины и ответственности за изменения. Возьмем другой пример: хотя несправедливо критиковать современных американцев за расистское прошлое нашей страны, мы все равно часто оказываемся вовлечены в жизнедеятельность систем, обеспечивающих сохранение расистских пережитков в наши дни.

Взять то же образование: жители американских городов де-факто существуют в условиях расовой сегрегации; например, школы содержатся за счет местных налогов, а районы, где живут в основном темнокожие, непропорционально бедны, поэтому школы в этих районах в среднем финансируются хуже школ в богатых кварталах. Равенство возможностей в образовании – это миф. Я не виноват в том, что те или иные структуры в нашем обществе так устроены, но я оказался вовлечен в них, когда купил дом в Бруклине, штат Массачусетс, и произошло это отчасти благодаря замечательным государственным школам. «Согласно модели ответственности всей социальной ткани общества за структурную несправедливость отвечают и отдельные люди»[343], – пишет Янг, – «потому что своими действиями они способствуют процессам, которые приводят к несправедливым результатам»[344]. Она имеет в виду в том числе и меня.

Мысль Янг не в том, чтобы обвинить или пристыдить, а в том, чтобы мы работали на перемены. Именно в этом для нее заключается «ответственность». Нет ничего криминального в том, что я хочу, чтобы мой ребенок получил хорошее образование, и я не виноват в том, как финансируются школы, но я должен выступать за реформы: они устранили бы несправедливость, которой я способствую. Мы можем распространить модель Янг не только на тех, кто участвует в социальных практиках, способствующих закреплению несправедливости, но и на тех, кто извлекает выгоду из несправедливого прошлого. Многие американцы ведь до сих пор пользуются плодами колониальных грабежей и рабства, что отчасти объясняет огромное неравенство в богатстве между белыми семьями (медианный показатель составляет примерно 188 тысяч долларов) и семьями темнокожих (около 24 тысяч)[345]. Данных по коренным народам Америки очень мало, но результаты исследования, проведенного в 2000 году, показали, что медианный чистый капитал коренного американца составлял 5700 долларов США, и этот показатель снизился по сравнению с 1996 годом[346]. Даже если мы не виноваты в этих диспропорциях, мы продолжаем извлекать из них выгоду и остаемся бенефициарами несправедливости.

Что нам делать перед лицом такой реальности? «Почти неразрешимая задача», – писал Адорно, – «состоит в том, чтобы не допустить оглупления ни под воздействием власти других, ни в результате собственного бессилия»[347]. Аргумент Янг состоит в том, что в отличие от установления вины, ответственность не должна в целом «ориентироваться в прошлое». Дело не в вине, а в политической агентности: «Принятие ответственности за структурную несправедливость <…> предполагает объединение с другими людьми для организации коллективных действий по реформированию структур»[348]. Янг признает, что такие обязательства взять на себя непросто: «Если я несу свою долю ответственности <…> за всякую социальную несправедливость, вытекающую из структурных процессов, в которые я вовлечена, то тогда я отвечаю за очень многое. Такая мысль парализует»[349]. Но правильный ответ на паралич – не бездействие; нужно сделать первый шаг. Сделать что-то одно.

Позвольте мне признать, вернее, настоять на том, что я здесь не пример для подражания. Я сделал немного: периодически участвовал в митингах и политических кампаниях, регулярно голосовал, вел разговоры о политике с друзьями – все это вряд ли что-то изменит. Янг ставит меня и других сторонних наблюдателей перед «вопросом об агенте перемен», если воспользоваться термином политического философа Бена Лоренса[350].

Недостаточно выявить несправедливость, недостаточно голосовать за политиков, которые вам импонируют, но часто будут безразличны к переменам, которые вы считаете важными, или даже будут препятствовать им. В одиночку, как правило, тоже действовать бесполезно. Наша задача – находить коллективных агентов: движения, профсоюзы, группы, объединенные общими интересами; у них есть сила и воля, чтобы добиваться перемен.

Активист, а тем более лидер из меня вряд ли получится, и у меня постоянно опускаются руки из-за того, насколько мир несправедлив. Если вам такое знакомо, мой совет – выбрать какую-то одну проблему и найти группу, в которую можно вступить. Я выбрал проблему изменения климата и вступил в группу Fossil Free MIT («MIT без ископаемого топлива»).

Этику борьбы с изменением климата иногда формулируют как вопрос заботы о будущем: мы, мол, должны оставить будущим поколениям планету в нормальном состоянии. На самом же деле, она связана с проблемой несправедливости – прошлой и настоящей. Ураганы, наводнения и засухи, неурожаи, нехватка воды, потоки беженцев – проблемы, которые несут с собой климатические изменения, гораздо сильнее скажутся на тех регионах мира, которые сами мало чем способствовали их возникновению. Уже сейчас на Земле на 1,1 °C (2°F) теплее, чем в 1850 году. При потеплении на 2 °C (3,6°F), а этого уровня мы рискуем достичь через тридцать лет, миллион человек в Бангладеш вынуждены будут навсегда покинуть места своего проживания из-за подъема уровня Мирового океана. Центральная Африка потеряет от 10 до 20 % осадков[351]. В сочетании с более высокими температурами эффект будет катастрофическим. В то же время сотни миллионов людей в Южной и Центральной Азии лишатся пресной воды из-за таяния ледников. Если температура поднимется выше, чем на 2 °C (3,6°F) последствия будут еще тяжелее. При этом более половины выбросов, вызывающих изменение климата, производят развитые страны, которым не грозит столкнуться с худшими последствиями. Если ограничить горизонт 1990 годом – последним годом, когда можно было с некоторой долей достоверности оправдаться тем, что никто ничего не знал – на США и Европу приходилось более 25 % выбросов, на Китай – 15 %[352]. Если же исходить только из сегодняшних выбросов, на долю США приходится почти 12 %, хотя население страны составляет менее 5 % от общемирового. В то же время в странах Африки к югу от Сахары объем вредных выбросов на душу населения составляет лишь одну двадцатую от американских[353].

Причинение вреда другим ради собственной выгоды – явная несправедливость, нагляднее не бывает. Именно так поступает пастух Главкона, когда становится невидимым – убивает царя и захватывает трон. Я живу в стране, которая своей политикой способствовала изменению климата и не предпринимает серьезных шагов для смягчения или предотвращения вызванного ущерба. Как и все остальные, я включен в экономику, работающую на ископаемом топливе. Я несу ответственность за эту несправедливость как участник и бенефициар соответствующих процессов и поэтому обязан действовать. Большую часть своей жизни я практически ничего не делал – не мог понять, что именно надо делать, хотя и не слишком старался. Впрочем, я немного переживал о своем «углеродном следе». В этом нет ничего плохого, но и никакого толку с точки зрения коллективных действий, необходимых для изменения ситуации, от этого тоже не было. В 2007 году в Массачусетском технологическом институте был проведен расчет «углеродного следа» бездомного американца, живущего без электричества, но пользующегося инфраструктурой, которая работает на ископаемом топливе: след оказался в десять раз больше, чем у человека, живущего в Африке к югу от Сахары[354]. Проблема системная. Не случайно идею озабоченности, если не сказать одержимости индивидуальным углеродным следом активно продвигала компания British Petroleum: для нее это способ отвлечь внимание от собственной корпоративной ответственности[355].

Ситуация начала лично для меня меняться в 2014 году, когда я перешел на работу в Массачусетский технологический институт (MIT). Я приехал в кампус, который был украшен чем-то похожим на современное искусство – синее ленточное ограждение протянулось более чем на шесть километров по периметру корпусов и территории[356]. Лента была натянута на разной высоте, но всегда на несколько десятков сантиметров от земли; иногда она опускалась до уровня щиколоток, а недалеко от моего офиса доходила до пояса, перекрывая дверные и оконные проемы. Приглядевшись, можно было прочитать сообщение, напечатанное на ленте: «Уровень затопления из-за глобального потепления. Требуйте от MIT отказаться от ископаемого топлива». Установленная студенческой группой Fossil Free синяя лента обозначала уровень, до которого поднимется вода в кампусе при 1,5-метровом штормовом нагоне волны, подобном тому, что обрушился на Бостон в 2012 году, при уровне моря, прогнозируемом на 2050 год. То есть MIT затопило бы.

После этой акции с синей лентой студенты потребовали за счет института в течение года организовать беседы об изменении климата, в ходе которых комитет из студентов, преподавателей и администраторов должен был бы сформулировать политические предложения[357]. Одним из основных пунктов был отказ от инвестиций в добычу ископаемых видов топлива и вывод эндаумента MIT в размере 18 миллиардов долларов из инвестиций в соответствующие компании. Финансовые бойкоты сыграли большую историческую роль с точки зрения давления на неуступчивых оппонентов, начиная с бойкота сахара, способствовавшего отмене рабства Британией, и заканчивая кампанией за отказ от инвестиций в ЮАР из-за апартеида. Комитет студентов и преподавателей проголосовал девятью голосами против трех за отказ MIT от угля и топлива, добытого на нефтеносных песках (самые вредные для окружающей среды формы добычи ископаемого топлива), и единогласно поддержал идею создания Консультативного совета по этике, который должен рассматривать вопросы о распределении эндаумента MIT.

Вместе со студентами я с тревогой ждал целое лето, пока MIT, посоветовавшись с попечительским советом («Корпорацией»), не объявил, что его первый в истории План действий по климату будет игнорировать рекомендации своего же комитета[358]. (Дэвид Кох – наверное, самый бескомпромиссный оппонент американского климатического законодательства – был в то время пожизненным членом Корпорации MIT и одним из самых щедрых спонсоров института)[359]. То есть институт решил не отказываться от инвестиций и не заниматься этикой.

Именно тогда я включился в работу по-серьезному, начал помогать с организацией протеста преподавателей против этого решения и поддерживать студентов, оккупировавших коридор у президентского кабинета и требовавших сделать больше[360]. Студенты взяли инициативу на себя, а мы вместе с другими преподавателями им помогали – морально и материально, в частности, носили им еду. Временами сидячая забастовка выглядела вяло – в коридоре находилось всего несколько человек, но все равно она продолжалась четыре долгих месяца – всю весну 2016 года – и в конце концов забастовщики добились уступок. От сомнительных инвестиций никто отказываться не стал, но хотя бы учредили консультативный комитет, чтобы отслеживать реализацию стратегии «взаимодействия» MIT с добывающими компаниями, а также дискуссионную площадку для обсуждения этических аспектов климатических изменений. Не идеальный исход, но вот прошло шесть лет, и уже новая студенческая группа – MIT Divest – снова начала давить на администрацию института.

Я рассказываю это не потому, что это какая-то история успеха – или неудачи – а потому, что она служит хорошей иллюстрацией тезиса, что «агенты перемен» необходимы.

Я преодолел собственную инертность, потому что нашел точку приложения коллективных усилий с реальными шансами изменить ситуацию к лучшему. MIT не мог игнорировать студентов: слишком плохо для репутации института. Именно благодаря студентам у нас вообще есть План действий по климату. Хотя все вышло не так, как я надеялся, мое участие оказалось максимально приближенным к идее ответственности за справедливость, которую подробно анализировала Айрис Марион Янг.

Я говорил, что не пример для подражания, и в этом смысле ничего не изменилось. С 2015 года я публично выступал по климатической тематике в разных местах офлайн и онлайн. Три года назад мы с коллегой по MIT разработали учебный курс по этике в связи с климатической проблематикой. Конечно, этого мало. Какой толк от преподавания этики в климатической сфере? Может быть, чтобы люди больше знали об этой проблематике – но зачем посещать занятия, если вам и так уже не все равно? Скорее, для создания сообщества и попыток глубже понять проблемы, с которыми мы сталкиваемся. Я надеюсь, что студенты, которых я учу, возьмут на себя ту ответственность, которую не смог взять на себя я. Меня не оставляет чувство вины за то, что моих действий недостаточно.

Возможно, вы разделяете это чувство в отношении проблем, беспокоящих вас больше всего – массового лишения свободы и его последствий[361], бедности, махинаций на выборах, соблюдения гражданских прав. Делаем ли мы все что в наших силах для борьбы с несправедливостью? Этот вопрос волнует всех, но когда речь заходит о моих коллегах-философах, он принимает особую форму и вызывает старые споры о теории и практике. Карл Маркс так сформулировал свой знаменитый одиннадцатый тезис о Людвиге Фейербахе – немецком философе и антропологе: «Философы лишь различным образом интерпретировали мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[362]. Заканчивая свое эссе об агентах перемен, Бен Лоренс высказывает опасение, что «академическая наука разобщает философа и агентов перемен, особенно там, где такие агенты страдают от вопиющей несправедливости и угнетения»[363]. Яркий пример воплощения таких страхов – жизнь и творчество Теодора Адорно.

Адорно родился во Франкфурте в 1903 году[364]. Его отец торговал вином, мать была профессиональной певицей. Сам Адорно был в некотором роде вундеркиндом – к двенадцати годам играл на фортепиано пьесы Бетховена. В дальнейшем он учился композиции у Альбана Берга[365], однако, наибольшую известность приобрел как один из основоположников критической теории Франкфуртской школы, разоблачавших идеологии, препятствующие раскрытию человеческих способностей. В 1932 году Адорно из-за своего еврейского происхождения был лишен права преподавать в Германии. Через два года он уехал в Оксфорд, где учился у британского философа Гилберта Райла. Именно в Оксфорде Адорно написал полемический текст против джазовой музыки, опубликованный под говорящим псевдонимом Гектор Ротвейлер[366], – не любил Адорно поп-культуру.

В 1938-м Адорно переехал в Нью-Йорк, а затем в Лос-Анджелес: там жили и другие деятели немецкой эмиграции – драматург Бертольт Брехт, писатель Томас Манн, композитор Арнольд Шёнберг. Город ангелов благодаря им прозвали тогда «Веймаром на Тихом океане»[367]. В Америке Адорно написал несколько книг, благодаря которым и получил известность – «Диалектику просвещения» (вместе с коллегой, критиком-теоретиком Максом Хоркхаймером), «Философию новой музыки» и «Minima Moralia». Адорно вернулся во Франкфурт в 1949 году и прожил там еще двадцать лет до самой смерти. Здесь он закончил два своих шедевра – «Негативную диалектику» и «Эстетическую теорию».

Адорно важен для нас потому, что он резко критиковал промышленный капитализм с марксистских позиций, но фактически отказался от конструктивного участия в политической жизни. Адорно был неизменно настроен негативно, и иногда это принимало комические формы. «Minima Moralia» местами читается как смесь высказываний гуру философии и старого ворчуна, отпускающего едкие замечания по поводу всяких мелочей из современной жизни. «Люди разучиваются делать подарки», – пишет он в одном месте[368].

Счастье истинного дарения заключалось в том, что дарящий представлял себе, как будет счастлив одариваемый. А значит, надо было выбрать подарок, потратить время, приложить особенные усилия, помыслить другого как субъект: всё это прямо противоположно забывчивости. Именно на подобное дарение нынче почти никто не способен. В наилучшем случае люди дарят то, что сами себе пожелали бы, только малость поплоше.

Повод для подобных сетований – тревожное видение мира: «То, что когда-то философы называли жизнью, превратилось в сферу частного интереса, а затем и вовсе лишь в сферу потребления, которую материальный процесс производства волочит за собой как привесок, лишенный автономии и собственной субстанции»[369]. Мы живые мертвецы, и никакого просвета впереди нет.

Адорно был свидетелем краха немецкой революции после окончания Первой мировой войны. Социалистическое восстание, которое возглавили рабочие-фронтовики, через год сошло на нет и было подавлено центристской коалицией Веймарской республики. Адорно опасался, что если пролетариат не смог сыграть ту преобразующую роль, которую предполагал Маркс, то никакого иного агента перемен больше не будет. Не остается ничего другого, как уйти в науку и, пока обстоятельства не изменятся, заниматься изучением общественных противоречий. Современник Адорно Дьердь Лукач осуждал этот акт ухода в себя: «Многие ведущие представители немецкой интеллигенции, в том числе Адорно», – писал он – «переселились в прекрасный гранд-отель „Бездна“, <…> оснащенный всеми удобствами и стоящий на краю бездны, небытия и абсурда»[370].

В чем-то Лукач был прав. Когда в 1968 году во Франкфурте начались студенческие протесты, не обошедшие стороной и его лекции, Адорно вызвал в университет полицию и потребовал арестовать забастовщиков. В ответ студенты сорвали занятия и потребовали извинений. Кульминация наступила, когда студентки «из числа протестующих окружили его на кафедре, и, [обнажив грудь], осыпали его лепестками роз и тюльпанов»[371]. Адорно отменил лекцию и бежал. Когда студенты начали становиться активистами, как, например, Анджела Дэвис, вступившая в ряды «Черных пантер» после возвращения в США из Франкфурта в 1967 году, Адорно отнесся к этому скептически. «Он сказал, что мое желание непосредственно присоединиться к радикальным движениям сродни желанию медиатеоретика пойти работать радиотехником», – напишет позже Дэвис[372]. В дальнейшем она получила звание профессора философии, занималась политической агитацией, провидчески критиковала тюремно-промышленный комплекс и оказалась в ФБР-овском списке десяти самых разыскиваемых лиц Америки[373].

Для меня история Адорно – урок и предостережение: блестящий мыслитель убедил себя в том, что преподавание и писательство могут заменить собой сопротивление[374]. Это профессиональный риск в академической среде, вид интеллектуальной недобросовестности. Даже когда наша работа приносит реальный результат, а так иногда бывает, всегда есть возможность сделать что-то еще – так и реализуется ответственность за справедливость. То же касается любого человека, и кто может сказать, что сделал достаточно?

Урок Адорно нам полезен. Его пессимизм и «самоотвод» обусловлены убежденностью в том, что – если снова процитировать «Minima Moralia» – «в жизни ложной нет жизни правильной»[375]. Он имел в виду, что невозможно жить хорошо в условиях несправедливости, порочащей все аспекты социальной жизни; мы даже не можем знать, как могло бы в таком случае выглядеть процветание. Но в этом афоризме есть и более банальная истина. Мы знаем, что есть пределы для требований, которые можно предъявлять себе, чтобы жить правильно – учитывая, кто мы есть. Не все могут быть Симоной Вейль, а может и вообще никто не может. Способы нашей жизни зависят от психологии и социальных обстоятельств, от неполного понимания социального мира, от необходимости сохранять равновесие и выполнять обязательства перед родными и близкими. (Здесь возникают сложные вопросы о том, что можно требовать от тех, кто подвергается несправедливости, для кого непростой задачей может быть само выживание)[376]. Мы знаем про эти пределы, но не знаем, где именно они проходят. В итоге, когда я задаюсь вопросом, достаточно ли я участвую в борьбе за справедливость, то ответ «да» был бы на удивление приятным совпадением. Какова вероятность, что я «попал в точку», что выжал из себя тот максимум, который мог от себя ожидать? Близка к нулю, скорее всего. То есть я практически уверен, что с задачей этой не справляюсь. Возможно, это даже всем очевидно. Но те же рассуждения применимы практически к любому человеку, даже к тем, кто делает гораздо больше, к людям, чья жизнь посвящена социальным изменениям. Они тоже не могут быть уверены, что делают достаточно.

В условиях царящей вокруг вопиющей несправедливости мы вынуждены сомневаться, что живем хорошо.

Из этого можно извлечь определенный урок и повод утешиться. Не стоит расстраиваться из-за того, что нам плохо: испытываемое нами чувство вины – не ошибка.

Более того, нельзя допускать, чтобы чувство вины нам мешало, чтобы из-за него мы судили о собственных усилиях как слишком малозначимых. Они, может, и вправду невелики, но если опустить руки, пользы будет еще меньше. Важен каждый шаг на пути к справедливости, и первый шаг здесь ведет к следующему. В одиночку трудно что-то изменить, но марш миллионов состоит из отдельных людей, а коллективные действия возможны в любом масштабе – от местных профсоюзов до акций протеста и политических кампаний.

Сталкиваясь с масштабами человеческих страданий, некоторые впадают в уныние:

«Неважно, что я делаю», – говорят они, – «миллионы все равно будут страдать». Но эта мысль ошибочна. Ваших дел, может, и недостаточно, но если вы спасете одну жизнь, значение этого поступка будет одинаковым независимо от того, будет это одна жизнь из двух или одна из двух миллионов. Пусть один протест и не изменит мир, но он все равно увеличит шанс на перемены. Нельзя игнорировать силу постепенных маленьких шагов. Мы совершаем ту же ошибку, когда отказываем в сострадании к себе самим, зная, что другие страдают больше. «Наверное, это важнейший урок моей жизни», – писал поэт Ричард Хьюго, – «Возможно, это самый важный урок, который можно кому-то преподать. Ты тоже человек и тоже имеешь право на свою жизнь»[377]. И право на собственное страдание.

Есть последняя тема, в которой я солидарен с Адорно, – это его глубокая привязанность к искусству и абстрактной мысли. Возможно, он зря удалился в свой гранд-отель «Бездна» слушать поздние квартеты Бетховена вместо того, чтобы поддержать франкфуртских студентов. И в отношении джаза Адорно уж точно ошибался. Но он был прав, когда возражал против «тирании улучшения» (tyranny of the ameliorative), если ее можно так назвать. – идеи, что в смутное время важна только борьба с несправедливостью, потому что только она позволит улучшить жизнь. Как можно слушать музыку или работать над умозрительными вопросами философии и науки, когда вся планета горит? Политическое действие крайне необходимо, но значение имеет не только оно.

Я даже так скажу: его одного мало. Если бы в наших силах было лишь свести к минимуму несправедливость и человеческие страдания, чтобы жизнь не была совсем уж плохой, не было бы смысла жить вообще. Если человеческая жизнь – не ошибка, то должны же быть вещи, которые важны не потому, что решают проблему или устраняют нужду, а потому что делают жизнь хорошей сами по себе. Им свойственно то, что я назвал «экзистенциальной ценностью»[378]. Такая ценность есть у искусства, теоретической науки, теоретической философии, но не только: ею же обладают и обыденные занятия – рассказывание анекдотов, любительская живопись, купание или хождение под парусом, плотничество или готовка, игры с семьей и друзьями – философ Зена Хитц назвала их «маленькими человеческими радостями» (little human things)[379]. Они нужны нам не только для того, чтобы восстановить силы и вернуться к работе, но и потому, что ради них стоить жить.

Будущее без искусства, науки, философии и маленьких человеческих радостей было бы совсем безотрадным. Они исчезнут, если мы не будем ими заниматься, так что это тоже наша ответственность.

Когда две Симоны – Вейль и Бовуар – встретились наконец во дворе Сорбонны, Вейль сказала тезке, что ничто не имеет значения, кроме революции, которая накормит бедных. Бовуар ответила, что мы должны думать и о смысле жизни. Вейль резко ответила:

«Сразу видно, что вы никогда не голодали»[380]. Хотя последнее слово осталось за Вейль, Бовуар была права. Когда я думаю о жутких последствиях климатических изменений, меня тревожат не только страдания миллионов людей от ураганов и наводнений, засухи и голода, но и перспектива культурного опустошения. Я думаю об истории, которая погибнет в волнах, о традициях, которые исчезнут, об оскудении искусства, науки и философии. В таком мире мы не можем чувствовать себя как дома. Если мы не видим пути к лучшему будущему, какой смысл мы можем найти в сегодняшней жизни?

Глава шестая

Бессмысленность

Философом я стал в семь или восемь лет, вскоре после того, как написал тот стишок про одиночество на пустынном школьном дворе. Но философствовать я начал не из-за одиночества, а из-за чувства изумления и смутного ощущения тревоги. Помню, как на перемене я пристально смотрел на скрученные стволы деревьев на детской площадке, ошеломленный тем, что они, как и всё вокруг, существуют. Мысль о том, что ничего могло и не быть, вызвала у меня приступ тревоги, в котором я теперь распознаю сартровскую «тошноту» – тревогу перед грубой фактичностью вещей, их случайностью, их пустым сопротивлением разуму[381]. Что будет, если все исчезнет? Ведь это вполне реально.

По случайному совпадению или по воле судьбы главный герой «Тошноты» – экзистенциалистского романа Сартра – тоже расстраивается из-за стволов деревьев. «Никогда до этих последних дней я не понимал, что значит „существовать“», – признается он.

Существование всюду до бесконечности излишне, излишне всегда и всюду. Существование всегда ограничено только существованием <…> [С] минуты на минуту я ждал, что стволы их сморщатся, как усталый фаллос, что они съежатся и мягкой, черной, складчатой грудой рухнут на землю. Они не хотели существовать, но не могли не существовать – вот в чем загвоздка. И они потихоньку, без малейшего пыла, варили себе свои крохотные варева: сок медленно, нехотя поднимался по сосудам, а корни медленно уходили в землю[382].

Реальность поразительно, тревожно беспричинна.

Удивление и беспокойство, тревога и трепет: эти чувства привели меня в философию, хотя нацелен я был не столько на стволы деревьев, сколько на всю полноту бытия. «Почему существует нечто, а не ничто?» – задавался вопросом ученый-энциклопедист Готфрид Вильгельм Лейбниц в начале XVIII века[383]. Лучше всех ему, пожалуй, ответил американский философ Сидни Моргенбессер: «Если бы ничего не было, вы бы все равно жаловались!»[384]

Это невозможный вопрос, но это не мешает нам задаваться им[385].

Вопрос об абсурде бытия требует не объяснения существования, а поиска смысла. И все же он исходит из той же позиции: мы размышляем о Вселенной и о месте человечества в ней, о том, что ход человеческой истории – не более чем мгновение космического ока. Бессмысленность жизни превратилась в клише. Представьте себе Землю, снятую из космоса – наш голубой шарик, вращающийся в темноте; представьте теперь, что наш взгляд удаляется от Земли в глубину Солнечной системы, и перед нами предстает галактика, состоящая из ста миллиардов звезд; бо́льшая ее часть представляет собой пустое пространство, и она – одна из миллиардов галактик во Вселенной – простирается на миллиарды световых лет. Какими ничтожными и незначительными кажемся мы в огромном, бездонном пространстве и времени. Как нелепо, что мы так серьезно к себе относимся. Кто не ощущал порой бессмысленность хода вещей?

С этими эмоциями надо работать. Ощущение бессмысленности само по себе вызывает тревогу, но оно говорит о месте других трудностей в жизни человека. Попытки анализировать абсурд возвращают нас к темам любви и утраты, сюжетности и невозможности идеальных сценариев, признания и внимания. Давайте проложим себе путь через бессмыслицу, глядя в пустоту и размышляя о перспективе вымирания человечества. Давайте бороться с несправедливостью мира, чтобы посреди абсурда бытия открыть для себя его смысл. Сказать, что жизнь имеет смысл, значит сказать, что она не бессмысленна. Но сначала нужно решить, что это может значить.

Предположение, что философы думают о смысле жизни – такое же клише, как и утверждение о ее бессмысленности. Когда я решаюсь признаться незнакомым людям, что зарабатываю на жизнь преподаванием философии, они в ответ задают иногда самый важный вопрос: «Скажите тогда, в чем смысл жизни?» У меня есть готовый ответ: «Мы нашли смысл еще в пятидесятых, но приходится хранить все в секрете, иначе останемся без работы; могу рассказать, но тогда придется вас убить». На самом деле академические философы редко задумываются над этим вопросом, а если и задумываются, то часто отмахиваются от него как бессмысленного.

Нет сомнений в том, что этот вопрос сомнителен. «В чем смысл жизни?» – вопрошаем мы и сами удивляемся, что только что спросили. От этой темы стараются держаться подальше, скрывая это благонамеренной подменой понятий, поэтому философы скорее задаются вопросом, как прожить «осмысленную жизнь». Об этом рассуждает философ Сьюзан Вольф в доступной и познавательной книге «Смысл в жизни: почему он важен». Характерно, что Вольф иначе подошла как к постановке вопроса – от смысла жизни вообще к жизням отдельно взятых индивидов, – так и к изложению своего ответа. По мнению Вольф, осмысленная жизнь есть более или менее счастливое и успешное участие в значимой деятельности[386]. К такой деятельности можно отнести отношения с другими людьми, заботу о близких, стремление к справедливости, искусство, науку или философию, продуктивную работу или увлекательный досуг.

Философская угроза здесь исходит от нигилизма – идеи, что смысла нет ни в чем. Эту угрозу изящно выразил в своей «Исповеди» Лев Толстой, описав экзистенциальный кризис. «Жизнь моя остановилась», – писал он. «Я мог дышать, есть, пить, спать, и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать; но жизни не было, потому что не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным»[387]. Нигилизм – одна из форм философского скептицизма, и, как и скептика, с которым мы познакомились в предыдущей главе, отрицавшего значимость других людей, нигилиста в его собственной парадигме опровергнуть невозможно. Нельзя доказать, что нечто имеет значение, если не верить, что что-то может иметь значение. Если начать спорить с нигилистом, легко зайти в тупик. Опять же, это не означает, что нигилист или скептик правы или что мы не знаем, что они ошибаются. Это значит, что наш мир наполняется смыслом не за счет споров, а прежде всего благодаря вниманию.

В любом случае полезно иметь в виду, что вопрос о смысле жизни отличается от вопроса, как жить осмысленной жизнью. Для Вольф и ее последователей жизнь одних людей осмысленна, других – нет. Смысл, который ее интересует, – это личное достояние. Джерард Уинстенли прожил осмысленную жизнь, Айрис Мердок и Билл Век – тоже. Переписчик Бартлби – нет. Но когда мы вопрошаем, в чем смысл жизни в целом, речь уже не идет об отдельных людях, так как у всех всё по-разному. Вопрос о бессмысленности жизни либо имеет один ответ для всех, либо не имеет его вовсе. Так в чем же смысл человеческой жизни как таковой?

Именно от этого вопроса философы склонны отмахиваться, потому что считают его нелепым. Камнем преткновения является само слово «смысл». Что именно означает это слово в словосочетании «смысл жизни»? Мы говорим о смысле как о значении – лингвистическом значении слов, значении высказывания или текста в книге. Когда мы задаемся вопросом о смысле жизни, имеем ли мы в виду слово «смысл» именно в этом контексте? Может ли человеческая жизнь быть предложением на каком-то космическом языке? Думаю, может. Возможно, существуют инопланетяне, веками общающиеся посредством деятельности тех или иных существ; для них революции – это запятые, а отрезки прогресса или регресса – слова. Они могут случайно натолкнуться на текст, случайно написанный в виде истории человечества, что-то вроде текста «Гамлета», который обезьяны настучали на печатной машинке. Потрясающий был бы сюжет. И любопытно было бы услышать, что мы скажем по этому поводу. Однако это не тот «смысл», который мы ищем. Если мы – ничего не подозревающие чернила в инопланетном тексте, это лишь подтвердит всю абсурдность нашей жизни. Так бы мы поняли, что человеческая жизнь значит для инопланетян, но не то, что она означает для нас.

Может быть, нам не стоит зацикливаться на смысле как значении. А если взглянуть на смысл как цель существования? Человечество может играть определенную роль или выполнять какую-то функцию в более крупной системе. В серии романов Дугласа Адамса «Автостопом по галактике» Земля предстает как составной элемент галактического компьютера, созданного, по иронии судьбы, для поиска ответа на главный вопрос жизни, Вселенной и всего сущего[388]. (Ответ, как известно, «42»). Однако если все мы – лишь винтики в космической машине, прояснение этой нашей функции не поможет нам понять смысл жизни, и наши экзистенциальные страдания никуда не исчезнут. Философ Томас Нагель приводит мрачную версию этого тезиса:

Если бы мы узнали, что нас выращивают на корм другим существам, питающимся человечиной и планирующим пустить нас на котлеты, пока мы не стали слишком жилистыми, даже если бы мы узнали, что род человеческий был выведен животноводами специально для этой цели, это все равно не придало бы нашей жизни особого смысла.

Можно подумать, что проблема кроется в функции. «Конечно, обычная форма служения высшему существу отличается от этого», – признает Нагель. «Предполагается, что, например, человек должен приобщаться ко славе Божией и созерцать ее, но не так, как куры приобщаются ко славе куриного жаркого»[389]. И правда, но это все равно не помогает нам понять наш вопрос. Одной функции по-прежнему недостаточно для придания жизни смысла, по крайней мере не в том значении, которое интересует нас, то есть «смысл» в словосочетании «смысл жизни» не равен цели.

Именно здесь философы, как правило, опускают руки. Помните слова Витгенштейна о «зачаровывании нашего интеллекта средствами нашего языка»?[390] Возможно, мы околдованы словами, и проблема абсурдности жизни исчезнет, когда мы поймем, что сам вопрос о смысле жизни не имеет смысла. (А может быть, это только усугубит ситуацию? Что может быть более бессмысленным, чем обнаружить, что даже самый сокровенный вопрос не имеет смысла?) На этот раз, однако, меня это не убеждает. Каким бы ускользающим он ни был, вопрос не исчезает, он то и дело тихо напоминает о себе в нашем сознании. В чем смысл жизни? Чтобы куда-то продвинуться, думаю, нужно, наконец, вернуться к истокам.

«С незапамятных времен человечество задумывалось о смысле жизни», – пишет в очередной раз какой-нибудь нахватавшийся по верхам публицист. Как бы не так. Ни Платон, ни Аристотель, ни Сенека, ни Эпиктет, ни Августин, ни Фома Аквинский, ни Декарт, ни Юм, ни Кант о подобном не рассуждали. Они задавались вопросом, что значит прожить хорошую жизнь, но не вопросом о смысле бытия.

Словосочетание «смысл жизни» возникло в 1834 году. В пародийном романе английского писателя Томаса Карлейля «Сартор Резартус» его изрекает вымышленный философ Диоген Тейфельсдрек (его имя и фамилия с греческого и немецкого переводятся примерно как «Рожденный Богом дьявольский навоз»)[391]. По словам Тейфельсдрека мир, который мы ощущаем, есть не более чем одеяние Бога или Духа: «Таким образом, в одном этом многозначительном предмете: Одежде, если его правильно понять, заключается всё, что люди думали, о чем мечтали, что делали и чем были; весь Внешний Мир и всё, что он обнимает, есть только Одеяние, и сущность всякой Науки заключается в Философии Одежды»[392]. Трудно понять, как воспринимать эту длинную шутку, но она настраивает на серьезную безнадегу. В главе «Вечное нет» Тейфельсдрек сетует на свою отчужденность от окружающего мира: «Для меня Вселенная была совершенно лишена Жизни, Цели, Воли, даже Враждебности: это была одна громадная, мертвая, неизмеримая Паровая Машина, вертящаяся в своем мертвом равнодушии для того, чтобы раздроблять мне член за членом»[393]. Именно в таком настроении он задается вопросом о смысле жизни и придумывает это словосочетание.

Здесь для нас есть две зацепки. Во-первых, вопрос о смысле жизни до XIX века никто особо не поднимал. Во-вторых, такой вопрос мы задаем в моменты опустошенности и страдания, когда жизнь кажется абсурдной. Мы задаем его, когда страдаем или грустим, когда ни в чем не находим утешения, когда нам одиноко и горько, когда беды и несправедливость захлестывают нас. Жизнь глубоко ущербна. Есть ли в ней хоть какой-то смысл? Этот вопрос волнует не только нас: он волновал Сёрена Кьеркегора и других ранних экзистенциалистов, измученных ужасом человеческого существования, страхом его бессмысленности[394].

Так что значит слово «смысл» в словосочетании «смысл жизни»? Когда мы пытаемся понять смысл произведения искусства, сюжета, картины или музыкального произведения, нас интересует не его лингвистическое значение – если это не устный рассказ, его может и не быть – и не его назначение или функция в некой системе. Нас интересует его значимость (significance), описание того, как то или иное произведение «работает» и зачем, «о чем» оно – в самом широком смысле: так мы можем уяснить, как нам к нему относиться. Мы ищем истины, которые подскажут нам, что чувствовать. (Ответ часто бывает сложным и многозначным). Толкование здесь сочетает в себе внимание, объяснение и эффект от воздействия[395]. Так же обстоит дело и со смыслом жизни. Вопрос в том, как относиться ко всему, ко всему существованию вообще и месту человека в нем. Смысл жизни есть истина о нас и мире, отвечающая на этот вопрос, – истина, которая говорит нам, что чувствовать и почему. Вот почему мы задаемся этим вопросом, когда жизнь тяжела. Мы хотим как-то справиться, примириться с потерями и неудачами, несправедливостью и человеческим страданием. Мы надеемся на некую истину, которая снимет остроту нашего отчаяния.

Такое объяснение позволяет понять, почему вопрос о смысле жизни возник именно в XIX веке. До этого исторического периода для абсолютного большинства людей совершенно естественным было религиозное мировоззрение, которое гарантировало ответ на этот вопрос. «Всякая религия есть реагирование всего существа человека на жизнь», – писал психолог Уильям Джеймс в книге «Многообразие религиозного опыта», опубликованной в 1902 году[396]. «Полное реагирование отлично от случайного и частичного так же, как всепоглощающие переживания не похожи на привычные и обыденные. Для того, чтобы обрести такие переживания, надо уйти от поверхности жизни и углубиться в восприятие целостности космоса как предвечного бытия, – будь оно благим или враждебным человеку, внушающим ему ужас или радость, любовь или ненависть, – в восприятие, которое в той или иной степени доступно всякому из нас». Когда человек живет в рамках религии, его полное реагирование позитивно, а если и не позитивно, то умиротворено или искуплено. Религии предлагают спасительное видение всей целостности космоса. Если они и не провозглашают смысл жизни, то дают убеждение, что он существует, каким бы непостижимым ни был. Есть некая истина, которая говорит нам, что чувствовать.

Альберт Эйнштейн пошел еще дальше, заявив, что любой ответ на вопрос «в чем смысл человеческой жизни или вообще органической жизни?» <…> возлагается на религию[397]. Для меня, как и для экзистенциалистов, проблема заключается в том, как сохранить смысл жизни, если религиозное мировоззрение уже не является данностью. Если Бог мертв, бессмысленна ли человеческая жизнь?

Первое, что следует сказать – не все религии апеллируют к Богу. Помимо монотеистических религий, – иудаизма, христианства и ислама, – есть религии политеистические, например, индуизм, и нетеистические – тот же буддизм. Непросто сказать, что у этих религий общего, благодаря чему их можно считать религиями, что связывает «реагирование всего существа человека на жизнь» с их принципами и учениями, обрядами и практиками. Но один из фундаментальных элементов любой религии – вера в нечто, выходящее за рамки обыденного мира, если не в Бога или богов, то в некую метафизику, как, например, в буддийском учении о пустоте и загадочном утверждении, что «я» не существует.

Религия, на мой взгляд, по сути своей метафизична. Она дает картину мира в целом, которая определяет «реагирование всего нашего существа» на жизнь – как нам относиться к жизни, Вселенной и ко всему остальному. Такая картина мира может включать наши отношения с Богом, а может и не включать, но она всегда связана с метафизикой трансцендентности. Возьмем, к примеру, буддизм. Буддийскую медитацию от осознанности как метода борьбы со стрессом отличает цель – прекращение страданий через познание истины, в частности, истины о том, что вас не существует. Если ни вы, ни ваши близкие не реальны в том виде, в котором вы когда-то в это верили, то смерть и утрата становятся менее травматичными. (Такова, во всяком случае, идея; мне никогда не было ясно, почему открытие этой «истины» не будет как минимум столь же травматичным, как если бы вам сказали, что все, кого вы знаете, да и вы сами, уже мертвы). Примириться с жизнью с помощью медитации, чтобы достичь умиротворения, или с помощью разговорной терапии не значит быть религиозным или познать смысл жизни, поскольку не означает открытия какой-то истины.

Для многих религий смысл жизни явлен в теодицее, оправдывающей пути Господни перед человеком. Жизнь тяжела, но есть некий сюжет, в котором все складывается к лучшему, может быть, в какой-то вечной загробной жизни. Если нам не дать такой сюжет, мы все равно будем верить, что он есть, хоть и недоступный нашему пониманию. Поэт Александр Поуп так заканчивает первую эпистолу своего «Опыта о человеке», написанного в 1734 году[398]:

Заключено в природе мастерство,

Хоть неспособен ты постичь его.

В разладе лад, не явленный земле;

Всемирное добро в частичном зле,

Так покорись, воздай творенью честь:

Поистине все хорошо, что есть[399].

Рифмованные, повторяющиеся антитезы Поупа показывают, что каждый вред втайне благотворен, на каждую жалобу есть ответ, теодицея подобна часовому механизму невидимого нам божественного замысла, который подчеркивается настойчивым «IS, is.» («есть, есть.») в строке Whatever IS, is RIGHT («Что ЕСТЬ, то и ПРАВИЛЬНО»).

Философы Нового времени отделили цель теодицеи – показать, что всё, что есть, правильно, – от догм традиционной религии[400]. Так, Лейбниц, исходя из логических предпосылок, утверждал, что наш мир – лучший из всех возможных[401]. Жан-Жак Руссо списал бы все беды человеческой судьбы на пороки общества: исправить их в наших силах[402]. А для Георга Вильгельма Фридриха Гегеля «[ф]илософия должна <…> способствовать пониманию того, что действительный мир таков, каким он должен быть»[403].

Если смысл жизни может существовать без Бога и без традиционной религии, то, возможно, есть надежда и для таких атеистов, как я. Нам нужны истины о мире и месте в нем человечества, которые подскажут, как относиться к оставшемуся нам бытию, и которые в идеале помогут примириться со страданием и несправедливостью. Звучит неплохо, правда, остается загадкой, что это за истины. Если верить Уильяму Джеймсу, трансценденталистка из Новой Англии Маргарет Фуллер сказала Томасу Карлейлю, который ввел понятие «смысл жизни»: «Я приемлю мир»[404]. Карлейля это не впечатлило: а что еще остается? Более распространенная реакция – скептическая. Если отбросить теодицею, как я это сделал в начале этой книги, какие истины могут искупить страдания, которых мы не заслуживаем, или исправить несправедливость, царящую в мире? Как нам принять мироздание?

Хуже того, почему мы должны верить, что есть какой-то способ чувствовать, что реальность диктует нам «реагирование всего нашего существа» на жизнь? Здесь вновь убедительно выступил Уильям Джеймс:

Не секрет, что факты совместимы с противоположными эмоциональными комментариями, поскольку один и тот же факт может вызывать совершенно разные чувства у разных людей, причем в разное время у одного и того же человека; и не существует рационально выводимой связи между любым внешним фактом и чувствами, которые он может вызывать[405].

Не новость, что разные темпераменты по-разному реагируют на страдания и пороки. Философ-досократик Демокрит находил реальность настолько бессмысленной, что не мог не смеяться, а его предшественник Гераклит плакал. Это было еще в V веке до нашей эры.

Пожалуй, самым милым образом на угрозу неопределенности отозвался Фрэнк Рамсей. Рамсей был вундеркиндом и умер от инфекции печени в 1930 году в возрасте 26 лет, успев проделать огромную работу в области математики, экономики и философии[406]. Когда ему исполнилось двадцать два, Рамсея пригласили выступить с докладом о смысле всего сущего. «Видимо, я отличаюсь от некоторых своих друзей в том, что придаю малое значение физической стороне», – заметил Рамсей.

Я не чувствую ущербность перед величием небес. Звёзды могут быть большими, но они не способны мыслить или любить; и эти качества впечатляют меня гораздо больше, чем размер. Меня не убеждает вес в сто килограммов. <…> [Человечество] я нахожу интересным и в целом привлекательным. По крайней мере, сейчас я нахожу мир приятным и увлекательным местом. Вы можете находить его угнетающим; мне вас жалко, а вы меня презираете. Но у меня есть причина, а у вас ее нет. У вас была бы причина презирать меня. У вас могла бы быть причина, чтобы меня презирать, если бы ваше чувство соответствовало факту, тогда как моё – нет. Но факту не может соответствовать ни то, ни другое. Сам по себе факт не является ни добрым, ни злым; факт – это как раз то, что волнует меня и угнетает вас. С другой стороны, у меня есть причина жалеть вас, поскольку взволнованным быть приятнее, чем угнетённым, и не просто приятнее, быть взволнованным – лучше любого другого занятия[407].

По Рамсею, лучшее, что мы можем – занять позитивную позицию исходя из прагматических соображений: всегда смотреть на светлую сторону жизни. Было бы не столь приятно, но не менее верно смотреть на мир с унынием. В этом и заключается абсурд бытия.

Тональность отличается, но это та же бессмысленность, что питает «Миф о Сизифе» французского философа Альбера Камю. Он пишет: «Человек сталкивается с иррациональностью мира. Он чувствует, что желает счастья и разумности. Абсурд рождается в этом столкновении между призванием человека и неразумным молчанием мира»[408]. Абсурд, бессмыслица заключается не в том, что мир диктует нам некий отрицательный ответ, что правда ужасна, а в том, что самый глубокий из вопросов – «В чем смысл жизни?» – не получает ответа. Какого-то особого способа чувствования мира нет и быть не может: когда дело доходит до дела, «реагирование всего нашего существа» оказывается произвольным. Мы вопрошаем, а Вселенная лишь пожимает плечами. Неужели сказать больше нечего?

В духе абсурда я утверждаю, что на вопрос о смысле жизни можно ответить, если рассмотреть вариант, что ответ может быть мрачным.

В романе Филлис Дороти Джеймс «Дитя человеческое», экранизированном Альфонсо Куароном, человечество предстает бесплодным[409] – за 18 лет не был зачат ни один ребенок. Общество, лишенное будущего, содрогается в ожидании краха. Но писательницу интересуют не столько практические проблемы последнего поколения – кто позаботится о стариках, что будет с мировой экономикой, когда мы не сможем инвестировать в будущее или брать под него кредиты – сколько его духовная жизнь. Что бы вы чувствовали, если бы знали, что человечество вымрет? Главный герой романа и рассказчик Тео Фарон пишет, что «живых охватила почти всеобщая апатия, которую французы назвали ennui universel»[410].

Эта тоска поразила нас, словно тяжкий недуг; на самом деле она и была болезнью, и вскоре стали очевидны ее симптомы: вялость, депрессия, трудно определяемое недомогание, подверженность самым незначительным инфекциям, постоянная головная боль. Я боролся с ней, как и многие другие. <…> Оружие, которым я борюсь с ней, одновременно является и моим утешением: книги, музыка, вкусная еда, вино, природа. [Но] без надежды на появление последующих поколений, которые будут помнить если не нас самих, то все человечество, без уверенности, что мы, мертвые, будем жить в них, – без этого любые удовольствия, идущие от ума и чувств, иногда кажутся мне не более чем жалкими подпорками для окружающих нас руин[411].

У Джеймс был предшественник – антивоенный активист и писатель Джонатан Шелл, выпустивший в 1982 году документально-полемическую книгу «Судьба Земли». Хотя ее основная тема – ядерный апокалипсис, Шелл разделил его на составные части – мучительную, внезапную смерть миллиардов людей и «уничтожение всех будущих поколений человеческих существ»[412]. Как и Джеймс, он пытается представить второе без первого, через идею всеобщего бесплодия, и, подобно Джеймс, ожидает мрачной реакции. Те, кому грозит вымирание, пишет он, «с неумолимой ясностью осознают тщетность всех занятий обычного мира – брака, политики, искусства, учебы и, если уж на то пошло, войны».

Через 30 лет после Шелла и через 20 лет после Филлис Джеймс американский философ Сэмюэл Шеффлер применил сценарий всеобщего бесплодия в философских целях[413]. Вслед за Шеллом и Джеймс он пишет: «Мне кажется правдоподобным предположить, что такой мир будет отличаться повальной апатией, аномией и отчаянием, эрозией социальных институтов и социальной солидарности, деградацией физической среды обитания человека и повсеместной утратой убежденности в ценности или смысле многих видов деятельности»[414]. Мы едва сознаем и редко задумываемся, что смысл наших каждодневных занятий зависит от неявной веры в то, что человечество будет жить и после нашей смерти, по крайней мере, еще несколько поколений. Он – смысл – зависит, по словам Шеффлера, от нашей веры в «коллективную жизнь после смерти»[415].

Если вы представите себя в ситуации бесплодия, какой будет ваша реакция? Ужас, грусть, уныние? Потеряет ли для вас смысл повседневная суета? Тот факт, что наша деятельность «заложена» под будущее, может быть и очевиден, когда ее результат от нас далек, – например, когда мы участвуем в длительной разработке лекарства от рака, которое может быть в итоге создано через несколько десятилетий, – но само это явление, пожалуй, распространено шире, чем мы привыкли думать. Смысл искусства и науки как минимум отчасти пропадет, если через пятьдесят лет у них не будет аудитории. Зачем вкладываться в традиции, которые обречены? Если человечество будет бесплодным, то не будет и детей, которые смогут приумножать наше общее богатство. Даже мимолетные удовольствия от чтения, музыки, еды или питья могут приесться, как это случилось с Тео Фароном, для которого «удовольствия теперь столь редки, что даже когда они случаются, их не отличить от боли»[416].

Стоит ли отчаиваться перед лицом вымирания человечества, как это делает Фарон? Или лучше реагировать на это хладнокровно? Или все это вопрос темперамента, который, видимо, одних угнетает, а других успокаивает? Есть ли какое-то правильное отношение к оставшемуся нам бытию в книге «Дитя человеческое»?

Мне кажется, что есть. Наши эмоции здесь не являются чисто субъективными, так же как они не являются таковыми в горе или любви. Поэтому есть все основания не поддаваться нигилистической реакции Фарона. Во-первых, неясно, почему ценность чтения или прослушивания музыки, не говоря уже о еде и питье – ценность, которая, казалось бы, заключена в самом моменте взаимодействия, – должна зависеть от того, что будет дальше.

Это не то же самое, что поиск лекарства от рака для грядущих поколений. Даже перед лицом конца света искусство и плотские удовольствия будут нам утешением.

Кроме того, возникает вопрос времени. Почему значимость наших занятий должна сгореть в огне неминуемого вымирания, если мы с самого начала знали, что дни человечества сочтены? Шеффлер называет это «проблемой Элви Сингера» – по имени девятилетнего ребенка из фильма Вуди Аллена «Энни Холл», который не видит смысла в том, чтобы делать домашнее задание, потому что Вселенная рано или поздно перестанет существовать[417]. Позиция Элви может показаться смехотворной, но в ее основе лежит определенная аргументация. Если ценность наших поступков зависит от процветания последующих поколений, то последнее поколение, когда бы оно ни появилось, не создаст ничего значимого. Оно не сможет расцвести. Но тогда то же можно сказать и о предпоследнем поколении, и о предпредпоследнем. Из-за эффекта домино, который прокатывается от момента вымирания человечества до настоящего времени, любое развитие обречено на гибель.

С другой стороны, если вы считаете, что наши занятия и поступки имеют смысл, то же будет верно и для последнего поколения. И хотя мы не можем доказать, что мир обладает какой-то ценностью – по крайней мере, так, чтобы переубедить нигилиста, – из этого не следует, что никакой ценности нет. Фарон, видимо, настолько подавлен, что ему не хочется слушать оперу, читать романы Вудхауса или играть в настольные игры с друзьями, но эти занятия все равно имеют смысл, который не полностью зависит от потомков. (С чего вообще вдруг?) Из этого следует, что первая костяшка домино не обязательно должна упасть. Даже последнее поколение может обрести смысл жизни.

Так что не стоит переоценивать последствия вымирания. Впрочем, радоваться здесь тоже особо нечему. С 1990-х годов несколько радикальных экологов выступают за добровольное вымирание человечества: давайте, мол, перестанем размножаться ради блага всей планеты[418]. Но даже они считают самоуничтожение человечества вынужденной мерой – благородной жертвой – и предпочли бы мир, в котором нам все-таки удастся выжить в гармонии с природой. Просто они убеждены, что этому не суждено сбыться.

Все это помогает нам сопротивляться сложившемуся клише о бессмысленности жизни. В этом смысле вывод, как ни странно, можно сделать позитивный. Поскольку есть причины реагировать на конец человеческой истории так, а не иначе, реагирование всего нашего существа не должно быть произвольным: некоторые позиции рациональнее прочих. Вряд ли стоит радоваться неизбежному вымиранию, но не стоит и впадать из-за него в нигилизм. Реальность может диктовать нам, как относиться к существованию в целом. Иными словами, жизнь может иметь смысл. Если говорить о потенциальных смыслах, те из них, что несет с собой вымирание, удручают настолько, что вряд ли их вообще стоит принимать в расчет. Но, оценив собственную реакцию на «сценарий бесплодия», мы можем видоизменять гипотетические варианты, как бы тестируя способы «реагирования всего существа» – своего – с опорой на факты, которые подскажут нам, что чувствовать. Возможно, придется приводить аргументы, подобные тем, что я приводил «против» Тео Фарона, но в основном для понимания достаточно внимательного описания – подобно тому, как внимание к другим людям направляет нашу нравственную жизнь.

Почему мы скорбим по поводу грядущего вымирания человечества? Отчасти потому, что ценим человеческую историю и ее субъекта – человечество, и хотим, чтобы они продолжались – и человечество, и его история. Ученые говорят об «экологической скорби»[419]: те, кто находится на переднем крае климатического кризиса, видят собственными глазами, как рушатся экосистемы и исчезают виды. Их уже не вернуть. Экологическая скорбь, как и скорбь по любой утрате, связана с невосполнимостью утраченного: это базовое проявление любви. Человечество при всей его ущербности тоже достойно любви. Скорбь по поводу перспективы вымирания человечества – рефлекторная форма экологической скорби. Если мы любим человечество, то должны желать, чтобы оно выжило.

Но просто выжить недостаточно. Наши эмоции должны быть направлены не столько на сохранение, сколько на перемены, ибо у нас есть незавершенные дела[420]. Вспомним о несправедливости, с которой мы разбирались в пятой главе. Добавим к нему наше невежество, весь объем того, что мы еще не знаем о Вселенной, вопросы фундаментальной науки и философии, не получившие до сих пор ответа. Еще добавим нераскрытый творческий потенциал и нереализованную способность к любви, в том числе любви к природе. Закончить человеческую жизнь на таком этапе было бы преждевременным, и не только в переносном смысле.

Все было бы иначе, если бы на протяжении многих поколений человечество занималось смягчением несправедливости, защищало уязвимых и боролось с нуждой. Представьте, что мы достигли немыслимого на сегодня состояния общества и приблизились к справедливости настолько, насколько позволяет бренность человека. Не утопия, но лучшее из возможного. В этом сценарии всеобщее бесплодие, возможно, все еще могло бы причинить нам боль, как это происходит в книге «Дитя человеческое», но мы ответили бы на него изобретательностью, солидарностью и состраданием. Мы бы нашли способ позаботиться друг о друге, делились бы друг с другом искусством и дружбой, утешали и успокаивали бы друг друга, вместе храбрясь. Мы бы встретили свой конец с достоинством.

Я не говорю, что был бы в восторге от такого сюжета, но думаю, его можно было бы принять. Если бы человечество вымерло именно так, я бы с этим смирился – в конце концов, мы все равно должны все вымереть, и Элви Сингер это знал. Изменения происходят не во внешних обстоятельствах, а в нас самих – в том, как мы сообща реагируем на трудности, с которыми сталкиваемся. Было бы ужасно, если бы история человечества – история предрассудков, рабства, женоненавистничества, колониального насилия, войн, угнетения и неравенства, а также судорожного прогресса – закончилась, а наш потенциал так и не был реализован. Я не хочу сказать, что будущее может искупить прошлое, что если мы сделаем общество более справедливым, то этот факт как-то компенсирует ту несправедливость, которую мы уже допустили. Прошлое не отменить. И именно по этой причине мы можем стремиться только к улучшению будущего.

Получается, справедливость важна не только сама по себе, но и как противоядие от бессмысленности жизни. Имеют значение и другие вещи, делающие жизнь осмысленной – отношения и увлечения, работа и игры. Но человеческое существование в целом не будет иметь смысла, если все хорошее в нем всегда будет распределяться несправедливо. Преодолеть несправедливость значит утвердить истину, подсказывающую нам, что чувствовать, и тем самым наполнить жизнь смыслом.

Так что экзистенциалисты ошибались: разум может диктовать «реагирование всего существа человека» на мир, и эта реакция может быть если и не утверждением, то принятием Вселенной и места человеческой жизни в ней. Она не должна опираться на что-то трансцендентное или божественное, на небытие «я» или бессмертие души. Жизнь после смерти, к которой призывает эта реакция, коллективна. Смысл жизни – истина, подсказывающая нам, как относиться к оставшейся нам части бытия, – будет заключаться в неуверенном, и, возможно, вечном движении к справедливости в этом мире.

Такие воззрения не так далеки от религии, как может показаться. Часто говорят, что религиозная вера возникает из страха перед смертью, что она призвана примирить нас с тем, что мы смертны. Это упрощение. Как утверждал теолог-новатор Джон Боукер, фундаментальная несправедливость нашего мира, в котором страдают невинные, а виновные гуляют на свободе, требует метафизического решения[421]. Именно поэтому религии ищут справедливость в потустороннем мире или отвергают известный нам мир как иллюзию. Иначе истина была бы просто невыносимой. Смысл бессмертия заключается не только в том, чтобы обмануть смерть, но и в том, чтобы освободить место для справедливости, которую нарушает наша смертность. Добродетельные люди должны быть вознаграждены, порочные – прокляты, и если этого не происходит в этом мире, должно произойти в ином. Справедливость превыше всего в том числе и в моем понимании смысла жизни.

Я не верю в мир иной, по крайней мере, в такой, который бы искупил наш мир. Если смысл где-то и существует, мы должны найти его в форме истории, в дуге нравственной вселенной[422], которая склоняется (или не склоняется) в сторону справедливости. Такой способ понимания человеческой истории и ее связи с будущим возник вскоре после окончания эпохи Просвещения, примерно в то же время, что и словосочетание «смысл жизни». Для Гегеля история есть умопостигаемый процесс «духа», стремящегося к самосознанию и человеческой свободе[423]. Для Маркса – в его стандартном прочтении – это неумолимая последовательность экономических укладов, в которой первобытный коммунизм уступает место рабовладению, феодализму, капитализму и в итоге высшему коммунизму, на знамени которого будет начертано: «От каждого по способностям, каждому по потребностям!»[424] Загвоздка в том, что Гегель и Маркс, как и религиозные эсхатологи, считают направление человеческой истории предопределенным. Существует некое конечное состояние, к которому мы неизбежно движемся. Я же считаю, что это не так. Дуга нравственной вселенной зависит от того, что мы делаем, а это, в свою очередь, зависит от нас.

По натуре я не оптимист. Когда я смотрю, куда мы катимся, то прихожу в ужас, и больше всего – от климатических изменений. Дело не только в том, что они наносят и будут наносить все более масштабный и совершенно напрасный ущерб, но и в том, что успехи в борьбе с разными аспектами несправедливости – социально-экономическим неравенством, насилием, отчуждением, расшатыванием демократии – зависят от того, насколько удастся пережить эту бурю. Если климатические изменения приведут к повсеместному дефициту продовольствия и воды, массовой миграции, конфликтам и войнам, о равенстве и правах человека можно будет забыть.

То, что изменение климата угрожает смыслу жизни, – не просто риторика, а очевидный факт. Человеческая жизнь могла бы иметь смысл. Он мог бы заключаться в том, чтобы медленно, мучительно и в зависимости от обстоятельств двигаться к справедливости, которая исправит, насколько это возможно, злодеяния прошлого. Если бы человеческая история приняла такую форму, нам стоило бы принять ее и сыграть в ней свою роль. В нашем маленьком уголке огромного, равнодушного космоса у нас появился бы дом. Если же изменение климата приведет к социальному коллапсу, то этот смысл будет утрачен, но не из-за бессмысленности, а из-за стыда.

В эссе «О понятии истории»[425] философ Франкфуртской школы Вальтер Беньямин – друг и коллега Адорно – отказался изображать прошлое с точки зрения «прогресса». «[А]нгел истории, – писал он, – „… видит сплошную катастрофу, непрестанно громоздящую руины над руинами и сваливающую все это к его ногам. Он бы и остался, чтобы поднять мертвых и слепить обломки“. „Но шквальный ветер“, – пророчествует Беньямин <…> „несет его в будущее“, и он уже не может остановиться, чтобы что-то исправить: „То, что мы называем прогрессом, и есть этот шквал“[426]». Именно нам надлежит стать преградой на пути бури, овладеть настоящим, чтобы придать смысл прошлому. В своих заметках к эссе об истории Беньямин приводил еще одну подходящую аналогию – локомотив. „Маркс говорит, что революции – локомотивы всемирной истории“, – писал он, – „но, возможно, дело обстоит совершенно иначе, и революция – не столько локомотив, сколько стоп – кран, за который хватается его пассажир – человечество“[427].

Наша задача сейчас – сорвать стоп-кран, затормозить климатические изменения, а с ними и несправедливость, с которой они неразрывно связаны, – в стране и в мире, гендерную и расовую. Нашими усилиями возникнут обстоятельства, которые подскажут нам, что чувствовать. Либо мы справимся с этой задачей, либо нет. Ситуация может выглядеть тяжелой, но вспомните, как она выглядела раньше, когда мы сталкивались с вакуумом бессмысленности. Вопрос о смысле жизни поддается осмыслению, и ответ на него зависит от нас.

Будущее сегодня туманно. Невозможно узнать заранее и едва ли можно угадать, как изогнется дуга истории. Поэтому нельзя сказать, что значит человеческая жизнь, если она вообще что-то значит. Остается вопрос, что чувствовать, когда вокруг так много неизвестных.

Какое именно «реагирование всего существа человека» имеет значение, когда смысл жизни неясен и находится под угрозой? Окрылит ли нас надежда или расплющит отчаяние?

Глава седьмая

Надежда

Один из моих философских героев – Диоген-Киник, противник Платона. Диоген был весельчак. Когда он услышал сформулированное Платоном определение человека как двуногого животного, лишенного перьев, то явился к двери Академии с ощипанным петухом и заявил: «Вот платоновский человек!»[428] Диоген практиковал философию как перформанс, что-то, что нужно проживать, а не только обсуждать. И он был принципиален. Назвав диалоги Платона «пустой тратой времени», Диоген убежденно доказывал, что практика важнее теории, а добродетель – богатства, живя на улицах Афин в пифосе – глиняном сосуде для хранения вина[429]. Он носил с собой светильник, с помощью которого, по его словам, безуспешно искал подлинного человека. Диоген вдохновлял. Он был политическим революционером, «гражданином мира»[430], мечтавшим о немыслимом для своего времени равенстве. «Когда его спросили, что самое ценное в жизни, [Диоген] сказал: „Надежда“[431]».

Мысль о том, что надежда придает силы, что она благородна и даже дерзка, стала общепринятой. Но так было не всегда. Чтобы объяснить, почему надежда заслуживает отдельной главы в этой книге, отдельной записи в каталоге человеческих трудностей, нам нужно вернуться к ящику Пандоры – то есть еще к одному сосуду, а также и к греческому поэту Гесиоду, жившему за четыреста лет до Платона.

Современник Гомера, писавший в VIII веке до н. э., Гесиод рассказывает историю о Прометее – титане, укравшем огонь у богов, и о том, как Зевс отомстил за это человечеству. Зевс велел Гефесту создать прекрасную женщину, Афина вдохнула в нее жизнь, а Гермес отнес на Землю. Ей, названной Пандорой, достался сосуд с „дарами“ – болезнями, горем и всеми жизненными напастями. Открыв сосуд и выпустив бедствия на человечество, Пандора захлопнула крышку, прежде чем из него успела вырваться надежда. Некоторые считают, что это метафора божественного утешения, хотя я вижу здесь попытку выдать желаемое за действительное. Из сосуда – ящика Пандоры – по миру разлетелись несчастья, и надежда должна была быть одним из них. Как объясняет сам Гесиод,

Часто лентяй, исполненья надежды пустой ожидая,

Впавши в нужду, на дела нехорошие сердцем склонялся.

Трудно тому бедняку, кто в корчмах заседает, надеждой

Тешиться доброй, когда он и хлеба куска не имеет»[432].

Мы скрещиваем пальцы, надеясь, что все получится, вместо того чтобы делать трудные и неуверенные шаги, чтобы этого добиться. Для Гесиода надежда – это наркотик.

Однако, несмотря на то, что в мифе Гесиода надежда, кажется, преподносится как бедствие, смысл остается двояким. Вопрос в том, как трактовать тот факт, что надежда осталась запертой в ящике Пандоры, хотя вот-вот должна была вырваться наружу вместе с другими напастями. Если надежда осталась внутри, не значит ли это, что мы свободны от ее соблазнов? Или это означает наше проклятие – жить без надежды, и в таком случае надежда есть нечто благое, чего у нас быть не может? Почему тогда она была в сосуде Пандоры вместе с прочими бедами? Кажется, с надеждой ничего не понятно[433].

До недавнего времени я мало о ней задумывался, а когда задумывался, у меня сразу возникали подозрения. Мои хронические боли никуда не исчезнут. Надеяться на иное значило бы обманывать себя. Если надо что-то сделать, значение имеет сам факт, что ты берешь и делаешь, а не как именно ты это делаешь – с надеждой или со смирением. Лично для меня надежда не важна. Моя психотерапевтка другого мнения. Она считает, что надежда для меня очень важна, именно поэтому я ей так сопротивляюсь. Проблема в том, что я боюсь надеяться, а в чем нуждаюсь, так это в смелости.

И я не один такой. Для многих надежда превращается в самообольщение. Чем больше мы надеемся, тем больше рискуем впасть в отчаяние. Зачем нам это надо? И все-таки мы цепляемся за надежду, которая в темные времена кажется нам источником света.

Я пришел к мысли, что каждый из нас по-своему прав. Надежда есть нечто двусмысленное, и так и должно быть. Оставшаяся в сосуде Пандоры надежда одновременно бесполезна и принципиально важна.

Так что же такое надежда? В последние годы философы потратили немало чернил на эту тему, и на фоне разногласий все же пришли к общему пониманию[434]. Надежда несет в себе признаки как желания, так и веры. Надеяться на что-то значит отчасти желать этого, отчасти видеть это возможным, хотя и не неизбежным. Нельзя надеяться на то, чего ты сам не хочешь, а еще на то, что невозможно, или на то, что и так обязательно произойдет. Более того, надеяться на что-то значит думать, что это что-то не полностью зависит от тебя[435]. Нет смысла надеяться на то, что ты можешь легко осуществить. Надежда – это уступка тому, что не поддается контролю.

Обе стороны надежды – желание и вера – принимают содержательные формы, поэтому надежда – не праздная тоска, она предполагает эмоциональную связь со своим объектом. Именно поэтому Сёрен Кьеркегор определил надежду как «страсть к возможному»[436]. Точно так же для этого чувства недостаточно и того, что можно было бы назвать «праздной верой». Я имею в виду, что для надежды недостаточно осознавать возможность чего-то: необходимо относиться к этой возможности как к реальной. Оптимистом при этом быть не обязательно: шансы могут быть сколь угодно малы. Но к соответствующей перспективе на практике надо относиться серьезно: ее можно планировать, пусть даже как нечто неожиданное, маловероятное. (Если вам хотелось бы, чтобы полученный результат анализа крови оказался ошибочным, и вы знаете, что такое в принципе возможно, но отбрасываете эту возможность, вы уже не надеетесь, что анализ будет нормальным). Когда вы сохраняте привязанность к сценарию, который больше не считаете возможным, ваше отношение к нему называется отчаянием. Когда исчезает и привязанность – смирением.

Гораздо проще сказать, почему отчаяние – это плохо, чем почему надежда – это хорошо. Отчаиваемся мы, когда сохраняем привязанность к чему-то, но ситуация безнадежна. «Отношения закончились, она ушла навсегда», – страдает отвергнутый любовник. Больной в терминальной стадии признает в слезах: «болезнь неизлечима». Они чувствуют горе или нечто на него похожее, боль от тоски по некой возможности, которой больше нет.

Все это не значит, однако, что надежда сама по себе благотворна. Иногда невозможность – это факт. Состояние моей матери, страдающей болезнью Альцгеймера, не улучшится, а только ухудшится, и было бы глупо надеяться на обратное, как бы мне этого ни хотелось. Даже когда надежда рациональна, есть ли от нее польза? Помню выборы в США в 2016 и 2020 годах, когда я с отчаянной надеждой следил за результатами. Делать было нечего, кроме как сдерживать волнение и истово молить о благоприятном исходе. Какой от этого прок? Надежда вполне сосуществует с пассивностью. Если в надежде и есть смелость, то это смелость противостоять страху разочарования, который надежда сама и порождает. Когда дела заканчиваются плохо, надежда мучит сильнее отчаяния.

Так что Гесиод дело говорил. Надежда может лгать, смирять, устрашать. Зачем же превозносить ее роль в жизни? В книге, написанной после начала вторжения в Ирак в 2003 году, писательница и активистка Ребекка Сольнит встала на защиту надежды: «Надежда – не лотерейный билет, который можно сжимать, сидя на диване и веря в лучшее», – писала она.

Напротив, надежда должна выгнать вас за дверь, потому что потребуется все, что у вас есть, чтобы отвернуть будущее в сторону от бесконечных войн, от уничтожения богатств Земли, издевательств над бедными и обездоленными. Надежда лишь означает, что другой мир возможен, но он не обещан, не гарантирован. Надежда зовет к действию; действие без надежды невозможно[437].

Проблема в том, что надежда вполне может быть похожа на сжатый в руке лотерейный билет, и ей необязательно гнать вас за дверь: я хорошо знаю, каково это – напряженно надеяться на лучшее, растянувшись на диване и смотря новости. К действию нас призывает нечто иное.

Сольнит, возможно, права в том, что действие невозможно без надежды: нельзя стремиться к тому, что тебе дорого в условиях, когда успех не гарантирован, если нет надежды на позитивный исход или хотя бы прогресс. Именно в этой точке и возникает миф о пользе надежды. Надежда – необходимое условие для самого главного – стремления к значимым переменам. Однако это не дает надежде самостоятельную ценность. Возьмем Прометея, кующего железо в огне. Он не мог бы ковать плуги или мечи без сильного жара, но температура металла, дым и искры сами по себе ничего не меняют, это в лучшем случае лишь средство достижения цели. Надежда подобна температуре ковки железа, – когда она есть, нас можно побудить к действию, но это не источник жара сам по себе, не сила, двигающая нас вперед, не удар молота, которым мы прогибаем мир. Подобно раскаленному металлу, надежда опасна: она может покалечить. И сама по себе она ничего не даст.

Даже активисты, воспевающие надежду, часто это признают. Так, Ребекка Сольнит цитирует в новом издании своей книги одну из основательниц движения Black Lives Matter Патрисс Каллорс. Миссия Black Lives Matter, по словам Каллорс, заключается в том, чтобы «давать надежду и служить источником вдохновения для коллективных действий, направленных на создание коллективной силы во имя коллективных же преобразований; выросла эта миссия из зерен горя и ярости, но нацелена она в будущее, на реализацию мечты»[438]. Движущие силы здесь – горе и ярость, а не надежда. Надежда сама по себе не вдохновляет нас на поступки, она дает возможность горю и ярости подтолкнуть нас к действиям. Страх тоже может быть движущей силой, как это происходит с теми, кто работает над проблемой климатических изменений. «Я не хочу, чтобы вы питали какие-то надежды», – заявила активистка Грета Тунберг, выступая на Всемирном экономическом форуме в Давосе.

«Я хочу, чтобы вы запаниковали»[439]. Надежда совместима с бездействием. Она может быть предварительным условием для чего-то благого – стремления, пусть и неуверенного, к самому важному, но сама по себе надежда благом не является.

Если вы пытаетесь найти способ вылечиться от своей болезни, приспособиться к инвалидности, справиться с одиночеством или избавиться от него, добиться успеха вопреки обстоятельствам или извлечь уроки из неудач, вы живете надеждой. В зависимости от вашего темперамента вы можете чувствовать себя хорошо в связи с этим или, как я, испытывать страх.

Если надежда вызывает у вас тревогу, необходимо набраться смелости. Моя психотерапевтка была права: надо бороться со страхом надежды, который мешает мне идти на риск. Но сама по себе надежда бездействует: она может служить предпосылкой, но не целью.

Я говорил, что надежда несет и должна нести в себе некую двойственность, но до сих пор обращал внимание в основном на ее темную сторону. Надежда мало что нам дает: в лучшем случае она коррелирует с каким-то благом, да и то не всегда. Если мы теряем надежду, это значит, что мы оставляем попытки чего-то добиться, но мы можем надеяться и ничего не делая. Значение же имеют только поступки, а не надежда.

Причина моего двойственного отношения в том, что надежду не назовешь чем-то однозначным и единым. Помимо отношения к тому или иному результату (когда человек надеется на него), это еще и свойство натуры – находить надежду там, где ее можно найти. Можно привести здесь слова о надежде из «Суммы теологии» – трехтысячестраничного блокбастера католического богословия, написанного святым Фомой Аквинским в конце XIII века. Фома Аквинский противопоставляет надежду как «раздражительную страсть» – пылкое стремление к тому, в чем человек не уверен, – и богословскую добродетель надежды, направленной на вечную жизнь[440]. Мы пока обсуждали именно страсть – слияние желания и веры, необходимое для осмысленного действия. Надежда в этом смысле может быть пассивной, о чем свидетельствует этимология английского слова passion («страсть»). Совсем другое – богословская добродетель. Это активное устремление воли, благодаря которому человек верит в обещанное единение с Богом и противостоит искушениям отчаяния. Я не религиозен – не верю ни в Бога, ни в трансцендентность, ни в бессмертие, но мне кажется, что и без них мы можем найти в надежде добродетель.

Фома Аквинский вдохновлялся аристотелевской этической теорией, согласно которой добродетель есть некая «середина» между крайностями-пороками. К примеру, мужество лежит между безрассудством и трусостью, а щедрый человек не бывает ни расточительным, ни скупым. Каждая добродетель отвечает за то или иное действие или эмоцию, для которых непременно находит срединный путь. Так, храбрые испытывают страх «в должных обстоятельствах, относительно должного предмета, ради должной цели и должным способом»[441]. Щедрость сродни одариванию и получению даров.

Хотя Аристотель не признавал надежду добродетелью характера, его теория, по-видимому, здесь нам подходит[442]. Человек может питать неоправданные надежды, завышать шансы или отказываться сдаваться, даже когда возможности для реализации таких надежд исчезающе малы, а может, напротив, вовсе перестать надеяться, не верить в успех и отказаться идти на риск, хотя, возможно, и стоило бы. Добродетель лежит между двумя этими крайностями. Уметь правильно надеяться значит реалистично оценивать вероятности, не выдавать желаемое за действительное и не поддаваться страху; это значит также не упускать возможности, когда они возникают. Цепляться за возможности нужно не для того, чтобы чувствовать себя хорошо – надежда может быть болезненнее отчаяния, – а чтобы поддерживать в себе огонек, дающий возможность действовать.

Не знаю, это ли Диоген считал столь ценным, но именно такую добродетель мы видим в книге Сольнит, основная часть которой представляет собой не теорию надежды, а историю недавнего прошлого, в которой собраны доказательства того, что перемены возможны. Это и отмена апартеида в Южной Африке, и падение Берлинской стены, и восстания сапатистов в Мексике, и легализация однополых браков, а также «Оккупай Уолл-стрит», движения Fossil Free и Black Lives Matter. Бросая вызов бессильному беньяминовскому «ангелу истории», созерцающему «руины на руинах», Сольнит призывает «ангела альтернативной истории», который говорит нам, что наши поступки имеют значение, что мы все время творим историю – и тем, что происходит, и тем, что не происходит. Ангел истории говорит: «Ужасно», но ангел альтернативной истории отвечает: «Могло быть хуже»[443]. Сопротивление не бесполезно.

Добродетель надежды тесно связана с верой, стремлением искать и защищать истину, внимательно относиться к возможностям. А еще – с волей и смелостью думать об альтернативах, даже когда неясно, что делать. Именно так нам следует относиться к жизненным трудностям – находить возможности где только можно: жить активно, несмотря на недуги или болезни, прокладывать свой путь через одиночество, неудачи и горе. Вопрос, таким образом, заключается не в том, стоит ли надеяться, а в том, на что именно надеяться. Ответ дам в духе этой книги – не на идеальную жизнь. Мы должны осознать ту жизнь, которая у нас есть, и внимательно ее «читать». Я могу питать надежду, что перестану обращать внимание на свою боль или придумаю, что с ней делать, даже если надежды на избавление нет. Я могу надеяться снова увидеть маму, взять ее за руку и пройтись по берегу моря, где в устье реки сменяют друг друга приливы и отливы, а мост через реку как бы повторяет изгиб Земли. Но я знаю, что она уже не поправится.

У надежды есть пределы, и смерть – один из них. Некоторые мечтают о бессмертии путем загрузки «содержимого» своего сознания в какую-нибудь машину[444]. Но простой аргумент доказывает, что их ждет неудача, даже если искусственный интеллект однажды обретет сознание[445]. Представьте, что вас куда-то загрузили, но мозг ваш не стерт, данные из него сохранили просто путем копирования. Дальше предположим, что соответствующее устройство включили. Теперь существуют два субъекта – вы, в том виде, в каком были, и это устройство. В лучшем случае в него загружен ваш ментальный дубликат, не вы сами. Но то же самое будет верно, если «включить» двойника, когда вы умрете. Вас самих уже не вернешь – от вас останется лишь копия.

Выжить после смерти естественным путем невозможно: для этого нужно нечто трансцендентное, например, реинкарнация или божественная воля. Если вы не религиозны, вы не будете питать надежд на вечную жизнь ни для себя, ни для ваших близких. При этом вполне имеет смысл скорбеть об их смерти: это рациональная форма отчаяния. Любые отношения архивируются, любые способности теряются – по очереди или все сразу, но окончательно и навсегда. В конце концов, кажется, надежды нет: свет гаснет.

Но мы закрыли глаза или опустили их. Поднимите взгляд и оглянитесь! В мире миллиарды людей, и каждый год рождаются миллионы новых. Перефразируя Франца Кафку, можно сказать, что надежды сколько угодно, бесконечно много надежды, но только не для нас[446]. Но это слишком мрачно. Ведь кто мы такие? Не только живые люди, но и человечество, а для человечества есть надежда, а значит, она есть и для нас. Опять же, вопрос не в том, стоит ли надеяться, а в том, на что именно надеяться. Можно надеяться, что жизнь имеет смысл, что она представляет собой медленное, нестабильное движение к более справедливому будущему.

Ничто не может исправить ошибки прошлого, которые навсегда останутся с нами, и борьба за лучший мир может быть бесконечной. Но надежда есть. Возьмем изменения климата.

Глобальное потепление уже не предотвратить. Оно уже происходит, и будет только хуже.

Но катастрофа наступает постепенно, градус за градусом, и на каждом этапе происходят изменения. Если нет надежд на то, что потеплеет не более, чем на два градуса, можно надеяться на два с половиной, если нет надежд на два с половиной, можно надеяться на три. И, надеясь, действовать сообща. Мы можем надеяться, что Земля вовремя и нашими усилиями остынет. Надежда умирает последней:

«И хуже может стать.

Пока мы стонем: „Вытерпеть нет силы“,

Еще на деле в силах мы терпеть»[447].

Когда не знаешь, на что надеяться, можно надеяться на то, что чему-то научишься.

Сложно представить сегодня, как построить подлинную демократию или расплатиться за грехи прошлого, но в жизни есть место для того, что философ Джонатан Лир называет «радикальной надеждой <…> направленной на будущее благо, превосходящее нынешнюю [нашу] способность понять, что это такое»[448]. Вслед за Айрис Мердок мы можем надеяться, что новые концепты «расширят <…> пределы языка и позволят ему высветить пространства, доселе пребывавшие во мраке»[449].

Концепты, которые нам следует оставить в прошлом – идея идеальной жизни как ориентира или цели, идея счастья как блага для человека, идея, что личный интерес может быть оторван от блага других. Инвалидность не обязательно должна ухудшать жизнь, а боль оставаться невысказанной. Любовь не нужно заслуживать, горе – не ошибка, успокоить горе – не значит предать тех, о ком скорбишь. Жизнь – не сюжет, который «раздувается и достигает кульминации», и нельзя сводить жизнь только к достижению результатов[450]. Ответственность за справедливость не стоит сводить к обвинениям, и хотя нам не дано удостовериться, что мы сделали все, что могли, это не повод ничего не делать. Человеческая жизнь не обязательно бессмысленна, в ней есть место надежде.

Некоторые из этих выводов сделаны в Новое время, некоторые – совсем недавно, но есть и те, что уходят корнями в далекое прошлое. В 1991 году ирландский поэт Шеймус Хини написал пьесу «Исцеление под Троей», адаптировав трагедию Софокла «Филоктет», впервые поставленную в 409 году до н. э., – примерно в то время, когда родился Диоген. Греки осадили город Трою, герой Ахилл мертв, и прорицатель говорит им, что без Филоктета и его волшебного лука войну им не выиграть. Проблема в том, что Одиссей еще по дороге в Трою бросил Филоктета на произвол судьбы: укушенным змеей, пораженным гноящейся раной. «Я его бросил», – признается Одиссей, «– с ногой, изъеденной болезнью – / Вернее с тем, что от нее осталось, пока она / не сожрала саму себя»[451]. Единственная надежда – возвращение Одиссея на необитаемый остров Лемнос, где ждет Филоктет. Одиссей берет с собой Неоптолема – убитого горем сына Ахилла. По их задумке Неоптолем должен обмануть Филоктета, представив Одиссея их общим врагом, и вернуть Филоктета в Трою, чтобы выиграть войну.

Однако все складывается неожиданным образом. Неохотно согласившись соврать, Неоптолем все же завоевывает доверие Филоктета, но его охватывает стыд, когда Филоктет начинает говорить:

«Представь, сынок,

Совсем пустую бухту.

Ни одного в ней не осталось корабля.

Лишь пустота.

И нет в ней ничего, за исключеньем

Биенья волн и боли моей раны»[452].

Неоптолем во всем признается. И все же, говорит он Филоктету, пророчество богов должно исполниться. Филоктет должен отправиться в Трою, где целитель Асклепий вылечит его рану.

Тогда бери свой лук, иди со мной

На передовую, чтоб город захватить.

Все это должно свершиться[453].

Так и получилось.

«Исцеление под Троей» – пьеса о немощи, одиночестве, горе, неудаче, несправедливости, бессмысленности жизни и надежде. Но еще – о бездушии, с которым мы порой относимся к больным и раненым, об одиночестве боли, о воле к жизни перед лицом страданий, о том, как горе может привести нас к ошибкам, о сменяющих друг друга неудачах и успехах, о соблазнах несправедливости и перспективе спасения. Это пьеса и о «дуге нравственности» и о том, как тайна мира, его непредсказуемость – прихоть богов – создает или скрывает смысл, создает пространство для надежды и для действия. Здесь звучит призыв к состраданию и мужеству, призыв к справедливости в несправедливом мире. В конце пьесы хор уговаривает Филоктета отправиться в Трою и вступить в бой:

История говорит, не надейся,

стоя по эту сторону гроба. Но раз в жизни

долгожданная волна справедливости

может подняться,

И тогда

надежда и история сложатся в рифму[454].

Поэт не хуже нас знает, что «надежда» и «история» не рифмуются, но однажды, в какой-то немыслимой гармонии, рифма вполне может возникнуть.

Благодарности

Появлению этой книги на свет способствовала мой литературный агент Эллисон Девероу: она сказала, что мне вовсе не обязательно ее писать. Я благодарен ей за терпение, такт и редакторскую мудрость. Но больше всего я благодарен ей за веру в меня как писателя.

Спасибо, Эллисон.

Кортни Янг из издательства Riverhead – замечательная и проницательная редактор.

Ее способность безошибочно выявлять неясности и путаные мысли уберегла меня от множества ошибок. Крис Уэллбелав «пристроил» книгу прекрасной Хелен Конфорд из издательства Hutchinson Heinemann. Спасибо, Крис и Хелен, за то, что так внимательно читали, за то, что сделали мой текст более выразительным и чуть менее категоричным, а также за то, что сказали мне, что именно в нем не получилось.

Несколько моих друзей прочитали черновики этой книги в рукописи летом 2021 года и уложились в срок. Спасибо Мэтту Бойлу и Дику Морану за участие, поддержку и критику.

Для меня они – воплощение интеллектуальной честности, и я благодарен им за помощь. Иан Блечер прислал подробные комментарии, прочитав один из первых вариантов книги, и благодаря им я внес в нее множество правок. Я знаю, что мне не сравниться с блистательностью его собственных текстов, но я сделал всё, что смог. Спасибо Саре Николс за критически важные советы в отношении начала книги.

Эль и Маре я обязан больше, чем могу выразить словами. Их стойкость и поддержка помогают мне оставаться в здравом уме. От них обеих я узнал о любви и утрате, справедливости и неудачах. Эль – образец самообладания, честности и нравственной силы, хотя моя любовь и не зависит от этих качеств. Гений Мары повлиял на все главы этой книги.

Никто не сделал больше нее для формирования моей интеллектуальной судьбы и понимания, что значит быть писателем. С другой стороны, мы оба формировали жизнь друг друга – внутреннюю и внешнюю – на протяжении двадцати пяти лет. Мы живем в смутное время, и мне повезло, что я проживаю его вместе с ней.

Примечания

1

Этот фрагмент приводит сестра Витгенштейна Гермина в тексте «Мой брат Людвиг», включенном в сборник Ludwig Wittgenstein: Personal Recollections, ed. Rush Rhees (Oxford, UK: Blackwell, 1981), 14–25, 18; спасибо Иану Блечеру за помощь с переводом – авт. Русский перевод взят из кн. Дэвид Эдмондс, Джон Айдиноу. Кочерга Витгенштейна. История десятиминутного спора между двумя великими философами. Перевод Е. Канищевой. М.: Новое литературное обозрение, 2004, с. 190.

2

С извинениями перед Джоном Беррименом; см. его Dream Song 14, The Dream Songs (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1969), 16: “Life, friends, is boring. We must not say so.” («Жизнь, друзья, скучна. Мы не должны так говорить»). Если не указано иное, здесь и далее перевод цитат мой. Автор имеет в виду, что перефразировал указанный фрагмент стихотворения американского поэта Джона Берримена. – Прим. пер.

3

Into each life, some rain must fall – слова из одноименной песни в исполнении Билла Кенни и Эллы Фицджеральд, записанной в 1944 году. – Здесь и далее примечания переводчика.

4

Мой путь в философию лежал через ужасы и научную фантастику Говарда Лавкрафта. См. Correspondence: Revisiting H.P. Lovecraft,” Yale Review 108: 135–52; онлайн-публикация: “Lovecraft and Me,” yale review.org/article/lovecraft-and-me.

5

Потом я написал о нем книгу «Средний возраст: философский путеводитель» (Midlife: A Philosophical Guide, Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017).

6

См. Thomas Piketty, Capital in the Twenty-First Century, trans. Arthur Goldhammer (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014), издание на русском языке: Тома Пикетти. Капитал в XXI веке. Ad Marginem, Москва, 2015; Anne Applebaum, Twilight of Democracy: The Seductive Lure of Authoritarianism (New York: Doubleday, 2020).

7

Plato, Republic, trans. G. M. A. Grube and C. D. C. Reeve (1992), 352d, in Plato, The Complete Works, ed. John M. Cooper (Indianapolis: Hackett Publishing, 1997), 996. На русском языке: Платон. Государство. Перевод А. Н. Егунова. // Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3, с. 112. М.: Мысль, 1994.

8

См. Aaron Garrett, “Seventeenth-Century Moral Philosophy: Self-Help, Self-Knowledge, and the Devil’s Mountain,” Oxford Handbook of the History of Ethics, ed. Roger Crisp (Oxford, UK: Oxford University Press, 2013), 229–79.

9

См. Gavin Lawrence, “Aristotle and the Ideal Life,” Philosophical Review 102 (1993): 1–34.

10

Aristotle, Nicomachean Ethics, trans. David Ross and ed. Lesley Brown (Oxford, UK: Oxford University Press, 2009), 1177b32–1178a2. На русском языке: Аристотель. Никомахова этика. Перевод Нины Брагинской. Сочинения в четырех томах. Т. 4, с. 283, М.: Мысль, 1983.

11

Среди исключений – Аласдер Макинтайр (в Dependent Rational Animals: Why Human Beings Need the Virtues [Chicago: Open Court Publishing, 1999], 4): «Поэтому возникает вопрос: что изменилось бы в моральной философии, если бы мы рассматривали факты уязвимости и страдания, а также связанные с ними факты зависимости как принципиальные для человеческого существования?»

12

Shelly Kagan, “An Introduction to Ill-Being,” Oxford Studies in Normative Ethics 4 (2015): 261– 88, 262, 263.

13

Такой подход критикуют в двух недавно вышедших книгах: Barbara Ehrenreich, Bright-Sided: How Positive Thinking Is Undermining America (New York: Picador, 2009) и Oliver Burkeman, The Antidote: Happiness for People Who Can’t Stand Positive Thinking (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2012).

14

См. Epictetus, “Handbook,” Discourses, Fragments, Handbook, trans. Robin Hard (Oxford, UK: Oxford University Press, 2014); современные адаптации: William Irvine, A Guide to the Good Life: The Ancient Art of Stoic Joy (Oxford, UK: Oxford University Press, 2008) и Massimo Pigliucci, How to Be a Stoic (New York: Basic Books, 2017). На русском языке: Эпиктет. Энхиридион (Краткое руководство к нравственной жизни). Перевод А.Я. Тыжова, СПб: «Владимир Даль», 2012.

15

Философ Сьюзан Нейман даже переписала историю современной философии в виде размышления о фактах природного и нравственного зла; см. Evil in Modern Thought: An Alternative History of Philosophy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002).

16

Stephen Mitchell, The Book of Job (San Francisco: North Point Press, 1987), 6, 8.

17

Mitchell, Book of Job, 91.

18

Iris Murdoch, The Sovereignty of Good (London: Routledge, 1970), 35–36.

19

Robert Frost, “A Servant to Servants,” Complete Poems of Robert Frost (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1964), 83. Русский перевод строки принадлежит Иосифу Бродскому (http://iosif-brodskiy.ru/proza-i-esse/skorb-i-razum.html).

20

Кейс Майи вдохновлен мысленным экспериментом Роберта Нозика «Машина по производству личного опыта»; см. его Anarchy, State, and Utopia (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1974), 42–45. На русском языке: Роберт Нозик. Анархия, государство и утопия. ИРИСЭН, Москва 2008. С. 68–71.

21

Friedrich Nietzsche, Twilight of the Idols (1889), trans. Richard Polt (Indianapolis: Hackett Publishing, 1997), 6. На русском языке: Фридрих Ницше. Сумерки идолов, или Как философствуют молотом. Перевод Николая Полилова, СПб., 1907.

22

Plato, Republic, 361e; Plato, Complete Works, 1002. На русском языке: Платон. Государство. Перевод А. Н. Егунова. // Собрание сочинений в четырех томах. М.: Мысль, 1994. Т. 3, с. 121.

23

William James, The Varieties of Religious Experience: A Study in Human Nature (1902), ed. Matthew Bradley (Oxford, UK: Oxford University Press, 2012), 35. На русском языке: Вильям Джемс. Многообразие религиозного опыта. Перевод В.Г.Малахиевой-Мирович и M.B.Шик. Издание журнала «Русская Мысль». Москва, 1910. Онлайн-публикация: https://chairoflogicphiloscult.files.wordpress.com/2013/02/d0b4d0b6d0b5d0bcd181-d0b2-d0bcd0bdd0bed0b3d0bed0bed0b1d180d0b0d0b7d0b8d0b5-d180d0b5d0bbd0b8d0b3d0b8d0bed0b7d0bdd0bed0b3d0be-d0bed0bf.pdf (с. 31).

24

John Berger, Hold Everything Dear: Dispatches on Survival and Resistance (New York: Vintage, 2007), 102.

25

Simone Weil, “Essay on the Concept of Reading” (1941/1946), Late Philosophical Writings, trans. Eric O. Springsted and Lawrence E. Schmidt (South Bend, IN: University of Notre Dame Press, 2015), 21–28.

26

Bernard Williams, Morality: An Introduction to Ethics (Cambridge, MA: Cambridge University Press, 1972), xvii.

27

Sandra Gilbert and Susan Gubar, The Madwoman in the Attic: The Woman Writer and the Nineteenth-Century Literary Imagination (New Haven, CT: Yale University Press, 1979), 3.

28

Susan Gubar, Memoir of a Debulked Woman: Enduring Ovarian Cancer (New York: Norton, 2012); Virginia Woolf, “On Being Ill,” The New Criterion 4 (1926): 32–45.

29

Hilary Mantel, “Meeting the Devil,” London Review of Books, November 4, 2010.

30

Gubar, Debulked Woman, 143, 243.

31

См. Christopher Boorse, “On the Distinction between Disease and Illness,” Philosophy and Public Affairs 5 (1977), 49–68, modified by Havi Carel, Phenomenology of Illness (Oxford, UK: Oxford University Press, 2016), 17.

32

Rosemarie Garland-Thomson, Extraordinary Bodies: Figuring Physical Disability in American Literature and Culture (New York: Columbia University Press, 1997), 6.

33

Elizabeth Barnes, The Minority Body: A Theory of Disability (Oxford, UK: Oxford University Press, 2016), 1. Как и Барнс, я акцентирую внимание на инвалидности физической; при когнитивной и психологической инвалидности возникают осложнения, рассматривать которые я здесь не могу. Об этой мысли см. Barnes, Minority Body, 3, и ее “Replies to Commentators,” Philosophy and Phenomenological Research 100 (2020): 232–43.

34

Гарланд-Томсон мыслит инвалидность как негативное последствие патологии (impairment), то есть биологического сбоя, в неблагоприятных социальных условиях (Garland-Thomson, Extraordinary Bodies, Chapters 1 and 2); Барнс считает ее основной темой движения за права инвалидов (Barnes, Minority Body, Chapter 1).

35

См. Barnes, Minority Body, Chapters 2 and 3.

36

Jon J Muth, Zen Shorts (New York: Scholastic, 2005).

37

Samuel R. Bagenstos and Margo Schlanger, “Hedonic Damages, Hedonic Adaptation, and Disability,” Vanderbilt Law Review 60 (2007): 745–800, 763. См. также Daniel Gilbert, Stumbling on Happiness (New York: Vintage, 2006), 153; Erik Angner, Midge N. Ray, Kenneth G. Saag, and Jeroan J. Allison, “Health and Happiness among Older Adults,” Journal of Health Psychology 14 (2009): 503–12; and Carel, Phenomenology, 131–35.

38

Aristotle, Nicomachean Ethics, trans. David Ross and ed. Lesley Brown (Oxford, UK: Oxford University Press, 2009), 1097b16. На русском языке: Аристотель. Никомахова этика. Перевод Нины Брагинской. Сочинения в четырех томах. Т. 4, М.: Мысль, 1983, с. 63.

39

Aristotle, Nicomachean Ethics, 1097b17. На русском языке: Аристотель. Никомахова этика. Перевод Нины Брагинской. Сочинения в четырех томах. Т. 4, М.: Мысль, 1983, с. 63.

40

Jonathan Haidt, The Happiness Hypothesis: Finding Modern Truth in Ancient Wisdom (New York: Basic Books, 2006), 156–57.

41

Herman Melville, Bartleby the Scrivener (Brooklyn: Melville House, 2004); впервые напечатан под названием “Bartleby, the Scrivener: A Story of Wall Street,” Putnam’s Monthly Magazine, November – December 1853. На русском языке: Герман Мелвилл. Писец Бартлби. // Собрание сочинений в трех томах, т. 3. Л.: Художественная литература, 1987.

42

Melville, Bartleby, 17. На русском языке: Герман Мелвилл. Писец Бартлби. Перевод Марии Лорие. // Собрание сочинений в трех томах, т. 3. Л.: Художественная литература, 1987.

43

Aristotle, Nicomachean Ethics, 1097b16. На русском языке: Аристотель. Никомахова этика. Перевод Нины Брагинской. Сочинения в четырех томах. Т. 4, М.: Мысль, 1983, с. 63.

44

Karl Marx and Friedrich Engels, The German Ideology (1846), in Karl Marx: Selected Writings, ed. David McLellan (Oxford, UK: Oxford University Press, 2000), 175–208, 185. На русском языке: Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Немецкая идеология. Т.1. [1845 г.] // Сочинения. Издание второе. М.: 1955, с. 31.

45

См. Joseph Raz, Value, Respect, and Attachment (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2001).

46

Факты в этом абзаце почерпнуты из книги Veeck as in Wreck: The Autobiography of Bill Veeck (New York: Putnam, 1962), written by Bill Veeck with Ed Linn.

47

Harriet McBryde Johnson, Too Late to Die Young (New York: Picador, 2005), 15.

48

Johnson, Too Late to Die Young, 207– 8.

49

См. Barnes, Minority Body, Chapter 4.

50

См. Mark Hopwood, “‘Terrible Purity’: Peter Singer, Harriet McBryde Johnson, and the Moral Significance of the Particular,” Journal of the American Philosophical Association 4 (2016): 637–55.

51

Bagenstos and Schlanger, “Hedonic Damages, Hedonic Adaptation, and Disability.”

52

См., например, Guy Kahane and Julian Savulescu, “Disability and Mere Difference,” Ethics 126 (2016): 774– 88.

53

Barnes, Minority Body, 148.

54

Barnes, Minority Body, 147.

55

Seana Shiffrin, “Wrongful Life, Procreative Responsibility, and the Significance of Harm,” Legal Theory 5 (1999): 117– 48, 127–28.

56

Здесь я не согласен с Барнс, она настроена радикальнее: «Вообще-то между случаями причинения и непричинения младенцу инвалидности нет никакой разницы» (Barnes, Minority Body, 154).

57

Erik Angner et al., “Health and Happiness among Older Adults,” 510.

58

Woolf, “On Being Ill,” 34.

59

Elaine Scarry, The Body in Pain: The Making and Unmaking of the World (Oxford, UK: Oxford University Press, 1985), 5.

60

См. George Pitcher, “Pain Perception,” Philosophical Review 79 (1970): 368–93.

61

Mantel, “Meeting the Devil.”

62

Pitcher, “Pain Perception,” 371.

63

Drew Leder, The Absent Body (Chicago: University of Chicago Press, 1990), 74. Своим “The Body” Ледер обязан первым феноменологам, особенно, видимо, Сартру; см. Jean-Paul Sartre, Being and Nothingness (1943), trans. Sarah Richmond (London: Routledge, 2018). На русском языке: Жан-Поль Сартр. Бытие и ничто: опыт феноменологической онтологии. М.: Республика, 2000.

64

René Descartes, Meditations on First Philosophy (1641), trans. John Cottingham (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1986), 64. На русском языке: Рене Декарт. Размышления о первой философии. Шестое размышление. Перевод С. Я. Шейнман-Топштейн и др. // Декарт Р. Сочинения в 2-х т., т. 2, М.: Мысль, 1994, с. 65.

65

Maurice Merleau-Ponty, The Primacy of Perception: And Other Essays, ed. James M. Edie (Evanston, IL: Northwestern University Press, 1964), 5, quoted in Carel, Phenomenology, 34.

66

David K. Lewis, “Finkish Dispositions,” Philosophical Quarterly 47 (1997): 143–58; C. B. Martin, “Dispositions and Con– ditionals,” Philosophical Quarterly 44 (1994): 1–8.

67

Alphonse Daudet, In the Land of Pain (1930), trans./ed. Julian Barnes (New York: Vintage, 2003), 44.

68

Ее часто приписывают Джону Ролзу, но он таких слов не использует. Он пишет о «различии между людьми» и «множественности и различии между индивидами» (Theory of Justice [Cambridge, MA: Harvard University Press, 1971], 27, 29). Фраза, вероятно, заимствована у малоизвестного южноафриканского философа Джона Н. Финдли, который называет «разобщенность людей (separateness of persons) <…> базовым фактом этики» (J. N. Findlay. Values and Intentions: A Study in Value-Theory and Philosophy of Mind [London: Allen & Unwin, 1961], 299). См. также у Роберта Нозика о «дополнительных ограничениях (“side-constraints”) или праве на невмешательство, а также на «факт, что люди существуют отдельно друг от друга» (Robert Nozick. Anarchy, State, and Utopia [Cambridge, MA: Harvard University Press, 1974], 32–33). На русском языке: Роберт Нозик. Анархия, государство и утопия. Перевод с английского Б. Пинскера под ред. Ю. Кузнецова и А. Куряева, ИРИСЭН, Москва 2008.

69

Daudet, In the Land of Pain, 6, 24–25.

70

Leder, Absent Body, 76.

71

Emily Dickinson, The Complete Poems (New York: Little, Brown and Company, 1960), 323–24. На русском языке: Эмили Дикинсон. Боль. Перевод Аркадия Равиковича. https://stihi.ru/2020/12/20/6185.

72

Daudet, In the Land of Pain, 79.

73

Происхождение этой присказки неизвестно. В результате некоторых изысканий я обнаружил только один источник– шотландского философа и революционера Джона Освальда, который сравнивал представительную демократию с идеей, что нам необходимо «мочиться через представителей» (piss by proxy), что, конечно, полное безумие. См. John Oswald, The Government of the People, Or a Sketch of a Constitution for the Universal Commonwealth (1792), цит. в кн. David V. Erdman, Commerce Des Lumières: John Oswald and the British in Paris, 1790–1793 (Columbia, MO: University of Missouri Press, 1986), 293.

74

Anne Boyer, The Undying (New York: Picador, 2019), 239.

75

Daudet, In the Land of Pain, 25.

76

Carel, Phenomenology, 77.

77

Emily White, Lonely: Learning to Live with Solitude (New York: Harper, 2010), 74–75.

78

Noreena Hertz, The Lonely Century (London: Sceptre, 2020), 1.

79

Kieran Setiya, Five Questions, podcast audio, anchor.fm/kieran-setiya.

80

David Riesman, Nathan Glazer, and Reuel Denney, The Lonely Crowd (New Haven, CT: Yale University Press, 1950); Philip Slater, The Pursuit of Loneliness (Boston: Beacon Press, 1970); Vance Packard, A Nation of Strangers (Philadelphia: D. McKay Company, 1972); Robert D. Putnam, Bowling Alone (New York: Simon & Schuster, 2000); Sherry Turkle, Alone Together (New York: Basic Books, 2011).

81

Miller McPherson, Lynn Smith-Lovin, and Matthew E. Brashears, “Social Isolation in America: Changes in Core Discussion Networks over Two Decades,” American Sociological Review 71 (2006): 353– 75; цит. в: John Cacioppo and William Patrick, Loneliness: Human Nature and the Need for Social Connection (New York: Norton, 2008), 52, 247; White, Lonely, 222–23; и Hertz, The Lonely Century, 10–11.

82

C. B. Macpherson, The Political Theory of Possessive Individualism: Hobbes to Locke (Oxford, UK: Oxford University Press, 1962).

83

См. Fay Bound Alberti, A Biography of Loneliness (Oxford, UK: Oxford University Press, 2019), 18–20.

84

Alberti, A Biography of Loneliness, 10, 30–37.

85

Charles Dickens, Sketches by Boz (London: John Macrone, 1836), “Thoughts about People.” На русском языке: Чарльз Диккенс. Очерки Боза. Лондонские типы. Глава I Мысли о людях. Перевод М.Беккер. // Собрание сочинений в тридцати томах. Государственное издательство художественной литературы, Москва 1957. Том первый Онлайн-публикация: http://charles-dickens.ru/books/item/f00/s00/z0000002/st035.shtml

86

Claude S. Fischer, “The 2004 GSS Finding of Shrunken Social Networks: An Artifact?” American Sociological Review 74 (2009): 657–69.

87

Anthony Paik and Kenneth Sanchagrin, “Social Isolation in America: An Artifact,” American Sociological Review 78 (2013): 339–60.

88

Claude S. Fischer, Still Connected: Family and Friends in America Since 1970 (New York: Russell Sage Foundation, 2011).

89

Aristotle, Nicomachean Ethics, trans. David Ross and ed. Lesley Brown (Oxford, UK: Oxford University Press, 2009), 1155a5–6. На русском языке: Аристотель. Никомахова этика. Перевод Нины Брагинской. Сочинения в четырех томах. Т. 4, М.: Мысль, 1983, с. 219.

90

David Hume, A Treatise of Human Nature (1739– 40), eds. David Fate Norton and Mary J. Norton (Oxford, UK: Oxford University Press, 2007), 2.2.5. На русском языке: Юм Д. Сочинения в 2-х томах, т.1. Перевод С.И. Церетели. М.: Мысль, 1996, с. 409–410.

91

William Wordsworth, “‘I Wandered Lonely as a Cloud’” (1804), Selected Poems, ed. Stephen Gill (London: Penguin, 2004), 164. На русском языке: перевод Олега Дидкова на сайте https://stihi.ru/2020/12/12/6257. В публиковавшихся русских переводах этого стихотворения Уильяма Вордсворта темы внутреннего взора (inward eye) и блаженства одиночества (bliss of solitude) почему-то опущены. – Прим. пер.

92

Rainer Maria Rilke, Letters to a Young Poet (1929), trans. M. D. Herter Norton (New York: Norton, 1934), 30. На русском языке: Райнер Мария Рильке. Письма к молодому поэту. Перевод Г. Ратгауза. М.: АСТ, 2020 г. Онлайн-публикация: https://www.litres.ru/book/rayner-mariya-rilke/pisma-k-molodomu-poetu-48890682/chitat-onlayn/

93

W. H. Auden, “New Year Letter,” Collected Poems (New York: Vintage, 1976), 204.

94

Anthony Storr, Solitude: A Return to the Self (New York: Free Press, 1988).

95

Keith Thomas, The Ends of Life: Roads to Fulfilment in Early Modern England (Oxford, UK: Oxford University Press, 2009), Chapter 6.

96

Thomas, The Ends of Life, 191.

97

Allan Silver, “Friendship in Commercial Society: Eighteenth-Century Social Theory and Modern Sociology,” American Journal of Sociology 6 (1990): 1474–504; Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations (1776), eds. R. H. Campbell and A. S. Skinner (Oxford, UK: Oxford University Press, 1975).

98

См. David Vincent, A History of Solitude (Cambridge, UK: Polity, 2020), 153–55; Radclyffe Hall, The Well of Loneliness (London: Jonathan Cape, 1928).

99

См. Vincent, A History of Solitude, 251, в ответ на Turkle, Alone Together.

100

Cacioppo and Patrick, Loneliness, 5.

101

Cacioppo and Patrick, Loneliness, 93–99.

102

Cacioppo and Patrick, Loneliness, 105.

103

L. F. Berkman and S. L. Syme, “Social Networks, Host Resistance and Mortality: A Nine-Year Follow-up Study of Alameda County Residents,” American Journal of Epidemiology 109 (1979): 186–204.

104

Cacioppo and Patrick, Loneliness, 8.

105

René Descartes, Meditations on First Philosophy (1641), ed. John Cottingham (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1986), 21. На русском языке: Рене Декарт. Размышления о первой философии. Перевод С. Я. Шейнман-Топштейн и др. // Декарт Р. Сочинения в 2-х т. Т. 2, с.22, М.: Мысль, 1994.

106

См. G.W.F. Hegel, Phenomenology of Spirit (1807), trans. A. V. Miller (Oxford, UK: Oxford University Press, 1977). На русском языке: Г. В. Ф. Гегель. Феноменология духа. Перевод Г.Г. Шпета, М.: Наука, 2000; а еще ярче – в соответствующих разделах Encyclopedia of the Philosophical Sciences (1830), опубликованной под названием Philosophy of Mind, trans. W. Wallace and A. V. Miller, revised with introduction and commentary by Michael Inwood (Oxford, UK: Oxford University Press, 1971/2007).

107

Jean-Paul Sartre, Existentialism Is a Humanism (1945), trans. Carol Macomber (New Haven, CT: Yale University Press, 2007), 41. На русском языке: Жан-Поль Сартр. Экзистенциализм – это гуманизм. // Сумерки богов. М.: Политиздат, 1989. С. 319–344.

108

Ludwig Wittgenstein, Philosophical Investigations, trans. G.E.M. Anscombe (Oxford, UK: Blackwell, 1953). На русском языке: Людвиг Витгенштейн. Философские исследования. // Витгенштейн Л. Философские работы. часть I. М.: Гнозис, 1994. C. 174.

109

Aristotle, Politics, trans. Ernest Barker and ed. R. F. Stalley (Oxford, UK: Oxford University Press, 1995), 1253a. На русском языке: Аристотель. Политика. // Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Т. 4. М.: Мысль, 1983. С. 377.

110

См. Michael Tomasello, A Natural History of Human Thinking (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014).

111

Cacioppo and Patrick, Loneliness, 129–30.

112

Inge Bretherton, “The Origins of Attachment Theory: John Bowlby and Mary Ainsworth,” Developmental Psychology 28 (1992): 759–75, 760–2.

113

Cacioppo and Patrick, Loneliness, 130–31.

114

Cacioppo and Patrick, Loneliness, 132–33.

115

Jean Casella and James Ridgeway, “Introduction,” Hell Is a Very Small Place, eds. Jean Casella, James Ridgeway, and Sarah Shourd (New York: New Press, 2016), 1–20, 7.

116

Цит. по: Casella and Ridgeway, “Introduction”, 3.

117

Цит. по: Casella and Ridgeway, “Introduction”, 10–11.

118

Dan Moshenberg, “For Vulnerable Children, the School Day Can Include Solitary Confinement,” Solitary Watch, January 30, 2020, solitarywatch.org/2020/01/30/for-vulnerable-children-the-school-day-can-include-solitary-confinement.

119

Immanuel Kant, “Idea for a Universal History with a Cosmopolitan Aim” (1784), in Anthropology, History, and Education, eds. Robert B. Louden and Günter Zöller (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2007), 111. На русском языке: Иммануил Кант. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане. // Кант И. Сочинения в шести томах. М., «Мысль», 1966. Т. 6. С. 5–23.

120

См. Manfred Kuehn, Kant: A Biography (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2001), 322–25.

121

Victor Hugo, La Fin de Satan (1886), trans. R. G. Skinner, in God and the End of Satan: Selections (Chicago: Swan Isle Press, 2014). На русском языке: Виктор Гюго. Гибель Сатаны, пер. Сергея Френкеля. Издательство И.П. Ладыжникова, Берлин, 1924, с. 83; Jean-Paul Sartre, No Exit (1944), trans. Stuart Gilbert, in No Exit and Three Other Plays (New York: Vintage, 1989). На русском языке: Жан-Поль Сартр. За закрытыми дверями. Пьеса в одном акте. Перевод Л. Каменской. Онлайн-публикация: http://kyvaev.narod.ru/prov/Lintr/Sartr.htm

122

Thomas Merton, “Notes for a Philosophy of Solitude,” Disputed Questions (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1960), 190.

123

Aristotle, Nicomachean Ethics, Books VIII and IX. На русском языке: Аристотель. Никомахова этика. Книги восьмая и девятая. Сочинения в четырех томах. Т. 4, с. 283, М.: Мысль, 1983. С. 219–266.

124

Aristotle, Nicomachean Ethics, 1165b13–14. На русском языке: Аристотель. Никомахова этика. Перевод Нины Брагинской. Сочинения в четырех томах. Т. 4, М.: Мысль, 1983, с. 248.

125

Simon Keller, “Friendship and Belief,” Philosophical Papers 33 (2004): 329–51; Sarah Stroud, “Epistemic Partiality in Friendship,” Ethics 116 (2006): 498–524.

126

Michael Stocker, “Values and Purposes: The Limits of Teleology and the Ends of Friendship,” Journal of Philosophy 78 (1981): 747– 65, 755.

127

Immanuel Kant, Groundwork of the Metaphysics of Morals (1785), trans. Mary Gregor (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998), 46–47. На русском языке: Иммануил Кант. Основы метафизики нравственности. // Кант И. Сочинения в шести томах. М.: Мысль. 1965. Т. 4. Ч. I. С. 276–277.

128

J. David Velleman, “Love as a Moral Emotion,” Ethics 109 (1999): 338–74; см. также Kieran Setiya, “Love and the Value of a Life,” Philosophical Review 123 (2014): 251–80.

129

Velleman, “Love as a Moral Emotion”, 366.

130

Five Mualimm-ak, “Invisible”, Hell Is a Very Small Place, 147–52, 147.

131

Mualimm-ak, “Invisible,” 149.

132

Haruki Murakami, Colorless Tsukuru Tazaki and His Years of Pilgrimage (New York: Vintage, 2014). На русском языке: Харуки Мураками. Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий. Перевод Дмитрия Коваленина. М.: Эксмо-Пресс, 2022.

133

Murakami, Colorless Tsukuru Tazaki, 4. На русском языке: Харуки Мураками. Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий. Перевод Дмитрия Коваленина. М.: Эксмо-Пресс, 2022, с. 6.

134

Murakami, Colorless Tsukuru Tazaki, 5. На русском языке: Харуки Мураками. Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий. Перевод Дмитрия Коваленина. М.: Эксмо-Пресс, 2022, с. 7.

135

Murakami, Colorless Tsukuru Tazaki, 32. На русском языке: Харуки Мураками. Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий. Перевод Дмитрия Коваленина. М.: Эксмо-Пресс, 2022

136

Murakami, Colorless Tsukuru Tazaki, 194. На русском языке: Харуки Мураками. Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий. Перевод Дмитрия Коваленина. М.: Эксмо-Пресс, 2022

137

Murakami, Colorless Tsukuru Tazaki, 193. На русском языке: Харуки Мураками. Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий. Перевод Дмитрия Коваленина. М.: Эксмо-Пресс, 2022

138

White, Lonely, 162.

139

Cacioppo and Patrick, Loneliness, 161; остальная часть этого абзаца основана на главе 10.

140

White, Lonely, 148– 49.

141

White, Lonely, 274–75.

142

Cacioppo and Patrick, Loneliness, 230–31.

143

Cacioppo and Patrick, Loneliness, 237.

144

White, Lonely, 67.

145

White, Lonely, 309.

146

Nicholas Epley and Juliana Schroeder, “Mistakenly Seeking Solitude,” Journal of Experimental Psychology 143 (2014): 1980–99, цит. в кн. Kate Murphy, You’re Not Listening: What You’re Missing and Why It Matters (New York: Celadon Books, 2020), 42–46.

147

Stephen Darwall, interviewed by Kieran Setiya, Five Questions, May 18, 2021, anchor.fm/kieran-setiya/episodes/Stephen-Darwall-es59ce.

148

Stephen Darwall, The Second-Person Standpoint: Morality, Respect, and Accountability (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006).

149

Об этом см. в Murphy, You’re Not Listening.

150

F. P. Ramsey, “Epilogue,” Philosophical Papers, ed. D.H. Mellor (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990), 245–50, 247. На русском языке: Фрэнк Рамсей. Философские работы. Перевод В.А. Суровцева. Томск: изд-во Томского университета, 2003, с. 214.

151

Murphy, You’re Not Listening, 150–51, 179– 80.

152

Tig Notaro, “No Questionnaires to Dead People,” Live (Secretly Canadian, 2012).

153

См. George A. Bonanno, The Other Side of Sadness: What the New Science of Bereavement Tells Us about Life After Loss (New York: Basic Books, 2009), 34.

154

Roland Barthes, Mourning Diary: October 26, 1977– September 15, 1979 (2009), trans. Richard Howard (New York: Hill & Wang, 2010), 122.

155

О распространенности смеха после тяжелой утраты см. Bonanno, Other Side of Sadness, 38–39.

156

О динамическом характере горя см. Peter Goldie, “Grief: A Narrative Account,” Ratio 24 (2011): 119–37. Однако как дальше станет ясно, не думаю, что полезно представлять темпоральность горя как начало, середину и конец.

157

Joan Didion, The Year of Magical Thinking (New York: Vintage, 2005), 188–89.

158

Bonanno, Other Side of Sadness, 103.

159

Bonanno, Other Side of Sadness, 15–20.

160

Bonanno, Other Side of Sadness, 107– 8.

161

Bonanno, Other Side of Sadness, 21–22. Модель пяти стадий копирует модель принятия смертельной болезни, разработанную Элизабет Кюблер-Росс; см. Elisabeth Kübler-Ross, On Death & Dying (New York: Scribner, 1969).

162

Bonanno, Other Side of Sadness, 40.

163

Barthes, Mourning Diary, ix.

164

Annie Ernaux, I Remain in Darkness (1997), trans. Tanya Leslie (New York: Seven Stories Press, 1999), 10.

165

B. S. Johnson, The Unfortunates (London: Panther Books, 1969).

166

См. обзор в: Scott LaBarge, “How (and Maybe Why) to Grieve Like an Ancient Philosopher,” Oxford Studies in Ancient Philosophy, Supplementary Volume (2012): 321–42.

167

Epictetus, “Handbook,” Discourses, Fragments, Handbook, trans. Robin Hard (Oxford, UK: Oxford University Press, 2014), 288. На русском языке: Эпиктет. Энхиридион (Краткое руководство к нравственной жизни). Перевод А.Я. Тыжова, СПб: «Владимир Даль», 2012. С. 57.

168

Современные толкования см. в кн. William Irvine, A Guide to the Good Life: The Ancient Art of Stoic Joy (Oxford, UK: Oxford University Press, 2008) and Massimo Pigliucci, How to Be a Stoic (New York: Basic Books, 2017).

169

См. Beth Blum, The Self-Help Compulsion: Searching for Advice in Modern Literature (New York: Columbia University Press, 2020), 225–26.

170

См. Jon Elster, Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1983).

171

См. Martha Nussbaum, “Adaptive Preferences and Women’s Options,” Economics and Philosophy 17 (2001): 67–88.

172

John M. Cooper, Pursuits of Wisdom: Six Ways of Life in Ancient Philosophy from Socrates to Plotinus (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012), Chapter 4.

173

Этот факт подчеркивает Карлос Френкель в критической рецензии на книгу Pigliucci, “Can Stoicism Make Us Happy?” The Nation, February 5, 2019.

174

A. O. Bell, ed., The Diary of Virginia Woolf, Volume 2: 1920–1924 (New York: Harcourt Brace & Company, 1978), 221.

175

Iris Murdoch, The Sea, the Sea (London: Chatto & Windus, 1978), 84. На русском языке: Айрис Мердок. Море, море. Перевод Марии Лорие. Азбука, 2016.

176

Stacey May Fowles, Baseball Life Advice: Loving the Game That Saved Me (Toronto, ON: McClelland & Stewart, 2017), 224.

177

Didion, Magical Thinking, 3.

178

Samuel Scheffler, “Aging as a Normative Phenomenon,” Journal of the American Philosophical Association 2 (2016): 505–22, 505–6.

179

Julian Barnes, “The Loss of Depth,” in Levels of Life (New York: Vintage, 2013), 111.

180

Denise Riley, “Time Lived, Without Its Flow” (2012), in Say Something Back; Time Lived, Without Its Flow (New York: New York Review Books, 2020), 69–124, 98.

181

На эту тему см. Scheffler, “Aging as a Normative Phenomenon,” 514–18.

182

Denise Riley, “Time Lived, Without Its Flow” 100.

183

Denise Riley, “Time Lived, Without Its Flow” 121.

184

Palle Yourgrau, Death and Nonexistence (Oxford, UK: Oxford University Press, 2019), 49.

185

C. S. Lewis, A Grief Observed (London: Faber and Faber, 1961), 50.

186

Bonanno, Other Side of Sadness, 72–74.

187

Lewis, A Grief Observed, 54.

188

Barthes, Mourning Diary, 40.

189

См. опять же LaBarge, “How (and Maybe Why) to Grieve Like an Ancient Philosopher.”

190

Epicurus, “Letter to Menoeceus,” Epicurus: The Extant Remains, trans. Cyril Bailey (Oxford, UK: Oxford University Press, 1926), 82–93, 85. На русском языке: Эпикур. Письмо к Менекею. Перевод М. Л. Гаспарова. // Тит Лукреций Кар. О природе вещей. М., 1983. С. 316.

191

Barnes, “Loss of Depth,” 85.

192

Kieran Setiya, Midlife: A Philosophical Guide (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017), 118–19.

193

Поэма Уильяма Блейка

194

Ernaux, I Remain in Darkness, 19.

195

Ernaux, I Remain in Darkness, 39.

196

Ernaux, I Remain in Darkness, 70.

197

Ernaux, I Remain in Darkness, 71.

198

Bonanno, Other Side of Sadness, 6–8, 70, 96; George A. Bonanno, Judith Tedlie Moskowitz, Anthony Papa, and Susan Folkman, “Resilience to Loss in Bereaved Spouses, Bereaved Parents, and Bereaved Gay Men,” Journal of Personal and Social Psychology 88 (2005): 827–43.

199

Bonanno, Other Side of Sadness, 24.

200

Barthes, Mourning Diary, 68.

201

Berislav Marušić, “Do Reasons Expire? An Essay on Grief,” Philosophers’ Imprint 18 (2018): 1–21, 2–3. См. также Dan Moller, “Love and Death,” Journal of Philosophy 104 (2007): 301–16.

202

Своими размышлениями о любви я обязан Патрику Куинну Уайту: Patrick Quinn White, Love First, (PhD thesis, MIT, 2019), dspace.mit.edu/handle/1721.1/124091.

203

См. Marušić, “Do Reasons Expire?” 17–18, хотя он и преувеличивает этот парадокс, настойчиво уравнивая то, что имеет смысл, с тем, что мы имеем основания чувствовать.

204

Окленд – один из районов Питтсбурга.

205

Bonanno, Other Side of Sadness, 75–76.

206

Bonanno, Other Side of Sadness, 163–64.

207

Bonanno, Other Side of Sadness, 171–74.

208

David Konstan, The Emotions of the Ancient Greeks (Toronto, ON: University of Toronto Press, 2006), 252.

209

Konstan, Emotions of the Ancient Greeks, 247, 253.

210

В этом абзаце я опираюсь на сведения из книги Philippe Ariès, Western Attitudes toward Death: From the Middle Ages to the Present (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1974).

211

Geoffrey Gorer, Death, Grief, and Mourning in Contemporary Britain (New York: Doubleday, 1965).

212

В США браки могут регистрировать духовные или светские должностные лица (англ. officiants), имеющие соответствующие полномочия.

213

Book of Common Prayer – англиканский молитвенник.

214

Lydia Davis, “How Shall I Mourn Them?” The Collected Stories of Lydia Davis (New York: Picador, 2009), 697–99.

215

Barnes, “Loss of Depth,” 125–26.

216

Kieran Setiya, “Going Deep: Baseball and Philosophy,” Public Books, October 23, 2017, www.publicbooks.org/going-deep-baseball-and-philosophy.

217

Shot Heard Round the World («Удар (или выстрел), который услышали во всем мире») – крылатое выражение, которым сначала называли первые вооруженные столкновения Войны за независимость США (1775), а затем по аналогии начали использовать и для других судьбоносных событий, связанных с войнами и спортивными соревнованиями.

218

James Richardson, Vectors: Aphorisms & Ten-Second Essays (Keene, NY: Ausable Press, 2001), 91.

219

Joe Moran, If You Should Fail: A Book of Solace (London: Viking, 2020), 148– 49.

220

Christopher Hill, The Experience of Defeat (London: Verso Books, 1984).

221

Левеллеры (англ. Levellers – «уравнители») – антимонархическое и антиаристократическое движение сторонников расширения прав и свобод в эпоху Английской революции (XVII в.).

222

Диггеры (англ. Diggers – «копатели», самоназвание – «истинные Левеллеры») – движение бедных крестьян против частной собственности в эпоху Английской революции (XVII в.).

223

Joshua Prager, The Echoing Green: The Untold Story of Bobby Thomson, Ralph Branca, and the Shot Heard Round the World (New York: Vintage, 2006).

224

Prager, Echoing Green, 215.

225

Moran, If You Should Fail, 4.

226

Galen Strawson, “A Fallacy of Our Age,” Things That Bother Me: Death, Freedom, the Self, Etc. (New York: New York Review Books, 2018); это эссе – более доступный вариант классической работы Стросона “Against Narrativity,” Ratio 17 (2004): 428–52.

227

Oliver Sacks, The Man Who Mistook His Wife for a Hat (New York: Touchstone, 1985), 110.

228

Jerome Bruner, “Life as Narrative,” Social Research 54 (1987), 11–32, 15.

229

Alasdair MacIntyre, After Virtue (South Bend, IN: Notre Dame University Press, 1981); Daniel Dennett, “Why Everyone Is a Novelist,” Times Literary Supplement, September 16, 1988; Charles Taylor, The Sources of the Self (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989); Paul Ricoeur, Oneself as Another (1990), trans. Kathleen Blamey (Chicago: University of Chicago Press, 1992).

230

Taylor, Sources of the Self, 47.

231

Dennett, “Why Everyone Is a Novelist.”

232

G. Strawson, “A Fallacy of Our Age,” 51.

233

См. P. F. Strawson, “Freedom and Resentment,” Proceedings of the British Academy 48 (1962): 187–211; P. F. Strawson, Individuals (London: Routledge, 1959).

234

G. Strawson, “Introduction,” Things That Bother Me, 13.

235

G Strawson, “The Unstoried Life,” Things That Bother Me, 178: «Не думаю, что все непременно сочиняют про себя истории и что вообще это всегда нам нужно».

236

G. Strawson, “A Fallacy of Our Age,” 50.

237

См. Bill Veeck, with Ed Linn, Veeck as in Wreck: The Autobiography of Bill Veeck (New York: Putnam, 1962).

238

Биографию Мердок я привожу по книге Питера Конради. См. Peter J. Conradi, Iris Murdoch: A Life (New York: Norton, 2001).

239

Iris Murdoch, Under the Net (London: Chatto & Windus, 1954). На русском языке: Айрис Мердок. Под сетью. М.: АСТ, 2016.

240

Iris Murdoch, “Literature and Philosophy: A Conversation with Bryan Magee,” in Existentialists and Mystics: Writings on Philosophy and Literature, ed. Peter J. Conradi (London: Chatto & Windus, 1997), 4.

241

Bruner, “Life as Narrative,” 18. Брунер позаимствовал эту мысль у Кеннета Берка. См. Kenneth Burke, The Grammar of Motives (New York: Prentice-Hall, 1945).

242

Jane Alison, Meander, Spiral, Explode (New York: Catapult, 2019), 6.

243

См. Alison, Meander, Spiral, Explode, 21–23.

244

Nicholson Baker, The Mezzanine (New York: Grove Press, 1988).

245

Подробнее об этом аргументе см. Helena de Bres, “Narrative and Meaning in Life,” Journal of Moral Philosophy 15 (2018): 545–71, хотя она признает, что есть и другие способы разобраться в себе. См. также Rahel Jaeggi, Alienation, trans. Frederick Neuhouser and Alan E. Smith, ed. Frederick Neuhouser (New York: Columbia University Press, 2014): в этой работе речь идет о вечной потребности человека «присваивать» или предъявлять «права собственности» на свою идентичность.

246

Слово failure в зависимости от контекста может означать как «неудачу», так и «неудачника». Автор играет здесь с этим.

247

Moran, If You Should Fail, 146.

248

Baker, Mezzanine, 120.

249

Подробнее об этом см. Kieran Setiya, Midlife: A Philosophical Guide (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017), Chapters 3 and 4.

250

См., в частности, Setiya, Midlife, Chapter 6.

251

Kieran Setiya, “The Problem of ‘Living in the Present,’” New York Times, September 11, 2017.

252

Bhagavad Gita, trans. Laurie L. Patton (London: Penguin, 2008), 29. На русском языке: Бхагавадгита, перевод с санскрита В.С. Семенцова. М.: 1999. Глава 2, стих 49, онлайн-публикация https://web.archive.org/web/20071205111138/http://www.orlov-yoga.com/Gita/gita02.htm

253

См. Gary Saul Morson, “Return to Process: The Unfolding of The Idiot,” New Literary History 40 (2009): 843–65, 856;

254

Цитата Достоевского из кн. Joseph Frank, Dostoevsky: The Miraculous Years, 1865–1871 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995), 271. Оригинал: Достоевский Ф.М. Письмо С.А. Ивановой. Полное собрание сочинений в тридцати томах. М.: Наука, 1985, Т. 28, кн. 2, с. 251.

255

Fyodor Dostoevsky, The Idiot (1869), trans. Richard Pevear and Larissa Volokhonsky (New York: Vintage, 2001), 572–73. Оригинал: Достоевский Ф.М. Идиот. Полное собрание сочинений в тридцати томах. М.: Наука, 1973. Т. 8, с. 475–476.

256

См. Morson, “Return to Process,” 854.

257

Dostoevsky, The Idiot, 394. Оригинал: Достоевский Ф.М. Идиот. Полное собрание сочинений в тридцати томах. М.: Наука, 1973. Т. 8, с. 327.

258

Fyodor Dostoevsky, A Writer’s Diary: Volume One, 1873–1876, trans. Kenneth Lantz (Evanston, IL: Northwestern University Press, 1993), 335. Оригинал: Достоевский Ф.М. Дневник писателя 1876. Полное собрание сочинений в тридцати томах. М.: Наука, 1973. Т. 24, с. 94.

259

Aristotle, Metaphysics (9.6, 1048b18–34), [английский] перевод приводится по кн. Aryeh Kosman, The Activity of Being (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), 40. На русском языке: Аристотель. Метафизика. Перевод А.В. Кубицкого. // Аристотель. Сочинениях в четырех томах. Т. 1, с. 242.

260

Bernard Comrie, Aspect (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1976), § 2.2.

261

Bhagavad Gita, 29. На русском языке: Бхагавадгита, перевод с санскрита В.С. Семенцова. М.: 1999. Глава 2, стих 49, онлайн-публикация https://web.archive.org/web/20071205111138/http://www.orlov-yoga.com/Gita/gita02.htm

262

Aristotle, Metaphysics (9.6, 1048b18–34), [английский] перевод по кн. Kosman, Activity of Being, 40. На русском языке: Аристотель. Метафизика. Перевод А.В. Кубицкого. // Аристотель. Сочинения в четырех томах. Т. 1, с. 242.

263

New Model Army – созданные в 1644 году вооруженные силы сторонников Парламента в эпоху Английской революции.

264

Цит. по John Gurney, Gerrard Winstanley: The Digger’s Life and Legacy (London: Pluto Press, 2012), 73.

265

Hill, Experience of Defeat, 39.

266

Leon Rosselson, “The World Turned Upside Down,” That’s Not the Way It’s Got to Be, with Roy Bailey (Fuse Records, 1975).

267

Billy Bragg, “The World Turned Upside Down,” Between the Wars EP (Go! Records, 1985).

268

«День сурка» (Columbia Pictures, 1993), режиссер Гарольд Рамис, сценарий Дэнни Рубина и Гарольда Рамиса.

269

Подробнее см. Simon Gallagher, “Just How Many Days Does Bill Murray REALLY Spend Stuck Reliving Groundhog Day,” WhatCulture, February 2, 2011, whatculture.com/film/just-how-many-days-does-bill-murray-really-spend-stuck-reliving-groundhog-day.

270

Сведения о буддизме почерпнуты мною в работах Donald S. Lopez, Jr.: The Story of Buddhism: A Concise Guide to Its History and Teachings (New York: HarperCollins, 2001) и The Scientific Buddha: His Short and Happy Life (New Haven, CT: Yale University Press, 2012).

271

См. Setiya, Midlife, 145–54. Такая медитация резко отличается от буддийской медитации на «не-я» (анатта).

272

Scott A. Sandage, Born Losers: A History of Failure in America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005), 11–12. См. также Moran, If You Should Fail, 26. Слово failure в зависимости от контекста может означать как «неудачу», так и «неудачника». – Прим. пер.

273

Sandage, Born Losers, 103, 134.

274

Цит. в Sandage, Born Losers, 74.

275

Sandage, Born Losers, 249.

276

Sandage, Born Losers, 222.

277

Frederick Douglass, “Self-Made Men” (1859), The Speeches of Frederick Douglass (New Haven, CT: Yale University Press, 2018), 424–25, 426.

278

Douglass, “Self-Made Men,” 428–29.

279

Цит. в Sandage, Born Losers, 6.

280

Anne Case and Angus Deaton, Deaths of Despair and the Future of Capitalism (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2020).

281

Ta-Nehisi Coates, Between the World and Me (New York: One World, 2015), 33.

282

Michelle Alexander, The New Jim Crow: Mass Incarceration in the Age of Colorblindness (New York: New Press, 2010).

283

См. Arne L. Kalleberg, Good Jobs, Bad Jobs: The Rise of Polarized and Precarious Employment Systems in the United States, 1970s to 2000s (New York: Russell Sage Foundation, 2011), цит. в Malcolm Harris in Kids These Days: Human Capital and the Making of Millennials (New York: Little, Brown, 2017), 67–68, 72–73.

284

См. Harris, Kids These Days, 20–24, 40–41, 75, 86.

285

Опять же см. Harris, Kids These Days, 97–101.

286

C. B. Macpherson, The Political Theory of Possessive Individualism: Hobbes to Locke (Oxford, UK: Oxford University Press, 1962).

287

См. Max Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism (1905), trans. Talcott Parsons (London: Routledge, 1930), на русском языке: Макс Вебер. Протестантская этика и дух капитализма. // Макс Вебер. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.; David Wootton, Power, Pleasure, and Profit: Insatiable Appetites from Machiavelli to Madison (Cambridge, MA: Harvard University Press 2018); Waheed Hussain, “Pitting People Against Each Other,” Philosophy and Public Affairs 48 (2020): 79–113.

288

Douglass, “Self-Made Men,” 419.

289

Theodor Adorno, Minima Moralia: Reflections from Damaged Life (1951), trans. E.F.N. Jephcott (London: Verso Books, 1974), § 128. На русском языке: Теодор В. Адорно. MINIMA MORALIA. Размышления из поврежденной жизни. Перевод Александра Белобратова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022, c. 245.

290

Plato, Republic, trans. G.M.A. Grube and C.D.C. Reeve (1992), 359d–60a; in Plato, Complete Works, ed. John M. Cooper (Indianapolis: Hackett Publishing, 1997), 1000. На русском языке: Платон. Государство. Перевод А. Н. Егунова. // Собрание сочинений в четырех томах. М.: Мысль, 1994. Т. 3, С. 119.

291

Plato, Republic, 360bc; Plato, Complete Works, 1001. На русском языке: Платон. Государство. Перевод А. Н. Егунова. // Собрание сочинений в четырех томах. М.: Мысль, 1994. Т. 3, С. 119.

292

Согласно данным, собранным эволюционным антропологом Майклом Томаселло, «большинство современных людей, если бы им дали кольцо, благодаря которому их поступки стали бы невидимыми для окружающих, все равно в большинстве случаев вели бы себя нравственно» (см. его кн. A Natural History of Human Morality [Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016], 160).

293

Ludwig Wittgenstein, Philosophical Investigations, trans. G.E.M. Anscombe (Oxford, UK: Blackwell, 1953), 47, 103. На русском языке: Людвиг Витгенштейн. Философские исследования. В: Витгенштейн Л. Философские работы. часть I. М.: Гнозис, 1994, с. 186.

294

См. Palle Yourgrau, Simone Weil (London: Reaktion Books, 2011), 97, 101.

295

Yourgrau, Simone Weil, 16–17.

296

См. Yourgrau, Simone Weil, 18, 41, 43, 50–54, 86–87.

297

Yourgrau, Simone Weil, 86–87.

298

Yourgrau, Simone Weil, 104.

299

Yourgrau, Simone Weil, 35.

300

Yourgrau, Simone Weil, 26.

301

Simone Weil, Seventy Letters: Some Hitherto Untranslated Texts from Published and Unpublished Sources, trans. Richard Rees (Oxford, UK: Oxford University Press, 1965), 146, letter to Maurice Schumann, July 30, 1942. На русском языке: Симона Вейль. Тетради. Том 4: июль 1942 – август 1943. Письмо к Морису Шуману, 30 июля 1942 года. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2022.

302

Yourgrau, Simone Weil, 64, 68.

303

Simone Weil, Letter to a Priest, trans. A. F. Wills (London: Routledge, 1953), 8. На русском языке: Симона Вейль. Письмо к о. Мари-Алену Кутюрье (Письмо к одному монаху). Перевод Петра Епифанова. СПб: Издательство Ивана Лимбаха, 2023. С. 452–507.

304

Yourgrau, Simone Weil, 39.

305

Yourgrau, Simone Weil, 46, 49.

306

Yourgrau, Simone Weil, 57.

307

Yourgrau, Simone Weil, 50.

308

Simone Weil, “The Power of Words” (1937), in Simone Weil, An Anthology, ed. Siân Miles (London: Penguin, 2005), 228–58, 242.

309

Immanuel Kant, Groundwork of the Metaphysics of Morals (1785), trans. Mary Gregor (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998). На русском языке: Иммануил Кант. Основы метафизики нравственности. В кн: Кант Иммануил. Сочинения в шести томах. М.: «Мысль». 1965. Т. 4. Ч. I.

310

Simone Weil, “Essay on the Concept of Reading,” (1941/1946), Late Philosophical Writings, trans. Eric O. Springsted and Lawrence E. Schmidt (South Bend, IN: University of Notre Dame Press, 2015), 21–28, 27.

311

Weil, “Essay on the Concept of Reading,” 22–23.

312

Herman Melville, Bartleby the Scrivener (Brooklyn: Melville House, 2004); первоначально опубликован под названием “Bartleby, the Scrivener: A Story of Wall-Street,” Putnam’s Monthly Magazine, November – December 1853. На русском языке: Герман Мелвилл. Писец Бартлби. Собрание сочинений в 3-х томах, Л.: Художественная литература, 1987.

313

См. Leo Marx, “Melville’s Parable of the Walls,” Sewanee Review 61 (1953): 602–27; Robert D. Spector, “Melville’s ‘Bartleby’ and the Absurd,” Nineteenth-Century Fiction 16 (1961): 175–77; Kingsley Widmer, “The Negative Affirmation: Melville’s ‘Bartleby,’” Modern Fiction Studies 8 (1962): 276–86; Christopher W. Sten, “Bartleby the Transcendentalist: Melville’s Dead Letter to Emerson,” Modern Language Quarterly 35 (1974): 30–44; Louise K. Barnett, “Bartleby as Alienated Worker,” Studies in Short Fiction 11 (1974): 379–85; Egbert S. Oliver, “A Second Look at ‘Bartleby,’” College English 6 (1944–45): 431–39; Frederick Busch, “Thoreau and Melville as Cellmates,” Modern Fiction Studies 23 (1977): 239–42; Michael Rogin, Subversive Genealogy: The Politics and Art of Herman Melville (New York: Knopf, 1985), 195.

314

Andrew Delbanco, Melville: His World and Work (New York: Knopf, 2005), 214.

315

Dan McCall, The Silence of Bartleby (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989), 98.

316

Melville, Bartleby, 15. На русском языке: Герман Мелвилл. Писец Бартлби. Перевод Марии Лорие. Собрание сочинений в 3-х томах, Л.: Художественная литература, 1987.

317

Melville, Bartleby, 29, 30, 33. На русском языке: Герман Мелвилл. Писец Бартлби. Перевод Марии Лорие. Собрание сочинений в 3-х томах, Л.: Художественная литература, 1987.

318

Melville, Bartleby, 15, 17. На русском языке: Герман Мелвилл. Писец Бартлби. Перевод Марии Лорие. Собрание сочинений в 3-х томах, Л.: Художественная литература, 1987.

319

Iris Murdoch, The Sovereignty of Good (London: Routledge, 1970), 16–17.

320

Murdoch, Sovereignty, 37.

321

Murdoch, Sovereignty, 64.

322

Kristen Monroe, The Heart of Altruism: Perceptions of a Common Humanity (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996), 212.

323

Simone Weil, Waiting for God, trans. Emma Craufurd (London: Routledge, 1951), 118. На русском языке: Симона Вейль. Любовь к Богу и несчастье. Перевод Петра Епифанова. Континент, номер 141, 2009.

324

J. David Velleman, “Love as a Moral Emotion,” Ethics 109 (1999): 338–74. См. также Kieran Setiya, “Love and the Value of a Life,” Philosophical Review 123 (2014): 251–80.

325

Simone Weil, Gravity and Grace (1947), trans. Emma Craufurd and Mario von der Ruhr (London: Routledge, 1952), 64. На русском языке: Симона Вейль. Тяжесть и благодать. Перевод Н.В. Ликвинцевой. М.: Русский путь, 2008, с. 93.

326

Weil, Waiting for God, 206.

327

Iris Murdoch, “The Sublime and the Good” (1959), Existentialists and Mystics: Writings on Philosophy and Literature, ed. Peter J. Conradi (London: Chatto & Windus, 1997), 205–20, 215.

328

Murdoch, Sovereignty, 51.

329

Iris Murdoch, “Vision and Choice in Morality” (1956), Existentialists and Mystics, 76–98, 90.

330

См. John Rawls, A Theory of Justice (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1971). На русском языке: Джон Ролз. Теория справедливости. Издательство Новосибирского университета, 1995.

331

Моя трактовка в целом соответствует идеям Алана Джона Симмонса. См. его “Ideal and Nonideal Theory,” Philosophy and Public Affairs 38 (2010): 5–36, а также Ben Laurence, “Constructivism, Strict Compliance, and Realistic Utopianism,” Philosophy and Phenomenological Research 97 (2018): 433–53.

332

John Rawls, The Law of Peoples, with “The Idea of Public Reason Revisited” (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999), 7, на русском языке: Дж. Ролз Право народов (лекция) // Вопросы философии. 2006. № 9. С. 79–105. Адаптация Jean-Jacques Rousseau, On the Social Contract (1762), trans. Donald A. Cress (Indianapolis: Hackett Publishing, 1987). На русском языке: Жан-Жак Руссо. Об Общественном договоре. Трактаты. М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково Поле, 1998.

333

Simmons, “Ideal and Nonideal Theory,” 21–22.

334

Провалы Реконструкции – проблемы восстановления после Гражданской войны в США (1861-65) в период, известный как Reconstruction Era; законы Джима Кроу (Jim Crow laws) – законы о расовой сегрегации в некоторых штатах Юга США; редлайнинг (redlining) – форма дискриминации по признаку расы, этнического происхождения и уровня дохода – систематический отказ в финансовых (кредиты и т. п.) и иных услугах жителям старых или трущобных районов, считающихся «рискованными» с точки зрения «инвестиций».

335

См., например, David I. Roediger, How Race Survived U.S. History: From Settlement and Slavery to the Obama Phenomenon (London: Verso Books, 2008).

336

О пределах идеальной теории см., в частности, в статье Amartya Sen, “What Do We Want from a Theory of Justice,” Journal of Philosophy 103 (2006): 215–38.

337

Charles Mills, “‘Ideal Theory’ as Ideology,” Hypatia 20 (2005): 165–84.

338

Об истории критической теории см. Stuart Jeffries, Grand Hotel Abyss: The Lives of the Frankfurt School (London: Verso Books, 2016). На русском языке: Стюарт Джеффрис. Гранд-отель «Бездна». Биография Франкфуртской школы. М.: Ад Маргинем Пресс, 2018.

339

Антропологические свидетельства наводят на определенные мысли, но четких результатов не дают. См. James Suzman, Work: A Deep History, from the Stone Age to the Age of Robots (New York: Penguin Press, 2021); важный предшественник – Marshall Sahlins, Stone Age Economics (London: Routledge, 1974).

340

Adorno, Minima Moralia, § 100. На русском языке: Теодор В. Адорно. MINIMA MORALIA. Размышления из поврежденной жизни. Перевод Александра Белобратова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022, с. 192. В размышлениях о взглядах Адорно мне помогла книга Fabian Freyenhagen, Adorno’s Practical Philosophy: Living Less Wrongly (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2013).

341

См. William MacAskill, Doing Good Better: Effective Altruism and a Radical New Way to Make a Difference (London: Faber and Faber, 2015) и Peter Singer, The Most Good You Can Do: How Effective Altruism Is Changing Ideas about Living Ethically (New Haven, CT: Yale University Press, 2015).

342

См. Amia Srinivasan, “Stop the Robot Apocalypse,” London Review of Books, September 24, 2015.

343

Iris Marion Young, Resposibility for Justice (Oxford, UK: Oxford University Press, 2011).

344

Young, Responsibility for Justice, 105.

345

Neil Bhutta, Andrew C. Chang, Lisa J. Dettling, and Joanne W. Hsu, with assistance from Julia Hewitt, “Disparities in Wealth by Race and Ethnicity in the 2019 Survey of Consumer Finances,” September 28, 2020, http://www.federalreserve.gov/econres/notes/feds-notes/disparities-in-wealth-by-race-and– ethnicity-in-the-2019– survey-of-consumer-finances-20200928.htm.

346

Jay L. Zagorsky, “Native Americans’ Wealth,” in Wealth Accumulation & Communities of Color in the United States: Current Issues, eds. Jessica Gord n Nembhard and Ngina Chiteji (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2006), 133–54, 140.

347

Adorno, Minima Moralia, § 34. На русском языке: Теодор В. Адорно. MINIMA MORALIA. Размышления из поврежденной жизни. Перевод Александра Белобратова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022, с. 71.

348

Young, Responsibility for Justice, 112.

349

Young, Responsibility for Justice, 123.

350

Ben Laurence, “The Question of the Agent of Change,” Journal of Political Philosophy 28 (2020): 355–77.

351

Mark Lynas, Our Final Warning: Six Degrees of Climate Emergency (London: Fourth Estate, 2000), 76, 92–93, 96–97.

352

См. Climate Watch, “Historical GHG Emissions,” www.climatewatchdata.org./ghg-emissions http://www.climatewatchdata.org./ghg-emissions?source=CAIT.

353

Lynas, Our Final Warning, 91.

354

См. David Chandler, “Leaving Our Mark,” MIT News, April 16, 2008, news.mit.edu/2008/footprint-tt0416.

355

См. Geoffrey Supran and Naomi Oreskes, “Rhetoric and Frame Analysis of ExxonMobil’s Climate Change Communications,” One Earth 4 (2021): 696–719, 712.

356

Подробнее см. пресс-релиз организации Fossil Free MIT: “Four-Mile ‘Global Warming Flood Level’ Demonstration Makes Waves Across MIT Campus,” April 29, 2014, http://www.fossilfreemit.org/wp-content/uploads/2014/05/MIT– Press– Advisory– Fossil– Free– MIT– Climate-Change-Demonstration.pdf.

357

“Report of the MIT Climate Change Conversation Committee: MIT and the Climate Challenge,” June 2015, sustainability.mit.edu/sites/default/files/resources/2018-09/mit_climate_change_conversation_report_2015_0.pdf.

358

“A Plan for Action on Climate Change,” October 21, 2015, web.mit.edu/climateaction/ClimateChangeStatement-2015 Oct21.pdf.

359

“David H. Koch, Prominent Supporter of Cancer Research at MIT, Dies at 79,” MIT News, August 23, 2019, news.mit.edu/2019/david-koch-prominent-supporter-cancer-research-mit-dies-79-0823.

360

“A Response to President Reif’s Announced ‘Plan for Action on Climate Change,’” November 3, 2015, web.mit.edu/fnl/volume/282/climate.html; Zahra Hirji, “MIT Won’t Divest, but Students End Protest After Compromise,” March 3, 2016, insideclimatenews.org/news/03032016/mit-not-divest-students-sit-in-fossil-fuel-investment-climate-policy.

361

Под этим термином (mass incarceration) в США понимают как общий показатель тюремного населения (ок. 2 млн. человек в 2021 г.) – самое высокий в мире, так и социальные последствия ситуации, когда через места лишения свободы проходит такое число людей: помимо 2 млн. осужденных, находившихся за решеткой, в 2021 г. в США насчитывалось 2,9 млн. осужденых условно и 800 тысяч освобожденых условно-досрочно. Источник: Correctional Populations in the United States, 2021 – Statistical Tables. Bureau of Justice Statistics.

362

Karl Marx, “Theses on Feuerbach” (1845), in Karl Marx: Selected Writings, ed. David McLellan (Oxford, UK: Oxford University Press, 2000), 171–74, 173. На русском языке: Карл Маркс. Тезисы о Фейербахе. // Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Сочинения. Т. 3, М.: Госполитиздат, 1955, с. 4.

363

Laurence, “The Question of the Agent of Change,” 376.

364

Stefan Müller-Doohm, Adorno: A Biography (2003), trans. Rodney Livingstone (Cambridge, UK: Polity, 2005), 13–16.

365

Müller-Doohm, Adorno, 28, 98.

366

Müller-Doohm, Adorno, 178, 199.

367

См. Jeffries, Grand Hotel Abyss, 224.

368

Adorno, Minima Moralia, § 21. На русском языке: Теодор В. Адорно. MINIMA MORALIA. Размышления из поврежденной жизни. Перевод Александра Белобратова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022, с. 53.

369

Adorno, Minima Moralia, Dedication. На русском языке: Теодор В. Адорно. MINIMA MORALIA. Размышления из поврежденной жизни. Перевод Александра Белобратова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022, с. 18.

370

György Lukács, The Theory of the Novel (1920), trans. Anna Bostock (Cambridge, MA: MIT Press, 1971), 22.

371

Jeffries, Grand Hotel Abyss, 345, 347. На русском языке: Стюарт Джеффрис. Гранд-отель «Бездна». Биография Франкфуртской школы. Перевод Максима Фетисова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2018, с. 369.

372

Цит. в Jeffries, Grand Hotel Abyss, 321. На русском языке: Стюарт Джеффрис. Гранд-отель «Бездна». Биография Франкфуртской школы. Перевод Максима Фетисова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2018, с. 341.

373

См. Jeffries, Grand Hotel Abyss, 321. На русском языке: Стюарт Джеффрис. Гранд-отель «Бездна». Биография Франкфуртской школы. Перевод Максима Фетисова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2018, с. 341.

374

Критику Адорно в этом ключе см. в книге Gillian Rose, The Melancholy Science: An Introduction to the Thought of Theodor W. Adorno (London: Verso Books, 1978), Chapter 7.

375

Adorno, Minima Moralia, § 18. На русском языке: Теодор В. Адорно. MINIMA MORALIA. Размышления из поврежденной жизни. Перевод Александра Белобратова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022, с. 49.

376

См. Laurence, “The Question of the Agent of Change,” 371–73.

377

Richard Hugo, The Triggering Town: Lectures and Essays on Poetry and Writing (New York: Norto, 1979), 65.

378

См. Kieran Setiya, Midlife: A Philosophical Guide (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017), Chapter 2.

379

Zena Hitz, “Why Intellectual Work Matters,” Modern Age 61 (2017): 28–37.

380

Эта история упоминается в кн. Yourgrau, Simone Weil, 40.

381

Jean-Paul Sartre, Nausea (1938), trans. Lloyd Alexander (New York: New Directions, 2007). На русском языке: Жан-Поль Сартр. Тошнота. СПб.: Азбука, 2007.

382

Sartre, Nausea, 127, 133. На русском языке: Жан-Поль Сартр. Тошнота. СПб.: Азбука, 2007.

383

Gottfried Wilhelm Leibniz, “Principles of Nature and of Grace, Based on Reason” (1714), Philosophical Essays, trans./ eds. Roger Ariew and Daniel Garber (Indianapolis: Hackett Publishing, 1989), 206–12, 210. На русском языке: Лейбниц. Начала природы и благодати, основанные на разуме. Перевод П.Л. Иванцова // Лейбниц. Сочинения в 4-х томах. М.: Мысль, 1982, Т. 1, с. 408.

384

Цит. в Robert M. Martin, There Are Two Errors in the the Title of This Book*: A Sourcebook of Philosophical Puzzles, Problems, and Paradoxes (Peterborough, ON: Broadview Press, 2012), 29.

385

Занимательное исследование попыток ответа на этот вопрос см. в кн. Jim Holt, Why Does the World Exist?: An Existential Detective Story (New York: Liveright Publishing, 2012).

386

Susan Wolf, Meaning in Life and Why It Matters (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012).

387

Leo Tolstoy, “A Confession” (1882), A Confession and Other Religious Writings, trans. Jane Kentish (London: Penguin, 1987), 17–80, 30. Оригинал: Толстой Л.Н. Исповедь (1882 г.). Государственное издательство «Художественная литература», Москва, 1957.

388

Douglas Adams, The Ultimate Hitchhiker’s Guide to the Galaxy (New York: Del Rey, 2002). На русском языке: Дуглас Адамс. Автостопом по галактике. М.: АСТ, 2002.

389

Thomas Nagel, “The Absurd,” Journal of Philosophy 68 (1971): 716–27, 721.

390

Ludwig Wittgenstein, Philosophical Investigations, trans. G.E.M. Anscombe (Oxford, UK: Blackwell, 1953), 47. На русском языке: Людвиг Витгенштейн. Философские исследования. В: Витгенштейн Л. Философские работы. часть I. М.: Гнозис, 1994, с. 186.

391

Thomas Carlyle, Sartor Resartus (1833–1834), ed. Kerry McSweeney and Peter Sabor (Oxford, UK: Oxford University Press, 1987), 140. На русском языке: Томас Карлейль. Sartor Resartus. Жизнь и мысли герра Тейфельсдрека в трех книгах. М.: Типолитография Т-ва И. Н. Кушнерев и Ко, 1902.

392

Carlyle, Sartor Resartus, 57–58. Томас Карлейль. Sartor Resartus. Жизнь и мысли герра Тейфельсдрека в трех книгах. М.: Типолитография Т-ва И. Н. Кушнерев и Ко, 1902.

393

Carlyle, Sartor Resartus, 127. Томас Карлейль. Sartor Resartus. Жизнь и мысли герра Тейфельсдрека в трех книгах. М.: Типолитография Т-ва И. Н. Кушнерев и Ко, 1902.

394

Søren Kierkegaard, Either/Or: A Fragment of Life (1843), trans. Alastair Hannay and ed. Victor Eremita (London: Penguin, 1992). На русском языке: Серен Кьеркегор. Или-или. Фрагмент из жизни. М.: Академический проект, 2021.

395

Такой способ интерпретации противопоставляется «герменевтике подозрения» или «симптоматическому чтению», некогда господствовавшим в литературоведении; см. Rita Felski, The Limits of Critique (Chicago: University of Chicago Press, 2015).

396

William James, The Varieties of Religious Experience (1902), ed. Matthew Bradley (Oxford, UK: Oxford University Press, 2012), 35. На русском языке: Вильям Джемс. Многообразие религиозного опыта. Перевод В.Г.Малахиевой-Мирович и M.B.Шик. Издание журнала «Русская Мысль». Москва, 1910. Онлайн-публикация: https://chairoflogicphiloscult.files.wordpress.com/2013/02/d0b4d0b6d0b5d0bcd181-d0b2-d0bcd0bdd0bed0b3d0bed0bed0b1d180d0b0d0b7d0b8d0b5-d180d0b5d0bbd0b8d0b3d0b8d0bed0b7d0bdd0bed0b3d0be-d0bed0bf.pdf (с. 31).

397

Albert Einstein, The World As I See It (1934), trans. Alan Harris (London: Bodley Head, 1935), 1. На русском языке: Альберт Эйнштейн. Наука и религия. Некоторые из опубликованных документов Эйнштейна о науке и религии. Перевод Юрия Ноткина. Онлайн-публикация: https://club.berkovich-zametki.com/?p=13978.

398

Оригинал и подстрочник добавлены переводчиком для ясности разбираемых автором книги смыслов. Стихотворный перевод В.Б. Микушевича.

399

Alexander Pope, An Essay on Man (1734), ed. Tom Jones (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018), 26–27. На русском языке: Александр Поуп. Опыт о человеке в четырех эпистолах. Перевод В. Микушевича. // Александр Поуп. Поэмы, М.: Художественная литература, 1988.

400

Susan Neiman, Evil in Modern Thought: An Alternative History of Philosophy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002).

401

Gottfried Wilhelm Leibniz, Theodicy: Essays on the Goodness of God, the Freedom of Man, and the Origin of Evil (1710), trans. E. M. Huggard (New Haven, CT: Yale University Press, 1952). На русском языке: Готфрид Вильгельм Лейбниц. Опыты теодицеи о благости Божией, свободе человека и начале зла. // Лейбниц Г.В. Сочинения в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1989.

402

См. Neiman, Evil in Modern Thought, 37, 49–53.

403

G.W.F. Hegel, Introduction to the Philosophy of History (1837), trans. Leo Rauch (Indianapolis: Hackett Publishing, 1988), 39. На русском языке: Г. В. Ф. Гегель. Лекции по философии истории. Перевод А. М. Водена. СПб.: Наука, 1993, с. 87.

404

James, Varieties of Religious Experience, 120. На русском языке: Вильям Джемс. Многообразие религиозного опыта. Перевод В.Г.Малахиевой-Мирович и M.B.Шик. Издание журнала «Русская Мысль». Москва, 1910. Онлайн-публикация: https://chairoflogicphiloscult.files.wordpress.com/2013/02/d0b4d0b6d0b5d0bcd181-d0b2-d0bcd0bdd0bed0b3d0bed0bed0b1d180d0b0d0b7d0b8d0b5-d180d0b5d0bbd0b8d0b3d0b8d0bed0b7d0bdd0bed0b3d0be-d0bed0bf.pdf (с. 35).

405

James, Varieties of Religious Experience, 120. На русском языке: Вильям Джемс. Многообразие религиозного опыта. Перевод В.Г.Малахиевой-Мирович и M.B.Шик. Издание журнала «Русская Мысль». Москва, 1910. Онлайн-публикация: https://chairoflogicphiloscult.files.wordpress.com/2013/02/d0b4d0b6d0b5d0bcd181-d0b2-d0bcd0bdd0bed0b3d0bed0bed0b1d180d0b0d0b7d0b8d0b5-d180d0b5d0bbd0b8d0b3d0b8d0bed0b7d0bdd0bed0b3d0be-d0bed0bf.pdf

406

Замечательную биографию Фрэнка Рамсея написала Черил Мисак, см. Cheryl Misak, Frank Ramsey: A Sheer Excess of Powers (Oxford, UK: Oxford University Press, 2020).

407

F. P. Ramsey, “Epilogue,” Philosophical Papers, ed. D. H. Mellor (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990), 245–50, 249. На русском языке: Фрэнк Рамсей. Философские работы. Перевод В.А. Суровцева. Томск: Изд-во Томского университета, 2003, с. 216.

408

Albert Camus, The Myth of Sisyphus (1942), trans. Justin O’Brien (New York: Vintage, 1955), 28. На русском языке: Альбер Камю. Миф о Сизифе. // Камю А. Бунтующий человек. Перевод с французского: И. Я. Волевич, Ю. М. Денисов, А. М. Руткевич, Ю. Н. Стефанов. М.: Политиздат, 1990, с. 38.

409

P. D. James, Children of Men (New York: Vintage, 1992); Children of Men, автор сценария и режиссер Альфонсо Куарон (Universal Pictures, 2006). На русском языке: Филлис Джеймс: Дитя человеческое. М.: АСТ, 2008.

410

Всеобщая тоска – фр.

411

James, Children of Men, 9. На русском языке: Филлис Джеймс: Дитя человеческое. М.: АСТ, 2008, с. 19–20.

412

Jonathan Schell, The Fate of the Earth (New York: Knopf, 1982), 115, 169. На русском языке: Джонатан Шелл. Судьба Земли. Москва: Прогресс, 1982.

413

Samuel Scheffler, Death and the Afterlife, ed. Niko Kolodny (Oxford, UK: Oxford University Press, 2013).

414

Scheffler, Death and the Afterlife, 40.

415

Scheffler, Death and the Afterlife, 64.

416

James, Children of Men, 9; см. Scheffler, Death and the Afterlife, 43. На русском языке: Филлис Джеймс: Дитя человеческое. М.: АСТ, 2008.

417

Scheffler, Death and the Afterlife, 62–64, 188–90; «Энни Холл», режиссер Вуди Аллен (United Artists, 1977).

418

Alan Weisman, The World Without Us (New York: St. Martin’s Press, 2007), 241–44. К слову, я скептически отношусь к этой точке зрения: в теории идей Платона или в кантовской «Критике чистого разума» у этики нет оснований вне нас, а этика, в основе которой – мы сами, обязательно будет антропоцентричной. Набросок того, что это значит для родительства, см. в кн. Kieran Setiya, “Creation: Pro(-) and Con,” Hedgehog Review 23 (2021): 103–8.

419

Ashlee Cunsolo and Neville R. Ellis, “Ecological Grief as Mental Health Response to Climate Change-Related Loss,” Nature Climate Change 8 (2018): 275–81.

420

Выражение этой идеи в популярной этике см. в кн. Jonathan Bennett, “On Maximizing Happiness,” Obligations to Future Generations, eds. R. I. Sikora and Brian Barry (Philadelphia: Temple University Press, 1978), 61–73.

421

John Bowker, The Meanings of Death (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1991).

422

Выражение Мартина Лютера Кинга.

423

См. G.W.F. Hegel, Lectures on the Philosophy of World History (1857), trans. H. B. Nisbet (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1975). На русском языке: Г. В. Ф. Гегель. Лекции по философии истории. Перевод А. М. Водена. СПб.: Наука, 1993, 2000.

424

Karl Marx, “Critique of the Gotha Programme” (1875), in Karl Marx: Selected Writings, ed. David McLellan (Oxford, UK: Oxford University Press, 2000), 610–16, 615. На русском языке: Карл Маркс. Критика Готской программы (1875). // Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Сочинения, т. 19. М.: Госполитиздат, 1961, с. 9.

425

Опубликовано под названием “Theses on the Philosophy of History” (1940) в кн. Walter Benjamin, Illuminations: Essays and Reflections, trans. Harry Zohn and ed. Hannah Arendt (New York: Schocken Books, 1969), 253–64. На русском языке: На русском языке: Вальтер Беньямин. О понятии истории. Перевод С. Ромашко. // Вальтер Беньямин. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения: Сборник статей. Москва: РГГУ, 2012, с. 237–253.

426

Benjamin, “Theses on the Philosophy of History,” 257, 257–58. На русском языке: Вальтер Беньямин. О понятии истории. Перевод С. Ромашко. // Вальтер Беньямин. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения: Сборник статей. Москва: РГГУ, 2012, с. 242.

427

Цит. по Michael Löwy, Fire Alarm: Reading Walter Benjamin’s ‘On the Concept of History’, trans. Chris Turner (London: Verso Books, 2005), 66–67. На русском языке: Послесловие составителей. // Вальтер Беньямин. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. Москва: РГГУ, 2012, с. 285.

428

Diogenes Laertius, Lives of the Eminent Philosophers, trans. Pamela Mensch and ed. James Miller (Oxford, UK: Oxford University Press, 2018), 279. На русском языке: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., Мысль, 1986, с. 226.

429

Diogenes the Cynic, Sayings and Anecdotes, trans. Robin Hard (Oxford, UK: Oxford University Press, 2012), 32.

430

Diogenes Laertius, Lives of the Eminent Philosophers, 288. На русском языке: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., Мысль, 1986, с. 233. О толковании этой «формулы» см. John L. Moles, “Cynic Cosmopolitanism,” The Cynics, ed. R. Bracht Branham and Marie-Odile Goulet-Cazé (Berkeley, CA: University of California Press, 1996), 105–20.

431

Diogenes, Sayings and Anecdotes, 68. На русском языке: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., Мысль, 1986, с. 81.

432

Hesiod, Works and Days, trans./ed. A. E. Stallings (London: Penguin, 2018), 21–22, lines 498–501. На русском языке: Гесиод. Труды и Дни. Перевод В. В. Вересаева. Строки 495–500 // Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. М.: Ладомир, 1999.

433

О неясности этого мифа, даже в более поздних пересказах см. Dora and Erwin Panofsky, Pandora’s Box: The Changing Aspects of a Mythical Symbol (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1962).

434

В описании природы надежды мне помогли следующие работы: Luc Bovens, “The Value of Hope,” Philosophy and Phenomenological Research 59 (1999): 667–81; Sarah Buss, “The Irrationality of Unhappiness and the Paradox of Despair,” Journal of Philosophy 101 (2004): 167–96; Victoria McGeer, “The Art of Good Hope,” Annals of the American Academy of Political and Social Science 592 (2004): 100–127; Ariel Meirav, “The Nature of Hope,” Ratio 22 (2009): 216–33; и Adrienne M. Martin, How We Hope: A Moral Psychology (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2013).

435

Эта мысль особо выделена в кн.: McGeer, “The Art of Good Hope,” 103, and Meirav, “The Nature of Hope,” 228–29.

436

Søren Kierkegaard, Fear and Trembling: A Dialectical Lyric (1843), trans. Robert Payne (University Park, PA: Penn State University Press, 1939), 37.

437

Rebecca Solnit, Hope in the Dark: Untold Histories, Wild Possibilities (Chicago: Haymarket Books, 2004; third edition, 2016), 4.

438

Цит. в Solnit, Hope in the Dark, xiv.

439

Greta Thunberg, “Our House Is On Fire,” No One Is Too Small to Make a Difference (London: Penguin, 2019), 24.

440

Aquinas, Summa Theologica, II–I, q. 40; II–II, qq. 17–22. На русском языке: Фома Аквинский. Сумма теологии. Перевод С.И. Еремеева. Часть II–I. Вопрос 40. Киев: Ника-Центр, Эльга, 2006. Часть II–II. Вопросы 17–22. Киев: Ника-Центр, 2011.

441

Aristotle, Nicomachean Ethics, trans. David Ross and ed. Lesley Brown (Oxford, UK: Oxford University Press, 2009), 1106b20-23. На русском языке: Аристотель. Никомахова этика. Перевод Нины Брагинской и др. Сочинения в четырех томах. Т. 4, М.: Мысль, 1983, с. 86.

442

См. G. Scott Gravlee, “Aristotle on Hope,” Journal of the History of Philosophy 38 (2000): 461–77.

443

Walter Benjamin, “Theses on the Philosophy of History” (1940), Illuminations: Essays and Reflections, trans. Harry Zohn and ed. Hannah Arendt (New York: Schocken Books, 1969), 253–64, 257. На русском языке: Вальтер Беньямин. О понятии истории. Перевод С. Ромашко. // Вальтер Беньямин. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения: Сборник статей. Москва: РГГУ, 2012, с. 242; Solnit, Hope in the Dark, 71–72.

444

Об этом прекрасно написал Марк О’Коннелл: см. Mark O’Connell, To Be a Machine: Adventures among Cyborgs, Utopians, Hackers, and the Futurists Solving the Modest Problem of Death (New York: Anchor Books, 2017).

445

В основе этого аргумента лежит «парадокс телепортации» (branch-line case) из книги Дерека Парфита «Причины и личности»: Derek Parfit, Reasons and Persons (Oxford, UK: Oxford University Press, 1984), Part Three, хотя его собственный вывод более сложный.

446

См. Max Brod, Franz Kafka: A Biography (Boston: Da Capo Press, 1960), 75: «Надежды сколько угодно – для Бога, бесконечно много надежды, но только не для нас».

447

William Shakespeare, King Lear (1606), ed. R. A. Foakes (London: Arden, 1997), 305. На русском языке: Уильям Шекспир. Король Лир. Акт IV. Перевод Бориса Пастернака. М.: Мартин, 2005.

448

Jonathan Lear, Radical Hope: Ethics in the Face of Cultural Devastation (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006), 103.

449

Iris Murdoch, “Vision and Choice in Morality” (1956), Existentialists and Mystics: Writings Pilosophy and Literature, ed. Peter J. Conradi (London: Chatto & Windus, 1997), 76–98, 90.

450

Jane Alison, Meander, Spiral, Explode (New York: Catapult, 2019), 6.

451

Seamus Heaney, The Cure at Troy: A Version of Sophocles’ Philoctetes (London: Faber and Faber, 1991), 3.

452

Heaney, The Cure at Troy, 18.

453

Heaney, The Cure at Troy, 73.

454

Heaney, The Cure at Troy, 77.

Content

Киран Сетия
Жизнь жестче
Как философия помогает не отчаиваться в трудные времена

Предисловие

Введение

Глава первая Немощь

Глава вторая Одиночество

Глава третья Горе

Глава четвертая Неудачи

Глава пятая Несправедливость

Глава шестая Бессмысленность

Глава седьмая Надежда

Благодарности

Примечания