Мария Сакрытина

Сказание о Шамирам

Книга 1

Смертная

© Сакрытина М. Н., текст, 2025

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2025

Пролог

История Шамирам из уст Сун-леги-уннонни

Первая таблица в пересказе

Все видавший до края мира поведал однажды, как задумал Отец-Небо истребить род человеческий, ибо погрязли люди во грехе. Скорбью исполнилось сердце бога, и пожалел Отец, что создал людей, ведь взяли они слишком много от безумной Матери-Земли.

Но не желал он ссориться с женой, потому как ей люди были угодны.

Позвал он тогда старшего сына, бога Дзуму́дзи [1], и повелел ему сжечь посевы, обратить воду в кровь и наслать на людей мор.

Затрепетал Дзумудзи, предвидя гнев Матери. Умолял он Отца смилостивиться, но тот был непреклонен. «Не ты ли повелеваешь бурями? – сказал он сыну. – Разве не про тебя говорят люди, что не ведаешь ты жалости, ибо сердце твое – камень?»

Не посмел Дзумудзи противиться отцовской воле, но решил пойти на хитрость. Позвал он Эрешкига́ль, повелительницу подземного мира, и сказал ей: «Позволь увидеть жену мою, прекрасную Шамира́м». Знал Дзумудзи, что не раз Шамирам заступалась за людей, и утихал гнев Отца, ибо сладостны речи богини любви и ведомо ей, как смирять мужские сердца.

Выслушала его Эрешкигаль и ответила: «Нет ее в моем царстве».

Удивился Дзумудзи: «Разве не томится Шамирам под землей в холоде и тоске? Разве дозволено ей вернуться наверх – увидеть солнечный свет, вкусить жизни?»

Согласилась тогда Эрешкигаль и добавила: «Сама спустилась ко мне Шамирам. А тебе ведом закон: никто не уйдет из царства смерти, не предложив себе замену».

Отвел взгляд Дзумудзи, ибо, как ни любил он жену, умереть ради нее не хотел.

«Не пожелала Шамирам вечности подземной, – продолжила Эрешкигаль. – Сбежала в другой мир, к другим богам. Там ищи ее, брат».

(Далее до конца таблицы от текста сохранились только ничтожные фрагменты.)

Глава 1

Неправильная

Лена

В кофейне сладко щекочет нос аромат свежих булочек. Ваниль и корица. Господи, как же есть хочется!

– Поехали со мной в Куршевель?

Я поправляю фартук официантки и наклоняюсь к столику.

– Даш, если это шутка, то несмешная. Ты заказывать будешь?

Она улыбается сначала мне, потом возникшему за стойкой Андрею. Делает большие глаза: мол, кто это?

– Владелец, – шепотом отвечаю я.

Даша кивает, оглядывает пустой зал и предлагает:

– Пообедай со мной, а?

– Даш…

– Пожалуйста! – она повышает голос и смотрит поверх моего плеча на Андрея. – Я ее надолго не задержу, честное слово!

Андрей поджимает губы, но кивает. А потом сам приносит нам салат с кедровыми орешками, сливочный суп и курицу с апельсинами.

Я падаю в кресло рядом с Дашей и накидываюсь на еду.

– Фпафифо!

– Да я просто хотела посмотреть, сколько ты ешь, – смеется она. – Как тебе удается не располнеть с таким рационом? Порции здесь огромные! В меня десерт, наверное, уже не влезет.

– Очень зря, Андрей круто печет. – Я оглядываюсь на витрину с тортами. – Видишь меренговый рулет с киви? Ты такой нигде не попробуешь, он просто тает во рту. А вон еще…

– Нет, правда, как? – перебивает Даша, окидывая меня внимательным взглядом. – Лен, ты что, ведьма?

– Ха-ха. Я добрая фея из твоей сказки. Между прочим, как там… э-э-э…

– Игорь? Никак. – Даша морщится и со вздохом заключает: – Врут карты, он герой не моего романа.

Я киваю.

Даша год была безответно влюблена, но старшекурсник из Бауманки в упор не замечал девушку, увешанную ловцами снов, как новогодняя елка – шариками. Тогда Даша носила платья-балахоны, огромные рюкзаки и дреды. Сутулилась, не отрывала взгляда от пола, говорила тихо, потому что считала себя скучной и некрасивой.

Сейчас она улыбается, смотрит прямо, двигается плавно и щеголяет в костюме от «Шанель». В руках у нее сумка-малютка «Боттега», волосы уложены мягкими волнами. Впрочем, в ушах все равно болтаются ловцы снов – от модного московского дизайнера. Ей идет. Настоящая красавица, какой всегда и была. Словно Золушка, нарядившаяся к балу.

– Он двух слов связать не может и вечно зовет меня в клуб, – жалуется Даша. – Даже не знаю, что я в нем раньше находила? Бред какой‐то.

Я снова киваю. Внешность модели, дизайнерские шмотки и самомнение, купленные на деньги папы-депутата, – вот и весь Игорь. Действительно бред.

– В Третьяковку с ним точно не сходишь, – добавляет Даша. – Я предложила пойти на выставку Врубеля, так он сказал, что ночные клубы там – отстой, а «Врубель – это от “врубаюсь”?» Говорю же, герой не моего романа… Лен, ты и правда фея. Как ты это со мной сделала? Я же думать ни о чем, кроме него, не могла.

Я загадочно улыбаюсь, хотя никакой тайны здесь нет. У меня своего рода бизнес: нахожу богатую серую мышку, которая мечтает о прекрасном принце, убеждаю ее, что владею страшной магией и через месяц принц падет к ее ногам. Ловкость рук – и никакого мошенничества. Я всего лишь открываю девушкам глаза на их же красоту. Как ты одеваешься, как двигаешься, как говоришь – все имеет значение. Красота, конечно, в глазах смотрящего, но я твердо уверена, что она еще и у каждой девушки в голове. Называется «самооценка».

– Кстати, о героях… Лен, почему тебя нет в соцсетях?

Я вздыхаю.

– Не знаю. Не хочу – и все. Что мне там выкладывать?

Даша делает большие глаза.

– Шутишь? Да хоть себя! Лен, ты же просто… просто богиня!

– Чего?

– Любви, наверное. – Она смеется. – Как за тобой парни косяками не ходят, не понимаю. Помнишь, мы у универа как‐то встречались? Теперь вся моя группа хочет с тобой познакомиться.

Вся группа мехмата? Боже упаси, мне алгебры в школе хватает! Когда я туда хожу.

Даша хмурится и вдруг подается ко мне.

– Слушай, я только сейчас заметила… Ты без макияжа, да?

– Почти. А что? – опасливо уточняю я.

– Мне просто интересно: когда при рождении раздавали синие глаза, пухлые губки и вот такие щечки, ты везде успела?

Вот поэтому я обычно и не встречаюсь с клиентками после окончания работы. При первой встрече Золушкам хочется быть как фея – я превратила свою внешность в рекламу. Однако, став принцессами, они вдруг начинают интересоваться: «Ой, фея, а где ты взяла такие длинные волосы? Ого, это натуральный цвет? Такой черный, такой блестящий! А как ты, фея, умудряешься быть стройной, но с такими аппетитными формами? Ты что, колдунья? И еще…»

– Лен, я одну вещь заметила. – Даша подпирает щеку кулаком и хмурится. – Скажи, ты специально мужчинам в глаза не смотришь?

Я снова вздыхаю. Да, Даш, специально. Если смотрю – мужчины дуреют. Буквально. Тоже зовут меня богиней и грозятся выполнить любое мое желание. И это ни черта не весело, потому что, когда рядом с тобой такой сумасшедший, твоя единственная мысль – бежать от него подальше.

От себя только не убежишь.

– Так вот, насчет соцсетей, – продолжает Даша. – В моей группе есть один парень, он как тебя увидел, так…

Я немедленно ее останавливаю:

– Даш, не нужно.

– Уверена? – Она прищурившись смотрит на меня. – Дай хоть фотку покажу.

– Уверена.

Даша вздыхает, оглядывается. Я почти с надеждой смотрю на дверь, но посетители что‐то не торопятся идти к нам обедать. Впрочем, кофейня в спальном районе расцветает утром и вечером. В обед здесь тихо – завсегдатаи на работе.

– Ну как знаешь. А в Куршевель со мной?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не поморщиться. Какой мне Куршевель, я на отель в Подмосковье маме в подарок накопить не могу!

– Билеты за мой счет, номер тоже. – Даша подмигивает. – Я с девчонками еду, познакомишься… Парней к нам приманишь. Давай!

Я закусываю губу. Нельзя соглашаться, знаю. Даша мне не друг – у меня нет друзей. Но… Я нигде, кроме Сочи, не была и… Это же заграница! Да еще и бесплатно…

– У меня визы нет. И загранпаспорта.

– Отец все сделает, – отмахивается Даша, имея в виду своего отчима. Он у нее депутат. Интересно, а шестнадцатилетней мне он прям все-все сделает? Даже согласие родителей? Впрочем, Даша уверена, что мне восемнадцать. Ей было бы странно представить работающую школьницу, но что делать – когда ты дочь матери-одиночки, а та совершенно не умеет зарабатывать деньги, приходится крутиться самостоятельно.

– А… когда? – все‐таки уточняю я.

– Через две недели. С двадцать третьего ноября по третье декабря. – Даша умильно заглядывает мне в глаза. – Там сейчас круто. Давай!

Я вздыхаю.

– Не могу.

Но она отмахивается.

– Да научу я тебя на лыжах кататься!

– У мамы день рождения первого, – объясняю я. – Даш, спасибо, но я правда не могу.

Она тоже вздыхает.

– Ну ладно. Но если передумаешь – я в последний момент и билет возьму, и бронь сделаю. Для тебя, Ленчик, что угодно!

Я натянуто улыбаюсь. Даша оглядывается на витрину и просит упаковать ей меренговый рулет с собой. Потом оборачивается и вдруг тихо говорит:

– Лен, а ты веришь в любовь?

– Что?

– Ты говоришь, надо ценить себя. Конечно, это правильно. Но что, если мы по-настоящему и любим только себя? Понимаешь, мне сейчас кажется, я влюбилась в Игоря, потому что знала: он никогда моим не будет. Мне его хотелось как достижение, как победу. Как доказать теорему, над которой лучшие ученые бились, а у меня, студентки, получилось. Теперь я на него даже смотреть не могу – зачем? Достижение получено, можно идти дальше. Мне страшно: что, если всегда так? Что, если любовь, которую воспевают фильмы и книги, лишь мечта, а настоящая – она такая, эгоистичная и одинокая? И никто нас не любит, кроме самих себя. – Даша задумчиво смотрит куда‐то поверх моего плеча и, забывшись, принимается тянуть себя за мочку левого уха, как делает каждый раз, когда на нее снисходит озарение.

А у меня начинают дрожать руки, точно от страха.

– Даш, прекрати. Не все же как твой Игорь.

Она кивает и улыбается – неискренне, только чтобы я замолчала.

– Да расслабься, Лен, я пошутила. Пиши, если насчет Куршевеля передумаешь. И вообще пиши.

Она целует меня на прощание и уходит, прихватив меренговый рулет, а я, чтобы успокоиться, иду поправить декорации – венок из кленовых листьев на двери покосился, и тыквы на подоконнике некрасиво сбились в кучу. К шарфу, повязанному на сову из кедровой шишки, прикреплена записка с телефоном и просьбой позвонить. Еще с десяток таких художеств я нахожу у свечного фонаря и гирлянды искусственных ягод на витрине.

Придется бросать работу в этой кофейне. Жаль. Мне здесь нравится. Но десять записок в день – это слишком.

Как же вы мне все надоели!

Андрей наблюдает, как я выбрасываю записки в мусорное ведро. Потом вдруг спрашивает:

– Лена, ты к ЕГЭ готовишься?

Я стою к нему спиной – и закатываю глаза.

– Конечно.

– А мама знает, что ты на контрольную работу по алгебре не явилась?

Да уж, завуч наверняка пожаловалась. Она обожает маме названивать. Толку‐то? Мама забывает заплатить за свет, а тут какие‐то экзамены.

– Наверное. Андрей Николаевич, хватит, а? Да, я прогуливаю школу, но это мое дело, и ни во что такое я вашего сына не втяну, я же обещала.

Он продолжает сверлить меня взглядом, а я невольно вспоминаю, как год назад именно Тёма (Артём Андреевич – звучит гордо, да?) привел меня сюда. Я искала работу, а Андрей – официантку. Сперва он наотрез отказал пятнадцатилетней однокласснице сына, но я тогда была совсем на мели, а мама – в очередной депрессии. Сначала мы делали вид, что я вовсе не работаю, а просто как друг прихожу с Тёмой, помогаю и обедаю, а потом и ужинаю.

Но со мной кофейня быстро стала популярна. Мужчины побежали, как мотыльки на свет, следом – их изумленные жены. А тут такие вкусные тортики! Так что Андрей разрешил мне остаться. Все по трудовому кодексу: согласие от мамы, медосмотр, никаких переработок. За этим Андрей бдительно следит. До недавнего времени он вообще ворчал, что мне учиться надо и «о чем мать думает».

А потом Тёма объявил, что влюбился. В меня. Я так старалась, так осторожно на него не смотрела – а он все равно… Даш, а ты говоришь, любви нет! Что же тогда я внушаю мужчинам – страсть? Очень может быть. Тёма ведь совсем меня не знает. Придумал невесть что и поверил.

Да, пора искать другую работу.

Тёма приходит после пяти и молча забирает у меня тяжеленный поднос с чаем, кувшином лимонада и спагетти. Андрей провожает его неодобрительным взглядом, но вечером здесь настоящий аншлаг, так что я не успеваю услышать очередную проповедь в стиле «Кончай динамить моего сына, чем он тебе не угодил?» и несусь к холодильнику за мороженым.

Всем мне Тёма угодил, мечта, а не парень: добрый, умный, надежный. Да, не плейбой и в Куршевель меня не отвезет. Зато на Врубеля я бы с ним сходила. Но не хочу, чтобы Тёма стал моим рабом. А именно это случится, если я хоть раз задержу на нем взгляд.

Рождаются люди с заячьей губой или косоглазием. А я вот с убийственным взглядом.

В семь приходит моя сменщица, и Тёма заявляет:

– Я Лену провожу.

Андрей протягивает мне пакет с тщательно запакованным ужином и тем самым рулетом из киви.

– Конечно. Только сразу возвращайся. Фрукты приедут, поможешь разгрузить.

Это давно стало ритуалом: Тёма провожает меня домой почти каждый вечер. Как в старых фильмах, несет мою сумку. Хотя до дома здесь всего сто метров, а сумка у меня маленькая. Спорить бесполезно, да я и не хочу. Мне хорошо с Тёмой, очень. Если бы я только была обычной, если бы не боялась, что Тёма сойдет по мне с ума, как уже не раз бывало… Если бы!

– Разве олимпиада по математике не завтра? Тебе не нужно готовиться? – спрашиваю я, когда мы выходим на улицу. В воздухе искрится морось, забивается в нос, плотная, как вата.

Холодно. Я ежусь и тру руки – опять перчатки забыла.

Тёма протягивает мне свои.

– Я уже готов. Надень, ты ведь замерзла.

Отказываться бесполезно. Как и говорить, что сама могла бы дойти до дома. Но я все равно говорю:

– Тут идти пять минут. Зачем, а?

Тёма оглядывается. Фонари мигают, как в фильме ужасов, а ноябрьский сумрак только добавляет страха. Если бы я верила в чудовищ, обязательно представила бы одного… Да вот хотя бы за мусорными баками слева. И вцепилась бы в Тёмин локоть, как нормальная девчонка. Тёма бы наверняка меня защитил.

В чудовищ я не верю. Вместо них в моей жизни есть…

– Серый сегодня тебя обсуждал. Ты уверена, что хочешь встретиться с ним и его дружками одна?

…мерзавцы, уверенные, что меня можно если не купить, то взять силой. И я просто обязана пасть к их ногам по первому же слову.

Я невольно прижимаюсь к Тёме. Не цепляюсь за локоть, но даю понять, что мне страшно. А зря. Он, конечно, крупный, если не сказать огромный. Я видела однажды, как на заднем дворе школы он раскидывает дружков Серого, словно медведь – гончих. Но он один, а их пятеро.

– Ты и ему отказала. – У Тёмы даже голос под стать медведю, грубоватый, хриплый.

– Как будто меня спрашивали.

Ну да, меня просто прижали к стене женского туалета и попытались не то поцеловать, не то сразу изнасиловать.

– Понятно. – Тёма, как всегда, само спокойствие. Только сжимает ручку моей сумки так, что мне страшно за кожзам – он вообще‐то хрупкий. – Поэтому Серый сегодня хромал? А всем сказал, что вчера на тренировке связки потянул.

– А про фингал он наврал, что упал с лестницы? – подхватываю я. – Тём, забудь. Пожалуйста. Я сама разберусь.

Он усмехается, как будто давая понять, что маленькая и хрупкая девушка никак не может сама разобраться даже с одним Серым, тем более – с его друзьями, а потом с иронией в голосе спрашивает:

– И как же?

Я вытаскиваю из кармана электрошокер. Симпатичный, розовый, со стразами, в виде флакона губной помады.

– Вот так. Не волнуйся за меня.

«Я уже так делала» успеваю проглотить. Тёме это знать необязательно.

Но он настойчив.

– Я все‐таки встречу тебя завтра, пойдем в школу вместе. Скажи, во сколько? – И в глаза мне старается заглянуть так преданно, как щенок.

Я хмурюсь. Если не скажу, с Тёмы станется прийти к моему подъезду в пять утра и встать на караул.

– У тебя олимпиада завтра, помнишь?

– Сбор все равно в школе, – возражает Тёма. И упрямо повторяет: – Так во сколько?

Вообще‐то я завтра в школу не собиралась. Ну да бог с тобой.

– Без пятнадцати восемь. – Я останавливаюсь у крыльца, где кто‐то снова разлил пиво, и машинально бросаю взгляд вверх, на окно нашей кухни. Свет горит – значит, мама дома. Отлично, от рулета с киви она точно не откажется. – Спасибо, Тём.

Он кивает и молча смотрит, как я вхожу в подъезд. Знаю, будет стоять еще минут пять и только потом уйдет. Вдруг я застряну на лестнице, да?

На первом этаже всего две жилых квартиры: наша и соседей слева. Они, как обычно, ссорятся – за дверью слышно, как что‐то бьется. Щелчок замка тонет в этом шуме.

Я вхожу и сразу замечаю мужские ботинки на коврике у двери. Аккуратные, дорогие, с заправленными шнурками. Хм.

Из кухни раздается воркующий мамин голос:

– Володя…

Я осторожно ставлю на пол пакет с ужином, вешаю на крючок куртку. Во-ло-дя. Не Владимир ли это Семёнович, мамин начальник, на которого она жаловалась весь этот месяц? Других знакомых Володь у нас, кажется, нет.

Интересно, она его хоть чаем напоила? Я оставляла в холодильнике шоколадные эклеры – нашла? Как бы так незаметно заглянуть – и пропихнуть им меренговый рулет, – чтобы меня этот Володя не заметил? Мама давно ко мне своих ухажеров ревнует, так что на кухне появляться сейчас совсем не стоит. А вот ужин она вряд ли догадалась приготовить. Как же быть?

Вдруг из кухни раздается приятный мужской голос:

– Выходи за меня?

Вот это поворот! Пойду-ка я еще погуляю, им явно сейчас не до меня.

Но только я тянусь к куртке, собираясь снова ее надеть, как мужчина – Володя – торопливо продолжает:

– Не волнуйся, я уверен, твоя дочь все поймет. Она ведь уже взрослая и, конечно, будет жить с нами – дом у меня большой, на троих его точно хватит…

И тут испуганный мамин голос вскрикивает:

– Нет, не будет!

Я замираю.

– Оля, ты что? – Володя, похоже, обескуражен.

Я сглатываю, а мама продолжает:

– Ты прав, она уже взрослая. И прекрасно справится сама. Ей лучше остаться здесь. И вам не придется привыкать друг к другу.

Я закрываю глаза и пытаюсь дышать ровно. Володя еще меня не видел, он не понимает. А мама отлично знает, как я действую на мужчин. «Потаскуха, вся в тебя», – говорила бабушка в Сочи, к которой мама таскалась со мной каждое лето, пока вредная старуха не померла. Эта квартира от нее осталась – хоть какой‐то плюс, раньше мы по съемным мотались, совсем тоскливо было… Почему я вспоминаю это сейчас?

Слезы жгут глаза, на мгновение мне хочется ворваться в кухню и устроить скандал. Нельзя. Мама, конечно, заслуживает счастья, а этот Володя ее, похоже, любит. Если он увидит меня… Если я ненароком на него посмотрю…

Очень осторожно, стараясь не шуметь, я нажимаю на дверную ручку и выскальзываю в коридор.

И только на улице понимаю, что забыла в квартире куртку.

Глава 2

Одержимый

Дзумудзи

Моя жена Шамирам всегда любила людей.

Любовь эта была странной, как и сама Шамирам: она играла смертными, как фишками в настольной игре, собирала их сердца в шкатулку и наслаждалась поклонением, обожанием, а еще – страхом.

Что ж, у всех свои странности. Сестра Э́а сама не своя до книг, брат Ири́ду жить не может без танца. Или вот еще Марду́к, наш младший, тоже играет людьми, почти как Шамирам, только ему по душе жестокость и насилие.

У меня тоже есть странность. Одержимость даже, как сказали бы люди. Мы живем со смертными бок о бок уже тысячу лет, невозможно на них не оглядываться, хоть люди и похожи на нас, как могут быть похожи существа, которых Мать вылепила из глины по нашему образу и подобию, а после вдохнула жизнь.

Моя странность – Шамирам. Я люблю ее, наверное, так же сильно, как Отец любит Мать. И как у Отца, любовь эта несчастна. Мое сердце первое легло в шкатулку Шамирам и первое обратилось в камень. Шамирам швырнула его мне – забери, оно больше не греет! И отправилась в объятия к очередному смертному царьку.

Я хотел бы ответить ей тем же, но люди всегда казались мне не лучше зверей. Вдобавок я брезглив. А еще думал: раз сердце окаменело, то страдать не может. Какие чувства есть у камня? Никаких. Решил: теперь станет легче.

Ошибся.

Есть любовь, от которой ты сам бежишь, потому что она причиняет тебе такую боль, что сил нет терпеть. Я прятался от Шамирам в горах, где лишь ветер гуляет среди скал. Я построил себе храм изо льда и подчинил бурю. Каменное сердце я повесил на шею. Но это ничего не изменило.

Я даже обрадовался, когда Шамирам спустилась к Эрешкигаль. Не понимал, как можно добровольно променять поднебесье на нижний мир. Но Шамирам всегда была странной. Наверное, очередной каприз. Не могла же она и правда полюбить смертного настолько, чтобы пожертвовать ради него собой?

И нисколько не удивился, когда она пришла ко мне в окружении га́ллу, которых люди зовут подземными демонами. Конечно, Шамирам не понравилось царство смерти. Она уже пожалела о своей затее и теперь жаждала вернуться. А сделать это можно, лишь предложив равноценную замену.

Когда она, бледная, несчастная, преклонила предо мной колени, я был согласен. Не мог отказать себе в удовольствии посмотреть, как гордая богиня будет просить, но знал, что соглашусь. Конечно, я спущусь вместо тебя в нижний мир, любимая! Все, что ты пожелаешь, я сделаю. Все!

И снова ошибся.

Шамирам не хотела вернуться – она хотела стать смертной. Человеком! Я впервые тогда подумал всерьез: она безумна. Как Мать.

«В нижнем мире у меня нет власти, там меня ждет вечность, унылая и безрадостная. Но твоя сила при тебе, ведь ты не спускался в царство смерти. Если ты поможешь мне, я снова обрету свободу. Тебе всего‐то и нужно, что найти мне смертных родителей и ускорить перерождение. Такая малость, Дзумудзи! Прошу!»

Она говорила о свободе, а я слышал: «Убей меня». Если я сделаю так, как она просит, Шамирам проживет короткую человеческую жизнь – и умрет. Навсегда, как любой из людей. Закон един для всех, бывший ли ты бог, царь или нищий. Ее душа попадет в круг перерождения, и то, что было Шамирам, исчезнет. Я потеряю ее навсегда.

Я не смог, и Шамирам ушла ни с чем. Ее ждала унылая вечность в подземье, но мне казалось, это лучше смерти. К кому она обратится за помощью – к Эрешкигаль? Сестра откажет, закон для нее – все. А больше помочь Шамирам некому.

Конечно, вечность в царстве смерти она не выдержала. По словам Эрешкигаль, она сбежала в другой мир, где ее не могли достать галлу, где легко затеряться. Хорошее место для беглянки – мир, про который забыл собственный Создатель.

Здесь холодно, серо и, наверное, так же уныло и гадко, как в подземье. Неудивительно, что Эрешкигаль любит приходить сюда, когда покидает свое царство. Все здесь должно казаться ей родным и знакомым.

Богиня-беглянка, к тому же пленница нижнего мира, лишенная силы, – Шамирам должна здесь очень страдать. Она привыкла к солнцу, восхищению и бесконечным удовольствиям, а вынуждена вселиться в тело смертной, как какой‐то дух или тень.

Мне кажется, это просто – найти несчастную одержимую и уговорить Шамирам отказаться от своего безумия. Я надеюсь, она согласится быстро – должно быть, жена достаточно вкусила человеческой жизни за это время. Сколько лет прошло? Двадцать? Больше? Годы для бога – что мгновения для человека. Но не когда ты застрял в теле смертного. Мне почти жаль Шамирам.

Конечно, она согласится – это выгодно нам обоим. Она вернется домой, поднимется в поднебесье, получит назад свою божественную силу и убедит Отца усмирить свой гнев. Если же нет – меня это не будет беспокоить, ведь я останусь за нее в царстве смерти и, быть может, обрету наконец покой. Раньше меня страшила такая участь, но не теперь. Даже холод подземного мира лучше любовных мук.

У смертных здесь нет духов-защитников, и мне странно смотреть на них – под серым небом среди башен-домов люди кажутся тенями. И все куда‐то спешат, не оборачиваясь, даже когда в храме, у которого я оказался, звонит колокол. Звук гулкий, мелодичный – тонет в тумане. Меня тянет зайти в распахнутые двери – внутри сладко пахнет воском и ладаном. Но я заставляю себя идти дальше, мимо людей-теней, куда зовет меня каменное сердце: к Шамирам.

Загораются фонари – свет, мертвый и тусклый, наводит тоску. В витрине слева отражается мой нынешний образ мальчишки-оборванца. Совсем не похоже на бога разрушения и бури, но Шамирам даже без сил меня узнает, а пугать людей и привлекать внимание здешних божеств нет никакого желания. Я хочу поскорее со всем покончить.

Жадные, голодные духи тянутся ко мне, умоляя: «Дай, дай!» Запах моей силы, моей благодати пьянит их, лишает разума. Несчастных давно не кормили – бросили, точно бездомных псов. Их участь – растаять и исчезнуть навсегда.

Мне нет до них дела. Но невольно представляется Шамирам: как она, без сил, смогла ужиться с ними? Она же богиня, и хоть сколько‐то благодати у нее осталось – лакомый кусочек для голодных духов. Мне действительно ее жаль. И чем дальше ведет меня сердце, тем сильнее это непривычное чувство. Каково великолепной богине жить в такой грязи, в такой вони? Не во дворце даже – в каменной клетке.

В переулке я останавливаюсь: серый, как и все здесь, дом-башня таращится в ответ стеклами окон. Внутри мне чудятся тоже не люди, а тени. Ах, Шамирам, неужели ты не смогла найти ничего лучше? Побег из царства смерти, должно быть, дорого тебе дался. Что ж, твоя беда для меня – удача: ты согласишься быстрее. Ведь так?

Ждать приходится недолго. Каменное сердце еле заметно теплеет – как и всегда, стоит Шамирам оказаться рядом. Я отвожу от дома взгляд и оборачиваюсь. Все вокруг тонет в туманном сумраке – опавшие, съежившиеся листья и замершая в воздухе дождевая взвесь. Мигает фонарь, и в его свете, неожиданно ярком, я вижу двух молодых смертных. Юноша – тусклая тень, как и все вокруг. Крупный, чем‐то похожий на Мардука, он преданно смотрит на маленькую, точеную, словно изящная статуэтка, девушку. Они о чем‐то беседуют, но я не вслушиваюсь – каменное сердце ощутимо теплеет. Шамирам здесь. В теле этой смертной. Что ж, она выбрала неплохой сосуд. Девушка кажется крепкой, здоровой и, похоже, любимой – хотя бы этим юношей.

На мгновение я думаю о том, что с ней станет, когда богиня покинет ее тело. Умрет, быть может. Впрочем, ее судьба нисколько меня не заботит.

Влюбленные прощаются: юноша остается стоять у крыльца, девушка взбегает по ступеням. Я направляюсь к ней – сейчас, хватит медлить! – когда меня знакомо обволакивает медовой благодатью, сладкой, как драгоценный нектар. Девушка скользит по мне взглядом – всего мгновение, не замечая в тени. Но я ее вижу хорошо. И замираю от неожиданности, потому что этого просто не может быть.

Волосы цвета звездного железа, что чернее ночи; взгляд искусительницы; черты, прекраснее которых невозможно представить. У смертной лицо Шамирам – юной, свежей и невинной, но все же Шамирам.

Это невозможно. Смертные рождаются порой похожими друг на друга – но не на богов! Я смотрю, и мне чудится сияние, исходящее от кожи девушки, бледной, точно лунный свет. А еще – благодать.

Дверь закрывается. Я остаюсь стоять, пораженный. Что это? Неужели присутствие богини в человеческом теле столь сильно изменило облик смертной? Должно быть, так и есть – иного объяснения я не вижу.

Но что, если у Шамирам каким‐то чудом получилось? Нет… Невозможно. Она потеряла свою силу, она не могла… Эрешкигаль не стала бы ей помогать.

Я отворачиваюсь и ловлю настороженный взгляд юноши. Он не ушел и смотрит, словно я ему враг. Смешно. Давно смертные так на меня не смотрели. После Саргона, в которого якобы без памяти влюбилась Шамирам, – никто.

Я гляжу в ответ, и каменное сердце ноет – юноша окутан благодатью. Это значит лишь одно: Шамирам действительно здесь, в теле этой девушки, и благоволит смертному. Странно, что она еще не забрала его сердце, ведь оно придало бы ей сил. Наверное, этот юноша у нее не единственный, и Шамирам бережет его. Тогда скорбная участь раба у ног сбежавшей богини для смертного всего лишь откладывается.

Он наконец отводит взгляд, а потом уходит, посмотрев на окно слева от двери. Там тоже мелькают тени, и мне опять чудится сладкий привкус меда.

Я гляжу вслед юноше. По привычке, как делал это со всеми любовниками моей неверной жены, я проклинаю его. Благосклонность Шамирам не даст ему умереть завтра, однако такие крепкие люди тяжело переносят болезнь. Что ж, так тому и быть. Возможно, эта судьба покажется ему даже лучше рабства у сбежавшей богини.

Проходит совсем немного времени. Я не успеваю решить, стоит ли навестить Шамирам в ее доме или обозначить свое присутствие и разговаривать там, где жене нечего будет разбить или сломать, в том числе и об меня. Конечно, я не чувствую боли, но ссора на глазах у смертных – это унизительно. Я так и не решаюсь – дверь снова открывается, и девушка с лицом Шамирам выскальзывает на улицу. Она вздрагивает от холода, и не нужно даже вглядываться в ее лицо, чтобы понять: она расстроена.

Не обращая на меня ровно никакого внимания, смертная смотрит на то же окно слева, потом обнимает себя за плечи и сбегает по ступеням прямо в лужу. Теперь она нисколько не напоминает мне Шамирам – сгорбленная, жалкая, несчастная.

Я смотрю, как она идет по улице мимо поникших деревьев, в темноту. Как трясутся ее плечи не то от холода, не то от слез. Смотрю, и странное чувство переполняет меня – смятение, должно быть. У нее лицо моей жены, но за тысячи лет я ни разу не видел Шамирам такой. Не могу же я жалеть человека?

Но отчего‐то не подхожу к ней, хотя времени удобнее, чтобы вызвать Шамирам, не придумаешь. Я просто иду следом.

И сам не сразу замечаю этих смертных: пять теней – их мысли понравились бы Мардуку. Приторное своеволие с гнилым душком насилия.

Девушка теперь еще меньше напоминает мою Шамирам. Жена ни за что бы так себя не повела. Она бы превратила их жестокость в свое наслаждение. Смертная же замирает, как жертва, и просто смотрит – равнодушно… Обреченно. И, когда ее толкают к стене, не сопротивляется.

Я наблюдаю. Сейчас Шамирам обозначит себя. Не может же она позволить навредить этому телу? Другого у нее нет, а стать призраком для некогда всесильной богини – воплощенный кошмар.

О нет, все это, конечно, игра. Я не единожды видел, как Шамирам расправляется с обнаглевшими людьми – так, что позавидует даже жестокий Мардук. Этой смертной достаточно лишь посмотреть на насильника. Уверен, ей об этом известно – я же видел, как старательно она избегала взгляда юноши у крыльца.

Ну же, давай, защити себя! Я чувствую, как тебе страшно, противно и мерзко. Всего лишь взгляд – и все они у твоих ног.

Но она, наоборот, отворачивается.

Я вдруг понимаю: это не игра. И еще успеваю удивиться: что мне до того? Пусть тело этой смертной растопчут, тем легче будет мне разговаривать с Шамирам. Не захочет же она скитаться, как бестелесный дух?

Но у этой девушки лицо моей жены. Я вижу, как оно кривится от ужаса, как по нему текут слезы.

И серый мир вокруг стремительно белеет.

Глава 3

Околдованная

Лена

«Бежать, – бьется в голове. – Бежать, бежать!»

Все как Тёма предсказывал: Серый, его друзья – и я. Кричать бесполезно. Однажды я уже кричала. Это был не Серый, а один из маминых ухажеров, и мне тогда едва исполнилось тринадцать. Что я услышала в ответ? «Потаскуха». Сама соблазнила – сама и виновата.

Тогда я приложила – как же его звали? – в общем, бутылкой. Мама боялась, что будет сотрясение. Ага, мы потом еле ноги унесли, когда этот сотряснутый очнулся.

Сейчас под рукой ни бутылки, ни шокера, ни даже камня. Я затравленно озираюсь, понимая, что убежать не успею.

Как мне все это надоело. Как я устала!

А может, и правда дело во мне? Если даже мама меня бросает, наверное, виновата я.

Сраженная этой мыслью, я просто смотрю, как Серый и его друзья подходят. И уже после покрываюсь липким потом от ужаса. Холодные руки ныряют под водолазку, крик замерзает на губах, а в голове теперь лишь одна мысль: «Посмотри на них! Посмотри, и все закончится».

Я очень этого хочу. Я знаю, что тогда все действительно прекратится. И пятеро парней отправятся в психушку из-за меня. Или повесятся, потому что такая – в ужасе – я не удержусь, я их сломаю. И это, как я давно выяснила, не лечится.

Нет. Ни за что. Я дала себе слово: больше никогда!

Я даже отворачиваюсь для верности. И тут что‐то происходит: я слышу, как Серый вскрикивает, а меня вдруг отпускают. В нос ударяет душный запах пыли, щеки колет от горячего песка. Путаясь в одежде, я сползаю на мокрую землю. Перед глазами мелькают тени, свет фонаря бьет в лицо, а мои руки движутся сами по себе, пытаясь поправить водолазку и натянуть джинсы.

Потом становится тихо. Тени успокаиваются, фонарь заслоняет чья‐то фигура, и звучный, странно знакомый, рвущий душу голос говорит:

– Вставай.

Я смотрю на протянутую руку – она плывет у меня перед глазами, странно раздваивается. Как будто это не рука, а какая‐то матрешка, точнее, рука в руке: одна крепкая, мужская, а поверх нее – грязная, почти детская.

То же и с человеком. Это мальчик, подросток, лет… не знаю, одиннадцати? Одет как бездомный: куртка не по размеру, рваные штаны, стоптанные кроссовки. Но под всем этим мне чудится что‐то иное. Что‐то из света, сияющее.

«Это, наверное, от страха», – думаю я. Меня действительно колотит даже не дрожь – судороги. Вот в глазах и двоится. Сейчас пройдет.

Сияющий мальчик смотрит и вздыхает. Лицо у него надменное, словно я – да и все вокруг – пыль под его ногами.

– Почему ты не забрала их сердца?

Боже, какой у него голос! Я в панике, но даже в таком состоянии это невозможно не заметить, такому голосу до́лжно поклоняться – настолько он прекрасен.

– Чт‐то?

Мне хочется, чтобы он говорил и говорил, неважно что. Вечно бы слушала!

– Ты могла забрать их сердца. И ты об этом знала. Но не сделала. Почему?

– Что? – Его голос и впрямь как музыка, но мне совершенно непонятно, что он говорит. Какие еще сердца?

Он снова вздыхает и как будто становится еще высокомернее. А потом вдруг снимает куртку – так изящно, точно танцуя, – и протягивает мне.

Меня трясет, мысли путаются. Я растерянно смотрю на мальчика-матрешку и не понимаю, что он от меня хочет.

Затем случается невероятное: куртка оборачивается плащом. Накидка, как в исторических фильмах, не то из шерсти, не то из шелка укрывает меня, точно одеяло. От нее волшебно пахнет пряностями, морем и цитрусами. И сразу становится тепло.

Я выдыхаю, даже закрываю на мгновение глаза. А когда открываю, мальчик смотрит на меня, словно оценщик на рынке. Наверное, приходит к выводу, что товар с гнильцой, но можно с ним повозиться, потому что говорит:

– Идем со мной.

– К-куда?

– Куда я пожелаю, туда и пойдешь. – В чарующем голосе слышится злость, и я вздрагиваю. Его взгляд немедленно смягчается. – Я не причиню тебе вреда. Идем со мной.

Медленно, шатаясь я встаю и действительно иду за ним – за его голосом. Он тащит меня, как на аркане.

Я как будто сплю. Не понимаю как, но мы оказываемся в пустом кафе. Никогда здесь раньше не была. Рядом никого – ни официантов, ни поваров. Искусственный огонь потрескивает в камине слева от нашего столика. Или все‐таки настоящий? У меня в глазах плывет, не могу сосредоточиться, не понимаю.

Передо мной исходит ароматным паром чашка чая, фиолетового, как ночное небо, со звездами бадьяна и полумесяцем лимона. Пахнет остро и пряно, но попробовать я не решаюсь.

Мне страшно.

Сияющий мальчик сидит напротив и изучает меня, словно бабочку в шкатулке коллекционера.

– Не бойся. Я же сказал, что не причиню тебе вреда.

Его плащ теперь давит на мои плечи, как оковы. Я почему‐то не могу его сбросить – вообще не могу пошевелиться. Язык еле ворочается, когда я спрашиваю:

– Кт‐то ты?

Мальчик улыбается мягко, точно змей-искуситель.

– А ты? Как зовут тебя, смертная?

– Чт‐то?

– Как твое имя? – терпеливо повторяет он.

– Лена.

Мальчик старательно проговаривает, добавляя:

– Лена, посмотри на меня.

Я упрямо гляжу в сторону. На стену, где пляшут наши тени: моя – нормальная, его – переменчивая. То мальчик, то мужчина, снова мальчик и опять мужчина. Или вихрь? А может, какой‐то зверь? Чудовище?

– Лена, ты можешь на меня посмотреть, – говорит он. – На меня можно.

– Отпусти меня, – вырывается шепотом.

Кажется, мальчик в ответ морщится. И тут же резко подается ко мне, хватает за подбородок, заставляя смотреть.

Земля уходит из-под ног. И вместо зала кафе вокруг зеленый луг под звездным небом. Поют сверчки, шелестят травы, и юноша-мечта склоняется надо мной. В лунном свете его кожа почему‐то светится золотом, а в глазах отражаюсь я – обнаженная, с распущенными волосами, бесстыдно раскинувшаяся.

– Шамирам, – зовет юноша.

Я вздрагиваю – и как будто просыпаюсь. Удивляюсь:

– Кто?

Мальчик отпускает меня, но не отворачивается. В его глазах, как и в голосе, мне чудится боль.

– Шамирам, прости меня…

– Кто эта Шамирам? – мой голос крепнет. – Что происходит? Сколько… Сколько я на тебя смотрела?!

Явно дольше минуты – значит, он уже должен настойчиво интересоваться, чем может мне услужить. Черт! А что, если он уже спятил?

Мальчик в ответ таращится на меня. Он и это умудряется делать надменно, но кажется таким изумленным, будто кресло под ним заговорило.

– Я… – У меня перехватывает горло. Что сказать?

А вот у мальчишки со словами все в порядке.

– Почему? – Он снова хватает меня за подбородок, а потом за плечи. И встряхивает. – Шамирам, довольно игр!

– Да кто ты такой? – вскрикиваю я и отшатываюсь, чуть не перевернув кресло. – Что еще за Шамирам? Отпусти меня!

Он растерянно моргает и действительно убирает руку. Взгляд становится задумчивым.

– Лена.

Я хватаюсь за подлокотники, потому что мое имя, произнесенное его голосом, звучит так сладко, что кажется, будто земля под ногами снова шатается.

– Выпей, ну же. Тебе станет легче.

Не размышляя, я подношу кружку с чаем к губам, вдыхаю пряный, дурманящий аромат. Потом опускаю и заставляю себя спросить:

– Ты… С тобой все в порядке? Ты не… не…

Он усмехается.

– На меня не действует твоя сила, Шами… Лена. Скажи, почему ты не защитила себя? Пять человек для тебя слишком много – в этом все дело?

– Что?..

– Но ты могла выбрать одного. И поставить их на колени, каждого, друг за другом.

– Откуда ты знаешь? – вырывается у меня.

Он надменно улыбается.

– Так почему же ты этого не сделала… Лена?

Я снова хватаюсь за кружку. В голове теснятся мысли, одна другой интереснее. Сияющий мальчик укладывает на лопатки пятерых здоровенных парней. Его куртка превращается в плащ. Ах да, и мой взгляд на него не действует. Не действует же?

Я проверяю – мельком заглядываю ему в глаза. Мальчик снисходительно смотрит в ответ.

Точно не действует. Но почему? Кто он такой?

– Лена, – его голос очаровывает, подчиняет, – почему?

Вот-вот, почему? Но отвечаю я, а не он – словно в трансе:

– Потому что испугалась. Мужчина выдержит мой взгляд не дольше минуты, большинство – еще меньше. Обычно я чувствую, как они ломаются. Если задержу взгляд после, они… сходят с ума. Чтобы точно определить время, я должна считать про себя. До тридцати. Когда Серый… В тот момент я слишком испугалась. Я бы сбилась.

– Выходит, ты их пожалела? Они напали на тебя, а ты их пожалела? – бросает он презрительно.

Я вдыхаю аромат пряностей и зачем‐то добавляю:

– Просто это не должно повториться. Больше никогда. Я слишком хорошо знаю, какими будут последствия. Мамины… друзья… Один повесился, второй выпрыгнул из окна. А один мой друг сошел с ума. Мне было одиннадцать. Я… никогда не позволю этому случиться снова.

Мальчик не перебивает, но смотрит теперь так скучающе, будто я только что провалила экзамен и все равно вымаливаю у него отличную оценку.

– Наверное, Шамирам совсем обессилела, а я зря потратил время. Разве что…

Он вдруг начинает петь – на чужом языке, слова которого я отлично понимаю. Боже, как это красиво, как… хорошо! Пряный голос, пахнущий зноем и бризом, уносит меня куда‐то на юг, где за высокими стенами величавого города раскинулась дышащая жаром пустыня. Там прекрасная богиня собирает сердца в резную шкатулку, а ее муж с тоской наблюдает, ведь его сердце она забрала первым…

– Стоп! – вырывается у меня, и чары замирают, словно струна, что продолжает и продолжает звенеть. – У нее есть муж?

Мальчик внимательно смотрит на меня.

– Да.

– И она собирает сердца других мужчин? – уточняю я. – А с телами что делает?

Он усмехается.

– Попробуй сама догадаться.

Ну да, конечно. Картина в моем воображении вырисовывается та еще: десяток окровавленных тел, у которых вырваны сердца, – и красивая психопатка рыщет от одного к другому. Самое оно для фильма ужасов. Только мне почему‐то смешно.

– Что, ее муж настолько плох? – ехидно уточняю я.

Мальчик недобро щурится.

– Почему ты так решила?

– Потому что у него жена направо и налево гуляет. Значит…

– …виноват он? – подхватывает мальчик.

Я морщусь.

– Оба. Но и он тоже. Темпераментная богиня и зануда-супруг. Представляю!

Мальчик смеется, качая головой, и что‐то бормочет на том же чужом языке. Потом снова устремляет на меня внимательный взгляд.

– Я могу продолжить?

– Да, конечно. Извини, – усмехаюсь я. Нужно уйти, но я не могу отказать себе в удовольствии послушать этот голос еще.

Итак, прекрасная богиня перебирает любовников как перчатки… То есть шпильки – в той жаре перчатки ей без надобности. В общем, перебирает, пока не встречает его. Он, естественно, красив, удачлив и умен настолько, что умудряется украсть ее сердце, а не отдать свое. Короче, богиня попала. В смысле, влюбилась.

И тут начинается мыльная опера!

Обманутый муж решает не вести благоверную к семейному психологу, а начистить физиономию ее любовнику.

– Опомнился, – бормочу я.

– Ты позволишь мне продолжить? – сердито спрашивает мальчик.

– Молчу-молчу.

Любовник от скромности не страдает и в ответ обещает оторвать богу некоторые части тела, которыми тот все равно не пользуется.

– Да этой богине везет на мужчин! Как выбирала‐то, а? Извини, продолжай.

В общем, схлестнулись эти двое, а победил угадайте кто? Правильно: бог. И вот любовник красиво отдает концы, неверная жена, она же богиня, рыдает. И, верно, в запале произносит: «Я спущусь за тебя в подземный мир, любовь моя, только живи!»

– О, дай угадаю: в подземный мир спускается обманутый муж? Чтобы не видеть больше эту стерву. Да? – насмешливо интересуюсь я.

Мальчик смотрит на меня так, будто сам бы предпочел провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть меня.

– Нет. История заканчивается иначе. Богиня спустилась в подземный мир, ее любимый выжил. Он продолжил царствовать и ничуть не расстроился. Богиня нужна была ему как способ получить трон и удержаться на нем. Она пожертвовала собой зря, – добавляет он и пытливо смотрит на меня.

– А муж? – зачем‐то интересуюсь я. – Который, по твоим словам, так сильно ее любил. Тоже не стал вызволять ее из этого вашего подземного мира?

– После всего, что она сделала, ты правда ждала, что он вступится за жену? – поднимает брови мальчик.

– Вот и вся любовь, – заключаю я.

Мальчик молча смотрит на меня. Я кусаю щеку изнутри, стряхивая наваждение.

– Что ж, спасибо тебе. И легенда интересная. Но я, пожалуй, пойду. Уже поздно.

Мальчик склоняет голову набок.

– У нее есть продолжение. Оте… Верховный бог пожелал уничтожить людской род, и вступиться за него больше некому.

– А что, та богиня любила людей? – удивляюсь я. И сама же отвечаю: – Ну да, нужно же было у кого‐то сердца вырывать. И что? При чем тут я?

Мальчик прищуривается.

– Тебя это совершенно не волнует? Люди умрут.

– Это же всего лишь легенда. Еще раз спасибо тебе большое, держи свою куртку, то есть плащ. Я пошла.

Мальчик смотрит, как я встаю, потом пошатываясь иду к двери. Взгляд у него странный – все еще высокомерный, но вместе с тем как будто… обреченный.

– Лена, ты ключи забыла. – Его голос останавливает меня у порога.

Я оборачиваюсь. И ловлю связку ключей с брелоком-котиком – ту самую, которую действительно оставила дома!

– Откуда?..

Мальчик снисходительно улыбается. И вдруг превращается в того юношу-мечту, что целовал меня в видении на лугу под звездами. Его лицо до боли знакомо – эти острые скулы, правильные, словно по линейке выверенные черты. Волосы – золотистые кудри до плеч, я знаю, что они мягкие, в них приятно зарываться пальцами. А глаза выдают вечного страдальца. Я посмеивалась над этим его отчаянием, потому что он сам его выбрал. Только надменная улыбка кажется странной – мне он всегда улыбался мягче, нежнее. Еще я знаю, что, когда он встанет, моя макушка окажется на уровне его груди. Он хорошо сложен, у него фигура атлета. И конечно, мне известно его имя…

– Дзумудзи, – выдыхаю я, точно в полусне.

Он вздрагивает, потом поднимается. Но я уже захлопываю дверь. Хватит, с меня хватит! Я не знаю, что произошло, – и знать не хочу!

На улице тихо и пусто. Сколько прошло времени? Ни следа Серого и его друзей. У меня мелькают мысли: не стоило ли вызвать им скорую? что сделал этот мальчик, который совсем не мальчик? и что это только что было?

Нет, меня это точно не касается! А Серый с друзьями обойдутся – они вообще на меня напали. Я не дура, я не пойду их проверять. Чтобы они продолжили начатое? Вот уж нет!

С черного беззвездного неба срывается ледяная морось. Я тут же принимаюсь стучать зубами от холода – и хорошо, это придает мне сил и скорости. Надеюсь, мама уже разобралась со своим Володей, потому что прямо сейчас мне плевать, увидит он меня или нет. Я замерзла, устала, разбита и хочу только одного: упасть в теплую постель. И никогда-никогда больше не вспоминать этого… как его… Дзумудзи?

Что за имя такое? Откуда оно у меня в голове?

А, неважно! Бр-р-р, как же холодно!

Прежде чем дверь подъезда захлопывается, мне чудится чей‐то силуэт под фонарем у крыльца. Я даже оборачиваюсь, но тут же останавливаю себя. Мало ли, прохожий?

А с меня хватит!

Глава 4

Обреченный

Дзумудзи

Комната смертной такая же серая и унылая, как и все вокруг. Вдобавок она еще и бедна. «Ты и правда лишилась разума, Шамирам, раз согласилась жить в таких условиях», – думаю я, оглядываясь.

Выцветшая бумага, которой в этом мире оклеивают стены, пузырится и отслаивается. Пол, застеленный даже не ковром, а чем‐то вроде переработанной смолы – кажется, здесь эту смесь называют «линолеумом», – местами продавлен, а рисунок или стерт, или покрыт пятнами. Мебели так много, что свободного места почти нет: низкая кровать упирается в стол, рядом ютится подобие кресла.

Так теперь выглядит твой храм, Шамирам? Неужели он тебе по нраву? Я знаю, ты там, в теле смертной девочки, которая спит сейчас так крепко, что не слышит, как крадется к двери ее мать. Это так нелепо, что даже смешно.

Если хотя бы на мгновение представить, Шамирам, что у тебя получилось и ты действительно переродилась в человека, – неужели выбрала родиться у такого ничтожества? У испуганной, запутавшейся, стареющей женщины, которая боится тебя, но не как должно жрице – с благоговением, а как соперница – с завистью? Нет, это невозможно. Даже без сил ты нашла бы кого‐нибудь интереснее и богаче. С нищими ты, бывало, развлекалась и даже утверждала, что в твоих глазах смертные равны. Но благословляла только царей.

И уж конечно, жена моя, ты встретила бы меня, украшенная рубинами – сердцами мужчин, которые тебе приглянулись. Они сделали бы тебя сильнее и подарили бы удовольствие, которое ты так ценишь.

Что ж, Шамирам, воля твоя. Знаю, ты меня услышала. Я понял это, еще когда ты обвинила меня в нашем разладе. И позже, когда повторила свои последние слова – те, что бросила, уходя. Помнишь? «Вот и вся любовь». Они тонули в вое галлу, но я услышал.

Не знаю, какую игру ты ведешь, Шамирам, и для чего сделала смертную похожей на себя внешне. Меня это не касается. Пусть люди в нашем мире умрут – мне нет до них дела. Я пришел лишь потому, что не хотел становиться камнем. Помнишь, Мать грозила проклясть любого, кто снова поднимет руку на ее смертные игрушки? Она наверняка имела в виду Отца, потому он, быть может, и не захотел сделать все сам. Но мне от этого не легче. Наша Мать безумна, она никого не пощадит – тем более сына, который так похож на ее постылого мужа.

Но ты и так это знаешь, Шамирам. Тебе все равно. Для тебя я один из многих. Первый, но не единственный. К чему меня жалеть?

Может, оно и к лучшему. Надеюсь, став камнем, я наконец обрету покой. Теперь такой исход кажется большой удачей, если не счастьем.

Глупец. Не стоило искать тебя, Шамирам. Не стоило. Снова я угодил в прежнюю ловушку: решил, ты нуждаешься во мне и мы поможем друг другу. Забыл, что тебе не нужен никто. Меньше всех – я.

Что ж, прощай. Мне довольно знать, что ты жива, что ты есть. Безумная, но, быть может, по-своему счастливая.

Я бросаю последний взгляд на смертную девочку – она вздыхает во сне и улыбается так знакомо, что мое каменное сердце теплеет. Мысли вмиг исчезают, намерение уйти кажется жалким – в этот момент я готов остаться и служить ей, как последний дух, только бы рядом быть. Всего лишь потому, что она похожа.

Когда дверь в комнату открывается, я едва успеваю прийти в себя – стать невидимым и не испепелить смертную женщину за то, что потревожила если не дочь, то хотя бы меня.

– Лена? Ты спишь?

Девочка вздрагивает, но я кладу ладонь на ее лоб, и она засыпает еще крепче.

– Лена? – снова зовет женщина. – Я хотела попрощаться.

«Уходи, – думаю я. – Разве мало вокруг тебя благодати Шамирам? Она уже призвала для тебя сладкую судьбу. Довольно. Что бы ты ни сделала для моей жены, больше она тебе ничего не должна».

– Прости, – голос женщины такой же тусклый, как и она сама, – но так будет правильно. Тебе лучше одной. Ты поймешь. Конечно, поймешь.

Она судорожно вздыхает и очень аккуратно закрывает дверь.

Я убираю руку со лба смертной и едва не смеюсь над былым наваждением. Зачем мне оставаться? Шамирам я не нужен. У нее здесь свои игры, мне в них нет места.

– Дзумудзи, – бормочет смертная и улыбается.

Избегая смотреть на нее, я снимаю с шеи оплетенное шнурком сердце. Когда‐то оно сияло ярче солнца, но минули века, и оно погасло, обратилось в камень, став на вид не чудеснее обычной гальки. Перестало греть. Наскучило Шамирам.

Я кладу его на кровать рядом с девочкой. Замираю, когда тонкие пальцы сжимают шнурок. Смертная вздыхает, не просыпаясь, а мне мерещится искра внутри камня. Только этого не может быть, ведь у Шамирам недостанет сил его пробудить. Теперь она всего лишь слабая богиня в теле обычной смертной. И если ей этого довольно – да будет так.

Больше не оглядываясь, я покидаю комнату, едва не столкнувшись на крыльце с женщиной, матерью смертной девочки Лены. Мужчина рядом с ней как раз во вкусе Шамирам: высокий, широкоплечий и услужливый. Он без слов забирает у женщины сумки, потом проверяет, удобно ли она устроилась. Тепло ли ей, не хочет ли она чего‐нибудь.

Я наблюдаю, как они уезжают, и думаю, что эта тусклая женщина все же умна. Шамирам забрала бы ее мужчину за одну эту услужливость.

Но меня это не касается. Я покидаю стылый серый мир – не без удовольствия. И даже с облегчением. Дело сделано, решение принято. Шамирам я больше не увижу, но это и к лучшему. Достаточно я терзался и позволял вовлечь себя в ее игры.

Мне даже хочется уничтожить людей прямо сейчас. Прав Отец: что может быть проще? Всего‐то обрушить на них бурю, какой еще не бывало. День-два, и даже воспоминаний не останется. Зачем Мать создала эти жалкие подобия нас? Мир без них был чище.

Где‐то он таким и остался – скажем, на этом священном, а значит, запретном для простых смертных лугу. Я стою по пояс в траве и смотрю, как далеко на востоке разгорается рассвет. Звезды медленно гаснут, воздух наполняется ароматом полевых цветов, полоска горизонта светлеет, сумрак растворяется, а небо становится золотым.

Это красиво и привычно: четкая, слаженная работа духов. Порядок, который так любит Отец – и я вместе с ним.

А если действительно очистить мир от смертных сейчас? Отец зачем‐то велел подождать три месяца. Хотел, чтобы Мать пробудилась ото сна, узнала о его решении и умоляла от него отказаться? Не знаю, но вряд ли Отец прогневается, если я начну раньше. Мать же все равно узнает. Разве не лучше поскорее все закончить?

К тому же гнев Отца вряд ли будет меня волновать потом, когда Мать проснется. Она обрушит на меня свой. Что может быть хуже? Ничего. И наглядный тому пример – судьба нашего мятежного брата-солнца.

Давным-давно, когда Отец с Матерью еще жили в согласии, у них появился первый бог-сын – лучезарный У́ту. Говорят, он мог создавать жизнь наравне с Отцом и Матерью. После него никто не был так же могуществен – даже Шамирам, старшая из нас.

Она появилась позже, когда Уту захотел себе жену. Не знаю, решил ли он, что Шамирам станет любить его безусловно лишь потому, что создана для него. Если так, то его ждало жестокое разочарование: Шамирам ему отказала. Он зажег для нее звезды и луну, чтобы вечно они украшали небосвод как символы его любви. Но гордая богиня все равно его отвергла.

Помню, как спросил ее: «Почему?» Боялся повторить его ошибку. Меня создали для Шамирам уже после того, как судьба Уту была решена. Отец и Мать не желали, чтобы дочери было одиноко.

«Потому что он не любил меня, Дзумудзи, – ответила Шамирам. – Ты не говорил с ним, иначе сразу бы понял. Уту – лучезарный гордец, который ежедневно кому‐то что‐то доказывал. Я была нужна ему как трофей и лишь потому, что выбора не было. А еще – потому, что отказала».

«Но неужели тебе не было лестно? Звезды и луна так красивы, а он подарил их тебе!»

Шамирам в ответ рассмеялась: «Красивы, не спорю. Но зачем они мне? Уту их сотворил, чтобы я восхищалась: ах, как он могуществен. Его не интересовало, нужны ли они мне, хочу ли я их. Просто однажды небо засияло, а он заявил: “Это для тебя”. Потом очень удивился, когда я ответила: “Благодарю, но не стоило”».

Обиженный Уту сошел с небес на землю и основал страну, которая сейчас носит название Черное Солнце. Смертных тогда не было – Матери еще не пришло в голову слепить из глины фигурку и вдохнуть в нее жизнь. Вместо людей Уту создал духов, почти равных по силе богам, и населил ими свое царство.

«Когда Отец узнал, – рассказывала Шамирам, – он был в бешенстве».

«Но почему?»

«Что ты, Дзумудзи, это же непорядок! Не вписывалось самовольство Уту в Отцовский план. А значит, должно было исчезнуть».

Отец действительно призвал к себе сына и повелел вернуться на небо. Уту отказался. Больше того, он обвинил Отца в зависти и попросил отпустить его царствовать. «Чем я хуже тебя? Ничем».

Так началась первая в мире война: моря кипели, земля высыхала, горы крошились.

«Самое забавное, что никто в итоге не получил того, чего хотел, – вздыхала Шамирам. – Отец потерял мир, в котором так долго наводил порядок, а Уту – свой ненаглядный клочок земли, где мнил себя господином».

«А что же Мать?»

«Наблюдала и не вмешивалась. Как и я. Нам не было дела до войны. Признаться, мы обе понять не могли, что послужило ее причиной и почему нужно было стольким жертвовать для победы».

Уту и правда был могуществен: шли века, а ни одна из сторон не могла одержать верх. Пока не вмешалась третья.

Шамирам рассказывала так: «Мне надоело. Земля горела, небеса пылали, и только на горе Уту оставалось некое подобие благополучия. Его духи хотя бы не ходили с кислой миной, как Мать, и не срывали на других злость, как Отец».

Шамирам объявила, что отправляется к брату, дабы убедить его сдаться.

А Уту решил, что сестра наконец выбрала его сторону. «Снова принялся творить для меня звезды. Видишь, Дзумудзи, как их много? Таково самомнение нашего брата».

Тем временем Отец объявил, что Уту похитил Шамирам и теперь держит ее в плену. Даже как будто пытает.

«Думаю, – говорила Шамирам, – кто‐то из духов Уту его предал. Мать не поверила бы Отцу без доказательств».

Так или иначе, но гнев Матери оказался куда страшнее гнева Отца. Она разрушила оплот Уту, уничтожила его духов. «Не всех, – добавляла Шамирам. – Некоторых мне удалось увести».

А самого Уту Мать прокляла. С тех пор каждое утро лучезарный бог садится на сияющую колесницу и едет по небу, только чтобы вечером, умирая, омыть его своей кровью.

Так в наш мир пришла смерть. А у Шамирам появилась младшая сестра Эрешкигаль. Но это уже другая история.

С тех пор никто не смел бросить вызов Отцу. Только Шамирам – когда снова и снова спасала людей от его гнева.

«Ты не боишься, что с тобой сделают то же, что и с Уту?» – спросил я однажды. Шамирам рассмеялась: «Конечно, нет. Уту намеренно повздорил с Отцом, а я никогда так не поступлю. Зачем? Своего можно добиться не только силой».

Я смотрю на сияющую колесницу брата и понимаю, что меня ждет нечто похожее. Мать обещала превратить убийцу людей в камень. Но только ли?

Еще не поздно вернуться к Шамирам, упасть ей в ноги и просить вернуться. Она смягчит гнев Отца, ее он послушает.

Я заставляю себя не двигаться и смотреть на солнце. Ничего не выйдет. Шамирам не согласится, мое унижение ни к чему не приведет. Я знаю ее достаточно, чтобы предсказать: она может сделать вид, что сочувствует, а сама использует меня и ничего не даст взамен.

Смешно. Если выполню приказ Отца – прогневаю Мать, если откажусь – рассердится Отец.

Выхода нет. Я должен смириться и принять это.

Но у меня не получается.

Глава 5

Лишняя

Лена

Мне снится, что я собираю мужские сердца в шкатулку. Вообще‐то на настоящий орган они вовсе не похожи, больше напоминают звезды и поначалу, сияя, жгут мне руки. Украшения, достойные богини. Но время идет, сердца угасают, как и мужчины, которые их подарили. И от тех, и от других я избавляюсь. Не стану же я хранить наряд, который износился, даже если с ним связаны приятные воспоминания? Зачем? Мне сошьют новый.

Десятки, сотни мужчин – и их сердец. Я купаюсь в любви, пресыщаюсь страстью, но мне все мало. И тогда…

Сон обрывается, как всегда, на самом интересном месте. Мне еще чудится в руке одно из окаменевших сердец – тех, что больше не греют. Нет-нет да в них мелькнет искра, но не больше.

Я моргаю, однако камень не исчезает. Он теплый и действительно искрится.

Боже, как голова болит! И горло. Кажется, я вчера простыла, пока бегала по улице без куртки. Интересно: Серый мне вроде бы не привиделся, а вот кафе и странный мальчик наверняка приснились. А мама с ее Володей? Ну, это уж точно сон, мама меня не бросит.

Я сажусь и рассматриваю затейливую шнуровку, оплетающую камень. Красивая. Не помню, как он у меня оказался, но весь вчерашний вечер в памяти размывается, а значит, я вполне могла сама эту поделку откуда‐нибудь притащить. Не первый раз – я люблю такие авторские работы. Чтобы «не как у всех» и стильно.

А все‐таки – что вчера было? Может, и Серый приснился? Мы с Тёмой о нем говорили, вот и… Хм. Ладно, черт с ним.

– Ма-а-ам? – робко зову я. – Ты дома?

В ответ тишина.

На часах полвосьмого, значит, мама еще не ушла. Сегодня пятница, ей пора на работу. Проспала, наверное.

– Ма-а-ам, пора вставать, – уже тише добавляю я, потому что горло неприятно саднит и лучше его не напрягать.

Снова нет ответа. Вот соня!

Зевая, я бреду на кухню, ставлю чайник, жарю омлет. Потом делаю кофе, собираю все это на поднос и иду в ее комнату.

– Мам, ты опозда…

Комната пуста. Кровать аккуратно застелена, дверца шкафа приоткрыта. Книги по архитектуре – мамины любимые – исчезли.

Я ставлю поднос на журнальный столик и замечаю записку:

«Тебе будет лучше без меня».

Буквы скачут, слева на бумаге пятно.

Ну что ж, теперь я знаю, что Володя мне точно не приснился.

Мамин телефон молчит. Я слушаю гудки и понимаю, что меня, похоже, отправили в черный список.

Ах так?! Тогда я… Тогда, мама, я съем твой завтрак!

Это все, на что хватает моего спокойствия – или, вернее сказать, шока. Я уминаю омлет, едва не захлебываюсь кофе. А потом кричу так, словно меня режут. За стенкой даже соседская вечная дрель затихает.

Не помогает – только горло сильнее болит. А злость никуда не исчезает. Да, я зла! Сейчас что‐нибудь сломаю!

Звонит телефон.

Я замираю и, прочистив горло, не глядя провожу пальцем по экрану.

– Лена, у тебя все в порядке?

Тёма. Ну конечно. Черт! Нет, у меня не все в порядке! Меня бросили! Как надоевшую собаку! Только с будкой! И то еще не факт. Как она могла, как?!

– Просто уже почти восемь, – добавляет Тёма.

«Мне плевать!» – чуть не кричу я. Но перед глазами появляется образ Тёмы, преданно ждущего у крыльца. Наверняка с семи, с него станется. Замерзшего, уставшего. Он этого не заслуживает.

– У тебя же олимпиада, ты на сбор опоздаешь, – хриплю я.

А в ответ взволнованно:

– Лен, ты не заболела?

Точно! Я ж заболела.

Старательно кашляю в трубку:

– Да, Тём, прости, неважно себя чувствую. Я еще посплю, а ты иди, ладно? Я сегодня дома.

Он верит. Еще бы – он всегда мне верит. Наверное, если я скажу, что небо зеленое, а земля квадратная, он и тогда согласится.

– Я тебя разбудил, да? – Его голос мигом становится виноватым. – Я звонил, но ты не отвечала.

Конечно, я же была очень занята, пока истерила.

– Удачи, Тём, – хриплю я, надеясь, что хотя бы мои слова его успокоят. – Победи там всех. Ни пуха.

– К черту, – отвечает он. – У тебя есть лекарства? Можно я зайду к тебе потом? И обед занесу.

Да что же это!.. Мне кажется, еще немного, и я лопну – от гнева, стыда, жалости и беспощадной несправедливости.

– Лен? Можно мне сейчас зайти? Открой, а?

– Не надо. – Я опять кашляю, кашель хорошо маскирует всхлипы. – Ты же заразишься. Тём, иди, дай… – Я беру себя в руки и добавляю: – Дай уже поспать, а?

И отключаюсь.

Он уходит – я наблюдаю в окно, спрятавшись за занавесками. Мне очень хочется, чтобы все было не так, чтобы он вернулся, а потом… А потом его сердце потухло бы, как серая галька. Господи, что я несу!

На кухне старые, еще бабушкины часы с кукушкой отбивают восемь. Надо собраться, думаю я. Надо что‐то делать. Что‐то решать.

О, точно! Надо покончить со школой! Выпускной класс, ЕГЭ – на кой черт оно мне надо? Я собиралась уйти после девятого, но как же! Мама завелась со своим «ты должна поступить в университет, ты должна доучиться». Зачем? Мне колледжа за глаза хватит. Но мама капала и капала на мозги, и совсем плохо стало, когда о моем решении узнала бабушка. Она долго орала на маму по телефону, а мама, соответственно, долго и со слезами уговаривала меня «не совершать ошибки, не ломать себе жизнь». Всему виной семейная традиция: все учились в университете, и ты никуда не денешься.

Я и не делась. Даже мечтала о театральном. Или о дизайне – никак не могла выбрать. Школа окончательно стала моим кошмаром, и если б не Тёма, алгебру я давно бы завалила.

Так вот, ничто теперь не мешает мне с этим кошмаром покончить! Пойду и лично скажу директрисе, чтоб больше она меня не беспокоила. И документы заберу. Имею же право? Или нет? Да и черт с ним! А потом… потом…

Что это глупо, по-детски и на директрису не подействует, я подумала, конечно. Вскользь. Ну очень хочется на ком‐то злость сорвать! А в школе, кстати, Серый. Ну что, милый, правда вчера была или сон, не знаю, но, если ты еще раз меня тронешь, я тебя познакомлю с моим лучшим другом шокером. Он тебе понравится, обещаю.

Первым уроком сегодня как раз алгебра, и мне везет: математик опаздывает (олимпиадников, наверное, отправляет).

В классе с каждым моим шагом нарастает тишина. Точнее, монотонное «шу-шу-шу», особенно со стороны девочек. Кто‐то вытягивает ногу, чтобы я споткнулась, кто‐то закатывает глаза, мол, снова эта разоделась, хотя я никогда в школу не наряжалась. Но это неважно, потому что, даже явись я в балахоне, парни все равно будут на меня пялиться, а девчонки – обзывать подстилкой.

Ненавижу их всех.

– Ого, кто к нам пришел! – Серый с последней парты беззастенчиво рассматривает меня, а я – его.

Синяк под глазом вроде мой, еще с того раза в туалете, а больше ничего и нет. Зато меня пробирает дрожь. Я сразу вдруг понимаю: нет, это мне вчера не приснилось.

Серый что‐то еще добавляет, его друзья гогочут и улюлюкают, а я думаю: ты мне за все сейчас, гад, ответишь. Думаешь, ты такой крутой? Ну-ну. Глянь, как у тебя рубашка удобно на груди расстегнута. Шокер у меня не мощный, убить не убьет и даже не покалечит. А вот организовать тебе, сволочь, обморок я им могу.

Вот тебе!

Улюлюканье обрывается.

Серый валится в проход между партами. Я смотрю на него секунду – дышит, гад, конечно, – потом отворачиваюсь и иду к двери, когда та распахивается у меня перед носом.

– Любимова! – рявкает завуч.

– Да здесь я.

Завуч таращится на меня так, словно я притащила в школу винтовку и грожу расстрелять здесь всех к чертовой матери.

– К директору! Щас же!

– Иду, – со вздохом говорю я и убираю шокер от греха подальше, а то заберут, а новый денег стоит, да еще и шестнадцатилетней мне его не продадут.

За спиной шепчутся одноклассники. Кто‐то подает здравую мысль позвать медсестру. Кто‐то пытается помочь пришедшему в себя Серому подняться.

Да пошли вы все!

Татьяна Ивановна Грымза, наш директор – ха, не только мне «повезло» с фамилией, – упражняется в ораторском искусстве. На мне. Попросту говоря, орет:

– Это незаконно! Я должна вызвать полицию!

«Никого ты не вызовешь, – думаю я. – Трясешься за репутацию школы». Месяц назад, когда Серый с друзьями избили кого‐то из младших классов на заднем дворе, Грымза тоже орала. Скорую потом вызвали в соседний квартал, где жертва Серого каким‐то чудом оказалась. А что? Не на территории школы и после уроков. Не прикопаешься.

– Тебе повезло, что с бедным мальчиком все в порядке, – говорит наконец директриса нормальным голосом. – Ты могла нанести непоправимый вред его здоровью, ты это понимаешь?

А если бы этот бедный мальчик изнасиловал меня прямо в школе, я бы тоже очутилась в соседнем квартале? И как всегда – «сама виновата»?

Я поднимаю голову и старательно улыбаюсь.

– А вы понимаете, что цвет этой помады вам не идет? Вы с ним похожи на клоуна.

– Что? – выдыхает директриса. И тут же растерянно добавляет: – Но это же «Шанель»…

– Да хоть «Герлен» с алмазами. Лучше потратьте деньги на толкового косметолога. У меня есть пара контактов, я вам их оставлю, если хотите. Пройдите процедуры, подтяжку, возможно, уколы. Разберитесь с порами – если пудрить пористое лицо, да еще и с жирной, как у вас, кожей, получится обратный эффект. Пудра забьется в поры и все выделит, а не скроет. – Я поднимаю брови и позволяю себе самоуверенно усмехнуться. – Посмотрите в зеркало. Вас ничего не смущает?

Грымза сглатывает и, похоже, машинально тянется в ящик стола. Наверное, держит там косметичку.

А я вхожу во вкус:

– Еще вам нужен хороший колорист. Вам не идет холодный цвет волос, сразу плюс десять лет к возрасту. Это и одежды касается. Между прочим, вы давно измерялись? Эта блузка не должна так сидеть, особенно в области груди. Вы комфортно себя чувствуете?..

– Родителей! – перебивает директриса. – В школу! Немедленно!

Меня разбирает смех.

– Да без проблем. Звоните, давайте. Может, хоть вам она ответит. Подсказать номер?

Мама действительно отвечает. Грымзе, постороннему человеку, а не мне, дочери. От этого так горько, что хочется посильнее ужалить директрису. Низко и некрасиво так поступать, но прямо сейчас мне плевать.

– Пока ждем, – говорю я, когда Грымза кладет трубку, – послушайте, какой стиль одежды будет на вас идеально смотреться. Между прочим, вы знаете, что это подделка, а не «Луи Виттон»?

Очевидно, нет. Директриса в лучших комедийных традициях хватает сумочку.

– Замолчи! Как ты смеешь?!

– Вам, наверное, кто‐то значимый ее подарил? – Я продолжаю улыбаться. Дорогуша, слышала бы ты, какие истерики мне Золушки закатывают! Ты им и в подметки не годишься. – Не волнуйтесь, подделка хорошая. Я подскажу, как можно ее обыграть…

Директриса встает и вместе с сумочкой принимается пятиться к двери. Но я сижу к выходу ближе и оказываюсь там раньше.

– Первым делом нужно определиться с цветами. Уверена, вам подойдет серый. Вы не пробовали? Не мышиный серый, конечно, а, к примеру, стальной. Или серебряный? Гейнсборо? Циркон? Муссон?

Директриса снова пятится – на этот раз к столу.

Так мы следующие полчаса и ходим кругами. Я успеваю рассказать про узоры и текстуры тканей, потом про основы минимализма – Грымзе он явно по душе. Или она просто не подозревает, что аксессуары – мастхев в законченном образе.

Бледная, запыхавшаяся мама врывается в кабинет, когда Грымза уже на последнем издыхании. Я замолкаю и морщусь, потому что первым делом мама принимается извиняться. А Грымза, придя в себя, снова орет: «Вы знали, что ваша дочь носит в школу электрошокер?!»

Голова снова раскалывается. Я наблюдаю, как мама съеживается перед директрисой, точно кролик перед удавом, и мне одновременно стыдно и больно. Никакого торжества, даже злоба умерла. Я смотрю на помолвочное кольцо у мамы на пальце и думаю, что, может, так и должно быть? О ней теперь будет заботиться Володя. Я больше не нужна.

У школы ее ждет машина. Мужчина за рулем с интересом смотрит на меня. Он похож на личного водителя – вряд ли это тот самый Володя.

– Лен, ты… – неуверенно начинает мама.

– А ты не думала сделать аборт, когда залетела? – вырывается у меня. – Не пришлось бы возиться с ненужной дочерью.

Мама краснеет. Бабушка давно меня просветила, что не будь в их семье аборт грехом и стыдом, я бы не родилась. «Залет» – стыд еще больший, но тут уж ничего не поделаешь. Хотя она до конца жизни маму за это пилила.

– Не смей так говорить!

– А почему? – Я смотрю в мамины сверкающие от слез глаза. – Это же правда!

Она выдыхает и замахивается. Я прижимаю руку к щеке – не первая пощечина в моей жизни, но сейчас что‐то внутри обрывается.

– Я тоже люблю тебя, мам. Будь счастлива.

Давно мне не было так плохо. Может, даже никогда.

Дома холодно и пусто. Я иду на кухню и устраиваю там такой погром, что самой страшно становится. Потом кое‐как прибираюсь.

Ну вот, вдобавок я еще и устала. А ведь на работу пора… Да и черт с ней.

Я звоню Андрею сказать, что заболела. Но не успеваю и рот открыть, как слышу гневное:

– Ты уволена.

Мне кажется, я ослышалась.

– Что? Но почему?

В трубке слышится отголосок сирены, и у меня тревожно сжимается сердце.

– Почему? – голос Андрея звенит от злости. – Я говорил тебе не впутывать моего сына? Надеюсь, теперь ты собой довольна!

На этом звонок прерывается. Я поскорее набираю Тёму, но тот не отвечает.

Нужно узнать, что случилось. И почему Андрей считает, что я виновата? Может, Тёме стало плохо на олимпиаде из-за того, что он утро провел на моем крыльце и замерз?

Нужно узнать, но у меня совсем нет сил. Я бреду в комнату, падаю на кровать и тут же засыпаю. Пара часов ничего не изменит. А потом – потом я буду обзванивать больницы. Наверняка он в нашей районной. Это же сирена скорой была, да? Тёма здоровый, как медведь, не может быть с ним ничего серьезного. Надеюсь.

Мне снится город в огне. Дым поцелуем горчит на губах. Мольбы танцуют в воздухе, щекочут уши, стонут: «Шамира-а-ам!» Я счастлива. Мне нравятся огненные реки – как они текут по широким улицам, обнимают зубчатые стены. И только когда пламя лижет подножие моего храма, я морщусь. Всё, довольно.

– Пусть мне построят золотые ворота. – Голос одновременно мой и чужой. Разве так бывает? Наверное, раз это сон. – И украсят их лазурью.

В ответ мне целуют сандалии и клянутся, что сделают всё, лишь бы великая богиня смилостивилась.

«То‐то же», – думаю я и приказываю огню остановиться.

А когда просыпаюсь, первым делом лезу в поисковик: «Что делать, когда тебе снится, что ты бог?» Заодно проверяю уведомления на телефоне. Ничего нового. И тут меня накрывает: Тёма! Но не успеваю набрать номер, как телефон мигает и выводит сообщение:

Ты как?

От Тёмы. Выдохнув, я бросаюсь ему звонить. Но Тёма сбрасывает, затем присылает:

Не мочь пока говорю. Отец рядом.

Ага, и пишет за тебя Т9. Я кусаю губу и прошу в ответ:

Пришли смайлик, если с тобой все в порядке.

Он шлет даже три смайлика. Один с рукой – большой палец вверх, другой – улыбка, третий – поцелуй.

Я с облегчением выдыхаю. Значит, все хорошо.

А Тёма добавляет:

Я слушать школа ты серый ух.

Я уточняю:

Ты в больнице?

Все хорошо.

И добавляет еще смайлики, такие же оптимистичные.

«Позвони, когда сможешь», – набираю я и тут же стираю. Нельзя, не нужно привязывать к себе этого хорошего мальчика. Ему нужна нормальная девочка, не я. К тому же это все мой взгляд, иначе бы Тёма и внимания на меня не обратил. Им всем нужна не я, а красивая кукла. Тёма не исключение. Просто он такой добрый, что я иногда забываюсь.

Поправляйся скорее.

Я опускаю телефон.

Мир вокруг черно-серый и пустой, в нем клубится мгла, и мне снова слышится запах дыма. А, нет, это сосед на крыльце курит, а у меня открыта форточка.

Я сижу на кровати, смотрю в одну точку и чувствую себя одинокой и ненужной. Если бы меня вдруг не стало, кто‐нибудь заметил бы? Да, конечно: мама и Тёма. Обоим бы стало легче.

Это так грустно, что я не могу сдержать слез. И, плача, кажется, засыпаю.

На этот раз мне снится камень-подвеска на прикроватной тумбочке. Тот самый, который я вчера откуда‐то принесла. Он искрится, еле-еле, но так красиво и завораживающе – невозможно оторваться. Я беру его в руки – он теплый и приятно шершавый. Я снова изучаю шнуровку, потом – эти странные искры. И думаю: вот бы домой! Почему‐то во сне я уверена, что мой дом не здесь.

Сам собой встает перед глазами город – тот, что горел. Сейчас он окутан лиловым сумраком. В воздухе кружатся розовые лепестки, солнце гаснет, бросая последние лучи на статуи ягуаров и лазурь ворот.

Под ногами вниз убегает мраморная лестница. Уверенная, что все это сон – а что же еще? – я шагаю на первую ступень.

Глава 6

Скованный

Саргон

Ненависть плотным туманом окутывает великий Уру́к и дымом горчит на языке. Она пьянит, валит с ног, как пиво в Нижнем городе. Я чувствую ее каждое мгновение – но сейчас сильнее всего.

По Крепостной улице кони ступают медленно: народ должен увидеть своего царя и выказать ему почтение. Народ видит: я жив, я силен. И безоружен – потому что доверяю вам, урукцы. Ради вас я, возлюбленный Шамирам, отказался от своей богини. Для вас я живу – и умру, если понадобится.

Конечно, я давно не молод, но годы подарили мне опыт, а не забрали силу. Я готов хоть сейчас вести армию в бой. Нам не страшны ни демоны пустыни, ни дети Черного Солнца, ни жрецы Земли Кедров. Вместе мы могущественны. Вместе – непобедимы. Любите меня, урукцы, большего я не прошу!

Все это ложь. За поясом у меня спрятан отравленный кинжал – безоружным я не бываю никогда. Особенно если выезжаю в город. Пусть чернь считает меня подобным богу, но и богами люди бывают недовольны. Я же, в отличие от небожителей, не бессмертен.

Никому нельзя сомневаться в моем могуществе. Никому не нужно знать, что я вижу дворцовые стены слишком четко – каждый завиток волос вырезанных в камне богов и героев. Но то, что творится под копытами собственного коня, в моих глазах расплывается. Стоит хоть кому‐нибудь проведать о моей слабости, и я погибну.

С любви начиналось мое царствование. Меня чествовал народ, превозносила армия. Меня полюбила сама великая богиня.

А кончается все ненавистью.

Как любопытно стелется полотно судьбы: некогда с той же страстью и по моему слову урукцы ненавидели прежнего царя, Лугальзаге́си, славного отца моего. Сыновей у него хватало как законных, так и рожденных от блудниц. Мне еще повезло – меня отдали на воспитание садовнику. Кто‐то так и не выбрался из рабства, кто‐то еще ребенком сгинул в гареме. А кого‐то убил я, когда сел на трон.

Царя же растерзала толпа. Интересно, что он почувствовал, когда понял, что венец достанется его ублюдку?

Мысль об этом до сих пор ласкает меня, как свежий ветер в жаркий полдень. Я все прекрасно помню: был вечер, нежный, как грудь блудницы, и такой же ароматный – смердел от пота и благовоний. Я стоял на ступенях храма Шамирам, смотрел, как беснуется на площади чернь, и думал, что счастливее не буду никогда.

Сейчас все грозит повториться – только убивать будут меня. Народ, видите ли, подыхает от голода. Хлеба им! И чистой воды. Царь, ты же говоришь с богами, так попроси их! Кого они послушают, как не тебя?

Глупцы. Боги слышат лишь себя и поступают, как угодно им, а не смертным.

Как же, оказывается, длинна дорога от храма к дворцу – никогда не замечал. Повсюду мрачные взгляды. Простолюдины лежат ниц, а все равно смотрят. И лежат не как раньше, а без почтения. Твари. Полу́чите вы свой хлеб – вечером, на празднике во славу Шамирам. Если я накормлю вас сейчас, меня ославят слабаком. Царскую милость нужно заслужить, я не могу раздаривать ее направо и налево. Стоит дать слабину, как это моментально станет известно соседям. Царь Черного Солнца мечтает отомстить, его армия давно у наших границ и перейдет их со дня на день. Минуло то время, когда я гонял этих лысых паршивцев по лугам до самой пустыни, точно псов с поджатыми хвостами. Сейчас я с трудом сижу в седле, а псы огрызаются. Малейший намек на слабость… Но черни плевать – лишь бы кормили.

Что ждать от простолюдинов!

Например, бунта. И я жду. С тех пор как Шамирам исчезла, жду каждый день. А вот вы – все вы – моей смерти не дождетесь. Я сгною вас в темницах, отправлю на плаху, а сам выживу. Я всегда выживаю.

Но как же тошно! В глазах плывет. Все из-за проклятого пира вчера: пока род Энва́за напился и сдох наконец, уже было за полночь. Сегодня от вина стучит в висках, а поясница ноет так, что хоть кричи. Но после полудня станет еще хуже: придет моя вечная спутница, верная любовница – головная боль.

К демонам все. Чествование Шамирам уже этой ночью. Терпеть осталось недолго. Поклонюсь статуе богини, расскажу, как мы ждем не дождемся ее возвращения из нижнего мира. Как я изнываю – тоскующий, несчастный возлюбленный. Ложь, снова ложь – цветущий сад, за которым я ухаживаю тщательнее, чем приемный отец – за царскими кустами в моем детстве.

– Царь! Великий энзи́ [2]! – вздымается вдруг над толпой.

Старушечий дрожащий голос разрезает тишину, и сгорбленная фигурка простирается перед копытами моего коня. Тот, всегда спокойный, пугается, встает на дыбы. Меня подбрасывает, спину пронзает боль. Все силы уходят на то, чтобы держать лицо и продолжать благостно улыбаться. На самом же деле я думаю, что подлая старуха наверняка из Черного Солнца и все подстроено, чтобы сделать мою слабость очевидной. А может, это и не старуха вовсе? Мужчины в Черном Солнце тонкие, женоподобные, а их лазутчики – искусные лицедеи. Наверняка это переодетый лицедей. Интересно, сколько он заплатил первому из «тысячи»? Надо узнать и перебить цену. Даже «тысяча», пусть они и лучший отряд моей стражи, продаются. Мне нужна их верность, а золота после гибели Энваза в казне прибавилось.

Золота, которым я куплю себе жизнь и пару месяцев спокойствия.

Старуха поднимает голову, бросает на меня испуганный взгляд и кряхтит:

– Смилуйся, царь!

Дальше – набившая оскомину песня: «Помоги – голодаем – умираем».

Стражники хватают ее под локти, но я делаю знак, чтоб отпустили. Не так царю нужно говорить с народом, который молит о помощи. Улыбаюсь, снимаю кольцо – то, что смазано ядом, бросаю. Смотрю, как старуха хватает его дрожащими руками. В голове мелькает: а вдруг не лицедей, вдруг правда?..

И что? Если так, то она пожила достаточно, все равно вот-вот сдохнет. Но это вряд ли, скорее одним лазутчиком Черного Солнца станет меньше.

Смерть придет за каждым, и, если верить жрецу-провидцу из Земли Кедров, ждать осталось недолго. Обрадовал меня сегодня, ублюдок чернокожий. Пришлось поджарить ему пятки, только тогда он изволил пророчествовать: «И года не пройдет, как земли твои станут пустыней». Стройно сказал, как пленники над пламенем обычно не говорят. Не будь под ним огня, я бы не поверил. Решил бы, что проклинает перед смертью. Колдун, как и все приморцы.

Но проклятья жрецов не действуют мгновенно, а мне этим же утром принесли донесения о еще двух пересохших каналах. В других городах так же: вот в Уппуре вода упала на три локтя, хотя сезон ветров едва начался.

«Кто нам поможет? – спросил я провидца. – Если боги гневаются, какая жертва их умилостивит?» С богами всегда так – они жадны не меньше людей. А покупаются иной раз куда дешевле.

Жрец уже дохлый над пламенем висел, но в дыму я увидел ответ: Шамирам, украшенная цветами, как невеста, ласково мне улыбнулась. Я подумал тогда, что боги лукавили, когда посылали со жрецом это пророчество. Сложновато Шамирам будет спасти нас из нижнего мира. В любом случае катись все к Эрешкигаль. Уж я‐то выживу.

Я всегда выживаю.

Кони чинно шагают к дворцовым воротам. Каждое движение отзывается в пояснице ослепляющей болью – мне остается только надеяться, что вечером станет легче. Праздновать чернь любит, особенно во славу великой защитницы Урука. Церемония в храме и пир с дармовыми хлебом да пивом должны их отвлечь.

Но наступает вечер, и вместо меня повсюду царит Шамирам. Уж на что моя власть велика, но избавиться от ее статуй я не могу – бунт вспыхнет мгновенно. Попытался как‐то утром из собственной спальни ее бюст убрать – чудится, будто смотрит, – так придворные решили, что меня пленил демон, а весь Урук шептался, будто великий энзи обезумел. И действенный рецепт нашелся, как от того демона избавиться: нужно только одну травку царю в вино добавить, он и не заметит. Всех демонов отпугнет. Вообще всех.

Ту травку я потом и правда в вино добавил – и впрямь прекрасно она галлу отпугивает. В том числе тех, кто слухи распускает и царскую власть не чтит.

Но статую пришлось вернуть и три дня потом в храме Шамирам каяться. Как будто богине есть до этого дело, как будто она меня из нижнего мира услышит! А еще, конечно, заплатить Верховной жрице, Эн-Рами́не. Неубиваемая гадина. Сколько раз я ее травил, и все без толку. Возвысилась уже после ухода Шамирам – даже интересно, как бы они друг друга вынесли. Была бы пылью у ног богини, не больше. Зато сейчас свысока смотрит, будто она повелитель Ишта́рии, а не я.

Последний солнечный луч тонет за горизонтом. Вспыхивают в алом свете золотые перила церемониального паланкина – не могу я приехать к храму Шамирам на коне. Пытался, конечно. Саму Шамирам это нисколько не волновало, а вот Рамина, став Эн, объявила, что такое нарушение церемониала оскорбляет богиню. Как будто мужчина, воин, собирается великую госпожу взять силой. Взять силой Шамирам! Ничего смешнее в жизни не слышал.

Пришлось вернуться к паланкину – только для церемоний. Сейчас я Рамине даже благодарен – мне так худо, что в седле я бы вряд ли усидел.

Дело в противоядии. Меня всегда от него мутит. Но лучше так, чем смерть. А что на обеде с послом из Черного Солнца меня пытались отравить – так это естественно. У господина Тута яд давно стал доброй традицией. И ведь каждый раз новый. Чтоб он сам от него подох! Я сколько раз наши кубки менял и блюда требовал со мной делить – нет, не травится. Как скорпион – эти твари такие же живучие. Или скарабеи, его покровители. Жуки навозные.

Посмотрел Тут на трупы энвазинов [3]– я приказал живописно их вокруг нашей беседки развесить. И чтобы голова их патриарха прямо над столом, там, где Тут сидел, болталась. Она и болталась. И смердела так, что мне кусок в горло не лез. А уж от мух спасения не было – впрочем, они и раньше на благовония Тута слетались.

Посла Черного Солнца трупы не смутили. Да, на заговор энвазинов он деньги давал и с их патриархом только вчера днем беседовал, но в том он ни за что не признается. И головой бывшего союзника Тута не удивишь. Он лишь поморщился и изящно намекнул, что мой вкус на украшения оставляет желать лучшего. Но чего ждать от бывшего садовника?

И ведь не травится. Никак не травится! Еще и здоровье у него отменное.

Гонг звучит протяжно, величественно. Рабы трогаются с места, мягко и плавно. Можно закрыть занавески – в таком сумраке сквозь них не видно, что я не молитвы читаю, а на подушках лежу. Хоть пару мгновений сна…

Опять чудится запах мертвечины, но тут же в нос ударяет аромат цветов. Вдалеке звучат приветственные крики и песни – статую Шамирам, главную, которой мы молимся, выносят из внутренних покоев храма, где Рамина и жрицы-иши́б [4] проводят над ней необходимые обряды.

Поскорее бы все закончилось.

Меня пробивает дрожь, откуда‐то веет морозом, словно ветер с гор решил порезвиться на нашем празднике. Глупости, это все от противоядия, будь проклят Тут и вся его земля. Будь все они про…

– Неважно выглядишь, царь.

Кинжал я опускаю вовремя – бога им даже не поранишь.

– Господин Дзумудзи.

Он в любимом образе нищего юнца: лицо покрыто пылью, грязные лохмотья висят на тощем теле. Только глаза – яркие, живые и совсем не детские.

А когда улыбается – это оскал мертвеца.

– Больше не пытаешься заколоть меня, Сарго́н? – Он сидит, скрестив ноги, как жрец во время медитации. Довольный, спокойный, насмешливый. – Быстро учишься. Всего‐то двадцать лет прошло.

Потом, не глядя, запускает грязные и тонкие, словно паучьи лапы, пальцы в блюдо с фруктами и добавляет:

– Народ голодает, но царя это не касается, верно?

– Что вам угодно, о великий? – Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно. Только богов мне не хватало! Но гнев выказывать нельзя, как и любые другие чувства. Дзумудзи уже проклял меня однажды – мне хватило. И надо бы встать на колени, но меня вдруг скручивает приступ тошноты.

– Мне? Где твое почтение, смертный? – потешается бог в образе мальчишки. – Почему не падешь передо мной ниц?

Его смех – как стон ветра в скалах. Или молот кузнеца – мне по вискам. Я не выдерживаю, морщусь.

Рабы-носильщики не замечают, что паланкин стал тяжелее (а весит Дзумудзи немало, я помню). И «тысяча» не обращает внимания, что царь больше не один. Даже позови я слуг – и они будут смотреть на бога, но в упор его не видеть.

Если Дзумудзи решил меня помучить, он своего добьется.

– Что вам угодно? – повторяю я, пока бог, который зачем‐то притворяется мальчишкой, с наслаждением обкусывает кисть винограда. – Меда? Золота? Женщин? Крови? Я дам, только забудьте обо мне, как двадцать лет назад.

Нищий мальчишка поднимает брови и кривится:

– Уй, как непочтительно. Я могу обидеться.

– Вы обижены на меня давным-давно, о великий.

– И мог бы сделать тебе очень больно… – задумчиво произносит Дзумудзи своим настоящим голосом.

Я не вздрагиваю, хотя глас божий с непривычки пугает. Но я как раз привычен. Чернь права: когда‐то я и правда разговаривал с богами. Дзумудзи мне даже отвечал. Сейчас я позволяю себе усмешку – совершенно искреннюю. Наверное, такую же кривую, как у бога.

– Могли бы, но не сделаете, о великий. – И уверенно добавляю: – Шамирам будет недовольна.

– После того, как ты вздохнул с облегчением, стоило ей исчезнуть? – зло говорит Дзумудзи. – Думаешь, моей жене это понравилось? Смертный, ради которого она спустилась в нижний мир, ничего не сделал для ее возвращения.

– Вы тоже, о великий, – в тон ему замечаю я.

Дзумудзи не спорит. Все знают, что Шамирам являлась к нему, преследуемая галлу, и молила спуститься к Эрешкигаль вместо нее. И что же? В отвергнутом муже проснулась гордость – он отказался. Я, когда услышал, сперва не поверил: Дзумудзи, который был готов на все, лишь бы вернуть неверную женушку, – отказался?

Выходит, не на все.

Паланкин несут по Крепостной улице, на этот раз шумной: чернь радуется, чернь танцует. Еще недостаточно пьяная, чтобы славить меня, но достаточно веселая, чтобы вспомнить, что Шамирам, быть может, бродит где‐то здесь в поисках нового любовника. А вся эта история о подземном мире, куда богиня спустилась ради царя, – сказка. Какая дура, тем более богиня, согласится умереть ради смертного?

Дзумудзи улыбается. Про него сейчас молчат, хотя раньше в ходу были шутки о бессильном божке, который не в состоянии удовлетворить страстную женушку.

Меня снова пробирает дрожь. Пот течет по лицу, внутренности скручивает в узел… Потом вдруг отпускает. Я вздрагиваю, заметив руку Дзумудзи на моем животе.

Бог усмехается и убирает ладонь. Молча.

Над толпой взлетает: «Слава Саргону! Слава нашему щедрому повелителю!» И глухой звук стукающихся друг о друга кувшинов.

– Решил превратить чествование Шамирам в попойку? – Дзумудзи отодвигает занавеску и морщится.

– Ей бы понравилось, – насмешливо говорю я.

Бог в образе мальчика закатывает глаза и тянется за золотой чашей с медом. На ней – письмена страны Черного Солнца. Что‐то про удачу и благоденствие. Я бы не стал оттуда пить, но Дзумудзи отравить человеческим ядом невозможно, я отлично это помню. Не раз пытался.

– Зачем вы здесь, о великий? – снова спрашиваю я. Чем скорее он соблаговолит признаться, тем спокойнее мне будет.

Дзумудзи облизывает перепачканные в меду губы и высокомерно отвечает:

– Захотелось поболтать, прежде чем вы все сгинете.

– Сгинем? – удивляюсь я.

Дзумудзи хохочет – его смех ввинчивается в уши, словно кинжал, который все поворачивают и поворачивают, чтобы клинок вошел глубже.

Тем временем паланкин проносят через Лазурные ворота. Ягуары Шамирам, украшающие створки, скалятся так похоже на настоящих, что я словно наяву слышу их рык. «Не бойся, они совсем-совсем ручные, – всплывает в памяти сладкий голос богини. – Как и я». Шамирам была какой угодно, только не ручной. А ее ягуары не раз пытались растерзать даже Дзумудзи. При мне.

– Вы хотите жертву, о великий? – нарушаю молчание я.

Шамирам запретила человеческие жертвоприношения, но когда она исчезла, я посвятил себя Мардуку, и порядки в Уруке изменились.

По лицу мальчика пробегает тень, черты плывут, делаются старше… На мгновение. Потом Дзумудзи, отодвинув занавески, смотрит на статую Шамирам в фонтане посреди площади и усмехается.

– Подаришь мне своего сына, Саргон?

Я едва не смеюсь от облегчения.

– Живым или мертвым?

Дзумудзи поворачивается ко мне, смотрит с любопытством.

– Есть хоть что‐то, что ты ценишь больше собственной шкуры, смертный?

Значит, это была всего лишь божественная шутка. Жаль! Я было уже представил, как устрою из жертвы никчемного царевича спектакль и получу покровительство самого господина бури.

Дзумудзи презрительно морщится и прикладывается к чаше. Жмурится – мальчишеские черты снова плывут, а мне чудится запах дыма. Но нет: когда чествуют Шамирам, в воздухе витают только ароматы меда и цветов. Дзумудзи не посмеет осквернить праздник жены даже такой малостью, не то что моей пыткой.

Однако исчезать он тоже не собирается.

– Каково это, Саргон? Знать, что ошибся. Ты мог бы править, не боясь бунта, как возлюбленный дочери Неба. Ты был бы всесилен. – Голос бога чарующе прекрасен, в нем тоже слышен соблазн, как у Шамирам… но иначе. – Ты больше всего на свете любишь, когда славят тебя. А теперь тебя ненавидят. Кто ты без моей жены? Садовник на троне.

– Оставьте меня в покое, – прошу я едва слышно: ликующая толпа как раз приближается к золотой лестнице храма, откуда уже спускается, медленно и торжественно, богиня. Точнее, ее статуя в руках жриц. – Чего вы хотите, великий Дзумудзи? Я дам это вам. Вы зря меня ненавидите – мы оба выиграли от исчезновения Шамирам.

Взгляд бога темнеет, а в голосе рычит буря:

– Я бы с удовольствием посмотрел на тебя, царь, после того как Шамирам бы с тобой расправилась.

– А что, уже нашелся дурак – царь или бог, – решивший умереть ради нее?

Дзумудзи мрачнеет.

Последние мгновения мы молчим. Снаружи звучат флейты и арфы, чернь пляшет и славит богиню, а в паланкине царит напряженная тишина. Бог цедит мед и задумчиво смотрит. Я пытаюсь не согнуться пополам от вернувшейся боли.

Наконец паланкин ставят на землю. Не дожидаясь слуг, я распахиваю занавески. Дальше пешком – всего десять шагов до первой золотой ступеньки. Статуя Шамирам уже стоит возле нее, гордая, надменная.

А ее муженек, вечный страдалец, смотрит на меня с усмешкой. Золотая чаша сверкает в его руках, вырезанные на ней крылатые демоны щерятся. Я словно наяву слышу их рык. Затем отворачиваюсь.

– Бедный Саргон, – раздается мне в спину. – Как же ты будешь простираться ниц перед моей женой? Ты же еле стоишь!

Я невольно оглядываюсь и чуть не вскрикиваю, когда поясницу, словно раскаленный прут, обжигает боль.

– Надеюсь, ты выживешь, Саргон, – продолжает Дзумудзи. – Мне и делать ничего не нужно, чтобы ты страдал: ты всего лишь смертный. Живи, познавай старость. Вижу, это весьма болезненно.

Я стискиваю зубы, одновременно борясь с тошнотой. Перед глазами вспыхивают звезды, сладкий воздух душит…

Я не сразу понимаю, что повисшая над площадью тишина мне не чудится. А когда понимаю, сердце скачет в груди, и я тянусь за кинжалом. Все‐таки бунт? Неужели сейчас? Взгляд мечется: почему никто не двигается? Я сошел с ума? Это видения? Проклятье Дзумудзи?

А потом я вижу, что Шамирам две. И могу поклясться, это правда: одна, золотая, смеется надо мной – до нее лишь десять шагов. Другая, живая, замерла на вершине лестницы. Ветер играет ее бесстыже распущенными волосами, а глаза ярко горят – все как я помню.

Она смотрит на нас. Мы – на нее.

В воздухе разливается предвкушение.

Сердце ухает вниз, я невольно делаю шаг назад и спиной прислоняюсь к паланкину. Звенит по мраморным плитам площади золотая чаша. Не в силах стоять, я хватаюсь за дверцу и оборачиваюсь.

В это же мгновение в воздух взмывает ликующий вопль – все кричат в унисон. А мне кажется, будто набат звонит к моим похоронам.

Богиня исчезает, но это уже мало кого волнует. Шамирам жива, она вернулась! Она всех спасет…

Я перевожу взгляд на Дзумудзи – он комкает в руках несчастную подушку, ткань плавится и расползается под его паучьими пальцами.

Наши взгляды на мгновение встречаются. Серый, как мертвец, бог исчезает, а я падаю в паланкин.

Небо, защити!..

Глава 7

Решительная

Лена

«Никакой это не сон», – понимаю я, когда от жаркого воздуха спирает дыхание и кружит голову. Душно-сладкий аромат забивается в нос, как вата, а перед глазами плывет закат, непривычно мягкий, как на картине.

Я сглатываю и часто-часто моргаю. Лучше не становится. Вид вокруг настолько невероятен, что просто не укладывается в голове. Я воспринимаю его осколками: зубчатые стены, синие ворота, толпа. И тихо. Ненормально тихо для такого скопления людей. Мне чудится, что все они смотрят наверх – прямо на меня.

По спине течет пот. Я невольно ежусь, зачем‐то поправляю волосы – их принимается трепать ветер.

И вдруг тишина взрывается. Люди внизу кричат так громко, что мне кажется, лестница подо мной вздрагивает. И я тоже вздрагиваю, отшатываюсь и падаю на кровать.

Вокруг снова темно, мрачно, холодно, а с фотографии на стене знакомо улыбается мама в пляжном платье. Я держусь за нее взглядом и дышу сначала тяжело, загнанно, потом все медленнее и тише.

Все хорошо. Все в порядке. Я дома.

Что это было?

Взгляд падает на зажатую в кулаке подвеску-камень. Она пульсирует и стучит: тук-тук, тук-тук. Словно сердце. Я озадаченно смотрю на нее пару мгновений, потом поворачиваю в поисках места для батареек. Не само же оно так сияет?

Ничего похожего на отверстие для аккумулятора – выходит, само.

Камень сияет. Я побывала… где? И… как?

Господи, я сошла с ума!

Тут в глазах окончательно темнеет. В себя я прихожу почему‐то на полу. Холодно, у меня чертовски затекли плечи, и голова просто раскалывается. Сияющая подвеска продолжает постукивать: тук-тук, тук-тук.

Да-а-а, Лен, поздравляю: ты спятила!

Странно, но эта мысль не вызывает никаких эмоций, кроме разве что любопытства. Спятила – это как? И что теперь делать? Наверное, я просто исчерпала весь запас чувствительности. В общем, я кое‐как, держась за мебель, встаю. Шатаясь иду на кухню, глотаю сразу две таблетки болеутоляющего и открываю поисковик. Что там про галлюцинации пишут?

М-да. Чего только не пишут. Лучше б я этого не читала. Все ясно: завтра бегом к врачу. Дорогу в ближайшую поликлинику знаю: мама болеет часто, к врачу вожу ее я. Знаю, обычно все наоборот, но у нас в семье так. А теперь я просто позабочусь о себе, а не о ней. Впервые. Но ничего же сложного? Совсем ничего. Подумаешь, психиатр. С кем не бывает! Только нужно подготовиться и объяснить, что именно со мной происходит. Галлюцинации? Ну да. Какие? Пульсирующий камень и странный город. Что послужило толчком? Да черт его знает!

А правда – что?

Через час до меня доходит: дело в желании и камне. Если держать подвеску в руке и сильно-сильно хотеть увидеть город – он появляется. Причем всегда разный. То есть место разное: если из спальни – то мраморная лестница. А если из кухни – то сад.

Сад, кстати, красивый. Я позволяю себе сделать пару шагов по каменной дорожке, задираю голову и любуюсь силуэтами пальм на фоне ночного звездного неба. Галлюцинации мои – значит, ничего страшного со мной не случится. Надеюсь.

Надежда умирает на повороте, где я, оступившись, падаю в колючие кусты. Вокруг покачиваются удивительно большие и упругие, словно пластиковые, цветы вроде лилий. Одна запутывается в волосах, и я случайно приношу ее домой, когда возвращаюсь, вся исцарапанная и больная.

Кажется, таблетки перестали действовать. Вдобавок меня еще и тошнит.

За стеной тем временем начинают греметь посудой соседи. Выходит, уже шесть утра. А что, если?..

Пять минут спустя, кое‐как приведя себя в порядок, я стучусь в соседскую дверь. Открывают неожиданно быстро – похожая на ощипанную курицу женщина в ярко-алом халате с розами, от которых у меня немедленно начинает рябить в глазах.

Сглотнув, я выдавливаю улыбку и протягиваю лилию.

Соседка моргает.

– Это мне? – У нее прокуренный хриплый голос.

Меня снова тошнит, поэтому вместо ответа я с трудом киваю, заставляя себя внимательно следить за ее реакцией.

Соседка неожиданно улыбается. Это так красиво, что я на мгновение застываю.

У нее даже голос теплеет.

– Спасибо, – осторожно говорит она. И добавляет: – Никогда таких цветов не видела.

В глубине ее квартиры раздается грохот, я вздрагиваю – и прячусь за своей дверью. Потом опускаюсь на коврик, сжимаю голову руками.

Она видела цветок. Он настоящий. Не галлюцинация. Ничего себе! Это же значит…

Что именно это значит, я не успеваю додумать, потому что снова теряю сознание. А потом, наверное, проваливаюсь в сон, потому что мне опять чудится мальчик-матрешка. Правда, сейчас он в образе прекрасного юноши, и я откуда‐то знаю, что это его настоящий облик. Как он хорош собой! Все портит только взгляд: теперь я уже не пыль у его ног, а что‐то хуже. М-да.

– Довольно позорить Шамирам, смертная! – злится он.

Во сне мне понятно, кто такая Шамирам. Во сне она – это я.

И я говорю:

– Уйди. Хочу спать.

По-моему, меня тошнит ему под ноги. Или нет. Такое чувство, что внутри все крутится, как белье в стиральной машинке.

Юноша наклоняется, внимательно смотрит мне в глаза, потом кладет руку мне на живот, и я блаженно вздыхаю. Боль немедленно уходит, мне легко, спокойно и совершенно плевать, что этот красавец подхватывает меня на руки, словно я ничего не вешу. И укладывает в мою постель. Потом еще заботливо укрывает одеялом, подтыкает его так, как мама никогда не делала.

Во сне мое сознание как будто раздваивается. Часть меня считает, что это совершенно естественно: мужчины должны носить меня на руках и оказывать другие почести. Меньшее, что они могут, – это заботиться обо мне.

Но другая часть помнит, что ничего подобного со мной еще не происходило. А так хотелось!

Просыпаюсь я на следующий, судя по дате на экране телефона, день – здоровая и отдохнувшая. На письменном столе стоит блюдо, полное пузатых пирожков. Рядом – изящный кубок с ножкой в виде изогнутой кошки. Такие же кошки вышагивают по синей кайме блюда.

Я ищу взглядом пульсирующий камень-подвеску. Он лежит рядом с подушкой, под ним – записка, если это можно так назвать. Она глиняная.

Странно: именно она, а не соседка с лилией убеждает меня, что все это всерьез. На ней не буквы, а какие‐то вытянутые треугольники и палочки. И я прекрасно понимаю, что они означают:

«Ты должна съесть это, смертная. И ты должна выбрать мир, а не скакать туда и обратно, как горная коза. Я запрещаю тебе это. Довольно с Шамирам ее позора».

Ух ты! Должна, запрещаю…

Я навожу на записку объектив телефона и включаю поисковик. Интернет язык не понимает, но уверен, что это клинопись. В смысле, когда по сырой глине клинышком пишут. Блюдо и кубок Интернет не распознает, пирожки же называет просто пирогами. А вот пятнистых кошек на ободке именует ягуарами. А сам ободок, точнее камень, из которого он сделан, – ляпис-лазурью.

Итого: я перемещаюсь куда‐то невесть куда (там жарко и пальмы). Ко мне, как к себе домой, приходит красавец-мужчина, приносит пирожки и требует, чтобы я кого‐то там не позорила.

О-бал-деть!

В кубке оказывается остывший чай, горьковато-мятный. Пирожки жесткие, с начинкой из мяса и вроде бы меда. Тесто у них серое, хрустит на зубах, а еще оно пересолено. Странная выпечка, после которой я долго чищу зубы, и всё равно кажется, что песка наелась.

А что там про мир сказано? В смысле – мир? Вот прям мир, настоящий… целиком?

Я снова изучаю записку, потом хожу по комнате и наконец пользуюсь проверенным способом: лезу искать в Интернете, что делают люди в похожих ситуациях. Ну, когда они куда‐то там перемещаются, а потом к ним домой приходят странные личности со странными требованиями. Что‐то такое я в каком‐то фильме уже видела.

М-да. Не подозревала я, что открою ящик Пандоры.

К следующему утру холодильник пустеет окончательно, а я впервые в жизни забываю помыться. Зато узнаю, что похожий сюжетный поворот отнюдь не редкость еще и в книгах. Герой выясняет, что его очень ждут в другом мире – например, чтобы кого‐нибудь спасти. А еще он обычно избранный. Как Гарри Поттер. И злодей, конечно, прилагается. Без злодея, похоже, никак.

Я понимаю, это же сюжетные формы, чтобы увлечь читателя или зрителя. В реальности, как у меня, нет никакой избранной – это же чушь! Да и злодея может не быть.

Однако мальчик-матрешка что‐то от меня все же хочет. Понятно что: определиться с миром. То есть я могу выбрать? Могу… Я же могу, получается, туда уйти! В тот, другой мир! А что? Меня здесь ничего не держит. Ведь не держит же?

Мамин телефон снова не отвечает – короткие гудки. Отправила меня все‐таки в черный список. Ну и… Ну и!

Еще веселее становится, когда такие же гудки выдает номер Тёмы. Что ж, этого следовало ожидать. Все хорошее когда‐нибудь кончается. Я и раньше замечала, что мужчины, привлеченные моим взглядом, спустя время остывают – если, конечно, их сразу не сломать (не дай бог!). На Тёму я старалась не смотреть, но вдруг… Мы встречались раньше почти каждый день, а тут сколько времени прошло? Дня три? Или уже четыре?

В общем, все ясно. Никому я здесь не нужна. Может, в другом мире иначе сложится? У меня есть отличная возможность начать жизнь с чистого листа. Глупо будет ею не воспользоваться.

Вечером я снова совершаю вылазку на мраморную лестницу – на этот раз с телефоном. Снимаю все, что вижу, и убегаю. А утром изучаю.

Итак, что мы имеем? В другом мире нет электричества – иначе зачем освещать город факелами? Плохо, но не смертельно. Привыкну.

Застройка плотная – значит, людей в городе много. Но этим меня, москвичку, не испугать.

Дома каменные, белые и с плоскими крышами. Много зелени, но почему‐то за стенами города или вокруг грандиозного сооружения вроде помеси античного храма со ступенчатой пирамидой. Дворец, наверное.

А если там монархия? Да, в общем‐то, ничего.

О, там же море! Море – это сразу плюс сто к привлекательности нового мира.

Я снова бросаю взгляд на фотографию дворца и понимаю, что он мне напоминает: историю за пятый класс. На учебнике похожий был изображен. А это значит… Древний мир! Что я знаю про Древний мир? Там были фараоны, пирамиды и рабство. Рабство – это плохо. Это жирный минус.

С другой стороны… У меня есть шокер, солнцезащитные очки и крем от загара. Что может пойти не так?

Нет, я не пропаду. Я никогда не пропадаю. Правда, чего мне бояться? Хуже, чем здесь, быть не может. А если и будет – я просто вернусь.

Точно! Я же могу вернуться. Пока пульсирующий камень у меня, бояться нечего.

Решено: иду в другой мир! Интересно, там работает мой взгляд?

Три дня после принятия окончательного решения я собираю рюкзак. И кладу шокер на прикроватную тумбочку, чтобы, если что, быстро достать. А то ходят тут всякие… с пирожками.

Но больше никто меня не навещает. Даже обидно как‐то! И пирожки мне понравились.

Итак, что нужно путешественнику в другой мир? Косметичка – есть. Сменная одежда – есть. Непонятно, что они там носят, и это плохо. Толпу я тогда толком не разглядела. Кажется, на них были накидки. Отлично: значит, беру легкую куртку.

Что еще? Телефон с запасным аккумулятором. Я долго считаю и пересчитываю деньги, жадничаю, но все‐таки решаю разориться на дорогой переносной аккумулятор, чтобы заряжать телефон не раз и не два. Пригодится. На неделю при экономном расходовании батареи должно хватить. А при очень экономном – на месяц.

Что еще? Еда на первое время не помешает. Шоколадные батончики – идея на миллион. С ними я сутки не пропаду – проверено.

Вот, кажется, и все.

В полдень воскресенья – день икс – я смотрю на себя в зеркало и уговариваю: все будет хорошо. Конечно, будет – а как же иначе? На мне льняной костюм – в жару незаменимая вещь. И кроссовки – при случае удобно бегать. Рюкзак уже сто раз перебрала, но все равно тяжеловат. Что поделать, придется брать такой.

Последний раз проверяю: крем для лица взяла, маску увлажняющую взяла, патчи для глаз – тоже. Блок питания, энергетические батончики… Шокер поближе. Камень я вешаю на шею. Так точно не потеряю, шнурок у него прочный. Под курткой его почти и не видно.

Фух, вроде бы все.

Что ж, в добрый путь! Пошла я.

Глава 8

Запутавшаяся

Лена

Жара! Лестница на солнце буквально плавится. От ветра нисколько не легче – он такой горячий, что напоминает обдув духовки, где я в роли курицы на противне. Солнечные очки приходится снять, потому что они в момент нагреваются и начинают обжигать щеки. С ума сойти! Так, оказывается, бывает! Зря купила со стальной оправой. Да, модно, но надо было пластиковые брать, с ними наверняка проблем меньше. Соломенная шляпа от солнца вообще не спасает. Я чувствую себя рожком с мороженым, которое плавится и растекается от жары.

Фух, да сколько еще? Далеко? Далеко… Зря я выбрала полдень для начала новой жизни. Может, точка отсчета и отличная – как обещать себе измениться в новом году, но вечером тут хоть солнце не такое яркое.

Сварюсь. Точно скоро сварюсь – или свалюсь с лестницы. Почему здесь нет перил? Да, ступени широкие, но и высота – как пятиэтажный дом. Я же пока только где‐то этажа до третьего спустилась. Никогда не думала, что без лифта это так сложно. Надо браться за свою физическую форму. Йоги явно мало. Мне всего шестнадцать, а я не могу одолеть несчастную лестницу! Хоть и длинную. И на солнцепеке.

Воды… Ее‐то я и забыла! М-да. Внизу, кажется, был фонтан – интересно, из него можно пить? Что‐то мне подсказывает, когда я спущусь, мне будет все равно. Если спущусь. А то голова с непривычки от жары кружится так, что я уже ни в чем не уверена.

Но все когда‐нибудь кончается, и, конечно, проклятая лестница тоже. До последней ступеньки я добираюсь с полным ощущением, что я мочалка, из которой выжимают пот. Ужас, как тут люди живут?

Зато внизу есть тень – лестница выводит меня в парк. Он похож на сад, в котором я как‐то ночью гуляла. По крайней мере, здесь тоже растут пальмы. Но куда больше сосен, почему‐то приземистых и очень пушистых. А еще – деревьев с ажурными, напоминающими кружево листьями. Они тоже невысокие, с раскидистыми кронами и растут так густо, что земля под ними, наверное, никогда от жары как следует не нагревается, поэтому здесь прохладнее.

Я стаскиваю рюкзак, роняю его на траву, короткую и наверняка подстриженную – очень уж мягкую. За парком точно кто‐то следит, и этот кто‐то наверняка скоро меня обнаружит. Но сейчас мне все равно – я ложусь рядом с рюкзаком и закрываю глаза. В ушах стучит, сознание уплывает. Спа-а-ать! Да, мне бы не хотелось, чтобы мой первый контакт с местными был таким: я в позе морской звезды отхожу от солнечного удара в теньке. Но об этом я подумаю, когда проснусь.

Точно надо заняться своей физподготовкой. Если меня лестница так уделала, то как же я здесь без электричества выживу? Пешком же, наверное, ходить придется? Как люди раньше без метро и машин обходились? Ездили на лошадях вроде.

Представляю себя верхом. Картинка та еще. Да в такой жаре даже лошади сварятся. Может, тут ездят на верблюдах? Этим, наверное, все нипочем. А автобусов, похоже, здесь нет. Печально.

Просыпаюсь я в окружении обезьян. И очень быстро понимаю, что это как белки в московском парке – местный рэкет. Ты мне еду, а я тебя, так и быть, не защекочу до смерти. Белки – страшная сила, когда их больше одной и они решают по тебе пробежаться.

Как выясняется, обезьяны – еще страшнее. Белки хотя бы молчат. А эти визгливо вопят, тормошат меня и скалятся, когда я отбиваюсь. Окрики не помогают. Одна обезьяна и вовсе хлопает мне лапой по рту: мол, заткнись.

Не знаю, чем бы эта сценка «кошелек или жизнь» закончилась, но когда обезьяны уже пытаются вскрыть рюкзак, на дорожке неподалеку появляется человек. Что ж, мое первое знакомство с жителем этого мира происходит именно так: валяясь на траве под деревом, я пытаюсь отбиться от обезьян. Первое впечатление, говорят, самое важное? Тогда я этот экзамен уже провалила.

Человек оказывается смуглым мальчишкой с метлой. Обезьяны при виде него поднимают оглушительный визг и бегут, как злодеи от Супермена. Вжух-вжух – и готово.

«Ты мой герой», – с облегчением думаю я, улыбаясь. Очень хочется посмотреть ему в глаза и понять: здесь я тоже буду одинока или – ну вдруг – есть шанс? Я сперва не решаюсь, а потом думаю: «Была не была!» И старательно считаю про себя.

Мальчик улыбается. Он выглядит младше меня – лет тринадцать, не больше. И такой загорелый, что сразу понятно: у моря живет. А волосы у него черные, очень красивые, вьющиеся. Загляденье.

– Спасибо… – Я замираю, потому что понимаю: это не русский. Новый язык плавный, певучий, но совершенно точно не мой родной. Откуда я его знаю?

Да ладно, Лен, стоило догадаться: ты же поняла записку клинописью!

Допустим. Однако письмо – это одно, а говорить на иностранном вслух – совсем другое. Я даже на английском до сих пор только дорогу спросить могу. А ведь как старательно учила, когда поняла, что хочу однажды вырваться из Москвы и поехать на Неделю моды в Париж и Милан! Была у меня такая мечта. Несбыточная.

Мальчик расплывается в улыбке и опускает метлу. На меня он смотрит точно как и мужчины в моем мире – из тех, что не хотят меня сразу в свой гарем, как Серый. Этот, наверное, вроде Тёмы: у него восхищение на лице написано. А поскольку мы знакомы всего минуту и вряд ли его настолько впечатлила растрепанная девица в мятом костюме, которая не может даже от обезьян отбиться, значит…

Значит, личное счастье мне и здесь не светит.

Старательно скрывая разочарование, я отвожу взгляд и поправляю волосы. Шляпа исчезла – наверное, ветром унесло. Или кто‐то из обезьян радостно с ней ускакал. Надо было запасную брать.

– Простите, – я снова запинаюсь и потом говорю медленно, пробуя на вкус слова незнакомого языка, – подскажите, пожалуйста, где я нахожусь?

Мальчик с метлой хмурится было, а потом его глаза расширяются так, словно страшнее он в жизни ничего не видел. Даже обидно становится. Согласна, я сейчас не в лучшей форме и с костюмом наверняка не угадала, но не настолько же.

И тут случается странное: я встаю, а мальчик, наоборот, падает, роняя метлу. На колени – лбом в траву.

Э-э-э…

Может, у него обморок? Или припадок?

– С вами все хорошо? – осторожно интересуюсь я, уже догадываясь, что дело в другом: мальчишка выглядит скорее испуганным, чем больным. Он даже как будто побелел, хотя с его загаром это и не особенно заметно.

Может, в этом все дело? Может, он испугался моей светлой кожи? Я однажды читала, что туземцы в Африке принимали белых миссионеров за призраков.

От этой мысли мне смешно.

– Простите! Правда… Не бойтесь, я, честное слово, живая! – Я прижимаю руки к груди и старательно улыбаюсь, чтобы ни в коем случае не казаться опасной.

Конечно, не срабатывает – мальчик только сильнее трясется.

Я осторожно обхожу его, поднимаю рюкзак и отступаю на дорожку.

– Простите… И спасибо!

Остается надеяться, что это не повторится и остальные «туземцы» отреагируют на меня нормально. Если же нет… Я нахожу под одеждой камень, слушаю тихое «тук-тук» и отпускаю. Сбежать можно в любой момент. Но пока еще рано. Сначала разберусь, что к чему.

Все‐таки любопытно: откуда я знаю местный язык? Что‐то мне подсказывает, ответ есть у мальчика-матрешки Дзумудзи. Наверняка и камень именно он мне любезно одолжил – как раз после разговора в кафе. Что же этому Дзумудзи от меня нужно? Он нес какую‐то ерунду про богиню, которая изменяла мужу с человеком, а потом заявил, что человечество в опасности. Эм… Это человечество? В какой опасности? Почему я раньше об этом не подумала? Если все так, то мне здесь быть точно не стоит.

Но можно ли Дзумудзи верить? Мало ли что ему показалось. Я пока никакой опасности не вижу. Да, обезьяны тут бешеные. И мальчик с метлой меня почему‐то испугался…

Я вытираю пот со лба и выкидываю эти мысли из головы. Гадать бесполезно. Увижу Дзумудзи или как его там – спрошу. А пока – вот и ворота. Ох, какие! Сияют так, что глазам больно. Как эти ребята с копьями рядом стоят и даже не щурятся? Может, они как доспехи в музее – одна видимость воина? Или вообще статуи.

Да нет, живые – при виде меня они резво падают сначала на колени, а потом тоже лбом в землю. Да что ж такое!

– Простите, – тихонько говорю я, натягивая капюшон.

Может, дело в костюме? Вдруг я не просто одета не по местной моде, а как… Не знаю, какой‐нибудь здешний злодей?

Ладно, разберемся. Сейчас присмотрюсь, в чем тут ходят, вернусь домой и придумаю, что делать. А если проблема в цвете кожи, то автозагар – отличная вещь. И недорогая. Или солярий – дольше, но надежнее. В общем, разберемся.

За воротами раскинулась огромная площадь. С высоты лестницы она казалась шестиугольной, а снизу – просто необъятной. Меня манит шелест фонтана в центре – женская фигура, окруженная не то леопардами, не то ягуарами, поднимает руки к небу. Вода льется из ее сложенных лодочкой ладоней.

Что‐то в этой статуе меня смущает, но я не могу понять что. Да и не очень‐то получается разглядеть: она позолоченная, а солнце как раз над нею, так что сияет эта дама, как лампочка.

Я отвожу взгляд, смаргиваю слезы и с удовольствием вижу знакомые и такие привычные торговые ряды. Миры, может, и разные, а вот рынки везде одинаковые. Здесь он пафосный такой – прилавки не просто деревянные, а каменные. Целые беседки в античном стиле! И люди вокруг не снуют туда-сюда, как у нас на Домодедовской, а степенно прогуливаются. Красота!

Хм… Глаза меня вряд ли обманывают, а значит, я здесь не одна такая беленькая: вон, женщины у ближайшего прилавка тоже светлокожие. Да, закутанные с ног до головы, но на таком солнцепеке это неудивительно. Я б тоже закуталась, если б было во что.

И не так уж с одеждой не угадала. Допустим, лен тут не носят, предпочитают шерсть. Но фасон похожий. На мне сейчас туника и широкие брюки. Здесь в моде юбки, однако, если я не стану делать широкий шаг, разницу вряд ли кто‐то заметит. А вот куртка будет бросаться в глаза. Еще бы – она вдобавок серебристая и блестит. Может, все из-за нее? Вдруг стража и мальчишка решили, что это какая‐нибудь чешуя?

Я стягиваю куртку, вешаю на локоть и старательно заправляю в ворот туники камень – мой билет домой.

Все, можно идти.

Для верности я опускаю взгляд и стараюсь спрятаться за волосами. Наверное, получается – никто не тыкает в меня пальцем, не падает на колени и от ужаса не дрожит. Голову, конечно, печет, но с этим я разберусь, как только пойму, что к чему. Первым делом надо узнать про деньги.

И тут меня чуть не сбивают с ног. Я машинально подхватываю закутанную в черное старуху и на мгновение забываю даже про жару, потому что приторный запах не то духов, не то… яда?.. не знаю, но от него меня чуть не выворачивает наизнанку.

– Простите, – слова даются мне с трудом, – с вами все в порядке?

Старуха слепо щурится, и я осторожно усаживаю ее на ближайшую каменную скамью. Оглядываюсь: неужели рядом никого из родственников? Такие слабые пожилые женщины не должны ходить на рынок одни.

И верно: к нам уже торопится юноша. Я привычно прячу взгляд и улыбаюсь старухе. Она тянется ко мне сухой, сморщенной рукой. Кожа на ней вся в пигментных пятнах, и я вдруг думаю, что смерть тоже где‐то неподалеку. Наверное, меня ведет от жары: в голову лезут странные мысли. Я отчего‐то уверена, что слабость старухи вызвана ядом. А отравитель непременно царь. О как! Вижу словно наяву: он, величественный, на коне; она, жалкая, у его ног. Вспышка золота… Бред какой!

Это наверняка жара на меня так действует.

– Матушка! – Тот юноша уже рядом, осторожно обнимает старуху, бормочет благодарность. Вот ему плевать, как я выгляжу.

Старуха цепляется за рукав моей куртки и все силится что‐то сказать. Я осторожно разжимаю тонкие, скрюченные пальцы и искренне желаю:

– Пусть у вас все будет хорошо.

Мне чудится, что старуху осеняет золотой свет. И смерть отворачивается, уходит. Мне же, наоборот, становится нечем дышать – правда, всего на мгновение. В ушах стучит кровь, пока я, пошатываясь, встаю и отхожу в тень, где с трудом прихожу в себя. Перегрелась, как пить дать. Попить, кстати, было бы неплохо. И поесть.

М-м-м, какая красивая булочка на прилавке слева! А пахнет так, что я сразу вспоминаю про обед, который был еще дома, а значит, до лестницы. Я же столько энергии на спуск потратила – неудивительно, что проголодалась.

А ткани тут какие – загляденье! От булочки я еще смогла отвернуться, но от отреза алого фетра с затейливым геометрическим узором – нет.

– Милая госпожа, пощупай, – улыбается мне продавец, крепкий мужчина в накидке с бахромой.

Я сразу чувствую в нем родственную душу: ткань нужно щупать, а не смотреть. Иногда даже нюхать. Воздать ей должное. А конкретно эту прелесть – поскорее приложить к руке. Мне идет, мой цвет.

Продавец тем временем продолжает, поигрывая золотой кисточкой своей накидки:

– Лучшая шерсть из Ниша, сами жрицы Матери-Земли ее ткали. Оцени, какая гладкость, какая мягкость! Ну точно девичьи пальчики, хе-хе! Моими тканями, госпожа, наслаждаются наложницы самого царя! И всего‐то за три шекеля!

Я мечтательно вздыхаю и невольно поправляю волосы – отвожу их со лба, чтобы лучше рассмотреть, что еще есть на этом замечательном прилавке у настоящего ценителя текстиля.

Торговец меняется в лице.

«Значит, дело не в куртке», – думаю я, отшатываясь. Неловко поворачиваюсь – и, конечно, на кого‐то налетаю.

– Простите…

И вдруг понимаю: куртка, висевшая на локте, исчезла. Потеряла? Когда? Нет, не могла, невозможно.

Вздрогнув, я ощупываю шею – камень тоже исчез! Мой билет домой пропал!

А-а-а!

Не знаю, каким чудом я успеваю заметить знакомый блеск – куртки, конечно. Камень тоже мерцал, но не так ярко, а серебристая ткань на солнце – точно зеркало. Мысленная цепочка «куртка – вор – камень» вспыхивает в голове, и я бросаюсь в погоню.

Хорошо, что надела кроссовки. А еще – что прилавки тут из камня, потому что я бы что‐нибудь покруче плетеных ваз на бегу сшибла. И ожерелий. И блюд с пряностями.

В конце концов я запутываюсь в какой‐то шкуре, жутко пушистой и вонючей. Чуть не плачу от ужаса. Все. Все! Я здесь застряла! Господи боже, это была плохая идея! Зачем я только решилась на приключения? Сидела бы дома, в привычной серой Москве! А здесь меня обокрали, а сейчас наверняка еще и в рабство продадут, потому что денег у меня нет, а чей‐то товар я точно испортила. Вот хотя бы эту шкуру!

Что делать? Что делать?!

Спокойно, Лена, ты справишься. Ты всегда справляешься. Выплюнь мех и соберись.

Так что, когда меня вытаскивают из шкуры – как Клеопатру из ковра, – я изо всех сил улыбаюсь и ловлю мужские взгляды. На женщин мое очарование не действует, но ничего, мужчин здесь больше. Наверняка они в этом мире у власти. Сейчас попрошу найти вора, вернуть мне подвеску – и все будет хорошо.

Точно, отличный план.

И вот я набираю в грудь побольше воздуха… Но ничего не успеваю сказать, потому что все вокруг – сначала торговцы и покупатели, потом вообще вся площадь – утыкаются лбами в каменные плиты пола. Тишина наступает такая, что слышен плеск воды в фонтане у меня за спиной.

Нет, это уже не смешно!

– Послушайте, – начинаю я, чувствуя себя даже не в своей тарелке, а… не в своем мире у всех на виду.

Тишина. Может, и слушают, но почему‐то с земли. Страх так в воздухе и витает. Да что с ними не так? Или со мной?

Вдохнув поглубже – помогает успокоиться, – я оборачиваюсь к фонтану. Решительно снимаю рюкзак, потом наклоняюсь и ловлю струи воды. Сейчас надо напиться, умыться, затем посмотреть на свое отражение в воде. Его хорошо видно – и все с ним так. Тогда в чем дело?

Ничего, сейчас выясним.

Я еще плещу на лицо для храбрости. И уже оборачиваюсь, собираясь подойти к ближайшему торговцу – тому, в чьей шкуре застряла, но вдруг краем глаза замечаю позолоченное лицо статуи. Сейчас, против солнца, мне удается его разглядеть.

И это мое лицо.

Да быть не может!

Забыв про все на свете, я лезу в рюкзак, с трудом, но нахожу косметичку и смотрю на себя в зеркало. Потом – на статую.

Нет. Ну нет! Не может этого быть!

Выходит, может. У статуи действительно мое лицо!

Полюбовавшись на него, а еще – на обнаженную левую грудь, которая скульптору особенно удалась, я решительно поворачиваюсь к тому торговцу, с которым все равно собиралась заговорить. Становлюсь на колени рядом и выдавливаю:

– Простите…

Тишина. Он даже головы не поднял.

Я сглатываю и представляю, как кричу, стоя посреди этой площади, а они вот так лежат и молчат. Ужас.

Ну нет, молчания я не потерплю. Они меня услышат!

– Это кто? – рявкаю я и сама удивляюсь, откуда у меня такой требовательный тон. – Отвечай!

Мне тут же становится стыдно, но торговец поднимает голову, старательно смотрит мимо меня – в направлении моего указательного пальца. И хрипит:

– Ш-ш-ш…

Да чтоб вы все провалились!

– Великая богиня, госпожа наша Шамирам, – блеет наконец торговец и снова утыкается лбом в землю.

Шамирам. Снова эта Шамирам!

Эм… Богиня? Уж не та ли, что мужу изменяла?

– Эй. – Я осторожно кладу руку торговцу на плечо, и он вздрагивает. – Богиня чего?

– Любви, – шепчет он.

Я снова смотрю на обнаженную грудь статуи, на соблазнительную улыбку, взгляд с поволокой и изгибы – моей, черт возьми! – фигуры, так сладострастно изображенные скульптором. Он, наверное, пока это ваял, весь пребывал во власти эротических фантазий. Обо мне. В смысле, о Шамирам. Богине.

Меня накрывает истерика.

Любви! Ну конечно! Любви! Чего же еще? Это называется любовью, когда мужчины от моего взгляда теряют разум? Или когда хотят меня изнасиловать? Или…

Тут по площади проносится жуткий звук – как будто кошке на хвост наступили, и она воет. Я поднимаю голову – конечно, никакая это не кошка. Это местные трубы. Как в фильмах: герольды сообщают о том, что прибыл король. Здесь вместо короля процессия из трех паланкинов и десятка конной стражи. Паланкины тащат рослые носильщики, и вид у них при этом невозмутимый настолько, словно они просто на прогулку вышли.

Люди перед ними расступаются, причем не вставая с колен. Картина настолько сюрреалистичная, что мой мозг отказывается ее воспринимать.

Наконец вся процессия – с помпой, очень торжественно – останавливается неподалеку от фонтана. И, получается, меня. Из первого паланкина выпархивают шесть девушек, на первый взгляд одинаковых. Я невольно отмечаю, что на них льняные платья, по фасону – те же туники. Еще все девушки как на подбор белокожи и черноволосы. И такие же коротышки, как я.

Из второго паланкина под руки выводят матрону – вылитая наша завуч, только красивая. Но смотрит так же. Я даже невольно съеживаюсь, ожидая окрика. У нашего завуча всегда я виновата – и сразу во всем. Заочно.

Но матрона тоже становится на колени, а потом простирается передо мной ниц. Медленно и очень изящно, с изрядной долей торжественности. Тут же поднимает голову, смотрит на меня и говорит:

– Великая богиня, госпожа наша Шамирам…

Она что‐то еще добавляет, кажется, «приветствуем» или что‐то похожее, очень пафосное. А до меня вдруг доходит, что обращается она ко мне. То есть это я – Шамирам. И «великая богиня» – тоже.

Ладно. Будем считать, что мне напекло солнцем голову, потому что я опять начинаю хохотать. Долго – все ждут, матрона молча смотрит, ее взгляд полон почтения и самую капельку – недоумения.

А я сижу на горячих каменных плитах, которыми покрыта площадь, смеюсь и никак не могу остановиться.

– Я хочу уйти, – наконец выдавливаю, ни к кому не обращаясь. – Пожалуйста, я хочу домой.

Матрона почему‐то воспринимает это как знак. Она кивает девушкам, те резво встают с колен, окружают меня, подхватывают под локти и буквально несут к третьему паланкину. Потом с превеликой вежливостью, бормоча не то комплименты, не то извинения, аккуратно сажают на подушки и закрывают занавеси.

Я глазом моргнуть не успеваю, а паланкин уже поднимается.

Мамочки, за что держаться?!

Глава 9

Ловкий

Дзумудзи

Смертная в отчаянии глядит на жриц. Те лежат перед ней лицом в пол: прислужницы позади – под палящим солнцем на камнях садовой дорожки, Верховная впереди – на ковре в тени беседки. Вокруг замерли рабы: глаза долу, в руках блюда с фруктами и медовыми сладостями.

У смертной дрожит голос:

– Здесь, должно быть, какая‐то ошибка. Я правда не понимаю, что происходит.

Она на миг замирает, тяжело сглатывает и оглядывается на кувшин с водой, который держит рабыня в двух шагах от нее. Потом облизывает пересохшие губы и начинает снова:

– Я не богиня. Я не могу быть богиней, я просто человек. Обычный человек. Поверьте мне, пожалуйста. Я всего лишь на нее похожа. Это случайность!

Она старается быть честной, думаю я. Это говорит в ее пользу.

А также о том, что она глупа. Впрочем, это я давно понял. Она не смогла воспользоваться властью, которую имеет над мужскими сердцами. Ей, наверное, и в голову не приходит, какие возможности открываются перед богиней, госпожой Урука, пусть и фальшивой.

Смертная снова тяжело сглатывает, и мне хочется пнуть дуреху-рабыню, которой не хватает ума или смелости поднести госпоже воды. Люди часто цепенеют в присутствии великих. Чем смертные отличаются от глиняных кукол, не понимаю. Матери не стоило вдыхать в них жизнь, их разум слишком слаб, чтобы развлечь нас, не говоря уж о большем.

Впрочем, и Матери, и Шамирам эти ничтожества были по душе. Как и Отец, я совершенно этого не понимаю.

Испуганная смертная с лицом богини облизывает пересохшие губы, но приказать принести воды не решается. Она сидит на краешке кресла и обнимает себя за плечи. Только слепой спутал бы ее сейчас с Шамирам.

Но, как я и сказал, люди скорбны разумом. Они видят лицо госпожи Урука и думают, что все это – ее очередная забава. Шамирам действительно любила раньше перевоплощаться в человека. Чем дольше ей удавалось прожить среди людей неузнанной, тем довольнее она была. Моя жена наряжалась дочерью торговца, нищенкой и даже блудницей. Особенно ей нравилось не менять облик по-настоящему, создавая иллюзию, как делаю это я. Нет, Шамирам использовала краски и парики, точно лицедеи на царских пирах, только куда искуснее.

«Погляди, Дзумудзи, ты узнаешь меня?» – говорила она, копируя манеру людей двигаться и гримасничать. «Я узнаю тебя любой, жена моя», – отвечал я, и она мрачнела. «Фу, Дзумудзи, какой ты скучный».

Я ошибся, Шамирам. Так же, как ошибаются сейчас люди, глядя на девчонку с твоим лицом. Во время нашей встречи эта смертная назвала мое имя и не упала ниц, узрев мой истинный облик. Человек, считал я, на такое не способен. Мне не пришло в голову, что люди в других мирах не похожи на наших. Я забыл, что среди смертных попадаются колдуны. Их нечистая, плотская магия позволяет приказывать духам.

Глядя сейчас на испуганную девчонку, так отчаянно убеждающую жриц, что она не их богиня, сложно заподозрить в ней колдунью. Уверен, она и сама всей правды не знает. Сбежавшей из нижнего мира Шамирам требовался сосуд, тело, в котором она могла бы набраться сил. Конечно, она выбрала ребенка. Быть может, даже младенца. Только ей не повезло наткнуться на колдунью.

Осознавай смертная свою власть, она непременно попыталась бы воспользоваться силой богини – ведь так сладко исполнять свои желания без ограничений. Это убило бы ее. Я видел, как она слабеет после каждого перемещения в наш мир. Мне даже пришлось ее лечить.

Эта догадка объясняет, почему смертная так похожа на Шамирам и откуда у нее власть над мужскими сердцами. Моим в том числе.

Я чуть не убил ее тем вечером на ступенях храма, когда наконец понял. Как смеет она держать в плену своего тела мою жену? Касаться моего сердца? Стоять на вершине храма и изображать мою Шамирам?

Однако я сдержался. И был прав. Ужасное расточительство – избавиться от смертной колдуньи, ведь она может быть мне полезна. Шамирам внутри нее спит, разбудить ее – в моей власти. Можно сделать это немедленно, но кто тогда поручится, что она не отвергнет мою просьбу?

О нет, я так не поступлю. Слишком хорошо знаю Шамирам, чтобы надеяться на ее милость ко мне. А вот если в опасности окажутся ее ненаглядные люди… Пусть они ее умоляют, не я.

Тем более смертная сама решила вернуться в Урук. Забрать у нее мое сердце, чтобы не передумала и не отправилась обратно домой, было просто. Теперь она в моей власти. Нужно лишь позаботиться, чтобы она не погибла раньше времени. Пусть наслаждается всеми благами, которые Урук привык дарить своей госпоже, – я не против. Жертва должна быть счастливой, когда придет ее время умирать. Шамирам напитается ее радостью и станет сильнее, чем прежде. А тело смертной сбросит, как змея – старую кожу.

Но это после. Сейчас я должен быть терпелив.

Смертная снова испуганно озирается. Ее взгляд скользит по жрицам, рабыням и стражникам. Падает на меня.

Каменное сердце вспыхивает.

Я прикрываю его рукой и невольно отступаю в тень. Девчонка не может меня увидеть, она человек. Смертным колдунам требуется кровавый обряд, чтобы узреть хотя бы мир духов, что уж говорить про бога, желающего остаться незамеченным.

Но она смотрит. Щурится, кусает губу – так сосредоточенно и в то же время очень мило. Я завороженно наблюдаю. Назови она сейчас меня по имени и попроси вернуть домой, я сделал бы это.

Она отворачивается и вытирает дрожащей рукой пот со лба. А я вспоминаю, что это всего лишь смертная. Испытывать к ней чувства так же глупо, как жалеть статую, пусть и прекрасную. Глина остается глиной, а червь – червем. Меня смущает лик Шамирам, только и всего.

– Великая госпожа изволит шутить, – говорит в наступившей тишине Верховная жрица.

Смертная вздыхает.

– Я же вам объясняю: какая, ну какая из меня богиня? – В ее голосе ясно звучат раздражение и усталость. – Разве боги не владеют магией?

Глупая смертная! Магией владеете вы, люди. Это вам для исполнения ваших низменных, жалких желаний требуются обряд и кровопускание. Нам же, великим богам, стоит лишь повелеть, как все сбудется.

– Разве боги не всесильны? – добавляет смертная.

Наивное дитя! На человеческий взгляд мы, наверное, всесильны, но на самом деле абсолютной властью наделены лишь творцы – Отец и Мать. Мы, их великие дети, во многом подобны им. Во многом – но не во всем.

Верховная жрица осторожно поднимает голову. Я удивленно хмурюсь, потом вспоминаю: Шамирам действительно позволяла своим жрицам вольности. Она даже разрешала им не падать ниц все время. «Что ты, Дзумудзи, зачем? Они почитают меня и без этого».

Окажись она сейчас здесь, как раньше, именно мне бы достался ее гнев – за то, что явился в храм без приглашения.

– Великая госпожа, конечно, всесильна, – говорит Верховная жрица.

– Великая госпожа, может, и всесильна, но я – нет! – отвечает смертная.

Она на мгновение закрывает глаза, и я заставляю себя подойти ближе. Тела людей слабы и хрупки. Что, если она сломается раньше времени?

Девочка вздрагивает, когда я касаюсь ее плеча. Дождавшись, когда ее дыхание выровняется, я убираю руку и отхожу, потому что смертная вновь странно смотрит на меня. Будто и правда видит.

А лицо Верховной жрицы озаряет довольная улыбка.

– Великая госпожа желает продолжить игру? – говорит она тоном «наконец я все поняла!». – Эта недостойная подчиняется. Если великой госпоже хочется показать свою власть, не может быть ничего легче.

Теперь мы со смертной смотрим на жрицу с одинаковым недоумением. Никогда не поймешь этих людей! Им в головы приходят совершенно сумбурные, нелогичные мысли. А иной раз, мне кажется, мыслей там нет вообще – только заученные приказы.

Жрица делает страже знак. Мгновение – и к беседке выталкивают раба, смуглого мальчишку с узкими глазами горца. Он цепляется за метлу так крепко, словно надеется, будто эта соломинка позволит ему спастись.

– Желает ли великая госпожа забрать сердце этого недостойного? – спрашивает Верховная жрица.

Я перевожу взгляд на смертную – она этого мальчишку, похоже, знает. Что ж, я не следил за ней все время, быть может, они повстречались в одно из прошлых ее перемещений в Урук. Или сегодня, до того, как она попала на площадь. Здесь, в саду. Метла говорит сама за себя: раб – подметальщик.

Верховной жрице вырвать бы язык за то, что осмелилась предложить сердце такого ничтожества богине.

Я обдумываю это – жриц много, если онемеет одна, вреда не будет. Но тут смертная наконец выдыхает:

– Что?

И привстает, крепко держась за подлокотники.

«Неужели ее волнует судьба этого раба? – думаю я, следя за ней. – Но почему?»

Он даже не красив. Наверное, нужно быть человеком, чтобы понять причину этой внезапной жалости. Для меня мальчишка кажется не интереснее червя, которого вот-вот задавит повозка.

Верховная жрица склоняется до земли и спрашивает снова:

– Великая госпожа, хотите ли вы его?

– Что? – повторяет смертная, в ужасе глядя на нее.

Жрица с улыбкой кивает, будто поняла волю госпожи. И с презрением бросает рабу:

– Великая госпожа не желает тебя. Как посмел ты поднять на нее свой ничтожный взгляд? Ты не достоин ее милости и не достоин жить!

Ах, так вот в чем дело! Мальчишка посмел взглянуть на богиню. Что ж, согласен, он не достоин жить.

Один из стражей немедленно выступает вперед и вытаскивает из ножен короткий меч. Я смотрю, как сверкает солнечный луч на клинке. Мне скучно. Сейчас смертная девчонка отвернется – не станет же она смотреть на казнь? Ей должно быть противно. Но возразить не посмеет. Тогда Верховная жрица решит, что игра закончена, и наконец уведет «богиню» в покои наверху, где девочка сможет отдохнуть. Я прослежу, чтобы о ней позаботились, и пришлю смертной прислужника.

Перед этим надо погрузить девочку в целебный сон, а то слишком уж сильно и неровно бьется ее сердце.

– Что вы делаете? Стойте! – вдруг раздается голос, так похожий на Шамирам, что мне от него не по себе. Девчонку колотит, словно это ее шее угрожает клинок. Но она и не думает отворачиваться. – Прекратите! За что?

Верховная жрица позволяет себе удивиться.

– Великая госпожа, этот недостойный осквернил вас!

– Меня? Чем?!

– Своим нечестивым взглядом, великая госпожа. Вы не желали его, а он посмел на вас посмотреть. – Жрица поворачивается к трясущемуся рабу. – Моли о прощении!

Тот открывает рот, как рыба, и не раздается ни звука. Жалкое зрелище! Я отворачиваюсь и смотрю на девочку, которая в этот момент кажется такой несчастной, что я чуть было все не прекращаю. Мне хочется сейчас лишить жизни их всех – рабов и жриц. Всех, кто заставляет ее страдать.

Только следует начать с себя, ведь по моей воле она здесь.

Но тут смертная выпрямляется, гордо вскидывает голову и отпускает подлокотники. Я отшатываюсь – так она похожа сейчас на Шамирам.

– Как ты смеешь, жрица! Не тебе решать, кому жить или умереть. – Сейчас голос смертной звучит уверенно и важно.

Жрица улыбается.

– Но, госпожа, если вы простая смертная, то, получается, как раз мне.

Девочка вздрагивает, я вижу ее замешательство. На мгновение мне становится интересно, как же она выкрутится.

Потом я снова ловлю ее отчаянный, несчастный взгляд – и шепотом отдаю приказ.

Земля вздрагивает. По каменным плитам дорожки пробегают трещины, но беседка остается неподвижной. Мне не нужно, чтобы смертная пострадала, а человеческим строениям доверять нельзя: они такие же хрупкие, как и тела их создателей.

Это даже забавно: сильнее всех пугается именно девочка. Она падает в кресло и смотрит так, словно я по меньшей мере небо обрушил, а не аккуратно землю встряхнул.

– Великая госпожа, не гневайтесь! – вскрикивает Верховная жрица.

Теперь все лежат перед беседкой ниц, даже стража.

– Отдай приказ, – шепчу я на ухо смертной. Она озирается, и я добавляю: – Ну же, скажи, что это была игра.

– Это была игра, – послушно повторяет смертная.

– Увереннее, – вздыхаю я.

– Уве… – Она смотрит прямо на меня. Снова щурится и мгновение спустя отворачивается. Вдыхает поглубже, встает. – Игра окончена. Никто не умрет. Я… так хочу.

Верховная жрица принимается благодарить, не поднимаясь с колен. Смертная растерянно смотрит на трещины в каменных плитах.

– Пожелай, чтобы тебя отвели в твои покои отдыхать, – говорю я ей на ухо.

– Какие покои? – шепчет она.

– Увидишь.

Она оглядывается.

– Кто ты? Где? Это ты украл у меня камень?

Это мое сердце, смертная, и я просто вернул его себе. Как ты смеешь обвинять меня в воровстве?!

Не дождавшись ответа, она хмурится и говорит Верховной жрице:

– Я устала. Отведите меня в мои… эм, покои.

– Конечно, великая госпожа.

Спасенного мальчишку-раба уводят подальше с глаз богини. Уносят, точнее, – у него так трясутся от страха колени, что он не в состоянии идти сам.

Смертная, в отличие от него, уходит с высоко поднятой головой и знакомым выражением на лице: «Ты утомляешь меня, Дзумудзи, помолчи».

Я насылаю на нее сон в купальне, потому что у девчонки случается истерика: она принимается хохотать. Я видел такое у смертных – смехом они маскируют страх. Так сильно боится воды?

Проследив, чтобы жрицы уложили ее в постель, и приказав духам ветра следить, я оставляю девочку. Нужно подготовить для нее прислужника. Немедленно.

Глава 10

Невольная

Лииса

Он сидит на полу, растрепанный, бледный. Под глазами черные тени, стеклянный взгляд устремлен в никуда. Весь он – как брошенная веревочная кукла. Я видела такие недавно на царском пиру, где его заставили присутствовать. Искусно сделанные, они напоминали людей, только двигались дергано и странно, а когда кукловод оставлял их – замирали.

Когда он так неподвижен, живут лишь его руки. Чуткие, изящные пальцы сейчас нежно гладят глиняную табличку – каждый вырезанный на ней знак. Что‐то о земледелии. Вчера это был трактат архитектора, позавчера – рецепты травника, до этого – труды по истории. Он читал их запоем и с удовольствием пересказывал.

Он слеп, и мне остается лишь гадать, каков для него этот мир. Танец звуков? Игра ощущений? Многословен он лишь со мной, а видимся мы нечасто, поэтому голос у него хриплый и тихий. Внешность его не заботит: по человеческим меркам красивый, он одет в лохмотья – некогда роскошные, сейчас неопрятные. Его волосы, длинные и густые, всегда в беспорядке. Они тусклые, а его лицо изможденное – слишком часто он забывает про еду, а слуги – про него. Он похож на отшельника – если, конечно, бывают отшельники без света внутри, отчаявшиеся и несчастные.

Он одинок. И он изгой. Люди избегают его. Я думала сначала, дело в изъяне: он слеп. Для людей это важно. Говорят, слепота – проклятие Неба. Но оказалось, все из-за его происхождения. Его зовут Юна́н, и он единственный сын царя Саргона.

Немощный. Ненужный. Нелюби… Нет, это давно не так, ведь я люблю его всем своим существом, всем сердцем – если оно есть у духов! Он мое солнце, он сияет для меня куда ярче богов, даже великих, его речь слаще музыки, а его облик совершенен.

Я же для него безликий дух. Мое присутствие – порыв ветра и тепло солнечных лучей. Для него я не должна существовать, но он угадывает каждый раз, когда я влетаю в его каморку, – и улыбается. Лишь мне одной он улыбается.

Это неправильно. Так быть не должно. Дух не может любить человека. Мы живем со смертными бок о бок, но люди не видят и не слышат нас. А мы воспринимаем жизнь совсем иначе: не растем, не меняемся – лишь существуем. У нас нет детства, нет родителей, нет пары. И любви у нас тоже нет, как и судьбы. Обо всем этом я узнала от него. И от других смертных, когда присмотрелась. Духи не отсчитывают время и питаются благодатью, которой кормят нас боги – господа наши и повелители.

Ветер гонит по небу облака – это мы, духи. Идет дождь – тоже мы. Камни, волны и туман – все это мы. Как нам равняться со смертными хотя бы в числе? Даже здесь мы не сходимся.

Нет, дух не может полюбить человека. Мы и любить‐то не должны. Зачем дождю привязанность или ветру – забота? Это человеческое, это не для нас.

Духи равнодушны к людям. Мы всегда рядом, но так мало знаем о смертной жизни. Я поняла это пятнадцать лет назад по человеческому счету, когда впервые заинтересовалась, почему маленький смертный смотрит на меня, запрокинув голову, и не улыбается.

Я привыкла к их улыбкам. Вниманию, когда они показывают пальцами, радуются, называют меня благим знамением и удачей. Я зовусь на их языке радугой. Мне всегда казалось, что так и должно быть, что таков порядок. Суть. Порядок очень важен для духа – вечный круговорот жизни. Чернеют тучи, идет дождь, потом светит солнце – и появляюсь я, радуга. Это правильно. Как же иначе?

Я еще юный дух. Та радуга, что была до меня, наверняка многое повидала. Но я, взглянув на зареванную мордашку смертного, почувствовала, что мой мир ломается. Отчего этот человечек так горько плачет? Разве я не красива, разве не сияю волшебно на небосклоне? Ну же, улыбнись мне! Сделай так, как до́лжно.

Позже я спустилась к тому человеку. Радуга появляется на небе нечасто, поэтому… как говорят люди?.. свободного времени у меня в избытке. Тогда в осколках моего спокойного, размеренного мира проросли чувства. Еще бледные, не чета людским, они побуждали узнать, в чем дело. Человечность – это болезнь, теперь я это понимаю. Ты становишься мятежной, как они, слабой, как они. Твое сияние тускнеет, ты постепенно исчезаешь. Я боялась этого сперва, однако ничего не могла поделать.

Но вот странно: мой свет стал ярче, никогда еще радуга так не сверкала в небесах. Как будто немыслимая любовь сделала меня сильнее. Как это возможно? Мне все равно. Так есть – и это хорошо.

Любовь наполняет меня, а жалость раздирает сердце. Мне больно и сладостно смотреть на Юнана: он так одинок, а его дух-защитник – крыса ленивая! – не справляется. О, как я мечтаю занять место этого духа! Я бы оберегала Юнана ценой своей жизни… О Небо, я уже изъясняюсь, как люди. Одно мне понятно: Юнан смертный, век его короток, и я угасну вместе с ним. Появится другая радуга – я же потускнею и исчезну.

Но даже в подземном мире госпожи Эрешкигаль не суждено нам будет встретиться, потому что для меня посмертие невозможно. Я гоню от себя эту мысль, наверное, как люди стараются не думать о смерти. Тем драгоценнее время, что есть у нас сейчас.

Юнан поднимает голову, когда я ерошу его волосы. Улыбка мелькает на его лице, и – о, как жаль, что он не видит, – радугой переливаются стены его каморки. Меня раньше изумляло: почему покои царя так роскошны, а комната царевича больше похожа на тюрьму? Оконце здесь такое узкое, что даже я еле-еле сквозь него протискиваюсь.

«Зачем слепцу свет?» – бросил как‐то царь.

Я многое поняла после того, как наблюдала за ним однажды.

– Ты пришла, – голос Юнана волшебнее голоса моря на рассвете. А ничего красивее я не слышала.

Я прижимаюсь к его плечу, стараясь не обращать внимания на Гнуса – так я зову его духа-защитника. Мерзкая крыса забилась в тень, как всегда. Слабый, противный. Все, что у него осталось, – это облик. А ведь духи-защитники могут, я слышала, многое, даже говорить с богом. Вот дух-защитник Саргона… Нет, не стоит сейчас об этом.

Было время, когда Гнус пытался меня прогонять.

«Зачем даешь ему надежду?» – шипел он.

«А почему ты его не защищаешь?» – отзывалась я. Он рычал на меня – получался писк, как у настоящей рассерженной крысы.

Юнан наклоняет голову – как раз в мою сторону. Я глажу его щеку, касаюсь бесплотными пальцами губ. «Люблю тебя». Он не слышит. Только Гнус мерзко ухмыляется из своей тени.

– Фе́йха. – Юнан жмурится.

Он считает меня призраком. Была когда‐то женщина в гареме одного из царей – по меркам людей, давно. Она чем‐то прогневала своего господина, не помню чем. В наказание ее замуровали. Рабы судачат, будто видят в лунные ночи ее призрак. Он, как случается со смертными, только стонет и жалуется. Я и того не могу, но Юнан верит, будто я и есть та женщина – Фейха. Единственная его подруга.

Юнан говорит со мной, делится всем. Страхами, обидами, редкими радостями. А еще – новостями и дворцовыми сплетнями. Последних он знает тысячи. Для людей Юнан словно не существует, потому, наверное, при нем говорят свободно. Словно вдобавок он еще и глухонемой.

«Мои слова что ветер – никто их не слушает, Фейха. Никто, кроме тебя».

Я слушаю. На днях Юнан рассказал, будто в мир вернулась госпожа Шамирам.

– Скажи, Фейха, ты видела ее у Эрешкигаль? Какая она? Отец зовет ее блудницей, когда думает, что никто не услышит. Он так ее ненавидит – я полюбил бы ее за одно это. Только истории, которые я о ней читал и слышал… Они страшные.

Если бы могла, я бы сказала ему, что с ду́хами госпожа Шамирам обращалась еще страшнее, чем с людьми. Благодать ее слаще меда, но нет в сердце богини жалости. Мне повезло: саму госпожу я не застала, но тоже много о ней слышала.

– Она снова здесь, – рассказывает царевич. – Отец места себе не находит. Вот бы посмотреть, как он роется в сокровищнице, пытаясь купить свою жизнь! – Юнан смеется надтреснуто и горько, совсем не весело. Иначе он не умеет.

За окном пролетает синица. Пытается сесть на узкий подоконник, но не умещается. Снова и снова. Это даже смешно – пока синица не просачивается в оконце ветром. Юнан вздрагивает – я поскорее стряхиваю с него песок на пол. Суховей может легко ранить смертного.

Ветер снова превращается в синицу. Духи-прислужники, особенно господина Дзумудзи, способны и не на такое. Говорят, они могут принять любой облик, какой пожелает их повелитель. И даже в силах предстать перед смертными, чтобы те слышали и видели их.

Мне бы так.

– Хозяин призывает тебя, – чирикает птица.

Я замираю, а Гнус вскидывается и кряхтит:

– Меня?

– Ее. – Дух клювом указывает в сторону Юнана. То есть в мою.

Юнан прислушивается, хмурясь.

– Что ты напела моему призрачному другу, птица?

Дух-суховей даже не глядит на него.

– Живее!

Я в последний раз запускаю пальцы в спутанные волосы Юнана. Будь человеком, стонала бы от ужаса. Зачем радуга понадобилась богу разрушения и несчастья? Какую службу он потребует? Для чего? Не хочу, не хочу!

Но отказать не посмею. Неужели я истаю раньше, чем мой любимый Юнан?

Царевич словно что‐то чувствует.

– Возвращайся, друг мой, – тихо говорит он и отворачивается.

Я не вернусь, любимый. Кажется, я больше тебя не увижу.

Суховею приходится пригрозить увести меня силой – только тогда я улетаю с ним. И в последний миг ловлю взгляд Гнуса – сочувствие пополам с жалостью. Даже это ничтожество жалеет меня.

Господина Дзумудзи я раньше видела лишь издали – мне повезло не сталкиваться с богами. Кому нужна ничтожная радуга? Выходит, зачем‐то понадобилась. Взгляд господина бури ввергает меня в трепет. Его благодать горька, тень длинна, а божественная сила изумляет. Но я отчего‐то смотрю лишь на знаменитое каменное сердце, которое сияет на груди бога ярче солнца. Даже среди духов это легенда: как подарил господин Дзумудзи сердце супруге своей, госпоже Шамирам, и как та над ним посмеялась.

– Посмотри на меня, дитя, – приказывает бог.

Взгляд его пронзает, как сталь – смертную плоть. Я подчиняюсь – и молча кричу от боли. Голос исчезает. Наверное, от страха. Или же господин пожелал сделать меня безгласной.

– Достаточно! – слышу я и оседаю на землю без сил. По хрусталю, который украшает его горный храм, скользят радужные всполохи, тусклые, еле заметные. Еще немного – и я исчезну.

– Ты чиста и человечна, – задумчиво говорит бог.

«Сейчас он меня развеет», – думаю я. Дух не должен быть человечен. Для духа это – скверна.

Но господин Дзумудзи объявляет:

– Я нарекаю тебя защитником и дарю тебе свое благословение.

Слово бога – закон.

Мгновение – и я лежу на земле, больше не безликая, а дыхание мое тяжелое и хриплое, как у смертного, когда тот страдает от немощи.

Господин Дзумудзи усмехается, разглядывая меня. Я чувствую его одобрение – оно буквально разлито в воздухе. Он даже спрашивает с оттенком веселья:

– Что же, тебе не любопытно, кого из смертных я отправлю тебя защищать?

Господин Дзумудзи отправляет защитника людям? Он же ненавидит смертных!

– Как пожелает господин, – мой голос смиренен и тих. – Я покорна вашей воле.

Веселье бога горько-сладкое, почти как у Юнана, когда он смеется.

– В таком случае, дитя, я отправляю тебя к супруге моей Шамирам.

Новое тело становится вдруг невыносимо тяжелым.

– Господин… – шепчу я.

Духи вокруг бога смотрят на меня: кто с презрением, кто с неодобрением. Суровые, угрюмые… Одинаковые. Господин Дзумудзи окружен ими, словно царь – воинами.

– Спрашивай, дитя. Я отвечу.

Я сглатываю и даже не пытаюсь подняться. Ниц – разве не так должен дух говорить с богом?

– Почему све… светлейшей госпоже нужен защитник?

Он наклоняется ко мне и говорит теперь тихо, так, что слышу одна лишь я:

– Ты знаешь, что Шамирам вернулась из нижнего мира?

– Да, господин.

– После нижнего мира моя жена потеряла память, а с ней и силу. Ты позаботишься о том, чтобы смертные, среди которых она решила жить, оказывали ей должное почтение. Ты поможешь ей освоиться. Ведь ты знаешь о людях достаточно, маленькая радуга? Ты бывала среди них чаще, чем до́лжно таким, как ты, – с презрением добавляет он.

Я чувствую, как гулко бьется мое новое сердце. Теперь оно у меня точно есть.

– Ты многому научилась у смертных, не так ли? – продолжает бог.

– Да, господин, – обреченно повторяю я.

Он улыбается – совершенно как Юнан, одними губами.

– Служи верно моей жене, дитя. Видит Небо, ей нужна твоя помощь.

Господин Дзумудзи отстраняется, потом снова протягивает руку. Вокруг его ладони вихрем свивается серая, жутковатая благодать.

– Возьми. Ты сможешь напиться от Шамирам, но и это тебе не помешает. Пей же.

Я смотрю на серую благодать и медлю. Мне отчаянно не хочется ее даже касаться.

– Господин, как мне… Как меня… Духа-защитника нужно привязать… к человеку.

Обычно смертные, как я видела не раз, проводят для этого ритуал, в котором самое важное – посвященное духу одеяние, чаще всего покрывало, в которое заворачивают новорожденного. Кажется, люди называют его «пеленой».

В руках бога появляется нечто сияющее, что я сперва принимаю за жидкий металл, но потом вижу, что это ткань. Господин Дзумудзи протягивает ее мне и снисходительно произносит:

– Возьми же, дитя.

Одежда странная – ни у кого из людей такой нет. Она скользкая на ощупь, блестящая и пахнет медом. Не терпко, а наоборот – тонко, маняще. Мне хочется зарыться в ткань носом, но господин смотрит, и я не решаюсь.

– Пей мою благодать, – говорит бог. – И внимай моему благословению.

Никогда не слышала, чтобы ритуальные слова привязывания говорил бог. Обычно родители просят жреца, а тот взывает к Небу.

Я пью божественную благодать, горькую, как улыбка ее господина. Больше я не свободна. Цепь от моего горла тянется далеко, к людям. К жестокой госпоже Шамирам.

Меня переполняет сила, но больше – ужас. Мне до́лжно думать о госпоже, но мысли мои – о Юнане. Больше мне не прийти к нему, не обнять, не подарить надежду.

Больше никогда.

Сердце разрывается.

Глава 11

Двуличные

Лена

Мне снится ручной ягуар. Он похож на пятнистую кошку. Очень большую – моя ладонь размером с один только его нос. Ягуара зовут Ни́ншибуру. Сначала он долго смотрит на меня во сне, потом подходит и мягко бодает в плечо. Я слышу его низкий, рычащий голос: «Ты бросила меня, госпожа».

«Не злись, Нинь-Нинь, – отвечаю я и глажу его за ухом. – Я скучала». Это неправда. Я забыла его, как и все остальное, но он замирает, жмурясь от удовольствия и мурлыча низко, рычаще.

Во сне я знаю, что на самом деле он не ягуар, это всего лишь одна из его форм, любимый облик. Ниншибуру – мой дух-прислужник. Могущественный, ведь я щедро делюсь с ним благодатью. Силой он подобен богам. Не великим, конечно, не моим братьям и сестрам, а тем из духов, кто возвысился благодаря смертным или воле Отца. Вроде созданий Уту, которым с такой страстью поклоняются в Черном Солнце.

Ниншибуру славится умением размножиться, то есть сотворить собственные копии. Кроме него, никто на такое не способен. Даже я. Вот почему люди изображают меня, окруженную ягуарами, хотя на самом деле Ниншибуру всегда один. Мой ласковый верный Нинь-Нинь.

Мне хорошо, когда я просыпаюсь. Рука еще тянется погладить мягкую шерсть, под боком чувствуется приятная тяжесть.

К сожалению, это сон. Или к счастью. Вряд ли бы я обрадовалась, валяйся рядом на кровати ягуар, пусть хоть тысячу раз ручной. Во сне его когти и зубы не пугали, но сейчас я понимаю: они были с палец длиной. Ничего такая кошечка.

В общем, все к лучшему.

С этими мыслями я принимаюсь изучать потолок. На нем неизвестный художник в деталях изобразил хоровод очень серьезных мужчин, которые идут на поклон к голой черноволосой красавице. Та встречает их, изящно выгнувшись в очень откровенной позе. Слева, ближе к стене, она же – в объятиях сразу десятка любовников.

Я не ханжа, но там мое лицо – в сладострастной истоме. Мне неуютно на него смотреть. «Шамирам, богиня любви», – говорил тот торговец. Вот это мне повезло… С другой стороны, хоть в рабство не угодила!

– Великая госпожа? – раздается откуда‐то с пола, между кроватью и роскошным, забранным деревянной решеткой окном.

Я с удовольствием отворачиваюсь от порно на потолке, смотрю вниз и с улыбкой говорю:

– Зачетные ушки.

– Благодарю, великая госпожа, – говорит девушка, не поднимаясь с колен.

Ее уши забавно подрагивают, как настоящие. Интересно, это ободок такой? Или механизм какой‐нибудь внутри? Хотя здесь вроде нет электричества. Это с одной стороны. С другой – откуда я знаю? Может, и есть.

– Меня зовут Лена, – говорю я ушастой девушке.

Только всем вчера было плевать. Для них я вон та эротичная красотка с потолка – Шамирам.

– Хлина? – помедлив, повторяет девушка. Мое имя у нее получается с придыханием, а еще – с «е», переходящим в «и».

Я ободряюще улыбаюсь и повторяю раздельно:

– Ле-на.

– Хили́на, – кивает девушка.

Хорошо, пусть будет Хилина. Главное, чтобы не Шамирам.

Покосившись на потолок, я снова перевожу взгляд на девушку. Лисьи ушки не самое необычное в ее внешности.

– Вау, волосы тоже зачетные. Очень красиво. Где красила? Цвет обалденный. – Ярко-малиновый. Или даже нет – фуксия. На солнце просто неон!

Девушка поднимает голову. Хмурясь, подцепляет когтистым – ничего себе маникюр! – пальцем прядь. И разглядывает ее так сосредоточенно, словно видит впервые.

– Может быть, ты встанешь? – прошу я. – На полу, наверное, неудобно.

Девушка бросает на меня короткий взгляд.

– Мне удобно, госпожа.

Я кусаю губу, чтобы не сказать: «А мне нет». Очень неуютно, чувствуешь себя совершенно не в своей тарелке, когда перед тобой человек на коленях стоит.

– Может, все‐таки встанешь? – ни на что особенно не надеясь, повторяю я.

– Как прикажете, госпожа.

И она правда встает. Ого! Значит, так это работает? Я могу, эм, приказать, и они перестанут валяться передо мной на коленях? Вот так просто? Да ладно!

Девушка смотрит в пол, а я – на нее. Какая куколка, симпатяга – прям затискать хочется! Хрупкая, изящная, как статуэтка. В хитоне. Вроде так называли туники, которые греческие богини носили? У девушки что‐то наподобие, из легкого полупрозрачного льна. Никаких аксессуаров, разве что позолоченные сандалии. И розовые волосы с рыжими лисьими ушами. Обалдеть!

– Скажи, пожалуйста, если ты на меня посмотришь, – я собираюсь с силами, прежде чем закончить, – тебя убьют?

Лисьи уши встают торчком, удивленно так. Однако возражает девушка спокойно, равнодушно даже:

– Великая госпожа, я не могу умереть. Я дух. Но вы, конечно, можете меня развоплотить.

Я пару мгновений смотрю на нее, открыв рот. Наверное, ослышалась?

– Ты… кто?

– Дух, госпожа. Ваш дух, – она запинается, потом добавляет: – Защитник.

– Да ладно, – выдыхаю я и слезаю с кровати.

Укрытый пушистым ковром пол теплый и уютный, по нему приятно шагать даже босиком. Девушка отступает сначала, когда я подхожу к ней. Потом вдруг, бормоча извинения, подается ко мне.

Я невольно отмечаю, что она выше, хоть и сутулится, а кожа у нее очень светлая, даже белее моей. И словно светится изнутри. Как жемчуг.

– Так, говоришь, ты дух?

– Да, госпожа.

Я осторожно касаюсь ее плеча. Прохладное, упругое. Плечо как плечо. Если она дух, то я тогда, может, и богиня.

– А чем докажешь?

Она наконец поднимает на меня изумленный взгляд.

– Докажу, госпожа?

– Что ты дух. Как по мне, ты очень даже человек. Только с лисьими ушами. Но это все‐таки ободок, да? И глаза у тебя кошачьи. Линзы?

Она моргает. Потом вдруг подается влево, где у окна стоит изящный золотой столик, на который кто‐то поставил блюдо с фруктами и десертным ножом. Я смотрю на гроздь винограда, персики, финики – и рот наполняется слюной. Как есть хочется!

А девушка тем временем берет нож, прислоняет лезвие к ладони и – р-р-раз! – рассекает кожу. Я успеваю только вскрикнуть:

– Ты что!..

Она спокойно кладет нож и показывает мне ладонь. На месте пореза из руки вырывается золотой свет. И все.

– Тебе больно? – зачем‐то спрашиваю я.

Она качает головой.

– Духи не чувствуют боли, госпожа. Наши тела не… Не как у людей.

Да? А может, там нож – не просто нож, и все это какой‐то дикий розыгрыш?

Больше не обращая внимания на фрукты, я беру его в руки. Уй! Острый! Мне достаточно прислонить лезвие к коже, чтобы выступила кровь.

– О небо! – выдыхает девушка, глядя на мою ладонь.

И оседает на кровать с таким видом, словно кровь – это что‐то невероятное. Разыгрывает меня, наверное.

Я протягиваю ей руку.

– Вот как должно быть. А ты как, – киваю на ее золотой свет, который сейчас не тоньше лучика, – это сделала?

– У в‐в-вас к-кровь! – запинаясь, восклицает девушка, указывая на меня когтем. – Кровь!

– Ну да.

А у тебя коготь. Звериный. И кошачьи зеленые глаза. Молчу уж про лисьи уши.

– В-вы… ч-человек! – выдыхает девушка.

– Ну да.

Теперь мы смотрим друг на друга с одинаковым изумлением. Долго, с минуту. Я первая не выдерживаю.

– Окей, я верю, что ты дух. В конце концов, это же другой мир. Почему бы здесь не быть духам? Получается, уши настоящие? И глаза?

Она моргает. Потом наклоняется и тихо предлагает:

– Хотите потрогать?

– А можно? – удивляюсь я.

В свою очередь она недоверчиво смотрит на меня.

– Конечно, госпожа.

Я осторожно глажу ее ухо. М-да, ободка не видать. Механизма тоже.

– Пушистое. А почему именно лисье?

– Я не знаю, госпожа. Такое обличье дал мне господин Дзумудзи…

Она что‐то еще добавляет, но у меня от этого имени начинает звенеть в ушах.

– Дзумудзи?! Это он тебя прислал? – громче, чем необходимо, уточняю я.

Она же, наоборот, отвечает очень тихо:

– Да, госпожа.

Я вспоминаю высокомерный голос, который шептал мне вчера на ухо, что делать. И образ, то появлявшийся, то исчезавший из поля зрения. Не знаю почему, но я уверена, что все это – храм, жрицы, богиня – его рук дело.

– Значит, Дзумудзи. – Злюсь. Как же я злюсь! Злость прорывается и в голос. – А он мне камень вернуть не хочет?

– Камень, госпожа? – А вот голос девушки в противоположность моему звучит по-прежнему тихо, даже робко.

– Да, камень. Я видела его вчера. На шее у этого… Дзумудзи! Мой камень! – Я замечаю, что кричу, и уже тише, пытаясь успокоиться, добавляю: – Мне без него домой не попасть.

– Госпожа, вы, наверное, говорите про каменное сердце господина Дзумудзи. Но… вы сказали, домой? Вы ведь уже дома, госпожа.

– Если бы. – Я со вздохом сажусь на кровать. – Как тебя зовут?

– Лии́са, госпожа.

Лисичка! Я улыбаюсь.

– Пожалуйста, зови меня по имени. Я Лена. Давай я расскажу тебе про мой дом. Ты мне, конечно, не поверишь, но, клянусь, это правда.

Лииса

У госпожи Шамирам течет кровь. Она слизывает ее, потом оглядывается и прижимает к ладони полотенце, которое слуги оставили вместе с фруктами. Кровь не сразу останавливается. Как у Юнана, как у… обычного человека.

Но это же госпожа Шамирам! Она богиня. Великая! Как… Как?!

– Ты меня не слушаешь, да? – тем временем обиженно спрашивает она.

Я вдруг понимаю, что сижу на кровати рядом с госпожой, точно равная. О Небо, за такое она меня точно развоплотит! Странно, что до сих пор этого не сделала.

– Простите!

Госпожа Шамирам кривится так, будто вот-вот заплачет. Она кажется обычной девушкой – божественно красивой, сияющей, но смертной. Однако этого никак не может быть.

– Сядь. – Она хлопает по покрывалу рядом с собой и добавляет: – Пожалуйста. Выслушай меня. Хотя бы ты. Хоть кто‐нибудь. Я не богиня, понимаешь? Я человек. Ты мне веришь?

– У вас кровь, – выдыхаю я. Не верю, глаза наверняка меня обманывают! Это все из-за превращения природного духа в защитника. Наверняка. Великая богиня не может стать смертной. Это невозможно!

– Да, у меня кровь, – говорит госпожа, словно специально желая меня смутить. – Как у обычного человека. Понимаешь? Кстати, как твоя рука?

Я показываю ей ладонь – порез исчез, как и должно быть. Духи быстро восстанавливаются, особенно когда вокруг столько благодати. Раз я прислуживаю госпоже, я же могу ее брать, верно?

– Чего? – хмурится госпожа, когда я говорю это ей. – Какой благодати?

– В-вашей.

– Моей. Ага. – Она растерянно изучает сначала мою ладонь, потом – лицо. – А что такое благодать?

Все это притворство и игра. Госпожа Шамирам славится любовью к перевоплощениям. Среди людей ходят легенды о том, как великая богиня притворялась смертной. Она и сейчас так делает, просто очень искусно. Только как ей удалась кровь? Я чувствую, она настоящая – не иллюзия. Запах крови, цвет, ее ток по жилам – все как у смертных.

– Госпожа, благодать – это… – Я запинаюсь. Что ж, если ей хочется играть в незнание – пусть. Кто я такая, чтобы противиться? Да, говорить очевидное сложно, но это не самое страшное, что, по слухам, может сделать со мной госпожа Шамирам. – Понимаете, великие боги сияют, потому что могущественны. Вашей силы так много, что вы можете делиться ею с низшими существами вроде нас, духов. И тогда мы становимся сильнее.

Она растерянно смотрит в ответ. Я опускаю взгляд.

– Госпожа, если мне нельзя было брать вашу благодать…

– Можно, конечно, – перебивает она. – А я сияю?

– Очень ярко, госпожа.

– Пожалуйста, зови меня Хилина. – Она оглядывается. – Здесь есть зеркало?

Я приношу ей одно со столика у окна напротив. Госпожа недоуменно смотрит на меня, потом – на зеркало.

– Это что?

– Вы приказали…

– Я? Я спросила, есть ли здесь зеркало. То есть это зеркало? – В ее голосе слышится паника.

– Д-да, госпожа.

– А… Ладно. Оно что, медное? Нет, я не… А где мой рюкзак?

Она снова оглядывается, потом встает с кровати и совершенно не по-божественному, а именно как взволнованная смертная девочка бросается к стоящему в углу тканевому мешку с двумя лямками. Я рассматривала его, пока ждала, – он выглядит необычно. И пахнет тоже – ни на что не похоже.

Госпожа принимается рыться в нем, точно обезьянка, которая ищет, чем бы поживиться в корзине с отбросами. Даже нос морщит похоже.

О Небо, о чем я думаю! Если госпожа прочтет мои мысли, она точно рассердится.

– Нужна ли вам помощь? – рискую спросить я, чтобы отвлечься.

Удивительные, странные предметы вываливаются из мешка и горкой собираются у ног великой богини.

– Хилина! Пожалуйста, зови меня по имени.

Она замирает, подняв вверх что‐то маленькое и круглое. Кажется, серебряное. Внимательно смотрит.

– Да ничего я не свечусь. – И добавляет с упреком: – Зачем ты врешь?

– Госпожа, я не смею вам лгать.

– Но… Покажи мне еще свою руку.

Я делаю, как велено. Какая странная игра! Госпожа сосредоточенно смотрит на ладонь. Ощупывает когти, потом поднимает глаза на мое лицо.

– Вам не нравится, госпожа? – не выдержав тишину, спрашиваю я. И зачем‐то признаюсь: – Мне тоже. То есть… не подумайте, подаренное господином Дзумудзи тело, конечно, прекрасно. Наверное. Только я еще не привыкла. Раньше я была радугой…

Она снова перебивает:

– Радугой?

– Простите, госпожа, я знаю, вы не хотели бы себе такого слабого защитника, я всего лишь бывшая радуга…

Госпожа садится прямо на пол.

– Лииса, пожалуйста, помолчи.

Я послушно затихаю, а потом становлюсь рядом на колени. Госпожа покачивается вперед-назад и тихо бормочет:

– Этого не может быть. Я все‐таки сошла с ума. Это невозможно, невозможно…

А я наконец вспоминаю, что говорил господин Дзумудзи: великая богиня потеряла память. Он не стал бы мне лгать? Надеюсь, нет.

Госпожа сейчас так похожа на Юнана! Когда он возвращается после пира, где царь и советники смеются над ним. Или когда рабы не выказывают ему должного почтения. А еще – после визита посланника Черного Солнца. Эта крыса Гнус только шипит и кусает моего возлюбленного, ничем не помогая.

А вдруг госпожа Шамирам сейчас чувствует то же? Она спускалась в нижний мир. Что, если по возвращении она действительно все забыла? Только как же быть с кровью?

Я украдкой смотрю на госпожу. Сердце екает: великая богиня плачет.

«Позаботься о ней», – кажется, именно так сказал господин Дзумудзи.

Я просто не могу видеть ее слезы.

– Госпожа?

Она закрывает глаза руками и принимается рыдать еще горше. «Бедная девочка», – мелькает странная мысль.

Я нахожу взглядом кувшин в чаше со льдом. Он стоит в тени, лед уже почти растаял, но питье все равно должно быть приятно холодным. Я наливаю его в кубок и подношу госпоже. Напоминаю себе, что она назвалась Хилиной. Это, наверное, что‐то из нижнего мира, потому и звучит так необычно.

– Выпейте, – уговариваю я. Госпожа сначала в ужасе смотрит на меня, потом – на кубок. – Давайте, ну же, Хилина. Пожалуйста.

Она шмыгает носом.

– Спа…сибо. А что это?

– Не знаю. Но люди пьют это в зной. Говорят, хорошо утоляет жажду, – вспоминаю я слова Юнана.

Он целый трактат про этот напиток читал, но я слушала невнимательно. Куда интереснее было смотреть на лицо моего возлюбленного, чем вникать в слова очередного скучного ученого.

Сейчас я утешаюсь тем, что госпожа немного похожа на Юнана. Наверное, мне мерещится, но линия скул и разрез глаз – одни и те же.

– Похоже на кефир с солью, – говорит она, отпив. – И мятой. Но правда вкусно. А ты не хочешь?

– Духи не едят человеческую пищу.

Она вздыхает.

– Ладно. Если я и сошла с ума, то, по крайней мере, в этом бреду вкусно кормят. А можно мне те фрукты?

Я подношу ей блюдо. У госпожи урчит живот – ну точно как у обычной смертной! – и она накидывается на виноград с таким воодушевлением, будто давным-давно не ела.

– Уф, фкуфно! – Она сглатывает, вытирает губы и с подозрением смотрит на меня. – А боги, выходит, едят?

– Если им того хочется, госпо… – Ее взгляд меняется, и я торопливо поправляю себя: – Хилина. Господин Дзумудзи известен своей любовью к меду.

– Дзумудзи, – повторяет она. – Зачем он тебя послал?

– Защищать вас, госпожа.

– Тебя, – поправляет она. – И Хилина, ладно? А защищать от чего?

Я замираю. Действительно, от чего я должна защищать великую богиню? Я, слабый дух?

– Этот Дзумудзи не хочет сам ко мне прийти? – интересуется тем временем госпож… Хилина. – Или он и сейчас где‐то здесь?

Она оглядывается, и я невольно тоже.

– Не знаю, Хилина. Ты, наверное, можешь его позвать.

Она в ответ хмурится и насмешливо уточняет:

– Да? И как же?

– То ведомо лишь великим богам.

Она вздыхает.

– Ладно. Лииса, расскажи мне, пожалуйста, про Шамирам. Я поняла, что это богиня любви. Только… – Она косится на потолок и морщится. – Ну почему никто мне не верит! Я говорю, что всего лишь похожа. И это правда!

– Хилина, это невозможно. – Я позволяю себе улыбку. – Разве могут смертные иметь одно лицо с богами?

Она пожимает плечами и отправляет в рот ломтик персика. Сок течет по ее губам, она слизывает его, очень изящно, так, что я не могу отвести глаз. Все она делает очень грациозно и красиво – как и положено богине. Только удивляется, как смертная.

– Господин Дзумудзи сказал, что вы… ты потеряла память, – добавляю я. – Когда вернулась из нижнего мира.

– Ну, если Дзумудзи сказал! – фыркает она. – Знаешь, что я думаю? Он все это подстроил. Он встретил меня там, у меня. И тоже сначала про богов говорил. Сказал еще, что люди умрут. А потом… Точно! Я же потом нашла камень на подушке! Я забыла, потому что мама ушла, совсем из головы вылетело! Это все он! Он подстроил!

И с подозрением косится на меня.

– Госпожа… Хилина, я не понимаю, что ты говоришь.

– Ну да, конечно. – Она со вздохом закрывает глаза. Потом снова открывает и оглядывается. – А где жрицы? Вчера, помню, тут полно народу было. Где все?

Я улыбаюсь. Если это и притворство, то выглядит искренне.

– За дверью, Хилина. Твоего приказа дожидаются две жрицы-прислужницы. Полагаю, они боятся тебе помешать. Наверное, раньше тебе не нравилось присутствие смертных в спальне.

Хилина хмыкает.

– Допустим. Продолжай.

– Они сделают все, что вы пожелаете, госпожа, – объясняю я. Понимаю, что оговорилась, и виновато поправляюсь: – То есть Хилина. Прости. Еще я слышала, Верховная жрица готовит твой парадный выход во дворец.

– Мой парадный выход? – недоверчиво повторяет она.

– Да, ведь в обычае великой богини встречаться с царем. – Я смотрю на Хилину. Она слушает так жадно, так ловит каждое мое слово, что становится не по себе. – Но если не желаешь, то этого, конечно, не будет.

Она облизывает испачканные в соке пальцы. Даже это у нее получается изящно.

– То есть теоретически я могу запереться в этой комнате и никого не видеть?

– Ты можешь все. Ты великая богиня, Хилина.

Она смеется, ровно как Юнан, – тоже совсем не весело. Потом фыркает и встает.

– Ну уж нет! Запираться в комнате я не буду. Этому Дзумудзи нужно, чтобы я зачем‐то сыграла роль богини, – пожалуйста. Если подумать… – Она оглядывается. – Да, если подумать, меня все устраивает. Только не нравится, когда передо мной становятся на колени. И называют госпожой. Это странно. А так – шикарная комната, вкусная еда. Если за это надо встретиться с царем – да пожалуйста, встречусь. Давно хотела потренировать актерское мастерство в разных нестандартных ситуациях. Кажется, сейчас как раз она.

– Хилина, я не понимаю, что ты говоришь…

– Ну-ну. – Она улыбается. – Скажи этому Дзумудзи, я не против. Не люблю играть вслепую, но пока меня почти все устраивает. Однако если что‐то пойдет не так… Подозреваю, что виновата буду тоже я, да?

– Госпожа, я не понимаю…

– Да, помню. – Она фыркает. – Сделаем вид, что верим друг другу, а, Лииса? Давай ты поверишь, что я человек из другого мира, а я – что богиня.

– Хилина, нельзя быть одновременно великой богиней и смертной.

Она лукаво улыбается.

– А я попробую.

Глава 12

Приговоренный

Саргон

Наступает рассвет. Проклятый бог-солнце возрождается, чтобы отбыть очередной постылый день, после которого его ждет смерть.

А я смотрю на бюст Шамирам в углу спальни. В сизых сумерках пляшут тени, и мне кажется, что богиня глядит на меня в ответ. Она улыбается. Я, как наяву, слышу ее сладкий голос: «Думал, ты хитрее меня? Глупый смертный!»

Сердце сжимается, а голову прошивает привычная боль. Я сижу на кровати не шевелясь, потому что, услышав шорох, в спальню войдут рабы. И после омовения я вынужден буду, упав ниц перед бюстом богини, возносить ей молитвы.

Я царь, великий энзи. Я исполняю этот спектакль даже перед рабами.

Мне думалось, что, стоит Шамирам уйти в нижний мир, о ней забудут. Не сразу, но память о лукавой, ненасытной богине сотрется. Она ведь жива – где‐то там, у сестры своей Эрешкигаль. Великие боги бессмертны.

Может, так и случилось бы. Может – я на это надеялся. А в первый год даже верил. Посвятил себя Мардуку, принес богатую жертву его храму. Великому энзи не зазорно поклоняться богу войны, особенно когда армия Черного Солнца только и ждет повода для вторжения.

Но к концу первого года стало ясно: в нижний мир Шамирам ушла не одна. Дети рождались теперь куда реже. Сначала про́клятым считали меня: всего один сын, и тот слепой. Но потом это стало заметно и у советников, а следом – у простого народа. Семья с тремя и даже двумя отпрысками стала редкостью. Детей рождалось все меньше, и болели они все чаще.

Шамирам забрала в нижний мир наше будущее.

А обвинили во всем меня, ведь великая богиня громко объявила, что уходит в царство смерти, дабы спасти возлюбленного царя. Об этом помнили все – как не забыли и про прекрасную Шамирам, которая так любила людей, что даже приняла смерть за одного из них.

Глаза богини смеются из угла: «Ты мой, Саргон. Мой навсегда».

Ненавижу! Себя – за малодушие и слабость. Ненавижу тело, которое предает меня с каждым днем. Ненавижу боль. И тебя, Шамирам, – о, как же сильно я тебя ненавижу!

Думаешь, я сдался, великая госпожа? Не дождешься.

Сжав зубы, я нарочито громко встаю с кровати. И когда рабы неслышно открывают двери, входя в спальню, а Шамирам смотрит на нас вырезанными в мраморе глазами и улыбается, я повторяю про себя: «Даже если ты вернулась, моя госпожа, я найду способ извлечь из этого пользу. Как и раньше – из твоей любви. Иначе и быть не может».

Начинается новый день.

В полдень я узнаю, что богиня снова удостоила Урук своим вниманием. Другими словами, она появилась в храме, прогулялась по садам, зачем‐то вышла на площадь и там разыграла спектакль с воровством. Кто в здравом уме решит обокрасть Шамирам? Право слово, можно придумать себе менее изощренную смерть.

После, изображая из себя простушку, она полезла в фонтан, до смерти напугала торговцев и только потом соизволила удалиться обратно в храм. Но и там не угомонилась – продолжает уверять жриц, что она не богиня.

Впервые я чувствую нечто похожее на жалость, когда думаю о Рамине. Гадина это заслужила, конечно, но я отлично помню, как увлеченно Шамирам любит разыгрывать смертных.

«Богиня здесь», – шепчутся советники, поглядывая на меня.

Я изображаю радость и тут же, выслушав новости, собираюсь в храм. Конечно, сборы затягиваются до заката. Шамирам требовательна, а я знаю ее достаточно хорошо, чтобы лично отобрать дары, а не скинуть эту обязанность на слуг.

О Небо, на что я трачу время! На изучение качества заморской ткани.

Изображение богини смотрит на меня едва ли не с каждой колонны во дворце и смеется: «Выбирай усерднее. Покупай свою жизнь».

Когда смертный удостаивается божественного внимания, следует помнить две вещи.

Боги переменчивы. Их интерес может быстрее молнии обернуться как выгодой для тебя, так и поражением. Очень часто – смертью. Боги играют нашими жизнями как захотят. Пожелают осыпать тебя милостями – и сделают это. Навлечешь на себя их гнев – ты погиб.

Не стоит приближаться к богу без даров. О, наши боги легко, а иногда и дешево покупаются. Мардук предпочитает юных дев, Эрешкигаль – кровь, Дзумудзи – мед.

Шамирам обожает все, что сверкает – и чтобы это можно было надеть. Настоящая женщина, пусть и богиня. Ее глаза блестят, а сердце бьется чаще при виде драгоценных побрякушек. И чем богаче и дороже украшение, тем, естественно, лучше.

Мои лазутчики рассказали, что богиня бегала по торговым рядам, как девчонка, как какая‐нибудь безродная нищенка, в странной одежде, ее недостойной, простоволосая… Одна.

Что ж, это еще ничего не значит. При мне Шамирам не раз изображала из себя то ненасытную блудницу в портовом кабаке, то селянку из приграничья, невинную и простодушную. Ей давалась любая роль. Вздумалось богине нарядиться невесть во что и бродить среди смертных? Кто ей запретит? Царю не следует об этом думать. Царю до́лжно приветствовать покровительницу Урука. Не мог же я дожидаться, пока богиня, как простая смертная, попросит у меня встречи.

Нет, не мог. Шамирам бы явилась ко мне на крыльях бури, злая, как тысяча демонов, и устроила показательную казнь. Всех бы во дворце убила и меня – последним. Что мешает ей убить меня в храме? Ничего.

Я подготовил роскошные дары: золото, каменья, ткани, благовония и так любимые ею сладости. Ей должно понравиться. По крайней мере, она не спустит на меня ягуаров сразу.

На закате, оставив необходимые распоряжения на случай, если мне не суждено вернуться, я отправляюсь в храм. Шамирам милостива, говорили мне доносчики. Она пощадила даже презренного раба: запретила Рамине его убить. Значит, сегодня богиня благодушна.

Благодушна! О, вы не знаете, как переменчива наша госпожа!

Рамина ведет себя как обычно. Встречает у ворот, разыгрывает целое представление: «Ах, царь, не знаю, захочет ли богиня тебя видеть!» Меня держат за оградой, а повозки с дарами Верховная жрица велит пропустить. Ну-ну.

Я терплю. Прошу отправить весть Шамирам. Рамина смотрит на повозки с золотом, уверенная, что одна из них должна быть преподнесена в дар ей как взятка. Я же смотрю на Верховную и думаю, что она жалкого медяка от меня не получит. Я царь, и без позволения богини она не смеет меня не пускать.

Кровь проклятого бога-солнца уже плещет на горизонт. Алым сияет статуя Шамирам на вершине храма. Я гоню от себя мысли о жестокости богини. Все будет хорошо. Моя жизнь дорого стоит, но я могу ее купить.

А ведь некогда я был здесь желанным гостем – ворота и двери открывались по одному моему слову, а богиня ждала меня, счастливо улыбаясь. То время ушло, и жалеть о нем не стоит.

Некоторое время спустя, приторно улыбаясь, Верховная жрица выходит к воротам снова. «Великая госпожа утомлена и отдыхает. Она не желает видеть тебя, царь».

И все.

Конечно, я оставляю дары. И отправляюсь во дворец, прекрасно зная, что назавтра даже дети в Уруке будут шептаться: «Великая богиня охладела к нашему энзи. Он ей больше не по нраву».

А тот, кто теряет расположение богини, долго не живет.

Бессонная ночь проходит в раздумьях. Что может смертный против дочери Неба?

И снова рассвет. Снова бюст Шамирам смотрит на меня из угла. «У ног моих тебе место. Мой. Ты мой. Только мой. Навсегда». Я лежу перед ней ниц, а сам истово молюсь Эрешкигаль. Они же враждуют, значит, быть может, – о, прошу! – госпожа нижнего мира заступится за меня. У кого еще просить защиты? Мардук не сладит со старшей сестрой. К тому же всем известно: он любит ее и ни в чем ей не откажет.

Я молюсь и вспоминаю, как улыбалась Шамирам, слушая крики моего отца, царя Лугальзагеси. Я наслаждался его казнью – тогда у меня не возникло даже мысли, что она может сделать то же со мной. Я был молод и глуп. Боги никогда и ничего не делают ради смертных, ведь люди существуют, лишь чтобы служить великим.

Шамирам казнит меня перед придворными. Да что там – перед всем Уруком! Вчера она не пустила меня в храм – это было предупреждение. Ей хочется, чтобы я ждал, чтобы боялся, чтобы валялся у нее в ногах и молил сжалиться. Я все это сделаю, ей это известно. Чтобы выжить, я пойду на все, даже на унижение. Но жизнь бывает разной. Без конечностей, без разума – такая мне не нужна.

«Какие вы, люди, привередливые!» – сказала бы Шамирам.

Я беру с собой кольцо с ядом – таким, к которому еще не привык и от которого нет противоядия. Одно незаметное движение, и шип войдет мне в кровь. Смерть будет болезненной, но быстрой – это лучше, чем пытки Шамирам. Нет, госпожа, я не твой. Ты меня не получишь.

Долго ждать не приходится. Весть из храма приходит к полудню: великая и прекрасная Шамирам, защитница Урука, желает видеть царя. Это приказ, и понимать его следует однозначно: богиня решила отдать корону другому. Но почему так скоро? Шамирам любила казни на закате. Говорила, это время для плоти и крови. Сейчас ей полдень по душе?

Еще час требуется богине, чтобы преодолеть площадь Звезды, отделяющую дворец от храма. Шамирам несут в паланкине, который сопровождает длинная процессия жриц во главе с Раминой. Но в зал приемов Шамирам входит одна, словно обычная просительница. Это настолько не вяжется с тем, что я о ней знаю, что ставит в тупик. Впрочем, Шамирам любит торжественность, как и сами торжества с представлениями, но сейчас это не имеет никакого значения. Хотя, думаю я, стоя на коленях у ступеней трона, может, и стоило всех удивить: пригласить сюда лицедеев, устроить праздник. Вряд ли это сбило бы ее с толку, но, может, моя смерть не была бы мучительной?

И не будет! Вот оно, кольцо – яд отправит меня к Эрешкигаль быстро, а это главное. Я позаботился о дарах для госпожи подземного мира. Надеюсь, она не так привередлива, как Шамирам.

Хрупкая девичья фигурка приближается. Из-под столетних расписных сводов смотрят на богиню братья и сестры с духами-прислужниками. Вырезанные в камне, украшенные золотом, они следят за всем, что здесь происходит. Изображение самой Шамирам, конечно, в центре: богиня любуется, глядя на город, раскинувшийся у ее ног. На покрытых драгоценным кедром стенах идут к ней на поклон длинные вереницы правителей. Ярко вспыхивает пламя светильников в зубах и клювах каменных тварей – ягуаров, орлов и драконов. Один их коготь крупнее, чем вся Шамирам. Она идет, с интересом рассматривая лежащих ниц придворных. Спокойная, обманчиво слабая, божественно прекрасная. Длинные черные волосы не прикрыты накидкой, грудь высоко вздымается под шелком простого, без украшений, платья, из-под подола то и дело выглядывает аккуратная ступня в сандалии из позолоченной кожи.

Я жду. Сердце бьется у горла, и мне чудится, что его стук громом разносится по залу, заглушая шаги богини, странно легкие. Раньше Шамирам любила появляться в блеске своего великолепия – в золоте, каменьях и драгоценной ткани. Раньше каждое ее движение сопровождал звон браслетов, а грудь украшали рубины-сердца. Ничего подобного сейчас нет – но это никого не обманывает.

Во рту горько от крови, а плечи давит драгоценное облачение. Зря я его выбрал – гордец, хотел умереть в роскошной одежде, как царь. Как будто это важно, как будто кровь у меня хоть чем‐то отличается от крови простолюдина. Как будто имеет хоть какое‐то значение, что она пропитает – бахрому или лохмотья нищего.

Какие странные мысли посещают меня перед смертью!

Тук-тук – сердце. Шурх-шурх – шаги Шамирам.

Наконец она останавливается на расстоянии вытянутой руки. Медовый аромат кружит голову, в нем, как мухи, вязнут мысли. Ну же, госпожа, не медли – яви свою волю! Чего ты ждешь?

Она глубоко вдыхает и оглядывается, словно растерянная девочка.

Все мы перед ней на коленях. Лишь я выпрямившись, остальные – ниц. Ничего, сейчас ей в ноги упаду и я. Что захочет богиня? Слезы или сначала поцелуи?

Я вздрагиваю, когда она осторожно касается моего плеча.

– Прошу… – Она запинается, потом добавляет: – Встань.

Не повиноваться я не могу, но палец держу над кольцом. Давай, я сдохну быстро. Ты меня не получишь, великая госпожа. Играй с кем‐нибудь другим.

Она запрокидывает голову, чтобы встретиться со мной взглядом – на мгновение, не дольше. В ушах шепчет ее сила, но где‐то на грани слышимости, от нее легко отвлечься.

Я жду. Ну же, Шамирам, зачем этот спектакль? Помучить меня?

– Я оставила жриц снаружи, – говорит она неторопливо, словно подбирая слова. – Можно… Ты можешь так же? Я хочу поговорить наедине.

Мгновение я медлю – не сразу справляюсь с изумлением. А зрители, Шамирам? Ты же всегда любила, чтобы на тебя смотрели.

– Конечно, великая госпожа, – в моем голосе слышится только смирение, больше ничего. – Ваше желание – закон.

Одни мы оказываемся только в моих покоях. И по взглядам украдкой я понимаю, что думает двор: они ждут воссоединения любовников. Для чего еще нужно уединение, возможное только в спальне?

Мои шаги гремят в унисон сердцу. Вот что чувствует приглашенный на казнь: спокойную уверенность пополам с горечью и пустотой. Я хочу жить, очень, но слишком хорошо знаю, что молить Шамирам бесполезно. Она не передумает. Только не она. Я видел, как она играла с такими мольбами – унижайся, смертный, я просто убью тебя, когда ты замолчишь. Почему бы и не подождать немного? Для богини и год как мгновение.

Шамирам молча рассматривает кровать. Сейчас, спустя столько лет, великая богиня кажется совсем юной, почти ребенком. А я ей, наверное, стариком. Последний раз она видела меня юношей – таким я ее и привлек. Нет, спальня – это унижение. Она хочет указать на мою старость, как Дзумудзи. Без сомнения, это так.

Поглаживая кольцо, в любое мгновение готовый умереть, я становлюсь на колени, когда Шамирам садится на кровать.

Глаза богини расширяются, и она краснеет, точно юная девственница. Потом, потупившись, просит:

– Можно мне воды?

Я с поклоном подношу ей кубок. Она берет, вертит его, рассматривая, словно думает, я могу ее отравить. Богиню? О нет, даже пробовать не стану.

И вдруг приказывает:

– Встань. – А когда я повинуюсь, нерешительно добавляет: – То есть сядь. Вон туда. – Она кивает на кресло у окна.

Натыкается взглядом на свой бюст. Выдыхает так, словно удивлена.

В какую игру ты играешь, великая госпожа?

Я покорно жду, пока она пьет. Потом ставит пустой кубок на пол и принимается смотреть на меня. Не в глаза, иначе я уже валялся бы у нее в ногах, готовый на все. Нет, куда‐то мимо. Но очень пристально.

Мгновение проходит за мгновением, тишина становится все оглушительнее. Я представляю, как замерли за дверями советники. Как прислушиваются к каждому шороху.

По спине течет пот, голову сдавливает боль.

Богиня молчит.

– Великая госпожа, – сжимая кольцо, тихо говорю я. – Вы меня убьете?

Она вздрагивает.

– Что? – И прикусывает губу. Потом медленно интересуется: – А за что я должна тебя убить, царь?

Наедине она всегда звала меня по имени.

– Великой госпоже известно, – отвечаю я, – что этот недостойный не отправился за ней в нижний мир. Несчастный глупец струсил. И конечно, заслуживает смерти.

Странно говорить это, сидя в кресле, а не стоя на коленях.

Шамирам моргает, и лицо у нее вдруг становится таким, словно она ни слова не поняла.

– А-а-а… Ну… Да, это было как‐то, ну… Не очень с твоей стороны. Но я не в обиде, расслабься, – добавляет она, широко улыбаясь.

Я изумленно смотрю на нее. Это точно игра. Изощренная пытка! Наверное, я зачем‐то ей нужен, и она решила отложить мою казнь – зато как следует помучить.

– Великая госпожа желает отдать венец другому, более достойному?

Она снова растерянно смотрит в ответ и осторожно уточняет:

– Это кому?

Да, определенно пытка.

– Великой госпоже это известно лучше, чем ничтожному смертному. – Я снимаю с головы золотой убор. Шамирам завороженно смотрит на него, а я добавляю: – Любой достойнее этого трусливого глупца.

И с поклоном протягиваю ей венец.

– Не-не-не! – Богиня отшатывается. – Забери! В смысле, нет, ты достоин и все такое! Никому другому я отдавать твой венец не желаю!

«Значит, придумала что‐то ужасное», – решаю я. Наверняка что‐то вроде казни Лугальзагеси, которого разорвала яростная толпа. Быть может, у нее на примете уже есть кто‐то моложе и интереснее. Такой, каким раньше был я.

– Великая госпожа, этот недостойный благодарит за оказанную честь.

Шамирам вздыхает. И вдруг с несчастным видом смотрит на меня.

– Я, собственно, здесь не за этим. Как там… э-э-э… город? Что нового?

«Как посмел ты присягнуть Мардуку!» – слышу я.

Что ж, великая госпожа, если ты желаешь моего унижения…

– Чего ждут от богини? – с улыбкой добавляет Шамирам.

Я застываю. О чем она?

– Великая госпожа, как смеют простые смертные что‐то от вас ждать? Мы существуем, лишь чтобы радовать вас!

– И все‐таки? Мои обязанности не изменились?

– Обязанности, великая госпожа?

Она вздыхает и отводит взгляд.

– Ладно. Короче, какие новости?

Глава 13

Неправые

Лена

Солнце здесь такое яркое, что смотреть больно. Я и не смотрю – сижу в тени беседки вроде античного портика и слушаю журчание фонтана. Другие звуки словно умерли: сад пуст, потому что никто не посмеет тревожить богиню. Особенно после того, как эта богиня позорно сбежала от царя с криком: «Мне надо проветриться».

О-о-о, стыд какой!

А что? Не умею я играть без текста! В конце концов, я не писатель, а актер. Или стилист. Наверное, все‐таки стилист, потому что играть у меня фигово получается. Конечно, с форой «богиня может все» никто не уличит меня во лжи. Никто даже не посмотрит удивленно вроде «А ты точно богиня, а не испуганная девчонка?». На богиню же нельзя смотреть.

Но я чувствую, что веду себя неправильно. Жрицы переглядываются, отовсюду шу-шу-шу, а Верховная несет какую‐то дичь, якобы объясняя мои слова. И царь…

С царем еще хуже. Откуда мне было знать, что он меня в спальню поведет? Я на аудиенцию шла – разве их не в кабинете или, на худой конец, в гостиной проводят? Почему сразу спальня?!

Да, сглупила. Видела же, как здесь Шамирам изображают. Странно, что этот царь не полез ко мне… На самом деле странно. Он же тот самый смертный из рассказа мальчика-матрешки, любовник Шамирам? Ради которого она сыграла в ящик. Да?

«Хилина, я не знаю», – призналась Лииса, мой суфлер. Когда она говорит, ее слышу только я. И вижу тоже лишь я. А она, похоже, может читать мои мысли. Но не все, а только те, в которых я к ней обращаюсь. Говорит, это мыслеречь и ею все боги владеют. Ничего удивительного, все нормально.

У меня голова кругом. Боги, ну конечно! Свет вместо крови у нее, а богиня тут я. С ума сойти!

Без Лиисы я бы точно не справилась. Это она объяснила, что меня ждет во дворце. И подсказала, как следует вести себя богине: гонора побольше.

Но царь, он же близко, получается, знал эту Шамирам, да? Или история с самопожертвованием ради любви – миф? Если верить ей, то похожая на меня богиня действительно жила среди смертных. Но ведь это невозможно.

Я все ждала, когда царь воскликнет: «Самозванка!» – и позовет стражу. Здоровенные мужики с копьями – ужас! Я старалась на них не смотреть, пока шла по тронному залу – а он длинный, кошмар! Старалась, но не получалось. До сих пор страшно.

Мне нужен союзник в этом дурдоме, я это еще утром поняла. Лииса шпионит на Дзумудзи, а этот «матрешка» уж точно действует не в моих интересах. Какой он гордый был в кафе! Высокомерие через край. Наверняка и глазом не моргнет, если я облажаюсь и угожу в рабство. Или, не дай бог, в тюрьму. Есть же здесь тюрьмы? Наверняка. Может, еще и смертная казнь?

Господи, что сделают с самозваной богиней, когда обман раскроется? А он наверняка раскроется, не могу же я так долго… прости господи, богом притворяться! Ох, меня точно казнят. Во что я только ввязалась!

Нет, Лиисе верить нельзя. Она, наверное, потому такая милая, что должна втереться ко мне в доверие. Точно, лисичка, я тебя раскусила. Буду с тобой предельно осторожна.

Но как же тогда быть? Где найти человека, которому можно доверять? И который объяснит, что здесь, черт возьми, происходит?!

У меня даже мелькает мысль очаровать какого‐нибудь мужчину. Вот как мне страшно! Царь бы идеально подошел. Я в спальне решила: если полезет ко мне, я… так и сделаю.

Но он как будто боялся меня даже сильнее, чем я его. Эта Шамирам, наверное, была та еще стерва. Ха-ха, может, он тоже думал, что я на него накинусь? Да уж!

А ведь красивый. Очень. Сразу видно: царь. Стать такая… ну, царская. И мускулы – никогда не любила качков из фитнес-клубов, но тут же глаз не отвести! Так и хочется взять его за руки, погладить жгуты мышц. Неужели настоящие? Такой Геркулес, наверное, врагов одной левой…

А еще, если быть совсем честной, что‐то во мне отозвалось, когда он впервые сам посмотрел мне в глаза. Я тогда очередную глупость сморозила и сразу взгляд отвести не успела. Так вот, что‐то было в нем. Что‐то родное. Я тогда поскорее выкинула это из головы, но сейчас вспоминаю – снова накрывает. Как будто мы с царем давно и близко знакомы. Словно старые друзья – только оба позабыли.

Да уж, друг. Не знаю даже, как зовут.

Новости он на меня как из рога изобилия вывалил. И поглядывал еще так, мол, ну? Госпожа, гневаешься? Нет? А почему?

Судя по всему, Шамирам умерла лет двадцать назад. Она была богиней любви, и почему‐то из ее смерти следует, что рождаемость в стране упала. Царь меня умолял вернуть все как было, а то на носу очередная война. Солдат нет, копье в руки дать некому. Шамирам, помоги!

Логика меня, признаться, убила. Я даже попробовала возразить: царь, ты это, посчитай – ребенку надо родиться, вырасти. Подождет ваша война? И вообще, при чем тут любовь? Или Шамирам еще и за рождаемость в ответе? Какая многофункциональная богиня!

Царь упорно меня не слышал. Любое мое возражение он встречал очередной порцией самоуничижения, которая немедленно затыкала мне рот. Слышать «этот недостойный» и «несчастный смертный» вместе с постоянными попытками упасть на колени было невыносимо. Я бы все сделала, лишь бы поскорее со всем покончить.

Еще царь повинился, что двадцать лет назад, стоило Шамирам скончаться, он повел войска на соседнее царство. Оно нарывалось! Честное слово! И вообще – он так утешался. К тому же война закончилась победой. Пусть эти… как их там… короче, знают наших!

Дурдом. Вишенкой на торте стал какой‐то Мардук, которому царь теперь поклоняется. Точнее, поклонялся. Больше не будет. Ведь великая госпожа вернулась, и Мардук больше не нужен. Госпожа всех спасет!

Тогда я и сбежала. Слушать, кого и как нужно спасать, оказалось выше моих сил. Я даже Лиису попросила исчезнуть, потому что она принялась суетиться: «Хилина, ты в порядке?» А что, похоже? Мамочки, тут война на носу, а мне надо как‐то рождаемость повысить. Как?!

Вот я и забилась в какой‐то садик, где сижу уже битый час. Одна. Успокаиваюсь. Журчит фонтан, одуряюще пахнут цветы. Их много вокруг – алые, розовые, желтые. Похожи на маргаритки, которые не как ромашки, а садовые – словно помпоны с ароматом ванили.

Сижу, как в магазине духов, медитирую. Вся, наверное, пропахла ванилью. Вдох – выдох. А что еще делать? Обратно к царю идти? Так он снова меня жалобами нагрузит. Ха, а если потребует явить чудо? Что тогда делать? Богине же полагается по щелчку пальцев чудеса являть! Тогда я пропала. Ладно, еще чуть-чуть посижу и буду решать, что делать. Соберусь с силами, как следует поразмыслю и что‐нибудь придумаю. Я всегда нахожу выход. Хоть какой‐нибудь! Найду и сейчас.

Но мысли скачут, и, вместо того чтобы искать решение, я закрываю глаза и тоскливо надеюсь, что открою их уже дома. Никаких богов, холод и родная московская слякоть. Красота! Чем мне прежняя жизнь не нравилась? В ней из чудес были только мой ненормальный взгляд и мужская одержимость. А не вот это все…

Внезапно меня больно толкают. А точнее, роняют и падают сверху, но это я понимаю, только когда открываю глаза. Черт, моя спина! И плечо. О-о-о, да чтоб вас всех!

Кстати, о мужчинах. Нигде от них спасу нет! Этот еще и воняет. И лохмотья… Бр-р-р, встань с меня сейчас же! Может, у тебя еще и вши? Хотя нет, они вместе с блохами от такого запаха скончаются в конвульсиях. Фу-у-у!

Лежит. Тяжелый, гад. Еще секунду я терплю, потом интересуюсь:

– Ты меня с кроватью не перепутал?

Он вздрагивает, изворачивается – и отталкивает меня. Да так брезгливо, как будто это от меня воняет и вдобавок это я на него упала, а не наоборот! Вот… нехороший человек.

– Между прочим, больно, – ворчу я, потирая плечо и пытаясь распутать подол. Красивое платье, надеюсь, не порвал?

– Больно? – Голос у мужчины, то есть юноши – вряд ли он намного старше меня, – в общем, хриплый, скрипучий. Неприятный. И тон высокомерный такой – бр-р-р, мерзкий. Прям как у Дзумудзи. – Хочешь знать, девка, как больно будет, когда тебя обратно в гарем поволокут? И потом, когда узнают, что ты была с мужчиной?

Чего?

– Ты сам на меня свалился. – Я все‐таки распутываю подол. Ой, черт… – И платье порвал! Не зашьешь теперь…

Он смеется – звук еще более неприятный, чем его голос. Лучше б молчал. А ведь каков красавец: в лохмотьях, волосы спутанные, тощий. Натуральный бомж. Что он забыл во дворце? А высокомерия на целого царя хватит. Противный какой.

– В гареме не будут разбираться, – сообщает он мне, успокоившись. И тут же приказывает: – Пошла вон отсюда.

Что-о-о? А вот возьму и не пойду!

– Хоть бы извинился.

– Я? – Сколько изумления в голосе, вы послушайте! – Перед тобой?!

– Ты. Передо мной. Ударил, платье порвал, ведешь себя по-свински. Я не знала, что это твой сад. Тут нигде не написано. Теперь из принципа не уйду, пока не извинишься. Ясно?

Он снова смеется. Смех не стал менее мерзким, но звучит теперь удивленно, словно этот оборванец поверить не может в то, что слышит.

А после говорит:

– Ты сошла с ума?

– Встречный вопрос: ты всегда так с девушками? Что, извиниться язык отсохнет?

– Да как ты… со мной разговариваешь… Пошла вон, или тебя рабы сейчас же утащат!

– Хам.

– Блудница.

– Чего-о-о?!

– И дура.

Забывшись, я смотрю ему прямо в глаза. По спине пробегает холодок: что‐то с ним не так. Не понимаю, выражение какое‐то отсутствующее, хотя лицо – да весь вид этого парня – ясно показывает, как он ко мне относится.

Лена! Опомнись! Ты уже минуту на него пялишься!

Было б на что.

А он все стоит с оскорбленным видом. А… Погодите. Я же богиня! Где почтение к моей неземной особе, а? Может, и он какой‐то местный бог? Ну, как я.

– Мне звать рабов? – И вид такой… Что‐то с его взглядом… Да он же смотрит не на меня! Точнее, в мою сторону, но словно вскользь и…

– Ты слепой, что ли? – вырывается у меня.

Он отшатывается. А я чувствую, что краснею: точно слепой. Получается, он об меня просто споткнулся.

Ох, надо извиниться – я же не знала!

– Не была бы ты женщиной, – тем временем говорит он, да с таким презрением, что я тут же задыхаюсь от гнева, – я бы тебя ударил. А теперь пошла вон.

Ну вот. Извиняться уже не хочется.

– Да пожалуйста. – Я встаю. Медлю, но потом все‐таки спрашиваю: – Ты хоть кто?

А мне в ответ:

– Во-о-он!!!

– Да иду я, иду, не кричи. Подвинься, ты мне проход загораживаешь.

Он резко выдыхает и стучит кулаком по стене. На ней нарисован воин с копьем, и мне чудится, что от удара он вздрагивает.

– Дура, да не туда! Там царские покои.

– Я в курсе, я оттуда пришла.

У него лицо такое при этом делается… непередаваемое.

– Блудница, – цедит он с таким презрением, что меня передергивает.

– Подвинься.

Он не просто отодвигается, он от меня отшатывается, как от прокаженной.

– Ты б помылся, красавец, – говорю я, проходя мимо, – а то пахнет от тебя, как от помойки.

Некрасиво веду себя, знаю. Но он первый начал!

Саргон

Процессия Шамирам медленно, как белоснежная змея, ползет от дворца по площади Звезды к храму. Золотом сверкает в центре ее паланкин, искрится радужными всплесками алмазов и сапфиров. Я смотрю на него с вершины лестницы у дверей зала приемов. Все придворные здесь, стоят в почтительном отдалении. Мы провожаем богиню, и я уже сейчас ловлю любопытные взгляды советников, их слуг и даже рабов. Слух о том, что Шамирам все еще ко мне благосклонна, разлетелся по дворцу. Мы час провели с великой госпожой в покоях наедине – что еще должны думать люди?

В небе кружатся чайки, их крики больше не режут слух. Боль ушла, стоило успокоиться, ни следа не осталось и от обреченного ужаса. Вместо него во мне теперь ярко цветет надежда. Быть может, я все‐таки смогу сыграть в эту игру с богиней. Быть может, смогу доказать, что полезен. Быть может, я все еще ей интересен?

Тут я невольно вспоминаю, как Шамирам, сказав, что хочет прогуляться по дворцу – одна, – ворвалась потом в мою спальню. Раскрасневшаяся, в порванном платье. «Я в саду упала. Все в порядке».

С кем же ты упала в саду, моя госпожа?

Я уже отправил слуг узнать, но пока не добился ответа. Кто бы это ни был, он не получит ни венец, ни трон. Я царь, и благосклонность богини будет моей. Я хитрее тебя, Шамирам, был и буду. Мне удалось отправить тебя в нижний мир на двадцать лет. Я попытаюсь сделать это снова.

Оглушительная боль вдруг стискивает голову и выбивает воздух из груди. Крик замирает на губах, руки-плети беспомощно повисают – спрятанный за поясом кинжал не достать. Я бы упал, но кто‐то держит меня, кто‐то, кого я не вижу. Его губы прижимаются к моему уху, в нос забивается песок, я давлюсь кашлем и слышу:

– Что, Саргон, решил: все закончилось? Глупый смертный.

Я сгибаюсь, пытаюсь вдохнуть и одновременно вытолкать из себя песок. Грудь горит, голова вот-вот лопнет от боли, но разум на удивление ясен. От Шамирам пахнет медом, а вот песок…

– Господин Дзум-м-мудзи?

Придворные застыли изваяниями, равнодушные, спокойные. Наверняка чары застят им глаза.

Я наконец проталкиваю в себя воздух. По лицу струится пот, щиплет глаза.

– Чт‐то… вы хотите?

– Славь меня, царь, – усмехается голос. – Ну же. Ты был готов ноги ей целовать – а я что же? Меня ты почитаешь меньше?

– Чт‐то? – Я сплевываю песок.

О Небо, за что мне это? Дзумудзи не трогал меня все эти годы – и вот является вместе со своей женушкой. Да оставите вы меня в покое или нет?

– Помнишь, ты предлагал мне своего сына, Саргон? Я хочу его. Принеси его мне в жертву сегодня же вечером. Тогда ты проживешь эту ночь. Если же нет… Хочешь знать, что я сделаю с тобой? Что мечтал сделать, когда она целовала тебя у меня на глазах?

– Согла… сен.

– Согласен? Ничтожный смертный, разве я о чем‐то тебя просил? Ты сделаешь это, или я убью тебя – с превеликим удовольствием. А потом обращу твой город в песок… Хотя что тебе до города? Ты ценишь лишь свою шкуру. – Голос становится тише, словно отдаляется. – Зря Шамирам оставила тебя в живых. Ты не достоин ее жалости, ничтожный смертный.

Я падаю, кашляю кровью, а воздух разрезает испуганный крик:

– Повелитель? Господин!

Опомнились. Теперь бегут ко мне – придворные, слуги, рабы. Стража успевает раньше, окружает. Кто‐то зовет лекаря, кто‐то протягивает мне руку. Я отмахиваюсь, снова сплевываю кровь. Во рту горько, в висках стучит боль.

– Найдите моего сына. И приведите ко мне. Сейчас же!

Глава 14

Драгоценная

Лииса

От купальни госпожа Шамирам… Ох, конечно, она желает зваться Хилиной – что ж, кто я такая, чтобы ей перечить? Итак, от купальни Хилина приходит почти в такой же восторг, как от комнаты с платьями – утром она едва не забыла про царя, когда дело дошло до выбора наряда. Говорят, госпожа Шамирам раньше любила переодеваться и особенно предпочитала одежды смертных. Очевидно, эти слухи правда: столько платьев, накидок и украшений нет ни у одной из дев даже в царском гареме. Хилина вскричала от восторга, когда увидела это великолепие, и с большим трудом от него ушла. Она гладила роскошные ткани, перебирала жемчужные ожерелья и казалась такой счастливой, словно ребенок, которому подарили дорогую игрушку. Странно, что платье она в итоге выбрала весьма скромное. И не надела ничего из украшений, которые – я же видела – так ей понравились.

О любви великой богини к плаванию не говорили ничего, но, похоже, она велика: при виде купальни с морской водой Хилина взвизгивает от восторга и интересуется, где взять бикини. Что это такое, жрицам невдомек. Они робко отвечают госпоже, что купальня нужна для свежести и веселья. Если великая богиня желает, они вмиг принесут благовония и приведут мужчин. У Хилины вытягивается лицо. Она нервно – с моей помощью и десятком ненужных вежливых слов – просит остаться одна.

Теперь лица вытягиваются у жриц, но бедняжки не осмеливаются перечить и гуськом тянутся к выходу из крытой галереи. Хилина дожидается, когда они уйдут, потом проходит к позолоченным перилам, смотрит вниз. Замечает замерших навытяжку стражей. Вздрагивает и отшатывается.

– Нужна ли моя помощь? – тихо уточняю я.

Хилина оглядывается на меня, потом снова смотрит на купальню.

– Нет. – И с сожалением добавляет: – Хотя непривычно, конечно, без купальника.

Она оборачивается к перилам, потом крадучись подходит к купальне и принимается раздеваться. Как будто мужской взгляд – стражника? – ее бы смутил. Странно.

Я все же помогаю ей с заколками. Хилина улыбается, стараясь не смотреть на настенную роспись – веселье госпожи Шамирам со смертными. И нагая, взвизгнув, прыгает в купальню.

Не будь я духом, меня бы окатило водой. А так промокает лишь платье – воздушный лен немедленно начинает напоминать половую тряпку.

– Ух, какая водичка! – по-детски радостно восклицает богиня и окунается с головой. Тут же выныривает, отодвигает со лба мокрые волосы и, улыбаясь, подставляет лицо солнцу, которое заглядывает в галерею сквозь круглое отверстие в крыше.

Я становлюсь на колени у бортика и жмурюсь: богиня сияет так, что больно смотреть. Меня с госпожой связывает призрачная цепь. Как ожерелье, она обхватывает мою шею и тянется к груди богини. Удивительно: я не видела раньше ничего подобного у других защитников. Но ведь моя госпожа – сама великая Шамирам, наверное, в этом дело.

С цепью или без, невозможно не заметить, что богиня начинает светиться особенно ярко, когда взволнована, боится или, наоборот, счастлива. Или возмущена. Так же ярко она сияла в саду, когда встретила царевича.

Как она посмела так с ним говорить! Как могла указать на его недостаток, его проклятье! За что она с ним так?!

Обида горчит на языке, жжет грудь. Я смотрю, как резвится в воде, точно простая смертная, богиня, и мне до безумия хочется встряхнуть ее как следует и рявкнуть: «Нельзя с ним так! Нельзя!»

Я дух, она богиня. Я привязана к ней. Мое дело – оберегать, а не обижаться. Вот о чем я должна каждый миг помнить. Но мне больно, так больно!

– Лииса, а ты почему не плаваешь? Вода – прелесть! – Госпожа выныривает у самого бортика и с улыбкой смотрит на меня.

Приходится отвечать. И смотреть в ответ – я заметила, ей не нравится, когда на нее не смотрят.

– Духи не плавают, если они не водные.

Хилина сдувает розовые лепестки, липнущие к ее плечам, и вздыхает.

– Жаль. А я как будто всегда умела плавать. Представляешь, когда впервые оказалась в воде, так сразу и поплыла. Мне лет пять было, но я все равно помню. Так понравилось! – в ее голосе слышится искренняя радость.

«Давай ты поверишь, что я человек из другого мира?»

Слушаю и повинуюсь, госпожа.

– А Шамирам – она умела плавать? – спрашивает вдруг Хилина.

– Не знаю, ведь мне не довелось ее застать. Я появилась после того, как великая богиня спустилась в нижний мир. Я еще юный дух.

– Да? Сколько же тебе лет?

Я удивленно смотрю на нее. Потом вспоминаю: да, человек из другого мира, конечно.

– Духи не считают годы, как смертные.

– Правда? – Хилина задумчиво рассматривает меня, потом вдруг интересуется: – А летать ты умеешь?

– Духи-защитники не летают, – тихо отвечаю я, потому что мне страшно, что госпожа услышит горечь в моем голосе и поймет, как же сильно я скучаю по небу. И как ненавижу цепь, связывающую нас.

– Жаль, – повторяет Хилина. Она опирается о бортик, божественно прекрасная в солнечных лучах. – А что делает дух-защитник? От чего ты меня защищаешь, Лииса?

Я выдерживаю ее взгляд, хотя это сложно. Госпожа как будто ждет подвоха – или ищет его, очень тщательно.

– От всего, наверное. Я лишь недавно стала защитником, поэтому мне еще предстоит это выяснить. Но господин Дзумудзи сказал, я должна помочь тебе освоиться.

Хилина кивает.

– Ты помогаешь. Я благодарна тебе за это.

– Спасибо, госпожа.

Она усмехается, и я поправляюсь:

– Хилина. Прости.

– Ничего. Лииса, в качестве освоения, – голос госпожи звучит так дружелюбно, что я в растерянности, – расскажи мне про Дзумудзи. Он бог, верно?

– Да, он ваш бра… – Я запинаюсь, но богиня улыбается. А потом переворачивается и спиной ложится на воду, раскинув руки, нечеловечески прекрасная, в окружении венчиков цветов.

Я сглатываю и на мгновение представляю, что случилось бы, не будь Юнан слеп. Он бы пал ниц перед великой госпожой, как другие смертные. Он был бы очарован ею и поклялся бы в верности до самой своей смерти. Богиня забрала бы его сердце – походя, как привыкла.

Впервые я думаю: «Хорошо, что он слеп».

– Лииса, ты сказала, Дзумудзи брат Шамирам? – торопит меня госпожа.

Водная гладь дрожит и сверкает на солнце вокруг нее. Но сияние госпожи все равно ярче.

– Да, Хилина. Господин Дзумудзи – младший брат великой Шамирам.

– Брат? – Хилина переворачивается и недоуменно смотрит на меня. – А разве не муж?

– И брат, и муж. Все верно.

Хилина моргает.

– А… То есть… Здесь братья женятся на сестрах?

– Не знаю, как это у смертных, Хилина. Но все великие боги братья и сестры друг другу. Как, наверное, и все мы… в какой‐то степени. Нас всех сотворили Отец-Небо и Мать-Земля. Но великие боги, конечно, их любимые дети.

Хилина задумчиво кивает.

– Правда, других брачных союзов среди великих богов нет, – добавляю я. – Только госпожа Шамирам и господин Дзумудзи.

– Понятно. А вот еще: я слышала, в этой божественной паре не все гладко, да?

– Хилина, пожалуйста, я не смею…

– Лииса, расскажи, – тихо просит она. Но таким тоном, что я не могу ослушаться. – Должна же я знать, кем притворяюсь.

– Да, Хилина. Как прика… скажешь. Я слышала, что господин Дзумудзи очень любит госпожу Шамирам. Но великая богиня часто… – Я смотрю на роспись за спиной госпожи.

– …ему изменяла. В том числе и с местным царем. – Хилина тоже смотрит на стену. – Вряд ли после этого наш рогатый бог так уж любит свою женушку.

– Я не знаю, Хилина.

– Ну хорошо. – Она оборачивается и снова принимается сверлить меня взглядом. – А чем заведует Дзумудзи? Он бог чего?

– Разрушения. Господин Дзумудзи повелевает бурей.

Хилина не выглядит впечатленной.

– И войной, наверное? Недалеко же от бури.

– Нет, войной занимается господин Мардук. Он младший из великих богов и…

– …и ему теперь поклоняется царь, – заканчивает за меня Хилина. – Что логично, раз он собирается воевать. Значит, буря. И все же я не понимаю: вот умерла ваша Шамирам… Кстати, как богиня может умереть?

– Она не может. Госпожа Шамирам спустилась в нижний мир, чтобы жил ее возлюбленный.

– Спустилась и вернулась. Делов‐то, да? – усмехается госпожа. – Для богини.

– Госпожа… Хилина, из нижнего мира даже великой богине не уйти, если никто не предложит за нее равную, добровольную жертву.

Госпожа задумчиво хмурится и спрашивает:

– А равная жертва – это?..

– Другой бог, – отвечаю я, стараясь не думать о том, что говорю очевидную вещь. Если того желает госпожа, я сыграю в любую игру, даже в такую странную. – А если смертный, то царь.

– Ага, – кивает Хилина. – Тогда ясно, почему царь так передо мной трясся. Шамирам, когда вернется, будет в ярости, да? Хотя почему? Она же умерла, чтобы он жил. Вряд ли бы ей хотелось, чтобы ее жертва была напрасна. Как‐то нелогично получается.

– Наверное, госпожа.

– Хилина.

– Да. Прости, Хилина.

Она снова поднимает на меня взгляд.

– Ладно, допустим. А все‐таки чего хочет этот Дзумудзи? Зачем ему двойник жены? Да еще и человек?

– Хилина, я не знаю.

– Ну конечно, – фыркает госпожа.

– Хилина, я говорю правду. Могу лишь предположить, что господин очень тебя любит.

– Меня?

– Я хотела сказать, госпожу Шамирам. Очень. – Я смотрю на нее и вдруг вижу Юнана. Он грустно улыбается, и я говорю – ему, а не госпоже: – Такая любовь – драгоценность даже на небесах. Боль любимого – твоя боль. Его счастье – твое счастье. Все, что он ни пожелает, ты исполнишь. Ты живешь ради него и умрешь за него. Только бы он улыбался.

– Лииса?

Я вздрагиваю.

– Прости, Хилина. Я лишь хотела сказать, что любовь господина Дзумудзи известна на земле и на небесах.

Хилина хмурится.

– Если он так ее любил, то почему она ему изменяла? Значит, не все так было… Как ты сказала? Драгоценно.

– Потому что иногда любви недостаточно, – выдыхаю я, думая о Юнане. Моя любовь не стоит ничего. Не может ничего. Не спасет никого. Лучше бы ей вовсе не быть!

– А я сказала ему, что это его вина, – бормочет Хилина, горбясь. – Черт!

Я заставляю себя улыбнуться и протягиваю руку, глажу госпожу по плечу.

– А чего бы хотела ты?

– Что? Я?

– Да. Если господин Дзумудзи хочет любить, то чего хочешь ты, Хилина?

– Чтобы меня любили, – эхом отзывается она. И фыркает. – Странная связь – при чем тут я? Но… Когда тебя любят, ты нужен. А если ты не нужен, то зачем тогда жить?

Я молча смотрю на нее. Не этого я ждала от госпожи Шамирам, великой богини любви. Разве ее любят не все и не всегда?

– А ты, Лииса? Чего хочешь ты?

Я хочу, чтобы Юнан был счастлив. И я хочу снова летать. Очень хочу!

– Защищать тебя, конечно, Хилина. Я дух-защитник. Чего еще мне желать?

Она отворачивается, но я успеваю заметить в ее глазах разочарование.

– Ну да. Конечно.

До вечера мы не разговариваем. Госпожа возвращается в комнату с платьями. Скоро к ней присоединяются жрицы во главе с Верховной, и сейчас богиня не против. Она молча перебирает ткани и украшения, слушая хвалу своей красоте, но лицо у нее при этом такое, что понятно: она думает о чем‐то совсем другом.

А потом в воздухе прокатывается протяжный звук. Все замирают – даже Верховная жрица замолкает на полуслове.

– Что это? – громко спрашивает Хилина.

Я невольно вспоминаю первый раз, когда слышала этот звон. Тогда царь вернулся с победой из земли Черного Солнца и привез пленного царевича. Юнан был еще ребенком, Саргон – молодым и сильным. Пленника отдали в жертву господину Мардуку, благодаря за дарованную в битве удачу. Помню, я очень боялась, что Юнан отправится на площадь вместе со всеми, ведь господин Мардук тоже там будет, а он презирает слабых и мог проклясть и так болезненного слепого мальчика.

К счастью, Юнан не пошел. Я пыталась его утешить после, когда крики пленника зазвенели в воздухе. Конечно, у меня не получилось.

– Гонг, великая госпожа, – отвечает Верховная жрица. – Царь пожелал принести в жертву сына. Во славу великого господина Дзумудзи.

Я оседаю на пол. Хилина роняет вышитую золотом накидку.

– Что?!

Глава 15

Уязвимые

Лена

Здесь людей приносят в жертву. Здесь людей приносят…

А-а-а! Надо валить отсюда!!!

…в жертву. Здесь людей приносят…

Так-так, Лена, спокойно. Приносят – отлично, ты это выяснила. Дыши. Все хорошо. Приносят и приносят. У всех свои традиции. Не тебя же жертвуют? Успокойся. Вдох-выдох.

В же-е-ертву люде-е-ей приносят, а-а-а!

– У царя есть сын? – Я слышу собственный голос словно со стороны, и звучит он совершенно спокойно. Даже странно.

– Скоро не будет, – усмехается Верховная жрица. Она так спокойно это говорит, что я понимаю: человеческие жертвы здесь явление вполне заурядное. – Мальчишка давно не жилец, великая госпожа. Странно, что царь решился оскорбить таким ничтожным даром великого господина Дзумудзи.

«Дзумудзи! Он все подстроил! И это тоже!» – стучит в голове.

А Верховная жрица деловито строит предположения: царь, должно быть, повредился умом, ведь ваша красота, великая госпожа, лишает мужчин разума…

А я стою и думаю: есть здесь какой‐нибудь бункер? Куда я могу спрятаться, закрыть за собой дверь и никого-никого на правах богини не впускать. Пусть этот чокнутый Дзумудзи, от которого мне точно ничего хорошего ждать не приходится, развлекается. Лишь бы меня оставил в покое!

И тут невидимая жрицам Лииса падает на колени и обнимает мои ноги. Вскрикнув, я отшатываюсь, Верховная замолкает, остальные, даже рабы, косятся на меня. Но не прямо, таращась, а осторожно так, украдкой. Однако с большим интересом.

А Лииса вскрикивает:

– Госпожа, умоляю! Смилуйтесь! Защитите Юнана!

Я отступаю еще на шаг. На всякий случай. Интересно, может дух сойти с ума? По-моему, Лииса спятила.

– Кто такой Юнан?

– Царевич, великая госпожа, – отвечает Верховная жрица, озадаченно следя за моим взглядом. Она, конечно, видит пустое место, а вот я – духа, который буквально рвет на себе волосы. – Царь собирается принести его в жертву великому господину Дзумудзи.

– Понятно.

Мысли куда‐то исчезают. В ушах шумит. Я стою, смотрю на рыдающую Лиису – и все. Ой, все!

Третий удар гонга прокатывается в застывшем вечернем воздухе.

В металлическом зеркале – пластина на стене в человеческий рост – мое зыбкое отражение вдруг поворачивается, глядит на меня и поднимает брови.

«Милая, там человека в жертву собираются принести. Сделай что‐нибудь».

Что? Нет-нет, все, что я могу сделать, – это вид, будто так и надо. Иначе в жертву принесут меня. Рисковать нельзя. Это неразумно. Здесь я уже застряла, новой ошибки я не допущу, она может оказаться последней.

Отражение кривит губы.

«Слабачка».

Зато умная.

«Трусиха».

Зато живая.

Тогда отражение щурится и говорит:

«Стыдись. Ты можешь помочь несчастному человеку, а вместо этого думаешь о собственной шкуре».

Конечно! Это же моя шкура. А того человека я даже не знаю. Может, он не такой уж и несчастный? Может, он заслужил? Вон, жрица же сказала, что он и так не жилец. Может, не стоит мне строить из себя героя?

Отражение кривится.

«Как ты потом в глаза себе смотреть будешь?»

Главное, чтобы это «потом» у меня было.

«А зачем? Ты никому не нужна. Продолжай в том же духе!»

Но… А что я могу сделать?

«Ты же богиня, все здесь в этом уверены. Так оберни их убеждение себе на пользу».

И что, я могу прийти к царю, топнуть ножкой и сказать: «Эй, а богиня против!» – так?

Отражение усмехается.

«Дзумудзи собирается получить человеческую жертву в нашем городе».

Я замираю. Какая разница где?

«В нашем городе», – повторяет отражение.

И тут до меня доходит. Это же обалденное оправдание топнуть ножкой! Я ль тут не госпожа? Как все вокруг твердят. То есть не я, конечно, а Шамирам, но я‐то сейчас за нее. В смысле какой‐то Дзумудзи качает тут права?!

– В моем городе?! – рявкаю я и вдруг обнаруживаю себя напротив зеркала. Если этот кусок меди можно назвать таким громким словом. – Да как он смеет!

Жрицы отшатываются. А Верховная поддакивает:

– Царь точно потерял разум, великая госпожа. Ведь известно, что вы запретили человеческие жертвы в Уруке.

Вот! Вот! Я запретила! Богиня я или кто? Сейчас как закачу истерику, и царь точно передумает. Откуда мне вообще знать, чья это идея? Вряд ли Дзумудзи рухнул с неба и заявил: «А принесите-ка мне сына в жертву». Скорее всего, это царская инициатива. А значит, я вполне могу ее пресечь.

– Никакой жертвы не будет! – выпаливаю я и оглядываюсь на зеркало. Оттуда на меня смотрит та высокомерная стерва, которая здесь повсюду – в бронзе, мраморе и золоте. – Ну? Вы оглохли? К царю! Немедленно! Скажите, что я запретила.

Естественно, выясняется, что «сказать» могу только я. Царь же все‐таки – только боги ему приказывают.

Я ловлю полный надежды взгляд Лиисы и говорю с уверенностью, которой не чувствую:

– Так я прикажу!

Все немедленно приходит в движение. Меня снова усаживают в паланкин, носильщики берут разгон, Лииса заламывает руки, причитая у моих ног.

А я запоздало понимаю, что, кажется, снова влипла.

Саргон

Отмытый и прибранный, мальчишка напоминает свою мать. А та, в свою очередь, походила на Шамирам, и вроде бы за это я ее и казнил. Или не только за это? Не помню. Даже имя вылетело из головы – сколько таких, как она, у меня было? Десятки. А понесла только одна, да еще и родила этот позор!

Как тут не поверить в проклятье? С Шамирам бы сталось. Она так мерзко усмехалась, когда узнала, что у ее любимого садовника есть женщины кроме нее. «Развлекайся, милый. Я понимаю». А вот я – нет. И пал перед ней на колени, умолял наказать за измену. А она лишь рассмеялась. «Измена? Милый, о чем ты говоришь? О, ты думаешь, я обижусь на тебя за то, что ты забавляешься со смертными? Хороший мой, я делаю то же самое. Разве можно считать это изменой? Я богиня – они смертные. Мы не равны. Так какая же это измена?»

И захохотала так, словно услышала отличную шутку.

Потом я узнал, что Дзумудзи не разделяет взгляды жены на супружескую верность. А еще позже задумался, не лукавила ли сама Шамирам? Ведь дети у меня так и не родились. Если не считать это слепое ничтожество.

– Жаль, – зачем‐то говорю я, глядя на мальчишку, – договора с царем Черного Солнца. Он согласился принять тебя как залог.

– Что ж, отец, в таком случае я бесконечно благодарен великодушному господину Дзумудзи, – отвечает слепец.

Я снова смотрю на него и невольно отмечаю, как горделиво он сидит на украшенном хрусталем троне, как он спокоен. Хорошо – Дзумудзи любит, когда жертва добровольна. Хотя я бы мальчишку все‐таки связал… Вдруг он не понимает, что его ждет? Что, если он вдобавок еще и дурак? Его мать точно не была умной.

Вокруг суетятся жрецы: поправляют расстеленный на деревянном, наскоро сколоченном помосте ковер, осыпают его золотом, расставляют кувшины с медом. Все для господина Дзумудзи, лишь бы ему понравилось и он не обратил на нас свой гнев.

Неужели муж Шамирам решил назвать Урук своим городом? Неужели хочет призвать жену к порядку? Сейчас, когда она только вернулась из нижнего мира? Что ж, возможно, это имеет смысл: вряд ли спустя годы у Эрешкигаль Шамирам по-прежнему сильна. А Уруку нужен могущественный покровитель. Если его можно получить, избавив меня наконец от ничтожного сына, то это и впрямь малая жертва.

Ударяет гонг, и мальчишка на троне вздрагивает. А я вдруг чувствую что‐то похожее на жалость. Не будь он моим сыном, умер бы еще в младенчестве – тихо и почти безболезненно. Но Дзумудзи предпочитает костер. Это, конечно, не Мардук с его сто одной казнью, но тоже приятного мало.

– У тебя есть последнее желание?

Мальчишка улыбается. В самом деле он не в своем уме.

– Отец, ваше великодушие заставит устыдиться даже господина Дзумудзи. К сожалению, мое желание не сможете выполнить даже вы, – в его голосе отчетливо слышна насмешка.

Снова звучит гонг. Шум толпы становится громче. Еще бы: господин Мардук любит, когда у его жертв есть зрители, – жрецы ясно дали это понять. Первое время горожан приходилось силой вести на площадь Звезды. Урук роптал, что это не по обычаю и госпоже Шамирам не понравится. Но великая богиня была в нижнем мире, а Уруку требовался покровитель. Теперь же все привыкли, и от Дзумудзи наверняка ждут того же, что и от Мардука. Щепетильность Шамирам у богов не в обычае, это все знают.

– И чего же ты желаешь?

Что может хотеть недалекий слепец? Его сытно накормили и одели в драгоценные одежды. Женщину? Стража не раз ловила его в моем гареме.

– Я желаю, отец, – медленно произносит мальчишка, – чтобы вы сдохли как можно скорее и как можно мучительнее. И чтобы не нашли покоя даже в чертогах Эрешкигаль. Никогда!

Я закрываю глаза. Бить жертву бога, да еще и на глазах у всех, нельзя. Непочтительно. Дзумудзи взбесится, если мальчишка пойдет к нему с подбитым глазом.

– Как я счастлив, отец, – продолжает тот, – что слеп и могу вас не видеть. Хоть это мне позволено.

– Ты понимаешь, я могу сделать так, что ты будешь умирать медленно? – невольно интересуюсь я. – Тебе сказали, какая смерть тебя ждет?

В ответ он смеется. А я смотрю на него и думаю, получу ли удовольствие, если он и правда будет мучиться, или лучше сделать все быстро, чтобы закончить поскорее?

Лена

– Стойте!

Бесполезно: меня не слышат. Тут такая толпа – вся площадь у храма запружена, и мой паланкин увязает еще в воротах. Носильщики ругаются, стражники вынимают мечи, но и так понятно, что ничего не получится. Мы не одни такие борзые. Рядом куда громче и непристойнее матерятся носильщики другого паланкина, еще шикарнее моего.

Они что, с таким энтузиазмом казнь смотреть идут? Настолько кровожадные?

При первой же возможности надо бежать отсюда и никогда не возвращаться! Здесь чокнутые боги, и люди, похоже, им под стать.

– Богиня идет! – провозглашает Верховная жрица так, что вокруг немедленно воцаряется тишина. – Склонитесь перед великолепной Шамирам!

Дальше я не слушаю, потому что все и правда склоняются. Лбом в пол, как здесь принято. И знаете, с предвкушением. Чувствую, не казнь они шли смотреть, а божественные разборки. Или семейные – это же еще интереснее. Кто кому в глаз первым зазвездит: жена любовнику или муж жене? Жертва‐то для Дзумудзи – значит, он будет против, если ее не получит. По идее.

Господи, какой дурдом! Я стараюсь об этом не думать.

Помост посреди площади блещет золотом так, что смотреть больно, – а ведь солнце на закате тусклое. Щурясь и уже не думая о торжественности, я вываливаюсь из паланкина и, приподняв подол, взбегаю по лестнице наверх. Бег получается с препятствиями: мне под ноги штабелями укладываются сначала рабы, потом, наверное, их хозяева – без ошейников. Со стороны должно выглядеть особенно пикантно: богиня, задрав юбки, как коза, скачет по ступеням. Я б не стала такой молиться.

Первым делом взгляд падает на поленницу с шестом. Прямо как в фильмах о Средневековье. Так и чудится крик: «Ведьма!» У поленницы замер жрец в белом – я уже поняла, что только жрецы здесь носят белое, – с кувшином наперевес. Из кувшина капает не то вино, не то мед. Жрец, похоже, в ступоре. Он единственный сейчас на ногах, если не считать привязанного к шесту парня. Наверное, он и есть царевич. Лииса с криком кидается к нему, а я поскорее отворачиваюсь.

Найти царя легко. Он на коленях, но склоняется не так низко, как остальные. И вид имеет такой, словно не сына вынужден в жертву приносить, а делает надоевшую до оскомины рутину. А тут богиня какая‐то мешает.

– И что все это значит? – как могу грозно восклицаю я.

Получается неплохо. Царь вздрагивает, жрец с кувшином падает на колени. Только у приговоренного царевича вид одухотворенный донельзя: взгляд в небо, само спокойствие. Как будто не он к столбу привязан и не его сейчас сожгут. Лицо, кстати, знакомое. Наверное, был сегодня утром во дворце? Ну конечно, царевич же. Как же ему не быть?

– Великая госпожа, – отвечает тем временем царь. Ну точно как терпеливый воспитатель в детском саду: «Надо-надо кушать кашку. За папу, за маму…» – Умоляю, не гневайтесь. Ваш божественный супруг пожелал получить жертву. Этот ничтожный повинуется.

Так‐таки пожелал? Шепнул тебе на ушко: «Хочу твоего сына, сожги его мне вечерком»? Какой бред!

Я оглядываюсь на шест с поленницей. Ловлю взгляд Лиисы – она обнимает царевича, а тот и бровью не ведет. А еще смотрит как‐то странно…

Да ладно! Быть не может! Это что, тот наглец из сада? Нет! Не-е-ет, как?! Он же в лохмотьях был и вонял. Какой же он царевич!

Да, так и есть. Он.

– Великая госпожа, – продолжает царь. – Вы запретили жертвоприношения, но этот ничтожный всего лишь смертный, он не может ослушаться повеления великого бога.

Похоже, просто топнуть ножкой все‐таки не прокатит.

Я снова оглядываюсь на царевича.

– Великолепно. А я велю все отменить! Повинуйтесь!

Царь вздыхает. Мол, как же вы, боги, меня достали!

А у меня за спиной раздается вкрадчивый знакомый голос:

– Шамирам, любовь моя, чем ты опять недовольна?

Тишину, наступившую после этого на площади, можно резать. У меня в ушах рефреном звучит: «Доигралась!»

Тот самый мальчик-матрешка, только в прекрасной своей ипостаси – золотоволосого юноши, – с усмешкой смотрит на меня, стоя на краю помоста. На его груди сияет мой камень – пропуск домой.

– Любимая, – бархатный голос бросает меня в дрожь, – иди же ко мне.

Медленно, не сводя глаз с камня, я делаю шаг.

Дзумудзи

Смертная с лицом моей жены испуганно дрожит. Мне горько смотреть на нее – кривое отражение Шамирам. Старшая дочь Неба не боялась никогда и ничего. Даже безумной Матери. Но я смотрю – и сгораю от желания стереть знакомые черты, искаженные страхом. Глупая смертная, неспособная воспользоваться даже последними мгновениями счастья, которые я любезно ей предоставил!

Ум смертных скуден, однако отказ не только от чудесного влияния на мужчин, но и от благ, достойных богини, – это даже не глупость, это что‐то страшнее. Живи в храме, маленькая смертная, наслаждайся. Разве не этого все вы хотите? Роскоши, богатства, власти. Отчего же ты недовольна, отчего невесела?

Беспомощная кукла – не дергай ее за нити, и смысла в ее жизни не будет. Я понял это, когда слушал беседу смертной с царем. Даже Саргон, не знающий, с кем в действительности говорил, пытался ее направлять. Даже он – но не я. А ведь сколько бы мне открылось возможностей!

Конечно, времени мало. Но его хватит, чтобы люди вновь поставили наши с Шамирам статуи в храмах бок о бок. А еще – чтобы забрать себе Урук.

Сможет ли Шамирам, когда я разбужу ее, развлекаться со смертными, как раньше, если они будут почитать меня наравне с ней? Согласится ли новый царь на забавы с богиней, зная, что его ждет не удача и покровительство великой госпожи, а мой гнев?

Я щадил Урук, потому что он принадлежал Шамирам. Но она сама оставила его, когда спустилась в нижний мир. Саргон отдал город под покровительство Мардука. Жестокий бог недостоин такого дара. О нет, Урук мой. Шамирам, конечно, захочет забрать его, когда очнется. И я уже знаю, что потребую взамен.

Смертная замирает в двух шагах и оглядывается на связанного царевича. Слепец – ничтожная жертва, но так уж повелось, что город отдается тому богу, в честь которого жертвуют царского сына. Саргон подарил Мардуку пленного мальчишку из Черного Солнца – мой жестокий брат не пожелал себе слепца. Я же вынужден согласиться на это ничтожество, потому что другого царевича у Саргона под рукой нет. А у меня недостаточно времени, чтобы выбирать. Мальчишка царской крови – это главное.

Смертная переводит взгляд на каменное сердце у меня на груди и нервно сглатывает. Конечно, люди поверят в любую чушь, но если девчонка рухнет сейчас на колени, как и положено человеку перед богом, и примется молить о прощении, даже этих смертных ничтожеств убедить в ее божественной природе будет непросто. Не говорить же, что Шамирам повредилась в нижнем мире умом. А впрочем…

– Отмени казнь, – требует смертная, вместо того чтобы упасть ниц. И, глядя мне в глаза, добавляет: – Пожалуйста.

Она из мира, покинутого творцом, напоминаю я себе. Откуда ей знать, как разговаривать с богом? Кто бы научил ее почтительности?

Мне противно касаться смертных, но она похожа на Шамирам. Я даже получаю гадливое удовольствие, когда кладу руки ей на плечи и наклоняюсь к уху.

– Не вмешивайся в то, в чем не смыслишь, дитя.

Она дрожит и смотрит на мои ладони – сначала на одну, потом на другую.

– Убери. Руки.

«Как ты смеешь?» – думаю я. Глупая смертная.

– Ты не догадываешься, дитя, что способен сделать с тобой бог? Очевидно, нет. Повинуйся. Это все, что мне нужно от тебя. Не так уж много, справишься даже ты, маленькая смертная. Покорность – только и всего.

Она судорожно вздыхает. И вдруг перебивает – так спокойно и уверенно, что я умолкаю:

– Она делала тебе больно, и мне очень жаль. – Девочка поднимает голову и встречается со мной взглядом.

Я замираю. Нет сомнений, сейчас на меня смотрит Шамирам. Я вижу госпожу моего сердца, и она говорит то, что я мечтал услышать:

– Очень тяжело, когда ты любишь, а тебе причиняют боль. Когда тебя не ценят, когда ты не нужен. Ты делаешь все и даже больше, но тебя все равно бросают, даже не попрощавшись. Словно ты ничего не значишь, словно тебя в ее жизни даже не было! Это неправильно, и так не должно быть. Мне жаль, что это случилось с тобой.

А потом она подается навстречу и заключает меня в объятья. Каменное сердце сияет так ярко, словно между нами рождается звезда. И стучит быстро-быстро: тук-тук-тук.

– Люблю тебя, – выдыхаю я. – О Небо, как же сильно я люблю тебя!

Она в ответ замирает. Каменное сердце трепещет, и я вместе с ним, но между нами словно вырастает стена, и с каждым мгновением она все выше.

Я наклоняюсь – и чувствую смертное дыхание.

Тук… тук…

Смертная. Не Шамирам.

Сердце вздрагивает последний раз и гаснет – холодное, каменное. Как раньше.

Ничтожная смертная дерзнула выдавать себя за мою жену! Смертной говорил я слова любви. Смертная обманула! Меня!

Жалкие люди вокруг испуганно выдыхают. Кто‐то вскрикивает, кто‐то указывает на небо, которое стремительно затягивают тучи. Я знаю, что они видят: вихрь, бурю, которой Урук не знал веками, оставаясь под защитой Шамирам.

Больше нет.

– Как ты посмела?

Побледневшая смертная тоже смотрит на вихрь – я отталкиваю ее. Девчонка отлетает к поленнице, под ноги связанному царевичу. Хрупкая смертная, кажется, теряет сознание – сейчас это не имеет значения. В гневе я забываю, что она мне нужна.

И направляю вихрь в ее сторону.

Люди вокруг в страхе кричат, рыдая и умоляя смилостивиться. Ничтожный человеческий род, созданный по недоразумению! Отец правильно решил уничтожить их. Переполненный яростью, я готов сделать это прямо сейчас.

Но тут смертная открывает глаза. И, когда воронка вихря готова рухнуть на нее, произносит:

– Вон из моего города!

Глава 16

Ищущий

Дзумудзи

В чужой храм нельзя явиться невозбранно. Даже если ты господин бури, которая бушевала всю ночь на юге Иштарии, и смертные тряслись от страха в своих домах, моля о пощаде.

Если желаешь нанести визит кому‐то из великих братьев или сестер, оставь вихрь у городских стен и успокой духов. Это правило, которое мы все соблюдаем с начала времен. Именно оно, а не молитвы смертных усмиряет мой гнев. Я развеиваю вихрь над Уппу́ром и отпускаю прислужников. А сам направляюсь в город.

В Уппуре властвует Ири́ду – воплощение света. Но мне ничего не нужно от младшего брата. Утонченный, женоподобный слабак, который морщится при виде крови и не желает вкушать пищу без музыки, бесполезен. Я собираюсь навестить отнюдь не его.

– Ку-у-уда собрался? – рычит дюжий стражник. У него грубое, расчерченное шрамами лицо и пустая правая глазница, которую он не пытается прикрыть. Даже для смертного он уродлив. Я отворачиваюсь, а стражник добавляет: – Нельзя!

Его копье лениво указывает на меня. На солнце ярко блещет стальной наконечник. Так же ярко, как умащенная борода второго стража, когда тот кивает на стелу слева от покрытых серебряными пластинами ворот:

– Написано же, малец: сегодня нельзя.

– Да он, поди, читать не умеет! – хохочет одноглазый. Звук получается мерзкий, как и его лицо.

– Дурень ты, Киш, – вздыхает стражник. В отличие от товарища, он весьма красив, даже для смертного. Хотя… Может, все из-за сравнения с одноглазым?

«Шамирам бы оценила», – думаю я и невольно морщусь. За столетия общения с людьми я привык смотреть на них глазами жены и всюду видеть угрозу.

– Зачем ходить сюда, если не умеешь читать? – добавляет красивый. Любопытно: для простолюдина он говорит весьма чисто.

Чего не скажешь о его товарище, который, подумав, отвечает:

– Это да. Но мы ж здесь.

Красивый закатывает глаза.

– И вот уже пятый день я задаюсь вопросом: для чего?

– И для чего же? – мне тоже становится любопытно.

Храм Э́а никогда не охраняли. Он расположен ровно в центре Уппура, разделенного рекой надвое, – а значит, на острове, попасть на который можно только вплавь, на что согласится лишь безрассудный смельчак, ибо воды Дильму́на быстры и опасны. Или же на плоту, но переправа открыта лишь дважды в день. Если, конечно, ты не дух и не бог, то есть не умеешь летать или заставлять воду течь тише.

Последний раз я бывал здесь, кажется, сотню лет назад по поручению Отца. Тогда со мной притащилась процессия жрецов, и владыка вод Э́нки безобразно, но очень весело с ними играл, пока я уговаривал Эа прийти в себя и прекратить вражду с Ириду – как раз перед этим наш светозарный брат сжег ее библиотеку. Эа простила бы убийство жрецов или даже разрушение храма, но не уничтожение своих драгоценных свитков. Тогда наша сестра-книгочей озверела похлеще Матери!

Сейчас оба стражника глядят на меня, как на насекомое. Смертные видят лишь облик, не суть. Как можно быть настолько слепыми?

Я по очереди смотрю людям в глаза и приказываю:

– Передайте моей сестре, что я хочу ее видеть.

Красивый в ответ фыркает. А одноглазый размышляет вслух:

– Может, того… В воду его?

Еще и тупицы. Госпожа моя Мать, я чту тебя, как и положено сыну, но ты могла создать этих ничтожеств хотя бы зрячими. Понимаю, глина не лучший материал, но тем не менее… Их глупость раздражает.

Я смотрю на них снова, на этот раз дольше. И готовлюсь повторить приказ – последний раз, а потом все же превратить смертных в то, из чего их создали. Но тут серебряные створки вздрагивают и приоткрываются ровно настолько, чтобы тонкая фигура могла просочиться.

Эа в обличье круглолицей девицы с молочными волосами и разноцветными глазами – карим и синим – смотрит сначала на меня, потом на смертных. Я завороженно наблюдаю: рядом с Эа всегда что‐то творится со светом, но сегодня она похожа на сгусток тьмы вроде демонов Эрешкигаль. Любопытно…

Сестра поправляет шелковую накидку, в которую на человеческий манер закуталась вся, и со вздохом говорит:

– Брат мой, не мог бы ты оставить мою стражу в покое? Они здесь не для того, чтобы ты обращал их в камень.

– Вообще‐то в глину.

Видеть за белоснежным обликом сестры ее суть – черную кожу и волосы, да еще и приправленные тьмой, – даже забавно. Наверное, так же забавно, как смотреть сейчас на меня – юношу в образе нищего мальчишки.

– Чё-ё-ё? – тянет одноглазый. Похоже, он еще и тугодум.

Его товарищ просто таращится на нас, и копье в его руке мелко подрагивает, пуская солнечных зайчиков по белоснежной стене.

Эа страдальчески вздыхает.

– Сестра… – начинаю я, собираясь изложить свою просьбу.

Она взмахом руки меня останавливает.

– Знаю. Все знаю. Как же скучно!.. Проводи меня в кабак, брат. Там побеседуем.

Боюсь, мое лицо вытягивается так же, как и у стражников. Эа – в кабаке? Она из своего храма выбирается разве что раз в столетие, и то после долгих уговоров и обещаний Ириду не трогать ее драгоценные записи.

– Как скажешь, сестра.

– Но переправа же… – начинает одноглазый, удивленно глядя вниз, на реку. Лодок там нет – Эа достаточно ясно дала понять смертным пару столетий назад, что не потерпит «эти скорлупки» у стен своего дома.

А красивый падает ниц, умудрившись едва не сломать копье.

– Великая госпожа, не гневайтесь!.. Киш, на колени!

Эа глядит на них, и на ее лице читаются те же мысли, что были недавно у меня: «Госпожа моя Мать, Великий Отец, ну что за глупцов вы создали!»

– Зачем тебе стража? – спрашиваю я позже, когда мы пешком, словно простые смертные, спускаемся к воде. Белоснежная мраморная лестница пуста, как и причал. Паромщика – одного из духов-прислужников Эа – нигде не видно.

– Затем, чтоб другие не лезли. – Эа приподнимает подол серого платья. Вода у подошв ее сандалий твердеет и тут же тает, стоит сестре пройти.

Эа всегда была странной, но так издеваться над рекой!..

– Встречу тебя на том берегу, – бросаю я. Право же, полет куда проще и удобнее.

Она не оборачивается.

А когда добирается до земли, продолжает как ни в чем не бывало:

– Отец не объяснил, как именно он желает наказать смертных на этот раз.

– Ты знаешь?..

Она с досадой смотрит на меня.

– Дзумудзи, я знаю все. Поэтому ты ко мне и пришел. – Потом, помедлив, добавляет: – Из того, что уже случилось, разумеется. Ты ведь так и не решил, как будешь стирать смертных с лица земли?

– Полагаешь, двух стражников хватит, чтобы остановить беженцев, когда сюда придет пустыня?

– Все же пустыня? – Эа морщится. – Брат, твое настроение подобно ветру. Сегодня пустыня, завтра землетрясение, потом огненный дождь. Хотя бы потоп я могу исключить, ведь тогда тебе придется обратиться к Энки. А ты для этого слишком горд.

Я молчу. Эа невыносима, как, впрочем, и всегда.

Набережная гудит, хотя солнце только‐только поднялось из-за горизонта. Рыбаки встают рано, их товар нужен на кухне свежим. Торговля идет полным ходом. От запахов рыбы и сушеных водорослей у меня кружится голова, а галдеж смертных ввинчивается в уши не хуже флейты Мардука.

На бледную девчонку и оборванца никто не обращает внимания, а жаль – я бы с удовольствием развеял здесь все в пыль. Но пришлось бы объясняться с Ириду, к тому же это против правил – так хозяйничать в чужом городе.

Под ногами шныряют крысы, и время от времени – весьма упитанные кошки. Смертные толкаются, бранятся. В ярком, несмотря на ранний час, солнечном свете сверкают деньги, по большей части серебро.

Эа уверенно петляет среди людей на рынке, успевая отмахнуться от ловкого воришки, который бросает на меня злобный взгляд и шипит: «Это мое место!» Совсем еще дитя, его я не трогаю. Потом сестра ныряет в темный переулок – рассветные лучи сюда не добрались, и тень здесь густая, словно изначальная мгла. К Эа тут же пристает компания пьяных матросов. Язык у них заплетается, но я различаю что‐то вроде «Красавица, развлечься не хочешь?» Мгновение спустя в небо взмывают чайки. Очень крикливые и неловкие – их несет к реке, где они снова обратятся в людей.

Купание в холодной воде, говорят, отрезвляет.

Сестра тем временем распахивает неприметную дверь в заросшей виноградом стене и тут же отступает. На крыльцо вываливаются трое смертных – смуглый громила-горец пинками отправляет их в подворотню и поворачивается к нам.

– Пошли вон! Закрыто!

– Откроетесь, – в тон ему отвечает Эа и проскальзывает внутрь.

Сцена у храмовых ворот повторяется, только в роли туповатого стражника теперь вышибала, а вместо меня – на удивление сдержанная сестра. Обычно Эа без предупреждения сыплет проклятиями.

– Чё-ё-ё?! – Таращится на нее горец.

Эа останавливается в дверях, оборачивается, меряет его взглядом и душевно объясняет:

– Не заткнешься, я превращу тебя во что‐нибудь неприятное. Например, в паука. Или мой брат сделает тебя камнем.

– Глиной, Эа.

– Без разницы.

Действительно. Может, хоть его развеять в пыль? Одним смертным больше – одним меньше. Ириду даже не заметит.

Справедливости ради, горец соображает быстро – достаточно, чтобы замолчать и закрыть дверь уже за нами.

В кабаке темно, скученно от мертвецки пьяных тел. Кисло воняет потом и рвотой.

– То что надо, – объявляет Эа, вдохнув поглубже.

Раньше я считал ее вкус более изысканным. Впрочем, близко я сестру не знал никогда.

Она по-свойски находит самый дальний стол, брезгливо спихивает на пол его содержимое – храпящего мужика, пустой кувшин и пару глиняных кружек, – перешагивает осколки и садится на скамью. Снимает накидку, оглядывается.

– Пива! Немедленно! – гремит ее голос.

Кувшин появляется на столе, словно по волшебству. А хозяин кабака – щуплый мужчина средних лет с бегающим взглядом, – непрестанно кланяясь, лепечет:

– Великая госпожа! Какая честь!..

– Сгинь.

Я сажусь напротив, и растерянный вышибала оттаскивает от нашего стола храпящих пьяниц – судя по одежде, матросов. Наше присутствие их нисколько не побеспокоило.

Как же тут мерзко! Никогда не любил портовые забегаловки, да еще и такие бедные. Стол липкий, а мухи нам не докучают лишь потому, что, в отличие от смертных, отлично знают, кто перед ними. Мух создавал Отец, и потрудился он на славу.

– Ты здесь завсегдатай? – зачем‐то спрашиваю я.

Эа мрачно вздыхает и присасывается к кувшину. Я же эту бурду пить не собираюсь.

– Ириду – мерзавец, – заявляет она, ставя кувшин на стол. – Ненавижу его. Послушай, Дзумудзи… Слушай, я сказала! Мне же потом выслушивать твое недовольство Шамирам! Так будем же равны.

– Недовольство? Сестра, я бы не назвал…

– Мне плевать, как бы ты это назвал, – раздраженно перебивает она. – Ты действительно думал, будто я отвечу на твои вопросы без платы? Или за твои красивые глаза? Знания, брат, стоят дорого.

Я улыбаюсь и весело замечаю:

– Однажды ты говорила, они бесценны.

– А ты хочешь ко мне в вечное рабство?

Мы смеемся в унисон.

Потом Эа, посерьезнев, наклоняется ко мне, так и не убрав локти со стола. Наверняка прилипла. Разноцветные глаза горят недобрым огнем – за ними я вижу ее настоящие, черные, колдовские.

– Я отвечу на твой вопрос о Шамирам, а ты в благодарность убедишь эту склочную дрянь, которую мы зовем братом, вернуть мне свет.

– Вернуть что?

Эа стучит пустым кувшином о стол и громко требует:

– Еще пива!

Хозяин этого притона уже торопится к нам – в поклоне, не поднимая глаз, как вышколенный слуга.

– Что ты несешь? – морщится Эа. – Я с братом. Ты что, слепой? По-твоему, мы должны пить из одного кувшина?

Бедняга тормозит, чуть не проливая пиво, – и поскорее сдает назад к стойке с бочонками.

– Смертные пьют из кружек, Эа.

– Давно ты не общался со смертными, Дзумудзи.

Я не спорю, но, когда на столе появляются два кувшина, предупреждаю:

– Я это пить не стану.

Эа усмехается.

– Прекрасно, мне больше достанется. И пока я наслаждаюсь, дорогой брат… Выйди-ка из этого божественного заведения, пройдись вниз по улице, а потом вернись.

В этом вся Эа: тайны и загадки.

– Дорогая сестра…

– Дорогой брат, у меня заканчивается пиво, а следом и терпение. Иди. Я тебя дождусь. – И тише добавляет, склонившись над кувшином: – Это проще, чем объяснять. Особенно тебе.

Я молча встаю и ухожу.

Хорошо дышится в Уппуре на рассвете! Никогда не замечал. Город просыпается: стучат ставни, рабы-подметальщики пытаются привести улицу в порядок – очевидно, ночь была бурной. Пьяницы, словно подземные демоны, прячутся от солнца в тень. Под ногами скрипит песок и время от времени чавкают объедки. Кошка несет дохлую мышь. Замечает меня и торопливо ныряет в подворотню. В воздухе ярко пахнет рекой, рыбой и людьми – кисло, грязно и в то же время свежо. Когда‐то здесь была красивая роща: шелестели деревья, пели птицы… Смертные всегда все портят. Мать, Отец, зачем вы создали их? Разве нас было мало?

Когда я возвращаюсь – не спеша, потому что говорить с Эа нет желания, как и сидеть в затхлом кабаке, – странность сначала не бросается в глаза. Я отмечаю, что тени ведут себя неправильно и свет как будто тускнеет, но не придаю этому значения.

А вот когда дверь открывается и из кабака на меня смотрит изначальная тьма, становится не по себе.

– Видишь, Дзумудзи, – голос Эа спокоен и слегка приглушен. – Это делает со мной наш брат.

Я перешагиваю порог, и тьма тает, исчезает, словно мне почудилось. Остается холод, но тоже ненадолго. Солнечные лучи льются в окно, яркие и теплые, как им и положено.

Теперь в кабаке тихо. Вышибала с хозяином лежат у стойки, пьяницы успокоились. Мне кажется сперва, что они мертвы, но потом вижу, что ошибся: дышат, и свет их душ остался, как и духи-защитники. Ослабли, но и только.

– Мне‐то плевать, пусть Ириду и дальше дуется, – скучающе объясняет Эа. Она по-прежнему сидит за столом, задумчиво вертя в руке кувшин, очевидно уже пустой. – Но с людьми в результате случается это. Мои жрецы, Дзумудзи, уже третий день в таком сне. Не уверена, что вообще проснутся, хотя любопытно… В общем, Ириду меня проклял. И я бы хотела, чтобы ты убедил его снять проклятье.

Я смотрю на мирно спящих смертных и думаю, что такими они мне нравятся куда больше. Шамирам бы со мной не согласилась.

– И как же я должен убедить нашего брата, Эа?

Сестра берет кувшин, заглядывает в него.

– Мне напомнить, Дзумудзи, что именно ты повелеваешь бурей? Ириду любит сады…

– Эа! – перебиваю я, даже не пытаясь скрыть возмущение. – Поверить не могу, что слышу это от тебя. Впустить бурю в Уппур раньше срока против правил. Ваша склока с Ириду переходит границы! Она слишком напоминает человеческие размолвки…

– А ты не думал, брат, что мы не так уж от них отличаемся? – перебивает Эа.

– От кого – от смертных? Сестра, ты ума лишилась за своими трактатами? Мы великие боги!

Она снисходительно улыбается. В солнечном свете разноцветные глаза ее облика ярко блестят – пожалуй, даже красиво.

– Боги… Дзумудзи, найди хоть три отличия нас от людей. Давай.

Это же Эа, напоминаю я себе. Она всегда была не от мира сего, а теперь, похоже, окончательно свихнулась.

– Сестра, я пришел к тебе не за тем…

– Уважь меня, брат, развлеки беседой. Так чем же люди от нас, по-твоему, отличаются?

– Ну хорошо. – Я сажусь напротив нее на колченогий стул. Как он не ломается под моим весом – загадка. – Во-первых, люди смертны.

Эа кивает.

– Их создали из глины, – продолжаю я.

Эа молчит.

– Наше слово – закон.

– Слово смертного царя тоже закон. – Эа ставит кувшин на место, потом оглядывается на стойку. Качает головой и отворачивается.

– Смертного! Сестра, власть смертных не сравнить с нашей. – Я смотрю на кувшин, снова полный, потому что таково мое желание.

Эа усмехается.

– Благодарю, брат. И все же позволь заметить: наша власть так же ограниченна. Я не могу наколдовать пиво, потому что у меня нет нужных сил. У тебя они есть, но и ты не можешь, к примеру, вернуть к жизни мертвеца. Так чем же мы отличаемся от людей? Наше бессмертие делает чувства тише, а мораль бледнее, но мы куда ближе к людям, чем те же духи – бесплотные изначально, бесчувственные и безликие.

– Что ты хочешь этим сказать? Что мы равны людям? – Какой вздор! Она точно шутит. Или… – Эа, ты спятила!

Она со снисходительной улыбкой смотрит на меня.

– Помнишь, как Шамирам пришла к тебе из нижнего мира и просила о помощи? Помнишь, что она хотела? Тоже спятила?

Я вспоминаю, за что Эа не любят даже смертные: она всегда говорит о том, чего ты не желаешь слышать.

– Хватит игр, дорогая сестра. – Я взглядом даю понять, что с меня довольно. – Ответь на мой вопрос. Скажи, что с ней стало?

– С Шамирам? – Эа вздыхает. – Так и быть. Но взамен ты убедишь Ириду снять проклятье.

Я медлю, и она добавляет:

– Любопытно, должно быть: как смогла смертная девочка воспользоваться божественной властью и изгнать тебя, о великий, из Урука?

«Чтоб твои свитки снова сгорели, а глиняные пластины разбились!» – думаю я.

А вслух велю:

– Говори.

– Сначала Ириду.

– Я обещаю, что, как только мы побеседуем, я отправлюсь к нему. Говори, сестра. Не томи.

Эа улыбается, а я чувствую сильнейшее желание разбить об ее голову кувшин. Ей это нисколько не повредит, но смотреть, как вонючая бурда, которую здесь называют пивом, стекает по ее лицу, будет весьма приятно.

– Хорошо, старший брат. – Она достает из воздуха деревянную шкатулку с книгой. – Это трактат одного древнего мага. Уверена, ты найдешь его интересным.

– Эа, я жду ответ, а не книгу!

– И ты думал, я скажу его тебе? – Она усмехается. – Дзумудзи, ты не поверишь моим словам…

– Поверю. Всем известно, что ты не лжешь.

– Пожалуйста, не перебивай, – говорит она тоном учителя, объясняющего юному ученику урок. – В этом трактате описан обряд изгнания духа из одержимого. Богиню, если она и правда внутри твоей смертной девочки, ты так даже не разбудишь. Но разделишь ее и человека. Понимаешь меня? Тебе не придется возиться со смертной, брат, если ты проведешь этот обряд. Шамирам вернется к тебе, первое время беспомощная, но ты же знаешь, что делать в этом случае, не так ли? А смертная отправится домой.

Если я пожелаю ее отпустить.

– Так значит, это Шамирам вчера в Уруке сказала слово?

Эа вздыхает и хмуро произносит, глядя куда‐то мимо меня:

– Как же одиноко жить среди существ, которые не способны мыслить…

Она с высокомерной улыбкой склоняется над кувшином. Я встаю и, осторожно перешагивая смертных, направляюсь к двери. На крыльце оборачиваюсь – вокруг Эа уже начинает сгущаться мгла.

– Знаешь, сестра, есть и еще одно наше отличие от людей.

Она скучающе поднимает брови.

– Удиви меня, брат.

– Мы не меняемся.

Эа улыбается, подпирая щеку кулаком.

– Ты так думаешь, Дзумудзи?

О да. Как бы я хотел!.. Но меня создали, чтобы любить Шамирам. Какой бы она ни была.

Позже, глядя на женоподобного, манерного Ириду – вылитый человеческий евнух из тех, кого оскопили еще в детстве, если верить лекарям, тогда они не толстеют, – я размышляю, как провести этот обряд, пусть в Урук мне вход теперь закрыт.

Божественное слово меняет мир. Да, как и слово царя, ты права, Эа. Но слово великого бога меняет реальность. Наши силы почти безграничны. Их не сравнить с жалким могуществом смертных. Девчонка вчера сказала слово, и оно изменило мир: меня выгнали из Урука. Я не могу вернуться.

Но мои духи могут. Я знаю, что Шамирам еще не проснулась. Она всего лишь защитила вчера свой смертный сосуд. Уверен, так и было, ведь ни один человек не выдержит божественной власти. И я знаю, что выманить смертную за городские стены не составит труда.

Ну а после я не сохраню ей жизнь. За то, что посмела играть со мной, заставила чувствовать уязвимость, напомнила о слабости, – девчонка достойна смерти.

Посмотри, Эа, конечно, мы не меняемся! Я уже вырвал сердце из груди, я дал его растоптать, и не раз. Но оно болит. До сих пор.

Глава 17

Растерянная

Лена

– Не надейся на Дзумудзи, – говорит изящная чернокожая девушка, которую язык не поворачивается назвать человеком, даже когда она скрывается под обликом.

Во сне я знаю, что ее имя Эа и она моя сестра. У нее глаза как звездное небо – ни зрачка, ни радужки. Но во сне это неудивительно.

На утесе ветрено, зато солнце у нас за спиной. Последнее время мне грустно наблюдать за Уту. Нет-нет да представится, как он на рассвете, скованный, но полный надежд, правит колесницей. «Верь мне, Шамирам! Я сокрушу Отца, и мы будем счастливы. Я твой, а ты моя». Мне не хватило сил сказать ему: «Даже если победишь, я не буду твоей. Никогда». Говорила раньше, до войны, и не раз, но он не слушал. А перед последней битвой не смогла.

С Дзумудзи было легче. Послушный муж, покорный любовник – я удивилась, когда и он заявил: «Ты моя, Шамирам». Твоя? О нет, милый. Это ты – мой.

«Ни одному мужчине принадлежать я не буду», – ответила я и ушла к смертным. Смотри, брат, сегодня я с царем, завтра – со жрецом, послезавтра – с полководцем. Они все мои, ты – тоже. Даже мятежный Уту не смог меня получить. Куда уж тебе!

Мимо проплывает галера под знаменем Черного Солнца. Я встаю, позволяя смертным увидеть себя. Эа морщится, когда они, не в силах отвести глаз, забывают себя. Ветер надувает парус, уносит корабль к скалам, логову морского демона.

– Дзумудзи откажет тебе, и ты останешься в нижнем мире, сестра. Так будет, поверь мне. Прошу, – в голосе Эа слышится горечь. Надо же – отчего это вдруг нашей бесчувственной сестре жалеть меня, любимую дочь Земли и Неба?

Я слышу, как натужно стонет галера, разбиваясь о скалы. Что‐то во мне замирает, когда воздух прорезает первый вопль. Вода окрашивается кровью, остов корабля, нанизанный на скалы, покачивается на волнах, как обглоданный скелет.

– Зачем, Шамирам? Зачем тебе становиться человеком? – вздыхает Эа в унисон с воплем еще живого матроса, которого демон отправляет в пасть.

Я встречаюсь с ней взглядом.

– Тебе же все на свете ведомо, Эа.

– Так послушай мудрую сестру, откажись от своей затеи!

Демон щупальцем ловит пытающегося сбежать капитана. Тот кричит, дергается – и замирает, когда демон ломает ему позвоночник.

– Скучно, – тихо говорю я. – Как же скучно!

Эа качает головой. Знать все на свете и понимать – не одно и то же, я давно это выяснила. А жаль.

– Дзумудзи ни за что мне не откажет. Он все сделает, что бы я ни попросила.

И это тоже скучно.

Но сестра оказалась права – он отказал.

Я просыпаюсь с горечью разочарования на губах: Дзумудзи запер меня в нижнем мире, а теперь посмел желать мой город. Удивительно…

Сон ускользает, словно чужое воспоминание, и на меня обрушивается чудовищная слабость.

Черные с блестками света глаза смотрят в упор. Я моргаю и открываю рот, но не могу произнести ни звука, точно в кошмаре.

– Надеюсь, теперь ты довольна, сестра, – говорит Эа. Она ничуть не изменилась – и видеть ее наяву жутко.

Я пытаюсь отодвинуться, но не могу.

– Зато теперь тебе не скучно, да? – добавляет она и кончиком пальца касается моего лба.

Мне тут же становится легче: слабость уходит, перед глазами перестают плясать черные точки. Только Эа не исчезает. Сейчас она в образе круглолицей блондинки в сером плаще. Но, как и у мальчика-матрешки, я одновременно вижу чернокожую красавицу с изящными чертами и жуткими звездными глазами.

– От-ткуда я т-тебя знаю? – Голос меня не слушается, не знаю, от страха или слабости.

Эа подает мне золотой кубок с соленым кефиром – или как здесь это называют? Я послушно пью.

– Раньше у тебя была скверная привычка, сестра, врываться ко мне в храм с предложениями вроде «Скорее идем купаться в Лазурное море, я там таких мужчин видела – даже наш красавчик Ириду их стати позавидует! Близнецы – один мне, другой тебе, только жребий надо бросить, а то я обоих заберу. Эа, ну ты чего-о-о, совсем тут пылью скоро покроешься!»

– У меня?

Она вздыхает.

– Нет. У Шамирам. Но, – богиня наклоняется и смотрит мне в глаза, – я вижу ее. Она здесь, только спит. Что ж, зато ты теперь развлекаешься.

Я смотрю на нее, и спальня вокруг – та самая, в храме, с оргией на потолке – вращается.

– Не… Я не… – И вдруг выпаливаю: – Дзумудзи мне отказал!

Она кривит точеные губы.

– Знаю. Я предупреждала. – Потом ловит мой испуганный взгляд и добавляет: – Отдыхай, сестра. Приходи в себя. И поскорее. Времени мало.

– Что п-происходит?! – кричу я почему‐то шепотом. Очень хочется закрыть глаза и забыться, а еще – оказаться подальше от всех этих загадок, знакомых и незнакомых нелюдей и игр в богов.

Эа улыбается. Потом подается ко мне и вдруг обнимает.

Остолбенев, я зажмуриваюсь. Нос щекочут запахи хвои, имбиря и корицы. Мне невероятно тепло и уютно. Наверное, с моей воображаемой сестрой я бы чувствовала себя так же. Наконец‐то меня кто‐то любит.

– Я скучала, – шепчет Эа.

Потом, не дожидаясь ответа, отстраняется. И другим – чужим, холодным – голосом добавляет:

– Смертное дитя, ты должна знать: слово бога – закон для сущего. Ты можешь пожелать – и это исполнится. Однако ни один человек не выдержит божественной мощи долго. Будь осторожна с желаниями. Вдобавок ты изгнала из Урука Дзумудзи – он, бесспорно, это заслужил. Но, кроме него, исцелить тебя могу лишь я. А я не желаю спешить сюда каждый раз, когда ты скажешь слово, – последнее она зачем‐то выделяет. – Побереги себя. Тебе не понравилось у Эрешкигаль. Ты не хочешь туда возвращаться.

Я смотрю, как она встает с кровати и идет к двери. Эрешкигаль? Кто это?

– И еще, Шами. – Эа останавливается на пороге. – Благодарю тебя за увлекательный трактат «О тысяче и одной позе». Как ты надоумила моего жреца его написать? До тебя он точно был девственником, я проверяла. Ты же знаешь, мне другие не служат.

– Что? – выдыхаю я. В голове туман. Да что здесь происходит?

Эа усмехается и вдруг подмигивает.

– Отдыхай. Я сказала твоим жрицам, чтобы не мешались. Ах да, и дух, которого прислал Дзумудзи, – она придет в себя завтра. Не ищи ее раньше. И не волнуйся. – Она смотрит куда‐то вниз. – Тебе будет с кем позабавиться. Развлекайся.

– Но…

Дверь закрывается, оставляя меня недоуменно хмуриться. Дух – это, наверное, Лииса. Вот и все, что я поняла. Какая еще божественная мощь, какое слово? И с кем я должна забавляться?

Ответ находится быстро, стоит мне попытаться встать с кровати: между ней и золотым столиком, на котором снова стоит блюдо с фруктами, сжался юноша. Тот самый царевич, которому я нахамила в саду. Точнее, мы друг другу нахамили.

Тот, которого чуть было не принесли в жертву.

Я смотрю на него, чувствуя одновременно облегчение (не зря строила из себя героя) и недоумение (какого черта он здесь забыл?).

Царевич, похоже, спит. На нем все та же белая льняная туника – он завернут в нее, как в одеяло. Длинные густые ресницы подрагивают, когда на лицо ложится солнечный луч. Тонкие губы скорбно сжаты, лицо печально, словно даже во сне юноша не ждет, что его оставят в покое. А еще он, наверное, недоедает – его скулы выделяются неестественно сильно.

Я опускаю взгляд на руки и замечаю на его ногтях корку крови. Так бывает, когда грызешь заусенцы – сколько своих Золушек я избавляла от этой вредной привычки! Кажется, у царевича тоже очень нервная жизнь.

Что все‐таки он забыл в моей спальне? То есть в спальне богини. Впрочем, понятно: не смогли принести в жертву одному богу – отдадим другому, а там пусть сами разбираются. Логично. И спальня тоже – ясно же, как именно эта Шамирам разобралась бы. Вон, потолок как руководство к действию.

Аккуратно, чтобы не испугать, я кладу руку царевичу на плечо.

– Эй? Просни…

Он вздрагивает всем телом и вскидывается. Я успеваю заметить серебряный блеск – нож царапает мне ладонь. Несильно, мне повезло, что он недостаточно острый. Царапина получается едва ли глубже, чем вчера, но крови много, мне больно, и душит обида.

– За что?!

Отпрянувший к стене царевич осторожно касается испачканного лезвия.

– Ты жрица? – Тон требовательный, такой же, как в саду.

А у меня вырывается гневное:

– Нет, я богиня!

Он недоверчиво ухмыляется.

– Будь это так, я бы не смог тебя ранить. У тебя кровь. Кто ты? Где великая госпожа? Говори!

«Да иди ты к черту!» – думаю я, зализывая царапину. Больно! И главное, что я ему сделала? Да если бы не я…

– Не надо было вчера тебя спасать! Если бы не я, так бы и висел на том шесте!

Он напряженно прислушивается. Выглядит это отталкивающе-неестественно – царевич подается вперед, стеклянный взгляд устремлен в никуда, правая рука стискивает нож.

Я зажимаю царапину другой ладонью и вдруг думаю, что ему, наверное, очень страшно. Меня бы попытались принести в жертву – и кто! Родной отец! А потом устроили рядом божественные разборки с участием вихря и невесть чего еще. А после отправили к богине с замашками нимфоманки. Еще бы он с ножом на людей не кидался!

– Прости, – от стыда меня бросает в жар, – я не должна была так говорить. И за тот случай в саду… прости, пожалуйста. Опусти нож, хорошо?

Его лицо становится растерянным.

– Я помню твой голос, дева. Кто ты?

– Ну, мы сначала поцапались вчера во дворце, а потом, когда тебя пытались принести в жертву, я вмешалась и… э-э-э… – А чем там вчера все закончилось? – Честно говоря, я не помню, но вроде бы я прогнала Дзумудзи. И он… э-э-э… ушел? – А почему он ушел? Наверняка какой‐нибудь злодейский план.

Царевич хмурится. И задумчиво произносит:

– Ты говоришь, как великая госпожа Шамирам. Я помню ее голос вчера на площади. Но откуда тогда кровь?

– Да не Шамирам я! Меня зовут Лена, я просто похожа! – вырывается прежде, чем вспоминаю, что стоило бы держать язык за зубами, а то помост с шестом тут быстро организовывают. И черт его знает, для чего я истеричному Дзумудзи нужна. Может, он не станет меня спасать. Да точно не станет! А еще эта странная Эа… Она вроде ничего… Но точно притворяется!

Царевич проводит пальцем сначала по ножу, потом по губам.

– Это кровь… – растерянно говорит он.

– Ну конечно, это кровь! Так бывает, если ножом по руке полоснуть, – огрызаюсь я. – Между прочим, больно.

Он хмурится.

– Но… Я не понимаю.

Да чтоб вас всех!

– Если честно, я тоже. Но могу с уверенностью сказать, что я никакого отношения к вашей Шамирам не имею. Да, у меня с ней одно лицо…

– Ты жрица и смеешься надо мной! – перебивает царевич, и его голос теперь звучит уверенно. – А слух меня, должно быть, подводит.

Да что ж вы, местные, такие упертые!

– Нет, я не жрица. И поверь, мне не до смеха. Только я понятия не имею, как тебе это доказать. – Я оборачиваюсь, нахожу взглядом кувшин с соленым кефиром. – Пить хочешь?

Хочет – я же вижу, как он облизывает потрескавшиеся губы. Странно: богиню здесь балуют, а царевича, выходит, держат в черном теле. Почему?

– Если ты не жрица и не богиня, то позволишь коснуться себя? – вдруг говорит он, и его голос звучит так, словно я немедленно должна отказать, причем с возмущением.

Я бросаю взгляд на потолок и вздрагиваю: там герои тоже друг друга касаются… всячески. Что он имеет в виду?

– Я хочу узнать, как ты выглядишь, – поясняет царевич, наверное, потому, что я слишком долго молчу. – Но я слеп, и мне доступен лишь один способ…

– А, лица́! – выдыхаю я с облегчением. – Да, конечно. Только нож оставь.

Он усмехается.

– Неужели ты боишься меня, дева?

– Естественно! Оставь нож, или я закричу.

Он кривит губы в подобии улыбки и кладет нож на пол. А потом осторожно приближается. Я невольно отступаю – так мы доходим до противоположной стены. Я упираюсь в нее спиной и кидаю взгляд на рюкзак в углу. Там шокер, но, если этот странный и наверняка опасный царевич на меня кинется, я не успею его достать.

– Я безоружен, – тихо говорит он, останавливаясь в двух шагах от меня.

Это, конечно, обнадеживает. Я снова кошусь на рюкзак.

– Правда? Я тоже.

Царевич хмурится. И успокаивающе произносит:

– Не бойся, дева, ведь если что‐то будет не по-твоему, ты закричишь. Признайся: ты наложница моего отца?

– Чего-о-о?

– Я встретил тебя в его саду. Кем еще тебе быть?

Действительно! И ведь не поспоришь, все логично.

– Щупай уже мое лицо.

Царевич фыркает и аккуратно, кончиками пальцев, касается моего подбородка, щек, скул… Я закрываю глаза, но так еще страшнее: воображение подсовывает мне сначала Серого, потом одного из маминых ухажеров, а следом…

В общем, ничего удивительного, что я хватаю царевича за запястья. Он замирает, я тоже. По-моему, мы оба дрожим. Я – точно.

– Неужели ты боишься меня? – повторяет он хрипло.

Я снова кошусь на рюкзак. Царевич не пытается освободить руки, но это совершенно ни о чем не говорит. Он слеп, значит, мой взгляд его не околдует. Но что, если это не обязательно? Может, мое очарование через прикосновение передается?

Да что я, маленькая, что ли? Конечно, передается.

– Боюсь.

Он хмурится.

– Меня?

– Тебя. – Я отпускаю его руки. – А что, ты сделал что‐то, чтобы я не боялась? В саду нахамил, здесь ударил, а теперь еще этот цирк с моим лицом. Ну и как? Помогло?

Он снова протягивает руку, быстро прослеживает линию от моего лба до губ – и тут же хватает за поцарапанную ладонь. Я вскрикиваю и вырываюсь, но он и сам отшатывается.

– Не понимаю, – в его голосе искреннее потрясение. – Если ты великая госпожа, почему у тебя кровь?

Я наконец хватаю рюкзак и закрываюсь им. Глупо, разумеется, но мне действительно страшно.

– Потому что ты меня порезал!

Он растерянно качает головой.

– Не может быть девы, настолько похожей на великую госпожу. И вчера с Дзумудзи… – он запинается.

Я вытаскиваю из рюкзака шокер, и мне сразу становится легче.

– И как, царевич, какие предположения?

Он хмурится.

– Ты все‐таки надо мной смеешься.

– Немного. – Я вздыхаю и сажусь на пол. – Давай я расскажу тебе мою версию, а ты потом… не знаю… Мне в любом случае никто не верит, но я же ничего не теряю, да? – И добавляю: – Только учти, я больше не безоружна.

Он усмехается, точно я удачно пошутила.

– Ты боишься слепца?

– Естественно. Ты вполне уверенно двигаешься. И ты выше меня, наверняка тяжелее, точно быстрее. И ты мужчина – значит, сильнее. Ах да, и уже сделал мне больно. Да, я тебя боюсь. Так что слушай оттуда, ясно?

Он молчит. Я кручу в руке шокер и выравниваю дыхание. Это не Серый, не один из маминых друзей, с которыми нужно быть вежливой, и вообще – пусть только дернется!

– В общем…

Я честно все ему рассказываю. Про другой мир, про Дзумудзи, про камень. Как меня здесь встретили. Про царя. Про Лиису – как она просила его спасти. Про то, что произошло вчера на помосте, – из того, что помню. Все.

Царевич слушает не перебивая, но мимика у него очень живая, я легко угадываю эмоции. Сначала он мне не верит. Потом сомневается. А под конец спрашивает:

– Дух просил меня спасти?

– Ага. Лииса. Вы с ней знакомы?

– Я смертный и не колдун. Как я могу быть знаком с духом?

– Понятия не имею, но она тебя точно знает. – Я пожимаю плечами. – Наверное, у Дзумудзи на тебя планы. Зачем‐то же он потребовал в жертву именно тебя?

Царевич усмехается.

– Чтобы забрать себе Урук.

– В смысле – забрать?

Он качает головой и задумчиво произносит:

– Ты утверждаешь, дева, что пришла из другого мира…

– Да.

– Ты колдунья?

Логика! Наверное, она есть, просто я никак ее не пойму.

– Почему сразу колдунья?

Он снова усмехается.

– Ты говоришь о богах, как о людях, в тебе нет почтительности, ты используешь слова, которые я не понимаю.

Логика…

– Я не колдунья.

Царевич подпирает щеку кулаком и смотрит мимо меня. Еще он не щурится, когда на его лицо попадает свет. Я стараюсь отсесть в тень, он – нет.

– Ты или глупа, или говоришь правду, – царевич хмурится. – Другой мир – слишком невероятно для лжи.

– Хочешь доказательств? Без проблем, у меня тут целый рюкзак. Вот…

Теперь царевич отстраняется, когда я пытаюсь сесть ближе. У меня вырывается удивленное:

– Ты что, меня боишься?

Он сжимает кулаки и напряженно прислушивается.

– А ты удивлена? Ты, конечно, колдунья – это бы все объяснило.

– То я жрица, то наложница, теперь колдунья. Определись, а? Неужели так сложно представить, что я обычный человек? Держи. – Я подвигаю к нему телефон. – У вас таких вроде нет. Или я не видела.

Царевич осторожно его ощупывает.

– Что это?

– Волшебное зеркало! Шучу, это смартфон. Мы им пользуемся, чтобы разговаривать на расстоянии и…

Царевич умудряется что‐то нажать – на экране появляется вкладка с последним просмотренным фильмом. Муть какая‐то любовная, даже не знаю, зачем я ее скачала.

Эффект получается ошеломительным: царевич отпрыгивает и каким‐то чудесным образом оказывается у кровати, рядом с ножом.

Я уменьшаю громкость на телефоне.

– Это всего лишь фильм. Как… ну, театр. Спектакль? Актеры, ну…

Царевич сжимает в кулаке нож и напряженно произносит:

– Но здесь нет никого, кроме нас!

– Да, это запись. Короче…

– И ты еще утверждаешь, что не колдунья!

– Если бы я была колдуньей, осталась бы здесь?

Царевич долго молчит. Я устраиваюсь на полу, выключаю фильм и принимаюсь бездумно открывать приложения. Половина из них без Интернета не работает. Но я смотрю на знакомые вкладки, на обои с видом ночного мегаполиса, и мне так тоскливо!

Наверное, я всхлипываю слишком громко, потому что царевич вдруг спрашивает:

– Ты… плачешь, дева?

– Да-а-а… Я домой хочу!

Царевич – не выпуская ножа – подходит ближе, осторожно касается моей щеки. Хмурится.

– Если ты нужна великому богу здесь…

– Да пошел этот ваш бог!

Царевич ошеломленно вскидывает брови и вдруг смеется.

– Да, я верю, что ты издалека, дева. Даже царь не будет говорить так непочтительно. – В его словах мне слышится насмешка. Впрочем, помолчав, он серьезно добавляет: – Но если ты нужна Дзумудзи, то останешься здесь, пока великий господин не пожелает иного.

Я снова всхлипываю, и он торопливо произносит:

– Не плачь, дева. Не надо. Слезы не помогают. Боги к ним равнодушны.

– Зато мне легче, – бормочу я. – И кстати, меня зовут Лена.

– Как?

– Лена.

– Хилина, – произносит он, точно как Лииса.

Я снова всхлипываю.

– Ты ужасно коверкаешь мое имя. А как зовут тебя, царевич?

Он грустно улыбается.

– Юнан. Если все так, как ты говоришь, то теперь моя жизнь принадлежит тебе.

Я вздрагиваю от неожиданности, и у меня вырывается резкое:

– Чего?

– Ты забрала жертву у великого бога, Хилина. Тебе не страшно?

Я вспоминаю гигантский вихрь, воронка которого покачивалась над моей головой, и всхлипываю громче. Если этот Юнан хотел меня успокоить, то способ он выбрал… логичный, ага. Как, похоже, все, что он делает.

– Стра-а-ашно!

Царевич протягивает руку, словно хочет похлопать меня по плечу, но никак не решается. Я замечаю на его запястьях ссадины. Выглядят они так, словно руку Юнана в этом месте долго жевали.

– Ого! Это от веревок, да? На запястьях. Тебе нужен врач. Я сейчас позову жриц.

Юнан прячет руки за спиной и спокойно уточняет:

– Ты притворяешься богиней, Хилина, верно?

– А что мне еще остается? Я пыталась объяснить, что это ошибка, но меня никто не желает слушать!

– Не пытайся, – перебивает он. – Не говори никому, если хочешь жить. И… Как твоя рука? Спрячь кровь. У богов ее не бывает. Если кто‐то увидит и поймет, что ты простая смертная, ты… – Он запинается. Потом принимается теребить свою одежду, словно хочет пустить ее на бинты.

– Меня принесут в жертву, как тебя. Я догадалась. Оставь, у меня есть пластырь. – Хорошо, что я взяла с собой целую коробку. Вчера тоже пришлось лепить. Про кровь – это не новость, я еще тогда, с Лиисой, догадалась. – Спасибо, Юнан. За заботу.

Звучит ехидно, хотя я правда благодарна. Царевич – единственный, кто не только меня выслушал, но и, кажется, действительно поверил. Хм… Я же хотела союзника из местных? Вот, пожалуйста – это судьба.

– И я бы на твоем месте не покидал храм, – продолжает он. – А еще поменьше общался бы со жрицами.

– Предлагаешь запереться в этой комнате и выбросить ключ? – усмехаюсь я.

Царевич подходит ближе и, похоже, с интересом прислушивается, пока я леплю на ладонь телесного цвета пластырь. Кровь уже остановилась, заживает на мне все быстро. Завтра и следа не останется.

– Хилина, ты, кажется, не понимаешь, что тебе грозит. Ты спасла мне жизнь. Позволь в ответ позаботиться о твоей. – Несмотря на предложение, голос царевича звучит скорее покровительственно, словно это не просьба, а приказ.

– Спасибо, но это уже слишком. Скажи, Юнан, тебе во дворец сейчас лучше не возвращаться?

Он снова хмурится.

– Почему ты так решила?

– Потому что, если бы меня отец хотел принести в жертву, я бы предпочла подольше с ним не встречаться.

Юнан усмехается.

– Это так. Но тебе следует позаботиться о себе. Отошли жриц, запри дверь. Никто не удивится: Шамирам любила подолгу забавляться с мужчинами. Когда наступит ночь, я помогу тебе бежать.

– Бежать? – фыркаю я. – Царевичу и богине?

– Тебя могут узнать, ты права, – кивает Юнан. Что могут узнать его, он как будто даже не думает. – Но есть способы скрыть лицо. Для девы ничего странного в этом не будет. Сперва достаточно накидки. Женщинам горцев запрещено показывать лица…

– Не, я не согласная.

Юнан вздыхает и терпеливо, как младенцу, объясняет:

– Хилина, послушай. Если с тобой играет великий бог…

– То как‐то глупо от него убегать, – заканчиваю я. – Можно подумать, он меня не найдет. В другом мире достал, а тут потеряет.

– Хилина, есть способы. Колдуны, другие боги. Здесь ты словно в яме со змеями…

Я ставлю рюкзак обратно в угол и иду к двери.

– Знаешь что, царевич? Пусть этот ваш Дзумудзи запирается и прячет лицо. А я не стану.

Глава 18

Предвкушающий

Дзумудзи

Смертная разговаривает со жрицами так гордо, что даже мне тяжело отличить ее от Шамирам. Надо отдать девчонке должное, она держится достойно.

Или настоящая Шамирам нашептывает ей, что делать.

Надеюсь, нет. Если это так, мне нельзя медлить. Впрочем… Выбор слов и высокомерие показывают, что девчонка действует от своего имени. Нет нужды богине указывать смертным их место – они и так его знают. Кроме глупых иномирян, конечно. Но девице с лицом моей жены это невдомек.

Что же с тобой не так, маленькая смертная? Я снова побывал в твоем мире, я видел: там чтут богов, даже не зная их. Не все, не всегда, но тем не менее. Отчего же ты так дерзка? Отчего не склонишься передо мной?

Шамирам, дело в тебе? Что, если я пробудил тебя, угрожая девчонке? Она твой сосуд, твоя клетка, но ты слаба и не захочешь немедля покинуть ее. Это возможно.

Как понять? Имей я право прийти в Урук, было бы легче. Но город отныне для меня закрыт. Это ты разгадала мой замысел, Шамирам? Не смертная же сказала то слово. Колдунья или нет, она человек и не способна на такое. Ей бы и в голову не пришло.

Так или иначе, отныне я вынужден, точно призрак или голодный дух, седлать зверье. И то лишь затем, чтобы смотреть. Иного мне не дано. Большего унижения не знал ни один великий бог. Если таково было твое желание, Шамирам, ты сполна отплатила мне за намерение отобрать Урук.

А все‐таки как хорошо эта смертная изображает тебя, любовь моя! Я смотрю на ее лицо и вижу тебя. Только взгляд отличается – слишком человечен. Она милосердна, эта девочка. Даже посмела меня жалеть. Меня! Великого бога!

Я прочел трактат, который дала мне Эа. Не люблю пачкаться в человеческой магии, но тот обряд и правда поможет не только пробудить тебя, Шамирам, но и держать некоторое время под контролем. Недолго, однако хватит для того, чтобы я смог объясниться, а ты – понять: нужно вымолить жизнь смертных перед Отцом. После – делай что хочешь, моя безумная жена. Я говорил с Эрешкигаль – нижний мир отныне для тебя закрыт. Сомневаюсь, что после стольких лет в плену человеческого тела ты еще желаешь стать смертной. Но я должен предусмотреть все.

А тебя, девочка из другого мира, я научу почтению. Быть может, потом я отпущу тебя обратно в твой серый душный мир. Ты похожа на мою жену – а я милостив. Но до этого поймешь, что жалости достойна именно ты!

И сама придешь в мой храм. Тебя приведет сердобольность. Люди предсказуемы, играть на их пороках столь просто, что даже скучно. Шамирам, как эта забава могла занимать тебя целые века?

А впрочем, неважно. Я давно отчаялся понять тебя.

– Царевич Юнан – мой дорогой гость, – говорит смертная со спокойной уверенностью. – Я хочу, чтобы его разместили с удобством. И буду недовольна, если узнаю, что с ним плохо обращаются.

Не сжимай она руки в кулаки за спиной, даже я бы не понял, что девчонка не привыкла отдавать приказы. Этого не видно жрицам, но я наблюдаю глазами обезьяны. И вижу все.

Прислужницы лежат ниц, только Верховная смеет поднять взгляд. На ее лице растерянность и изумление – столь сильные, что я бы приказал духам наказать строптивицу, а Шамирам бы наверняка жестоко ее высмеяла. Люди не должны подвергать приказы богов сомнению. А эта смеет удивляться. Так нельзя! Однако смертная не делает ей замечания. Еще одно доказательство ее человеческой природы.

– Великая госпожа, значит ли это, что царевич Юнан отныне ваш избранный возлюбленный? – спрашивает Верховная жрица. Слова ее пристойны для служительницы богини, но тон слишком волен.

Моя обезьяна хихикает. Мерзкий звук, но вздрагивает только смертная. И оборачивается тоже одна она. Ее взгляд меня озадачивает. Словно она подозревает, нет, видит меня настоящего в храме.

Но потом девочка отворачивается и косится почему‐то на потолок.

– В-возлюбленный?

Царевич стоит рядом с ней, почтительно склонившись. Не верю, что мальчишке не пришло в голову, как сильно вознесет его благосклонность богини. Он сын Саргона, в конце концов.

Хорошая шутка, Шамирам, как считаешь? Однажды ты уверяла, будто красота и гармония есть в каждом смертном. Что сказала бы ты сейчас? От мальчишки отказался даже Мардук. Слепой глупец – для него было бы лучше, умри он вчера. Я оказал ему великую честь, выбрав жертвой. А он посмел противиться. Неудивительно, что у них такое согласие со смертной. Они стоят друг друга, неразумные ничтожества.

Девочка наконец решается. Она бросает последний взгляд на потолок, будто там написан ответ.

– Да. Во-возлюбленный. Это так.

Верховная склоняет голову. Уверен, в попытке спрятать лицо. А царевич произносит тихо, но отчетливо:

– Великая госпожа оказывает недостойному честь.

Порозовевшая смертная сглатывает и отодвигается от него так явно, что это даже смешно. Однако куда веселее будет посмотреть на Шамирам, когда она пробудится и увидит это в своей постели.

– Великая госпожа, – голос Верховной жрицы полон смирения, – привести вам другого мужчину?

Дерзкая. Я бы лишил ее жизни за одну эту попытку оспорить божественную волю. Но смертная девочка только кривится.

– Не!.. – пищит она. Однако берет себя в руки. – Не нужно. Позаботьтесь об этом, – она кивает на царевича. – И еще – мы… – Она снова запинается, но быстро находит слова. – Я голодна. И желаю в скором времени завтракать. Царевич Юнан составит мне компанию.

Жрица немедля отдает приказы. Царевича уводят, у госпожи уточняют, как скоро она желает завтрак и где.

– В течение часа, – отвечает смертная, наверняка позабыв, что наш час отличается от ее. Впрочем, не сильно. – И сейчас я хочу остаться одна.

– Эта недостойная оставит прислужниц у дверей ваших покоев, великая госпожа, – говорит Верховная жрица, прежде чем уйти.

Смертная молча кивает. А когда дверь закрывается, оседает на пол и хватается за голову.

Мне тяжело смотреть на нее сейчас. Конечно, смертная вызывает у меня омерзение – как и все люди. Но ее сходство с Шамирам играет со мной злую шутку: я сам не замечаю, как понукаю обезьяну подойти ближе. И ближе. И еще.

Девочка вздрагивает, когда когтистая лапа ложится ей на плечо. Оборачивается, хмурится. Давным-давно, тысячи лет назад, я впервые увидел эти глаза, и пустота обрела смысл. Ничего прекраснее быть не могло. Ни один рассвет, ни один закат, даже улыбка Матери не сравнятся с твоим взглядом, Шамирам. Я, новорожденный бог, шел к тебе и трепетал, слыша: «Идем, брат, я покажу тебе этот мир. Он прекрасен». Нет, Шамирам, прекрасна ты. Мне не нужен этот мир без тебя.

Мы будем вместе. Так до́лжно. Меня создали тебе в мужья, я твой, а ты моя. Я люблю тебя.

Дай мне посмотреть в твои глаза еще, прошу!

Обезьяна издает невнятный лепет, и девчонка моргает, а потом отшатывается. Шипит:

– А ну пошла вон!

Я закрываю глаза, отпускаю обезьяну и мысленно возвращаюсь в свой храм. Воздух замер в ожидании бури, украшенные кристаллами хрусталя стены покрылись инеем. В каждой из зеркальных граней отражается смертная.

Каменное сердце слабо мерцает в моей руке. Я смотрю и думаю, что давно должен был развеять его в пыль. Зачем мне сердце, когда моей жене оно не нужно?

– Великий господин? – гудит голос одного из ветро́в, духа-прислужника.

Людям нет места в моем храме, даже жрецам. Смертные оскверняют все, к чему прикасаются. Вреда от них куда больше, чем пользы.

– Принеси мне мед.

Что ж, вот и польза. Дурман напитка смертных и его же сладость развеют горечь от мыслей о Шамирам.

Дух повинуется. Не служи он мне, разбил бы и кувшин, и кубок. Природные духи неуклюжи. Но когда они становятся прислужниками, то способны, выполняя приказы, принимать человеческий облик. Многим это неприятно, но кого из богов заботят чувства слуг?

– Великий господин, владетель Легима отдал во славу вам свою дочь, – говорит дух, разливая золотистый напиток. В человеческом обличье он похож на крупного мужчину, которого Шамирам бы нашла привлекательным. Впрочем, она считала, что духам не хватает смертной яркости, тоски по уходящей жизни. – Дева ждет вашей милости, – продолжает дух, – в руинах старого храма в предгорье.

Я невольно вспоминаю цветущий луг и дикий виноград, оплетающий расколотый от времени алтарь. Шамирам любила гулять там, и я тоже. Но она морщилась, когда видела наши статуи, стоящие бок о бок. Мое же сердце, наоборот, пело.

Как давно это было!

– Отчего же владетель Легима решил, будто я нуждаюсь в его жертве?

Дух молчит, хотя ответ известен: вчера Легим сотрясла буря, а смертные обожают подсовывать мне своих дочерей, сестер, а порой и жен. Они руководствуются собственной природой: любого человеческого мужчину умилостивил бы вид покорной женщины.

Но я бог, и мне нужна лишь одна дева – а та никогда не будет покорной. Я люблю ее за это – и за многое другое.

– Принес ли владетель Легима мне в жертву медовые лакомства? Или ограничился лишь дочерью?

– Принес, великий господин.

Что ж, хоть на что‐то его скудного ума хватило.

– Еду забери, остальное оставь. И дай понять владетелю: его дочь мне не по нраву.

Ветер склоняется ниц и вдруг говорит:

– Великий господин, эта дева невинна и прекрасна.

– И что мне до того?

Дух молчит. Я невольно вспоминаю, что в Легиме принято отдавать отвергнутые жертвы богов на потеху толпы. Дескать, они все равно прокляты, пусть хоть так послужат. Невинной и прекрасной дочери владетеля осталось быть недолго.

– Ты хочешь ее себе? – мой голос подобен льду, так же холоден и бесстрастен.

– Если позволит великий господин, – откликается дух.

Мне нет дела до этой девы, но я добрый хозяин для своих прислужников. А их время от времени нужно кормить. Жизненная сила юной смертной пойдет впрок. Что ж, да будет так.

– Забирай. И принеси мне мед.

Забыться сейчас – мое сокровенное желание. Еда смертных способна подарить наслаждение не только людям, но и богу. Эа тому пример. Но никогда бы я не притронулся к той бурде, которую пьют простолюдины в кабаках. У моей сестры нет вкуса. А может, ее не одаривают так щедро, как меня.

Ветер исчезает, а я в последний раз смотрю на отражение смертной в кристаллах. Ты придешь ко мне, девочка, так похожая на мою жену. Придешь сама и отдашься в мою волю. Тогда я буду решать: подарить тебе смерть или отпустить домой.

Уже скоро.

Глава 19

Сомневающаяся

Лена

Ладонь под пластырем саднит. От пота, наверное, кровь ведь давно остановилась. Я нахожу в рюкзаке спрей для ран, снимаю пластырь и старательно обрабатываю царапину – не хватало еще подцепить какую‐нибудь местную лихорадку. Тогда не только конспирация коту под хвост – боги же не болеют, – но еще и я сама рискую копыта откинуть. Как здесь с медициной? Что‐то мне подсказывает: не очень.

О чем я только думала, когда сунулась в этот мир, не сделав расширенный курс прививок?! Я слышала, такие есть для поездок в южные страны. Слышать‐то слышала, но значения не придала. А знала ведь, что здесь жарко. Наверняка и местные болезни имеются – к которым у меня, конечно же, никакого иммунитета нет.

Что уж теперь! Хоть аптечку не забыла. Привыкла ради мамы в поездки таскать огромную косметичку и сумку с таблетками. В Сочи мама с гарантией кого‐нибудь встречала и принималась суетиться: «Лен, как я выгляжу?» А еще с гарантией заболевала не иначе как от волнения. То простуда, то отравление, то солнечные ожоги. Я еще в детстве отлично научилась о ней заботиться. Уверена: если бы мама отправлялась в другой мир, я про расширенный курс прививок точно бы вспомнила.

Прилепив новый пластырь и убрав в рюкзак телефон, я иду в гардеробную – соседняя комната, смежная со спальней. Удобно, можно обойтись без жриц. С трудом отведя взгляд от роскошных тканей (боже, эта золотая невесомая сетка – тоже платье?), я нахожу простую льняную тунику и долго потом мучаюсь с поясом в попытке спрятать шокер.

Наверное, я совсем дура. Мало того что сама полезла в другой мир – словно не знала, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, – так еще и ходила безоружная! Тут ведь у каждого выхода по двое мужчин с копьями. Стоит кому‐то из жриц заподозрить неладное… Впрочем, шокером я тоже не отобьюсь. Но хоть какая‐то защита.

И этот царевич. Я же совсем ему не верю! Больше того – я его боюсь. Один раз он на меня уже напал. С ножом! А если вспомнить ту, первую встречу в саду – да он же на голову отбитый, этот Юнан. Он агрессивный. И слепой к тому же – на нем мой взгляд не сработает. Я, конечно, не буду никого очаровывать в случае насилия, но вот если меня убивать станут – не уверена. И если с теми же стражниками у меня теоретически есть шанс, то Юнан – дохлый номер.

А еще он хитрый! И ему‐то я доверилась, рассказала правду. И он, кажется, поверил. Ну еще бы: кровь для местных, похоже, железный аргумент.

Господи, что же делать? Он сын царя, значит, большая шишка. А я дома насмотрелась на больших шишек. Высокомерные, уверенные, что им все можно…

Хм, но его же в жертву хотели принести…

И что? Мало ли какие тут дворцовые интриги! Зачем, зачем я в это впуталась? Возлюбленный богини – это же наверняка титул. И я дала его царевичу, которому все про меня известно. Который может уничтожить меня одним словом!

Только если он такая большая шишка, почему в саду я его встретила одетым в лохмотья? Местный хиппи? Возможно. Но почему тогда без последователей? Где была его свита, в конце концов?

Ладно, Лена, погоди с выводами. Ты ему не веришь – и правильно делаешь. Незачем верить всяким высокомерным личностям, которые сначала бросаются на тебя с ножом, а потом говорят, что́ ты должна, по их мнению, делать. Но поговорить с ним стоит. Точно. И шокер у меня под рукой.

Я застегиваю широкий пояс из золоченой кожи, уже представляя, как буду в нем преть на полуденной жаре. Но осторожность прежде всего! Уж лучше поздно, чем никогда.

Ладно, я готова. Где тут кормят?

Это, пожалуй, даже смешно – но в саду. То есть я одна вчера трапезничала по-тихому в спальне. Именно трапезничала, потому что стол мне собрали – мама не горюй. Там даже засахаренные цветы были. Но я или витала в собственных мыслях, или волновалась, вдобавок аппетита в жару никакого, так что я ограничивалась фруктами. Зато теперь есть очень хочется.

А вот богине и ее возлюбленному, что бы это ни значило, стол накрывают помпезно – на террасе, где разбит маленький, но уютный висячий сад. Как и во дворце, здесь журчит фонтан, и на беседках-портиках изображены воины. Правда, в компании ягуаров. То ли они играют, то ли дерутся, то ли это такая местная казнь. У ягуаров морды очень одухотворенные, у мужчин лица, наоборот, свирепые.

Примерно такие же они у жриц, окруживших беседку. Что‐то, судя по возгласам, с медом не задалось: то ли он не нужной температуры, то ли консистенции, но девушки шипят друг на друга, а в воздухе витает напряжение. У нас проблемы, Хьюстон!

Мне удается к ним подойти незамеченной. Юнан стоит у стола с лицом таким же одухотворенным, как морды нарисованных ягуаров. Я невольно отмечаю, что его переодели – тоже в лен. И что ему идет. А еще запястья перевязали. И нацепили на них широкие золотые браслеты. Напоминают рабские, как в «Аладдине».

– Оставьте нас, пожалуйста, с царевичем одних.

Стоит мне это сказать, не повышая голоса, как воцаряется тишина. Слышно даже, как в кустах у золотых перил балкона поет обалдевшая от жары птица. Хрипло так, пьяно. Очень соответствует моему состоянию. Еще немного на этом солнцепеке, и у меня случится удар, так что надо поскорее от жриц избавиться.

– Как прикажете, великая госпожа, – наконец шелестят девушки.

И на коленях уползают вон из сада. На коленях. Ползком. Даже голов толком не подняв. Я смотрю на них – может, от жары галлюцинации? Да, богиня здесь, конечно, но можно же поклониться, встать и спокойно уйти. Зачем так‐то?

Потом вспоминаю про Юнана и оборачиваюсь. Он лежит у стола – тоже лбом в мраморные плиты пола.

– Ну уж ты‐то! – вырывается у меня. – Встань, пожалуйста. Они ушли.

– Стражники у дверей в сад, – тихо отзывается царевич.

Я оглядываюсь.

– Нет там никого. Что? Могу по кустам посмотреть – вдруг кто‐нибудь подслушивает?

Он наконец поднимается, и я замечаю на его губах улыбку.

– Не стоит великой госпоже лезть в кусты. Мы будем разговаривать тише. И молиться небу, чтобы нас не подслушали.

Ох, думаю я, если это небо тут за все в ответе, я б ему высказала свое искреннее мнение о местных порядках. А что? Может, оно так и работает? Куда отзыв написать? У кого требовать компенсацию?

– Я сказал что‐то смешное? – хмурится замерший у стола царевич.

– Ну что ты. – Я невольно замечаю, что мое кресло напоминает этакий трон в миниатюре – золоченое, с подлокотниками в виде морд ягуаров и ножками – звериными лапами. А вот царевичу выдали стульчик, весьма похожий на табурет. – Садись, пожалуйста.

– Я не могу сесть вперед богини. И ты зря прогнала жриц, Хилина. Я не смогу тебе прислуживать. Впрочем, если ты ничего не имеешь против испачканного медом платья…

Черт, ну конечно! Уже сев, я оглядываю стол и поскорее встаю.

– Прости, не подумала. Что тебе налить? Да сядь, наконец, нет же никого!

– Хилина! – На лице царевича мелькает испуг. – Богиня не может…

– Богиня, как я понимаю, может делать все, что пожелает. Так что тебе налить? – Я беру первый попавшийся кувшин. – О, это вино такое? Цветами пахнет.

– Это мед. – Юнан с недовольным видом все‐таки садится. – И я не советую тебе его пить.

– Думаешь, отравлено? – Я взбалтываю содержимое хрустального кувшина. Мед? На «Дюшес» похоже.

– Отравлено? – повторяет Юнан так, словно я невероятную глупость сморозила. – О нет. Вот если бы я пил это один…

– А что, у тебя много врагов? – интересуюсь тоном «я у мамы дурочка».

Юнан замирает. Удивительно – первый раз вижу, чтобы человек вот так, на глазах, цепенел.

– Да.

– Что – да?

– Много. – Я наливаю в золотой кубок воды и ставлю перед Юнаном. Тот на ощупь быстро его находит. – А с тех пор, как ты назвала меня избранным великой богини, еще больше.

– Почему? – Я наливаю воды и себе, стараясь не обращать внимания на аппетитные блюда, от которых стол буквально ломится. Есть очень хочется, но лучше все насущные вопросы решить сейчас, ни на что не отвлекаясь.

– Потому что избранный великой богини почти всегда претендует на трон, – холодно, даже надменно объясняет царевич. – Предыдущим избранным был Саргон, наш царь.

– Твой отец? – Я вспоминаю, как этот Саргон настойчиво интересовался, кому я хочу отдать венец. – Но разве не проще подождать? Ты же царский сын, трон и так будет твоим. Или у тебя есть старшие братья?

– Нет, – дернув щекой, отвечает Юнан и надолго замолкает.

Я смотрю, как он пьет, явно желая потянуть время. Ну извини, интриган, пусть тема тебе и неприятна, но должна же я хоть немного понимать, что творится в местной игре престолов. Раз уж сама теперь в ней участвую.

– Нет – это значит, братьев нет? Или трон не достанется?

– И то и другое. – Юнан ставит пустой кубок на стол. На него тут же падает солнечный луч, но царевич не щурится.

– Погоди, но как это возможно? Или власть здесь с помощью богини передается? На кого она укажет – тот царем и будет? Так?

Юнан неожиданно улыбается.

– Так. Но не всегда. Великая госпожа Шамирам долго не вмешивалась в порядок наследования, и трон переходил от отца к старшему сыну. Конечно, если она пожелает, царь отдаст свой венец ее избраннику. Но это не обязательно.

– Я-я-ясно, – тяну я. Интересно, что мне все это дает? Власть – да. Опасность – наверняка.

– Но даже великая богиня не стала бы дарить трон слепцу, – добавляет Юнан, в его голосе слышится горечь.

– А почему? – удивляюсь я.

Тут царевич поднимает голову и поворачивается в мою сторону. Пустой, стеклянный взгляд скользит мимо, а тонкие губы кривятся.

– Ты правда не понимаешь или желаешь посмеяться?

– Не вижу повода для смеха. Ну, слепой ты – и что?

– В твоем мире слепцы могут получить власть?

Я фыркаю.

– О, царевич, в моем мире власть получает тот, кого изберет народ. Слепой, глухой – лишь бы популярный!

Юнан хмурится.

– Не могу поверить.

– Еще бы. У вас не так, я понимаю. И все же поясни: ты слепой. Чем это мешает? Сделать нового наследника сможешь, голова на месте, а читать-писать – наверняка же есть советники. Так в чем дело?

Юнан бормочет что‐то, потом криво улыбается.

– Ты забыла кое-что важное. В твоем мире нет войн?

– Есть. И что?

– Ты дева. – Он кивает. – Откуда тебе знать? Я не могу повести армию в бой. Я слаб. Слабак не может быть правителем. Ничтожество вроде меня приведет страну к гибели и навлечет гнев богов на свой народ.

– А-а-а… – Конечно, здесь же наверняка холодным оружием дерутся. Да и для стрельбы нужны глаза. М-да. Неудивительно, что царь мне показался таким мощным – этот точно армию в бой бы повел. И наверняка водил. Да, он же сам что‐то такое говорил. Юнан против него – хлюпик. Но это же еще ничего не значит! – Пожалуйста, не говори о себе так, – прошу я, снова берясь за кубок с водой. – Ты не ничтожество и не слабак. Разве грубая сила решает все?

– А разве нет? – усмехается царевич. И устало добавляет: – Ты боялась меня в спальне. Не потому ли, что думала, будто я сильнее?

Я невольно ежусь.

– Это другое. И раз уж мы про это заговорили, объясни, пожалуйста, что значит «избранный богини»? Титул, да? Он дает тебе привилегии? Надежду на трон, как я понимаю. А еще? И что требует от меня?

– От тебя? – Юнан усмехается. – От богини никто ничего не может требовать, Хилина. Люди существуют для того, чтобы служить богам.

Ну да, ну да, где‐то я это уже слышала. Верится с трудом.

– Ладно, тогда давай прямо: мне нужно будет с тобой спать? Для конспирации. В смысле, для поддержания роли богини.

Удивительно, как еще этот царевич может скривить губы! И какие говорящие у него получаются улыбки. Эта, например, одновременно самоуничижительная и любопытствующая.

– А ты бы хотела?

Я окидываю его взглядом. Услышать такой вопрос от человека, который только что называл себя слабаком и ничтожеством и вроде бы вполне искренне, подразумевает лишь один ответ. И озвучивать его я не собираюсь.

– А ты будешь аккуратным?

О, мне кажется или у нашего царевича порозовели скулы? Хм, а с каких пор он стал «нашим»?

– По-твоему, я похож на грубого варвара, который впервые встретил женщину?

Мой черед удивленно молчать. При чем тут варвар?

– Я понимаю, что ты это спросила в насмешку, – тоном невинно обиженного добавляет Юнан, – но, конечно, я был бы нежен. Ты вряд ли нашла бы мое общество приятным, ведь я наверняка не так искусен, как твои прошлые мужчины, но, естественно, я бы старался.

– Нет у меня никаких прошлых мужчин, Юнан. Мне шестнадцать, я девственница. Я спросила только потому, что кровь, как я поняла, – это мой билет на эшафот. Если после секса… Ты чего?

– Ты не можешь быть невинной! – тоном этой самой невинности, только поруганной, заявляет царевич. Вид у него при этом такой, что мне очень хочется его сфотографировать. Но телефон остался в рюкзаке. Эх! – Я тебе не верю.

Мне становится смешно.

– Даже не знаю, как тебе это доказать. А почему не веришь? Я настолько распутно себя веду?

– Ты себя видела? С твоим лицом? С лицом Шамирам? Девственница? – Юнан качает головой. – Это была бы очень смешная шутка, будь это правда.

– Тогда можешь смеяться, потому что это правда, – решительно говорю я.

Вместо смеха он ошеломленно молчит с минуту. А потом вдруг спрашивает:

– Но ты же боялась меня – значит, кто‐то тебя уже брал?

– Брал? Насилие так тут называется? – Я сжимаю кубок, пуская солнечные зайчики по столу. – Пытались, ты прав, мое лицо к этому располагает. И тем не менее мужчин у меня еще не было. Так что если у богини с избранным как‐то там предполагается страстный секс, то придется нам обойтись без него. Или как‐то разыграть? Потому что настоящая ночь любви нам с тобой не светит. И не потому, что ты мне не нравишься. Хотя я бы сто раз подумала, прежде чем лечь в постель с мужчиной, который на меня с ножом напал.

– Ну и назвала бы своим избранным кого‐нибудь другого, – тут же огрызается царевич.

– Это, например, кого?

Он пожимает плечами.

– Разве мало достойных юношей? Ты же выбрала слепца…

– Далась тебе эта слепота! – говорю я чуть громче, чем нужно. Ну правда, слепой – и что с того? Говорит о себе так, словно из-за этого он не человек.

Юнан словно голос теряет: открывает беззвучно рот, как рыба. Потом хватает пустой кубок, прижимает к губам, кривится.

Я тянусь через стол и наливаю ему еще воды.

– Ты могла выбрать царя, Хилина. Это было бы правильно. – Юнан медлит, но потом его голос звучит так, словно он объясняет прописные истины ребенку: – Вдобавок он красив. Его любила великая богиня. Наверняка он умелый любовник, ты была бы с ним счастлива. И под его защитой.

– Защитой? – Я вспоминаю этого самого царя и не сдерживаю усмешку. – Ну и что бы сделал этот умелый любовник, когда узнал бы, кто я на самом деле?

Юнан открывает было рот. И тут же, хмурясь, закрывает.

– Использовал бы меня, – заканчиваю я.

Юнан кивает.

– Это так. Но ты была бы под защитой.

– Сдается мне, я уже под защитой Дзумудзи. Счастливее меня это не делает.

Царевич усмехается. А потом вдруг спрашивает:

– Ты веришь, что тебя не буду использовать я?

– Нет, – тут же отвечаю я. Конечно, не верю, не настолько же я глупа.

Юнан хмурится и озадаченно спрашивает:

– Тогда почему ты назвала меня своим избранным?

– Потому что Верховная жрица об этом заговорила, – с досадой отвечаю я. – Мне пришлось кого‐то выбрать, вот я и назвала тебя. Десять раз уже об этом пожалела. Я боюсь тебя, Юнан. Ты собираешься меня использовать?

Глупый вопрос – кто ж признается! Наверное, поэтому Юнан смеется.

– Нет, Хилина. Если бы и хотел, как бы, по-твоему, у меня это получилось?

Я тоже усмехаюсь. Действительно, как? Что за глупый вопрос!

– Например, ты мог бы выдать меня жрицам.

– И меня бы тут же казнили за хулу на великую богиню, – серьезно говорит Юнан. – Хилина, ты, верно, не понимаешь. Раз я слеп, то должен был умереть еще младенцем. Но я сын царя – таких не убивают, даже слепых. Однако у меня нет друзей, нет союзников. Пока не появилась ты, меня ждала очень незавидная судьба сгинуть в пыточной у царя Черного Солнца, который ненавидит моего отца. Мне выгодно внимание великой богини. А значит, я ни за что тебя не выдам. Это почти как рыть на охоте яму и самому свалиться в нее. Прошу, поверь мне.

Моя очередь молчать. Поверить? Да, хочется. Очень. Но я понимаю, что царевичу выгодно говорить именно это. И обмануть глупую девчонку – тоже.

Однако мне нужен союзник. Если я сама не доверюсь, то ничего не выйдет.

Но как же страшно!

– Это если забыть, что я обязан тебе жизнью, – добавляет Юнан.

– Ты? Мне? Почему?

Он усмехается.

– Не скромничай, Хилина. Ты вступилась за меня перед самим великим богом.

Я кусаю губы, вспоминая, как убеждала себя сделать вид, что я в домике и своя шкура дороже.

– Теперь моя жизнь принадлежит тебе, – со спокойной торжественностью объявляет Юнан.

– Че-го?! – У меня дыхание перехватывает от неожиданности. – В смысле принадлежит?

Он тихо смеется.

– Ты можешь не быть богиней, Хилина. Но я сделаю все, что ты скажешь.

Конечно, так я и поверила!

– Да? А почему тогда ты раньше требовал, чтобы это я сделала, как скажешь ты? «Закрой дверь, сбеги со мной…» – насмешливо напоминаю я.

– Потому что тебе нужна была помощь, – отвечает Юнан, и его голос звучит растерянно. – И это было бы правильно.

– Ясно. Не делай так больше, – настойчиво говорю я. Потом, помедлив, добавляю: – Пожалуйста. Хорошо?

Он улыбается, на этот раз почти расслабленно. И вдруг протягивает руку через стол, находит мою ладонь и накрывает своей.

– Не бойся меня, Хилина. Я сделаю для тебя все, что в моих силах.

Я смотрю на его руку.

– Ты так и не сказал, нужно нам спать или нет? И что вообще делать? Я никак не разберусь – как живет богиня? Все говорят: «Как пожелаете». Но так же не бывает!

– Неужели в твоем мире богам говорят, что делать? – поднимает брови царевич.

– В моем мире нет богов! В смысле… Они к людям не спускаются. И вообще… Сложно все. Но не так, как здесь!

– Что ж, тогда твоя непочтительность понятна. Ты теперь тут хозяйка, Хилина. Ты действительно можешь делать все, что пожелаешь. Никто из жриц не решится подглядывать за богиней, особенно если она это запретит.

– А-а-а! – Это я не подумала. Значит, надо запретить. – Поняла. – И, осторожно освободив ладонь, переплетаю наши пальцы. – Спасибо, Юнан. Я, наверное, глупа, раз верю тебе, однако я тоже сделаю для тебя все, что в моих силах. Но если ты меня предашь, тебе будет стыдно!

Он усмехается.

– Ты очень мила, Хилина. Кажется, я скоро пожалею, что так откровенен с тобой. Служить тебе на ложе было бы честью.

– Слу… Эм, не, давай… все‐таки без этого. – Хорошо, что он не видит, потому что я наверняка покраснела.

– Теперь я верю, что ты невинна, – улыбается царевич. – И прости, что напугал тебя ранее.

– И во дворце обзывался, – капризно напоминаю я. – Все-все, забыли. Союз. – Я сжимаю его пальцы крепче, потом отпускаю. – Давай уже завтракать. Умираю с голоду!

Глава 20

Покорная

Лииса

Мой любимый, ты жив! О, благодарение Небу!

– Фейха? – Царевич солнечно улыбается, когда я бросаюсь его обнимать. Конечно, он меня не видит, но как‐то, верно, чувствует.

Мне тепло рядом с ним. Как после дождя, когда лучи пробиваются сквозь тучи, когда на небе появляюсь я… Радуга. Теперь это другой дух.

Комнаты Юнана роскошны, у порога в ожидании замерли рабы. Они больше не смотрят брезгливо, а склоняют головы и готовы ловить каждое слово, лишь бы услужить прекрасному господину.

И все, начиная от жриц и заканчивая подметальщиком в саду, шепчутся, что госпожа Шамирам назвала имя нового возлюбленного. Мол, чем‐то все же хорош этот слепец, раз выбор великой богини пал на него.

Когда я это слышу, меня разрывает от ревности пополам с облегчением. Юнан в безопасности, с ним наконец‐то обращаются согласно титулу. Великая госпожа им заинтересовалась – разве могло быть иначе? Великой богине открыто неведомое простым смертным. Она, конечно, поняла, что Юнан достоин.

Сейчас великая госпожа спит – я проверила ее, когда очнулась. Страшно было, что цепь не даст отлучиться далеко, но этого не случилось. Юнана я нахожу быстро. Он сидит в кресле у окна, слушая, как шелестит листьями ветер в саду. В дорогих одеждах и украшениях он больше не кажется изможденным и отчаявшимся. Лучи закатного солнца омывают его лицо – разве может быть на свете что‐то прекраснее? Я жажду расспросить его о том, что случилось, но он меня не услышит. Что ж, довольно и объятий. Он жив – это главное.

– Ты нашла меня и здесь, Фейха, – шепчет Юнан еле слышно и довольно жмурится. – Я боялся, что ты больше не придешь. Что та птица украла тебя у меня.

«Я вернулась, я здесь, с тобой», – хочется сказать мне, но вместо этого я целую его умащенные благовониями руки. На запястьях блестят золотые браслеты с ягуаром, символом Шамирам. Юнан по очереди скользит по ним чуткими пальцами, изучая.

– Она сказала, что любит котят, – говорит царевич. – В ответ на мои слова о том, что Шамирам держала ягуаров и потому нам надо найти ей ручных. Рассмеялась, сказала, что все меняется и теперь богине больше по душе котята. Бедная девочка…

Развалившийся на роскошной кровати Гнус шипит:

– Нашел кого жалеть.

Я оборачиваюсь, но молчу. Гнус вырос. Сейчас он размером с собаку. Надеюсь, это значит, что Юнан чувствует себя лучше, ведь дух-защитник отражает состояние своего человека – так я слышала. Может, поэтому я потеряла сознание на площади? Великая госпожа боролась с господином Дзумудзи, она наверняка потратила много сил. А господин Дзумудзи назвал меня защитником великой госпожи. Иначе отчего? Духи не болеют, как смертные. Или мне об этом неизвестно.

– Она так похожа на великую госпожу, – продолжает Юнан. – Если бы не кровь, я бы не сомневался, что это богиня. Царь, наверное, тоже решил, что все это – игра Шамирам. Когда меня притащили в ее покои, я был уверен: меня ждет смерть. Разве не это великая госпожа делает с мужчинами? Я же не красив и не смогу ей понравиться. Значит, она вырвет мне сердце без всяких чар и положит в свою шкатулку. Я не сомневался в этом. Для чего ей оставлять в живых смертного, обещанного другому богу?

«Действительно – для чего? Уж конечно, не мои мольбы ее тронули, без сомнения», – думаю я. Но тут Юнан вздрагивает, и я принимаюсь целовать его снова.

– Фейха, ты меня выслушаешь? Я не усну, пока не расскажу. Мне всегда легче после разговора с тобой.

Мое сердце ликует. Я нужна ему! О Небо, я ему нужна!

Юнан рассказывает, как принял великую госпожу за жрицу. Как порезал ей руку. Я переглядываюсь с Гнусом, и тот разводит передними лапами: мол, сам ничего не понимаю. Потом – как великая госпожа назвалась смертной девой из другого мира. Быть может, госпожа Шамирам еще не вернула память? А быть может, все это – игра скучающей богини.

У Гнуса, как всегда, свое мнение:

– Да спятила ваша Шамирам! – злобно пищит он. – Иначе уже прибила бы его за непочтительность, и дело с концом.

А Юнан тихо добавляет:

– Кроме тебя, Фейха, она единственная, кто ко мне добр. Мне так ее жаль. Однако меня восхищает сила ее духа. Ей тяжело пришлось в этом ее мире, а здесь она угодила в игру богов. Но я решил, что сделаю все, чтобы облегчить ее ношу. Я стану ей самым верным слугой, самым преданным союзником. Бедная, бедная девочка… Но, Фейха, отчего же она так похожа на Шамирам? Разве такие совпадения случайны?

Я устраиваюсь у его ног и смотрю, как тает за горизонтом огненная колесница мятежного бога. Нет, любимый, не случайны. Она и есть великая богиня. Кто‐то из них – или господин Дзумудзи, или госпожа Шамирам – играет с нами. Или они оба. Но ты жив. И я готова омыть их ноги поцелуями лишь за это.

Утром следующего дня в Уруке идет дождь. Синее после рассвета небо затягивают тучи. Тихо, расслабленно урчит гром, заглушая птичий щебет и гул смертных с площади у храма. На горизонте сверкает молния, и тут же тугие струи принимаются стегать землю. Я наблюдаю, как дрожат листья и закрытые венчики цветов, как в распахнутых пастях золотых ягуаров на балконе собирается вода, а в лужах бурлят пузыри.

После такого дождя, когда солнце прорезает угомонившиеся тучи, всегда появляется радуга. Я парила бы сейчас в образе бестелесного духа, ветра, свободная и легкая, над облаками – сверху они ярко-белые и пушистые. Старый дух-туча, ворча, делал бы для меня барашков, и я бы летала за ними наперегонки с ветром. Пока еще ливень прольется – много времени до того, как нужно будет, сияя, цветной аркой раскинуться над городом.

Но сейчас я, как смертные, смотрю на дождь с земли – на цепи у спящей богини.

Великая госпожа вздыхает и, не открывая глаз, пинает покрывало. Тигриная шкура сползает с кровати, а госпожа Шамирам раскидывает руки и ноги в стороны. Ее льняное платье задралось до бедер, на подушке видны следы пота и слюны. Великая богиня похожа на обычную смертную, если не приглядываться.

Но даже я – дух, не мужчина – не могу отвести глаз: как красиво играет тусклый в ненастную погоду свет на ее жемчужной коже, как совершенны черты лица и привлекательна точеная фигура. Говорят, госпожа Шамирам – воплощенное желание. Неудивительно, что смертные мужчины готовы ради нее на все. Она смогла покорить даже колючего, нелюдимого Юнана. Наверное, хорошо, что царевич хотя бы не может ее видеть.

Нет, грешно, неправильно так думать! Но если бы он видел, великая госпожа забрала бы его сердце раньше. Царевич уже не вспомнил бы свою Фейху. И так, конечно, будет – но когда? Уже вчера Юнан только и говорил о якобы смертной Хилине. Госпожа Шамирам, конечно, играет с ним. Даже если она не помнит себя – зачем еще ей царевич, если не для того, чтобы забрать его сердце? Быть может, было бы лучше ему сгореть для господина Дзумудзи?..

О, как я могу так думать?! Эта смерть болезненна для людей, для них куда желанней отдаться в объятия прекрасной девы! Очень скоро Юнан и думать забудет о своей призрачной подруге. Мне же придется смотреть, как он… О Небо, молю, не надо!

День теперь кажется еще темнее, а великая госпожа, развалившаяся на кровати, – еще прекраснее. Ее волосы такие длинные, густые и насыщенно черные. А мои? Розовые, тонкие, как перышки. Даже увидь меня, Юнан бы отвернулся, ушел к ней. Мне никогда не сравниться с богиней.

Небо, откуда такие мысли? Как избавиться от них? Мне так горько, так больно. Я не должна так думать! Я должна безмолвно служить госпоже Шамирам, а не сравнивать ее красоту с моей.

Над садом кружит одинокая птица – на самом деле ветер, один из слуг господина Дзумудзи. Я наблюдаю за ним – а он, похоже, за мной, – когда позади раздается тихое:

– Лииса?

Я оборачиваюсь, стараясь остаться в тени. Пусть госпожа не видит моей грусти.

– Ты вернулась. – Хилина расслабленно улыбается и садится среди подушек. – Я рада. Хотя ты наверняка с посланием от Дзумудзи. Иначе где еще ты была? – Снова рычит гром, и госпожа удивленно смотрит. – Ой, там что, дождь? – Улыбка богини становится шире, а мгновение спустя Хилина… Нет, негоже так бесцеремонно звать богиню, даже если она сама об этом попросила. Итак, госпожа Шамирам, точно простая смертная, подбегает к окну, хватается за мокрый подоконник и толкает ставень так, чтобы тот не закрывал вид. – Ого! Как красиво!

Ее удовольствие искрится, точно солнечный луч, который как раз пытается пробиться сквозь тучи. Падает он прямо на госпожу. Конечно, само небо ей улыбается!

– У нас в Москве если дождь, то хмарь на весь день, и это даже вполовину не так живописно, как здесь. Какая тут зелень сочная, сколько цветов! Я даже в Сочи такого не видела. – Госпожа вдыхает влажный воздух и высовывается в окно.

Птица-дух замирает в полете. Я наблюдаю из тени.

– Слушай, а эти бедняги… – Госпожа указывает на стражников по бокам балкона; у одного с шлема на нос срывается капля, но сам он остается неподвижным, как статуя. – Там не должен быть навес? То солнце, теперь дождь. Как они не сварились еще в своих доспехах?

– Они служат вам, госпожа. И они здесь для вас. Как и я. – Слова мои покорны, но, боюсь, в голосе прорывается горечь.

– Правда? – Она оборачивается, прищуривается и недоверчиво уточняет: – А не для Дзумудзи? Разве не он твой господин? Поэтому ты просила меня спасти царевича? Не для того ли, чтобы я подставилась и этот ваш Дзумудзи смог разыграть… что бы он там ни разыгрывал.

Я сглатываю.

– Нет, госпожа. Не для этого. Я служу только вам. Я верна вам.

– Неужели? И где же ты тогда была?

– Здесь, госпожа.

– Почему я тебя не видела?

И впрямь – почему? Очнулась я в этой спальне. А великой богине, конечно, открыт мир духов. И все же раньше я не замечала, чтобы госпожа обращала на духов внимание. Впрочем, и они ей не докучали.

– Не знаю, моя госпожа.

– Ну-ну. А за царевича почему просила?

Я снова сглатываю, а госпожа вдруг поворачивается к подоконнику. Там сидит дух – та самая птица. Мокрая, взъерошенная. Она склоняет голову перед богиней и торжественно, вовсе не по-птичьи, басом говорит:

– Великая госпожа, позвольте приветствовать вас и передать весть от моего хозяина!

Госпожа Шамирам меняется буквально на глазах. Усмешка исчезает, лицо застывает – она выглядит совсем иначе, когда выпрямляется и, гордо прищурившись, отвечает:

– Не позволю. Уходи.

– Госпожа… – голос духа звенит от мольбы.

– Уходи.

Он, конечно, повинуется. Я смотрю, как он летит под дождем – струи превратились в капли, солнце уже рвет тучи. Время для радуги.

– Надо же, – задумчиво говорит Шамирам, – он и правда ушел.

– Конечно, госпожа. Однако господин Дзумудзи будет недоволен, – смиренно замечаю я.

Богиня пожимает плечами.

– И что? Я недовольна уже сейчас.

– Великий господин накажет посланца за ваш ответ, – зачем‐то говорю я, думая: «А ты сейчас накажешь за эти слова меня».

Но госпожа Шамирам выглядит удивленной и даже как будто испуганной.

– Накажет? Как?

– Не знаю, моя госпожа. Но господин Дзумудзи… Он повелитель бури. И он жесток. – Я запинаюсь. И поскорее добавляю: – Но справедлив.

Госпожа Шамирам отворачивается к окну, ее взгляд скользит по саду, словно она ищет там духа.

– Да, я хорошо запомнила его вихрь, – задумчиво говорит она. Потом, помолчав, деловито спрашивает: – Кстати, можешь сказать, что тогда произошло? К чему была эта показательная сцена с бурей?

– Моя госпожа? – Богиня, слыша обращение, вздыхает, но не говорит ничего, и я продолжаю: – Вы приказали господину Дзумудзи покинуть ваш город. Простите, госпожа, но это все, что я помню.

Богиня хмурится.

– Я приказала?

– Да, госпожа. Вы воспользовались словом.

– Словом, – повторяет госпожа. – Каким еще словом?

О нет, это точно игра. Не могла же она приказать – и не помнить о своей власти?

– Госпожа, слово великого бога меняет мир.

– Что, прям любое?

– Нет, госпожа. Только слово.

– Ах, ну если слово! – насмешливо восклицает госпожа. – Сделаю вид, что поняла.

– Простите, моя госпожа, за неуклюжее объяснение. Слово, подкрепленное волей великого бога, – закон для всего сущего. Вы приказали господину Дзумудзи исчезнуть из вашего города, поэтому он шлет посланцев, ибо не может предстать перед вами сам.

Госпожа Шамирам хихикает.

– Ну да. Конечно. Не может. Знаешь, Лииса, у меня постоянно такое чувство, словно я участвую в представлении, но не знаю ни роли, ни слов. Вот бы кто‐нибудь мне их объяснил. – И со значением смотрит на меня.

– Моя госпожа, простите, но я не понимаю, чего вы хотите от вашей недостойной слуги.

Она вздыхает и разочарованно отворачивается.

– Естественно. Ничего, Лииса. Забудь.

– Как прикажет великая госпожа.

Госпожа Шамирам морщится, словно в раздражении, и проходит к двери, за которой ее уже ждут жрицы.

Позже, перебирая платья – госпожа Шамирам может делать это, кажется, часами, – она спрашивает у прислужниц:

– Эти сандалии – что за странные существа у них на подошвах?

– Это боги Земли Черного Солнца, великая госпожа, – смиренно отвечает старшая из жриц.

– Правда? – Госпожа кусает губу, потом интересуется: – А сандалий без рисунка здесь нет?

Конечно, есть. Как и льняное платье «попроще», в котором госпожа кажется еще прекраснее, хотя разве это возможно?

– Почему только лен? – бормочет богиня, разглядывая себя в медном зеркале.

– Великая госпожа желает шерсть? – в голосе старшей из прислужниц слышится изумление.

Богиня пожимает плечами. Ее пальцы скользят по вышивке – цветы и листья. Изящные розовые венчики, колосья ячменя, виноградная лоза. Красота госпожи Шамирам совершенна. Солнечные лучи, яркие после дождя, окутывают ее, точно роскошный плащ. В их сиянии госпожа кажется особенно царственной и величественной.

– Юнан уже проснулся? – спрашивает она, и я невольно поднимаю голову.

Царевич давно встал, отвечают жрицы. Великая госпожа желает его видеть?

– А желает ли он видеть меня? – Госпожа Шамирам задумчиво перебирает звенья золотого ожерелья. Крупные жемчужины волшебно мерцают, но им никогда не сравниться с ее кожей.

Жрицы даже отвечают не сразу. Потом кто‐то из них исчезает за дверью, и очень скоро госпоже доносят: царевич ждет ее в саду.

– Но там же наверняка сыро. – Госпожа Шамирам, щурясь от солнца, смотрит в окно.

Старшая жрица клянется: в саду все готово для удовольствия великой богини. При слове «удовольствие» госпожа снова морщится и зачем‐то кидает взгляд на расписанный потолок. Розовеет, точно невинная дева. Вздыхает.

– Что ж… Тогда я снова желаю завтракать с царевичем одна. Провожать меня не нужно. Благодарю за помощь.

Жрицы слаженно превозносят милость великой богини. И, не поднимаясь с колен, исчезают за дверью.

Госпожа оборачивается.

– Лииса, ты тоже. Пожалуйста. Я хочу поговорить с царевичем одна. Не подглядывай и не подслушивай, прошу тебя.

У меня сжимается сердце. Я представляю, как она будет играть с моим Юнаном. Что, если госпожа заберет его сердце сегодня? Сейчас?

Но это приказ великой богини. Я повинуюсь.

Глава 21

Доверчивая

Лена

С самого вечера меня мутит. Все из-за незнакомой еды, а может, виноваты нервы. На ночь я выпиваю таблетку от живота вместе с успокоительным, и на утро мне лучше. Но думать о еде по-прежнему не хочется, а от вида меда, которым здесь поливают буквально все – от мяса до цветов, – во рту появляется тошнотворный привкус.

Я пытаюсь отвлечься, размышляя о местной моде. Это всегда помогает. Раньше, когда мама закатывала истерики, я вспоминала Неделю моды в Париже или Милане, мысленно примеряя наряды, и так глубоко уходила в себя, что мама успевала успокоиться, а мне потом совсем не хотелось возвращаться в реальность для примирительного чаепития.

От мыслей о маме до сих пор больно. Я ежусь, оглядываюсь. Та же беседка, что и вчера. Никаких луж, даже мокрых листьев, словно тут все насухо вытерли, прежде чем накрыть стол. И время остановили: на тех же местах стоят здоровенные чаши со льдом, золотые кувшины и вазы с фруктами. Разве что громче, чем вчера, щебечут птицы, и аромат цветов ярче. А в пронзительно-синем небе тает радуга.

– Ты задумчива, Хилина, – замечает Юнан. В его голосе мне слышится тревога.

Я снова смотрю на царевича. Ему идут белоснежный лен и синяя накидка, блестящая, с золотой каймой. Мне очень хочется ее пощупать и понять: это шелк? Или серебряная нить, вплетенная в ткань? На солнце сверкает так, что глаза слепит. Наверное, все же нить.

Любопытно, есть ли какие‐нибудь символы на его одежде? Мое платье украшено вышивкой – цветами и колосьями. Это наверняка что‐то значит. У Юнана, конечно, никаких цветов, но, если приглядеться, можно различить силуэты ягуаров. Интересно, почему не львов? Не тигров? Почему Шамирам любила именно ягуаров?

– И ты очень мало ешь, – добавляет царевич.

Я наблюдаю, как он берет золотой кубок с водой, как скользит ткань накидки от запястья до сгиба локтя. Руки у Юнана тонкие, но не изящные, как у женщины, а худые, если не сказать тощие. И скулы выделяются слишком сильно. Неужели царевич голодал? Или у него тоже проблемы с пищеварением?

– Хилина?

Я отвожу взгляд и тоже берусь за кубок, потом насмешливо замечаю:

– Да и у тебя аппетита нет.

Юнан хмурится.

– Не понимаю. Чего именно у меня нет?

– Аппетита. Ты не голоден?

Он усмехается.

– Очевидно, как и ты. Тебе не по вкусу наша еда? Ты ни крошки сегодня в рот не взяла.

«Как ты это узнал – ты же не видишь?» – вертится на языке. Но я решаю задать более насущный вопрос.

– Кстати, о крошках. Овощей у вас здесь нет?

Юнан тянется к золотой тарелке с порезанным мясом, вроде бы отварным. Лениво берет ломтик руками. Хм. Если подумать, то я не помню, видела ли здесь вилки.

– Хилина, ты снова говоришь незнакомые мне слова. Прошу тебя, объясни.

– Ну, знаешь – овощи: капуста, огурцы, помидоры… Зелень. Салаты у вас не в ходу? Все-все, поняла – это тоже незнакомое слово. Значит, не в ходу. Но почему одно мясо?

Юнан наощупь находит вазу с фруктами и подвигает мне, чуть не роняя при этом кувшин с медом.

– Ну да. И фрукты. А еще вон цветы в сахаре. А что‐нибудь зеленое и несладкое? Вроде травы, только полезной.

Юнан снова удивленно замирает, как и каждый раз, когда я, по его мнению, говорю нечто чудаковатое. Потом фыркает, очень заносчиво.

– Это еда для черни, Хилина, а не для великой богини. Ты бы еще коренья попросила.

– Корнеплоды? О, а здесь есть картошка? – оживляюсь я. – И попрошу! Я люблю картошку, особенно печеную. Я ее даже готовить умею. Знаешь, с укропом, маслом и солью очень вкусно получается.

Юнан открывает рот. И, похоже, забывает закрыть. Так и сидит минуту не шевелясь. Потом медленно спрашивает:

– Хилина, ты низкого происхождения, верно?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. У меня дома вроде как демократия. Это когда все равны. Ну, почти все, но в целом… А что?

– Ты снова говоришь странные, непонятные вещи.

– Вот-вот, а представь, каково мне! Весь мир странный и непонятный. Так что там с едой для черни и богини?

Помедлив, Юнан объясняет. Оказывается, все, что сейчас на столе, – это вовсе не говядина с курицей, как я думала. Ничего подобного. Это тигр, медведь и кабан. Добыты они на охоте храбрейшими юношами Урука, которым ради богини и умереть не жалко. Самое мирное, что имеется на этих золотых блюдах, – куропатки. Тоже дикие, потому что домашние – это мелко, это для царя. Богиня же достойна лучшего. А лучшее – это такое мясо, которое от охотника в ужасе убегает. Или от которого в ужасе убегает охотник. Без ужаса, выходит, никак.

Я задумчиво макаю в ягодный соус ломтик тигрятины. То‐то она казалась мне странной для говядины: слишком волокнистой и вроде бы с душком. А оно вон в чем дело.

– Здесь даже крокодил есть. – Юнан облизывается и кивает влево, на плавающие в соусе белые ломтики. – Из Земли Черного Солнца. И на царском столе это редкое блюдо.

Ничего себе! А я думала, это такая курятина.

– М-да. Ясно. Честно говоря, я бы обошлась земляными клубнями.

– Не вздумай, – фыркает Юнан и за обе щеки уплетает крокодила. На хомяка становится похож. Смешно.

Что ж, по крайней мере, ясно, что аппетит царевич все же не потерял.

– Надеюсь, насекомых на этом столе нет? – осторожно интересуюсь я. А что, вдруг в этом мире это деликатес?

– Хилина, я же не шучу, – недовольно говорит Юнан.

– Представь, я тоже! Скажи, пожалуйста, если есть.

Юнан несколько обиженно заверяет, что ничем подобным богиню кормить не станут.

Андрея бы сюда… Как же я скучаю по его выпечке! Как он там? А Тёма?

Нет, без меня им точно лучше. Даже если вернусь… Нет, не так – когда вернусь, тут же пойду искать другую работу. И с Тёмой мне встречаться больше нельзя. Андрей прав: если бы не я, готовился бы Тёма к очередной олимпиаде, а не дрался с Серым и его прихвостнями.

– Хилина? – взволнованно напоминает о себе царевич. – О чем ты думаешь?

Отвечать мне совсем не хочется, поэтому я возвращаю ему вопрос:

– А ты?

Тишина.

Юнан отодвигается от стола, хмурится. Мне становится стыдно.

– Что такое Черное Солнце? Ты уже несколько раз его упоминал – вчера и вот сегодня. И царь тоже что‐то говорил. Это соседняя страна, да?

Юнан вздыхает, но объясняет:

– Да, страна. Иштария – так называется наше царство – постоянно враждует с Черным Солнцем.

– А почему название такое странное? Там с солнцем что‐то не так?

А что, если здесь боги могут устроить локальный конец света на отдельно взятой площади, потому что им жертву не дают забрать, то почему бы не быть и черному солнцу?

Но Юнан усмехается. Нет, говорит, с солнцем все в порядке. Но есть одна история…

И снова с богами. Классика о мятежном сыне, который проиграл отцу и был низвергнут.

Я киваю и говорю:

– У нас тоже такой есть. Только его отправили под землю царствовать в аду. Это мир мертвых для грешников.

Юнан изумленно поднимает брови.

– У вас два мира мертвых? Для грешников и праведников?

Странно обсуждать религию с человеком, для которого боги – объективная реальность. Все, что я говорю про дьявола и ангелов, он принимает за чистую монету.

– А ты говоришь, Хилина, что у вас нет богов, – недовольно замечает Юнан.

Я пожимаю плечами.

– Ну, их никто не видел.

– Откуда же взялись эти истории? – недоверчиво хмурясь, спрашивает царевич.

Действительно. Я усмехаюсь.

– Как и у вас – кто‐то придумал, и понеслось.

Юнан смеется.

– Твоя непочтительность удивительна! Хотел бы я побывать в твоем мире, Хилина.

Я вспоминаю серую ноябрьскую Москву и невольно ежусь.

– Не уверена, что тебе бы понравилось. Кстати, про новый мир: мне не нравится сидеть в этом храме, как в клетке. Ты говорил вчера, что бывал в городе. Покажешь мне его?

Юнан кашляет и чуть не роняет кубок. Поперхнулся, наверное. Может, по спине похлопать? Вон как покраснел.

– Д-даже не д-думай! – испуганно восклицает он.

Мне кажется, я ослышалась. Это же был приказ?

– Что?

– Хилина, ты ума лишилась? Нет! Никакого города. – Царевич на мгновение сжимает тонкие губы. А потом непререкаемым тоном добавляет: – Я не позволю.

– Что, прости? Мне кажется, я неправильно тебя расслышала. Повтори, пожалуйста, ту часть, где ты решаешь, что мне позволять, а что – нет.

Побледнев, Юнан сжимает кулаки – а потом прячет руки под стол и терпеливо, словно беседует с маленьким ребенком, говорит:

– Хилина, тебе, наверное, скучно. Я понимаю: красивая дева вроде тебя привыкла к развлечениям. Возможно…

– Я всего лишь хочу посмотреть город. Что в этом такого?

– Никакого города. Даже думать забудь. Поняла? Я запрещаю.

– Ты мне запрещаешь? – повторяю я.

– Да. Запрещаю.

Я глубоко вдыхаю, замечая, что руки дрожат. Это от злости. Еще немного, и я примусь бить посуду, потому что подушек, которые можно порвать, поблизости нет.

Ладно. Вдох-выдох. Я медленно, аккуратно, контролируя каждое движение, встаю из-за стола. Хочется отшвырнуть кресло, но нет, я этого не сделаю. Во-первых, я так ногу сломаю – оно тяжелое. Во-вторых, это некрасиво. Я сдержусь.

Юнан тоже встает, но на него я стараюсь не смотреть.

Меня непросто вывести из себя. Обычно я куда спокойнее. Мне можно говорить гадости, как мама, когда истерит. Но никогда ни за что мне нельзя ничего запрещать. Не знаю почему, но из себя я при этом выхожу моментально. Мама, кстати, это очень быстро поняла – когда я, еще маленькая, чуть не разбила всю посуду в доме. По словам мамы, прицельно – в нее. Уверена, она преувеличивала. Сколько мне тогда было? Три года? Неужели взрослая женщина не справилась бы с маленькой девочкой? Впрочем, это же мама. Она могла и не справиться. Не помню уж, что мне тогда запретили, да и сам скандал тоже не помню, но с тех пор мама ничего мне не запрещала. А вот бабушка и мамины ухажеры – да. Это никогда хорошо не заканчивалось.

В себя я прихожу у золотых перил, глядя на раскинувшуюся внизу площадь. Ту самую? Да, вон фонтан с моей статуей. Торговые ряды. И длинная очередь в храм. Кто это? Паломники? А молятся они, получается, мне? Нет, конечно, настоящей Шамирам. Которая сейчас в местном мире мертвых. Который один на всех.

За спиной шелестят шаги, и я оборачиваюсь. Сердце подскакивает к горлу и тут же принимается биться часто-часто, потому что Юнан опускается на колени. И даже склоняет голову до самой земли. То есть мраморных плит.

– Пожалуйста, встань, – мой голос дрожит, и я торопливо прочищаю горло. – Не нужно.

Юнан поднимается – горделивая осанка, спокойное лицо. Наверное, так и должен выглядеть царевич, даже когда извиняется.

– Хилина, я обидел тебя, – у него даже сейчас голос звучит высокомерно. – Прости.

Я запрокидываю голову. Глаза щиплет. Да что такое? Это же мелочь! Подумаешь, приказал. Что в этом такого? Почему я каждый раз так завожусь?

– Юнан, мне не нравится, когда ты говоришь, что мне делать. Пожалуйста, не нужно. Я чувствую себя так, словно ты сажаешь меня на цепь. Или в клетку. Это невозможно терпеть. Прошу тебя…

– Что ж, теперь мне известно, что, какого бы низкого происхождения ты ни была в своем мире, ты не рабыня, – перебивает Юнан.

Не знаю, что меня снова выводит из себя. Наверное, тон. Спокойный такой, заносчивый. Мне неприятно слышать его в ответ на свои искренние объяснения. А еще почему‐то «рабыня». Правда не знаю, в чем дело, но от злости у меня в глазах темнеет. Я сама не понимаю как, но вдруг размахиваюсь и отвешиваю Юнану пощечину.

Он отшатывается. Молчит.

Я смотрю на след своей ладони, красный на бледной коже царевича. И до меня доходит, что я только что сделала.

– О господи! Прости! Прости, пожалуйста! Нужно лед приложить, я там видела в чаше, сейчас…

Но до того, как я успеваю сбежать, Юнан хватает меня за руки и мягко просит:

– Хилина, успокойся.

– Прости! Прости, я не… – На языке вертится «хотела», но это было бы ложью. Именно что хотела. – Прости меня, пожалуйста!

– Хилина, все в порядке.

Я всхлипываю.

– Тебе очень больно?

Он усмехается.

– У тебя тяжелая рука, но меня били куда сильнее. Тем более я сам виноват.

– Нет, я…

– Хилина, ты меня не слушаешь. Это я должен просить прощения. – Царевич запинается, но потом, словно собравшись с духом, продолжает: – Ты спасла мне жизнь, а я все равно пытаюсь выяснить твое происхождение, чтобы сравнить со своим и понять, как мне себя вести. Это неправильно. Мне нужно относиться к тебе как к наместнице великой богини, но ты ведешь себя совершенно как простолюдинка, и я… запутался.

– Ну… Наверное, я и есть простолюдинка. По сравнению с тобой я ниже плинтуса. В смысле, пола. Юнан, если ты будешь отдавать мне приказы, у нас ничего не получится. Я не стану это терпеть. Извини, я понимаю, что ты так привык, но я просто не смогу.

Мне кажется, сейчас разразится скандал. Должен. У нас ссора, я его ударила, вдобавок, по его меркам, нахамила. Он же царевич, а я в его глазах кто? Самозванка. Еще и права качаю.

Но Юнан улыбается. Не криво, как раньше, а очень даже мило. Словно бы успокаивающе.

– Я понимаю, Хилина. Не обещаю, что больше это не повторится, но я постараюсь. А теперь прошу тебя, успокойся. Ты плачешь?

Его пальцы скользят по моим щекам. Я впервые замечаю, как близко мы стоим. И что он выше меня.

– Я т‐тоже п-постараюсь.

Мне хочется сделать последний разделяющий нас шаг, уткнуться носом Юнану в грудь и как следует выплакаться. Я никогда так не поступала и, честно говоря, не хотела. Всегда была возможность не вовремя поднять взгляд и… все. А сейчас это безопасно.

Я с трудом сглатываю и делаю этот последний шаг.

Юнан обнимает меня. Сначала несмело, потом все крепче и крепче. У него впалая грудь, все ребра наружу. Костлявый, неудобный. Почему‐то пахнет цитрусами. Приятно. Но мне вдруг вспоминаются другой запах и – смешно – другая грудь. Я никогда на ней не плакала, но часто клала голову. Он играл моими волосами, тот мальчик-матрешка. Дзумудзи.

Я вздрагиваю и отшатываюсь. Юнан тут же опускает руки. Хмурится, лицо растерянное.

– Из-звини. – Помедлив, я кладу руку ему на плечо. Видение, словно чужое воспоминание, тает, как сон. – Ты правда меня простил?

– Нечего прощать, Хилина. Скажи, пожалуйста, зачем ты так хочешь в город? Вчера, когда я предлагал тебе бежать, ты отказалась. Передумала?

– Нет. – Я снова бросаю взгляд на площадь. – Юнан, там очередь в храм. Кто это?

Царевич пожимает плечами.

– Просители, наверное. А может, рабы.

– Рабы? – удивляюсь я. Что, все? Там человек, наверное, сто!

– Да, в дар великой госпоже, – спокойно, как само собой разумеющееся, объясняет Юнан. – Сейчас, когда в Уруке верят, что Шамирам вернулась, и просителей, и даров будет куда больше прежнего. А что?

– Если это просители, то они пришли молиться Шамирам, верно?

Юнан хмурится.

– Полагаю, что да.

– Почему же тогда я не с ними? Если все верят, что я Шамирам, а они ей молятся – то почему я не с ними?

Юнан фыркает, словно я снова сморозила глупость.

– Много им чести – лицезреть великую богиню.

– Но почему?

– Почему? Хилина, представь, что ты обычная просительница и желаешь увидеть царя. Ты приходишь во дворец. И? Тебе дадут его увидеть?

Я задумываюсь. И здесь бюрократия!

– Нет, наверное. Но это же богиня, а не царь.

– Вот именно! Там, – Юнан кивает, наверное, в сторону дворца, хотя он от нас слева, а не справа, – всего лишь царь. Представь, что нужно сделать, чтобы увидеть богиню! Ты знаешь, что за неосторожный взгляд на великую госпожу казнят?

– О да. – Я вспоминаю беднягу-подметальщика. – Знаю.

Что ж, понятно, почему на площади во время жертвоприношения, когда появился Дзумудзи, толпа не бросилась вон, хотя этот бог чуть все к чертовой матери не разнес. Оказывается, увидеть его – обалдеть какое чудо. Впрочем, все равно странно – не стоит же оно жизни, в самом деле?

– Понимаешь, сколько всего я не знаю, Юнан? Как можно достоверно притворяться богиней, если даже такие очевидные вещи мне неизвестны? – Ну теперь‐то он должен меня понять!

Царевич хмурится и долго молчит.

Я все смотрю на площадь. Очередь в храм уже достигла синих ворот. Что они там делают? Регистрируются на вход? Да и зачем это все, если богиню все равно не увидеть?

– Шамирам любила гулять среди смертных, – наконец говорит Юнан. – Это, пожалуй, никого не удивит. Но, Хилина, тебя же узнают.

– А! Не узнают. У меня есть косметика – загримируюсь.

– Что, прости? – морщится царевич. Интересно, для него это как ругательство звучит?

– Краски, Юнан. Как у актеров. Или певцов.

Он кривится и презрительно уточняет:

– Ты была певицей?

– Нет, не была. Но кое-что умею. А почему ты не хочешь меня отпускать? В Уруке настолько опасно?

– Красивой девушке без сопровождения? Тебя примут или за вдовицу, или за рабыню. В первом случае украдут и продадут на ближайшем же рынке. Во втором будут искать хозяина, – сказав весь этот ужас с таким спокойным лицом, словно иначе и быть не может, Юнан заключает: – Хилина, ты и шага за Лазурные ворота не ступишь, как окажешься или в руках работорговцев, или в тюрьме.

– А если с тобой?

Он снова долго молчит.

Я вспоминаю наряды Шамирам – были там весьма интересные вроде лохмотьев. Если скрыть волосы и вообще с ног до головы закутаться, да еще как следует накраситься, меня мать родная не узнает, не то что эти… просители.

Наконец Юнан говорит:

– Хорошо, Хилина, давай выберем день…

Ну да, конечно. Выберем – а потом забудем и никуда не пойдем.

– Я уже выбрала. Сегодня.

– Сегодня? – Юнан немедленно приходит в ужас. – Хилина! Нужно все подготовить…

– Что именно? Бежать ты сразу предлагал, а теперь, значит, готовиться нужно?

Юнан вздыхает.

– Если я откажусь, ты все равно пойдешь?

– Конечно. Я здесь как в клетке, Юнан. А мне противопоказано сидеть в клетке. Я в ней дурею.

Он усмехается.

– Точно. Это глупая мысль, Хилина, и ты о ней пожалеешь. Но если таково твое желание, я повинуюсь.

– Не драматизируй. Кстати, а что насчет местных денег? У кого их брать? Мне спуститься в казну или топнуть ногой Верховной жрице?

Юнан снова вздыхает и обреченно говорит:

– Я тоже глупец, раз согласился. Будут тебе деньги, Хилина. Оставь это мне. Лучше подумай, как ты собираешься проскользнуть мимо жриц и стражи.

Я улыбаюсь.

– Так ты же мне поможешь.

Он морщится, словно лимон проглотил, а я внезапно думаю: кажется, у меня появился друг. Впервые за черт знает какое время. Я плакала у него на груди, вдобавок я ему врезала, и ничего мне за это не было. Даже не верится!

А еще он до сих пор меня не сдал. Да, по его словам, ему это невыгодно, однако…

Странное это чувство – доверять. Очень странное.

Глава 22

Любопытная

Лена

Мне страшно смотреть в зеркало. Я боюсь увидеть не себя, а статую распутной богини. Она знает, кто такой Дзумудзи, и умеет с ним справляться. Это на ее языке я говорю, ее воспоминания вижу во сне. Ее сестра приходит ко мне и говорит, что скучала.

Но нет, это все еще я. В листе меди человеческого роста, который заменяет здесь зеркало, отражается мое испуганное лицо. На самом деле его сложно спутать с Шамирам. Удивительно, как никто еще не догадался. На фресках, мозаиках и статуях она смотрит уверенно и улыбается обещающе. У меня же на лбу написано: «Отстаньте, я вас боюсь».

Нужно подумать. Как следует поразмыслить и записать все, что я знаю. Дзумудзи не поленился найти меня в другом мире – точную копию своей сгинувшей жены. Исподволь привел сюда. Он ли подарил мне яркие сны и знание языка? Думаю, да. До встречи с ним у меня был только взгляд. Но был же. Я всегда знала, что это странно и ненормально: глядя на других, мужчины не теряют разум.

А еще я красива, конечно. Но красота субъективна. Кому‐то по душе пышечки, кому‐то – худышки, кто‐то любит высоких, кто‐то – низких. И тем не менее все, совершенно все пройти мимо меня спокойно не могут. Это невозможно не заметить и очень сложно понять.

Что со мной не так?

Признайся себе, Лен, тебе хорошо с Юнаном, потому что он слепой и твои чары на него не действуют. Можно почувствовать себя нормальной. И ты тащишь его посмотреть на Урук совсем не потому, что хочешь узнать об этом мире побольше. Нет, ты мечтаешь забыться. Ты не хочешь больше думать о богах, снах и жертвах.

Да, не хочу.

– Великая госпожа. – В дверях, как всегда на коленях, появляется жрица. – Господин Юнан нижайше молит о мгновении вашего внимания.

И вот от этого я тоже хочу поскорее избавиться!

– Впустите, – бросаю я, отворачиваясь от зеркала. – И оставьте нас одних.

Жрица касается лбом пола и исчезает. Шорох одежд, легкий стук двери, шелест шагов.

– Хилина, ты не передумала?

Я с любопытством рассматриваю его: синяя блестящая накидка осталась прежней, но под ней больше не видно льняной туники. Под ней вообще ничего не видно, Юнан запахнут в нее на манер халата.

– Не дождешься, – бросаю я.

– Что ж, я так и думал, – усмехается Юнан. И тут же, без перехода: – Разденешь меня?

О, ну начинается! Юнан себе не изменяет.

– Чего? – вздыхаю я.

– В гареме, где ты раньше жила, наложницы не делали так с господином?

Мне одновременно хочется и стукнуть этого заносчивого царевича, и рассмеяться.

– Юнан, ты нарываешься? Не жила я ни в каком гареме. И мы вроде бы уже определились, что я не наложница, а ты мне не господин.

Он усмехается.

– Я должен был попытаться. – И легко, прямо как заправский фокусник, сбрасывает с себя накидку.

Под ней еще одна, шерстяная, вроде длинной шали, перекинутой через левое плечо. А также нечто вроде длинной рубашки без рукавов. Кажется, в Древней Греции такие называли хитонами. Признаться, в истории моды я не сильна.

– Тебе, Хилина, нужно найти одежду под… Что ты делаешь?

– Тсс, не шевелись. – Я опускаюсь на колени и щупаю край хитона.

Так и думала: шит он вручную. Стежки аккуратные и на первый взгляд одинаковые. Но только на первый. И есть вышивка – геометрический орнамент. Нити цветные, но красители наверняка натуральные: цвета неяркие. Интересно, это переплетение прямоугольников что‐то означает?

– Хилина, что ты делаешь? – повторяет Юнан, и в его голосе слышится дрожь.

– Смотрю твою одежду. А сандалии покажешь? Понимаешь, мне любопытно: здесь все вокруг – сплошные символы: ягуары, цветы, колосья. Сегодня мне показали сандалии с богами этого вашего Черного Солнца. Кстати, почему они такие образины? В общем, хочу понять, что все это значит.

Юнан пару мгновений молчит. Я успеваю изучить переплетение кожаных тесемок на его ногах. До колен они не доходят, только до щиколоток. Красиво, изысканно даже. Кое-кто из домов высокой моды в Париже душу бы отдал за такой фасон.

– Сомневаюсь, что Шамирам требовалось это знать. Разве что кроме ягуаров, Хилина, – это ее дух-прислужник, – спокойно, даже слишком для такой пикантной ситуации, объясняет Юнан.

– Ниншибуру? – вырывается у меня.

– Да. Но он исчез вместе с великой богиней. Кто‐то уже упоминал его при тебе? – удивленно уточняет Юнан.

– Угу. Может, даже ты. – Громадным усилием воли я выкидываю из головы образ здоровенного ягуара с мудрым, совершенно человеческим взглядом. – А коричневый цвет твоей накидки что означает?

– Твой отец был торговцем тканями?

– Нет, не был. А впрочем, кто его знает? Не я.

Юнан хмурится.

– Он мертв?

– Не знаю. Мама никогда о нем не рассказывала. А что?

– Ты швея?

– Холодно.

– Что, прости?

– Не угадал, Юнан. Но если тебе так будет легче, я изучала одежду. Кому как лучше одеться, чтобы подчеркнуть свою красоту. И что означают символы в образе. Ну что? Запихнул меня в свою иерархию? – ехидно добавляю я.

Юнан пожимает плечами.

– И ты не жила в гареме?

– Да нет у нас гаремов! – Я встаю. – Надо подобрать мне одежду вроде твоей, да? Поможешь?

Он вздыхает и качает головой.

– А про свою госпожу, которой ты подбирала одежду, чтобы она казалась красивой, расскажешь?

У меня в голове немедленно всплывает череда Золушек.

– Юнан, ты правда думаешь, что сможешь таким образом отвлечь меня от прогулки по городу? Удачи тебе. В общем, смотри, что я нашла, пока тебя ждала…

– Я бы посмотрел, Хилина… – царевич снова вздыхает.

– Это была фигура речи, извини. В общем, есть шерстяная серая юбка с бахромой.

– Нужна без бахромы, – тут же отвечает Юнан.

– Почему?

– Если бахрома не цветной нити, а серая, то она для блудниц.

М-да. Я откладываю юбку с запа́хом и думаю, что стиль бохо в этот мир еще не завезли.

– Хорошо. Есть еще коричневая шерстяная юбка с алой полосой на подоле. Сойдет?

– Тонкая полоса или широкая?

– Широкая.

– Это для вдовы. Не думаю, что ты сойдешь хотя бы за замужнюю, а для вдовы ты и вовсе слишком юна.

Ого, думаю я. Так и хочется спросить: а сам‐то с какой госпожой раньше работал, коллега?

– Почему не сойду? Может, мой муж скончался прямо на свадьбе! От большой ко мне любви.

Юнан улыбается, и я невольно тоже. А потом все же спрашиваю:

– Откуда ты столько знаешь про женские наряды? Ты же… ну…

– Слепой, – кивает он. – Я бывал в царском гареме, Хилина. Тебя это удивляет?

Ну да, если вспомнить, что совсем недавно ты называл себя ничтожеством и признавался в отсутствии опыта.

– Меня вообще гаремы удивляют. У меня дома не так. Ладно, что у нас еще? Есть… эм… лохмотья. Серые.

– Это для нищей.

– Ну да, конечно. А, вот, белое платье… ну, как у тебя, только складки изящнее. Белое, с алыми полосами, шерсть, без бахромы, украшено вышивкой с цветочным узором. И птицами. Накидка в тон. – Я замолкаю, задумчиво разглядывая платье. Потом, спохватившись, спрашиваю: – Что думаешь?

– Одежда дочери торговца… – Юнан задумчиво кивает. – Да, сгодится. Будем изображать брата и сестру. Наш отец не слишком зажиточен, значит, красть у нас нечего. Да, хороший выбор. Правда, твой наряд предполагает намек на поиск жениха… Но, быть может, оно и к лучшему. Теперь скажи мне, Хилина, как ты собираешься остаться неузнанной? Дочери торговца, которая ищет жениха, странно будет скрывать лицо.

Я иду мимо него в спальню, к рюкзаку.

– Я же говорила – краской. Дай мне немного времени, и, клянусь, меня мать родная не узнает. Между прочим, что с деньгами?

Юнан вытаскивает кожаный мешочек и показывает его содержимое: куски меди и пара серебряных колец.

– Здесь хватит, чтобы купить раба. Правда, не очень дорогого.

Я перебираю медь – она разная по весу, это даже мне понятно.

– Хилина, в чем дело?

Юнан убирает медь и серебро в кошелек и старательно прячет – наверняка в скрытом кармане своей накидки.

– Ни в чем. Просто у меня дома деньги выглядят иначе.

– Неужели? – подхватывает Юнан. Каждый раз, когда он так делает, у меня такое чувство, будто он пытается поймать меня на лжи. – И как же?

– Ну…

Некоторое время спустя я поднимаю карманное зеркало, смотрю на свое отражение, уже загримированное, и думаю, что не смогу объяснить здешнему царевичу, почему мы расплачиваемся бумагой. А есть же еще карточки. И крипта.

– Все, я готова. – Сложно не чувствовать гордость: я отлично гримируюсь. Жаль, Юнан не видит. Я нетерпеливо уточняю: – Как мы отсюда выберемся?

Юнан хмурится, но говорит лишь:

– Ты приказала жрицам не показываться у твоих покоев до вечера, как я просил?

– Да.

И никого это не удивило. Только пришедшая засвидетельствовать свое почтение Верховная напомнила: у нее в запасе полно мужчин для великой богини. Ну так, на случай, если слепой царевич не справится.

– Тогда слушай. Я пойду первым: слепец и юная дева, вместе выходящие из храма, наверняка объявят всему Уруку, что великая госпожа снова решила поиграть со смертными.

Поиграть – в смысле… Что там делала эта Шамирам? Дурачилась, изображая человека?

– А просто слепец не объявит?

Юнан хмыкает.

– Ты считаешь, я один такой в Уруке?

– Ну…

– У Рамины, твоей Верховной жрицы, года три назад была забава: наказывать особо провинившихся рабов ослеплением.

Я сглатываю. То‐то мне эта Верховная сразу не понравилась!

– З-зачем?

Юнан пожимает плечами.

– Наверное, с царем что‐то не поделила. Кого‐то из рабов она потом отсылала ему в дар, кого‐то оставляла. Полагаю, в назидание.

Меня передергивает, а Юнан как ни в чем не бывало продолжает:

– Я спущусь по лестнице для рабов, ты чуть погодя – следом…

Прежде чем уйти, я еще раз оглядываюсь: странно, Лиису нигде не видно. Я просила ее не подглядывать, но обычно она все время рядом трется. Побежала докладывать Дзумудзи? Но что?

Мне чудится чья‐то тень у окна, у нее острые лисьи уши. Но я моргаю, и она исчезает.

Лестница для рабов не освещена. Наверное, не стоит удивляться – конечно, на рабах экономят. А я‐то думала, как же Юнан будет спускаться? Ему‐то, наверное, легче, чем мне. Привычнее.

Держась за стену, я иду медленно, осторожно, но один раз все‐таки спотыкаюсь и падаю – прямо под ноги юноше в серебряном ожерелье. В руках у него свечной фонарь.

Разворачивается забавная сцена: «Ты кто такая? Куда?» Прямо как в фильмах про разведчиков. Уже ученая, я встаю на колени и лепечу про поручение Верховной жрицы (надо после возвращения домой поступать в актерское, пройду экзамен без всяких дополнительных курсов – вон как лихо импровизирую!). Под конец прибавляю вежливое «господин». Это все и решает. Юноша – раб или у него украшение такое? – сразу становится очень добрым, даже помогает мне найти нужную дверь. А когда видит в солнечном свете мое лицо… На колени не падает – значит, все правильно сделала: не узнал. Но улыбается так радостно, будто я его родная мать. Или долгожданная сестра. А может, даже невеста.

Я подыгрываю: «Ах, господин, у вас тут так богато! Ах, как роскошно! Ах, как повезло вам здесь жить!» Короче, бессовестно пользуюсь своим очарованием, которое действует на местных мужчин, равно как и на тех, что остались в моем мире.

У юноши язык без костей. На разведку я бы с ним не пошла, потому что он тут же выкладывает милой, но совершенно незнакомой мне всю свою подноготную. Да, он раб. Его уже года три, как принес в дар богине господин Шенебти. Я много узнаю о надеждах юноши попасться великой госпоже на глаза. «Ты думаешь, милая дева, она заберет мое сердце? Ты льстишь мне, это была бы такая честь!»

Обалдеть. Зато болтун приводит меня к нужной калитке, и, когда я уже начинаю бояться, что он никогда не замолчит, раздается чей‐то грозный и очень нецензурный рык. Юноша подскакивает, бросает на меня расстроенный взгляд и убегает. Я смотрю ему вслед: на спине в вороте туники видны белые полосы шрамов.

Что ж, может, закончить жизнь любовником самой богини, когда ты раб, а физические наказания здесь норма, и впрямь великолепная перспектива? Смотря с чем сравнить.

Стражник у калитки откровенно скучает. Он внимательно рассматривает глиняный цилиндр на шнурке, который дал мне Юнан. Потом мое лицо. И тоже оказывается не прочь поболтать с симпатичной девушкой. Комплименты говорит: «Ты похожа на богиню». Гордо так, будто не знаю, как меня осчастливил. Я киваю. Похожа. К сожалению.

– А кто твой отец, красавица?

Приходится напомнить, что я вообще‐то очень тороплюсь. Да, с поручением от Верховной жрицы. Стражник вздыхает и обещает обязательно меня найти и расспросить про отца.

Что‐то мне подсказывает: не будь я копией местной богини, уже бы тут замуж вышла. Легко!

М-да…

Юнан ловит меня у ограды. Хватает за руку – я вскрикиваю от неожиданности. А царевич с тревогой спрашивает:

– Ты долго. Все в порядке?

Я удивляюсь. А что могло со мной случиться?

– Да, конечно.

Юнан облегченно выдыхает и сразу же интересуется:

– А что ты все‐таки сделала со своим лицом?

Я вздыхаю.

– Заколдовала.

Удивительно, но на этом расспросы заканчиваются.

Невдалеке шумит рынок – на площади, я помню. Мы сейчас справа от нее, впереди – ярко-синие ворота. Ягуары гордо вышагивают на створках, мое собственное лицо хитро улыбается на каменной перекладине, соединяющей квадратные приземистые башни.

– Это Лазурные ворота, – отвечает Юнан, когда я описываю все это. – Они ведут на Мост Шамирам, а мост – в Нижний город. Пожалуйста, поверь: ты не хочешь идти в Нижний город, Хилина.

– Почему?

Юнан морщится.

– Путаться с чернью…

– Вот-вот, значит, мне там самое место.

Юнан не успевает ответить – я беру его за руку и веду, а точнее, буквально тащу к воротам. Желтые приземистые дома таращатся на меня по обе стороны от площади. Они длинные, с плоскими крышами, их единственное украшение – окна-бойницы да внушительные двери. Повсюду стража. Может, это склады?

– Дорогу! – кричат позади.

Юнан толкает меня к стене, а мимо пробегают носильщики с паланкином. Внутри за белоснежными занавесками покачивается в кресле дородная дама.

– Здесь повозок совсем нет, – замечаю я, оглядываясь. – Почему?

– Это Старый город, верхом здесь можно ездить только вестникам, – объясняет Юнан. Он старается не опираться на меня и идет медленно, словно ощупывая дорогу подошвами сандалий.

– Правда? Но я видела повозки, которые ехали к храму от дворца. Сегодня, когда мы завтракали.

На лице Юнана появляется усмешка. Правда, она тут же сменяется сосредоточенным выражением. Для него эта прогулка наверняка словно бег с препятствиями.

Словно? Я замечаю, как он спотыкается на маленькой впадине посреди дороги. Я ее даже не заметила – перешагнула и все.

Нужно было пойти одной. Зачем я потащила его на эту прогулку? Глупо. Забыться надо мне, а страдает он.

– Это царские дары, Хилина, – врывается его голос в мои мысли. – Ты приняла царского посланника?

– Какого посланника?

Мимо торопливо проходит стайка женщин в сопровождении стражи. Мелькает золото и алая шерсть накидок – это все, что я успеваю рассмотреть. Потом на дорогу опускаются упитанные голуби и вальяжно следят за нами черными бусинками глаз.

– Верховная жрица тебе не сказала? Царь отправил посланца с дарами для великой богини, дабы усмирить ее гнев. – Юнан смеется, потом хитро спрашивает: – Ты гневаешься?

Рядом проносится еще один паланкин. Куда они так спешат?

Я усмехаюсь.

– На царя? На Дзумудзи я точно злюсь больше.

Юнан молча кивает, а я размышляю, что еще утаила от своей богини Верховная жрица. Конечно, они тут все интригуют. Как же иначе? Можно закрыться в спальне и заявить, что «в домике», но от этого я не перестану быть жирным таким кушем в их игре.

Надо со всем этим разобраться. Но сначала – проветрить голову.

У ворот приходится объяснять стражникам, кто мы такие и зачем были в Старом городе. Какое поручение? Ах, Верховной жрицы? Юнан что‐то говорит, его голос звучит смиренно, плечи подняты, голова, наоборот, опущена. Я стараюсь не глазеть слишком сильно, но не могу не заметить, что стражники похожи друг на друга как две капли воды. Бородатые, с правильными чертами, узкими глазами, мускулистые и с копьями. Один что‐то царапает заостренной палочкой на глиняной табличке. Его взгляд скользит по мне, и я поскорее отворачиваюсь, убираю за ворот цилиндр на шнурке.

Хочется остаться в тени ворот подольше, но Юнан ведет меня вперед, на солнцепек. Это я не продумала: полдень – самое время для прогулки, точно. Я вся обливаюсь по́том и думаю, что надо было взять шляпу. Наверняка в гардеробе богини она должна быть. И намазаться солнцезащитным кремом. А еще Юнана намазать. Сгорим оба!

Но вслух говорю совсем другое:

– То есть так просто через эти ворота не пройти? Почему?

– Так просто в Уруке ничего не сделать, – усмехается Юнан.

Я оглядываюсь – и замираю. Вид и правда ошеломляет так, что можно даже забыть на миг про жару. Выложенный синей плиткой мост сверкает, река под ним – широкая и спокойная – тоже удивительно синяя. Если перегнуться через бронзовые перила, горячие от солнца, можно даже рыбок рассмотреть. Они серебристые, юркие, снуют туда-сюда в прозрачной, как стекло, воде.

Москва-река такой чистой на моей памяти не была никогда.

Я поднимаю взгляд. Вокруг синее все: мост, река, небо. Разных оттенков: небо – глубже, мост – темнее, река – чище. Темно-серые перила, изображающие идущих на поклон к богине смертных, от царя до простых горожан, это великолепие только подчеркивают. Вытянутая корона царя поблескивает на солнце – как и оскаленные ягуары, а также посмеивающаяся над всем этим Шамирам.

Тут Юнан толкает меня влево, чтобы мы оба не попали под ноги процессии молодых мужчин, очень важных, в таких же накидках, как у Юнана, только зеленых и синих, с золотой бахромой. Забывшись, я смотрю на них во все глаза: нити бахромы на самом деле звенья, очень искусно выкованные, – виноградные листья, фигурки зверей, птицы.

– Опусти голову, – шипит Юнан. И низко кланяется, старательно закрывая волосами лицо.

Я копирую его движение, но поздно – нас окружают. На меня почти не обращают внимания, что, признаться, непривычно. А вот Юнана обступают, он спотыкается, чуть не падает. Каким‐то шестым чувством я угадываю: он знает этих мужчин. Сейчас нас раскроют, и придется маршировать обратно в храм. Или что похуже.

Так что я делаю шаг вперед, к одному из них, самому, как мне кажется, важному. И, глупо улыбаясь, громко спрашиваю:

– А как пройти в библиотеку?

Ко мне оборачиваются – все – с таким видом, словно стул заговорил. Усмехаясь про себя, я ловлю их взгляды – поочередно, недолго. И прежде чем они успевают заговорить – мужчины часто в такой момент словоохотливы, – беру Юнана за руку и прошу:

– Идите своей дорогой. А мы – своей.

Юнан старательно прислушивается, его лица мне не видно. А вот у мужчин в глазах то самое податливое выражение пополам с мольбой. Сейчас для них я и правда богиня. И неважно, как выгляжу.

Приходится повторить:

– Идите.

Только тогда они нас оставляют. Медленно. Скованно. Точно роботы.

А я тащу Юнана к другому концу моста. Над нами пролетают, переругиваясь, чайки. Внизу с тихим всплеском выпрыгивает из воды рыба. Я кусаю губу и сжимаю влажную от пота руку царевича.

– Ты в порядке? Прости, отвлеклась.

– Как ты это сделала? – перебивает он. – Ралин и его прихвостни ни за что бы так просто не убрались. Они знают меня в лицо. Как?

– Я так и поняла, что вы знакомы.

Теперь мы идем спокойно, Юнан по-прежнему «щупает» дорогу. Потом, опомнившись, поправляет одежду: его накидка сбилась, хитон скособочился.

– Хилина, ты колдунья? – решительно спрашивает царевич.

– Кто – я? Ха-ха!

Юнан кривит губы и молчит. Очень красноречиво. Мол, давай, ври больше.

Что тут скажешь?

Мимо пробегает кошка, белая, с черным пятном на спине. Я невольно улыбаюсь. Кошка, не обращая на меня внимания, бросается на чайку у перил – та засмотрелась на воду внизу и не успела взлететь. Короткий вопль, пух, перья… И довольная кошка волочит мертвую птицу в сторону.

Роскошь заканчивается строго за мостом, где нам приходится снова рассказать страже, кто мы такие и зачем идем в Нижний город. Цилиндр на шее творит чудеса – местная полиция моментально теряет к нам интерес.

– А что это все‐таки такое? – Я кручу цилиндр. – Что мы стражникам показываем?

– Печать.

Юнан спотыкается и едва не падает – я успеваю его поддержать, но в следующий момент сама чуть не лечу носом в землю. Нормальная дорога осталась за мостом – под ногами скрипят камни, песок забивается в сандалии, а ям вокруг столько, сколько в Москве не бывает даже после зимы, когда асфальт и плитка с тротуаров уходят вместе со снегом. Приходится очень внимательно смотреть под ноги, чем я первое время и занимаюсь.

– А зачем нам печать? То есть… Разве ее не на документы ставят?

Юнан фыркает.

– Она показывает, кому ты принадлежишь, – голос царевича еле слышен в стуке колес, мычанье быков и гуле разговоров.

– Эм… И кому принадлежу я?

– Богиня? Естественно, никому.

– А ты?

Юнан достает откуда‐то такой же цилиндр, только с другим рисунком по краю, золотой.

– Царю.

– Ясно…

Так вот как здесь паспорт выглядит!

Я снова спотыкаюсь. Мимо снуют люди – не так торопливо, как в Москве, но сразу понятно: все очень заняты. Даже дети – и те куда‐то бегут. А еще то и дело пристают к таким, как мы, предлагая купить то бусы, то глиняные статуэтки. В одной я даже узнаю себя.

Очень хочется как следует оглядеться, но страшно упасть. Вдобавок поднимается ветер – приходится вцепиться в накидку, натянуть ее на голову, чтобы защититься от песка. В нос ударяет запах навоза.

– Хилина, ты не хочешь вернуться? – с надеждой спрашивает Юнан.

– Я хочу… Вон туда!

«Вон там» стойка с каменными столиками. Похоже на бар, только без высоких стульев и почему‐то снаружи дома, который на поверку оказывается пекарней. Из трубы в углу крыши идет дым, а из открытой двери ароматно пахнет свежей выпечкой.

Юнан страдальчески морщится, но послушно следует за мной. Мы пересекаем улицу – что непросто, когда быстро идти ты не можешь, а правила дорожного движения не придумали. Чуть не попадаем под колеса (я на быков засмотрелась – они с плюмажем!), потом выбираем столик, и недовольный Юнан отдает кусок меди за горячую булку и пару кувшинов, почему‐то с трубочками. Булку я немедленно запихиваю в рот целиком, чем очень умиляю пекаря. Настолько, что нам дают вторую, поменьше – в подарок. Только просят сменить столик на тот, откуда нас с улицы будет лучше видно. «Чтобы все знали, как у нас вкусно, да, барышня?»

– Тебе это нравится? – недоверчиво спрашивает Юнан, когда заботливый пекарь и его верткий сынишка, чернокожий мальчик лет десяти, наконец уходят к другим покупателям.

– О фа! – Я по уши в патоке, но как же вкусно! – А фы не хофефь?

Он качает головой и морщится, сделав глоток из кувшина. Я тут же сую туда нос – пахнет ячменем.

– Не пей. – Юнан подвигает мне другой кувшин, с водой.

– Почему?

– Там пиво. – С таким же видом он мог бы сказать «помои».

– О, дай попробовать! А почему оно такое вязкое?

– Потому что варили для черни. Хилина, давай вернемся! Тебе стоит только сказать, и все, что пожелаешь, появится у тебя на столе. В том числе и нормальное пиво, а не это… не знаю даже что.

– Ага, деликатес вроде невинно убиенных тигров и крокодилов. – Я оглядываю местное кафе, вдыхаю запах свежего хлеба. – Если серьезно, то мне здесь нравится.

Юнан закрывает лицо рукой.

Я оглядываюсь. Мне чудится остроухая тень на другой стороне улицы. Но… Нет, показалось.

– Госпожа? Хочешь? – Сын пекаря с улыбкой до ушей снова возникает перед нашим столиком и сует мне под нос что‐то вроде леденца на палочке.

– Хочу, – смеюсь я. – А что это?

Оказывается, конфета-тянучка. Юнан швыряет на стол еще один кусок меди и делает такое зверское лицо, что без слов понятно: мальчишке к нам лучше не подходить.

– Хилина, ну не может тебе это нравиться! – возмущению Юнана нет границ.

– Еще как может. – Тянучка и правда вкусная. Кисло-сладкая и, главное, наверняка без всяких там красителей-химикатов. В Москве такая бы стоила очень дорого и продавалась в специальном магазине с рекламой экологичных продуктов. Этого Юнану точно не понять. – Лучше сам попробуй. Вкусно же? И скажи, что здесь вокруг? Я вижу…

Обычный рабочий квартал, по словам Юнана. Дома, дома, дома. Жилые? Ну да, жилые – на верхних этажах. Внизу мастерские. Туда же покупатели приходят. Почему окна маленькие? А кому хочется воров отваживать? Крыши плоские? А что тебя удивляет? Где сады? Хилина, какие сады, это же Нижний город!

– Но есть же здесь деревья, цветы?.. – Я оглядываюсь, но вижу только пыльную, раскаленную на солнце улицу.

– Думаешь, хоть кто‐то здесь может оплатить садовника? – раздраженно бросает Юнан.

– Зачем платить, можно и самим…

– Когда? Они весь день работают. – Юнан вздыхает. – Я же говорил, тебе здесь не понравится.

– Зануда ты.

Мы замолкаем, и я прислушиваюсь к разговорам вокруг. Сначала ничего не разобрать: гул, отдельные возгласы, смех. Но если сосредоточиться: цены на зерно подскочили – это обсуждают двое торговцев слева от нас. А справа жалуются, что пересох канал у храма Энки, и вода теперь едва ли не дороже золота. Крикливые женщины, с ног до головы закутанные в синее, громко вдалбливают выводку детишек, что река – для богачей, купаться в ней нельзя, а то злые дяди с копьями уши надерут. Торговцы слева тоже прислушиваются, морщатся и делают вывод, что женщины не из Урука, потому что все здесь знают: Саргон ушами не ограничится. И вообще, понаехали тут!

Пекарь влезает в разговор: мука подорожала, даже ячменная, на севере дожди который день не идут, а у Лигама буря позавчера наверняка весь урожай побила. Конечно, господин Дзумудзи расстроился, что госпожа Шамирам его из Урука выгнала. Но урожай‐то за что? А чистая вода! Теперь редкость. Господин Энки на нас гневается?

Я смотрю на остаток булки и вздыхаю. У людей воды нет, а я тигрятину в храме ем.

– Чернь вечно недовольна, – морщится Юнан.

– Сразу видно, что ты царевич, – вырывается у меня. – Как же они без воды?

– Без чистой воды. Обычная никуда не денется. Ну, солоновато, так и они… чернь. Хилина, я не понимаю, почему тебя это волнует?

– Царевич, – вздыхаю я.

Среди уличного шума сначала едва различимая, потом все громче и громче слышится музыка. Я собираюсь послушать, но Юнан, прикончив кувшин с водой, уводит меня. И снова настойчиво спрашивает:

– Ты еще не хочешь вернуться? Неужели ты не устала, Хилина?

Я заглядываю в темный переулок – оттуда на меня смотрит рыжая зеленоглазая кошка. Странно: ни одной бродячей собаки вокруг, зато сколько кошек!

– А ты уже устал?

Юнан слишком гордый, чтобы признаться. А я даже из жалости не могу пока представить, как вернусь в роскошный, но такой скучный храм – и что делать? Ждать тигрятины на ужин? Переживать, что там нужно этому Дзумудзи? Искать Лиису? Волноваться о подковерных интригах Верховной жрицы? Вот уж нет!

Ветер швыряет песок – тот как будто прицельно летит в Юнана. Пробую поменяться местами, то есть идти ближе к дороге, – не помогает. Но Юнан, конечно, не жалуется.

Через пару метров улица плавно вливается в другую, побольше, однако не менее пыльную и громкую. Я, как зачарованная, иду на звук барабанов – впереди полукругом собрались люди. Наверное, что‐то интересное показывают?

Оказывается, там выступают актеры. Зрители бросают деньги в мешок, рядом с которым вальяжно разлеглась полосатая кошка. Она зевает, когда мы с Юнаном проталкиваемся вперед, и смотрит на меня ярко-зелеными глазами. Мне чудится вокруг нее лиловое сияние, а еще – что это не очень‐то кошка.

Но тут Юнан шипит на ухо:

– Ты не будешь это смотреть!

И даже пытается закрыть мне глаза рукой. Промахивается, попадает по губам, я хихикаю и пытаюсь его укусить. Юнан сквозь зубы ругается.

Актеры в масках изображают Саргона, Шамирам и обманутого богиней Дзумудзи. Пошлая выходит сценка, с подробностями сильно выше рейтинга «восемнадцать плюс». Честно говоря, меня больше удивляет, почему Шамирам играет мужчина и какой у него странный костюм: не то платье, не то туника, да еще и шаровары… Актер, конечно, юноша очень красивый, но все‐таки не девушка и одет откровенно по-идиотски. А попытка изобразить ночь любви Саргона и Шамирам и вовсе открывает мне новые горизонты. Я имею в виду костюм: герои не обнажаются – они с себя платья слоями снимают.

На этом животрепещущем моменте Юнан вытаскивает меня из толпы. А я оборачиваюсь и замечаю маленького воришку с упаковкой моих влажных салфеток, которые захватила на всякий случай – вдруг придется смывать грим? Мальчишка так забавно на них таращится: безуспешно пытается понять, что это такое. Даже на вкус пробует. Я со смехом их забираю.

Юнана же заботит только мой моральный облик.

– Приличная девушка не должна смотреть такое! – стонет он.

– Не хочу тебя расстраивать, но до приличия мне далеко.

– Но ты же говорила, что невинна! – восклицает он так громко, что на нас оборачиваются.

– Так невинна же, а не дура.

На этом открытия не заканчиваются: метров через сто уличный музыкант поет пикантную песню о недавнем жертвоприношении. Я узнаю много нового! В смысле… Так вот как простые люди это видят. Оказывается, Шамирам не просто умоляла Дзумудзи уйти, о нет, – она ему приказала, а потом с царевичем прямо на площади в который раз изменила великому богу!

Тут уже мне приходится поскорее уводить Юнана, потому что он не может слушать, как и в каких позах мы предавались любви. Нет, царевич мигом забывает, что жалок и тому подобное, – рвется «вырезать этому ничтожеству его поганый язык».

– Как он посмел! Да покарает его справедливое Небо!

– Ладно тебе, – успокаиваю я, – весь город там был, все знают, что ничего такого не происходило.

– Какая разница! Он посмел…

Тут земля под ногами вздрагивает, да так сильно, что я чуть не падаю. Юнан опирается о стену ближайшего дома. Нас накрывает сначала гул, потом грохот, а следом – крики. Все случается моментально: мимо нас бегут люди, кто‐то рыдает, на зубах скрипит песок, воет кошка… И все вдруг заслоняет спина Лиисы. Ее розовый хвост обвивается вокруг ноги Юнана, тот вздрагивает. А я принимаюсь прочищать уши – в них звенит.

Что, снова Дзумудзи?

Глава 23

Своевольная

Лииса

Смертные не хотят умирать. Истина, непонятная духам, а быть может, даже богам, хоть думать так и грешно – боги, конечно, всеведущи.

Когда я только присматривалась к людям, постичь их страх смерти было странно и невозможно. Жизнь конечна – таков порядок бытия. Дух не станет молить о пощаде, когда придет его время. Дух примет это как до́лжно, потому что это и есть должное.

Но смертные, конечно, глупы и в невежестве своем пытаются отсрочить неотвратимое. Так и я считала, пока не поняла: Юнан однажды умрет. Скорее всего, раньше меня.

Эта мысль изменила все. Думаю, именно она сделала меня человечнее. Еще я думаю, что именно страх смерти делает людей людьми, а вовсе не благородство, доброта и любовь, как воспевают человеческие предания, и не невежество и трусость, как говорят боги. Но я всего лишь юный дух – что я могу знать?

Когда школа, о стену которой опирается Юнан, оседает, точно подмытая водой песчаная горка, я хватаю царевича, а не заслоняю собой богиню. И это, конечно, нарушает весь порядок бытия, все то должное, что было для меня непреложным. Раньше мне бы и в голову не пришло спасать человека. Он же все равно смертен, так какая разница, когда он умрет – годом раньше или годом позже?

У меня хватает сил отнести Юнана на другую сторону улицы, бросить к толпе зевак, в безопасности. Потом призрачная цепь между мной и госпожой натягивается, звенит, тащит, точно поводок псину. Обернувшись, я вижу, как дух ветра, прислужник господина Дзумудзи, в последний миг выхватывает госпожу Шамирам из-под падающей балки.

В глазах темнеет, в уши ввинчивается чей‐то вопль. Мне хочется кричать в унисон, но изо рта не вырывается ни звука. Грудь полыхает, невидимая смертным цепь звенит. Мне кажется, сейчас небо обрушится на землю – или уже рухнуло. Я достойна самой страшной кары, самой жуткой пытки, да и та не будет мучительнее ужаса, который захлестывает меня, волна за волной, как холодное зимнее море! Я только что попрала все должное, весь порядок, все, что составляет смысл существования духа! Я нарушила приказ, оставила госпожу, поддалась чувствам, которых у меня быть просто не может. Это неправильно, неестественно, не…

Огненный дух в образе рыжеволосого человека – еще один слуга господина Дзумудзи – хватает меня и тащит в пустой переулок, где только что скрылись ветер и госпожа. Его когтистые руки обжигают, а пылающий взгляд не сулит мне ничего хорошего. Я смотрю на него, и у меня вырывается тихо и слабо:

– Почему я до сих пор жива?

Это тоже неправильно – мне следовало исчезнуть, когда преступная мысль, само намерение только закралось в мою глупую голову.

Дух кривит кровавые губы.

– Великая госпожа сама решит, что с тобой делать.

И толкает меня на землю.

Я глотаю пыль, перед мысленным взором встает Юнан – Небо, молю, не позволь дурному случиться с ним! Я недостойна обращаться к тебе, о Всемогущий Творец, но все же прошу: сбереги Юнана. Он лучший из смертных и достоин жизни. Молю!

И тут совсем рядом раздается испуганное:

– Пусти меня!

Цепь заставляет подняться, а еще – изумление. Голос принадлежит госпоже, но чего ей бояться? Слуг своего мужа? Это все еще игра, не иначе. Только зачем? Мы лишь духи – для чего госпоже притворяться смертной при нас?

Воля богов непостижима, но я замечаю изумление в огненных глазах слуги господина Дзумудзи, прежде чем дух почтительно склоняется. И у ветра тоже – он ставит госпожу на ноги очень аккуратно, будто она, как хрустальная статуэтка, может разбиться. И сразу отшатывается, падает на колени.

Отпрянув, госпожа прижимается к стене, обхватив себя за плечи. Ее руки трясутся, губы дрожат. Госпожа испуганно обводит взглядом переулок, замечает меня и взволнованно спрашивает:

– Лииса? Что происходит?

Я склоняюсь перед ней, касаюсь лбом земли и сразу выпрямляюсь. Богиня не любит глубокие поклоны, это я помню и вовсе не хочу сейчас гневить ее еще больше.

– Моя госпожа, простите недостойную…

– Вы кто?! – перебивает госпожа, глядя на слуг Дзумудзи.

Они представляются. Имена вылетают у меня из головы сразу – да и к чему запоминать? Я все равно вот-вот исчезну.

– Дзумудзи? – повторяет госпожа. – Это, – она кивает в сторону улицы, где только что обрушилась школа, – его работа?

Духи в замешательстве.

– Великая госпожа, строения смертных хрупки и недолговечны, – начинает ветер.

– Значит, ваша?!

Ветер отшатывается – в глазах богини ярко пылает гнев. Все знают, что бывает, когда госпожа Шамирам гневается. Даже такой юный и глупый дух, как я.

– Великая госпожа, смилуйтесь! – Огонь присоединяется к ветру, тянет к богине пылающие и тонкие, словно языки пламени, руки. – Наш господин лишь поручил передать вам послание, только и всего! Пощады, великая госпожа!

Богиню передергивает.

Тут со стороны улицы раздается горестный вопль – люди кричат так, когда теряют близких. Еще один. И еще. Кто‐то ругается, слышатся приказы – очевидно, смертные торопятся разобрать завал. Вдруг кто‐то выжил?

Госпожа хмурится, переводит взгляд на слуг господина Дзумудзи.

– Вы – огонь и ветер, так?

Не весь огонь и не весь ветер, разумеется, но богине это известно. Поэтому духи не спорят.

– Да, великая госпожа, – хором отзываются они.

– Значит, вы можете… – Госпожа запинается, словно пытается подобрать слова. Или не верит в то, что хочет сказать? – Можете помочь этим людям?

Целое мгновение духи потрясенно молчат. Потом ветер повторяет:

– Помочь… людям, великая госпожа?

– Да. Поднять камни и… что там еще? Чтобы они, – богиня снова кивает в сторону улицы, – достали тех, кто выжил. Можете?

Ветер оглядывается. Отвечает огонь трескучим, тихим голосом:

– Да, великая госпожа. Но сначала мы должны выполнить приказ нашего господина и передать вам послание. Умоляем, не гневайтесь, госпожа.

Богиня подается к ним, ее глаза яростно пылают, словно она сама огненный дух. Ох, да что же это я – сравнить великую богиню с духом! Совсем помешалась.

– Так давайте, вперед! Я вас внимательно слушаю.

Они склоняются до земли, потом хором, не сбившись, говорят, что господин Дзумудзи ждет великую богиню в своем храме. И чем скорее госпожа придет, тем лучше, потому что у господина важные вести.

– Госпожа, мы должны услышать ответ, – словно оправдываясь, говорит огонь.

Богиня морщится, заламывает руки – совершенно смертный жест. Опять бросает взгляд в сторону улицы.

– Приду! А теперь вперед – помогите, раз можете! – ее голос дрожит.

Духи снова склоняются до земли.

– Повинуемся, госпожа.

Они исчезают – порыв ветра и всполох пламени. Госпожа Шамирам вскрикивает. Потом прижимает руку ко рту. Взгляд скользит по мне, и богиня выдыхает:

– Лииса?

– Моя госпожа. – Забывшись, я смотрю ей в глаза. Какая дерзость, как я смею! – Умоляю, простите недостой…

– Встань!

Конечно, я повинуюсь. Госпожа оказывается рядом, хватает меня за плечи – для этого ей приходится поднять руки.

– Где ты была?

На мгновение я теряюсь.

– С вами, госпожа.

– Но я тебя не видела, – растерянно произносит она.

«Не может быть, – думаю я. – Вы смотрели прямо на меня, и ваш взгляд не был бессмысленным». Но, конечно, я не произношу этого вслух. Для смертных я действительно была невидима, а госпожа отчего‐то желает казаться смертной.

Я больше не верю, что она ничего не помнит. Это игра, но я не буду тем духом, который скажет великой богине, что она недостаточно убедительна.

– Эта недостойная просит прощения…

– Где Юнан?! – вскрикивает госпожа и снова поворачивается к улице, откуда теперь доносятся удивленные, истеричные возгласы – и тут же громкая молитва.

– Я отнесла его в безопасное место, моя госпожа, его, а не вас. Я не осталась с вами, я прошу проще…

– Слава богу! – выдыхает богиня, и я вдруг понимаю, что она не сердится. Или делает вид. – Тогда где он? Идем скорее!

Пыль на улице улеглась – ветер унес ее так же, как играючи поднял каменные обломки, деревянные балки и что‐то еще, из чего смертные строят свои дома. Огонь обратил все это в пепел – дорога покрыта им, серым, крупным, еще горячим. На ходу, уворачиваясь от испуганных, жалких, несчастных людей, госпожа трет лицо влажными лоскутами. Их ткань пахнет цветами и легко справляется с краской, возвращая госпоже ее лицо.

– Юнан! – зовет богиня, но голос тает, теряется в громком плаче и воплях убитых горем людей.

Как муравьи, смертные тянутся, лезут к тому, что осталось от рухнувшей школы, на руках выносят своих окровавленных детей. Кто‐то рыдает, кто‐то молится, кто‐то, наоборот, мечется. Послали за целителями? Когда явится стража? Разве царь не поможет? Это все его вина! За грехи Саргона страдает народ!

Никто не вспоминает госпожу Шамирам. Никто не ждет от нее помощи. Великая богиня славится любовью к пирам, она покровительствует и войне, если та угодна госпоже, но на месте скорби ей делать нечего. Если кто из великих и заглянет сюда, то это будет госпожа Эрешкигаль, царица мертвых, а не ее светлая сестра.

Госпожа Шамирам дрожит. Ее взгляд скользит по людям, останавливаясь на искалеченных детях. Она прижимает одну руку ко рту, вторую – к глазам, словно пытается закрыться, исчезнуть, не видеть.

– Моя госпожа? – Я протягиваю к ней руку, но коснуться не смею. – Позвольте увести вас…

– Ты нашла Юнана? – перебивает госпожа. В ее голосе я с удивлением слышу тревогу.

Мне страшно смотреть по сторонам. Если увижу царевича сейчас, то брошусь к нему, снова предам госпожу.

Богиня опускает руки.

– Найди… – Ее голос обрывается. Госпожа сглатывает, утирает слезы, размазывает по лицу пепел. Потом продолжает: – Найди Юнана, убедись, что он в безопасности. Лииса, пожалуйста, сделай это!

– Но, моя госпожа…

Она ловит мой взгляд и кривит губы в жалком подобии улыбки.

– Я верю, что ты ему поможешь. Иди же.

Потом отворачивается, закрывает глаза, сжимает руки в кулаки. И преображается. Ни следа смертной – даже серые полосы пепла на нежном лице сейчас к месту. Затаив дыхание, я смотрю, как великая богиня скользит между людей, прекрасная и изящная. Невозможная среди человеческого горя.

Перед ней расступаются и становятся на колени. Появившаяся наконец стража падает ниц. Плач стихает. Воздух делается неподвижен, в нем разлито напряженное ожидание. Всем как будто ясно: богиня заглянула сюда случайно и вот-вот уйдет.

Жрецы учат: смерти не нужно противиться, ибо таков порядок, установленный Творцами. Если ты встречаешь неизбежное плачем и скорбью, ты оскверняешь себя и обижаешь богов. Никто из великих не станет терпеть подобное оскорбление, кроме, быть может, госпожи Эрешкигаль. Но и она замыкает мертвым уста, дабы не слышать их стенаний.

Взгляд госпожи Шамирам останавливается на замершем перед ней на коленях мужчине. У него знаки отличия воина – косы и печать. Склонив голову, он прижимает к груди дрожащего окровавленного ребенка. Госпожа Шамирам не сводит с него глаз.

А потом говорит, и реальность меняется, исполняя волю великой богини.

Дзумудзи

Смертная произносит слово и платит за это жизненной силой. Я смотрю на нее, дрожащую в ознобе, бледную, больную, и понимаю: она каким‐то чудом, неведомым колдовством подчинила силу моей Шамирам, присвоила, забрала ее себе.

«Ты заплатишь и за это, смертная», – думаю я, чтобы скрыть страх. Что сталось с моей женой? Что, если после обряда она устремится в нижний мир, как тень, такая же слабая и беспомощная?

Я должен поскорее вытащить эту колдунью из Урука и отправить ее туда, где ей самое место, – в ее серый душный мир. С проклятием – в назидание. Медлить больше нельзя: завтра я поговорю с ней сам. И если в течение трех дней девчонка не явится ко мне, я тоже воспользуюсь словом. Пусть это нарушит соглашение, пусть другие боги отвернутся от меня – это не имеет значения. Я пойду на все, чтобы вернуть тебя, Шамирам.

Тем временем люди славят мою жену. Позабыв о почтении, они тянутся к ней и не отводят взгляд. Они обнимают своих спасенных, здоровых детей и называют великую богиню милостивой госпожой. В их голосе ликование смешивается с недоверием. Конечно, моя жена любит смертных, но не настолько, чтобы лечить их раны. Для людей это, быть может, и чудо, но мелко и недостойно богини.

А кто‐то, чей ребенок уже в царстве Эрешкигаль, даже осмеливается выразить недовольство: почему великая госпожа спасла не его? Глупцы! Возвращать мертвых к жизни не в нашей власти. Но разве людям это объяснишь?

Смертная пошатывается и падает – на руки пробравшемуся к ней царевичу. Слепец подхватывает ее неловко и тут же быстро ощупывает лицо. Девчонка тяжело дышит, морщится, когда царевич громко призывает людей к повиновению. «Опомнитесь, перед вами великая богиня!» Люди валятся ниц, а смертная вдруг устремляет взгляд на меня. Я холодею – и вновь оказываюсь в храме. Хрусталь отражает царевича, который осторожно несет потерявшую сознание смертную к чьему‐то паланкину.

Я смотрю на них и думаю, что мне, должно быть, показалось. Даже если она видела меня, эта колдунья, что с того? Только легче будет с ней объясниться, обольстить, выманить из Урука.

Да, почудилось – на одно мгновение показалось, что это смотрит на меня Шамирам. «Ты же клялся мне! И отказываешь в такой малости! Вот и вся любовь, Дзумудзи».

Подожди, Шамирам. Я освобожу тебя, и мы продолжим нашу беседу. Теперь‐то ты видишь, как неумно было желать человеческую жизнь. Теперь ты знаешь.

Еще немного, жена моя. Еще чуть-чуть, и мы будем вместе.

Глава 24

Ядовитый

Саргон

Лысина Тута блестит на солнце так ярко, что я невольно жмурюсь.

На поле боя не так заметно, что дети Черного Солнца безволосы. Собираясь в битву, они надевают короткие полосатые платки, которые называют клафтами. По цвету полос клафта можно легко понять, военачальник перед тобой или простой пехотинец. Тут в бою был хорош: моложе, стройнее, чем сейчас, с высокомерной улыбкой, достойной царевича. Клафт на нем сверкал золотыми нитями и заколкой-скарабеем.

Настоящий царевич выглядел скромнее, но дрался не в пример яростнее. Подозревал, наверное, что его жизнь пожелают наши боги. А за Тута я получил бы отличный выкуп – что им простой смертный, пусть и полководец? Это с царским родом Черного Солнца у наших богов особые счеты…

Но на рожон, в отличие от царевича, Тут не лез. Осмотрительный воин, рассудительный политик, цепкий, но с самомнением выше храма Шамирам. Навозный жук – самый крепкий из своего многочисленного рода.

Позолоченные скарабеи сверкают на нем и теперь. Не пожалел Тута его царь: отправил на чужбину, к нам, в наказание за поражение и гибель Гудеи. Дал почетный титул посла, однако всем известно, как выходцы из Черного Солнца ненавидят покидать свою землю. И годы Тута не пощадили: он обрюзг, обзавелся изрядным животом и одышкой. В жару его льняная, по моде Черного Солнца, юбка из белой становится серой – хоть выжимай. И гнилостный запах не перебивают даже благовония. Но подведенные черным глаза смотрят хитро, с насмешкой. Тут делает вид, что увлечен игрой, однако на самом деле – мной. Я давным-давно убедился: он замечает все. И соглядатаев в Уруке у него едва ли не больше, чем у меня.

Впрочем, есть слабости и у Тута – мне хорошо о них известно. Поэтому я приказал не ставить блюда с фруктами и кубки с напитками на столе, а заранее отобрал красивых юношей, чтобы держали подносы. Тут любит смотреть на прекрасных невольниц, а еще – на изящных, стройных евнухов, тех, кого оскопили в детстве. Так любит, что постоянно отвлекается. А засмотревшись, может проговориться.

Рассказывают, что Тут приносит невольников в жертву своему богу-скарабею. И что этот бог пожирает их живьем. Врут, быть может. Но что мне известно доподлинно: красивые рабы входят в покои Тута и пропадают там без вести. Вряд ли они все настолько глупы, что умудряются заблудиться.

– Повелитель мудр и удачлив. – Тихий голос Тута мягок, под стать его женственной внешности. Уродливая бы вышла девка – толстая, одутловатая, к тому же лысая. Как же мы, иштарцы, любим сравнивать мужчин Черного Солнца с женщинами! Точнее, с блудницами – красятся так же ярко.

Помню, как по молодости удивлялся: у наших соседей все по-другому. Чем гуще размалевано лицо, тем выше статус. А волосы в Земле Черного Солнца не сбривают только детям, незамужним девицам да мальчишкам, не побывавшим на войне.

– Удачлив и мудр, – задумчиво повторяет Тут, глядя на доску для игры в сенет.

Я двигаю фишки – мне и правда выпал счастливый ход. Раб слева от нас мерно взмахивает радужным опахалом. Сонно журчит вода в искусственном роднике – в унисон арфам. Музыканты – все стройные евнухи и невольницы, разумеется. Тут время от времени на них косится и даже причмокивает мерзко, трескуче, по-жучьи.

И ведь тел от них не остается. По моему приказу искали – ничего.

– И могуч, – добавляет посол. – Как лев.

– Как лев. – Я поглаживаю бороду и смотрю, чтобы все фишки остались на своих местах. Тут мухлюет так же часто, как жалуется на иштарскую жару и пялится на рабов. Как будто в Земле Черного Солнца прохладнее! Ветрено – да. Но солнце жалит ничуть не меньше. – Не потому ли ваш царь, уважаемый иха́б [5], прислал мне в подарок шкуру песчаного льва?

– Изумительный дар, мой повелитель чрезвычайно щедр, – тонко улыбается Тут и вместо костяного «пальца» – фишки – берет кубок с мятной водой. Пьет медленно, с наслаждением, заставляя раба согнуться в три погибели у своих ног, чтобы держал золотой поднос над головой. – Известно ли вам, о великий, как охотятся цари на земле моей родины?

Известно – но я молчу. Тот же раб мгновения спустя склоняется передо мной, по его виску стекает капля пота. В кубках с мятными листьями трескается, плавясь на жаре, лед.

– Лев – царский зверь, любимый богами. Юный наследник или сам повелитель Черного Солнца отправляется на охоту один. Как же он справится с могучим зверем? – Глазки Тута, такие же черные, как глаза любимых им скарабеев, хитро поблескивают.

Я вежливо улыбаюсь. Один их царь отправляется, как же! Видел я ту охоту: сначала рабы все для царя сделают, а потом уже он сам едет в золотой колеснице, красивый такой, размалеванный, как кукла. В чем прелесть такой охоты? Отправился бы уж лучше в бордель – хоть удовольствие бы получил…

– Сперва выкапывают яму, – продолжает Тут. – С кольями. Тренированные собаки, как раз из Иштарии, – у вас прекрасные собаки, повелитель! – загоняют в эту яму льва. И храбрый царь или юный царевич пронзает ему глаз копьем. Важно попасть точно в глаз, но так, чтобы не повредить шкуру. Вам понравилась шкура, о великий?

– Да. – Серебряной ложкой, смазанной противоядием, я черпаю политый фруктовым соком лед и кладу в рот. Как жарко… И как гадко принимать Тута! Впрочем, как и всегда. – Я повесил ее в моих покоях.

Тут вежливо улыбается.

– Я передам моему повелителю.

Передай, думаю я. И добавить не забудь, что рядом со шкурой я приказал нарисовать самого царя Черного Солнца. В яме. Так, чтобы удобно было метать в него дротики. Очень расслабляет – особенно после таких вот посиделок.

Тишина длится недолго: Тут, облизывая голодным взглядом рабов-музыкантов, допивает отравленную мятную воду и с удовольствием крякает. Мне снова чудится жучий стрекот.

Чтобы отвлечься, я перевожу взгляд на доску: знак, означающий один из «домов», в полуденном мареве кажется мне неприличной урукской надписью. Что‐то про накрашенных блудниц.

– Всегда хотел узнать, уважаемый ихаб, – глядя, как Тут берет наконец «палец», чтобы подбросить и сделать ход, интересуюсь я, – почему ваша игра называется так же, как танец?

– Сенет? – Тут хитро́ подкидывает костяную палочку. «Палец» закручивается в воздухе и падает на доску так, как этому навозному жуку угодно. – Наша богиня, великолепная Не́фир, танцевала сенет с богом смерти, Суба́ну. Каждый раз, играя, мы повторяем этот танец – всегда по-разному. Изящно. – Он делает ход, и я мысленно соглашаюсь: и впрямь изящно. – Утонченно. Красиво.

Его фишки и правда танцуют. Так змея выделывает кольца для заклинателя, внимательно следя за его дудочкой.

– А в Иштарии, особенно в Уруке, я слышал, предпочитают танцу гонки, – заканчивает Тут тоном «фу, какие же вы варвары».

Угу, а скарабеи делают шарики из навоза.

– Я тоже давно хотел сказать, о великий… Позвольте выразить мое восхищение. – Тут откидывается на спинку кресла, выпятив непомерный живот, который его юбочка даже не пытается скрыть. – Ваша богиня, прекрасная Шамирам, улыбается вашему роду. Это же великое счастье, когда боги к нам великодушны!

– Боги всегда благоволят царскому роду, ихаб. Разве у вас не так?

Тут смотрит, как я делаю ход, потом оглядывает замерших с подносами рабов, пальцем подзывает того, что с фруктами. И принимается медленно, неторопливо – ну точно как жук-навозник – катать из одной руки в другую финик. Раб стоит перед ним на коленях, держа на вытянутых руках поднос.

– О нет, великий. Наш повелитель и сам бог. Сам сиятельный властелин звезд и солнца зачал его госпоже нашей, царице Инта́ру. А принимала роды пряха Таа́м.

Ну да, ну да. И гробницу себе этот ваш бог строит еще при жизни, всех уверяя, что уж он‐то никогда не умрет. То есть, конечно, умрет, но тут же переродится. В Земле Черного Солнца интересные отношения со смертью.

– Признаю мудрость вашего царя, ихаб, однако мы в Иштарии смотрим на божественность иначе. Нам здесь, – я с трудом удерживаюсь, чтобы не добавить издевательское «варварам», – кажется странным, когда бог думает о смерти.

На лице Тута мелькает улыбка, словно он только что сделал удачный ход. Впрочем… Я смотрю на игральную доску. План посла Черного Солнца видно сразу, но, даже зная о нем, не уверен, смогу ли я обернуть его в свою пользу.

– Неужели? – Тут словно невзначай запускает пальцы в волосы склонившегося перед ним раба – будто перепутал их с фруктами на подносе. – Традиции Иштарии и впрямь непостижимы. Но ваша богиня, о великий, разве не стала неожиданно… человечнее?

Моя рука замирает над игральной доской.

– Человечнее?

Ветер качает виноградную лозу, ползущую по стене беседки. Тут оставляет в покое волосы раба и цепко выхватывает из листвы золотистые ягоды. Жаль, что я приказал потравить всех змей в саду после случая с невольницей, которая наступила на гадюку. Вот была бы потеха, встреться Тут сейчас с какой‐нибудь гадиной.

Он улыбается, отправляя в рот ягоды, одну за другой. Смотрит на поднявшегося раба, облизывая тонкие губы. Черные жучьи глазки голодно блестят.

– Слухи, должно быть, о великий. Россказни рабов – разумеется, я уже приказал вырвать язык одному такому болтуну. Однако он клялся, что прекрасная Шамирам теперь человек.

Я не могу сдержать смех. Мгновение спустя ко мне присоединяется Тут – его живот безобразно вздрагивает в такт хохоту. Заглянувшая было в беседку чайка, испугавшись громких звуков, с криком улетает.

– Ихаб, вы что, верите выдумкам рабов? – успокоившись, спрашиваю я.

Тут не сводит с меня внимательного взгляда, даже когда берет с подноса второй кубок мятной воды. Пей, давай, может, хоть двойная доза яда заставит тебя проваляться в постели… Допустим, месяц.

– Прошу меня простить, о великий, но и мне порой любопытно прогуляться по базару, послушать сплетни… У всех свои слабости.

Вот именно. И я совершенно уверен, что ни на каком базаре подобное не болтают.

– Вы б на базаре поосторожнее, о любопытный ихаб. Сами знаете, как в Иштарии относятся к торговцам с вашей родины, – мой голос звучит благожелательно, несмотря на слова. Ведь Тут – гость в моей стране, и я обязан о нем заботиться, будь он проклят!

Тут поджимает губы, и я зову самую аппетитную из рабынь – с фруктовым льдом. Тройная доза яда должна ведь сработать!

– Великолепная госпожа наша Шамирам, разумеется, может делать что пожелает, даже притворяться человеком. Она не раз это делала, и горе тому, кто испортит ее забаву. Но вряд ли это хоть сколько‐то умалит ее божественность, – говорю я, наблюдая, как Тут сглатывает, не отрывая глаз от обнаженной груди рабыни. – Прекрасная шутка, ихаб.

– Рад, что развеселил, о великий.

Тут якобы случайно промахивается мимо ложки в чаше со льдом и попадает по плечу рабыни, где и задерживается. Мерзкая картина – девицу мне даже жаль. Мелькает мысль после наградить рабов… пожалуй, всех. И успокоить. Отдать последнего слугу на пожирание жуку, пусть сотню раз божественному? Вот уж нет!

Но тут посол Черного Солнца продолжает:

– Раз уж речь зашла о веселье, то ничтожный слуга моего царя смеет просить великого повелителя Иштарии почтить своим присутствием скромное жилище этого слуги.

«Как велеречиво! Сам‐то не запутался?» – с досадой думаю я. Неужто царь Черного Солнца снова празднует день своего рождения? Недавно же был. Варварский обычай, никак к нему не привыкну. Ежегодно чествовать бога – вот заповеданный Небом порядок вещей, отмечать же день рождения человека – неуместно и странно. Однако что еще ждать от проклятой земли, где всерьез верят, будто их царь – бог?

Я задумчиво поглаживаю бороду, размышляя, не удастся ли придумать себе какое‐нибудь важное и, главное, неотложное дело. Конечно, я волен отказаться – и тогда в Землю Черного Солнца полетит секретное донесение, что царь Иштарии стал немощен и рабыни уже не соблазняют его, как раньше. Возможно, он и армию не удержит? Стоит проверить.

– О великий, – Тут, разом забыв про рабыню, наклоняется над доской и говорит тише, почти шепотом, который, впрочем, отлично слышно даже сквозь музыку арф, – мне удалось добыть юных невольниц из-за гор. Они невинны и чисты… М-м-м! Они быстро учатся – из них можно вырастить настоящие жемчужины гарема.

Ну вот, начинается! Что ж ты не отправил эти жемчужины своему повелителю, если они так драгоценны?

– Одна из них гибкая, как змея, а другая поет столь чудесно, что птицы слетаются послушать. Я обязательно покажу их вам, о великий. Уверяю, вы останетесь довольны.

Угу. Одна из этих прелестниц станет танцевать с кинжалами и, пока вторая поет… А в меня перед этим вольют вместе с вином столько яда, что и демон бы захмелел.

– Ихаб, – усмехаюсь я, – змей и девиц не сравнивают в Иштарии. Или сравнение будет не в пользу красавицы.

Тут покаянно опускает глаза, косится на бедра девушки с фруктовым льдом и говорит виновато:

– Ваш язык странен и сложен для выходца из Земли Черного Солнца, о великий. Прошу меня простить.

Я улыбаюсь. Мой черед делать ход.

– Что ж, ихаб, и мне есть чем порадовать слугу моего брата-повелителя.

Тута, как обычно, перекашивает, когда я пытаюсь «породниться» с его царем. Как же, повелитель Черного Солнца едва ли не бог – а тут какой‐то бывший садовник навязывается ему в побратимы!

– Хотите получить в подарок чужеземца из-за гор? – продолжаю я.

Глаза Тута расширяются. Выглядит смешно: ни дать ни взять удивленная блудница, которой не заплатили.

– Того самого? – выдыхает он, похоже, с огромным трудом справляясь с собой.

Да, думаю я, того самого, которого ты, навозник, упустил на последнем аукционе. А уж как слюнями‐то капал! Я откормил мальчишку, чтобы был пожирнее, и дал яд, а целитель объяснил, как вернее убить тебя, если ты снова не отравишься, когда его сожрешь.

На игральной доске у нас выходит ничья. Как и в жизни. Я не могу отказаться от настойчивого приглашения, хотя подозреваю, чем это для меня обернется. А Тут ни за что не откажется от желанного раба. У всех свои слабости.

– О великий, смею ли я уточнить? – осторожно подбирая слова, говорит Тут напоследок, когда игру уносят, а я собираюсь встать из-за стола. – Вы упоминали, что залогом нового мирного соглашения станет царевич…

– Если только ваш, – усмехаюсь я.

Тут изумленно поднимает брови. Неужели иноземцу и правда так сложно постичь наши обычаи? Он был тогда на площади и, конечно, все видел. Так и не понял?

Очевидно, нет, потому что у него вырывается:

– Вы решили отдать его другому, о великий?

– Ихаб, вы говорите о царевиче так, – ровным тоном замечаю я, – словно это раб.

Тут немедленно прижимает руки к груди и кланяется.

– Простите, о великий, должно быть, мой рассудок помутился из-за жары. Я лишь хотел спросить, не решили ли вы отослать царевича Юнана… в Землю Кедров, к примеру?

– Наши традиции и впрямь слишком сложны для понимания выходцу из Земли Черного Солнца, – усмехаюсь я. – Жизнь Юнана отныне принадлежит великой богине Шамирам. Разве в Земле Черного Солнца нет жертвоприношений?

Тут кусает губу, прежде чем ответить. Любопытно… Не помню его раньше таким взволнованным.

– Да, о великий, так было бы и в моей стране. Однако, когда служба царевича богине закончится… – Тут замолкает, внимательно глядя на меня.

Закончится? Ну конечно! Я забыл про этот глупый обычай Черного Солнца отправлять царевичей в храмы богов, посвящать в жрецы на срок, угодный их повелителю. Действительно, странные у иноземцев отношения с богами.

– Когда великая Шамирам устанет от моего сына, ихаб, она заберет его сердце, и он умрет, чтобы служить ей как дух. Наша богиня не делится тем, что принадлежит ей. Никогда. В отличие от ваших богов, как я понимаю.

– Наши традиции различны, как небо и земля. И все же как Отец-Небо и Матерь-Земля породили могущественного сына-солнце, так и наш союз может быть плодотворным, – вежливо замечает Тут и в последний раз смотрит на рабыню с фруктовым льдом.

На мгновение я представляю на месте невольницы Юнана, а Тута – в роли царя Черного Солнца. Царь сейчас стар, но я помню безумный блеск в его глазах. Одна возможность сделать больно мне – через моего сына, – должно быть, будоражит царя. Повелитель Черного Солнца любит пытки. Наверное, он не так изобретателен, как его посол, и не отдает рабов жукам, однако… Конечно, я думал об этом раньше. Но слепое ничтожество ничто не связывает со мной, кроме досадного момента его зачатия. Если я что и испытывал, представляя, как отправлю его царю Черного Солнца, так это облегчение.

Сейчас все иначе. Странно. Юнану ссылка пошла бы на пользу – он слишком дерзок. Но теперь, когда я представляю это… Чувствую унижение. Наверное, дело в том, как этот щенок вел себя во время жертвоприношения. И после – когда без слов отправился со жрицами Шамирам.

Неожиданно. Я не знал, что слепое, немощное ничтожество способно на такое. Пожалуй, мне стоило присмотреться к нему пристальнее. Удивительно, но в тот вечер я впервые увидел в нем что‐то… что очень напомнило меня в его годы.

Наверное, это что‐то разглядела в нем и Шамирам, иначе зачем она оставила его в живых? Вряд ли дело во внешности, мы совершенно не похожи. Лицом Юнан напоминает скорее саму богиню – грубое подобие, но все же. Для девицы это была бы похвала, но не для юноши. Да, щенок вырос слишком женственным. Наверное, потому, что не держал в руках меч. Кем еще он мог стать? Евнухом-книгочеем. Похоже, читать слепец все же может, но стать воином – никогда.

Тощий мальчишка с остекленевшими глазами не выходит у меня из головы уже второй день. Я думаю о нем и сейчас, после встречи с Тутом, направляясь в лучшие покои гарема, где разместили его и взбалмошную богиню, которую за каким‐то демоном понесло в город. Что она там разрушила? Школу? Кто‐то из детей взглянул на нее косо? Или учителя не слишком расторопно рухнули ниц? Мелко для великой госпожи.

А Юнана даже жаль – я‐то знаю, сколько сил нужно, чтобы ублажить пресытившуюся богиню. Странно, что он еще жив, ведь Шамирам, по словам моих соглядатаев, не отпускает его от себя.

В гареме царит сонная полуденная тишина. Или евнухи спрятали наложниц от богини, или этим куклам самим ума хватило не высовываться. Шамирам не завидует чужой красоте – слишком тщеславна. Но когда сердится, женщин не щадит. Это красивый мужчина может ее привлечь, заставить сменить гнев на милость. У женщин же нет ни единого шанса.

Евнухи разбегаются с моего пути, словно напуганные ящерицы. Я их не тороплю. Идти на поклон к Шамирам всегда мерзко, но сегодня я даже приблизительно не могу угадать ее настроение. Школу она разрушила со зла или случайно? Юнан смог подарить богине улыбку или уже надоел? Если второе – оказаться на его месте я не хочу. Мне выгодно, чтобы она подольше занималась царевичем. Он для меня не опасен, даже Шамирам не придет в голову отдать трон слепцу. А вот любому из достойных юношей высокого рода – вполне.

У позолоченных дверей, где со створок на меня скалятся ягуары – во дворце всегда готовы комнаты, чтобы принять богиню, если она того пожелает, – мне салютуют евнухи-стражники. Я жду, что они распахнут мне двери, но рабы отчего‐то мешкают. Мои собственные стражи замирают у меня за спиной, мгновения текут, как песок сквозь пальцы. Я недоуменно оглядываюсь, невольно поглаживая рукоять спрятанного за поясом кинжала.

Наконец слева раздается:

– Простите, повелитель, но великая госпожа сейчас отдыхает и не может вас принять.

Я поворачиваюсь на голос: юный безбородый евнух в простой одежде горожанина даже не собирается вставать на колени. Он смотрит словно вскользь, но меня удивляет не это, а его хриплый голос. У евнухов, особенно молодых, он всегда звучный и приятный.

Потом я встречаюсь взглядом со стражей у дверей – те немедленно падают ниц.

– Уберите отсюда этого безумца. – Обычно царю не приходится говорить, чтобы подобное было исполнено, но сегодня слуги отчего‐то медлят. Они не двигаются и сейчас, а евнух усмехается.

– Вы ополоумели? – забывшись, повышаю голос я. – Хотите поскорее отправиться в царство Эрешкигаль? Выполняйте!

Усмешка евнуха становится шире. Ударить его было бы недостойно, но гнев требует выхода, и я бросаю:

– А тебя, ничтожный глупец, я пришлю в подарок послу Черного Солнца. Уверен, ты про него слышал.

В гареме, конечно, знают о Туте и его боге-покровителе. Но и сейчас улыбка с губ евнуха не пропадает, когда он говорит:

– Отец, вы уж определитесь, к кому в пыточную желаете меня отправить: царю Черного Солнца или всего лишь его послу?

Хорошо, что он не видит, потому что мгновение я точно не могу прийти в себя. Рука поднимается сама собой – ударить.

Бить собственность богини нельзя. Преступно даже волос на его голове тронуть! Но моя растерянность немедленно превращается в ярость.

– Юнан?

– О да, отец. Хотел бы я сказать, что рад вас видеть, но вы же знаете – это невозможно.

Глава 25

Обманутая

Лииса

Небо прогневалось на меня – оно не щадит моего драгоценного царевича. Небо одарило его безумием!

– Пожалуйста, замолчи! – умоляю я, повиснув у Юнана на плечах.

Конечно, он меня не слышит.

– Щас цапну! – визжит отъевшийся, раздобревший на благодати госпожи Шамирам, а оттого еще более мерзкий Гнус. Он скачет вокруг царя, как пес, которому хозяин вот-вот кинет кость. Злой, оскаленный пес. – Ца-а-апну!

Откуда‐то сверху слышится издевательский смех царского защитника. Этот дух предпочитает оставаться невидимым – мы с Гнусом имели сомнительное удовольствие лицезреть его лишь однажды, когда подросшего Юнана поймали в гареме у любимой царской наложницы. Та кричала, что царевич насильно ею овладел, хотя сама выманила его из укрытия ласковыми посулами и сладостями.

Саргон тогда в гневе чуть не убил сына, а его защитник так же смеялся – огромный, похожий на змею с капюшоном. Я думала, он сожрет Гнуса, но нет, только поиграл, обслюнявил и бросил. Мне кажется, он безумен, как порой и царь.

Саргон смотрит сейчас на сына со снисходительным презрением, то есть чуть ласковее, чем обычно. Меня удивляет такая перемена, но Юнан вряд ли ее замечает.

– Безумный щенок. – Царь переводит взгляд на закрытые двери и опускает руку. – Ты не должен и на шаг отходить от великой богини, если она не пожелает иного. Почему ты здесь?

– А-а-а, цапну! – вопит Гнус, вставая на задние лапы и подпрыгивая.

От хохота невидимого защитника царя звенит в ушах. Юнан, не замечая нас, вытягивает шею и прижимается к стене. Его трясет, но хриплый голос звучит ровно:

– Быть может, отец, вы преподадите ничтожному слепцу урок и покажете, как ублажать великую госпожу? – И добавляет с преувеличенной любезностью: – Вы же это умеете как никто.

Лицо Саргона остается спокойным, а на сына он смотрит теперь, как на взбесившегося пса: забавный, лает, но вред причинить не способен.

– Ты дерзок. Дерзок и глуп, – говорит царь и протягивает руку, словно сам собирается толкнуть створки двери. – Щенок.

Но насмешливый голос Юнана его останавливает:

– Если я щенок, то вы, повелитель, должно быть, кобель. Тогда я понимаю, почему вы наедине привыкли называть великую госпожу су…

Оплеуха сбивает Юнана с ног. Вскрикнув, я падаю рядом, обнимаю его лицо. Из уголка рта его течет кровь, в носу хлюпает. Юнан тяжело сглатывает и безумно улыбается.

– Молчи! – умоляю я.

А Саргон, опустив руку, снисходительно замечает:

– Думаешь, залез в постель богини и стал неприкосновенен? Жалкий глупец.

Юнан скалится в ответ, сделавшись удивительно похожим на Гнуса, который, рыча, дергает Саргона за полы одежд. Я зажимаю царевичу рот рукой, но это, конечно, нисколько не помогает. Говорит он насмешливо и внятно, несмотря на разбитые в кровь губы:

– Отец, вы, должно быть, так рады, что ваш никчемный сын хоть на что‐то сгодился.

– Да когда же вы прекратите! – вскрикиваю я.

– Когда этот дурень, мой человек, сдохнет наконец! – рычит Гнус откуда‐то из-за царских ног. – Давай! – Саргон вздрагивает – должно быть, Гнус его все‐таки укусил, и царь каким‐то чудом это почувствовал. Смех невидимого защитника сменяется недовольным рычанием, а Гнус добавляет: – Убей его, я устал за него отдуваться!

– Хватит, пожалуйста, одумайтесь! – умоляю я.

Змей-защитник появляется из-за колонны и раздувает огромный ярко-алый капюшон. Саргон наклоняется, вздергивает Юнана за ворот – легко, словно перышко. И…

Все немедленно заканчивается, стоит дверям распахнуться.

Люди не видят того, что доступно духам, иначе немедля упали бы ниц. Я и Гнус, даже змей Саргона – мы все приникаем к полу, потому что на пороге спальни стоит вовсе не девочка Хилина. Больше не притворяясь смертной, госпожа Шамирам ледяным взглядом обводит происходящее в коридоре и кривит губы в злобной усмешке. Богиня сияет так, что больно смотреть.

Мгновение спустя воины царя утыкаются лбами в пол, а Саргон опускается на колени, увлекая за собой Юнана.

Госпожа Шамирам выдыхает, как почуявший жертву ягуар.

– Как ты посмел? – Ее голос кажется сейчас звучнее и мягче, но от него вздрагивают все, не только мы, духи. Госпожа наклоняется над Саргоном, пальцем поднимает его за подбородок. – Ты ударил того, кто принадлежит мне. Как ты посмел?

Саргон отводит взгляд и ровным тоном смиренно отвечает:

– Прекрасная госпожа, умоляю о прощении. Это больше не повторится.

Госпожа Шамирам задумчиво смотрит на него. Потом отступает вглубь комнаты.

– Заходи же. И ты, царевич.

Они поднимаются, не разгибая спин, а я ловлю взгляд госпожи. Он… странный. Мне даже кажется, что… Но нет, это быстро проходит.

Мы, духи, конечно, следуем за людьми. Дверь за нами закрывается, и на мгновение наступает тишина. Только уставшие от зноя птицы лениво перекликаются в саду, да вдалеке слышится нежная мелодия арфы.

Госпожа Шамирам недовольно вздыхает и садится в кресло у изящного столика с медным зеркалом.

– Хочу видеть ваши лица. Юнан, подойди ко мне.

Гнус путается под ногами царевича, когда тот приближается к великой богине и опускается на колени у ее кресла, запрокинув голову, показывая лицо, как она приказала. Госпожа Шамирам окидывает меня задумчивым взглядом, потом – обвившего Саргона змея-защитника. И равнодушно отворачивается.

Словно нехотя она касается губ царевича кончиками пальцев, прикрывает глаза. Юнан вздрагивает. Я зажимаю рот рукой, чтобы не вскрикнуть, потому что благодать вокруг царевича вьется лентами, сверкает.

Но госпожа всего лишь лечит. Я вижу, как исчезают кровь в уголках губ Юнана и бледность с его лица, как он на мгновение расслабляется.

– Кресло слева от тебя. Садись, – тихо говорит богиня. Потом переводит взгляд на царя и холодно добавляет: – Саргон, ты тоже. Я не люблю, когда мужчины стоят передо мной на коленях, тем более ниц, ты же знаешь. Мне приходится наклоняться, и я не вижу ваших лиц.

– Как прикажете, великая госпожа, – отвечает царь и, не поднимая глаз, садится в соседнее кресло. Прямо, с достоинством, в отличие от сгорбившегося испуганного Юнана.

Госпожа Шамирам с улыбкой наблюдает. Я чувствую: ей нравится эта игра. Даже словно наяву слышу ее голос: «Ты мой, мой, мой!» Кажется, Саргон тоже его слышит, потому что его руки на золотых подлокотниках на мгновение сжимаются в кулаки. Но тут же расслабляются.

– Так зачем ты хотел меня видеть, царь? – Госпожа кладет локоть на лазуритовый столик и подпирает ладонью щеку.

– Чтобы узнать, всем ли вы довольны, о великая госпожа, – с готовностью отвечает Саргон. Голос его звучит ровно, даже покорно, как и до́лжно говорить смертному с богиней – пусть и царю. – Что я могу сделать, чтобы вы были счастливы?

– Счастлива! – Госпожа Шамирам смеется. Потом качает головой и презрительно добавляет: – Ты не можешь подарить мне счастье. И никогда не мог.

– Конечно, великая госпожа, я всего лишь ничтожный смертный…

– Скажи, Саргон, – перебивает богиня, – ты счастливой хотел меня сделать, когда пытался принести своего сына в жертву? Ты, верно, забыл, что вы все принадлежите мне. С каких это пор рабы решают свою судьбу?

Саргон на мгновение закрывает глаза, но его голос звучит по-прежнему ровно:

– Великая госпожа, я всего лишь ничтожный смертный. Как смею я противиться желанию бога?

Госпожа Шамирам морщится и откидывается на спинку кресла.

– С Дзумудзи я поговорю. Еще один мужчина, решивший, что может мной управлять… И все же, – другим, игривым тоном продолжает она, – мне любопытно, Саргон, отчего ты так нелюбезен к своему сыну? Юноша полон достоинств.

Саргон искоса смотрит на Юнана, весьма красноречиво. Ясно, что он совершенно не понимает, какие у царевича могут быть достоинства. Но говорит обратное:

– Я счастлив, о великая госпожа, что вы их видите.

– Я-то вижу… А вот ты называл его ничтожеством, Саргон, и тем обидел. Почему?

Царь прижимает руки к груди, словно собирается кланяться, и спокойно отвечает:

– Великая госпожа, в мире смертных не место слепцу, тем более – мужчине. Слепой проклят богами.

– Что ты знаешь о богах! – презрительно бросает госпожа Шамирам. Потом добавляет, глядя на царя, словно на червя, посмевшего приблизиться к ее сандалиям: – Ты слеп не меньше, но мнишь себя мужчиной. Надеюсь, ты уяснил, что мне не нравятся жертвоприношения?

– Да, о великая госпожа. Я не посмею перечить богу, который пожелает этого, но объясню, что вы будете гневаться.

– Я буду гневаться, – задумчиво повторяет госпожа Шамирам. – И вот еще что, Саргон: мир смертных удивителен и загадочен для бога, но я хотела бы разобраться, кому все‐таки принадлежит твой сын – тебе или мне?

Я замираю у роскошной кровати, а Юнан сжимается сильнее, словно пытается сделаться меньше. Гнус у его ног умоляюще перебирает передними лапками.

– Вам, о великая госпожа. Как может быть иначе? – еще ниже склоняет голову Саргон. Его защитник вьет вокруг него кольца, то и дело становясь прозрачным.

– Правильно, смертный, – медовый голос богини сочится ядом. – Иначе и быть не может. Так почему на нем твой знак, а не мой? Юнан, покажи.

Помедлив, царевич негнущимися пальцами вытаскивает из-за ворота золотую печать. Саргон бросает на нее быстрый взгляд и снова смотрит на свои руки.

– Великая госпожа, всем в Уруке известно, что ваше покровительство оградит от…

– Ты глуп, смертный! – Госпожа Шамирам нетерпеливо притопывает ногой. – Что мне до того, кто в Уруке знает и что думает о моем покровительстве? Я хочу видеть на твоем сыне мой знак. Мой, а не твой! Так тебе понятнее?

– Да, моя прекрасная госпожа. – Саргон снова на мгновение закрывает глаза и, конечно, не говорит, что свой знак великие боги даруют только тому, кого собираются забрать в качестве жертвы. Госпоже это и так ясно. – Как пожелаете, великая богиня.

– Замечательно, – кривит губы госпожа Шамирам. Даже такая, высокомерная и злая, она – воплощение красоты. – Теперь скажи мне…

Она делает паузу, и Саргон рвано выдыхает, словно загнанный жеребец.

Госпожа Шамирам усмехается и продолжает:

– Отчего здания в моем городе такие неустойчивые?

Вздрогнув, царь поднимает на богиню растерянный взгляд, но тут же его отводит. Очевидно, вопрос стал для него неожиданностью.

– О великая богиня, молю простить глупого смертного, но… мне действительно не постичь смысл ваших слов.

– Глупый смертный! – вздыхает госпожа Шамирам. – Я сегодня вышла на прогулку в город. Здание – кажется, это была школа – рухнуло прямо у меня на глазах. Я недовольна.

Бледный Саргон соскальзывает с кресла на пол – на колени. Кланяется.

– Моя прекрасная госпожа, я выясню, в чем дело. – Его голос звучит внятно и ровно, словно царь не оправдывается, словно этот разговор ему не противен. – Уверяю, виновные будут наказаны. Больше подобное не повторится!

Госпожа Шамирам со скукой смотрит на него – словно червяк у ее сандалий по-прежнему мерзок, но что‐то в нем богиню интересует. Возможно, она и сама не знает что.

– Мне не нужно наказание виновных, Саргон, я хочу, чтобы школы в моем городе не падали. И еще я хочу, чтобы у всех горожан была вода. Чистая вода. Которую можно пить.

Саргон удивляется настолько, что даже поднимает взгляд на госпожу. И впервые начинает запинаться:

– Моя… г-госпожа… Я…

– Ты сделаешь, как я хочу, – подмигивает богиня. – Ты уже разозлил меня, Саргон. Поверь, ты не хочешь злить меня больше. Ах да, те дары, что ты мне отправил, – не шли мне больше ничего, лучше разберись с Уруком. Я хочу, чтобы жить в нем было удобно и хорошо не только знати. Каждый смертный здесь для меня важен. Не только тот, кто может принести мне дар подороже. Тебе ли не знать, сын садовника.

В глазах Саргона мелькает ненависть, и он поскорее утыкается лбом в пол. Его голос звучит глухо, но по-прежнему ровно:

– Да, великая госпожа.

– Молодец. И молись, чтобы твой сын подольше радовал меня. – Богиня окидывает Юнана оценивающим взглядом, и у меня сжимается сердце.

Не смотри на него так, не надо! Не делай ему больно!

Госпожа Шамирам продолжает:

– С ним я забываю о некоторых досадных вещах, так огорчавших меня ранее. О твоем предательстве, например. – Она вздыхает и добавляет капризным тоном, глядя в окно, где солнце светит сквозь листву винограда: – Скучно…

Юнан настороженно поднимает голову, а Саргон, снова сев в кресло, торопливо говорит:

– Великая госпожа, быть может, вас развлечет праздник?

– Праздник… Ты людям воду сначала дай, а потом празднуй, – поджимает губы богиня. Но видно, что ей интересно: глаза блестят, и на царя она смотрит без прежнего высокомерия, с любопытством.

Саргон кивает.

– Конечно, моя госпожа. Однако у посла Земли Черного Солнца завтра пир. Помнится, вам нравились иноземные диковинки, а господин Тут обещает, их будет множество. Если вы пожелаете оказать честь… – Он не заканчивает, просто смотрит в сторону богини, старательно не встречаясь с ней взглядом.

Госпожа Шамирам пару мгновений молчит, потом наклоняет голову и начинает наматывать черный локон на палец.

– Пи-и-ир. Что ж, я подумаю. А сейчас уходи, Саргон. Ты меня утомил. Мне скучно. А ты знаешь, что бывает, когда я скучаю.

Царь бросает в сторону сына короткий взгляд, в котором я с удивлением замечаю жалость. Потом встает с кресла и кланяется.

– Да, прекрасная госпожа. Благодарю, что почтили своим присутствием мой дворец. Я немедленно исполню все ваши приказания.

Богиня отворачивается. Царь уходит в полной тишине – пятясь и не разгибая спины. Зыркая по сторонам, на нем едет змей-защитник, раздувая свой яркий капюшон.

А когда дверь за ними закрывается, я вдруг слышу облегченный выдох, а следом – смех.

Глава 26

Настоящая

Лена

Мне страшно – до сих пор, хотя царь ушел, пусть он как будто поверил, пусть я победила. Меня трясет от смеха, вовсе не веселого. Просто со смехом уходит напряжение, в голове становится пусто и звонко, а из глаз брызжут слезы. Вот царь сейчас увидел бы – хороша была бы богиня!

Я смеюсь, не могу остановиться, а комната вращается – раз, другой, третий. Снова в нос ударяет медовый, приторный запах местных цветов – слишком яркий, причудливо-странный. В ответ живот сводит, к горлу подкатывает тошнота. Я хватаюсь за синий столик – тот оказывается прямо под рукой, неожиданно крепкий. Неужели каменный?

– Юнан, ты в‐видел? Видел? – Дура, как он мог видеть, он же… ох! – Юнан?

Царевич бросается на пол, закрывая голову. Прямо мне в ноги.

– Юнан? – От удивления пополам со страхом мне неожиданно становится легче. – Что?..

– Великая госпожа, – бормочет Юнан, – простите ничтожного смертного…

И комната снова принимается вращаться, только на этот раз вместе со мной. В глазах темнеет, но я кое‐как, на ощупь, добираюсь до кровати и падаю на подушки. Голос звучит слабо, невнятно, но в звенящей тишине его слышно:

– Юнан, что ты? Это же я. Ты поверил, да? Прости. Прости, пожалуйста. Я думала, ты меня сразу раскусишь. Думала, подыграешь. Пожалуйста, встань.

Царевич медленно поднимает голову: глаза стеклянные и блеклые, как у куклы, а на лбу морщинки, когда он подается вперед и напряженно прислушивается.

– Прости, – повторяю я и смаргиваю слезы. Или пот. А скорее и то и другое. – Я проснулась – тебя нет. Пошла искать. У дверей слышу – вы с царем ругаетесь. Что мне было делать?

– Хилина? – тихо спрашивает Юнан.

Мне чудится в его голосе отчаянная надежда. Что ж, понятно: если он поверил, что та Шамирам – с фресок и мозаик – вернулась, то наверняка решил, будто ничего хорошего ему это не сулит. А тут всего лишь я. Опять.

– Кто же еще? Встань, пожалуйста. – Я снова оглядываюсь, тяжело сглатываю. – Где мы? Это ведь не храм? Не помню там такой комнаты.

Юнан медленно, осторожно поднимается.

– Нет, Хилина, это дворец. Мы в гареме.

– Правда? – На меня опять накатывает волна паники. Я прижимаю руки ко рту, пережидая очередной приступ тошноты. В ушах стучит и звенит одновременно. – А как мы… Как мы оказались во дворце?

Царевич досадливо дергает уголком рта.

– А где еще нам быть? Ты потеряла сознание. Вокруг толпа, которая напрочь забыла о почтительности. Молись, чтобы все подумали, будто Шамирам все еще играет, потому так милостива, – добавляет он, понижая голос. – Конечно, нас забрали царские стражники.

Перед глазами встает вереница повозок от дворца к храму. Юнан сказал утром, это дары его отца. Что ж, куда меня могли отвезти царские стражники, как не к своему господину? Богиню, которая якобы притворяется, что потеряла сознание.

– А тебя… – Я запинаюсь, кое‐как выравниваю дыхание и продолжаю: – Тебя они не выслушали?

Не верю, что царевич так уж рвался во дворец. Впрочем, разве что это очередная интрига, которой я не понимаю?

– Меня? – Юнан усмехается. – Когда богиня молчит, а значит, согласна? Конечно, нет. Кто я такой, чтобы отдавать им приказы?

– Сын царя.

– Слепец, Хилина, обуза и ничтожество. Ты никак не запомнишь?

Комната опять вращается. Мне чудятся тени, они движутся, а некоторые даже сияют. Как тени могут сиять? Но у них получается.

– Юнан…

«…мне нехорошо», – я не могу это сказать. Не могу признаться, что мне плохо. Не могу попросить о помощи.

Снова тени танцуют, и одна из них – яркая, радужная – Лииса на коленях неподалеку от кровати. Она встревоженно смотрит на Юнана, потом на меня. Рядом еще одна тень, юркая, как крыса, она вьется и скользит по полу, тянет тонкие лапки, словно молит меня о чем‐то.

Мне и правда нужна помощь, потому что у меня галлюцинации. Теперь уже наверняка.

– Юнан? – Как же жалко звучит мой голос. Царевич хмурится, и я невольно поправляюсь, говорю совсем не то: – Это нормально для царя – встречать богиню в гареме? Наверное, стоило обидеться?

Господи, зачем я это спрашиваю, когда больше всего на свете мне хочется крикнуть: «Забери меня отсюда! Помоги! Спрячь там, где я могла бы отлежаться и все это – тени, звон в ушах, слабость и головокружение – исчезло бы».

Кажется, Юнан в ответ фыркает.

– Нет, не стоило, Хилина, даже богиня остается женщиной. А значит, ей место в гареме.

– Неужели? – вырывается у меня чужим, холодным тоном.

И эхом звучит в ушах отчаянное: «Моя госпожа, не гневайтесь! Это лучшие комнаты на женской половине. Умоляю, госпожа!»

В ответ тот же холодный – мой, но словно бы и нет – голос произносит: «Дзумудзи ты принял иначе, царь. Ты не запер его в золотую клетку – ты пригласил его на пир и отдал ему почетное место. Ты устроил игры в его честь, ты праздновал десять дней и ночей. А что же достается мне?»

Я откидываюсь на подушки, чувствуя, как волной в груди поднимается гнев – снова мой и не мой одновременно.

«Великая госпожа, я повелю усладить ваш слух музыкой, я призову прекрасных танцовщиц, дабы развлечь вас, о великая богиня. Я…»

«Ты сделаешь все это сам, – теперь мой голос сладок, как отравленный мед. – Ты станцуешь и сыграешь мне, царь. Сейчас».

Он исполнил мою волю – я же забрала его сердце. А после пришла к его сыну и спросила, усвоил ли он урок. То был другой царь, давным-давно – как же смертные считают годы? Столетия назад. И…

Я до крови кусаю губу – видение исчезает.

Это все слабость, мигрень и наверняка Дзумудзи. Неспроста я видела его, прежде чем потерять сознание. Конечно, это все он подстроил, наверняка заколдовал меня. Я уже убедилась, что здесь существует магия. Не смогла принять – но помнить‐то о ней стоит.

Я слизываю кровь, смотрю на царевича. И снова чувствую приступ паники.

– Юнан, а царь, – мне тяжело говорить, голос слабый и тихий, – ведь ударил тебя?

– Я ему перечил, – пожимает плечами царевич.

– Да, и у тебя была кровь. А… Куда она делась?

Юнан проводит пальцем по щеке, задевает рот. Снова пожимает плечами.

– Ты меня вылечила. Я должен быть благодарен?

Меня начинает трясти.

– Я?

– Ты колдунья, Хилина, – устало говорит Юнан. – Довольно притворяться, у тебя кошмарно получается.

– Но я не колдунья!

Юнан усмехается. А мой взгляд вдруг упирается в его грудь, скрытую под серым от пепла хитоном.

Снова воспоминание: другой юноша, красивее, спокойнее, чувственнее, целует меня, а я прижимаю руку к его груди, где сердце стучит так громко, что этот звук эхом отдается в ушах. Юноша… Нет, целая вереница таких, как он. Всполохи чувств мелькают в памяти, образы – быстро и ярко, как в калейдоскопе, пока не сходятся на одном: костяная шкатулка, полная сияющих звезд.

– Хилина, я заметил, – голос Юнана доносится словно сквозь толщу воды, – ты можешь заставить подчиняться. Ты очаровала Ралина и его друзей. Ты беседуешь с духами, и они покорны твоим приказам. Ты умеешь лечить – ты сделала это с ранеными детьми, а теперь и со мной. Это благородно, и я тебе благодарен, но настоящая Шамирам никогда бы так не поступила.

– Это все Дзумудзи. – Я трясу головой, пытаясь заставить видения – галлюцинации – исчезнуть. – Это он, не я. Ты мне не веришь?

Царевич молчит – впрочем, красноречиво.

– Это он, – повторяю я, а сама вспоминаю, как внезапно поняла: вот что надо делать. Словно чей‐то – мой? – голос сказал: «Просто прикажи, и мир послушается». Так оно и случилось. – Нет, это все неправда. Я бы так не смогла. Я обычный человек. Да разве я была бы здесь, если бы умела колдовать?!

– Как скажешь, Хилина.

«Это не мое имя».

Конечно, не мое, я же Лена.

Взгляд снова упирается в грудь Юнана. Нет ничего проще: подойти ближе, положить руку туда, где яркое, как солнце, – на самом деле куда ярче и жарче, – бьется сердце. Если сделаю это, мне станет легче.

Юнан снова подается вперед и сосредоточенно прислушивается.

– Хилина, с тобой все в порядке?

«Почему ты раньше не спросил? – думаю я, чувствуя себя так, словно шагаю с обрыва. По собственной воле. – Уже поздно».

А вслух говорю:

– Подойди ко мне.

И смотрю, как алая дрожащая нить тянется от меня к царевичу. Юнан медленно, словно нехотя, подходит, садится у моих ног. Я наклоняюсь к нему – обними, ну же. Разве не этого ты хочешь?

Он протягивает руки и прижимает меня к себе – сначала робко, потом все крепче и крепче. Я соскальзываю на пол и чувствую горячее дыхание на моих волосах, а руки – на спине.

В голове снова шепчет незнакомый голос, но слышится он почему‐то как мой: «Ты сделаешь все, что я пожелаю. Ты прав, царевич, я умею подчинять себе смертных. И теперь ты мой».

«Это так неправильно, – отвечает тихая, слабая, но все еще живая часть меня. Та, которая настоящая я. – На самом деле ни ему, ни мне это не нужно».

Только я вру себе, потому что как раз мне это нужно. Если бы я верила историям про вампиров, я бы уже представила себя одной из роковых клыкастых красавиц. Впрочем, кровь мне без надобности – хватает прикосновений.

И это ужасно, до безумия противно.

– Хватит, – выдыхаю я Юнану в губы и из последних сил дергаю алую нить. На пальцах остаются красные отметины, как если бы нить была не призрачной, а, например, шерстяной. И рвется она отнюдь не сразу.

Юнан тут же отшатывается и дышит загнанно – как, впрочем, и я.

– Хочешь позабавиться, колдунья, – найди себе другую игрушку!

Оставшись без опоры, я растягиваюсь на полу. И наконец признаюсь – задыхаясь и запинаясь:

– Мне п-плохо. П-пожалуйста, забери меня отсюда!

Свет меркнет.

А чуть погодя приходят сны.

Ночь. Я в храме – уверена в этом, хотя комната мне не знакома. Я словно призрак сейчас, но меня это совсем не пугает.

Юнан спит. Его черты во сне напоминают извивы змеиного хвоста на песке. Когда Дзумудзи злится, он зовет демонов пустыни – гигантских змей, которые проносятся по земле, сея разрушение и хаос. Изящные, грациозные и неутомимые, они пляшут, хохоча, пока смертные, посмевшие прогневить бога, захлебываются кровью… Ну-ну, тише, мой спящий царевич. Я не позволю им тебя тронуть. Никто, кроме меня, тебя не коснется.

Какая линия скул! Затаив дыхание, я прослеживаю ее пальцем. Красиво. Неужели Саргон и правда твой отец, царевич? Или мать зачала тебя от танцовщика? Некоторые евнухи в гареме вполне на такое способны.

М-м-м, нет, я чую кровь Саргона. Удивительно! Ведь ты совершенно на него не похож. Саргон высокий, крепкий, а еще страстный и жадный, точно воплощение брата моего Мардука. Ты же, царевич, напоминаешь мне Дзумудзи – тонкий, гибкий… Осторожный. Днем ты говорил: «Найди себе другую игрушку!» А я слышала не тебя, а моего мужа.

Всегда Дзумудзи – как же злит, что в каждом любовнике я вижу его!

Впрочем, с тобой, царевич, я пока не разделила ложе. И не забрала твое сердце. Ох, представляю, как Саргон, должно быть, растерян! Великая богиня обратила благосклонный взгляд на слепое ничтожество, безбородое, никогда не державшее в руках меч. Как такое возможно?

Саргон-Саргон… Тебе не понять. Нет, ты не глуп, но ум твой подобен копью: куда его бросили – туда оно и летит. Все твои мысли, царь, занимает власть, остальной же мир тебе недоступен. Нет, не увидеть тебе красоты, которую вижу я – в каждом. И в особенности – в твоем сыне.

Царевич улыбается во сне, когда мои пальцы касаются его губ – тонких, искусанных и желанных. Мой бедный, несчастный смертный, я могу сделать так, чтобы ты никогда не ведал страданий. Забвение царства Эрешкигаль приносит покой – мне ли не знать. Не его ли ты так жаждешь?

– Госпожа, не надо! – раздается полный мольбы голос.

Все очарование момента пропадает, сменяясь горечью, – словно вместо нектара я выпила яд.

За моей спиной на коленях стоит Лииса. Она протягивает руки, смотрит. Ядовитая. Вся она – взгляд, голос, даже почтительная поза. Я могла бы тотчас развеять ее в прах. Даже нет, в небытие! Но отчего‐то думать об этом горько.

Я отворачиваюсь. Духа-защитника царевича я искупала в благодати, он пьян ею и готов на все. Но эта девчонка благодати не получит.

– Еще хоть слово, – говорю я, и мой голос сочится ядом. Получай назад свою горечь, девчонка, посмевшая разочаровать богиню, и радуйся, что я одариваю тебя лишь этим! – Хоть одно-единственное слово, Лииса, и я вспомню, что язык духу вовсе не нужен.

Я слышу за спиной ее рыдания, и мое сердце сжимается от боли. Сладкой человеческой боли. Чувства смертных такие острые. Теперь они у меня тоже есть.

– Хилина? – шепчет царевич во сне, и горечь сменяется предвкушением.

Улыбаясь, я осторожно убираю его волосы со лба, снова прослеживаю изящную линию скул, соскальзываю пальцами на ключицы. Мой. Только мой… Видишь, Дзумудзи?

Он, конечно, смотрит – глазами обезьяны, замершей у окна. Дзумудзи, я изгнала тебя из моего города, но смотреть не запрещала. Я не настолько жестока – ведь ты так это любишь. Мой несчастный, вечно страдающий муж! Ты лелеешь свою боль, словно величайшее сокровище. Будь я покладистой, верной, скучной женой, ты бы, конечно, нашел другую пищу для тоски. Смотри же на меня и наслаждайся!

Я ловлю дыхание царевича – он тут же просыпается и замирает. Потом открывает слепые глаза и шепчет растерянно:

– Хилина? Это ты?

Как он обо мне узнал? Смертные не могут видеть духов. Впрочем, неважно. Наверняка он чувствует мед моей благодати, а еще – аромат дыхания бога, которое всегда для смертных сладостно. Он растерян и пока не готов броситься мне в объятия, ведь я сама отрезала ростки его страсти. Но это неважно – очень скоро и он будет плавиться в моих руках, как глина, из которой Мать с Отцом создали смертных. Его сердце затрепещет, а после он отдаст его мне и будет вечно счастлив.

Я наклоняюсь, чтобы коснуться его губ своими. О, как я люблю этот миг предвкушения, когда удовольствие еще впереди, но оно несомненно, и можно наслаждаться его предчувствием! Ты будешь целовать меня жарко и жадно, царевич, ты забудешь всех, кто был до меня, я стану твоей единственной, и сердце свое ты подаришь мне сам, как когда‐то мой муж, – не придется даже просить. Иди же ко мне, будь моим!

– Хилина? – увереннее зовет царевич. – Это ты?

– Нет, – шепчу я.

…И рывком сажусь на постели. Перед глазами покачиваются занавеси, на которых вышиты золотой нитью ягуары – и мое лицо. А в ушах все еще стучит сердце – мое или Юнана? И звук этот кажется сладчайшей музыкой.

Медленно, держась за столбики кровати – влажные от пота руки скользят по золотым головам ягуаров, так похожих на моего Ниншибуру, – я встаю и делаю неверный шаг в сторону гардеробной. Там у стены стоит огромное медное зеркало. Оно не такое, как я привыкла, но в нем все же можно разглядеть отражение даже глубокой ночью. Впрочем, луна сегодня яркая, и света от нее и от звезд вполне достаточно.

Я смотрю, и собственное – человеческое – сердце готово выпрыгнуть из груди. Из отражения на меня глядит она: великая богиня, госпожа Урука, любимая дочь Отца-Неба и Матери-Земли.

Я, Шамирам.

Глава 27

Одинокие

Лииса

«Смилуйтесь, госпожа! Зачем вам царевич? Он достоин, без сомнения, но разве мало вокруг других прекрасных мужчин? Молю, оставьте его, одарите вашей благосклонностью кого‐нибудь другого! Заклинаю, госпожа, я люблю его, я не смогу жить без него, не забирайте его у меня, прошу!»

Бесполезные, лишние слова. Мне велено молчать. Не так ли, великая госпожа? Глупый, ни на что не годный дух, которого ваш божественный муж вырвал с небосвода, очевидно, по одной лишь прихоти. Этот дух должен стоять и смотреть, как вы, госпожа, забираете у царевича сердце. Его жизнь для вас бессмысленна, для меня же она – всё.

Будь тихой, незаметной. Терпи, не чувствуй. Исполняй приказы. И молчи, молчи, молчи!

Скрытая густой тенью, я жмусь к стене, смотрю на богиню. Мне хочется кричать: «Ненавижу! Как же сильно я вас ненавижу!»

Госпожа оставила Юнана в живых – сейчас. Но в любой момент может передумать. Наши жизни в ее руках, и пусть моей она распоряжается как пожелает, но Юнан… Я сошла с ума. Да, я безумна, но за Юнана готова… готова даже…

Я готова пойти против бога. Это бессмысленно, глупо и невозможно. Но я это сделаю. Прямо сейчас.

Госпожа всхлипывает. Уже шагнув ей навстречу, я замираю, всматриваясь. Мне видна только спина, словно плащом, укрытая черными волосами, и тонкие белоснежные руки. Богиня держится за зеркало – изящные пальцы напряжены, голова склонилась, плечи подняты и дрожат. В смятении я касаюсь цепи, которой господин Дзумудзи приковал меня к богине. И словно окунаюсь в пламя. Отчаяние госпожи пеплом забивается в рот, душит. Я отшатываюсь, тороплюсь убрать руки – мне чудится на ладонях ожог.

Но почему? Что повергло госпожу в такое отчаяние? Неужели из-за Юнана? Или мои слова?.. Нет, невозможно: богиня не станет обращать на нас внимания больше, чем на пыль под ногами. Разве только нам удастся ее развлечь – что у Юнана, несомненно, получается лучше, чем у меня. Или прогневить – вот здесь первая я. Но что же тогда произошло?

Я смотрю на сгорбленную спину богини и молчу. Юнана я бы успокоила поцелуем. Я бы обнимала его, говорила, что он самый лучший, что все вокруг ошибаются – это они слепы, они ничтожества, они недостойны! Он бы не слышал, но угадал мое присутствие. И улыбнулся бы.

Но я не смею решиться на подобные вольности с богиней. И не хочу. Часть меня даже злорадствует: что бы ни расстроило вас, госпожа, – поделом. Теперь вы понимаете, что чувствую я. Вы успокоитесь, и причина вашего отчаяния, верно, исчезнет. Сам мир у ваших ног, ведь вы – великая богиня. Мне же о подобном могуществе даже мечтать не приходится. Я не могу защитить любимого от вас. Все, что мне дано, – смотреть, как вы плачете, и не пошевелить и пальцем, чтобы вас утешить.

Мелькает тень, от окна доносится шорох – юркая обезьяна, цепляясь за ставень, подтягивается и тяжело падает на золотой столик. Звенят флаконы, рассыпаются сушеные ароматические лепестки, взметается в воздух облачко пудры. Фыркнув, обезьяна спрыгивает на пол. Ее коготки тихо постукивают, пока она идет к зеркалу.

Скрытая тенью, я сжимаюсь в попытке стать меньше. У обезьяны глаза бога, вокруг золотистой шерсти вьется серая, как пепел, благодать. А изо рта доносится голос господина Дзумудзи:

– Маленькая смертная, как ты посмела заставить бога ждать?

Я растерянно смотрю на госпожу Шамирам. Смертная?

А обезьяна голосом господина Дзумудзи продолжает:

– Люди скудны разумом, мне известно это. Однако даже такая юная смертная, как ты, должна понимать: человеческое тело отторгает божественную суть. Неумно пытаться ее использовать.

Спина госпожи Шамирам выпрямляется. Но богиня не отпускает зеркало и не оборачивается, чтобы одернуть мужа. Почему?

Обезьяна садится, склоняет голову набок, скрещивает передние лапы.

– Впрочем, мне любопытно, – продолжает голос бога, – что бы ты стала делать с сердцем этого смертного, Хилина?

Вместо ответа госпожа всхлипывает.

Я совершенно перестаю что‐либо понимать.

– Бедная девочка, – после короткой паузы говорит господин Дзумудзи безо всякой, впрочем, жалости. – Ты вкусила божественной власти. Она сладка, особенно для смертных. Она вскружила тебе голову. Быть может, ты даже возомнила, что станешь богом! Это не так. Я напомню: сейчас у тебя лишь одна дорога – ко мне. Я терпелив, но лишь до поры. Я жду тебя в своем храме. Выдвигайся немедленно. Я поручу слугам доставить тебя быстрее, чем добрался бы смертный. Ты должна быть мне благодарна, ибо ты дала мне обещание и едва его не нарушила. С богом так поступать нельзя, Хилина.

Только теперь госпожа Шамирам оборачивается. По ее бледному неподвижному, как у статуи, лицу текут слезы.

– Нельзя?

Зато голос звучит спокойно. Так говорила бы, наверное, та самая статуя: тихо, равнодушно, ровно.

Обезьяна подается было назад, но тут же успокаивается. И голос господина Дзумудзи звучит так же ровно:

– Нельзя, маленькая смертная. Ты могущественная колдунья, однако…

– Колдунья? – выдыхает госпожа. – Я?

Обезьяна принимается перебирать лапками. А голос бога, помолчав, произносит:

– Ты потеряла рассудок, смертная?

Госпожа тихо смеется. Потом говорит – в ее голосе я слышу горечь, почти такую же, как у Юнана, когда он рассказывал мне о том, что узнал о намерениях царя отправить его в дар правителю Черного Солнца.

– Зачем я здесь, Дзумудзи?

Фыркнув, обезьяна отвечает голосом бога:

– Господин Дзумудзи, смертная. Не смей обращаться ко мне непочтительно.

Госпожа в ответ смеется – горько, со слезами в голосе. Потом запрокидывает голову и выдыхает:

– О Небо! – И тут же, вновь глядя на обезьяну, повторяет: – Зачем?

Голос господина Дзумудзи отвечает ей:

– Смертная из другого мира, не привыкшая почитать богов, – ты невежественна и груба. Я прощаю это тебе…

– Прощаешь? – перебивает госпожа и прижимает руки к груди. – Ты прощаешь? Мне? Дзумудзи!

Обезьяна склоняет голову на другой бок и снова молчит. Как и госпожа – какое‐то время. Потом богиня хмуро спрашивает:

– Ты смотришь на меня, Дзумудзи, – и кого ты видишь?

– Смертную колдунью, которая смеет общаться с богом так, будто равна ему. Ты ошибаешься, девчонка. Я милостив, но не терпелив. Еще немного – и ты пожалеешь о каждом сказанном тобой слове, – голос бога звучит ровно и снисходительно.

– Пожалею, – фыркает госпожа. – Значит, девчонка? Ты притащил меня сюда, Дзумудзи, и я хочу знать зачем.

Обезьяна на мгновение прикрывает глаза. Потом говорит тише и куда слаще:

– Ты желаешь узнать свою дальнейшую судьбу, смертная. Понимаю. Ты наверняка также хочешь знать, как сделать свою магию могущественной? Я расскажу тебе. Но для этого ты должна прийти ко мне в храм.

В ответ госпожа Шамирам смеется. Долго и с наслаждением. Вокруг обезьяны сгущается серая дымная благодать, но богиня не обращает на это внимания.

– А ты ведь хотел забрать мой Урук, Дзумудзи, – весело произносит госпожа.

– Этот город никогда не был и не будет твоим, смертная. Он принадлежит моей жене. Ты носишь ее дух внутри, но это не значит, что теперь ты получила в свои владения все, что принадлежало ей.

– Ах, я внутри ее ношу! – фыркает госпожа. – Ну да. А царевича ты в жертву пожелал чисто случайно. От избытка любви к жене, да? Шамирам же свинтила в подземное царство – так чего добру пропадать!

Обезьяна подается вперед, шерсть на загривке встает дыбом.

– Не смей. Говорить. О моей жене. Непочтительно!

Госпожа в ответ смеется. Это такой горький смех, что мне больно его слышать.

Обезьяна скалится.

– Смертная дева, когда ты придешь ко мне в храм…

– Я не приду к тебе в храм! – перебивает госпожа. – Я не желаю больше тебя видеть! И не дам следить за собой – довольно! Пошел вон из моего города! Чтоб духу твоего здесь не было!

Обезьяна морщится, словно от боли.

– Хилина, ты…

– Убирайся!

Услышав слово, обезьяна оседает на пол, как пустой мешок. Но тут же вскакивает и, вереща, бросается к окну. Тихий шорох коготков, стук деревянной створки, шелест листьев – и тени успокаиваются, замирают в лунном свете, более ничем не тревожимые.

Госпожа Шамирам выдыхает. Слезы текут по ее лицу, когда она запрокидывает голову, а из горла вырывается тихий стон. Я смотрю и удивляюсь: даже отчаяние великой богини выглядит изящным, даже здесь она прекрасна.

Конечно, мне следует ее утешить. Я должна подойти, встать на колени. Обозначить почтительность. Ни в коем случае не спрашивать, что значил этот разговор, – у богов свои игры, и ничтожного духа они не касаются.

Но кровь… Я же видела у госпожи кровь. И не раз! Это не образ, не иллюзия, это была правда – настоящая кровь, как у простых смертных. Выходит, госпожа?..

– Лииса.

Я вздрагиваю.

– Д-да, моя госпожа.

Богиня грустно качает головой. В ее глазах легко читается боль.

– Не нужно меня так называть.

– Как вы желаете, чтобы я вас называла?

Она не отвечает – вытирает слезы, опускает взгляд на цепь. Усмехается. Потом берется за нее обеими руками и тянет в разные стороны.

Беззвучно, в полной тишине цепь рвется. Я смотрю на тающие, словно дым, звенья и не понимаю ровным счетом ничего.

– Ты свободна, Лииса, – тихо говорит госпожа. – Как и должно быть.

Свободна? Я? Но… Что это значит?

– Моя госпожа?..

– Пожалуйста, оставь меня, – перебивает богиня.

– Но…

– Иди же.

Я повинуюсь. В конце концов, такова воля богини. Что‐то царапает меня внутри, что‐то очень человеческое – вина? стыд? сочувствие? – когда, уходя, я замечаю, как госпожа Шамирам оседает на колени, а потом утыкается лбом в пол, точно обычная смертная.

Сломленная и беспомощная.

Потом я вспоминаю, что передо мной великая богиня, могущественная госпожа Шамирам, слову которой покорен весь мир. А приговоренный к смерти по ее прихоти Юнан в своих покоях нуждается в утешении своей Фейхи.

Теперь я ухожу с легким сердцем.

Хилина

Все наконец встает на свои места.

Это похоже на дверь в подвал – в Сочи бабушка часто грозилась меня там запереть. А когда она готовила, я бегала туда за забытыми, но очень нужными на кухне продуктами. Бабушка постоянно что‐то забывала – уверена, специально. А потом ругалась, что я слишком медленная, а матери, которая научила бы меня правильно, а точнее, мгновенно добираться до подвала, снова нет дома. Я даже стыдилась поначалу, хотя, казалось бы, чего? Мама не умеет телепортироваться.

А вот я теперь, наверное, умею. Или нет? Хм. Воспоминания Шамирам скрыты за этой дверью. Сотни, даже тысячи лет, думать о которых сейчас страшно. Дверь приоткрыли – из-за нее пахнет медом, пряностями и скукой. У последней приторно-кислая вонь: пот, едва прикрытый ароматическими маслами. Примерно так пахнет и от меня, когда я просыпаюсь на полу посреди осколков флаконов и комочков пудры. Меня мутит от мысли, что придется встать и как‐то дальше жить.

Но я встаю. Медленно, сначала на четвереньки, потом, переждав приступ головокружения, на колени. А после, держась за стену, – на ноги. Пошатываясь, подхожу к зеркалу, смотрю и выдыхаю.

Да, я была той похотливой стервой, которую в Уруке изображают едва ли не на каждой стене, перед которой падают ниц и от которой ждут гадости. И что? Это в прошлом. В моей власти стать такой, какой я сама себя устраиваю. Сейчас в зеркале – это тоже я. Не статуя, не идея, не дух. Я.

Страха больше нет. Ха, Дзумудзи с его играми пусть катится к… Отцу – или где он там обожает проводить время? В своем ледяном храме, подглядывая за мной? Больше нет. Я не позволю. У меня теперь есть сила – да что там, всегда была! И я знаю, как ею пользоваться.

Этот медовый аромат, которым пахнет здешний воздух, – это не духи`, не цветы и даже не разлитые масла. Это моя благодать. Она повсюду, и я помню, что в этом мире – в моем доме – это валюта, за которую можно купить верность ду́хов. Это настоящий рог изобилия, если быть с ней аккуратной.

Чего еще я боялась? Остаться здесь навсегда? Ха! Мне больше не нужен Дзумудзи, чтобы вернуться. Я придумаю способ, если захочу.

А я хочу?

Что еще? Саргон узнает, что я человек? Саргон? Ха-ха, Саргон! С тобой, царь, я еще побеседую. У меня целый список претензий, прямо как у Дзумудзи ко мне. Ты, конечно, дрожишь от страха, царь, и теперь я помню почему. Наверняка представляешь, что я сделаю с тобой, когда милость мне надоест. Ты боишься – но боишься недостаточно. Вчера твои слуги привезли меня к тебе во дворец, а не в храм, как следовало. И поселили в гареме, словно какую‐то наложницу! Да, когда ты был мне нужен, Саргон, я позволяла тебе и не такие вольности. Но теперь этому пришел конец.

Кутаясь в благодать, как в плед – хотя в местном климате уместнее сравнение с полотенцем, – я выхожу на балкон и дышу полной грудью. Солнце только‐только встало (ты видишь меня, Уту? Приветствую, брат!), на горизонте еще дрожит золотистая дымка, а небо уже бездонно-синее, точнее любого синоптика обещает жару. В Иштарии сейчас лето, так что неудивительно. Я помню, да, теперь помню – здесь бывает и зима. Дождливая, иногда даже прохладная. Время сестры моей Эрешкигаль.

А сейчас мое. И думать не хочется больше ни о чем. Только смотреть на раскинувшийся внизу сад и город за ним. Мой город. Я дома! Я наконец‐то дома!

Отец-Небо, ты видишь меня? Я вернулась.

– Сорвется! – вдруг скрипит совсем рядом чей‐то голос. – Ай, сорвется!

Вздрогнув, я оборачиваюсь.

По карнизу слева, прямо над постом стражи, цепляясь за стену, медленно идет Юнан. Он облит солнечными лучами, его хорошо видно, но я все равно на всякий случай протираю глаза. Рядом, балансируя хвостом, топчется крыса. Громадная, величиной, наверное, с теленка. Это ее голос я слышала.

– Сорвется! – стонет она. Или это он? – Сейчас точно сорвется!

Бледная до синевы Лииса мечется рядом. Крыльев у нее нет, но в воздухе она держится прекрасно. Неудивительно – бывшая‐то радуга. Дзумудзи знал, кого отправить ко мне на службу. Лииса тянет к Юнану тонкие руки, потом прижимает их то к груди, то ко рту. Живое воплощение отчаяния. Да уж, я бы тоже пришла в ужас, если б предмет моей любви вышел за окошко погулять. Слепой.

Медленно выдохнув, я щурюсь и сосредотачиваюсь. Медовая нить коконом закручивается вокруг царевича, и тот ступает увереннее, а Лииса, прижав руки к груди, кланяется мне.

– Сорвется, – бормочет крыса. Ее черный носик дергается, рот открывается, и тонкий змеиный язычок слизывает капли благодати. Распахнув глаза, крыса смотрит на Юнана, потом на меня и выдыхает: – Ох, великая госпожа, благодарим за вашу милость!

А глазки при этом жадно блестят: мол, а мне вкусняшку?

Защитники – отражения смертных в мире духов. Защитник Юнана – крыса. Наверное, мне стоит задуматься.

С усмешкой я протягиваю руки и говорю:

– Слева от тебя перила на расстоянии шага.

Юнан вздрагивает, замирает. Я окутываю его благодатью, мысленно прошу успокоиться. Ты нужен мне, ты мне нравишься. Пожалуйста, не делай глупостей.

– Юнан, спускайся, пожалуйста. Нам надо поговорить.

Сейчас царевич кажется мне другим. И не только потому, что одет как раб и балансирует на карнизе. Просто раньше он был для меня несчастным, страдающим парнем с самооценкой ниже плинтуса и поистине царским гонором. Сейчас я вижу юношу, который родился про́клятым, но не сдался и сумел дожить до своих… Сколько ему? Восемнадцать? Девятнадцать? Как ему это удалось – при Саргоне, который помешан на собственном совершенстве? Какой бог хранил тебя, Юнан?

Помедлив, царевич все‐таки поворачивается ко мне и прыгает – неуклюже, прямо в мои объятья. Погорячилась я насчет перил на расстоянии шага. Мой шаг короче.

– Хилина? – выдыхает Юнан, лежа на мне. И тут же, невероятно меня удивляя, спрашивает: – Очень больно?

– Не очень. Но ты с меня все‐таки встань.

Он торопливо поднимается. Чуть снова не теряет равновесие, хватается за перила. Рядом уморительно скачет его крыса. М-да, даже сердиться не получается. На саму себя. Но я все равно говорю:

– Ты сдурел? Ты царевич, гимнаст или кто?!

Юнан крутит головой, напряженно вслушиваясь. Тонкие руки с паучьими пальцами скользят по перилам.

Я сглатываю, поправляю тонкое льняное платье, которое приспособила здесь под ночную сорочку.

– Пожалуйста, не делай так больше.

Юнан прижимается к перилам спиной.

– Меня заперли по твоему приказу? Что ты от меня хочешь, Хилина?

«Если он и спятил, то все же не окончательно, – с облегчением думаю я. – Раз говорит со мной, а не пытается снова сбежать».

– Не нужно пытаться меня заколдовать, – добавляет царевич. – Скажи, чего ты хочешь, я это сделаю. Моя жизнь и так в твоих руках, Хилина. Я говорил это и повторю снова. Таковы наши традиции. Не нужно во мне сомневаться.

Его крыса смотрит искоса, словно никак не может решить: упасть ниц, как и положено духу в присутствии бога, или броситься защищать своего человека. Это тоже кое-что о Юнане говорит. Например, сейчас он лжет и пытается выиграть время, а еще готов на все, лишь бы выжить. Даже напасть на страшную колдунью. Храбрый юноша.

Ты нравишься мне, царевич. Я буду полной дурой, если и впрямь ненароком заберу твое сердце. Зачем – ведь я хочу твою дружбу. Ты мне нравишься, я восхищаюсь тобой. Пусть ты и колючий – твоему защитнику превратиться бы не в крысу, а в ежа. Но, очевидно, ты скорее укусишь исподтишка, чем спрячешься от мира за броней. И это мне тоже очень нравится. Ты как Саргон – только без его самолюбия и самоуверенности. А значит, куда умнее.

– Юнан, обещаю: что было этой ночью и вчера днем – никогда не повторится, – говорю я тихо, ровно, не делая попытки подойти. – Моя сила вышла из-под контроля, иногда это случается. Но очень, очень редко. И больше, уверена, не повторится. Поэтому прошу тебя, не делай глупостей.

Царевич усмехается.

– Значит, теперь ты не отрицаешь.

– Что именно?

– Что ты колдунья.

Я вздыхаю. Лучше так, чем богиня. Если признаюсь, что была раньше Шамирам, он, наверное, просто сиганет с балкона, не дослушав, потому что Шамирам не стала бы его слушать. Шамирам смертный мужчина был нужен только для одного – и я совершенно не хочу вспоминать, как это происходило.

Сейчас все иначе. Сейчас я другая – вот на этом и остановимся.

– Колдунья. Да. Но моей магии бояться тебе не нужно. Мы же союзники. Верно?

Он хмурится. И внезапно говорит:

– Да, пожалуй, так лучше.

– Лучше?

– Что ты не обычный человек. Было бы странно, если бы Дзумудзи воспользовался простой смертной. – Я морщусь, слыша это имя, но Юнан, конечно, не видит. Он продолжает: – Если царь усомнится, если узнает, что ты не богиня, а всего лишь человек, ты пропала. Мы пропали. Но раз ты колдунья, то мы действительно сможем его обмануть. Да. Так и впрямь лучше.

Я невольно смеюсь. Не могу удержаться. Давай, царевич, пугай меня Саргоном, который сам наверняка дрожит от страха.

– Хилина, это вовсе не смешно. Подумай…

– Без меня тебя убьют, – перебиваю я. – Ты прав: это вовсе не смешно. Между прочим, в чей храм ты собирался бежать?

Царевич снова вжимается в перила и дрожащим голосом переспрашивает:

– В храм? О чем ты, Хилина?

– Помнишь, ты предлагал побег? В чей храм ты бы меня продал? Кто тебе покровительствует, Юнан?

Целое мгновение мне все‐таки кажется, что он бросится с балкона вниз. Я укутываю его благодатью, стараясь не обращать внимания на уморительную крысу, которая так и топчется между нами. И на Лиису. Перед ней я чувствую вину – за Дзумудзи. А еще эта радуга мне тоже нравится. Не понимаю почему. Может, это ностальгия по Золушкам – я все‐таки любила эту работу, или меня восхищает любовь духа к человеку. Это почище Ромео с Джульеттой, которые друг с другом хотя бы поговорить могли.

– Ты внезапно заинтересовалась нашими богами, Хилина? – спрашивает Юнан. И отпускает перила. Нет, не прыгнет. Я тоже ему нужна, причем куда сильнее, чем он мне. Попробует договориться.

Я вздыхаю.

– Нет. Просто любопытно, куда ты собрался бежать – слепой, по крышам. И я не приказывала тебя запереть. Ни в коем случае. Юнан, моя неуклюжая магия тебя напугала – прости. Но ты все еще единственный, кому я в этом мире доверяю. Прошу, не бросай меня здесь.

Он горбится, а я в упор смотрю на его защитника. Давай, крыса, тебе‐то уж точно невыгодно, чтобы твой человек свернул шею. Вам у Эрешкигаль не понравится, зуб даю. Мне не понравилось.

Бр-р-р, не вспоминать, ни в коем случае не вспоминать!

– У меня нет покровителя, – наконец отвечает царевич. – Кроме тебя. Ты права: без тебя меня, скорее всего, убьют. – Он мгновение молчит и кажется сломленным, раздавленным этой правдой. Я прекрасно его понимаю: доверять страшно. Но Юнан справляется. Он поднимает голову и спокойно продолжает: – Если приказ запереть меня был не твой, Хилина, тогда ты должна поговорить с Верховной жрицей.

А вот и царственный тон прорезался. «Должна…»

«С удовольствием, – думаю я. – Совсем тут без меня распустились».

– И все это нужно повернуть в нашу пользу, – добавляет Юнан. – То, что было ночью. И вчера. Еще нам давным-давно нужны ягуары. Можно найти ручных. Я что‐нибудь придумаю. Ты же не боишься больших хищных кошек, Хилина?

Ягуары. Я невольно оглядываюсь, готовая увидеть Ниншибуру, и сердце сжимает тоска. Нинь, верный мой, подожди еще немного. Я приду за тобой. Только пойму, что происходит, – и обязательно приду. Прости меня, я была такой эгоисткой!

– Не боюсь. Но не торопись, большие хищные кошки не самая серьезная наша проблема.

– Согласен. Шамирам давно забрала бы мое сердце, – голос царевича звучит встревоженно. – Нужно чем‐то объяснить твое внимание к ничтожному слепцу. Хилина, дослушай! Это важно. Шамирам всегда выбирала красивых мужчин. Я же…

– Но ты тоже красив! – вырывается у меня.

Юнан фыркает.

– Да, я слышал, как ты вчера доказывала царю, что я достоин и ценен. Хилина, ты не понимаешь. Возможно, там, откуда ты родом, порядки другие, но у нас богиня, которая долго играет с калекой, вызывает вопросы.

– Какие еще вопросы? – Я старательно убираю из голоса эмоции, хотя внутри все пылает от гнева. Со мной и раньше случались подобные вспышки, и, если честно, я думала, это темперамент такой, холерический. Теперь понимаю.

– «Что великая госпожа Урука в нем нашла», разумеется. – Юнан улыбается. – Хилина, сколько человек ты можешь заколдовать?

– Э-э-э… – И впрямь – хотела бы я знать. То есть это же не считается колдовством – мой взгляд и все остальное. – Ну, я могу сказать сл… А зачем?

– Чтобы мы успели сбежать, разумеется! – Царевич едва ли не смеется.

А вот я смеюсь. Сбежать? О нет, я никуда больше сбегать не собираюсь. Но Юнану говорю, конечно:

– Успеем. Только прошу, если решишь уйти, возьми меня с собой, ладно?

Улыбка Юнана тает.

– Да. Но никакого колдовства, Хилина. Не со мной. Пообещай.

– А лечить тебя можно?

– Никакого.

Я вздыхаю. Что ж… В любом случае это не колдовство. Колдуют иначе. Мне Эа рассказывала: людям для этого нужны обряд, кровь и что‐то там еще. Ах да, свитки, книги. Так что я даже не солгу.

– Обещаю. Никакого колдовства. Мне очень жаль, Юнан, прости меня. Я не понимала, что делаю. Клянусь.

Он мгновение колеблется, потом подается ко мне.

– Ты еще очень юна, Хилина. Пони…

Я обнимаю его, не стесняясь ни того, что я грязная и потная, ни того, что от меня наверняка воняет. Полуголый Юнан в рабской одежде сейчас ничуть не лучше.

– Прости меня, я больше не буду. Ты мне веришь?

Он дергается было, но потом – и это удивительно – обнимает меня сам. Не как ночью или вчера – в этом нет эротического подтекста. Мы просто два одиноких, запутавшихся человека. Богиня и сын царя. М-да.

– Верю, Хилина.

И я выдыхаю в ответ:

– Спасибо.

Удивительно, но мне и правда становится легче – как будто я уже забрала его сердце и выпила силу, как делают созданные Уту духи, нынешние боги Черного Солнца. Правда, сердца они не трогают. Я даже кладу на всякий случай руку Юнану на грудь – и поскорее отнимаю. Сердце на месте, заполошно бьется. Почему же тогда мне так легко?

– Ты должна поговорить с Верховной жрицей, – напоминает Юнан.

Я отстраняюсь.

– Конечно. Прямо сейчас. И вот что, Юнан: ты замечательный. Не верь никому, кто скажет обратное. Они глупы и слепы.

Это смешит его до икоты. Я ловлю настороженный взгляд Лиисы и качаю головой. Защитник-крыса, пьяный от моей благодати, падает на пол лапами кверху – это значит, Юнан тоже сдался. Временно, разумеется. Но это пока.

А сейчас и впрямь нужно объяснить жрицам, кто тут госпожа.

Ну, Урук, держись: твоя хозяйка вернулась. По этому случаю, разумеется, нужно устроить праздник. Я дома и хочу пировать! Боже, Небо, как я хочу наконец расслабиться! Что там Саргон говорил вчера про чей‐то пир? То что надо.

Будем пировать!

Глава 28

Расколотая

Хилина

Как‐то раз мы с Тёмой стащили из подсобки кафе бутылку шампанского – Тёме исполнилось шестнадцать, и мы решили отметить его день рождения по-взрослому. Шампанское оказалось некрепким и не особенно вкусным, но это был первый раз, когда я почувствовала себя пьяной. Сначала в голове шумело, а самоконтроль ослаб. Я чуть было не посмотрела Тёме в глаза, он чуть было меня не поцеловал. Чувство легкости длилось недолго – часа два или три. Потом нам влетело от Андрея, а до меня дошло, что я нравлюсь Тёме не только как друг. Мы едва тогда не разругались.

Сегодня мне кажется, что я выпила сразу три или четыре бутылки шампанского. Голова кружится, я сама себе кажусь всемогущей. А что? Захочу – Юнана царем сделаю. Захочу – с Саргоном поквитаюсь. Пусть он только скажет, что богиня ненастоящая, – я ему покажу!..

В то же время часть меня приходит от подобных мыслей в ужас.

Все не ладится с самого утра. Верховная жрица – как там ее? ах да, Рамина – при первом же признаке божественного недовольства бросается мне в ноги и клянется, что хотела как лучше. Дескать, госпожа, как так, ведь ваш любовник первый начал. Мало того что, скотина неблагодарная, не оценил вашей милости, так еще и сбежать ночью пытался! Да-да, рабов подкупил, они обещали вывести царевича из Старого города. Мерзавец!

Я ловлю себя на мысли: вот бы превратить эту смертную в пыль! Тогда она сразу заткнется и перестанет действовать мне на нервы. Или нет – в насекомое. Чтоб с наслаждением потом раздавить.

Шамирам бы даже раздумывать не стала. Жрица, пусть и Верховная, смеет оправдываться, вместо того чтобы слушать божественное желание? Пусть отправляется к Эрешкигаль и там голосит сколько угодно – прислужники моей мрачной сестры все равно глухие.

Лена, наоборот, вежливо и очень осторожно уточнила бы, что она может сделать и как объяснить, чтобы в будущем госпожа Рамина не запирала царевича, потому что лучше быть порядочной, внимательной и тактичной, если хочешь оставаться в безопасности. Конфликт – это поражение. Сколько раз я спорила с мамой, бабушкой, учителями в школе, одноклассниками и так далее? К чему‐нибудь хорошему это привело? Нет.

Я ограничиваюсь обещанием: еще раз подобное произойдет, и Верховной жрице не поздоровится. Она не показывает удивления и, конечно, заверяет, что никогда больше не посмеет своевольничать. Но мне кажется, начинает что‐то подозревать. Неужели без бури и парочки молний, как привык Дзумудзи, меня и слушать здесь не будут?

Кстати, о Дзумудзи. Его духи исчезли из Урука. Я не сразу это замечаю – еще бы, вчера я о них понятия не имела. Сегодня зрение иногда плывет, и я вижу то, что человеческий разум осознать едва ли способен. Тени. Чудовища. Психоделика какая‐то. Как в индийской мифологии: шесть рук, кожа немыслимого цвета, голова зверя, туловище человека – и это еще более-менее. Есть… эм… образцы и похуже. Раньше Шамирам это не волновало. Как Лену не волновали, к примеру, пауки. Да, на людей не похожи. Но это же пауки.

Но это же духи.

Так вот, когда я разбираюсь, что к чему, то понимаю: прислужники Дзумудзи ушли недалеко. Их след хорошо виден за городскими стенами. И если утром они просто там есть, то к полудню еще и развивают бурную деятельность. Для людей это похоже на бурю. Странную, с десятком вихрей и молниями бурю. В городе при этом ярко светит солнце.

Господи ты боже мой, почему этот истерик не может оставить меня в покое?!

С Юнаном дело обстоит не лучше. Он прямо за завтраком заявляет, что ни на какой пир я не иду. С ума сошла? Тем более у Тута – это попросту опасно! Я же себя выдам. И кому – посланнику Черного Солнца! Он жуку-скарабею поклоняется. Навозному жуку, Хилина! Говорят, он рабов ему в жертву приносит. Хочешь подробности?

Я прошу не портить мне аппетит. Потом признаюсь: мне плевать, кто и кому поклоняется. Помню я того жука – молодой бог, бывший дух. Кто‐то из наших же его и возвысил. Наверняка Мардук – это в его стиле. Лет сто назад скарабей перебрался в Землю Черного Солнца, потом его оттуда в пустыню вроде бы выгнали. Уж с такой‐то мелочью я как‐нибудь справлюсь.

«Как?» – интересуется в голове Лена. Правда, шепотом, и я от нее отмахиваюсь. Как‐нибудь.

За обедом Юнан называет меня упрямой ослицей. И тоже выглядит как будто удивленным, когда я в ответ смеюсь, а не обижаюсь. Поняв, что переубедить меня не получится и угрозы не действуют, он принимается перечислять красоты Урука. «Хилина, даже морское путешествие лучше, чем пир у Тута!»

Много ты понимаешь, царевич! Шамирам помнит, как ей нравились пиры. Там можно танцевать и заглядываться на красивых смертных. А Лене хочется оказаться на вечеринке, откуда не придется уносить ноги, потому что парни сходят с ума от вожделения, а их девушки бесятся от зависти. Я же мечтаю забыться и побыть наконец собой, а не разрываться между Леной и Шамирам, смертной и богиней.

Было бы еще неплохо понять: а я‐то теперь кто?

На закате, спускаясь к паланкину, вижу за городскими стенами зарево – слуги Дзумудзи разошлись не на шутку. Царапает мысль: сколько людей, которых буря застигнет в предместье, погибнет сегодня из-за меня?

Лена требует бросить все и бежать успокаивать духов. Шамирам напоминает, что это вряд ли поможет – скорее всего, меня перенесут в храм к Дзумудзи, а буря продолжится. «В назидание». Очень в стиле Дзумудзи.

Я залезаю в паланкин и думаю, что на пиру отдохну и уже тогда решу, что делать. А еще – может, оно само как‐нибудь решится? Дзумудзи перебесится. Не станет же он устраивать конец света? Побоится Матери.

При мысли о ней меня охватывает такая тоска, что весь путь до дома Тута (метров сто) я молчу. Юнан тоже молчит и выглядит задумчивым. Зачем он здесь?

«Хилина, ты решила, что я оставлю тебя одну?» – сказал он мне за обедом.

«Ну да, позориться в одиночку скучно», – усмехнулась я. Он не улыбнулся.

Меня даже платье не радует – золотые цепочки искуснейшего плетения давят на плечи и натирают грудь. А на подошве сандалий я в последний момент замечаю лазурных змеек – символ царского рода Черного Солнца. И я их, получается, ногами попираю. Не идти же переобуваться!

Вдобавок, как только паланкин вносят в ворота, гремит гром. Ненормально долго, минуты две. У меня потом звенит в ушах и стреляет в висках. Даже странно видеть чистое звездное небо.

Чертов Дзумудзи!

Саргон

Худшее, что может сделать военачальник перед сражением, – это недооценить противника. Однажды такая ошибка едва не стоила мне жизни. Я запер войско царевича Гуде́и в долине – плоской, как блюдо. Она просматривалась со всех сторон, и у меня было преимущество – высота. Что могло пойти не так? Люди Гудеи устали, у них не было коней и обоза, который за пару дней до этого захватили мы. Всего‐то и нужно было сжать кольцо окружения, чтобы лысые потаскухи из Черного Солнца передохли все до единой.

Река. Я не учел проклятую реку и глупо дал царевичу время – думал позволить моей армии отдохнуть, насладиться едой и вражескими женщинами из обоза, а Гудею я хотел поморить голодом. Несколько дней мы праздновали, а люди Черного Солнца сидели в долине. Мы обменивались послами, ловили соглядатаев. Наконец я решил: хватит.

Господин Мардук тогда отвернулся от меня – боги не благоволят глупцам. Все эти дни люди Гудеи меняли русло реки. Многого не нужно, чтобы коннице стало не проехать. Я еле унес ноги в тот день – и мне еще повезло.

Отчаянный мальчишка был Гудея – шестнадцать лет ему исполнилось, когда мы отдали его Мардуку. Пусть же он служит нашему богу верно!

Меня не отпускает неприятное чувство, и я не хочу признаваться даже себе, что это страх. Кажется, я совершил ту же ошибку снова. Как бы она опять не стоила мне жизни.

В полдень начальник моей личной стражи докладывает, что слепой царевич, позор моего рода, передал сообщение во дворец. «И как же?» – удивляюсь я. Любовники Шамирам принадлежат лишь ей. Если желаешь отдаться богине, будь готов забыть про внешний мир – если, конечно, твоя госпожа не захочет иного. Она бывает благосклонна, как случилось со мной, бывает щедра, если захочет исполнить твое желание. Капризы Шамирам непредсказуемы. Пожелает она, и ты станешь царем, сможешь даже держать гарем. Но чаще мужчины уходят к ней в храм и не возвращаются.

Другими словами, вряд ли Шамирам поинтересовалась, не хочет ли ее новая игрушка написать во дворец. И уж конечно, не предоставила ему любезно посланника.

Однако сообщение было отправлено – не с кем иным, как с моим же соглядатаем. Как слепец распознал его среди других комнатных рабов – не понимаю. Еще удивительнее сообщение: «Великая госпожа желает почтить своим присутствием дом посланца Земли Черного Солнца». И все. Стоило ли ради такого трудиться? Я же буду на пиру и, конечно, увижу богиню. Неужели мальчишка решил показать мне, что он это может – найти моих людей и заставить их делать, что ему угодно? Или здесь что‐то еще? Великая богиня не отдаст слепцу венец, но может поставить над всей Иштарией, а меня сделать марионеткой на троне.

Нет, не бывать этому. Очевидно, я ошибся насчет щенка. Но все поправимо, и пир у Тута прекрасно подойдет. Кого станет винить богиня, если ее игрушка захлебнется кровью? Конечно, хозяина, тем более из Черного Солнца. На меня подозрение не падет – великая госпожа не станет разбираться, кому это выгодно. К тому же вряд ли она полюбила мальчишку так крепко, что станет долго гневаться. Я пришлю ей с десяток других. Слепых, если она того пожелает.

Теперь, когда я знаю, что Шамирам проглотила наживку – еще бы, скучно, наверное, сидеть без пиров у Эрешкигаль, – я обязан это использовать. Царю до́лжно приветствовать богиню, и я сделаю это перед воротами в дом Тута, первым – до хозяина. А потом введу ее в пиршественный зал, словно это мне благоволит Шамирам, а не слепому недоразумению, которое уже показывает зубы.

Нет ничего проще: Тут всегда заставляет гостей ждать у порога. Первое время я злился и входил раньше, чем он успевал соблюсти традицию приветствия. Глупо – это выставляло не в лучшем свете меня, а также давало возможность Туту высмеивать всех иштарцев. «Чего ждать от варваров, которыми правит садовник! Никаких манер. Шел бы лучше в хлев – там ему привычнее». Он пишет это в донесениях своему царю, но хуже того – распускает слухи по городу. Мелкий жук, глист, поедающий львиную тушу изнутри. Будь он навеки проклят!

Но пренебрежение Тута позволяет мне словно бы случайно столкнуться с паланкином Шамирам у самых ворот.

Нельзя смотреть на великую богиню. Не только потому, что непочтительно, – это еще и опасно. Одного взгляда на выходящую из паланкина Шамирам достаточно, чтобы я забыл и ее вздорный нрав, и свою ненависть. Склониться перед ней кажется счастьем. Поцеловать подол ее платья – кощунством. Милостью – коснуться пальцев ее ног. Прекрасная, великая госпожа, что я могу для вас сделать?

Наваждение проходит внезапно – с новым раскатом грома. Я вспоминаю донесения стражи: за стенами Урука ярится буря. Не иначе как божественные супруги снова ссорятся, а страдают, как обычно, смертные. Кого потом обвинят люди? Царя. Не богов же! Боги непогрешимы, не должно быть даже мысли, что они похожи на нас – так же ссорятся и имеют такой же вздорный нрав. О нет, нельзя так даже думать.

Шамирам гладит меня по щеке и улыбается.

– Хватит, Саргон. Встань. Помнишь? Я не люблю мужчин на коленях. Тем более тебя.

Я нащупываю кольцо с шипом – теперь на нем нет яда. Боль отрезвляет.

– Да, великая госпожа. Как прикажете.

Шамирам оглядывается. Уже не царственно, а словно юная любопытная девица, что упросила отца взять любимую дочь на пир. Юнан за ее спиной держится неестественно прямо. Тянет голову, прислушивается. Слепое ничтожество.

– Какой любопытный дом, – голос богини льется медом. – В Земле Черного Солнца теперь все такие?

Правильнее сказать, уродливый – плевок на земле Иштарии. Но Шамирам смотрит на этот длинный одноэтажный амбар с узкими оконцами, расписанный ярко и безвкусно, словно кабак, и улыбается, как будто он ей по душе. Небо, только бы не приказала построить такие по всему Уруку! За ночь. С нее станется.

За разноцветными колоннами перед входом наконец появляется Тут со свитой. Как только не сгибается под тяжестью ожерелья – оно аж до голого пуза свисает! От приторной улыбки посланца Черного Солнца у меня простреливает виски, а великая богиня кривится и недоуменно спрашивает у Юнана:

– Это он?

– Н-наверное, госпожа, – склоняет голову слепой щенок.

Звучит новый раскат грома. Шамирам досадливо кусает губу, а я осторожно отвечаю:

– Великая госпожа, это посланец Земли Черного Солнца. Его имя – Тут.

Богиня вздыхает – и тянется прикрыть нос рукой. О да, от Тута, как обычно, разит – сегодня даже сильнее, потому что вечер выдался жарким и душным.

– Повелитель! – улыбается этот навозник. Черные жучьи глазки блестят, когда он смотрит на Шамирам – открыто, не стесняясь. – Добро пожаловать на мой скромный пир. Я вижу, вы привели с собой наложницу? Или это танцовщица? Зачем же – недостатка в рабынях у меня нет.

– Рабынях? – рычу я в унисон грому, выхватывая из-за пояса кинжал.

Да как смеет этот чужеземец оскорблять нашу богиню! Ему язык за такое отрезать мало – пусть целует ее ноги, пусть молит о прощении, пока кровь пузырится у него на губах!

О Небо, а я так надеялся избежать войны с Черным Солнцем. Не сейчас, дай мне время усилить армию – нам же так необходимы воины!

Мысли путаются, когда стража Тута, как и моя, а также сопровождающая Шамирам, ощетинивается копьями. Даже слепой щенок выхватывает кинжал. Последнее удивляет меня до невозможности: он что, порезаться не боится? Почему‐то клинок в руках слепца кажется едва ли не бо́льшим кощунством, чем сравнение Шамирам с рабыней.

Тут смотрит на это с недоумением. Кто ж ему поверит? Он сотни раз видел в Уруке изображение нашей великой богини, он не мог ее не узнать. Это оскорбление тем страшнее, что, без сомнения, является намеренным, – его нельзя стерпеть.

Не переставая улыбаться, госпожа Шамирам поднимает руку.

– Я не хочу сегодня крови, – звучит в неподвижном воздухе твердый голос.

Наши воины немедленно поднимают наконечники копий и ударяют их пятками по мраморным плитам пола. Помедлив, я тоже убираю кинжал, хотя внутри клокочет гнев. Богиня сегодня милостива. Что ж, я еще успею вырвать навознику его гнусный язык. Пусть будет война, но такое унижение нельзя проглотить.

– Господин Тут, конечно, ошибся, – продолжает Шамирам. Она делает шаг вперед – и стража Тута отступает. Они смотрят на нее как завороженные. Некоторые глупо улыбаются, у одного из рук вываливается копье.

Шамирам в упор глядит на посла.

– Я не рабыня, господин Тут. И не наложница. Ну же, смертный, скажи, кто я?

Тут оседает на колени, затем утыкается лбом в ее ноги.

– Богиня!..

– Вот видишь, как просто. Все-все, хватит, довольно. Я не злюсь. Ты позабавил меня, чужеземец. – Шамирам окидывает царственным взглядом двор. Поднимает брови. – И где же здесь пируют?

Глава 29

Пьяная

Хилина

И о чем я только думала! Развлечься хотела. Забыться. Отдохнуть! Ну-ну. Кто ж знал, что этот скарабей так обожрется! Сколько жертв ему скормили, чтобы получилось это?!

Пир похож на сцену из фильма ужасов: жуки повсюду. Черные, громадные, невидимые для всех, кроме меня. Они щелкают не то жвалами, не то крыльями и удирают с моей дороги, шелестя лапками.

Зато другие гости – вся знать Урука, за двадцать лет почти ничего не поменялось, – а также столы и даже стены буквально кишат ими. Только гордость – а еще понимание, что богиня не может просто взять и сбежать с пира, ничего не объяснив, это, по меньшей мере, странно – меня останавливает. Так я думаю, когда перешагиваю порог и впервые вижу это. Но спустя время начинаю сомневаться: а почему, собственно, не может? Память Шамирам подсказывает: богиня может вообще все. И плевать, если именинник обидится. Подумаешь! Да он же похож на липкое зловонное чудовище, весь облепленный скарабеями. Мамочки, меня от одного его вида выворачивает! У-у-ужас!

Но есть несомненное преимущество даже такого пира: здесь не слышны раскаты грома. Там, снаружи, бесится Дзумудзи, с которым надо что‐то делать. А здесь всего лишь жуки. Из двух зол я выбираю второе – жуки от меня хотя бы ничего не требуют.

Но картина все равно мерзкая. Просторный зал тонет в полумраке. Это все моя привычка к электрическому освещению, для местных здесь наверняка очень даже удобно. Длинные столы ломятся от блюд, наверное, аппетитных, если забыть про жуков, которые буквально всюду. Мне стол устанавливают отдельно и на почтительном возвышении. И делают это так быстро, что закрадывается подозрение: хозяин просто уступил свой. Чуть ниже накрывают еще один – для Юнана. И в отдалении, по бокам, размещаются остальные гости, которые встают с колен только после того, как я милостиво им разрешаю.

Жуки обходят нас стороной. Я поглядываю на блюда с фруктами и засахаренными цветами, сглатываю и понимаю, что аппетит безнадежно испорчен.

Юнан тоже ничего не ест, молчит и вообще изображает из себя мебель. А вот его дух-защитник ведет себя совершенно иначе. Он с азартом топчет посмевших приблизиться жуков и строит мне глазки: мол, богинюшка, смилуйся, покорми бедную крыску!

Лииса, с которой я так и не поговорила, жмется к царевичу и виновато смотрит на меня. Похоже, не понимает, что ей теперь делать. Признаться, я тоже. Обратно на небо отправить не могу. Защитник мне не нужен. Прислужником против воли делать не стану. Что же остается?

– Хилина, – шепчет царевич мне на ухо, когда я пытаюсь подсесть ближе, – ничего не ешь и не пей.

– Угу, – говорю я, отправляя в рот виноградину.

Аппетит мне, конечно, испортили, но я сегодня не ужинала. Придется есть без аппетита.

– Хилина!

– Я фефя уфлыфала.

Юнан, морщась, прижимает ладонь ко лбу. Я забираю у коленопреклоненного раба чашу с мясом, нахожу на столе блюдо с ячменными лепешками и принимаюсь их задумчиво жевать.

Под веселую музыку – что‐то вроде концерта арфы и флейты – у столов танцуют полуобнаженные юноши. Не виси на них жуки гроздьями, я бы, может, и прониклась. А так и посмотреть не на что. Кроме Юнана. Он замотан в мою благодать, как в кокон, и жуки от него тоже шарахаются. Что ж, может, оно и к лучшему. Все потом скажут, что богиня отвести взгляд от любимца не может, Юнану такой слух точно на пользу.

Однако это официально самый унылый пир на моей памяти. А раз она включает и память Шамирам – несколько тысячелетий, – это что‐нибудь да значит.

Наверное, мое настроение замечают. Справедливости ради, я не пытаюсь его скрыть: морщусь, зеваю, отворачиваюсь.

Некоторое время спустя у моего столика появляется Саргон. На коленях, как положено, он покорно спрашивает:

– Великая госпожа, всем ли вы довольны?

Юнан застывает, а я, подперев щеку рукой, вздыхаю.

– Скучно… Мне обещали чужеземные диковинки. Это, – я киваю на танцующих рабов, – не то что не диковинки, но даже не чужеземные. Меня обманули, Саргон.

Царя перекашивает. Он сглатывает и кланяется, бормоча молитву о прощении. Я ловлю себя на том, что мне приятно – его смятение, поза. И снова разрываюсь: Лена кричит, что это низко с моей стороны, недостойно и вообще противно, а Шамирам довольно улыбается. Ее происходящее более чем устраивает.

Я решаю побыть немного Шамирам. Но милостивой – и позволяю Саргону подняться. Он смотрит на застывшего Юнана, силится улыбнуться и садится подле моих ног.

– Если позволите, великая госпожа.

Я киваю. Медлю – но обматываю и его благодатью. Все же какой-никакой, а он нужен мне. Улыбка царя дрожит – и становится шире, расслабленнее. Интересно, что он сейчас чувствует?

– Дозволено ли мне спросить, великая госпожа? – скромно говорит он.

– Спрашивай.

– Что вы думаете о хозяине этого славного пира?

Что этот пир совсем не славный. Я бросаю короткий взгляд на Тута и морщусь: ну правда же кадр из фильма ужасов! Монстр-инсектоид обыкновенный, дурно пахнущий.

– Сколько лет ему исполнилось?

Брови Саргона ползут вверх, но отвечает он спокойно:

– Пятьдесят четыре. Тута любят боги. Его боги, – поправляется царь. – Он уже стар, но наверняка проживет еще столько же. Пусть же лета его приумножатся! – Саргон поднимает кубок.

– Не приумножатся, – вырывается у меня. Я вдруг понимаю, почему вокруг столько полуголых мужчин и кто стал главной жертвой для бога-скарабея.

– Дозволено ли мне спросить, великая госпожа? Почему вы так говорите?

Я усмехаюсь, хотя на самом деле меня тошнит. И, отвернувшись от Тута, говорю:

– Зачем этот праздник? Лучше бы заказал себе плакальщиц. Впрочем, уже поздно.

Саргон пару мгновений молча смотрит на Тута, потом кланяется мне.

– Великая госпожа, значит ли это, что вы желаете, чтобы Тут был изгнан из Урука?

Я пожимаю плечами.

– Это мерзость, конечно, но… нет. Еще не решила. А теперь оставь меня.

Когда царь уходит, Юнан нарушает молчание.

– Почему ты это сказала? – шепчет он мне на ухо, потянувшись словно бы для того, чтобы налить вина, хотя мой кубок полон. – Про плакальщиц.

– Поверь, ты не хочешь это знать.

Юнан садится обратно в кресло у моих ног и снова замирает.

Еще какое‐то время спустя, когда я умудряюсь задремать, Саргон объявляет очередной тост. Рабы принимаются суетиться, вино наливают в другие кубки, роскошнее прежних. Царь сообщает, что оно из его личных запасов черт знает какой выдержки – напиток богов, все ради великой госпожи, да славится она вечно.

Я лениво наблюдаю.

Последним ставят кубок перед Юнаном. Для сына у царя находится отдельный тост – действительно, за госпожу уже выпили, а за ее любовника еще нет. Непорядок!

Юнан с нечитаемым выражением лица берет кубок… И я в последний момент успеваю его выхватить.

В зале снова воцаряется тишина. Я замираю с кубком в руках – глубоким, пол-литра точно. Не пожалел царь для сына яду.

– Хилина, не надо, – одними губами шепчет Юнан.

Я смотрю на Саргона – тот все еще улыбается. Бледнеет, правда, на глазах. Еще бы: от кубка к царю тянется нить, черная и гнусная. А царский дух-защитник увеличивается в размерах и раздувает капюшон. Припугнуть, что ли? Совсем сдурел – богине угрожать.

В общем, целое мгновение я размышляю, стоит ли устраивать сцену или не надо портить людям праздник. «Кого же ты тогда сделаешь царем? – мелькает в голове. – Полный же зал старейшин. Стоит им увидеть, что богиня от Саргона отвернулась, как его убьют. Сегодня же ночью. Ты точно хочешь именно этого?»

Я смотрю на кубок – и тьма в нем сменяется светом. Мягким, золотистым, медовым светом.

А! Была не была.

Я улыбаюсь и делаю глоток. Тишина взрывается одобрительными возгласами, кто‐то даже поздравляет Юнана – богиня пьет за его здоровье, какая честь!

На одном глотке я думала остановиться, но вино слишком крепкое – сознание как будто уплывает. Все превращается в золотой туман, который становится только гуще, и я тону в нем, захлебываюсь, пока не исчезаю. Или засыпаю? Я не помню.

Саргон

– Известно ли вам, ихаб, что полсотни ваших соотечественников видели недавно в пустыне? – говорю я словно между делом. И снова в голове стучит мысль: на войне было легче. Сейчас тоже сражение, только противник улыбается и подливает тебе отравленное вино. – Как думаете, ихаб, они там случайно оказались?

Тут чуть не проливает на себя медовый напиток. Вряд ли оттого, что перебрал лишнего, – с послом Черного Солнца такое не случается.

– Моих… соотечественников, повелитель? – голос Тута звучит испуганно. Наконец‐то занервничал, жук навозный!

– Да. Молодые мужчины, одетые как торговцы. – Я наклоняюсь и бросаю через стол знак царской семьи Черного Солнца – золотую змею на лазурном фоне. – Думаете, ваш царь так с подарком подгадал?

Тут изображает удивление.

– Повелитель, должно быть, шутит? – лепечет он. – Мне ничего не известно…

Я усмехаюсь. Уж кому-кому, а тебе никогда ничего не известно, навозник.

– Пустыня забрала их. Какая жалость, да, ихаб? Напомните, как у вас на родине чтут память сгинувших в песках?

Тут не успевает ответить.

– Чужеземец! – раздается громкий голос Шамирам.

Музыка стихает, женоподобные танцовщики падают ниц и отползают к стене, прочь от выходящей из-за стола богини.

Тут вываливается из кресла – сразу на колени. Как, впрочем, и все мы.

– Великая госпожа, чем этот недостойный прогневал вас? – в ужасе восклицает он.

«Что, ихаб, – думаю я, – наша богиня уже не кажется тебе слишком человечной?»

Шамирам взмахом руки позволяет нам подняться.

– Прогневал? – Улыбка Шамирам не обещает ничего хорошего. Щенок, позор моего рода, дергается было в ее сторону, но богиня не обращает на него теперь ни малейшего внимания. – Ску-у-у-учно. Эй! Музыку! Хочу танцевать.

Гости переглядываются. Великая богиня любит, когда ею восхищаются, и часто пляшет на пирах, но такая честь – чужеземцу?

– Да не эту, – морщится Шамирам, когда арфист дрожащими пальцами заставляет инструмент рыдать. – С этой только на похороны. Другую. Еще другую. И-и-и-и… Ах, ладно, сама.

Она топает ножкой, и в зале сгущается тьма.

Мгновение я теряюсь: зачем Шамирам делать так, чтобы никто не мог ее увидеть? Тщеславная богиня наслаждается восхищением смертных, она бы сияла сейчас, а не скрывалась в тенях. Новый каприз?

Потом звенящая в ушах тишина сменяется хлопками, стуком и странным шорохом. Я тянусь было за кинжалом, спрятанным в складках одежды, – и с ужасом понимаю, что не могу пошевелиться. Перед глазами пляшут алые мухи, прежде чем тьма рассеивается. На самом деле в зале по-прежнему светло, это мне нехорошо.

Рядом глава рода Шэ́ви падает прямо в блюдо с медовыми финиками – золотистые дольки разлетаются в разные стороны. Повсюду творится то же самое, и меня пронзает изумление: неужели Тут все‐таки отравил всех? Он осмелился? На границе ждет армия Черного Солнца, которую мои разведчики каким‐то чудом умудрились пропустить?

Внезапно по залу разносится раскатистый храп, а я ловлю хитрый жучий взгляд Тута. Сонное зелье, значит, не смертельный яд. Но зачем?

Забыв про танец, Шамирам на коленях сидит посреди залы, равнодушно оглядываясь. Слепой мальчишка тянется к ней, но вяло, слишком медленно. Спотыкается о ножку собственного кресла, падает и больше не встает. Шамирам хмурится, потом оборачивается.

В зал врываются воины Черного Солнца.

Сердце едва не выскакивает из груди, когда я пытаюсь заставить себя шевелиться. Кинжал, ну же! Пот градом течет по лицу, невероятно медленно я все же дотягиваюсь до пояса – руки не слушаются, дышать больно, к горлу подкатывает тошнота. Чем этот навозник нас отравил?! И, главное, как? Он ел и пил все то же, что и я.

Мне удается нащупать рукоять, но та выскальзывает из непослушных пальцев, когда Шамирам, улыбаясь, протягивает руки одному из вражеских воинов. Тот выше прочих, и его лицо мне кажется знакомым.

– Какой ты красивый, – умиляется богиня. – Иди ко мне.

И, закатив глаза, оседает на пол.

Это что еще такое? Тут умудрился отравить и богиню? Или Шамирам желает позабавиться? Последнее, конечно, вернее. Однако…

Воин оборачивается, находит меня взглядом – и рукоять клинка в который раз выскальзывает из-под моих пальцев. Я понимаю, где видел этого чужеземца. Царевич Черного Солнца Гудея перед смертью смотрел на меня так же – те же черты, та же ненависть, даже усмешка та же.

Мардук никогда не отдает своих жертв – в этом они с Шамирам схожи. Значит…

– Царевич Зубе́ри, – с достоинством кланяется ему Тут, не пытаясь скрыть торжествующей улыбки. – Добро пожаловать в мой дом.

Глава 30

Плененная

Дзумудзи

Лет десять назад Мардук приволок из похода пленную богиню. Кажется, звали ее Бе́кос. Создания мятежного Уту уродливы и омерзительны, ибо противны природе и установленному Отцом порядку. Однако с Бекос Уту воплотил мечту о Шамирам – как смог. Она получилась если не красивой, то хотя бы интересной: золотоволосая дева с львиным хвостом и когтистыми лапами вместо ног. Как многие духи, она любила обращаться зверем – львицей.

До границы Мардук тащил ее на цепи, точно дикую кошку. Но стоило ей обессилеть и принять истинный облик, и он поступил с ней так же, как поступал со смертными. Правда, в отличие от них, Бекос не сломалась, что Мардука только раззадорило.

Богиня в рабстве куда почетнее, чем принесенный тебе в жертву царевич. Играть с ней тоже гораздо интереснее. Мардук и раньше не умел вовремя остановиться, а после успешного похода, сытый от бесчисленных жертв и крови павших, он и вовсе распустился. С несчастной Бекос Мардук развлекался напоказ. «Какая мерзость», – шептали мои братья и сестры. Но никто из них не остановил Мардука. Создания Уту, некогда воевавшие с Отцом, считались и нашими врагами. Конечно, вступиться за Бекос не пожелал никто.

И я в том числе. После ухода Шамирам в нижний мир мне все стало безразлично: чувства притупились, желания исчезли. Мед имел привкус крови, но я пил его кувшин за кувшином.

В ту ночь был пир – в храме Мардука, как раз во славу его победы. Пришли все, кроме, кажется, Эа и Энки. Я пытался напиться до беспамятства, прямо как смертный, – настолько мне было плохо. Перед глазами стояло лицо того самого жертвенного царевича, обреченного вечно служить Мардуку. Он подносил и подносил мне мед, я же зачем‐то спросил, как его зовут, а потом заставил быть рядом весь праздник. Это спасло его от забав Мардука, но что такое одна ночь в сравнении с вечностью?

В разгар пира шум внезапно стих, и в огненный круг перед храмом вступил муж Бекос – Эха́т. На родине он оборачивался львом, а перед нами предстал в образе смуглого мужчины – жилистого, зеленоглазого, с волосами белыми, как снег. Он взглянул на замученную жену и, не меняясь в лице, опустился перед Мардуком на колени. Он говорил о милосердии, тихо и смиренно. Я слушал и думал: «Как глупо!» Милосердие незнакомо Мардуку. Он был создан, чтобы воплощать ярость войны, – какое же тут милосердие?

Все это совершенно меня не касалось, однако стоило взглянуть на Эхата, как что‐то зашевелилось в груди. Отголоски какого‐то чувства – не жалости, нет. Кто пожалеет чужеземного бога, чей род идет от демонов пустыни? Я просто вспомнил Шамирам – как она стояла передо мной на коленях. И умоляла. Очень похоже.

Поэтому, когда Мардук с хохотом пнул Эхата в лицо, а тот, не дрогнув, продолжил мольбу, хотя наверняка знал, что обречен, я не выдержал.

Снова никто не возражал – кроме, конечно, Мардука. Он долго потом обижался. Поливал мои храмы кровью, отправлял жрецов распускать про меня грязные слухи. Мальчишка!

Я объяснил ему, что издеваться над пленницами, тем более богинями, пусть и не ровней нам, гнусно. Что подобной мерзости на нашей земле не будет никогда. И что сам Мардук может катиться со своими жалобами к Отцу, а если совсем обезумел – к Матери.

Мардук в ответ рычал, что я не смею забирать его законную добычу. Права у меня, конечно, не было, но плевать я тогда на него хотел. Я снял с Бекос цепь, позволил Эхату забрать жену и проводил их до границы. Даже предложил помочь пересечь пустыню. Эхат в ответ сказал лишь: «Я не забуду».

Я знал, что он вернется. Не удивился, когда услышал, что он взял под свое покровительство царевича Зубери – это имя гремит теперь по всем землям так яростно, что даже глухой бы услышал. Мальчишку зовут Львом пустыни, говорят, с врагами он жесток и мечтает лишь о мести за любимого брата. Мардук раз в год шлет ему Гудею с посланием: «Сколько можно ждать?»

Однажды Зубери придет – конечно, не один. Эхат отомстит за жену. Я думал раньше, что, если это случится, не стану вмешиваться: на месте обоих я поступил бы так же.

Все это меня не касалось – до этого дня.

…Вечера в Нише сумрачные и тяжелые: с гор дуют холодные ветра, а с реки приходят туманы. Но сегодня здесь на удивление хорошо. Закат просачивается сквозь тяжелые облака, и сырость почти не чувствуется, хотя дождевая взвесь висит в воздухе. Сейчас она переливается золотом и рубинами – красиво и богато. Мой брат Энки любит этот город – мне всегда было невдомек почему. Но в такие моменты я его понимаю. Смотрел бы и смотрел. А еще – слушал, потому что уличный флейтист играет на удивление красиво, и толпа, несмотря на поздний час, собралась вокруг большая. Все затаили дыхание – неожиданно вместе с ними и я.

Забылась и злость на смертную колдунью с лицом моей жены. Девчонка, конечно, поплатится за свою непокорность. Сегодня же. Мне известно ее слабое место: она жалостлива и не оставит без внимания бесчинство бури за стенами города, который уже считает своим. Неразумная, дерзкая смертная, как же сильно ты будешь жалеть, что посмела оскорбить великого бога! Уверен: сейчас ты уже спешишь к воротам Урука, откуда перенесешься в мой храм, ибо таково мое желание. А буря продолжится – смертным необходимо преподать урок. Хочу, чтобы Саргон молил меня смилостивиться – ниц, как положено. Я соглашусь, конечно, – в обмен на город. Но теперь не ограничусь жертвой одного лишь слепого царевича.

Однако об этом можно подумать и позже. Смертной колдунье полезно провести ночь в одиночестве моего храма – в путах, разумеется. Я же могу наслаждаться музыкой.

– Великий господин. – Кто‐то трогает меня за край накидки. – Послание для вас. Позвольте.

Мне в руку вкладывают свиток.

Я оборачиваюсь и успеваю заметить лысую макушку, исчезающую в толпе. Что ж, торговцев из Черного Солнца у нас хватает. Странно другое: как он узнал в уличном оборванце бога?

Свиток папирусный, запечатан алым воском с оттиском льва. Три слова внутри: «Забери свою жену».

Я сглатываю и медленно пячусь. Смертные расступаются, кто‐то падает на колени – кажется, я потерял облик мальчишки.

Моя жена в теле глупой смертной ведьмы. Она еще не в моем храме – я бы знал. А значит, если Зубери напал на Урук, куда нет хода даже моим духам…

– Брат, время бурь еще не пришло, – говорит Энки, появляясь рядом и не глядя на упавших ниц смертных. – Разгони своих слуг.

Смерч, повинуясь, исчезает, как не бывало. Теперь на улице царит тишина, и закат догорает, как жестокое, кровавое предзнаменование.

Энки, хмурясь, вглядывается в мое лицо.

– Что случилось?

Лииса

Скарабеи падают под ноги черным дождем. Мертвые, они смердят еще сильнее и мерзко подрагивают, словно привязанные к кукловоду. Я валюсь от усталости, но все равно давлю их, больше не замечая укусов. Мои ноги покрыты благодатью, похожей на мед. Когда капли попадают на жуков, те вспыхивают, как свечи. Их легко убить, но они все не кончаются.

В нос ударяет дурманящий запах перебродившего винограда. Замерев, я поднимаю голову – и встречаюсь взглядом с богом. Он выглядит как лев, но золотое сияние вокруг ни с чем не спутаешь, а его благодать пьянит, как жертвенное вино. Я обреченно выдыхаю.

Госпожа Шамирам на полу бормочет, не открывая глаз: «Какой красивый котик!» Бог-лев задумчиво смотрит на нее. Помедлив мгновение, я заслоняю госпожу собой. Духу никогда не победить бога, но разве не приказано мне защищать великую богиню до последнего вздоха?

У меня дрожат колени, холодный пот течет по спине, но я стискиваю зубы и заставляю себя выпрямиться. Взгляд цепляется за фигуру неподвижного царевича, и я поскорее отворачиваюсь. Юнан окутан благодатью, и благословение богини, несомненно, отведет от него беду. Мне нужно всего лишь поскорее поверить в это.

Что же с госпожой Шамирам? Быть может, ей угоден этот спектакль и подобным образом она решила меня наказать?

Бог-лев смотрит, но не нападает. Наоборот, он медленно отступает – к ногам царевича-врага, Зубери, высокого воина, пропитанного гнилостным запахом мести. Он злобно глядит на Саргона, которого выволокли из-за стола, связали и поставили на колени.

Даже не думая сопротивляться, Саргон запрокидывает голову и смотрит в ответ с интересом. Все это лишь видимость или холодный расчет, потому что змей-защитник уменьшился настолько, что стал похож на червя, и прячется за пазухой царя.

Положив руку на голову бога-льва, Зубери смотрит на Саргона. Второй рукой царевич стискивает рукоять клинка в ножнах, но вынуть его не спешит. Улыбаясь, Саргон поворачивается и бросает хозяину этого дома, вероломному чужеземцу, который поклоняется скарабею:

– Мне известно, что на твоей родине другие законы гостеприимства, ихаб, но сегодня ты превзошел себя. Неужели ты веришь, что после всего твой повелитель одарит тебя милостями? Даже я бы тебя казнил.

Тишина звенит в ушах. Господин Тут смотрит на своего царевича, Саргона он словно не слышал.

– Отец тебя казнит, садовник. – От голоса царевича Зубери мурашки бегут по спине. – И мы все насладимся этим зрелищем.

Саргон усмехается.

– А ты похож на Гудею, мальчик.

Лицо Зубери искажает гнев.

– Не смей произносить имя моего брата своим гнусным ртом, варвар!

Я отвожу взгляд, а когда смотрю снова, Саргон сплевывает кровь и спокойно продолжает:

– Но сходство, по-видимому, только внешнее. Твой брат не стал бы портить хороший пир. Он прислал бы приглашение на битву, потому что был благороден не только по рождению. Бить связанного врага он считал низостью. – Саргон вздыхает и заключает: – Глупец был, каких поискать. Но ты же умнее?

Зубери стискивает рукоять клинка с такой силой, что белеют лунки ногтей. Однако говорит спокойно:

– Ты считаешь, варвар, что знал моего брата лучше, чем я?

– Конечно, – так же спокойно отвечает Саргон. – Когда он умер, тебя еще от груди не отняли. Между прочим, царевич, если ты так умен, как о тебе говорят, скажи мне: ты правда думаешь, что вернешься в свое Черное Солнце героем и отец не станет тебе завидовать?

Царевич молча отворачивается.

– Братья, – вздыхает Саргон. – Не такие уж вы и разные. Ты тоже глуп.

Бог-лев шагает ко мне. Я наблюдаю за ним.

Звук удара. Вздрогнув, я невольно оборачиваюсь и вижу, как хищный взгляд Зубери падает на госпожу Шамирам и царевич меняется в лице.

– Глаза обманывают меня? – тихо спрашивает он.

Госпожа в ответ только поворачивается и раскидывает руки, как часто делает, когда спит. У другой эта поза была бы смешной и неловкой, особенно на полу, со съехавшим на бок воротом платья. Но у госпожи всегда получается выглядеть соблазнительно, а сейчас – особенно.

Это точно спектакль, и он наверняка угоден богине.

Я замираю. Угрожать чужому богу – страшно, но достойно. Угрожать смертному, которому покровительствует бог… Пожалуйста, пусть он ограничится царем! Зачем ему моя госпожа?

Вероломный Тут выступает вперед и с поклоном объясняет:

– Это девица, которую Саргон выдает за богиню Шамирам. Мой господин, осторожнее, она ведьма.

Царевич моргает, словно очнувшись от сна. Переспрашивает недоверчиво:

– Выдает за богиню? Как такое возмож…

Его слова заглушает раскатистый хохот Саргона. Мы все невольно смотрим на царя, а тот, отдышавшись, хрипло говорит:

– Давай, глупец, притащи своему папаше великую госпожу. Она капризна и жестока – я с удовольствием посмотрю, как по дороге она заберет твое сердце!

Зубери прикрывает глаза на мгновение, потом улыбается.

– Наши боги сильнее твоих, варвар. Благодарю за удачную мысль – моему отцу по душе придется такой дар.

Саргон хохочет, а к царевичу с поклоном приближается один из его воинов.

– Мой господин, разумно ли это? – слышу я его шепот. – За нами пустят погоню, женщина нас задержит.

Зубери смотрит на госпожу Шамирам и качает головой.

– Если эти варвары верят, Хет, что она их богиня, а мы сделаем ее рабыней… – Он улыбается, не договорив.

Воин – Хет – тоже бросает взгляд на госпожу, но тут же отворачивается.

– Господин, она слишком красива. К тому же ведьма. Она принесет беду.

Но Зубери уже не может оторвать глаз от госпожи Шамирам. Наверное, он понравился великой богине, иначе почему она терпит подобное обращение?

Тут снова выступает вперед. Его голос звучит взволнованно, когда он говорит:

– Мой господин, я знаю подземелья под Уруком лучше прочих. Я могу найти быструю дорогу к пустыне даже с завязанными глазами. И заставить погоню блуждать тоже в моих силах. Молю, господин, разрешите мне помочь! Возьмите с собой, дайте искупить вину перед повелителем и богами! Я пригожусь вам!

Зубери все‐таки отрывает взгляд от госпожи и смотрит на Тута сверху вниз какое‐то время, потом кивает и поворачивается к Хету.

– Я принял решение. Мы разделимся. Ты и Тут позаботитесь об этом царе, – титул он издевательски выделяет. – Я же заберу богиню. Встретимся в оазисе под Собачьей звездой через три дня.

Тут кланяется еще ниже и, бормоча благодарность, отходит отдать распоряжения прячущимся в тени слугам.

– Мой господин… – начинает было воин, но царевич взмахом руки его останавливает.

– Не нужно, Хет, я не потерял разум. Убей предателя, как только представится возможность. И да пребудет с тобой милость Эхата и Бекос.

Воин с поклоном делает шаг назад, но Зубери его останавливает – тянется и шепчет еле слышно:

– Когда подниметесь в пустыню и встретитесь с Нечеру́, не дай моему брату наделать глупостей.

– Господин Нечеру храбр, как лев, – так же тихо отзывается воин.

– А еще неопытен, как младенец, и задирист, как петух. Хет, полагаюсь на тебя.

Воин кланяется и отходит.

Дрожа, я опускаюсь на колени. Что делать? Каково желание госпожи? Она хочет идти с этими чужеземцами? Наверное…

– Иб, в чем дело? Кто там?

Я вскидываю голову. Сердце уходит в пятки, когда я вижу, как бог-лев нюхает воздух над Юнаном, несомненно, учуяв благодать. А Зубери подходит к нему, хмурясь.

– Это сын Саргона, мой господин, – торопливо говорит Тут, немедленно оказываясь рядом. – Слепец, о котором я вам писал. Мальчишку отправили в храм Шамирам после того, как не смогли принести в жертву ее мужу, Дзумудзи.

Зубери задумчиво смотрит на беспомощного Юнана.

– Не смогли? Почему же? Бог не захотел себе слепца?

– Наоборот, мой господин. Но если позволите: мне кажется, царь разыграл этот спектакль, чтобы его сын отправился в храм богини и стал ее любовником. Это возвысило его, а также укрепило положение царя – как раз накануне возможного восстания.

Зубери с усмешкой кивает.

– Значит, сын царя… Хет, его тоже с собой возьмите. Сдохнет по дороге – что ж, такова воля богов. Я желаю искоренить весь этот проклятый род.

– Что, Зубери, ты еще и падаль собираешь? – неожиданно раздается голос Саргона, которого, окруженного воинами, ведут к двери в коридор. – Может, выйдешь в город, подберешь еще и калек? Твой отец, разумеется, обрадуется, получив слепца в дар! Оставь мальчишку в покое, даже тебе такое ничтожество без надобности.

– Заткните ему рот, – бросает Зубери. – Хет, ты меня слышал. Положимся на волю случая.

У меня вырывается стон, когда воины грубо хватают Юнана и волокут к выходу из зала во внутренние покои. Нет-нет-нет, о Небо, молю, не надо!

Тем временем Зубери поднимает госпожу Шамирам, точно мешок, на плечо, а богиня во сне изворачивается и падает ему на руки, обнимает за шею, склоняет к нему голову. На мгновение суровое лицо царевича разглаживается – он словно молодеет и с трудом сдерживает улыбку. К выходу он несет госпожу осторожно – как величайшее сокровище.

Я должна следовать за ней. Иначе и быть не может. Мне и в голову не должно прийти обратное!

Но когда воины во главе с Хетом уводят царя и Юнана, я бросаюсь следом за ними.

Глава 31

Связанная

Хилина

Я дышу полной грудью. Воздух горький, ядовитый. Железный крюк Эрешкигаль, невидимый смертным, впивается в шею, золотистая благодать стекает по груди, будоража духов. Я не гоню их – здесь они слабы, бесполезны и неопасны. Я терплю, ведь если бы не крюк, меня бы здесь не было. За любое чудо нужно платить – таков закон.

Мой план прост: вселиться в смертную из этого чужого, серого мира – да, словно дух. Зачать ребенка – и стать им до того, как он вырастет в чреве смертной настолько, чтобы получить собственную душу. Это почти как перерождение, которое ждет смертных после царства Эрешкигаль. Только я сохраню память и силу – стану богиней в человеческом теле. Умирать для этого вовсе не обязательно.

Было бы куда проще, согласись Дзумудзи мне помочь. Что ж, моя ошибка. Пусть же она станет единственной, больше полагаться на волю случая я не стану. В царстве Эрешкигаль я видела детей – они хрупки и зависимы от взрослых. Раз такова смертная жизнь, я подчинюсь, но мать выберу для себя сама. Такую, чтобы она зависела от меня, а не наоборот. Серую и скучную – как этот мир.

Она ждет автобус. У нее нет не только слуг, но и местной колесницы, автомобиля. Пусть, мне надоела роскошь. Пожалуй, это будет даже интересно…

Однако меня пробирает дрожь, когда автобус подъезжает и смертная заходит в пустой салон. Здесь грязно, бедно, пахнет гнилью, но я привыкла к лишениям у Эрешкигаль. К тому же что для богини десять-пятнадцать лет? Не дольше мига. Я потерплю. Потом детство закончится, сила ко мне вернется, и все изменится.

Автобус трясет, дождь чертит на окнах серые дорожки. Я подсаживаюсь к смертной и ловлю ее взгляд. Крюк терзает мою плоть сейчас особенно сильно, однако, говорят, человеческая жизнь пронизана болью. Полагаю, мне нужно привыкать.

Смертная оборачивается – и ахает, несомненно, чувствуя присутствие бога. Тоскливый взгляд становится восторженным, потом стекленеет, когда она теряет сознание. Ох уж эти люди, насколько же они хрупкие!

Надеясь, что не буду такой, я касаюсь ее лба. Смертная открывает глаза, смотрит растерянно и испуганно. Не бойся, сегодня я подарю тебе ночь с красивейшим мужчиной из живущих. Он умелый и неутомимый любовник, он будет с тобой нежен, терпелив и заботлив. Обещаю, ведь я сама учила его обращаться с женщинами должным образом.

А спустя положенный срок у тебя родится девочка. Ты станешь ухаживать за ней, ты вырастишь ее – меня.

Конечно, после я тебя награжу. Я умею быть благодарной и щедрой. К тому же разве для смертной это не честь – служить богу?

Медовая благодать из раны на шее капает на грязный пол.

Я получаю все, чего хочу. Так или иначе. Всегда.

С этой мыслью я просыпаюсь. В глазах темно, что‐то давит на язык, сглотнуть не получается. Руки затекли, в щиколотках пульсирует боль.

Я тяжело дышу – с трудом, потому что рот не открывается, а нос заложен, как при простуде. Однако хуже всего темнота: когда удается прогнать алые всполохи и сморгнуть слезы, я пытаюсь оглядеться, но не вижу ничего, кроме смутных силуэтов и теней. Они движутся, и сперва мне чудится, что это галлу – демоны нижнего мира, ручные собачки Эрешкигаль – пришли за мной, чтобы утащить в ее ледяное царство. От страха я начинаю задыхаться.

Одна из теней подходит ближе и превращается в человека – мужчину. Он наклоняется, и первое, что я замечаю даже сквозь слепящую панику, – его волосы. Точнее, их отсутствие: ежик щетины, не более. Потом моего рта касаются теплые пальцы, и то, что не давало мне дышать, исчезает. Кляп. Мне заткнули рот кляпом.

Мужчина поднимается. Я кашляю и наконец дышу свободно. А еще успеваю рассмотреть, что одет мужчина как воин, причем не из простых – нагрудные пластины у него из звездного железа, а браслеты украшены золотыми змеями. Я знаю, что это значит. Он из царского рода Черного Солнца. Воин. Тени в темноте – его солдаты. Мы в подземелье. Меня связали.

Паника накатывает снова, слепящей волной. Ну что, богиня, доигралась? Здесь нет покорных тебе духов – здесь вообще никого, кроме смертных, нет. Ты окружена мужчинами, связана и совершенно бессильна, потому что скажи ты сейчас слово – слабая, больная, – и отправишься прямиком к Эрешкигаль. Даже если выживешь – что вряд ли, слово тебя убьет, – но даже если выживешь, за тобой придут галлу. Оглядись, ты же помнишь эти подземелья? Нижний мир совсем рядом. Демоны с удовольствием полакомятся смертной, особенно когда ее прямо‐таки распирает от благодати. Ты для них как ароматная приманка – странно, что до сих пор не учуяли. И что же ты будешь делать?

Я снова начинаю задыхаться. Шамирам бьется в истерике – за все ее тысячелетия прекрасной госпоже не доводилось бояться людей, а тем более галлу! Она могущественна – и оставалась таковой в нижнем мире. Слуги Эрешкигаль склонялись перед ней, даже безмозглые галлу хоть и рычали, но убирались с ее пути, ведь она была богиней, пусть потерявшей большую часть своей силы, но все еще любимой дочерью Отца-Неба и Матери-Земли, старшей сестрой царицы подземного мира. А я сейчас человек. Значит, беспомощна. Значит, смертна…

И тут случается нечто забавное.

«А ну-ка уймись!» – приказывает Лена. Смертная – богине.

Уймись, потому что никто сейчас умирать не собирается. Ты выкрутишься. Раньше у тебя получалось – вот и сейчас справишься. Соберись, ты сможешь! Ты не беспомощна. Хватит пугать себя этими галлу. А мужчины тебя и вовсе пока не тронули. Да, связали. Но на эротический бондаж это не тянет, так что могло быть и хуже. Вдобавок… Они же мужчины! Ты ведь помнишь, как вести себя с мужчинами, чтобы они слушались?

Шамирам удивленно хмыкает и соглашается. О да, она помнит. Это последнее средство, и мы им воспользуемся, только если сможем успокоиться. Давай, Лена, Шамирам или кто я там теперь? Дыши.

Я дышу. Медленно, мало-помалу, но успокаиваюсь.

Некоторое время спустя мне слышится звук воды, и я кое‐как приподнимаюсь.

Тот воин, царевич, держит флягу. Я с завистью слежу, как он пьет, потом хрипло, еле слышно, но все же прошу:

– Можно?

Царевич молча разглядывает меня. Я стараюсь не смотреть ему в глаза. Это легко – на его щеке шрам и на лбу тоже. Есть на что посмотреть.

– Пожалуйста, можно мне воды?

Говорить тяжело, каждое слово отзывается в голове болью.

Помедлив, царевич все же наклоняется и прижимает флягу к моим губам. Стараясь не думать, как жалко выгляжу со стороны, я пью. Как же вкусно, как сладко! Лучше вина вчера на пиру.

Вино… Господи, какая же я дура!

Царевич убирает флягу, только когда она пустеет, и отходит, не глядя на меня.

– Благодарю, – тихо говорю я, но мне, конечно, не отвечают. – Зачем?..

И замираю, когда взгляд натыкается на льва. Он окружен вязкой, приторной благодатью, подаренной человеческими жертвами, – такую ни с чем не спутаешь.

«Приветствую, Шамирам», – раздается в голове мягкий мужской голос.

– Эхат, – вырывается у меня.

Царевич оборачивается, хмурится.

– Иб, ко мне.

Лев шагает навстречу.

– Иб! Живо ко мне!

Я поднимаю связанные руки.

– За что?

Лев рычит.

«Спроси своего брата, Шамирам!»

Перед глазами снова вспыхивают алые искры.

– Которого?

Эхат смотрит мне прямо в глаза. Ровно как тысячи лет назад, но уже после восстания Уту и даже после того, как Дзумудзи подарил мне сердце и оно окаменело. Эхат смотрел так же, когда я связывала его руку и когтистую лапу Бекос золотой лентой, скрепляя божественный союз.

«Пусть любовь ваша будет счастливой», – говорила я. А на губах горчило: «Не как у меня».

Тогда в Эхате было мало звериного. Уту создал его одним из последних, и он получился куда больше похожим на нас, великих.

– Закрой рот, ведьма, если не хочешь, чтобы его заткнули, – говорит царевич.

Мне становится смешно. И этот!

– Ты ошибся, царевич. Я не ведьма.

Он снова подходит, наклоняется. Я старательно не смотрю в его глаза.

– Ты знаешь, кто я?

Эхат снова рычит:

«Этот человек мой».

«Твой-твой», – думаю я.

А вслух говорю:

– На тебе змеи. И ты похож на… эм… – я медлю, выискивая в памяти Шамирам имя, – Рахоте́па. Ты его сын. – Голова отвечает на мои усилия всполохами боли. – Что тебе от меня нужно?

Он усмехается. Я отворачиваюсь, смотрю на Эхата.

– А тебе?

Тот молчит, но у меня в голове раздается:

«Спроси у своего брата, Шамирам, что он сделал с моей женой».

– А что?.. – Я замираю.

Саргон упоминал войну с Черным Солнцем. Он не смог бы пересечь пустыню без божественного покровительства. Шамирам ушла в нижний мир, умирать ради нее Саргон не желал. Еще бы: сложно воевать, когда ты мертвец. К кому же он обратился за помощью?

– Мардук, – выдыхаю я, холодея.

Эхат молча смотрит – и его заслоняет царевич.

– Ведьма, довольно, – приказывает он.

– Я не ведьма.

Кто‐то усмехается – кто‐то за спиной царевича. В остальном в подземелье тихо.

– Кто же ты, если не ведьма? – Голос у царевича негромкий, но хлестский. Таким не с придворными разговаривать, а солдатам приказы отдавать.

Кто я? Отличный вопрос. Я закрываю на мгновение глаза и отвечаю:

– Богиня.

Тишину разрывает смех. И царевич, и его воины смеются надо мной. Я снова ловлю взгляд Эхата. Распоясавшийся Мардук – воплощение жестокости. Что же он сделал с Бекос, если даже дружелюбный Эхат теперь меня ненавидит?

Почему меня‐то?

– Богиня? – говорит наконец царевич. – Нет, девчонка, ты человек. Посмотри на меня!

Я отворачиваюсь и решительно говорю:

– Эхат, довольно! Я не ссорилась с тобой. Угомони своего человека, или я это сделаю.

Лев вздыхает, а царевич, улыбаясь, качает головой.

– Ведьма, твои уловки здесь не помогут. – И поворачивает мое лицо к себе за подбородок. – Смотри на меня.

Я закрываю глаза.

– Поверь, ты этого не хочешь.

– Я не боюсь твоего колдовства.

– Тогда ты глуп.

Он бьет меня по щеке, и, вздрогнув, я открываю глаза. А потом принимаюсь мысленно считать до пяти – этого достаточно, чтобы не подчинить, но обозначить силу.

Мне удается взять себя в руки, чтобы не сорваться.

Царевич отшатывается.

«Я не дал бы тебе забрать его», – раздается в моей голове.

Эхат встает, подходит и зубами рвет веревки на моих запястьях. Потом проделывает то же с ногами.

– Что ты сделала с моим львом? – изумленно выдыхает царевич.

Я смотрю на веревки – те шевелятся, словно змеи. Потом – на Эхата.

– Я сделала?

Эхат предупреждающе рычит. Ладно, хочется ему притворяться обычным львом – кто я такая, чтобы спорить?

– Пожалуйста, царевич, прекрати называть меня ведьмой. Что тебе от меня нужно? И где… – Я оглядываюсь. – Где царевич Юнан?

– Я решил подарить твоего любовника моему отцу-повелителю, – властно отвечает царевич. – Как и тебя.

Я сглатываю, медленно разминаю запястья. И твердо говорю:

– Мы не вещи, чтобы ты нами распоряжался.

– Господин, – один из воинов встает за спиной царевича, – как смеет эта девка так с вами говорить? Она заколдовала вашего льва, теперь пытается и с вами сделать то же самое. Позвольте вразумить ее!

– А, так вы поэтому меня связали! – вырывается прежде, чем я успеваю подумать. – А говоришь, царевич, что не боишься. Девчонку!

Воин сверкает глазами и подается ко мне, но царевич его останавливает.

– Умолкни, Кефе́т. И ты, ведьма. Привал окончен, собираемся.

Мне снова связывают руки. Сил нет язвить. Сил вообще нет, поэтому, когда мне говорят, что нужно встать и идти, иначе меня потащат волоком, я усмехаюсь и теряю сознание.

Просыпаюсь на спине Эхата – прямо перед собственной статуей. Мое золотое лицо мягко мерцает в свете факела.

– Эхат, – шепчу я. – Предупреди своего человека…

«О чем?»

Исполнять мою просьбу лев не торопится.

– Царевич? – хриплю я. Он оглядывается, хмурится. – Подвинься.

Эхат всем телом вздрагивает и бросается с места. Я падаю на пол, больно ударяюсь плечом. Свистит дротик. Потом еще один.

– Замрите, – приказываю я как могу громко.

И, о чудо, – они слушаются. Даже Эхат.

Переждав вспышку боли, я подползаю к стене, с трудом дотягиваюсь и выключаю механизм.

– Все. Теперь безопасно.

– Как ты узнала? – голос царевича еле заметно, но все же дрожит.

– Посмотри на статую, – устало отвечаю я.

Воины оживают, оглядываются, ощупывают стены. Я слежу, чтобы они не включили механизм снова. А то мало ли.

– Здесь спрятаны сокровища? – предполагает кто‐то.

– Нет, здесь прятались люди. Эти дротики отпугивают галлу. – Я не добавляю, что яд на их острие может отправить в нижний мир за мгновение, одной лишь царапиной. Эа всегда хорошо варила яды. – Кстати, о сокровищах: здесь должен быть тайник с едой. Это зала для отдыха стражников, их щедро снабжали продуктами.

Царевич оборачивается, фыркает.

– Люди прятались здесь тысячу лет назад. Если еда и осталась, она давно стала прахом.

Много ты знаешь, царевич, думаю я, исследуя пол у статуи. Тайники зачаровывала по моей просьбе Эа, а она все делает на совесть.

– От чего прятались? – спрашивает кто‐то из воинов тем временем. – От демонов? А что, если эти галлу все еще здесь?

– Нет, но вы тащите для них отличную приманку, – вырывается у меня.

Воины переглядываются. Царевич находит настенную роспись, трет ее ладонью, освобождая от пыли. Задумчиво говорит:

– Люди пришли сюда, когда Верховный бог прогневался на человеческий род и пожелал его уничтожить. Он приказал другим богам закрыть храмы и молчать о грядущем. Но его дочь, Шамирам, ослушалась и велела жителям Урука построить подземный город. Сто дней и сто ночей люди копали убежище. Когда же бог-небо послал огонь и тот стал выжигать все живое, они спрятались под землей. Потом гнев бога утих, и земля снова зазеленела, а люди поднялись на поверхность и с благословения богини построили новый город. Поэтому в Уруке так чтят Шамирам.

Снова наступает тишина. Я снимаю с носа паутину и наконец вспоминаю, где может быть тайник с продуктами.

– Почему Верховный бог не наказал богиню? – спрашивает кто‐то.

– Потому что папа меня очень любит. – Я подползаю к нужной плите. – А еще – потому что он сначала хочет устроить конец света, а потом вечно жалеет, когда Мать интересуется, с какой стати он ее жжет. Или топит. Между прочим, это было не тысячу лет назад, а две. Мать с Отцом вдрызг разругались. Она уснула. Обоим было не до людей. Забавно, что вас интересует это, а не построенный за сто дней подземный город.

– Если им помогала богиня…

– Вот еще – копать я буду!

Царевич тихо смеется. Впрочем, смех обрывается, когда я, поднатужившись, вытаскиваю из-под плиты ящик с орехами и фруктами. Тогда царевич молча подходит, наклоняется, помогает открыть. И, щурясь, долго на меня смотрит. Конечно, вся еда свежая.

– Зачем тебе изображать богиню, ведьма? В Уруке это было понятно, но сейчас ты должна молить о свободе. Тебе известно, что сделает с тобой мой отец? – насмешливо спрашивает царевич.

– М-м-м, я помню Рахотепа ребенком. Он по-прежнему любит вымазаться в меду и?.. – Я замечаю, как темнеет лицо царевича, и усмехаюсь. – Ладно-ладно, все, молчу. Не гневайся, царевич, возьми вон финик.

Он берет меня за руки и разрезает веревки.

– Не думай, что я смилостивлюсь и отпущу тебя, ведьма.

– Меня зовут Хилина. А ты так и не назвал свое имя.

Он отдает приказ о привале. Потом оборачивается, бросает:

– Зубери.

Эхат устраивается рядом со мной и угощается вяленым мясом. Я тоже. Воины смотрят на нас, потом бросают жребий, кто попробует «ведьмину еду» первым. А после с удовольствием хрумкают фруктами.

– Финики раньше были крупнее, – смеется кто‐то.

– И слаще, – вторят ему.

– Между прочим, царевич, не сбился ли ты с пути? – насытившись, уточняю я. – Этот коридор ведет вглубь подземелья, ходов наружу там нет.

Мгновение он молчит, впрочем, весьма красноречиво. Потом говорит:

– Вернемся к развилке. Если, конечно, великая богиня не соблаговолит перенести нас на поверхность.

Все смотрят на меня. Кто‐то смеется.

Я пожимаю плечами.

– Хорошо. Если дашь мне сменную одежду – тогда подумаю.

Мгновение тишины, потом новый взрыв смеха.

– Богине надоело ее роскошное платье, – улюлюкает кто‐то.

– Натерли золотые сандалии, – вторят ему.

Зубери же находит в мешке тунику и бросает мне.

– Давай, богиня, раздевайся.

– Отвернитесь, не то заколдую. – Я подмигиваю.

Они и правда отворачиваются. В самый последний момент, дружно. Еще и Эхат встает и заслоняет меня от них. Наверное, тоже опасается, что заколдую.

– Незачем возвращаться, царевич, – разобравшись с одеждой, говорю я. – Слева будет коридор. Узкий, но мы пройдем. Там короткий путь к ближайшему выходу.

Зубери ногой отшвыривает мои золотое платье и сандалии, словно это клубки змей. Потом снова связывает мне руки и командует сбор.

– Царевич, а зачем твоему повелителю Юнан? – Я кое‐как забираюсь на Эхата – тот лишь молча подставляет мне шею.

– Разве не справедливо забрать вашего царевича, как вы забрали нашего? – отзывается Зубери.

– О чем ты?

Взгляд Зубери полыхает ненавистью.

– О моем брате, ведьма! О том, которого твой царь отдал в жертву вашему богу.

– Та-а-ак, – выдыхаю я и наклоняюсь к уху Эхата. – Мардук?

Лев кивает.

– Твоему богу доставляет удовольствие ежегодно напоминать мне, как брат страдает, – продолжает Зубери. – Будет правильно…

– …поступить, как он? – Я поднимаю голову и смотрю на царевича – не прямо, не в глаза. – Давай, Зубери, бери пример с моего безжалостного брата. Бери пример с Мардука, он научит тебя, как насиловать, убивать – и знаешь, чему еще? Вечному безумному голоду, утолить который ты не сможешь никогда. У Мардука не нутро, а кровавая бездна. Станешь таким же. Все становятся.

– Еще слово, ведьма, и я вырву твой грязный язык.

Мне не страшно… Ладно, признаюсь, немного страшно. В общем, больше я не говорю ни слова. И молчу остаток дороги до поверхности. Меня по-прежнему мутит, то и дело накатывает слабость. Но паники больше нет. Лена шепчет Шамирам, что все будет хорошо, мы справимся. Шамирам отвечает, что если не справимся, то уж царевича в нижний мир точно прихватим. Ее это успокаивает.

Зубери удается не заблудиться – я лишь раз предупреждаю о ловушке против галлу.

Мне чудится голос Земли – гулкий, сочный и пока тихий. Она повторяет: «Ты вернулась, дитя».

– Да, мама, – шепчу я, и каменный свод нагревается, будто теплые объятия.

Наверное, у меня лихорадка. Нечего было пить вчера! И разбазаривать силу направо и налево. Да, я уже не Лена, но больше и не Шамирам. Хилина.

Ночью в пустыне холодно и звездно. Я просыпаюсь оттого, что продрогла. А еще, наверное, от света – после темноты подземелий даже мерцание звезд ослепляет. Снова очень хочется пить. Болит голова, ломит связанные руки.

Я думаю, что здесь, наверху, могла бы позвать духов. Хотя бы попытаться. Однако придется в таком случае победить Эхата. Он был слабее меня – раньше. А сейчас? Не уверена.

Слева из-за камня показывается скорпион, аккуратно огибает мою тень, а потом и лежащего рядом льва. Невдалеке мелькает черный змеиный хвост.

«Почему твой муж не пришел за тобой, Шамирам?»

Я смотрю на звезды. В ушах звенит голос Уту: «Тебе нравится? Я сделал их для тебя».

– Он не придет. Мы в ссоре.

Лев смотрит очень внимательно.

«Придет. Он твой муж. Если он нападет, я буду защищать своих людей, Шамирам».

– Каким же образом?

Эхат против Дзумудзи? Моська против слона.

Лев скалится в ответ.

– Он не придет, – повторяю я. – Эхат, зачем? С тобой я не ссорилась. Ты же понимаешь, я тоже буду защищать своего человека. Царевича Юнана.

«Ты сама сейчас человек, – в голосе бога презрение. – Ты слаба».

– Люди склонны к отчаянным поступкам, – насмешливо напоминаю я.

– Замолчи, ведьма! – приказывают мне. Голос мужской, но незнакомый – наверняка кто‐то из воинов Зубери.

Для верности мне закрывают рот ладонью. Очень хочется ее укусить, но я чувствую холод клинка у шеи.

Меня снова накрывает паника. В голове остается лишь одна мысль: надо было брать на пир шокер.

Ну да, как бы я сейчас им отбивалась, связанная?

Не царевич, а кто‐то из его воинов ставит меня на ноги, прижимает к моей шее кинжал и говорит на ухо:

– Ты можешь очаровать нашего господина, ведьма, но не его верных слуг.

Я пытаюсь успокоиться. В памяти, как назло, всплывает промозглый вечер, когда у гаражей меня подкараулил Серый. Ну спасибо, Лена, не могла бы ты сейчас забиться в угол и бояться там?

Впрочем, Шамирам не лучше. Она боится клинка, не хочет в нижний мир и напоминает, что мужчине не обязательно быть спереди, чтобы меня изнасиловать. Воины очень любят быть сзади. Особенно в Черном Солнце. Не зря же иштарцы сравнивают их с псами.

– Без языка ты будешь куда скромнее, – говорит другой голос, тоже совсем близко. – И все еще похожа на вашу блудливую богиню.

Эхат рычит. Меня начинает трясти. Я снова чувствую себя беспомощной, маленькой, жалкой.

– Кефет, отпусти ее. – Из темноты появляется Зубери. – Немедленно. Это приказ.

Его слушаются – я падаю перед царевичем на колени и пытаюсь отползти в сторону. Ноги ватные, я вся одеревенела, только дергаюсь бесполезно и плачу.

Мне даже в голову не приходит звать духов. Не уверена, что сейчас смогу. И посмотреть на этих мужчин, проверить, действует ли на них мой взгляд, – потому что, если действует, я не сдержусь. А это в разы хуже насилия. Наверное.

– Она принадлежит повелителю, – продолжает царевич. – Если с ее головы упадет хоть волос, любой из вас поплатится жизнью.

– Господин, она всего лишь блудница! Разве не справедливо будет попробовать ее и нам?

Хоть уши затыкай. Так я никогда не успокоюсь.

– Ума лишился? – холодно отвечает Зубери. – Она слишком ценна.

– А мы – нет? Разве мы, прошедшие с тобой столько земель, не ценны?

– Умолкните! – рявкает царевич.

Эхат задумчиво смотрит на меня, потом становится рядом с Зубери.

– Она ведьма! – рычат воины, кажется, в унисон.

И кто‐то из них добавляет:

– Она уже очаровала тебя, господин!

Зубери гладит рукоять меча. И властно приказывает, не скрывая раздражения:

– Вы замолчите сейчас.

Тот воин, кажется, Кефет, бросает на меня ненавидящий взгляд, потом поворачивается к остальным:

– Видите! Наш господин не в себе. Мы знаем наш долг.

– Ваш долг – подчиняться мне! – рычит Зубери, выхватывая меч.

Остальные делают то же самое, Эхат припадает на передние лапы, от его рева у меня на мгновение закладывает уши.

– Она даже льва очаровала! – восклицает, кажется, Кефет.

Я сжимаюсь, в панике пытаясь придумать, как теперь быть.

И тогда у костра появляется еще одна фигура – эффектно соткавшись из песчаного вихря.

– Тебе чем‐то не угодила моя жена, смертный? – с улыбкой говорит Дзумудзи. Его лицо спокойно, даже благостно. – Удивительно. Раньше она легко находила путь к вашим сердцам. – Потом бог переводит взгляд на меня и улыбается. – Любимая, наконец‐то я тебя отыскал!

Глава 32

Разящий

Дзумудзи

– Ее нет в Уруке. – Энки опускается рядом на песок, морщась при виде смерча, который возник в море после этих слов. – Царя тоже. И царевича. Брат, прошу, держи себя в руках. Шамирам, быть может, всего лишь не желает тебя видеть.

Мокрый песок липнет к рукам, ветер с воем швыряет соленые капли в лицо. Нет никакой Шамирам – есть беспомощная девочка в руках царевича из Черного Солнца, поклявшегося отомстить Иштарии. Смертная колдунья не сможет защититься, а Зубери, конечно, не пожелает сдержать своих воинов, которым позабавиться с прекрасной варваркой, так похожей на чужую богиню, будет в радость. Разве не так казнят ведьм в их стране? Опаивают и насилуют, утверждая, что все колдовство при этом уходит. Быть может, так и есть. Но внутри этой девочки моя жена.

– Дзумудзи, – голос Энки заглушает рев моря, – жрецы предупреждены, старейшины тоже. Город вооружается, в погоню отправлены лучшие следопыты. Прошу тебя, успокойся. Это же Шамирам. Да она, без сомнения, уже забрала сердца и царевича Зубери, и его воинов.

«Ты не понимаешь!» – хочется воскликнуть мне, но я молчу. Девчонку наверняка уже опоили. Но даже если нет, ей нужно время для обряда, как и всем смертным колдуньям. Сомневаюсь, что Зубери и его воины станут покорно ждать, пока она их убьет. Если убьет. В памяти всплывает темный переулок в том сером, душном, холодном мире – глупая смертная даже не попыталась тогда защититься.

Вихрь взлетает в небо и тает вместе с бурей. Успокаивается ветер, дождь накрапывает еще мгновение – потом Энки, хмурясь, косится на облака, и те уносит ветром куда‐то за горизонт. Теперь солнечные лучи, мягкие, рассветно-нежные, играют на морской глади, а волны льнут к берегу, баюкая и успокаивая.

– Она должна быть где‐то в городе, – говорю я.

– Брат, – прозрачные, как вода в ручье, глаза Энки полны беспокойства, – от моего взора не скрыться, вода повсюду. Я нашел бы Шамирам, не пожелай она иного. Брат, подумай: все эти дни она развлекалась с одним-единственным царевичем – только представь, как он ей наскучил! А тут чужеземцы… К тому же Зубери – о нем столько говорят. Ей любопытно, вдобавок сестра, конечно, захочет использовать его, чтобы примирить наше царство с Землей Черного Солнца. Сам знаешь, когда Отец гневается, Эа спасает книги, а Шамирам – людей. За последнюю тысячу лет человеческий род разросся, подземный город стал тесен, но если договориться с царем Черного Солнца…

– Подземный город! – Я ударяю кулаком по песку. Тут же поднимается ветер – и танцует, завывая, вокруг нас. Энки морщится, но молчит. А я добавляю: – Она в подземном городе, поэтому ты не видишь ее, ведь подземелья защищены от воды, ветра и огня.

– Это… возможно. – Повинуясь желанию Энки, волна слизывает вихрь, уносит песок в море. – Подземный Урук тянется до Великой пустыни. Если это так, Шамирам стоит искать в каком‐нибудь оазисе. Людей будет мучить жажда…

Я встаю, и он замолкает. Смотрит удивленно, когда я кланяюсь.

– Брат, благодарю за помощь. Мой долг перед тобой велик.

– Ты ничего мне не должен, Дзумудзи. Я ничем тебе не помог. Признаться, мне и самому любопытно, что задумала наша сестра и как ей удалось вырваться из нижнего мира. Я отправлюсь в пустыню вместе с тобой.

– Ты? – Этого мне совершенно не нужно. Никто не должен знать, в каком состоянии сейчас Шамирам. Даже наши братья и сестры. Особенно они. Довольно и Эа!

Энки улыбается.

– Буря, ветер и песок – твоя стезя, Дзумудзи. А вода – моя. Подземных вод в пустыне хватает, как и источников в оазисах. Мы найдем Шамирам. А я прослежу, чтобы конец света не начался слишком рано. Ты же этого не хочешь?

Я делаю вид, что не замечаю его красноречивый взгляд. Пустыня – ничейная земля. Никто не заплачет, никто даже не узнает, если я заберу жизнь мстительного Зубери, а его дух приговорю к вечным мукам. Если хоть волос с головы смертной упадет, я покажу этому царевичу, что ярость Мардука не идет ни в какое сравнение с моей.

Мы находим их следующей ночью. Энки предостерегающе смотрит на меня, говоря:

– Шамирам не понравится, если ты призовешь демонов сейчас, брат.

Я молчу. Зубери уже подписал себе смертный приговор, когда пожелал подарить мою жену своему повелителю. Что с того, что вместо Шамирам ему досталась лишь смертная дева с ее лицом? Намерение – вот что важно. К тому же моя жена внутри этой девочки. Пусть Шамирам еще спит – исполнись ее желание стать человеком, это могла быть она.

Нет, не могла. Шамирам никогда бы не позволила человеку пленить себя.

Однако позже, когда я смотрю на смертную и вижу лицо моей жены, я испытываю не торжество, а стыд. В ее глазах отражаются звезды, точно как тысячи лет назад, когда я впервые припал к ее ногам, когда назвал ее смыслом своей жизни, – нет, самой жизнью! – а она улыбнулась и ответила на мою молитву поцелуем.

Сейчас ее губы кривятся от страха и отвращения. Я иду к ней, она же, дрожа, неловко отползает, прижав к груди связанные руки.

Это не она, не Шамирам, напоминаю себе я, потому что видеть страх на родном лице больно. Моя жена где‐то внутри этой девочки. Смертная испугана. Неудивительно: ее похитили, ей угрожали. Связали. И только?

– Брат, – голос Энки напоминает мне море утром, когда оно вначале шептало, а потом ревело в унисон ветру.

Я киваю. Энки с доброжелательной улыбкой заслоняет меня, протягивает смертной руку. Удивленным он не выглядит.

– С возвращением, сестра.

Губы девочки дрожат, в глазах слезы. Я отворачиваюсь и слышу:

«Твоя жена в целости, Дзумудзи. Забирай ее и уходи».

Эхат медленно, припадая на передние лапы, крадется по песку, пока его царевич тянется к заткнутому за пояс кинжалу. Меч он, как и другие, уронил, когда я велел духам связать смертных. Я милосерден – не задушил глупцов, не заставил просить пощады, захлебываясь кровью, не покалечил и даже словом не оскорбил. Пока.

«Не вмешивайся, целитель Эхат», – беззвучно отвечаю я.

Пятнадцать лет назад он с раненой Бекос лишь чудом пересек пустыню: богу – покровителю врачевателей неоткуда черпать силу, когда нет людей, согласных приносить ему жертвы.

Однако Эхат не торопится уступить. Он бросает взгляд мне за спину и фыркает.

«У целительства есть обратная сторона. Смертные твоей земли поймут это, когда к ним придет мор. Не тебя хотел я видеть своим врагом, Дзумудзи, но напомню: твоя жена сейчас человек».

«Она не моя жена».

Эхат замирает, и тут воздух содрогается от крика:

– Довольно!

Кажется, мы оба вздрагиваем. Я – точно, потому что это голос Шамирам. Именно она, а не испуганная смертная девочка, встает между нами – воплощение ярости, приправленной медом благодати. Великолепны Отец и Мать – как вышло, что их старшая дочь дарит боль, отчаяние и тоску, но всегда они сладостны?

Энки шаг за шагом отступает, всем видом показывая, что не желает вмешиваться. Его белоснежные одежды струятся, точно вода в оазисе, а в глазах лучатся мир и покой степного озера, в поверхность которого можно глядеть, как в зеркало.

– Хватит. – Шамирам оглядывается на смертных. – Отпусти их, Дзумудзи. – И добавляет тише, но мягче: – Прошу тебя.

Я выдыхаю. Приходится трижды напомнить себе: смертная – талантливая ведьма. Ее лицо смущает меня, в этом все дело. Она не богиня. Не моя жена.

Что ж, я тоже могу вести эту игру.

– Как пожелаешь, любимая.

Я велю духам повиноваться. Девочка смотрит на беспомощных смертных, что копошатся в песке, точно жуки, эти их любимые скарабеи, и в ее взгляде читается жалость.

По земле проходит дрожь, ветер вздымает песок, и я замечаю длинные тени, которые, извиваясь, выползают из-за горизонта. То демоны пляшут, радуясь, что вот-вот смогут полакомиться человечиной.

Пора заканчивать это представление.

– Любовь моя, прошу, позволь…

Не выходя из роли, смертная качает головой.

– Нет, Дзумудзи. Уходи.

Слова падают между нами, точно невидимая стена. Я вынужден в который раз напомнить себе: это всего лишь смертная колдунья, а не жена меня отвергает. Мы играем. Будет по-моему: девочку уже заждались в моем храме. Когда я вытащу из нее Шамирам, смертная поплатится за все. Ну а пока – продолжаем игру, колдунья.

– Позволь увести тебя отсюда, – говорю я тихо, даже смиренно. – Здесь опасно.

– Дзумудзи, прошу тебя, уходи. Довольно. Я устала от тебя. – Звучит так, как сказала бы Шамирам. Только у смертной получается мягче, нежнее и словно бы с сожалением.

– Любимая, – подыгрываю я, – разве желаешь ты остаться с этими людьми? Разве оказывали они тебе должные почести, разве по своей воле ты сейчас в их власти?

Девочка поднимает брови – в точности как Шамирам, когда находила меня пьяным. «Дзумудзи, ты снова бредишь». Потом поворачивается к смертным из Черного Солнца. Все они на коленях, кроме Зубери, который, обнажив меч, переводит взгляд с меня на девчонку. Царевич решил, что его клинок может сразить бога? Глупец.

– Да, Дзумудзи, я останусь с ними, а ты уйдешь. Не заставляй меня прогонять тебя еще и отсюда.

– Довольно… – уже не пряча раздражение, начинаю я, но она перебивает, властно подняв руку.

– Я должна вернуть Юнана, а царевич из Черного Солнца любезно согласился привести меня к нему.

Похоже, смертная заигралась и забыла, что она вовсе не богиня. Мне хочется, как человеку, плюнуть ей под ноги. И как богу – заставить упасть на колени и просить пощады.

Но рядом Энки и Эхат. Не стоит им видеть, не стоит знать, как беспомощна моя жена.

– Любовь моя, если таково твое желание, я найду и верну тебе сына Саргона в целости.

Вместо того чтобы согласиться, неразумная смертная снова качает головой.

– Нет. Я не нуждаюсь в твоей помощи. Уходи, Дзумудзи, я не желаю тебя видеть. Мне казалось, в Уруке я достаточно ясно дала тебе это понять.

Упрямая девчонка! Я оглядываюсь и вижу, что Эхат, сев на песок, с любопытством наблюдает, звериная морда нечитаемая, как и лицо Энки.

Все, мне надоела эта игра.

Демоны все ближе – песнь песка предвещает кровавый пир. Смертная ловит мой взгляд, говоря:

– Прощай, Дзумудзи.

«За эту сцену, ведьма, ты мне ответишь особо», – думаю я.

Эхат первым понимает, в чем дело, – его громоподобный рев сотрясает землю. Смертная вздрагивает, и тогда моя благодать оглушает ее, связывает, не давая вдохнуть. Мгновение девочка бьется – удивительно долго для смертной, даже для колдуньи, – но потом, закатив глаза, замирает, и я ее отпускаю. Ловлю потрясенный взгляд Энки.

– Брат…

Подхватив девочку, я отступаю – мимо проносятся гибкие тела демонов. Песок стонет, словно плакальщицы на похоронах, и смертных накрывает тьма.

– Брат, это неправильно, – с презрением говорит Энки.

«Ты ничего не понимаешь», – мысленно повторяю я.

Земля дрожит, слышится рев воды – Энки отворачивается к вихрю тьмы, где танцуют демоны и гремит рев Эхата. Целителю не одолеть пустынных змей. Это же не люди, мор им не страшен.

Дальше я не смотрю. Пора освободить наконец мою жену. И показать смертной девочке, что она не ровня великому богу.

Настало время расплаты.

Глава 33

Свободная

Хилина

Это похоже на сон – затянувшийся запутанный кошмар, в котором меня мутит, голова раскалывается, а онемевшие руки стягивают веревки.

Сколько можно? Я так устала. Пожалуйста, довольно!

Сон не желает кончаться. Подо мной не колючий песок, а гладкие каменные плиты. Взгляд скользит по стрельчатому потолку вместо звездного неба. Серебряные узоры сияют на стенах, обрамляя хрустальные пластины, в которых отражается невозможная сцена: Дзумудзи на коленях чертит пентаграмму кровью. На алтаре перед ним свиток, от которого веет душно-сладкой благодатью Эа. Дзумудзи окунает пальцы в серебряную чашу, полную серой грязи – его крови, а дух-прислужник, один из ветров, выжимает на нее мертвого петуха, точно мокрую тряпку. Птичья кровь течет, смешивается с божественной благодатью – кап-кап-кап. Это и мое тяжелое дыхание – все, что нарушает торжественную тишину.

Я смотрю и не могу поверить. Быть может, кто‐то из воинов Зубери ударил меня по голове? Это должна быть галлюцинация. Зачем богу пентаграмма? Дзумудзи, презирающий смертных и все, что с ними связано, готовится к кровавому обряду? Для чего?

Воздух горек от дыма, во рту гадкий привкус пыли. Горло саднит, шея, похоже, опухла. Меня душили. И делал это не человек.

– Зачем? – хриплю я.

– Закрой рот, смертная, – отвечает Дзумудзи, не отвлекаясь от пентаграммы. – Или замолчишь навеки.

Голова кружится, мысли вязнут, словно мухи в меду. Что происходит? Почему он так со мной говорит? Услышать эту угрозу от Зубери нормально – для него я марионетка Саргона, развратница, рабыня, подарок для отца. Царевич еще был со мной слишком мягок, что его воины, конечно, не оценили.

Где они? Я в храме Дзумудзи. Что я здесь делаю?

Он назвал меня смертной – поэтому я все еще связана, избита и… Но пентаграмма?

Мне чудится, что Лена и Шамирам склоняются ко мне слева и справа. Они шепчут, перебивая друг друга. «Он хотел меня убить», – говорит Лена, и я вспоминаю вихрь на площади. Шамирам усмехается: «Он решил, что я человек». Но ведь так и есть, я действительно человек. Дзумудзи ненавидит людей. Презирает. Пыль под ногами – вот что для него смертные.

Сморгнув слезы, я смотрю на каменное сердце – оно мягко сияет в вороте туники Дзумудзи. Нет, это должен быть сон. Дзумудзи не способен мне навредить. Он не стал бы душить меня. И мараться кровавой магией смертных тоже. Нет, невозможно. Бессмысленно.

«Он говорил, что сделает все, что я попрошу, – напоминает Шамирам. – И обманул».

Я с трудом сажусь. Мне хочется умереть – так плохо и больно никогда еще не было.

– Дзумудзи, прошу, – мой голос тихий и усталый, – объясни, что происходит.

– Я приказал тебе молчать, – зло повторяет Дзумудзи, по-прежнему не глядя на меня.

Дух-ветер смущенно отводит взгляд. Мне его даже жаль: не дело слуге вмешиваться в ссоры господ. Но у Дзумудзи нет смертных жрецов, они бы сейчас и бровью не повели. «Спорят боги, значит, так надо», – уверены люди. Духи же исполняют законы Отца, а по ним мы, его дети, не должны ссориться. Когда боги враждуют, люди страдают, но духи мучаются куда сильнее – их мир буквально разрывается на части.

Я поднимаю руки: запястья опухли и покраснели, под веревками виднеются ссадины. Странно, что я их почти не чувствую.

– Дзумудзи, за что? Чем я успела прогневить тебя за шестнадцать лет жизни в другом мире? Да, из Урука я тебя прогнала, но…

Он бросает на меня свирепый взгляд и перебивает:

– Ты пленила мою жену.

– Что?

У меня кружится голова, к горлу подкатывает тошнота. Лена и Шамирам снова начинают говорить в унисон – каждая свое.

Лена напоминает о разговоре в кафе: странный рассказ о любви богини к смертному. Каменное сердце, найденное на подушке – и исчезнувшее, стоило мне прогуляться по Уруку. Жертвоприношение Юнана. Настойчивая просьба прийти в храм.

Шамирам вспоминает, как Дзумудзи ненавидит людей. Ему проще поверить, что смертная колдунья завладела силой его жены, забрала ее красоту, назвалась богиней, присвоила Урук, чем увидеть правду.

Кусочки головоломки встают на места.

Я снова смотрю на свиток.

– О, Дзумудзи…

Он морщится, ловит мой взгляд.

– Ненавижу тебя, смертная. Когда моя жена освободится от тебя, ты познаешь такую боль и такое страдание, какие неизвестны никому из рода человеческого!

Я молчу. Мне нечего ему сказать. Как и Эа, наверное, – иначе зачем она дала ему этот свиток? Представляю, как все было. Наверняка после слова изгнанный из Урука, рассерженный и растерянный Дзумудзи примчался к ней требовать ответа. Как сумела смертная воспользоваться могуществом богини? Почему до сих пор жива? Эа, наверное, долго смеялась. А если он и ей рассказал про плененную жену, то неудивительно, что не стала спорить. Эа вообще никогда не спорит. Она дождется, пока ты сам убедишься в собственной глупости. Например, с помощью бесполезного свитка. Интересно, наблюдает она сейчас за нами?

Пентаграмма сияет, когда Дзумудзи принимается читать заклинание. Громко, с выражением. Эа, тебе весело, сестра?

Шамирам с Леной вновь склоняются к моим ушам. «Подыграй», – ухмыляется Шамирам. «А что стало с Зубери? – напоминает Лена. – Как мы доберемся до пустыни? Вокруг только слуги Дзумудзи».

Пентаграмма гаснет. Свиток вспыхивает и пеплом осыпается на алтарь. Дух-ветер ставит чашу на пол, кладет рядом измочаленного петуха и пятится, пока не оказывается у стены, где падает ниц.

Дзумудзи пораженно смотрит и молчит.

– Ну и? – сердито говорю я.

Дзумудзи хмурится.

– Не понимаю…

Опыт подсказывает: надо подождать. Когда‐нибудь до него дойдет. Примерно в следующем столетии.

– Эа сказала, этот обряд разделит богиню и смертную, – медленно произносит Дзумудзи. Он избегает смотреть на меня. – Не понимаю. Эа никогда не лжет.

– Она именно так и сказала: «разделит»?

– Да, если… – Дзумудзи запинается. И наконец смотрит на меня. Его глаза расширяются. Как по-человечески! – Нет, – выдыхает он. – Нет!

Я молчу. Мне почти его жаль. Почти.

Только руки связаны у меня, ломает тоже меня, а еще мутит, буквально выворачивает от слабости – тоже меня.

– Нет! – стонет бог, и храм содрогается в унисон его крику. – Нет, этого не может быть!

Опыт показывает, что он еще и привыкнет. В следующем тысячелетии.

– Дзумудзи! – рявкаю я. Не так‐то просто перекричать бога. – Заткнись и развяжи меня.

Он действительно замолкает и смотрит так, что мне и впрямь становится его жаль: словно у него забрали смысл жизни. Словно та, кого он любил, сравнялась с насекомым. Или нет, с пылью под ногами. Глиной – из нее же Мать лепила смертных.

– Мне больно, – тихо говорю я и поднимаю руки повыше. – Пожалуйста, освободи меня. Слово сейчас меня убьет.

Дзумудзи не шевелится. Вместо него ветер на коленях ползет ко мне от стены и осторожно, словно я стеклянная и от резкого движения могу разбиться, распутывает веревки, вместо того чтобы перерезать. Хотя кое-кто мог бы просто пожелать.

Я пытаюсь улыбнуться духу.

– Можно мне воды? У вас есть?..

Мгновение спустя он с поклоном подносит мне серебряный кубок. Вода ледяная, но невозможно вкусная.

– Благодарю.

Дух отползает обратно к стене. Я разминаю руки, пытаясь не взвизгивать от сотен иголок – в ладони возвращается кровь. Больно, как же больно!

– Шамирам? – шепчет Дзумудзи.

Надо же! Не прошло и тысячелетия.

– Хилина. Богиня Шамирам осталась в прошлом, – терпеливо поясняю я. Потом прямо смотрю на него и спрашиваю то, что давно хотела узнать: – Дзумудзи, зачем ты привел меня в этот мир? Что тебе нужно?

Он выдыхает. В глазах та же боль.

– Что ты наделала, Шамирам!

– Стала человеком.

– Шамирам!

– Хилина.

Он вздрагивает, словно его ударили. И тут же взволнованно восклицает:

– Ты должна уйти!

Нет, ну правда – не прошло и тысячелетия, а мы уже приказываем и требуем. Что еще я тебе должна, лживый бог?

Дзумудзи быстро добавляет, будто в ответ на мои мысли:

– Ты должна вернуться. Я немедленно возвращу тебя в твой мир. Сейчас. Да. Сейчас!

И, вмиг оказавшись рядом, хватает за руку. Я едва не вскрикиваю – запястье словно в тиски сжали. С большим трудом у меня получается спокойно попросить:

– Отпусти, мне больно.

Он снова вздрагивает.

– Шамирам…

– Отпусти. Мне. Больно.

Он отшатывается. Смотрит на следы от пальцев на моем локте – сейчас они красные, но скоро посинеют. Да, боги значительно сильнее людей. И пораженно шепчет:

– О Небо…

– Дзумудзи, ты слышишь меня? Что тебе от меня нужно?

– Ты человек. – Он опускается на колени, закрывает лицо руками. Всхлипывает. – Человек! О Небо!

Не-а, не слышит.

Я устало сажусь рядом. Помедлив, беру его за руки и терпеливо говорю:

– Да, человек. И у меня нет столетий, чтобы подождать, пока ты успокоишься и придешь в себя. Дзумудзи, пожалуйста, объясни, в чем дело. Ты нашел меня в другом мире. Ясное дело, не потому, что соскучился. Тогда почему?

Он замирает, точно кролик перед удавом. И смотрит на меня с такой болью, что его даже жалко.

– Шамирам, я… Годы без тебя были как…

– Дзу, пожалуйста, давай без лирических отступлений. Я вот-вот сознание потеряю. Мне плохо, я вчера сдуру выпила какую‐то дрянь на пиру, потом проснулась у Зубери, и это было не самое приятное пробуждение в моей жизни. Кстати, что с ними? Ладно, потом. Зачем ты пришел за мной? Ну же. Отвечай.

Он отводит взгляд, смотрит на руки. Я поздно понимаю: наши статуи в храмах стояли в такой же позе, разве что не на коленях. Давным-давно, когда Дзумудзи еще был богом плодородия, а я – его женой.

– Отец хочет уничтожить людской род.

– Что, опять? – вырывается у меня. – А как же Мать? После прошлого раза она же… – Я запинаюсь. Смотрю на Дзумудзи – как он на меня не смотрит. – Отец поручил это тебе, да?

– Да.

– Когда?

– Через два месяца.

Мне хочется побиться головой об эти замечательные, хрупкие на вид хрустальные панели. Хочется запрокинуть голову и спросить Отца, какого ляда ему теперь‐то неймется? Что, кто‐то из людей случайно выругался его именем?

– Поэтому ты должна вернуться, – продолжает Дзумудзи. – Ты же теперь смертна. О Небо, Шамирам! Ты смертна! – Он снова всхлипывает. – Ты умрешь!

– А тебя Мать прихлопнет, когда проснется, – вырывается у меня. – Вот незадача! То есть ты хотел, чтобы я уговорила Отца передумать?

Он все‐таки на меня смотрит. И теперь сквозь боль проглядывает нечто, очень похожее на разочарование, потому что вот эту Шамирам Отец слушать не будет.

– Ясно, – бормочу я. – Ладно. Два месяца, говоришь?

– Шамирам, ты должна вернуться!

– Тебе я ничего не должна. И нет, я не собираюсь возвращаться. Мой дом здесь. Спасибо, что пришел за мной и напомнил об этом. – Я отпускаю его руки и снова оглядываюсь. – Дзумудзи, ты позволишь воспользоваться помощью кого‐нибудь из твоих духов? Мне нужно попасть обратно в пустыню. Я обещала свою защиту царевичу Юнану. Из-за моей глупости он попал в плен.

– Нет.

Вот так просто: нет, и все.

Я оборачиваюсь. На Дзумудзи страшно смотреть, а это значит, он пережил стадию шока и успешно добрался до той, где ураган и вихрь пытаются уничтожить все живое, ибо один истеричный бог ужасно расстроен.

– Ладно. Сама справлюсь. – Я встаю. – Увидимся через пару месяцев, Дзумудзи. Ты своего добился: я что‐нибудь придумаю насчет Отца. Обещаю. От этого теперь зависит моя жизнь.

– Ты же умрешь! – гремит голос бога.

У меня начинает звенеть в ушах.

– Дзу, прошу, потише. Я вот-вот оглохну. Да, умру. Когда‐нибудь. Я человек, и это в порядке вещей. Разве не этот самый порядок ты так ценишь?

– Я не позволю, – Дзумудзи действительно понижает голос. – Шамирам, я люблю тебя! Я не могу тебя потерять.

О, ну начинается!

Я наклоняюсь, обнимаю его лицо ладонями. Он закрывает глаза, потом утыкается лбом мне в грудь. «Надо же, и не смущает его, что я человек. Раньше бы от омерзения передернуло – касаться смертной. А теперь – смотрите-ка!» – фыркает Шамирам. «Помолчи», – говорю я ей и глажу волосы Дзумудзи. Никакой эротики – с нею покончено, но мне все же приятно: красивые золотые кудри скользят между пальцами, как шелк. Я тоже хочу уткнуться в них носом, вдыхать аромат луговых трав, вспоминая, как хорошо нам было вместе когда‐то. Давным-давно.

– Я люблю тебя, – повторяет он.

– Дзу, прошу, – я стараюсь говорить мягко, – отпусти.

Он запрокидывает голову. Глаза сияют, в них плещется боль.

– Шамирам, ты мой смысл, любовь и жизнь. Мой свет и моя тьма. Я существую для тебя, я твой до скончания времени. – И с прежним упрямством добавляет: – Я не позволю тебе умереть.

– А как же порядок и закон Отца?

Он качает головой, словно говоря: «Важна только ты. Ради тебя можно пойти даже против Отца. Против кого угодно».

«Ты как клещ, – думаю я. – Присосался ко мне и не отпускаешь».

– Дзумудзи, я не твоя игрушка. Не вещь. Пожалуйста, прекрати обращаться со мной, как хозяин.

Теперь в его взгляде растерянность.

– Я никогда…

– Всегда, Дзу. Ты не меня любишь, а себя. Ты вбил в голову эту чепуху про смысл, жизнь и так далее. Влюбился в образ прекрасной богини, которой давно уже не существует. А может, никогда не существовало. Я не она. Прошу, пойми это и отпусти меня. Уверена, нам обоим станет легче.

Он хмурится.

– Не понимаю.

Я глажу его щеку.

– Дзу, ты отказал мне, когда я просила о помощи. Помнишь?

– Ты хотела умереть!

– Нет. Я хотела стать смертной. Это не совсем одно и то же.

Он качает головой.

– Шамирам…

– Ты пришел за мной спустя годы, Дзу, только когда я тебе понадобилась.

– Я пытался научиться жить без тебя, – выдыхает он.

– И не хотел спускаться в нижний мир, – усмехаюсь я. – Очень тебя понимаю, это неприятное место. Но пожалуйста, не говори, что любишь меня. Я тебе не верю. Странно, что ты сам себе веришь – после всего.

– Я бы спустился. – Он опускает взгляд. – Я бы остался там ради тебя. Шамирам, я лишь думал, что, вернувшись, ты снова попытаешься стать человеком! Я не мог позволить тебе умереть.

Мне становится смешно.

– Как мало ты меня знаешь, Дзу. Я всегда своего добиваюсь, так или иначе.

– Я отдал тебе свое сердце. Как еще мне доказать свою любовь? – озадаченно говорит он.

– Сердце. – Я улыбаюсь. Отдал, потом забрал. – Ты позволишь?

Я снимаю каменную подвеску с его шеи. Дзумудзи касается губами моих рук – одной, потом другой. Интересно, замечает ли он сам, как его при этом передергивает?

– Оно твое, любимая. Всегда.

Я убираю шнурок, сжимаю в руках камень. Дзумудзи наблюдает, в глазах беспокойство. Наверное, ждет, что я швырну его сердце на пол и объявлю, что оно мне не нужно, – так уже было однажды. Но я сжимаю камень, и в моей ладони он сияет сначала едва-едва, потом все ярче.

– Давно следовало это сделать. Прости, что не понимала раньше. Я была тщеславна и глупа.

– Шамирам, что ты?..

Я подаюсь вперед, прижимаю хрупкую, маленькую звезду к его груди.

– Ты свободен, Дзумудзи.

Он вскрикивает – у меня снова закладывает уши. Звезда тонет в его груди, и я скорее чувствую, чем слышу: «Тук-тук. Тук-тук…»

Вот и все.

Осторожно, медленно я отодвигаюсь, потом встаю. Звон в ушах стихает. Храм перестает дрожать, Дзумудзи потрясенно кладет руку себе на грудь, словно не может поверить, словно не слышит это «тук-тук».

Пора уносить отсюда ноги, потому что с него станется снова вырвать сердце и швырнуть его мне с криком: «Я сказал, оно твое!»

– Прощай, Дзу. Постарайся не устроить конец света раньше времени. Буду очень тебе признательна.

Он всхлипывает – и простирается передо мной ниц.

– Шамирам, умоляю! Одумайся! Живи!

Я делаю неверный шаг назад. Потом еще. Сглатываю подступающие слезы и заставляю себя улыбнуться.

– Помнишь, что ты сделал, когда я точно так же молила тебя? – Он вздрагивает, и я отвечаю сама: – Ничего.

Потом отворачиваюсь и ухожу – равно как и он тогда. Совесть меня почти не мучает. Почти.

Глава 34

Спасенный

Саргон

– Будь моя воля, царь, – говорит во время привала предводитель воинов Черного Солнца Хет, садясь рядом, – мы бы так с тобой развлеклись, что даже ваш Мардук покраснел бы от смущения.

Хет – простолюдин, это видно по его украшениям: медь, серебро и никаких родовых знаков. Зато молодой и сильный, каким я был когда‐то. Глупый только, раз доверяет Туту вести отряд. И мне – свою флягу. Наверняка верный пес Зубери. Подкупить его нечего и думать.

В подземельях под Уруком время течет незаметно, я не знаю, как долго мы идем и сколько нам осталось. Другого шанса может и не представиться. Я пью, потом незаметно подсыпаю в воду яд из кольца, возвращаю флягу Хету и фыркаю.

– Так вы мужеложцы?

Хет морщится и отворачивается – наверное, считает ниже своего достоинства отвечать сыну садовника. Бедолага из его отряда, оставшийся на дежурстве во время привала, посматривает на чернокожего раба-миттанца, одного из воинов Тута. Миттанцы неразговорчивы – или вовсе немые. Громадные, как великаны, прекрасные воины, тупые и верные до мозга костей. Тут отлично подготовился к возвращению домой.

Миттанец в ответ молча таращится. Мы с Хетом тоже смотрим на него и думаем, наверное, об одном: что помешает Туту отдать миттанцам приказ перебить солдат Зубери, как слепых котят, во время одного из таких привалов?

– Завидую я нашему господину, – вздыхает Хет, допив воду. – Представь, царь, он сейчас развлекается с вашей богиней. А мне достался ты.

Я представляю – и смеюсь от души. Наша богиня наверняка уже положила сердце царевича в шкатулку и танцует на его костях.

Хет морщится, проверяет цепь моих кандалов и отходит. Если верить Туту, на поверхности сейчас ночь. Несколько часов наш отряд будет спать – все, кроме часовых вроде того миттанца. Что угодно за это время может случиться.

Меня тоже клонит в сон – мы шли целый день, почти не останавливаясь. Я устал. У меня болит голова, руки ломит от кандалов, ноги горят.

Но если когда и сбегать, то сейчас.

Рядом слышится шорох – дозорный из отряда Хета развлекается с щенком, по недоразумению богов родившимся моим сыном: то щеку клинком оцарапает, то прядь волос срежет. Давным-давно, еще в детстве, кто‐то из свиты наследного царевича точно так же забавлялся и со мной. «Не нравится, раб? А так?»

– Доблестный воин, – усмехаюсь я, – а со мной так сможешь? Я, конечно, не слеп, но связан – ты уж точно победишь, не так ли?

Дозорный оглядывается. Хет хрипло интересуется со своего места:

– А ты нарываешься, царь?

Я замечаю, что губы у него уже посинели. Отлично!

– Скучно. Развесели меня, раб.

Хет кивает дежурному – тот отпускает щенка и, поигрывая кинжалом, подходит ко мне. Хет вытаскивает меч, садится рядом и приставляет клинок к моей шее.

– А давай ты развеселишь нас, царь?

Я опускаю руки, стараясь не греметь цепями и не привлекать лишнее внимание.

– Может, и развлеку. Знаю пару фокусов. Показать?

Солдат от неожиданности роняет кинжал, Хет хмурится: с чего бы это надменному царю становиться таким покладистым?

«Сейчас», – думаю я.

Три мгновения. Раз – сустав большого пальца с щелчком уходит вниз. Два – кисть легко освобождается от браслета кандалов. Три – я подаюсь в сторону, уходя из-под меча, и одновременно вставляю сустав на место. От боли темнеет в глазах, но мне везет: Хет роняет меч и так удивленно смотрит на свою дрожащую руку, что совсем не замечает моего кинжала. Хороший яд, надо будет наградить по возвращении лекаря.

С дежурным солдатом справиться еще легче – я толкаю на него обмякшего Хета, выбиваю из рук кинжал и перерезаю горло.

А вот на змеей скользнувшего к нам миттанца времени не остается. Он выбивает у меня клинок, заламывает руки и… Оседает на пол, истекая кровью. Удивления в его взгляде едва ли не больше, чем в моем – мы оба смотрим на Юнана, сжимающего оброненный мною кинжал. Это настолько нелепое зрелище, что явись сейчас нам на помощь Шамирам, было бы не так поразительно, как проливший кровь воина слепец. И кого – миттанца!

Юнан медленно отступает. Наталкивается на стену, гладит ее – и камень за его спиной поддается, открывая проход.

Возглас Тута прорезает наступившую было тишину. Я вздрагиваю, подбираю кинжал Хета, уклоняюсь от чьего‐то клинка и, спотыкаясь, в последний момент влетаю в расщелину тайного коридора следом за Юнаном, прежде чем стена закрывается.

Наступает мертвая тишина – не слышно даже крика бросившихся за нами солдат. Одному отсекло руку – это было последнее, что я видел, потому что стоит стене вернуться на место, как последний луч света исчезает. Вокруг одна лишь непроглядная тьма.

– Как ты узнал? – Мой голос повторяется эхом, уходя куда‐то… вниз?

Снова падает тишина, такая же густая, как тьма вокруг. Я сжимаю рукоять кинжала и напряженно прислушиваюсь. Где‐то здесь этот слепой щенок, который только что убил миттанца. Мальчишка меня ненавидит. Что бы я сделал на его месте?

О боги, у вас странное чувство юмора: я боюсь собственного слепого сына!

Осторожный шаг вперед. Второй. Третий чуть не становится последним – из-под ног вылетают камни и падают куда‐то в пустоту, разнося эхо далеко вниз. Значит, впереди обрыв или колодец.

Цепляясь за каменный выступ, я ногой щупаю пол. Пустота, всюду пустота. Один неверный шаг – и я сверну себе шею. До чего же нелепая будет смерть!

Тишину разрывает хриплый смех.

– Как вы неловки, отец.

Я стискиваю зубы. Мальчишка еще и смеется!

– Юнан? – стараюсь звучать спокойно. Нельзя показывать свой страх, никогда.

Почему он‐то до сих пор не сорвался в колодец? Если обрыв здесь… повсюду. Щенок же не видит! Впрочем, глаза сейчас бесполезны.

– Надо же, отец, вы все‐таки знаете мое имя, – насмешливо говорит мальчишка.

Эхо мешает определить, откуда доносится голос. Я прислушиваюсь, но бесполезно. Вспоминается, как вытягивал голову, ловя каждый звук, этот слепец. И вот теперь я на его месте. Что ж, бывают моменты, когда гордость неуместна. Мальчишка каким‐то образом все еще не свернул шею и ведет себя слишком уверенно, чтобы можно было сослаться на чудо. Он вооружен, ненавидит меня. Лучше договориться с ним, чем получить нож в спину.

– Юнан, ты же хочешь вернуться? Я знаю обратную дорогу. Я давным-давно изучил эти подземелья. – Как и Тут, только цели у нас были разные. Я царь и должен знать свои владения. А он – мерзкий жук, глист, пробравшийся в нутро моего царства. – Пожалуйста, – добавляю я. О боги, кого приходится умолять! – Помоги мне.

– Отец, вы не знаете, что у вас под ногами, – насмешливо отвечает мальчишка. – Как вы найдете обратную дорогу?

Я закрываю глаза – все равно толку от них никакого.

– Я помню направление. А ты?

Молчание.

– Юнан, помоги отцу. Боги проклянут тебя, если ты оставишь меня здесь. Или убьешь. – Это я от безысходности. Щенок и раньше вряд ли испытывал ко мне хоть каплю сыновнего почтения, а после жертвоприношения нужно быть совершеннейшим глупцом, чтобы бояться угрызений совести из-за смерти отца, который тебя едва не сжег.

– Каково это – быть слепым, отец? Немощным. Ущербным. Чувствуете?

«Каков мерзавец!» – с неожиданным восторгом думаю я.

– Последнее время боги ко мне милостивы, – усмехается мальчишка где‐то совсем рядом.

Я поднимаю кинжал.

– Чего ты хочешь? Скажи, и клянусь, ты это получишь.

– Я не верю вашим клятвам, отец.

Еще один очень осторожный шаг. Под ногой твердая опора. Я рискую отпустить каменный выступ, поудобнее перехватываю клинок.

Легкое движение воздуха откуда‐то справа – я воображаю удар кинжалом, невольно уклоняюсь. И, потеряв равновесие, срываюсь вниз.

Удар сердца – гладкий камень выскальзывает из рук. Еще удар – кинжал падает, я даже не слышу, как он ударяется о землю. Сердце екает – и меня вытаскивают за ворот, как котенка за шкирку.

– Идите за мной, – тихо говорит Юнан, держа меня за руку. – Я буду считать, так легче. Один. Два…

На десяти эхо становится тише, а на пятнадцати исчезает вовсе.

– Впереди два коридора, отец, – голос мальчишки звучит спокойно, даже деловито. – Какой нам выбрать?

Я выравниваю дыхание и тихо спрашиваю, стараясь не показать своего волнения:

– Откуда ты знаешь?

– Слышу. И воздух: слева посвежее.

– Левый. Мы шли на юго-восток. Да, левый. Почему ты мне помог?

Я жду, что он потребует за мое спасение. Золото? Женщин? Что может быть нужно слепцу?

– Отец, я калека, а не дурак. Когда мы вернемся, вы забудете все свои клятвы, а у меня больше не будет способа надавить на вас. Так что… Наверное, я просто хороший сын. Вам так не кажется?

У меня вырывается смешок: и впрямь не дурак.

Дальше мы идем молча – кроме случаев, когда нужно выбрать поворот. Первое время я жду, что впереди замаячит свет – Тут и солдаты вряд ли остались далеко. Потом в голову закрадывается страшное подозрение: мы сбились с пути.

В какой‐то момент Юнан замирает, затем толкает меня вправо. Свист, еще один – и тихий стук. Дротики. Это дротики! Впереди кто‐то есть, и он (или они) в нас стреляет.

Мой кинжал остался на дне того колодца. Я безоружен.

Ужас захлестывает ледяной волной, и я едва не вскрикиваю, когда Юнан опускает мою руку. Шелест, шорох, потом стук. Искра – и залу, в которой мы стоим, озаряет свет, с непривычки невыносимо-яркий.

– Теперь вы можете видеть, отец, – медленно говорит Юнан. – Здесь никого нет… Верно?

Моргая, я судорожно осматриваюсь. Глаза режет, но страх сильнее.

– Да. Никого. – Мы в тупике, спрятаться стрелявшему негде. Тогда откуда?..

– Что вы видите?

Зрение проясняется.

– Статую Шамирам.

– Понятно. Мы заблудились, отец?

Я молчу. Никаких статуй ранее, когда нас вел Тут, по пути не попадались, я бы заметил.

– Понятно, – повторяет Юнан. Потом поднимает голову и зовет: – Фейха? Ты же здесь?

Кто? Я снова оглядываюсь, и у меня мелькает мысль, что сын спятил.

Юнан тем временем подходит к статуе – я впервые замечаю, что он движется странно-скользящим шагом, как будто быстро и привычно ощупывает пол под ногами. Наклоняется, шарит у ног бронзовой богини и вытаскивает из тайника деревянный короб.

– Помогите, отец.

В коробе фляги с водой, фрукты – странные: слишком большие финики, инжир, почему‐то красный, зеленый виноград. Находится и мясо, подсохший хлеб. А еще – внушительный запас факелов.

Что это за подарок небес?

– Тайник Зубери?

Юнан пожимает плечами, нащупывает флягу, открывает, принюхивается и с наслаждением пьет.

У меня живот сводит от голода, но я помню про яд. С другой стороны, для чего Зубери или Туту оставлять тайник с ядом? Откуда они могли знать, что мы сбежим и окажемся здесь?

– Как ты узнал? – Я оглядываюсь. – Здесь же ловушки? Дротики. Ты их обезвредил. Как? Разве что… Тебе помогает Шамирам? Эта Фейха – ее дух?

– Вряд ли, – бросает Юнан.

Снова наступает тишина. Я думаю, что мальчишка мне больше не нужен – с факелами я и сам отыщу путь. Однако рискую все‐таки заблудиться или наткнуться на ловушки древних, а то и что похуже. Если Шамирам и впрямь отправила своих слуг защищать любовника, значит, хочет, чтобы он к ней вернулся. Я выживу, если буду рядом.

Юнан рядом по-прежнему молчит. Я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:

– Как тебе это удалось?

– Что? – Он поднимает голову.

Я вижу, что он не выпускает рукоять кинжала, хоть и выглядит спокойным. Молодец – на его месте я вел бы себя так же.

– Что ты сделал, как до сих пор не надоел Шамирам? Она капризна, а ты… – Я одергиваю себя, но «калека, слепой, проклятый» повисает в воздухе, ясное, хоть и не высказанное.

Юнан усмехается.

– Наверное, я похож на вас больше, чем вы думали, отец. У вас раньше это тоже получилось.

– Да. – Помолчав, я продолжаю: – Ты и правда похож на меня больше, чем я думал.

– Неприятное, должно быть, открытие.

– Скорее странное. Прекрати цепляться за кинжал, мальчик. Я тебя не трону. Лучше отдай его мне – так нам обоим будет проще.

Юнан смеется.

– Я вам не верю.

– Юнан, я не знаю, в какие игры играет Шамирам, но она явно желает видеть тебя живым. Я не стану вызывать гнев богини. Со мной ты в безопасности. Отдай кинжал.

Он отодвигается.

– Нет.

«Глупец», – думаю я. Впрочем, кто бы на его месте доверился?

– Хорошо, будь по-твоему. Но мы действительно заблудились. С тобой благословение богини, поэтому дорогу теперь выбираешь ты. Я поправлю, если мы потеряем направление.

Мне кажется, он бледнеет. Наверняка просто игра света – мальчик тут же отворачивается.

– Как скажете, отец. – Он медлит, словно прислушивается к чему‐то. Например, к духам Шамирам. – Отсюда налево.

Глава 35

Нужная

Лииса

Гнус, снова уменьшившийся до размеров крысы, верещит, пока я за хвост раскручиваю его в воздухе. Делать это и не отстать от чужеземцев, один из которых несет Юнана, очень сложно, но у меня получается.

На самом деле это все, что у меня получается. Ах да – еще кричать:

– Помоги ему! Ты же дух-защитник! Помоги!

Только слышит меня лишь Гнус. У чужеземцев нет защитников, если не считать противных черных жуков. Они снова повсюду – ползут по стенам, полу и потолку, забираются на людей. Мерзость.

– Пусти, дура! – вопит Гнус.

– Ты должен, должен, ДОЛЖЕН ему помочь!

– Пусти!

– Это твой долг! Твоя обязанность! Твоя суть! Почему ты ему не помогаешь?! Помогай!

– Угомонитесь, – шипит змей, высовываясь из-за ворота Саргона.

Я замираю от неожиданности, а Гнус, вывернувшись, падает на землю. И, баюкая голый хвост, скалится:

– Истеричка!

– Никчемное ничтожество! – вскрикиваю я.

– Прямо как мой человек, которого ты так любишь!

– А ну иди сюда!

– Я сказал: угомонитесь.

Дух-змей сейчас размером с ящерицу. И он, и Гнус в плену усохли – одна я не меняюсь. Но это единственное мое достижение. В остальном я совершенно бесполезна. Бессильна. На что только рассчитывала, когда предала госпожу и отправилась за Юнаном? Это я, я никчемная! Я не могу поднять руку даже на вражеских воинов, потому что мне их… мне их… жа-а-алко! Не могу, и все. И это я, которая думала напасть на бога-льва и даже на госпожу? Я глупа. Гнус прав: я просто дура. Чего бы я добилась? Меня бы уничтожили.

Предводитель чужеземцев командует привал. Глотая слезы, я слежу, как Юнану дают напиться. Вижу, как он испуган, как ему плохо, как он нездоров. А я всего лишь дух и никак не могу его утешить, он не видит меня, не чувствует, не слышит!

– Дура, – вздыхает Гнус, когда я оседаю на пол рядом с Юнаном и рыдаю.

Да! Да, дура! У меня ничего не получается, я могу лишь тащиться за любимым, и смотреть, и… И молить Небо смилостивиться.

Я проклята. Я точно проклята за то, что отказалась от госпожи Шамирам и не выполнила приказ господина Дзумудзи. Под землей мне страшно, остается лишь молиться. Но боги, конечно, остаются глухи. А как иначе? Я же предательница. Земля должна разверзнуться у моих ног – и сотни, нет, тысячи демонов растерзают меня. О Небо, что я наделала!

– Цапнуть ее? – Гнус крутится рядом.

– Цапни, – соглашается змей, мерцая. Кажется, он еще уменьшился.

Гнус встает на задние лапы и идет ко мне бочком. Его когти клацают по полу – даже странно, что никто не слышит.

– Щас цапну!

– А я тебе хвост оторву!

Гнус фыркает, потом опускается на четыре лапы. По-крысиному замирает, шевелит длинным носом. Потом спокойно интересуется:

– Ну? Ты успокоилась?

Я прячу лицо в ладонях.

– Н-н-нет!

Тогда Гнус садится рядом, приваливается пушистым, теплым боком ко мне. Его близость неожиданно приятна. И просит, заботливо, прямо как Юнан, когда обращается к великой госпоже:

– Лииса, хватит.

Я хлюпаю носом.

– Все пропало! Все! Я так виновата! Я плохой дух-защитник!

– Ты не дух-защитник, – шипит змей с плеча царя.

От неожиданности я даже плакать перестаю.

А он продолжает:

– И никогда им не была.

– Чт-что?

Глаза змея блестят в сумраке, как у вечно голодных галлу, присутствием которых здесь повсюду буквально разит.

– Защитника не привязывают к человеку, радуга, – презрительно говорит он.

– Но… Как? Я же видела! Люди… обряд… с пеленой новорожденного…

– Лииса, ну какая же ты дурочка! – стонет Гнус. – Какой обряд, какие люди! Ты слишком долго возишься со смертными, вот и нахваталась.

– Но…

Гнус тяжело вздыхает и принимается объяснять:

– Обряды – это для людей. Они мнят, будто могут нами управлять. Но они не могут. Вот ты – ты видишь на мне цепь? А на нем? – Он тычет когтем в сторону змея. – Нет! Защитник, Лииса, – это отражение смертного в мире духов. На самом деле я родился вместе с этим никчемным мальчишкой. Куда он – туда и я, иначе быть не может. Я умру вместе с ним. Понимаешь? Его не будет – и меня тоже. Мы не духи природы, мы смертны, как люди.

– Но ты же… ты же хотел избавиться от Юнана! Ты его ненавидишь!

Гнус вздыхает так тяжко, словно я, дитя несмышленое, не знаю очевидных вещей.

– Я – это тоже он, Лииса. Это он себя ненавидит. Это он мечтает от себя избавиться и наивно полагает, что в новой жизни будет лучше. Вот только новой жизни не будет, мы‐то знаем. Люди живут один раз. А потом умирают. Мечтатель он. И я. – Гнус вдруг улыбается и с болезненной нежностью смотрит на Юнана. А потом говорит: – Ну что, все еще любишь своего ненаглядного царевича?

Если бы земля сейчас и впрямь ушла у меня из-под ног, я бы и то меньше удивилась. О чем говорит эта крыса? Он не Юнан! Юнан совсем другой! Лучше!

Я беспомощно смотрю на змея, который, спустившись с плеча Саргона, слушает нас с невозмутимым видом. Пусть скажет, что Гнус несет чепуху. Ведь чепуху же!

Но он говорит:

– Это правда.

Земля действительно уходит у меня из-под ног. Вот только галлу не появляются, потому что я никчемный дух, может, даже их не достойна. Едва в обморок не падаю, словно смертная!

– А может, тебя все‐таки цапнуть? – задумчиво предлагает Гнус, похлопывая лапой по моей щеке. – Я когда моего слабака цапаю, ему сразу легче становится. Ну-ка…

Щеку обжигает болью.

– Ай! – вскрикиваю я. – Мерзкая крыса!

– Ну вот, сразу помогло, – отбежав, хихикает Гнус. – Лииса, дорогая, чем рыдать, лучше и правда помоги.

– Но я ничего не умею!

Змей Саргона высовывает неожиданно длинный язык и свистит:

– Иногда гордость неуместна.

– Мы расскажем, – поясняет Гнус. – Ты бывший природный дух – конечно, ты не умеешь. Но ты едва не лопаешься от благодати. Она способна наделить тебя такой силой, какая может быть у одного лишь бога. То есть у богини.

– Силой и знанием, – добавляет змей. – Ты же бывшая радуга. Как ты узнавала, когда тебе время появиться?

– Дождь и ветер говорили мне, – удивленно отвечаю я. Это же так очевидно. – Я слушала… Просто слушала.

Змей распахивает пасть, словно улыбается. Жуткое зрелище – у него острые, как иглы, клыки, наверняка ядовитые. Он шипит:

– Слушай сейчас.

– Что? Как?

– Слушай.

Я слушаю. Ничего не получается – естественно, я же никчемная, глупая, предательница. Мое существование – ошибка…

– Да не себя, – фыркает Гнус, когда я снова принимаюсь рыдать. – Лииса, ты слишком очеловечилась. Оставь людям попытки определиться, насколько они хороши и чего достойны. Ты же любишь моего слабака – так помоги ему. Ты можешь. Давай!

– Он не слабак, – огрызаюсь я и изо всех сил пытаюсь сосредоточиться.

Мало-помалу тишина наполняется шелестом голосов. Камни поют приветственный гимн госпоже Шамирам – они приняли меня, наполненную медовой благодатью, за нее. С их помощью я узнаю, где найти потайной ход, как открыть стену и обезвредить ловушки.

«Славься, великая госпожа, – отзывается пыль под ногами. – Мы были когда‐то людьми, давно, даже воспоминаний о нас не осталось, но и так мы служим тебе».

– Можешь же, – улыбается Гнус, и я впервые замечаю, что его голос похож на Юнана. – Осталось только достучаться до моего калеки.

Он что‐то делает – не знаю что, но Юнан поднимает голову и шепчет: «Фейха». Я глажу его лицо, целую щеки – он улыбается потрескавшимися губами, успокаивается.

– Лииса! – шипит Гнус. – Оставь свои нежности, по делу давай! Выберемся, тогда и намилуетесь.

Змей наблюдает с плеча Саргона молча. Позже, уже после побега, он шипяще смеется, высунув раздвоенный язык, когда царь признается, что заблудился.

– Зря спасали, – ворчит Гнус. – Толку от него!

– Твой калека лишь языком молоть горазд, – снисходит до ответа змей. – Пусть отдаст моему человеку оружие. А то порежется.

– Без моего калеки твой царь навсегда останется в этом подземелье.

– Навсегда? – шипит змей. – А твой щенок не хочет остаться здесь навсегда? Зачем ему возвращаться? Он же…

– Прекратите, – перебиваю я, прислушиваясь к камням. – Никто никуда не вернется. Назад пути… нет.

На мгновение наступает тишина.

– То есть как – нет? – хрипит Гнус. – Куда же он делся?

Змей просто смотрит, и я съеживаюсь под его взглядом.

– Никуда. Но там… галлу.

Мы все вздрагиваем – и смертные тоже, потому что от рычания демонов дрожат стены, а с потолка сыпется песок.

– Кинжал! – требуют в унисон Саргон и змей.

– А-а-а! – вопит Гнус и кусает Юнана за руку.

Тот роняет клинок, царь тут же его подбирает и торопливо оглядывается.

– Успокойся, мальчишка, лучше прислушайся. – Царь изо всех сил старается не выглядеть взволнованным. – Куда нам идти. Ну?!

– Да, Лииса, куда? – машет лапками Гнус.

– Налево, – говорю я, и через паузу повторяет Юнан.

– Бегом! – приказывают змей с Саргоном, у которых словно один голос на двоих.

Юнан не может бежать – он спотыкается, оседает на пол, а мои руки проходят сквозь него. Бесполезная – сейчас я особенно остро это чувствую, однако времени на самобичевание нет. Я встречаюсь взглядом со змеем и выдыхаю:

– Бросишь его – останусь с ним. Без нас не выберетесь.

Змей исчезает у Саргона за пазухой, и царь, помедлив, возвращается. Хватает дрожащего сына за руку, рычит:

– Цепляйся за плечи, я тебя понесу.

Это сродни чуду, думается мне, хотя Саргон, конечно, просто хочет жить. Однако бежать быстро с Юнаном на спине он не может, и я, ловя отчаянные взгляды духов-защитников, умоляю камни, землю, небо – кого‐нибудь! – смилостивиться и помочь нам. Умолять я умею хорошо.

Выход – расщелина наружу – открывается как раз, когда галлу появляются за поворотом. Еще бесформенные, не напившиеся человеческого ужаса ледяные сгустки голода, о котором даже думать страшно. Я останавливаюсь у щели в потолке, за которой раскинулось необычайно яркое звездное небо. Змей скользит по камням, Саргон лезет следом, стиснув зубы, цепляясь за выступы ровно там, где до этого прополз его защитник. Гнус, вереща, подталкивает Юнана, который скорее мешает отцу, чем помогает. Я поворачиваюсь к галлу – в ледяной тьме разом загораются десятки глаз.

Саргон и Юнан исчезают в звездном окошке.

– Лииса, давай же! – Гнус появляется в расщелине, свешивается, тянет ко мне лапы. Он слишком высоко, мне не добраться.

Я прислоняюсь к стене, собирая последние крохи благодати, хотя сердце от ужаса готово выпрыгнуть из груди. И тут по камням ко мне соскальзывает змей.

– Держись, – шипит он. И повисает у меня перед глазами, как живая веревка.

«Зачем? Ведь я Саргону уже не нужна», – стучит в голове, когда я хватаюсь за него, и Гнус каким‐то чудом вытаскивает нас обоих.

Стена закрывается ровно в тот момент, когда я падаю на холодный песок. Полоса горизонта окрашивается розовым, звезды тускнеют, и на небосклон стремительно выезжает возродившийся бог-солнце, проклятый вечно жить и умирать.

– Ты пуста, – свистит змей.

Я поднимаю голову. Саргон с Юнаном смеются в унисон – наверное, от облегчения. Сейчас, в утреннем сумраке, они кажутся похожими, как… отец и сын.

– Да.

– Еще одно твое отличие от защитника. От слабости ты не становишься меньше.

– Тогда кто же я?

Змей поворачивает голову – и вдруг кидается на огромного черного жука. Вскрикивает Гнус, замолкает Юнан, и Саргон оборачивается, поднимает кинжал.

Жуки вмиг покрывают собой песок, и огромные – настоящие великаны – чернокожие люди появляются из-за барханов. Они обезоруживают Саргона, заламывают руки Юнану. Я вижу, как барахтается рядом Гнус, как брызжет ядом змей.

У меня нет сил шевелиться. Я закрываю глаза и позволяю жукам залезть мне на грудь, плечи, шею, лицо.

Кажется, я перестаю быть.

Глава 36

Бесстрашные

Хилина

Под утро на горном лугу я нахожу коня. Не настоящего – в смысле, не из плоти и крови. Это дух, слуга моего младшего брата Мардука. Точнее, брата Шамирам, но и моего, получается, тоже. Конь кажется огромным, из его глаз вырывается пламя, а из ноздрей – дым. Точь-в‐точь монстр из фильма ужасов. Конь всадника апокалипсиса.

Я утираю со лба пот и размышляю. В горах отнюдь не холодно, но спуск дался мне тяжело. Я лезла по камням, пару раз чуть не разбилась, ободрала руки в кровь и смертельно устала. Очень хочется спать, а еще – заехать Дзумудзи чем‐нибудь тяжелым. Если бы не обратная дорога наверх, так бы и сделала. «Люблю тебя!» Ага, как же. Любимая прямым текстом сообщает, что ей плохо. Ты можешь исцелять. И? Ты хоть пальцем пошевелил? Или дал ей духов, чтобы вернуться в пустыню? Нет и еще раз нет! Ты запретил слугам ей помогать и, наверное, наслаждался, глядя, как она, полудохлая, ковыляет по камням.

Любит он.

Ненавижу!

Все‐таки странно: что конь Мардука делает вблизи храма Дзумудзи? Эти боги друг друга терпеть не могут.

Конь тем временем смотрит на меня. Ух, зверюга! Еще и скалится. Зубы с мой локоть. Мардук однажды сказал, что мои враги – его враги, а его слуги – мои слуги. Но он чего только не говорил, как и Дзумудзи. А на поверку получается, что забрал мой Урук – несомненно, Саргон посвятил убийство царевича из Черного Солнца именно Мардуку.

Но в пустыню же мне надо как‐то попасть? И найти там Юнана. А еще Зубери, на которого Дзумудзи, конечно, спустил демонов. Возможно, царевич из Черного Солнца уже мертв. Впрочем, там был и Энки, а он после потопа перестал считать смертных тараканами. Вдруг помог?

Ловить природного духа нет сил, да и все ветра в округе принадлежат Дзумудзи. А конь Мардука просто подарок судьбы – он и ищейка, и самолет в одном лице. Вот только не мой.

Ладно, попытка не пытка.

Я встаю ровнее и приказываю:

– Отвези меня к царевичу Юнану.

Конь фыркает. А потом и вовсе поворачивается ко мне задом. Еще и обидно хвостом обмахивается, мол, смертная, с ума сошла? Кыш отсюда, пока я добрый!

Мардук говорит на языке силы, его слуги – тоже. Я же сейчас… ну… мягко говоря, не в форме. Но, господи, не пешком же мне дальше идти! Тут ближайшее селение наверняка у подножия, в предгорье. И то вряд ли, Дзумудзи же ненавидит людей, так какой дурак станет селиться рядом с его храмом? Оставлять подношения – одно, по ним я и нашла дорогу. Но жить – совсем другое.

Так что я представляю вместо коня Дзумудзи. И повторяю:

– Отвези.

Получается очень грозно. Даже удивительно, ведь язык еле ворочается. Конь вздрагивает, оборачивается и, помедлив, ложится – подставляет спину. Вылитый Мардук – пока не прикрикнешь, будет выделываться: я великий воин, а ты женщина, хоть и сестра, ну и что, что старшая, я все равно круче… Помню-помню! Он как миленький потом в море за жемчужиной спящего дракона нырял. И ведь достал. Обоих – и дракона, и жемчужину. Интересно, где они сейчас?

На коня получается забраться со второго раза – на нем ни седла, ни уздечки. Мардук, великий воин, презирает такие излишества.

– А теперь – к царевичу Юнану. Быстро!

Конь вздыхает. Идет шагом. Я приноравливаюсь держаться за гриву. И раздраженно повторяю:

– Я сказала: быстро!

Конь фыркает, мол, ты уверена? И переходит на рысь. Меня тут же начинает укачивать, но я терплю.

Небо бледнеет, вот-вот взойдет солнце, трава стелется под ногами бесконечным морем… Из которого, как зомби из могил, вдруг поднимаются призрачные воины. Много – до самого горизонта.

Я прикусываю губу, чтобы не закричать. Откуда здесь Мардукова армия?

«Не смей бояться, – напоминает Шамирам. – Они питаются страхом».

«Ой, всё!» – добавляет Лена.

Я выпрямляюсь, окидываю их взглядом, сглатываю и из последних сил кричу:

– За мной!

Так и так потом Мардуку объяснять, зачем я его коня взяла. А с армией оно всяко удобнее. Мало ли сколько воинов захватил с собой Зубери.

В отличие от коня солдаты Мардука повинуются сразу, с готовностью даже. Мгновение – и они с гиканьем несутся за нами. Надеюсь, что в пустыню. К Юнану.

«Я влипла», – стонет Лена.

«М-м-м, замечательно!» – улыбается Шамирам.

Я закрываю глаза и, кажется, умудряюсь задремать.

Лииса

Этот кошмар все не заканчивается. Я прихожу в себя, и первое, что вижу, – как великаны стоят перед шатром, где от жгучего полуденного солнца прячется Тут. Они держат связанного Юнана. Рядом, перед доской для игры, лежит Саргон. Он кажется мне сначала мертвым, но потом я замечаю, что его грудь медленно поднимается и опускается и глаза горячечно блестят.

– Ваш ход, царь, – ласково говорит Тут.

Медленно – и, очевидно, против воли – рука Саргона поднимается.

– Давайте я напомню ставку, – любезно предлагает Тут. – Кого из вас я подарю моему повелителю? Вас – его давнего врага – или беспомощного мальчишку-калеку, с которым мне будет намного легче пересечь пустыню? Сложный выбор. Пусть боги решат.

– Боишься м-меня… ихаб, – выдыхает Саргон.

– Боюсь, – легко отвечает Тут. – Ты змей, Саргон. Сколько раз я пытался тебя извести!

– Вз-заимно.

– И держишься даже сейчас, хотя мое зелье давным-давно должно было тебя парализовать. Кстати, благодарю, что помог избавиться от воинов Зубери. Люблю, когда грязную работу делают за меня. Ну же, твой ход!

Саргон косится на Юнана и роняет руку.

– Скучно, – вздыхает Тут. И следом приказывает: – Выколите мальчишке глаза, они ему все равно не нужны. Саргон, я тебе их скормлю. Все повеселее будет.

Гнус у ног Юнана слабо дергается и замирает, когда на него заползает громадный жук. Один из чернокожих рабов обнажает кинжал – длинный и тонкий, как игла. Другой ставит Юнана на колени и запрокидывает ему голову.

– Нет, – шепчу я.

Меня никто не слышит.

Солнечный луч скользит по клинку, Юнан дрожит, Тут подается к нему, а Саргон закрывает глаза, как будто не хочет на это смотреть.

А я бросаюсь вперед.

Удивительно, насколько все просто. На моих руках удлиняются когти, и сейчас они не проходят сквозь смертную плоть. Они ранят. От запаха крови меня мутит, и я отпускаю раба – тот смотрит на меня огромными от ужаса глазами. Он точно меня видит.

А Тут, поднявшись с подушек, смеется.

– Ты не перестаешь удивлять меня, царь! У тебя тоже есть ручной дух?

Я ловлю на себе взгляд Саргона, в котором совсем нет удивления, – и в следующее мгновение меня обступают жуки.

– Я тоже озаботился защитой. Ни боги, ни духи, ни демоны не помешают мне вернуться домой, – говорит Тут, глядя на меня. – Я купил это право богатой жертвой. Я вернусь, и никто мне не помешает.

– Лииса, не надо, – хрипит у моих ног Гнус. – Пожалей себя, уйди – они отпустят.

Я вскрикиваю, когда жуки впиваются в мое тело. Но даже дурея от боли, остаюсь стоять.

Приторно пахнет медом.

– Ни боги, ни духи, ни демоны, – повторяет Тут.

– Как хорошо, что я человек, – говорит госпожа Шамирам, останавливая перед шатром коня.

Хилина

Крики Лиисы звенят в ушах, когда я спрыгиваю, а точнее, сваливаюсь с коня – вовсе не божественно, вообще без грации – задницей в песок. Тут же встаю. Перед глазами алые всполохи, голова тяжелая и трещит. Но все это неважно, потому что Лииса, вздрагивая, оседает у ног Юнана, которого держит чернокожий великан. Еще с десяток таких же окружает Тута. Как и на пиру, жуки бегут со всех лап к послу и замершему рядом с доской для игр Саргону.

Конь у меня за спиной насмешливо фыркает, а ветер доносит боевой клич армии Мардука, отставшей, но неумолимо приближающейся.

– Ах, госпожа! – Тут улыбается, однако взгляд старательно отводит. – Как же вы так быстро? Неужели царевич Зубери успел вам наскучить?

«Да нет, просто я к вам первым поспешила», – крутится на языке, а губы сами растягиваются в приторной улыбке.

– С тобой интереснее, чужеземец.

Ветер беснуется, земля дрожит, а рог призрачной армии наверняка слышат даже смертные. Тут меняется в лице и, стоит мне сделать шаг, отступает. Потом убежденно говорит:

– У тебя здесь нет власти!

«Как смеет это ничтожество обращаться ко мне непочтительно?» – рычит Шамирам. Я отмахиваюсь от нее и медленно, потому что ноги после многих часов скачки не держат, подхожу. Чернокожие великаны падают на колени, Тут выхватывает клинок, но не может удержать – так трясутся руки. Еще бы – воины Мардука окружают шатер, ветер буянит, земля дрожит, а от песка не видно солнца.

– Нет власти! – вопит Тут. – Нет!

«Чего он разорался?» – сонно выдыхает Лена.

Жуки пеплом рассыпаются под ногами, когда я подаюсь вперед. Споткнувшись о кресло, Тут падает и дрожит так, словно я с раскаленным прутом над ним склоняюсь. Что ты, милый, я же не Мардук! Я человек. А вот ты…

– Не пировать тебе надо было, чужеземец, – устало говорю я. – А готовить гробницу. Ты же давным-давно мертв. Тебя только этот ошейник и держит.

Щелкает застежка заговоренного ожерелья – и тело Тута сжимается, оседает, как сдувшаяся резиновая кукла. Из-под него во все стороны разбегаются жуки. Мерзость какая!

– Госпожа? – шепчет Лииса.

Я вздрагиваю и пытаюсь улыбнуться. Вот и все.

Только надо теперь как‐то разогнать армию Мардука. Потом найти Зубери, вернуться и…

– КТО ПОСМЕЛ? – гремит голос, и конь встает на дыбы, а призрачные всадники беснуются, визжа и вереща. – КТО ПОСМЕЛ ЗАБРАТЬ МОЮ АРМИЮ?!

От ужаса я не могу вдохнуть, не то что обернуться. А когда все‐таки получается, живот скручивает судорогой с такой силой, что в другое время я бы упала и стонала от боли. «Нельзя, – бьется в голове. – Ты не можешь позволить себе быть слабой. Мардук говорит на языке силы. Ты знаешь, что он сделает с Юнаном, Лиисой и остальными, если не дашь ему отпор».

Он похож на гору со вздувшимися мускулами. Гротеск, бред сумасшедшего. Выше, чем помнит Шамирам, и куда уродливее. Мое человеческое сознание отказывается воспринимать его целиком. Приходится смотреть на живот, потом на руки и, задрав голову, на грудь, рот, глаза. Последние хуже всего – они как у Серого. Или как у некоторых маминых ухажеров, когда они были уверены, что мы одни и никто ничего не узнает.

Я сглатываю и до крови кусаю губу. Не помогает. Мне очень, очень страшно. Я не смогу. Я просто не смогу!

И вдруг в паре шагов от меня эта гора мускулов замирает и неуверенно произносит:

– Сестра?

Это похоже на удар молнией – меня бросает в жар, а в голове мелькает берег моря: скалы, волны, мрачное небо. И рыдающий совсем юный Мардук – тогда он казался мне ниже. «Я никому не нужен! Я неправильный!» Глупый бог, похожий на капризный цветок, который засыхает без внимания садовника. Несносный мальчишка со скверным характером, любитель закатывать истерики и играть людьми в солдатики. От него вечно несло падалью. Омерзительный. Однажды он поиграл с Ниншибуру, и я пришла объяснить, что так делать не стоит. Но мальчишка зарыдал, и у меня не вышло сказать ему «нет». Как и уйти. Я села рядом и пообещала о нем позаботиться. Полюбить его. Разве я не воплощение любви, в конце концов?

Воспоминание исчезает, но смотреть на этого великана иначе уже не получается. Теперь я знаю, что внутри, под горой мышц, прячется тоскующий ребенок, которому очень нужна мама. Или хотя бы старшая сестра.

И я улыбаюсь, распахивая объятья.

– Брат! Иди ко мне.

От него пахнет кровью – тошнотворная вонь, которая усиливается, когда Мардук сдавливает мои ребра, обнимая.

– Сестра, я думал, ты меня бросила! Как ты могла! Я скучал, так скучал! Не уходи больше! Пожалуйста!

– Ну-ну, – сиплю я. – Поставь меня на место, задушишь.

Он тут же слушается. Улыбка совершенно преображает его лицо – я все отчетливее вижу черты мальчика, которого полюбила когда‐то.

– Сестра, ты… Что с тобой? – выдыхает он удивленно.

– Наклонись, пожалуйста. Иначе я смогу поцеловать тебя, только если подпрыгну.

Он хихикает, я чмокаю его в щеку и шепчу:

– Позже. – А потом громче добавляю: – Здравствуй, младший брат. Рада тебя видеть. Прости, что взяла без спроса твою армию. На самом деле мне только конь был нужен… но так получилось.

Мардука аж распирает от нахлынувших чувств, впрочем, как и всегда.

– Он по нраву тебе? – Мардук заискивающе смотрит на меня, прямо как большой щенок. – Тогда он твой!

Дух-конь со вздохом подходит и опускает передо мной голову.

– Не нужно, – говорю я. – Ты щедр, брат, но не следует отдавать своего верного слугу даже мне.

Мардук в ответ надувается, как ребенок, который от счастья очень хочет угодить, но не знает как.

– Что ты хочешь? Я сделаю что угодно! Кого мне убить для тебя, старшая сестра? О! У меня же есть…

– Я буду рада, если ты отправишься со мной на поиски царевича Зубери. И еще: пусть твои слуги сопроводят их, – я киваю в сторону павших ниц людей, – в Урук. В целости, сохранности, но побыстрее. Поможешь мне, младший брат? И прошу, успокой свою армию – твои слуги очень… шумные.

Мардук тут же бросается наводить порядок. Я же позволяю себе мгновение покоя, но и только.

Лииса ранена. Духи не истекают кровью – они бледнеют, пока не исчезают вовсе. У них даже посмертия, как у людей, нет.

Когда я склоняюсь над ней, делясь благодатью, она шепчет:

– Простите меня, госпожа…

– За что? Ты защитила Юнана. Благодарю тебя.

Она странно смотрит в ответ, но молчит.

А вот Юнан вздрагивает, когда я беру его за руку.

– Хилина? – неуверенно говорит он.

– Да, это я. Ты был прав, не стоило нам идти на этот пир. Впредь постараюсь тебя слушаться.

Он крепко сжимает мою ладонь.

– Я не… понимаю… – И шепотом добавляет: – Как тебе удалось обмануть бога? Мардука!

– Юнан, обещаю: я все тебе расскажу. Но после.

– Хилина, послушай!..

– После.

Мне приходится буквально отрывать его руку от своей.

– Я сохранил жизнь вашему возлюбленному, великая госпожа, – говорит Саргон, когда я прохожу мимо.

– Рада, что ты не додумался принести его в жертву первому попавшемуся богу, – вырывается у меня, и царь сникает.

Поиски Зубери оказываются бесплодны. Неутомимый дух-конь скачет часы напролет, а Мардук заботливо меня поддерживает. Когда мы натыкаемся на гнездо демонов, он с удовольствием их побеждает, потом сооружает из бедняг что‐то вроде громадной собачки из воздушных шариков и дарит мне.

Мерзость какая!

Демоны ничего не слышали про Зубери, царевич и его воины как сквозь землю провалились. Зато в округе появился новый оазис, от которого прямо‐таки разит Энки. Солнце уже близится к горизонту, когда я наклоняюсь над его ручьем, бьющим прямо из песка. Вода ледяная и горькая, от нее мне становится легко и спокойно.

– Как думаешь, – поворачиваюсь я к Мардуку, – куда наш брат…

И, не договорив, теряю сознание. От воды или от усталости. А может, не без помощи Мардука, потому что просыпаюсь в его храме. В том самом, который смертные построили в Уруке несколько столетий назад по моему приказу. Зала внутреннего покоя тонет во мраке, поленья в очаге слева еле тлеют. Рядом причудливым украшением развешаны цепи и крюки, у которых суетятся жрецы. Где только брат находит таких головорезов?

– Ты истощена, сестра. – Мардук укрывает меня волчьей шкурой, и я понимаю, что мне действительно холодно. Шкура тяжелая, пахнет мускусом, но под ней невероятно уютно. – Позволь позаботиться о тебе.

Верховный жрец на коленях предлагает мне кубок с медом. Я едва его не роняю. Сил нет даже сидеть, и я прислоняюсь к Мардуку, словно к стене, расслабленно растекаюсь, закрыв глаза.

– Ты злишься? – голос бога тих и задумчив.

Удивительно. Неужели за те годы, пока меня не было, Мардук научился думать? Или просто Шамирам не замечала?

– Злюсь? – еле ворочая языком, повторяю я. – На что? А… да, злюсь.

– Я брал дары, которые предназначались тебе, сестра. И принял под покровительство твой город. Почему этот вероломный смертный, которого ты возвысила и сделала царем, еще жив? Позволь принести его голову!

– При чем тут Саргон, Мардук? – Я открываю глаза и смотрю на него. – Бекос! Как ты мог… Зачем ты с ней так?

Он обиженно надувает губы, снова становясь похожим на капризного ребенка.

– Потому что ты меня бросила! Ушла – и совсем обо мне не подумала.

«Он прав», – шепчет Шамирам.

Я вздыхаю: да уж, она думала только о себе.

– И ты решил мне отомстить, – грустно говорю вслух.

Он опускает голову.

– Я злился.

Какое‐то время мы молчим. Потом, понимая, что вот-вот засну, я говорю:

– Мардук, тот царевич, которого Саргон принес тебе в жертву…

– Он твой, сестра. Как и Урук. Я бы никогда не посягнул на то, что принадлежит тебе. Прости меня, Шамирам. – Мардук вздыхает и вдруг добавляет капризным тоном: – Все равно он дико скучный, этот чужеземец. Мне давно надоело его пытать. Когда… как его… Зубери пойдет на нас войной? Я устал ждать.

– Мардук.

– Да, сестра?

– Ты знаешь, что Отец снова собрался уничтожить людской род?

– Конечно.

Я ловлю его взгляд.

– Ты мне поможешь?

Мардук сглатывает и долго смотрит мне в глаза. Потом кивает.

– Да. Что бы ты ни задумала, Шамирам, я с тобой.

– Благодарю, брат.

Глаза закрываются, голова тяжелеет. Мардук обнимает меня, и запах крови сменяется ароматом пачулей и сандала, которые люди жгут, обращаясь к богам при заключении очередного вечного мира.

У каждого из нас две стороны, и лишь от бога зависит, каким лицом он повернется к смертным: мир это будет или война, плодородие или разрушение, нежная любовь или обжигающая страсть.

Когда я просыпаюсь – посреди ночи, на этот раз в собственном храме, – на золотом столике у кровати стоит до боли знакомая шкатулка из слоновой кости. Внутри лежит сердце – не звезда и даже не рубин, а настоящее, истекающее кровью сердце, еще теплое. От него пахнет дымом жертвенного костра.

Мардук как всегда…

Я беру его, захлопываю шкатулку и глубоко дышу, прогоняя слабость. Да, у меня в руках сердце. Буквально. Никому не станет лучше, если меня на него стошнит.

– Гудея? – тихо зову я.

Царевич, чье сердце до сих пор у меня в руках, простирается перед кроватью ниц.

– Поднимись.

Он медленно садится на пятки. В глазах тоска. Силуэт слабый, еле заметный. Призраки, как и духи, не истекают кровью – они бледнеют, когда теряют силы.

Я протягиваю руку.

– Возьми моей благодати и найди своего брата Зубери. Пусть встретится со мной. Скажи, я верну ему твое тело. По крайней мере, то, что от него осталось. Все, что нужно для погребальной церемонии, у него будет. Включая благословение ваших богов. – Я ловлю изумленный взгляд призрака и вздыхаю. – Мне жаль. Тебе давно пора в ваше посмертие, на поля Иалу. Я прослежу, чтобы ты туда попал. Иди же.

Гудея касается лбом пола, потом, не поднимаясь, подползает ближе и осторожно дотрагивается губами до моего запястья. Это похоже на поцелуй ледяного ветра: мгновение – и все.

Я горько говорю ему:

– Мне действительно жаль, царевич.

Печальная улыбка едва трогает прозрачные губы.

Гудея исчезает, а я осторожно кладу сердце в шкатулку, ставлю ее обратно на столик и откидываюсь на подушки. Нет сил даже вытереть руки – кровь на них засыхает, пока я дремлю.

На пару часов, до рассвета, никаких царевичей, войн, сердец и фальшивой любви. Мир не рухнет, если я немного отдохну.

Ведь не рухнет же?

Глава 37

Любимые

Лииса

Кровавое солнце восходит над Уруком. Багровые тучи висят низко, красноватый воздух душен и жарок, в нем далеко разносятся голоса. На площади перед храмом не протолкнуться, и люди все продолжают прибывать. Слух о том, что царевич Зубери из Черного Солнца похитил богиню Шамирам, сменился другим: царь Саргон продал великую госпожу чужеземцам, а помог ему в этом предатель-сын.

Расслабленно подставив лицо алым лучам, Юнан сидит в кресле на террасе – точно над площадью, где обозленные люди все настойчивее требуют его крови.

– Мой господин, прошу, позвольте вас увести! – умоляю я, стоя перед ним на коленях.

Юнан ничем не показывает, что теперь меня слышит. Вцепившись в подлокотники, он напряженно прислушивается и… улыбается.

Я не могу обнять его и целовать, как раньше. Не решаюсь даже коснуться его ног. Сердце разрывается от тоски: у меня не получается исчезнуть – чтобы, как ни странно, стать Юнану ближе.

– Господин мой, прошу…

Царевич молчит. Подросший, напившийся благодати Гнус – теперь он достает мне до пояса – мечется между перилами и креслом.

– Дурак! – Цепкие лапы духа дрожат, лысый хвост виляет туда-сюда. – Беги, глупец! Лииса, что ты мнешься? Хватай его и уводи!

Внизу, на площади, шум нарастает. Горький от дыма факелов воздух дрожит, звенит от напряжения, точно натянутая струна.

– Ты служишь Шамирам, не так ли, дух? – ровным голосом говорит царевич.

Я поднимаю голову. Юнан кажется спокойным, словно происходящее внизу вовсе его не волнует. Мне отчего‐то вспоминается царевич Гудея перед смертью – он так же улыбался жрецам. Мол, чем еще вы меня удивите?

– Господин мой…

– А твой ли я господин, дух? Ты служишь настоящей Шамирам – да или нет?

– Н-настоящей? – вырывается у меня. Что это значит?

Юнан хмурится.

– Не делай вид, что не понимаешь. Она вселяется в Хилину, так? Я слышал, великая госпожа любит играть со смертными. Ей по нраву этот спектакль, верно?

– Что? Мой господин…

– Он спятил. – Гнус хватается за голову. – Небо, боги, кто‐нибудь! Он спятил! Убейте этого дурня, пожалуйста! Поскорее! Я хочу быструю смерть, я хочу от него избавиться, я не могу больше! – стонет он. И вдруг бросается к Юнану, принимается кусать его за ноги и за руки. – Вставай, глупец! Уходим! Чего застыл?! Спасайся, беги, ну!

Я сглатываю. Отстраненно-спокойный Юнан и его бьющийся в истерике дух-защитник вызывают у меня оторопь. Так выглядит отчаяние у смертных?

– Где моя Хилина? – Юнан морщится, слепо отмахивается от Гнуса, словно чувствует боль от его укусов. Вряд ли, духи невидимы для людей, даже защитники.

Но если так – кто же теперь я?

– Где она? – голос царевича дрожит. – Ты служишь великой госпоже, ты должна знать.

Личные покои госпожи заперты, из-за дверей не доносится ни звука – это все, что мне известно. Я больше не могу проходить сквозь стены. Можно было бы проникнуть через окно, однако… Я страшусь злить великую богиню еще больше. Если ее нет сейчас здесь, значит, такова ее воля. Верно?

– Мой господин, – удрученно говорю я, – простите меня, но я не знаю.

Юнан сжимает подлокотники.

– Лжешь. – Он запинается, потом произносит торопливо, так, будто слова причиняют ему боль: – Если великая госпожа желает моей смерти – пусть, это ее воля, и она закон. Но в чем провинилась Хилина, которая всего лишь похожа на богиню?!

Гнус садится рядом с креслом, закрывает передними лапами глаза и принимается раскачиваться, постанывая не то от боли, не то от страха.

– Похожа? Господин мой, это не…

И тут на террасе появляются солдаты. На них знаки госпожи Шамирам – золотые ягуары, их одежды белые, как у жриц, а в руках ритуальные копья с наконечниками из серебра, остро наточенные с обеих сторон.

Я рывком поднимаюсь. В ушах звенит визг Гнуса, а в голове стучит одна-единственная мысль: не позволю.

При виде меня стражники опускают копья – алые лучи прихотливо падают на наконечники, словно пачкают их кровью. Я невольно задумываюсь, способно ли оружие смертных мне навредить.

– Лииса, сделай что‐нибудь! – вопит Гнус, прыгая между мной и солдатами. – Я не пойду с ними, я ни за что не пойду с ними!

Мне кажется, я слышу голос Юнана – он бы, наверное, кричал так, если бы мог себе позволить. И если бы это что‐нибудь изменило.

Что ж, он не может – но могу попытаться я.

– Как вы смеете? – Мой голос громок и высокомерен настолько, что стражники вздрагивают, а ногти на моих руках удлиняются, превращаясь в когти. Я опускаю их, надеясь, что до кровопролития не дойдет. – Царевич Юнан под защитой великой госпожи!

– Великая госпожа покинула нас, – говорит Верховная жрица, выступая вперед. – Ее место заняла самозванка, которую прислал царь Саргон в надежде нас обмануть. Он просчитался. В сторону, чудовище.

Она поднимает руку. Я замечаю обмотанную вокруг ее запястья цепочку амулета, который сверкает, лучится нестерпимо, до рези в глазах. Мое тело в ответ деревенеет, колени подгибаются.

– Мы пропали, – шепчет Гнус и падает на землю рядом со мной.

– Госпожа Рамина. – Юнан встает. В его руке сверкает кинжал.

Безумец! Даже не будь царевич слеп, ему никогда не одолеть десяток обученных воинов.

Верховная жрица качает головой и надменно говорит:

– Чего ты добиваешься, мальчик? Твоя участь предрешена.

Юнан улыбается. И прижимает клинок к собственной шее. Течет кровь – уверена, взгляды солдат и даже жрицы устремлены именно на этот тонкий порез.

– Вы здесь, чтобы принести меня в жертву великой богине. Я лишу вас этой возможности, госпожа. Смерть от клинка легче и предпочтительнее вырванного сердца, согласитесь?

Рамина хмурится. Юнан медленно отступает, пока не прислоняется спиной к перилам. Улыбка дрожит на его губах, а рука сжимает рукоять кинжала так сильно, что ногти белеют.

– Но если вы пощадите Хилину, госпожа, я пойду с вами по собственной воле.

– Эта самозванка изображает нашу великую богиню, – зло бросает Рамина. – Ей не может быть пощады.

У Юнана дрожит голос, когда он говорит:

– Госпожа, молю, она всего лишь невинная, глупая девочка, которая чудом оказалась похожа на Шамирам. Она выполняла приказ царя. Кто бы посмел его ослушаться?

Верховная жрица улыбается.

– Значит, ты признаешь…

И тут кто‐то из солдат, который ближе всех к перилам, кричит:

– Смотрите!

Поворачивается даже Юнан, хотя он‐то точно ничего увидеть не может. Верховная жрица бледнеет, а внизу, на площади, вдруг устанавливается совершеннейшая тишина.

Хилина

Сперва меня не узнают. Неудивительно: сложно рассмотреть в растрепанной бледной девчонке богиню. Я все еще в тунике Зубери – серая от пыли ткань бахромится на вороте, подол треснул и разошелся до бедра.

Мне плевать.

Стражники у ворот – в полном воинском облачении, копья на изготовку – верно, принимают меня за служанку.

– Пошла прочь! – кричит один из них.

Я едва его слышу – толпа за оградой ревет, бурлит, проклинает Саргона с Юнаном. У меня безумно болит голова, живот сводит, к горлу то и дело подкатывает тошнота. Путь сюда от моей комнаты занял ужасно много времени – приходилось то и дело останавливаться передохнуть. Сон нисколько не помог: мне по-прежнему плохо, даже как будто хуже стало. И сейчас я всего лишь хочу, чтобы это прекратилось.

– Откройте ворота.

Стражники оборачиваются на мой голос. Легко отследить момент узнавания: точно в замедленной съемке, их глаза расширяются, открываются рты, лица становятся по-детски удивленными и какими‐то… пустыми.

Дальше я не смотрю – они мужчины, для них это опасно.

– Дайте мне пройти.

Они падают ниц, касаются лбами каменных плит, но тут же встают. Двое бросаются к воротам, остальные встают за мной полукругом.

«Эти люди не причинят мне вреда, – повторяю я, хотя колени трясутся, и стоять прямо, а уж тем более казаться спокойной, невероятно тяжело. – Они меня боятся. Я их богиня».

Стоит створкам распахнуться, на площади устанавливается пронзительная тишина. Сотни взглядов устремлены на меня, в них легко читаются страх и злоба. «Они тоже видят девочку, – шепчет Шамирам. Или все же Лена? – Слабую, грязную девчонку, которая только притворяется богиней. Смотри, они не падают перед тобой ниц. Что ты сделаешь, если они закричат тебе в лицо: “Самозванка!”?»

Я не знаю. Страх уходит, оставляя горечь. «Посмотри, – бьется в голове, – ты собираешься рисковать жизнью ради этих людей».

Я смотрю. Богачи в роскошных одеждах и нищие в тряпье, мужчины и женщины, молодые и старики. Кто‐то держит на руках детей – они тоже смотрят на меня. Смотрят все.

Я пытаюсь улыбнуться – не получается. Слезятся глаза. Я моргаю, и картина предстает передо мной совершенно фантастическая: вместо людей таращатся звери – хищники и травоядные, человекоподобные и совершеннейшие чудовища. В их глазах отчетливо читаются голод и надежда.

Я заставляю себя сделать шаг вперед. Моя благодать похожа на медовый плащ – он тянется шлейфом, источая густой, сладкий аромат цветов иланг-иланга и нероли.

Интересно, если я сейчас прикажу закрыть ворота – стража меня послушается? Скорее всего. Покинуть город будет непросто, но еще сложнее – приползти к Дзумудзи и молить его помочь вернуться в Москву. А придется. «Я не хочу умирать! – кричит на ухо Лена. – Не хочу! Зачем? Ради кого?»

Если поделюсь благодатью сейчас, эти люди и их духи меня выпьют. Их слишком много. Может, не досуха, конечно, но я вряд ли оправлюсь.

Дзумудзи предупреждал. Я была глупа, раз не послушалась.

«Юнана убьют», – эта мысль – единственное, что толкает меня вперед. Горький от дыма воздух щекочет ноздри, голова кружится, руки приходится прятать за спину – они дрожат.

И тут цепляющаяся за локоть юноши смутно знакомая старуха у самых ворот тянется ко мне.

– Богиня! – каркает, падая на колени.

Я вспоминаю: это она была тогда на площади, в мой первый день после возвращения в Урук. Ее я спасла от смерти, сама того не понимая. Сейчас я смотрю на ее высушенные руки, узловатые пальцы, черную, словно обугленную кожу. Потом – в мутные, слезящиеся глаза. В них нет страха. В них любовь. Сперва я думаю, что мне чудится, и моргаю, замерев. Хочется потереть веки, понять – правда ли.

Правда.

Все вдруг становится на свои места.

Больше не обращая внимания на слабость, я склоняюсь над старухой и легко касаюсь ее жидких седых волос. Она вздрагивает, поднимает голову. По ее морщинистому лицу текут слезы.

– Славься, – шепчет она, целуя мои руки.

Воздух вокруг наполняется медовой сладостью. «Пейте», – думаю я, глядя, как люди вокруг словно расцветают. Сильнее всех меняется эта старуха: она молодеет на глазах. Исчезают морщины, глаза проясняются, седые волосы становятся черными и густыми, а тело – изящным и гибким, каким некогда было.

– Славься! – плачет она. – Славься, богиня!

– Славься! – повторяет воин, чьего ребенка я вылечила после обрушения школы. Оба они стоят теперь в первом ряду и с любовью глядят на меня.

– Славься! – подхватывает вся площадь. – Славься!

Они падают на колени, протягивают ко мне руки, их глаза блестят от слез. Я смотрю на них и улыбаюсь, потому что наконец нашла то, что искала всю жизнь.

Они меня любят.

Любят! Меня!

Устрой Дзумудзи конец света сейчас, я бы осталась. И умерла бы счастливой!

Слабость исчезает, а голова проясняется. Я иду вперед, к ним, а они стараются коснуться меня – сандалий, края одежд, коленей. Я протягиваю в ответ руки, благодать вокруг бурлит, и что‐то странное происходит, чего я не видела никогда и не знала, что так бывает: они пьют меня, а я – их.

Ветер разрывает красные, набухшие дождем тучи, и площадь тонет в солнечном свете. Я запрокидываю голову, смотрю на нестерпимо-яркую, глубокую синь и думаю, что никогда еще не была так счастлива.

Небо в ответ скалится молнией и рычит громом.

Ладно тебе, Отец. Ты никогда нас с Матерью не понимал.

Смирись.

Глава 38

Пойманный

Саргон

Великая госпожа созывает совет старейшин.

Весть из храма приходит ровно в тот момент, когда все главы родов в сборе – решают, кто сегодня станет героем. Другими словами, кто из них выдаст меня разъяренной толпе.

За эти сутки в Уруке началась паника. Великая богиня исчезла. Кто‐то пустил слух, что ее похитили. Жрецы господина Энки рыскали по городу и дворцу, от них – или от прислуги, а может, рабов – все и узнали, что на празднике у Тута побывал царевич Зубери. Дальнейшее предсказать было легче, чем освоить грамоту в первый год с учителем в эду́ббе [6]: кто‐то из советников пустил слух, что виноват я. Кто же еще? Царь боится за свою шкуру. Это он соблазнил великую госпожу, из-за него она спустилась в нижний мир. А стоило ей вернуться, проклятый Саргон продал ее Черному Солнцу.

Не имеет никакого значения, что большего врага у Черного Солнца, чем я, нынче нет. И как это можно соблазнить богиню любви? Она и есть воплощенная страсть, ее нельзя обвести вокруг пальца, принудить, а тем более продать. Она же богиня!

Приказ из храма безумно старейшин огорчает – они‐то уже принялись делить мой венец. Но ослушаться воли богини немыслимо: раз она желает видеть весь совет, целиком, включая меня, значит, царя убивать ни в коем случае нельзя.

«Милость богини не вечна, – бросает глава рода А́тлей, которому не терпится занять трон. – Ты побледнел, царь. Боишься ее суда?»

Я не спал две ночи, зверски устал, у меня раскалывается голова и ноет поясница, а перед глазами то и дело пляшут черные точки. К этому моменту мне уже плевать, что задумала госпожа Шамирам. Так или иначе, все мы в ее власти.

Но как же быстро она вернулась в Урук. По слухам, одна. Что стало с Зубери? Он оказался настолько плохим любовником?

Час спустя мы со старейшинами лежим ниц на мраморном полу в зале совета перед троном великой госпожи. Памятное место – последний раз Шамирам созывала старейшин, чтобы объявить меня царем. Потом на этом самом троне мы с ней… Было сладко и одновременно горько. Каждый миг рядом с великой богиней подобен меду – ты тонешь в нем, как жадная муха, но не можешь остановиться. И все пьешь и пьешь до самой смерти.

Мгновения текут медленно, тягуче. Поясница горит огнем. Если великая богиня прикажет встать, я, наверное, не сумею даже разогнуться.

Наконец двери распахиваются. Шелестят легкие шаги. Я глубоко вдыхаю наполненный грозовой свежестью воздух.

Шаги замирают. Слышится шорох подушек на троне, тихий вздох. И вот…

– Встаньте, – приказывает великая богиня.

Вспыхивает молния, хлопает ставнями ветер. Никто из нас не шевелится.

– Поднимитесь, – повторяет госпожа Шамирам.

Стоять на совете в присутствии великой богини может или ее любовник, или смертник – что на самом деле одно и то же.

Мы не двигаемся.

Грязные ноги в разбитых сандалиях мелькают у самого моего лица.

– Вы оглохли? – раздраженно бросает богиня. – Я приказала вам подняться.

В напряженной тишине слышится, как шелестит снаружи дождь и как пыхтит мучимый грудной жабой старейшина Чо́ри. Мрачный, грозовой полумрак давит, словно вот-вот произойдет что‐то ужасное. Я догадываюсь, что именно.

– Великая госпожа, мы не смеем, – произносит ритуальную фразу Атлей.

Верховная жрица Рамина – его сестра, и с тех пор, как вернулась великая госпожа, этот род осмелел, а у их старейшины прорезался голос. Раньше‐то Атлей или молчал, или покорно со всем соглашался. А сейчас смотрите, как хвост распустил, павлин ощипанный!

– Я желаю видеть ваши лица, – говорит великая богиня. – Встаньте.

Мы повинуемся: медленно, с превеликой осторожностью поднимаем головы. Наверняка одновременно, точно пораженные величием хозяина лицедеи на пиру. Госпожа Шамирам обожает такие представления.

Сегодня, словно показывая, насколько ей безразлично мнение смертных, великая богиня явилась на совет в рванье, простоволосая и грязная. Но даже так от ее пронзительной, неземной красоты захватывает дух. До меня доносится судорожный вздох – это разменявший недавно седьмой десяток старейшина Джера́й трясется от возбуждения. Или у него снова припадок? Мерзкому старику давно пора в объятья Эрешкигаль, а он все никак не сдохнет. Может, великая госпожа оскорбится, когда он при ней обмочится, и убьет его? Вот бы так и случилось!

Богиня хмурится, вызывая у нас горестный стон – конечно же, в унисон. Все мы готовы сейчас растерзать того, кто вызвал недовольство великой госпожи.

– Сядьте на пятки, – вздыхает госпожа Шамирам. – Великое Небо, мы тут надолго. Я хочу, чтобы вам было удобно. Ну!

«Точно будет выбирать мне преемника», – бьется в голове, когда я пытаюсь разогнуться. Уже устала от Юнана? Когда только успела? В пустыне бросилась к нему, точно невеста, у которой жениха со свадьбы украли. Мальчишка умудрился по возвращении чем‐то ее огорчить?

И тут двери распахиваются. В залу входит бледная, как полотно, Рамина, а следом – Юнан, в тени которого прячется девушка-дух из пустыни.

Великая госпожа безо всякой божественной грации вскакивает с трона.

– Что это значит?! – восклицает она, словно для нее это новость, и мальчишка прижимает к шее кинжал не по ее приказу.

– Великая госпожа, – выдыхает Рамина, опускаясь у трона ниц. Она заметно дрожит.

– Юнан! – Богиня сбегает по ступенькам возвышения к моему сыну. – Что ты делаешь? Немедленно прекрати!

Мальчишка и не думает слушаться. Он кривит губы, а госпожа Шамирам смотрит на его окровавленную шею едва ли не с ужасом.

– Быть может, прекрасный господин утомился? – нарушает тишину Атлей, с беспокойством глядя на Верховную жрицу. – Великая госпожа, ваши прелести…

– Заткнись! – шипит богиня. И тут же умоляюще добавляет: – Юнан, хватит. Ты не сможешь больше себе навредить. Я тебя исцелю. Вот.

И рана на шее мальчишки затягивается.

Этот дурень же ухмыляется и резко проводит по коже клинком. Брызжет кровь – на великую госпожу. Та утирается, а рана, пусть и глубже предыдущей, моментально затягивается.

Юнан озадаченно хмурится и – глупец! – снова пытается вскрыть себе горло. С тем же результатом.

– Может, хватит? – голос великой госпожи дрожит от злости. – Я же сказала, что не позволю тебе умереть!

До щенка, похоже, доходит. Он вздрагивает – и роняет кинжал. Потом опускается на колени, трясясь так, словно его не в зал совета, а в пыточную привели.

Великая госпожа склоняется над ним и тихо, осторожно говорит:

– Юнан, мы поговорим. Но позже. Я все объясню. Пожалуйста… – Она замолкает, гневно смотрит на Рамину. Та жмется к полу.

Тогда госпожа Шамирам наклоняется и поднимает кинжал. Юнан вздрагивает – наверное, почувствовав ее близость. Я сам не замечаю, как подаюсь вперед. Умолять великую госпожу бесполезно, но если она собирается мучить моего сына сейчас, здесь… Умереть она ему не позволит, но наказать может – и наверняка так и сделает.

– Прошу вас, великая госпожа, – вырывается у меня, – не нужно.

Она оборачивается, а Юнан замирает. Мне и самому странно: знал же, что лучше промолчать. И тем не менее… Пусть слепой, пусть проклятый, но это мой сын. Подземелья не оставили в этом сомнений.

Мне жаль мальчишку.

Госпожа растерянно смотрит сначала на меня, потом на Юнана. Вздыхает, потом приказывает:

– Смотрите на меня. Все.

– Великая госпожа… – шепчет Юнан.

Не обращая на него внимания, она поднимает руки – и резко проводит лезвием по ладони. Сжимает губы, жмурится, словно от боли. Тут же вскрикивает, роняет кинжал. И в блеске молнии мы все наблюдаем, как по руке богини течет…

– Кровь, – выдыхает Атлей. – Великая госпожа, у вас… кровь!

Шамирам кладет кинжал подальше от Юнана и зажимает рану краем туники. Кровь обычная, алая, как у всех нас.

Мы в оцепенении наблюдаем – все. Даже слепец, подняв голову, хмурится. Снова, наверное, прислушивается.

– Да, – говорит госпожа Шамирам. – Это кровь. У меня. Вы, конечно, понимаете, что это значит?

«Нет, – стучит у меня в голове. Уверен, в унисон мыслям всех старейшин. – Этого не может быть!»

– Я человек, – добавляет госпожа. – Как все вы. Из плоти и крови. Это не спектакль, не розыгрыш и тем более не шутка. Я, Шамирам, человек.

Мгновение в зале стоит тишина. Потом Атлей выдыхает:

– Это… невозможно.

И я впервые готов с ним согласиться.

– Как? – добавляет Рамина. – Ведь на площади… только что…

Госпожа Шамирам улыбается.

– О да, я по-прежнему ваша богиня. Только смертная. Я могу благословлять. Могу вызывать страсть. Могу все то же, что и раньше. Только теперь я уязвима.

Старейшины принимаются роптать. Кто посмел сотворить с великой госпожой такое зло? Как вернуть все обратно? Как помочь? Только прикажите, великая госпожа, мы все…

Госпожа Шамирам с улыбкой слушает, пока над этим шумом не взлетает голос Юнана:

– Хочешь сказать, великая богиня стала смертной? Может быть, сама? Так, великая госпожа? В этом вы хотите нас убедить? Что сами захотели такой участи?

Снова наступает тишина. Госпожа Шамирам кивает. Потом, словно спохватившись, говорит:

– Именно. Я всегда любила смертных. Теперь я стала такой, как вы.

– Как мы, – фыркает мальчишка, которому, очевидно, надоело жить. – Смертные болеют и умирают. В то время как боги…

– Бессмертны, – подхватывает великая госпожа. Ее взгляд становится рассеянным, отстраненным. – Ты даже не представляешь, какая это скука – быть бессмертной. Тысячи лет – тысячи! – не меняется ничего. Никогда. Первые пару столетий это интересно, потом терпимо, но наконец… Наконец ты не можешь больше это выносить.

«Скучно. Развлеки меня, царь, – вспоминаю я и ежусь. – Ну же, придумай что‐нибудь! Давай… сожжем дворец? Так красиво – пламя до небес. Пусть Отец полюбуется…»

– К тому же, – добавляет госпожа, – боги видят смерть иначе. Мы ее не боимся. Она всегда проходит мимо и не касается нас, тогда как скука была со мной столетиями. Стать смертной значило для меня жить ярче. Пусть недолго, всего‐то несколько десятков лет. Но ярко. – Госпожа Шамирам усмехается. – Я добилась своего. – Она оглядывается. – Моя жизнь и правда стала интересной!

В наступившей тишине слышится тяжелое дыхание – Юнан прижимает руки ко лбу, а скрывавшаяся в тени девушка-дух падает на колени рядом и принимается что‐то ему шептать.

Госпожа Шамирам отворачивается от них. Прижимает к груди здоровую ладонь, кривится от боли.

– Моя госпожа, ваша рука! – вскрикивает Рамина. – Позвольте…

– Оставь. Ничего с ней не будет, – отвечает смертная богиня и смотрит на свою рану, которая отчего‐то не заживает так же быстро, как шея Юнана.

– Вот почему Зубери смог вас похитить? – говорит глава рода Ра́ман. Его тонкий, девичий голос ни с чем не спутать. – Великая госпожа, он узнал о вашей уязвимости? Ему сказал царь?

Снова поднимается гул – старейшинам очень нравится это предположение.

– Нет, – отрезает госпожа Шамирам. – И, пресекая ваши вопросы, повторю: на троне мне угоден Саргон. Я сделала его царем не просто так. Вы хотите оспорить мое решение?

Тишина вслед за этим наступает тяжелая, опасная. А я раздумываю, что означают слова великой богини. Не просто так? Она со мной еще не закончила?

Госпожа Шамирам кивает.

– Чудесно. Давайте начистоту. Полагаю, кому‐то уже пришла в голову светлая мысль убить меня?

Тишина начинает звенеть. Мы замираем, даже не дышим.

– Убить – и обвинить во всем Саргона, – продолжает великая госпожа. – А потом занять освободившийся трон. Ну же, не отводите глаза. Я тоже теперь человек и знаю, как мыслят люди.

– Великая госпожа, все будет так, как вы пожелаете, – голос Атлея полон смирения. – Никто не посмеет и помыслить…

– Не лги мне, смертный.

Атлей вздрагивает. Сглатывает и продолжает куда тише:

– Великая госпожа, царь посвятил себя господину Мардуку и отдал ему Урук…

– …по моему приказу, – заканчивает госпожа Шамирам.

Я выдыхаю.

– Стать смертной непросто, – продолжает богиня. – Для этого мне потребовалось спуститься в нижний мир. Мардук согласился помочь и присмотреть за Уруком, пока меня нет. Царь действовал согласно моим указаниям. Хватит приписывать все ваши грехи ему, или я буду недовольна.

– Да, великая госпожа, ваше слово закон, – отвечает Атлей.

Госпожа Шамирам кивает.

– Вот именно.

Рамина у ее ног поднимает голову и начинает торопливо говорить:

– Моя госпожа, клянусь, никто не узнает… Ничего из сказанного здесь не дойдет до ушей…

– Пускай дойдет, – холодно перебивает Шамирам. – Я человек. Это было моим желанием и моим решением. Я не собираюсь стыдиться его и скрывать.

Она проходит мимо Верховной жрицы, склоняется над Юнаном, берет его за руку, поднимает и осторожно подталкивает к двери.

У меня звенит в ушах, когда я смотрю им вслед. Великая богиня от скуки сделалась человеком. Какая чепуха!

Очень похоже на Шамирам.

– Во славу великой госпожи, – со вздохом говорит Атлей, прижимая кулак сначала к губам, потом к груди, а после кланяясь мне.

Что значит: «Я ненавижу тебя, садовник, но раз великая богиня того желает, я повинуюсь». Один за другим то же делают и другие старейшины.

Я смотрю на них, а сам думаю: «Что стало с Зубери? Он знает?» Если жив и знает… Быть может, в Уруке никто не поднимет руку на великую богиню, ставшую смертной. Но Черное Солнце будет только счастливо получить ее живой или мертвой.

И за благополучие смертной Шамирам теперь отвечаю я.

О Небо, за что ты так со мной?!

Глава 39

Счастливая

Лииса

Я гляжу на раскинувшуюся в небе над садом радугу. Это настоящее чудо! Меня переполняют надежда и предвкушение – сладкое, тягучее. Словно вот-вот должно произойти что‐то радостное. Неужели люди испытывали то же самое, когда смотрели на меня с земли?

Госпожа Шамирам обнимает Юнана. Ее трясет, его тоже. Он не смеет оттолкнуть великую богиню. А она как будто боится, что он исчезнет.

– Юнан, не делай так больше! А если бы у меня не хватило сил? Я понимаю, ты, наверное, боишься, но не нужно! Я ни словом не солгала, но, клянусь, я не знала! Когда мы встретились, я еще не помнила ничего, это потом, уже после, меня… накрыло. Понимаешь, это сложно – хранить память богини, а я человек, я просто не выдержу ее всю, вот и вспоминаю урывками, частями. Но, клянусь, я не колдунья, – взволнованно говорит она. – Слышишь? Веришь?

Юнан молчит и отворачивает голову, пытается закрыть уши.

А я верю. В голове не укладывается, как богиня может быть смертной, но госпожа говорит правду – это всякий поймет, если даст себе труд прислушаться.

Юнан этого не делает. Он бывает удивительно упрям, когда вобьет себе что‐то в голову.

Я с трудом отрываю взгляд от радуги. В небе царят покой и порядок, на земле все иначе. Как можно променять эту уютную предсказуемость на хаос смертной жизни?

Удивительно, но часть меня понимает госпожу. Наверное, та самая часть, которая мечтает однажды быть с Юнаном вместе. Как смертная. Имей я силу богини, сделала бы то же самое – ради любви, конечно. Однако… Не только. На небе действительно скучнее.

Я бросаю взгляд на раненую ладонь госпожи. Кровь засохла грязной коркой. От пыли и песка у людей случаются заражения. Госпожа теперь смертна, значит, рану нужно промыть и перевязать. Как люди лечат себя? Кажется, есть какие‐то бальзамы…

Вокруг, на мокрых после дождя дорожках, ниц лежат рабы. Рядом метлы и тряпки. У ворот и ограды замерла стража – тоже на коленях. У дверей храма сгрудились испуганные жрицы во главе с Верховной. Никто не торопится приблизиться к великой богине. Все боятся ее потревожить.

– Юнан, ответь мне! Пожалуйста! – всхлипывает госпожа Шамирам.

– Чего это с ней? – бормочет Гнус, стоя по колено в луже. Вода его, конечно, не отражает, как и не может намочить.

Ветер кружит розовые лепестки, стряхивает с листьев капли. Знакомый дух, но не из слуг господина Дзумудзи. Тоже наблюдает.

– Не будь она богиней, я б ей пинка отвесил, – ворчит Гнус, следя за госпожой.

Если защитник – отражение человека в мире духов, то это – мысли Юнана?

Я снова смотрю на госпожу – как она обнимает царевича, а тот отворачивает лицо – и вдруг понимаю, что слепой была я. А еще – глупой.

На самом деле они очень нужны друг другу: калека-царевич и смертная богиня. В их объятиях нет той любви, которая привязывала мужчин к госпоже Шамирам. Она не заберет его сердце. Она не смотрит на него как на любовника. Ей нужно другое. И она этого не получит, если они оба так и продолжат стоять на коленях в грязи посреди садовой дорожки.

Я подхожу к жрицам, забираю у Верховной бинты и флакон с бальзамом. Теперь она обращается ко мне с мольбой:

– Пожалуйста, позаботьтесь о великой госпоже!

– Безусловно. А теперь оставьте нас. Госпожа желает поговорить с царевичем наедине.

Жрицы покорно уходят. Как и рабы. От стражников так просто не избавиться – со своих постов они отойти не могут.

Я подхожу к госпоже и Юнану. Говорю:

– Здесь неподалеку есть беседка.

Царевич молчит. Мне же вдруг приходит в голову мысль: нет ли у него второго кинжала? Люди с таким выражением лица совершают глупости. Например, бросаются на меч – я видела пару раз. Но меча у царевича точно нет, значит, и беспокоиться нечего.

– Лииса, – госпожа Шамирам поднимает голову. В ее глазах стоят слезы.

Я говорю:

– Позвольте вас отвести.

Она кивает и тянет за собой Юнана.

В беседке сыро. Ветер смахивает со скамеек мусор и капли. Я смотрю на замершего царевича, потом оглядываюсь в поисках того, чем он мог бы себе навредить. Нужно успеть остановить. И, наверное, что‐то сказать?

Но говорит госпожа Шамирам:

– Юнан, что мне сделать, чтобы ты поверил?

Царевич медленно становится на колени.

– Почему я? – Его голос хриплый и тихий, еле слышен. – Великая госпожа, зачем вам я?

– А, то есть ты все‐таки веришь, что я не колдунья, – фыркает богиня. – Какое облегчение!

Юнан опускает голову. А госпожа продолжает:

– Сейчас я все объясню. Но для этого мне придется начать с Дзумудзи. Или нет, так мы и за десять лет не управимся. В общем…

Она рассказывает, как захотела стать смертной. Как удачно на ее пути оказался Саргон.

– Знаю, это звучит заносчиво, но тогда я была Шамирам, и он очень мне подходил. Такой до жути самоуверенный. Я подумала: стравлю его с Дзумудзи, затем объявлю, что жить без него не могу и потому спускаюсь в нижний мир.

– Но зачем? – перебивает Юнан. – Разве великая богиня не может в любой момент сделать что пожелает? Для чего такие ухищрения? – И тут же смиренно добавляет: – Простите, великая госпожа.

– Зови меня Хилиной, а? Пожалуйста. Нет, конечно, не могу. Ты просто Дзумудзи не знаешь. Повиснет на тебе, как клещ, и потащится следом. Вот только в нижнем мире мне его и не хватало, там же и так уныло, а уж с ним‐то! Еще… – Госпожа хмурится. – Еще Отцу не нравится, когда его драгоценный порядок нарушают. Богине не положено равнять себя с человеком. Такое нельзя желать. Он бы не понял. А любовь – другое дело. Это бы он простил.

Потом госпожа говорит, что собиралась воспользоваться помощью господина Дзумудзи, чтобы стать смертной, но тот ей отказал. Очень страстно описывает этот момент. С восклицаниями. Потом объясняет, что оказалась заперта в царстве смерти.

– Нужно было как‐то выбираться. И тогда я нашла в другом мире невинную девушку. Именно в другом мире, чтобы никто не помешал – ни Отец, ни Дзумудзи. Но главное – Отец. У этой девушки должна была родиться дочь – будущая я.

– То есть вы в нее вселились? – снова перебивает Юнан.

Госпожа качает головой.

– Не совсем. Младенец в утробе – как пустая комната. Заходи, если успеешь. Я как бы… эм… перескочила в очереди на перерождение и в то же время осталась собой, ведь это рождение устроила я. Так что, получается, Шамирам умерла тогда, когда родилась Лена. Хилина. Я росла как обычный ребенок. Предполагалось, что со временем я обрету свою силу. Так бы, может, и случилось, только я не учла, что, став смертной, могу измениться. Я боялась своего дара. Боялась влияния на мужчин. И красоты своей тоже боялась. Но потом пришел Дзумудзи и… Дальше ты знаешь.

Юнан пару мгновений молчит. Потом тихо начинает:

– Великая…

– Хилина.

– Как пожелаете. Хилина, значит ли это, что, умерев, вы снова можете… как вы сказали? Устроить свое рождение?

Госпожа усмехается.

– Нет. Богиня могла бы. Я теперь человек, Юнан. Да, у меня сила бога, но ограниченная смертным телом. Когда человек умирает, его ждет перерождение – после нижнего мира, разумеется. Я забуду себя, когда снова окажусь в царстве Эрешкигаль. Таков порядок.

Юнан снова молчит. Хмурится, кусает губы. Потом задает следующий вопрос:

– Разве любой смертный может путешествовать по мирам? Даже с помощью бога. Ни в одной песне, ни в одной истории я не встречал подобного.

– Зато я встречала. У меня дома такой жанр весьма популярен. Юнан, ты прав, конечно, не любой. Нужно, чтобы родители были из разных миров. Это сложно, как ты понимаешь. Однако все же возможно – при определенном ритуале и да, с помощью бога. Я, то есть Шамирам, это устроила. Саргон проводит священную ночь в объятиях жрицы, которая олицетворяет богиню, ведь так? Раз в год. Семнадцать лет назад Шамирам сделала так, чтобы он провел ночь с моей будущей матерью. Строго говоря, тогда они оба были между мирами и весьма недолго. Но этого хватило.

Юнан трет лоб.

– Но это значит…

– Ты мой брат, – улыбается госпожа. – А Саргон – отец. Я пока не решила, сказать ему или не стоит? А то он вспомнит про послушание дочери отцу и так далее… Оно мне надо?

Брат? Мне смешно. Не может смертный быть братом богини. Но если для госпожи Шамирам это важно и если это значит, что она оставит Юнана в покое, я буду счастлива.

– Это сон, – выдыхает Юнан и принимается тереть виски руками. – Бредовый сон.

– А еще Отец собирается устроить конец света, – добавляет госпожа, пряча улыбку. – Снова.

У меня обрывается сердце. Юнан роняет руки и вскрикивает:

– Что?!

– Ага. Недавно узнала. Дзумудзи поделился. Он для этого меня и вернул. А еще, гад, говорил, что любит… Так я и поверила!

Юнан бледнеет. И торопливо спрашивает:

– Ты уйдешь? Обратно, в свой мир?

«Ты» великой богине? Он сошел с ума?!

А госпожа отвечает:

– Вот еще! Это мой мир. Никуда я не пойду.

– Хилина, даже мне понятно, что великий Творец тобой недоволен и не смилостивится ради тебя!

Она пожимает плечами.

– Ну да.

– Но это значит, что ты тоже умрешь! Зачем? Зачем тебе умирать?!

– Юнан, успокойся. Я не собираюсь умирать. Я собираюсь убедить Отца не трогать больше людей. Никогда. Сколько можно! Это уже пятый или шестой раз.

– Ты с ума сошла? Он и слушать тебя не станет!

– Станет, – неожиданно грозно отвечает богиня. – Еще как станет. Юнан, я рада, что ты мне поверил. Но, пожалуйста, не паникуй. То есть не бойся. Я разберусь.

– Разберешься? – Юнан бледнеет, и его голос звучит напряженно и очень взволнованно: – Даже я заметил, что после каждого чуда ты теряешь силы! А что будет, реши ты остановить Отца-Небо? Ты умрешь?

Госпожа пожимает плечами.

– Зато я только что обнаружила, как стать сильнее. Боги Черного Солнца так же делают. И некоторые духи. Что вообще‐то одно и то же.

– Хочешь сказать – жертвы? – Царевич бледнеет.

– Не-а. Любовь. Юнан, сегодня на площади… Они меня любят. Люди.

– Ну еще бы! Ты же так истово спасала их детей, – фыркает Юнан.

Госпожа вздыхает.

– Понимаешь, я всю жизнь мечтала, чтобы меня любили. Хоть кто‐нибудь. Не за то, что я красивая. Не за колдовской взгляд. А меня.

– Но ты богиня любви! Конечно, тебя любили, – недоуменно говорит царевич.

– О богине я вспомнила буквально пару дней назад. И, признаюсь, до сих пор привыкаю к этой мысли с трудом. Шамирам проще относилась к любви, но ей тоже этого не хватало. А я… Нет, никуда я не уйду. Они любят меня, Юнан. Я не могу их предать. И тебя тоже. Ты мой первый друг. Ты колючий, конечно, но заботишься обо мне, и я очень этим дорожу. – Госпожа опускает взгляд, стискивает пальцы. Видно, что слова даются ей с трудом. – О брате я и мечтать не смела. Пожалуйста, останься со мной.

Юнан вздыхает.

– Как поже… Хорошо, Хилина. – И замирает. Словно ждет, что его одернут.

Госпожа хлопает по скамейке рядом.

– Может, тогда сядешь рядом?

Юнан медленно встает. Осторожно подходит, садится – в отдалении. И вдруг говорит:

– Ты знаешь, что ты – несносная, себялюбивая, капризная девчонка?

И снова внимательно прислушивается.

Госпожа смеется.

– Да. Прости меня, ты был прав насчет пира. Но я тогда как раз все вспомнила и… Шамирам раньше было весело на пирах. Кто ж знал?

– Что ты выдуешь целый кувшин?

– А что мне оставалось делать? Саргон хотел тебя отравить!

– Это повод напиться?

– Я ничего лучше не придумала! И вообще, ты только что пытался самоубиться! Кто из нас тут идиот, я даже не знаю.

– Да, теперь я верю, что ты и правда смертная девчонка, – с усмешкой говорит Юнан. – О Небо! Моя сестра – богиня… Шамирам.

– Ага. А знаешь, кто тебе приходится сводным братом? – Госпожа толкает царевича в бок. – Мардук! – И хохочет, когда Юнан цепенеет. – Кстати, прости, что отправила вас из пустыни с его слугами. Они жуткие, но иначе было никак.

– Хилина, прекрати постоянно извиняться, ты же богиня!

– А ты иногда копия Дзумудзи! Тоже говоришь, что мне делать, а чего – нет. Может, лучше расскажешь, как вы из подземелий с Тутом выбрались? О, а я могу рассказать про Зубери – хочешь?

Царевич обхватывает себя руками.

– Хилина, он тебе ничего не?.. Конечно, нет, ты же богиня.

– Я человек. Нет, учитывая обстоятельства, он был даже вежлив. Когда не обзывал меня колдуньей. Прямо как ты. Так что, я первая рассказываю?..

Вечером, во время купания, когда госпожа Шамирам лежит в воде одна, уже привычно отослав жриц, я подхожу к ней.

– Лииса? – Она поднимает голову. – Ох, как ты истощена. Возьми еще моей благодати. У меня ее теперь много. Бери, ну же.

Я становлюсь перед ней на колени.

– Моя госпожа, простите меня. Я оставила вас с царевичем из Черного Солнца…

– И правильно сделала. Кто бы защитил Юнана, если бы не ты? Лииса, почему ты не открылась ему? Ты же любишь его. Да, он колючий, но…

– Моя госпожа, пожалуйста, – говорю я, надеясь, что она не услышит горечь в моем голосе. – Не надо.

– Чего? – Госпожа смотрит на меня, прекрасная, окутанная алыми закатными лучами, словно розовой глазурью. В мокрых волосах запутались лепестки, кожа благоухает медом. Все‐таки хорошо, что Юнан не видит ее – такую. Он бы не устоял.

– Госпожа, царевич Юнан…

Она ждет, а у меня слова замирают на губах, и изо рта вырывается лишь невнятный сип.

– Хорошо, – кивает госпожа. – Вы сами разберетесь. Кто я такая, чтобы вмешиваться?

– Но госпожа…

– Прошу, зови меня по имени. Хилина.

– Да, госпо… Хилина.

– Лииса, это я должна просить прощения. За Дзумудзи. Он выдернул тебя с неба, посадил на цепь.

– Госпо… Хилина, скажите, кому я теперь служу? Если не господину Дзумудзи, то… могу я служить вам?

Она садится на бортик, хмурится.

– Ты не хочешь быть свободным духом?

У меня вырывается:

– Я хочу быть рядом с Юнаном!

– Для этого необязательно служить мне.

Да. Наверное. Только…

– Я этого хочу, госпо… Хилина.

Она молчит, я тоже – потому что внезапно понимаю, что это правда. В ней нет ничего от той грозной богини, которую боятся духи. Она жалостлива. И благодаря ей жив мой Юнан.

– Хорошо, – кивает наконец… Хилина. – Тогда мой первый приказ: зови меня на «ты». И по имени. Справишься? И вот еще что: мне нужно вернуться на пару дней в тот, другой мир. Захватить кое-что. Присмотришь за Юнаном? У него такой вид, словно он что‐то задумал. Ладно?

Глава 40

Другая

Хилина

Вообще‐то вызывать бога не самая лучшая идея. Когда у тебя свои планы на вечер, а какому‐то смертному приспичило именно сегодня выкатить список требований – у тебя, по меньшей мере, испортится настроение. А у богов настроение всегда ни к черту, так что их стараются не злить. В крайнем случае призывают духа и молятся, чтобы плата за призыв оказалась ему по вкусу. Другими словами – чтобы, выполнив желание наглеца, дух забыл, как его насильно притащили в пентаграмму.

У богов же отличная память. Бог, увидев танцующего на перекрестке шамана, облитого кровью черной кошки, оживит эту кошку и отправит мстить живодеру, посмевшему отобрать ее жизнь. Дзумудзи однажды проделал нечто подобное – а потом превратил и смертного, и кошку в глиняные статуи. Очень живописно.

Однако если сильно хочется, то можно. Чтобы вызвать Эрешкигаль, нужно совсем двинуться умом – а в подтверждение этому прийти в полночь в храм, взять с собой белую сову и проделать с ней всякие неприятные манипуляции. Сова – дурная птица, нет в ней ничего умного. А вот острые когти, клюв и вредный характер есть. Вдобавок верещит она так, что уши закладывает.

Ничего я с ней не делаю. Всего лишь разливаю у алтаря Эрешкигаль местный аналог водки и выпускаю сову из клетки. Вместо того чтобы улететь, она устраивается на статуе богини над алтарем и, кажется, гадит. Так тебе и надо, сестрица. Никогда не понимала, почему Эрешкигаль любит этих птиц. А еще выпить. Впрочем, с выпивкой все ясно: поживи в подземном царстве хотя бы пару дней, и умереть захочется дважды. Но совы?

Я сажусь у алтаря на каменный пол и отчаянно зеваю. Прохладно – у Эрешкигаль всегда так. Нет смысла возводить ей дворцы вроде моего или Мардука. Храмы Эрешкигаль напоминают беседки – живописные арки, увитые чем‐нибудь ядовитым. Обязательно продуваемые со всех сторон. И чтобы вокруг росла высокая трава, в которой непременно прячутся змеи. А если кто‐то до сих пор не понял, что Эрешкигаль гостей не любит, то приходите, приносите жертвы – и не жалуйтесь потом, что богиня откликнулась.

– В каком же ты отчаянии, сестра, раз обратилась ко мне.

Я поднимаю голову и цепенею. Раньше Шамирам смешно было смотреть на Эрешкигаль: серая, тусклая копия летней богини, с тихим голосом и ледяными глазами. А мне сейчас страшно, потому что из этих глаз на меня смотрит смерть.

С Мардуком было проще. Он, конечно, воняет насилием и жестокостью, но Эрешкигаль хуже. Она – неотвратимая погибель, тот самый последний судья. С моим лицом.

– Ты изменилась, – произносит богиня и подходит ко мне. Сова у нее на плече, растопырив крылья, слегка покачивается.

– А ты мемы цитируешь.

Она замирает, склоняя голову – прямо как та сова. Потом вдруг смеется, почти по-человечески, почти весело.

Я жду. Если не обращать внимания на страх – это как смотреть вниз с обрыва. Сначала ужасно, а потом вроде как привыкаешь. К тому же я тоже люблю киношного Локи.

– Прости меня, сестра. – Слова звучат тяжело, их приходится буквально выталкивать. – Мне чертовски жаль, что я оказалась вероломной гостьей, да еще и вломилась в твое царство без спроса. Мне стыдно. Правда.

Эрешкигаль перестает смеяться. Смотрит на меня огромными черными глазами – ну точно как сова, не моргая.

И говорит:

– Знаешь, сестра, необязательно было пачкать мой алтарь спиртом. Ты могла бы просто сказать все это, только погромче, и я бы обязательно пришла тебя послушать.

– Прости меня.

– Человеческое тело настолько сильно меняет разум или ты смеешься надо мной, сестра? – ровно, спокойно интересуется Эрешкигаль.

Я морщусь и собираюсь возразить, но она продолжает:

– Ты призвала меня, чтобы извиниться?

И стряхивает сову с плеча. Та немедленно взлетает к потолку, совершенно бесшумно – лишь тень скользит по залитому лунным светом полу.

– Нет. Чтобы просить об одолжении. Ты часто бываешь в том мире, откуда меня забрал Дзумудзи. Можно с тобой?

Она еще сильнее преображается: только что казалась вырезанной в мраморе статуей, а теперь – почти человек. Смотрит недоверчиво, усмехается и ехидно говорит:

– Раньше ты свободно ходила туда и сама, сестра, даже из моего царства.

– С помощью твоих артефактов. Которые украла. Эреш, прости. Помоги, пожалуйста. Прошу тебя.

Она внимательно смотрит, и это нервирует. Эрешкигаль приняла человеческий облик, но глаза остались прежними. Если всматриваться в них достаточно долго – исчезнешь. Так мне кажется.

– Теперь я верю, что это ты, Шамирам. Такая же наглая, как и всегда. Ты помнишь, что за любую помощь надо платить?

«О да, и у меня не нашлось для тебя достаточной платы в подземном мире», – думаю я. Эрешкигаль мне не помогла – впрочем, как и Дзумудзи. Но сейчас я понимаю ее куда лучше, чем раньше. И знаю, что предложить.

– Тебе любопытно, сестра, – говорю я.

Она прищуривается. Потом склоняет голову и протягивает руку.

– Что ж, ты права. Мне действительно любопытно, что ты собираешься делать. Идем.

Брать за руку богиню смерти на самом деле страшно. Я держусь за зыбкое воспоминание, в котором Эрешкигаль встречает меня на границе своего царства – ох, как мы были тогда друг другу не рады! Вряд ли она горит желанием принимать нелюбимую сестру в гостях снова, правда?

И тут на меня обрушивается холод, выбивая воздух из легких. Не смертельный, потусторонний, а очень даже знакомый, московский холод. Конечно, сейчас же зима! Как я могла забыть, что здесь так холодно! И грязно. А еще воняет бензином.

Эрешкигаль смеется, глядя, как я озираюсь, дрожа. Зубы стучат, ноги – голые, в сандалиях – по щиколотку в мокром снегу. Дура! Список необходимых вещей написала, а теплую одежду забыла. Бр-р!

– Где ты жила? – Эрешкигаль из воздуха достает зимнее пальто, следом шерстяные носки и даже сапоги.

Какая забота! Я поднимаю взгляд и… пялюсь просто неприлично, потому что богиня смерти снова преобразилась. Теперь она этакий рокер на подиуме, вся в коже и с рыжим ирокезом. Еще и в темных очках. Ночью. Хотя понятно, люди наверняка дуреют от ее взгляда. Как и от моего – только иначе. Правда, мне никакие очки раньше не помогали. Но, может, эти особенные?

– Так где ты жила? – повторяет Эрешкигаль.

Все еще дрожа, я оглядываюсь. Сейчас мы где‐то рядом с… кажется, Маросейкой. Узкие живописные улочки Китай-города ни с чем не спутаешь.

– У т-т-тебя м-м-машина есть? – Зуб на зуб не попадает. – А то м-м-метро, н-наверно, з-з-закрыто? Ск-к-колько с-с-сейчас?

Эрешкигаль хмыкает и ведет меня к ближайшей машине каршеринга. Помнится, сестра пропадала в этом мире годами, сваливая свои обязанности на духов-прислужников. Наверное, мне не стоит удивляться, что у нее есть телефон и она умеет им пользоваться.

В салоне она даже заботливо включает печку, хотя я знаю, что саму ее мороз не мучает. В ее царстве холоднее.

– Так куда едем?

У нее еще и права есть. Да, основательно сестрица здесь устроилась. Прямо как я.

Называю адрес. Эрешкигаль переспрашивает, словно не может поверить в услышанное. Потом за считаные минуты выпутывается из лабиринта улочек, прямо как заправский таксист.

– Как мы с тобой раньше‐то здесь не столкнулись? – вырывается у меня.

Она усмехается, но молчит. Я прислоняюсь виском к стеклу, больше не обращая внимания на холод, и закрываю глаза.

А когда просыпаюсь, Эрешкигаль уже выключает двигатель и оглядывает мой спальный район.

– Как тебя занесло в такую дыру?

– Какая же это дыра! Ты не знаешь настоящей дыры, – отвечаю я, вспоминая наши с мамой съемные квартиры.

Эрешкигаль смотрит недоверчиво, но идет за мной – с таким видом, словно вокруг помойка. Да, никакого сравнения с храмом, понимаю. Однако… обидно.

– Это точно твой дом? – спрашивает она, когда я замираю перед закрытой дверью подъезда.

Ключи остались в рюкзаке – в Уруке. Вот я балда!

– Точно… Но… эм…

Она снова хмыкает, и дверь сама собой открывается. Сначала эта, потом – в квартиру.

– Благодарю. Чувствуй себя как дома. – Я оглядываюсь почти так же брезгливо, как и Эрешкигаль. Сколько пыли! И как же бедно вокруг.

«Привыкла к роскоши, а, великая госпожа?» – шепчет мне Лена. Шамирам же молчит. Она в ужасе.

– Ты жила… здесь? – голос Эрешкигаль полон сарказма.

– Да.

Слой пыли такой, что понятно: никого тут целый месяц не было. Даже мамы.

– Прости, сестра, пир устроим завтра. Я устала.

Эрешкигаль в ответ опять хмыкает, еще обиднее. Но мне уже все равно.

Утро наступает слишком быстро, серое, унылое и нерадостное. Я открываю глаза и представляю, что все это сон. Мама никуда не уходила, а боги и другой мир мне привиделись. Бессмыслица какая! Я – богиня? Смешно!

К тому же в воздухе ароматно пахнет яичницей с беконом. Наверное, я заболела, поэтому голова такая тяжелая. А мама иногда готовит яичницу.

– Мам? – Я встаю и, не открывая глаз, на ощупь бреду на кухню. – Это ты?

– Нет, милая, это я – твоя любимая сестра, – фыркает Эрешкигаль.

Разочарование оглушает. Я открываю глаза, а она ставит передо мной кружку кофе, добавляя:

– Повелеваю: восстань из мертвых и вернись ко мне.

Я молча смотрю на кружку.

– А я‐то удивлялась, сестренка, – дразнится Эрешкигаль, – почему ты обратилась именно ко мне. Ты просто знала, что после такого я с тебя плату ни за что не возьму. Наблюдать за твоими унижениями мне как…

– Пожалуйста, помолчи.

Она удивленно смотрит, как я пытаюсь справиться со слезами. Потом вдруг подает салфетку.

– Шами, что случилось?

Шами. Как мило.

Я говорю:

– Просто подумала – вдруг всего этого не было? Вдруг мне приснилось? И мама здесь. А вместо нее – ты.

Она смотрит, как я плачу. Внимательно. Наверное, даже с наслаждением. Что ж, это ее плата, она права.

А вот чего я не жду – что Эрешкигаль сунет мне в руки кружку и прикажет:

– Пей. Людям от этого становится лучше.

Но она так и делает. А потом добавляет:

– Я хорошо кофе готовлю.

Она права. Кофе действительно вкусный – ароматный, бодрящий. Наверняка дорогой. Такого у нас с мамой никогда не водилось.

– Где ты взяла продукты? – ставя на стол пустую кружку, спрашиваю я.

– В магазине.

– Зачем?

– Но ты же обещала мне пир, сестра.

Я смотрю на нее и представляю, как богиня смерти в ближайшем супермаркете требует яйца, бекон и кофе. Бессмыслица какая‐то.

– Я помню, Эрешкигаль. Но мой дом тебя оскорбляет. Я отведу тебя в другое место, оно подойдет лучше.

Эрешкигаль хмыкает. Снова. Не замечала раньше за ней этой поистине человеческой привычки.

– Надеюсь, там есть слуги, Шамирам, потому что, если готовить будешь ты… – Она оставляет конец фразы повиснуть в воздухе.

Мне даже обидно становится.

– Зря ты так, Эреш, я вполне сносный повар! – Она недоверчиво смеется. А я добавляю: – Но там есть получше.

Кафе Андрея теперь украшено к Новому году. На двери – венок из остролиста, над столиками – мишура и елочные игрушки. Пахнет яблоками с корицей, в динамиках играет «Колокольчики звенят», когда к нам выходит незнакомая официантка в зеленом, как у эльфа, фартуке и красном колпаке.

Пытаясь хотя бы казаться спокойной, я говорю, что хочу видеть хозяина. Эрешкигаль внимательно изучает меню, потом витрину с десертами. Официантка, фальшиво улыбаясь, отвечает, что хозяина сегодня нет, однако есть очаровательные меренги. Просто пальчики оближешь!

У меня восторг наверняка получался выразительнее.

– Где Андрей? – смотря девушке в глаза, прямо спрашиваю я.

На нас оглядываются – молодая пара у окна, компания подружек за большим столом. Как свободно они на меня смотрят – это удивляет едва ли не сильнее, чем ответ официантки.

Андрей в больнице. Нет, с ним все в порядке. В отличие от его сына.

– Ты влюблена в кого‐то из них? – спрашивает Эрешкигаль позже, в машине. – В сына или повара?

Я качаю головой.

– Они были добры ко мне.

– Еще бы!

В больнице я с трудом вспоминаю Тёмину фамилию. Путано объясняю, кем ему прихожусь. Другом? Нет, пускают только родственников.

Эрешкигаль отодвигает меня в сторону и снимает очки. Минуту спустя мы оставляем девушку в регистратуре стучать зубами, а сами идем по коридору к лестнице.

– Не нужно было, – тихо говорю я, хотя вокруг – никого.

Эрешкигаль надевает очки.

– Да, Шамирам, ты бы справилась лучше. Напомнила бы о первой любви?

– Что? – удивляюсь я. – А что, так можно?

Эрешкигаль в упор смотрит на меня, потом качает головой.

– Что ты сделала с собой, Шами?

Я молчу.

Впрочем, все это перестает быть важным, стоит увидеть Тёму. В палате на четверых он один, бледный, съежившийся, теперь похожий на мышонка, а не на медведя. Но хуже всего – тень. Жирная, точно объевшаяся змея с хвостом под кроватью. Горький запах дыма ударяет мне в ноздри, обличая того, кто наложил это проклятье.

Дзумудзи. Конечно! Видел меня с Тёмой? Взревновал? Смертную? Ну попадись мне только, я устрою тебе такой конец света!..

– Лена? Это ты? – Тёма пытается встать, но тут же морщится и закрывает глаза.

Я подвигаю к кровати стул.

– Привет. Прости, что раньше не пришла.

– Где ты была? Я звонил, писал… И просил не приходить, – добавляет Тёма, не открывая глаз. – С тобой все в порядке? Серый тебя больше не трогает?

– Да. – Я сглатываю и наклоняюсь. – Все хорошо.

– Тогда уйди. Не хочу, чтобы ты меня видела… таким.

– А я тоже глаза закрою.

Змеиный хвост наконец ложится прямо в руку. Тень сияет золотом, а Тёма все‐таки смотрит на меня и слабо улыбается.

– Не надо… Кто это?

Эрешкигаль стоит в дверях, скрестив руки. С огненным ирокезом, в цепях и коже, она в больничной палате кажется настолько неуместной, что мне становится смешно.

– А это моя сестра. Я к отцу ездила.

– Но… Здравствуйте. – Тёма вежливо улыбается.

Эрешкигаль молча выходит за дверь.

– Она стесняется, – пытаясь не хихикать, объясняю я.

Тёма кивает.

– Лен, ты никогда не рассказывала про своего отца.

– Ну…

– Ты его к маме на свадьбу пригласила, да?

– Чего? – От волнения у меня перехватывает дыхание. – Мама замуж выходит?

– А она тебе разве не говорила?

Я пожимаю плечами. Мамин телефон молчал все утро. Что ж, свадьба – это замечательно. Она это заслужила. Но все равно что‐то тянет в груди, тоскливо и больно.

– Тём, поправляйся. – Я наклоняюсь и осторожно целую его в щеку. Заодно проверяю, нет ли на нем моих чар. Странно, но ничего не нахожу. – Мне пора.

– Ты приедешь еще? Лен, не выключай больше телефон!

Я впервые смотрю ему в глаза.

– Забудь меня.

Тёма хмурится, потом его лицо разглаживается, словно он только что проснулся. А мне становится нечем дышать.

В себя я прихожу в машине на заднем сидении, укрытая пледом.

– Хватит с тебя чудес, – говорит Эрешкигаль. – Я лечить не умею, а в местной больнице вряд ли помогут. Зря ты забрала у этого мальчика воспоминания. Внушать любовь, дарить наслаждение – это одно, но играть с памятью, Шами… Не твое.

– Но получилось же, – сонно отвечаю я.

– Да. Однако теперь тебе пора в Урук. Этот мир сосет из тебя силу.

– Разве? – Смертельно хочется спать. – Эреш, постой, я еще маму хотела проведать.

– Наша Мать-Земля в полном порядке. Дрыхнет, как и всегда, и на нас ей плевать.

– Эреш!

– Хватит, Шамирам. Слово сейчас тебя убьет. Вернись домой, подпитайся молитвами. Уж поверь, я вижу смерть, и она у тебя прямо под боком.

Ну еще бы. Вон, за рулем сидит.

– Эреш, дай хоть по магазинам пройтись.

– Напиши список, я пройдусь.

– Ты?

– Ах да, смертные, – усмехается богиня. – Ваш слух не как у нас. – И четко, громко повторяет: – Спи-сок! Я все! Куп-лю!

– Хорошо, хорошо, – морщусь я. – Только не кричи.

На парковке у дома я отдаю ей блокнот. Она открывает, читает. Хмыкает.

– Прокладки, Шами? Может, лучше презервативы?

– Эреш, это же для разного. – Мне снова смешно.

Богиня тоже хохочет. Странно слышать ее смех – кажется, веселится Эрешкигаль на моих глазах впервые. Под этот звук я и засыпаю.

А просыпаюсь уже в Уруке. Глубокая ночь, в спальне сумрачно и тихо. Я опускаю ноги на пол и чуть было не встаю на огромный шуршащий пакет. А позже, сумев зажечь свечу, убеждаюсь, что Эрешкигаль купила все точно по списку. И коробку презервативов вдобавок.

А еще написала мне письмо. Не на табличке, как Дзумудзи, а на бумаге для принтера.

«Я открыла для твоей смертной матери счет».

Дальше сумма. У меня сердце екает от количества нулей. И даже мелькает мысль: «Как я расплачусь?»

«Скажи Саргону, – зевает Шамирам, – пусть подгонит к храму Эрешкигаль богатые дары».

Я возвращаюсь к письму.

«Твоего Артёма уже выписали».

Я киваю. Это хорошо.

«В твоем блокноте я нашла адрес больницы для душевнобольных. Сестра, тебе незачем туда ехать. Тот мальчик, твой первый друг, умер два года назад».

Я закрываю глаза. Лена принимается рыдать, Шамирам равнодушно пожимает плечами. Умер и умер. Надо же, какая незадача! Хрупкие смертные, всего‐то дольше минуты в глаза посмотрела. Случайно.

В письме еще пара строк.

«Шами, ты теперь мне должна».

В смысле? Из-за мамы? Или что? Эрешкигаль действительно хочет дары от Саргона? Да пусть лучше царь эти деньги на школы пустит, а то они у меня на глазах рушатся!

Ладно, раз хочет, отдам ей хоть все золото моего храма. Он и так слишком роскошный.

Но я замечаю приписку:

«Не нужно мне золота и даров. Лучше давай потусим вместе в урукском баре, пока Отец тут все к демонам не разнес. Нужно поговорить».

Я комкаю письмо. Перед глазами пляшут мошки, а в голове бьется мысль: неужели Эрешкигаль согласна мне помочь?

Эпилог

Бога легко узнать, даже если он притворяется человеком. Его выдают неземная красота и мерцающая кожа, а еще аромат, от которого у простого смертного мутится разум.

Нельзя смотреть богу в глаза, или он заберет твою волю. Нельзя богу перечить, или он заберет твою жизнь.

Прекрасный юноша выходит из вихря, и песок стелется у него под ногами, точно драгоценный ковер. Демоны при его приближении бросают добычу – обглоданные человеческие кости в воинской броне. Даже ветер захлебывается воем и стихает.

Нечеру пытается поднять меч, хоть и знает, что против бога он не поможет. И оберег Бекос – костяная львица – не поможет тоже. Он был у каждого воина, и что осталось от них теперь? Скелеты под палящим солнцем.

Юноша-бог с улыбкой наблюдает. Его взгляд скользит по Нечеру, словно тот – выставленный на продажу раб.

«Хочешь ли ты жить, царевич?» – раздается прямо в голове Нечеру.

Слышится тихое шипение – это демоны пустыни поднимают блестящие черные головы и выглядывают из-за спины бога. Ясно без слов: ему что‐то нужно от Нечеру, и, если он это не получит, царевича ждет та же участь, что и других воинов Черного Солнца. Если не хуже.

Нечеру знает, что должен с презрением отказать – или не видать ему благостного посмертия на лугах Иалу. Его проклянут собственные боги, имя его забудется, и станет он, неприкаянный, вечно голодный, бродить по земле, не ведая покоя.

Нечеру облизывает потрескавшиеся губы, впервые понимая, что он слаб, труслив и, наверное, достоин проклятия. Потому что ему преступно, изо всех сил хочется жить.

– Да.

Бог наклоняется над ним, закрывая собой солнце – и демонов. Протягивает руку.

«Ты будешь жить, Нечеру».

Боги

Бе́кос – богиня любви и войны, подобие Шамирам в Земле Черного Солнца. Жена Эхата. Дух-львица.

Дзуму́дзи – бог разрушения и бури, ранее был богом плодородия. Муж и младший брат Шамирам. Создан Отцом-Небом и Матерью-Землей четвертым по счету. Прообраз – шумерский бог Дзумудзи (Таммуз), муж Инанны (Иштар).

Ири́ду – бог огня и света, шестой ребенок Отца-Неба и Матери-Земли. Имя происходит от греческого «ирис» – радуга.

Марду́к – бог войны, младший и последний ребенок Отца-Неба и Матери-Земли.

У́ту – бог солнца, первенец Отца-Неба и Матери-Земли. Мятежный бог, ныне проклятый Матерью.

Шамира́м – богиня любви и войны. Создана Отцом-Небом и Матерью-Землей второй по счету. Прообраз – шумерская богиня Инанна (Иштар). Имя означает «царица/госпожа», ассирийская версия «Семирамиды».

Э́а – богиня знания, седьмой ребенок Отца-Неба и Матери-Земли.

Э́нки – бог воды. Есть брат-близнец Энлиль, они родились пятыми по счету у Отца-Неба и Матери-Земли.

Э́нлиль – бог воздуха. Есть брат-близнец Энки, они родились пятыми по счету у Отца-Неба и Матери-Земли.

Эрешкига́ль – богиня смерти, третий ребенок Отца-Неба и Матери-Земли.

Эха́т – бог врачевания из Земли Черного Солнца. Муж Бекос. Дух-лев.

Благодарности

За страницами романа всегда лежит еще одна, невидимая читателю история – создание книги.

«Смертная» была задумана в 2021 году, написана в 2022‐м, и мне действительно важно поблагодарить всех, без кого эта история не увидела бы свет.

Моя признательность группе первых читателей, чья поддержка на всех этапах создания рукописи бесценна. Особенно хочу отметить вклад Юлии Страшко, Анастасии Андреевны, Елены Леонтьевой, Марьи Шумиловой, Анны Ларионовой, Гузель Каримовой, Юлии Журковой, Яны Козновой, Кристины Твердохлебовой и Вероники Насыровой, чьи отзывы не только позволили мне взглянуть на героев и их поступки с неожиданной стороны, но и многому меня как писателя научили. Эти отважные люди читали все редакции «Смертной» и не боялись со мной спорить. Их мнение и честность очень много для меня значат.

Моя особая благодарность бюро «Литагенты существуют», куда я отправила второй вариант этой рукописи на питчинг – и получила отказ. Если бы не он, сомневаюсь, что я смогла бы посмотреть на текст критически и переписать его снова, уже в третий раз. Моя злость нашла выход в плодотворной работе, и теперь я рада, что все сложилось именно так.

Вклад команды издательства «Полынь» в создание книги, без сомнения, огромен, но мне особенно хочется поблагодарить руководителя издательства, Александра Лазарева, за добрые слова, поддержку, а также веру в меня и эту историю. Моя признательность выпускающему редактору Полине Умитбаевой за внимательный взгляд и тщательную, но бережную вычитку. И конечно, моя горячая благодарность литературному редактору Валерии Бирюковой – за заботу, помощь, опору и высокий профессионализм.

А еще я очень благодарна вам, дорогие читатели, за то, что выбрали и дочитали эту книгу до конца. Надеюсь, она вас увлекла. И хочу заметить, что если вы увидели параллели между мифологией и реалиями в «Смертной» и шумерскими, вавилонскими, а также древнеегипетскими мифологиями и реалиями, то вам не показалось – они действительно есть, и они не случайны. Но эта книга никогда не задумывалась как исторический роман, и я как писатель пользовалась определенной долей свободы при создании авторского мира.

Впереди у героев «Смертной» много приключений, и я очень надеюсь, дорогие читатели, что мы с вами встретимся на страницах следующих двух томов – именно столько осталось до конца этой истории.

А напоследок замечу, что буду рада любому вашему отзыву.

С признательностью,

Мария Сакрытина

Примечания

1

Список богов см. на с. 402.

2

Эн – титул, который добавляется к имени, означает «облеченный властью». Царь считается эн. Верховная жрица – эн в своем храме. Также титул царя звучит как «энзи».

3

Представители рода Энваза.

4

Жрицы Шамирам.

5

Придуманный автором титул для посла из Черного Солнца – Тута.

6

Название школы в Древней Месопотамии.

Content

Мария Сакрытина
Сказание о Шамирам
Книга 1
Смертная

Пролог История Шамирам из уст Сун-леги-уннонни Первая таблица в пересказе

Глава 1 Неправильная

Глава 2 Одержимый

Глава 3 Околдованная

Глава 4 Обреченный

Глава 5 Лишняя

Глава 6 Скованный

Глава 7 Решительная

Глава 8 Запутавшаяся

Глава 9 Ловкий

Глава 10 Невольная

Глава 11 Двуличные

Глава 12 Приговоренный

Глава 13 Неправые

Глава 14 Драгоценная

Глава 15 Уязвимые

Глава 16 Ищущий

Глава 17 Растерянная

Глава 18 Предвкушающий

Глава 19 Сомневающаяся

Глава 20 Покорная

Глава 21 Доверчивая

Глава 22 Любопытная

Глава 23 Своевольная

Глава 24 Ядовитый

Глава 25 Обманутая

Глава 26 Настоящая

Глава 27 Одинокие

Глава 28 Расколотая

Глава 29 Пьяная

Глава 30 Плененная

Глава 31 Связанная

Глава 32 Разящий

Глава 33 Свободная

Глава 34 Спасенный

Глава 35 Нужная

Глава 36 Бесстрашные

Глава 37 Любимые

Глава 38 Пойманный

Глава 39 Счастливая

Глава 40 Другая

Эпилог

Боги

Благодарности

Примечания