Владимир Васильевич Осипенко,

Личный враг Геринга

Кто хоть однажды был крылатым, прописан в небе навсегда!

В. Федоров

© Осипенко В.В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть 1

Дед неподвижно сидел прямо на земле, прислонившись к плетню. За его спиной тянулись кошары, в которых уже неделю не было ни одной овцы. Ворота настежь, легкий ветер гонял пыль, сухую траву и невесть как сохранившиеся клочья овечьей шерсти. Судя по внешнему виду, старику тяжело далась прошедшая ночь. Дед с наслаждением вытянул измученные ноги и подставил лицо набиравшему силу весеннему солнцу. Непокрытая голова, рваные штаны, такой же потрепанный, явно с чужого плеча пиджак на голое худое тело. Седые волосы припорошены дорожной пылью. На лице свежие кровоподтеки, вокруг шеи – синяк.

Поток беженцев иссяк, мимо тянулась только военная тыловая колонна. Причем не к фронту, а в тыл. На замыкании – груженные всяческим барахлом «ЗИСы» с прицепленными полевыми кухнями и бочками.

Впереди у разбитого моста через небольшую речушку вышла заминка. Колонна остановилась. «Ищут брод», – подумал дед. Из кабины последнего грузовика выскочила невысокая дивчина в гимнастерке, юбке и аккуратных сапожках, тонкую талию подчеркивал армейский ремень. Потянулась, увидела деда, подошла, огромными черными глазищами посмотрела сверху вниз:

– Живой?

– Живой, красавица, – отозвался тот неожиданно сочным баритоном.

– Чего расселся?

– Устал… да и идти особо некуда.

– Кто это тебя так? – девушка достала платок, чуть послюнявила его и протянула руку, чтобы стереть сгусток запекшейся крови. Она почувствовала запах овчины и удивилась глубине голубых, совсем не стариковских глаз. Потом, словно спохватившись: – Есть хочешь?

– Благодарю, сударыня, – не без усилия дед поднялся и в знак благодарности поклонился. Он оказался на голову выше девушки. – Правду сказать, не помню, когда и ел-то до сыти.

– Сейчас, – девушка рванулась к машине и, ловко запрыгнув в кузов, стала рыться в ящиках. Впереди стоящая машина тронулась с места, и водитель ее «ЗИСа» несколько раз нетерпеливо посигналил.

– На, держи, – девушка протянула деду буханку хлеба и банку тушенки.

Произошло то, чего повариха-официантка столовой авиаполка озорная Шурка ждала меньше всего. Вместо того чтобы жадно схватить драгоценный дар, дед взял ее руки себе в ладони, пристально посмотрел в глаза и попросил:

– Возьмите меня с собой. Буду делать все, что скажете. Я многое умею… Прошу вас… – и столько мольбы было в его словах и во взгляде, что девичье сердце не выдержало.

– Полезай в кузов… Только никому не говори, что я разрешила.

* * *

О такой удаче дед, а по документам Бессонов Павел Григорьевич, 1897 года, уроженец Смоленской губернии, даже не мечтал. Про документ – очень сильное преувеличение. Выпросил справку в сельсовете, когда первый раз его обокрали в станице Петровская. На самом деле украли мешок с харчами и кое-какими пожитками, но в сельсовете поверили, что там были и документы. А то ведь куда ни сунься: «Покажите документы!» – и волокут в комендатуру. Насиделся и натерпелся, не рассказать словами… Научился прикидываться дурачком. Честно говоря, по внешнему виду на большее и не тянул.

Первые три дня, пока ждали прилета полка и вгрызались в землю, дед не выпускал из рук лопату. Копал так, что молодые не выдерживали и просили о перекуре. Не то что загорел – почернел на солнце. Мужики оценили его рукастость и готовность к любой работе, а бабы отметили обходительность. Ни одного грубого слова, ни, боже сохрани, мата. Особо молодые обратили внимание на худое, но красивое мускулистое тело. Похихикивали над Шуркой – мол, губа не дура.

Так он и остался при кухне: «Дед, принеси, наколи, подай». Все беспрекословно, вежливо, достойно. Ответного слова от него вообще дождаться было сложно. Немного отъелся. Зажили язвы на ногах и на теле. Нашли ему латаную почти белую хэбэшку и вполне приличные кирзачи, чтобы не отсвечивал своим пиджаком на аэродроме. Ремень и пилотку сам где-то добыл. Издали – солдат как солдат, только без оружия.

Удивительно, но, занимая такое бесправное положение, дед не позволял собой помыкать, умел словом, иногда только взглядом поставить на место какого-нибудь любителя покомандовать. Единственным неоспоримым авторитетом для него была «Александра Васильевна» – так и только так он обращался к Шурке. Она же гордилась «найденышем», опекала его, как могла, зорко следила, чтобы и остальные относились к нему с уважением.

На кухне официантки и поварихи давно рассмотрели, что «никакой он не дед» и у Шурки светятся глаза, когда она с ним заговаривает. Тут ошибки быть не может. Особенно после небольшого инцидента с комсомольцем полка. Он слыл полковым ловеласом, ни одной юбки не пропускал, чтобы не приобнять или не шепнуть на ухо что-то сальное. Когда в присутствии Бессонова он позволил себе положить руку Шурке гораздо ниже талии, тот бросил охапку дров и недвусмысленно двинулся к хаму. Однако его защиты не потребовалось, девушка сама влепила неудачливому ухажеру такую звонкую пощечину, что остальные поварихи просто зашлись хохотом.

Когда у деда была свободная минутка, он тянулся к технарям. Сначала тоже «подай», «подержи». Обратили внимание на жадность, с которой он интересовался даже не деталями, а малейшими нюансами устройства двигателя и вооружения планера. Еще заметили, как он в свободную минуту подходил к самолету, гладил рукой плоскость, фюзеляж, открывал-закрывал лючки, смотрел в небо. Часовые привыкли и, когда рядом не было начальства, не прогоняли его. Иногда он сам уходил с глаз долой, делал гимнастические упражнения, вертелся волчком вокруг пальца, воткнутого в землю. Технари крутили пальцем у виска, а летчики понимали, но недоумевали: тренирует вестибулярный аппарат – зачем?

Не всегда Бессонов был молчалив. Когда речь заходила о самолете, его прорывало. Некоторые его вопросы ставили в тупик даже старшину Хренова, сбежавшего из-под «брони» слесаря 6-го разряда из сборочного цеха Саратовского авиазавода, где клепали их «Яки». Технаря от бога. Человека, лютого до работы, крайне нетерпимого к бестолковости и лени, жесткого, но справедливого. Понятно, что над кличкой его долго не думали. Даже командир полка, с чьим самолетом нянчился старшина, не раз в запарке орал: «Куда этот Хрен делся?!».

Как-то незаметно попал Бессонов под крыло старшины. Хотя почему незаметно? Копается стармех в двигателе, стоя на стремянке, а дед ему ключи подает.

– Торцовый на 17… Отвертку…

Потом не успел Хренов подумать, а помощник уже тянет ему выколотку, пассатижи или рожковый на 14…

«Он что, понимает, что я делаю и в какой последовательности?» – удивлялся поначалу старшина.

Потом копался Хренов с технарями как-то в двигателе командира. Тупит в воздухе, чуть поддать оборотов – греется. Сам помпотех полка капитан Руденко присутствовал и давал мудрые советы. Долго и мучительно пытались засунуть под обтекатель дополнительный радиатор. Не лезет, зараза. Чего только не перепробовали. Сидят, самокрутки садят, плюнь – зашипят.

Бессонов рядом в ведре с керосином по заданию старшины детали промывал. Неожиданно встал, стряхнул руки, достал из кармана железку, протянул капитану.

– Что это? – удивился Руденко.

– Мне кажется, причина перегрева – критически малое сечение патрубка нагнетателя. Я предлагаю заменить стандартный на этот.

– Хренов, а ведь он прав! Увеличим поток, не надо дополнительный радиатор. У самого вертелось в мозгу… Заборник красивый вышел… Сам сделал?

– А что здесь сложного?

– Ты вообще кто? – продолжил допрос помпотех, вставая и внимательно глядя на неожиданного рационализатора.

– Человек… С вашего позволения, Бессонов Павел Григорьевич…

– Я тебя, Бес, фамилию не спрашиваю. Что здесь делаешь?

На защиту Бессонова встал старшина:

– Да местный он, на кухню прибился. Пришел – кожа да кости. Сейчас хоть на человека становится похожим. В технике фору из нас любому даст, да и руки не из жопы растут. Разрешите, я себе его возьму.

– Я не против. Что Мыртов скажет?.. Да и на довольствии он не стоит…

– Мыртов пусть диверсантов и шпионов ловит, а мне каждая пара рук – на вес золота. Тем более такая. – Старшина с удовольствием пожал руку «деду», потом притянул его к себе и обнял. Возраста и роста они были одного, разве что Хренов носил усы и по весу превосходил Павла Григорьевича раза в полтора.

С того времени они стали почти неразлучны. Вместе работали, вместе ели, в одной землянке спали. Старшина даже попробовал поставить его в строй за собой, но Бес (с легкой руки помпотеха эта кличка прилипла к «деду» намертво) твердо сказал, что «не достоин». Хотя старшина и был категорически не согласен, спорить не стал. От греха подальше. А не согласен Хренов был по той причине, что лучшего спеца по выверке и пристрелке вооружения в полку не было. Делал он это настолько грамотно и виртуозно, что лично комэски, не говоря о рядовых летчиках, находили и благодарили Бессонова за работу пулеметов.

Теперь «деда» можно было видеть не только рядом с самолетами, но и сидящим в их кабине.

– В самолетики Бес играет, – зубоскалили технари, глядя, как ходуном ходят закрылки и элероны.

– Цыц, криворукие, – тут же вступался Хренов, – человек головой работает!

И это было правдой. Добился Бессонов внедрения своей идеи… Хотели официально, но Руденко встал на дыбы: «Не сметь!». Вот они вдвоем втихаря и заменили заборник на командирском «Яшке». Одна проблема – на земле не проверить. Бой – не самое подходящее место для экспериментов. Где взять рискового аса?

– Я бы сам мог, – заикнулся однажды Бессонов, когда они по случаю нелетной погоды решили приговорить старшинские запасы «наркомовской».

– Ты-ы? – удивился старшина, занюхивая корочкой очередные сто грамм.

– Не уверен, но попробовать можно, – ковыряя ложкой тушенку, проговорил новоиспеченный летчик.

– Забудь, а то Мыртов нам обоим голову снесет.

– Алексей Михайлович, дорогой! Фашист на Волгу прет, Сталинград с землей ровняет, каждый день кого-то из истребителей хороним, а мы Мыртова боимся. Знаю, мы победим. Русь не такое видела! Но спросят меня… Нет, я сам себя спрошу: «Что ты сделал для победы?» Смело и мужественно гайки крутил? Так?

– А что ты имеешь против гаек? – У Хренова от возмущения вздыбились усы. – Без них ничего не шевельнется. На конях сегодня не больно-то навоюешь.

– Алексей Михайлович, я тихонько, разгоню, утюжком проверю на виражах и сяду. Обкатаем «единицу», и ты с чистой совестью доложишь командиру о готовности.

– Слушай, Бес, я вижу, ты мужик нормальный, но недоговариваешь. Где родился, крестился не помнишь, а по самолетам любого из нас за пояс заткнешь. Так разве бывает?

– Еще как бывает, Алексей Михайлович…

– Во-во, я про это и говорю. Мы все тут по фамилии или, того хуже, по кличкам и позывным, а ты, мля, по имени-отчеству. В пажеском корпусе воспитывались, ваш благородь?

– ОВШ, товарищ старшина.

– Это что?

– Офицерская воздухоплавательная школа, Гатчина, 1914 год. «Фарман», «капрони» – мои кони! Их движки и сегодня с закрытыми глазами разберу-соберу.

– И звание имеешь?

– Штабс-капитан.

Воцарилась пауза. Нехорошая.

– Чего примолк, товарищ старшина? Это я на той войне был штабс-капитаном. На этой еще до рядового не дослужился. Угостишь еще?

Хренов молча разлил по кружкам остатки водки. Бессонов встал, хотел вытянуться, но уперся головой в потолок землянки. Прокашлялся и заговорил сиплым голосом:

– Фашист напал на мою Родину… Я мог отсидеться в тепле и сытости… Через неделю взвыл… Готов был зубами грызть… Считай, на пузе сюда приполз… Делаю, что позволяют обстоятельства, но могу гораздо больше, поверь. Поможешь, спасибо. Отдашь Мыртову – пойму. Но, выбирая свой вариант, помни, кому ты сделаешь лучше. За победу!

Бессонов выпил. Положил в рот маленький кусочек хлеба. Боднул седой головой так, что на обратном пути все же стукнулся головой о перекрытие. Хотел выйти.

– Куда, ваш бродь? Постой, я еще своего слова не сказал.

Бессонов сел и внимательно уставился на старшину.

– Ты закусывай, Павел Григорьевич. На войне недоесть и недоспать всегда успеем. Теперь так. Вижу, водка сильно тебе в голову дала. Про «ваш бродь» – забудь. И про наш разговор. Не было ничего. Технику изучил и практику получил ты в ОСОАВИАХИМе, хотя бы в Балашихе. Не, лучше в Кишиневе, где и травмировался на всю голову. Понял, загорелый ты наш?

– Понял, чего не понять…

– Ты мне не понякай! Понял, говорю?

– Так точно, товарищ старшина.

– Другое дело! Завтра посмотрим на твой «утюжок»…

– Спасибо! Клянусь честью…

– Пустое!

– Для вас, Алексей Михайлович, понятие чести пустое?

– Я не про это… Да сядь ты! – старшина достал кисет, скрутил не торопясь самокрутку, затянулся и на выдохе заговорил: – Я на белом свете давно. Внуку пятый год… Ты мог мне ничего не говорить, я в людях разбираюсь, подлость за версту чую. И твою офицерскую косточку рассмотрел давно, хоть ты и под дурачка работаешь.

– Где я прокололся, Алексей Михайлович? – Бессонов не поверил.

– Это и осанка, и форма, пусть старая, но сидит как влитая, не то что у моих охламонов… И еще как ты подрываешься, когда кто-то из укладчиц заходит в хату. Но это цветочки, а вот когда ты, увлекшись, начал говорить о двигателе и планере, у тебя на лбу было написано – инженер! Причем еще имперского разлива. Это у доходяги-то со справкой сельсовета?! А что не стал врать – молодец, – Хренов поплевал на окурок и растер его о каблук. Задумался. Не торопясь продолжил: – Я сам здесь потому, что не хотел отсиживаться в тылу, а рвался лично засвидетельствовать свое присутствие Гитлеру на фронте…

– Слушай, Алексей Михайлович, я сейчас себя поймал на мысли, что у тебя на лбу тоже не «слесарь» написано.

– Цыц, Бес. Считай, что я книжки неглупых людей читал.

– А быть у колодца и не попить – это как? – спросил Бессонов.

– Ты про фрицев? С винтовкой в окопе от меня толку мало будет. Кто-то должен криворуких уму-разуму учить. А тебе, Бес, самому-то не страшно на незнакомом самолете?

– Еще как! Только почему незнакомом? Я тебе с закрытыми глазами любой тумблер, любой флажок и рычажок найду, не думая. Можешь любой вопрос про устройство задать…

Хренов, казалось, не слушал, а принимал очень непростое для себя решение. Потом твердо подытожил:

– Разобьешь – ты диверсант, я пособник. Расстреляют и как звать не спросят.

– Алексей Михалыч, взлечу, а ты сразу на капэ, мол, без спросу, собака!

– Чтобы тебя на земле конвой ждал?

– Сяду, скажу, движок проверял, чтоб командира не подвести. Прорвемся, Михалыч.

– На этом и постановим. А сейчас спать.

* * *

Утром к вертящемуся у самолета Бессонову подошел Мыртов.

– Красноармеец, ко мне!

– Вы меня, товарищ командир?

– Ты еще кого-то рядом видишь? Иди сюда!

Бес подошел, вытер ветошью испачканные маслом руки и уставился на невысокого, широкого в животе чекиста.

– Доложите по форме! – практически взвизгнул Мыртов.

– Извините, товарищ оперуполномоченный, я – вольнонаемный. Премудростям устава не обучен.

– Чего у самолета командира полка делаешь?

– Он выполняет мои указания по обслуживанию борта номер один, – как из-под земли вынырнул стармех Хренов. – Могу объяснить конкретно, но для этого понадобятся технические знания. Они у вас есть? Слышал, у вас восьмилетка и ускоренные курсы по поимке шпионов.

– Ты, старшина, не забывайся! А цыгана твоего чтобы я у самолетов не видел!

– Может, вы мне поможете движки ремонтировать и пулеметы пристреливать? Вон роба лежит, переодевайтесь, для начала можно пулемет почистить.

Лицо оперуполномоченного побагровело.

– Старшина Хренов – сми-и-и-рно!!! Прекратить пререкания! У меня полковники на допросе плакали, как дети малые, а таких врагов народа, как ты, я лично к стенке ставил.

– Видел я таких, знаю, гад, твои способности, – буквально зашипел старшина, сжимая кулаки и нависая как скала над старшим лейтенантом. – Только запомни, сегодня не 37-й и мы не на Лубянке…

Тут уже Бессонов просунул плечо, загораживая стармеха:

– Не стоит, Алексей Михайлович, – и словно спохватившись, выпалил скороговоркой: – Товарищ старшина, ваше приказание выполнено.

Мыртов, почувствовав себя лишним, развернулся и, бурча под нос «я на вас, гадов, управу найду», с важным видом покинул техзону.

– Вот придурок, – проводил его Хренов. И, обернувшись к Бессонову, добавил: – Держись от таких подальше. И не стой как истукан, надевай парашют, пока он тревогу не поднял.

* * *

Взлетел. Ветер гнал мимо рваные облака, кое-где стало проглядывать солнце. Нервы оголены. Сердце поколотилось и успокоилось, и Бес через все органы чувств стал впитывать в себя самолет. Плавно опустил нос, пошел в горизонт и убрал шасси. Добавил оборотов. Скорость «Яка» росла так, что спинка сиденья ощутимо давила на тело. «Ого, уже 450… 500… 530…» – отметил Бес, убавил обороты и тронул ручку вправо-влево. Самолет послушно выполнил змейку. Вот это да! Восторг переполнял его… Крутанул бочку. Попробовал горку. Эх! Машина была очень чувствительна и отзывчива на любые команды!

Бессонов запел любимый романс, поднял голову и вдруг на фоне солнца четко рассмотрел силуэты двух «мессеров». Судя по закладываемому ими виражу, фрицы заходили на него.

«Едрид-Мадрид! Утюжка не будет!»

Садиться поздно. Неизбежность схватки очевидна. Бежать бесполезно, у них преимущество в высоте и в скорости. Да и не привык штабс-капитан Бессонов бегать. Ручка на себя, полный газ и вперед, заре навстречу! Пошел в лобовую. Палец на спуске, глаза впились в прицел. Посмотрим, кто из нас стрелять умеет! У ведущего фрица зловещими огнями полыхнули пулеметы. «Дед» кожей ощутил, как буквально впритирку к фюзеляжу пронесся смертоносный свинец. Ответ был короткий и пришелся немцу прямо в фонарь. Разошлись плоскостями метрах в трех. «Мессер», не выходя из пике и даже не задымившись, врезался в землю. Ведомый вынырнул, буквально чиркнув плоскостями по верхушкам деревьев.

Теперь преимущество в высоте было у Беса. Крутой разворот… «Подожди, родимый, не убегай…» Фриц крутит башкой, потерял нашего из виду… «Вот он… Сейчас, родной, увидишь, не дергайся…» Полный газ и вышел «мессеру» в хвост. Резанул короткой очередью… «Мессер» задымил и пошел вниз… Пилот вывалился из кабины… Раскрылся… Добивать и не думал… Надо запомнить, куда отнесет…

Засмотрелся, блин, не заметил еще двоих желтоносых. «Смотри, как разрисованы! Разбежались грамотно… Один заходит, второй с высоты страхует. Правильно, не на параде… Пожалуй, опасней тот, что сверху. От этого откручусь. Бьет издали, но, зараза, достаточно близко. Так я тебе и подставлюсь».

Закладывая виражи так, что голова готова была оторваться, Бессонов старался не терять из виду второго. Ждал, когда представится момент выйти на него. Догадался, что он не столько следит за боем напарника, сколько контролирует нашу взлетку. «Бить на взлете – себя не уважать, но у фрицев свои законы чести. Погоди, сейчас сброшу этот банный лист и поговорим».

Бес крутился как блоха на кончике шила. Казалось, он знал, когда немец откроет огонь, и за долю секунды до этого бросал свой «Як» в крутой вираж. Двигатель пел и подхватывал моментально. Потоки свинца проносились в нескольких метрах от самолета. В четвертой атаке пулеметы «мессера» заткнулись на полуслове. «Неужели до железки?» – подумал Бес и не увидел, а почувствовал кожей, что фриц отвалил.

Он сделал вид, что пошел за ним, но, уйдя в облака и набрав высоту, резко свалился в сторону второго. Тот, видно, что-то рассматривал внизу, поэтому маневр Беса заметил не сразу. Резко бросил свой 109-й в крутое пике. «Не догнать… Может, на выходе удастся зацепить. Не люблю поливать, как из лейки, но это, кажется, как раз такой случай…»

Бес нажал на кнопку электроспуска, и трассы его очереди пересеклись с самолетом врага в одной точке. Полетели осколки фонаря и обшивки фюзеляжа. Из двигателя повалил шлейф дыма. «ПКБэСНБэ!» – заорал Бес и закрутил головой, выискивая прилипалу. Тот отходил в сторону фронта, а за ним, о чудо, уже устремилась пара наших «Яков». Когда успели взлететь? Вряд ли догонят, но хоть проверят, нет ли тут кого еще. Бес вздохнул с облегчением: куда спокойней, когда рядом кто-то из своих.

Вдруг неожиданно ожила рация:

– «Первый», я «Сокол», домой!

– «Первый» понял, – автоматически ответил Бес, и тут до него дошло, что ответил он на позывной командира полка. Станция была на запасной частоте! И еще понял: с одной стороны, гора с плеч – выкрутился и самолет сберег! С другой – кажется, тихая вылазка «утюжком» блестяще провалилась и может вылезти боком ему и Михалычу.

Сразу почувствовал, как взопрела гимнастерка на спине, вытер рукавом пот со лба. Огляделся. Сориентировался. Аэродром километрах в восьми. Сбросил обороты, постарался успокоить сердце.

Сел. Порулил не на стоянку, а в капонир к технарям. Увидел, как со стороны стоянки самолетов и от штаба уже собирается толпа. Выскочил на крыло, стал расстегивать парашют. Внизу стоял Михалыч, остальные няньки стали рассматривать самолет.

Спрыгнул и сразу попал в объятия стармеха.

– Ну ты, штабс, даешь! Такого в жизни не видел! Вали все на меня, мол, велел и все такое, – зашептал он в ухо.

Подошли остальные механики.

– Ни единой пробоины… Ты что, Бес, заговоренный? Мы же видели, как тебя «мессер» поливал… Когда ушли в облака, а потом взрыв, думали, больше не увидим…

– Так я же знаю, чей аппарат. Не мог же я оставить командира полка безлошадным, – неуклюже пытался отшутиться Бессонов, боковым зрением наблюдая, как к ним приближается дюжина летчиков и штабных.

Те подошли, уставились на технарей и замерли в недоумении. Они ожидали увидеть кого-то из своих, а тут стоят два деда: один в грязном, замасленном комбинезоне, другой в мокрой, хоть выкручивай, гимнастерке. Раздвигая остальных, вперед выдвинулся командир полка, недавно назначенный из комэсков 28-летний майор Павлов. За его спиной маячили комиссар и Мыртов. Куда без них?

– Так, идите сюда, голуби, – в глазах командира недоумение и злость, но сдерживается.

Подошли. Бессонов опустил взлохмаченную седую голову, Хренов сиял, как надраенная бляха молодого солдата.

– Это что было? Почему без разрешения? Чего ты лыбишься, Хренов?

Стармех выдвинулся вперед, загораживая собой Бессонова, заговорил:

– Так мы с вашего разрешения обкатали аппарат после небольшой доработки. Вы сами сказали, возьми кого-нибудь, пусть облетают. А вы всех летчиков на политзанятия. Вот я и разрешил Бессонову – он в Кишиневе в ОСОАВИАХИМе летал… Без связи вначале… Так мы на запасной, хотели тихонечко над аэродромом, чего эфир засорять…

– Трех «мессеров», это, по-твоему, тихонечко?!

– Кто же их, собак, звал! Свалились из-за облаков… Пришлось выкручиваться…

В толпе послышался смех. «Нам бы так уметь выкручиваться», – шумели летчики. Совсем другими глазами рассматривали «деда».

– Ты чего прячешься, как тебя… Бессонов? Выходи, докладывай.

Деваться некуда.

– Совершал облет самолета. Был атакован. Троих сбил, один ушел. За ним погналась наша дежурная пара. Один из сбитых приземлился на парашюте в районе Мартыновки. Самолет исправен. Отказов в работе двигателя и вооружения не установлено. За самовольство готов понести наказание…

Командир полка, на счету которого было четырнадцать сбитых фашистов, оглянулся на летчиков:

– Вот все бы так самовольничали! Качай его, мужики!

Словно прорвало плотину – Бессонова подхватили на руки и раз десять подбросили вверх. Тот не сопротивлялся, но не на шутку переживал, как бы не забыли поймать. Потом поставили и почти все без исключения, начиная с командира полка, подошли, отдали честь и пожали руку. Механики чувствовали себя именинниками – сияли как новые пятаки. Их тоже поздравляли, в отличие от Бессонова, хлопали по плечам, обнимали и твердили: «Ну вы, няньки, даете!» Обходили и рассматривали самолет.

Командир отвел Бессонова в сторонку и заговорил:

– Ты хоть знаешь, с кем имел дело?

– «Мессершмитт-109»… – начал было докладывать провинившийся, но командир прервал его.

– Я не про машину. Это стервятники из личной эскадрильи Геринга. У всех железные кресты за сбитые. Уже неделю на нашем участке. Сегодня пришла шифровка. Делают засады у аэродромов и долбят на взлете или при возвращении. У соседей вчера практически дома сбили четверых. Приказано усилить наблюдение, маскировку и продумать контрмеры. Я как раз летчиков собирал для этого и полеты прикрыл. Получается, пока мы думали, ты на практике показал… Все бы ничего, только как в дивизию прикажешь докладывать?

– Так и доложите, мол, обкатывали свой самолет… Кстати, двигатель ожил, никакого перегрева!

– Тебя механики, слышал, Бесом нарекли. За кого ж ты, Бес, меня держишь?

Бессонов понял, что гроза прошла мимо, и решил ковать железо покуда горячо:

– Вы для меня – товарищ командир. Летчики и механики вас уважают не за должность и звание. Я тоже. И прошу, как летчик летчика, разрешите мне летать. Поверьте, в воздухе от меня пользы будет больше, чем в техзоне.

– Не знаю. Что летчик – вижу, мне таких до зарезу не хватает… Но полк, сам знаешь, получает новые самолеты. Мыртов мне уже нудил на тему, что непонятно кто у самолетов ошивается, а ты, оказывается, еще и летать умеешь. Боюсь, не одному мне он по ушам ездит. Спасибо, комэски хвалят за подготовку и пристрелку вооружения. Хором просили его заткнуться.

– Возьмите меня ведомым. Проверьте в бою. Клянусь честью, не подведу.

– Я бы не против, но хоть какой-то документ у тебя есть? А то: «все сгорело, контузило и ничего не помню…»

– Документов нет. Есть справка из сельсовета.

– Вот и повесь ее на гвоздик, сам знаешь где. Твой сельсовет уже под немцем, поди? Решение такое: пока – нет, а дальше видно будет.

Увидел, как изменился в лице и погрустнел Бессонов, добавил:

– На ужине в летной столовой обмоем твои «мессеры», как положено.

Неожиданно в голосе седого солдата из униженно-просительных прорезались нотки металла:

– Прошу уволить. Рядовому составу как раз не положено в летной столовой. Мне, с вашего разрешения, было бы сподручней со старшиной Хреновым и другими механиками отметить.

– Приказ командира не обсуждается!

– Нет, товарищ командир. Воспользуюсь своим правом вольнонаемного. По доброй воле не пойду.

– Не понял. Может, обидел кто?

– На обиженных воду возят… А мне в кустики надо, – Бессонов срочно сменил тему разговора. – Мне приспичило, когда первого фрица увидел, все никак не добегу…

Он действительно рванул в сторону ближайших деревьев, за которыми вскоре и скрылся.

Павлов закурил. Прибежал дежурный:

– Вас «Коршун» к аппарату…

Командир оглянулся, все еще надеясь захватить Бессонова с собой. И с мыслью «во как бедолагу проняло» запрыгнул на подножку машины и поехал на КП.

* * *

– Павлов, твою мать, я же приказал – никаких вылетов! – устремил на кэпа поток красноречия комдив. – Ты знаешь, кого сбил?! Самого Хартинга! Густава Хартинга! Только привезли… Говорит: 104 победы в воздухе! Он, сука, целую дивизию сбил! Врет, наверное, собака! Он поражен и восхищен. Называет фамилии еще двух сбитых, но я их не знаю. Хочет, видите ли, с русским асом познакомиться, который их расстрелял в воздухе! Обойдется! Много чести! Ну, чертяка, у тебя же одного сбитого до героя не хватало, а ты сразу троих! Сегодня же отправлю представление… У меня командующий армией на проводе, потом договорим…

Когда в телефоне послышался отбой, майор Павлов положит трубку и задумался. Крепко задумался.

– Я все слышал, – сказал неизвестно откуда взявшийся комиссар. – Одно дело – ты вылетел обкатать свой борт, совсем другое, когда механик угнал. Даже не механик… Тут и политико-моральное состояние, и служба войск, и организация полетов – все в полном расстройстве. Под трибунал не отдадут, а с должности слетишь. Подумай, командир.

– Что ты предлагаешь?

– Сам знаешь. Бессонова заткну, не пикнет, не переживай. С ним сейчас Мыртов работает.

– Вот за Беса я как раз меньше всего переживаю. Он первый предложил мне именно такой выход.

– Ну и прекрасно. А с комэсками я поговорю, пусть молодежи языки укоротят.

– Заодно и мою совесть укороти, – зло бросил Павлов. – Мы с тобой – офицеры, поговаривают, скоро погоны вернут, не знаешь для чего? Я думаю, чтобы мы гордились, помнили и продолжали лучшие традиции русского офицерства. А те за потерянную честь пулю в лоб себе пускали. Неужели не читал? Бес летать мечтает… Таких стервятников приземлил… Ты хоть понимаешь, что это за летчик! – потом, словно очнувшись: – Чего Мыртову от него надо?

– Так самолет угнал…

– Где они?

– Мыртов поспрошает и отпустит. Заодно страху в штаны добавит, чтобы не лез куда не надо и пасть заткнул.

– Андрей Семенович, ты же сам летчик. Недавно «душой солдата» стал. Неужели ты его не понимаешь?

– Командир, начальник штаба вчера доводил приказ о повышении бдительности и все такое… А тут, как ни крути, налицо самоуправство.

– Ладно. Лично разберусь. Вы с Мыртовом Беса не трогайте. А потом, поверь на слово, мы еще будем гордиться, что служили с ним в одном полку.

Вбежал дежурный:

– Комдив запрашивает разрешения на посадку.

Командир полка с комиссаром пошли встречать.

* * *

– Как не ты? – комдив удивленно уставился на Павлова. – А кто? Лукин? Мелешко?

– Есть у меня один уникум. Он даже и не летчик по штату. Механик. Умоляет разрешить летать, а у него ни одного документа.

– Умеешь ты, Павлов, праздник испортить. Я ему Героя и заначенный под особый случай «Арарат», а он мне – «не я»! Вспомни, когда ты мне про три сбитых «мессера» докладывал? Не про три потерянных, а три сбитых, твоим полком? Не помнишь? И я не помню… Покажешь?

– Что?

– Не что, а кого. Я про уникум твой.

– Андрей Семенович, – повернулся командир полка к комиссару, – приведи сюда Бессонова.

– Не, я тебя понимаю, потери большие, молодняк – зеленый, но не механиков же сажать в истребители. Хотя, если у тебя все механики такие…

– Не все. Врать не буду…

Командир не успел закончить, в дверь постучали. В проеме показался старшина Хренов в своем замызганном комбезе и белых от пыли сапожищах.

– Разрешите войти, товарищ полковник?

– А, Хренов, здорово.

Комдив встал навстречу и протянул руку своему бывшему механику.

– Проходи, рад видеть. Чего грустный такой? Хата сгорела?

– Я виноват. Судите меня за самоуправство, а Бессонова отпустите, – казалось, еще чуть-чуть и здоровенный мужик заплачет.

– Так, Михалыч, успокойся, присядь. Говори, что случилось.

– Мыртов разбил Бессонову нос и посадил в подпол, на гауптвахту, охрану выставил. Ждет, когда за ним опергруппа приедет. Уже настучал… Нельзя Беса в Особый отдел. Не за что. Я виноват, с меня и спрашивайте.

– Будет за что, спросим… Где эта гауптвахта? Пошли…

* * *

Щурясь после темного подвала, Бессонов разглядел командира полка и незнакомого полковника рядом. Вид у Беса был, мягко говоря, не очень. Разбитые губы, синяк под глазом и распухший нос без лишних слов показывали, как прошел первый допрос.

Одернул гимнастерку, на которой каплями запеклась кровь, застегнул верхнюю пуговицу. За их спинами мялся Мыртов, в углу за столом, опустив голову, сидел Хренов. Ничего хорошего для себя от этой встречи он не ждал. Замялся в нерешительности.

Полковник первый нарушил неловкую тишину:

– Что молчишь, уникум?

– С вашего позволения, Бессонов Павел Григорьевич. Извините, что в таком виде…

– С вашим видом разберемся позже, – полковник оглянулся на оперуполномоченного и неожиданно перешел на «вы»: – Скажите, как вам удалось сбить трех фрицев за один вылет?

– Боялся, что больше не дадут, поэтому оторвался от души.

– Нормальный ход! Он еще и юморит!

– Простите, я вас не знаю… В смысле рассказывать как летчику или как прокурору?

– Перед тобой, Бессонов, комдив. Выключай дурака и говори по-человечески, – вмешался командир полка.

– Простите, товарищ комдив, – Бессонов щелкнул каблуками, боднул головой. – Виноват, но…

– Что еще? – начал терять терпение майор Павлов.

– Наш разговор был бы гораздо продуктивней, если бы товарищ оперуполномоченный подождал за дверью.

Комдив повернулся к Мыртову:

– Иди, доложи майору Васильеву, что выезд опергруппы отменяется… Ну, присаживайтесь, товарищ Бессонов.

Бес сел поближе к Хренову, тот шепнул:

– Говори как на духу. Им можно…

– Тогда так. Очень хотел показать старшине, что умею не только гайки крутить. Уговорил. У меня летный стаж больше, чем многим нашим пилотам лет. И боевой опыт тоже. Первая мировая, Испания, Китай… 16 освоенных самолетов. Боевые вылеты не считал, а сбитых лично на сегодня 43. Первый на «фармане» в октябре 1914 года. Из «нагана» прострелил голову наглому фрицу, последние – сегодня. Не скажу, что легко, вернулся весь в мыле, но «Як-1» – это сказка, а не самолет! Не бить на нем немцев – грешно! Детали не спрашивайте, чтобы зря не попасть под раздачу, но знайте – никогда и ничего я не делал во вред своей родине.

– Офицер?

– Да.

– Почему не в Красной армии?

– Когда наши бывшие дворовые убили отца и пошли на маму и сестру с вилами, пришлось двоих пристрелить. Потом долго бегали по пылающему югу. Сумел вывезти их в Париж. Эмиграция, будь она проклята.

– А как здесь оказались?

– Коротко? Я с фашистами познакомился в Испании. Оккупацию Франции застал в Марселе. Когда Гитлер попер на Россию, я на пароход и в Турцию, потом Тегеран. Уговаривал наших взять с собой, но нарвался на брата Мыртова. В смысле, такого же. Арестовали, подопрашивали и выпустили еще краше, чем сегодня. Нашел контрабандистов, обещали переправить, но ограбили и продали… плен… зиндан. Полгода ломали, чтоб веру сменил. Когда уже колени опухли и ходить не мог, отпустили, чтобы отполз и сдох где-нибудь в канаве. А я пополз к границе. Без документов и денег. Только здесь узнал, что фриц уже на Дону. Остальное вы знаете…

– Звания? Награды?

– Французские, испанские и китайские не считаю. От Родины получил три ордена и звание штабс-капитана.

– Почему сразу не рассказали?

– Кому? Мыртову? Хватит, насиделся в яме – летать хочу. Фашистов бить хочу. Сегодня я глубоко удовлетворен, если завтра расстреляют, умру спокойно – что успел, сделал. Извините за пафос.

Воцарилась неловкая пауза. Свалившаяся информация требовала анализа. Только Хренов приободрился и под столом показал Бессонову большой палец. Тишину нарушил комдив:

– Павел Григорьевич, я правильно назвал? Вы сами как видите свое место в полку?

– Я уже просил командира взять ведомым… Хоть рядовым, хоть без звания. Буду летать куда и когда угодно. Личный счет, награды, звания – по боку. Только доверьте. Выгоните, пойду к штурмовикам проситься в стрелки. Я самолет и оружие чувствую на уровне рефлексов. Не знаю как, но это есть.

– Густав Хартинг сегодня подтвердил…

– А вы его откуда знаете?

– Интересное дело! Вы же сами его сегодня завалили!

– Хартинга?!

– Вы что, знакомы?

– Третий раз пересеклись, и все для него неудачно. А так, я знаю, он летчик неплохой. В десятке лучших асов люфтваффе. Железный крест с дубовыми листьями – это наш дважды Герой!

– Кстати о наградах. Кэпа я уже представил. Он и без этого заслужил. Не сегодня завтра норму выполнит. А вас, отважные голуби мои, награжу лично. Где мой порученец?

В комнату зашел ладный сержант с рюкзаком и «ППШ».

– Я здесь, товарищ комдив.

– Доставай медали «За отвагу». Иди сюда, Хренов. Держи. Заслужил. Завтра командир перед строем повторит процедуру.

– Служу Советскому Союзу, – отчеканил Хренов.

– И вам, Пал Григорьевич, медаль «За отвагу». Думаю, не последняя…

– Не надо медали, разрешите летать. Хотя бы еще один раз.

– Повторяю: рядовой Бессонов награжден медалью «За отвагу». Потрудитесь получить…

– Служу России!

– Не по уставу, но хрен с тобой! Я не про тебя, Михалыч, успокойся.

Полковник вздохнул с облегчением и повернулся к порученцу:

– Сидоренко, у тебя в рюкзаке больше ничего нет?

– Обижаете, товарищ комдив.

Сержант споро достал и поставил на стол бутылку «Арарата», шмат сала, луковицу и буханку хлеба. Моментально выхватил финку и с мастерством повара нашинковал закуску. Как из воздуха на столе материализовались четыре кружки.

– Чего уставились? Не знаете, как награды обмывать? Павлов, помоги.

Кэп вынул из коробок медали и положил на дно кружек. Открыл бутылку и налил по полкружки каждому. Комдив поднял свою и уставился на старшину:

– Начинай, Михалыч.

– Что?

– Все-то вас учить надо, пиджаки.

– Позвольте мне, – подал голос Бессонов.

На него с интересом уставились все присутствующие.

– Валяй, – позволил полковник.

Бессонов встал, грудь колесом, плечи развернуты, двумя пальцами взял кружку, локоть на уровне плеча.

– Товарищи офицеры и старшины, рядовой Бессонов, представляюсь по случаю награждения медалью «За отвагу», – он опрокинул кружку и тремя большими глотками выпил содержимое. Медаль осталась в зубах. Стряхнул ее и отдал старшине. Тот вначале не понял, но комдив глазами показал, что нужно делать. Хренов застегнул медаль на гимнастерке Бессонова.

Старшине не требовалось показывать дважды, и вот уже командир полка пристегнул медаль прямо ему на робу. После чего сказал:

– Мне пока рано представляться, но я горд, что в полку имею таких бойцов. За вас!

– Я тоже рад и горд, что у тебя, Павлов, появился такой летчик! За тебя, моя нянька, за тебя Пал Григорьевич, и смотри, чтобы взлетов и посадок у тебя было ровно одинаково. Лично проверю!

* * *

Ночь уже полностью вошла в свои права, когда два подвыпивших военных вышли из хаты оперуполномоченного полка. Молча дошли до техзоны. Вдруг Хренов, как гончая на охоте, почуяв птицу, замер и поднял указательный палец:

– Стой, кто идет! Стой, стрелять буду!

– Я и так стою, чего пугаешь, товарищ старшина? – отозвался женский голос.

– Шурка, ты? – удивился Хренов. – Что надо в такую пору?

– Ничего мне не надо. Пирожки вам принесла.

– Вот, Бес, – женщина! Если бы не внуки, я бы за нее любого порвал. Большое тебе, Шура, рабоче-крестьянское спасибо. Только скажи, за что нам – убогим – такая честь выпала?

– Так летчики в столовый праздновали три сбитых, а сбили, говорят, вы. Девочки ко мне: отнеси… Ну, я вот…

– Добрый вечер, Александра Васильевна, – впервые подал голос Бессонов. – Извините за вид. Очень мило с вашей стороны…

Хренов довольно бесцеремонно забрал из рук поварихи платок с пирожками, толкнул плечом дверь и пробурчал:

– Сама бы ты не догадалась…

– Искренне благодарю вас за внимание, – заговорил Бессонов, но девушка не дала ему договорить:

– Я не знала, что это вы. Никто не знал. Но после наркомовских за столом летчики «Бес да Бес», потом опять за него, стоя. Как узнала, что это ваш позывной, так стало приятно, как будто это меня хвалят. Схватила, что под руку попало, и сюда, – одним духом проговорила Шура. – Хотела убедиться, что вы цел и здоров… А что это у вас с губой?

– Поскользнулся, Александра Васильевна.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Бессонов неуклюже отстранился.

– Не бойся, Бес, не укушу, – рассмеялась Шурка. – Только знай, что я пирожки в землянку еще никому не носила.

С этими словами она сорвалась с места и растворилась в темноте.

– Ну и придурок ты, штабс, – проговорил Хренов с набитым ртом, когда Бессонов зашел в землянку. – За Шуркой кто только не бегал, а она только посмеивалась. Сегодня к тебе сама пришла, а ты даже не удосужился проводить. Не нравится или ты не мужик?

– Не заводись, Алексей Михайлович. В том-то и дело, что нравится. Не могу я своим необдуманным поступком скомпрометировать девушку…

– Я же говорю – дурак, ваш бродь… Да она мечтает, чтобы ты ее, как говоришь, ском-про-мен-ти-ро-вал.

Хренов завалился на кровать и как бы сам с собой заговорил, глядя в потолок:

– Вот женщины на фронте… Конечно, лучше бы сидели дома, но как без них… Молодые, нецелованные… лезут в самое пекло… Опять же – дело молодое… Иная, только заговори и за руку возьми… Иная из жалости приласкает… Шурка – нет! Такие, как она, пока не полюбят, к руке прикоснуться не дадут… Эти настоящие…

Старшина замолк, вскоре его раскатистый храп наполнил землянку.

* * *

На следующий день у Бессонова появилась летная книжка и удостоверение личности. Просил «наган», выдали пистолет «ТТ». Занесли в полковую книгу и поставили на все виды довольствия. Но жил и питался Бес по-прежнему со старшиной и другими техниками. Летчики звали его к себе, но он был непреклонен.

Полковые всезнайки разделились пополам: одни намекали на белую кость, другие – на неразделенную любовь: мол, Шурка – официантка, красавица и хохотушка, уж больно донимала Бессонова еще в бытность его помощником при кухне. Он ее боится. А всем известно: если боится, значит, любит. Это поварихи и укладчицы парашютов приговорили окончательно и бесповоротно.

Из техзоны Бессонов вышел только на постановку задачи. На прикрытие переправ выходила первая эскадрилья в составе шести «Як-1». Одного заболевшего летчика и подменил Бес.

– Пойдешь с Лукиным. Смотри не потеряйся…

– Есть, товарищ командир, не потеряться, – ответил Бессонов, но по глазам было видно, что он хотел сказать совершенно другое.

– По самолетам!

– От винта!

Взлетели, ушли. До завязки боя в эфире тишина. Прошло полчаса.

Майор Павлов мерил КП по диагонали и смолил одну папиросу за другой.

Вдруг эфир ожил.

– На подходе «лаптежники»! Работаем по головному, заходим от солнца! Делай как я… Внимание! Слева выше 500 восемь «худых»… Расходятся… Муха, Слива – продолжайте по «лаптям»! Бес, атакуем «мессеры»…

А дальше радиообмен боя с криком, матом, звуком очередей… Командир полка не выдержал:

– «Вторая», по самолетам! Взлет по ракете!

Комэск-2 Мелешко выскочил из командного пункта.

В какофонии боя четко послышались слова Лукина:

– Горит желтоносый! Уходи, Бес! Слева! Слева!!!

– Вижу, пусть попробует… Мазила… Проскочил… Он перед тобой, работай, командир! А теперь я подправлю… ПКБэСНБэ!

И опять Лукин:

– Отвернули «лаптежники»! В круг! Хлопцы, в круг! Где Мухамедов? Муха, отзовись! Муха!

– Муха здэс… Бак пробил… Попробую дотянуть…

Опять Лукин:

– Куда, Бес?! Ах ты, сука!

Короткая очередь… И опять:

– ПКБэСНБэ!!!

Эфир затих. Это вышел комдив:

– Я – «Коршун», спасибо от пехоты. Молодцы, соколики! Домой!

– Есть домой! – ответил Лукин. – Бес, ты где?

– Я с Мухой, командир. Прикрою…

– Давай. Остальные за мной.

Эфир замолк. Кэп вздохнул, дал отбой «второй» и свалился на стул. Вскоре послышались звуки моторов – вернулась «первая». Пока четыре. На капэ вбежал Мыртов:

– Беса нет!

– Знаю, – ответил командир, – он Мухамедова сопровождает, не волнуйся, скоро будет!

Зашел красный и мокрый Лукин, приложил руку к фуражке:

– Товарищ майор…

Однако командир махнул рукой и показал на стул рядом:

– Садись, Вить. Давай закуривай. Помолчи…

Наконец послышался еще звук моторов – села еще одна пара. Командир посмотрел на руководителя полетов, тот показал большой палец.

– А вот теперь докладывай, горячий ты мой!

– Один «лапоть», три «худых»! Главное – и сами, и переправа целы! «Коршун» спасибо сказал.

– Я слышал. Как Бес?

– Я про него и хотел. Но у меня нет слов. Я мазал, а он у меня практически между ушами добивал. Очереди короткие и прямо в фонарь. Не вру. Ни один не выпрыгнул, а я чуть не обосрался. Да это что! Как он увидел фрица, который Муху хотел добить? Я своих считаю, а он срывается в вертикаль и загасил его метрах в трехстах от Мухи… Точно – Бес!

– Пойдем послушаем, что твои орлы скажут.

Окруженные другими пилотами вернувшиеся из боя эмоционально что-то рассказывали, резали воздух ладонями, мелкими шажками крутились вокруг собственной оси. Увидев командира полка, изобразили что-то похожее на строй, замолкли. На левом фланге занял свое место Бессонов.

– Ну, орелики, докладывайте.

– Комдив сказал, что мы «соколики», – подал голос самый молодой летчик эскадрильи младший лейтенант Давлетшин, чернявый крепыш с черными как смоль вьющимися волосами. Позывной – «Гамлет».

– Так кто завалил «лаптежника», соколики?

– Лэйтэнант Мухамэдов, товарыш командыр. На выходе сам попал под очеред сосэда. Бак пробил шакал…

– А ты, «Гамлет»?

– Я тоже попал… наверное. Думаю, упадет… потом. Я бы добил, но они сразу отвернули и домой. Приказа догонять не было.

По строю покатился смех.

– Ты бы дал, если бы он тебя догнал…

– А вы что скажете, Бессонов?

– Прикрывал комэска. Наблюдал, как он сбил двух «мессеров». Потом с разрешения командира прикрыл лейтенанта Мухамедова. Не потерялся. Благодарю за доверие.

– Зачэм молчыш? Нэхорошо. Я фрыца замэтил, когда он уже задымыл… Спасыбо, вэк не забуду…

– Я же сказал – прикрыл!

Командир полка внимательно вглядывался в лицо Беса. Тот был чем-то недоволен, но спокоен, словно вышел из столовой, а не вернулся из кровавой мясорубки.

– Тут мне комэск немного по-другому доложил. Говорит, ты завалил и два других.

– Нет. Сбивал командир… Я только для верности – контрольный по кабине…

– А что ты там орал – НКБэ…

– Извините… Дурная привычка. Пустое.

– А недоволен чем?

– Чему радоваться?

– Задачу выполнили, все целы. Что еще для счастья надо?

– Извините, но я не понимаю, почему мы их отпустили. Из двенадцати «юнкерсов» одиннадцать вернулось на базу… Сейчас заправятся, кофе попьют, опять понесут свои бомбы на голову пехоте, а мы будем радоваться, что целы?

В строю вдруг прекратились смешки, все внимательно слушали Беса.

– Мы истребительный полк? – продолжил негромко Бессонов. – Если так, то должны истреблять! Увидел – уничтожь! Любой ценой. Хоть ценой жизни. Ни один не должен уйти!

– А как же прикрытие? – не мог угомониться «Гамлет».

– Не более чем отвлекающий фактор. Собака лает, караван идет! Бомберов приземлили, тогда и с «худыми» можно в догонялки поиграть. А так: увидел – уничтожь! И никак по-другому! Извините за резкость.

– Легко сказать… «отвлекающий фактор» срежет, не успеешь «мяу» сказать, – засмеялся кто-то из молодых летчиков.

– А ты не подставляйся и не мажь, истребитель…

Вмешался кэп:

– Разговорчики в строю! Всем отдыхать. Няньки, через полчаса – готовность номер раз. Бессонов, ко мне. Разойдись, – он повернулся к Бесу. – Я смотрю, в тебе агитатор умер. Во загнул, – сказал командир, закуривая папиросу.

– Я не загибал, товарищ командир. Будь моя воля, ни один бы не ушел…

– Не горячись, Пал Григорьевич. Ты по себе ореликов не суди. Вернулись, и на том спасибо. Надеюсь, и с твоей помощью окрепнут, станут на крыло, мы обязательно всю эту нечисть приземлим.

– В этом-то я не сомневаюсь. Вопрос: когда и какой ценой? – Бессонов вдруг сменил тему: – Товарищ командир, есть предложение.

– Нет возражений! Только вечером…

– Я не об этом. А вы не хотите отбить охоту у фрицев делать засаду у нашего аэродрома?

– Думал, но как?

– Контрзасада!

– Не понял.

– Вы поле за Курделевкой видели? Сажаем там дежурную пару. Там лесок, можно спрятаться. Вокруг аэродрома – наблюдателей с биноклями. Заметят кого – сигнал в Курделевку. Фрицы за нашей полосой наблюдают, а тут – сюрприз! И не сухие и без боеприпасов, а очень даже жаждущие потанцевать…

– А что? Вариант… Надо обмозговать…

– Я сам готов. Дайте мне «Гамлета». Заодно и обкатаю.

– Пал Григорьевич, ты прямо на ходу подметки режешь… Не будет большой задачи от комдива, сделаем. Завтра. А сегодня вечером не забудь в столовую, – командир потушил папиросу и внимательно посмотрел в лицо Бессонова. – Или ты действительно Шурку боишься?

– Товарищ командир, прошу…

– И слушать не хочу! А то у меня возникает ощущение, что вы, штабс-капитан, нами брезгуете.

– Нелогично. С технарями не брезгую, а с летчиками – да? И про Александру Васильевну вы напрасно…

– Ну, так скажи!

– Вы сами мне напомнили мое звание. Оно для меня не только гордость, но и обязанность. Честь дворянина и офицера меня обязывает получить сатисфакцию с человека прежде, чем сесть с ним за один стол. Поэтому извините.

– Ну что ты будешь делать? Морду набить – не вариант. Плюнь ему в харю и всех делов! – командир глянул на опустившего голову Беса. – Давай так. Я гарантирую, что Мыртова за столом не будет. Придешь?

– Приду. Только пригласите, пожалуйста, и Хренова.

– С удовольствием.

Бессонов пожал протянутую руку командира и, обходя группу все еще толпящихся летчиков, поспешил в сторону техзоны. Когда он подходил к своему самолету, там крутились несколько механиков и Хренов. Тот дурным голосом прокричал: «Смирно!» – и, грозно топая сапожищами, пошел навстречу. Бес прервал концерт, неожиданно обняв старшину и прошептав на ухо:

– Спасибо, дорогой Алексей Михайлович.

Когда тот отстранился, то увидел у всегда выдержанного и сухого друга в глазах слезы.

– Ты чего, Пал Григорьевич?

– Извини… Накатило… Просто я сегодня счастлив…

* * *

Эту картину наблюдали издали летчики. Курили, смеялись. Радовались хорошей погоде, удачному боевому вылету, молодости, наконец. Век бы так! Разговор у них был свой.

– Хлопцы, а чего Бес нас сторонится?

– Я бы тоже таких стрелков, как ты, обходил за километр, – высказал свою гипотезу комэск. – Ты сколько выпустил по «лаптежнику»? Весь боезапас? А попал?

Летчики вокруг засмеялись.

– А он – три короткие очереди и три «мессера»! Я не то что такого не видел – не слышал о таком. А почему? Мы с вами стоим, готовимся к обеду, а он, гляди, уже к пулеметам с ключом полез…

– И то правда, айда, хлопцы, с няньками побалакаем.

– Камандыр, а кто Бесу глаз подбыл? – поинтересовался вдруг Мухамедов у Лукина.

– А тебе-то что?

– Нэ скажи. Тэпэр это очень мой дэло, – многозначительно протянул горячий кавказец.

* * *

Еще один не менее интересный разговор происходил в столовой.

– Девочки, у нас вечером праздник. Отмечаем четыре сбитых. Командир наказал приготовить еще два прибора, – заявила зав летной столовой пышнотелая Любовь Яковлевна, вернувшись с КП, куда ее вызывал командир.

– Это для кого? – поинтересовалась бойкая на язык Шурка.

– Для твоего… для твоего… Говорят, он три из четырех завалил. Вот тебе и доходяга! Вот тебе и «дед»!

– Какой он доходяга? – загорелась щеками кареглазая красавица, которая одним взглядом могла отшить любого ухажера.

– Откормить – дело нехитрое. А как насчет «деда»?

– Люба, «дедом» его никто, кроме тебя, не зовет.

– А как же?

– По позывному – «Бес»!

– Ну, тебе виднее, «дед» он или бес…

Дружно захихикали поварихи и официантки, потому как разговор велся на всю кухню и столовую, где каждый занимался своим делом, но за новостями следил строго.

– Да я не против посмотреть, только он от меня – как черт от ладана…

– На то и бес!

Хи-хи-хи-хи…

– Да ну вас, девочки…

* * *

– Ты до сих пор считаешь его диверсантом? – спросил командир полка Мыртова.

На КП, кроме них, был только дежурный, да и тот изображал, что сильно занят заполнением каких-то журналов.

– Помещик, белогвардеец, белоэмигрант. С каких пор он стал для нас своим?

– Мухамедов так не считает. И Хренов. И Лукин. И другие летчики, кто видел его в деле. По-моему, он все уже сам доказал.

– А я не верю. У соседей такой же мутный новейший «МиГ» угнал. Командир с оперуполномоченным пошли под трибунал. Так что я не за себя одного переживаю.

– За себя я сам отвечу. А тебе бы я посоветовал… извиниться. Просто по-человечески.

– С чего бы? Он врал мне, собака, а я еще извиняться должен!

– Ну что ты закусил удила? Предателей полно даже из партийных, не говоря о простых рабочих и крестьянах. Воюют не анкеты, а конкретные люди. Бес повидал такое, что не дай бог. Сорок четыре, а он седой как лунь. Помнишь, каким он к нам попал?

– Ты оперсводки внимательней посмотри, командир. Абвер такие комбинации разыгрывает, что нам и не снилось. И вообще, я считаю, лучше перебдеть…

– Ну, бди… Только сегодня поужинай у себя в хате. Летчики хотят поздравить Бессонова. А о наших разговорах тебе стукачи потом доложат.

– Недальновидно себя ведете, товарищ командир, – многообещающе процедил сквозь зубы оперуполномоченный и вышел с КП.

У двери столкнулся с комиссаром.

– Чего это Мыртов такой злой?

– Орден хочет, а я не даю.

– Из-за Бессонова?

– Из-за кого же еще?

– Я тут Лукина послушал – удивительно. В дивизии подтвердили четыре сбитых, ждут наградные. Предлагаю Лукина на Знамя, а Мухамедова – на Звезду. Бес позавчера получил.

– Ладно, Бес первых два на Луку валит, но третьего он точно сам завалил. Не по совести.

– Во-первых, я думаю, еще не вечер. Это только второй вылет. Во-вторых, давай не будем гусей дразнить. Пока мы с тобой награды обсуждаем, Мыртов опердонесение строчит.

– Давай так: мухи отдельно, котлеты отдельно. Что будет завтра, не знаем ни ты, ни я. Сегодня он совершил подвиг, должен получить по заслугам – «Отечественную войну»…

– А в наградном так и напишем: красноармеец Бессонов в одном бою сбил три «мессера»?

– Да, так и пиши. И не забывай, что накануне было еще три! Ладно, давай на Луку два, а один на него. Бес сегодня за Носачева летал. На его «яшке». Завтра он выздоровеет, на что посадим? Вот о чем надо подумать.

* * *

Опергруппа прибыла как раз под вечер. Начальник контрразведки армии майор госбезопасности Васильев уединился с Мыртовым на скамейке под березой. Два дюжих бойца с «ППШ» мялись неподалеку, карауля, чтобы никто их не побеспокоил.

– Интересная деталь с допроса Хартинга: он дал понять, что знает, кто его сбил. Мы ему про Павлова, он – нет. Мол, почерк аса знакомый, встречались в воздухе Испании и во Франции, и называл его фамилию – Оболенский. Граф. Отсюда вопрос: тянет твой Бес на графа? Что он недоговаривает?

– Про дворянство он сам заикался. Не мне – комдиву сознался. Штабс-капитан… Может быть, и граф. Только фамилия!

– И я про это. Сказал «а» – говори и «б». Молчит. Либо есть что скрывать, либо не он. Ты с ним по-человечески или опять по своей дурной привычке сразу в морду?

Мыртов смутился. Он уже получал от Васильева по шее за неоправданную жестокость на допросах.

– Так он первый меня «держимордой» обозвал.

– Понятно… Это, скорее, граф мог сказать, чем диверсант. У Канариса методичка про поведение на допросах такие слова исключает, не думал?

– Виноват.

– Зови его сюда. Не сам, пошли посыльного, пусть скажет, что приглашаю…

Вскоре один из автоматчиков подвел к скамейке Беса. Тот поднес руку к виску, но незнакомый майор жестом прервал доклад и, подвинувшись на скамейке, пригласил присесть.

– Курите? – спросил он, протягивая пачку «Герцеговины Флор».

– Благодарю, нет.

Васильев прикурил, затянулся, не торопясь убрал пачку в карман. При этом использовал паузу, чтобы получше рассмотреть собеседника. «Спокоен, уверен, осанка-выправка при нем. Черен, мозолистые замасленные руки, но без грязи под ногтями. Тут все логично. А вот взгляд человека, привыкшего больше выслушивать, чем самому докладывать…»

– Меня зовут Николай Ульянович. Фамилия Васильев. Хотел задать вам несколько вопросов.

– Мне представляться смысла нет, судя по вашим петлицам. А на вопросы по мере сил постараюсь ответить, – сказал Бессонов, сдерживая волнение.

– Почему «по мере сил», Павел Григорьевич?

– Последствия контузии, наверное, сказываются. Что-то помню четко, до мелочей и деталей, а что-то, хоть убей – нет.

– Тогда расскажите, где и при каких обстоятельствах вы познакомились с Хартингом?

– Два дня тому над нашим аэродромом…

– Он говорит о более раннем знакомстве и упоминает какого-то графа Оболенского.

Бессонов задумался. Было дело. В апреле 1941-го в Париже немцы праздновали день рождения Гитлера. Устроили воздушное шоу с участием французских летчиков. По замыслу организаторов, их позвали как мальчиков для битья, чтобы лишний раз продемонстрировать превосходство немецкого оружия. Знакомый летчик-француз уговорил его тогда выступить за их команду. Он-то немцам праздник и испортил. Мало того, что выиграл стрельбу из пулемета по наземной цели, так и в воздушных боях «завалил» из фотопулеметов Хартинга и компанию.

Асы настоящие. На фуршете французы, чувствуя себя именинниками, представили его как русского графа Оболенского. Немцы восхищались и все допытывались, как он с использованием одного и того же маневра умудрился обхитрить их всех. Потом Хартинг подвел его к какому-то бонзе из Берлина, важному и высокомерному до неприличия. Тот как милость предложил послужить великому делу в рядах личной эскадрильи Геринга. Отказ воспринял с удивлением, дал время подумать и пообещал или пригрозил, что разговор не окончен. Не думал тогда Бессонов, что эта встреча может закончиться для матери и сестры арестом и заточением в гестапо. Про что угодно, но о том, что Оболенский сражается на Восточном фронте, там знать не должны…

– Сомневаюсь, что Хартинг сумел рассмотреть сбившего его летчика.

– Он твердит про почерк аса. Говорит, уже встречался с ним.

– Ему виднее.

– Очная ставка вас, Павел Григорьевич, не смущает?

– Зачем? Допустим, он меня узнает, а я его нет. Для нормального суда – мало. Для трибунала, наверное, хватит. Я и так в вашей полной власти, прикажите своим орлам, они моментально любой приговор исполнят.

– Эти исполнят, не сомневайтесь. Я хочу знать, кто вы, Павел Григорьевич.

– Я – русский, Николай Ульянович. Не только по крови, а и по мировоззрению. По духу, если вам так ближе. Как могу защищаю свою страну от захватчиков. Дворянин я или пролетарий, православный или атеист – в данной ситуации большой роли не играет. Или вы думаете по-другому?

– А я в Киеве вырос, – резко сменил тему разговора Васильев. – В Святошино. У нас был огромный зеленый двор с множеством сокровенных уголков. Мы, шпана, делились по возрастам и разбредались по своим углам. Мелочь – в песочнице, девчонки на качелях и скакалках, пацаны играли, в том числе и на деньги, лазали по пригородным огородам и садам, курили и выпивали втихаря от взрослых, дрались между собой и другими дворами, и почему-то всем двором дружно травили одного барчонка: забирали у него деньги и еду, мазали в грязи, дразнили. Почему, хоть убей, не знаю. Так все делали, и я в том числе.

Уже постарше, когда учился в ремесленном, встретил первую любовь. Вот проводил ее до дома, а назад поздним вечером через пол-Подола домой возвращаться. Местные окружили и вшестером хотели объяснить, как нехорошо по их району с их девчонками гулять. Откуда этот барчонок взялся, не знаю, но влез в круг, стал со мной спина к спине. Бились недолго. Я остался на ногах, хотя расквасили нос и выбили зуб, а Серега остался лежать в луже крови. Кто пустил в ход финку, не нашли: ни милиция, ни святошинские воры. А мне до сих пор стыдно перед этим парнем… Так я очень лично и доходчиво получил урок, что происхождение не определяет качества человека. Поэтому родословная для меня не награда и не приговор. – И снова резкий возврат к прерванному разговору: – Вы, Павел Григорьевич, сказали, что вы – русский, но войну ведут не русские и немцы, не Россия с Германией, а Советский Союз против фашистской Европы. Понимаете разницу?

– Россия никогда не была только русской или только для русских. Я могу быть русским, а по крови хохлом, мордвином, татарином, чукчей или евреем. Да кем угодно. Хоть немцем. Что определяет? Очень просто – любовь и готовность умереть за Родину. Я готов. И мне все равно, как называется сегодня моя страна и кто сидит в Кремле, но, если враг пытается ее захватить, я против.

– А идеи, цели, которые всех объединяют? Это, по-вашему, ничего не стоит? Советский человек сознательно идет в бой…

– Простите, перебью. Меня два советских человека в кошаре едва не задушили. Скорее всего, дезертиры, здоровые кабаны. С виду и по говору то ли казахи, то ли калмыки.

– Просто так?

– У одного бумажка выпала, я поднял. А там гитлеровская листовка: «Бей жидов и комиссаров, встречай освободителей…». И шли они в сторону, противоположную фронту. Эти уже готовы встречать. Были… Так что на любую идею можно придумать другую, гораздо более соблазнительную и привлекательную. Как добропорядочных немецких рабочих и бюргеров за десять лет превратили в фанатичных фашистов? Завтра будут новые цели, под них придумают новые идеи. Умирать за них? Может, и красиво, но глупо.

– А за что не глупо?

– За друга, за женщину и Родину. И то первые два под вопросом – могут предать.

– Доходчиво. Спасибо. К нам, кажется, командир идет.

Подошел командир полка.

– Не помешал? Приглашаю, Николай Ульянович, на ужин. У нас сегодня…

– Знаю, знаю, но… Моего представителя, командир, за стол не зовешь, ну и мне тогда там не место.

– Уже настучал… Бес, отойди! Исчезни!

– Не горячись, Павлов, знаю, что скажешь, – сказал Васильев, не спеша закуривая новую папиросу. – Ну нет у меня другого опера для тебя. И не будет другого. Грубоват, конечно, но пусть роет, глядишь, что стоящее и выроет.

– С таким рвением можно и на кулак нарваться. Хлопцы у меня молодые, горячие, вот я от греха и попросил их сегодня не отсвечивать.

– За приглашение спасибо, я поеду, а вы забирайте своего Беса. Не знаю, какой он летчик, но собеседник очень интересный. Подвоха от него не жду, хотя темнила еще тот! Кстати, где он?

Беса рядом не было. «Отойди» не значит «пошел вон!» Странно…

– Вы с ним поделикатней, что ли. В его кругу разве что с кучерами или лакеями так обращались, – Васильев снисходительно смотрел на растерянного командира. Потом как бы про себя добавил: – А похож на графа. Как там товарищ Иисус сказывал: «По делам его суди его…».

* * *

Так Беса в тот вечер и не нашли. Ни посыльные от командира, ни старшина Хренов, ни его механики. Зато нашла Шурка. На берегу пруда тот безмятежно лежал на спине, закинув руки за голову, и, казалось, изучал звездное небо.

Она беззвучно скользнула по траве, присела рядом и стала молча развязывать узелок. Разложенные на платке продукты начали распространять аромат. Бес повернул голову, увидел девушку и вскочил на ноги:

– Александра Васильевна?

– Я, Павел Григорьевич. В столовой вовсю празднуют, а меня попросили вас угостить.

– Дорогая Александра Васильевна, как мило с вашей стороны. Вы мой ангел-спаситель… Я, только почувствовав запах вашей чудесной стряпни, понял, насколько голоден… А кто попросил?

Только густые сумерки помогли скрыть вспыхнувший румянец на щеках девушки. Никто ее не просил. Она сама не могла найти себе места, когда не увидела Беса в столовой. Обычно место пустует, когда кого-то из наших сбили, а сегодня – нет! Мы не скорбим, мы празднуем, а его – по словам летчиков – главного героя боя и нет! На кухне девочки рассказали про допрос, про возможный арест и, наконец, про то, что кто-то видел, как он пошел к пруду.

Проигнорировав вопрос, Шурка пошуршала обрывком газеты и с грацией факира поставила перед Бессоновым стакан, наполовину наполненный прозрачной жидкостью.

– Что же вы не едите, Павел Григорьевич?

– Один не буду. Вы не будете любезны разделить со мной этот великолепный ужин?

– Буду! И наркомовские готова разделить тоже, потому что хочу сказать… – она взяла стакан и постаралась в темноте заглянуть собеседнику в глаза. – Два дня тому назад, когда вы сбили троих фашистов над аэродромом, все восхищались и удивлялись, а я готова была вас на куски порвать.

– За что, Александра Васильевна?

– За обман. Как дурочку набитую меня развели. Несчастный, голодный… А потом на кухне… Сказали бы честно, я сама пошла бы к командиру и добилась, чтобы вас проверили в воздухе.

– Простите меня…

– Да простила уже! Иначе не пришла бы… А сегодня что ни тост – Бес да Бес! Как сбивал, как Муху спас. Казалось, мне какое дело!.. А у меня сердце останавливается от гордости и счастья, – неожиданно для самой себя Шурка вновь перешла на ты: – За тебя, мой ас. И не вздумай погибнуть!

Она сделала глоток водки, взяла бутерброд с салом и пучок зеленого лука, быстро зажевала. Бессонов принял из рук Александры стакан, прокашлялся.

– Я поднимаю этот тост за самую прекрасную из женщин, которых я встречал, за мою очаровательную спасительницу, за вас, Александра Васильевна.

Бессонов допил остаток водки, тоже взял бутерброд. Шура протянула ему очищенное яйцо и редиску. Тот пожевал, проглотил и неожиданно проговорил:

– Все это – неправильно…

– Что неправильно? – забеспокоилась девушка.

– Что мы с вами сейчас сделали, Александра Васильевна?

– Ничего…

– Нет! Мы выпили на брудершафт, но только из одного стакана.

– Ну… – Шура никак не могла понять, к чему он клонит.

– А раз на брудершафт, тогда мы переходим на «ты» и должны…

– Что должны?

– …поцеловаться!

Оба встали. Бес смущался и не знал, куда деть руки, когда Шурка обвила его шею руками и впилась горячими губами в его губы. Каждой клеточкой своей кожи он ощутил ее горячее, упругое тело, пахнущие хозяйственным мылом волосы, невероятную мягкость и бархатистость кожи. Для ритуала этого было более чем достаточно, но они уже не могли оторваться друг от друга. Наконец Шурка отстранилась, стряхнула с юбки невидимую пыль, присела:

– На брудершафт, говоришь? Чего стоишь? Садись!.. Кому я все это принесла?

– У меня нет слов…

– И не надо, Паша. Ничего не говори, но помни – я второй раз этого не переживу, – встала и, уходя, повторила: – Только попробуй мне погибнуть!

* * *

Три дня просидел Бессонов с Давлетшиным в засаде. Ничего и никого. Когда тишина в эфире, еще терпимо, но, когда где-то вдалеке разгорался бой, сидеть без дела становилось невыносимо. Полк по несколько раз в сутки вылетал и возвращался с заданий, а они все сидели в засаде. Но что поделать? Сам предложил.

Казалось, о них забыли. Не знал и не мог знать Бес, что о нем очень даже помнили. И не кто-нибудь, а командующий 4-м флотом люфтваффе генерал-полковник Александер Лер. На совещании он разнес свою разведку за потерю самых результативных летчиков. Почему они не доложили о появлении суперподготовленных асов? Что они планируют? Когда доложат о результате?

Заработала отлаженная машина абвера, полетели вниз команды, пошли шифровки действующим группам…

Наконец по радио поступила команда: «Бес, домой!»

Командир не стал вызывать его на командный пункт, сам подъехал к капониру. Видно, сильно пригрело.

– Пал Григорьевич, личная просьба комдива. Достала нашу пехоту на переправах «рама» в районе Пролетарска. Дважды ходили соседи. Потеряли истребитель, а этой суке хоть бы хны.

– Сейчас он там?

– Да. Позывной наводчика «Берег-3». «Гамлет» нужен?

– Могу сам, но вдвоем веселее. От винта!

Взлетели. «Гамлет» прилип слева, сзади. За три дня проникся Бес к этому отчаянному парню. Знания – поверхностные, опыта – ноль, но жажды сражаться – на троих с лихвой! Этот попрет в лоб, только дай! Как хорошо, что только вчера обсудили, как действовать против такого противника. У него нижняя и верхняя полусферы прикрыты пулеметами от и до. Тихоход-тихоход, но планирует великолепно и на диво живучий. И ходит на высотах, для многих недоступных, поэтому забирать вверх стали сразу. Вышли в район.

– Бес, я «Берег-3». Клиент на два часа. Как понял?

– Наблюдаю, – ответил Бессонов. – «Гамлет», отстань, смотри за «худыми».

Неожиданно «рама» приподняла одно крыло и стала скользить на другое, заворачивая огромную спираль. Такой маневр сложно выполнить на истребителе и перекрестить траектории, не попав в смертельные зоны огня. Бес оценил мастерство пилота «рамы» и не стал форсировать события. Пусть заворачивает в сторону фронта, с такой потерей высоты не дотянет. Лишь бы «мессеров» не было. Хотя, уверен, он их уже вызвал.

– Я «Берег-3», уходит!

– Наблюдаю.

Наконец закончилась спираль, «рама» легла в горизонт. Строго по его высоте Бес вышел в хвост, как раз в мертвую зону, и дал непривычно длинную для себя очередь. «Рама» клюнула носом и пошла к земле.

– ПКБэСНБэ, – выдал в эфир Бес. – «Гамлет», контрольный! Молодец! Теперь за мной!

– Бес, я попал!

– «Берег», Бес работу закончил!

– Бес, спасибо от пехоты!

– Обращайтесь! «Гамлет», домой!

«Слишком просто, – подумал Бессонов. – Почему нет истребителей? По времени должны подойти».

На всякий случай набрал высоту, но горизонт был чист.

На земле подбежал возбужденный ведомый.

– Пал Григорьевич, я попал!

– Молодец, «Гамлет». Поздравляю с первым сбитым. Сработал на «отлично». Горжусь…

– Так вы первый приложили! От фонаря только брызги полетели, и по мне уже никто не стрелял…

– Ты запомнил, как выходить на атаку? Ни метра вверх или вниз. Строго за килями. Тогда они не смогут вывернуть пулеметы на турели. И по двигателям бить бесполезно, на одном дотянут…

– Спасибо! С ума сойти, я приложил «раму»!

* * *

Налет был страшный. Пикирующие бомбардировщики появились, когда полк готовился к отбою.

Сигнал «Воздух!» прозвучал, когда самолеты врага уже вышли на боевой курс. Первый удар пришелся по зенитной батарее и стоянке дежурных самолетов. Два летчика третьей эскадрильи погибли, не успев вырулить на взлетку. Потом запылал склад ГСМ. Его начальник лейтенант Бурда сгорел заживо, пытаясь выгнать со склада заправщик.

– Куда?! Пропадешь, дура, – старшина Хренов всей массой навалился на Бессонова, когда он пытался выскочить из укрытия.

Остальные летчики чуть не плакали от бессилия, когда эскадрилья «юнкерсов» делала с их аэродромом что хотела. Дым пожаров стелился по земле, выедал глаза, вой пикировщиков сменялся тонким свистом летящих на головы бомб. Казалось, земля стонала от их разрывов. Горечь и пыль забивали нос и горло.

Налет прекратился так же неожиданно, как и начался… Тут и там начинала шевелиться земля, из-под нее стали подниматься люди. Оглушенные близкими разрывами бомб, бойцы сначала ощупывали себя, потом отряхивали головы, широко открывали рот, выплевывали землю и не верили, что выжили в таком аду.

Повезло не всем. Некоторые так и остались лежать неподвижно. Сначала робко послышались отдельные голоса, потом громче, и вскоре стали раздаваться команды:

– Кто-нибудь, принесите воды!

– Позовите сестру, здесь тяжелый…

– Механики, ко мне. Так, няньки, быстро проверить самолеты!

– Куда убитых?

– Летчики, на капэ!

Из пыли и дыма вынырнула Шурка. Увидела Бессонова, подбежала:

– Я так испугалась… Думала, ты взлетал…

– Я хотел, вон он не дал… – Бессонов кивнул на старшину.

– Спасибо, Михалыч, – Шурка обняла и поцеловала обалдевшего от неожиданности Хренова, – магарыч с меня… – И тут же растворилась в дыму и пыли.

– Что это было? – спросил старшина.

– Нервы, Алексей Михайлович, – неопределенно изрек Бессонов и поспешил за остальными летчиками.

– Прибегала она тебя живым увидеть… – крикнул в спину Хренов, расправил усы и направился в капонир с командирским самолетом.

Кровавое солнце, едва различимое из-за дыма и пыли, коснулось горизонта. Полк получил самый страшный с начала войны удар. Тяжелый, но не смертельный. Без суеты, стонов и слез истребители зализывали раны…

* * *

Через неделю прибыла первая партия усовершенствованных «Яков». Более скоростные и маневренные, но, как бы это помягче сказать, – сырые. Бесу поручили облетать их все у аэродрома. В целом положительные отзывы сочетались с рядом замечаний, которые заводчане, прибывшие в полк, оперативно устраняли. Вместе с ними иногда трудились полковые технари во главе с Руденко. К нему-то и подошел заводской военпред подполковник Струбцина.

– А кто это у вас самолеты облетывал? Говорят, рядовой, а замечания как у инженера-конструктора.

– Бессонов, летчик настоящий. Ваш самолет разберет и соберет с закрытыми глазами. Кстати, это он предложил способ, как избежать перегрева двигателя.

– Я вот о чем. У меня испытатель погиб. Отдашь его?

– Исключено.

– Командир не допустит? – попытался угадать военпред. – Я договорюсь в армии. Через полгода будет у нас капитаном.

– Сам не пойдет, даже не заикайтесь… Он новой партией занимается, а душой с теми, кто на боевых. Думает, его за что-то наказали. А у командира строжайший приказ… Вон он, кстати, идет…

– Пал Григорьевич, вас тут на завод испытателем приглашают, – Руденко показал подбородком на военпреда.

– Шутить изволите, товарищ майор? У «тройки» дроссель заедает… Вы видели, на каких оборотах сел? Кто педали регулировал? Чуть не перевернулся на полосе…

– Сейчас поправим, – военпред принял все на свой счет. – А все-таки, Павел Григорьевич, у нас паек, оклад и условия…

– Благодарю. Увольте. У меня другое представление о моем месте на войне. Надеюсь, на «пятерке» успели устранить неисправности?

Он развернулся и пошел к другому самолету. Бес тихо надеялся: сейчас быстро облетает новую партию и будет со всеми вместе летать на боевые задания, поэтому не жалел ни себя, ни своих технарей, тем более – прикомандированных заводчан.

* * *

Стоял душный вечер. На небе ни облачка. Степняк гнал воздух, словно разогретый в печи, наполненный множеством запахов, в котором преобладали бензин и полынь. К привычному фону аэродромных звуков и далекому гулу фронтовых разрывов примешивались стрекот цикад, кваканье лягушек и ржание лошадей.

Первая эскадрилья вернулась в полном составе. Механики крутились у самолетов, вымотанные летчики ушли на командный пункт. Бессонов проводил их взглядом. Его опять не взяли…

– Сегодня ночуете в капонире, – без «здрасте» и «как дела» заявил Мыртов, подойдя к самолету, где Бессонов с Хреновым грузили боеприпасы. – И постарайтесь не мелькать на аэродроме…

– С чего это вдруг? – все-таки решил возразить старшина.

– Не вдруг, Хренов, поверь на слово. Потом объясню, – сказал Мыртов и направился в сторону столовой.

– Вот же холера. Как тихо подкрался! И вообще какой-то он странный сегодня, – сказал Бессонов, глядя вслед удаляющемуся оперативнику.

После ужина, когда стемнело, хотели сходить за постелью, но невесть откуда взявшийся часовой из подручных Мыртова их не пустил. Пришлось послать механика, тот принес пару матрасов, раскинув которые прямо под крылом командирского «Яка», уставшие за день как собаки, два приятеля забылись беспокойным сном.

Разбудили два глухих разрыва и беспорядочная стрельба. Выскочили из капонира. Кругом механики, бойцы из батальона обеспечения. Все бегут к их землянке.

– Часового зарезали, – послышалось в толпе.

Из дверного проема землянки валил густой дым. Дверь, вывороченная с мясом, валялась метрах в трех. На земле лежали два незнакомца. На спине одного сидел боец и вязал ему руки за спиной. Второй в неестественной позе лежал неподвижно. Похоже, готов. Над ним колдовал Мыртов. Перевернул на спину, снял ремень и стал выворачивать карманы. Стянул сапоги. Все содержимое выкладывал на расстеленную рядом плащ-палатку.

Бессонов остановил взгляд на финке. Хороша. В умелых руках – грозное оружие, особенно против спящих. Невольно передернул плечами. Боец из комендантского взвода принес и положил две переметные сумки. Двух красавцев-жеребцов под седлами держал в поводу другой боец. На таких конях уйдут – ищи ветра в поле.

– Пал Григорьевич, как ни крути, но получается, Мыртов нас спас, – тихо проговорил старшина, заглядывая через дверной проем в землянку.

– Похоже… Тут живого места не осталось…

Мыртов оглянулся:

– Всем отойти! Ничего руками не трогать! А вам, – он взглянул на Бессонова, – из капонира ни на шаг. Потом поговорим.

И без того через пять минут стало известно – охотились на Беса. Эти двое вчера пригнали стадо баранов. «Безвозмездная помощь фронту» от местного колхоза. Сами разделали несколько туш. Ножами работали – залюбуешься. Все весело, с шутками-прибаутками. Поварихам подарили искусно выполненные зеркальца и гребешки. Те, естественно, пригласили за стол. У гостей и выпивка нашлась. Выпили, разговорились. Незаметно от пошлых комплиментов и скабрезных анекдотов перешли на тему полка: «А хорошо ли ваши летчики бьют фрицев?» Ну, баб и понесло…

Одна Шурка почувствовала подвох. Почему такие здоровые мужики и не на фронте? А когда один без обиняков спросил: «А не покажете нам этого героя – Беса?» – у нее словно пелена с глаз спала. Незаметно вышла из-за стола и быстро к Мыртову. Тот послушал и приказал строго-настрого держать язык за зубами!

Когда рвануло, ее будто в спину кто толкнул. Летела к землянке как на крыльях. Господи, какое облегчение: вот он стоит рядом с Хреновым, живой и невредимый. Еле удержалась, чтобы не броситься на шею, но на глазах у полполка не решилась. Он увидел, как-то неловко кивнул и отвернулся.

Через пару часов прибыла опергруппа во главе с Васильевым. Еще через полчаса он сам пришел в техзону. Сел чуть поодаль, закурил. Бессонов с Хреновым подошли, поздоровались.

– Я смотрю, вы только во время вылетов расстаетесь.

– Еще в сортир ходим по одному…

– Не стоит язвить, Алексей Михайлович, хотя бодрость духа – это хорошо. Присаживайтесь. Что скажете?

– Мы думали, вы нам расскажете, что за хренотень творится, – высказался за двоих Хренов.

– Судя по всему, на вас, Павел Григорьевич, открыта охота. Очень возбудились в штабе воздушного флота да и в Берлине по поводу гибели трех самых результативных асов. Вы объявлены личным врагом Геринга.

– Для меня это честь…

– А для меня лишняя головная боль. Предполагал, что готовят вам засаду в воздухе, поэтому и прикрыл вылеты. Пока. Но они, судя по всему, решили подключить абвер. А эти хлопцы упорные и изобретательные.

– Как удалось этих обезвредить, если не секрет, конечно? – спросил Бессонов.

– Скажите спасибо Андроновой. Женщины чувствуют опасность на инстинктивном уровне. Особенно если дело касается близких. Не поверила она показному пьяному любопытству гостей.

– Ай да Шурка! – с восхищением воскликнул Хренов. – Мы ей обязаны жизнью?

– Я уже дважды, – тихо добавил Бессонов.

– Она лишь подтвердила догадки Мыртова. Он уже установил наблюдение за вашими снабженцами. Засада в землянке – его идея и исполнение.

– И что нам теперь делать? – спросил Хренов, хотя его эта тема напрямую не касалась.

– Гордиться и завидовать, Алексей Михайлович.

– Не понял, – искренне удивился старшина.

Выдержав паузу на пару затяжек, Васильев с удовольствием продолжил:

– Гордиться, что у вас в полку появился – по определению немцев – такой суперас.

– А завидовать чему?

– Что к нему неравнодушна такая женщина. Александра Васильевна в полку со дня его образования. Ее муж, командир эскадрильи, погиб на испытаниях нового самолета. Она, как может, продолжает служить его делу. Уважаю. Великой души и ума эта красавица… – Васильев глянул на потупившегося Бессонова и снова резко поменял тему: – А вам, братцы, быть начеку. Немцы обхаживают местных казаков, калмыков, чеченцев, ингушей: мол, придем, дадим автономию, мы только против большевиков и евреев, а вас, значит, очень ценим и уважаем. Знаете, сколько поверило и бежит с фронта или сдается там с оружием? Сколько обучилось или обучается в разведшколах абвера? Уверен, эти двое тоже прошли обучение. Сумеет ли Мыртов вычислить третьего?

– Какого третьего?

– Стандартный состав разведывательно-диверсионной группы немцев три-четыре человека. Обязательно – радист. Он, как правило, непосредственно в диверсиях не участвует. Его берегут и очень грамотно используют в радиоигре. Целые полки снимают с передовой, давая ложные команды якобы из штаба дивизии… На дорогах ложные комендантские группы останавливают и расстреливают командирские машины. Сеют панику и распространяют лживые слухи… Так что хотел сказать, Пал Григорьевич, осторожней в воздухе. Вычислят, завлекут в засаду…

– Как вычислят, когда каждый вылет на другом самолете.

– Зато позывной и твое «ПКБэСНБэ всегда с тобой.

– Виноват. Дурная привычка…

Васильев глянул на часы.

– Пойду. Мыртов уже должен подготовить клиента для разговора со мной. Кстати, о нем. Вы оба – белые и пушистые – держите его за держиморду и морального урода, которому хлеба не надо, дай только поиздеваться над людьми, а сами ни разу не дали повод для подозрений, действуете всегда строго по уставу и инструкциям… Ведь так?

– Ну… – неопределенно промычал Хренов.

– Снизойдите до того, чтобы понять – он делает свое дело. Не всегда элегантно и тактично, но как может. Сегодня из-за вас рисковал жизнью. И завтра будет… Так что там товарищ Иисус говорил? «Не судите и не судимы будете».

Васильев бросил окурок и тяжелой поступью побрел в сторону КП.

* * *

Допрос диверсанта еще не закончился, но в полку уже знали – охотились на Беса. Командование в лице командира, комиссара и начальника штаба решало, что с ним делать.

– Перевести в Оренбург, пусть молодняк готовит, – первым высказался НШ.

– Учить взлету-посадке – не его уровень. Учить летать и учить сбивать – это не одно и то же. У нас половина полка мечтает с ним ведомыми слетать. На «Гамлета» посмотри. После «рамы» заматерел… А как он «мессера» позавчера приложил!

– Вижу, командир, не хочешь ты Беса отпускать.

– Конечно, не хочу. Ты не представляешь, что значит услышать во время собачьей свары: «Ахтунг! Ахтунг! В небе Бес!». И, имея численный перевес, фрицы растворяются в тумане… Его знают, уважают и боятся – это, по-твоему, ничего не стоит?!

– Назначь его тогда комэском…

– Ну у тебя, комиссар, и повороты. Кто же допустит вчерашнего вольнонаемного комэском?

– А мы его заштатным. Пусть молодняк натаскивает. Сам говоришь, у него здорово выходит.

– Слушай, в этом что-то есть… Завтра-послезавтра ждем пополнение, не брать же их в бой. Выбьют, как курей, – вслух рассуждал Павлов.

– Ты слышал, командир, у немцев есть элитная эскадра «Зеленое сердце»? – подал голос начальник штаба.

– Ну…

– Давай и нашу назовем. Только позаковыристей, например «Зеленый хрен»?

Комиссар схватился за живот и буквально покатился от хохота. Командир подождал, пока истерика закончится, спросил:

– Ты чего?

– Просто представил, как НШ «Зеленый хер» нарисует на фюзеляже…

– Не «хер», а «хрен»…

– Да какая разница! «Где служил, боец?» – «Да в херовой эскадрилье!» Представляешь? – комиссар опять схватился за живот.

– Да ну тебя… Хотя мысль дельная. Не комэском, конечно, а пилотом-инструктором. Почему бы и нет? – подвел итог совещанию командир полка.

* * *

Через неделю одетый в черную робу Бессонов вышагивал перед строем лейтенантов. Юных и бестолковых, красивых до невозможности в своей еще не примятой новенькой форме.

– Забудьте, чему вас учили в училище, – начал свою вступительную речь Бессонов.

– Я это уже слышал на заводе после ремесленного, – прокомментировал один из лейтенантов, и по строю покатился смешок.

– Самый умный? – Бессонов подошел вплотную. – Ваша фамилия?

– Лейтенант Смыслов, товарищ рядовой, – очень вальяжно, делая ударение на последнем слове, ответил лейтенант.

– Свободен, лейтенант Смыслов. Идите доложите командиру полка, что готовы валить «желтоносых» без всякой доподготовки.

Лейтенант такого оборота не ждал и, явно стушевавшись, добавил:

– Я, конечно, извиняюсь, но забыть, чему учили, – это, по-моему, слишком.

– Вас, лейтенант Смыслов, учили взлетать и садиться и еще мужественно умереть за Родину. Я буду учить летать, побеждать и жить за Родину. Разницу улавливаете? Кто не согласен, свободен.

Никто не тронулся с места.

– И еще. Без протокола и лишних реверансов. Кто допустит вольности в небе, пойдет на кухню чистить картошку. А кто не выполнит приказ, получит по ребрам, – Бессонов достал из-за голенища сапога плетку, которая досталась ему на память от абверовцев. – А кто позволит еще раз ткнуть мне своим офицерством, пойдет чистить сортир. Уловили? Я доходчиво объяснил?

– Куда доходчивей… А еще говорили «из графьев»…

– Когда победим и вам понадобятся курсы, как вести себя в благородном обществе, подходите, научу. А теперь слушай мою команду: даю час, чтобы эти пулеметы, – Бессонов показал на выложенные в ряд ШКАСы, – блестели как у мартовского кота яйца. Не забудьте надеть черные робы. Время пошло!

Командир полка с комиссаром наблюдали эту сцену издалека, но слышали каждое слово.

– «Давай представим, давай представим…» Обошелся без нашего представления. По-моему, очень доходчиво объяснил.

– Да уж, – подтвердил уполномоченный по политико-моральному состоянию полка. – У Беса, похоже, не забалуешь…

И начались у новоиспеченных лейтенантов черные дни и ночи. Они перестали ходить, только бегали. Остальные летчики, наблюдая со стороны, посмеивались: «Смотри, как Бес чертей гоняет…» К лейтенантам вернулись первобытные инстинкты и базовые желания – только спать и есть.

– Закончится это издевательство, я ему морду набью…

– А я на гауптвахте сгною… Офицера сортир чистить… Дорвался до власти, солдафон…

Такие разговоры шли в казарме, где новоиспеченные сталинские соколы выплескивали свои впечатления за день. Недолго… Минуты три… Потом они уже храпели без задних ног, чтобы утром сорваться с постели и носиться целый день, как молодые солдаты в карантине.

Однако на третий день к ним заглянули «старики».

– Что, замучил вас Бес? – спросил «Гамлет».

– Больно много на себя берет, – тут же отозвался Смыслов.

– Придурок, ты даже не представляешь, как вам повезло.

– У нас в училище такой старшина был… После выпуска получил…

– Не мог твой старшина быть таким. Поверь, салага. Вас учит летяга от бога. Половина летчиков полка хотела бы быть на вашем месте.

– Да что в нем такого особенного? Все равно получит…

– Бэс в бою эскадрильи стоит. Он мнэ – брат… жизнь спас… ты эта панимаэш?! – взорвался Мухамедов.

– Три «мессера» за один бой… Да у каждого больше сотни сбитых – это, по-твоему, ничего особенного? Запомните, желторотые, гавкнете на Беса, не командир полка, а мы вам морды набьем, – подытожил Давлетшин, и они с приятелем удалились из кубрика.

Лейтенанты вняли, но не сразу. Для начала Бес заставил их вспомнить, что они знали и чего не знали о своем самолете и всех немцах, которых могли встретить в воздухе. Особенности вооружения «Як-1». Расхождение трасс пушки и пулеметов, точка схождения, как беречь боезапас и когда его беречь не стоит. Потом пошли полеты «пеше по-самолетному». Полет парой, этажерка, выход на атаку, уход от атаки, разбег, сбор…

Наконец, взлетели по-настоящему. Не взлет-посадка, а до седьмого пота. На собственной шкуре прочувствовали, что у пилота «перья в заднице растут не в одночасье, а пропорционально налету…». Молодые летчики безуспешно пытались удержаться в хвосте у Беса и вынуждены были потом бегать по аэродрому друг за другом, держась за талию одной рукой, а другой изображая крыло. Потом выпускали «утку» по одному и парой ловили ее в прицел. Когда «уткой» работал кто-то из обучаемых и пару вел Бес, получалось легко и непринужденно. Когда ведущий был свой, получалось через раз. Когда же цель изображал сам инструктор, даже близко никто не мог прицелиться. И буквально через десяток секунд Бес уже был в хвосте атакующих.

Потом гуру разнес вдребезги мишень, помещенную на земле, а отличники боевой и политической подготовки ни разу не смогли попасть даже в другую, намного большую.

Лейтенанты уже не просто уважали своего учителя, они действительно его боготворили и допытывались: «Как?» Тот был неутомим и взлетал по двенадцать раз на дню, а утром, выбритый и бодрый, встречал их на подъеме. Неутомимо объяснял, показывал и тренировал. Раз за разом, две недели подряд. Чего это стоит, знает тот, кто хоть раз пытался научить чему бы то ни было хотя бы пять человек. Поэтому Бессонов был буквально счастлив, когда Смыслов первым сумел удержаться за ним, а потом поймать в прицел.

– Молодец. Уважаю, – это были первые добрые слова, которые услышали молодые от своего наставника. И ничего удивительного, что, приняв строевую стойку, лейтенант отчеканил:

– Служу Советскому Союзу!

Еще через неделю Бессонов доложил командиру о готовности молодого пополнения к выполнению боевых задач. И договорился, что в первый вылет поведет их лично. И сводил. Не всех, вначале только троих. Его птенцы не только выполнили задачу, разнесли строй «юнкерсов», завалили три бомбовоза, но и вернулись без потерь. Надо было видеть, как они после приземления подбежали к нему и доложили о выполнении боевой задачи. Какой огонь горел в их глазах. Это уже были не щенки, но еще и не волкодавы, скорее, гончие, почуявшие страх волков и вкус их крови. Да и «старики» смотрели на них уже не с жалостью, как три недели назад, а с искренним уважением. Бес пожал руку и обнял каждого. Только после этого молодые летчики заняли свое место в строю.

– Не понял, кто работал? – допытывался комдив.

– Молодые. Бес устроил что-то вроде выпускного экзамена. Сдали на «отлично».

– Это те, которые последнего выпуска? Молодцы, черти!

Командир положил трубку и повернулся к комиссару:

– «Черти»! Вот как их назовем. Во главе с Бесом! А то «зеленый хрен, зеленый хрен»…

* * *

Не успел Бессонов слетать со всеми молодыми. Точнее, только с тремя не успел. Последняя тройка стояла у КП в надежде на задачу, но вышел расстроенный Бес и дал команду: «Отбой!»

– Не только для вас, успокойтесь. Из дивизии ждут нарочного. До ознакомления с приказами никаких вылетов.

Отошли лейтенанты к своим друзьям, закурили. К ним подсел Давлетшин.

– Ну что, салаги, есть желающие Бесу морду бить?

– Дурак ты, «Гамлет»… Мы теперь сами за него любому кадык вырвем, – ответил лейтенант Попов.

– Ничего так не боялся, как опозориться с ним в боевом вылете, – заговорил уже слетавший Смыслов. – Вышли на восьмерку «мессеров», у меня холодный пот по спине, а он: «Ну что, мальчики, потанцуем? Вон девочки худые стоят, приглашайте! Только чур я первый!». И такой вираж заложил! Еле удержались. Глазом не моргнули, а он уже вывел и атакует! От фрица только брызги полетели! Потом второй… третий… Остальные врассыпную, а он: «Куда же вы, девочки?!» И еще свое ПКБэСНБэ! Что это, кстати?

– Хрен его знает. Так это он троих положил? – спросил Давлетшин.

– А то кто же? Мы, правда, тоже стреляли, но только, как Бес говорит, – «контрольный». Может, и попали…

– А доложил и записал он все на вас. По одному на каждого…

– Я этот аванс Беса отработаю, увидите! – Смыслов разве что в грудь себя не ударил.

Вдруг Попов поднялся, что-то рассматривая вдалеке:

– О, мужики, кто-то на мотоцикле. Это не наш нарочный?

* * *

Командир полка вскрыл пакет, в нем еще три.

Первый пакет под грифом секретно был с приказом Ставки Верховного главнокомандования. Очень честный и жестокий: «Ни шагу назад!» Там было и про дезертирство, и про предательство, и про бегство с передовой целых частей, и про оставление огромных территорий. В конце – «довести до всего личного состава в части, касающейся…». На экстренном построении командир полка довел.

– И то правда, – прокомментировал приказ Хренов. – Считай, до Волги фашист дошел… Пора бы и упереться…

– Упремся, – ответил Бессонов. – Лично я так упрусь, что у них позвонки треснут!

Заодно командир довел приказ комдива на передислокацию полка. Фашисты взяли Ростов-на-Дону, прорвали фронт, танковые клинья Паулюса и Гота устремились на Сталинград и Кавказ.

Смена района базирования – задача не из простых. Перегнать самолеты на другой аэродром – дело одного дня. И то, если все борта исправны. Только что толку сидеть в чистом поле без топлива, боеприпасов, обслуги, прикрытия и еще очень многого, что составляет армейский организм и называется полевой аэродром истребительного полка. Поэтому первыми ушли колонны с передовым отрядом. Приблизительно такой, какой встретил Бессонов два месяца назад. И вновь с ним ушла Шурка. Бессонову стало необъяснимо пусто. Когда она была здесь, они могли по несколько суток не видеться, но стоило ему услышать ее голос или издали заметить ее фигуру, как на душе становилось тепло и спокойно. А сейчас он не находил себе места. «Дошли, не дошли… Как они там?»

Выручил, как всегда, Хренов. Сходил к дежурному, узнал, что и как…

– Прибыли. Окапываются. Местные здорово помогают. Так что успокойся – через неделю увидитесь.

– А я и не волнуюсь, с чего вы взяли, Алексей Михайлович?

– Мне-то не темни. Как дети малые, что один, что вторая, – хмыкнул в усы старшина и пошел укладывать пожитки. Потом вспомнил: – Тебя командир к себе вызывал.

Тем временем канонада подступала все ближе…

* * *

На столе перед командиром лежал пакет. Третий.

– Садись, Пал Григорьевич, – командир указал на стул рядом. – Извини, сразу не довел, пытался отбрехаться, но получил по башке, мало не показалось. Читай, – и подвинул к Бессонову пакет.

Тот достал из него листок с приказом командующего авиацией фронта «Об откомандировании рядового Бессонова в распоряжение директора завода № 262».

– Ни на какой завод я не пойду.

Бессонов встал и принял строевую стойку. Мол, расстреливайте сразу.

– Сам не хочу, но говорю тебе, я уже огреб. Вышел на командующего твоими словами «никуда не пойдет»… Лучше тебе не знать, что я услышал. Самое мягкое – увезут под конвоем… И меня, кстати, тоже. Только в разные стороны – тебя на завод. А меня в штрафбат…

Бессонов сел, опустил голову. Командир продолжил:

– Как летчик летчику… Я перед тобой мальчишка. Про остальных молчу. Но… Есть летчики, есть асы, а есть испытатели! Первое дано не каждому, второе – один на сотню, а испытатели – это мечта и доверие…

Бес не стал ждать развитие мысли Павлова. Глухо спросил:

– Когда?

– В приказе срок указан. Завтра. Ночью за тобой прилетит «ПО-2».

– Разрешите идти?

– Нет, Павел Григорьевич, так не пойдет. С этой минуты я тебе не командир и ты не мой подчиненный, приказать не могу, прошу, пойдем со мной.

После сумрака блиндажа солнце невыносимо ослепило глаза. Полк стоял в строю. На правом фланге знаменная группа. Начальник штаба подал команду и доложил командиру полка. Летчики, технари и обслуга во все глаза смотрели не на командира, а на следовавшего за ним Бессонова. Он-то что делает в трех шагах от кэпа?

Когда НШ довел приказ, по строю прокатился ропот. У кого удивление, у кого нескрываемая горечь и досада.

Командир заговорил глухо, словно ком в горле застрял:

– Мы сегодня провожаем не просто солдата или летчика, ас от бога уходит на более ответственную и не менее опасную должность летчика-испытателя. От него теперь будет зависеть, какие самолеты мы будем получать с завода. Хочу выразить от имени полка благодарность за его служение, за искусство пилотирования, за науку побеждать. Пал Григорьевич, спасибо тебе, дорогой.

Командир пожал руку, а потом неожиданно притянул и крепко обнял Бессонова.

Последовала команда: «Знамя на средину! Полк, смирно!»

Штабс-капитану не надо было объяснять, что делать в такой ситуации. Подошел, отдал честь, снял пилотку, преклонил колено, свободной рукой взял полотнище и приложил к губам. Встал, надел пилотку, отдал честь, развернулся и вернулся к командиру.

Похоже, его горло тоже душили спазмы.

– Для меня служба в нашем полку была большой честью. Невыносимо тяжело покидать вас в такой сложный час. Горжусь, буду помнить и надеюсь, увидимся. Бейте фашиста и за меня, пожалуйста…

Команды «разойдись» никто не давал. Толпа летчиков и технарей окружила Бессонова. Каждый хотел пожать ему руку, что-то сказать на прощание. Буквально расталкивая остальных, Бес прорвался к Хренову. Тот обиженно спросил:

– Сказать не мог?

– Сам узнал пять минут назад.

– Это все – Струбцина. Я его давно знаю. Без мыла пролезет куда угодно.

– Пролез до командующего авиацией фронта.

– Будь осторожен. Там за безопасность отвечает – не чета Мыртову. Собственно, из-за него я на фронте и оказался. А главному инженеру Мирошниченко Николаю Трофимычу от меня низкий поклон. Веришь? – Хренов запнулся, полез в карман за папиросами. – Такое ощущение, будто кого-то близкого хороню. Не пропадай, Пал Григорьевич… – и словно спохватившись: – А как же Шурка?

– Не рви мне сердце, Алексей Михайлович.

– Поговори с командиром, узнай место новой дислокации… Уговори летчика…

У Бессонова загорелись глаза. Он обнял Хренова.

– Спасибо, Михалыч…

* * *

Ночью, когда притарахтел «ПО-2», полполка вышло проводить Беса. Даже Любка, которая не упускала возможности подколоть Шурку в отношении «деда», пришла с узелком и сунула ему «на дорожку». Явился и Мыртов.

– Вы того, Пал Григорьевич, не держите зла…

– Я давно уже не держу, товарищ старший лейтенант госбезопасности, – искренне ответил Бессонов.

– Вот и ладно. Васильев по нашей линии уже переговорил с коллегами с завода. Так что будьте покойны.

– Спасибо. Николаю Ульяновичу – привет.

– Да, кстати, Пал Григорьевич, – Мыртов достал из кармана конверт и протянул Бессонову. – Вам от него тоже привет.

– Что это?

– Не знаю, но майор Васильев считает, вам может быть интересно.

Бес автоматически распечатал конверт, и сердце остановилось… На аккуратном листке он увидел каллиграфический бисерный почерк матери. Кровь ударила в лицо. Милые мамины глупости. Она волновалась, хорошо ли он кушает, не беспокоит ли язва и головные боли… Странно, но о язве он забыл еще в зиндане, когда его кормили хуже, чем скотину. Если вообще кормили.

Удивило, мама ни разу не обратилась к нему по имени. Только «дорогой», «любимый», «милый сын».

И еще. Отсутствие адресов. О себе всего пару слов. Здоровы, скучаем, беспокоимся. Это она о себе с сестрой. Зная мамин характер и ее трепетное отношение к деталям, Бес понял: писано быстро, ему, но с учетом того, что письмо могло попасть в чужие руки.

И, главное, писано с воли. Как ни странно, больше почерка его убедил… запах. Неуловимый, родной мамин запах и ее любимых духов «La Violette Pourpre». Чудо, как он мог сохраниться, ведь письмо наверняка прошло не одни руки. Бессонов с благодарностью подумал о всех тех людях, которые наверняка рисковали жизнью, но добыли и доставили ему эту дорогую весточку.

Что еще понял Бессонов, что для НКВД он – Оболенский. Или нет? Ну, взял письмо, думал ему, а оказалось – нет. Не похоже, что этим письмом Васильев хотел его скомпрометировать. Зачем? Он и так со всеми потрохами их. И снова Бес поймал себя на мысли, что не «мы», а «я» и «они»… При желании могли расстрелять за первую вылазку… Не расстреляли, не закрыли, более того, спасли…

Эти мысли вихрем пролетели в голове.

– Как?! – он повернулся к Мыртову.

– Извините, не уполномочен.

На этом и расстались.

– Что случилось? – Хренов оглянулся на Мыртова. – На тебе лица нет.

– Все в порядке, Алексей Михайлович.

Бессонов спрятал письмо в карман и оглянулся на командира полка. Тот в это время о чем-то горячо спорил с пилотом. Работающий на холостых мотор доносил только обрывки: «приказ»… «трибунал»… «не могу»… и, наконец, «вали как на мертвого, я приказал»…

Взлетели. Даже Бес в кромешной темноте ориентировался с трудом. По тому, как пилот нашел новое место дислокации и посадил самолет, чувствовалось, что работал настоящий профессионал. Он повернулся к пассажиру и спросил:

– Похоже, нас не ждали. Что дальше?

– Сейчас, – Бессонов сбросил лямки парашюта и спрыгнул на землю.

– Сейчас не получится… Пятнадцать минут, – крикнул пилот и провел ребром ладони себе по горлу.

«Должен же кто-то отреагировать, – думал Бес, вглядываясь в кромешную темень. – Кажется, огонек…»

Вдруг из темноты послышался сонный окрик:

– Стой, кто идет! Пароль!

– Свои. Я – Бес.

– Здравия желаю, товарищ командир. Положим, это не пароль, но стрелять не буду. Что надо?

«Как повезло, что на посту стоял кто-то из полковых», – подумал Бессонов. Поэтому ответил без лукавства:

– Где можно увидеть Александру Васильевну?

– Шурку? Она спит давно… Вон видите огонек? Там их блиндаж. Вы за ней, что ли?

– За ней… за ней, – повторил Бессонов и поспешил в указанном направлении. На ходу стал придумывать, что сказать…

Зашел в блиндаж. На столе коптит лампадка из гильзы. Четверо нар… На них не очень одетые и по причине жары не очень укрытые четыре женщины. Он старался не смотреть и, скорее, не узнал, а почувствовал, где она. Подошел, взял осторожно за руку. Она вздрогнула и открыла глаза.

– Ты?!

– Я, Саша, я…

Она обвила руками его шею и осыпала лицо горячими поцелуями.

– Как? Откуда? – зашептала она.

– Я на минутку. Пролетом…

Женщины проснулись, прикрылись простынями и с нескрываемым любопытством уставились на Шурку и ее гостя.

– Выйдем, – смущенно предложил Бессонов.

– Я сейчас, – ответила девушка, хватая юбку и гимнастерку.

– Да мы и не слушаем… Больно надо, – вслед выходящим разочарованно пробубнили соседки.

– Меня прикомандировали на завод. Летчиком-испытателем. Полетели со мной…

Лицо Шурки застыло, улыбка погасла.

– Не гони лошадей, Пал Григорьевич, – вдруг очень официально ответила она. – Как ты себе это представляешь? Если в темноте не видишь, у меня на лацканах петлицы. И, главное, в каком качестве?

– Жены, – неожиданно для себя самого выпалил Бессонов.

– Пэпэже? – уже холодно поинтересовалась она.

– Что это?

– Походно-полевая жена, – разъяснила для непонятливых Александра.

– Зачем вы… ты так? Я имею честь предложить вам… тебе руку и сердце.

Он замолчал. Молчала и она. Он всматривался в ее лицо и пытался угадать ее мысли.

– Ты даже не сказал, любишь ли…

– Зачем слова? Для меня воздух пропал, солнце погасло, когда вы… ты уехала. Люблю больше жизни и прошу быть моей женой.

– Умеешь ты, Паша, выбирать время… Знай, люб ты мне. Пойду за тобой, куда скажешь, но только после победы. Не сердись, не могу я строить свое персональное счастье, когда столько горя вокруг. Слышу, мотор тарахтит, ждут тебя, пойдем, любимый, провожу.

У самолета она еще раз поцеловала Беса и, как заклятье, проговорила:

– Только попробуй мне погибнуть!

– Оно стоило того? – прокричал летчик, пока Бес мостился на свое место.

– Стоило, брат, стоило… И знай, я – твой должник.

Утро Бес встречал на заводском аэродроме, где с небольшими перерывами провел три месяца.

* * *

Первое, что поразило в Саратове, – это масштабы завода. Огромные, просто циклопические цеха. Несмотря на следы недавних бомбардировок и раннее утро, жизнь там кипела. Сновали люди, дымили трубы, где-то ухал молот, визжали металлорежущие станки, летели искры сварки и, о чудо, из огромных ворот группа рабочих выкатывала блестящий, свежевыкрашенный «Як».

Засмотревшись на самолет, Бессонов обратил внимание на рабочих. Почему такие мелкие? Господи, да это же дети! Точнее, подростки. И даже из кабины торчала голова пацана лет шестнадцати. Звонким, но уже ломающимся голосом он командовал маленьким отрядом тяни-толкаев. И это была не игра, а работа.

Что еще поразило Беса, так это обилие платков среди рабочих. Такое впечатление, что он попал на ткацкое предприятие. Независимо от пола и возраста у всех на плече противогазная сумка.

– Извини, товарищ Бессонов, но мне надо доложить о выполнении задания…

Только сейчас Бес вспомнил о пилоте, который тактично мялся у хвоста самолета и ждал, пока тот обратит на него внимание. Наконец рассмотрел. Русоволосый, коренастый крепыш лет тридцати был одет в коричневую летную куртку, синие бриджи и блестящие хромовые сапоги, голенища которых по особому шику смяты в гармошку.

– Простите. Меня зовут Павел Григорьевич. А вас? – Бес протянул руку.

– Я Федор. Позывной – «Птаха». – Рукопожатие у этого пернатого – как в тисках побывал.

– Хороший позывной. Я – «Бес».

– Логично. А меня мужики пожалели.

– Почему?

– Потому, что фамилия – Курочкин.

Бес невольно представил производные от такой фамилии и не смог сдержать улыбку.

– Спасибо тебе, Федор, прости, отчество не запомнил…

– А я и не говорил. Просто Федор. Слушай, Бес, мы с тобой никуда не залетали, а то мне шкуру снимут и на барабан натянут. Лады?

– Могила…

– Тихо, кажется, наш командир идет…

В такой же как у «Птахи» куртке, только в брюках навыпуск и ботинках к ним подошел молодой подтянутый офицер возрастом на вид не больше двадцати семи. Из-под фуражки вился есенинский кудрявый чуб. Представился:

– Подполковник Вишневский Александр Александрович.

– Рядовой Бессонов Павел Григорьевич.

– Наслышан, рад видеть в нашем дурдоме…

– Простите…

– Скоро поймете. Соломонычу – это директор завода – сдохни, а дай план, а Струбцине – вроде вы знакомы – план побоку, не дай боже рекламации… Приемка – чтоб в комплекте и прикручено… А как оно полетит, в ответе – мы. Вот испытатели и крайние: то забраковали, тем недовольны, это не пустили на сборку.

– Так общее же дело.

– Дело-то общее, а ответственность персональная! Так, теперь о важном: завод прифронтовой, рабочие на казарменном положении, мы тоже. Где разместиться, покажет Федор. Конечно, выход в город не закрыт, но нежелателен. Питание в столовой, вещевой и денежный аттестат в отделе кадров. Даю два часа. Потом в гнезде познакомлю с остальными.

– Каком «гнезде»?

– Федор покажет. Это бабы наш штаб так прозвали, типа «соколы в гнезде»…

* * *

Остальных оказалось трое. Два летчика – два капитана и инженер по испытаниям. Приняли радушно и очень уважительно. Кто им напел про него, Бес не знал, но, судя по вопросам, они были в курсе и «утюжка», и первых вылетов, и даже «школы чертей» с его выпускными экзаменами. Во время рукопожатия при знакомстве каждый счел своим долгом это коротко выразить:

– Добро пожаловать…

– Рад знакомству…

– Горжусь, что довелось…

Ворвался возбужденный Вишневский.

– Хлопцы, у меня радостная весть, – Сан Саныч сделал многозначительную паузу. – Завод награжден орденом Ленина! Левин в двенадцать часов собирает митинг и приказал нам пройти на бреющем.

– Ура! – запели дуэтом капитаны.

– Пал Григорьевич, а вы могли бы небольшой показ сделать – «бочку», пару виражей?..

– С удовольствием. Только хотел бы предварительно опробовать самолет в воздухе.

– Это можно. Пошли. Заодно и с механиками познакомитесь.

Ангар с самолетами располагался метрах в двухстах. В нем четыре новеньких «Яка», судя по следу от выхлопных газов, уже облетанных.

Подошли механики, одного из которых можно было назвать «дедом», а троих других «внучатами». Ребятам было лет по пятнадцать-семнадцать.

Бесу достался Сашка Косых, конопатый брюнет с впалыми щеками и голубыми глазами, которыми он, не стесняясь, снизу вверх рассматривал своего летчика. Взгляд равнодушно скользнул по стоптанным сапогам, выцветшей гимнастерке и лишь на мгновение задержался на «Отваге»… Ничего не сказал, но по глазам было видно – не впечатлен. У других – летчики как летчики, офицеры, в шикарной форме и наград втрое против этого… Бес все понял и решил сразу расставить все точки над «i»:

– Извини, Александр, если не оправдал надежд… Пойдем знакомиться с «яшкой».

Через десять минут мнение Косых дало первую трещину. Его летчик не выполнил ритуальное похлопывание по фюзеляжу и крылу. Он сделал полный круг вокруг самолета и проверил все, что можно проверить без разборки. Все лючки, защелки, шины, зазоры, винт. Попросил стремянку и заглянул в двигатель, потрогал все детали и узлы именно в той последовательности, как их учил Афанасий Петрович, их начальник и по совместительству наставник. В кабине самостоятельно подогнал сиденье, потрогал рычаг управления, ручку подачи газа, аккуратно потрогал педали.

– Сколько топлива?

– Полбака, – с готовностью доложил Сашка.

– Почему боезапаса нет?

– Не положено…

– Нужен приказ, Пал Григорьевич, – подал голос наблюдавший за происходящим Вишневский.

– Сан Саныч, я – человек новый, ваших правил не знаю, но без боекомплекта не полечу. Не вы ли мне про прифронтовой завод рассказывали? Не думаю, что для вас будет сложно организовать нужный приказ.

Пацаны переглянулись, так с их начальником еще никто не разговаривал. Сашка набрался смелости и спросил подполковника:

– Нам на склад, за боеприпасами?

– Дуйте… А я пока подготовлю приказ.

* * *

Первого взлета Беса никто не видел. Он отошел от города километров на пятьдесят на запад, там опробовал самолет во всех режимах, прокрутил элементы высшего пилотажа. Это, конечно, не цирковой биплан, на котором он срывал аплодисменты на воздушных шоу во многих странах, но самолет весьма послушный и маневренный. Во время репетиции Бессонов не терял из вида горизонта и не опасался, а жаждал увидеть в воздухе вражеский самолет. А лучше несколько. Не срослось.

Сел. Позвал Сашку и стал поправлять некоторые регулировки. Подошел Вишневский.

– Мы на взлет. Наш проход строго в 12.16. Ты начинаешь работать через тридцать секунд. Покажи им, Бес…

И Бес показал. Что он творил в воздухе, наблюдали многочисленные гости, двенадцать тысяч рабочих и втрое больше жителей Саратова. Даже конструкторы и инженеры были поражены – неужели это их «яшка»?! Восторг, гордость и счастье было на лицах у зрителей. С той минуты завод поделился на тех, кто видел, и на тех, кто, будучи на смене, не смог увидеть. Самым строгим, а потом и восторженным зрителем был, конечно, Сашка. Он тыкал рукой с зажатой папиросой в небо и повторял:

– Это – мой! Что творит, чертяка!

Бес сел. Зарулил в ангар. Улыбающийся на все тридцать два зуба Сашка помог ему снять парашют. К самолету быстрым шагом подошел Вишневский:

– Нас срочно директор вызывает.

– Что-то не так? – спросил Бессонов.

– Скорее наоборот. Все здорово, ты – молодчага!

Бессонов замялся:

– А это обязательно? У меня вид не комильфо…

– Слушай, у нас директор – Соломоныч – два раза не повторяет. Пошли…

В небольшом конференц-зале заводоуправления было не протолкнуться. Свои и многочисленные высокие гости только что выпили «за высокую оценку, которую дал заводу товарищ Сталин». К замешкавшимся у двери Вишневскому и Бессонову подошел директор завода Левин в форме генерал-майора.

– Товарищи, позвольте представить: руководитель группы испытателей подполковник Вишневский и… – он перевел взгляд на Беса…

– …рядовой Бессонов Павел Григорьевич, с сегодняшнего дня наш летчик-испытатель, – помог своему руководителю Вишневский.

Тот приобнял за плечи Беса и объявил:

– Дорогие товарищи, позвольте от всего огромного коллектива завода выразить слова благодарности Павлу Григорьевичу за то чудо, которое мы наблюдали. Десятки тысяч рабочих каждый день совершают трудовой подвиг, выполняя одну и ту же тяжелую работу, не видя зачастую конечного результата своего труда. Вы многим сегодня открыли глаза, что может творить сделанный их руками самолет, заставили гордиться, смеяться и плакать. Спасибо большое, – с этими словами он притянул и крепко обнял смутившегося Беса.

Тот, увидев в зале многочисленных генералов и полковников в чистой выглаженной форме, одернул хэбэ и сказал:

– Извините за вид… Разрешите идти…

– Нет уж, дорогой, ваше место здесь. Проходите, не стесняйтесь, – директор повернулся к Вишневскому. – Напомните, Сан Саныч, с каких пор у нас испытателями служат рядовые?

– Простите, Израиль Соломонович, но он только сегодня в четыре часа сел на наш аэродром…

– Чтобы через два часа представление на лейтенанта было у меня на столе…

Этой небольшой паузы хватило, чтобы заводские и гости окружили Бессонова. Кто-то налил и подал ему рюмку, несколько полковников в летной форме представились и трясли руку, и только незнакомый генерал-лейтенант, на груди которого красовались Звезда Героя Соцтруда, два ордена Ленина и Красная Звезда, не представившись, спросил:

– Для вас, я вижу, инструкции в ограничениях пилотирования «Як-1» неизвестны – предельные крены, угроза сваливания в неуправляемый штопор – пустяки? Я два раза подумал, что уже не вытянет, ан нет!

– Извините, товарищ генерал-лейтенант, вы правы. Инструкции не изучал, а самолет проверил в самых экстремальных ситуациях. Это у меня на уровне инстинктов: чувствую, что может. Вы не представляете, какой в нем потенциал…

– Это вы о потенциале генеральному конструктору говорите, Павел Григорьевич, – вынырнул из-за спины директор.

Генерал-лейтенант Яковлев продолжил вопросы:

– Воевали?

– Сегодня с фронта…

Словно из воздуха, откуда-то материализовался Струбцина. При параде и немного подшофе:

– Товарищ Бессонов в одном бою сбил троих немецких асов из личной эскадрильи Геринга.

У Александра Сергеевича загорелись глаза.

– Слышал… Так это были вы? Горд… Честное слово, горд! И от души благодарю. Никогда бы не подумал, особенно судя по наградам.

– Он все сбитые на других записывает, мне в полку рассказывали, – не унимался военпред.

Яковлев взял Бессонова под локоть и отвел от Струбцины.

– А чего, по вашему мнению, не хватает самолету?

– Три по двести минус двести, – с готовностью ответил Бес.

Группа, человек десять, приблизилась и внимательно прислушивалась к разговору.

– Я сейчас, – Струбцина ринулся к буфету.

– Расшифруйте, – попросил Яковлев.

– Мощность двигателя, скорость, боевой радиус – плюс, вес – минус.

– Да мы каждые пять-десять километров, лошадиных сил и килограммов выгрызаем с кровью, а вы сразу по двести! Хотя… Товарищи, учитесь, как в пять слов ставить задачу конструкторскому бюро.

Окружающие засмеялись. Яковлев еще раз смерил Беса пристальным взглядом.

– А может, у вас и конкретные предложения есть?

– Есть. Прямо сейчас изменить форму воздухозаборников, мы в полку уже сделали. Пропал перегрев. Подполковник Струбцина видел.

– Я тут! – Струбцина влез в круг с подносом, на котором стояли три стакана, наполненных водкой. Директор завода удивленно повел бровью – кто-то из присутствующих, подхватив военпреда под локти, увел в сторону.

– Извините, товарищ подполковник, я другое имел в виду, – Бес продолжил: – Для работы на форсаже поставить компрессор.

– …и сразу прыгнет расход.

– Сделайте подвесные баки, легкие и дешевые, чтобы не жалко было сбросить при случае.

– Так…

– Уберите кислородное оборудование: мы на таких высотах редкие гости, а заскочил – можно и потерпеть.

– Что еще?

– Я бы убрал и пулеметы. Немцы активно бронируют свои самолеты – ШКАСы бессильны, а боезапас пушки удвоил бы, добавил бы радиостанции на каждый самолет, а не одна на три, как сейчас.

– Вы специально готовились к нашей встрече? – еще раз смерив взглядом Бессонова с ног до головы, спросил Яковлев.

– Даже мысли не имел, что удостоюсь такой чести, – искренне ответил новоиспеченный испытатель. – Просто судьба свела с одним замечательным человеком с вашего завода, и мы с ним рассуждали на тему «Была бы возможность, я бы…».

– Ваше образование?

– Первая мировая и школа Нестерова, – Бессонов сделал паузу и, соскальзывая со щекотливой темы, обратился к директору: – Прошу прощения, а нет ли среди присутствующих господина Мирошниченко?

– Как нет? Николай Трофимыч, подойди, дорогой. Ты у нас, оказывается, «господин».

Подошел немного смутившийся сутулый мужик лет пятидесяти с блестящей лысиной и выражением учителя начальных классов на лице. Строго посмотрел на Бессонова.

– Вам привет от Хренова Алексея Михайловича.

Как же засветилось его лицо!

– Жив, курилка! Очень рад и огромное спасибо. Это за привет, а за то, что вы сегодня показали, у меня слов нет.

– А у меня есть, – расправив грудь, громко сказал генеральный конструктор и по совместительству замнаркома авиационной промышленности. – Летчики без нас – пехота! Наши задумки без рабочих и инженеров – лишь картинки на ватмане. Наши изделия без летчиков – груда металла! Только вместе мы – грозная сила! И мы победим! За победу, товарищи!

* * *

Бес в одночасье на заводе стал знаменитым. Поначалу слышал за своей спиной:

– Это кто?

– Да ты что? Это тот самый ас…

– Смотри какой…

Ни аплодисментов, ни чепчиков никто в воздух не подкидывал, но уважением и вниманием он был окружен постоянно. Первые, конечно, пацаны! Они бросали любую работу, бежали навстречу и протягивали для рукопожатия свои маленькие мозолистые ладошки. Это дорогого стоило. Рабочие, мастера, к которым Бес часто подходил с вопросами, с готовностью объясняли, показывали, делали. Конструкторы и инженеры всегда были рады видеть у себя и не упускали случая обсудить с пилотом свои идеи. Что говорить о его замечаниях после испытательных вылетов!

Особо относились к Бессонову женщины. Непостижимым образом они узнали, что у него на фронте жена, и все ждали, когда он ее привезет. Его учтивость и безукоризненные манеры принимались работницами с восторгом и ностальгической тоской. Они тяжело вздыхали, когда он в новенькой лейтенантской форме появлялся рядом. Так форму на заводе никто не носил. Рядом с Бесом даже щеголь Федор выглядел как мешок с картошкой. Однако форму Бес надевал не часто. Летный комбез, черная роба, наконец, хэбэ – в этом Бес летал, рыскал по цехам и даже ходил на совещания.

Жизнь завода захватила Бессонова без остатка, лишь когда пришла новость о варварской бомбардировке Сталинграда и гибели десятков тысяч мирных жителей, он бросился к директору:

– Нельзя совсем, отпустите хотя бы в командировку. Вон ребята летают, когда отгоняем новые партии самолетов, а я что – дефективный?

– Хорошо, пара дней погоду не сделают. Только без глупостей. Никаких боевых.

– Это фронт. Как получится. Пару недель…

– Одну!

На том и порешили. Софья Борисовна, незаменимая секретарша директора, клятвенно обещала сообщить, когда будет партия в его 387-й полк.

Наконец день пришел. Подготовили партию самолетов, прибыли летчики. Бессонов поразился, с каким искусством была выполнена маскировка аэродрома непосредственно на берегу Волги. Густая растительность и маскировочные сети скрывали самолеты в капонирах, склады, позиции зенитчиков и хозяйственные постройки.

Когда сели в родном полку, расталкивая остальных, к самолету прибежала Шурка, обняла Беса и у всех на глазах осыпала его поцелуями.

– Разбирайте, хлопцы, коней, – смущенно проговорил Бес, гладя ее по голове.

Покрякивая, подошел Хренов:

– Разрешите обратиться, товарищ лейтенант?

Бессонов бесцеремонно подтянул его к себе и обнял. Тот зашептал на ухо:

– Я с напарником в капонире заночую. Землянка в твоем распоряжении.

Подошел Федор, явно удивленный такой встречей, и с ноткой зависти заявил:

– Нормально тут у вас в полку встречают… Я, между прочим, тоже ни разу не женатый…

Кроме Федора, только молодые летчики, пришедшие в полк неделю назад, не понимали, что происходит. Остальные приняли все как должное и даже само собой разумеющееся. Шурка, словно оставляя посторожить, передала Бессонова Хренову:

– Вы тут посидите, поговорите, я сейчас, – и моментально исчезла.

– Ты не представляешь, как она тебя ждала. Каждый день прибегала: «Когда?» Можно подумать, я самый знающий…

– Я тоже дни считал… Ты мне скажи, как полк, пацаны?

На лицо Хренова набежала тень:

– …Лукин, Нестеренко, Мухамедов… Это из стариков. Молодых ты не знаешь… На последнем налете двух моих механиков накрыло… Жалко – не то слово. Каждый раз как щипцами из сердца по куску выдирают. Надолго к нам?

– Через неделю приказано быть!

– За неделю мы тут много чего можем наворотить! Кажется, командир сел… К нам заруливает. Пошли встретим.

Когда самолет замер и винт остановился, Хренов запрыгнул на крыло, открыл фонарь и помог летчику расстегнуть лямки парашюта. Спрыгнул командир, огляделся, увидел Бессонова:

– Иди сюда, дорогой Бес, не представляешь, как рад тебя видеть…

– Взаимно, товарищ командир.

Обнялись.

– Поздравляю, Пал Григорьевич, и со званием, и орденом.

– Моей заслуги здесь немного. Там директор – настоящая глыба, мужик – и шкуру спустит, если что не так, но и поблагодарить никогда не забудет.

– Говорил с ним вчера… Он меня поразил, если честно.

– Чем?

– Мог попугать, через начальство надавить, а он: «Знаю, не удержите, поэтому прошу – берегите!» Это он про тебя. Ценит…

– Раз так, я в полном вашем распоряжении.

– К себе не зову, тебя есть кому приютить и накормить, а завтра жду на постановку задачи.

Командир оглянулся на самолет, вокруг которого крутились трое механиков, заправляющих машину и загружающих боеприпасы. Бросалась в глаза, с одной стороны, молодость, с другой – слаженность, с которой они работали. Хренов поймал взгляд друга и сказал:

– Что, нравится? Это Смыслов по твоей методе «чертей гоняет…»

– Так это летчики?

– А ты думал кто? Смыслов – толковый… Лично четыре «мессера» завалил… Не знаю, получится ли научить в воздухе, но на земле он даже тебя превзошел. Ты только обещал, а он заставил самого борзого картошку чистить. Кстати, из твоего выпуска ни один, слава богу, не сбит… Тьфу-тьфу!

Когда Бессонов с Хреновым заглянули в землянку, их ждал празднично накрытый стол и удивительно красивая Александра. На ней было мирное невесомое платье, туфельки, и вся она светилась счастьем. Старшина словно нарвался на невидимую стену:

– Забыл! Я сейчас, – и исчез.

И больше в этот вечер не появился…

* * *

Битва за Сталинград достигла апогея. Передовые части фашистов вышли на Волгу. В самом городе завладели набережной. Геббельс предупредил о важном правительственном сообщении, намекая на скорое объявление о взятии города Сталина, достижении стратегической цели и великой победе немецкого оружия. Фашистами в битву с марша бросались резервы, штрафные роты и даже тыловые подразделения. Все было поставлено на карту…

Полк прикрывал бомбардировщиков и штурмовиков, которые еще на подходе сильно прореживали резервы гитлеровцев. «Ильюшины» и «петляковы» выкладывались полностью, искренне благодарили истребителей и уходили на загрузку. Они – молодцы, а Бес не находил удовлетворения. Как раненый зверь метался он по аэродрому до очередного вылета.

Наконец выпала задача прикрыть переправу через Волгу десантников Родимцева. Бесу доверили «чертей». Его четверке удалось перехватить двенадцать «юнкерсов» на подходе к переправе. Все, что накопилось в нем за последние несколько месяцев, Бес выплеснул в эти четырнадцать минут боя. Сквозь сплошную стену огня он прорывался к бомбардировщикам и карал… карал… Три задымили и рухнули на землю. Строй рассыпался… Начали сбрасывать бомбы куда попало и разворачиваться назад. Но ушли не все. «Черти» догнали и завалили еще двоих.

– Бес, «фоккеры» слева!

– Мыло, гоните «лаптежников», а мы потанцуем с прикрытием!

Однако те неожиданно развернулись и ушли вслед за бомбардировщиками.

Только сейчас Бес увидел, что перегрел двигатель, топливо почти на нуле, и почувствовал жжение в правом бедре. Не успел сообразить, как ведомый предупредил:

– Бес, за тобой шлейф. Похоже, бак сифонит…

– Понял. «Черти», домой!

Винт остановился, когда он еще не коснулся взлетной полосы. Прибежали няньки, вручную отбуксировали до капонира. Пока толкали, Хренов уже был на крыле и расстегивал ему парашют.

– Что это у тебя? – он показал на пятно крови.

– Тихо… Царапина…

С трудом вылез из кабины, зажимая бедро сзади пилоткой, но уединиться не успел. Александра уже стояла рядом.

– Я слышала… Я тебя сейчас убью… – заглянула за спину. – Зацепило?

– Слегка… Извини…

– Иди в землянку, я сейчас.

Появилась не одна, а с подругой из санроты.

– Чего стоишь, снимай штаны!

– Я бы предпочел, сударыня, эту команду услышать наедине…

– На живот! Галя, сделай, как ты умеешь, чтобы у этого умника отпала охота острить.

И Галя сделала. Она залезла своими кривыми щипцами в рану, зацепила, хотя и не с первого раза, и вытащила на свет божий осколок, потом смыла кровь и, не жалея, плеснула на рану йоду… Если бы не подушка, вой Беса было бы слышно далеко за пределами аэродрома.

Пока Александра перевязывала, подруга набирала в шприц подозрительную жижу.

– Может, не надо, – в голосе Беса юмор не просматривался даже в микроскоп.

– Шура, наш бесстрашный ас боится уколов…

– Впори ему, – кровожадно попросила любимая женщина.

Не успел Бессонов надеть штаны, как в землянку ввалился командир полка.

– Девочки, вы все? – он покосился на инквизиторш.

Те с явной неохотой вышли вон, бросив через плечо:

– Можно было и «спасибо» сказать…

Командир сразу взял быка за рога:

– Пал Григорьевич, ты совсем страх потерял?! Двадцать пробоин! Чудо, что вообще дотянул…

– Товарищ майор, задачу выполнили…

– Бес, извини меня, но так нельзя. Смыслов рассказал, как ты лез на рожон. Ты же – недотрога! Механики говорили – «заговоренный», а тут двадцать дыр!

– Теряю квалификацию в тылу…

– Совесть ты теряешь… Я командующему слово дал, что прикрою.

– Извини, командир. Накипело…

– Так. Никаких полетов. Завтра же обратно на завод.

– Товарищ командир…

– Я сказал!

Ночью Федор уносил Беса на завод, а бойцы Родимцева штурмом взяли Мамаев курган…

* * *

Если ранение в Саратове кое-как удалось скрыть: ну, споткнулся, мало ли чего человек хромает, то боевые вылеты замолчать не получилось. Ладно бы «слетал»… «сбил»… Всеобщим достоянием стало все – невероятная безрассудность, изрешеченный самолет, посадка без топлива. Федор клялся, что ни словом не обмолвился, но уже после того как всему заводу стало известно про «жену», Бессонов не сомневался, откуда ветер дует. Сашка смотрел восхищенными глазами и был сама предупредительность. Вишневский без обиняков пожал руку и сказал, что завидует. Бес боялся разговора с директором. На вызов пошел как на Голгофу.

– Как слетали, Пал Григорьевич? – начал издалека Соломоныч.

– Без происшествий, товарищ генерал-майор, – осторожно ответил Бессонов.

– Наслышан… Вначале думал, выгоню к чертовой матери… Потом почитал последние донесения со Сталинграда и понял, что неправ. Вы единственный представитель завода в этот критический момент внесли свою лепту. За себя и всех нас. Может быть, это была та самая капля, которая перевесила чашу весов. Спасибо. Идите, работайте.

– Досталось? – участливо спросила секретарша, когда он вышел из кабинета.

– Пронесло. Спасибо за беспокойство, дорогая Софья Борисовна, – ответил Бес и захромал прочь.

И вновь каждодневная рутина – вылеты, разборы, устранения замечаний, предложения… Даже присвоение старшего лейтенанта прошло без помпы, а для многих и незаметно – на робе Бес ни петлиц, ни наград не носил.

Во время одного из таких рутинных вылетов случился налет на завод. «Юнкерсы» шли плотным строем, чуть выше – «фоккеры», еще выше – «мессеры». О приближении вражеской армады доложили заблаговременно, хотя неожиданно фрицы повернули на север.

– Воздушная тревога! Бес, срочно домой! – потребовал руководитель полетов.

– Не понял, – ответил испытатель и ринулся навстречу неизвестности.

– Я – «Вишня», прошу разрешения на взлет!

– Куда? В укрытие!

– Понял. Взлетаю, – ответил Вишневский, оторвался от бетонки и устремился вслед за Бесом.

Когда догнал, Бессонов как само собой разумеющееся приказал:

– Становись за мной и держись до последнего.

Первая атака пошла в лоб на «юнкерсы». Бес разнес кабину ведущего и нырнул вниз. Прикрытие не ожидало такой дерзости и на некоторое время потеряло русские истребители из виду. Бес заложил невероятный вираж, и вот они уже из нижней полусферы опять атакуют бомбардировщики.

– Вишня, мой левый, твой правый…

– Понял, Бес, атакую!

– ПКБэСНБэ!!! Молодец, Саня! Не лезь вверх, там ждут! За мной!

– Понял, Бес, понял… У меня на хвосте «фоккер»!

– Влево! Резко! Тяни! Хорошо… Отвалил… Еще раз снизу… Твой правый! Молодец, Саня! ПКБэСНБэ!

– Отворачивают «лаптежники»… Уходят, Бес!

– Вижу… Спокойно… Сейчас «желтоносые» сверху свалятся… За мной!

Чиркая буквально по крышам и лавируя между трубами, Бес нырнул в русло Волги. Вишня висел за ним как приклеенный. Пара «мессеров» шла следом, но атака сверху уже не грозила, а на виражах внизу «Яку» равных не было. Несколько очередей прошли в стороне, оставив фонтаны брызг на глади воды. Поняв тщетность усилий или израсходовав топливо, фрицы отвалили и, резко набрав высоту, пошли на запад. Набрали высоту и испытатели. Сделали круг над заводом. Следов бомбежки не видно.

Сели. Громкоговорители повторяли: «Отбой воздушной тревоги».

На стоянке пацаны-технари с изумлением наблюдали, как их грозный начальник подполковник Вишневский что-то докладывал Бессонову. Только приблизившись, разобрали кое-что из разговора:

– …не. Это вам, Сан Саныч, спасибо. Прикрытая спина в таком бою дорого стоит.

– А почему ушли от «мессеров»?

– Я вижу – аппетит приходит во время еды. Мы с вами что делали?

– Били фашистов, – с готовностью ответил Вишневский.

– Нет, дорогой Сан Саныч. Мы прикрывали завод. И прикрыли… Истребители интересны, когда они угрожают нашим штурмовикам и бомберам… Пусть пока подождут…

– Мне бы вашу расчетливость в бою…

– Какие ваши годы, товарищ командир… Вас, поди, начальство обыскалось, идите докладывайте.

Так абсолютно естественно Бессонов вернул своему начальнику его право командовать, а заодно и отчитываться за легкое непослушание.

Вишневский ушел, но появился надутый Сашка Косых. Пыхтел, в глаза не смотрел, отвечал почти грубо.

– Что случилось, Александр?

– Ничего!

– Не ври.

– Мы с пацанами видели, как вы убегали от «мессеров»…

– Что ты будешь делать! Не успел одному объяснить, теперь главный обвинитель выискался…

– Я думал… А вы…

– Пойми, Александр, не все то золото, что блестит…

– …и «знай больше, а говори меньше», – выглянул из-за спины старший механик, который, оказалось, слышал весь разговор. – Там Федор с КДП подошел, беги, послушай. Потом будешь свои замечания людям высказывать.

Косых не прибежал, а прилетел минуты через три, в глазах блеск, все зубы наружу:

– Я же не видел, как вы «юнкерсов» валили! Тогда – другое дело! Тогда – конечно…

– Гора с плеч, – вздохнул Бессонов. – Грузи бэка, Зоркий Сокол, а то, не ровен час, опять пожалуют…

– Товарищ старший лейтенант, вы там в эфир три раза про какое-то ПКБэСНБэ говорили… – спросил механик, с трудом вытаскивая из ящика снаряженные ленты. – Что это такое?

– Сашка, только тебе и по большому секрету…

Бес прошептал на ухо своему механику несколько слов. Тот зарделся, удивленно глянул на пилота и воскликнул:

– Вот это да! Вот это по-нашему!

* * *

Случай, когда завод своими силами отбил налет крупных сил люфтваффе, обрел широкую огласку. Фронтовые репортеры сделали все, чтобы это событие лишний раз внушило советскому народу непоколебимую уверенность в победе. Время требовало героев. И таким героем наряду с Павловым, Зайцевым – легендарными защитниками Сталинграда – стал… Вишневский.

Пытаясь отмазать подчиненного, он изначально взял все на себя. Однако события повернулись так, что вместо выволочки грянули медные трубы. Отыгрывать назад было поздно, да и Бес сделал все, чтобы его участие оказалось случайным, незначительным. И попросил начальника не спорить. Ни в одной газете, даже заводской, не было его фотографии.

Вскоре мундир командира звена испытателей украсила Звезда Героя Советского Союза. К его чести, Вишневский никогда не забывал истинной роли Бессонова и относился к нему с уважением, благодарностью и решительно во всем поддерживал и прикрывал. И когда тот попросился испытать в деле новые подвесные баки, лично стал убеждать директора.

– «В деле» – это значит на фронте, – уточнил Левин.

– Так точно. В Мурманске. Для сопровождения конвоев там, кровь из носа, нужда – истребители дальнего действия.

– Струбцина с гордостью докладывал, как он для завода с мясом вырвал Бессонова у командира полка. Теперь я этого командира понимаю…

– Так всего на пару недель, в командировку…

– Себя-то, Сан Саныч, не обманывайте. Он просится воевать, остудить душу, а как это заканчивается, нам известно. Ладно, добро, но под вашу ответственность. Когда вылет?

– Завтра уходит партия на Северный фронт.

– Знаю, не послушает, но скажи – пусть будет осторожней.

* * *

Так Бес оказался в Мурманске. Летная молва по скорости опережает базарную, поэтому на северах о нем уже знали. Присмотрелись. Ну, чернявый, ну, седой, немного старый старший лейтенант на фоне двадцатипятилетних майоров выглядел не очень. Проставляться за знакомство не стал. От «шила» отказался. Подозрительно, но не трагично. Посмотрим, что в небе покажет.

Не успел Бессонов обкатать новую партию вокруг аэродрома, как узнал, что местные завтра вылетают навстречу союзническому конвою. Бросился к командиру: «Разрешите!». Какой командир когда отказывался загрузить чужого коня?

– Над морем летали?

– Нет.

– Тогда в хвост за моими и ни шагу в сторону. Иначе заблудитесь, как два пальца…

– Постараюсь.

– Уж постарайтесь…

Такой же лаконичный инструктаж получил Бес и от командира звена, молодого старлея в меховой куртке и унтах. Тот только добавил, что задача, скорее, психологическая, чем боевая. Встретить, поприветствовать союзников, сказать, что они уже под нашей защитой. А то очень нервничают после PQ-17.

Ни теплой куртки, ни унтов у Беса не было. Он об этом подумал, когда набрали высоту и потеряли из вида берег, передернул плечами от озноба и инстинктивно прижался ближе к ведущему. На земле, точнее, на море, взгляду действительно не было за что зацепиться. Через час полета на горизонте появились дымы. Один, второй, третий… двадцатый. Спустились ниже, покачали крыльями, прошли вдоль строя кораблей. Бес с удовлетворением отметил, что успел выпить топливо только из подвесного бака.

– Ви а глэд ту си ю, – раздалось в эфире.

– А уж мы-то как рады! Разворот. Идем домой, – приказал командир звена.

Неожиданно эфир взорвался:

– Аларм! Аларм!! Эа этек!!! Эа этек!!!

Бес инстинктивно глянул на юг и хорошо различил на горизонте множество силуэтов.

– Справа группа «хейнкелей». Торпедоносцы! – прокричал он в эфир.

– У нас топлива едва до дому, – ответил командир. – Уходим!

– Я, Бес, у меня полный бак. Остаюсь!

– Уходим! Это приказ!

– Не могу, командир, прости.

Бес с набором высоты направил свой истребитель на юг. Как «хейнкели» безнаказанно топили корабли конвоя PQ-17, в войсках до летного состава довели. Боль и горечь душили каждого, кто слышал этот приказ. Новый конвой – и снова они тут как тут. Но на этот раз не учли Беса. Он тоже здесь! И отнюдь не для того, чтобы быть безучастным наблюдателем. Что он творил, описал потом штатный корреспондент «Нью-Йорк таймс» Генри Салеван, находившийся на борту одного из атакованных кораблей.

«…Горечь, проклятия и обида нахлынули на экипажи кораблей, когда русские самолеты ушли на восток. Они что, испугались? Нам говорили другое, что они бесстрашно сражаются. Но что это? Одинокий истребитель, отвалив от группы, устремился навстречу вражеской армаде. Занимая свои места согласно боевому расчету, экипаж с изумлением наблюдал, как одинокий краснозвездный самолет пронзал армаду торпедоносцев и те один за другим валились в море. Несколько вышли на дистанцию атаки, но и здесь русский своим огнем преграждал им путь. Последний из торпедоносцев упал в море, чуть не врезавшись в борт нашего корабля. Когда горизонт очистился от дыма, расчеты эрликонов с изумлением увидели, что остальные торпедоносцы отвернули и пошли на юг. Многоголосое и разноязычное «ура!» взорвалось над палубами кораблей. Русский сделал круг и неожиданно заглох. Он сжег все топливо и уже не мог вернуться на базу. Спланировал и приводнился, чуть не коснувшись крылом борта. К сожалению, экипажу не удалось быстро поднять героя на борт. Он получил переохлаждение и травмировал голову о приборную доску при ударе об воду. Документов при нем не оказалось. Но мы обязательно узнаем имя бесстрашного аса и познакомим с ним читателей…»

Если бы мог, Бес эту ситуацию описал бы по-другому. Торпедоносцы со своим страшным грузом под брюхом особой маневренностью не отличались, хотя прикрывались собственным огнем достаточно надежно. Риск каждой атаки был большой, но он раз за разом прошивал своим огнем впереди идущих и проскакивал между потоков ответного огня. Он не запомнил ни количество атак, ни число сбитых, он только хлестал огнем, словно бичом стадо баранов, и отворачивал их от каравана. Когда, наконец, они отвернули, он обратил внимание, что подозрительно быстро сжег почти все топливо. Оглянулся назад – увидел за собой тонкий шлейф. О возврате домой не могло быть и речи. Выбрал корабль покрупнее, заранее сдвинул фонарь, надул спасательный жилет и отстегнул парашют. Удар о волны был сравним с ударом в бетонную стену. Жгучая, пронизывающая боль и – темнота.

Англичане – моряки достойные, многовековые традиции ко многому обязывают, но и они не смогли вытащить из воды неожиданно севшего летчика за критические пятнадцать минут. Пока отыграли «Человек за бортом!» – «Стоп машины!» – «Полный назад!» – «Спасательный шлюп за борт!», пока вытащили – ушли все тридцать. Корабельный доктор был в полном изумлении, когда у летчика обнаружился пульс.

– Мой бог! На такое способны только русские…

Переодели, оттерли, отогрели, но в сознание привести не удалось. Док зашил рваную рану на лице, приказал побрить и перебинтовать голову.

В Мурманск караван, изрядно потрепанный бомбежками и штормами, прибыл через неделю. Все это время с температурой под сорок русский бредил, не понимая, где он и кто он. Больных и раненых с кораблей матросы сгружали в санитарные машины или просто в кузова грузовиков, многих прямо на носилках, и развозили по госпиталям. Никаких сопровождающих. Кто куда попал, установить было сложно. Попытка Салевана проследить судьбу русского аса завершилась ожидаемым фиаско. Найти неизвестного солдата, увезенного в неизвестно какой госпиталь в прифронтовом городе, – задача не из простых. Тем более что многих везли прямо на вокзал, где на путях стояли госпитальные эшелоны, и отправляли в глубь страны.

В это время по разным линиям: командирской, госбезопасности и партийной – пошли противоречивые доклады: от «погиб при исполнении боевого задания» до «ослушался приказа, оторвался от группы и исчез в неизвестном направлении». Самым нейтральным было для заводчан – «не вернулся из испытательного полета».

Все бы мало-помалу прояснилось. Потом, как-нибудь, наверное… Но Салеван оказался парень не промах, он продал свой репортаж во все ведущие издания мира, а на пресс-конференции, посвященной успешной проводке каравана PQ-18, в присутствии Микояна еще раз поднял вопрос о неизвестном герое, спасшем, по сути дела, караван от страшных потерь. Тот позвонил Берии.

* * *

До полка уже дошли слухи о пропаже Бессонова… Комиссар попытался даже помянуть его среди летчиков, но нарвался на скандал. Шурка смела со стола стакан с водкой и куском хлеба прямо на пол:

– Его мертвым кто-то видел? – с глазами, полными слез, она подступила к командиру: – Он жив! Он мне обещал!

– Северяне говорят: не вернулся из вылета над морем, считай, погиб. Там смерть от переохлаждения наступает через пятнадцать минут, – попытался оправдаться политрук.

– Он мне обещал!!!

С этими словами Александра вышла из столовой. Никто не видел ее плачущей. Только складка появилась между бровей, а ушлые бабы заметили у нее несколько седых волос.

Вечером к ней приехал Васильев. Ему сегодня впервые в жизни довелось лично поговорить с Лаврентием Павловичем. Тот откликнулся на просьбу Микояна и затребовал расследование. Посмотрел ориентировку, написанную Васильевым, и спросил его мнение.

– Кто это, по-вашему, мог быть, товарищ Васильев?

– Считаю, что это Бессонов.

– Почему?

– Во-первых, он пропал там в этот же день при испытательном полете. Во-вторых, это в его характере – бесшабашность, жгучая ненависть к фашистам и готовность к самопожертвованию. В-третьих, у нас мало асов, способных в одиночку остановить целый полк. Бессонов, а точнее Оболенский, такое может.

– Разведка в Норвегии подтвердила потерю у немцев в этот день двенадцати торпедоносцев. Берлин в бешенстве.

– Будут искать. Хотя для Бессонова это не впервой.

– Найдите вы его. Тихо, на мягких лапах. Сколько вам надо времени?

– Неделю.

– Хорошо, через неделю жду доклад. У вас самые широкие полномочия.

Что следует за невыполнение приказа наркома госбезопасности, Васильев знал очень хорошо. Его житейский и оперативный опыт говорил, что ординарными методами Беса не найти. Иначе давно уже мурманские чекисты доставили бы его в первопрестольную в лучшем виде. Значит, что-то не так. Кем он назвался на этот раз? Почему не Оболенским – понятно, но почему не Бессоновым? За ним же ничего нет! Хотя почему нет? А абвер? Допустим… Тогда что? Чужие документы? Вполне. Начинать с ними все сначала? На него не похоже. Тогда появился бы на заводе. Что там американец писал? Без сознания или без памяти?

От размышлений оторвал звонок. Мыртов доложил о текущих делах и заодно о скандале в офицерской столовой.

Идея пришла сама собой. Лучшие попутчики в поисках – любовь и ненависть. Ненависть помогает абверу, а мы возьмем любовью. Поэтому Васильев здесь. Он начал без предисловий:

– Александра Васильевна, нужна ваша помощь.

– Чем я могу помочь вам?

– Вы можете помочь мне и себе. Найдите Пал Григорьевича!

– Он жив?!

– Думаю, да. Приблизительно представляю, где находится. Догадываюсь о состоянии.

– Спасибо… Я знала… Я готова… Что угодно… Где он?

– Как говорит товарищ Иисус: «Ищите и обрящете»… Мое «приблизительно» побольше Франции будет, но давайте рассуждать…

Склонившись над картой голова к голове, они просидели до полуночи. Отказались от еды и даже от чая. В результате остановились на двенадцати эшелонах. Получалось, два в сутки. Утром Шурку ждал ПО-2, на узловые станции и аэродромы подскока ушли шифрограммы с грифом «Воздух». Не успел кукурузник скрыться за горизонтом, такую же шифрограмму получил Васильев от Берии: «Доложено Верховному. Срок – трое суток».

«Ставки повышаются, а шансы наоборот», – подумал Васильев. Менять что-либо уже поздно. Осталось уповать на удачу и женскую интуицию.

* * *

За прошедшие два дня Александра не прилегла ни на минуту. Проваливалась в спокойный и чуткий сон только во время перелетов и переездов на машине. На сегодня это был третий эшелон. Столько боли и страданий ей не приходилось видеть никогда. Они проникали в душу, рвали сердце. Кровь, гной, стоны, бессознательный бред и постоянные просьбы: «Сестричка, дай воды… позови врача… переверни меня… скоро приедем… где старшина… я – «Берег», «Стойкий», отзовись…». Шура подходила и заглядывала в глаза каждому с ранением в голову. С некоторых приходилось снимать бинты.

Начальник госпиталя доложил о снятом с эшелона умершем от раны в голову летчике без документов. Вернулась на эту станцию. Успели похоронить. Братская могила. Мат-перемат с местным начальством. Вызванный оперуполномоченный старался. Эксгумация. Что пережила Александра, пока вытаскивали гроб за гробом, пока не нашли нужный и снимали крышки, не передать. Тяжелый, как стон, вздох облегчения прервал эту муку.

Опять машина, самолет и – все по-новому.

* * *

А что же Бес? Совсем ничего и никак? Нет, он просто находился на другом уровне, в другом измерении и другом пространстве. Реальные воспоминания чередовались со сновидениями и бредом. Причем все это проносилось в мозгу с космической скоростью, где секунды и даже их доли превращались в вечность.

Из картин детства почему-то все время вспоминалась станица Полтавская. Дядя-атаман, чем-то похожий на Тараса Бульбу и внешне, и повадками, швырял его как котенка в водоворот и с интересом наблюдал, выплывет или нет. Так первый раз посадив на коня, вжарил тому плеткой и потом внимательно смотрел в глаза племяша, свалившегося на землю, не заревел ли. Через месяц Павлушу и бревном было невозможно выбить из седла.

Потом отдал в обучение старшинам с казачатами старше его на три года. Приходил тот с мозолями и ссадинами всегда, а когда и с фингалом или со следами нагайки поперек спины. Никогда и никаких жалоб. Только раз спросил:

– Дядь, а чего они смеются, когда я говорю?

– А куда ты со своими «мерсями» лезешь. У каждой казачки своя балачка, а у казака – больше сорока.

– Как это? – удивился Павел.

– Да просто. У нас в каждой станице свой говор. Казак знает и умеет выбирать слова и выражения, иначе – головы можно не сносить. Ты с матерью и с друзьями-гимназистами на одном языке изъясняешься? С младшей сестрой и уличной шпаной одинаково? Запомни, только дурак со всеми одинаково. Видишь людей – говори на им понятном языке.

Обожал Павел эти разговоры с дядей, когда он с трубкой в зубах втолковывал, казалось, прописные, но такие важные для жизни истины, о которых почему-то молчали в гимназии.

Через два месяца высокородный отпрыск ничем не отличался от казачков: ни повадками, ни говором – разве что босиком не ходил. В конце лета атаман и уважаемые казаки принимали у молодежи экзамен. Молодой барин почти ни в чем не уступал своим старшим товарищам, а в стрельбе из револьвера вызвал восторг даже у ветеранов. На полном скаку всаживал в подброшенную папаху целых три пули! А с места мог не бутылку, а горлышко, подброшенное вверх, разнести вдребезги.

Дядя очень гордился племянником и на следующее лето звал к себе снова. Не получилось. Началась Первая мировая. Павел сам оказался на фронте. А дядя погиб уже в лихое время Гражданской войны, когда вся станица встала на защиту своих куреней. И полегли все до единого, даже те, кто еще не могли держать в руках оружие…

…Отец – человек слова и чести – сегодня хмурый, спокойный и оттого еще более страшный, спрашивает, почему бросил гимназию: «Что за аэропланы вскружили тебе, наследнику великой фамилии, голову? Что значит добровольцем? Я, Павел, ждал от тебя другого…»

…Также часто приходила в голову Гатчина. Ощущение непередаваемого волнения и счастья. Одна великая цель и мечта! Неужели и я полечу?! Но до полетов путь был нелегок и тернист. Взлет как награда, а пока разбираем, промываем, собираем двигатель. Наставники такие же, как и они, молодые, бесшабашные, но требовательные пилоты.

– Господин Оболенский, будете считать ворон, пойдете чистить конюшню. Я доходчиво объяснил?

– Да, господин Нестеров.

– Извольте отвечать по уставу.

– Так точно, господин поручик…

…Крыло надломилось в воздухе, как у раненой птицы, и аэроплан по большой спирали устремился к земле. Удар, глухой взрыв и облако дыма и пыли. Пока добежали, огонь сожрал все. Хоронили в закрытом гробу с лаконичной надписью на обелиске – «Первой пилотессе России». Он так и не успел признаться ей в своих чувствах, собирался после своего полета…

…Первая встреча с «мессерами» в Испании. Первый сбитый фриц… Как зовут? Хартинг? Не знаю…

…Темень зиндана. Жажда и голод… Распухший язык и потрескавшиеся губы… Легкая поступь, шуршание платья, и вниз по веревке спускается кувшин с водой, на дно ямы падает лепешка… Он жадно утоляет жажду, и кувшин исчезает наверху. Лепешка остается с ним. Ее запах и вкус он не забудет никогда…

И опять родное и строгое лицо Александры:

– Только попробуй мне погибнуть!

И такие желанные глаза, губы, руки… Кажется, он ощутил ее прикосновение и, превозмогая жгучую боль в висках, открыл глаза.

…Он лежал в углу теплушки на носилках. Что-то толкнуло ее направиться прямо туда.

– Морячок из Мурманска, переохлаждение и тяжелая травма головы, – заглядывая в журнал, сказала замначальника эшелона. – Документов нет. В сознание пока не приходил.

Голова забинтована, остались лишь большие прорези для рта и глаз и две маленькие – в районе носа. Одна рука лежала вдоль тела на носилках, вторая безвольно опущена на пол, в глазах поволока. Вместо того чтобы положить вторую руку на носилки, Александра взяла ее в ладони и прижала к груди. По телу раненого пробежала судорога, он дернул второй рукой, взгляд прояснился. Открылись два бездонных голубых озера, в которых совсем недавно утонула Шурка. Даже под повязкой было видно, как эти глаза округлились.

– Ты?!

– Я, милый, я. Молчи… Как же ты меня напугал! – она смахнула предательски выступившую слезу. – Теперь все будет хорошо…

– Где я? – с трудом выдавил Бессонов.

– Мы едем домой, Паша…

– Не может быть, – прошептала санитарка, – он за всю неделю слова не сказал.

К ней повернулась Александра:

– Мне срочно нужна закрытая связь.

– Узловая через полтора часа.

Шурка глянула на часы. До исхода последних, отведенных для Васильева суток оставалось четыре часа. Она повернулась к Бессонову:

– Ничего не говори, только слушай. Я облетела полстраны, чтобы найти тебя и сказать – люблю тебя, Бес. Молодец, что слово сдержал, но приедем домой, все равно получишь. Моду взял – прятаться…

Его взгляд потеплел, а рука стала наливаться силой, и Шура почувствовала его прежнюю хватку, не удержалась и чмокнула в губы прямо через повязку.

* * *

На аэродроме подскока их ждал Васильев. Горячо пожал руку Александре. Подошел к носилкам, положил руку на плечо:

– Не представляете, Павел Григорьевич, как я рад видеть вас.

– Взаимно, уважаемый Николай Ульянович. – Бессонов был еще слаб, но говорил вполне сносно.

Александра стояла чуть сбоку, словно в изготовке в любую секунду броситься на защиту любимого. Для себя-то она его нашла, а зачем он Васильеву, до конца не совсем понятно.

Погрузка прошла организованно. На борту, кроме них, никого не было. «Дуглас» коротко разбежался и взлетел. Васильев не стал томить и вкратце обрисовал ситуацию:

– Летим в Москву. Там лечение и встреча с руководством.

– Вашим? – поинтересовалась Шура.

– Берите выше, Александра Васильевна. Ваш Павел – звезда мирового уровня.

– Этого еще не хватало, – заерзал на носилках Бессонов. – Можно я встану?

Повязку с головы сняли, но через всю правую часть лица остался еще не заживший рубец. Он мог сидеть, но недолго – начинала кружиться голова. Лысая блестящая голова просто очаровала Шурку – для нее открылся новый простор для поцелуев.

– Врач сказал – постельный, значит, постельный, – сказала, как отрезала, Александра. – Еще побегаешь, не спеши.

– Вы попались одному американскому писаке, он раструбил по всем газетам, поэтому на меня можете не думать. Он видел все своими глазами, не знает только имя героя. Вы как предпочитаете представиться?

– Бессонов…

– Я так и думал. Поэтому в Москве ждут именно его. И вас, Александра Васильевна, тоже. Лично Лаврентий Павлович хотел поблагодарить вас за блестящий поиск.

– Я-то здесь при чем. Вы сказали, где искать…

Сквозь сумрак грузовой кабины можно было разглядеть, как приятна похвала Александре, как зарделось ее лицо. Васильев придвинулся ближе к носилкам:

– Два слова, Павел Григорьевич, не для протокола. Вам шум винтов не мешает?

– Наоборот, успокаивает…

– Что говорить, решать вам, а вот чего не стоит, послушайте добрый совет…

Васильев склонился над Бесом, и их разговор для Шуры остался тайной.

Сели в Тушино. У трапа ждали две машины – «Скорая» и черный «ЗИС». Первая увезла Бессонова, вторая – Васильева с упирающейся Александрой.

– Так надо, – тоном, исключающим возражения, заявил встречающий майор государственной безопасности.

Большое здание в центре Москвы. Часовые на входе, у лестницы, у двери в кабинет. Безукоризненная чистота и тишина. Редкие офицеры молча проходили по коридору. Шура в этой обстановке чувствовала себя чужой. Огромный кабинет с массивной мебелью, за столом человек, хорошо знакомый по многочисленным портретам.

– Здравствуйте, товарищи. Присаживайтесь, – пригласил Берия, не отрываясь от бумаг в красной папке.

Присели у огромного стола. Васильев сосредоточенно смотрел перед собой, Александра, не стесняясь, крутила головой и осматривала все вокруг.

– Ну как, нравится? – хозяин кабинета обратил наконец на них внимание.

– Сойдет, – похвалила Шурка.

– Андронова Александра Васильевна, – Берия встал из-за стола и подошел к Шуре вплотную. – От имени Наркомата внутренних дел выражаю вам благодарность за неоценимую помощь. Вы будете награждены. Но пригласил я вас не для этого. Не хотите ли продолжить службу в органах госбезопасности?

– Я? Нет, спасибо. Я лучше в полку…

– Я не тороплю. Подумайте. Товарищ Васильев вас характеризует с блестящей стороны. Мы такими кадрами не бросаемся. Еще раз спасибо. Я вас не задерживаю. Мы пока с товарищем Васильевым потолкуем.

Шура вышла в приемную, села на один из стульев, стоящих вдоль стены. Рядом сидели два полковника с папками на коленях.

Не заметила, как задремала. Очнулась от легкого прикосновения.

– Пойдем, Александра Васильевна, – и только когда сели в машину, Васильев продолжил: – У нас снова три дня.

– Опять! Я еще после тех не отоспалась.

– Именно такая задача и стоит – отоспаться, помыться, подшиться, побриться и быть готовыми к вызову в Кремль. Вам и Павлу Григорьевичу.

– Так у него еще рана не затянулась…

– Сейчас им занимаются лучшие медики столицы, а через два дня будут лучшие гримеры. Завтра прибудут специалисты, снимут мерки, за сутки все сделают.

– Что?

– Форму, дорогая, форму. Ваша задача – поднять его на ноги. Главное вы уже сделали – вернули ему память. Кости целы, а атрофированные мышцы – дело нескольких дней. Сегодня отдыхаем, а завтра вперед на штурм рекордов!

– А вы?

– А я к новому месту службы, дорогая Александра Васильевна, во многом благодаря вам.

– На повышение?

– Да.

– Нам с Павлом вас будет не хватать. Он тяжело сходится с людьми, а к вам сразу проникся уважением.

– Берегите его, Шура. Он уникален и неповторим.

– Я знаю.

– Тогда давайте прощаться, – Васильев взял Шуру за руку: – Как говорит товарищ Иисус: «Мир спасет любовь»… Со всеми вопросами к Василию – нашему водителю. Он знает, что надо…

* * *

Капитану госбезопасности Тормунову Василию в Управлении дали прозвище – «Кудапошлют». А посылали иногда далеко и надолго. То на секретную батарею «катюш» в действующую армию, то посадят в камеру к рецидивистам, один из которых подвергся вербовке, то в Большой театр обеспечивать безопасность какой-нибудь «шишки». Он умел растворяться в любой среде и со своей простецкой внешностью быстро сходился с представителями любых сословий и социальных групп. Но ценили его не за это. Василий обладал великолепным чутьем и незаурядными аналитическими способностями.

Новую задачу воспринял спокойно. Изучил ориентировки, оценил угрозы. От Павла и Александры вначале не ждал подвоха, пока мужик ходил, держась за стенку. А дальше…

* * *

Бессонов даже обрадовался, когда утром Александра поднесла кулак к своим губам, изобразила горн и протрубила подъем: «На зарядку становись!» Подорвался, правда, не резко. Еле-еле, кряхтя и охая, встал и послушно выполнил все упражнения, которые показывала Шура. За десять минут взмок, как после марафона, и попросил пощады.

– Все, сдаюсь…

– Переходим к водным процедурам, чистим зубы, бреемся, протираем лысину, – Шурка голосом радиоведущего не прекращала террор. – Построение на утренний осмотр через пятнадцать минут. Не забываем чистить тапочки и наводить стрелки на пижаме!

Как же пригодился сегодня Александре Андроновой опыт комсомольских строек, где она кипучей энергией, личным примером, добрым юмором, а иногда и крепким словцом поднимала на трудовые подвиги домашних мальчиков и матерых беспризорников. Ей верили, уважали, любили и побаивались.

Теперь все это было нацелено на несчастного Беса. Надо отдать должное, он не сильно сопротивлялся. Сцепив зубы, встал, наклонился, присел… Руки вверх, вниз… Голову вправо, влево… Поза аиста, поза петушка… Теперь шея аиста…

– Дорогая, откуда такие познания в физкультуре?

– Занятия ведет обладатель золотого значка ГТО, чемпион области по гимнастике, кандидат в мастера спорта СССР Александра Андронова. Упор лежа принять!

Золотые руки врачей, многочисленные процедуры – и шрамы на лбу и правой скуле зарубцовывались на глазах, на смуглых щеках едва заметно проступил румянец. Сказались прогулки и занятия в парке, удивительно красивом в эту осеннюю пору.

На второй день Василий привез незнакомого подполковника, который педантично выложил на стол чернильный прибор, «ТТ» в кобуре и комплект документов, предложил ознакомиться и подписать. Бессонов с удивлением обнаружил удостоверение с его фотографией и все аттестаты. Расписался в денежной ведомости и получил пухлый конверт. Пистолет не тронул:

– «Наган» нельзя?

– По штату – «ТТ». В части возьмете что захотите, – подполковник подвинул оружие к Бессонову.

На третий день врачи сняли швы, а мастера пошива одежды примерили форму. Они свое дело знали хорошо – форма села как влитая. Особенно Павлу понравились сапоги, удивительно мягкие и почти невесомые. Весь вечер по приказу Шурки он разнашивал и растаптывал обновки, хотя, по его собственному убеждению, все и так сидело идеально. Была приготовлена форма и для сержанта Андроновой. Вот уж когда по-настоящему восхитился Бес, увидев любимую в таком виде. Так в новенькой форме они вдвоем до позднего вечера и бродили по парку, там их и нашел Василий-водитель.

– Приказано завтра в 12.00. В девять привезу гримера из Большого театра. В одиннадцать выезжаем.

– Мы готовы, – ответила за двоих Александра и прижалась к руке Бессонова.

* * *

Ночь для них прошла беспокойно, а утро – в сборах и раздумьях о неизвестности. Бессонов все чаще вспоминал, о чем предупреждал Васильев. Он ему верил не от безысходности, просто непонятно, какими фразами или действиями тот реально завоевал доверие очень щепетильного и всегда настороженного Беса. Александра работой гримера осталась довольна. Тот и ей предложил свои услуги, но Шурка в ужасе отказалась.

Дорога, малолюдная Москва, заклеенные крест-накрест окна, зенитные установки на площадях, противотанковые ежи на перекрестках, Кремль, приемная самого… Кроме них несколько генералов, два гражданских и сам нарком иностранных дел Молотов. Словно вихрь мимо Поскребышева прямо в дверь кабинета проследовали генерал армии Жуков и Василевский. Все, кроме гражданских, вскочили и приняли строевую стойку. Даже Шурка. За ними в кабинет нырнул секретарь. Вышел минуты через две, плотно закрыв за собой обе двери. Что-то шепнул Молотову. Подошел к Бессонову:

– Ваш прием не отменен, просто откладывается.

– Как надолго? – поинтересовался Павел.

– Ждите…

В это время к ним подошел нарком иностранных дел:

– Товарищ Бессонов?

– Так точно…

– Следуйте за мной.

Небольшая делегация в составе наркома Молотова, двух гражданских, Бессонова и Шурки начала свое пешее путешествие по коридорам и лестницам Кремля. Видя, как тяжело дается Бессонову пешая прогулка, нарком находил повод остановиться, показать что-то «пиджакам» и рассказать им на английском языке. В конце концов они оказались в великолепном зале, богато украшенном позолотой и роскошными барельефами, где на стенах висели мраморные плиты с выбитыми именами героев. Небольшое возвышение в центре с маленькой трибуной и несколько рядов стульев напротив. Молотов показал на них. Присели.

Нарком прокашлялся и заговорил:

– Товарищ Сталин обещал президенту Соединенных Штатов господину Рузвельту и премьер-министру Великобритании господину Черчиллю представить сегодня летчика, героически защитившего их подданных в конвое PQ-18. Товарищ Сталин сожалеет, что обстоятельства не позволили ему сделать это лично, и поручил это сделать мне. Господа послы, перед вами старший лейтенант Бессонов Павел Григорьевич, тот самый ас. Прошу любить и жаловать. Позвольте предоставить слово господину Арчибальду Кларк Керр, послу Великобритании.

Один из гражданских встал, поклонился присутствующим и с достоинством подошел к микрофону. В руках у него была небольшая коробка и папка, раскрыв которую он на довольно хорошем русском зачитал:

– От имени Ее Величества Елизаветы Второй, Божией милостью Королевы Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и иных своих царств и владений имею честь вручить высший орден Королевских ВВС крест «За выдающиеся летные заслуги» старшему лейтенанту ВВС господину Бессонову Павлу Григорьевичу.

Бес смутился, но, подталкиваемый локтем Шурки, встал и выслушал все до конца. Подходить не пришлось, посол сам подошел, на ходу достал орден и пристегнул на грудь летчика. Бес первый раз нарушил наказ Васильева:

– Служу России!

Керр еще что-то добавил скороговоркой на английском. Бес понял, что тот искренне восхищен подвигом и гордится возможностью лично пожать руку.

Американский посол мистер Стэндли сделал, по сути, то же, но повел себя совсем по-другому. Этот снобизм окружал Павла с детства, и он презирал его носителей всей душой. Боролся как мог, принося с улицы в дом слова и выражения, абсолютно неприемлемые для светских салонов. Американец, цедя через губу, подробно рассказал, какую огромную, прямо-таки решающую помощь оказывает правительство Соединенных Штатов воюющей России. Не менее подробно про Медаль Почета, ее историю и какая это выдающаяся честь – быть награжденным ею. Ведь ею награждают за «исключительнейшие заслуги и героические подвиги». Бесу страшно захотелось послать его вместе с его медалью, но взгляд упал на наркома: тот легким жестом открытой ладони пригасил пыл летчика.

Второй раз отделаться «службой России» не получилось и пришлось выйти к трибуне.

– Передайте, пожалуйста, искреннюю благодарность руководителям ваших стран за высокую оценку моего скромного ратного труда и за ту помощь, которую вы оказываете нашей стране в такое тяжелое время. И еще передайте, что для защиты ваших сограждан сегодня миллионы советских людей ежедневно, ежечасно и ежеминутно на фронте и в тылу совершают великий подвиг, жертвуя всем, что у них есть, ради нашей общей победы.

По лицу наркома, по его взгляду на послов было видно, какое удовлетворение он получил от этих слов.

– Павел Григорьевич, спасибо. Коротко и самую суть, – Молотов взял Бессонова за руку и отвел в сторону. – Послы просят о небольшом фуршете и интервью для их журналистов.

– Буду безмерно благодарен, если поможете мне этого избежать, товарищ Молотов.

– Вас что-то смущает?

– Что хотел, я сказал. Если честно, не верю ни единому их слову. Не терплю фальши, боюсь сорвусь. Да и голова с непривычки разболелась. Простите.

Вячеслав Михайлович был дипломатом с большой буквы – два раза ему объяснять не пришлось.

– С вами жена?

– Да. И по совместительству – мой ангел-хранитель, моя трижды спасительница. Александра Васильевна…

Молотов подошел к Шуре, взял за руку и так, чтобы услышали все присутствующие, обратился к ней:

– Дорогая Александра Васильевна, благодарю за то, что вы доставили из госпиталя, – на последнем слове он сделал ударение и взглядом убедился, что дошло до всех, – нашего героя и дали возможность пообщаться с ним. Прошу, верните его врачам и проследите за полным выздоровлением.

После чего галантно поцеловал даме ручку… Послам ничего не оставалось, как повторить процедуру за ним и распрощаться с Бесом.

Когда сели в машину и вспомнили этот эпизод, Бессонов воскликнул:

– Шура, они же представляют свои страны! Считай, Англия и Америка тебе руку целовали!

– Вот еду и думаю, где бы помыть…

– Василий, скажи, дорогой, а нет ли по нашему пути приличного ресторана? – повернулся Павел к Тормунову.

– Не положено, – буркнул малоразговорчивый водила.

– Вась, не будь занудой… Ты же слышал, мы только руки помыть… Нам что – через забор в самоволку лазить?

– Есть один, коммерческий. Дорогой – жуть.

– На чай, думаю, хватит, – Бессонов достал из кармана тот самый пухлый конверт.

Василий притормозил у здания с неприметной вывеской «У кота». Спустились в полуподвал. Сумрак, прямо – буфет, слева гардероб и туалеты, справа небольшой, но довольно уютный зал. Пахнет вкусно. Людей немного, точнее, кроме них, всего трое. Вертлявый официант появился из ниоткуда, с блокнотиком в руке и полотенцем на предплечье: «Чего изволите?» Товарищ старший лейтенант в тот вечер изволил все вкусное, что было в меню, бутылочку вина для дамы и лафитник «Столичной» для себя. Правда, предварительно попросил отнести в машину, что у входа, большой бутерброд с ветчиной и бутылку лимонада.

Не «Максим», конечно, но готовят прилично. Бессонов молча налил Шуре в фужер шампанского, себе в рюмку водки. Встал.

– Милая моя Саша. Безмерно рад, что впервые со дня нашего знакомства могу сам угостить тебя. Конечно, это ничто по сравнению с тем, что ты сделала для меня, но поверь, это только начало. За тебя, моя любовь.

Александре были бесконечно приятны слова, но какой-то злыдень-надзиратель внутри пищал: «А ему можно? Голова потом не поедет?» Увидев, что Павел только пригубил водку, успокоилась и, немного стесняясь обилия ножей и вилок, принялась за еду. Чуть погодя спросила:

– Паша, не хочешь обмыть награды?

– Обилие наград обесценивает их значимость. Мне «Отвага» как-то родней и ближе. Очень дорого досталась, достойна быть опущена в благородный напиток в соответствующей обстановке…

– По-моему, ты не прав. Тебе и эти награды не за шарканье ножкой по ковру вручили. Англичане, по-моему, искренне.

– Вот и ты заметила фальшь… Не верю я нашим союзникам.

– Почему?

– Потому, что знаю изнутри… Оставим этот разговор. Такое впечатление, что мистер Стэндли сидит за этим столом. Я его не приглашал. Давай за судьбу, удачу, божий промысел, который свел нас на пыльной дороге…

Долго Павел с Александрой «уговаривали» свои напитки, смакуя блюда и ведя бесконечные разговоры. Совсем как в мирное время. Не знали они, да что они, даже Поскребышев не знал, что в этот самый момент в кабинете Сталина рождался замысел самой грандиозной операции за всю историю Второй мировой войны под названием «Уран». Им еще предстоит принять в ней самое непосредственное участие. А пока они наслаждались миром, тишиной и обществом друг друга.

* * *

Каждый день Александра открывала в своем возлюбленном что-то новое. Он оказался великолепным рассказчиком. Шура смеялась и плакала. Казалось, она знала каждый день его жизни и всех его близких. Причем он не только рассказывал, он изображал их в таких подробностях, что, встреть их завтра, Александра без труда узнала и нашла бы с ними общие темы для разговора.

Однажды Павел прочел стихи сестры и свой ответ ей тоже в стихотворной форме. Саша, любительница и знаток творчества Блока и Есенина, была поражена.

– И твоя сестра нигде не печатается?

– Что ты! Записывает в свои девичьи дневники и только.

– А у тебя, случайно, нет псевдонима?

В тот вечер Бессонов поразил ее больше всего. В госпиталь приехали пионеры и давали в палатах раненых импровизированный концерт. К Бесу зашли трое – аккордеонист, пионерка и совсем маленький мальчик без пионерского галстука. Девочка звонким голосом поблагодарила раненых воинов за храбрость и мужество, пожелала им скорейшего выздоровления и прочла стихотворение.

Шура следила за реакцией мужа и поразилась, с каким вниманием он слушал.

Потом слово взял маленький Иван Безымянный. Он не читал. Он запел «Вставай, страна огромная…» тонким, ясным и удивительно сильным голосом. Немного картавил, но это нисколько не портило песню. Павел смотрел на него как завороженный, закрыл рот рукой, а когда дошло до третьего куплета, встал и отвернулся к окну. Его плечи сотрясали беззвучные рыдания.

Шура быстро вручила артистам по шоколадке и выпроводила из палаты – не должны дети видеть, как плачут герои.

– Все, все… Успокойся, – она гладила бесстрашного Беса по спине. – Они ушли…

– Ты слышала? Нет, ты слышала? Разве можно что-то добавить или отнять? Какой гений заглянул мне в душу и выразил все в этой песне.

– Александров и Лебедев-Кумач.

– Поразительно… И эта фашистская мразь мечтает победить такой народ?!

«Неужели это тот несгибаемый и твердый как скала Бессонов, которого она знала и любила?» – думала Александра.

Однако это открытие лишь укрепило ее чувство.

* * *

Нет более благоприятного времени для зарождения и расцвета криминала, чем время смуты, общественных катаклизмов и угрозы оккупации. Когда в ноябре 1941 года передовые отряды фашистов в бинокль рассматривали центр Москвы, а из города полным ходом шла эвакуация, бандитизм расцвел пышным цветом.

Сиплый, он же Михайлов Петр Антонович, недавно вышедший из колонии, посчитал, что его час настал. Имел он на то и свой опыт, три ходки чего-то да стоили, и опытных воров в колонии он внимательно слушал.

– К нашим ногам ложится Москва, – втолковывал он своим подручным. – Пока новая власть разберется что к чему, мы должны свою долю получить. Только не зевай…

И они старались. Грабили магазины, склады, машины с эвакуируемыми, просто богато одетых прохожих. Даже на фоне тяжелейшей криминальной обстановки в столице они отличались наглостью и жестокостью. Стреляли, не задумываясь, не только в охрану, но и в тех, кто не хотел отдавать честно заработанного, и в случайных свидетелей. Сыщики МУРа валились с ног, но изворотливый и хитрый Сиплый всегда в последний момент успевал замести следы.

– Я заговоренный, в меня фарт влюбленный, – любил он говаривать подельникам.

И действительно, казалось, все, обложили, бежать некуда, но звериное чутье раз за разом выручало Сиплого. Сам уходил и бандитов своих спасал.

– Сегодня зайдем к «Коту», надо ему жирок спустить… – потом повернулся к недавно примкнувшему к банде дезертиру: – Борзый, еще раз предупреждаю, пока деньги и рыжье не собрал, шмалять не начинай.

– Я что, я ничего…

– Я предупредил. Пальцы поотрубаю…

* * *

Для Павла с Александрой тянулись бесконечные дни ожидания. Процедуры, лечебная физкультура, прогулки… Но чем крепче становился Бессонов физически, тем больше он тосковал нравственно. Его деятельная натура изнывала и требовала действий. Внешне никто не ограничивал их в свободе. Хотите спите, хотите гуляйте, но только до КПП. Если дальше – на машине. Что-нибудь надо – сейчас привезем. В ресторан? Закажите, что хотите, сейчас доставим… Этот ласковый арест давил морально и требовал выхода. Шурка спасалась тем, что обновила гардероб себе и мужу. Бес перешел к собственным тренировкам, совершал пробежки по парку, висел на перекладине и сверлил планету своим пальцем. Словом, готовился. После одной из таких тренировок Александра и затеяла этот разговор:

– Вижу, Паша, приходишь в норму. Готовишься к полетам?

– А как же, дорогая!

– Тогда ответь: твой последний полет у нас, когда ты изрешеченный еле вернулся, что это было? – Бес только вздохнул и ничего не сказал. Шура сама продолжила: – Неужели из-за того, что я не согласилась замуж?

– Мне никогда еще два раза подряд не отказывали…

– Дурачина мой любимый! Ты не представляешь, как мне хотелось и хочется быть с тобой. Даже не знаю, как рассказать…

– Говори, как есть…

– Мне, комсомолке, стыдно признаться, но я боюсь цыганки…

– Приехали…

– Помолчи. Схватила одна такая меня за руку на вокзале и понесла свое обычное: «Ручку позолоти… Всю правду скажу…». Ну, я руку вырвала, хотела послать, а она в кофту вцепилась, своими черными глазищами смотрит и говорит: «Не ходи за летчика, вдовой станешь…» Рассмеялась я тогда ей в лицо, а у самой свадьба через неделю и именно с летчиком. Никому ничего не сказала. С Колей, моим женихом, договорились: он утром на вылет, я в парикмахерскую, встречаемся в ЗАГСе. Так в свадебном платье и приехала в морг…

– Мне никто не рассказывал, прости.

– Да я сама тебе первому все рассказала. Я слишком тебя люблю, боюсь даже мысли – потерять.

– Черт с ним, с ЗАГСом. Мало ли что люди на бумаге пишут. Зайдем в храм, пусть батюшка благословит…

– Мне стыдно в церковь, – смутилась Александра.

– В цыганку верить не стыдно, а в Бога – стыдно? Впрочем, как хочешь, – словно вспомнив что-то важное, Бес заговорщически спросил: – А не посетить ли нам «Кота»?

– А почему бы и нет? – легко согласилась дама.

Все остальное – в жанре детектива. Отказ от ужина, уход на прогулку, незаметная дыра в дальнем углу парка – и вот они уже в заветном полуподвальчике. Такой же практически пустой зал. Пока официант сервировал стол и разливал вино по бокалам, Бес привычно смотрел на вход и зачем-то рылся в кармане. Неожиданно, как факир, достал коробочку и положил перед Александрой.

– Милая Саша. Три месяца я тебя зову своей женой, а у тебя даже колечка нет. Прими, пожалуйста, и носи просто как знак моей любви.

Бес надел колечко зардевшейся Шуре, потянулся к руке губами, но неожиданно отпрянул, схватил салфетку с колен и прикрыл ею что-то на столе.

– Всем сидеть! Руки на стол! – дурным голосом заорал ворвавшийся в зал огромный тип с «наганом» в руке. – Деньги, драгоценности на стол!

– Деньги, икру, коньяк в сумку, быстро! – орал другой, направив пистолет на буфетчицу.

Третий в надвинутой на самые глаза кепке ничего не орал. Он плотно закрыл входную дверь и, поводя пистолетом, контролировал гардеробщика и выход с кухни.

Бес показал первому налетчику чистые ладони и полез в карман. Достал двумя пальцами кошелек и бросил на стол.

– Я сказал – «драгоценности»! Скажи своей сучке, пусть снимет серьги и кольцо.

– Зря вы так сказали, – все тем же почти равнодушным голосом проговорил Бес.

В миг, когда рука бандита потянулась к Александре, скомкал салфетку и бросил ему в лицо. Тот инстинктивно отшатнулся, грянул выстрел – в лоб бандиту угодила пуля. Даже Шура не заметила, как в руке Павла оказался пистолет. Вслед за первым практически без паузы прозвучали еще два выстрела, и два других налетчика осели кулями там, где стояли. Замерший истуканом у стены официант сделал движение, но Павел предостерег:

– Стоять! – показал пистолетом на первого громилу и попросил: – В левом кармане пальто мой кошелек. Достаньте и возьмите себе, сколько мы должны.

Официант дрожащими руками стал ощупывать труп.

– И еще, дорогой. Если наши приметы появятся в милиции, я вернусь. Вы можете это доходчиво объяснить остальным сотрудникам?

– Да. Обязательно. Не беспокойтесь.

– Хорошо. Такой вечер испортили, сволочи. Пойдем, дорогая, здесь не прибрано.

Бес первым вышел на улицу. Огляделся. Только после этого позволил выйти Александре. К ней вернулся дар речи:

– Меня трясет… Что теперь будет, Паша?

– Сейчас пролезем в дырку и пойдем спать. Нас здесь не было, – он взял Александру за руку, повернул к себе и убежденно сказал: – Эти мерзавцы получили, что заслужили.

– Может, стоило остаться и рассказать.

– Кому? Впрочем, можем вернуться. Но есть хорошие люди, которых мы можем подставить.

– Кого?

– Василия, начальника местной охраны, особиста, начальника госпиталя, да мало ли кого еще, – чуть позже, когда они пролезли в дыру, добавил: – Мне самому это все омерзительно, но жизнь иногда не оставляет выбора – либо ты, либо тебя. И хватит об этом…

* * *

Утром в парке было на диво хорошо. Осень щедро делилась последним теплом. Золотая листва шуршала под ногами, светило солнышко, о чем-то спорили вороны. Тормунов нашел их на заветной скамейке в дальнем углу. Молча подошел, присел рядом.

– Есть хорошие новости, Вася? – спросила Александра.

– Смотря для кого, – неопределенно ответил водитель.

– Для нас, конечно, для кого же еще?

– Для бандитов Сиплого и его самого новости так себе…

– Какого Сиплого?

– Того, что у дверей стоял… Бандит в Москве знаменитый.

– Каких дверей? – вмешался Бессонов.

– Ну – дети малые! В ресторан захотели, я бы подстраховал, как в прошлый раз. Так нет, сами поперлись, а, не дай бог, что случилось бы!

– Василий, как вы узнали? – обреченно спросил Павел.

– Почитал сводку по городу. Сопоставил. На ужин не пришли. Надели цивильное и исчезли при помощи дыры, известной последней кухарке госпиталя. Ресторан знают только этот, сам познакомил. Пули и гильзы от «ТТ». В лечебный корпус вернулись через двадцать минут после стрельбы… Продолжить?

– Достаточно.

– Вот и я говорю – достаточно.

– Простите, Василий. Больше не повторится.

Тот снисходительно посмотрел, как смотрит учитель на нашкодивших школьников, и спросил:

– Хотите знать, почему до сих пор вас следователи не допрашивают?

– Конечно, – легко согласилась Александра.

– Неделю назад Сиплый их оперативника зарезал. Двое других – рецидивисты с биографией. Не на один вышак заработали. Поэтому они благодарны снайперу.

– Какому снайперу? – уже не удержался Бессонов.

– Да вам, Пал Григорьевич. Три выстрела – два в лоб, один в глаз. Вот они и нарекли стрелка снайпером.

– Что они знают про снайперов! «В глаз» для меня – промах.

– Не понял?

– С места по неподвижной цели вам и школяр попадет. У вас монета есть?

– Да. Вот гривенник…

– Можете подбросить. Невысоко.

Василий, оглядевшись вокруг, подбросил монету. Бес успел выхватить пистолет и выстрелил. Монета на землю не упала. Зато довольно быстро прибежала охрана.

– Все нормально. Случайно товарищ забыл поставить на предохранитель, – сказал Василий, продолжая с изумлением смотреть на больного. – Вы что, в монету попали?!

– Хотите повторить?

– Спасибо, достаточно. Нас учили скоротечным огневым контактам выдающиеся мастера. Но такого даже они не показывали. Вашу оперативку надо бы дополнить…

– Если бы дали «наган», как я просил, промаха бы не было, – почти с досадой сказал Павел.

– Может, поделитесь, в чем вы еще уникум?

– Рад бы, но пока это все. Могу только летать и немного стрелять…

– Не верьте ему, – вмешалась Александра. – Он уникален во всем, что делает. Можете мне поверить на слово.

* * *

Вызов пришел неожиданно. Когда они собирались на вечернюю прогулку, появился Тормунов. Дал время на сборы. Придирчиво осмотрел обоих и попросил Бессонова отдать ему на время пистолет.

Сталин работал на ближней даче. Несколько проверок по дороге и непосредственно на въезде. Приехали за полночь. Вошли. Простая, если не сказать спартанская обстановка. Хозяин встал из-за стола и поздоровался за руку сначала с Александрой, затем с Павлом. Очень внимательно осмотрел его с ног до головы. Задержался на лице и шраме.

– Это у вас при защите конвоя?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Как вы себя чувствуете?

– Благодарю. Отлично.

– Чаю хотите?

– Давайте я схожу, – Шура подорвалась со стула.

Сталин улыбнулся:

– Думаю, товарищ Поскребышев справится.

И действительно, буквально через минуту дверь распахнулась, и невысокая женщина в белоснежном фартуке внесла на блестящем подносе три стакана в массивных подстаканниках, сахар, несколько пиалок с сухариками и сухофруктами. Сталин положил трубку и помешал ложкой в стакане.

– Не буду мучить вас расспросами, только уточню: вы – дворянин, к нам прибыли из Франции через Тегеран?

– Так точно.

– Мама с сестрой остались там?

– Да.

– В первый же вылет сбили трех асов из личной эскадрильи Геринга – это правда?

– Так точно.

– Три «юнкерса» при защите переправы Родимцева через Волгу – это вы?

– Так точно.

– Четыре «юнкерса» и отбитый налет на Саратовский авиазавод – это вы?

– Частично…

– Но двенадцать торпедоносцев полностью ваши?

– Не считал. Наверное…

– Вы очень скромный человек, товарищ Бессонов. Каждый из подвигов, что я перечислил, заслуживает Героя. А последний позволил сохранить нам полярные конвои, хотя союзники уже были готовы их свернуть. Не представляете, что они сегодня значат для страны, – Сталин еще раз посмотрел на гостя. – А почему у вас только медаль и орден? А где, кстати, американская и английская награды?

– Иностранных не ношу. Только советские.

– Вы же советскую власть не любите.

– Власти нужна лояльность, а не любовь. Люблю же я Родину и вот эту женщину. Люблю маму с сестрой. За них и сражаюсь, товарищ Сталин. Награды, как и звания, для меня не самоцель. Как вижу, и для вас.

– Вы смелый человек. Я это уважаю. Тогда расскажите, чего вы хотите?

– Бить фашистов.

– Хорошо, товарищ Бессонов. Несправедливость мы поправим. Очень хорошо, что вы с женой. Будет с кем быстро посоветоваться. Вы готовы принять ваш родной истребительный полк?

– У нас блестящий командир полка майор Павлов.

– Сбит вчера… Живой, но лечиться будет долго.

Сталин закурил. Чай остыл. Шура молчала, но на взгляд Беса ответила кивком головы, что не осталось незамеченным со стороны хозяина кабинета. Значит, решение только за мужчиной. Так и должно быть в настоящей семье. Пауза затянулась. Бессонов встал и четко ответил:

– Я готов. Искренне благодарю за доверие. Две просьбы, если позволите.

– Говорите…

– У меня не завершены дела на заводе.

– Хорошо… Залетите в Саратов на один день.

– И второе, я – пилот. Я с земли руководить не умею.

– Научитесь. Летать будете в исключительных случаях. Не сомневаюсь, что вы справитесь, товарищ подполковник.

– Простите… старший лейтенант.

– Были… Приказы и предписания получите у Поскребышева. Задачи предстоят грандиозные. Мы на вас очень надеемся, товарищ Бессонов.

– Клянусь честью, не подведу.

– И в заключение нашего разговора, вы неправы, когда сказали, что мама с сестрой во Франции. Вот уже неделя как они в Швейцарии. Воюйте спокойно, товарищ Бессонов. Или уже можно Оболенский?

– После победы разберемся, товарищ Сталин. Еще раз благодарю за заботу и доверие.

* * *

…В машине почти всю дорогу никто не проронил ни слова. Перед самым госпиталем Бессонов спросил:

– Почему у Ивана такая странная фамилия – Безымянный?

Спрашивал он Александру, но ответил Василий, хотя вмешиваться в разговоры пассажиров для него было табу. Но пауза затянулась, и он решил помочь:

– Известная практика детдомов, Павел Григорьевич, когда привозят сирот, не знающих, как их зовут. Неизвестный, Непомнящий, Бесфамильный…

– Вы, Василий, могли бы узнать, где находится этот детдом?

– Завтра доложу.

В это время Шура крепко сжала руку Бессонову, постаралась заглянуть ему в глаза.

– Ты думаешь о том же, о чем и я?

* * *

– Покажите документы, – строго сказала директор детского дома, куда Павел и Александра прибыли на следующее утро. Она была дама видная, уверенная в себе и напоминала тех кастелянш, которые готовы пышной грудью перекрыть дорогу любым проходимцам.

Повертела в руках красноармейские книжки, положила на край стола и строго, как своих подопечных, осмотрела сверху вниз, чуть наклонив голову набок. – И чего вы хотите, товарищ Бессонов?

– Простите, не знаю вашего имени-отчества…

– Громова Людмила Карловна.

– Очень приятно, – Бес галантно поклонился. – Людмила Карловна, мы прибыли к вам по вопросу усыновления вашего воспитанника Безымянного Ивана.

– Кто именно из вас будет усыновителем?

– Мы оба.

– Я по документам не заметила, что вы «оба» имеете на это право. Военные, фамилии разные, отметки о браке отсутствуют… А проживаете вы, кстати, где?

«Попались, – подумал Павел. – Не рассказывать же ей про дом в Марселе».

– В Саратове, в общежитии авиационного завода, – нашлась Шура.

– Допустим… А Иван согласен?

– Представляете, уважаемая Людмила Карловна, каково бы было мальчику, если бы он согласился, а вы отказали. И потом, мы очень рассчитываем на вашу помощь, – сказал Бессонов.

– Что сразу думаете о мальчике, это хорошо, – подобрела директор. – Но я должна быть уверена, что ему с вами будет лучше. Здесь он одет, накормлен, под присмотром и в относительной безопасности. Существуют формальности, которые я обязана соблюдать.

– Какие?

– Например, я вижу вас первый раз. Показали бы характеристики с места работы…

Шура встала, подошла к Павлу и попросила его подождать за дверью. Потом взяла стул, решительно подвинула его вплотную к директору.

Бессонов не слышал разговора, но по блеску в глазах Александры понял, что разговор будет еще тот. Он закрыл дверь в кабинет, отошел к окну, прижался коленями к едва теплым батареям и стал рассматривать двор, по которому ветер гонял первую поземку.

За спиной послышались шаги, и он увидел небольшой отряд ребят, которые под руководством пожилой нянечки шествовали по коридору, взявшись за руки. Последним шел Иван. Воспоминания об их первой встрече нахлынули волной, спазмы сдавили горло.

– Ваня! – буквально просипел Павел, и весь строй как по команде замер. Нянечка тоже остановилась и с интересом посмотрела на военного. Тот присел, протянул руки к мальчику и неожиданно для самого себя сказал: – Иван, я за тобой.

– А вы кто? – робко спросил мальчуган, делая несмелый шаг навстречу.

– Я твой отец, неужели забыл?

Одним прыжком малыш бросился ему на шею и крепко обвил ее своими маленькими ручками.

– Папка! Папка! Я знал… Я говолил… Как же я ждал тебя…

Дети загалдели, нянечка поднесла платок к глазам. У Беса слезы буквально брызнули из глаз, Иван вытирал их и повторял:

– Не плачь… Я нашелся…

Эту картину из открытой двери директорского кабинета наблюдали две женщины, вышедшие на шум. Иван повернулся к ним и прокричал:

– Людмила Калловна, мой папка нашелся!

Та заметно смутилась:

– Я вижу, уважаемый Павел Григорьевич, вам моя помощь не нужна, – она посмотрела на нянечку и обратилась к строю: – Дети, проходим в класс. А вы, – взгляд на мужчин, – давайте в кабинет.

Иван так и не отпускал шею Бессонова, словно боялся снова потерять его. С трудом Павел поставил его на пол и повернул лицом к Александре.

– Вань, посмотри… Неужели не узнаешь?

– Мама? – робко спросил мальчик.

– Мама, мама, – подтвердил новоиспеченный отец.

Через мгновение уже Шура была зажата маленькими тисками.

Директор села на стул, выдержала паузу и строго сказала:

– Иван! Оказывается, никакой ты не Безымянный. Бессонов твоя фамилия. Запомни!

* * *

О том, что Бессонов без вести пропал во время испытательного полета где-то на севере, не обсудили только самые равнодушные. Таких было мало, потому как радость и горе делилось тогда между людьми поровну. Потом дошли смутные слухи о его подвиге. К горечи потери теперь примешалась гордость. «Да, наш… Нормальный мужик… Лично с ним ручкался…» Еще позже забрезжила надежда.

Слух о том, что он прилетел живой-здоровый вместе с женой и сыном и что они сейчас в «гнезде», разлетелся по заводу с быстротой молнии. Там уже собрались не только испытатели, инженеры и технари, но и женщины, и вездесущие пацаны.

Как вихрь ворвался Косых:

– Товарищ старший лейтенант, за время вашего отсутствия происшествий не случилось! А ваш самолет отправили на фронт, – виновато закончил он.

– Иди сюда, мой дорогой нянька, – протянул руки Бессонов, – дай обниму!

– Почему он нянька? Лазве бывают такие няньки? – стал шептать на ухо матери Ваня.

Павел подвел Косых к сыну и представил:

– Знакомьтесь, это мой механик, для самолета – нянька, Александр Косых, а это мой сын – Иван Бессонов.

Таких представлений было много. Очень много. Все с любопытством рассматривали жену и сына, с удовольствием представлялись, трясли руки и совали пацану все, чем были богаты. Шура с Иваном были ошарашены радушием, с каким встретили Павла на заводе. А народ все шел, в «гнезде» не протолкнуться. Некоторые через открытую дверь вытягивали голову, чтобы просто увидеть и убедиться, что это он, их героический Бес.

– Пустите, я тоже хочу… – вместе с Вишневским в дверь протиснулся директор завода. – Ну, здравствуй, дорогой Павел Григорьевич, с возвращением тебя! – он крепко обнял Беса, похлопал по спине, потом резко отстранился: – А это кто с тобой?

– Это моя семья, Израиль Соломонович, жена Александра и сын Иван.

– Безмерно рад. И вижу, что не один я. Пока поговорите здесь, а в обед ко мне. Непременно все вместе. Сан Саныч, вы отвечаете.

И так же быстро, как появился, директор исчез.

Только сейчас у Беса появилась возможность пообщаться с Вишневским:

– Здравия желаю, товарищ командир.

– Здравствуй, дорогой Павел Григорьевич. Спасибо, что вернулся. Как же я рад!

Снова объятия, похлопывания по спине, да с такой силой, словно собирались вытрясти друг из друга душу. Однако находились и те, кто даже в такой момент пытались протиснуться и привлечь к себе внимание. Вишневский оглянулся и скомандовал:

– Эй, на берегу! Хватай мешки, вокзал отходит! Остались только летчики, всем остальным – спасибо и до новых встреч!

Народ с неохотой стал освобождать помещение. Однако светлая радость все-таки сияла в глазах у каждого, а на устах не смолкало: «Вчера наши вломили фрицам под Сталинградом, а сегодня Бес вернулся! Во поперло!»

Павел позвал Косых:

– Саша, возьми Ивана, покажи ему самолет… В общем, введи в курс дела…

– Есть, товарищ старший лейтенант.

Когда за ними закрылась дверь, все молча расселись за большим столом, как привыкли при разборе полетов, и вопросительно уставились на Бессонова. Было прохладно, куртки никто не снимал. Вишневский кратко начал:

– Ну и…

Павел глянул на Шуру и попросил:

– Дорогая, достань из чемодана, что мы приготовили, – потом окинул взглядом присутствующих: – Прежде чем докладывать, я должен представиться. Коля, принеси, пожалуйста, кружки.

Через минуту бутылка «Арарата», бутерброды с колбасой и кружки стояли на столе. Разлили. Бес вынул из кармана три «шпалы» и опустил их в свою кружку:

– Командир истребительного авиационного полка подполковник Бессонов, представляюсь по случаю назначения на должность и получения воинского звания.

Выпил, достал зубами знаки из кружки, вновь положил в карман. В помещении воцарилась тишина. Гробовая. Первым пришел в себя Вишневский:

– Ну ты, Бес, даешь!

– Попрошу выпить и наполнить вновь, – спокойно продолжил Павел. Когда все выполнили команду, встал и, глядя на Шуру, сказал: – А этот тост за мою спасительницу и мою жену Александру. Прошу любить и жаловать!

Выпил первым, подошел, поцеловал жене руку и сел рядом. Пока остальные опрокидывали кружки и заедали бутербродами, продолжил:

– А теперь собственно доклад. Испытывал баки при встрече конвоя союзников в Заполярье. Когда увидели торпедоносцы, оказалось, что у меня одного топливо только и осталось. Пока валил их при подходе к кораблям, повредили бак. Пришлось садиться на воду. Удовольствие, скажу вам, ниже среднего. Кстати, я все думал, в чем дело, и, кажется, нашел ошибку.

– Ну и…

– Нельзя отстегиваться заранее. Тогда бы и голову не разбил, и сознание не потерял, и успел бы вылезти из кабины, пока самолет тонул. Только…

– Что только?

– Испытывать надо все же где потеплей…

Летчики заулыбались.

– Заметили? Бес в своем репертуаре: ни слова про сбитые – сами попадали, – прокомментировал Вишневский.

– Помог немного, Сан Саныч, врать не буду, – добродушно согласился Павел. – Ну, а дальше расспрашивайте Александру. Как она меня нашла и с того света вытащила.

Взгляды присутствующих устремились на скромно сидящую Шуру.

* * *

– Вы были на даче у Сталина? – удивился директор Левин во время обеда.

– Буквально позавчера, – подтвердила Александра. – Он угостил нас чаем и лично дал разрешение на сутки залететь на завод.

– Как он?

– Здоров, энергичен и очень внимателен…

– На меня он произвел очень сильное впечатление, – вступил в разговор Бессонов. – Решая задачи планетарного масштаба, он видит проблемы обычного человека и участвует в них. Удивительно. И еще – он говорит гораздо меньше, чем знает.

– Мне это знакомо, – улыбнулся Левин. – Вы кушайте, не стесняйтесь. Теперь скажите на милость, зачем вам понадобился этот день?

– Вернуть долги, – ответил Бессонов. – Да и не попрощаться с моей стороны было бы невежливо.

– Мы бы поняли – война!

– Извините, кроме всего прочего, есть еще просьба, Израиль Соломонович.

– Говорите, Павел Григорьевич.

– Мы с Александрой познакомились на фронте и с радостью вернулись бы туда. Но вчера у нас появился сын – Иван. Он уже побывал под бомбежками, потерял родных и память. Во второй раз рисковать им с нашей стороны было бы нехорошо. В глубокий тыл не поедет жена. Отсюда просьба – не найдется ли у вас работы?

– Можно было и не объяснять, я все понимаю. Ответ такой – с удовольствием! Во-первых, мне каждая пара рук – до зарезу. А во-вторых, это значит, что вы, Павел Григорьевич, не забудете дорожку к нам, а это дорогого стоит. Можете мне поверить на слово.

– Спасибо, от души. Мы вас не подведем.

– Не сомневаюсь и вашу просьбу воспринимаю как подарок. Поэтому и завод для вас кое-что приготовил. Пройдемте…

Пока шли по коридорам заводоуправления, все, кто попадался навстречу, не только приветствовали, но и старались подойти и поздороваться с Бессоновым за руку. На что директор заметил:

– Уважают вас люди, Пал Григорьевич…

Спустились на территорию, прошли к одному из ангаров. Двое рабочих распахнули ворота. Внутри несколько новеньких «Яков», один из которых накрыт перкалем, сшитым из нескольких парашютов.

– Помогите, Сан Саныч, – обратился Левин к Вишневскому.

Тот потянул за шнурок, и перкаль плавно стек на бетонный пол. Взору открылся новейший «Як», на фюзеляже которого красовалась эмблема с изображением черта, который молнией поражал самолет со свастикой. Что-то неуловимое в выражении его лица или морды походило на… Бессонова.

– А похож, – сказал Вишневский.

Шура тихонечко захихикала. Но Бес не слушал, он уже был на крыле, отбросил фонарь и руками шарил по тумблерам, рычагам и флажкам. Радостно повернулся к директору:

– Спасибо, дорогой Израиль Соломонович. Не поверите, но до сих пор у меня не было своего, в смысле закрепленного за мной борта. Все кого-то подменял или новые обкатывал!

– Теперь есть. «Як-1 Б»! Это лучшее, что мы когда-либо делали. По вашему заказу: двигатель почти на двести лошадей мощнее. Вместо ШКАСа – «Утес»! Берегите друг друга.

– Я его облетал, но до ума, Пал Григорьевич, доведешь сам. Новый мотор – чудо! Все твои предложения – здесь. Даже те, что в серию еще не пошли. Эмблема – подарок от нашего художника.

– У меня сердце колотится – хочется опробовать…

– Это уже без меня, – сказал Левин. – Я с удовольствием переговорю с Александрой Васильевной тет-а-тет. Кстати, а где Иван?

– Изучает завод…

– Это – дело. Надеюсь, и ему найдется работа по силам.

Именно в этот момент в ангар заявились Сашка Косых и Иван Бессонов. По тому, как хлопцы общались между собой, можно было подумать, что друганы они старинные. По росту, правда, сильно различались, но в авиации оба уже доки.

– Посмотли, какой, – ахнул Иван, увидев именной самолет.

– Это твоего бати… Задаст он на нем фрицам, – объяснял Косых, не замечая окружающих.

– ПКБэСНБэ! – вдруг громко выдал Иван.

Окружающие переглянулись. Косых смутился. Бес заметно покраснел. Зато директор решил воспользоваться моментом:

– Вань, что такое ты сказал?

– Сынок, молчать! – неожиданно подал команду Павел Григорьевич. – Это тайна, никому не говори, особенно маме…

Часть 2

Зима на Волге еще не наступила. Истребители наглухо прикованы к земле. После затяжных осенних дождей земля превратилась в малопроходимое болото, насыпная взлетная полоса набрала влаги и не держала «Яки» при посадке. Взлететь и сесть можно было только в течение пары часов под утро, когда за ночь хоть немного подмораживало.

Бессонов прибыл в полк, когда еще толком не рассвело. За ним сели еще три «Яка», которые яркими пятнами выделялись на фоне пожухлой, местами заметенной поземкой травы. «Надо передать на завод, чтобы изменили цвет краски», – подумал экс-испытатель, откинул фонарь и огляделся вокруг. Заранее о прилете не предупреждал, запросил посадку лишь при подходе, поэтому отсутствие встречающих воспринял как должное.

Технари зашевелились первыми, подошли и сразу уставились на эмблему. Смеялись, цокали языками от восхищения. Только после этого обратили внимание на Бессонова, помогли снять парашют и скупо выразили радость:

– С прибытием, Пал Григорьевич…

Тот с удовольствием пожимал протянутые руки и через головы нянек кого-то искал. Нехороший холодок опустился вниз живота. Старшина Охрименко поймал взгляд и пробурчал:

– Нэ шукайте. Хрэнов нэдилю из землянкы нэ выходыть.

– Заболел? Ранен?

– Да хто його знае… С глузду зьихав… Вважае сэбэ вынуватым, шо командыра збылы…

Подошли остальные прибывшие летчики. Посмотрели на растерянного Бессонова. Тот словно очнулся.

– Охрименко, вызови Руденко и организуй прием коней. Через полчаса за летчиками «этажерка» прилетит.

– Зробымо, Пал Грыгоровыч.

Охрименко Иван Богданович – прижимистый хохол был завскладом. Рыжий, конопатый сорокалетний хитрован относился к числу знаковых людей полка, на которых этот полк, собственно, и держался. Носил не очень благозвучный позывной «Мародер». Когда Бессонов первый раз услышал и спросил – почему, получил удивленный ответ: «А кто же! Он же со своими подручными все сбитые и вынужденно севшие наши самолеты препарировал, снимал все более-менее целое и тащил в свое логово. Чистый мародер». Зато у Охрименко было все! Это он почти все самолеты полка оснастил рациями, у него можно было выпросить любую запчасть. Отдавал иногда за бутылку, чаще просто за спасибо, но только обязательно после проверки необходимости и выслушивания неизменного причитания:

– Як що трэба, то Иван Богдановыч, а колы ни, то «Мародэр»!

Наконец от штаба торопливо подошли несколько человек, впереди замполит и Мелешко. Было видно, что они не совсем понимают, как себя вести. Одно дело – Бес вернулся, и совсем другое – прибыл новый командир полка. Очевидно, вспомнив устав, Мелешко сделал шаг вперед:

– Товарищ подполковник, здравия желаю. Исполняющий обязанности командира полка капитан Мелешко.

– Игорь Семенович, если не ошибаюсь? Рад вас видеть.

Бессонов улыбнулся и протянул руку.

– Заместитель командира по политической части майор…

– Простите, не помню имя-отчества, – Бессонов тоже пожал руку. Потом все же спросил: – Погодите, разве не комиссар?

– Андрей Семенович меня зовут. А комиссаров уже две недели как нет, есть замполиты и полное единоначалие.

– Нет так нет. Что еще плохого у нас в полку?

– Почему «еще»? – удивился замполит.

– Полоса раскисла, полк сидит, Хренов чудит, Павлов травмирован… Кстати, как он?

– Повредил позвоночник. Пока не встает, но руки-ноги чувствует. Врачи говорят, месяца через три будет танцевать, – доложил Мелешко.

– Добро. Игорь Семенович, через час соберите заместителей, комэсков и начальников служб, – потом повернулся к замполиту: – А вы, Андрей Семенович, организуйте завтрак для моих попутчиков. Я пока навещу болезного.

– Ходил я к нему, – проговорил замполит, – по-моему, без толку.

– Я все же, с вашего разрешения, попробую, – ответил Бес.

* * *

В прокуренной землянке Хренова стоял сумрак и приторный запах давно не проветриваемого помещения. Хозяин лежал на спине и дымил папиросой. Бессонов не стал закрывать за собой дверь. На столе тарелка, хлеб, стакан киселя. Все не тронуто. Банка из-под тушенки набита окурками. Хренов, небритый и похудевший, равнодушно скользнул взглядом:

– Ты, что ли, Бес?

– Я, Алексей Михайлович. Здорово.

– Здоровей видали…

– Не думал, что все так грустно… Оторви задницу, встань, давай по-человечески поздороваемся.

– Отстань… Не до тебя.

– Ну, не хочешь по-дружески, черт с тобой. – Бессонов рявкнул так, что было слышно на всю техзону: – Старшина Хренов! Встать! Смирно!

Старшина поднялся, уставился на Беса, как будто первый раз его увидел.

– Ты чего?

– Раз на то пошло, не «ты», а «вы». С командиром полка разговариваете, товарищ старшина. Извольте соответствовать.

Взгляд старшины прояснился, появилась осмысленность и даже удивление. Руки сами потянулись и застегнули верхнюю пуговицу на гимнастерке. Бессонов не стал затягивать паузу и продолжил напор:

– Почему самолетом командира полка занимается банда Охрименко, а не закрепленный за ним старший механик полка старшина Хренов?! Пока вы здесь прохлаждаетесь, они там, гляди, чего и открутят.

Бессонов даже представить себе не мог, какой сильный аргумент он привел. Два старшины, два лютых друга давно соперничали в техзоне за лидерство, никогда не упускали возможность уесть друг друга. Говорят, и кличка «Мародер» – дело рук, точнее языка, Хренова. Однако была одна договоренность – никогда не пересекать границ зон влияния. Охрименко у боевых самолетов – это конец, чума, последний день Помпеи! Хренов схватил телогрейку, надел шапку и как ужаленный ломанулся к выходу. Бессонов остановил:

– Стоять! – Старшина замер. Бес притянул его к себе, обнял и похлопал по спине: – Ожил, чертяка. Другое дело. Дуй, разбирайся, а вечером поговорим. Не возражаешь?

– Никак нет! – Хренов опустил голову. – Прости, Павел Григорьевич, сам не понимаю, что со мной.

– С тобой, думаю, все нормально. Проветрись и подумай, что, как и почему. Без эмоций. Чисто технически. Прорвемся, брат.

– Ты правда – командир?

– Пока одно название. Думал, ты мне поможешь им стать.

– Тебе поможешь… Я чуть не оглох, когда ты тут рявкнул.

– Это я специально в лечебных целях. Дурное дело – нехитрое. – Бессонов внимательно заглянул в глаза друга. – Иди посмотри, какой мне подарок на заводе сделали. А я пошел полк принимать…

Выйдя из землянки, Бессонов направился в штаб, а Хренов – рысцой на стоянку самолетов, где его с радостью и удивлением приветствовали техники.

* * *

– И что будем делать? – спросил Бессонов после привычных докладов заместителей и начальников служб. – Комендант, что с полосой? Надеюсь, не собираетесь ждать морозов.

Поднялся грузный майор, на петлицах эмблема инженерных войск.

– Нам бы каток… Заявку я подал, но никакого ответа.

– И не будет. Отсутствие отлива – наша недоработка и наша забота. Нам ее и решать. Точнее вам. Не мне, летчику, учить вас восстанавливать полосу. Засыпайте бочки щебнем, приваривайте оглобли и катайте, хоть трактором, хоть вручную. Даю сутки. Держать истребительный полк на земле – это преступление. А у каждого преступления есть конкретные виновные. Понимаете? Свободны. Руденко…

– Я, товарищ командир, – помпотех поднялся.

– Поставьте задачу закамуфлировать самолеты. Чай, не на парад прибыли. Краска есть?

– Найдется.

– И еще. Отправьте Маро… простите, Охрименко прошерстить ближайшие колхозы. Они чем-то силос трамбуют. Может, что и осталось.

Вышел и Руденко. Вслед за ним конкретные и понятные задачи получили остальные. Нельзя сказать, что полк спал до появления Бессонова, но буквально в течение нескольких часов жизнь опять забурлила. Когда в помещении остался один Мелешко, Бессонов подсел к нему вплотную и попросил:

– Расскажите, Игорь Семенович, подробно про ваш последний вылет с командиром.

– Меня уже допрашивали…

– Мне как летчику, пожалуйста. Я не прокурор.

– Мы с командиром на рекогносцировку вылетели. А тут пара «мессеров»… Вышли им в хвост, на гашетку, пушка гавкнула и быстро до железки, а ШКАСы молчат. Ну, раньше бывало – пулемет клинит, а тут у двоих сразу… Уходить, но куда там! Командира зацепили, он на вынужденную… Как мог, не дал добить… Хотел таранить, фриц отклонился… А потом за мной… Еле отвертелся… Вызвал пару для прикрытия командира.

– Что с пулеметами?

– Разобрали. Патрон в патроннике, накол гильзы есть, а пуля на месте. Перезарядили. Остальная очередь ушла, только гай зашумел… Со вторым пулеметом такая же история.

– Вы этот патрон сохранили?

– А то! Берегу. Да вот он, – Мелешко достал из кармана патрон.

Бессонов повертел в руке. Патрон как патрон. Внимательно осмотрел маркировку на гильзе. Потряс над ухом.

– А второй?

– Не знаю, я один взял на память.

– Позвольте, оставлю пока себе?

– Какие вопросы, командир!

– Вопросы такие. Не видел на совещании Мыртова. Где он?

– Он уже в дивизии, а замену пока не прислали.

– Никогда бы раньше не подумал, что скажу такое. Он мне нужен.

– Можем связаться по телефону.

– Пока рано… Расследование проводили? Материалы у кого?

– Все у начальника штаба. Мутно и непонятно до такой степени, что Хренов вон даже свихнулся. Волков на подозрении, но доказательств нет.

– А кто ваш нянька?

– Сержант Борзов.

– Давно с вами? Доверяете?

– Сереге? Как себе. Полгода вместе…

– Игорь Семенович, между нами. Вот что нужно сделать…

Бессонов почти шепотом стал что-то втолковывать Мелешко.

Вошел замполит.

– Я извиняюсь, но командир пропустил завтрак, а сейчас уже время обеда.

– Спасибо за заботу, Андрей Семенович. Мы сейчас…

Однако «сейчас» не получилось. За замполитом пошли другие. Кто с докладом, кто с вопросом, кто с предложением. Летчики заходили просто поздороваться. Началась обычная полковая рутина. Только через час Бессонов попросил связать его с комдивом и доложил, что приступил к исполнению служебных обязанностей. Получил пожелания удачи и с головой погрузился в изучение документов, которые принес начальник штаба.

* * *

К вечеру землянка Хренова преобразилась. Проветрено, чисто, на постелях свежее белье, стол протерт – ни пылинки. Даже банка-пепельница куда-то пропала. Вместо нее стоял полевой телефон – командир батальона связи распорядился. Уютно потрескивает дровами самодельная буржуйка. Хозяин, подтянутый, чисто выбритый, с искренней радостью встретил командира.

– Алексей Михайлович, ты подумал, о чем я просил? К чему пришел? – начал разговор Бессонов, когда они сели друг напротив друга.

– Как ни крути, моя вина…

– Стоп! Я не о том. Режь меня на куски – не поверю, что это твоих рук дело. В худшем случае недосмотр. Вопрос, за кем? Кого ты не проконтролировал?

– Пал Григорьевич, ты же знаешь: к самолету и вооружению – только свои.

– Вот и вспомни, кто конкретно в тот день касался пулеметов?

– В том-то и дело, что в тот день никто. Командирский борт до того вылетал недели полторы назад. Обслужили, заправили, загрузили, и стоял он в готовности к взлету в любой момент. Тогда весь полк уходил, когда вернулись, в техзоне кого только не было – и свои, и летчики, и бойцы роты охраны помогали. Они, кстати, патроны и снаряды таскали со склада и ленты снаряжали.

Бессонов достал из кармана патрон и поставил на стол.

– Посмотри…

К его удивлению, Хренов вынул из своего кармана и поставил рядом точно такой же. Совпадал даже номер завода и партия.

– Откуда?

– Мародер ездил на место вынужденной посадки командира. Вынул из пулемета. Заходил, оставил… Я разбирать не стал, но и так понятно, что выхолощенный. Причем не кустарно, на коленке, а вполне профессионально.

– У меня такое же впечатление.

Хренов потянулся в карман, потом, словно о чем-то вспомнив, вынул руку.

– Да кури ты, – сказал Бессонов.

– Неудобно без разрешения.

– Слушай, Алексей Михайлович, давай договоримся на земле. На людях я – командир, ты – подчиненный. Наедине прошу оставаться мне другом и меня считать таковым. Договорились?

– Спасибо, Паша. Боялся, что у тебя голова закружилась.

– Люди добрые, это он мне про голову?! В зеркало давно смотрел? Да смоли ты!

Пока Хренов закуривал, доставал из-под стола пепельницу, Бессонов разложил несколько листов и на одном что-то записывал.

– Еще раз: в тот день к самолету подходил ты, техник Андреев, мастер по авиавооружению Волков и бойцы роты охраны с лентами. Кто конкретно?

– Был еще заправщик, но он к пулеметам никак. А охранников первый раз видел…

– Но видел же! Что запомнилось?

– Солдаты как солдаты… Хотя… Один здоровый, вертлявый, анекдот про Гитлера рассказал…

– Узнаешь?

– Попробую, но не факт. У меня своих дел было навалом, за ними так, вскользь наблюдал.

Бессонов, казалось, не слушал, что-то внимательно читал на одном из листков, обвел несколько слов карандашом и взглянул на Хренова.

– Кажется, что-то есть. Смотри, это объяснительная Борзова. Он готовил «тройку» Мелешко в день вылета. И тоже поминает «солдата из роты охраны»…

– Что теперь?

– Напомни, как Мыртова звали. – Бессонов взял трубку телефона и попросил соединить его с дивизией.

* * *

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – очень официально поздоровался Мыртов, зайдя утром на КП полка. Похудевший, с красными то ли от ветра, то ли от недосыпа глазами.

– Здравствуйте, Виктор Владимирович. Как добрались? Вы завтракали?

– Спасибо, да. Перехватил по дороге.

Бессонов окинул взглядом своих заместителей и комэсков, склонившихся над картой, и дежурного.

– Тогда давайте прогуляемся.

Сырой и промозглый ветер гнал низкую облачность и продувал до костей, околонулевая температура не способствовала длительному пребыванию на свежем воздухе. Уединились у Хренова в землянке.

– Спасибо, Павел Григорьевич, за сообщение. Вы молодцы, что сами не полезли разбираться, – после непродолжительного доклада Бессонова сказал Мыртов. – Судя по патронам, это не вредитель-одиночка. Как бы с его помощью вытащить всю цепочку… Кстати, и у ваших соседей нечто похожее было, только без трагических последствий.

– У меня на языке команда «разрядить и проверить все патроны», но воздержался по единственной причине – не спугнуть. Однако не сегодня завтра пойдут боевые. Не могу посылать в бой людей без уверенности в оружии.

– Тоже правильно. Дайте мне сутки.

– Договорились.

Однако не срослось. У КП ждал командир роты охраны. Седой, сутулый капитан. Подошел, прихрамывая, к командиру с докладом, мол, все прекрасно, «за исключением»!

– Со вчерашнего дня не могу найти ефрейтора Ажбашева. Исчез с оружием прямо с поста. И вот что у него в матрасе нашли…

В раскрытой ладони капитана было восемь патронов к пулемету. Бессонов взял один и посмотрел на маркировку. Встретился глазами с оперуполномоченным.

– Они…

– Что предприняли для поиска и задержания? – спросил Мыртов у командира роты.

– Послал командира взвода с группой. Солдат ушел в сторону большака, на запад. Там следы теряются.

– Давно Ажбашев в роте?

– Прибыл с предписанием из госпиталя в августе.

– Один?

– Нет. Трое их было…

И тут Мыртов удивил Бессонова:

– Павел Григорьевич, идите командуйте полком. Теперь это моя забота. О ходе расследования доложу.

* * *

Бессонов не дошел до КП, развернулся и заглянул в землянку к летчикам. Для второй эскадрильи это стало полной неожиданностью. Шестеро человек в свитерах, а некоторые и в нательных рубахах сидели за столом и играли в карты. Один ковырялся у печки, еще двое лежали на нарах. Накурено похлеще, чем у Хренова. В клубах табачного дыма сразу не признали вошедшего.

Наконец Волков, тщательно разложив в руке карты по мастям, лениво поднял взгляд на вошедшего. Неожиданно для остальных бросил карты на стол и скомандовал:

– Смирно!

Вскочили, руки по швам, в глазах удивление и досада – залетели…

– Вольно, товарищи офицеры, – спокойно сказал Бессонов, снял шапку и сел за стол. – Кто дежурный?

Летчики недоуменно переглянулись: здесь же не рота, чтобы дежурить-дневалить.

– Хорошо, кто старший?

Опять недоуменное переглядывание между двумя «звеньевыми». Наконец один признался:

– Командир первого звена второй эскадрильи лейтенант Волков.

– Распорядитесь, товарищ лейтенант, проветрить помещение, а офицерам занять место за столом, – ровным голосом, скорее, попросил, чем приказал, Бес. – Судя по шестеркам, в дураках изволили остаться?

– Да… вот… погоды нет…

– …а до обеда ждать и ждать. Так?

– Так точно.

Бес собрал со стола разбросанные карты и стал их небрежно тасовать одной рукой, при этом внимательно рассматривая пилотов. После этого попросил:

– Прошу каждого представиться и указать возраст, количество боевых вылетов и число сбитых. Начнем с вас, – он посмотрел на рядом сидящего летчика.

– Лейтенант Горбов. 19 лет. Шесть боевых, ноль сбитых.

– Лейтенант Сухенко. 20 лет. Восемь вылетов. Пока ноль сбитых.

– Сэржант Боридзе. 18 лэт. Прибыл две недели назад. Пока не вылетал…

– Сколько таких, как вы, в полку?

– Шэстэро нас с последнего выпуска…

И только у двадцатиоднолетнего Волкова оказалось три сбитых и еще у двоих по одному.

– Сколько эскадрилья за последние два месяца потеряла своих? – задал следующий вопрос командир полка.

– Троих… нет, четверых, – после небольшой паузы ответил командир первого звена.

Воцарилась пауза. Шрам на лбу и скуле Бессонова заметно побагровел. Ему стоило немалых усилий, чтобы сдержаться.

– Скажите мне, господа пилоты, почему мы потеряли больше, чем сбили?

– Так это бой – или ты, или тебя… Как карта ляжет, – подал голос Горбов.

– Карта ложится, товарищ лейтенант, как игрок пожелает, – ответил Бессонов. Он протянул лейтенанту колоду и попросил: – Сними.

Тот послушно сдвинул половину карт. Бес все так же одной рукой небрежно сбросил сверху по одной три карты ему, три себе. Остальные за столом с интересом наблюдали. Лейтенант положил карты рубашкой вниз. У него оказалось три шестерки. Бес не без доли артистизма по одной открыл свои карты – у него оказалось три туза. Офицеры по-разному выразили восхищение. Сказать, что они были поражены, – ничего не сказать.

– Теперь скажите мне, картежники, каковы шансы у Горбова со мной играть в дурака?

В ответ все дружно рассмеялись.

– Теперь так. Во-первых, в колоде нет двух карт.

Один из лейтенантов под удивленный гул недавних партнеров вынул из кармана и положил на стол двух валетов.

– Когда вы зашли, я не на стол бросил, а сунул в карман, – словно оправдываясь, пробормотал он.

– Во-вторых, – продолжил Бессонов, – все ровно так же и в воздушном бою. Знание, опыт, мастерство – вот три туза, на которых стоит победа… Если у вас шестерки, шансы стремятся к нулю. Тому самому, о котором вы мне только что докладывали.

На лицах молодых пилотов читалась досада. Командир ни разу не ругнулся, голос не повысил, но опустил их до этих самых шестерок. Им нечего было возразить. Теперь они готовы были внимать.

– И последнее – летать в бой под девизом «Дай бог нашему теляти вашего волка съести» я больше не дам. Семь шкур спущу, но истребителями вас сделаю. Волков, вы прошли «школу чертей»?

– Было дело, товарищ командир.

– Тогда вперед и с песней! План доведу позже, а сейчас задача: проверить боезапас на своих самолетах на предмет отсутствия в лентах патронов со следующей маркировкой. – Бес достал патрон и зачитал номер завода и номер партии. – Срок – до обеда. И прошу: зайдите к соседям и передайте мою команду относительно боезапаса. Через пять минут у самолетов. Все!

Бессонов встал из-за стола и вышел. Остальные летчики проводили его стоя.

– Не хотел бы я против него на деньги играть, – первое, что пришло в голову Горбову, натягивающему сапоги.

– Ты, салага, его в бою не видел. Радуйся, что в одной команде, – проговорил командир звена, застегивая куртку. И после паузы добавил: – Что-то мне подсказывает, что до следующего вылета кое-кому придется сильно попотеть…

* * *

Не дойдя до КП, Бессонов встретил возбужденного замполита.

– Павел Григорьевич, у меня две отличные новости! Вам присвоено звание Героя Советского Союза. Поздравляю!

– А вторая новость?

– Наши войска в районе Калача замкнули кольцо окружения! Фашисты попали в котел! Только что передали…

– Андрей Семенович, вот за это спасибо, действительно здорово. Обидно, что без нас…

– Люфтваффе тоже не летает. Погода для всех одна…

– Что метео?

– Обещают погоду через два дня.

– НШ с комэсками еще на КП?

– Так точно.

– Андрей Семенович, я летчикам поставил задачу по проверке вооружения, прошу – проконтролируйте, чтобы отработали со всей тщательностью. Через час подойду.

Замполит подумал, что командир не совсем понял про первую новость, однако ответил «есть» и направился к капонирам.

А Бессонов вспомнил Сталина, его «поправим» и с удовлетворением отметил, что слова Верховного не расходятся с делом. Не возликовал, даже сильно не обрадовался, просто почувствовал удовлетворение. Зашел на КП. На «Смирно» махнул рукой и, быстро сняв шапку и куртку, подсел к карте. На ней начальник штаба дорисовывал две красные стрелы, упирающиеся друг в друга в районе Калача. Офицеры, возбужденные и почти счастливые, наблюдали за ним.

– И что это значит для нас? – неожиданно задал вопрос командир полка.

Начальник штаба поднял голову, комэски переглянулись.

– Значит, Сталинград наш, вломим фрицу, – первым с энтузиазмом отозвался Мелешко.

– Значит, и мы научились окружать, – поддержал его радостный комэск-два Лопатин.

– Я спросил – «для нас».

– Как обычно, прикрытие войск и своих бомбовозов, – подал голос начальник штаба.

– Я тоже думаю, что в штыковую нас не пошлют… И еще думаю, немцы постараются кольцо прорвать. Скорее всего, одновременно – и снаружи, и изнутри. И, скорее всего, вот здесь, – Бессонов пересек двумя пальцами одну из красных стрел. – Бои будут жестокие и интенсивные, а мы к ним готовы? Вы, Лопатин, готовы?

– Так точно, товарищ командир, – браво доложил капитан.

– Мне бы вашу уверенность… У вас на восемь летчиков пять сбитых, три из них у Волкова. Остальные на прогулки летают, бензин и боеприпасы жгут? Не могут сбивать или не хотят?

– Что значит «не хотят»? Все рвутся в бой, труса никто не празднует.

– Значит, не могут. Какие занятия, чтобы «смогли», вами запланированы на сегодня?

– Так полеты из-за погоды, сами видите…

– Вчера – полоса, сегодня – погода, завтра понос, послезавтра золотуха? И кто вам сказал, что летчика можно учить только в воздухе?

Бессонов не повышал голоса, но приподнятое настроение куда-то улетучилось, и улыбки у комэсков корова языком слизнула. Отдувался Лопатин, но ответов не было ни у кого.

– Сейчас начальник штаба отпустит и я…

– Не торопитесь. Я летчиков занял. Какие, по-вашему, самые слабые места в подготовке ваших подчиненных?

– Не знаю… Пожалуй, пилотирование на виражах, стрельба и ориентирование… Лупят издалека в белый свет, как в копеечку, и не каждый самостоятельно может найти аэродром после небольшой карусели.

– Вот вам и план, пока погоды нет, – Бессонов неожиданно повернулся к комэску-раз Мелешко. – Игорь Семенович, а что будет, если фриц не прорвет кольцо?

– Будет снабжать окруженных по воздуху.

– Молодец. На чем возить будет?

– Думаю, на «гофре», то есть «Юнкерс-52». Могут и на «Хейнкель-111»…

– Какое вооружение у «тетушки Ю»?

– Турель сверху в фюзеляже и над кабиной. По пулемету на каждой. Плюс в боковые окна еще по одному…

– Блестяще. Значит, атаковать будете… – Бессонов повернулся к комэску третьей эскадрильи.

Тот от неожиданности замялся.

– Снизу, – шепотом подсказал Мелешко, делая характерный жест раскрытыми ладонями.

– …или в лоб, – завершил Бес. – Итак, товарищи офицеры, за дело! Если завтра кто-то из ваших подчиненных не назовет хоть одной станицы в этой полосе или спутает ТТХ гитлеровских транспортников, я вас не пойму. И, Лопатин, если кто-то скажет про ваших летчиков, что, мол, «карты из рук не выпускают», то всем и каждому должно быть понятно, что карты – топографические. Ведь так, Антон Михайлович?

Здоровый как медведь командир второй, которому позывной «Лопата» дали не столько за фамилию, сколько за широченную лапу, знал привычки своих орлов и лишь засопел в ответ. Только когда с другими командирами вышел с КП, закуривая, спросил:

– Игорь, я не понял, что там командир про карты?

– Говорит, твои – большие знатоки, из рук не выпускают…

«Лопата» задумался, а два его товарища вдруг заржали, как пожарные кони по тревоге. Нервы… Этот Бес аккуратно и вежливо взял их всех за кадык и своими простыми вопросами поставил перед необходимостью срочно полюбить так ненавидимую командирскую подготовку. Хотя… Что может быть приятнее для любого офицера, когда на разборе начальство «любит» соседей.

* * *

Бессонов тем временем изучал документы, которые секретчик, пожилой усатый сержант, вынимал из портфеля и после визы командира об ознакомлении аккуратно прятал обратно. Непростое и в большинстве нелицеприятное чтиво – эти приказы, сводки и аналитические записки. Потери, происшествия, дезертирство, предательство… Как сильно эти материалы отличались от зачастую бравурных или сглаженных сводок «Совинформбюро». Понимал он, что не все можно честно сказать по радио, ибо правда иногда бывает очень страшная и далеко не каждый способен ее перенести.

Поразила сводка по оккупированным районам Калмыкии… Оказывается, в абсолютном большинстве кочевой народ приветствовал приход фашистов и сейчас очень плодотворно сотрудничает с ними. Немцы грамотно и умело ведут не только пропаганду, но и строго карают за мародерство и притеснение местного населения своих и особенно румын, организуют самоуправление, привлекая авторитетных людей, открывают храмы, медицинские учреждения и национальные школы. Учебники на калмыцком привезли из Берлина. Работу координирует профессор фон Рихтгофен – умный, энергичный и опасный фашист. Очень много обещают после победы. У калмыков не забирают оружие и используют их для охраны тыловых объектов и коммуникаций…

«А ведь виделись мы уже с местными «пастухами»… Как говорится, «плавали». В случае продвижения фронта на запад опять на этих землях придется базироваться», – подумал Бессонов и рефлекторно провел ладонью по шее. Надеяться на калмыков не придется. Передовой отряд там запросто могут уничтожить, значит – усиленная охрана. Где взять? У самого некомплект, а те, кто есть, – подранки или дядьки предпенсионного возраста. Ажбашева же так и не нашли…

…Раньше в передовом отряде всегда ходила Александра… Как она там с Иваном?»

Удивительные пируэты иногда делает мысль. Только что душа чернела от горя, предательства, проблем, а тут раз – и кто-то ласковым перышком помазал теплым маслом по сердцу!

Бессонов оторвался от бумаг, потянулся.

– Много еще? – спросил он у сержанта.

– На сегодня все. Разрешите идти?

– Идите.

Бессонов встал, выпил воды из графина. Зашел замполит.

– Только закончили, Пал Григорьевич. Проверили досконально, похожих патронов нашли только два – у «Лопаты».

– Где они?

– Мыртов забрал. Сказал: «по вашему распоряжению».

– Пусть берет. А что Лопатин – хороший летчик?

– Он инструктор из авиашколы, скоро три месяца как вместо Лукина прислали. Вы не смотрите, что увалень, летает – залюбуешься! Шесть лично сбитых.

– Очень хорошо, только я, кажется, его немного огорчил…

– Это он своих охламонов огорчил, когда узнал про ваш визит. Носятся как наскипидаренные…

– Садитесь, Андрей Семенович, зовите НШ, будем думать, как извернуться, чтобы задачи выполнить (уверен, завтра комдив их нам поставит) и полноценную подготовку молодых летчиков организовать. Говорите, Лопатин – инструктор?

– Предлагаю вторую сделать учебной. Собрать туда весь молодняк. «Лопате» и карты в руки… Хотя про карты ему лучше не напоминать.

– Согласен. Будет пауза, поможем. Всю жизнь полка подчинить главному – поднять качество подготовки летчиков. С хорошими истребителями любые задачи выполнимы. Вы согласны?

– Да, командир, – почти хором ответили заместители.

– НШ, с вас координация и управление. Комиссар, поднимайте коммунистов и комсомольцев, чтобы не за страх, а за совесть… Вы меня понимаете.

Подошел дежурный:

– Товарищ командир, вас к аппарату.

– Кто? – автоматически спросил Бессонов.

– Я не совсем понял, кажется, с завода, – ответил дежурный.

Связь была плохая, приходилось кричать в трубку:

– Саша, ты?!

Командир зажал трубку ладонью и внимательно слушал, а ставшие невольными свидетелями офицеры усиленно делали вид, что это их не касается.

– Поздравляю… Рад… Горжусь… Хорошо… Хорошо, говорю… Скучаю… Я тебя тоже… Але… Але!

Трубка замолкла. Бессонов положил ее на аппарат и несколько минут сидел и смотрел в никуда. Потом встал и решительно подошел к тем, кто «ничего не слышал».

– Звонила жена, она с сыном в Саратове. Передает вам привет. Награждена медалью «За боевые заслуги»…

– За «привет» – спасибо, – начал было замполит, но Бессонов его прервал:

– Это я не для вас, а любителям языком почесать… Про меня – переживу, а за нее… В общем, передайте, нет Шурки, есть Александра Васильевна Бессонова, и она кланяется однополчанам.

* * *

Иногда исторические события совсем незаметны их непосредственным участникам. Спроси летчиков полка Бессонова, что они делали в конце ноября 1942-го, в один из решающих моментов Сталинградской битвы, они ответят, что носились как угорелые по вводным командира. Окружение 22 вражеских дивизий, разгром 3-й и 4-й румынских армий, создание двойного кольца, «да, наверное, может быть…». Но лично с них в этот момент методично сдирали шкуру и гоняли до седьмого пота. Именно это они запомнили на всю оставшуюся жизнь.

Как только погода позволила, а подморозило знатно, Лопатин, Мелешко и лично Бессонов поднимались в воздух, учили, показывали и тренировали молодняк. Сначала одиночная, потом групповая тактика, против каждого противника своя… Сели, разбор, заправились и снова… И так день за днем две недели подряд. Не сразу, но проклюнулись и результаты. Молодые летчики росли на глазах, как и взаимопонимание в парах и звеньях. Уже не оставалось не разбитых в хлам мишеней, уже не надо было второй раз повторять команду. Истребители рвались в бой.

Прилетевший со Звездой Героя и Указом комдив застал командира полка в воздухе. Его обучаемые играючи вышли высокому гостю в хвост и обозначили атаку. Комдив смачно матюгнулся в эфир, но на земле похвалил:

– Заметил, когда уже было поздно! Молодцы!

– Рады стараться, – ответил Горбов.

Сбор летчиков по причине крепкого мороза назначили в столовой. Вручение командиру Звезды Героя, поздравления прошли буднично. Однако торжественное мероприятие не стало для многих амнистией и прекращением «издевательств». Вместо приглашения к столу НШ уже привычным голосом назвал фамилии, и очередная группа направилась на взлет.

– Извини, в Кремль не пригласили. Говорят, ты там недавно побывал.

– Вы правы, товарищ полковник. Довелось…

– Пал Григорьевич, почему не вижу радости в глазах?

– Вы, товарищ полковник, о чем? Награда? Спасибо, но на сегодня как летчик, может быть – да, но как командир полка не заслуживаю. Мне бы еще неделю…

– Ну, точно – уникум… Первый раз такое вижу. Не скажу, что остальные молодежь не готовят, но чтобы всю жизнь полка посвятить только этому… Неделю не обещаю, но работай. Тебе, я так понял, подсказчики не нужны, – комдив собирался откланяться, но все же спросил: – Даже чаю не нальешь?

– Конечно, приглашаю. Чего покрепче, извините. Пока в полку – сухой закон. Не могу нарушить свой приказ. Будут сбитые фрицы, будут «наркомовские».

– Чаю я и у себя попью. Чем могу помочь?

– Мне бы взаимодействие с авианаводчиками наладить. Инструкции, по-моему, устарели.

– ПАНы (передовые авианаводчики) в распоряжении командующего и в основном по земле работают…

– Я понимаю, но данные с места и нам дорого стоят. Слышал, как они штурмовиков наводили. Вот и подумал, нам бы их подсказки…

– Добро, попрошу командующего. Что еще?

– Не сочтите за наглость, не пришлете на пару недель свою походную баню? Начальник АХЧ поклялся, что дней через десять запустит свою.

– А чего раньше чесались?

– Раньше на Волге купалка была, пару душей за брезентом у технарей и на кухне. Сейчас все замерзло. Боюсь, у меня весь личный состав скоро зачешется.

Комдив посмотрел на Бессонова, как будто первый раз его увидел.

– Пал Григорьевич, меня Александр Захарович зовут, дай руку и прошу больше без официоза, – полковник пожал протянутую руку и продолжил: – Когда на тебя пришел приказ, я подумал: «Еще одна забота на мою голову». Встречал я немало отличных летчиков, из которых командиры получались, как из говна пуля. Сейчас вижу, что в тебе ошибался. Уважаю!

– Вроде не за что…

– Я тебе подачу сделал, самое время было первый пакет открыть, а ты…

– Какой пакет? – искренне удивился Бессонов.

– Ладно, замнем… Назревает что-то серьезное. На наш участок переброшены лучшие силы люфтваффе. Не подведи, Пал Григорьевич.

– Постараюсь. Спасибо за доверие, Александр Захарович.

– Ну тогда – удачи!

С этим комдив и улетел.

* * *

Шура сидела в комнате общежития за небольшим круглым столом с остывшей чашкой чая. Кроме стола в комнате стояли две кровати и шкаф с зеркалом. Краем уха она слышала, как ее Иван катается со своими однолетками по коридору на трехколесном велосипеде, слышала обрывки разговоров и громкий смех соседок на кухне; по доносившимся запахам угадывала, у кого что на ужин. Она бы сейчас была среди них, но отчего-то захотелось вдруг побыть одной и подумать… Сегодня доктор подтвердил ее догадки: она беременна, десять недель…

Шура непроизвольно положила руку на живот. Чуть поправилась, а так все обычно. Какой-то вихрь мыслей крутился в голове, но никак не мог сформироваться во что-то определенное. Радость? Да! Страх? Наверное! Хотя чего бояться? Надежда? Определенно! Спокойствие… Вот именно! Она мечтала… нет, жаждала ребенка от него… И это свершилось… Бог дал. Шура заметила, что все чаще в мыслях стала обращаться к Всевышнему. Особенно когда думала, как он там. Снова в самое пекло, наверное, бросается.

Как же ей сейчас хотелось поделиться с ним… Главное – увидеть его глаза: они не соврут. Нет, не о том… Когда он ей врал? Хотела сегодня зайти на узел связи, но узнала, что подруга поменялась сменами и соединить их некому… Настоящих друзей Шура еще не завела, а так, знакомых набралось бы ползавода. Для всех она – «жена того самого»… Всегда приветливы, готовы оказать любую помощь, но на узле – режим! Начальник – злыдня еще тот! По натуре и соответственно прозвищу. «Знал бы он, что я с Лаврентием Павловичем ручкалась, небось, подобрел бы», – не раз думала Шура, когда начальник оказывался на месте и зло зыркал на нее, и начинал нудить про «посторонних». Завтра обязательно дозвонюсь…

По телу прошла сладостная истома. Как же она соскучилась! Все бы отдала, чтобы он просто так сел за стол напротив… Хотя Бес долго бы не усидел… Или она… Скорее, оба…

В комнату заглянула соседка:

– Шура, ты чего тут затворилась? Иван с моими уже трескают за обе щеки. Картошечка – пальчики оближешь…

– Спасибо, Петровна. Чего такая радостная?

– Письмо от моего… В госпитале после ранения, но живой! После лечения отпуск дадут, как думаешь?

– Обязательно дадут. Можешь не сомневаться.

В порыве чувств Петровна – невысокая, пышногрудая, но очень живая – обняла Александру. На работе, начальник смены, она слыла железной бабой, наводила страх на бракоделов и чрезмерных любителей перекуров. Сейчас простоволосая, в домашнем халате – само воплощение доброты и домашнего уюта. Сблизило женщин общее ощущение тревоги за мужей-фронтовиков. Они уважали таких, как они сами, особенно вдов, которые уже никогда не дождутся, и снисходительно относились к тем, чьи мужья работали на заводе. «Им не понять! Все мужиков ни за что костерят. А мы бы своим ноги мыли и руки целовали, лишь бы вернулись».

– Спасибо, Петровна… Я сейчас…

Шура достала с верхней полки шкафа из-под белья плитку шоколада, поправила перед зеркалом прическу и пошла на званый ужин. Шоколад благодаря испытателям дома не переводился, но приходилось прятать его от Ивана, а то однажды он сгрыз три плитки сразу и покрылся сыпью. Сейчас сидит с друзьями за столом, наяривает картошку с квашеной капустой и что-то увлеченно обсуждает. Увидел маму, вскочил, пододвинул свободный стул и сказал:

– Плисаживайся, мама… Тебе удобно?

«Всего-то несколько раз видел, как Павел подавал мне стул… А, гляди-ка, запомнил…» – подумала Шура.

– Вот, кавалер растет, учитесь, охламоны, – подала голос Петровна.

– Спасибо, Ваня. Приятного аппетита, мальчики, – сказала Шура и положила перед ними плитку шоколада.

Старший непроизвольно потянулся рукой, но застыл от грозного окрика матери:

– Куда?! Я тебя хапну! – она сама взяла плитку, отломила три части и положила перед мальчишками. – Поели? Свободны! И чтоб не орать у меня в коридоре, голова от вас болит.

С шоколадкой за щекой пацаны пулей вылетели из комнаты. Хозяйка убрала со стола лишние тарелки и наконец-то присела сама. Внимательно посмотрела на Шуру:

– Что-то в тебе, подруга, сегодня загадочное, а что, не пойму.

– То самое, Петровна…

– И сколько?

– Третий месяц…

– Ну и молодец! Когда что-то живое под сердцем бьется, жизнь совсем по-другому видится.

– Ага. Жутко хочется квашеной капусты с шоколадом… или повидлом…

– А мне хочется рюмку тяпнуть. Поддержишь?

– Спрашиваешь…

Петровна поставила на стол графин и две рюмки. Налила и произнесла:

– За моего, чтобы выздоравливал и скорее домой.

Шура чокнулась, но водку лишь пригубила. Сама налила подруге и сказала:

– Чтобы всем нашим везло, а Гитлер побыстрее сдох!

Опять выпила только Петровна. Женщины с аппетитом приступили к еде. Только хозяйка ела картошку с хлебом и капустой, а гостья практически одну капусту.

– Слушай, у меня соленые огурцы есть… Будешь?

– Спрашиваешь… Подруга, откуда все это изобилие?

– Сосед из деревни по делам в город заехал, вот мои родители и передали, чем богаты.

Петровна с интересом и улыбкой наблюдала, как Шура набросилась на огурцы. Потом, словно вспомнив, спросила:

– Я тут подумала… Так у тебя это первенец будет?

– У меня – да. У нас – младший или младшенькая…

– Дочку хочешь?

– Мужичок уже есть… Было бы неплохо для комплекта девочку… Тьфу-тьфу… – Александра постучала костяшками пальцев по столу.

– Твой-то знает?

– Откуда? Я сама только сегодня узнала…

– Узнает – прилетит. Вот увидишь. Они когда об этом узнают, словно с ума сходят. Все преодолеют, чтобы убедиться…

– Твои бы слова, Петровна, да богу в уши… – Шура мечтательно улыбнулась. – Что-то в коридоре подозрительная тишина… Спасибо, соседка, за беседу и хлеб-соль, пойду, пора укладывать старшего.

Шура работала в заводской столовой, вставать приходилось рано. Отвечала за питание летно-подъемного состава. Принять продукты, проконтролировать поваров, чистоту скатертей и салфеток, заполнение меню-раскладок, наполнение приборов – да много чего нужно сделать с утра, чтобы к завтраку все было готово. Про то, что самой нужно выглядеть безукоризненно, даже и говорить не стоит.

Ванька тоже «работал», но в средней группе сада. Уговорил мамочку, чтобы она не оставляла его на круглосуточный режим. Любил свою комнату, свою кровать и просто обожал, когда Александра занималась с ним за их круглым столом. Неважно чем, главное – мама рядом, Иван может поговорить с ней, подойти, прижаться и погладить. При этом такого прилежного ученика еще поискать. Шура беспокоилась о его памяти. Причем с двух сторон. Вдруг не сможет запоминать… Еще страшнее, вдруг все вспомнит…

Первое рассеялось, когда он непринужденно после двух прочтений шпарил стихи Пушкина, Лермонтова и Чуковского в страницу печатного текста. По второму… Вдруг заявил, что у него был такой же трехколесный велосипед, только не красный, а синий. Мама напряглась, потом сама «вспомнила», что он остался на старой квартире…

Разные мысли навещали Александру, когда, засыпая, она думала о сыне. Любила его искренне и глубоко и до такой степени боялась потерять, что не раз вскакивала ночью в холодном поту, когда вслед за мыслями приходили тревожные сны. Сама себе боялась признаться, чего больше хочет. Она не могла и не желала смерти незнакомым родителям Ивана, но панически боялась – вдруг они объявятся. Гнала эти мысли, но они возвращались вновь и вновь.

* * *

Боевой вылет полка состоялся через пять дней. Бессонов и представить себе не мог, что это значит: находиться на КП и ждать. Ушел Мелешко на прикрытие войск в район Котельникова. Лопатин сидел в «готовности раз». Немцы двумя встречными ударами с юга и запада прорывали кольцо окружения. Артиллерия и пикировщики ровняли с землей и не давали нашей пехоте поднять голову. ПАНы доложили о подходе нескольких волн бомбардировщиков.

Голос Мелешко неожиданно нарушил напряженную тишину:

– «Юнкерсы» слева! Выше пятьсот шесть «худых». «Гамлет», работай по «калекам»! «Оратор», танцуем с «девочками»!

Остальное привычно: команды, мат, треск пулеметов, гулкая работа пушек…

– О, у нас новая партия девочек худеньких пришла… «Оратор», мои левые!

– Командир, осторожно, на тебя заходят два «мессера». Уходи!

Бессонов сорвался со стула:

– Вторая на взлет! НШ, третья – «По самолетам!». Поведу сам. Чую, будет весело!

Ушел Лопатин, через полчаса вернулась первая.

– Два «калеки», один «желтоносый»! – возбужденно доложил Мелешко. – Мои все целы.

– Молодцы. Как молодежь?

– Как приклеенные! Ни одну собаку не потеряли.

– Добро. Даю час на подготовку, – поставил задачу Бессонов. – Я пошел.

Взлетели. Привычный холодок внизу живота. Сержант Нигматуллин, кажется, на расстоянии вытянутой руки. В небе над передовой не протолкнуться. Лопатин со своими «крутил хоровод» с группой «мессеров», отвлекая их от наших штурмовиков, которые работали по наступающим танкам.

Бес всей эскадрильей навалился на очередную волну «юнкерсов». Тем срочно стало не до прицельного бомбометания. «Как в кашу нассали», – оценил их работу передовой авианаводчик «Зоркий». Рассыпались и отвалили. Не все. Две «калеки» сложили свои надломленные крылья навсегда. Пара звеньев во главе с комэском ушла навстречу новой волне, Бессонов остался помочь Лопатину. Опытным взглядом он сразу понял, кого надо спасать. Одну нашу пару оседлали и поливали огнем два размалеванных «Мессершмитта». Ведомый «Як» поймал очередь, пустил шлейф и с огромным трудом держался за ведущим. Бес впервые по-настоящему пришпорил своего красавца и коршуном свалился на фрицев. Увлеченные атакой, они не сразу заметили опасность. Точнее заметили, когда уже было поздно. Пара отработала по стандартной схеме: «Мой левый – твой правый!» Две очереди: одна длинная, вторая короткая – в упор решили исход схватки.

– Ты как, 26-й? – Бес успел разглядеть номер на фюзеляже.

– Я «Гордый», попробую дотянуть, – ответил Горбов и, спохватившись: – Спасибо, командир!

– «Тулу» благодари! «Лопата», собирай своих и домой. Час на подготовку ко второму вылету…

– Понял, командир.

– Я – «Зоркий», на подходе восемнадцать «юнкерсов» и шесть «желтоносых».

– Я – Бес, встречаем!

И снова круговерть боя, но в каждый его момент Бессонов старался не упускать из виду своих подчиненных, предупреждать, подсказывать и помогать. Было ново и непросто. Что раньше, не раздумывая, делал сам, теперь поручал подчиненным. Наблюдал за выполнением, огорчался ошибкам, радовался победам. Хотел оставаться над схваткой, однако был дерзко атакован. Отвертелся и завалил хама. Вернулся комэск три. Еще одну атаку «юнкерсов» отбили. «Мессеры» что-то поняли или просто выжгли топливо – тоже ушли. Собрались в круг, пересчитались – все на месте.

Вдруг в эфир ворвался голос «Коршуна», вызывал Беса.

– Бес, спасибо за работу. Домой. Через час в готовности обеспечить работу соседей.

– Понял, «Коршун». Возвращаюсь.

На аэродроме – дым коромыслом!

Подошел НШ, быстро доложил обстановку. В воздухе и на аэродроме. Первая уже готова, вторая в процессе. Оба командира эскадрилий стояли у командного пункта. Довольные как слоны.

– Не рано празднуем, господа? – спросил Бессонов, глядя на подчиненных.

– Пока шесть – ноль, как не радоваться? – ответил Мелешко.

– Это частности. На земле 6-ю танковую дивизию фрицев остановить не удалось. Наш кавалерийский корпус понес тяжелые потери. Через тридцать минут соседи пойдут жечь их танки. Игорь Семенович, прикрой «горбатым» спину. Чтобы ни один фриц к ним не проскочил. Сейчас самое главное – выбить танки.

– А я? – спросил Лопатин.

– Готовность – раз! Взлет по команде. Задача в воздухе! – Бессонов посмотрел вокруг, никого больше не нашел и закончил: – А вообще вы молодцы, черти!

На командном пункте, где по громкой был подключен эфир воздушной части боя над Котельниково, воцарилась тишина. Затишье.

– Гансы кофий пьют? – вслух предположил причину дежурный.

– У них с этим строго, – поддержал НШ.

– А у нас? – Бессонов посмотрел на замполита.

– Первая уже поела. Вторая в процессе. Не очень лезет перед боем, но червячка заморили…

Словно подслушивала у двери, без стука вошла Люба. В одной руке чайник, в другой поднос, накрытый салфеткой. Под салфеткой бутерброды.

– Вы же сами не дойдете… Пал Григорьевич, ведь с утра ни росинки, – оправдываясь, что без спросу зашла в святая святых полка, и заодно с укоризной сказала начальник столовой.

– Спасибо, дорогая Любовь… – начал было Бессонов.

– …Яковлевна. Но мне Любовь даже больше нравится, – ответила зардевшаяся женщина. Она с удовольствием наблюдала, как мужики мгновенно расхватали бутерброды, даже не дожидаясь, пока принесут кружки и нальют чай. Потом заполнила образовавшуюся паузу: – Вы, Пал Григорьевич, сильно похудели за последний месяц. Мне Шурка голову оторвет, скажет: «Довела!». Так что ешьте на здоровье…

С этим и удалилась.

Ушел Мелешко, через сорок минут Лопатин. Последний вернулся уже в сумерках. Нельзя сказать, что вернулись все целыми, но дотянули все… Мокрые и уставшие до такой степени, что минут по десять сидели в кабине, когда винты уже остановились. Однако молодость взяла свое – через полчаса летчики уже подкалывали друг друга, толкались и ржали. Особо разошлись, когда передали приказ командира: «Всем в баню!».

На КП в это время шел разбор. Итог за день – даже не верилось: восемь «юнкерсов» и четыре «мессера». Комэски прямо светились от счастья. Бессонов за общим столом – мрачнее тучи. Ну и чему радоваться, когда колонну бензовозов расстреляли и сожгли в 50 километрах от аэродрома? Восемь погибших. Кто? Похоже – диверсанты, следов, зацепок не оставили… Прочесала рота НКВД: кроме наших гильз и следов копыт – ничего. Запасов на складе на один полк-вылет. Своих наливников больше нет. Как ни рядили, без помощи комдива не обойтись. Связались…

– Моя вина… Не подумал, что в тылу можно нарваться… Спасибо! – проговорил Бес в трубку, потом повернулся к своим офицерам: – Начальник АХЧ, сколько человек было в охранении?

– Только водители, начальник ГСМ и трое бойцов из роты охраны…

– Следующую колонну поведете лично…

– Есть, – хмуро ответил майор.

– НШ – одна пара на аэродроме всегда! Связь с колонной – всегда! Резерв противодиверсионный – всегда!

– Понял…

– А то дорвались до боевых, как вшивый до бани. Комэски, кстати, пока ваши орлы моются, прошу продумать разбор. Скрупулезный и детальный для каждого. Ошибок много, сегодня фриц простил, но это не значит, что завтра будет то же. Нет грамотного разбора, считайте – не летали. У Карпова частично работу видел, могу помочь…

– Буду рад, товарищ командир, – отозвался командир третьей эскадрильи.

Подошел дежурный:

– «Памир» на связи.

– Здравия желаю, товарищ командующий, – сказал в трубку Бессонов.

– Доложите обстановку.

– Полк выполняет задачи согласно плану. Происшествий не случилось, за исключением…

– Знаю твое «исключение», а вот если у тебя по плану каждый день по 12 сбитых, то я Гитлеру не завидую. Молодец, Павел Григорьевич. Особое спасибо от штурмовиков и что никого не потерял. Представляю ваш полк на присвоение звания Гвардейского.

– Спасибо, товарищ командующий. Оправдаем.

– Сегодня отработал молодцом. Комдив тебя хвалит. Завтра получишь топливо.

– Спасибо…

– …и еще. Не обижайся, Пал Григорьевич, но для тебя боевые вылеты только с моего разрешения. Сегодня прощаю, весь полк в воздухе, вопросов нет. А так – сиди на КП, командуй, организуй, контролируй…

– Я – летчик… – начал было Бессонов, но был прерван на полуслове.

– А я, по-твоему, золотарь, говно за всеми разгребать? Сам знал, на что соглашался. Командир – так командуй, засучив рукава! И не обсуждается! Будь здоров!

Раздались короткие гудки. Бес с трубкой в руке о чем-то задумался. Подошел замполит:

– Досталось?

– Наоборот… Но мне захлопнули окно в воздух…

– Чему удивляешься, командир? Кто тебя назначил? Так что доверие – да, помощь – да, спрос – да, но и контроль – можешь не сомневаться. Я тоже обязан докладывать…

– Вот и доложи о тех, кто сегодня отличился. Летчиков – по усмотрению комэсков. Из них – сегодня Мелешко и Лопатина. Не забудь Руденко и его технарей. Молодцы! От меня лично прошу представить сержанта Нигматуллина к медали «За отвагу». Хорошие у парня задатки.

– До утра сделаем, командир. Сегодня разрешите выдать на ужин «наркомовские»?

– Безусловно, за сбитые, да и баня, по завету Суворова, но… Только то, что положено на сегодня! Запасы подождут, а то завтра нам не до боевых будет.

– Вы придете?

– Нет. И вам не советую. По мне, разница между заурядной попойкой и ритуалом пилотов после полетов очень тонкая. Там не должно быть чинов и званий, там все как в бане – одинаковые и отличаются только поведением в воздухе. Ролью в бою. Там своя табель о рангах, там свои благодарности и претензии, которые они могут и должны высказать в своем узком кругу.

– Хорошо, я не приду, но вам нужно быть обязательно. Пилоты ваше слово ждут, ловят и принимают за истину. Не думаю, что они ту тонкую грань, о которой вы говорили, сумеют соблюсти. А я возглавлю команду идущих… в баню.

– Вижу обиду, Андрей Семенович…

– Есть такое, но только на себя. Что подставился в том бою, что нога отнимается, что с нар после ночи сползаю на четвереньках, что не могу вместе с вами в одном строю летать. Это – да, обидно. Остальное – тихая светлая зависть и гордость за вас.

Какая-то незаметная искра проскочила в сознании Бессонова. Другими глазами посмотрел он на своего зама и твердо сказал:

– Извини, Андрей Семенович. Отставить баню. Пошли в столовую, комиссар… Там и итоги подведем…

Пилоты действительно ждали. Столы накрыты, лица распарены, все на месте, но за столом – никого. Только с разрешения командира заняли свои места. Командир сам налил себе на донышко, обвел взглядом подчиненных. Кто заметил, налил столько же, кто нет – плеснул по полной.

Бессонов встал:

– Во-первых, с легким паром! – Все дружно загалдели, мол, парилка шикарная. – Во-вторых, спасибо всем. Горжусь вами. За победу!

Выпили. Кто перелил – не до конца. Приступили к ужину. Бессонов демонстративно пользовался ножом и вилкой. Кто-то неумело пытался повторить, остальные предпочитали без политеса и быстро покончили с салатом. Отодвинув тарелку, Бес вновь смочил донышко. На этот раз не встал, а просто взял стакан в руку и тихо заговорил:

– Впервые наблюдал многих в реальном бою. Не блестяще, но для первого раза сойдет. Комэски дадут оценку каждому. Я поздравляю всех сбивших, особенно тех, кто сегодня открыл свой счет, и особо выражаю искреннюю благодарность моему ведомому сержанту Нигматуллину. За тыл был спокоен. Спасибо.

«Тула» встал и отчеканил:

– Служу Советскому Союзу!

– Прошу поднять за тех, кто прикрывает нашу спину.

Что-то новое было в этом застолье. Не было привычного галдежа, смеха и скабрезных шуток с официантками. Они, кстати, тоже старались быть тихими и незаметными. Наконец, Бес отодвинул тарелку с пюре, налил оставшееся от ста грамм в стакан. Встал.

– Этот тост за тех бойцов, которые сегодня погибли, обеспечивая полк топливом. Вечная память и вечная слава!

Выпили стоя. Сели, помолчали. Зашел дежурный, что-то прошептал на ухо Бессонову. Тот встал и поставил последнюю на сегодня задачу:

– Пять минут перекурить. Оставить на столах только чай. Тридцать минут комэскам на разбор.

Командир ушел на КП, Мелешко, давая прикурить Лопатину, сказал:

– Во жизнь… Раньше за сбитого персонально поднимали тост…

– Если бы сегодня за каждого из двенадцати персонально подняли, завтра вместо летчиков в землянке были бы дрова.

– И то правда. Пошли. Только подскажи, как без падежей сказать: «И куда тебя, урода, млять, понесло?!».

– Просто. Скажи: «Федя, ты неправильно летаешь!»

* * *

К телефону Бессонова вызвал комдив.

– Немцы прут, не считаясь с потерями. Наше кольцо в районе Котельниково прорвали наполовину. Пехота держится из последних сил. Паулюс готовит удар изнутри. У него трудности со снабжением. Разведка докладывает, что идет переброска транспортников со всей Европы. Наша воздушная армия получила задачу – блокировать котел с воздуха. Зоны поиска, ожидания и огня зенитной артиллерии получил начальник штаба. Даю день на подготовку и организацию взаимодействия… Делай что хочешь, но чтобы ни одна капля бензина, ни один патрон или снаряд до фашистов не долетел. Слышишь, Павел Григорьевич, ни одна! Личная просьба командующего.

– Товарищ полковник, у меня самого бензина на один вылет, и послать за ним некого и не на чем…

– Тебе командарм сказал «завтра»! Он словами не бросается, хотя, если честно, сам не пойму, где он тебе бензовозов наскребет. Что мыслишь по поводу блокировки?

– Задачу понял, товарищ полковник. Прошу разрешить мне лично…

– Снова-здорово. Тебе же командующий сказал.

– Александр Захарович, это как раз тот случай. Думаю, переброску будут проводить и в темное время суток. Кроме меня, еще пару летчиков имеют опыт боев ночью. Подготовлю хотя бы полполка – буду сидеть на КП как приклеенный. И еще, опять прошу передовых авианаводчиков поработать на меня. Не увидят, так услышат, а мы будем рядом.

– Скажу больше, получили по ленд-лизу радарные установки, сейчас разворачивают, информация будет, – комдив вздохнул и после паузы добавил: – Ты, Пал Григорьевич, хоть в воздухе не светись со своим позывным и, как его, ПКБэСНБэ… Надеюсь на тебя. Удачи!

Бессонов подошел к столу, где над картой склонился начальник штаба. Посмотрел, как сократилась за день глубина нашей обороны. Осталось каких-то сорок километров. Неужели выпустим?..

После разбора на КП зашли комэски и замполит. Осторожно подошли к столу, где Бессонов что-то горячо обсуждал с начальником штаба.

– Ближайших восемь аэродромов… Могут с любого… Зверево, Тацинская, Сталино – самые перспективные.

– Ты бы как пошел?

– Напрямую, без вариантов. Через нас перелететь – двадцать минут за глаза!

– Взлететь-то смогут, а сколько у Паулюса полос для посадки?

– Две, нет – три. Питомник – основная.

– Подойти могут с разных сторон, а моститься будут кучно. Значит, ждать надо там.

– Не получится. Не наша зона. Днем еще куда ни шло, а ночью свои завалят и как звать не спросят.

– Согласен… От нас до Котельниково?

– Сто шестьдесят…

Бессонов поднял голову и заметил замполита и командиров эскадрилий.

– Простите, хотели в баню пригласить, но, боюсь, пролетаем… – сказал Мелешко.

– Так, отцы-командиры, сколько у каждого из вас есть пилотов для ночных вылетов?

Комэски задумались. Крепко задумались.

– У меня двое, – первым доложил Лопатин.

– У меня, пожалуй, Давлетшин, – доложил Мелешко.

– А я ни за кого не поручусь, – совсем грустно доложил Карпов. – А зачем?

– Подходите ближе. Комдив поставил задачу. Если коротко – запереть эту зону, – Бессонов показал на карте четыре точки. – Днем я еще понимаю, а ночью… Для меня это – чистая страница. Прошу вашей помощи.

Комэски переглянулись. Так у них совета еще не просили.

– Тут надо считать, – подал голос Лопатин. – До зоны – сто шестьдесят. Из готовности «раз», пока завелся-вырулил-взлетел-долетел, двадцать минут отдай и не греши. А на преодоление нашей зоны, слышал, те же двадцать минут.

– Значит – дежурство в воздухе, – вставил Мелешко.

– «Ночников» – шестеро…

– Семеро, – поправил Бессонов.

– Хорошо, семеро, – продолжил Лопатин. – Дежурит пара. По три-четыре вылета за ночь? Надолго не хватит.

– Это если только дежурить. Если будут цели, топливо и боекомплект, уйдут быстрее, – вставил свое слово Мелешко. – Значит…

– Значит – «ночники» пойдут ведущими. Пусть сами подберут себе ведомых, – вставил слово замполит.

– А искать цели-то как будем? – впервые вмешался в разговор Карпов.

– Глазами, – огрызнулся Лопатин.

– Я серьезно…

– Ты что, маленький? Зависит от погоды. Луна и безоблачно – смотри снизу. Луна и облака – сверху. Ну, а если как у негра, сам знаешь где, проси подсветку у пехоты. Хотя, если у нас есть осветительные бомбы, можно и самим фонарь зажечь.

– Тогда кто-то должен висеть над зоной на 6–7 тысячах…

– Я же сказал, в зависимости от погоды.

Бессонов внимательно слушал, переводя взгляд с одного на другого и делая пометки в своем блокноте. Он не только жадно впитывал услышанное, но и оценивал своих подчиненных, находил в них качества, о которых раньше не знал. Молодые, в сущности, еще парни на войне набираются опыта и матереют гораздо быстрее, чем в мирной обстановке. Да и отбор здесь пожестче.

Разговор затянулся. Про баню забыли, но в итоге у командира полка появился предельно понятный план на следующий день.

* * *

– Саша, ты? – Услышала она в трубке родной голос.

– Я, любимый, здравствуй. – Шура оглянулась на двух дежурных телефонисток и зашептала в трубку: – Даже не представляешь, как я соскучилась.

– И я, дорогая, – вслед за Александрой и Бессонов стал шептать, хотя находился один в своем блиндаже и успел снять только куртку, готовясь ко сну. – Как Иван, что на заводе?

– От Ванечки привет. Растет умничкой. Завел друзей. Ждет тебя. Каждый день спрашивает. Испытатели интересуются, приветы передают. Как у тебя дела?

– Воюем… Летать, оказывается, легче, чем командовать… Учусь… Сама-то как? Не тяжело?

– У меня все легко и прекрасно… Появился заступник. Один залетный за обедом громко сделал сальное предложение, я пока воздуха в грудь набирала, Федор его за шкирятник и выкинул из столовой… Ты далеко, но я чувствую твою защиту… Я беременна… Люблю тебя…

– Что ты сказала?!

– Сказала, что люблю…

– Я про… Как? Сколько?

– «Как», дорогой, я тебе рассказывать не буду, сам знаешь, не маленький… А «сколько»? Третий месяц…

– Обожаю тебя… Спасибо, родная… Береги себя… Кушай хорошо…

– Знал бы ты, что я сейчас ем… Хотя откуда тебе знать?

– Так, надо срочно что-то делать…

– Паша, милый, успокойся. Срочно только кошки родятся, а у нас время есть. Воюй, за нас не переживай…

– Спасибо, счастье мое.

Неожиданно голос Александры зазвучал ясно и громко:

– Так точно, товарищ полковник. Все сделаем. Есть! До связи!

Ей таки удалось вогнать Бессонова в полный ступор. Не мог он видеть из своего блиндажа, что на узел связи в полночь неожиданно нагрянул Злыдня и, словно солдат на вошь, уставился на постороннюю. Шура встала, одернула невидимую гимнастерку и сказала подруге:

– Надежда Викторовна, спасибо, что вызвали, очень важный звонок со Сталинградского фронта.

Бочком мимо Злыдня – и была такова. Тот уставился на подчиненную.

– Звонили из воздушной армии… Срочно сержанта Бессонову к аппарату… О чем говорили, я не слушала… – отрапортовала та и как ни в чем не бывало надела наушники.

Долго в ту ночь Бессонову было не до сна…

* * *

Не спал в ту ночь и Мыртов. Две недели поисков по Ажбашеву не дали результатов. Несколько раз казалось – все, обложили, но звериное чутье и волчья изворотливость позволяли диверсанту выскользнуть из кольца. В ходе последнего преследования зацепили одного из подельников, а потом, идя по следу, в кошаре нашли труп с пулевым ранением в плечо и смертельным ударом ножом в сердце – сами добили…

Час назад секретчик принес расшифровку радиоперехвата. Знакомый источник, идентифицированный как штаб полевого отдела абвера «Валли-2», благодарил за успешную диверсию и ставил новую задачу командиру абвер-группы ТОЗ-7. Дословно: «Приземлить навсегда дьявола».

Почему Васильев приказал обратить на нее внимание? Неужели успешная диверсия – это колонна бензовозов авиаполка? Похоже на то… Ничего подобного в последние дни в тылу не фиксировалось… А дьявол? Неужто так они перевели позывной Беса? Кажется, тепло…

Тепло-то тепло, но кто они и где их искать? Чтобы ты сделал, получив такой приказ? А что, если Ажбашев имеет отношение к ТОЗ-7? Сколько их? Как будут действовать?

Эти мысли крутились в голове оперуполномоченного, не давали заснуть. Попросил соединить с Васильевым – начальником контрразведки армии.

– Конечно, езжай в полк. Не сбивать же он его будет. Придет с пополнением, командировочными или, как прошлый раз, от местных, под любым предлогом. Возможно, не сам, но будет неподалеку. Не исключай, что кто-то из его группы после аферы с боеприпасами мог остаться. У меня тут оперативник толковый, уже послал. Пусть вокруг Беса повертится.

– Я бы хотел хоть какую-то зацепку, товарищ полковник. Через наших первых гостей ничего нельзя?

– Отработанный материал. Мы их использовали на прикрытие операции «Уран». Сработало, но сейчас их перепроверяют… Однако при всем желании они вряд ли способны помочь. Абвер-группы, даже когда работают по одной цели, получают задания независимо друг от друга. Это закон…

– И что мне делать?

– Во-первых, помнить, что сам Лаврентий Павлович принимал участие в судьбе Бессонова и пропущенную нами диверсию абвера не поймет. Во-вторых, слушай товарища Иисуса. Что он нам говорил? «Полюби врага своего…» В переводе на оперативный – стань на его место, стань им… Без злости и ненависти… У тебя огромное преимущество – ты знаешь его цель…

– Легко сказать…

– Виктор Владимирович, я не расположен в три часа ночи тебе лекции по оперативно-разыскной работе читать. Извини. Сам думай. И – спокойного остатка ночи.

* * *

Утром, выходя из блиндажа, Бессонов с удивлением обнаружил часового.

– Ты, боец, что здесь делаешь?

– Выполняю приказ, товарищ командир.

– Чей?

– Разводящего.

– Понял, – буркнул Бес и мимо столовой направился на КП.

Первый, кто его встретил, был не дежурный, а Василий Тормунов, материализовавшийся словно из воздуха. В ватнике, валенках и шапке, без знаков различия, но с «ППШ», он совсем не походил на того московского водителя-щеголя, каким его запомнил Бессонов.

– Здравия желаю, Пал Григорьевич.

– Василий! Вот уж кого не ждал. Здравствуй, дорогой! – Обнялись… – Какими судьбами?

– Служба… Вам привет от Васильева и его строгий наказ – командовать полком, как считаете нужным, но мне не мешать…

– Есть необходимость?

– Чтобы не было вопросов, представьте замам – «вместо Мыртова»… Остальным я сам представлюсь.

– И все же…

– Повторять вопрос не надо. Мне не дано так летать и стрелять, как вам, но свой хлеб я ем не зря…

– Знаю…

– Поэтому постараюсь не мешать. Это вам от оперативников МУРа, – Тормунов протянул Бессонову увесистый сверток. – Держите при себе. Пойду пройдусь…

Василий повернулся кругом, поправил автомат и исчез в темноте. Больше рядом с командиром его никто не видел, зато постоянно замечали с механиками, водителями, бойцами роты охраны и «обатошниками». Кому молча помогал что-то разгружать, кому копаться в двигателе, кому завести упрямый трактор. Видели, как во время перекура заставлял бойцов хвататься за животы от смеха. Очень быстро Тормунов завел множество знакомых и для многих стал своим в доску. Рубаха-парень рассказывал новым друзьям самое сокровенное и от них получал соответственно…

На КП Бессонов открыл подарок. В аккуратно завернутом промасленном свертке оказался «наган», оперативная кобура и пять коробок патронов. Хромированный, сбоку гравировка: «За борьбу с бандитизмом». Рукоятка с насечками из полудрагоценного янтаря сама просилась в руку и сидела как влитая. Бес знал цену такому оружию, искренне восхитился и очень жалел, что не успел поблагодарить Тормунова. Бережно зарядил, надел на пояс кобуру и несколько раз резко бросил кисть на рукоятку. За этим занятием его застал НШ с планом полетов и картой под мышкой. Его немой вопрос Бес проигнорировал и пригласил к столу.

Не прошло и получаса, как пришлось забыть и про подарок, и про своего московского знакомца. Вихрь задач и проблем закружил Беса. Пришел приказ от комдива – третья эскадрилья ушла на прикрытие штурмовиков, вторая прикрывала зону, а первая готовилась к ночи.

Зашел Руденко.

– Здравия желаю, товарищ командир.

– Здорово, крестный, – не отрываясь от карты, ответил Бессонов. Помпотех и НШ удивленно переглянулись. Бессонов заметил и спросил: – Что не так?

– Не понял, товарищ командир… Какой крестный?

– Руденко, кто меня «Бесом» в полку окрестил? И кто вы после этого? – офицеры заулыбались. Слава богу, что командиру позывной понравился, а то могло бы и боком выйти. – Доложите, что делается для подготовки к ночным полетам?

– Хренов с механиками колдуют над беспламенным выхлопом. Замазываем контрольные лампочки и глушим до минимума подсветку приборов.

– Добро. А как с БК?

– Как обычно…

– Не знаю, как кому, но меня свои трассеры в хорошую ночь слепят. Секунды на две-три. Это много. По мне, лучше ЛПС вместо трассеров. Как думаете?

– Как скажете…

– Дорогой мой помпотех, я, конечно, могу сказать… В том числе и несусветную глупость. Я жду от вас аргументированного подтверждения или опровержения моих предложений. Пока не сказал «приказываю», хочу и надеюсь получать от вас дельные советы.

– Тогда считаю, надо поступать индивидуально. Кто-то только по трассам и наводит…

– Добро. Мне убрать. Остальным ночникам – по запросу.

Взорвался эфир. Третья ввязалась в бой с восьмеркой «мессеров». Все трое присутствующих на командном пункте замерли и по обрывочным фразам пытались понять развитие событий в небе в двухстах километрах от аэродрома. Когда звучали команды и даже мат, было полегче. Когда же был слышен лишь треск пулеметов и гулкая работа пушки, становилось совсем невмоготу. Бессонов из последних сил давил в себе желание вылететь на помощь. Наконец не выдержал:

– Я «Берег», «Лопата», у тебя тишина?

– Ответ положительный, «Берег».

– В квадрате 40–17 «Карп» танцует с «худыми». Зайди к ним на вечеринку. Задача – не подпустить к «горбатым».

– Понял, «Берег», выполняю.

И вновь круговерть боя. С удовлетворением Бес отметил радость командира третьей, когда подошла подмога.

– Уходят суки! Черти, в круг! «Берег», «горбатые» отработали без помех.

– Понял, «Карп»! Домой! «Лопата» тоже. Тебе на смену вышел «Гамлет».

Через полчаса разгоряченные комэски зашли на КП. Доложили о выполнении боевой задачи и отсутствии потерь.

– Вот за это спасибо, – искренне поблагодарил Бессонов. – А сами?

– Командир, такие вертлявые суки попались – не подойти и не прицелиться. Все пытались отвести в сторону, чтобы без помех звездануть по штурмовикам. Я своим запретил гоняться и отходить далеко. Может, потому и не получилось завалить никого, – прокомментировал бой Карпов, потом добавил: – В конце немного поприжали за счет численного перевеса, спасибо, «Лопата» подоспел. Сразу отвалили…

– Как молодежь?

– Потихоньку крепнут… Как приклеенные, но лупят издалека. Карусель в разгаре, а они уже пустые… – вставил свои «пять копеек» Лопатин.

– Спасибо. Вдалбливайте, пока не поймут… Готовность – через час…

Вновь ожил эфир:

– «Берег», «Берег», у нас гости. Четыре «Тетушки Ю» ползут, без сопровождения.

– «Гамлет», слышал? Не горячись, работай спокойно!

– «Гамлет» понял! Сейчас провожу!

Бессонов повернулся к Лопатину:

– Поднимай дежурную… Не дали гансы нам часа…

И вновь тяжелые минуты ожидания и переживания за подчиненных. Наконец:

– Наблюдаю… Мой ведущий… Саня, работай по второму…

Гулко ударила пушка и почти моментально:

– Ни хрена себе! Саня, что это было?

– Полыхнул, как канистра с бензином… На, сука! А моему хоть бы хны!

– Сейчас вдвоем зайдем… Разбегаются… Работаем по второму.

Вой двигателя на предельных оборотах, треск пулеметов…

– Да что он, сука, бессмертный?! Я в него весь БК влепил…

– …мой БК там же! Во курва! Я ему сейчас хвост срежу!

– Я «Берег», отставить таран! «Гамлет», как понял?!

– Понял. Возвращаемся…

Бессонов повернулся к дежурному:

– Сядут, ко мне обоих!

Комэски переглянулись. Кажется, прольется чья-то кровь… Почти не ошиблись. Такого Беса они еще не видели. Он пропустил мимо ушей доклад «Гамлета» про сбитый «юнкерс» и подошел вплотную к его ведомому.

– Что значит «хвост срежу», товарищ младший лейтенант? – спросил командир полка, играя желваками.

– Хотел аккуратно винтом…

– Кто вам позволил рисковать своей жизнью и боевым самолетом? – Бессонов поднял глаза и посмотрел в упор на несостоявшегося героя.

– Вы, помнится, сами говорили: «Любой ценой»…

– Был бы он с бомбами, а внизу наши бойцы, я бы слова не сказал. А тут говеный транспортник везет какое-то барахло. Свое неумение стрелять решили компенсировать такой ценой?

– Да мы из этой гофры дуршлаг сделали, чесслово, – попытался прикрыть своего ведомого «Гамлет». – Хоть бы задымил… Прет, как танк…

– Вы ему в брюхо, а там ящики с патронами, как броня. По двигателям не пробовали? Или вам никто про уязвимые места «Юнкерс-52» не рассказывал? – Пилоты опустили головы и молчали. Бес успокоился и добавил: – К сведению – он и без хвоста спокойно долетит и сядет. Идите…

Комэски понимали, что для них еще ничего не кончилось. Однако, к их удивлению, Бессонов сел за стол и неожиданно сказал:

– Устал я, господа. Не могу больше… НШ, кто у меня в плане сегодня ведомый?

– «Тула»… Простите, сержант Нигматуллин…

– Проветрюсь… Пусть готовится.

– Лермонтовым пойдете? – спросил Мелешко.

– Не понял, – Бессонов удивился.

– Ну, в смысле в зону свободного поиска – «Выхожу один я на дорогу…»

– Во-первых, не один. Во-вторых, отдежурим в зоне ожидания. И позывной мой для таких вылетов… «Полкан».

– …и никаких вопросов, – одобрил начальник штаба.

– Это я завтра увижу… Дежурная вернулась?

– Пока нет.

Словно подслушав разговор, ожил эфир.

– «Берег», «Берег», на подходе гости!

– Ну, я пошел, – Бес подорвался и почти побежал к своему самолету.

Хренов его как будто ждал: помог надеть парашют и занять свое место.

– Ни пуха!

– Пшел к черту! От винта!

Сумерки заметно сгустились, но луна светила на славу. «Тула» прилип. Дежурная уже работала в зоне и, похоже, вальнули одного. ПАНы предупредили о подходе еще одной группы. Мимо зоны ожидания сразу в свой квадрат. На фоне земли хорошо были различимы силуэты «юнкерсов», шедших где-то на тысяче метров один за другим с интервалом в километр. Бессонов бросил свой «Як» вниз и вышел первому под брюхом. Удар пушкой явился полной неожиданностью для экипажа транспортника. Вспыхнул носовой двигатель, и почти тут же посыпались вынужденные парашютисты.

– «Тула», меняемся местами. Выводи на второго.

– Понял, «Бес»…

– Я те дам…

– Извини, понял, «Полкан»…

– Не так резко… Плавно подходи… Давай!…Да не в хвост!…Сам доработаю!!!

– Горит «гофра»!

– Еще раз! Работай! Теперь хорошо! Молодец!…«Берег», у нас тут еще колонна.

– Понял, к вам выходит «Лопата».

– «Тула», теперь работай сам. Я займусь второй колонной. Не горячись и сбрось обороты…

– Горит «гофра»!

– Вижу. Молодец! Мой тоже закувыркался…

– Закувыркаешься без крыла! Остальные отворачивают!

– Вижу… Вперед никто не проскочил?

– Нет…

– «Зоркий», что у тебя?

– На подходе никого… Похоже, догадались, что калитка закрыта.

– Понял. «Тула», веди домой.

Такой подлянки Нигматуллин не ожидал. Завертел головой в поисках знакомого ориентира.

– Что ты ищешь? Тебе луна в какой глаз светила, когда шли сюда? Ну, и…

– Понял, «Полкан»…

Сержант развернул самолет в сторону родного аэродрома и повел… «Все же ориентирование ночью надо подработать», – подумал Бес, когда они чуть не проскочили полосу. Механики тоже слушали эфир, Хренов светился от счастья.

– И совсем другое настроение, – сказал Бессонов, спрыгнув с крыла.

– Какие замечания, командир?

– Михалыч, спасибо, родной! Как часы! Что там у «Лопаты»?

– Что у «Лопаты»? Говорит, чисто все… Вы там как метлой вымели…

– Ну и ладно… Заходи, хоть чаю с тобой выпьем, а то все некогда…

Хренов подошел поближе и, озираясь на механиков, прошептал:

– Ты, Пал Григорьевич, наскипидарил полк… Сам как двужильный и остальных загнал… Спим стоя, как кони, а ты про чай…

– Не обижайся, Алексей Михайлович, сам видишь, что происходит.

– Какие обиды, командир? Только бы наши устояли, только бы вы всегда возвращались… О, «Тула» бежит! Счастливый…

– Разрешите получить замечания, товарищ командир! – Нигматуллин действительно улыбался до ушей. Несмотря на мороз, от него, как после бани, валил пар.

– Дисциплина связи… Если спалил меня, представление на лейтенанта не подпишу… А так – молодчага! Поздравляю с тремя сбитыми!

– Двумя…

– Не спорь с командиром, салага, – вмешался Хренов.

– Идите отдыхайте, – Бессонов протянул руку.

Нигматуллин ее горячо пожал, при этом признался:

– Разве после такого заснешь?

Козырнул и бегом побежал к своим.

– Я тоже пойду. С удовольствием бы помог, как раньше, но времени, сам видишь…

– Иди, иди, Паша. На КП дежурный уже небось икру мечет…

Икру не икру, но отбрехивался, как мог:

– Отдыхает командир, где ему быть в час ночи? Не буду будить… Не летал никуда Бес… «Полкан» – позывной, как его… Новенький… Палкин… Сержант Палкин… Да, два сержанта сбили пять «юнкерсов»… Что такого? Земля подтвердила, какие вопросы?

Зашедший тихонько Бессонов поднес палец губам и подошел поближе. Дежурный что-то выслушивал в трубку, показал на свою повязку и после этого пальцем вверх. Понятно, оперативный дежурный дивизии что-то заподозрил и выпытывает… Ну и пусть… бог не выдаст, свинья не съест! И с этой жизнеутверждающей мыслью пошел спать. Часовому уже не удивился. Только спросил:

– Бдишь?

– Бдю, – ответил тот.

Бессонов улыбнулся, сбросил куртку и, почти не раздеваясь, свалился на кровать. Но заснул только, когда услышал моторы приземлившейся пары Лопатина.

* * *

Всю следующую неделю полк Бессонова держал свою зону на замке – и днем, и ночью. Немецкие самолеты если и проскакивали, то единицы. В светлое время транспортники и переделанные бомбардировщики шли под прикрытием истребителей, а ночью надеялись проскочить в темноте… Истребители Бессонова отвлекали «мессеров» и «фоккеров» и валили тихоходов днем, а ночью с подсветкой и без рыскали и уничтожали по кирпичику пресловутый «воздушный мост Геринга».

Нигматуллин на короткое время стал звездой среди рядовых летчиков. Многие просили показать, как, с каким разворотом, на какой скорости, куда потом… И пробовали в следующем вылете, и получалось… Все без исключения имели сбитые, в полку не осталось летчиков без побед в воздухе. Хотелось еще, возникло ощущение, что зону полка немцы просто обходили, поэтому бывало, что за день ни единой попытки прорыва.

Все было здорово, пока не сбили ведомого «Гамлета». Он по науке заходил на «гофру», а ему в хвост поднырнул «мессер». Даже не выпрыгнул. Там и так высоты не было, а он, гад, еще и в фонарь попал…

Бессонов, слушая эфир на КП, изменился в лице, побледнел и буквально прохрипел:

– «Гамлет», запомни его! Покажешь потом…

Подсел замполит.

– Командир, не рви душу. У нас до этого 32 победы без потерь… Это и так – чудо!

– Они ж там не одни были… Почему никто не подсказал?

– Потому, что не наблюдатели… Там сегодня прикрытие, как никогда. Сами либо убегали, либо догоняли… Хотя кому я говорю…

Казалось, Бессонов никого не слышал. Встал из-за стола:

– Пойду пройдусь…

Вышел… Не заметил, как оказался в землянке Хренова. Тот прибежал минут через пять, видно, предупредили. Молча положил на стол сверток и поставил бутылку наркомовской. Бес так же молча полез в тумбочку и достал две кружки. Хренов хорошо плеснул в каждую. Выпили не чокаясь.

– Паш, нарежь… Я пока печку растоплю… Ты не психуй… Это бой, и будь ты там, ничего бы не изменилось… – Береста загорелась, и хозяин подсел к столу. – Налил? Я в полку побольше твоего. Видел и слышал разное. Тебе верят безоговорочно. Обычно, знаешь – все кругом дураки, кроме меня… А тут: «Командир сказал» – и все! Потом догоняют, почему сказал, зачем сказал, кому сказал, но делают моментально! Для меня это – показатель! Что переживаешь – молодец. Не картонка в душе, значит. Давай за живых! За их удачу! И за нашу победу!

Чокнулись, выпили…

– Я, Алексей Михайлович, на КП дышать перегаром не пойду. Можно у тебя заночую?

– Вопросом почти обидел… Пал Григорьевич, телефон никто не снимал. Захотят – найдут…

Как в воду глядел. От комдива не спрячешься.

– Наши соседи готовят удар во фланг и тыл Манштейну… Решается судьба сталинградской группировки. Обеспечь им чистое небо. Детали – нарочным.

– Сделаем, товарищ полковник.

– В субботу прилечу с командармом. Привезем Гвардейское знамя. Готовься…

– Будет исполнено.

– Пал Григорьевич, не нравится мне твое настроение. Мы с немцем не в бирюльки играем, а он – мужчина серьезный, спрашивает и наказывает за любые ошибки. Мы, кстати, тоже стараемся… Будь здоров!

Бессонов, не кладя трубку, попросил соединить с дежурным.

– Прибудет нарочный, меня, НШ и комэсков – на КП. Я пока здесь…

Поспать удалось пару часов. Начальник штаба уже вскрыл пакет и наносил на карту обстановку. Наши танковые соединения прорвали оборону 8-й итальянской армии и успешно продвигались в тыл и во фланг немецкому танковому клину, устремленному на Сталинград. Теперь нужно ждать, что люфтваффе бросит все силы на уничтожение наших прорвавшихся войск.

Зашли заспанные комэски.

– Господа, у нас новая задача, – встретил их Бессонов, но после паузы добавил: – Хотя и старую никто не отменял. Поэтому – танцуют все! Карпов, вы по транспортникам днем и ночью. Один. Справитесь?

– Сделаю все, командир.

– Спасибо. Лопатин, свяжитесь с ПАНом генерала Баданова, вот позывные. Делайте что хотите, но не дайте «калекам» и близко к ним подойти… будет туго – помогу.

– А я? – спросил Мелешко.

– Эскадрилья дежурит. Вы лично – на разведку. Детально – этот квадрат, – Бессонов показал на карте, Мелешко сразу нанес на свой планшет станицы Ильинку, Большинку и Тацинскую. – Думаю, наши еще не там, по замыслу рвутся… Я должен иметь обстановку здесь и сейчас. Первая эскадрилья в получасовой готовности. Остальные – по планам комэсков, – окинул взглядом враз озабоченных командиров, добавил: – Ну что, господа, доброе утро! И – по коням!

До рассвета еще было не близко, а полк уже ожил и, направляемый боевой целесообразностью, начал наполняться звуками, запахами и движением. Запыхтели трактора, расчищая полосу, от столовой повалил запах котлет, у технарей послышались команды, взревели моторы самолетов.

* * *

Сведения в кабинет Васильева стекались из многочисленных источников – шифровки, донесения, доклады, аналитические записки. Проблема заключалась в том, чтобы отделить зерна от плевел. Он сам так видел свою работу. Даже донесения от своих разведчиков, но находящихся по ту сторону фронта, требовали проверки и подтверждения. Что говорить о сведениях, полученных от захваченных агентов. И только когда данные из различных источников начинали совпадать, он принимал решения сам или давал предложения для вышестоящего командования.

Сегодня вновь горячо стало вокруг Беса. Поиски и уничтожение аса с таким позывным уже давно было делом чести для люфтваффе и абвера. На фоне провала воздушного моста к окруженной группировке Геринг рвал и метал, требовал найти и наказать виновных. Там люди умеют анализировать информацию и, кажется, поставили знак равенства между Бессоновым и Бесом. Хорошо, в этой цепи нет пока Оболенского, но последняя расшифровка радиоперехвата «Валли-2» говорила о подготовке решающей акции. Две самостоятельные абвер-группы получили одну и ту же задачу. Возможно, одна – из знаменитого «Брандернбург-800». Названы точка сбора и дата. Очень горячо! Это раз.

Одна группа предположительно под командованием Ажбашева. Он же Сабиров, он же Волков… Старший лейтенант Красной армии. Высокий, широкоплечий славянин 35 лет, с голубыми глазами, характерным боксерским носом и хрипотцой в голосе… Собранный материал говорил о нем как о незаурядном и коварном враге. Блестяще владеет холодным оружием, стреляет с обеих рук. Особо опасен при задержании. Третья заброска в наш тыл. Награжден Железным крестом. Пользуется беспрецедентным авторитетом у руководства и свободой в выборе средств. Хорошо знает дислокацию и систему охраны полка.

Спрятать, вывести сегодня Бессонова из-под удара – не вариант: перенесут на другое время и исполнят другими силами. Это два.

Почему именно этот день? В голове крутились разные варианты, но наиболее вероятным вырисовывался один – командующий воздушной армии заранее назначил день вручения полку Гвардейского знамени. Это не было секретом ни в полку, ни в штабе армии. Те и другие к такому событию должны быть готовы. Как проводятся подобные мероприятия, прописано в Уставе. Про неофициальную часть нигде не прописано – и так все знают. Где просочилось? Для верности надо считать – и там, и там. Это три.

Место сбора – 20 км южнее полевого аэродрома. Недалеко от него попала в засаду тыловая колонна полка. Неужели те же? Там сработали профессионально – ни следов, ни раненых. Три человека добиты ножами. От преследования ушли, словно в воду канули. Не шайка и не сброд, к гадалке не ходи! Это четыре.

Что делать? Пока непонятно. Вот чего нельзя делать – так это докладывать в Москву. Согласятся и потребуют принятия решительных мер. Прикажут оцепить парой полков НКВД аэродром и устроят на нем небольшой Сталинград. Перебить-то перебьют, если диверсанты ничего не заметят и все-таки сунутся. Но пункт «два» и пункт «три» говорят об обратном. Осторожные… суки. А пяток толковых оперативников-волкодавов были бы здесь весьма кстати. И придут незаметно, и возьмут кого надо без шума. У кого бы их тихо попросить? Хорошо, Тормунов на месте. Надеюсь, осмотрелся и подготовил плацдарм…

Размышления прервал стук в дверь.

– Разрешите? Прибыл по вашему приказанию.

В кабинет вошел Мыртов. Присел с разрешения у стола. Осунулся изрядно. Помят, форма как с чужого плеча, но бодрится. Мелькнула шальная мысль, что ему это не вредно.

– Виктор Владимирович, есть у тебя на примете несколько толковых оперативников? – спросил Васильев.

– Вас интересуют сыскари или скорохваты?

– Скорее, вторые. Уже горячо, надо брать.

– Вчера встретил старинного знакомого, Вовку Шустрого. Извините, старшего лейтенанта Быстрова. Лучший с нашего курса по оперативной стрельбе. У него два сержанта – голыми руками медведя задушат.

– Из фронтового управления?

– Так точно!

– Хорошо… Вот такие как раз и нужны. Хочу предложить подходящую для их квалификации задачу, но командовать будешь ты, потому что это твоя вотчина.

– Слушаю вас, Николай Ульянович…

* * *

В последние дни маршруты Беса сильно сократились: КП – капонир – столовая – иногда свой блиндаж. По три-четыре взлета за день – только у него. Некоторые летчики вылетали и по шесть раз. Иногда засыпали, не вылезая из кабины. Уже не так радовали свои победы, как то, что гвардейцы генерала Баданова ворвались-таки в Тацинскую и намотали на гусеницы полсотни «юнкерсов» и «хейнкелей». Этой победе радовались, как своей.

– Лучшее ПВО – это танки на чужом аэродроме, – шутили летчики.

Про свои победы напомнил командарм. Поздравил полк с присвоением звания Гвардейского, вручил знамя, многочисленные награды, кубари Нигматуллину и еще двум сержантам и пожелал «Так держать!».

После официоза спросил Бессонова:

– Комдив докладывает, что у тебя в полку почти у всех больше пяти сбитых.

– Так точно, товарищ генерал.

– Даже если считать, что половина – твои, это…

– Это – досужие разговоры…

– Не перебивай начальство, конспиратор хренов! Это значит, что у тебя полк асов! Быть тебе отныне Гвардейским полком асов!

– Благодарю за такую высокую честь.

– Это тебе спасибо. От души. Командующий фронтом, когда узнал, к кому лечу, приказал передать благодарность. Думаю, и Баданов, когда вырвется из окружения, скажет свое слово… За приглашение – спасибо. Мы с комдивом полетим, а ты со своими отметь, как положено. На сегодня небо для тебя закрыто. Дай людям вздохнуть, а то у многих, вижу, только глаза остались. Совсем не кормишь?

– Не лезет перед боем, сами знаете…

– Я все знаю, но сегодня прощаю.

– За нами не ходи, сами до самолета дойдем. Надо успеть засветло. Иди, офицеры заждались в столовой.

– С удовольствием, товарищ командующий.

Бессонов зашел на КП и уже там услышал, как взлетел «Иван» командующего. Вслед за ним два «Яка». Вопросительно посмотрел на НШ.

– Пусть проводят… Береженого бог бережет…

– Спасибо, у меня совсем из головы вон. Пошли, офицеры ждут.

Бессонов вздохнул. Командиров всех степеней гораздо больше напрягает визит начальства, чем любая, самая сложная задача. Улетели, наконец можно расслабиться. Однако не угадал…

– Разрешите обратиться, товарищ подполковник, – услышал Бес, когда они с начальником штаба направились в столовую. Оглянулся. За спиной стоял Тормунов. Как всегда, возник словно ниоткуда.

– Василий! Здравствуй, дорогой. Давно тебя не видел. Как дела?

– Давайте отойдем… Понимаю, у вас праздник, но прошу пять минут.

Бессонов попросил начальника штаба:

– Михаил Юрьевич, передайте – буду через десять минут. – После этого повернулся к Тормунову. Почувствовал неприятный холодок внизу живота, как перед вылетом. Ничего хорошего от этого разговора не ждал. – Говорите…

– Акция сегодня. Абвер никак не угомонится. Ищут вас, заодно хотят отомстить за Тацинскую. Знаю кто. Знаю где. Не знаю – полный состав группы и когда именно. Вы ждете поздравлений от местных?

– Нет. Хотя из сегодняшнего мероприятия никто особого секрета не делал.

– Едут. Две подводы. Шесть человек. На подходе к аэродрому их встретил ваш боец из роты охраны. Что-то быстро переговорил с «колхозниками» и огородами рванул обратно. Я за ним неделю наблюдаю. Те еле ползут. Поят лошадей, перепрягают. Ждут, наверное, чтобы стемнело. Охранению доложили, что везут гвардейцам подарки. Хотят ввалиться прямо к вам на мероприятие. Этот охранник сейчас на посту у входа в столовую. Неплохо подстраховались? Даже часового снимать не надо…

– Так?

– Мыртов здесь, с ним трое скорохватов. Мастера быстротечных огневых контактов…

– Я не видел…

– Надеюсь, никто не видел. Прибыли с командующим, но выгрузились тихо. Сейчас блокируют столовую.

– Помощь нужна?

– Соберите всех. Дверь входную подпереть. С кухни аналогично. Ящики с песком на окна уже поставили. Начнется стрельба – вырубить свет, всем на пол и лежать тихо. Команда на выход – «Посылка упакована!».

– Как-то аппетит пропал…

– Насколько я вас знаю, появится. Удачи!

– Это вам ни пуха…

– К черту! Пошел встречать…

* * *

Лейтенанта абвера Волкова (по последнему заданию ефрейтора Ажбашева) бил озноб. Не столько от холода, хотя мороз явно за двадцать, сколько от нетерпения и мандража. Слишком многое лично для него поставлено на карту. Когда полгода назад в Берлине в офицерском кафе обмывали его Железный крест и первое офицерское звание, он познакомился с легендой абвера обер-лейтенантом Мюллером. Странно было услышать от него комплименты по отношению к врагам рейха.

«Среди русских, несмотря на расовую неполноценность, встречаются примеры выдающегося воинского мастерства. Я не о мужестве и легкости, с которой они расстаются с жизнью. Бараны тоже легко идут на заклание. Меня удивляют проявления у некоторых настоящего искусства. Вы, мой друг, относитесь к этой редкой категории…»

Это было сказано в присутствии нескольких старших офицеров. Донской казак Петр Волков покраснел, ибо комплимент очень походил на оскорбление, но сдержался и только спросил:

«У вас, господин обер-лейтенант, есть еще конкретные примеры?»

Тогда-то впервые и прозвучала фамилия Бессонова. Спросил, только чтобы не показаться невежливым:

«Чем же он так насолил фюреру?»

«Скорее Герингу. Сбил над Ростовом несколько асов из его личной эскадрильи. Такие преступления не прощаются».

«Уверен, не сегодня завтра его собьют орлы Голланда».

«Пробовали… Безрезультатно. Разбомбили аэродром, выжил. Работала наша группа. Безрезультатно…»

«Доверьте мне», – неожиданно даже для себя предложил Волков.

«Вижу, господин лейтенант, фюрер не ошибся, наградив вас Железным крестом. Я доложу шефу о вашей готовности. Тем более это, кажется, ваши родные места?»

«Точно так, господин обер-лейтенант. Найду и задушу собственными руками…»

Через месяц после этого разговора он уже был в роте охраны истребительного полка, однако с Бесом разошелся буквально в пару дней. Чтобы внедрение не было напрасным, вел разведку, изучал распорядок, особенности подготовки летчиков и самолетов к вылету. Удалось «приземлить» лучшего аса полка майора Павлова. Жаль не наглухо… Попутно завербовал зама роты охраны, тот снабжал информацией и прикрывал.

С неожиданным появлением Бессонова в полку сильно «пригорело» из-за патронов. Пришлось экстренно исчезнуть. Но недалеко. От двоих своих агентов регулярно получал донесения. Они не радовали. Тренируются, как будто первый раз самолеты увидели, летают на боевые, сбивают, возвращаются… Три благодарности в приказе Верховного. За месяц сделал полк Гвардейским. В Берлине и так катастрофу Сталинграда воспринимали как национальную трагедию, вспомнили его обещание и возбудились не на шутку. Канарису пришлось согласиться, что его группу, давно работающую по этому объекту, усилят головорезы из «Бранденбург-800».

Не идет из головы вчерашнее появление на базе обер-лейтенанта Мюллера. Такого никогда не было, чтобы руководитель «Валли-2», целого отдела абвера по разведывательно-диверсионной работе против Красной армии, пожелал лично убедиться в готовности групп к реализации. Прибыл верхом с двумя местными. Внешне ничем от них не отличался, только морда не плоская и глаза пошире. Часового придушили так, что не пикнул. Ввалились, как снег на голову. Матерый волчара! Переговорил со всеми, проверил каждую деталь, уточнил взаимодействие. «Стрельба до срока – провал! До выхода на главную цель работать только ножами!» Лично участвовал в налете на рыбацкую артель. Ажбашева заставил приклеить эту дурацкую бороду. Сказал, что его приметы в тылу фронта у каждого оперативника. Намекнул на свои особые полномочия, наобещал от имени руководства вагон и маленькую тележку. Несколько раз повторил про «личную просьбу» Геринга. Можно подумать, что вчера с ним кофе пил…

Как пришел неожиданно, так и исчез, растворившись в ночи. День прошел в сборах и подготовке. Проверили маршрут. Выдвижение начали после обеда.

В условленном месте Ажбашева ждал его подручный из роты охраны. Запыхался, глаза бегают, видно, что боится. Доложил обстановку:

– В полку все тихо. Начальство улетело. Пьянка по поводу вручения Гвардейского знамени в столовой в 19.00. Моя смена с 18.00 до 20.00.

– Проверки?

– После 18.00, как правило, не бывает.

– Тогда успокойся. Все будет в лучшем виде. Акция в 19.15. К этому времени все уже соберутся, а для перекура еще рано. Сигнал тревоги – опусти «уши» у шапки. Исполнительная команда – «Пошли!». Мы заскакиваем вовнутрь, а ты обеспечиваешь, чтобы нам никто не помешал. Вопросы?

– Никак нет!

Ажбашев критически осмотрел своего напарника.

– Давай назад, скоро будем с поздравлениями. Запомнят надолго…

После его ухода в который уже раз проверили оружие, снаряжение, напоили коней, неспешно тронулись.

Вон и КПП. Все как обычно. Шлагбаум опущен, часовой прячется в тулупе, только нос торчит. У будки, похоже, дежурный с кем-то говорит. Кто такой? Первый раз вижу. Что здесь делает? Похоже, пьяный…

* * *

Капитан Тормунов встречал «гостей» у КПП, через него на аэродром шел весь транспорт – землянка, шлагбаум, заметенный снегом окоп…

– Сейчас подводы подойдут, не очень проверяй. Так надо…

– Надо так надо, – ответил догадливый дежурный.

Когда первая телега уперлась в опущенный шлагбаум, оперативника неожиданно «заштормило». Он достал из-за пазухи початую бутылку водки и сделал несколько глотков. Подошел к гостям:

– Мужики, будете? У нас сегодня праздник…

Гости, все как один в длинных брезентовых плащах с капюшонами, дружно отказались. Тормунов обошел первую телегу.

– Ни хрена себе! – воскликнул он, увидев торчащий из-под сена хвост рыбины. – Это что?!

– Наш подарок – белуга, не видишь? – ответил ездовой.

– А в ведре?

– Икра…

– Сами поймали? Молодцы! Можно, я с вами? – Тормунова заметно качало.

– Садись, заодно дорогу до столовой покажешь…

Оперативник сделал движение в сторону второй подводы, но был грубо остановлен:

– Садись впереди!

«Укутались, суки… Под такими балахонами можно сорокапятку спрятать… Основное сзади… Оружие… Боеприпасы… На хрена столько? Тогда что? Еще люди? Бомба? Взрывчатка?»

Дорого бы сейчас Тормунов заплатил за право засунуть руку в сено на второй телеге.

– Я лучше пройдусь рядом. Что-то нога затекла… А вы, хлопцы, откуда?

– Ты что, местный? – спросил долговязый с рыбьими глазами; он ловко спрыгнул с телеги и пристроился за провожатым.

Тормунова опять «качнуло», но рыбак поддержал его. В долю секунды оперативник почувствовал на груди под балахоном ствол.

– Не, что ни говорите, а лучше плохо ехать, чем пешком, – сказал Тормунов и запрыгнул на самый край подводы, чтобы никто не сел за его спиной. – Я красноярский… Слышали про такой город в Сибири?

– А мы сами из Соленого Займища. Слыхал?

– А то! Ездил за водой. У вас водокачка вся красная и в сельпо Василиса, кажется, красивая такая…

– Все тебе кажется. У нас водокачки сроду не было, а в сельпо баба Дуня уже лет десять как работает…

«Все они, суки, знают… Почему остальные молчат? У ездового на второй телеге борода явно фальшивая. Укрыт капюшоном до самого носа… Рост не определишь. Широкоплечий. Боится, узнают. Не Ажбашев ли?»

Стемнело. Столовую можно было различить только по тусклому свету окон. Осталось метров сто. Вдруг подводы стали.

– Не покажешь, боец, где вход на кухню? Пока мы сгрузим рыбу, остальные зайдут, поздравят, – подал голос второй ездовой.

«Хрипит и характерный боксерский нос… Глаза не рассмотреть, но, похоже, Ажбашев… Не столько спросил, скорее, распорядился… Долговязый опять топчется рядом… С финкой, сука, мостится…»

– Не, дорогие гости, так не пойдет… В столовой рыбу порежут на куски, и никто не увидит белугу во всей красе… Надо показать… Там сейчас все начальство… – Тормунов спрыгнул с подводы и рванул вперед. – Давайте, давайте, чуть-чуть осталось.

«Стрелять не будут. Главное, успеть завести в зону своего обстрела и не дать этой суке зайти за спину…»

Василия Тормунова удивить чем-либо – очень надо постараться. Неоднократно ходил он по самому лезвию ножа. Однако он не просто поразился, а покрылся испариной и потерял дар речи, когда, следуя впереди обоза, подвел «гостей» ко входу в столовую. Там рядом с часовым в куртке нараспашку стоял Бессонов. При этом курил! Дверь, правда, была закрыта, но не факт, что подперта.

«Твою медь!» – матюгнулся про себя оперативник и попытался прокрутить вариант при вновь открывшихся обстоятельствах. По плану – условная команда и прыжок в замаскированный схрон, а Мыртов со товарищи на фоне столовской стены в четыре ствола кладут всех на месте. Кроме одного, которого должен был указать Тормунов. Он уже подошел, шатаясь, ко второй телеге и положил руку на плечо Ажбашева, чем показал, кого нельзя убивать ни при каких обстоятельствах. А теперь что? В столовой, судя по звукам, дым коромыслом, незваные гости схватят стволы, ввалятся и покрошат всех в капусту…

– А это кто к нам приехал? – громко задал вопрос Бессонов, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Рыбаки угощение привезли… Белуга, икра, – ответил за гостей Тормунов, пока прибывшие осаживали лошадей, оглядывались и соскакивали с подвод.

– А во второй телеге тоже рыба? Выходит, на следующей неделе сплошной рыбный день?

«Рыбаки» замялись и ненароком все повернулись в сторону своего «бригадира».

– Там у нас…

Бессонов бросил окурок и сделал неуверенный шаг ко второй подводе. Однако длинный с рыбьими глазами перекрыл ему дорогу.

«Он что, пьян?» – опешил Тормунов.

– Ну что ж, забирайте, хлопцы, гостинцы и заходите, – сказал Бессонов заплетающимся языком, пошатнулся и сделал шаг в сторону.

«Сейчас начнется. Он что, с ума сошел?» – не успел подумать Василий, как Ажбашев дал команду:

– Заходите, говоришь? Пошли!

Его попутчики отработанным движением одновременно откинули накидки, кто с груди, кто из-под сена попытались выхватить оружие. Двое ближних оголили ножи и сделали шаг к Тормунову и Бессонову. Последний резко отпрыгнул в сторону и выстрелил два раза. Два «рыбака» с ножами словно споткнулись и упали лицом в снег. Точнее, они не успели еще упасть, а Бес крутанулся вокруг оси и выпустил еще три пули. Четвертую не успел. Настала его очередь удивляться. Тормунов, как хищник на жертву, набросился на ездового второй телеги и буквально закрыл его своим телом. Через секунды ему на помощь пришел еще один оперативник, появившийся буквально из-под земли. И вот уже несчастный завыл от боли и бессилия. Ему вывернули руки и положили мордой в землю.

Бессонов сделал шаг в сторону, упер ствол «нагана» в живот часовому и почти ласково сказал:

– Винтовку опусти, сынок. Вот так, молодец… Теперь ложись!

Возникшие как из-под земли (хотя почему «как»?) оперативники в грязно-белых маскхалатах и с ними Мыртов проверяли лежащих на земле диверсантов.

– Холодные все… Что это было? – задал вопрос здоровый как медведь оперативник с «ППШ» в руке.

– С пулей во лбу попробуй не остыть, – ответил другой.

– Под сеном ящики с тротилом, – крикнул третий. – Шнур на минуту…

Оперативники без всякой команды стали стаскивать убитых диверсантов к стене столовой и класть в рядок лицом вверх. Туда же положили часового и Ажбашева. Целый арсенал оружия сложили рядом.

– Пал Григорьевич, мы сейчас взорвемся от злости, – Тормунов высказался за двоих. Они с Мыртовым подошли вплотную к Бесу.

– Только не по голове, – засмеялся Бес, его стал отпускать боевой мандраж. Он сунул «наган» в кобуру, вытащил из кармана пачку папирос и протянул оперативникам: – Курите, господа.

– Вы же не курите! Нет, я серьезно. Мы же договорились…

– Договора не было, а ваши, Василий, указания все выполнены. Обратите внимание – никого постороннего у столовой, тишина и выключенный свет. Уверен, все в столовой лежат на полу. Предлагаю постучать и сказать, что можно подниматься.

Медведеподобный оперативник постучал кулаком в дверь и проревел:

– Посылка упакована!

Вспыхнул свет, распахнулась дверь. С десяток летчиков вывалили на улицу, впереди Мелешко и замполит, и с удивлением уставились на открывшуюся их взору картину.

– Товарищи офицеры, прошу вернуться к столу, – скомандовал Бессонов, и слегка хмельные летчики неохотно потянулись обратно. – А вы не составите нам компанию? – сказал он Тормунову и Мыртову. – Вот теперь хочется хряпнуть, аж зубы сводит.

– Я бы, честно говоря, с удовольствием, но у меня в голове не укладывается – как? – ответил Мыртов.

– А я уже ничему не удивляюсь… Ты что, Витя, не знал, что твой командир полка в подброшенную монету попадает?

– Из такого «нагана» грех не попасть… Кстати, Василий, не успел вас поблагодарить…

– Я-то тут при чем? МУР просил передать, я сделал.

– Спасибо, Пал Григорьевич, за приглашение и за… помощь. Нам сейчас Ажбашева с подельником выворачивать наизнанку, пока не остыли, – ответил на приглашение Мыртов. – О результатах доложим. Но все же ответьте – зачем?

– Не привык я за чужими спинами прятаться. Не получись что у вас, никогда бы себе не простил… Господа, чуть не забыл – чур, меня здесь не было!

– Вот этого, Пал Григорьевич, я вам обещать не могу, – ответил Мыртов.

Бес последним заходил в столовую. За спиной услышал вопрос одного из оперативников:

– Это и есть местный командир полка?

– Ну…

– Охренеть!

* * *

Скрыть обстоятельства уничтожения диверсионной группы можно от высокого начальства, если оно само этого захочет. От полка – невозможно. На войне никто не врет, либо скрывают замысел от противника, либо проявляют военную хитрость. Свои все знают, но молчат.

Новый позывной командира внес смятение не только в ряды люфтваффе. Пошла путаница и среди своих. Ну, «Дед» уже мало кто помнит. «Бес» – да! – от Волги до Мурманска на слуху. Теперь «Полкан»… Потом «Командир», «Кэп», очень редко – Паша… После случая с диверсантами все по полочкам разложил старшина Охрименко.

– Ничого нэ дам! – отбрил завскладом наглого механика.

– Бес приказал!

– Ну и иды до биса!

– Иван Богданович, дорогой, как же так?

– Сказав не дам, всэ! Иды звидсы!

– Иван Богданович…

– Хай вин там бис для нимцив… Вы чого його так клычэтэ? У мого батька в хати, у кого чорт або бис з языка зискочыть, той вид него чым попало и получыть. Може и кочергою…

– Я, что ли, ему позывной придумал?

– Нэ ты выгодав и нэ повторюй…

– «Полкан» тоже какое-то собачье имя…

– У-у-у-у-у… Що вы за люды?! Ты чоловика побач… Хто вин йе… Тоди и прозывай…

– Ну и кто он по-твоему?

– По-перше, командыр. По-другэ, якщо об Павла Грыгоровыча язык зломыш, то сам дывысь… Хто перший встае и останний лягае? Хто за вамы, як квочка за курчатамы? Хто вас навчае? Хто за вас пидэ и на дыверсантив, и на начальство? Ну и хто вин?

– Начальник… Командир… Отец родной?

– Кращэ – Батько! Скажэш мени «Батько прыказав» – останню сорочку зниму и виддам…

Так и стало «Батя» негласным паролем на складе запчастей. Потом легко и незаметно перекочевало в разговоры летчиков и остальной аэродромной публики между собой, а через месяц вместо «шухер» это имя катилось впереди Бессонова, куда бы он ни зашел.

* * *

Это было потом, а сегодня даже свои не приняли поступок командира… В полку и так знали, что Бес за каждого жизни не пожалеет, но чтобы вот так – выйти навстречу матерым диверсантам… Почему один? Неужели они – дети малые?

Он в тот вечер впервые на глазах у полка после короткого «За Гвардию!» ахнул зараз дневную дозу наркомовской и, повернувшись к рядом сидящему замполиту, тихо сказал:

– Ни одна тварь безнаказанно не притронется к нашему полку…

– Вы думаете, это они колонну бензовозов?

– Знаю…

Поднял глаза. За столом тишина. Взгляды устремлены на него.

Бессонов осмотрел себя:

– Что не так?

Подал голос Мелешко:

– Командир, что это было?

– Оперативники во главе с Мыртовым обезвредили группу диверсантов… Среди них – двое наших. Из тех, что холостые в ленты снаряжали и нашу колонну уничтожили… Можно выдохнуть, но бдительность прошу не терять.

– Мы тут на глазах официанток, все такие боевые и орденоносные, сначала по вашему приказу на полу под столом повалялись, потом поднялись и слышали, что у Мыртова «в голове не укладывается»… Если он командовал, то какие вопросы?

– Господа… Товарищи, давайте не будем выкручивать друг другу руки… У нас праздник, диверсанты обезврежены, что еще нужно для счастья?

– Только одного – чтобы вы нам верили…

Опять словно воздух из столовой высосали. Но взгляды уже не на него, а куда-то вниз. Бессонову пришлось прокашляться, чтобы они обратились на него:

– Простите, но иногда обстановка диктует молниеносные решения, когда некогда советоваться. Я могу быть неправ во многом, но только не в том, что не верю вам. Это – правда. Горжусь, верю и надеюсь… Налил бы кто, с удовольствием бы выпил за вас.

Несколько рук с бутылками потянулись к стакану командира и в результате наполнили до краев. Это вдвое превышало дневную дозу. Бес встал и выпил! До дна! Садиться не стал, взял с вешалки шапку и направился к выходу.

– Устал, пойду отдохну. Вас, Андрей Семенович, прошу довести стол до конца.

– Я провожу, – встал Давлетшин.

– Спасибо, «Гамлет». Пойдем…

Бессонова начало развозить на глазах.

– Пал Григорьевич, не надо было ничего доказывать, – сказал молодой летчик, поддерживая пошатывающегося командира.

– А я – ничего…

– Кто заставлял стакан до дна? Что вы кому доказали? Мы знаем ваше отношение и к себе, и к водке… Ни желания, ни умения…

– Неправда… Я с удовольствием…

Удивительно, но в данный момент «Гамлет» проявлял мудрость и рассудительность, совсем не свойственную его возрасту.

– Ладно. Пришли. Ложитесь. Ничего не надо? Завтра опять тяжелый день.

* * *

…Назавтра Бессонову было стыдно. Он давно столько не выпивал, а не развозило его так вообще никогда. После умывания на тумбочке обнаружил стакан с мутной жидкостью. Понюхал, попробовал… Рассол. Выпил как живительный нектар! Голова прояснилась, пропал противный запах во рту, появился аппетит и жажда жизни.

После перебранки с часовым в блиндаж ввалился запыхавшийся Хренов.

– Тебе Шура звонила поздно вечером… Я все рассказал…

Бессонов напрягся. В голове пронесся вихрь мыслей и, как дополнение, голос Александры: «Только попробуй мне погибнуть!».

– Спасибо, дорогой Алексей Михайлович. Стесняюсь спросить, что именно?

– А все, – Хренов присел на табуретку и полез в карман за папиросами. С видимым удовольствием затянулся и только после этого продолжил: – Все, что просила, все и рассказал.

– Ну…

– Как ты полк задрал… Что Героя получил… Что мы стали Гвардейцами… Что не жрешь ни хрена…

– Все?

– Хотел еще про вчерашнее, но пока не стал.

Бессонов выдохнул и сел напротив.

– Как она?

– Переживает… Не думаю, что у нее там сахар, но ни словечком про трудности. Все о тебе допытывалась.

– Не сказала, что беременна?

Было видно, как у Хренова округлились глаза.

– Ну, слава богу! Теперь только понял, почему ты не потащил ее за собой. Друг называется…

– Я сам – неделя как узнал.

– Ладно, прощу, если крестным возьмете.

– С удовольствием, дорогой Алексей Михайлович. Только…

Что «только», так Хренов и не узнал – завыл зуммер телефона. Звонил дежурный. Прибыл начальник контрразведки фронта, ждет на КП.

* * *

– Здравствуйте, дорогой Николай Ульянович, рад вас видеть, – с порога заявил Бессонов, увидев на своем КП Васильева, и, рассмотрев ромбы на петлицах, добавил: – Искренне поздравляю со званием старшего майора госбезопасности.

– Все взаимно, Павел Григорьевич. И радость от встречи, и поздравления с подполковником и высоким званием Героя Советского Союза.

Обменялись крепким рукопожатием. Васильев оглянулся:

– Нам дадут здесь спокойно поговорить?

– Здесь? Нет! Пошли ко мне.

В его блиндаже еще стоял запах от папиросы Хренова.

– Вы действительно закурили? Мне можно?

– Вам – безусловно, а я… Пока только для маскировки.

Сняли куртки, подсели к столу. Васильев закурил.

– Простите, Николай Ульянович, вы завтракали?

– Нет. Как, впрочем, и вы.

– Тогда давайте попросим чаю.

Бессонов поднял трубку и переговорил с дежурным. Не успел он положить трубку, как в дверь постучали. Зашел Тормунов с чайником в руке и подносом.

– Как? – только и успел спросить командир полка.

– Простите, Пал Григорьевич, подумал, что вы закрутились, поэтому распорядился заранее. Если не возражаете, капитан Тормунов поприсутствует при разговоре.

– Умеете удивлять, Николай Ульянович.

– Это вы говорите? – вступил в разговор Тормунов, при этом успевая разливать чай. – Я чуть заикой не стал, когда увидел вас перед столовой.

– Я же извинился…

– Хорошо то, что хорошо кончается. Мы эту ситуацию обсудили. Не помню, говорил ли так товарищ Иисус, но – победителей не судят. Не заслужили мы пока вашего доверия, бывает… Я о другом. Вы блестяще справляетесь с командованием полком. Я уж не говорю, чего вы стоите как летчик! Десять, нет, сто Ажбашевых против вас – мелкая картошка, поэтому – зря не рисковать!

– Я понял.

– Во-первых, не верю. Во-вторых, имею личный приказ от Наркома обеспечить безопасность командира полка Бессонова. Понимаете, что это значит для меня? Хотите, поставлю часового у вашего самолета?

– Не хочу…

– И, в-третьих, Мыртов сейчас арестовывает зама роты охраны. Надеюсь, последний из предателей в вашем полку. Он – шестерка у Ажбашева…

– Офицер у солдата?

– У абвера своя табель о рангах.

– И что?

– Ажбашев ради спасения собственной шкуры поет как соловей. Даже то, о чем не спрашивают. Этот вопрос, надеюсь, закрыли. Остался еще один.

Бессонов напрягся. Даже перестал жевать.

– Какой?

– Кто вы, товарищ Бессонов? Не смотрите так на меня. Вы можете мне темнить, а капитану Тормунову завтра докладывать Лаврентию Павловичу, как сами догадываетесь, не для удовлетворения праздного любопытства.

– Даже Сталин разрешил мне до победы побыть Бессоновым.

– Бог с вами, пусть Бессонов. Однако наша резидентура не подтверждает легенду графа Оболенского.

– Я вам про графа никогда не говорил. Вы это взяли со слов Хартинга. Так меня представили ему французы. Для них что граф, что князь – одно и то же.

– Вы князь? Из тех Оболенских? – Васильев с Тормуновым переглянулись.

– Имею такой грех. Моя фамилия – моя гордость и мой тяжкий крест. Даже не пытайтесь разобраться в родословной. Сам не знаю всей своей родни, но все мои многочисленные дядья считали своим долгом не опозорить наш род. Все служили. По мужской линии одни генералы, предводители дворянства и тайные советники. Уважаю, но достали хуже горькой редьки. Я против установленных правил воевал, сколько себя помню. Не дай бог подойти на улице к кому-нибудь или сесть не по чину… Не говоря уже о выборе спутника жизни или профессии по душе. Наверное, с тех пор все делаю наперекор.

– Не завидую вашим командирам.

– Почему же? Я когда-нибудь вспоминал свой титул? Служба у меня в крови. Приказ исполню. Глупость делать не буду и скажу прямо в глаза.

– Вы мне сразу не рассказали потому, что не верили и боялись за маму с сестрой?

– Совершенно верно… Отсюда я не мог их защитить. И еще: я хорошо знаю, что такое предательство.

– Спасибо, Павел Григорьевич. Нам было важно это услышать от вас, а то, знаете, маленькая ложь рождает большое недоверие.

– Вранья не было. Только – умолчание и недомолвки, но, вы правы, они вносили в наши отношения некую двусмысленность. Я вам многим обязан и меньше всего хотел, чтобы это было построено на лжи.

– Ваша родословная, если мне не изменяет память, от Рюриковичей…

– Это верно. Поэтому изводили наш род под корень и Иван Грозный, и Николай Первый. Всю нелицеприятную правду-матку молодые князья Оболенские в глаза говорили. Говорить говорили, но Русь любили. Служили и защищали ее не за страх.

– Теперь понятно.

– Что?

– Мы нашли несколько Оболенских во французском Сопротивлении, одного в американской воздушно-десантной дивизии. Все обеспеченные, с положением в обществе, в симпатиях к нам не замечены, но рискуют всем, оказывая возможную помощь Советскому Союзу в борьбе с фашизмом. Теперь понимаю: не потому, что захотели, а потому, что не могут иначе.

– Сергей, мой двоюродный брат, в американском десанте?! Это на него похоже… Он в 1914-м ушел геройствовать в кавалергарды, я – в пилоты. Перед войной письма от него приходили из Америки.

– Он старше вас, но отбор и всю подготовку, включая прыжки с парашютом, прошел наравне с молодыми.

– Сергей – он такой. Заводила в банде молодых Оболенских. Даст бог, свидимся… Вы ничего не говорите о маме?

– С ней все в порядке, не волнуйтесь. Она не знает, где вы, но привет и пожелания здоровья от вас получила.

– Спасибо, дорогой Николай Ульянович.

– Простите, товарищи командиры, один вопрос остался и у меня, – вступил в разговор Тормунов. – Вы, Пал Григорьевич, отчитали Карпова за сбитый «юнкерс». Даже приказали не засчитывать его. Хоть у него, как говорят летчики, «очко спионерили», о вашем с ним разговоре комэск молчит как партизан…

– Это был разговор между двумя офицерами, иногда он должен остаться между ними, – ответил Бессонов.

Васильев с Тормуновым обменялись недоуменными взглядами.

– Пал Григорьевич, без обид, – было видно, что Василий подбирает слова, – царский офицер не одобрил, что его подчиненный сбил фашистский самолет. Согласитесь, звучит двусмысленно. Даже мне, который думал, что изучил вас от и до, интересно – почему? Что говорить о тех, кто вас не знает и кому положено подозревать всех и вся…

– Речь шла о точности исполнения приказа. Полк и соответственно Карпов получил задачу не допустить переброски по воздуху в котел боеприпасов и горючего, а он сбил самолет, летевший оттуда.

– Какая разница?

– Вроде бы никакой, но из котла вывозят раненых… Пехота подтвердила с места падения этого «юнкерса»…

– Так никто их, фашистов, в Сталинград не звал, – недоумевал Тормунов.

– Все понимаю, но не могу по-другому. Ни сам, ни своим подчиненным не дам добивать подранков. Они уже свое получили. Возьмут оружие вновь – получат еще раз. Меня с детства приучили – лежачих не бьют… Иначе в своем ожесточении чем мы будем отличаться от них?

– Хотите воевать в белых перчатках? – не унимался Тормунов.

– Нет. С чистой совестью.

– Так Карпов же не знал, кто там.

– Вначале нет, и вопросов к нему не было. Гордиться не стоило, когда узнал.

– Так – война, всякое бывает…

Бессонов неожиданно поднялся:

– Господа офицеры, вижу, мои доводы для вас несущественны. Готов сдать должность и нести ответственность, но свои взгляды менять не буду.

Васильев, слушавший разговор отстраненно, вздохнул:

– Все-таки обиделись… Зря. Очень прошу, оставайтесь таким же. Мне есть с чем сравнить и вижу, как летчики полка из штанов выпрыгивают, чтобы быть похожими на вас, – Васильев раскурил папиросу и добавил: – Почему мне всегда интересно, Пал Григорьевич, беседовать с вами? Вы заставляете думать! Что там товарищ Иисус в подобных случаях советовал – подставить вторую щеку или око за око? Впрочем, вы уже дважды посмотрели на часы. Извините, что задержали. У нас к вам вопросов больше нет.

– Спасибо, – сухо ответил Бес и стал надевать куртку.

– Пал Григорьевич, извините, – Тормунов подошел вплотную, – деликатности во мне – как у колхозного бугая. Не устаю удивляться и восхищаться вами и меньше всего хотел вас обидеть.

Он искренне улыбнулся и протянул руку. Бессонов пожал ее и оглянулся на Васильева.

– Мы тоже идем. Что-то Мыртов подозрительно не торопится с докладом.

Однако оказалось, что часовой выполнил последний приказ Тормунова «никого не пущать» и своим коронным: «Стой! Кто идет! Стой! Стрелять буду!» отогнал оперуполномоченного подальше от командирского блиндажа.

Сейчас Мыртов подошел к Васильеву и что-то вполголоса доложил. Тот приказал «грузить» и подошел к Бессонову.

– Пал Григорьевич, спасибо за все. Мы полетели. Передавайте привет Александре Васильевне и… берегите себя.

– Это уж как получится…

– Обязано получиться. Или все-таки часового?

– Да хоть Василия ставьте! Неужели думаете, я самолет не найду?

– К сожалению, Тормунов не мой. С удовольствием оставил бы за вами присмотреть…

– Я бы и сам не отказался…

– Ну, слава богу, расстаемся без кирпича за пазухой. Погнали наши городских!

– Счастливо долететь!

* * *

Две недели полк выполнял уже ставшие рутинными задачи – прикрывал штурмовиков-бомберов и уничтожал транспортники. Ранним утром на КП, куда стекалась вся информация, забежал взопревший после разведывательного вылета Мелешко.

– Товарищ командир… – начал он свой доклад, но Бессонов, склонившийся с НШ над картой, махнул рукой. Потом оба подняли головы и уставились на комэска. Тот продолжил: – Вы представляете, наши прут на восток!

– Ну, и…

– Где восток и где Германия?!

– А… Вот ты о чем. Когда уже взлетел, пришел пакет с замыслом командующего фронта. Секретничали до последнего. Начали дробить окруженную под Сталинградом группировку, в том числе и ударом с Карповки на Питомник, что ты и наблюдал. И вообще, – НШ сделал многозначительную паузу, – война – херня, главное маневры.

– Кроме этого, что наблюдали? – вступил в разговор командир полка.

– Там облачность обложная. Я пузом почти по макушкам деревьев покрутился – со стороны немцев активность слабая. Огрызаются, подхода резервов не заметил. Да и шли бы, с воздуха не взять…

– Похоже, задач на сегодня не будет. Михаил Юрьевич, давайте секретчика с остальными документами.

Бессонов потянулся и сел за стол, углубился в бумаги. Когда через полчаса оторвался, почувствовал какую-то перемену на КП. Не понравился ему взгляд замполита. Давно уж не ждал от него никакой подлости, но сегодня очень уж многозначительно тот улыбался.

– Что у нас не так?

– Все в порядке, только погода – сами видите…

И опять эта улыбка. Ладно, может, человеку сон приятный приснился или анекдот смешной рассказали. Однако нечто похожее появилось и во взгляде начальника штаба. Бес как мог оглядел себя сверху вниз. Пригладил волосы, потрогал лицо. Рогов не обнаружил, ладонь чистая.

Заходят Карпов с Лопатиным и опять лыбятся…

Бес не выдержал:

– Господа, у меня ощущение, что я один чего-то не знаю. Колитесь, не доводите до греха…

– Товарищ командир, все в порядке, просто настроение хорошее, – ответил Лопатин.

– Одновременно у всех?

– А что здесь удивительного?

– Ладно. НШ – план мероприятий на сегодня?

– До 12.00 – командирская.

– И все?

– Ладно, – вступил в разговор замполит, – сюрприз не получился. В 12.00 – концерт Утесова!

– У нас?!

– В нашей столовой!

– Леонид Утесов у нас в столовой? Он споет «Одессита Мишку»? Превосходно! Считайте, что сюрприз получился. Как удалось, Андрей Семенович?

К удивлению, замполит проигнорировал его вопрос. Не расслышал Бессонов и как Карпов что-то тихо сказал Лопатину. Когда он повернулся в их сторону, оба стояли и лучезарно улыбались.

– У нас все готово? – спросил замполита.

– Праздничное меню, сцена и три стула в первом ряду… Все в лучшем виде.

– А подарок?

– Делаем…

– Добро. Пойду пока пройдусь.

Выйдя с командного пункта, Бессонов увидел, что все столы из столовой вынесены, бойцы заносят скамейки. Зашел на кухню. Радостный галдеж, хитрющие улыбки прямо до ушей. «Что-то не так», – подумал про себя, но лезть с вопросами не стал. Ну, радуются люди приезду знаменитости, бывает. Хренова нашел в техзоне, и тоже, черт, улыбается.

– Я сейчас кого-то пристрелю, и трибунал меня оправдает! Чего вы все лыбитесь? – подступил он к другу.

– Настроение хорошее, вот и радуемся, – оправдался за всех Хренов.

Он не прекратил улыбаться, даже тогда, когда к нему заглянул Охрименко! Тот увидел Бессонова:

– О! Товарыш командыр, пидэм до мэнэ, я щось покажу. Да и чаю наллю, вид цих злыднив хиба дождэсся… Ну, и тэбэ, Олэксий Мыхайловыч, запрошую.

В его складе на столе действительно дымился чайник. Оглянулся, порядок образцовый. Каждая деталь промыта, смазана, на своем месте, стеллажные бирки заполнены. Добил огнетушитель в углу.

– А это где взял?

– Дэ взяв, там уже нэма. Сидайтэ, гости.

Он достал кружки, налил чаю и поставил на стол аккуратную коробочку с колотым сахаром, а рядом с ней… Даже трудно одним словом определить, что это было. В сущности – пустяк: к лакированной подставке прикручен кусок дюраля. По его цвету сразу ясно – огрызок «Мессершмитта». Однако этот кусок как бы олицетворял собой сам самолет, который в крутом пике ввинчивался в землю. Поразительно, как выразительно и тонко исполнено. На полированной латунной шилде надпись: «С благодарностью и уважением от истребительного полка». Первый не выдержал Хренов:

– А чо, неплохо… Пожалуй, не стыдно такое Утесову вручить…

– Сами, Иван Богданович, сделали? – спросил Бессонов.

– Ну не його ж крыворуки зробылы…

– Ладно, не цапайтесь. Его механики свое дело знают и исполняют на славу. А вы – молодец! Здорово. Спасибо.

– Чого вы чаю не пьетэ? – потом прислушался. – Здаеться, «Иван» сив…

– Кажется, гости. Ладно, замполит встретит…

– Нет, Паша… Извините, товарищ подполковник, этот борт должны встретить вы, – Хренов встал и протянул командиру шапку.

Бессонов посмотрел внимательно в глаза другу и все понял. Сорвался с места и, не застегивая куртку, бросился к стоянке. Сердце колотилось даже в висках.

Борт мучительно долго останавливал винты, наконец открылась дверь и в проеме появился обвязанный пуховым платком до пояса Иван. Увидел Бессонова и с криком «Папка!» бросился ему в руки. Обвил руками шею, прижался и все повторял: «Папка! Папка! Как зе я соскучился!»

Высунулся бортач и закрепил лесенку. Бессонов во все глаза смотрел на дверь. Сердце остановилось… Появились, сошли какие-то люди. Он их не знал и сейчас почти ненавидел… Наконец, появилась она, румяная, родная и безумно красивая… Он бросился, подал руку и буквально отодрал от шеи Ивана, чтобы обнять жену. Краем глаза заметил, что полк собрался не в полном составе, но ему было все равно.

– Здравствуй, любимая. Как я рад!

Бес обнимал и гладил ее одной рукой. Во вторую обеими ручонками вцепился Иван.

– Сюрприз, кажется, удался…

Бессоновы повернули головы: рядом стояли и улыбались Утесов и замполит.

– Леонид Осипович, здравствуйте. Рад приветствовать вас! Извините…

– Это мне честь побывать в легендарном полку. Вы не беспокойтесь, мы с Андреем Семеновичем все решим, а вас ждем на концерте.

Летчики похватали чемоданы и реквизит артистов и повели их к столовой. У самолета стояли Бессоновы и Хренов. Шура наконец отошла от Павла и обняла Михалыча. Тот, используя ее как щит, тут же раскололся:

– Паша, извини, но я выполнял наказ Александры.

– Почему этот наказ касался только меня? Весь полк знал! Ну, ужо погодите!

– Ладно, командир, потом расстреляешь, а сейчас можно я Ивану тут кое-что покажу? А то у них взлет до темноты…

– Как?!

– Ты думал, мы на неделю? Ванечка, все внимательно смотри, что дядя Леша покажет, потом расскажешь… Пойдем, любимый, нам есть о чем поговорить…

Но разговора не получилось. Во всяком случае, до концерта. Казалось, они будут целоваться до бесконечности.

– А тебе разве можно? – неожиданно спросил жену Бессонов, когда она отдыхала у него на руке, глядя на бревна перекрытия блиндажа.

– Можно. Мне, дурачок, все можно… Только волноваться нельзя. Хорошо у тебя… В гости никто не заходит?

Вместо ответа он притянул ее к себе и вновь поцеловал. Она сначала ответила, потом освободилась и спросила:

– Ты за временем следишь? Уже двенадцать! Быстро!

Они действительно быстро оделись, Шура даже успела навести на ходу красоту. И – почти бегом в столовую. А там… Какому яблоку – зернышку упасть негде!

Бессонов раскланялся с Утесовым и занял место прямо перед импровизированным занавесом. Шура села так, чтобы Иван оказался между ними. Рядом и за спиной – летчики, штабные, потом техники, зенитчики, бойцы БАО… Иван был полон впечатлений и был готов сразу ими делиться, но занавес сняли, и столовая взорвалась аплодисментами.

Когда Утесов запел, наступила такая тишина, что стало слышно, как кто-то на кухне, нарезая салат, тихо стучит ножом по доске. Великий артист настолько овладел публикой, что никто этого не заметил. Этого да, но все заметили тепло южного солнца, зелень одесских бульваров и даже запах моря. Все почти наяву увидели свои мечты о мире, невольные улыбки появились на лицах.

Новые песни – и новые картины перед глазами. Опять улыбки. И они не сходили, пока конферансье не объявил… Ивана. Бессонов вздрогнул, а зал радостно загалдел. Ваня сам назвал произведение и композитора. Шум стих, и чистый, ясный голос поразил всех как гром среди ясного неба. Лица бойцов окаменели, у многих выступили слезы. Кто смог, поднялся и слушал стоя. Когда стихла последняя нота, никто не посмел нарушить тишину. Зааплодировал Утесов, за ним все остальные. Долго и яростно, словно клялись – сломаем, загоним, победим!

Не успели до конца улечься страсти, вновь заговорил конферансье. Он начал шутить, но подошел Утесов и что-то сказал ему на ухо. Тот кивнул и отошел. Своим неповторимым сочным голосом Леонид Осипович произнес:

– Вас всех, уверен, интересует, как мы оказались здесь?

– Да! Конечно! Расскажите! – раздалось из зала.

– Так вот. Я давно дружен с Левиным – директором Саратовского авиазавода. Мужик он настоящий, и мы стараемся друг перед другом слово держать. И вот вчера у меня был концерт на заводе. Теплый прием, замечательные слушатели, но поразились и они, и – больше – я, когда услышал Ивана. Однако это было не все. Выступила от завода еще одна замечательная артистка. Кто, рассказывать не буду, но за обедом с директором попросил отдать их в мою группу. И он согласился. Я кинулся благодарить и жать руку, но он бы не был Соломонычем, если бы не сказал:

– Только обещай, что выполнишь два условия.

– Слово.

– Тогда знай, что она жена лучшего летчика, которого я когда-либо знал. У Вишневского спроси, он лучше расскажет. Отдаю тебе их на один день, и день этот ты проведешь в его полку… И вот мы здесь! – столовая готова была рухнуть от оваций. Перекрикивая всех, Утесов все же представил: – На сцену приглашается Александра Бессонова!

Она вышла, зарделась, прокашлялась. Заиграл аккомпаниатор, и она запела «Синий платочек». Не по-шульженковски, а по-своему, но, кажется, песня от этого только выиграла. Бессонов, как и вся столовая, смотрел во все глаза и не верил своим ушам. Из кухни вышли поварихи, бочком-бочком отодвинули гостей и прямо в фартуках слушали свою подругу, неожиданно для многих стали подпевать.

Бессонов думал, что знает о любимой все… Впрочем, многие в полку тоже так думали… Взорвались новые овации. «Катюшу» пели уже хором. Теперь все хлопали сами себе. Не успел конферансье объявить новую песню, как поварихи уволокли Александру на кухню. Пришлось «отдуваться» Утесову. И делал он это мастерски, с видимым удовольствием.

Под его песни Александра держала оборону. Ее обступили со всех сторон, осмотрели, ощупали, обнюхали… Ахи, охи… И в лоб:

– Ты как?

– Замечательно, девочки, – заговорила она шепотом.

– Откуда сын? Его?

– Наш…

Бабы переглянулись.

– Шур, смотрю на тебя и не пойму, что не так, – Люба погладила подругу, рука остановилась на животе. Выразительно посмотрела в глаза.

– Два с половиной…

– Счастливая?

– Да.

Люба приобняла Александру. Она действительно была рада за подругу. Чего не скажешь о Настене, двадцатипятилетней молодухе, давно и пока безрезультатно ищущей спутника жизни. Поэтому ее волновал другой вопрос:

– Ты, подруга, скажи, как в деде-доходяге такого мужика рассмотрела!

– Не я. Почему машина встала? Кто меня в спину к нему толкнул? Почему заговорила? Столько раз сама себя спрашивала и не находила ответа. Даже страшно, что могла проехать мимо. Судьба, наверное.

– Меня бы кто так толкнул…

– Тебя толкнешь!

– Тихо, бабы. Раскудахтались… – на кухню заглянул замполит. – Обед готов?

– Не переживайте, товарищ комиссар. В грязь лицом не ударим, – ответила за всех Люба.

Когда он вышел, вопросы стала задавать Шура:

– Как вы тут? Как мой?

– Мы, сама видишь, а твой – орел! За глаза «Батей» кличут. Как будто всю жизнь полком командовал. Правда, и сам, и летчики иногда поесть не успевают, столько летают. Но, тьфу-тьфу, возвращаются. Это – главное.

– Тут две недели тому назад твой орел… – заговорила молодуха, но получила локтем в бок и осеклась, – ты чего?

Александра вопросительно посмотрела на Любу.

– Мы две недели назад гвардейцами стали… знатно отметили. Правда, Настена?

Молодая повариха кивнула и почесала ушибленный бок.

– Простите, девочки. Пойду я…

– Иди-иди, а то извертелся командир-то, поди…

Когда Александра покинула кухню, все три королевы борща и гуляша повернули головы к молодой, но высказалась одна Люба:

– Ты, Настена, язычок укороти. Если завидно, постучись головой о стену, говорят, помогает.

* * *

Вернувшаяся в импровизированный зал, Александра не застала на своих местах ни мужа, ни сына.

– Они пошли прогуляться… до самолета, – прошептал замполит.

С трудом протолкнувшись к выходу, Шура спросила у незнакомого лейтенанта:

– Где стоянка командирского самолета?

Тот неопределенно махнул рукой и продолжил протискиваться внутрь столовой. Выбирать не приходилось, и почти бегом Шура рванула в указанном направлении. Бес, сын и самолет – как-то мирно не укладывалось у нее в голове.

Под маскировочной сеткой в одном из капониров заметила движение и сразу узнала Хренова. Тот стоял на крыле и, склонившись в кабину, что-то втолковывал летчику. При ближайшем рассмотрении летчиков оказалось двое – Иван сидел между колен Павла и сыпал вопросами:

– Сто это? А это? А это?

– Это магнето… Это шприц подачи бензина. Это рычаг хода винта. Это рычаг управления нормальным газом…

– Есть еще ненормальный газ, папа? А как лететь?

– Все просто и одновременно – сложно.

– Уплавлять как?

– Вот рычаг управления. На себя – летишь вверх. От себя – вниз. Вправо – назад, делаешь вираж вправо… Если просто вправо, то сделаешь бочку…

– Здолово! Давай полетаем!

– Скажешь «р-р-рычаг» – полетим!

– Я вам полетаю, – Александра тоже запрыгнула на крыло.

Иван сначала испугался, как будто был пойман на месте очень нехорошего поступка. Он ослушался маму и ушел из столовой. Больше всего на свете он боялся ее огорчить. Но… Вдруг дошло – он же не один ушел, а с папой!

– Мама, я знаю, как летать! – закричал Иван. – Смотри, вот рычаг…

Трое взрослых открыли рты от удивления. Почти хором:

– Как ты сказал?

– Рычаг.

– Иван, ты «р» говоришь? – выразил вслух удивление Хренов.

– Р-рычаг! Р-рыба! Р-рак! – разрычался Иван.

– Стоп, Иван! – Бессонов весело посмотрел на жену.

Но остановить сына было непросто.

– Ур-ра! Огр-ромная! – он вскочил и задрал обе руки вверх, потом охватил шею матери и завершил: – Ты самая кр-расивая! Не обижаешься, что я ушел? А папа – гер-рой!

Александра вынула Ивана из кабины, оглядела друзей:

– Да, братцы, знатные педагоги в вас пропадают. Пошли, нельзя гостей обижать…

* * *

У открытой двери столовой, из которой вырывался голос Утесова, курили и спорили два майора.

– Никто ничего не заметит. Мало ли чего не запустились, – настаивал Руденко.

– Борт московский. Будет расследование, тебе же и достанется. Лучше метео. Посмотри, как обложило, ничего и выдумывать не надо…

– Вдруг у них миллион на миллион. Взлететь и из каши можно. У тебя есть кто в Саратове?

– Без начальника связи не обойтись. Запросит метео у них, никаких подозрений.

– Нам-то надо, чтобы у них погоды не было…

– Ну, там не так расслышали…

Зря спорили. Великий артист и человеком оказался с большой буквы. Вел себя деликатно, но вокруг замечал все. Ему на сцене и съемочной площадке часто приходилось сталкиваться с фальшью, когда два человека, не терпящих друг друга в жизни, через силу изображали страстных любовников. Здесь все было настоящее: и летчики, и восторг, и любовь, поэтому он сам в перерыве попросил командира своего экипажа придумать причину и задержаться до утра.

Только через три часа Утесова отпустили со сцены и то после призыва замполита: «Пора и честь знать!». Вручили подарок и долго аплодировали. Разошлись неохотно, но столы накрыли моментально, и снова – тосты, шутки, истории, великолепные одесские анекдоты, песни, но в более камерной обстановке.

Все прекрасно, только время летело неумолимо быстро. Иван устал «рычать» на окружающих и заснул прямо на руках отца. Лавина переживаний сделала свое дело. Павел под понимающие взгляды гостей поднялся, Александра набросила ему на плечи куртку, и они вместе удалились.

Собрались все только утром у самолета, когда начало сереть.

Утесов искренне поблагодарил за прием:

– Как говорят в Одессе, я имею вам кое-что сказать… Никогда не забуду этой поездки. Горд и счастлив знакомству с вами. Огромное спасибо, и, знайте, я ваш должник[1].

– Что вы, Леонид Осипович! Я сам хотел поблагодарить вас за изумительный концерт… И отдельно – за свидание с семьей…

– Мне за эту ночь ваши летчики такого порассказали о вас, что в другой обстановке никогда бы не поверил. Вы действительно – уникум. Они вам верят и гордятся вами. Берегите себя, дорогой Павел Григорьевич!

Утесов поднялся на борт. Бессонов поцеловал жену. Моторы уже работали, поэтому приходилось кричать:

– Передай Левину, что я у него в неоплатном долгу!

Александра была лаконична:

– Люблю тебя! Только попробуй мне…

Обняла, поцеловала, взяла протянутую руку одного из музыкантов и взбежала по лесенке на борт.

Иван звонко пообещал:

– Я буду учиться хорошо! Я буду беречь маму! Я буду ждать тебя каждый день!

Бессонов поднес его к двери и передал из рук в руки жене. Расставаться было тяжело и… легко одновременно. Он знал, что фронт от Саратова откатился, фрицам теперь не до завода. Значит, стало безопаснее. Там Соломоныч. Значит, надежнее. Там друзья-испытатели. Значит, вернее.

«Ли-2» разбежался и легко оторвался от полосы. Немного довернул и ушел прямо на восход солнца. Дежурная пара поднялась раньше, проконтролировала взлет сверху и ушла следом.

Когда винты смолкли, Бессонов обратил внимание на непривычную тишину. Некоторое время не мог понять, чего не хватает. Вдруг осознал – не слышно канонады. Над Сталинградом стояла непривычная тишина.

Не знал командир гвардейского истребительного полка гвардии подполковник Бессонов, что группировка Паулюса капитулировала, что в этой страшной войне наступил перелом, что его полк доживает на этом аэродроме последние дни, что ему и его «чертям» предстоит устроить Сталинград для люфтваффе в небе над Кубанью и Крымом. Ничего этого он не знал, но был счастлив, хотя сам боялся себе в этом признаться…

Часть 3

На командном пункте, куда пришел Бессонов, кроме дежурного находился замполит. Здорово подшофе. И, оказывается, жаждущий поговорить по душам. Какого черта в таком состоянии? С другой стороны, он принял главный удар по приему гостей. Со вчерашнего обеда практически до утра не вставал из-за стола. Музыканты Утесова улетели счастливые, но такие же нетрезвые.

– Андрей Семенович, шли бы вы лучше отдохнуть, – попытался сгладить обстановку командир полка.

– Не-а, командир… Давай поговорим…

Все, было настроение и закончилось… Сиди слушай пьяный бред.

– С удовольствием, только когда вы проспитесь, – сделал он еще одну попытку.

– Потом? Не, потом я не смогу… Да у меня всего один вопрос: за что вы не любите коммунистов?

Такого вопроса Бессонов не ждал. Он помнил предостережение Васильева избегать таких тем. Но одно дело – Сталин, а тут – зам!

– С чего вы взяли?

– Не взял, я вижу… К вам парторг подходил насчет приема… Вы его послали…

– Не «послал», как вы изволили выразиться, а «попросил уволить». Разницу улавливаете?

Улавливать разницу в таком состоянии замполит был явно не в силах. Но и оставаться без ответа не хотел.

– Вы, командир, не ответили на вопрос. За что?!

– Вас действительно это так волнует, что спать не можете?

– Очень…

– Прямой вопрос требует прямого ответа. Отбросив личное, отвечаю: хотя бы за убийство Великих княжон.

Казалось, такой ответ моментально отрезвил замполита.

– Почему? Почему именно их убийство так вас задело?

– Я их знал. Лично. Они мне делали перевязки и ухаживали, когда я лежал в госпитале в Детском Селе. И не мне одному… Дочери русского царя выносили утки и ковырялись в гнойных ранах простых солдат. Возможно, тех самых, которые расстреляли их через три года. За что? Теперь я вас спрашиваю. Ладно царя, детей-то за что?

– Так их могли использовать монархисты…

Голос Бессонова налился свинцом:

– Нет таких определений в юриспруденции, как «хотели» и «могли»… Их убили без вины, без суда и без оправдания. Мне это претит. И быть в рядах тех, кто это сделал, увольте! Я удовлетворил ваше любопытство? Теперь не прошу, а приказываю: идите спать! Дежурный, проводите!

Когда дверь за ними закрылась, Бессонов устало сел за стол. Его накрыла лавина воспоминаний о той далекой поре.

«Компрессионный перелом позвоночника и двух ребер, кровоизлияние внутренних органов» – таков был диагноз врачей после его падения на подбитом с земли «фармане». Были еще ушибы, ссадины и ожоги и, хотя они угрозы жизни не представляли, но боли и неудобства от них было больше, чем от переломов. Спасаясь от огня, молодой пилот сбросил летную куртку, и она сгорела вместе с документами и остатками самолета. На широкой деревянной доске его, неизвестного летчика, чужие солдаты принесли в полевой госпиталь, на ней же и отправили в тыл. Вместе с остальными ранеными и увечными.

В один из первых дней в невыносимой жаре и вони солдатской палаты, в полубреду, не в силах пошевелиться, он впервые столкнулся лицом к лицу с ней. Тогда-то он и почувствовал удивительный аромат ее духов «Coty Jasmin de Corse» и увидел ее прекрасные миндалевидные глаза. От ее прикосновения сердце остановилось, а слова: «Потерпи, миленький» он запомнил на всю жизнь. Павел до сих пор корит себя, что не сумел представиться, взять ее руку и поднести к губам. Лишь еле слышно произнес: «Благодарю вас, сударыня…»

Через два дня разобрались, привезли документы и перевели в офицерскую палату. Просторную и светлую, всего с четырьмя кроватями. Расположили рядом с кроватью Дмитрия Маламы, практически ровесника, веселого корнета лейб-гвардии. Он, несмотря на свое ранение, по праву палатного старожила очень по-дружески принял Павла, опекал и первое время помогал ему. Много рассказывал, шутил – в общем, старался поддержать. Они бы наверняка подружились, если бы не она…

Как-то под вечер князь забылся беспокойным сном и, когда открыл глаза, сначала почувствовал знакомый запах духов и только потом узнал в даме, сидящей на кровати соседа, ее. Они о чем-то мило ворковали, и ему стало невыносимо стыдно, что он не может встать и выйти. Когда она наконец покинула палату, Павел подал голос:

– Дмитрий, простите бога ради, что невольно стал свидетелем вашей встречи.

– Что вы, дорогой Павел! Это моя невеста – Великая княжна Татьяна. Правда, она прелесть?

– Она прекрасна… Она восхитительна… Поздравляю вас, корнет… Будьте счастливы… – Павел говорил с трудом, но вполне искренне. С этой секунды он даже в мыслях не представлял ее иначе, как невесту боевого товарища. – Я попрошу, чтобы меня переложили и я вам больше не мешал.

Он так и сделал, хотя корнет возражал. На следующий день она подошла к нему, лежащему у стенки, невесомо присела на кровати, поправила простыню, положила свою милую ручку на его запястье и проворковала:

– Благодарю вас, милый князь. Вы нам нисколько не мешали, но все равно – спасибо. Выздоравливайте побыстрей, мой благородный рыцарь. Вам ничего не нужно?

– Нужно… Хочу, чтобы вы были счастливы, Ваше Высочество…

Она лучезарно улыбнулась, превратилась в озорного ребенка и быстро проговорила:

– Надеюсь, бесстрашный ас, вы еще покатаете меня на своем аэроплане.

Помахала ручкой и выпорхнула из палаты.

* * *

Воспоминания прервал зуммер телефона. Дежурный кому-то доложил об отсутствии происшествий и о том, что командир на КП. Бессонов вздохнул и вернулся в реальность. Оказывается, комдив тоже ранняя птаха.

– Пал Григорьевич, нехорошо так с начальством поступать, – без предисловий раздалось в трубке.

– Что случилось, товарищ полковник?

– У тебя такие гости, а ты ни гу-гу! Все только для себя?

Бессонов мысленно чертыхнул замполита с НШ за их союз молчания и ехидные улыбочки!

– Александр Захарович, слово чести: сам узнал, только когда самолет встретил. Мои орлы сюрприз устроили. Простите.

– Ладно, будешь должен. Хотя ты и Героя зажал. Сухой закон у него, видите ли!

– Я готов, назовите место и время!

– Готов он! Ладно, подумаю… Кстати, меня комдив штурмовиков замучил, чтобы я вас познакомил. Ты у них в авторитете. Вот соберусь, и завалимся к тебе. Только вопрос: куда? – комдив сделал паузу. – Я чего звоню-то, готовься к передислокации. Приказ пришлю на днях.

– Я готов. Передовой отряд сформирован, загружен и ждет координат и команды. Сверки и расчеты произведены, взаимодействие организовано…

– Ты что, завел шпиона у меня в штабе?

– Нет. Просто смотрю, как наша пехота рванула. Скоро только до линии фронта отсюда и дотянем. Пора за ними…

– Ну да… Ко всему он готов! Забыл я, с кем имею дело, – как бы про себя проворчал комдив. – Может, и куда – знаешь?

– Точно не скажу. Приблизительно квадрат представляю.

– Ну…

– Веселый – Зимовники – Камышовка – Сальск.

– Твою мать! Не верю, что мои не проговорились! Найду – кто, голову оторву!

– Не найдете, Александр Захарович, нет никого, правда.

– Тогда как?

– Плох тот командир, который не может просчитать действия противника. Еще хуже – тот, который не способен просчитать ходы своего начальства.

– Ты точно уникум! Пал Григорьевич, не обижайся. Я с восхищением… Думаю, у тебя уже и просьбы заготовлены.

– Только две: люди и машины!

– Конкретно.

– Хорошо бы автобат, на крайний случай – роту «студеров».

– Это можно, но людей я тебе не рожу.

– Зачем рожать? По радио передают о десятках тысяч пленных. Будут сидеть и хлеб жевать? Пусть две-три сотни у меня под присмотром НКВД блиндажи разберут и в машины загрузят. Ну, право слово, не летчикам же бревна из мерзлой земли выковыривать.

– Зачем тебе бревна?

– Вы же меня в деревню или станицу не поставите, а с лесами там не густо…

– Догадливый и хозяйственный какой… Утесов хоть довольный улетел?

– Мне показалось, да. Благодарил и грозил не остаться в долгу.

– И то – хлеб! Давай, Пал Григорьевич, не расслабляйся. Чую, предстоят нам горячие деньки.

– Я сколько в полку, холодненьких не помню. Даже когда на термометре было минус тридцать…

– Тогда и бояться нечего. Удачи!

Не успел Бессонов положить трубку, появился начальник штаба, как всегда подтянутый и чисто выбритый. А ведь тоже с гостями почти до утра! Поздоровались, подошли к карте.

– Михаил Юрьевич, хорошо, что вы здесь. Если бы в ходе передислокации вам предложили выбор, где встать вот в этом квадрате, куда бы вы попросились?

– В этом квадрате захвачены три немецких аэродрома с твердым покрытием, но нам на них рассчитывать не приходится.

– Почему?

– Во-первых, фрицы за собой оставляют выжженную землю. Во-вторых, начальство не очень любит землянки, поэтому оборудованные аэродромы уйдут под высокие штабы и придворные полки. Туда же бросят главные инженерные силы.

– А нас?

– У каждого полка своя, так сказать, тыловая специализация. Нам ни разу за полтора года не дали аэродром. Только поле. Помогали разве что местные.

– Я обратился к комдиву с просьбой, но обещаний твердых не получил. Придется рассчитывать только на себя.

– Сделаем, не переживайте, наш боец и не на такое способен. Тем более что, наконец, на запад идем – это не на восток пятиться!

– Вы правы, Михаил Юрьевич, наш солдат уникален. Дурак думает, что на войне побеждает тот, кто другого перестреляет. Дудки! Победит тот, кто перепашет и перетерпит врага. И еще передумает… Кстати, в штабе дивизии о нас никто сильно думать не будет. Сейчас нарисуют яйцо на карте, чтобы уставу соответствовало, и попробуй там не встань… Ищите место с полем, лесом-рощей, водой и постройками. Лучше два. Я сам схожу на рекогносцировку и выберу. А потом уж к комдиву, чтобы утвердил.

– Так не пойдет, – набычился НШ.

– Что не пойдет? – удивился Бессонов.

– В смысле, вы никуда не полетите.

– Это еще почему?

– У меня есть десяток доводов, но приведу только два: у меня приказ без личного разрешения комдива вас не выпускать. Это во-первых. А во-вторых, вы в столовой хорошо сказали про доверие. А на деле что? Опять сам? Больше никто не в состоянии? Гвардейский полк отсыпается, а командир на рекогносцировку? – НШ откашлялся и тоном, не допускающим возражений, закончил: – Пойдет Мелешко, тем более сегодня его эскадрилья дежурит.

– Бунт на корабле?! Васильев все-таки выставил часового?

НШ проигнорировал вопросы командира и гнул свое.

– Вам, Павел Григорьевич, самому не помешало бы пару часиков отдохнуть. А с рутиной я разгребусь. Тем более что имею право отдавать команды от вашего имени. И последнее: если поторопитесь, еще можете успеть на завтрак.

Бессонов хотел возразить… да и вообще последнее слово должно оставаться за командиром, но вдруг отчетливо понял: а ведь он прав. Его начальник штаба, серая незаметная штабная мышка, оказывается, офицер! Нет – Офицер!

Бес набросил куртку, надел шапку и все-таки не удержался:

– Когда вернутся, разбудите.

– Так точно, товарищ командир!

…и, главное, улыбается, как в день прилета гостей! Распустил полк… Скоро тобой солдаты начнут командовать.

Бес хлопнул дверью и направился в столовую, где его не только накормили, но и сообщили последние новости – борт в Саратове сел благополучно.

* * *

Когда Бессонов проснулся в своей землянке, на стуле за столом сидел и нагло смолил Хренов.

«Не землянка командира, а проходной двор. Это не часовые, а огородные пугала», – подумал Бес. Но не успел он подняться, как получил по голове:

– Паша, ты что творишь?

– Алексей Михайлович, дорогой, ты о чем?

– О том, что сам подписываешь себе приговор. У нас за гораздо меньшее ставили к стенке и даже как звать не спрашивали.

– Да что случилось?! – Бессонов искренне не понимал, о чем говорит Хренов.

– Он, вишь, коммунистов не любит, рассказывает каждому встречному и ждет, что ему за это орден выпишут…

– Меня спросили, я ответил…

– Я тебя с первого дня просил – забудь про «ваш бродь». Просил?

– Да.

– Не можешь в себе сдержать или гордыня не позволяет?

– Что я должен был ответить, что кушать не могу, как люблю?

– Ни-че-го! Пшел на хрен! В лоб дам! Да что угодно, кроме прямого ответа. Ну как тебе еще объяснить? Случись что в полку, не надо будет искать виноватых. Ты сам себя уже назначил. Семеныч – мужик нормальный, но он отвечает за по-ли-ти-ку! За мою, Мелешко, этого часового, что на посту спит, но в первую очередь за тебя! Доложит – приедут разбираться. Мехлис уже неоднократно разобрался. Генерала перед строем расстрелял, а сколько отстранил от должности и отдал под трибунал – и не сосчитать!

– А кто такой Мехлис?

– Здрасьте! Был такой главный комиссар в Красной армии, начальник Семеныча. Сегодня понизили, но суть от этого не меняется. Сначала пришьют «политическую близорукость», «потакание врагам» и следом обязательно – «предательство и работу на вражескую разведку». Ты же оправдываться не будешь, да и не дадут тебе!

– Ладно, Алексеич, не кипятись… Одного не пойму, мы с ним два часа назад поговорили, а ты уже в курсе.

– Молодец, еще загни про разговор между офицерами…

– Неужели сам понес?

– Ты дежурного на КП не заметил? И тех, кто к нему в это время приходил? Не, я тебе поражаюсь… Где гений или, как некоторые говорят, уникум, а где наивный, как дите…

– Ну, и что мне теперь, по-твоему?

– Ни-че-го! Не возвращаться, не вспоминать, не ссылаться. Не было этого разговора!

– А если замполит напомнит?

– Не напомнит. Протрезвеет, поймет и не напомнит… Он этим разговором и тебя, и себя подставил. Не напомнит…

Пока говорили, Бес умывался, брился и приводил себя в порядок. Хренов сидел за столом и курил. Они уже давно понимали друг друга и не требовали: «В глаза смотри!» Оба услышали, как сели два наших истребителя. Своих-чужих различали на раз. Некоторые механики по звуку, говорят, могли сказать, кто конкретно сел.

– Мелешко вернулся, – сказал Бессонов. – Пойду узнаю, что он там нашел. А ты, хрен старый, заходи не только нотации читать, а и чаю рюмку с другом выпить…

– Ага… Тебя застанешь… И пусть комендант команду даст, чтобы меня часовой пропускал. А то – как за линию фронта каждый раз…

* * *

Мелешко с начальником штаба на командном пункте что-то рисовали на карте. Бессонов тихо подошел.

– Подвиньтесь… – посмотрел, где простым карандашом был обозначен аэродром. – Сальск?

– Севернее… Там конезавод был… Здание заводоуправления, конюшни, выпас, водонапорная башня, дороги… Про дома не говорю. Все практически целое. Курорт, а не аэродром!

– Уверен, Игорь Семенович?

– Отвечаю, – улыбнулся командир первой эскадрильи.

– Сколько до фронта? – теперь уже Бессонов обращался к НШ.

– Сегодня 80 км… Для работы – самое то, но и до нас недалече. Что будет завтра, не знает никто, но, думаю, наши еще немного нажмут и встанут. В конце февраля раскиснет, техника завязнет наглухо. Не до наступлений…

– Нам бы успеть полосу оборудовать да капониры подготовить… Теперь время работает против нас. Михаил Юрьевич, попроси соединить меня со штабом дивизии.

В результате их разговора комдив обозвал Беса нахалом, спросил про какой-то ключ от квартиры, где деньги лежат, но обещал внести уточнение в приказ и сообщил, что «студебекеры» и пленные будут через три дня.

– Я не понял про ключ, – Бессонов повернулся к начальнику штаба.

– Вы не читали Ильфа и Петрова?

– Я читал Толстого, Достоевского, Чехова, Рида, Драйзера… О многих слышал, но не читал. Автора с такой фамилией слышу впервые.

– Вы читали классиков русской и мировой литературы, – с сожалением продолжил начальник штаба, – а они – наши современники. Пишут вдвоем. Соавторы. Их два! А пишут одно! Никто их отдельно не знает.

– Фраза от них?

– Помню, что их герой – прохиндей Бендер – сказал, но в «12 стульях» или в «Золотом теленке» – хоть убей!

– В «12 стульях», – подал голос Мелешко.

– Точно, в самом начале…

Они еще о чем-то говорили, приводили цитаты и спорили, а Павел задумался о своем: «Вот ты командуешь людьми, а ничего о них не знаешь. Твой аршин, которым ты их мерил, давно устарел, твои представления покрыты архивной пылью. Вчерашние рабочие и колхозники в разговорах цитируют произведения, о которых ты даже не слышал! Не стыдно, ваша светлость?»

– Извиняюсь, что прерываю вашу дискуссию… Но все-таки странно сочинять вдвоем…

– Это что! Вы карикатуры в «Правде» видели?

– Еще бы! В каждом номере. Там у автора фамилия странная – Кукрыниксы, – неуверенно вспомнил Бессонов.

По лицам собеседников Бес понял, что своей неосведомленностью доставляет им истинное удовольствие. Когда еще им представится возможность так уесть командира.

– Ха-ха два раза! – с чувством изрек Мелешко. – За этим псевдонимом трудится целая бригада из четырех человек. Писать-то на двух листах не так уж сложно, а как вчетвером на одном листе рисовать?

– Интересно было бы посмотреть…

Разговор о высоком неожиданно прервал влетевший на КП бледный как мел Руденко.

– «Гамлет» «Тулу» пристрелил!

– Твою мать! – отреагировал первым Мелешко.

– Как?! – выдохнул Бессонов, хватая на ходу шапку.

– Не знаю… Вроде случайно…

Вокруг блиндажа первой эскадрильи уже толпился народ – летчики, технари, медики. На земляном полу, неестественно подвернув ногу и раскинув руки, лежал Нигматуллин. Давлетшин сидел за столом, обхватив голову руками, плечи его вздрагивали от беззвучного рыдания. Врач, на которого посмотрел командир полка, молча мотнул головой.

– Прошу всех выйти, остаться только непосредственным свидетелям, – скомандовал Бессонов и положил руку на плечо Давлетшину: – Успокойся, «Гамлет». Слезами горю не поможешь. Что случилось?

– Я пистолет чистил… Потом проверил… Не вставлял магазин… Точнее не передергивал… Просто спустил крючок… Я не хотел! Как?! Не могу понять… Простите меня…

– Кто видел?

– Я, – подал голос Смыслов. – Остальные уже вышли…

Бессонов оглянулся. В землянке, кроме него и Давлетшина, был Мелешко, Смыслов и доктор. Через мгновение влетел заспанный замполит.

– Доктор, зовите санитаров, забирайте тело. – Когда погибшего положили на носилки и вышли, Бес повернулся к замполиту: – Андрей Семенович, организуйте все по-божески и по-людски. Обмойте, переоденьте. Завтра похороним.

– Сегодня, – тихо сказал замполит.

– Что – сегодня? – переспросил Бессонов.

– Сегодня нужно хоронить. Он сын татарского народа, умер до полудня, хоронить по традиции надо до заката.

– Тогда поторопитесь. Будете докладывать: гвардии лейтенант Нигматуллин геройски погиб при исполнении служебных обязанностей в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Подготовьте представление на орден Красной Звезды. Я подпишу.

Когда они остались вчетвером, Бессонов повернулся к Смыслову:

– Докладывайте. Вы видели, кто стрелял?

Смыслов внимательно посмотрел на командира полка, комэска, потом на товарища и произнес:

– Я куртку надевал… Смотрел в другую сторону… Услышал выстрел, повернулся… Ренат лежит… Я не видел, кто стрелял…

– Точно? Больше ничего?

– Пистолет в руке «Гамлета», но я не видел, что стрелял он… Может, поднял?

– Вы что думаете, Игорь Семенович?

– Думаю, сам взял пистолет посмотреть… и случайно…

Давлетшин зарыдал в голос:

– Простите меня… Простите… Не надо, я отвечу…

Бессонов принял для себя непростое решение и заговорил жестко:

– Еще как ответишь! А сейчас запомни: я потерял боевого товарища, замечательного летчика и не хочу потерять другого. Ты оставил пистолет без присмотра. Получишь взыскание. Казнить себя будешь сам… А доверие товарищей лучше в бою оправдай. Воюй за себя и за него. Ты меня понял?!

– Так точно, я…

– Молчать! Всем молчать! Ни слова даже шепотом родной жене под одеялом… – протянул руку, – дай пистолет. Умойся. От полетов отстраняю, поможешь технарям, пока мозги на место не встанут. Комэск, соберите объяснительные, приложите свое заключение и мне на утверждение. Даю час, – и, словно что-то вспомнил, подошел вплотную к Давлетшину: – Отставить техзону. Объявляю домашний арест на пять суток. Из землянки не выходить! Смыслов, вы ответственный.

Повернулся и вышел. Мелешко проводил его взглядом, вырвал из ученической тетради два листа и скомандовал:

– Садитесь! Пишите! Вы хоть представляете, придурки, как он рискует? Не дай вам бог еще что-то вспомнить…

* * *

– Моя вина… Проведу занятие… Так точно, товарищ полковник…

Разговор с комдивом проходил на командном пункте. Начальник штаба и замполит стояли рядом. Бессонов положил трубку и повернулся:

– Андрей Семенович, у вас все готово?

– Могилу выкопали в начале полосы, будет провожать наших на задание… Охрименко сколотил гроб и сделал надгробие со звездой. Офицеры соберутся в 15.30…

– Михаил Юрьевич, не видел похоронки.

– Я сам подписал. Не волнуйтесь, все достойно. Семья будет гордиться.

– Спасибо. Нам, кажется, пора.

Нет гаже минут в судьбе командира, чем те, что предстояли сейчас Бессонову. Пусть триста раз он лично сюда никаким боком, но погиб его офицер! Недосмотрел, не предвидел, не предупредил… Пусть начальство смотрит сквозь пальцы и сильно не корит, но от себя-то куда деться?

Облака опустились еще ниже, не сильный, но сырой ветер продувал до костей. Неестественная тишина на аэродроме. Пришли все, кроме дежурных. Перед могилой на двух табуретках стоял открытый гроб. Ветер шевелил волосы Нигматуллина, одетого в парадную форму. Каменные лица мужчин, женщины с платками у красных глаз.

Бессонов подошел вплотную, снял шапку, размашисто перекрестился и склонил голову. Только те, кто был рядом, расслышали его слова:

– Прости, «Тула». Я даже не знал, как тебя зовут, но мне было спокойно и надежно, когда ты шел за моей спиной. Ты честно и достойно исполнил свой долг. Спасибо. Не забуду. Спи спокойно. Спаси Господь твою душу.

Еще раз перекрестился и отошел в сторону. Прошли все. В основном молча. Кто прикладывал руку к шапке, кто крестился. Если кто и говорил, то, казалось, обращался только к погибшему товарищу.

Прибили крышку, опустили гроб, бросили по горсти земли, четверо бойцов БАО заработали лопатами. Охрименко лично руководил установкой постамента. Офицеры первой эскадрильи построились в одну шеренгу и по команде Мелешко дали три залпа из пистолетов.

Рядом с Бессоновым оказался Хренов:

– Пошли, Паша, ко мне. Там и помянем. В столовой замполит без тебя справится. Почернел весь…

– Алексей Михайлович, отправь няньку к «Гамлету»… Как бы он чего не учудил…

– Уже. Не волнуйся.

– Спасибо. Я все же зайду в столовую, надо пару слов офицерам сказать. Потом к тебе.

В столовой прошли три ритуальных тоста. Бессонов встал, откашлялся:

– Я был совсем мальчишкой. Вернулся домой с Кубани с подаренным дядей револьвером. Даже ночью не расставался, клал его под подушку. В свободную минуту тренировался в своей комнате. Выхватывал и стрелял вхолостую в воображаемую цель. Как патрон оказался в барабане, убей не пойму. Выстрел пришелся в дверь. Не успел испугаться, как она распахнулась. За ней стоял отец. Посмотрел на пулю, застрявшую как раз на уровне его головы, и сказал: «Павел, никогда не доставай оружие, если не видишь перед собой врага». Я это запомнил. Прошу вас сделать то же самое. Виноват, что не рассказал раньше. Прошу прощения у вас и у Рената. Светлая ему память…

* * *

На следующий день распогодилось. Пошли приказы на прикрытие штурмовиков и пикировщиков. Полк зажил привычной боевой жизнью. Одно плохо – далековато, пока долетишь, десять минут над полем боя и пора назад. Однако к вечеру подоспел приказ на передислокацию. Ушел передовой отряд, в состав которого Бессонов включил и Давлетшина. Инструктаж был короткий:

– Посмотри там все глазами летчика…

«Посмотри, думал «Гамлет». Убирает с глаз долой… Да и поделом… Все лучше, чем сутками напролет в землянке сидеть, когда хлопцы из кабин не вылазят».

Однако еще в колонне, а главное, на месте понял, что отнюдь не одни летчики в его родном полку воюют. Да и война у всех разная. Сначала ходил за командиром батальона аэродромного обслуживания, слушал распоряжения, что-то принимал и соглашался, с чем-то спорил. Потом, когда принципиальные вопросы были согласованы, больше ходил сам, контролировал, поддерживал бойцов:

– Поднажмите, братцы, скоро наши прилетят.

Неожиданно услышал брошенное в спину:

– Языком молоть – не землю ворочать…

Оглянулся: четверо солдат сосредоточенно копали, глядя строго себе под ноги. Сказать подобное в лицо офицеру, видать, постеснялись. Подавил вспышку гнева, выдохнул и неожиданно для землекопов спросил:

– Лишняя лопата найдется?

Нашлась… Через десять минут, несмотря на мороз, взопрел. Снял куртку и шапку. Не молодые, не годные к строевой дядьки, не скрывая восхищения, посмотрели на два ордена и медаль «За отвагу». Через полчаса во время перекура один из них не выдержал:

– Мы из последнего пополнения, в полку не всех знаем… Вы летчик?

– А вы что подумали?

– Думали, порученец у комбата… Ордена за сбитые?

– Нет, за то, что вам блиндаж копать помогаю!

– Извините, товарищ лейтенант…

– Проехали… Заодно попробовал, каков он солдатский хлебушек, – сказал «Гамлет», рассматривая ладони.

– У летчиков тоже не крем-брюле… Вы идите, товарищ лейтенант… Не волнуйтесь, до вечера управимся.

После этого случая Давлетшин заметил, как изменилось к нему отношение всех без исключения бойцов батальона. Солдатская молва приговорила: никакой это не штабной, а настоящий ас. Толковый, хоть и молодой, мужик нормальный, не придирается, а по делу говорит.

Через неделю Бес с первой группой самолетов приземлился на новом аэродроме. Принимая доклад «Гамлета», командир обратил внимание на кровавые мозоли на его руках.

– Вижу, не только смотрел. Уважаю. Комбат тебя хвалит. Спасибо.

– Рад, что хоть чем-то оказался полезен полку, – ответил Давлетшин, не поднимая глаз.

– «Гамлет», ночью уходит колонна на старый аэродром, езжай с ними. Твой конь тебя ждет.

Давлетшин вскинул глаза на командира. Неужели простил?! Голос дрогнул.

– Спасибо, «Батя»… Извините, товарищ подполковник.

Так Бессонов впервые услышал свое новое прозвище. Только улыбнулся – всяко лучше, чем «Дед». А вслух ответил:

– Ну, иди, размещай первую эскадрилью. Завтра к исходу дня со второй быть здесь!

– Есть, товарищ командир!

Развернулся и почти бегом бросился к летчикам, стоявшим в сторонке и делающим вид, что им неинтересно, о чем Бес беседует с «Гамлетом». По тому, как они обнимали товарища, было видно, что сопереживали, соскучились и безмерно рады видеть.

Бессонов спустился в новый КП, пустой и пахнущий сырой землей. На ящике из-под патронов стоял телефон. По потолку протянуты провода, подсоединены патроны, но пока без лампочек. Одинокая печь по центру еще не успела отогреть углы и стены, обшитые грубыми досками. Ладно, сгодится. Завтра прибудет начальник штаба, развесит карты, расставит походную мебель, и жизнь забурлит.

Что-то не давало покоя. Приказ до 15 февраля перейти на новую форму. Завтра – срок, а у начальника вещевой службы ни единой пары погон, не говоря о новой форме. Сидит в дивизии, ждет. Обещают со дня на день. Куда повезет? Ну, это ладно, довезет, а вот что делать с настроениями? В Красной армии сейчас вместе бьют фашистов и те, кто когда-то носил эти погоны, и те, кто в Гражданскую бил золотопогонников! Просто приказать: «Пришить», не получится, надо менять отношение. Мне, офицеру императорской армии, не совсем с руки. Тогда кто? Замполит? Партия приказала? Партийному, ладно. Мне, допустим, нет, хотя полностью согласен. Что это? Возврат к корням? Выходит, не все, что революция когда-то выбросила на помойку истории, было бесполезным пережитком прошлого? Неужели советская власть таким способом реабилитирует русский офицерский корпус? Об этом в приказе, естественно, ни слова, но выходит именно так…

Запыхавшись, на командный пункт буквально ввалился командир батальона аэродромного обслуживания с гражданским, одетым в шапку и пальто, из-под которого выглядывали солдатские кирзачи.

– Уполномоченный Понкратов, отвечаю за размещение войск в нашем районе, – представился тот, делая характерное ударение на «о».

– Воевали? – спросил Бессонов, протягивая руку.

– Так точно… Под Тулой неудачно зацепило… Для строя не гожусь, назначили на восстановление разрушенного хозяйства.

– Тогда объяснять ничего не надо. Чем можете помочь?

– Комбат просил гравий и песок для укрепления полосы. Я предложил отходы с угледобычи. Не так красиво, но держать будет.

– Спасибо. А как насчет света и дров? – Бессонов посмотрел на протянутые провода.

– Подстанцию фашисты взорвали, но энергетики днем и ночью ремонтируют, восстанавливают и тянут. Думаю, за неделю решат. А дрова зачем?

– На улице не май месяц, мороз по ночам, да и готовить на чем-то надо.

– Лес и дрова здесь на вес золота, а с углем поможем, не все фрицы успели вывезти.

– Мы уже договорились, – вступил в разговор комбат, – придет колонна, разгрузим и сразу за угольком.

Не успел командир полка ответить, как на КП появились два милиционера и Охрименко, чем-то сильно возбужденный. Он буквально отбивался от одного из сопровождающих, который не хотел отпускать его руку.

– Да видпусты ты вжэ! – увидел Бессонова, обрадовался: – Товарыш, командыр, ось прычэпылыся, як вшиви до мыла!

– Что случилось?

– Вот, товарищ Понкратов, задержали воров… Может, не воров, но мародеров – точно, украли дизель-генератор, – начал доклад сержант милиции, узнав в гражданском местное начальство.

Бессонов улыбнулся, а комбат заржал в голос… Нет, он просто взорвался хохотом, смотрел на обиженного Охрименко, показывал на него пальцем и вытирал слезы…

– Да вы шо?! Гвардии старшина Красной армии – мародер?! Ни-ког-да!

Постовые переглянулись – что такого сказали? Потом смешливый майор заразил остальных и заржали все, кроме виновника. Все было написано на его простецком лице – от срочно дать этому смешливому майору по морде до – пнуть сапогом надоедливого сопровождающего. Другого слова у этой гниды-сержанта не нашлось!

Вмешался Бессонов, которому вдруг стало жарко и он расстегнул куртку. Его Звезда Героя очень кстати произвела на присутствующих блюстителей порядка сильное впечатление, они помимо воли вытянули руки по швам и прекратили смех.

– Товарищи, повеселились и хватит. Это недоразумение. Как вы видите, – взгляд в сторону представителей славной милиции, – мы с руководством решаем вопрос размещения гвардейского истребительного полка в вашем поселке. Я правильно говорю? – Бес перевел взгляд на Понкратова.

– Да… Конечно…

– В том числе вопросы энергоснабжения… Правильно?

– Так точно!

– Поскольку в поселке света пока нет, мы решили использовать местные резервы и временно, – Бессонов сделал ударение на этом слове, – временно задействовать простаивающий дизель-генератор. Поэтому я приказал старшине Охрименко переместить его на аэродром. Но если у местных товарищей есть более важные задачи, чем гнать фашистов с нашей земли, мы, конечно, генератор вернем.

Сержант наконец отстал от Охрименко.

– Нет, мы понимаем… Если на время и по приказу, товарищ подполковник, это совсем другое дело.

– Жаль у меня с собой нет печати, но завтра прибудет штаб, и мы оформим все бумаги как положено. Вам, товарищи, спасибо за бдительность, – Бес подошел и пожал сержантам руки. Оказавшись рядом с Охрименко, тихо продолжил: – Квалификацию теряете, Иван Богданович.

– Да я… Да воны… Хиба ж знав…

– Идите, восстанавливайте, подключайте. Или без криворукого Хренова не справитесь?

Бессонов оценил, как зыркнул на него завскладом, и готов был побиться об заклад, что через час в полку будет свет. Проводил взглядом Охрименко и повернулся к остальным:

– Спасибо, товарищи, за встречу. Мне пора. Завтра приведу главные силы полка. Разместимся, буду рад видеть вас у себя в гостях.

На том и расстались. Бес действительно, как настоящий вожак, встал во главе и на визуальной связи привел свой полк на новый аэродром. Всех до единого. Попросил для доклада соединить с комдивом. Тот без предисловий в лоб:

– Приказ командарма читал?

– Какой, товарищ полковник?

– Такой, твою мать, как некоторые передислоцируются. У Глебова одно звено село на фашистский аэродром… Три летчика и четыре самолета псу под хвост! Двое пытались взлететь, одного сбили, другой дошел, но издырявили до списания. Они, видите ли, заблудились! Белым днем перепутать Ростов с Таганрогом! У тебя хотя бы все дошли?

– Так точно.

– Хорошо… Ты извини, Пал Григорьевич, но у меня мозги кипят… Как так можно?!

Бессонов прекрасно понимал командира дивизии. Ему надо выговориться, поэтому молча слушал – любые ответы в такой ситуации неуместны. Потери – это всегда боль, но потери по глупости – это еще и горькая досада, больно ранящая командирское самолюбие, – не организовал, не научил, не проконтролировал. Мало ли чего еще не сделал!

– Ладно… Тебе объяснять не буду. Завтра получишь пополнение. Учи и дери своих соколиков так, чтобы с закрытыми глазами, по запаху приходили домой!

– Понял вас, Александр Захарович.

– Понял он… Завтра посмотрю, как обустроился на новом месте… До связи.

* * *

Не успел полк как следует обжиться, как на Дон пришла весна. Потемнел лед, набухли почки, раскисли дороги. После взятия Ростова-на-Дону фронт стабилизировался. На земле шли, как говорил Левитан, бои местного значения. О боях в воздухе так сказать было сложно. Перед военно-воздушными силами стояла стратегическая задача – завоевать господство в воздухе. И главную роль в выполнении этой задачи должны были сыграть истребители.

Полк Бессонова зарылся в землю, замаскировался и летал, как в самые напряженные дни Сталинградской битвы. На Тамани немцы уперлись не на шутку. Неужели еще надеются с этого плацдарма пробиться на Кавказ? Снабжают войска морем и по воздуху. Удары по нашим войскам с воздуха шли непрерывно.

Однако сейчас не 1941-й – ни один удар не проходит безнаказанно. Доставалось и «мессерам», прикрывающим бомбардировщиков. Иногда в небе сталкивались по сотне самолетов с каждой стороны. Летчики возвращались на изрешеченных «Яках». Не все… Однако гораздо чаще с победами. Мелешко и Лопатин не только водили эскадрильи, руководили в бою подчиненными, но и сами выполнили норматив «героев». На подходе был Давлетшин.

После возвращения к полетам «Гамлет» сильно изменился. К его давнишней отчаянной храбрости добавился холодный расчет и выдержка. Атаки стали короткими и злыми. Он с высоты оценивал ситуацию, выбирал цель, почти вертикально бросался вниз, сближался с противником до пистолетного выстрела, всаживал в него всю мощь своего вооружения и моментально выходил из боя. Молодые летчики восхищались, но не всегда могли усидеть у него на хвосте. Потеряв ведомого, «Гамлет» никогда не выговаривал потеряшке. Неоднократно Бессонов наблюдал, как он после приземления что-то толковал и показывал своему подчиненному. Но больше всего поразило командира полка, когда он узнал, что Давлетшин, которому до «героя» оставалось два сбитых, записывал свои победы на ведомых.

– Вы это откуда знаете? – переспросил Бессонов у Мелешко в ходе разговора на командном пункте.

– Сам видел. Жму руку, поздравляю, а он на ведомого кивает. Потом молодые сами признались. «Гамлет» ненамного их старше, но посмотрите, как они за ним ходят и в рот смотрят.

– Вижу. Возмужал «Гамлет». У меня тут идея родилась…

Договорить не дал дежурный:

– Комдив на связи.

– Пал Григорьевич, здорово. Молодец, что без происшествий. У меня новость, не знаю только, обрадуешься ли?

– Не томите, товарищ полковник.

– Майор Мелешко назначен командиром полка, вместо Глебова.

Бессонов сразу не ответил. Действительно, радоваться или грустить? Забирали лучшего комэска, отличного пилота и настоящего офицера… Забирали на повышение! Жаль, конечно, расставаться, но все же больше рад!

– Рад, Александр Захарович. Вы не пожалеете о своем выборе.

– Ну, так передай…

– Считайте, что уже. Он рядом.

– Дай ему трубку.

Бессонов молча махнул Мелешко и сунул ему трубку. Отошел. Только слышал отрывочное: «Есть… Так точно… Спасибо за доверие…» Когда тот положил трубку, подошел к раскрасневшемуся от внезапной новости новоиспеченному командиру полка, рукой показал, чтобы молчал, и заговорил голосом Сталина:

– …так вот про идею. А не хотите, товарищ комполка, сдать эскадрилью товарищу лейтенанту Давлетшину?

На лице Мелешко в одно мгновение отразились сразу удивление, недоумение, радость, что Бессонов взорвался. Давно он так искренне не смеялся. Потом обнял боевого товарища и сказал:

– Поздравляю, дорогой Игорь Семенович. Когда приказано?

– Завтра. А насчет «Гамлета» вы у меня прямо с языка сняли.

– Ну, до ужина времени вагон. Комэски – прерогатива комдива, поэтому «Гамлету» скажи: «врио», – и повернулся к дежурному: – Вызовите ко мне НШ и замполита.

Неожиданно взвыла сирена воздушной тревоги…

Дежурный послушал телефон и доложил:

– До 20 «юнкерсов» в десяти минутах. Вторая в готовности по ракете…

– Запускай!

Влетел начальник штаба. Бессонов на ходу:

– Первая «По самолетам»! Третья тоже! Я с первой!

Бес бежал к капониру, в висках билась мысль: «Только бы успеть!» Его обогнал Мелешко. Видел, как пошла на взлет вторая. Хренов стоял у самолета, придерживая лямки парашюта. «От винта!» Запустился… Ну, давай, грейся скорей! Пока не закрыл фонарь, слышал не только себя, но и нарастающий гул… Хрен, колодки! Покатил, в воздухе доберу…

Видел, как силуэты «юнкерсов» наплывали с юга… В шлемофоне уже пульсировал бой… Похоже, вторую эскадрилью связали «мессеры» прикрытия… Мотор наконец вошел в режим… Тогда «шпоры и вперед!».

– Я – «Бес!» Расходимся!

Сам с набором высоты в лоб снизу ведущему. Уклоняясь от осколков, все же заметил, что по правому аналогично отработал ведомый «Гамлет». Тот качнулся в сторону, зацепил крылом лидера, дымя и кувыркаясь, оба пошли к земле.

– Первая, только по «калекам»! «Гамлет», молодец! Не лезь вверх, там «худые»… Еще раз снизу! ПКБэСНБэ!

– Пошли гадить, суки! – отреагировал Мелешко, когда из «юнкерсов» посыпались бомбы. – Нет, так не уйдете, мы проводим! Гасите, мужики, всех!

Когда пикировщики отвернули, Бес приподнялся вверх, увидел, как три пары долбят отходящие к линии фронта «юнкерсы», два десятка истребителей кружат на виражах, поливая друг друга свинцом, полдюжины парашютов висит в воздухе.

– Бес, справа от солнца на нас заходит пара «худых».

– Понял, «Гамлет». За мной! Внизу разбегаемся! Теперь я влево, ты вправо! Заходим! Твой, что внизу! Лови за хвост! Куда?! Не нравится?! Лови, сука! ПКБэСНБэ! Ты как, «Гамлет»?

– Крутится, сволочь, не подпускает!

– Повиси за ним, я сейчас!

Как Бес рассчитал эту траекторию, он на земле не смог объяснить «Гамлету», но чисто интуитивно закрутил вираж, после которого через несколько секунд немецкий пилот, пытавшийся сбросить прилипший «хвост», оказался прямо в его прицеле. Рявкнула пушка в унисон с пулеметами, и потерявший полкрыла «Мессершмитт» волчком закрутился к земле. ПКБэСНБэ!

Еще раз вверх. Еще раз осмотрелся. Спина мокрая, но на душе огромное облегчение. Он знал и видел, что могут сделать с аэродромом такие гости. Не угадали! И не угадают больше. Фронт рядом, одна дежурная пара в воздухе – закон! Первая парами возвращается с запада, Лопатин собрал своих в круг, считает. Немцев не видно.

– Я – «Бес», «Лопата», домой!

– Я – «Лопата», Горбова нет!

– Он что – без связи?

– Так точно… В круговерти потерялся…

– Едрит твою!

– Я – «Волк», наблюдаю ракету с земли… Пойду проверю… Нашел! Это он! Самолета не вижу, а он около парашюта скачет, машет руками. Живой!

– Я – «Бес», «Мародера» на старт! «Волк», уточни координаты и повиси пока, держи визуальный контакт. Все домой! «Гамлет», подстрахуй «Волка».

Заходили на посадку одновременно и первая, и вторая. Попарно, четко, как на параде. После приземления сразу отруливали в свои капониры. Бес домой не торопился, проследил, как сели его летчики, сделал большой круг в ожидании, не появится ли кто еще на горизонте. Горизонт был чист, но внизу два немецких «костыля» подбирали своих сбитых. Бросил истребитель вниз, прошел на бреющем, четко видел и кресты на крыльях «хейнкелей», и разбегающихся летчиков, но выстрелить не смог. «А грамотно сработали фрицы, просчитали, что при налете на аэродром истребительного полка потери неизбежны, и сразу подключили группу эвакуации. Умно! Самим не грех взять на вооружение. А сбитые? Они уже не мои, пусть пехота разбирается», – успокоив себя этой мыслью, Бес пошел на посадку.

– Ни единой бомбы по аэродрому! Ближайший отбомбился километрах в трех. Вы просто молодцы! – это первое, что пробасил Хренов, помогая Бессонову снять парашют. – Думал, опять расхреначат, как прошлый раз, а тут – дудки!

– Что значит вовремя предупредили, и вторая почти в воздухе была.

– Паша, я первый раз воочию наблюдал работу полка… Я прямо… Одно дело рассказывают, а тут! Я тебя после первой атаки потерял, но теперь знаю, что значит сквозь потоки свинца… Дай обниму!

– С удовольствием, дружище!

Обнялись, похлопали друг друга по спине. Бессонов вполглаза наблюдал, как Лопатин и Мелешко принимали доклады от летчиков. Ото всех валил пар, но лица возбужденные и радостные. А Хренов, наоборот, отстранился и насупился.

– Разрешите обратиться, товарищ командир?

– Ты чего? – не понял Бессонов.

– Сколько сегодня сбили?

– Три… нет, четыре, а что?

– Это только за один вылет! Не знаю, как у вас, летчиков, а у механиков авторитета у того больше, на чьем самолете больше звезд. У всех минимум по три, у кого за десять, а у меня ни одной! Заметь, не у тебя, а у меня! Посмеиваются: у тебя, может, краски нет? Достал Мародер!

– Хотел сказать, не в звездах счастье, но не буду. Рисуй на здоровье, но только то, что будет с завтрашнего дня…

– Вот уж дудки! Чтобы у Беса было меньше, чем у Мелешко? Даже не смешно!

– Добро, рисуй, раз у тебя других забот не осталось, – сказал Бессонов и направился на КП.

Не знал он, чем это закончится…

По дороге его догнал Давлетшин.

– Разрешите получить замечания, товарищ командир.

– «Юнкерса» завалил мастерски. Уважаю. Только не понял, почему не со своим звеном? НШ приказал?

– Вы сами сказали, чтобы воевал за себя и за Рената. Сегодня за него…

– Добро. Спасибо, «Гамлет». Я бы и дальше не против с тобой летать, но хочу поручить тебе другое задание.

– Выполню все, что прикажете.

– Приказываю принять под командование первую эскадрилью.

– Кому? Мне?! А майор Мелешко?

– Игорь Семенович назначен командиром полка. Завтра улетает.

Давлетшин остановился. Такого он явно не ожидал. И вновь потерял над собой контроль:

– Спасибо, «Батя»… извините, товарищ подполковник. Не подведу…

– Знаю. Поэтому буду ходатайствовать. Найди Мелешко, у вас пара часов на передачу дел и должности.

На командном пункте начальник штаба встретил с докладом:

– Вернулись все, кроме Горбова. Трое с пробоинами, но не страшно, няньки заштопают. Мародер уже подобрал и возвращается назад. Одиннадцать «юнкерсов», три «мессера». Ни одной бомбы по аэродрому.

– И это еще Карпов не успел своего слова сказать! – присутствующие заулыбались. – Спасибо! Руденко, нянькам час, и кони запряжены! Комэски, тщательный разбор! Проанализируйте, как потеряли Горбова… Я понимаю, собачья свара, но это – прокол… НШ, с завтрашнего дня охрана аэродрома с постоянной парой в воздухе! Комиссар, задачу на ухо прошепчу. Все! По рабочим местам!

Комдив, нет чтобы похвалить, так он еще и собак спустил:

– Сам чего вылез?!

– В воздухе две эскадрильи. Где мое место? Или, по-вашему, под бомбами мне было бы безопасней.

– Сказано с земли, значит, с земли… Четырнадцать, говоришь? Молодцы! Будут знать, к кому полезли! Ты на место Мелешко кого планируешь?

– Лейтенанта Давлетшина.

– «Гамлета»? Не слишком молодой?

– Отвечаю.

– Тебе видней. Представление на него и на отличившихся сегодня.

– Завтра сделаем. Сегодня планирую проводить Мелешко.

– Обязательно. Молодец. Получи подарок: Павлов из госпиталя сбежал! Рвется в полк. Просится к тебе штурманом полка, врачи пока летать запретили. Примешь?

Теплая волна накрыла Бессонова с головой. Голос зазвенел:

– С радостью. Спасибо от души. Вот это подарок так подарок! Я в долгу.

– Ты еще за старые долги не рассчитался, но не боись, я все записываю…

* * *

По случаю позднего времени знамя принесли в столовую. Бессонов с удовольствием наблюдал, как его летчики провожали комэска-раз. Искренне, душевно, по-русски – как провожают друга и командира.

Поднялся Давлетшин:

– Никогда не забуду, что вы, командир, сделали для меня. Не умею говорить… Храни вас господь…

Мелешко ответил:

– В качестве алаверды – я, «Гамлет», ухожу со спокойной душой. Эскадрилья в надежных руках. Удачи тебе!

Бессонов обратил внимание, что тостов было много, но ни одного хмельного за столом.

С морозным воздухом в столовую неожиданно ввалились Горбов и два заклятых друга – Хренов и Охрименко. Пилоты радостно загалдели, жали руку, хлопали по плечу. Лейтенант сделал движение в сторону командира полка, но тот жестом остановил и пригласил его за стол. Летчики подвинулись, подоспели официантки с приборами. Хренов передал напутствия Мелешко от нянек, а Мародер вручил подарок. Когда только успел?

– Нэ знаю, що вам там дадуть… Алэ хай з вамы завжды будэ наш «Як».

У Мелешко на глазах предательски блеснули слезы. Прижал к груди великолепный макет самолета, на котором был четко прорисован его номер и 16 звездочек на фюзеляже.

– Товарищи офицеры и старшины… Я словно не из полка ухожу, а из семьи… Простите, если что не так… Не знаю, что будет… Никто не знает… Но то, что я вас никогда не забуду, можете не сомневаться. Спасибо за все!

Охрименко подошел к командиру и что-то прошептал на ухо.

– Веди сюда!

В столовую под конвоем бойца охраны вошел немецкий летчик. Бледный и худой, совсем мальчишка. Рука выше локтя перетянута жгутом, ниже порван и окровавлен комбинезон. Жмурясь от яркого света, он со страхом осмотрелся вокруг.

– Мы вже с Горбовым йихалы, бачымо, идэ…

– Отстреливался?

– Нееее… Гляньтэ на руку!

– Ваше имя, звание и полк? – обратился Бессонов по-немецки.

– Ганс Клешке, фельдфебель, бортстрелок 8-го авиакорпуса 4-го Воздушного флота, – четко, вытянув руки по швам, доложил пленный.

– Кто ваш командир?

– Карл Фицнер.

– Знаменитый Фицнер! Где он?

– Его подобрал Hs-126.

– А вас почему не подобрали?

– Там было только одно место… Хотели уместиться вдвоем, но на взлете были атакованы кем-то из ваших. Мог легко добить, но почему-то не стрелял. Может, боезапас кончился… Я выскочил и упал в яму. Когда встал, они уже пошли на взлет…

– Сколько вам лет?

– Девятнадцать…

– Сколько боевых вылетов?

– Шесть.

– За что воевали?

– За фюрера и великую Германию, – сказал и осекся. Опустил голову.

– Откуда родом?

– Кельн.

Бессонов заговорил, глядя прямо в глаза пленному:

– Ты прибыл к нам за три тысячи километров из Кельна, чтобы уничтожить таких же парней, как сам. Посмотри, кого ты сегодня хотел убить. Тебе Гитлер обещал их земли, а тех, кто выживет, сделать твоими рабами. Так? – немец еще ниже опустил голову. – Накормить бы тебя этой землей! Знай, патронов у меня было полно, но мы подранков не добиваем, – помолчал, потом громко по-русски для остальных: – Парнишке девятнадцать, шестой вылет бортстрелком, ранен. Верит, что воевал за Германию… Земли нашей захотелось. А вот хрен! Не угадали ни Гитлер, ни этот Ганс. Налейте ему и хлеба дайте закусить… Выпей, фельдфебель, за нашу победу!

Пленный держал в руке стакан, а Охрименко стоял рядом с куском хлеба и со шматком сала сверху, ладонью снизу вверх подсказывал, что надо сделать с водкой. Мелкими глоточками тот стал пить. Пытался остановиться, но Мародер был начеку. Пил ли этот юнец вообще, никто не знал, но что так, как сейчас, – никогда, уверены были все. Закашлялся, аж слезы выступили. Жадно зажевал хлебом.

– Отведите в медроту, пусть рану обработают и перевяжут. Потом в караулку, там посидит до прибытия оперативников.

Когда дверь за пленным закрылась, встал замполит:

– Позвольте, товарищ командир? Наливай, мужики, стременную. Я с Игорем Семеновичем пуд соли съел, знавал его и рядовым летчиком, и исполняющим обязанности командира полка. Ни разу не усомнился ни в его профессионализме, ни в человеческих качествах. Даже не знаю, что пожелать соседнему полку и его командиру? Укрепления воинской дисциплины? За это уже столько выпито, что не поможет! – летчики засмеялись. – Желаю удачи!

Выпили все, даже те, кто до этого только пригубливал. Неожиданно за столом кто-то из первой эскадрильи сильным голосом запел:

Как на грозный Терек на высокий берег,

Выгнали казаки сорок тысяч лошадей.

И покрылось поле, и покрылся берег

Сотнями порубанных, пострелянных людей.

Вся столовая дружно подхватила:

Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом не приходится тужить!

Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом не приходится тужить!

Бессонов помнил эту песню с детства и с удовольствием пел с остальными. Не знал, домашняя это заготовка или экспромт, но он в который уже раз открывал для себя своих подчиненных. Никак не думал, что пролетарии, которыми, в сущности, являлись его пилоты, за столом поют старинные казачьи песни.

Какая-то пружина подняла его с места, он подошел к Мелешко, положил ему руку на плечо. С другой стороны встал замполит, поднялись остальные. Последний куплет закончили стоя в общем кругу, в который не смогли, но наверняка очень хотели встать и поварихи, выглянувшие из кухни.

Одна из них, Настена, подошла к Павлу сзади и что-то сказала на ухо. Тот извинился и бросился в подсобку – звонила Александра.

– Еле дозвонилась… Какие-то новые позывные… Здравствуй, Паша. Ты как?

– Все хорошо, любимая, только скучаю…

– Не ври, некогда тебе скучать… От скуки сегодня четырех фрицев сбил?

– ???

– Пока тебя звали, мне девочки все рассказали… Бес такой, Бес сякой… А сам мне рассказывает: «Сижу сиднем на КП!»

– Сами налетели…

– Знаю уже… И что ни одной бомбы на аэродром, тоже знаю… Молодец, горжусь тобой, но очень переживаю. Ты мне плохо снишься последнее время. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Ты сама-то как? Как Иван?

– Я нормально, а сын подрался в саду. До фингала и крови из носу. Из-за чего – молчит. Нянечка сказала, что один мальчишка ляпнул, мол, нет у него никакого отца, и врет он про героя…

– Значит, бился за честь семьи. Это достойно. Прилечу – обязательно схожу с ним в сад.

– Когда?!

– Пока не знаю…

– Узнай… У нас новый самолет. Директор два раза привет передавал. Говорит, хотел бы услышать твое мнение.

– А вот это уже повод поговорить с комдивом…

У Шуры в голосе появилась обида. Явно напускная:

– Так и знала, как только самолет, то сразу… А проведать беременную жену для него не повод!

– Для меня – самый важный и самый дорогой, не сомневайся, любимая. Самолет – это для начальства.

– Тогда другое дело. Люблю тебя и жду каждую секундочку!

– Целую, – Бессонов положил трубку.

Удивительно тихо. В столовой пусто. Поварихи и официантки молча гремели посудой. Чуют, бестии, чье сало съели! Ладно, вашими язычками я позже займусь. Живите пока.

Вышел на улицу. Подморозило, но не сильно. Неуловимый запах весны висел в воздухе.

Невдалеке курили двое. При ближайшем рассмотрении оказались Мелешко и Хренов. Последний загадочно улыбался.

– Я тут подумал, может, мы того… в узком кругу…

– Я тебе, Алексей Михайлович, дам «того»! Игорю Семеновичу завтра с утра пред светлые очи комдива, а затем перед своим полком стоять. Первое впечатление потом долго исправлять придется.

– Что уж, и спросить нельзя?

– Спросить – сколько угодно, а провоцировать не надо, – Бессонов повернулся к Мелешко: – Я прав?

– Вы, как всегда, правы, командир. Думаю, поговорить нам и ночи не хватит, хотя что слова! У меня пример перед глазами. Первое, что сделаю в полку, – открою школу «чертей», вот увидите! Пойду укладываться… Спасибо, Пал Григорьевич, за все.

Пожал руки и пошагал в свою хату. Пока командир полка провожал его взглядом и набирал воздуха, Хренов опередил:

– Ну чего тебе стоило уважить человека?

– Слушай, Михалыч, этот человек уже ни себе, ни нам не принадлежит. Я не про должность. Его облекли таким доверием, что не оправдать его – хуже предательства. Чем могли, помогли, проводили от души, а дальше сама-сама… Достойно, гордо, трезво… Пошли уж… Недопитая рюмка хуже лишней… Одна беда – как отличить?.. Так и быть, поддержу!

* * *

– Михалыч, ты совсем сдурел?!

Это первое, что смог сказать Бессонов, увидев через день свой самолет. На фюзеляже рядом с эмблемой красовалась 31 звездочка! Поменьше размером, чем у остальных, иначе бы не поместились. Хренов же, нисколько не смущаясь, ответил:

– И это только те, о которых я лично знаю!

– Даже слышать не хочу, убирай! Не позорь мою седую голову!

– Не буду… А кто прикоснется, руки обломаю. Можешь сажать или расстреливать меня гнилыми помидорами. Скромный ты больно…

– Какая скромность, Алексей Михайлович?! Был бы я один…

– Ничего не знаю. Не мной и тобой придумано. Ты на взлет или только поругаться?

– Ну что ты будешь делать?! На взлет я прибегаю, а тут специально пришел посмотреть, о чем замполит с НШ на КП шепчутся, – Бес махнул рукой и развернулся уходить, но не удержался и спросил: – Уел Мародера?

– Не то слово, – Хренов хитро улыбнулся.

– Ну хоть здесь прославился… Пошли командира встречать.

Но Бес соврал. Он вышел встречать штурмана полка. Тот прилетел на «Иване». «Ли-2» зарулил на стоянку. По лесенке медленно спустился Павлов. Похудел, на бледном лице выступили скулы. Было видно, как непросто ему дался этот спуск. Бессонову хотелось поддержать, но догадался, что это может не понравиться гостю. Просто подошел и протянул руку.

– Не представляете, как я рад вас видеть, товарищ командир!

– Штурман полка подполковник Павлов прибыл в ваше распоряжение, – попытался все же соблюсти Устав вновь прибывший.

Бессонов притянул товарища к себе, обнял и быстро заговорил:

– Нет, дорогой, для меня – только командир… Вы мне заново дали пропуск в небо, и я перед вами в неоплатном долгу.

Посторонился, чтобы дать возможность обнять экс-командира полка другим офицерам. Гвалт, восторг и… слезы у прибывшего. У Хренова тоже:

– Прости, командир…

– За что, Михалыч?

– За недосмотр…

– Брось! Я в курсе расследования, – Павлов огляделся вокруг. Выдохнул: – Спасибо, мужики! Ну вот, наконец я дома…

Увлеченные Павловым собравшиеся не обратили внимания на начальника вещевой службы старшего лейтенанта Кандыбу, который с двумя огромными баулами стоял в проеме двери. Потеряв окончательную надежду на помощь, он сбросил их прямо на землю, быстро спустился по лесенке и вновь с трудом забросил баулы за спину. Так и протиснулся к Бессонову:

– Прибыл…

– Привез? – коротко спросил командир полка.

– Так точно.

– Неси на КП.

Ажиотаж вокруг Павлова спал, тот подошел к Бессонову и проговорил:

– Пал Григорьевич, – осекся, – можно так?

– Конечно, Сергей Дмитриевич. Пойдемте, – они неторопливо двинулись в сторону КП.

– Командир дивизии просил передать на словах. Командировка в Саратов согласована. Вылет утром. С вами летят еще пять летчиков. Заберут пять новеньких «Як-1 Б». Облетаете, примете… На все про все – неделя!

Волна радости, благодарности и восторга накрыла Бессонова. Чтобы скрыть свои чувства, он спросил:

– Зачем тогда пять летчиков?

– Вы пойдете на своем. Заводчане хотят кое-какие свои доработки внедрить. Струбцина на эту тему командарму всю плешь проел.

– Наверное, придется этому зануде спасибо сказать… Ладно. Вы как себя чувствуете?

– Врачам сказал, что блестяще. Вам врать не буду: пока хреново. Не так ногу поставлю, боль по всей спине до затылка прошибает. Но ходить, сидеть могу, хотя два месяца назад даже пошевелить ногой не мог. Обойдется…

– Вернусь, займусь с вами восстановительной гимнастикой. На своей шкуре испытал – работает. Авторская метода мастера спорта СССР Александры Андроновой!

– Шурки?

– Нет, Сергей Дмитриевич, Александры Васильевны теперь уже Бессоновой.

– Принято… Рад за вас. Как она?

– Вот в Саратове заодно и посмотрю, – Павел мечтательно улыбнулся и, словно вспомнив о чем-то важном, продолжил: – У меня просьба, командир!

– Слушаю, Пал Григорьевич. Хотя сомневаюсь, что смогу…

– Начвещь привез погоны. Надо вручить. Не раздать под роспись, как галифе или сапоги, а вручить раз и на всю оставшуюся жизнь…

– Согласен. Строй полк и – как ордена…

– Так бы и сделал, но, боюсь, не все правильно поймут.

– Ты о чем? О своем золотопогонном прошлом?

– Именно.

– Пал Григорьевич, ты не прав. Ты свои погоны получил, защищая Россию. Они тоже Родину защищают. Наоборот, вижу в этом определенный символизм и преемственность. А если кто рот откроет, у тебя замполит есть, разъяснять политику партии – его хлеб.

– Все так, но у меня к погонам слишком… трепетное, что ли, отношение. Мне самому захочется злослова, хама или остряка поставить на место. С другой стороны, ему двадцать лет внушали, что золотопогонники – враги.

– Стоп! Не суди о полку в общем. Золотопогонник, говоришь… Побольше бы таких! Ты как никто другой не словами, а делом показал, что такое Родину любить. Про честь офицера тоже. Давай так: вручи погоны мне. Приму как честь и доверие. Остальным сам раздам, но знай: многих… а по мне, так почти всех, обидишь недоверием.

Дошли до командного пункта, спустились вниз. Народу битком. Замы, комэски, командиры отдельных подразделений, начальники служб. Начальник штаба построил их в каре вокруг стола. На нем выложены погоны с уже прикрученными звездочками.

Павлов прокашлялся:

– Позвольте мне?

Не торопясь полез в командирскую сумку, достал оттуда лист бумаги и пару погон. Лист отдал начальнику штаба.

Тот, удивленно пробежав глазами, зачитал приказ о присвоении командиру авиационного полка Бессонову Павлу Григорьевичу звания «полковник». Народ радостно загалдел. Раздались недружные аплодисменты. Павлов подошел и вручил Бесу погоны. Совсем не уставным движением тот поцеловал их и прижал к груди. Своим незапланированным жестом он выразил все – радость, благодарность, гордость. Он так и стоял, пока начальник штаба с Павловым не вручили всем присутствующим их погоны. Очнулся, когда его новый штурман спросил:

– Разрешите пару слов, товарищ командир?

Прокашлялся и в абсолютной тишине заговорил:

– Первые дни в госпитале не помню. Ни встать, ни повернуться… Вначале кололи какую-то дрянь – ничего не чувствовал, больше спал. Сестры переворачивали с боку на бок, сам не мог. Потом колоть прекратили, и я от боли взвыл. Был бы пистолет, застрелился бы… А тут к нам в палату молодого летчика положили, из штурмовиков. Комсомолец полка. Ему пулей знатно зад развальцевало, но язык не пострадал. Сутки напролет рот не закрывал. Так я о чем? Нам радио не надо, этот трындит без устали. И такой весь из себя героический, что неудобно перед ним лежать. Потом раз – прикатывают его с перевязки, положили на кровать, а он молчит. Полчаса молчал! Ну, думаю, готов! Приподнимаюсь на локте, а он живой, в мою сторону косится. «Чего заглох?» – спрашиваю. «Вы, товарищ майор, правда из 387-го истребительного полка?» – «И что?» – спрашиваю. Он тоже еще не ходок, но заелозил, встать хочет. «Да лежи ты! Что сказать-то хотел?» – «Мы – штурмовики – работаем по земле, а «мессеры» по нам… Стрелки больше трех вылетов не живут, летчики ненамного больше. Война… Привыкли… А тут раз отработали без потерь, другой, третий… «Мессеров» полно, но нас не трогают. Точнее, им не до нас. Оказалось, три раза нас прикрывал ваш полк. У нас говорили: полк асов, гвардейцы, и почему-то еще – черти! Мы на комсомольском собрании приговорили: кто летчиков этого полка встретит, чтобы в ноги поклонился и проставился от души. А я вот ни поклониться, ни проставиться…» – «Где летали?» «Тацинская – Миллерово – Ростов», – отвечает. «Тогда не переживай, я в это время уже полтора месяца в госпитале валялся…» – Павлов оглядел присутствующих на командном пункте и добавил: – Не представляете, хлопцы, как мне стало хорошо от его слов! Вот это лекарство меня и подняло на ноги. Сказать, что горд, – ничего не сказать! Дал зарок: встану на ноги – обязательно вернусь в полк. Хоть ползком, хоть хвосты самолетам заносить… Спасибо вам, товарищи офицеры! Носите с честью свои погоны!

– И шо, так и не проставился «горбатый»? – спросил начальник штаба.

– Я сам его напоил, когда мне подполковника присвоили…

– Вот и прикрывай их после этого!

Летчики заулыбались. Но не только – у них выпрямились спины, выпятилась грудь. Услышать такие слова от коллег – дорогого стоит! Это не казенное, это от души!

Бессонов тоже улыбался, но вопрос замполита вернул его к реальности.

– Какие будут указания, товарищ командир?

– Вручить в подразделениях погоны… Завтра все по форме… Карпов, остаться, остальные по рабочим местам!

Павлов подошел к замполиту.

– В госпитале говорили, что у меня в полку даже наркомовских хрен допросишься, я не верил… Выходит, зря…

– Отставить паникерские настроения! Я все слышал, – неожиданно повернулся к ним Бессонов. – Ваше рабочее задание на сегодня – обустроиться, войти в курс дела и без опозданий на ужин. Там посмотрим…

– Ну, тогда не все потеряно. Веди, комиссар, показывай, куда тушку можно бросить.

* * *

Не нравился Иван Шурке в последние дни. В сад как на Голгофу. Оттуда надутый и неразговорчивый. Обычно трещит всю дорогу без умолку, пока идут в общежитие. Сейчас как отрезало. К пацанам в коридор не выходит, сидит на кровати, картинки в книге рассматривает. Только перед сном:

– Когда папка прилетит?

– Ты же сам видел, сколько у него дел… Обещал, что скоро.

– Я-то видел… – тихо сказал Ваня и закрыл глаза.

Александра поправила одеяло и выключила свет. Мысли крутились вокруг сына. Сильно его зацепил детсадовский бандит и заводила Вовка Ермак. Конечно, никаким бандитом он не был, но энергия в нем бурлила, как в маленьком вулкане: все вокруг него падало, ломалось, дымило и горело, не мог пройти, чтобы не зацепить всех, кто попадал ему на дороге. Даже в старшей группе он был на голову выше остальных. С ним никто не связывался, а Иван как-то дорогу ему не уступил… Без разговора – в глаз! Сцепились… Кровь, сопли – все как положено… Воспитательницы разняли, одного в туалет отмывать, а другой ходил рядом и шипел:

– Сын героя! Видали, врет и не краснеет!

– Я не вру! – еле сдерживая слезы, оправдывался Иван.

– Петров тоже не врал, рассказывал, что папка герой на фронте, а у самого отца сроду не было…

– Вот увидишь… Если не вру, землю есть будешь?

– Это ты будешь у меня землю жрать!

– А ну замолкли! – устало цыкнула на них нянечка.

Воспитатели как праздника ждали, когда Ермак в школу пойдет. Отец на фронте пропал, дать ремня некому. А мать, тихая, невысокая, худенькая женщина, работала в администрации завода. До войны в профкоме путевки раздавала. Никто не жаловался. Да и толку – не могла она сама справиться с сыном. Шурка вначале хотела сходить разобраться, но потом решила, что пацаны должны уметь сами решать свои дела, иначе что из них вырастет?

Сегодня Павлу не звонила, боялась спугнуть – он же обещал поговорить с комдивом. Вдруг сможет выбраться? Больше даже не за себя, а за Ваню переживала. А то, что полковые летчики прилетят, знала от Курочкина. Что-что, а заводские слухи доходят до него первого. Можно верить, как Левитану.

* * *

– А этому что надо на старте? – загудел Хренов. Он помогал Бессонову застегнуть ремни и увидел приближающегося Охрименко.

Тот тоже залез на крыло, оттер няньку и сунул Бесу небольшой сверток.

– Визьмить для Ивана… Хай щастыть…

Спрыгнул с крыла и как ни в чем не бывало пошел к себе на склад.

– Да не грызитесь вы. Взрослые ведь мужики…

– Я к этому Мародеру на склад не лезу… А он – в каждую дырку затычка!

– Прилечу назад, оба ко мне! Выпьем за укрепление воинской дисциплины в соседнем полку…

– Размечтался! Давай с богом!

Полтора часа полета миновали незаметно. От предвкушения встречи Бес ни о чем другом и думать не мог. Когда «Иван» пошел на посадку, не заметил, как запел, а счастливая улыбка так и сияла на лице. Даже не сосчитать, сколько раз Бессонов мечтал об этом.

«Ли-2» зарулил на площадку встречи официальных лиц, где собралась небольшая группа местных, а он по старой памяти сразу к ангару испытателей. Там у ворот стояли трое. Сашку Косых и сына признал сразу. Третьего, худенького пацана, выше Ивана на голову, видел впервые. Поняв, что ворота никто открывать не собирается, заглушил двигатель. Сдвинул фонарь – Косых уже был на крыле. Помог отстегнуться. Бес потряс ему руку и похлопал Сашку по плечу. Спрыгнул, хотел обнять сына, но тот стоял рядом с незнакомым мальчишкой и не двигался с места. На лице то ли решительность, то ли обида или упрямство.

– Ваня! – Он протянул руки к сыну, но тот набычился и не тронулся с места, лишь попросил:

– Папка, покажи звезду!

– Не понял?

– Звезду Героя, – подсказал Косых.

Бессонов расстегнул куртку, и его Звезда блеснула в лучах утреннего солнца. Иван повернулся к незнакомцу:

– Видел? На – жри! – достал из кармана горсть земли и протянул обидчику, на глазах которого уже блестели слезы досады.

Бессонов понял все и решил вмешаться в высокие отношения воспитанников детского сада.

– Ваня, во-первых, здравствуй… Дай обниму… Во-вторых, я понял: у вас вышел спор. Ты выиграл, но есть землю не надо. Как тебя зовут? – обратился он к проигравшему.

– Вова…

– Достаточно, если Вова просто скажет «извини, я был неправ».

– Извини…

– А теперь по-мужски пожмите друг другу руки… Вот так… Надеюсь, вы будете дружить и, случись что, драться друг за друга будете только спина к спине. Так?

– Да, папа.

– Да… – Вовка замялся.

– Меня дядя Паша зовут. Будет время, заходи, потолкуем.

– Спасибо, дядь Паша. Я пойду?

– Конечно.

Оказывается, Вовка умел улыбаться. Пусть зубов недоставало по причине замены молочных на постоянные, но улыбка получилась искренней. Когда он скрылся, Иван обмяк и прильнул к отцу:

– Спасибо, папа. Я так ждал тебя!

– Вижу, – Бессонов полез в карман, достал сверток и протянул сыну. Тот взял подарок, но разворачивать не стал, только сильнее прижался к отцу. Павел огляделся. – Не пойму, что же остальные?

Словно кто-то специально ждал окончания первой части встречи, и как только она завершилась, створки ворот плавно поехали в разные стороны. Из ангара дружно высыпали испытатели, няньки, рабочие. Пока длились приветствия, восторги и объятия, кто-то без разрешения залез в кабину, дружно затолкали самолет в ангар.

Косых по-хозяйски осмотрел самолет, внимательно пересчитал звездочки и просто засветился счастьем.

– Ни одной пробоины! Я же говорил – заговоренный!

– Постучи по дереву, шалопай, – осадил его стармех Афанасий Петрович.

Но Сашку понесло, и он, наклонившись на ухо к наставнику, прошептал:

– Разве беса можно сглазить?

– А по шее?

– Вы о чем? – Бессонов услышал угрозу и повернулся в сторону механиков.

– Мы, Павел Григорьевич, о своем… Кстати, не хотите перекусить с дорожки?

– Спасибо, сыт, – ответил Бессонов.

– Товарищ полковник, вы просто обязаны позавтракать после перелета, – взял инициативу в свои руки Вишневский. – Остальные ваши пилоты уже в столовой, не волнуйтесь. Их Курочкин проводил.

Его тон не допускал возражений. Только сейчас Бес понял, где Александра, и как же он на самом деле проголодался.

* * *

Лишь на третий день Бессонов попал к директору завода. Соломоныч по-прежнему фонтанировал энергией и не скрывал радости от встречи.

– Вам очень идут полковничьи погоны, – вместо приветствия проговорил он, – искренне рад и поздравляю. И с полковником, и с Героем. – И почти без перехода: – Посмотрели, Павел Григорьевич, «тройку» в воздухе? Что скажете?

– Первые ощущения – здорово! Что-то напрягло, но пока сам для себя не сформулировал…

– 732 замечания устранили! 732! Вы представляете?

Директор сел за свой стол, и только сейчас Бес понял, как непросто дались Израилю Соломоновичу эти полгода. Появились морщины и дополнительная седина. На этих отнюдь не богатырских плечах лежал такой груз ответственности, что не позавидуешь. Разложил на столе какие-то таблицы. Жестом пригласил Бессонова посмотреть.

– Я тут для себя небольшую статистику веду. На обеспечении завода 36 полков. 28 воюют на фронте. На 3 поставили за три месяца три комплекта самолетов, на 11 – два, на 8 – полтора, на 5 – комплект и только в полк Бессонова – всего 6 самолетов! 6 самолетов у меня гробит учебный полк в глубоком тылу. Сначала думал, командование придерживает, бережет… Запросил по сбитым, оказалось, у вас в три раза больше, чем у следующего по списку полка. Спрашиваю: как?

– Везет, наверное.

– Я серьезно, Павел Григорьевич. Неужели это все ваша «школа чертей», о которой мне с таким восторгом рассказали ваши летчики?

– И она в том числе. Это база. Вы знаете, какой налет курсантов люфтваффе? 200 часов! А мне лейтенантов присылают с налетом 8—12 часов! Что он может в бою? Поэтому и гибнут ребята в первых же вылетах. Не от хорошей жизни держу на земле, выкраиваю из того, что есть, и учу. Это важно, но…

– Говорите, не стесняйтесь.

– Мы катастрофически отстаем в тактике и управлении. По-прежнему связь – слабое звено на всех уровнях. Меня держат на командном пункте, а что я там вижу? Ничего! Хорошо, если в потоке мата и стрельбы могу о чем-то догадаться и вставить пару слов.

– Ваши пилоты говорят, что вы не очень-то засиживаетесь на земле…

– … за что регулярно получаю по голове. Воздушный бой скоротечен, опоздал с решением и командой на десяток секунд – провалил задание. Хуже того, потерял людей.

– Что надо?

– Хорошие станции на 100 процентов самолетов. Пару «По-2» в штат. Подвижной пункт управления, чтобы командовать с него поближе к району применения. Усилить звено ремонтников. Да я много чего хочу, а что толку?

– Про «По-2» не понял…

– Эвакуация сбитых. Фрицы своих не бросают. Мы третьего дня Карла Фицнера завалили. Знаменитый стервятник. В двенадцати километрах от нашего аэродрома на парашюте сел. Пока чесались, его Hs-126 – легкий разведчик – подобрал.

– А соседи, комдив разве не могут помочь?

– У соседей свои задачи, у комдива тем более, а у меня летчик, скажем, висит на стропах, хорошо, если не ранен и на нашей стороне фронта. Этажерка сядет на платок, с него и взлетит. Полчаса, здоровый или раненый, но уже у себя в полку.

– Растете, Павел Григорьевич, рад за вас. Понимаю, откуда у ваших успехов ноги растут. А толк будет. Сегодня не 41-й. Техники даем, только умело используйте. Огромное вам спасибо, дорогой…

– Это я вам привез поклон и огромную благодарность от полка за поистине царский подарок. Этот день золотыми буквами вписан в историю полка.

Было видно, что Левину приятны слова Бессонова. После небольшой паузы он сказал:

– Мой подарок – для души, а вы помогаете дело делать. Меня на последней коллегии наркомата в хвост и гриву: «Небоевые потери, низкое качество, на одного «мессера» три «Яка» надо, зря хлеб едим…». Ну, думаю, сейчас потребуют партбилет на стол и выведут под конвоем… Встаю и выкладываю последний довод: «Все зависит, в чьи руки попадает изделие. Один на взлете или посадке разобьет, другой десяток фрицев завалит и ни одной потери. Посмотрите на полк Бессонова!» Показал статистику, для многих неожиданную. Сначала в один голос – не может быть! Потом убедились, успокоились, пошел конструктив. Так что, дорогой Павел Григорьевич, я вам гораздо большим обязан!

Беззвучно с подносом вошла секретарша. Поставила чай, сахар, печенье. Так же тихо удалилась. Бессонов воспользовался паузой:

– Как мои? Не подводят?

– Наоборот! Александра Васильевна не только певунья, но и большая умница и труженица. Летная столовая у меня образцовая. А Иван – звезда на заводе! Два раза выступил на концертах и завоевал сердца всех без исключения. Правда, в последнее время что-то захандрил.

– Даже вы заметили… Уже разобрались. Более того, думаю, у него появился настоящий друг. У пацанов знаете как, сначала надо подраться до крови, потом – дружба на всю жизнь.

– Это правда, – Левин, словно выбирая слова, продолжил: – Пал Григорьевич, у меня просьба – пока вы здесь, поживите в моем гостевом номере. Там две комнаты, кухонька… На 9 метрах в общежитии вам втроем тесновато.

– Спасибо. Кому сейчас легко?

– Согласен, но могу я хоть чем-то отблагодарить вас… князь?

– ???

– Не удивляйтесь. Начальник Особого отдела завода не зря свой хлеб ест. Это моего отношения к вам не меняет. Просто знаю, ценю и горжусь…

– Тронут. Позвольте посоветоваться с женой?

– Безусловно. А сейчас, дорогой Павел Григорьевич, простите, через минуту у меня производственное совещание. Через два дня жду от вас восьмисотые замечания по «тройке».

Два седовласых мужика без лишних слов пожали руки, и каждый пошел делать свое дело. Цели определены, сроки обозначены. Что еще надо? Однако господь имел свои планы, и встреча состоялась гораздо раньше.

* * *

– Спасибо, любимый. Пусть в тесноте, но в общежитии мы – дома. Тем более у нас сегодня гости, – ответила Александра, когда за обедом услышала приглашение Левина.

Бессонов хоть и чувствовал себя в общаге не совсем в своей тарелке, виду не подал. Только спросил:

– Кто?

– Свои, ты их не знаешь.

– Может, купить чего-нибудь к столу?

– Обязательно. Сам не ищи, попроси Птаху, он знает, где и что можно найти в городе, – инструктировала мужа Александра, провожая до двери столовой. Она была потрясающе красива сегодня, но специально напускала строгость. Словом, на работе предпочитала держать марку. Она тут начальник или кто? – Сам лучше отдохни. Сколько сегодня летал?

– Только четыре раза. Я не устал, наоборот, мне в радость, тем более «тройка» действительно хороша!

– Тогда беги в свое гнездо, но к восьми будь дома как штык!

– Слушаю и повинуюсь, моя госпожа! – Бессонов решил подыграть, поклонился, взял руку жены и поднес к губам.

– Тихо ты… Люди кругом… – зарделась Александра и оглянулась по сторонам.

– На глазах у всего полка не стеснялась, а тут вдруг…

– Да иди уж…

Все нравилось Бессонову: и люди вокруг, и дело, которым он занимался, и особенно близость жены с сыном. Если бы не беспокойство о полку. Как они там без него?

* * *

– …«Гамлет», у тебя на хвосте пара «худых»! Только не вверх! Уходи вправо, я сейчас!

– Понял, «Лопата»!

– «Гамлет», не могу стрелять, слишком близко… По команде «три»! Резко влево…

– Готов.

– Раз! Два! Три! – Почти одновременно ударили пушка и пулеметы Лопатина. – Поймал, сука? Не нравится?!

Один «мессер» пошел к земле, второй отвалил. «Лопата» пристроился к «Гамлету».

– Где твой?

– Молчит. Отвалил при первой атаке…

– Я – «Мыло», Резо сбили, когда вы выходили на «лаптежников».

– Открылся?

– Не видел… Наблюдаю четверку «фоккеров» у вас на два часа.

– Я – «Гамлет». Вижу. Атакую!

– Я – «Береза», отставить прикрытие. На подходе пикировщики. Займитесь ими! – это командовал с КП Павлов.

– Я – «Лопата», понял. Почему ПАНы молчат?

– У них основная забита. Работают на запасной.

– «Гамлет», «Мыло»! За мной!

В таких боях приходилось жалеть, что нет глаз на затылке. Увлекшись атакой, «Гамлет» не заметил, как срезали его ведомого. Сейчас, заходя на «калек», нельзя выпускать из виду «фоккеров». А как не упустишь, когда и «юнкерсы» идут плотным строем и, отстреливаясь, создают стену из свинца? Решают не секунды, а мгновения.

«Как же легко все получалось у Беса, – подумал Гамлет. – Где вот он сейчас?»

* * *

А Бес, нагруженный свертками, шел в это время к общежитию. Он предполагал увидеть в своей комнате всего несколько незнакомых человек, но на составленные столы человек на тридцать наткнулся еще в коридоре. Вокруг них сновали женщины, нося с кухни наполненные разной снедью тарелки. Оттуда же выскочила и Александра:

– Спасибо, Паша, что не опоздал. Что это у тебя? Быстро раздевайся и к столу.

Забрала свертки и унесла на кухню. Бессонов зашел в комнату, подхватил на руки Ивана. Тот сразу все и выложил:

– Мама не думала всех… Они сказали: нам приглашения не нужны… Бес нам не чужой… Это они про тебя… Все хотят с тобой, папа, посидеть…

– Предупреждать надо. Я бы не две бутылки, а ящик взял…

Он еще раздевался, когда зашла Шура.

– Паш, извини, сама не ожидала, думала тихо, по-семейному… И надень, пожалуйста, парадный мундир. Не для меня…

Когда вышли в коридор, все стулья, кроме двух по центру уже были заняты. Торжественность момента подчеркивалась отсутствием детей, которых мамаши разогнали по комнатам. На столе: отварная картошка, капуста, соленые огурцы. Равномерно по столу в нескольких тарелках: баранки, нарезанная селедка с луком, консервы, колбаса и сало из того, что удалось добыть Курочкину. Две бутылки коньяка поддержали бутылка «Московской» и бутыль без этикетки с мутноватой жидкостью внутри.

За столом в основном нарядные женщины. Мужиков только двое, Бес – третий. У одного на гимнастерке красовалась медаль «За отвагу» и нашивка за тяжелое ранение. Он встал первый:

– Прошу налить! Товарищи, попрошу внимания! – Шум за столом моментально прекратился. – У нас сегодня дорогой гость… Нет, мы и раньше про него знали, но сегодня он к нам прямо с фронта… Настоящий герой! Что хочу сказать? Павел Григорьевич! Нет… Товарищ гвардии полковник, мы, ваши соседи, очень уважаем вашу супругу и очень рады видеть вас. Давайте поднимем тост за встречу и за знакомство… Я Семенов Петр Засимович, сержант артиллерии, Юго-Западный фронт, списан по ранению, сейчас слесарю в сборочном цеху.

Все встали и потянулись рюмками, фужерами, стаканами к Павлу. Галдеж, толкотня, представления… Выпили, застучали ложками и вилками. Однако эта процедура не мешала дамам бросать восхищенные взгляды на Бессонова. Он неуютно чувствовал себя свадебным генералом, но считал, что это надо Шуре, и был готов терпеть для нее что угодно.

Однако неловкость куда-то улетучилась, когда начали говорить сами женщины. Столько искренности, доброты и надежды было в их словах, что Павел понял – в его лице они приветствуют всех ушедших на фронт мужчин. Они были разного возраста – совсем юные, лет до двадцати, и те, которым далеко за пятьдесят. Все трудились на заводе. Тяжело трудились. Это было видно по их обветренным лицам и по натруженным рукам. Однако ни в одном тосте не было даже намека на жалобу. «Мы все сдюжим, только вы бейте фашистов!» Не были они похожи на замученных большевистским режимом жертв, о которых постоянно плакались в белоэмигрантских кругах. Они искренне верят, что их дело – правое, что партия и Сталин ведут их правильным путем… Бессонов заметил, что он больше даже в мыслях не отделяет себя от них.

Павел встал. Застольный галдеж моментально прекратился.

– Пусть простят меня мужчины, сидящие за столом, мой тост не о них. – Мужики, которым наливали до краев, уже были хороши и возражать не стали. Бес прокашлялся: – Милые дамы, позвольте выразить вам мое искреннее восхищение, уважение и любовь. Мы, мужчины, должны на коленях целовать ваши руки и просить прощения, что взвалили на хрупкие плечи своих женщин такую непосильную ношу. Мы все исправим… Добьем фашистов, вернемся и исправим. За вас, дорогие! За вас, любимые!

Бессонов первый раз выпил до дна. Женщины, все как одна, смотрели на него восхищенными и влажными от слез глазами. Допили, у кого сколько было, и… запели. Вначале тихо с одного края стола, потом песня, набирая силу, охватила все застолье. У второго мужика в руках появилась гармонь, и он начал тихонько подыгрывать.

Когда зазвучала «Иди, любимый, иди, мой родной…», у Павла в горле застыл ком. Не успевала отзвучать одна песня, как кто-то запевал следующую. Из комнат потянулись дети, которым матери потихоньку совали со стола гостинцы.

Павел держал под столом руку жены и переводил свой взгляд с нее на лица других женщин. Давно ему не было так хорошо и покойно.

Вдруг кто-то тронул его за плечо. Бессонов оглянулся и увидел Вовку. С ним стояла молодая женщина в светлом плаще и шелковом платке на плечах. Вид у нее был то ли смущенный, то ли растерянный.

– Здрасте, дядь Паша. Я потолковать… А это моя мамка.

Бессонов поднялся, протянул мальчишке руку.

– Ну, здравствуй, Володя. – Потом повернулся к матери: – Позвольте, помогу…

Однако пришедшая неловко отстранилась и, наклонившись к Александре, что-то прошептала ей на ухо. У Шуры исчезла с лица улыбка, зато появилась нездоровая бледность.

– Что случилось?

– Во дворе «воронок», ищут тебя…

Автоматически рука Беса нырнула к кобуре, и он с облегчением почувствовал теплую рукоятку своего «нагана». В мозгу со скоростью пулеметной очереди проносились мысли, но ни одна не была достаточно правдоподобной, чтобы остаться надолго. Милиция? Он даже в город не выходил… Госбезопасность? Что за срочность? Что такого произошло за последние сутки? Ничего. Военная прокуратура? Убей, не знал за собой греха, чтобы здесь в тылу арестовывать? Заводские? Не может быть, чтобы Левин не сказал прямо… А если абвер? Маскарад? Диверсанты! Здесь пробуют достать? Кажется, тепло… Привычный холодок внизу живота. Организм встал на боевой взвод. За себя он был спокоен, не нравилось – обилие людей вокруг.

– Ну что, Володя, пойдем потолкуем, а вас прошу к столу…

Бессонов показал Александре, чтобы она следовала за ним. Вовка решил не тянуть, а сразу взял быка за рога:

– Дядь Паша, вы моего батю на фронте не встречали?

Пропустил гостя в комнату, где на кровати с книгой сидел Иван. Тот радостно вскочил, подбежал к товарищу. На кровати осталась любимая игрушка сына, модель самолета – подарок Охрименко. Павел быстро заговорил:

– Ты мне потом расскажешь о нем… Хорошо, Вова? – повернулся к жене: – Здесь телефон есть?

– У комендантши…

– Думаю, он не работает. Милиция, а тем более безопасники, не спрашивает адрес подозреваемого у первого встречного. Тебя знают, поэтому пошли кого-нибудь в другое место к телефону. Пусть скажут дежурному: «Диверсанты в общежитии!»

Неожиданно в разговор вступил Вова.

– Я слышал… Можно я? У нас в доме есть телефон…

– Тебе не поверят.

– Поверят, вот увидите! Мне уже семь лет!

Довод мощный, но другого выбора не было.

– Давай, Вова, только пулей. Шура, забирай Ивана к соседке и полчаса носа не показывать. Попроси гостей срочно по комнатам!

– Я с тобой…

– Александра! Милая, у нас нет времени… Прошу тебя, быстро!

Он проводил жену с ребятами, оглядел комнату. Стол и стулья остались в коридоре. Кроме как на кровать, сесть некуда. Сел. Переложил подушку слева направо, осмотрел внимательно револьвер, засунул его под подушку. Затем взял полотенце, положил на колени, взял «наган» в правую руку и аккуратно прикрыл полотенцем. В своем почти новом мундире, с золотыми погонами и Золотой Звездой он выглядел как жених в ожидании невесты у брачного ложа. Улыбнулся этой мысли и успокоился.

В дверь грубо постучали…

* * *

В этом вылете полк потерял двоих. Давлетшин с Лопатиным стояли с поникшими головами. Павлов не находил себе места на КП и с трудом подбирал слова:

– Что я Бате скажу, когда вернется? У двух комэсков, млять, срезали ведомых!

– Крученые суки. В открытую не лезут, но стоит зайти на цель, они сверху тут как тут! – забасил в ответ Лопатин. – Выходит, атакующую пару тоже должен кто-то прикрывать.

– А их кто прикроет? – Павлов что-то чиркал карандашом по бумаге. – Напрашивается сплошная карусель с разбивкой по высотам. Типа хоровода! Дистанция метров триста. И метров сто по высоте.

– Типа этажерки? – спросил Лопатин.

– Для этого полк нужен в воздухе, – продолжал рассуждать штурман полка. – Парой или звеном – все равно что в соседний район вдвоем ходить свои порядки устанавливать. Хорошо, если получится убежать. Минимум полк…

– У фрица с каждым днем все больше одновременно самолетов в воздухе. Сегодня не меньше сорока «юнкерсов» было. В несколько эшелонов заходили. И прикрытие – штук двадцать «худых». Почти три наших полка. А у нас – две неполные эскадрильи. Уследишь тут за всеми! – наконец высказал свое мнение «Гамлет».

– Если полком вылетать, надо знать наверняка, а ПАНы словно воды в рот набрали.

– Немцы знают их частоты и при массовых налетах глушат. Потому и молчат. – Павлов о чем-то задумался. – Да и не в них дело, надо тактику менять. Сколько раз мы вылетали, а они уже отбомбились и на своих аэродромах кофий пьют… Скорей бы Бес возвращался…

* * *

– Войдите, – как можно спокойней отозвался Бессонов.

Вошли трое. Двое встали перед ним посреди комнаты, один остался у двери. Огляделись, внешне ничего примечательного. Спокойные.

– Бессонов Павел Григорьевич? – спросил старший с погонами капитана на милицейской шинели. Кобура на ремне застегнута. Странно…

– Он самый, – Павел не шевельнулся. – С кем имею честь?

– Капитан Дроздов… – тот сделал движение рукой в сторону внутреннего кармана и осекся. Прямо в лоб ему смотрел недобрый глаз «нагана». Невольно одернул руку и с недоумением посмотрел на полковника. – У меня к вам…

– Руки! Я должен видеть ваши руки! – Бессонов не дал договорить. – У всех! Не вижу кисти – стреляю! Это понятно?

– Товарищ полковник, спокойно! Все понятно! Вы нас неправильно поняли… – гости явно не ждали такого приема.

– Сколько вас приехало?

– Четвертый – водитель, он в машине…

– Хорошо. Пусть товарищ от двери отойдет и станет рядом. Теперь медленно справа по одному расстегиваем кобуру, двумя пальцами достаем пистолет и кладем на пол перед собой. Все шаг назад! Прекрасно. Кисти по-прежнему на виду. Слушаю вас, товарищ капитан.

– Начальник приказал доставить…

– Какой начальник и куда доставить?

– Полковник Краско. В райотдел. У начальника день рождения. Там Вишневский и Струбцина, в общем, все заводские военные. Они только начали. Спросили у юбиляра, почему вас нет. Ну Краско и приказал «доставить в лучшем виде». Мы решили официально, под охраной… Извините.

– То, что сейчас сюда по тревоге прилетит караул, – это мелочи, по сравнению с тем, что я мог вас запросто перестрелять.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату с «наганом» наперевес ворвалась Александра. За ее спиной маячил Петр Засимович, что он там сжимал в руке, Бессонов не заметил. Вид у Шуры был настолько многообещающим, что троица невольно попятилась к шкафу.

– Стоп, Шура! Все хорошо. Подойди ко мне. Дай сюда. Откуда оружие?

– Тетя Глаша – вахтер. Им разрешают не сдавать.

– Какой номер у Краско?

– 6—02…

– Шура, позвони, но сначала поздравь с днем рождения. Потом спроси, посылал ли он ко мне капитана Дроздова. Если «да», пусть даст «отбой» тревоге!

Однако не успели. Вовка не подвел – позвонил и дежурному, и в «гнездо», поэтому во главе тревожной смены в комнату уже ввалились два полковых лейтенанта с пистолетами в руках, за ними Курочкин. Он-то первым и заржал, когда увидел обезоруженных знакомых милиционеров. Ну, а уже следом и все остальные. Когда вернулась Шура, хохотало пол-общаги. На Дроздова и компанию было жалко смотреть.

– Беса пришли брать втроем? Ха-ха-ха… Он пять абверовцев за две секунды положил, а они втроем. Ха-ха-ха!

Отдали оружие. Все потянулись на выход. Последним выходил красный как рак Дроздов. Посмотрел на толпу в коридоре и обреченно произнес:

– Все, мужики, хана. Завтра весь завод будет знать…

* * *

Смекалка толкового опера Николая Дроздова не подвела. Уже в 8.15 секретарь Левина вызвала пред светлы очи директора начальника местного райотдела милиции, командира группы испытателей, начальника военной приемки и, естественно, Бессонова.

Он явился последним. Даже не успел поздороваться, как пригласили в кабинет. Там с Соломонычем за приставным столом сидел незнакомый Павлу полковник госбезопасности. Настроение у всех – как перед расстрелом. Хорошо, если без ведерной клизмы с патефонными иголками. За вечерний шухер с забегами вооруженных людей и пьянку на режимном объекте именно такая и полагалась.

– Присаживайтесь, товарищи, – вместо приветствия сказал хозяин кабинета. – У меня десять минут для разбора, потом доклады наверх. Что произошло? Завод гудит, уже два раза из горкома звонили… У меня один вопрос: что это было?

Начало очень не понравилось Струбцине и Краско. Они слишком хорошо знали Левина. Раз без «здрасьте» – жди крови. И скорее всего – их! Один подковырнул, второй повелся!

Всплыла вчерашняя картина: собрались чин, чином в его кабинете, тихо, с подарками. Выпили по первой за именинника. А Вишневский возьми и спроси его:

«Бессонов будет?»

Тот нет чтобы просто ответить, стал объяснять, мол, лично не знаком. Тут Струбцина и ляпнул:

«И знал бы, все равно не пришел. У него и солдатом гонору было немерено, а сейчас и подавно».

«Я бы сказал не «гонору», а чувства собственного достоинства», – поправил Вишневский.

Струбцина хотел возразить, но не успел.

«Это ко мне не пришел бы? – возбудился начальник райотдела, для которого эта рюмка сегодня была явно не первой. – Когда я зову, бегут впереди собственного визга. Нет, тогда под конвоем, – взял трубку телефона. – Дежурный, доставить мне Бессонова из общежития! Под белы руки! Скажи Дроздову, он знает как!»

Оба заерзали на стульях. Как о таком доложишь?

Левин постучал карандашом по столу, демонстративно посмотрел на часы. Пауза затянулась.

Встал Бессонов.

– Позвольте мне?

– Будьте добры, Павел Григорьевич, раз больше некому, – мрачно разрешил директор.

– В ноябре у нас в полку была попытка абвера провести акцию…

– Я вам докладывал, – впервые подал голос незнакомый полковник. Левин кивнул.

– Вот я и подумал, – продолжил Бессонов, – что подобную вылазку они могут осуществить и здесь. Решил проверить, так сказать, боеготовность дежурных служб. Дал вводную про диверсантов. Первыми прибыли оперативники из райотдела. Потом прибежали наши из «гнезда», следом – караул. Через восемь минут сорок секунд последние уже были на месте. Все целы, хоть некоторые слегка обескуражены. Надо стремиться, чтобы успевали за пять…

– Вам не кажется, товарищ полковник, что подобные тренировки надо согласовывать? – спросил оперуполномоченный.

– Виноват… Однако согласования дают утечки, после которых реальная картина искажается. Вы не согласны?

– Все же впредь попрошу: не надо в чужой монастырь со своим уставом…

– Монастырь мне не совсем чужой, но я же сказал – виноват!

Левин встал. Посмотрел на остальную троицу. У всех на лбу было написано немалое удивление. Вот оно, оказывается, что было!

– Вам нечего добавить?

– Никак нет, – вскочил Струбцина. – Все, как товарищ Бессонов…

– Тогда свободны. У меня время доклада. Павел Григорьевич, останьтесь на секунду. – Когда за последним захлопнулась дверь, Соломоныч подошел вплотную: – Вам, князь, я верю на слово. Даже проверять не буду. До свидания.

Сказал, как из горячего ушата обдал. Бес выскочил из кабинета. Его, благородного человека, поймали на лжи! Стыдно, князь… Невинная троица мялась в приемной явно в ожидании его. Хотелось… Ох как много хотелось Павлу сказать, а главное, сделать этим олухам царя небесного. Но пересилил себя и развернулся кругом. Подошел к секретарше:

– Вы, Софья Борисовна, как всегда, бесподобны! Позвольте поцеловать вашу ручку…

– Говорят, вас хотели арестовать…

– Все враки и домыслы. Это была тре-ни-ров-ка, – последнее слово Бессонов разбил на слоги, ни секунды не сомневаясь, что незамедлительно правильная информация потечет куда надо. – Всего хорошего, дорогая Софья Борисовна.

Наконец успокоился и подошел к «трем богатырям». Вишневский, весь из себя виноватый, единственный смотрел в глаза и всем своим видом показывал: «Извини, Бес, такая вот ерунда получилась». Остальные уже бодрились, но готовы были, если надо, землю грызть. За прошедшую ночь их подробно посвятили в способности Беса и в его методы действий в подобных ситуациях. Они походили на команду корабля, мимо которого только что прошла торпеда. Смотрели куда-то под ноги Бессонову.

Тот обратился к ним ровным голосом:

– Господа, нам надо объясниться. Сан Саныч, у нас?

– Может, лучше у меня? Да и ближе, – поднял глаза Краско.

– Добро. Только быстро, – согласился Бессонов.

Не выходя на улицу, по коридорам попали в райотдел, который находился в одном здании с заводоуправлением. Зашли в кабинет, где еще чувствовался запах спиртного, никотина и лука. Хозяин подошел к зарешеченному окну, открыл форточку:

– Прошу, присаживайтесь. Я бы хотел извиниться…

– Проехали, – бесцеремонно перебил его Бессонов. – У меня к вам нет претензий. Но! Я солгал. Соломоныч об этом знает! Поэтому моя ложь должна для остальных стать правдой! В течение 15 минут доводим до своих подчиненных замысел «тренировки» и проводим разбор. Со всей строгостью и ответственностью. Товарищ Струбцина, на вас караул. Задачу слышали – пять минут!

– Понял, есть, – в военпреде прорезалась военная косточка.

– Кстати, спасибо, что устроили мне эту командировку.

Струбцина приосанился:

– Так я, Павел Григорьевич, всегда…

Бессонов не дослушал:

– Вы, товарищ полковник, – это уже начальнику милиции, – поработайте с опергруппой. Арестовывать преступника, не зная точного адреса и с застегнутыми кобурами, – это ни себя, ни его не уважать.

– Разберусь…

– Сан Саныч, сложная задача – Птаха. Он ничего толком не видел, только ржал как конь. Пусть теперь расскажет, как его развели. Так, как он это умеет.

– Сделаю, Пал Григорьевич…

– На мне летчики и общежитие. Вопросы?

Встал Краско:

– Мы даже не познакомились. Меня Петр Захарович зовут. Друзья запросто – Захарыч…

– Меня знаете… – Павел пожал протянутую руку. – Кстати, поздравляю вас с наступившим днем рождения… Сейчас простите, у меня через тридцать минут первый вылет.

* * *

Пока они с Вишневским молча шли к «гнезду», Павел проводил реанимацию собственной совести. Как говаривал его дядя-атаман? Только дурни всегда говорят правду. Казак никогда не знает, кто перед ним. Особенно на войне. Поэтому обман ради дела – вовсе не обман, а военная хитрость. Главное не корысти ради, не для собственной шкуры.

Над его самолетом колдовали лучшие инженеры и механики завода целых пять дней. Сегодня он хотел посмотреть, что получилось. Посмотрел… Восторг Беса после приземления холодным ушатом залил молодой летчик Зубов, тоже севший после облета новой «бэшки».

– У нас двое сбитых. Павлов с утра не мог вас найти…

– Кто?

– Резо и «Дантист».

– Живы?

– «Дантиста» не нашли, а Резо в полку, в медроте. Слегка обгорел и хромает.

– «Клык», собери всех наших, разговор есть.

– К какому времени, товарищ командир?

– Немедленно!

Если раньше за полк было тихое беспокойство, то сейчас заработала такая мощная пружина, что он уже минуты лишней не мог находиться здесь. Ребята воюют без него и самое страшное – гибнут… Не важно, где он лично находится и что делает – его полк несет потери!

– Саша, заправить по пробки. Проверь боекомплект!

– Улетаете, товарищ полковник?

– Да, нянька. Пора и честь знать!

На лицо Косых набежала тень.

– Когда меня к себе в полк заберете?

– Как только восемнадцать, так сразу! Иди-иди, не дуйся…

Бес ускоренным шагом двинулся к «гнезду». Странно, но седовласый мужик и рыжий пацан боялись одного и того же – опоздать на войну. Если Сашке это было простительно, то Бессонов не мог не понимать, что воздушная битва над Кубанью только разгорается.

Прямо перед дверью столкнулся с Александрой.

– Шура, ты что здесь делаешь? Почему раздетая?

– Жду тебя. А раздетая? Так весна, милый… – строго по пунктам ответила жена.

– Случилось что?

– А ты не помнишь?

Бессонов честно напрягся, но ничего в голову не пришло.

– Прости, дорогая…

– Ладно, не мучайся. Я про сбитых ребят знаю и про то, что своих собираешь. Сегодня улетаете?

– Думаю, через два часа…

– Забегите перед дорожкой, накормлю.

Но Бес знал, что из-за такого пустяка она не пришла бы сейчас в «гнездо». Боже, как же она красива!

– Спасибо, родная, заскочим. Но все же ты не сказала, что я забыл?

Шура смутилась. На нее это было не похоже.

– Не знаю, как для тебя, но у меня это было самое важное событие в жизни. Сегодня ровно год, как мы встретились, – она поднялась на цыпочки, обняла и крепко поцеловала Павла. После этого прижалась к его груди и замерла.

«Только год?» – удивился про себя Бессонов, как ребенка гладя жену по голове. Ему казалось, что с Шурой они знаком вечность. Яркая череда событий промелькнула перед глазами. Неужели это все произошло за двенадцать месяцев? Невероятно, но это правда. Да, война, как никто, умеет прессовать время и учит людей ценить самые обыденные и простые вещи. Даже такие, как просто быть вместе.

Павел наклонился и тихо сказал:

– Это был не самый простой год в моей жизни, но определенно – самый счастливый. И все благодаря тебе, любимая, – он нежно поцеловал жену, потом отстранился и посмотрел ей в глаза: – Береги себя и знай: ни пробовать погибнуть, ни прятаться от тебя больше не буду. Обязательно вернусь. Ты трижды спасла меня. А я не привык оставаться в долгу…

Примечания

1

Леонид Осипович Утесов подарил полку два персональных истребителя и назвал их «Веселые ребята».

Content

Владимир Васильевич Осипенко,
Личный враг Геринга

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Примечания