Alchy

ОПГ «Деревня» 2

Глава 1

Как-то ехал я, перед Рождеством… 24 декабря 1796 г.

Ранним утром, часы на церкви не показывали ещё и четырех утра — из Троице-Саткинского завода выехал обоз из трех саней. Спереди и сзади в санях ехали беспечные казаки, ожидая от поездки к уже знакомым деревенским — только хорошее. Ехали к своим недавно поверстаным братьям казакам! Да ещё и на праздник, любый каждой православной душе.

А вот в санях, держащихся посередине сидела троица, настроения рядовых казаков не разделяющая. Николай Корепанов, управляющий заводом (как он сам подозревал — уже бывший управляющий), пономарь из мирян Савва и сотник Пантелей.

Корепанов получил письмо от Ивана Лугинина, что завод продается, деньги на расчет пусть изыскивает сам, а дела следует сдать новым владельцам завода. Выяснив, что одним из новых владельцев оказался староста деревни, которую он хотел приписать к заводу — Николай пал духом. Дело свое он знал хорошо, начинал с самых низов. Одиннадцать лет назад за усердие и тароватость получил вольную из рук самого Лариона Лугинина (ныне покойного), деда нынешних наследничков.

А потом беды пошли одна за другой — трагическая смерть Лариона в 1785 в своем доме в Златоусте от рук грабителей. И сразу вслед за этим стали приходить в упадок дела. Внуки Лариона, по малолетству — заводами управлять не могли, им назначили опекунов: Гусятникова, мужа их тетки и Кречетникова, генерал-губернатора Калужского и Тульского наместничества. Кречетников в дела не вникал, довольствуясь отчислениями. А вот Гусятников, которого за глаза стали звать Крысятниковым — пользовался безалаберностью наследничков по полной. Запустил свои загребущие лапы в казну заводов Златоуста, Сатки, Миасса, Кусы и Арти, выгребая всё подчистую.

В 1793 старший из внуков Иван — вступил в наследство и сделался опекуном двух несовершеннолетних братьев и сестры. Корепанов было обрел надежду, что Крысятникова отодвинули от корыта и Лугинин, как внук своего деда, с деловой хваткой — наведет порядок. Производство требовало реставрации, народ во время управления Крысятникова — уменьшился. Тот, без зазрения совести — переводил из уральских заводов приписных сотнями на свои заводы, но налоги за них продолжали платить из прибыли Лугининских заводов.

Тогда же на Урал приехал средний брат из трех наследничков — Ларион. Названный так в честь деда, он, казалось — перенял от него и деловую хватку и интерес к делам. Сразу же объехал все заводы, неоднократно приезжал в Сатку. Перевел крестьян из купленных в Центральной России имений на уральские предприятия. Затеял ремонт заводов, сплавляся на полубарке с железом от Златоуста до Новой Пристани, всячески вникал в управление.

«Сподобил Господь!» — крестился с облегчением Корепанов. А от старшего, Ивана, служившего в столичной гвардии — только вексели к оплате приходили, за карточные долги. Ларион вексели отсылал обратно и грозился лично приехать в столицу. Начистить рыло старшему брату. А в 1794 году — расшибся насмерть, объезжая дикую лошадь. Злой рок висел над семейством Лугининых! Корепанов, знающий о некоторых сомнительных делишках старого Лариона — считал это карой божьей.

После смерти Лариона всё окончательно покатилось под откос. Иван не только не хотел вникать в нужды производства, но и безжалостно требовал ещё и ещё денег. Доходило до того, что люди в Златоустовском заводе голодали. Приходилось делиться с ними продовольствием, посылая помощь из Саткинского и Миасского завода. Заводское население прозябало в бедности, еле сводя концы с концами, кормясь со скудных участков.

В этом году, с лета — стали приходить тревожные вести. Иван — продувшись в пух и прах, наделав долгов — попытался выправить свое положение продажей заводов. Заводы Лугининские, хоть пришедшие в упадок в следствие пренебрежения владельцем — представляли их себя лакомый кусок. На который коршунами слетелись желающие. От бывшего управителя Златоустовского завода купца Ахматова, отставного майора Хрущева — до немца Кнауфа, гольштейнской кильки. Так уроженца города Киль герцогства Гольштейнского прозвали московские купцы, из веку недолюбливавшие немцев. И было за что…

Перед продажей завода Лугинин вознамерился в последние месяцы владения выжать их них всё, что возможно. Возложив сие на Корепанова, которому деваться было попросту некуда. Теплилась надежда, что новые владельцы оставят его управляющим, но это всё зависело от того, кто приобретет заводы. Если Ахматов, с которым Николай неоднократно имел деловые сношения, когда тот пребывал управляющим Златоустовского завода — то надежды были обоснованны. Коли отставной майор Хрущев — вилами по воде писано. В случае продажи завода Кнауфу — можно было сразу паковать нехитрый скарб, за годы работы Корепанов ни денег не накопил, ни хозяйством не обзавелся. И ещё Лугинин, не обращая внимания на слезные прошения Николая, с просьбой составить ему рекомендательное письмо для дальнейшего трудоустройства — лишь требовал денег.

Завернувшись в длинный, санный тулуп, как в кокон, запахнув полы — Корепанов с тоской вспоминал, как он познакомился с нынешним владельцем. Как он принял его за недалекого деревенского старосту и оскорблял в присутствии поверенного в делах купца Губинина и не ждал от предстоящего Рождества ничего хорошего. Битым бы с этого праздника не уехать — и то хорошо.

Невесел был и сотник Пантелей. Присланное письмо от атамана повелевало ему отныне быть в ведение нового сотника — Сергея. Столь быстрая карьера Сергея подразумевала покровительство и протекцию в верхах. А само письмо оставило в недоумение, коли сотником отныне Сергей, куда ему? В отставку? Десятником? Сам Сергей, его ухватистость и решительность Пантелею понравились. Перед ним, как перед сотником — держался без подобострастия, но с уважением. И вел себя как верный боевой товарищ, разумеющий службу и субординацию.

Думать о том, что Сергей подсидел его — было неприятно и сотник гнал от себя эти мысли. Но, битый жизнью и наученный опытом — ничего не исключал. На душе было неспокойно. Один из купцов, прознав, что они едут в деревню — всучил купцу заказанный деревенскими и привезенным ему намедни кофе в зернах, четыре пуда. С наказом привезти от них оплату. Сотник, и сам любивший кофе, однако пивший нечасто — приобрел у купца мельницу ручную, решив, что будет рождественский подарок новому сотнику. «Будь что будет» — решил Пантелей.

А пономарь Савва просто и незатейливо наслаждался тем, что вырвался из завода, хоть на Рождество. Казалось бы — живи и радуйся, батюшка приблизил к себе, и хоть не осыпал милостью, но всячески содействовал в продвижении в церковной иерархии и намекал, что то ли ещё будет. Только вот причиной этой приязни батюшки была симпатия его старшей дочери к несчастному сироте Савве. Поповна, засидевшаяся в девках — была страшна как первородный грех. С рябым после оспы лицом, на котором словно черти горох колотили. С крупными лошадиными и пожелтевшими зубами, траченными черной гнилью. От дорогого китайского чая и сахара, не переводившихся в поповском доме. Вдобавок, поповна хоть и была ростом с пономаря, но при этом в три раза шире.

Так что когда она зажимала несчастного Савву на конюшне — у него не было шансов. Бился аки птичка божия из клетки, но всё было тщетно. С обреченностью понимал Савва, что добром это не кончится, оженят его, как пить дать. И согласия не спросят. Подумывал уже в монастырь убежать даже. Но хитрый поп, предвидя такое развитие событий — не спускал глаз с Саввы и всем дворовым людям то же самое наказал. А Савва готов был не только в монахи постричься, а и в далекие земли податься, к язычникам, кои погрязли во грехе. Слова божьего не ведают и пропитание для живота своего добывают тем, что умерщвляют своих соплеменников, тем и питаются. Такие истории он слышал от инженеров, с которым часто общался, те ему даже книги читать давали, страсть как завлекательные, не то что церковная литература. Даже такие страсти пугали меньше, чем предстоящая свадьба с поповной.

Напутствуя Савву, поп лиловел глазом (как говорили злые языки — подбитым Пантелеем, за поносные речи в адрес недавно поверстанных казаков и их деревни) и стращал: «Немцы те закона божьего не ведают и хоть выдают себя за православных, но к церкви пренебрежение имеют. Ни на службы не ходят, кады приезжают, ни на исповедь, ни к причастию». — Страдальчески приложил ладонь к глазу: «Однако обличать их негоже, бо хитрые люди и заступников имеют, исподволь, отрок, вызнай о них. К исповеди призывай, авось да найдутся среди этих заблудших душ ревностные прихожане. Пусть поведают, что за люди, чем живут и почто церковью пренебрегают. Едь с миром и богом, сын мой! А я казакам накажу, чтоб присмотрели за тобой. Дабы не умыкнули тебя башкиры, ни козни тебе никто не строил!» «Обложили, не вырваться!» — понял Савва и приложился к руке батюшки…

А в деревне тоже готовились к предстоящему празднику, раз уж попали сюда — надо вести себя соответственно, не выделяясь. А праздникам наши всегда рады. Ещё и новый год отметят! А вот в семье Егора с Ксюхой — были нелады и контры, причиной разлада стал подросший и начавший матереть Гугл. Мышей ловивший исправно, в меру проказничавший, но главное — любимый хозяевами. Нет, Гугл ничего не натворил, это Анисим, недавно заходил в гости, кивнув на кота — заметил: «Гугла то вашего привить надо, от чумки. И как можно скорей, здоровый лось вымахал. А то мрут по деревне кошки не привитые. Справные хозяева то давно мне своих приносили, там дело секундное, подержать только, чтоб не вырывался. А так — дело ваше, другого потом возьмёте, этот то подохнет».

Брать другого категорически не хотели оба, Гугл то уже членом семьи стал. Решили однозначно — нести к Анисиму и прививать. А вот кто понесет, тут и случился конфликт. Никто не хотел быть мучителем кота, хоть и из благих побуждений. Гугл то умница, запомнит, кто его на экзекуцию носил. Поэтому дулись с утра друг на друга, как мышь на крупу. Никто не хотел уступать.

— Я же беременная так-то, имей совесть! — Ксюша зашла с козырей.

— В каком месте то? Там не видно ничего! Двух месяцев нет! Ксюша, мне работать надо, у меня и так всё из рук валится, ещё ты тут выкаблучиваешься!

Судьба Гугла висела на волоске и грозила оборваться в любой момент, ну, когда заразится. Спасла котика и отношения Маня, зайдя в гости. «А вы не оборзели ли, любимые родственники?» — Справедливо возмутилась она в ответ на просьбу отнести кота к Анисиму: «Гугл лапочка, конечно, но это ведь ваш кот, вы его и несите!»

Ксюша коварно попыталась склонить Маню на свою сторону беременностью и даже дала потрогать живот, как там малыш пинается. Маня деловито общупала то, что Ксюха выдавала за живот и даже ухо прислонила, послушать: «Придуряешься ты тетка! Никто там не пинается! У тебя там эмбрион только-только плодом стал! Он на человека то ещё не похож совсем. Нас учили!»

Ксюха чуть не пустила слезу. Пообещала, что как только родит — сразу доверит Мане водиться с младшей двоюродной сестренкой. Или даже с братом! А ей сейчас — ну ни как нельзя волноваться, чего дядька её, Манин, скотина бесчувственная — совсем не понимает! У Мани сработала женская солидарность и они уже вдвоем насели на Егора. Пришлось ему пообещать Мане всё, что она попросит. «Всё-всё что попрошу?!» — недоверчиво спросила она с такой интонацией, что Егор стал подозревать. Что он только что в чем-то просчитался, только вот в чем? Однако пообещал, что да — всё-всё и в любое время.

Маня деловито собралась, упрятала за пазуху размякшего и мурлычащего кота и убежала. Ну и как-то так вышло, что супруги спонтанно помирились, едва успели до возвращения Мани. «Вы чо такие довольные?» — Заподозрила вернувшаяся с привитым котом Маня: «Бухаете что-ли с утра? Ты же беременная!» Ксюша успокоила её, что нет, не пьют, помирились просто. «Паанятно», — протянула та: «вы бы этого вначале родили, потом других делали! Забирайте свое животное. Он там и меня и деда исцарапал!»

Гугл между тем — вцепился в Маню всеми четырьмя лапами и возвращаться к хозяевам не хотел. Та его еле отодрала от кофты. Очутившись на полу, кот принялся яростно мяргать и обличать предателей, безошибочно определив виновников своего сегодняшнего унижения. На все кис-кис со стороны любящих хозяев отвечал таким мявом, что становилось понятно — интеллект Гугла они недооценили. Попытку задобрить его куском рыбы — принял, но сделав одолжение. И в процессе поедания — напоминал, что все они экстремисты! Один он в белой шубке стоит красивый!

А в центре, прямо в медицинском комплексе — чуть не разодрались обычно дружные Борис с Расулом. Митеньку не поделили! Нет, тут слава богу — без всякого экстремизма обошлось. Исключительно из-за дела. Расул, днем уматывающийся в гараже — вечерами корпел над проектом переделки Саткинского завода (решили не распыляться и все силы бросить вначале на его строительство, с нуля, убрав то, что давно следовало снести), хотя бы по технологии девятнадцатого века, что было осуществимо. Трудозатратно, но зато в случае реализации — сулило выгоду, то что сейчас существовало под видом металлургии — было курам на смех.

Такая же ситуация была и у Бори, только у него болела голова о обустройстве кирпичного завода, производства огнеупоров из магнезита и ещё, одна из первейших задач — углевыжигательные печи. Причем не такие, как они сляпали возле гаража, тяп-ляп — лишь бы уголь был. А хотя бы с дожигом продуктов пиролиза. Егор, правда, громко требовал эти самые продукты пиролиза для себя, но предоставить схему печи — как эти продукты получить — не мог. А на нет и суда нет.

Гениальная мысль привлечь к этой работе Митеньку — возникла может и не одновременно у обоих, но вот пришли они к нему, хоть и разными путями — вместе. И сходу стали звать его каждый к себе, на сегодняшний праздник. Митя стоял как буриданов осел, к обоим он испытывал пиетет, ещё совсем недавно он так стремился попасть хоть в гараж, хоть на пилораму, где всё было безумно интересно. Но его не пускали. Потом он стал заниматься с детьми, что отнимало очень много времени и сил, и вот, на тебе — его зовут в гости! Эти самые инженеры из будущего!

— Друзья! Давайте не будем ссориться! — Предложил Митенька. — Давайте встретим Рождество все вместе!

Посопев и посверлив друг друга глазами — мужики сдались и признали резонность Митиного предложения. Дело то одно делают! И Председатель говорил, чтоб не собачились! И успокоившись, стали договариваться, как и в каком формате будут встречать рождество все вместе. Расул звал к себе, Боря упирался, что у него и дом побольше и у зятя он самого лучшего самогона возьмет. Кое как определились и с повышенных тонов разговор перешел на согласование деталей. И тут пришла Ксения.

Недовольно зыркнула на мужиков и бесцеремонно увлекла под локоть Митеньку подальше от них. И голосом Лисы Патрикеевны стала охмурять: «Дмитрий! Имею честь с моим супругом Егором, пригласить вас с супругой Ольгой отпраздновать Рождество вместе с нами, в дружеском кругу!» Митенька про Егора много чего слышал, а к химии — испытывал благоговение, справедливо считая, что за этой наукой будущее. Только Егор к нему относился крайне неприветливо, в ответ на вопросы — что-то бурчал и норовил оборвать разговор.

— Это же прекрасно! — Воскликнул он. — Меня только что звали отметить Рождество Расул с Борисом и чуть не поругались! Но я предложил встретить этот праздник всем вместе, почему бы и вам к нам не присоединиться? Уверен, ни Борис, не Расул возражать не станут!

Те, стоявшие неподалеку и с напряжением прислушивающиеся к тому, к чему Ксюха склоняет их гостя — с радостью закивали: «Нет-нет, не возражаем!»

Ксюша опять схватила Митеньку за локоть и увлекла за пределы видимости и слышимости — в сейчас пустующий учебный класс: «Митенька», — вкрадчиво начала она: «ты Маню знаешь!?» Тот поежился непроизвольно, её он знал. Очень хорошо. Маня свою легкую руку в инъекциях, до того как она стала легкой — набивала на его многострадальных ягодицах. Поэтому с обреченностью в глазах кивнул. «Так вот Маня — наша с Егором любимая племянница и она очень расстроится, если ты не придешь к нам в гости!»

Митенька в панике вырвался и извиняясь — прокричал на ходу: «Мне надо срочно к Михаилу Павловичу!»

Глава 2

24 декабря 1796 г.

В Айлинско-Мордовском поселении был аншлаг — в казармах сторожевого поста пономарь Савва окормлял паству в канун Рождества. А Корепанов с Пантелеем в это время сидели у Ефима Мехоношина, в гостевой избе почтовой станции. Ждали, пока пономарь закончит и ехать дальше, в деревню. Зашел десятник казаков Вахромей, брат Ефим ему сунул несколько пакетов с корреспонденцией: «Губину отвези, отродясь столько почты не было».

Десятник подсел к заводским: «Чо вы как на похоронах сидите? Праздник же!» Корепанов только тоскливо вздохнул и уткнулся в кружку с чаем. Пантелей, невесело: «Чому радоваться, есаул, я ить теперь и не сотник, так — не пойми кто…» Вахромей приблизил лицо к Пантелею: «Серёга то тебя дюже уважает, сотник. Сам посуди, у тебя сабля булатная есть?» Пантелей рассыпался дробным смешком: «Насмешил, Вахромей, булатная сабля!» — и тут же мечтательно прищурился: «А ведь была у меня такая! Давно, ты ишшо пешком под стол ходил. Под Троицком набег киргизов отбивали, снял с бия саблю. Булатную!» Тут же, погрустнев: «Не по чину оказалась, атаману подарил…»

«А у меня две таких сабли в санях лежат! Серёгины умельцы спроворили, нам отдали — ножны к ним выделать!» — Не удержавшись, похвалился Вахромей, желая приободрить приунывшего сотника: «Одну саблю мне в подарок, а вторую, сказывали — тебе, Пантелей! Только это, как они говорят — сприз, я тебе ничо не говорил! На Рождество отдарятся!»

— А ить пиздишь ты, есаул!? — Вскинулся сотник.

— Пошли на двор! — Загорячился тот. — Покажу! И ты Николай, айда с нами, посмотришь. Такой булат, сказывали — на Саткинском заводе выделывать станут, со следующей осени! Завод по новой отстроят и начнут.

Из саней Вахромей вытащил две шашки, которые тут же пошли по рукам. «Дюже лепо!» — Восхитился Пантелей: «Строй иной, сама короче, изгиб меньше, а ведь булат! Нутка, посмотри Николай, хорош булат?» Корепанов взял в руки непривычного вида саблю и затаив дыхание — вгляделся в узорчатый рисунок клинка. Сомнений не было, это был он, булат! Всплыли слова есаула, которые он поначалу пропустил мимо ушей, о постройке нового завода на месте старого и о выделки там булата: «Повинюсь! Пусть хоть мастером оставят! Чай, всю жизнь при заводе, авось пригожусь!»

— Шашкой они сию саблю прозвали, — между тем продолжал просвещать есаул, — Ухватиста, рубить и колоть годно. И ножны особые, по их указке делали: дерево кожей обтянуто. А что без каменьев и узоречья, так Серёга сказал: «Боевым казакам и оружие для воев, не на парадах красоваться!»

Выезжая из Айлино-Мордовского, и управляющий, и сотник — с удивлением воззрились на отправившихся вместе с ними крестьян, по праздничному разодетыми. Заметив их недоумение, Вахромей пояснил: «Так все дети поселковые там учатся с осени, сегодня спектаклю ставить будут, вот и позвали родителей. И на Рождество, и на детей полюбоваться!» «Как Ларион Иванович, покойничек, тот тоже радел о работниках, и гошпиталь в Златоусте для работных обустроил, и школу трехклассную для детей» — повеселел Николай, твердо уверившись, что надо каяться, чтоб оставили в заводе: «Да хоть приказчиком!»

В дороге Корепанов всё выпытывал у есаула, что за люди эти немцы, как старосту зовут по имени-отчеству: «Нешто, сунет в рыло пару раз, за обиду причиненную, с меня не убудет!» Есаул, не чинясь — важно рассказывал, что то не немцы, просто гутарят чудно. А Захар Михайлович — мировой мужик, хоть и староста. «Жинка у меня, с Викуловской Степанидой — с их барыней дружат, по торговой части наиглавнейшей, с Галкой!» — бахвалился Вахромей: «Оне все словно баре по обхожденью, но к людям с пониманием и обхождением. Хотя и лаяться горазды борзо!»

— А вертепа у них не будет? — Спросил Пантелей. — Я в Оренбурге видел на рождество. Это ящик такой, в ем куклы ходют, картины показывают, как волхвы к младенцу Иисусу в ясли с дарами пришли, дюже занимательно!

— У них, Пантелей, — еле сдерживал усмешку Вахромей, — енти вертепы на пол-стены и люди там как живые. И не токмо люди, твари разные тако же! Не дай боже, приснится потом этакое!

Егор подошел к крыльцу учебного корпуса медцентра, поздоровался с курящим Олегом, с ухмылкой прислушивающимся к доносящимся из помещения вскрикам и шуму, и тоже набил трубку. Спросил огонька, раскурил и посетовал:

— Хоть курить бросай, воротит от этой трубки. Быстрей бы с бумагой решить. Как же я по сигаретам скучаю! Да хоть самокрутку из газеты, и то лучше трубки этой!

— Ты же брал этого, Аллена Карра, в библиотеке нашли которого, «Легкий способ бросить курить», неделю держал, не прочитал разве?

— Прочитал, — уныло ответил Егор, — дякую тоби боже, что мы не нашли «Легкий способ бросить пить». Эта падла так убедительно и доходчиво о вреде курения расписал, что я проникся и всё осознал. Только курить так и не получилось бросить. А от расстройства — стал в полтора раза больше дымить…

— Пхапхапха, — закашлялся Олег, — пожалуй, я её читать не буду, пхапхапха!

— А чо там за разборки в маленьком Токио? — Егор тоже обратил внимание на шум.

— Там комедь! — В голос заржал эндокринолог-стоматолог. — Твоя пришла Митеньку отбивать у Расула с Борей, к тебе в рабство. Тот позорно сбежал жаловаться Губину. Михайло Палыч, открывший для себя волшебный мир косынки и сапёра — вылетел из палаты и начал на всех орать, чтоб работать не мешали. Тут председатель подошел, разобрался из-за чего весь сыр бор и тоже орать начал. Договорились, что рождество все вместе справлять будем, здесь. Ещё гости приедут, твоя опять же с детьми спектакль небольшой подготовила, на рождественскую тему. Так что вечером на площади представление. И попика привезут с завода.

— А чо орут то тогда всё ещё? — Удивился Егор.

— Так Ксения Борисовна твоя, как узнала что Митенька теперь производством заниматься будет — рассвирепела. Кидаться стала, что не отдаст его, кто детей учить будет? Захар с Губиным в палате спрятались, а Митенька оттуда и не выходил. Так что Ксюха твоя щас с отцом и Расулом лается. Ну как лается, они от неё по классам бегают, она за ними. Иди ка ты домой лучше, брат!

Егор выколотил трубку и отправился к Анисиму. Ксюшу пусть отец утихомиривает. Соваться под горячую руку жены, когда она в гневе — ищите дураков! Дед визиту обрадовался: «Здорова ссыкло! Чо сам кота не принес? И Ксюха у тебя — не маленькая кобыла. Робитенка затиранили, ваш Гугл нас с ней чуть в кровь не изодрал!» Егор, видя такой неласковый прием, хотел уже откланяться, но Анисим не отпустил:

— Пойдем чай пить, раз приперся, куда побежал!? Тока ружжо почистишь и сразу чай пить.

— Твое ружье ведь, сам и чисти! — попытался отбояриться.

— Твоё! — Торжественно провозгласил дед. — Вот как помру, тебе и достанется! А как ты с ним управляться будешь? То-то и оно, СВТ — машинка капризная и нежная. Уход любит. Так что садись, будешь учиться!

— Зачем зря то чистить, она у тебя и так блестит!? — Не так совсем Егор представлял чаепитие.

— Чой это зря? Четыре раза сегодня пулял с утра, двух косуль пристрелил и зайца. Зайца, правда — собакам отдать пришлось, больно у него вид неприглядный после пули. Прямо в деревне почти, повадились сено тюкованное подъедать! Ничего не боятся, наглые, как ваша Маня!

Егор вздохнул, закатал рукава и принялся чистить оружие, под нескончаемый монолог деда. Стараясь не спорить, чтоб ещё чего не придумал, помимо чистки винтовки…

Под вечер народ потянулся в центр, там на площади установили и украсили елку. «Хрен его знает, как здесь Рождество отмечают», — поскреб тогда в затылке Председатель: «поставим елку, оно и привычно, и на новый год останется. Ребятне горку зальём. Создадим привычную праздничную атмосферу! Несколько гирлянд по домам соберем — местные точно такому подивятся».

Учебный корпус, убрав лишнее — подготовили для праздника. Народу зайти согреться, там же столы составили, окруженные лавками — выпить-закусить в тепле. Руководство и особо приближенные дислоцировались отдельно, у врачей в более комфортных условиях. Как решили ещё в самом начале: «Хватит в демократию играть, уже наигрались — весь мир в труху!»

Двух косуль, добытых утром Анисимом — выделили в общий котел на праздник, женщины с утра хлопотали за готовкой. Овощей принесли их овощехранилища, народ нес из дома, кто чем богат. Гостей готовились встретить по царски. Помимо поселковых, ожидавшихся ближе к вечеру — уже прибыла большая делегация из Верхних Тыгов, и родители приехали детей проведать, и Азат с Иргизом. Захар наказал гостей кормить от пуза, под присмотр дружинников и их ответственность выделил спиртное: «Если кто нажрется до выступления детей и начнет исполнять — на исправительные работы отправим! Не испортите праздник!»

Ксюша собрала детей, занятых в сценках — в одном из классов и проводила последний прогон, репетирую предстоящее выступление. Стемнело, на елке мигали разномастные гирлянды, рядом под плотину пруда — тянулась залитая горка, с которой раздавался гомон довольной детворы. Народ бродил по площади, периодически заходя перекусить — все там физически не помещались, поэтому скооперировались и из ближайших домов принесли и расставили несколько столов. Ждали только запаздывающих.

Предпраздничную атмосферу оживляла музыка из вынесенных на улицу пары колонок, вперемешку лились эстрадные хиты разных лет и солянка из того, что нашлось. Приехавших поселковых и заводских приветствовала бессмертная, классика, Егор специально подгадал:

Как-то ехал я пеpед Рождеством.

Погонял коня гyжевым хлыстом.

Hа моём пyти тёмный лес стоит:

Кто-то в том лесy воет и кpичит.

Ехал к милой в лёд, за пятнадцать вёpст.

А вокpyг метёт, только видно хвост

Моего коня масти воpоной.

Жди, любимая, свижyсь я с тобой.

Ю. Хой

Втянувшийся на площадь народ в обозе все то время, пока звучала песня — не спешил вылазить из саней. Тут тебе и елка, с мигающими гирляндами, и яркое освещение от лампочек развешанных. Даже казаки и Викуловские возчики, знакомые со многими придумками и технологиями — впечатлились. «Скажите этому отморозку, чтоб музыку вырубал нахрен!» — Распорядился Председатель. Пока добрались до ухмыляющегося Егора, засевшего в учебном центре — песня кончилась. «Ладно-ладно, выключаю!» — Примирительно поднял руки: «Понравилось же!»

Музыка стихла, приехавшие полезли из саней, освободившиеся сани и лошадей повели на конюшню, обиходить и пристроить. Дети подбегали к родителям и вели их знакомить с деревней, тех, кто ещё здесь не был. Серёга обнялся с сотником, за руку поздоровался с казаками и повел Пантелея к врачам — переговорить подальше от любопытных глаз и ушей.

— Получил я предписание от атамана, Сергей, — пытливо поглядывая на участкового начал сотник, — Ты теперь сотник, получается? Про себя не уразумел, куда мне теперь?

— Сотник не сотник, Пантелей… Ты присаживайся, выпей, перекуси с дороги, не к чужим приехал, — Серёга усадил того за стол, налил, обвел рукой стол, предлагая угощаться всем, что приглянется, — У меня сейчас голова болеть будет за несколько заводов сразу. А ты, как был сотником в Сатке, так и останешься. Рано тебе на покой. А вот работы у тебя прибавится, ты уж извини. Или устал?

— Да я ишшо любого из вас обскачу, да хоть и тебя! — Пантелей выпил, крякнул и разгладил усы. — Вы хоть парни лихие, и оружие у вас знатное, а вот к лошадкам не свойственны, сразу видно!

— Оружием, сотник, я тебя сегодня порадую, — пряча улыбку перебил сотника. — а к весне и всех твоих казаков. А с тебя — набрать подростков бойких в поселке и выучивать на казаков. На довольствие и кошт выделим не скупясь. А казаков что детей учить возьмутся — в первую очередь оружием обеспечим и доплачивать станем. Вот ты сотник, а сколько у тебя из той сотни в наличие?

— Шестьдесят четыре казака, считая болящих, — опечалился Пантелей, — троих в Златоуст в гошпиталь свезли с месяц назад, да из этих казаков — десяток Вахромея. Его, я так чую — под свою руку возьмешь? У меня считай — увечная сотня останется, половина…

— Да, Вахромея заберу, не обессудь. Набирай подростков, учи, гоняй их в хвост и гриву, но чтоб у тебя была полноценная сотня через год, а то и полторы. Окружного не беспокой по пропитанию и припасу, со всеми чаяниями — к нам, обеспечим, нужды ни в чем знать не будете! По рукам, сотник?!

— По рукам, атаман! — Протянул руку Пантелей. — Вот вы вроде и немцы по обхождению, а старый ряд вам ведом, завсегда с Рождества по Масленицу договора заключают!

— Пошли к людям, Пантелей, вы и попа привезли? Надо чтоб он быстрому освятил и благословил, народ уже мается в ожидание праздника. Ещё и дети выступать будут.

Корепанов, склонив покаянно голову и сняв шапку— подошел к Председателю:

— Простите, Захар Михалыч! — Начал он, теребя шапку в руках. — Не со зла то и по незнанию! Всю жизнь при заводе, из крепостных своим умом доходил! Не увольняйте с завода, в приказчики переведите или мастером к печи, хочу булат варить!

— Бог простит, Николай. А я зла не держу, про тебя говорят, что управляющий справный?

— Пятнадцать лет как в заводе управляю! При Ларионе Ивановиче начал, потом при опекунах работал. От окончательного запустения уберечь завод чаял!

— Останешься после праздников, обговорим всё подробней. В приказчики или мастера тебя не стоит переводить, продолжишь управляющим служить. Только работать будем по новому, завод перестроим, ну да ладно, потом обскажу. Веселись, Коля, празднуй, с Рождеством! Да приведи батюшку, что это он у вас в сани вцепился и стоит озирается?

— То не батюшка, Захар Михайлович, то пономарь!

— А какая разница? Веди, пусть проповедь прочитает, только недолго и начнем!

«Точно немцы!» — Уверился Корепанов: «Да и какая к ляду разница!» Он остается при заводе, новые хозяева собираются делать то, о чем ему всю жизнь мечталось — чего ещё желать. Сбегал до саней, растормошил остолбеневшего Савву и привел к Председателю. К тому времени и Пантелей с Серёгой вернулись. Захар принялся втолковывать дичившемуся Савве, что от него требуется. Тот отнекивался, мол невместно ему, не рукоположен. И всенощную отстоять надо.

— Выйди, блядь, к людям, осени крёстным знамением и благослови! — Рявкнул на него Председатель и обратился к Пантелею, — Вы что за чучело привезли, что он вообще может?

— Всё может! — По военному четко ответил Пантелей и заехал по ребрам Савве. — Делай что велено, олух царя небесного! Благослови прихожан, а не то тебя прямо сейчас обратно с казаками к поповне велю свезти!

Правильно мотивированный пономарь вышел на площадь. Люди, после окриков и увещеваний дружинников притихли и уставились на Савву. Тот, ежеминутно оглядываясь на начальство — благословил собравшихся, что-то складно приплел из писания и троекратно перекрестив толпу, счел свой долг выполненым.

— А он у вас грамотный? — С интересом спросил Захар. Которому Ксения сегодня весь мозг выела с Митенькой.

— Читает, пишет. И книги у заводских инженеров берет, в конторе одно время писарям помогал. — Сдал с потрохами Савву Корепанов.

— Нам бы попика вроде этого, — доверительно сказал Михалыч, обращаясь к управляющему с сотником, — чтоб детишек учил. И верующим радость. И нам спокойней!

— А оставляйте, — согласился Пантелей, — он одно сирота, мыкается у попа нашего. А тот его за свою поповну прочит. Предложите остаться, да кормить будете — он с радостью останется. Больно уж неприглядна старшая у попа, — всхохотнул сотник и показал сжатый кулак, — а поп у меня вот где!

— Вот и договорились! — Повеселел Захар. — пусть Ксения Борисовна детей выводит, порадует народ! Надеюсь, ничего не отчебучит, не дошли руки посмотреть. Что они там придумали…

Дети, к счастью — под руководством Ксюши ничего не отчебучили, народ умилялся и подхватив у деревенских — хлопал. Не жалея ладоши. Затем собравшихся накормили. Напоили и началось взаимное культурное обогащение, не без проявления молодецкой удали. Далеко за полночь народ разошелся по домам, разобрав гостей. Можно было сказать с полной уверенностью, что праздник удался.

Улучив момент, Захар обрисовал Ксении с Егором свои планы на служителя культа. Прямым текстом сказав Егору: «Давай, действуй! У тебя большой опыт, и с Иргизом общий язык нашел, и с Азатом. Сагитируй попика, он к тому же и не попик пока, так — полупопик. Но мы из него воспитаем своего попа! И к нам меньше вопросов будет!» «Да чо я то опять!? У меня и химия вон стоит, и вообще — не знаю, за что взяться!» — стал отбрехиваться Егор.

Ксюша толкнула его в бок: «С химией тебе Митенька поможет! Не беспокойтесь, Захар Михайлович — договорится! Есть у него методы! Меня же уговорил как-то, с тобой жить, так что и с попиком справишься!»

Глава 3

26 декабря 1796 г.

Вчера деревню спешно покинул Губин, перед Рождеством получивший кипу корреспонденции — провожали всей деревней. Михаил Павлович так растрогался, что пустил слезу. Больше всего ему было жаль оставлять ноутбук, в котором он, с помощью потомков — неплохо разобрался. И секретарю Матвею азы пользования преподал. Особый восторг у обоих вызвал текстовый редактор. Пока им 1С не показали. Радость несколько смазывало отсутствие старо-славянской раскладки.

Концепцию интернета поняли и приняли с восторгом, сожалея вместе с потомками о его безвременной кончине. Затем Губин сам, своим пытливым умом — нашел коллекцию стандартных мини игр. С упоением раскладывал пасьянсы, попросил Свету объяснить правила игры в сапера. После чего отлучил Матвея от девайса, пока бодрствовал, ноутбук стал работать круглосуточно. А секретарь и купец на глазах превращались в упырей, пораженных компьютерной зависимостью — врачи забили тревогу.

Пришел Егор, провел сеанс экзорцизма — удалил все игры, под горестные вздохи Светы. Подмигнув, шепнул купцу: «Я вас, Михаил Павлович — на стратегии подсажу, как бдительность потеряют!» Губин неоднократно пытался выторговать ноутбук в личное пользование, увезти с собой, но тут Захар был непреклонен. Ноутбуком ещё можно было пожертвовать, но отдавать к нему генератор — давила жаба, пришлось купцу довольствоваться калькулятором на солнечных батарейках.

— Михаил Павлович! — Увещевал его Председатель. — Вы с собой на бумаге столько и такой информации везёте, что не только сами рискуете, но и нас под монастырь подведёте! Давайте без ноутбука! Я так подозреваю, что вы в скором времени опять нас посетите, прибор будет вас ждать в целости и сохранности!

— Знамо приеду, — бурчал доселе не собиравшийся раньше осени Губин, — мыслю сам детей привезти. И вас без присмотра оставлять боязно. Вы же как младоумни иной раз!

— Так Матвея же нам оставили? — Удивился Захар. — Признаю, его компетенция и умения вести дела впечатляют.

— Да, тот ещё облуд, — с гордостью за секретаря, — утече от сыска, за мои дела пострадал! Поживет здесь, пока пыль уляжется, а там выхлопочу ему прощение. Я верных людей не бросаю, Захар Михалыч! А?!

— Нет, Михайло Палыч, ноутбук я вам не дам!

Деревенские, провожая купца — тоже дали волю чувствам. Купец за время своего недолгого пребывания, казалось — подобрал ключик к каждому. Или человеком был таким харизматичным. Ну а три завода, из которых Троице-Саткинский уже имел статус города, купленные купцом и отданные под управление потомкам (пусть и с паем в тридцать процентов) — это так, мелочь. Главное — человек хороший!

Галка шмыгала носом, обняла на прощание купца, что-то шепнув на ухо. «Спасибо, Галия! Жди вестей! И обоз с товарами столичными!» — Прогудел Губин. Мужики прощались сдержанней, положение обязывает! Маня была строга и лаконична: «Берегите себя, дедушка! И обязательно пейте эти настойки, на струе бобра и золотом корне! Это природные адаптогены!»

Это всё было вчера, а сегодня готовились к завтрашнему багрению на реке. Наслушавшись казаков — все хотели принять участие в этом мероприятие. Из казаков, естественно. Захар Михайлович, пользуясь свои служебным положением, как староста деревни и новый владелец заводов — тоже вознамерился ехать. Серёга потихоньку начинал звереть от наплыва желающих: «А деревню на кого оставим?» — орал он на дружинников, назначенных дежурить на завтра. Пришедших, сдуру — просится на рыбалку, вместе со всеми: «Стояла деревня с осени, что с ней завтра случится?!»

— Поедет одиннадцать человек! — Вынес вердикт участковый. — Остальные дома сидят! Расула, Борю и Егора это тоже касается, у них стройка века и индустриализация на носу, а они на рыбалку намылились!

— Ну, я тогда наверное пойду… — разочарованно махнул рукой зашедший вместе с казаками Айрат.

— Подожди, Айрат, ты как раз и останься, остальные свободны!

Казаки, с недовольными минами, стали протискиваться через выход в сени, благоразумно не споря. Айрат встал столбом, набычась:

— Лекции о морали читать будешь?!

— Какие лекции, ты о чем? — Воззрился в недоумении участковый. — Ааа, ты про девок своих! Вот уж до чего мне дела нет! Если хочешь, мы тебе и третью найдем! Давай проходи, раздевайся, на кухне чаю попьем.

Токарь-универсал Айрат, незаменимый специалист, пропадавший в токарке при гараже днём и ночью — незаметно для местных кумушек сошелся с местной разбитной девахой Зинкой. Как сошелся, так и разошелся, и уже через неделю, поругавшись с ней — вовсю ухлестывал за одной из фрейлин Айшат, прибившейся к медикам. Дилара девчонкой оказалась своенравной и с норовом, хоть и красивой, так что ещё через неделю Айрат после работы обходил медцентр по дуге, пробираясь к Зинке.

История движется по спирали, а наш Айрат бродил так по кругу месяц — от Дилары к Зине и обратно. Как он сам признался другу Сане: «Ну вот обе мне нравятся, как из них одну выбрать?!» Девушки мириться с таким положением дел не желали и начали выяснение отношений с нанесения визитов вежливости. Вначале Зинка заявилась под вечер к медцентру, подкараулив Дилару после работы — расставить все точки, и над i, и над ё. Разговор не задался с самого начала и перетек в партер, на радость всем присутствующим. На стороне Дилары была молодость, Зинка брала за счет техники. Боевую ничью объявил Толян, растащив вошедших в раж девчонок за шкирку в разные стороны.

Через два дня Дилара пришла за реваншем, на скотный двор, где под началом Анисима трудилась Зина. Во время битвы взглядов, одна из коллег Зинки, устав ждать экшена — решила подбодрить соперниц. Вышла на середину двора, подперла руки в боки и затянула нараспев: «Вы только посмотрите, люди добрые! Две праститутки кобеля не поделили! Ой, что щас будет!» Дилара, переглянувшись с Зинкой — поняли друг друга без слов и уже через секунду провокаторшу и подстрекательницу возили мордой по снегу, усыпанному конскими яблоками.

Вечером воинственно настроенные амазонки, опьяненные победой — поставили ультиматум токарю: «Выбирай здесь и сейчас, блядства не потерпим, на смех всей деревне!» Айрат, на всякий случай, отошел подальше и выпалил: «А не хочу выбирать! Обоих люблю!» Девчонки неуверенно переглянулись, Айрат, заметив неуверенность — добавил: «Я же татарин!» Дилара, задумалась и выдала: «У нашего бия, отца Азата — три жены. А чем наш Айрат не бий? Вон вокруг него как бегают — выточи то, выточи сё! Да и ты, Зинка — ловкая девка, не смогла тебя побить!»

Зинка вначале фыркнула, потом задумалась, взяла Дилару под руку и скомандовала Айрату: «Чо встал, пошли домой! И никаких тебе тройничков! А узнаем, что гуляешь — ноги выдернем, да, Дилара!?» Дилара с таким остервенением закивала, что стало понятно — эти выдернут, и не только ноги! Айрат пристроился вначале в кильватере, но затем, ободренный отсутствием агрессии — взял обеих под руки и повел домой…

Дождавшись, пока Айрат скинет верхнюю одежду на вешалку — прошли на кухню. Хлопотавшая там Маша (мать Мани) — при виде гостя мужа развеселилась:

— Привет, Айрат! Заездили тебя девчонки, на рыбалку сбежать решил!?

— Здравствуй, Маш! Ничо не заездили, развеяться хотел, а то с утра до ночи за станком не разгибаясь. Я ведь рыбак, сюда попал из-за рыбалки. И рыбки домой принести, раз такие деликатесы в Аю водятся.

— Как вы живете то, — Маша налила мужикам чаю, накрыла на стол и села рядом, — девчонки то у тебя не цапаются, не скандалят?

— Всякое бывает, — Айрат размешал чай, отложил ложечку и стал мелкими глотками прихлебывать, — они на меня в основном исполчаются, а так дружно живем. Азат за Дилару три коня отдал и десять баранов. Зинка их на скотный двор свела, говорит — на работе упахивается, чтоб ещё дома вокруг скотины бегать. Я калым Азату саблей отдал, Расуловской работы.

— Богато, — заметила Маша, — Федусу за вдову лошадь только отдали и пять баранов.

— Маша! — Серёга отбил пальцами дробь по столешнице. — Шла бы ты чай пить в зал! Мне с Айратом о делах поговорить надо!

— Что!? — Маша привстала, нависнув над столом. Токарь сразу понял, отчего Маня не по годам сурова — не только в папу пошла! — Ты командовать своими дружинниками на улице будешь, понял?! А дома я хозяйка! — И гордо удалилась.

Серёга понизил голос и доверительно сказал:

— Вот так вот и живем, брат…

— А я, думаешь, просто так на рыбалку собрался!? — так же негромко ответил Айрат.

— Да все съездим! — Успокоил его участковый. — Три-четыре дня на всё это багрение, я для порядку орал. Не дело всем сразу переться, деревню оголять. Я вот о чем с тобой переговорить то хотел, дружище…

Серёга достал карту, свернутую в рулончик, сдвинул на столе посуду, вазочки с вареньем и мёдом, освободив место и расстелил, прижав скручивающиеся края чашками:

— Смотри, ты Ай то хорошо знаешь?

— Я же местный почти! — Возмутился токарь. — С Сатки, правда, но почти каждые выходные на речке! Мы и под лед проваливались с Саней, на тракторе!

— Ну тогда легче. Вот тут внизу, завтра от Новой пристани и вверх к нам на встречу пойдет часть городских, с пристанскими. Мы, со второй частью городских и Вахромеевскими от Старой Пристани вниз, к ним спускаться начнем. До Сосниного брода у нас с ними граница. Первый день без фанатизма рыбачим, большая часть добытого уйдет церкви и нахлебникам в казну, поэтому не торопимся. Пьем у каждой лунки и вечером отмечаем с размахом.

— Ааа, вот ты чо Егора не хочешь в первый день брать! — Догадался Айрат.

— И это тоже. Я и тебя не хочу на открытие сезона брать, если честно. Случись с тобой чего, мне же потом проходу не дадут, что токарь нетрудоспособен. Палец там прищемишь или подморозишь, а мне голову открутят!

— Серый! — с укором протянул Айрат. — Всю жизнь на реке и всё нормально было, что начинается то?!

— Оно и видно, что нормально! То на тракторе под лед провалитесь, то в прошлое, пролюбив машину! Пошли на двор, покурим.

— Тоже дома в печку курить не дают? — Понимающе усмехнулся токарь.

Серёга только пожал плечами: «Сам видишь, и Маня тут, и Маша…» Убрал со стола карту, набили трубки, накинули на плечи куртки и прихватив в совке углей из печки — пошли курить. «Надо Егора пинать, чтоб спички сообразил», — в который раз подумал участковый: «а то как наркотики свои варить — он всё умел и ничего не мешало. Энтузиазм изо всех щелей брызгал, а тут разнылся — того нет, этого. Губину пусть заказывает, Палыч обещал всё достать, что можно!»

Постояли во дворе, покурили. После Рождества неожиданно потеплело и слегка присыпало крупным снегом. Проходившие мимо по улице старушки воззрились на Серёгу с Айратом. О чем-то пошушукались и вытолкнули вперед застрельщицу. Та набрала в грудь воздуха, как перед прыжком в воду и начала обличать пронзительным голосом: «Ууу, рожи ваши бесстыжие! Безбожники!» Стоящие сзади её поддержали: «У Сережи всё семейство такое, что Маню взять, что Машку!»; «А Егор у них вообще каторжанин и наркоман!» А застрельщица обрушилась на токаря: «А ты чего зубы скалишь, нехристь?! Блудишь с двумя девками сразу, ни стыда, не совести! Что морду наглую за забором прячешь, стыдно людям в глаза смотреть?!»

Участковый, приоткрыв рот, с недоумением наблюдал за происходящим: «С какого перепугу их так попаяло, ледащих?» — посмотрел на Айрата. Тот наклонился, пряча лицо за забором и гнусно хихикал, изредка всхрюкивая: «Пусть уйдут от греха подальше, расскажу!»

— Давайте, божьи одуванчики, пиздуйте отсюда подальше! С богом! Пока на вас протокол не составил за административку, перечницы старые! Вам уже на кладбище прогулы ставят! — Стал выпроваживать их Серёга.

Старухи, злобно огрызаясь — ушли, обещая поквитаться в царстве небесном. «Ну, что они как с цепи сорвались?» — спросил у Айрата. Тот, еле унимая смех — ответил: «Это всё Егор твой, с попиком!»

— Что он там опять? Дал бог брата акробата, ни дня без того, чтоб по деревне не полоскали! — Взвыл участковый в сердцах. — Его же попросили, чтоб он пономаря этого охмурил и приручил. В деревне поставить своего, ручного и прикормленного попа! Что опять пошло не так?!

Со слов Айрата картинка немного прояснилась — задачу приручить Савву Егор решил и даже перевыполнил. Да так, что обряженный в старую росснефтьевскую спецовку Савва ходил за Егором по пятам второй день. Выполняя самую грязную и неблагодарную работу не ропща. «Прикидываешь Серый», — складывался пополам Айрат: «Сидят эти два перца, Егор с Федусом, курят. Твой пальцами щелкает и кричит: Чаю нам свари, служитель культа! Попик дробной рысью несется заваривать, с написанным на морде: „чего ещё соизволите, барин?“».

«Да ну?!» — не поверил вначале участковый. — «хотя этот может, и не такое исполнял! Надо обязательно узнать, что он там такого с пономарем сотворил. Мне даже чисто по человечески любопытно, что он в этот раз придумал. Пошли в дом!»

— Есть хочешь? — поинтересовался Серега в тепле.

Айрат помялся, перекусить то он был не против, но вот беспокоить Машу лишний раз не хотелось. Серёга заметил его колебания и подмигнул: «Не меньжуйся, Маня старшая только вид на себя строгий напускает, а мужика накормить — это у девок на подкорке прописано!» Та и впрямь — спроворила мужикам яичницу с салом и убедившись, что на столе всё есть — тактично вышла.

— У вас с Саней же эхолот был с собой, — прожевав спросил участковый, — он как, рабочий, понт есть от него?

— Серёга, так а я что к тебе пришел?! — Удивился. — Мы его в складчину брали, проверили — прибор зверь. Санёк его неделю заряжает, готовится. Мы уже и продумали всё, чтоб над каждой ямой вслепую проруби не долбить, лунку пробурить, проверить, есть кто дома. Если есть, вскрываем, баграми цепляем и на лёд!

— А чо он у Сани лежит, а не у тебя? — Серёга сосредоточенно подчищал свою половину сковородки хлебной корочкой.

— Ты чо? — Сделал страшные глаза токарь. — У меня же Зинка с Диларой, они же непредсказуемые, во первых. Во вторых — любопытные донельзя. Пусть у Сани хранится, целее будет! Только светить не хотелось бы эхолот перед чужими, хотя после телевизора — палиться дальше уже некуда.

Серёга снял с края печки шумевший чайник, каждый себе по вкусу плеснул из заварника и долил чашки кипятком:

— А мы и не будем палиться, смотри, план на первый день я тебе расписал. Пока мы со всеми будем изображать активность, а по факту — несколько омутов проверим, для халявщиков набьем рыбы и пировать. А ты в это время берешь снегоход, ледобур и эхолот и проезжаешь вверх по реке, вплоть до Верхних Лопас. В напарники кого-нибудь ещё обязательно, со стволом. И тебе подберем, а то мало ли. Те же волки позорные ничего не боятся.

— Так в Кривуле же уже башкирская земля? Зачем у Азата браконьерить? — удивился токарь.

— С ним всё обговорено, я ему растолковал, что мы разведаем ямы с рыбой и не вслепую потом тыкаться будем. Вот в одну кружку с ними и пройдемся. Ты, главное — проверь все ямы и у себя отмечай. Где, кто и сколько прячется и куда не стоит соваться.

— Так мы и до Ассолгужино сможем обернуться! — Загорелся Айрат, тут же сникнув. — Бензин, да, понимаю.

— Успеете, так проверяйте, — поддержал Серёга, — бензин есть, чего его копить, вечно не сохранишь. У него там октановое число падает, со временем, как братан говорит. А летом — нам нефть привезут, будет мазута! Егор там вроде клепает самогонный агрегат для нефти.

— Не самогонный, а нормальную колонну он задумал! — Вскинулся токарь. — Я и точу ему, к лету соберем!

— Ну вот Егора и возьмешь проветриться! А то он заскучал тут в деревне, смотрю. Он тебе двухстволку отдаст дедовскую, у него теперь тигр нулевый. Муха не сидела. И мне за вас спокойней будет, чем вы завтра в этой вакханалии на открытие багрения куролесить начнете!

Глава 4

26 декабря 1796 г.

— Ты то куда собрался, старый хрыч? — Татьяна собирала мужа на завтрашнюю рыбалку.

— Я обязан присутствовать как руководство, как ты не понимаешь?! — Захар, втемяшивший себе в голову попасть на багренье — отступать не собирался. — Куда ты эти сапоги подевала?!

— В валенках езжай! Дались тебе эти сапоги, ты же руководство, зачем тебе самому к проруби с багром лезть? Знаю я ваши рыбалки, перепьётесь и на льду заляжете, простатиты поморозите! — Продолжала ворчать Татьяна.

Председатель, плюнув — засобирался из дома. Татьяне не мешать, проведать Корепанова, как он обживается в гараже, стоит ли его вообще оставлять управляющим. Буркнул жене: «Я по делам!» — и одевшись, вышел на улицу. В спину доносилось такое привычное и родное: «Знаю я ваши дела!»

В гараже злобствовал Расул, на пилораме Боря, недовольные тем, что пропускают открытие сезона на реке. Тут Серёга встал насмерть: «Работайте! Не до корпоративов! Уже классовое расслоение проявляться начинает, в полный рост. А тут вы, такие красивые — поедете со всем начальством на охоту, тьфу, на рыбалку. Скромнее надо быть, пример показывать!» «Пусть злобствуют», — хмыкнул про себя Захар: «в работе злее будут!»

С ностальгией вспомнил, как они поженились с Таней и стали жить вместе. Он тогда взял у друга, деда Егора и Серёги — воздушку поиграться. За день расстрелял скудную горстку свинцовых пулек, вспомнил детство и продолжил стрелять дальше — жеванной газетной бумагой. Уже стрелять наскучило, оглядывая окрестности, высматривая, во что бы такое ещё стрельнуть напоследок — невольно залюбовался пропалывающей грядки молодой женой.

Дернул же его тогда черт, совместить целик с мушкой на крутом бедре Тани. «Да что ей будет, через юбку, да бумагой!» — Облизнул внезапно пересохшие губы молодой Захар: «Я же шутейно и любя!» Спасло его только чудо и быстрые ноги. Воздушку Таня вдребезги разбила об угол бани, остаток ствола вначале согнула, затем сплющила кувалдой. Два дня не разговаривала с ним, подчеркнуто игнорируя. Зато за эти два дня — Таня, злобствуя на мужа, в одиночку огребла всю картошку, несколько соток.

Захар, украдкой наблюдая за тем, с какой энергией и ненавистью Таня обрушивает тяпку на сорняки — обмирал бледнея. Догадываясь, что она сейчас представляет под лезвием тяпки — вместо сорняков и земли. С тех пор Захар сдувал пылинки с жены, ни руки не поднимал на неё, ни голос не повышал. Инстинкт самосохранения — он ведь основной, у нормального человека.

— Как Коля, осваивается? — Спросил Захар у демонстративно гремевшего железом Расула в углу кузни.

— Толк будет, работы не боится, глаза горят! Во всё старается вникнуть, руками потрогать.

— Сам то он где?

— У Айрата, вокруг станков ходит, как кот у сметаны. Мы с Борей ему вчера краткий план действий обрисовали, на перспективу, как бы у него головокружение от успехов не случилось. На глазах плечи расправил и помолодел! — Расул вдруг вспомнил, что он завтра на багренье не едет, в отличие от Председателя. Отвернулся и сделал вид, что работы выше крыши, а тут — ходют всякие, отвлекают.

Токарка оказалась закрытой на замок, Захар пнул для порядка пару раз по двери, но навесной замок красноречиво свидетельствовал, что это бесполезно. Покрутив головой — окликнул проходящего рабочего, где все.

— Так это, Айрат по делам ушел, а Корепанов с Егором над попиком издеваются, в сахарном цеху.

В голове промелькнули страшные кадры подвешенного на тельфере пономаря и вусмерть пьяные Егор с управляющим, тыкающие в него раскаленной арматурой. «Корепанова — рабочим в цех, Егора — на конюшню, навоз убирать, месяц!» — думал Захар, торопясь в тот угол гаража, который отвели под сахар. К счастью — опасения оказались напрасными, пономаря троллили, было дело, но без физического насилия. Егор вяло торговался с Колей, о приобретении пономаря для нужд деревни. Корепанов так же нехотя возражал, что такие пономари нужны самому.

Станиславского, чтоб уличить бездарных актеров во вранье — не было, а Савва принимал всё за чистую монет. И истово переживал за свою дальнейшую судьбу. Председатель, разобравшись, что происходит — побагровел: «Вы что себе позволяете?!» Егор сразу подорвался и с озабоченным видом: «У меня же кристаллизация!» — убежал почему-то к измельчителю свеклы, где в умным видом принялся прислушиваться к работающему агрегату. Корепанов, по примеру Егора — тоже было порскнул в сторону, но был перехвачен Захаром: «Стоять, с тобой ещё не закончили!»

— Иди-иди сюда, работорговец! — Поманил Захар Егора. Тот, оттирая руки ветошью, настороженно подошел.

— Шутили мы, Захар Михалыч! Чо начинается то сразу?!

Захар, не обращая внимания, обратился к Савве:

— Останешься у нас?

— Коли можно! — С щенячьим энтузиазмом согласился пономарь, тут же погрустнев. — Токмо мирянин я, не рукоположен!

— Ничо, в епархии у вас тоже люди сидят, жрать хотят! — Обнадежил его Председатель. — И рукоположат и крест на пузо повесят. Только пузо отрастить осталось. Давай, накладывай епитимью на этих охальников!

Савва, поглядывая с опаской на Егора с управляющим — вновь было завел шарманку про невместно. Но верно оценив гневный вид Председателя — откашлялся и хорошо поставленным баритоном скастовал охальникам десять раз прочитать отче наш вечером. Под поощряющим взором Захара.

— Вот так! — Торжествующе заключил Председатель и обратил взор на Егора. — А тебя в епархию пошлю договариваться, насчет сана для Саввы!

— Побойтесь бога, Захар Михалыч! — Взмолился Егор. — Они же меня там сожгут нах!

— Посмотрим на поведение… — Туманно пообещал Михалыч, переключившись на пономаря — Свой поп нужен! С весны церковь поставим, а пока поживешь у меня! И выше нос, поп ты или кто!?

— Куда нам церковь, Захар Михалыч, — взвыл Егор, — Кто строить будет, за чей счет банкет?!

— Есть такое слово — надо, — вздохнул Захар. — с церковью село будет, а то и смех и грех — по инфраструктуре вровень с Саткой стоим, а деревня. И село назовем позвучней! Попадалово! Не обсуждается! И Татьяна мне всю плешь проела, просит общественность хоть часовенку…

Егор вполголоса, себе под нос, чтоб не провоцировать Захара — продекламировал: «Село, понимашь — Попадалово, дворов, почитай, два ста, тому, кто его оглядывал, приятственны наши места…»

— Чо ты там бормочешь? — Захар подозрительно оглядел его и не найдя признаков крамолы и бунта, распорядился. — Нука, Егор, отведи Савву к Татьяне моей, пусть на постой определит. Она у меня убогих привечает…

— Ему бы переодеться, Михалыч! Комбез то мой на нем!

Председатель глянул на пономаря, мимикой показывающего, как ему не хочется расставаться с таким ладным черным комбинезоном с логотипом нефтяной компании и отрезал: «Не скаредничай! На богоугодное дело пожертвовал! Ему и идет, попрошу Татьяну эмблему спороть и пусть так пока ходит» Егор, уводя довольного Савву, размышлял: «Вырастит зверя Михалыч к весне, к гадалке не ходи! Надо тоже приручать Савву, пока в силу не вошел…»

А Председатель насел на Корепанова:

— Рассказывай, Николай, что делать дальше будешь!

— Разбирать завод, печи ладить для угля новые. Для кирпича такоже. А взаправду, что с других заводов нам и инженеров, и люд мастеровой под начало отдадут? — С радостным предвкушением спросил управляющий.

— Ты губу то не раскатывай, Коля! — Построжел Захар. — Временно отдадут, да. На год, построим и запустим завод. Они опыт переймут и к себе поедут, повторять. Ты главное то уяснил себе, что для нас самое ценное — это люди?!

— Чай не дурак! — Корепанов повеселел. — завсегда так было, и при старом хозяине! Сотню людишек прикупить — выложи пять тышш! А они кто по дороге сбежит, кто помрет, тягот пути не вынеся. Дикий народишко то везут, лапотных, к заводской работе несвойственных.

Захар, было начавший успокаиваться, опять взревел:

— Ты завтра на багренье собрался!?

— Завсегда так… — Недоумевающий Коля отпрянул от Председателя. — Как без начальства заводского то?

— От заводского начальства я буду, как хозяин! А ты с утра к Анисиму, на весь день! От него и светки не убежишь! Он тебя и за совецкую власть сагитирует, и про социальное равенство всё объяснит! Народишко, блядь, у него дикий, сам то из каких князей родом!?

27 декабря 1796 г.

— Держи, владей! — у ворот Галкиного двора Егор протянул Айрату старую дедовскую двустволку. — И вот, патронташ! Обращаться то умеешь?

— Да что тут уметь! Что тут у нас, вертикалка ёж, двенадцатый калибр, уважаемо!

— Иж же, не ёж! — Возмутился Егор, брякая кольцом двери.

Выглянула Галка, в накинутом на плечи Лёхином полушубке: «Подождите, оденусь сейчас». Через несколько минут вышла, позевывая: «Одно слово — рыбаки, спали бы да спали. Мой тоже всю ночь ворочался в предвкушении, усвистали по темноте, с баграми наперевес. Вас, мужиков, хлебом не корми — дай палкой в что-нибудь потыкать, желательно в живое! Да, Айрат!? Ахахах» Токарь засмущался, поставил канистру с бензином на снег: «Давай Галия, открывай гараж! Показывай снегоход, некогда нам языками чесать!»

Галка открыла замок, щелкнула фонариком, осветив нутро гаража со стоящими в нем снегоходом и УАЗиком. Егор любовно подышал на ветровое стекло: «Моя ласточка!» — и стал натирать его рукавом, Галка всполошилась: «Айрат, а ты водить то умеешь!? Лёха сказал — Егора не подпускать ни под каким соусом! Он тут два года назад взял у парней урал с коляской, покататься. Через три часа остатки мотоцикла сдали Шухвактовым, на металлолом одним куском. А на следующий день Серёга прикрыл гастарбайтеров, за незаконную организацию скупки! Так что снегоход — под твою ответственность!»

— Обижаешь, Галка! — С горделивым видом отозвался токарь. — У меня и права были!

— У нас с Лёхой тоже были, — вздохнула она, — кому сейчас они нужны, охохонюшки…

— Вот и мне так гибддшники сказали: «Зачем тебе сейчас права нужны?!». Года три назад — Негромко, для Егора, высказал наболевшее Айрат.

Залили бензин, упаковали багаж с запасной канистрой, стали прощаться с Галкой, на что она удивилась: «А вы так что-ли поедете? Санки то возьмите! Вон, оба обвешались оружием, всяко-разно палить будете, так хоть не просто пристреливайтесь, а пару косуль привезите!» Егор, досадуя на себя, под укоризненным взглядом Галки — прицепил сани. «Да смотрите, не тупите как обычно — не надо в ебенях коз стрелять, чтоб потом тащить их за собой, они вон — за деревней ходят пасутся». Егор отмахнулся: «Не учи ученых!» — сел сзади Айрата, тот дал по газам и застоявшаяся в гараже «Тайга» рванула на волю.

Егор спрятал лицо за спину Айрата от встречного ветра, видя только пролетающие по обочине деревья, а Айрат в упоении гнал по присыпанной снежком дороге к Аю. Проторенной рыбаками, два-три раз в неделю выбирающимися на реку и кормивших всю деревню голавлями и налимами. На особенно крутых поворотах Айрат кричал Егору: «Держись!» — закладывал крутые виражи и пронзительно свистел. С таким же восторгом его предки объезжали норовистых жеребцов в весенней степи.

С горы к спускались медленно, с опаской. Айрат повернул налево к речке, не заезжая на пойменный луг. На котором лет через шестьдесят будет основана деревня Александровка, в восьмидесятых заброшенная, как множество других деревушек и хуторов, признанных неперспективными. А к 2023 году останутся от некогда зажиточной деревушки лишь оплывшие фундаменты домов, да заросли конопли и крапивы, извечных спутников человека…

Айрат доехал до оврага и свернув — аккуратно выехал на лед и заглушил технику: «Машина — зверь!» — одобрительно похлопал по сидушке, растирая щеки руками.

— Чо встали то? — Поинтересовался Егор.

— Давай чаю попьем, перекусим. Мы здесь вот, у этого оврага с Саньком утром проснулись, после переноса. Вода разлилась, у входа в палатку плескалась, нам бы тогда заподозрить. Подумали, что плотину открыли в Златоусте или дожди в верхах зарядили. Сейчас то видно, что река сильно другая, больше гораздо.

— А как вы налимов то поймали, раз всё затопило? — Егор достал тормозок с заботливо нарезанными Ксюшей бутербродами и термос с кофе. — Закидушки то тоже залило?

— Так всю дорогу здесь рыбачим, наизусть выучили, закидушки на одних и тех же местах стоят, там и колышки капитальные, вросли в землю. Этот то кусок берега с нами перенесло, зашли в болотниках докуда смогли и жердью леску подцепили. А вот с краев несколько донок так и не нащупали, и сверху, и снизу. Так что примерно границы переноса представляю. И берег напротив, он не из нашего времени. У нас там дорога шла из Единовера, а тут — сплошь заросло всё.

Разложились на сиденье, стоя перекусили, попили кофе, Айрат достал термос: «Зацени, Дилара какие-то травки заваривает, полезные стопудова!» Егор заржал: «Наливай, только моя не оценит, если меня с этого отвара на других девок потянет!» Айрат деланно оскорбился, потом не выдержал и расхохотался тоже. Достали трубки, кисеты, Егор, как драгоценность вытащил зажигалку из-за пазухи: «Скоро как Вахромеевские — с местными зажигалками ходить будем, тюкать как дятлы кресалом по камню».

Айрат раскурил трубку и сказал назидательно: «Не знаю, чо ты вола жуешь — давно бы спички сделал». Егор загорячился: «Фига себе, думаешь так просто? Там дохрена чего надо и главное — время. Вот по весне Губин пришлет заказанное — попытаюсь изобразить. И то не сам, а технологию изготовления дам — пусть присланные делают. Вот Митенька бы точно справился, а кого там Палыч пришлет, неизвестно» Токарь выколотил пепел их трубки и выговорил ему: «Ты пипец жук, Егор! Лишь бы кого озадачить, чтоб самому не работать!» Егор только набрал воздуха, чтоб выдать гневную отповедь, но заметил смешинки в глазах Айрата — толкнул в бок: «Заводи, погоним, сам говорил — нам как можно больше сделать надо, ещё и козлов подстрелить, не по темноте же за ними гоняться».

Проехав метров триста — Айрат остановился, отвязал ледобур и вручил Егору: «Давай, начинай вот здесь». Тот покрутил его в руках, примерился и вгрызся в лед, с остервенением крутя ручку. Хватило, впрочем, его ненадолго, через несколько минут расстегнул куртку, сдвинул на затылок шапку и приступил к токарю: «А ты чо сидишь? Давай по очереди бурить! Я заманался уже!» Айрат, до этого расслабленно медитировавший на то, как Егор насилует ледобур — засуетился: «А я чо, мне эхолот надо настроить! Прибор не простой, мы пока с Саней разобрались — семь потов сошло!» Егор смерил его недоверчивым взглядом и вернулся к ледобуру.

— Всё! Макай свой прибор и показывай, как работает! Следующую ты сверлить будешь, я взмок весь!

— Ты чо тошнотик такой, Егор? Как Ксюха с тобой живет таким?! Мы вон, с Саней, весь день бывало бегали бурили и не жаловались. — Айрат окунул датчик в воду и стал изучать экран. — Да тут логово швайнокарасей!

— Дай, дай посмотрю! — Егор принялся чуть ли не из рук вырывать сонар.

С неохотой уступив, Айрат достал блокнот с карандашом и попутно объясняя, как работает эхолот — отмечал первое рыбное место. «Не могли нормальный прибор купить!» — Негодовал Егор, привязывая ледобур к саням: «Чтоб не ковырять эти лунки, а ходить по льду, трубочкой попыхивать. Или вообще на ходу, с снегохода!»

— А ты зачем его привязал? Мог бы и просто в санки кинуть, — ехидно поинтересовался Айрат. — вон, через триста метров следующий омут будет. Раньше точно был!

— Раньше то не мог сказать!? Заводи…

По только ему одному знакомым приметам Айрат остановил снегоход и ткнул пальцем: «Здесь!» Егор подумал: «И как он эти омуты и ямы находит, по запаху что-ли? Всё одинаковое, с одной стороны скалы, с другой — лес, стеной подходящий к берегу». За эту лунку с азартом взялся Айрат, в отличие от Егора — сразу скинув куртку. Егор приплясывал рядом, с сонаром наготове.

— Зырь! — В возбуждении затряс экран эхолота Егор. — Тут вообще матерые! И больше!

— Нука! Как их всех вывозить то будем!?

— Ты их достань сначала, — резонно заметил Егор, — а уж вывезти найдутся желающие. Вахромеевские казаки, поселковые крестьяне, они же считай наши уже, к заводу приписаны. И всех кормить надо. Дальше поедем?

Айрат достал трубку, закурили и стали кумекать: затея с эхолотом оказалась излишней — в любой подходящей по глубине яме можно было вскрывать сверху лед и бить сонную рыбу. Проблемой было выволочь этих подсвинков на лед, экземпляры, по оценкам сонара — до семидесяти-восьмидесяти килограмм были. Можно было с чистой совестью плюнуть и ехать домой. Косуль настрелять, Егор все порывался проверить свой новенький карабин тигр, да и у самого Айрата зудели руки — проверить двустволку подаренную. Рыбацкий азарт всё же пересилил:

— Тут сейчас чуть больше километра пусто будет, до Кривули, перекаты, а за поворотом шикарная яма. Там как раз Азатовская территория начинается, сгоняем! — Решился Айрат. — Отметимся наверняка уж, садись!

«Смотри переходов сколько!» — Прокричал Айрат обернувшись. Егор покрутил головой — какие переходы!? «На дорогу смотри, не крути башкой» — крикнул в ответ. Айрат внезапно остановился.

— Какие переходы, Айратище? — Спокойно и доброжелательно, как и надлежит разговаривать с психическими во время обострения, спросил Егор. Тот, спрыгнув со снегохода — прислушался, подняв руку.

— Где, кто!? — Закрутил Егор головой.

— Да помолчи ты! — с досадой негромко сказал Айрат. — Ты как городской, в шары долбишься! Видишь борозды в сугробах по берегам, олень? Это лоси проходные мигрируют. Дождались ледостава и с летних горных делянок перебираются в долины, осинник жрать. Ну и болотца подмерзшие им сейчас как дом родной. Это как для тебя коммуналка в Питере, с такими же укурками!

— Я в ремиссии! — огрызнулся.

— А вот это кто, по твоему, чей след? — Айрат показал головой на пробитую в снегу с берега тропу, как лосиный заброд, только шире раза в три.

— Я фиг его знает! — Егор снял с плеча карабин и внезапно вспотевшими в перчатках руками отжал предохранитель. — Мамонты?!

— Козлы это, баран! Слушай!

Егор прислушался, там вдалеке на реке, делавшей здесь петлю — через лес доносились странные, еле слышимые звуки. Вдруг сменившиеся утробным и надсадным хеканьем мужиков — судя по еле различимым голосам. Непонятное действо достигло апогея и звуки напомнили Егору старый мем про субтильную блондинку на диване, всю в брекетах, и выстроившихся сзади неё в ряд негров. Рёв мужиков становился всё громче и на фоне этой торжествующей какофонии диссонансом прозвучало пронзительное и жалобное ржание лошади.

— Да ну нах! — Егор покрепче перехватил карабин. — Не может быть!?

Глава 5

27 декабря 1796 г.

Захар всю дорогу до Айлино-Мордовского размышлял о словах жены про рыбалку и мысленно с ней соглашался. «Действительно, как дикари! Ритуал какой-то, причем кровавый. И ущерб экологии, хищническое истребление рыбы. То-то осетровые до нашего времени не дожили в Аю!» — Накручивал себя Михалыч: «И не деться никуда, положение обязывает. Ничего, абстрагируюсь, в сторонке постою. а в будущем — надо всё это менять!»

На сторожевом посту уже били копытом городские казаки, приехавшие вчера во главе с Пантелеем. Сотник пересел в сани к Захару с Серёгой, турнув оттуда Лёху и забрав у него вожжи: «Нно!» Серёга достал бутылку и похвалился: «Эксклюзив, только для нас! Градусов за девяносто, на лимонных корочках настояна! Ограниченная партия!» Руководящий состав немедленно оживился, продегустировали и Председатель спросил у сотника:

— Ну как тебе творение нашего чудо-химика, Пантелей!?

— Какой химик? То казак наш справный, Егор! — Не согласился сотник записать своего казака в какие-то химики. — Лютое зелье курит! Такое и царю не зазорно отправить!

— Облезет и неровно обрастёт… — Негромко пробормотал участковый, дабы не шокировать чувства Пантелея. — Он сейчас и без настойки такого наворотит…

Придя в благодушное настроение, Захар принялся выспрашивать сотника, каков этикет предстоящего мероприятия, не отразится ли на авторитете то, что он, как староста и заводчик — будет стоять в сторонке и покровительственно поглядывать. Не марая рук. Пантелей посмотрел на него с удивлением: «А ты как думал, Михалыч? То простых казаков работа и крестьян, нам свое достоинство умолять негоже! Командовать будем и делить!»

К обозу, выдвинувшемуся из поселения — присоединились крестьяне, под предводительством Викула. Тот, за время работы под началом Галки — преобразился и больше напоминал зажиточного купца средней руки, чем мужика от сохи. Старой Лёхиной армейской шапке ушанке, украшавшей голову Соснина — завидовали даже казаки…

Обоз поспешал к Старой Пристани, народ в возбуждении от предстоящего — переговаривался и шутил, подгоняя лошадей. В середине обоза ехал и Олег, вчера поставивший ультиматум Председателю: «Я тут как врач — без передыху вкалываю с осени! Развеяться надо! Аптечку я собрал, одежду мне мужики подходящую обеспечили, так что завтра — я походным лекарем с вами еду!» Захар, уважавший Олега не только как врача и десантника, а как стоматолога, который бесстрашно рвал зубы десантуре — не спорил. «Только рады будем, Олег, врач на таких мероприятиях — первое дело! Только уважишь нас, если поедешь!» — Согласился председатель, ощупывая языком корень давно искрошенного зуба.

Поглядывая с опаской на многометровые багры, не помещавшиеся целиком в санях, отчего их древки волочились за санями, а спиной упираясь в здоровые стеклянные бутыли в четверть самогона, Олег беспокоился. Не мало ли он взял с собой перевязочного материала и что он будет делать без Толяна, с его специализацией в хирургии, не дай бог что приключится. В то, что такая орава мужиков с алкоголем, без благотворного женского присутствия и вооруженная этакими баграми, обойдется без приключений — он сомневался. «С другой стороны», — размышлял Олег: «без женщин оно и лучше, меньше хвосты распускать будут, да удалью мериться».

В авангарде обоза Пантелей тем временем делился с новым заводчиком и атаманом свежими городскими новостями:

— Газеты привезли намедни свежие с Санкт-Птербургу Корепанову, так я их, пока не затерли, прибрал и с собой захватил. А где сам Николай?

— С инженерами Коля, мастерство постигает, с весны новый строй ладить будем, преобразится город, Пантелей! — Захар, представивший себе Корепанова, взятого в оборот Анисимом — мысленно взоржал. — Что в газетах то пишут. Здрав ли наш новый император, не сотрясают ли устои государства вороги?

— Неведомо сие, — разгладил усы сотник, — грамоте не обучен. Анжанеры читали, пересказывали, спокойно всё. На весну назначена коронация. Апосля коей император наш Павел, да хранит его господь, намерен объехать страну, коя досталась ему под руку. Глядишь и наш край почтит вниманием! Ещё что-то гутарили про реформу письменного языка, дабы упростить люду постижение грамоты и наук, но то пустое, мне мнится…

Захар толкнул участкового: «Жду не дождусь, как бы скорей с этой рыбалкой развязаться и домой вернуться. Подсунуть эти газеты Егору и поржать, как он бегать будет, крича, что это не наш мир оказался!» Серёга хмыкнул: «Самому интересно почитать, что за вести, жалко темно, сейчас бы посмотрел, на ходу. В нашей истории Павел совсем не с этого начал».

Присутствовал в обозе и батюшка, настоятель Свято-Троицкого городского храма, раздираемый чувствами, неподобающими лицу духовному. Грызла досада, на Савву, выскользнувшего из сетей, так умело расставленных на него. И куда прикажете девать старшую поповну, засидевшуюся в девках? А ведь так удачно всё сладилось поначалу! Батюшка погладил старый, отливающий зеленью синяк, поставленный Пантелеем, зарекаясь впредь связываться с пришлыми немцами. Ну а новый синяк, поставленный тем же Пантелеем под другой глаз — и ощупывать не надо было, чувствовался так. С тем, что Савва теперь отрезанный ломоть — поп смирился, но досада ела душу, как похмельная рвота…

Лишь думы о предстоящей добыче казаков — умиротворяли душу, лицо батюшки разглаживалось: «Нешто не найду свое дуре, кобыле этакой, мужичка какого-нибудь? Вона скока голодранцев в заводе отирается, за милость примут и такую жену, с приданным! Икорки бы казачки добыли побольше! На масленицу с блинами — богоугодное благолепие!»

Выскочили из зажатой меж двух горных хребтов дороги от Айлинского поста к берегу реки, где на месте сожженной бунтовщиками Пугачева Старой Пристани — отстроилась по новой деревня. Приписанная к заводу. Местные крестьяне, дожидавшиеся начальство и казаков — примкнули к обозу. Съехали на лед и покатили вниз, к курье[1] — первому омуту, назначенному для открытия багрения. Восемьсот метров до курьи — преодолели мигом и сейчас разбирали повозки, доставая багры и взглядами поторапливая батюшку: «Доколе?»

Пантелей поторопил попа: «Давай, не разводи турусов на колесах, день зимний недолог!» Батюшка, отмахнувшись от него как от надоедливой мухи — торопливо разжег кадило и не размениваясь на длинные проповеди — окурил собравшихся и осенил крестным знамением. Срывающимся от возбуждением голосом заключив: «С богом, аминь! Да не избежит багров рабов божьих ни одна тварь водная!» Всем миром после благословения и жалкой пародии на молебен — причастились по чарке доброго вина.

И распределились сообразно социальному положению: крестьяне с пешнями и топорами стали долбить во льду прорубь, достаточную чтоб вытащить рыбу, казаки с баграми перетаптывались с ноги на ногу, поторапливая мужиков. Начальство расположилось в сторонке, накрыв в санях импровизированный столик, чтоб с удобством руководить процессом.

Через полчаса Председатель, весь облепленный рыбьей чешуей — лежал плашмя поперек здоровую, под сто килограмм белугу и орал: «Держу блядину! Силен — не удержу! Добивайте!» Серёга, выглядевший чуть поприличней — заламывал рыбине хвост, тыча ножом в спину: «Хребет этой твари надо перерезать!» Пантелей с топором в руках прыгал возле головы белуги: «Ужо постерегись Захар! Руки, руки убери! Я ему в голову обушком тюкну!» Олег орудовал багром, отобранным у казака — вытаскивая на лед очередную рыбину, позабыв о клятве Гипократа…

И от каждого нового вскрытого в течение дня омута — тянулись вереницы саней, увозящих добытую рыбу в Старую Пристань.

— Славно седня багрили! — С довольством заключил Пантелей, падая в сани после последней на сегодня ямы.

— Славно то славно, — сомневаясь протянул участковый, — но ведь это чуть ли не всё в казну пойдет, с первого дня?

— С чего это!? — Возмутился сотник. — И половины довольно будет! Попу полхвоста отдать придется да икры, и всё! Как бы и этой половиной, что отпишем, не подавиться чернильным душам! Удачливые вы, отродясь столько рыбы за первый день не били! Эх, расторгуемся осетриной!

— Ты погоди расторговываться, Пантелей! — осадил его Захар. — Ты казачков набрал из молодежи?

— С запасом! — Похвастался тот. — Ужо гонять начали!

— Вот их и кормите рыбой, и сами ешьте, — подключился Серёга, — после багренья в завод приедем, будем новые порядки наводить и кадровые перестановки. Школу заведем, куда и детей заводских и казачат ваших определим. Так вот детей всех рыбой и икрой кормить! Не разделяя своих и чужих! Ничо, обскажем тебе ещё новую планиду, сотник1 А за деньги не переживай — по миру не пойдем!

— Чой то за кадровые перестановки, шта такое будет? — Насторожился Пантелей.

— Разбираться будем, кто чем дышит, — разъяснил Серёга, — а там по обстоятельствам, кое кому пизды, остальным мацы. Порядок будет!

— Порядок, это мы завсегда! — Успокоился сотник. — А кому не по нраву, в кнуты!

Уставшие и довольные добытчики, опьяненные не только самогоном, но и удачной рыбалкой — добрались до деревни, где решено было переночевать. И назавтра — отправиться вверх по реке, продолжить так удачно начавшееся багренье. Долго не расходились по домам на ночлег, взбудораженные сегодняшними событиями. Развели костер на берегу, жарили осетрину и закусывали свежепосоленой икрой-пятиминуткой. Потомки, кроме элементов одежды — ничем не выделялись из окруживших костер предков. Разве что бороды короче, да говор несвойственный здешним, с немецкими словечками — перехватываемыми помалу и местными. Потравили байки и наконец, угомонившись — расползлись ночевать по крестьянским избам…

Еще не рассвело, как Председателя с Серёгой разбудил Андрюха-крокодил: «Вставайте мужики, хорош дрыхнуть!» «Изыди, Андрон!» — Прохрипел участковый: «Мужики в поле пашут, а мы казаки теперь! Воды, подай воды, Андрюша!» При слове вода подал признаки жизни и Захар, кряхтя и на ощупь поднимаясь с тулупа, расстеленного на лавке: «Мне оставьте, не выхлебайте всё!» Дождавшись, когда страждущие утолят жажду, Андрей их огорошил:

— Тут вы на массу давите в тепле, а там утром у родника Пантелея нашли, примерз!

— Как примерз!!! — Синхронно удивились Захар с Серёгой. — А как же рыбалка?!

— Да ничо, его наш доктор отодрал уже! — Радостно отрапортовал Андрюха.

Участковый, припавший в этот момент к деревянному ковшику — подавился. Закашлялся и расплескал остатки воды, часть на себя, часть по комнате. А Захар растерянно пробормотал: «Как же так… А я то думаю, чо он ни с одной бабой не сошелся… Вот тебе и десантура…»

— Да вы чо, мужики, в себя прийти не можете? — Андрюха, в отличие от них держался бодрячком и находился в полном здравии. То ли вчера не злоупотреблял, то ли с утра поправился. — Сотник с утра проснулся, не нашел воды в доме и пошел к роднику напиться! Понимаете?! Напился, присел у родника перекурить, а как покурил, его и перекрыло со старых дрожжей! Вот зачем вы его вчера спиртом поили, непривычный же! Там и упал у родника, уснув. Утром бабы пошли по воду, а там Пантелей бородой к наледи примерз и спит. Еле растолкали! А встать не может, борода не пускает! Нож принесли, резать хотели. Так он на них матами! Ладно Серёга подошел и отодрал! Клок бороды, правда — во льду остался. Сейчас в тепле его разморило и опять спит.

— Слышь, Серёга, а ведь мы то тоже того, спирт пили! — осознал Захар.

— Ну пили и пили, слава богу, все живые. Сейчас покурим и в тепло. А вы, Андрей, давайте без нас сегодня начинайте! — Рассудил участковый. — После обеда отоспимся и подъедем. Вместе с сотником.

И начальство, которым хорошело на глазах — отправились покурить и навестить Пантелея, который беззаботно храпел, в полном здравии. Серёга с Захаром, удостоверившись что сотнику не нанесено критического урона — повалились спать в той же избе. Да так заснули, что прискакавшие верхами трое дружинников из Попадалово — не смогли их разбудить.

— Чо случилось то, пусть поспят! — Увещевали прискакавших Лёха с Андрюхой. — От них и толку не будет, даже если добудитесь! Вам же дома сидеть бдеть сказано было!

— Случилось, казаки! — Отчаявшиеся достучаться до начальства решили поведать свои горести и чаяния товарищам. — Егор вчера с Айратом повоевали, двое саней трупов вперемешку с красной рыбой привезли, одного раненого и пленных гурт!

— Как же скучно мы багрим! — высказал общее мнение притихшим от новостей казакам Лёха. — Живые же наши все? Вот и поехали дальше баграми орудовать. Кого там они ухайдакали, пусть начальство разбирается, как проспится. А вы домой езжайте, завтра смена! Неча тут!

Кривуля 27 декабря 1796 г.

— Да ну нах! — Егор покрепче перехватил карабин. — Не может быть!

— Ты чего?! — Айрат с подозрением воззрился на него. — Представляю, какая у вас с Ксенией бурная и насыщенная жизнь, если ты такие выводы делаешь!

— Какие такие выводы?! — пошел пятнами Егор. — Сам не слышишь что-ли? Я и фильм смотрел, про Екатерину, там тоже лошади присутствовали. Правда, там конь был, а тут, судя по голосу, над кобылой издеваются!

— Это ты надо мной издеваешься! — Не выдержал Айрат. — Вот следы с этой стороны, лошади сани тащили. А там на реке рыбу бьют. Нашу причем! А кто у нас с этой стороны живет, а?!

— Эти, староверы, которые Никиту нашего мучили и продали! — Догадался Егор.

— Ты же казак, — укоризненно покачал головой токарь, — должен пресекать и не допушать браконьерства! Поехали им пизды дадим и всё заберем, мы здесь власть!

— Постой, — морок, одолевший Егора спал и голова заработала в полную силу. — надо снегоход спрятать, чтоб с реки не видно было, а самим в засаде сесть. Услышат рев «тайги» и разбегутся по лесу, бегай за ними по сугробам. А тут сами приедут и рыбу привезут. Я им, сектантам, не прощу депутата!

Сказано — сделано, оттащили снегоход к берегу, приткнув за сугроб, сами расположились у кромки леса возле самого берега, на тропе, по которой приехали древлеправославные браконьеры. Ждать пришлось долго, Айрат весь извелся, не находя себе места. Егор же, приученный жизнью к долгим ожиданиям — делился с ним житейской мудростью: «Как ты не суетись, а бырыга появиться тогда, когда сочтет нужным. И из превратки в камеру конвой поднимет по своему разумению, так что сиди спокойно и не нервничай». Успели и перекусить, и два раза попить горячего из термосов, когда глазастый токарь заметил движение на льду: «Едут!»

— Здорова мужики! Кто такие, откуда будете!? — Егор с Айратом вышли с тропы и взяли на прицел трое подъехавших саней с дюжиной мужиков при них. Те встали как вкопанные, озираясь по сторонам, на санях из под рогожи торчали рыбьи хвосты. Больше похожие на русалочьи, от нормальных таких русалок, любительниц фастфуда и нездорового образа жизни.

— А вы кто?! — Вперед выступил дерзкого вида мужик, одетый справней других. Он огляделся и скомандовал своим. — Их всего двое, древлеправославные! Навалимся разом! Иначе всех нас в кандалы!

Толпа диковатого вида мужиков, сжимая в руках топоры и выдирая из саней багры — стали надвигаться, обступая со всех сторон. Молча.

— Эй, вы чо, охуели на стволы буром переть?! — Сорвался в крик Айрат. — Всем стоять, мордой в снег! — И выстрелил под ноги главному, тут же переведя ствол ему на грудь.

— Не шуткуй, барчук! — Осклабился тот. — Дави их!

И прыгнул к Айрату, занося над головой топор, тут же крутанувшись волчком и рухнув в снег, от заряда картечи в корпус из второго ствола. Айрат, с ужасом понимая что не успевает перезарядиться — отскочил в сторону от Егора, чтоб не перекрывать сектор обстрела, отбежал за него, переламывая ружье. «Надо было два патрона в зубы взять», — молнией пронеслось в голове: «сейчас пока выцарапаю из под куртки патронташ — сомнут Егорку!»

«Бац, бац, бац!» — прозвучали хлесткие, как удар кнута выстрелы из карабина Егора, ещё две фигуры молча повалились на лед, третий мужик, завывая — стал отползать в сторону, оставляя на припорошенном снегом льду кровавую полосу. Остальные отпрянули и замерли в нерешительности.

«Бац, бац!» — Егор закрепил эффект ещё двумя выстрелами, выбившими изо льда шлейф осколков, под ноги застывших истуканами староверов, растерявших весь пыл. «Лежать я сказал!» — Заорал перезарядивший Айарт, переводя ствол с одного мужика на другого. Те с видимым облегчением рухнули на лед.

— Не губи барин! — Плаксиво и с опаской затянул один из сектантов. — Это всё Зосим, он у Фотьмы десницей ходит!

— Рот закрой, пока пуля не прилетала! — Подскочил к нему Егор и несколько раз пнул с оттяжкой по голове, мужик закрыл голову руками и скрючился в позе эмбриона.

— Эээ, ты чего Егор? — Забеспокоился Айрат.

— Ничего, — буркнул тот, — они же нас убивать шли. Нука, присмотри за ними, я…

Отвернулся и струганул на лед всем выпитым и съеденным за время сидения в засаде. Отплевываясь, повернулся к Айрату, черпанул снега, оттер рот достал из кармана несколько отрезков репшнура:

— Всех вяжем, кроме троих что сани поведут и домой. Кто дернется — пристрелю, понимаете!? Хули молчите, пидарасы, понимаете!? — Вновь принялся пинать лежащих, пока те не заголосили, что всё поняли.

Пока Айрат держал замерших на льду под прицелом — Егор связал руки за спиной тем что поздоровее, заставил подняться и сесть, вытащил из снегохода веревку и связал получившуюся группу из пяти человек вместе. Трех, оставленных вести лошадей — заставил закинуть три трупа в сани. «Может их того, под лед?» — Предложил Айрат: «Зачем их везти к нам?» Егор отрезал: «Надо, всё для дома, для семьи, врачам пригодится. И Маня рада будет». Айрат, не в курсе тонкостей обучения детей у медиков, списал это странное высказывание на стресс.

— А с этим что делать будем? — Ткнул ружьем в скрючившегося на льду и держащегося за простреленную ногу старовера Айрат. Тот, увидев, что на него обратили внимание — прикусил губу и стал подвывать тише.

— Добить бы, да пулю жалко, один хуй кровью истечет, вон какая лужа натекла. — Отстранено заметил Егор.

— Да нет! — Возразил Айрат, — Наш же человек, русский! Не, я ему ногу перетяну всё же, довезем до дому! А не довезем — кисмет…

Перетянул ему ногу, подобрал две шапки лежащих в санях и привязал их с двух сторон бедра раненного, заткнув ими входное и выходное отверстие. Егор следил за этим с неудовольствием, сомневался, что довезут подранка живым. «Ну что, закончил бинтовать, санитар? Поехали, сани вперед, негры связанные сзади колонной, кто дернется — стреляю без предупреждения! Пошли не оглядываясь, держимся вот этого следа!» — Указал возчикам на след снегохода и те тронулись.

— Я сзади пойду не торопясь, а ты вперед поезжай, будешь спереди присматривать, чтоб не свернули. Отъехал подальше, не выпуская из вида и остановился, подождал и снова вперед. Ферштейн? — Скомандовал Егор.

— Яволь! — Айрат шутливо приложил руку к шапке. — Егор, а чо ты слабенький такой, жмуров не видел что-ли, блеванул?

— Видел, как не видел… — Егор помолчал и продолжил. — Только я няшных видел, ну посинел наркоман от передоза и захлебнулся в блевотине, чо такого. А вот таких, чтоб грудак картечью разворотило, не видел, вот и замутило с непривычки.

Айрат неуверенно хохотнул, не зная, пошутил Егор или всерьез, оглядел лед, залитый в нескольких местах ярко-красной, не свернувшейся на морозе кровью и едва успел отвернуться. Согнулся от подступившей тошноты и тоже стравил на лед всё съеденное…

Глава 6

Конец декабря 1796

Вчера участковый с председателем проснувшись после обеда и выслушав новости — прокляли всё. Растолкали Пантелея, поставив перед фактом, что сейчас всё на нем и рванули в деревню. Ну как рванули, это если на технике в наше время — то можно было рвануть, а здесь, пока запрягли, пока доехали — уже стемнело. Серёга по горячим следам (через сутки) опросил Айрата, пошел к брату и напоролся на Ксению: «Иди в жопу, Серёжа!» — приветливо сказала она ему с порога: «Спит муж, стресс у него! Завтра приходи!» Потоптался, пытаясь заглянуть за Ксюшину спину: «Как сам то, брат же всё таки, беспокоюсь!?» Ксюха пожала плечами: «Нормально вроде, инстинкты здоровые. Я ещё с ним сеанс психотерапии провела, иди давай, не выстужай избу!»

«Надо сектантов колоть», — решил Серёга: «брат никуда не убежит». Вызвал по рации дежурных, спросил куда определили пленных. «Куда-куда, у кого? Давай подходите туда вдвоем, я подтягиваюсь!» — Не поверил услышанному и ускорил шаг: «Два дня дома не был, а тут уже всё вразнос! И братан двоюродный — убивец!»

Старый заброшенный с осени дом, к которому подошел участковый — выглядел обжитым. Снег у ворот расчищен, из трубы курится дымок, из-за шторок пробивается свет. Несколько раз пнул по калитке, из дома высунулся Никита: «Сергей! Сейчас открою!» Не одеваясь, выскочил во двор, распахнул калитку: «Заходи!» Участковый по хозяйски зашел во двор, смерил бывшего депутата оценивающим взглядом и зловеще констатировал: «Обжился тут смотрю, кто разрешил?!» Никита засуетился: «Сергей, так за меня Федус поручился, под его ответственность! И этих сторожу! Проходите, тут у меня голубчики, в подполе сидят!»

— Дожили, уголовники за предателей ручаются! Смотри, Никита, второго шанса у тебя не будет. — Прошел Серёга в дом.

— Бля буду, Серёга, ой! То есть честное слово, всё осознал и готов искупить! — Сепетил Никита, искательно заглядывая в глаза участковому.

Дождавшись двух казаков, скомандовал Никите: «Давай, показывай друзей своих. Сколько их там, кстати?» Никита возмутился: «Не друзья они мне, гниды древлеправославные! Восемь рыл, нормально разместились, ещё и два ведра у них поместилось, одно с водой, другое с парашей. В тепле зато сидят, а я то у них настрадался, и били, и пытали!» Никита, поднатужившись — отодвинул тяжелый сундук и откинул крышку погреба: «Вот они, асоциальные элементы! Серёга, расстреляй вот этого, мордастого, это он меня поймал!»

— Вот откуда в тебе гниль такая, Никита! — Возмутился участковый. — Тебя, значит, отмудохали, за дело причем, а я расстреливай! Ты не из этих, которые про кровавый режим и ментов в твиттере пишут? А потом, как мобилу отожмут или по морде получат, начинают истошно орать: «Полиция, помогите!»? Сам и расстреливай, дам я тебе пистолет.

Никита обрадованно забегал вокруг люка в полу, нагнулся к нему и торжествующе прокричал: «Давай вылазь, рожа сектантская, я тебя запомнил, пидар! Сейчас поквитаемся!» В подполе затаились, Серёга, с интересом наблюдающий за потугами Никиты, подошел к отверстому люку и скомандовал: «А у вылезай, кого вызвали! Или я на счет три стреляю вниз, на кого бог пошлет! Раз, два…» Снизу донеслись звуки короткой, но ожесточенной возни и в люк буквально вылетел взъерошенный и косматый старовер, затравленно озираясь.

Серёга вытащил обойму и протянул ПМ Никите: «Один патрон тебе, чтоб не учудил чего». Тот вскинул руку, с зажатым в ней пистолетом, направив на старовера. «Ты дурачок что-ли, дома стрелять? Самому же потом полы замывать!» — Осадил его участковый. — «Во двор пошли». Во дворе подвели арестанта к забору, Серёга зачитал приговор: «Значит так, за незаконный вылов рыбы и работорговлю — приговаривается раб божий… Как тебя зовут? Приговаривается раб божий Трофим к высшей мере социальной защиты, к расстрелу! Давай Никита!»

Никита, оскалившись — направил пистолет на приговоренного, зажмурил глаза и нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул курок, Никита неверяще оглядел пистолет: «Осечка?!» — вновь прицелился, несколько раз попробовал выстрелить и не выдержав — бросился на старовера, пытаясь забить его пистолетом: «Убью, сука!» Участковый и казаки с трудом оттащили его от недостреленого: «Тихо, Никита, тихо! Ну отсырел патрон, бывает! Мы тебе другой дадим, потом! Допросим и если запираться будет — по новой расстреляешь!»

Кололи древлеправославных по одному до глубокой ночи, заодно участковый натаскивал дружинников, поясняя по ходу допроса азы и нюансы оперативной работы. Картина прояснилась — в скиту у древлеправославных заправлял некий старец Фотьма, с кликой приближенных. От руководства и исходили инициатива противоправных деяний. «Реально кубло змеиное под боком!» — Негодовал Серёга: «С багреньем закончим — займемся одурманенными религиозной пропагандой! С корнем ересь выкорчуем!» Встал над открытым люком подпола, в который только что спустили последнего допрошенного:

— Так, граждане сектанты, кормить вас даром никто не намерен! С завтрашнего дня выходите на исправительные работы! Только ударный и самоотверженный труд приведет к пересмотру режима содержания! — Выговорившись, Серёга кивнул Никите. — Закрывай. А вот с тобой что делать? Ума не приложу, куда тебя определить, работать ты не хочешь…

— Хочу! Серёга, я хоть куда готов, на самые тяжелые работы! А давай я вот этих сектантов на работы конвоировать буду?! И дом мой можно под тюрьму определить! Я с них глаз не спущу, по струнке ходить будут! Тока мне бы пистоль какой… — Размечтался Никита.

— А вот вертухаем тебя ставить последнее дело! И так подленький и мстительный, а на этой работе вообще в кусок дерьма превратишься… Подумаем, Никита, решим сообща. Пока давай с сектантами будешь работать. И не присматривать, а наравне с ними пахать, пример показывать! Понял, сучонок?! Ты чо думал, всё забыли и простили?! Ты ещё заработай это прощение!

Галка накормила ужином своих мужиков, помыла посуду и достала газету, переданную рыбакам через Пантелея: «Петя!» — Позвала она сына: «Пойди сюда, почитаешь мне!» Петя недовольно сопя, пришел из другой комнаты, покрутил газету в руках и заявил: «Сами читайте, я не понимаю!» Галия выпала в осадок: «Как это не понимаешь?! А зачем вы учиться ходите, чему вас там вообще учат?!» Петька набычился: «Всему нас учат, чему надо! А про этот алфавит Маня сказала Митеньке, что мы эту херню учить не будем!»

— Пётр! — Строго сказала Галка, Петька, хорошо знавший мать, стал отступать к двери. — Как ты сказал?!

— Ну ладно, ладно! Дмитрию Спиридоновичу Маня сказала. — Заканючил Петя. — Вы же сами его Митенькой зовете!

— Так вы что, совсем не учили алфавит получается? — Галка не могла взять в толк, как так получилось.

Правда, и с их стороны было упущение, так и не приобрели книги в качестве учебных пособий. Но ведь Митеньке были даны четкие и недвусмысленные указания учить детей местному алфавиту! Для начала! Бумага была, несколько школьных досок изготовили! Нет, завтра надо идти к Ксюхе и разбираться! И Митенька улизнул на производство, а его жену она и не отображала толком, настолько та была тихая и незаметная. Интересно, её дети хоть слушались?! Вот Митеньку, судя по всему — не очень.

— Чо молчишь, паразит, отвечай! — Напустилась Галка на сына. — А деревенские тогда и башкирская ребятня неграмотными ходят?

— Как это неграмотными? — Удивился Петька. — Насобирали букварей наших, по ним учатся. Кто тупит, те буквари перерисовывают. Уже все читают, некоторые по слогам пока. А этот алфавит нафиг, мы же не хохлы, чтоб латинскую i вместо нашей православной «и» использовать! И Ольга Дормидонтовна говорит, что этот алфавит — архаичное убожество!

— А вы то что учите? — Возмутилась мать. — Неужели тоже алфавит повторяете?!

— Много чего, — рассудительно стал перечислять Петька. — Над местными шефство у нас, Ольга Дормидонтовна нам символ веры и другие молитвы читает, наизусть учим, врачи лекции читают. А весной ботаника будет, растения изучать начнем, в поле. А практику я в гараже у дяди Расула прохожу, сама знаешь. — Петька отступил к двери, спрятался за дверью и напоследок, прежде чем захлопнуть дверь, выдал: — А будешь на меня орать, к дяде Айрату в токари сбегу!

Галка махнула на него рукой, отметив себе обязательно переговорить с Ксюшей, что это за саботаж учебного процесса?! И принялась сама разбирать, что там понаписали, в свежей газете «С.-Петербургскія Вѣдомости» из столицы.

«Действительно, какое архаичное убожество!» — согласилась она с Оленькой. Ничего заслуживающего внимания не нашлось. Хотя, вот эта полемика интересна! Что-то про реформу грамматики и упрощения алфавита! Тут Галка сообразила, что это жу-жу неспроста. Само обсуждение этой реформы, представленное несколькими статьями каких-то местных маститых блогеров — восхитило. «Божечки, и тут сетевой срач, с поправкой на эпоху конечно!» — Посмеялась Галка.

Захар лежал дома пластом, после белуги и выпитого — отказала спина. Татьяна сострадала, но на лице красноречиво было написано: «А я же говорила!» По причине спины — послали за медицинской помощью, а пока Председатель лежа принимал посетителей. Первым пришел Корепанов:

— Здравствуйте, Захар Михалыч! Я всё, готов к продолжению службы управляющим! Товарищ Анисим мне всё подробно разъяснил! — Светился Николай.

— Что всё? — С подозрением уставился на него Захар.

— Всё! — Торжественным шёпотом произнес Коля и отогнув ворот рубахи, показал приколотый к изнанке старый, с облупившейся эмалью комсомольский значок. — Я с вами, товарищи! Будем строить завод, быт и просвещение рабоче-крестьянских масс!

«Нет, так дело не пойдет», — мрачно подумал про себя Михалыч: «Надо не только Анисима дальше конюшни не выпускать, но и к нему никого не впускать! Нам тут ещё свежеиспеченных адептов-фанатиков коммунизма не хватает!» Корепанова же напутствовал:

— Ты, Коля, главное, перед тем как что-то сделать, семь раз отмерь! И спроси старших и опытных товарищей, то есть нас! А то настроите!

— Нешто я не разумею! — Загорячился Николай. — Мы без перегибов на местах! А можно мне уже к Расулу и Борису?!

— Иди! — Напутствовал его Председатель. — К Анисиму больше не ходи, хватит с тебя его науки…

Корепанов с облегчением перекрестился и пока Захар не передумал — исчез. «Таня, Татьяна!» — Позвал он жену. «Чего тебе? Придут врачи, придут. Лежи спокойно. Или приспичило чего?» — Пришла из кухни Таня. Захар, кряхтя — приподнялся:

— А что попик то у нас, как он?

— Не нарадуюсь! — всплеснула жена руками. — Исполнительный, послушный, по хозяйству все делает, что ни скажешь! А так сидит тихо в своей комнате, от книжек не отрывается!

— От каких книжек, Таня? Какой послушный? Он и так забитый приехал, ему авторитет надо нарабатывать в селе, как служителю культа, а ты его по хозяйству гоняешь как батрака! И что за книжки он читает, где взял?

— Я дала! — Поджала губы Татьяна. — Тянется будущий батюшка к знаниям, не препятствую! Твою библиотеку показала…

Захар схватился за голову, книг у него было множество и разных, больше половины следовало пустить на утилизацию или даже сжечь. То же наследие девяностых — серию «черная кошка», про воров в законе и ментов. Или коллекцию жены — иронические детективы всяческие. А ведь эта макулатура занимала несколько полок! Захар, замычав — рванулся с постели, героически превозмогая отказавшую спину. Татьяна всполошилась:

— Лежи, дурень! Пошутила я! Рабле ему дала почитать, про Гаргантюа и Пантагрюэля, там как раз божественное что-то было и про монахов. Неужто не понимаю? И Есенина ещё, сборник…

Пока Захар лихорадочно размышлял, как высказать жене всё, что он о ней думает — без последствий, пришел Азат. Приехавший с Иргизом и своими батырами, как договаривались — на багренье совместное. Поздоровались и Захар сходу отказался от своего участия в намечающемся празднике жизни. И рад бы, но не в состоянии…

— Азат! — Вдруг осенило Председателя. — А ты ведь лукавил, когда ухватился за то, что мы рыбу разведать можем! Посмотрел я на это багренье и даже поучаствовал, не надо там ничего разведывать. В чем твоя выгода, что мы на твоей земле с вами вашу рыбу ловить будем?!

Тот засмеялся: «Я же спрашивал несколько раз, когда вы наших детей в учение взяли — чем помочь надо? Вы сказали — ничего не надо. Кормите, учите и даже одеваете. И нам выгоды не надо. Прислать Иргиза? Он хоть и не ваши лекари, но спину посмотреть может». От помощи Иргиза Захар отказался, пусть с Егором жрут свои поганки, лучше дотерпит до прихода традиционной медицины…

Ксюха пришла утром в учебный корпус в расстроенных чувствах, и не только. Маня, заметив непорядок — увлекла её за собой в пустой класс: «Пойдемте, Ксения Борисовна, посоветоваться надо!» Та вяло отбивалась, не понимая что племяшке от неё надо. В классе, закрывшись — Маня вручила ей зеркальце:

— На, смотри! Ты чего растрёпанная такая пришла, Ксюша? Садись, расчешу. — Достала расческу и стала причесывать послушно усевшуюся тетку.

— Есть кому по утрам трепать! Опаздывала, проглядела! — Смутилась Ксюха. — Вся деревня уже в курсе про Егора, Мань?

— А то! — С гордостью воскликнула Маня. — Айрат то только одного застрелил, а наш двоих насмерть! И одного в ногу! Лечим сейчас, выживет. Прикинь какой дикий он, Ксюх! Анатолий Александрович сказал, что этому упырю, раз они на наших кидались, рану будем чистить без премедикации, только с местной анестезией, привязали чтоб не дергался. Я шприц приготовила с лидокаином, подхожу к нему. А он как затрясется! Завыл и обосрался, вот умора!

— Маня!!! — Укоризненно начала Ксюша и не выдержав, засмеялась тоже. — Весело там у вас, посмотрю. И что дальше, как оперировали?

— А вот так! — Маня, вспомнив детали операции поджала губы и излишне резко дернула расческу, Ксюша ойкнула. — Тихо, Ксюх, прости, я нечаянно! — Чмокнула её в голову и погладив, принялась аккуратно расчесывать дальше и рассказывать. — А дальше нам его мыть пришлось. Ничего, я ему перевязки буду делать, на всю жизнь медицину запомнит!

— Какая ты, Маня! — Прониклась тетка. — Парни то за тобой так и бегают, никого не выбрала?

— Да ну их, Ксюша, — фыркнула Маня, — из кого там выбирать, лошары одни малолетние!

— Ахахах, Маня! Там же и постарше тебя есть, смотри, довыбираешься, останешься на бобах. Принцев в округе не наблюдается, а они вон как вокруг тебя хороводы водят.

— Да нужны мне эти принцы вшивые, — улыбнулась Маня, — я может, как ты хочу, урвать себе безработного наркомана в ремиссии!

Обе так покатились со смеху, что в дверь забарабанила обеспокоенная общественность. Маня, критично осмотрев получившуюся прическу, признала: «Сойдет для сельской местности, красавишна! Пошли, пока дверь не высадили».

А на перемене школота бурно обсуждала случившиеся побоище, восхищаясь отвагой Айрата и Егора. Рашид хвалился:

— Я ведь к Егору запросто придти могу, вон и Маня соврать не даст, мировой мужик! А лютый какой! Двоих: «бах, бах» и нету! А третий до сих пор под себя ходит от страха!

— И ничо он не лютый! — Встала на защиту дядька Маня. — Вот батя у меня лютый, а Егор у нас добрый так то! Не полезли бы сами и не пристрелил!

— Да-да! — Решил поддержать обожаемую Маню Фанис. — Егор добрый! Мы с батей два года назад к нему гусей ходили резать, помогали. Так он так их жалел! Раза три в сарай бегал, кашлял там, сморкался и ходил потом с красными глазами весь день! Хотя чо их жалеть, гусей то…

— Ну вы и дебилы малолетние! — Поставила всем и сразу диагноз возмущенная до глубины души недалекостью сверстников Маня. — Чего столпились, на урок пошли!

Глава 7

Гатчина. Конец декабря 1796 г.

С воцарением на царстве привычки Павла Петровича Романова на первый взгляд — не изменились. Поначалу. Из Гатчины переезжать он отказался наотрез, оставив вопрос смены резиденции на потом, после коронации. Каких либо громких политических заявлений не делал, указов не подписывал. Воцарение ознаменовалось несколькими амнистиями, в частности — был освобожден из Шлиссельбурга и реабилитирован издатель и публицист Новиков. Коего Павел приблизил к себе и удостаивал как аудиенций, так и приватных бесед.

Императрицу Марию Федоровну царственный супруг напугал до икоты, когда во время обеда, пользуясь его благодушным настроение — та решила попросить о узниках, пребывающих в узилище со времен его матери, Екатерины. Пребывающий в благости Павел, в ответ на просьбу императрицы пересмотреть наказание Радищеву и Костюшко — преобразился до неузнаваемости. Лицо исказила гримаса, по столу ударил кулак, жалобно зазвенели столовые приборы, а изо рта взбешенного императора вместе со слюной вылетело: «Нахуй!»

Императрицу Марию Федоровну царственный супруг напугал до икоты, когда во время обеда, пользуясь его благодушным настроение — та решила попросить о узниках, пребывающих в узилище со времен его матери, Екатерины. Пребывающий в благости Павел, в ответ на просьбу императрицы пересмотреть наказание Радищеву и Костюшко — преобразился до неузнаваемости. Лицо исказила гримаса, по столу ударил кулак, жалобно зазвенели столовые приборы, а изо рта взбешенного императора вместе со слюной вылетело: «Нахуй!»

Дети с восторгом и весельем оживились, младшие застучали ложками и вилками по тарелкам, скандирую только что услышанное от папА, старшие развеселились и перемигивались, корча друг другу рожи, пользуясь ступором, охватившим мамА. Чопорные и молчаливые бонны навели порядок, уведя детей, Мария Федоровна на морально-волевых дотерпела до окончания обеда, изредка промакивая глаза кружевным платком.

Притаившиеся в ожидание неминуемой опалы сановники, бывшие в фаворе при Екатерине — понемногу оживились и пришли в себя. Павел даже княгиню Екатерину Дашкову, с фатализмом встретившую весть о воцарении на престол императора — вызвал в столицу из Москвы. Где вопреки её опасениям — удостоил аудиенции, во время которой хоть и сухо — но признал её былые заслуги и благословил на дальнейшую деятельность в том же духе.

Однажды сведя княгиню с Новиковым в одной из приватных встреч — Павел после наслаждался воцарившимся в обществе переполохом, как результатом этой беседы. Бурлили обе столицы — реформа алфавита и упрощения грамматики захватила умы общества, ломались перья, публиковались статьи и дело порой доходило до оскорблений в пылу полемики. А Павел, устроивший этот переполох в курятнике — потирал руки. По поводу реформы голова не болела, ждал лишь Губина, а там подпишет указ, покажет образец новой азбуки и свод правил — никуда не денутся!

Уж очень ему по душе пришелся упрощенный язык и слог школьной книги для детей, привезенной верным купцом. К чести императора, известие о попаданцах (подкрепленное неопровержимыми вещественными доказательствами), как человек разносторонне образованный — он принял сразу. Оценив как перспективы, так и опасности этого события, связанного то ли с божественным вмешательством, то ли с делом рук человеческих.

С тех пор у него вошло в привычку, встав с утра и как можно быстрее покончив с утренними процедурами — уединиться в кабинете и за чашкой кофе углубиться в чтение книги, изданной в две тысячи двадцать втором году…

Это было сродни садомазохизму, но прекратить чтение было выше сил императора, и каждое утро начиналось с того, что его начинало трясти от подобных этим строк:

«Эпоха задавала вопросы, на которые Павел в меру своего понимания и характера пытался дать ответы. И хотя впоследствии его преемники немало потрудились над тем, чтобы скомпрометировать и окарикатурить царствование Павла, многое из им сделанного укоренилось. Император Павел стал своеобразным символом крайностей „непросвещённого абсолютизма“. За пять лет его правления было издано 2179 законов. И всё для того, чтобы навести порядок и предписать подданным „благопристойное поведение“ согласно представлениям нового монарха.

Неуравновешенный и непостоянный в поступках и мыслях, Павел доводил свои начинания до абсурда. В итоге вместо порядка кругом царил беспорядок, вместо закона — произвол. Венцом подобного управления стало появление в одно утро сразу трёх взаимоисключающих законов!» ©.

Утренние чтения вылились в то, что был вызван придворный ювелир, с приказом изготовить к весне десять золотых табакерок, с императорским вензелем: «Награждать этими табакерками буду, наиболее отличившихся!» — Мечтательно и туманно просветил император мастера: «После коронации по стране поедем, там достойных мужей и награжу. Так что не торопись, делай тщательно! Каменьями изукрашивать не стоит, а вот золота не жалей! Чтоб тяжесть в руке ощущалась и милость императорская!» Через неделю ювелир был вновь призван под очи царственной особы. И заказ пополнился ещё на пятнадцать табакерок.

К прусским порядкам и орднунгу Павел охладел, в государственные дела вникал, но без рвения и пыла. Не спешил что-либо менять, но завел себе большую книгу для записей с черной обложкой, в которую частенько что-то записывал, сосредоточенно морща лоб. Вахт-парад, развод караула и смотры гвардии сократил до минимума, отдав армейское устройство в полное ведение Суворова, неожиданно для многих — приближенного к императору.

Чем больше Павел вникал в содержимое пособия для школьников, тем больше понимал — чем бы ни было вызвано появление людей из будущего, для него это — божественное провидение и знак свыше. «Удавить бы этого ренегата подлого, что всего лишь жалкие крохи знаний умыкнул», — с досадой размышлял Павел: «жди теперь купца, мучайся неизвестностью!»

Нести в одиночестве бремя знания о будущем было невыносимо и Павел, скрепя сердце — посвятил в это двух человек. Катеньку Нелидову, свою давнюю любовницу и наперсницу и Александра Васильевича. Что благотворно сказалось на самочувствие — Катенька отлично справлялась с вспышками гнева императора, а Суворов — загорелся подобно Павлу. Порываясь сам отправиться на Урал, однако Павел его пока не отпускал, отговаривая: «Успеешь ещё, Александр Васильевич! Дождемся купца с вестями, а там и поедешь», — и тут же, задумываясь: «возможно и бунт подавлять…»

Суворов, про которого в учебнике гадостей не было пропечатано — к потомкам заранее относился с симпатией и каверз от них не ждал. Но с Павлом соглашался, так же всячески поддерживал политику выжидания с реформами и указами, до появления более подробной информации. Павел, морально раздавленный знанием о своем недолгом и таким нелепым, со слов потомков правлении — нашел в Александре Васильевиче опору.

— Не робейте, ваше величество! — Предвкушал Суворов. — Такие козыри нам судьба раздала, что грех не воспользоваться!

С тех пор у них вошло в привычку собираться втроем по вечерам, обсудить текущее положение дел, строить догадки о том, что привезет купец и перечитывать учебник. Павла эти вечерние посиделки успокаивали и морально поддерживали, после них он спокойно засыпал, уверенный, что всё образуется. И уже известную потомкам историю — получиться переиграть. А утром просыпался, поторапливал лакеев и спешил в кабинет, читать и скрипеть зубами:

«Павел I старался всюду поспевать, во всё вмешиваться, всем руководить. Он желал регламентировать и контролировать даже мысли подданных. Не случайно при нём расцвели парадомания и муштра. Эта строжайшая регламентация имела свой смысл: с солдатской прямолинейностью император считал, что выстаивающий часами на карауле, вышагивающий на вахтпараде офицер уже не станет зачитываться „развратной“ французской книжкой, пропитанной якобинским духом, или участвовать в дворцовом заговоре. Армия — да что армия, вся Россия! — должна была превратиться в огромную казарму, в которой предписано не рассуждать, а слепо исполнять волю монарха». ©.

Приходила Нелидова, сердилась:

— Вымараю чернилами, Павел, эти страницы! Чтоб сам себя не истязал! Это было там, откуда к нам попала книга, а что будет теперь — всё в твоих руках!

— Для того и читаю, Катенька, — не соглашался с ней император. — чтоб не увлечься и не повторить подобных ошибок!

— Не зря говорят, что от многих знаний и печали не малые. — Утешала его теперь уже ставшая камер-фрейлиной Нелидова. — А ведь приедет Губин и столько привезет, мнится мне… Ты бы съездил по девкам, государь-император, развеялся?! А то иной раз сцепитесь с Александром Васильевичем вечером, аки звери лютые — в дрожь бросает!

Павел пропускал эти советы мимо ушей — не до девок было, такая каша заваривалась! Шел в кабинет к шести часам утра, где принимал доклад генерал-губернатора Санкт-Петербурга. В течение всего доклада самоотверженно борясь с желанием всё переделать по своему, махом исправив то, что вызывало его справедливое возмущение. Останавливало порывы прочитанное в учебнике потомков…

К семи часам на доклад были иностранные дела, здесь зуд деятельности, усиленный знаниями о подлости и беспринципности дорогих иностранных партнеров становился вовсе нестерпимым. Только мысленное представление развешанных по деревьям послов, особенно английского — несколько успокаивало Павла. К девяти часам утра наступало время вахт-парада и развода караула, по согласованию с Суворовым — действо это в усеченном варианте занимало минут тридцать-сорок.

После чего Павел с удовольствием посещал занимающихся солдат, которых Суворов не истязал экзерсисами и муштрой, на прусский манер. По мнению императора: построенный Александром Васильевичем полигон с несколькими рвами, соломенными чучелами одетыми в турецкие костюмы, макет крепостной стены и дома, изображавшие городскую улицу — всё напоминало потешные полки Петра. И поначалу вызывало недоумение, для чего всё это, вместо прусского порядка?

А потешные полки Петра в свое время обратились в победы славные Петра. Сам Александр Васильевич давно доказал свою состоятельность как полководец, а если верить учебнику из грядущего — немалые победы и впереди. Так что в епархию Суворова император не лез, с интересом наблюдая и подмечая нюансы подготовки, стараясь во всё вникнуть самому. Не гнушаясь и Александра Васильевича спросить. Тот о своих солдатах и военном деле — мог распинаться часами.

— Ты правильно делаешь, государь-император, — как-то во время вечерних посиделок доверительно сказал Суворов, — что не считаешь зазорным с солдатом запросто поговорить, видел тебя сегодня, как ты с капралом и солдатами разговаривал, не чинясь. Вот тут написано, — ткнул он пальцем в страницу учебника, который в данный момент перечитывал, — что тебя не солдаты на штыки приняли, а дворяне непоротые, из-за вольностей своих ущемившиеся!

Павел его словам внял и уже через несколько дней с азартом играл с солдатами в городки. Как оказалось, эта простая и незатейливая деревенская забава отлично способствовала развитию глазомера, насущно необходимого каждому солдату. Несколько раз сыграв и разохотившись — Павел настолько пристрастился к городкам, что стали проводиться ежедневные турниры, где с десяток солдат, показавших лучшие результаты — одаривались деньгой из рук императора. А там и отпрыски царской фамилии, взятые отцом с собой — приохотились.

Император, наблюдая за своими детьми, играющими с солдатами — думал: «Александра с Костей обязательно с собой возьму после коронации, пусть проедутся по державе…» И в голову лезли мысли, ещё недавно показавшиеся бы крамолой: «А ведь не на дворянах и знати держится Русь, а вот на этих солдатах, оторванных от сохи. Кровью своей и доблестью защищающих державу. И не только на них, но и на тех, кто сеет, пашет, жнет, занимается ремеслом и стоит у печей в заводах. Это вот благодаря им, там — есть Россия, не согнули, не поработили. Пишут книги, по которым учат детей, помнят доблесть предков и ошибки не замалчивают…»

Обед в императорской семье привычно проходил скромно, по императорским меркам. После обеда — обязательная прогулка, верхом или в экипаже, во время которой Павел старался как можно больше внимания уделять детям. А вот с женой, к сожалению — они отдалялись. Император до сих пор не мог простить этой, пусть и матери своих детей, прусской суке — предательства. Когда она с его матерью участвовала в заговоре, направленном на лишение его престолонаследия, в пользу сына Александра. «А закон этот, о престолонаследии по мужской линии — обязательно приму!» — думал Павел: «Вам, бабам — веры нет!»

В один из вечеров, во время ставших уже привычными посиделок втроем — произошел курьезный случай, впрочем, для одного из участников закончившийся летально. Катенька игралась со смартфоном, к которому её тянуло на инстинктивном уровне — вещица была солидной. Можно было использовать, пусть как темное, но зеркало. Да и вообще — нравилось! На о чем-то спорящих на повышенных тонах Павла с Суворовым она внимания не обращала, картина привычная — сцепились дед с батей по пьяни. Поорут и перестанут.

Однако в этот раз всё кончилось не так благополучно — в середине спора Александр Васильевич прыгнул к двери. Рванул её на себя и на рефлексах — пришпилил подслушивающего слугу выхваченной шпагой к стене.

— Александр Васильевич! — Страдальчески заломил руки государь-император. — Ну еб твою мать! Кто же меня теперь брить будет?!

Пригвожденный шпагой брадобрей Кутайсов в агонии сучил ногами, всё тише и тише, так, что сразу было понятно — не жилец. Не стать ему в будущем всесильным фаворитом Павла… Суворов, поднатужившись — выдернул шпагу, тело несостоявшегося графа кулем рухнуло на пол. Александр Васильевич обтер шпагу о камзол излишне любопытного лакея и повиноватился:

— Я как его рот открытый увидел и глаза выпученные, сразу понял, давно он тут подслухом стоит, абы как не с первых дней. Я тебе, Павел Петрович, своего солдата пришлю, не хуже этого турчонка побреет! Ты уж прости!

Павел только махнул рукой и кликнул слугу, чтоб унесли тело и затерли кровь…

Глава 8

Истина где-то рядом… конец декабря 1796 г.

Ксюша, зевнув, сняла закипевший чайник с печки, нарезала хлеб и достала два куска сыра. Вчера достала, Анисим насел на Расула — в гараже смастерили ему агрегат, варить плавленный сыр на водяной бане. За вчера сделали две пробных партии, сливочный и острый, в острый просто покрошили красный перец сухой, измельченный в порошок. Не ахти что, если сравнивать с ассортиментом супермаркета, но лично ей зашло на ура.

Егор хоть и стебал её, что это из-за беременности у неё вкусовые пристрастия трансформировались, однако и сам скучал по чему-нибудь этакому. Вроде фастфуда с глютаматом и добавками. Недавно в процессе инвентаризации нашла несколько упаковок доширака (мужик достался — огонь, как та белка, везде понапрятано всего помаленьку, а где и что — сам не помнит!), так чуть не подрались из-за него. Надо, кстати — мастерскую прошерстить! Да где он ходит с утра, в туалете примерз?!

В ответ на её мысли в сенях раздался грохот, загремело сбитое с гвоздя цинковое корыто и распахнулась дверь. Первым влетел с распушенным хвостом Гугл, за ним несся Егор: «Убью, скотина!» Кот прошмыгнул под ноги хозяйке, и жалобно замяукал, жалуясь на несправедливость мира и на не с того, ни с сего поехавшего головой хозяина. «Ты чо, лоб такой, питомца с утра обижаешь?» — Заступилась Ксюха. «Да я, да он! Я вчера кажилился, тащил домой эти удобрения, а он мне мешок с фосфором разодрал и обоссал!»

— Ты чего, Гугл!? — Начала отчитывать кота Ксения. — Удобрения то причем? Нахамил Егор если или на хвост снова, так у него вон, ещё один валенок чистый есть! А ты зачем удобрения домой притащил?

Гугл состроил независимую морду, мол у меня свои резоны, что в приоритете, не вам коту указывать, что выбрать — удобрения или какой-то валенок! А Егор заважничал:

— Спички решил начать делать! Я полазил, посмотрел, всё есть в принципе. С пиздюками технологию отработаем, натаскаю их, летом можно цех поставить. Кустарщина, конечно, но хоть так пока. Калийных, фосфорных притащил, шашек серных, аккумулятор старый! Скажи ему, чо он?!

— Кот то поумней тебя оказался! — Ксюха погладила Гугла, тот заурчал как трактор, снисходительно поглядывая на хозяина. — Давай со всей этой тряхомудью в гараж иди! У вас там и так воняет, хуже уже не будет. И в мастерской не вздумай опыты проводить, я там убираться буду! Развел бардак!

— Да я и не думал! Негде в гараже, физически! — Возмутился муж. — Я ж не дурак! Мне только бертолетову соль получить, свинец окислить и так, по мелочи. Цинковые белила ещё надыбать где-то…

Ксюша подошла, обняла:

— Ты чего такой неугомонный, горюшко мое? У бабок собрание проведи, если заняться нечем. А хочешь, я к Председателю подойду, пусть тебе дом на отшибе выделят? По уму отдельное помещение надо с вытяжкой, подожди до весны? Не убегут твои спички. И корыто цинковое не смей брать! Я его для ребенка принесла! Лучше бы пил…

— Да толку с этих бабок, — приуныл Егор. — они только пьют да песни поют, всё обговорено уж. Ладно, понял, не беспокойся… О, сыр!?

Кот предложенный на пробу сыр обнюхал, презрительно фыркнул и проглотил, став громко требовать настоящую еду, для мужика! Егор поколебавшись и решив, что худой мир лучше доброй ссоры — сходил в сенки и отколол топором кусок осетрины. Положил в латку и примирительно позвал Гугла: «Айда, жри!» Тот подошел, довольно обнюхал кус и наклонив голову — ткнулся в Егора: «Гладь давай, пока размораживается!» Егор затащил его на колени и стал наглаживать, выговаривая: «Разжился тут, хвосты везде раскладываешь, не наступи. И сразу валенок!» Кот, прищурив глаза — мурчал и месил лапами колено Егора: «Шары разувай, когда по дому ходишь!»

Ксюха, наблюдая за этой умильной картиной — незаметно для самой себя подъела весь сыр.

— Блин, Егорский, ну извини! Ты всё равно по утрам не ешь, чмоки, парни, я на работу!

Егор скинул недовольного взмякнувшего от такой бесцеремонности Гугла, обнял жену на прощание и не выпуская из объятий, дрогнувшим голосом предложил: «А может и сегодня опоздаешь!?» — и стал приставать. Ксюша вяло отбивалась: «Ой, да не надо, не знаю! Я так-то специально на полчаса раньше собралась…»

Проводив милую, Егор с довольным видом набил трубку и устроился перед печкой: «Имею право! Раз лабораторию дома не буду устраивать! Да и проветрится к вечеру…» Однако раздавшийся от дверей шум развеял все мысли о праве имеющемся и Егор в панике заметался — выбил недокуренную трубку в печку, выдернул до упора вьюшку и стал махать полотенцем. «Ворона! Забыла что-то!» — понял с досадой.

Ввалившихся с улицы Азата с пономарем, встретил с облегчением:

— Вы чо так пугаете, думал что Ксюха вернулась!

— Батыр не должен жены бояться! — Назидательно Произнес Азат, поздоровавшись и раздеваясь.

— Да ну!? — Искренне удивился Егор. — А у тебя Айшат в курсе, что ты тут тремя женами хвалился?!

— Ты же друг, Егор, не расскажешь! — Заулыбался Азат. — Знаешь, как я муллу вашего встретил!? Идет по тропинке, в руках книга, читает на ходу! Запинается, а книгу из рук не выпускает! Спросил, куда идет. Сказал что к тебе. Вот привел.

— Я не мулла, а пономарь. Пока. — отбрехался Савва.

— Заехал к тебе, сказали что ты дома сегодня, — Азат расположился за столом. — давай чаем гостей угощай и кино!

Егор долил воды в чайник, поставил на печку и прикрыл вьюшку.

— А ты чего у порога топчешься, — напустился на Савву, — раздевайся проходи. Всё ещё Рабле читаешь? Эх, тебе бы не это детское издание, а трушное… Чего смотреть будете? Я с Ксюхиным ноутом посижу, надо кой чего освежить в памяти и переписать. Быстрей решайте, Марфа часа через два погасит генератор.

— Давай этот, про нацистов и Фёдора Сумкина! — Решил бий, Ну а Савву не спрашивали.

Егор поставил «Братву и кольцо» и спросил у Азата: «С рыбалкой то всё что-ли?» Тот замотав головой — начал хитрить: «Ещё дня два будут, я не могу, некогда, иди не мешай, Савва не смотрел ещё!» Забрал ноут, пачку бумаги с карандашом и пошел в спальню, оставив предков наедине с творением голливуда, подвергнутому беспощадному глумлению Дим Юрича.

Днём Ксюша, пообедав с детьми — накинула на плечи куртку и перебежала в соседний корпус, к врачам. «Анатолий Александрович!» — Поймала хирурга и стала подталкивать к кабинету: «Мне ваша консультация нужна!» Толя сдался не сопротивляясь: «Ну пошли ко мне, раз надо…»

В своем кабинете сел за стол и выжидательно уставился на Ксюху. Та увлеченно рассматривала кабинет, словно раньше никогда не видела, не спеша начинать. Толян откашлялся и начал перебирать бумаги на столе, подталкивая Ксению начать разговор:

— Ну чего там у тебя стряслось, Ксения? Выкладывай…

— Егор и алкоголь! — решившись, лаконично отрапортовала она.

— Знаешь Ксюша, это нормально! — Анатолий завертелся ужом на стуле, сползая под стол, Ксюша с недоумением следила за его ужимками, а он продолжал её заговаривать. — У него стресс, двух человек убил. Понятно, что не умышленно, а в рамках необходимой обороны. И третьего тяжело ранил, его сейчас Маня добивает. Все пьют, Ксения Борисовна, скажу по секрету, человеку не свойственен трезвый образ жизни. Жизнь она штука такая, довольно таки неприглядная, умрем опять же все. Каждый сглаживает острые грани бытия по своему, кто в религию ударяется. Кто в йогу, работа любимая помогает. Алкоголь, наркотики и легкое занимательное чтиво — это путь наименьшего сопротивления, но если без фанатизма, то почему бы и нет…

Толян наконец то достиг искомой цели под столом и довольно улыбнулся:

— А Егор у тебя молодец! С его жизненным опытом за спиной и не запойный, во хмелю не буйный, я с ним поговорю по душам, конечно…

Хирург вновь сосредоточенно заперебирал ногами под столом. Заинтригованная Ксюша наплевала на тактичность и без затей заглянула под стол. Что это он там елозит? Толян, увидев маневр Ксюхи — запаниковал и дернулся, раздался звон стекла. Из под стола медленно выкатились две бутылки. А Ксюша увидела ещё как минимум три, отодвинутых ногой Толи поближе к корзине для мусора. Доктор покраснел:

— Это другое! Тут настойки целебные! Для пациентов!

— Я вижу, Анатолий! — Весело подхватила Ксюша, подняв одну их бутылок. — Особенно вот эта, с щепками дубовыми на дне! С пациентами в кабинете квасите?

— Я же тоже человек, — сдался врач, — ещё и дети заебывают, сама понимаешь.

— Не понимаю, у меня с детьми и без алкахи прекрасные отношения! — Ксюша вдруг осеклась и смутилась. — Ой, ну всё! Тут вот какая проблема, Толик, Егор то ведь не пьет! Совсем! Как бабка отшептала!

— И это нормально! — Воодушевился Толя. — Повзрослел, чувствует ответственность за семью и будущего ребенка! Кстати, ты когда на УЗИ придешь? А то мы с Олегом литру Егоровскую уже того, выпили. Он нам поставил, чтоб тебя в любое время и с комфортом обследовали. Интересуется, кто у вас будет!

— Вот он мне так же чешет, — задумалась Ксюха, — только ещё про силу воли брешет. А по глазам видно что темнит! Интересуется, говоришь, кто будет? Вот пусть и дальше интересуется, летом удовлетворит любопытство!

— Так ты что, не придешь на УЗИ? — Растерялся хирург.

— Неа, — безмятежно улыбнулась будущая мать. — пусть голову поломает!

В дверь постучали, из-за двери высунул голову Олег:

— Не помешал?

— Нет-нет, проходи, тут Ксения пришла, с занимательной историей! — Развеселился Толя. — Беспокоится, что Егор наш пить бросил, подвох ищет и причину.

— Да с братом Серёгой поспорил! — Уверенно заявил Олег. — Тот тоже не пьёт. И правильно сделали, нам больше достанется!

Ксюша поморщилась:

— Вы тут шутки шутите, а мой натащил домой удобрений всяких и химикатов, говорит что спички собрался делать. А у меня душа не на месте!

— Да брось ты беспокоиться, Ксения! — Успокоил её Олег. — Поговорим мы с ним, выясним! Хотя вот как с ним разговаривать по душам, если он не пьет? Иди, в общем и не волнуйся!

Ксюха со скепсисом выслушала оптимистичное напутствие, кивнула соглашаясь и удалилась. «Не волнуйся!» — передразнила она Олега: «Я и не волнуюсь! Если я волноваться начну — все вспотеете! Устроили тут клуб анонимных выпивох прямо в больнице!»

А в кабинете Толян собирал бутылки и наседал на коллегу, какого, собственно говоря — бутылки не убраны? Олег с таким же простодушным недоумением сочувствовал, мол у меня в стоматологии всё прибрано, а в хирургии — бардак. Поняв, что Олега не переспоришь, Толя спросил:

— А ты чо пришел днем, заняться нечем?

— Да, — согласился эндокринолог, — дети в прозекторской, сектантов препарируют, под руководством Марины Сергеевны, зубы я всем в округе повыдирал. Не едут пока. И там это, Светлана бабу просит.

— Ккакую бабу?! — растерялся Анатолий. — У неё же и семья была, и дети? Ты тут заканчивай с пропагандой этой нетрадиционной!

— Да она не себе, детям! — Ещё больше запутал ситуацию Олег. — Пособие надо, тяжело на пальцах репродуктивную женскую систему показывать. Как девчонок на акушерок натаскивать?

— Уф, — выдохнул хирург, — я ваш казарменный юмор не очень. А пособие закажем Серёге, вон у них как кучно пошло, то пусто, то густо. Они этих сектантов собрались к ногтю прижимать, глядишь и пособие появится. Не дай бог конечно…

— Да ладно, до весны далеко, кто-нибудь сам помрет. — С верой в неизбежный ход событий предсказал Олег. — Инфу интересную нашел, читал сейчас со скуки тот мусор, что Егор скинул. И наткнулся на информацию о заговоре против Павла. Там помимо Палена, Панина, Рибаса и десятка сановников, фигурантов известных — большая часть элиты участия принимала! Пофамильно, с инициалами!

— Олег! Как охуенно, что ты нашел эту информацию сейчас! А не при Губине! Удали и не заикайся больше никому! — Толян схватился за голову. — Сейчас сами организаторы не в курсе о предстоящем заговоре и своем в нем участии. А Павлу то данные уехали! Я не удивлюсь некрологам в газете: «В расцвете сил, в результате трагической кончины…» И список…

«Историки хуевы!» — Решительно шагал по коридору хирург: «Лезут везде, вынюхивают! Ещё у них этого бреда про попаданцев гигабайты, ладно хоть не в бумаге! Тут за эти фантазии неиллюзорно застенки тайной канцелярии светят…» Дошел до Светы, сидевшей в смотровой, уставившись в ноутбук. «Совсем страх потеряли!» — Рявкнул про себя Толя, у Светы же вслух спросил: «Ты одна что-ли, что так тихо?»

— В прозекторской все! — Отмахнулась акушерка. — Я с Маней, та перевязку засранцу делает.

— Да? — Удивился Анатолий. — А чего тихо так, где его гнусавые молитвы в голос нараспев во время перевязки? Или наша Маня его того, с досады, на пособие?

— Удивительно, да, — поддержала Светлана, — и ведь второй день так! Запугала скорей всего, или ключик подобрала, это же Маня… — растерялась она.

«Удивительно ей!» — Продолжал кипеть Толя, решив сам выяснить, что Маня вытворяет со старообрядцем — «А сама жопу оторвать не может — сходить посмотреть!» У палаты, в которой держали с огнестрельным ранением сектанта — замедлил шаг и осторожно, крадучись, подошел к двери. Из-за двери доносились два голоса: звонкий требовательный девичий и монотонно бубнивший мужской.

Анатолий приник к двери и прислушался:

— Что ты будешь делать когда проснешься? — Строго спросила Маня.

— Когда я проснусь, буду ведать что бога нет, мыть руки перед едой и гузно, как посерю… — невыразительно монотонным голосом отвечал пациент.

Толян с досадой оглядел дверь — ни глазка, ни замочной скважины, только массивный засов со стороны коридора. Предусмотрительность не лишняя, пациенты попадаются разные. Он вновь прислонил ухо к двери:

— Сейчас я три раза хлопну в ладоши и после третьего хлопка ты проснешься и будешь помнить всё, что я тебе сказала! — Скомандовала Маня и медленно три раза хлопнула в ладоши.

— Всё, доченька?! — Живым голосом поинтересовался древлеправославный. — Спаси тя бог!

— Бога нет! — С нажимом сказала Маня. — Папаша выискался, тоже мне!

— Нет дочка, нет! — радостно согласился с ней пациент.

«Мда, вот такие пироги с котятами, кишочки тянутся и косточки хрустят», — довольно быстро сообразил в чем дело хирург: «а ведь Олег посмеивался, рассказывая что Маня интересуется гипнозом и даже конспектирует с ноута, что нашлось по теме. Сам ведь смеялся, что Маня и без гипноза мертвого, гм, поднимет…»

Анатолий отошел от двери и дождался, когда Маня выйдет, закончив с перевязкой:

— Мария! — Галантно перехватил поднос с инструментом и кулек с обрывками старой повязки. — Я тут совершенно случайно проходил мимо и невольно стал свидетелем. Ты что, действительно гипноз освоила?

— Ну так, — самокритично призналась Маня, сдувая выбившуюся из под косынки прядь волос, лезущую в глаза. — Внушаемых легко, с остальными трудно.

— И многих ты так проверила? — С интересом спросил хирург. — можно узнать выборку и критерии внушаемости?

— Это врачебная тайна! — Отрезала Маня, потом не выдержав, похвалилась. — Слабо внушаемым можно расшатать психику, в пограничном состоянии они легче поддаются внушению! Или измененное состояние сознания, с алкашами работать — милое дело! А хотите, Анатолий Александрович, я и вас в транс введу? — Маня забежала вперед, встала перед ним и уставилась своими зелеными глазами в переносицу Толе.

— Нет, Мария, не стоит! Я у себя, если что! — Вздрогнул хирург, отводя взгляд в сторону и сбегая, добавив напоследок, неуверенно. — Я и внушаемый слабо и вырос на воде, заряженной Кашпировским!!!

Глава 9

Сон в канун Нового года… 31 декабря 1796 г.

«Милый дедушка, Михаил Павлович!» — написал Егор и в задумчивости вгрызся в гусиное перо, — «И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, а брат Серёга — рожа ментовская, только ты у меня один остался!»

Егор перевел взгляд на затянутое льдом окошко, в котором мелькало отображение бликов монитора и ярко представил себе Губина, купца первой гильдии. Вот он днем сидит в трактире, а угодливые половые обносят его яствами, внося одну перемену за другой. Вот он, отдуваясь — выходит из трактира, запахивает шубу бобровую, разлёгшись в санях, а возчик с посвистом и гиканьем мчит по заснеженным улицам Санкт-Петербурга. В Гатчину…

А теперь, наверное, Михаил Павлович в царских палатах, топчет сапогами навощенный паркет, фрейлины императрицы кокетничают с ним напропалую, обмахиваясь веерами и морща припудренные носики. Вельможи и сановники угодливо расступаются, когда купец идет по коврам к императорскому трону. Сам батюшка-император встает с трона, обнимает дедушку и прикалывает ему к шубе агроменную медаль! А то и орден!

Егор шмыгнул носом, тоскливо вздохнул и продолжил:

«А позавчерась нам всем была выволочка, вытащил Председатель за гараж и давай нас харями в помойку тыкать, в ту что мы за гаражом устроили. Повелел нам устранить сие безобразие до нового года! Два дня с темна и до темна, спины не разгибая — вывозили эти говны, не взирая на чины. За три версты от деревни, в глухой овраг, коей отвел сатрап и тиран Захар Михайлович под ТБО. А брат Серёга лукаво избежал сего, отговорившись присмотром за аспидами древлеправославными, дабы они из своего логова нам пакости не измыслили.

И Ксения моя разлюбезная домой не впускала, пока в бане не отмоюсь! А кот Гугл до сих пор морду воротит! А еды нет никакой! Кот осетриной провонял насквозь, от масла конопляного и льняного наизнанку выворачивает и душа содрогается! Сухарики наши родненькие снятся, со вкусом малосольных огурчиков и соусом тартар! Али пришли масла прованского, несколько бочонков!

А спать я не могу, всю ночь Гугл своим премерзким тыгыдыком, как шакаленок — будит! Ксения ночью спит как сурок и поутру выговаривает, что хулу на котика возвожу! Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми насотсюда домой, в столицы, нету никакой нашей возможности… Кланяемся тебе в ножки и будем вечно бога молить, увези меня, Ксению и Гугла отсюда, а то помрем…»

Егор покривил рот, потер кулаком, обожженным кислотой — глаза и всхлипнул:

«Буду у тебя в конторщиках сидеть, али писарем! А если что, секи меня как Сидорову козу! Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна! Хотели уже сами в столицы добираться, да яндекс-такси вызвать нет никакой возможности и ни одной полоски на смартфоне!»

Подумал немного, запечатал конверт, потянулся пером к чернильнице — адрес написать и опрокинул. Чернила густой грозовой тучей залили вначале конверт, затем поползли по столу, поглотили, погасив, монитор и и приливной волной затопили комнату. Егор, захлебываясь — вынырнул из этой черной вязкой жижи — и проснулся.

В холодной испарине и бьющимся у горла сердечком. Отдышался, успокоился, нащупал на прикроватном столике кемпинговый диодный светильник. Отвернул в сторону, чтоб не потревожить Ксюшу и включил, поведя по комнате рассеянным светом, выискивая — где сегодня нагло разлегся Гугл. Предосторожность оказалась не лишней — тот нагло разметался возле кровати, беспардонно оккупировав тапки.

Посмотрел на часы — шесть утра, осторожно слез с кровати, выдернул из под даже не пошевелившегося кота тапки и замер, любуясь женой. В мертвенно-белом свете её безмятежное лицо, обрамленное художественным беспорядком сбившихся за ночь волос — выглядело как лик снежной принцессы. На королеву пока не тянула. Принцесска вдруг нахмурилась, на лицо набежала тень, губы искривились. «Я наверное снюсь!» — умилился Егор, осторожно погладив её по голове. Ксюша заулыбалась и задышала ровно.

Сколько они жили, столько Егор завидовал её умению засыпать за несколько минут. И спать до утра, не отвлекаясь ни на какой посторонний шум. Можно было сидеть с ноутом, пока не сядет батарея — под музыку. Сон Ксюхи ничто не могло поколебать. Как и Гугла. «Лишь бы дите в Ксюху пошло!» — Мысленно перекрестился, общение с Саввой даром не прошло…

Забежал на кухню, торопясь закинул в печку приготовленных с вечера дров, подсунул под них наколотой лучины, кусок бересты и достал с печки коробок спичек. С досадой отметив, что всё — и этот кончается. Как бы в скором времени по соседям не пришлось бегать, чтоб печку с утра затопить. Поджег бересту, приоткрыл вьюшку и приплясывая от нетерпения — набил трубку, прикурил и опрометью бросился на улицу, накинув куртку.

До туалета, как обычно — не добежал. Попыхивая трубкой, закидал снегом следы преступления, нидайбох Ксюха увидит! Докурив, вернулся домой. Умылся, поставил чайник на плиту и ещё раз выскочил в сенки — отрубить проглоту рыбки, разморозить. Разгораясь, загудела печка, Егор выключил фонарик и в полудреме ожидал, когда закипит чайник, с содроганием вспоминая последние два дня ударного труда…

Захар, отлежавшись после багренья — прошелся по деревне, увиденное не радовало. Сразу вспомнилась Сатка, где при въезде в город, у пруда — неопрятной кучей громоздились россыпи навоза. В деревне навоз развозили по огородам, но и без этого — хватало стихийных свалок. «Надо с этим что-то делать!» — в раздражении решил Председатель и отправился дальше, унять нервы. Решил, что производство как нельзя лучше успокоит.

С одной стороны — увиденное обрадовало, все были при деле, работа кипела. С другой — места не хватало и устроенное напоминало попытку скрестить ужа и ежа. В гараже и винокурня разраставшаяся, и сахарный заводик. И механизаторы, под руководством Расула собиравшие паровой двигатель. Вспомнил Егора, которому кровь из носа требовалось место для химической лаборатории: «Ну уж нет, пусть до весны терпит! Не хватало ещё, чтоб он всех потравил в этом гараже или вообще взорвал!» И так по просьбам охуевших от запахов публики — пришлось наложить ему вето на проведение опытов в гараже.

А то пристроился при сахарном заводике, то мыло варит с детьми, то со стеарином колдует. Детям то что — они и живучие, особенно местные, и последствий не осознают. А вот остальные взмолились, видя, что Егор бронелобый и по доброму не понимает — пошли к Захару. Прося унять химика в его стремление потравить всех к хуям, в том числе и себя. «Весной за Новую Пристань в командировку, там ему известковые печи глянулись — вот пусть обживает и ставит заводики свои, и река под боком. Лишь бы до весны чего не отчебучил!»

Расул, видя что председатель ходит с кислой рожей — подослал к нему Айрата, сам отделавшись занятостью чрезвычайной. Токарь позвал Захара покурить, вышли за гараж, к курилке, оборудованной щитом пожарным. Все как полагается — топор, хоть сейчас с ним наперевес в зомбиапокалипсис, конусообразное ведро, ящик со смерзшимся в монолит песком и багор. Багор Захар оценил профессионально, примеряясь — как бы с таким на белугу или осетра выйти.

Докуривали уже, когда Михалыч, весь перекур шмыгающий носом, не воскликнул: «Да хули здесь воняет еще больше, чем в гараже?!» Айрат показал рукой с недоумением: «Так вот же всё сваливают, все отходы, и от свеклы, от браги. Хорошо что зима пока…» Председатель не поленился, дошел до помойки, с омерзением изучил накопившиеся за несколько месяцев кучи отходов и взбеленился.

Тут же, в гараже собрал всех и произнес зажигательную речь, вся суть которой, если запикать маты, сводилась к тому, что всё убрать до нового года! Прямо здесь и сейчас начиная! Вызвал Серёгу, озадачив его тем же, только в масштабах всей деревни. Не самого участкового с лопатой отправил, естественно. А чтоб казаки проконтролировали. И не стояли смотрели, а личным примером! Казаки, только что окончившие с рыбалкой, которая оказалась тяжелей обычной повседневной работы — не обрадовались. Вместо полежать на печи, отдохнуть от багренья — пришлось вкалывать.

Дисциплину Серёга держал на уровне и казаки с рвением, достойным стахановцев — взбудоражили всю деревню, в процессе и сами подключившись. Да и как тут стоять будешь, когда Председатель лично взял процесс благоустройства под контроль. Вооружившись совковой лопатой.

— Заросли говном, хуже свиней! Сами ведь здесь живем! — так как с лопатой Захар не усердствовал, то сил на то, чтоб жечь глаголом — хватало. — Убираем всё, иначе никакого Нового года! И не дай бог повторится такое! Весна покажет, кто где гадил! Если что всплывет по весне, разговор пойдет по другому!

Видя масштабы — дал добро на трактор, выделили солярки. Расчистили улицы, проторили зимник до глухого оврага, который под свалку деревенскую определили и Саня экскаваторшик, пугая лошадей — курсировал с телегой туда и сюда. Заодно решили давно назревшую проблему — организовав постоянную команду по вывозу мусора. Как от населения, так и с производства. Поставив во главе Никиту, пусть искупает. Под начало определили пленных староверов, с их же лошадьми и санями. Но это на будущее…

А пока пахали на совесть и все, а начальство, чувствующее свои вину — усерднее всех. Егор, с остервенением и ненавистью долбивший смерзшиеся курганчики бражной жижи, окрашенные красными свекольными выжимками, подбадривал сам себя: «Плюс пять к силе! Плюс десять к ловкости! Ебаное реалРПГ!» К ночи, бредя домой на подкашивающихся ногах, предвкушал как завалится у печки и будет нежиться. Не раздеваясь, пока Ксюха заваривает чай и собирает на стол! С усталостью и довольством бормотал: «Плюс двадцать к выносливости!» Ксюша, принюхавшись — морщила нос и гнала его с порога в баню: «Минус пятьдесят к харизме! Шмотки в предбаннике оставь, домой это не приноси! Сменку я тебе занесу!»

В результате за два с половиной дня навели порядок — императора встретить не стыдно. А чтоб в дальнейшем до такого не доводить, дали Никите шанс. Участковый, со скепсисом отнесшийся к этой идее, напутствовал бывшего депутата: «Если не справишься, карьера твоя так в команде ассенизаторов и закончится. Так что сам решай, или начальник коммунальной службы по уборке бытовых отходов или говночерпий на низшей ступени иерархии!» Тот вроде проникся и клялся, что не подведет.

Сам Серёга, как человек бывалый, в армии служивший — представлял, что такое ПХД в масштабах деревни. И после первого дня, когда всю деревню поставили под лопату — по секрету с озабоченностью в голосе поведал Захару, что есть оперативные данные! По которым небольшую группу казаков в количестве пяти человек, под его чутким руководством, необходимо направить в район старообрядческого скита. На разведку и пресечь возможные вылазки вражин.

«Я тебе говорю, Михалыч!» — Горячился участковый: «Там такой матерый этот Фотьма! Я бы на его месте так не оставил, отомстил! Надо приглядеться съездить, а то устроят нам Новый год! Ну и разведать местность, после праздников надо этот гадюшник разгонять, совместно с Пантелеем. С двух сторон зажмем, а там зачистка и перевоспитание, по обстоятельствам!» Захар, догадывающийся, что Серёга не горит желанием принимать участие в субботнике — против пяти человек возражал.

Но исходящую опасность, от получивших ощутимый, но не критический урон общины сектантов — осознавал. Договорились на троих бойцов, включаю участкового, Захар напутствовал: «На рожон только не лезь Сережа! Разведайте, осмотритесь, геройствовать не надо! Хватит кровь проливать, люди то русские, у них там главный мутит воду, как я понял, остальные подневольные». Серёга уточнил: «Не один, у них там совет старцев и при них парочка рож каторжных, вроде Зосима, которого Айрат упокоил. Что эти напели — перепроверят надо, их послушать, так все поголовно кто повар, кто кобылой правил, головорезов нет. Как по мне, так по всем поголовно там исправительные работы плачут…»

Два дня Серёга не показывался дома с Лёхой и Андрюхой, народ молчал. Но осадочек то копился, все пашут — а кто-то пляшет. За эти два дня Егор окончательно уверился, что брат Серёга оказался ментовской рожей, проявил свою натуру! А в ночь на тридцать первое декабря тройка дружинных казаков, с обветренными лицами, выехала со стороны Ая. С двумя чужими санями и лошадьми, подгоняя перед собой ещё шесть звероватого вида мужиков, с косматыми бородами, не знакомыми с барбершопами.

— Заехали на нашу сторону, — докладывал председателю участковый, которому двое суток в лесу дались тяжело, кожа на морде лица шелушилась и облазила, глаза покраснели, но весь вид излучал довольство, — свернули в лес, двоих оставили с лошадьми на хозяйстве, а четверо разделились и в нашу сторону шли. Маскхалаты, Захар, рулят! И бинокль! Мы уссывались, наблюдая за тем, как они по полям к нам пробирались!

— Зачем пробирались, выяснили? — Хмурился Захар, поглаживая вновь напомнившую о себе спину, два дня с лопатой бегал, так и по новой поясницу сорвать недолго!

— Божатся, что только из-за беспокойства за своих крадучись подбирались. А с собой топоры и два карамальтука, с порохом и пулями. Мы их того, помяли немного, пока выясняли всё, так что они с неделю на работы выходить не смогут. Про двоих, в лесу оставленных не сразу рассказали, так что по хорошему с ними работать и работать. Но потом. Пусть у Никиты в погребе поживут, дня два-три. Умотались мы Михалыч, ноги не держат!

— Спасибо, Серёга! Новый год то где отмечать собираешься?

— Нахуй эти праздники, Захар! Я дома пару дней просто полежать хочу!

Концепции умеренности, высказанной Серёгой Председателю — придерживалась большая часть деревни. После такого аврального субботника. Поэтому праздник отмечали без размаха, в узком семейном кругу. В народе ходило мнение, что ну их, действительно — праздники. Если к ним так готовиться надо.

Егор, весь день возившийся с компом и бумагами (как-то неожиданно пришло понимание, что лучше больше головой работать, чтоб потом не пришлось руками разгребать) — закончил только под вечер. Ксюха принаряжалась у зеркала.

— А к нам что, гости придут? — С недоумением спросил.

— Сами пойдем, — поставила жена перед фактом, — весь день за компом сидел, развеяться надо!

— А к кому мы намылились?

Ксюха не успела ответить, распахнулась без стука дверь и влетела Маня: «С новым годом, родственнички!» Из-за пазухи вытащила смешной и умильный комок, черно-белого окраса, с блестящими глазами: «А это вам, подарок! С праздником, с Новым счастьем!» Приглядевшись у подарку, Егор опознал щенка. Маня подтвердила: «Лайка. Породистая! У Захара Михайловича еле выцарапала!» Егор, помнивший, что «породистые» лайки председателя, в зависимости от степени опьянения были то хаски, то лайки — со скепсисом отнесся к появлению нового питомца.

А Ксюша обрадовалась: «Ты чего, как без собаки в деревне, одно слово — городской!» Гугл, взлетевший на печку и оттуда посматривающий на щенка с брезгливым недоумением и настороженностью — скепсис Егора разделял. «Вы чего не собрались ещё!?» — бесцеремонно теребила их Маня: «Пошлите к нам! Папка тоже лежит ворчит, вы чего, праздник же!?» Егор начал ворчать, что кому и праздник, кто в лесу отсиживался у костра, а кто руки в кровь изодрал об говны замерзшие — тем не до праздника.

Маня, уяснив претензии Егора расхохоталась и просветила, что папка герой так-то. Не такой как он, Егор, но тоже молодец! «Хорош киснуть дома, пошли!» — растормошила его Маня. Егор, устыдившийся недавних мыслей — стал собираться. «Весело будет!» — Обещала Маня: «Врачи придут! Папка гитару настроил!»

— Я пить не буду! — Предупредил Егор, подмигнув Мане.

— Папка тоже! — Подмигнула та в ответ.

Ксюша, что-то заподозрив — насторожилась, в чем-то тут был подвох. И в своих подозрениях она была не одинока, Толян с Олегом весь вечер сидели как на иголках. Внимательно наблюдая за действительно непьющими братьями. И что более всего странно — сами не пили! Впрочем, Ксения вскоре выбросила все подозрения из головы и просто наслаждалась компанией и живой музыкой, петь Серега умел.

И только доктора весь вечер не теряли бдительности, обменивались многозначительными взглядами и с Маней разговаривали изысканно-вежливо, называя её не иначе, как Марией. И даже нет-нет — на Вы…

Глава 10

Гатчина, январь 1797 г.

Ярко освещённый расставленными канделябрами кабинет Павла, Нелидова и Александр Васильевич расположились у ломберного столика, сам Павел Петрович — у камина. Взметнувшееся в камине пламя жаром опаляет лицо императора, Павел стиснув зубы и отворачивая лицо — каминными щипцами шерудит брошенные в камин бумаги. Огонь в камине напоследок взметнулся и опал, над углями заплясали черные хлопья пепла…

— И вот так каждый день! — Нервным шепотом поведала Катенька Суворову. — По три-четыре указа пишет, гнусно хихикает и потом сжигает…

— Ты, кхм, Екатерина, усвоила что тебе император сказал!? — Суворов с жалостью посмотрел на Нелидову. Павел Петрович недавно наедине недвусмысленно высказался: «Присмотрите за этой курицей, Александр Васильевич, начнет лишнего квохтать за пределами кабинета — голову свернуть!»

— Я беззаветно верна нашему государю-императору! — С жаром воскликнула Екатерина.

Павел твердым решительным шагом прошел от камина к столику, взялся за спинку стула и как будто из него вытащили стержень — безвольно опустился на оббитое тканью сиденье, закрыл лицо руками:

— Как в паутине липкой! — Глухо, из под рук, проговорил. — Бьюсь мухой в тенетах, страна в долгах, мздоимцы, казнокрадство! А у этих, излюбленная тема для великосветских сплетен, кто с кем ебется! — Отнял руки от лица и голос загремел. — Донесли о приемах закрытых, кои некоторые в частном порядке устраивают. Костюмы срамные, бриллиантами на жопах сверкают и свальный грех!

— Потерпи, Павел! — Нелидова участливо положила руку на плечо. — Сам говорил, что купца следует дождаться!

— Не потерплю! — Павел резко дернул плечом, скидывая руку Катеньки. Тут же смягчился, извинившись. — Прости душенька!

«А говорят что друзья!» — Похохатывал про себя Александр Васильевич, не испытывающий никакой неловкости, к своим годам повидал и не такое, чтоб можно было смутить видом влюбленной парочки: «Друзья так не милуются и не бранятся…» В дверь тактично постучали и дождавшись позволения войти — важно вплыл лакей, объявивший:

— Ваше императорское величество! Доставили ящик из Зимнего!

Павел с довольным видом хлопнул в ладоши: «Заноси!» — ангажировав для Суворова с Катенькой: «А сейчас — черный ящик!» Александр Васильевич в недоумении потряс головой, верно ли он расслышал?

Желтый ящик Павла, заведенный им в первые дни правления — давно стал притчей во языцех среди всех слоев общества Санкт-Петербурга. Установленный на окне первого этажа Зимнего дворца желтый железный ящик с прорезью — предназначался для подачи анонимных жалоб и прошений.

Несмотря на уверения Павла конфидентам, что сидеть до появления Губина с Урала на троне будет без резких движений и преждевременных указов — в случае с рассмотрением анонимных жалоб император иногда не мог сдержаться. Как ни старался. Несколько показательно наказанных чиновников отбыли в Сибирь, газетчики это начинание всемерно осветили.

Были и эксцессы, так одного кабатчика, славного безбожным разбавлением вина водою, во время дознания так ретиво расспрашивали, что он утонул в ведре с самолично разбавленным пойлом. Начали раздаваться первые взвизги либеральной общественности о самодуре и сатрапе Павле. Пока одиночные и робкие — прощупать реакцию административного аппарата.

Сам того не желая — Павел расшевелил гадюшник. Среди знати и чиновников поползли тревожные шепотки и пересуды. Ключ от ящика хранился у самого императора, а в последнее время, когда до его императорского высочества донесли сведения о том, что на близлежащих к Зимнему дворцу улицах появились мутные личности, препятствующие просителям — был вызван для приватной беседы Новиков.

В газетах появились объявления о том, что отныне прошение и жалобу императору можно отправить и по почте. Невзирая на сословие и вероисповедание. А солдатские патрули частым гребнем прошлись по территории, прилегающей к Зимнему дворцу, беспощадно разгоняя кучкующихся подозрительных личностей, прикладами и ногами, с формулировкой: «Больше трёх не собираться!»

Заметив недоумение генерала-фельдмаршала, Павел ухмыльнулся: «Перекрасить решил, а то желтый — как-то солнечно. Этак и потомки забудут про такое начинание и не солидно. А черный — самое то!» — и любовно постучал по боку ящика, отозвавшегося глухим «бум, бум, бум» в недрах. «А ведь полный почти, по звуку!» — обрадовался Павел. Засучил рукава, отпер ящик и вывалил содержимое на стол: «Утром разбирать с секретарями буду, чтоб икалось кой кому!»

Запер опустошенный ящик ключом, кликнул лакея, чтоб унесли и отвезли обратно в Зимний. Придя в благодушное расположения духа — велел принести вина. Посмотрев через бокал на собеседников, Павел угрожающе пообещал: «А я ведь не все указы что пишу — сжигаю, кое что в столе, давно назрело. Вот новостей дождусь и начну перерабатывать, в свете новых обстоятельств!» — И грохнул кулаком по подпрыгнувшему ломберному столику: «Рраспустились!»

Вздрогнул даже ко всему привычный Суворов, а у Нелидовой забегали глазки. Заметивший это Павел назидательно ей выговорил:

— Катенька, милый друг, по хорошему прошу, уйми своих многочисленных родственников! Полезли как только тебя камер-фрейлиной поставили! Милостей алчут, земли и душ крепостных! И этим своим, кои в Европах обретаются, шепни по сродственному — замучаются пыль глотать!

Павел не по императорски выпил бокал вина в несколько глотков и продолжил:

— Через Машку заходят! Чувствую, и ты просить хочешь!? Так вот хуй вам, а не земли с крепостными! Как во Франции хотите? Чтоб вам головы озверевшее от вашей вседозволенности податное население порубило?! Это запросто, только не гильотиной. Косами снимут, предварительно на вилы подняв!

— Как можно её императорское величество Машкой!? — испуганно пискнула Нелидова.

— А императрица не баба что-ли? — Искренне удивился Павел. — У ней там что, поперек?!

Катенька закатила глаза и стала примериваться к обмороку, оценивая обстановку. Суворов сразу отодвинулся: «Я старенький, баб на руках таскать!» Павел откровенно глумился над её напускным. Нелидова плюнула: «Тьфу на вас, мужланы! Никакой куртуазности!» Павел завелся: «Куртуазность — это к петухам гвардейским, вон их сколько при маменьке из казарм в фавориты пролезло, через куртуазность и опочивальню!»

Генерал-фельдмаршал, видя что беседа сворачивает не в ту сторону, тактично сменил тему, кашлянув:

— К слову о петухах гвардейских, Павел Петрович! Мыслю смотр устроить среди войск, посмотреть степень готовности и подготовки, да и кровь разогнать!

— Пустое то, — поморщился Павел, — Сам же говорил, что смотры и парады эти никчемны.

— А мы не парад устроим! — Хитро улыбнулся Суворов. — А тревогу нежданную, по коей определим, кто и как к неожиданностям готов! А за тревогой передислокация войск. Маневры и упражнения боевые. На ловкость и выносливость, допустим, до Москвы маршем дойти, кто быстрее! А там состязания!

Император захохотал, вытирая выступившие слезы обшлагом рукава мундира:

— Ыыы! А по результатам, Александр Васильевич, я тебя генералиссимусом сделаю! Зачем несколько лет ждать, да и давно ты свое имя вписал в историю! Только утри нос гвардейцам, макни их носом в лужу!

— А в книге потомков, — кивнул на столик укоризненно, — ты меня в опалу отправил! Выходит, мне придется авгиевы конюшни разгребать армейские? Да и ладно! Всё равно помирать скоро. Ох я и покуражусь напоследок, такой порядок наведу, долго помнить будут!

— Давай генералиссимус так, — насупившись проговорил император, — кто будущее несостоявшееся помянет, тому глаз вон?! А ты помирать погоди, по сказкам от подслухов и подглядчиков купцовых, лекари у потомков искусные. Поедешь к ним, как и обещал! Один я, Александр Васильевич, империю не вытащу, без сподвижников. Телегу то в одиночку из грязи не вытащить, а тут Россия!

Деревня Попадалово, январь 1797 г.

Праздники прошли незаметно и уже с первых чисел января закипела работа. Всех казенных крестьян Айлинско-Мордовского поселения, зимой работающих в заводе — Корепанов отправил по домам, по просьбе Председателя. Толку от них в заводе, в свете грядущей реорганизации было немного, а Захар вознамерился заготовить к весне как можно больше строевого леса. И храм начать строить и жилые помещения, уже сейчас квартирный вопрос вставал ребром.

Прислал управляющий Троице-Саткинского завода и человек двадцать толковых мастеровых, которых кое как расселили по доселе стоявшим заброшенным домам. Жилой фонд, доступный для расселения новых жителей был выбран подчистую. Вдобавок, Азат с Иргизом сразу после Нового года привезли ещё партию ребятишек в учебу, как снег на голову. Азат, чуя за собой вину, что привез детей без предварительной договоренности, оправдывался:

— Вы сами виноваты! Отпустили детей, которые у вас в учебе были на праздники домой, они приехали в обновках, рассказами о вас и чему их учат — всех взбудоражили! На меня родители их насели! Возьми Захар детей, не прогоняй! Я и четыре юрты привез. Поставим, в них жить будут, чтоб вас не стеснять! И еду привезем!

— Сам зимой в юрте живи! — Рассердился председатель. — Пристроим детей и прокормим, потеснимся. Я несколько к себе возьму, подвину Савву. Тогда пускай родители их приезжают отрабатывать, со своими лошадьми, лес надо вывозить сваленный. Кормежку и оплату обеспечим, раз хотят детей учить — пусть помогают. Для детей и будем ещё один учебный корпус с весны ставить.

На том и порешили, Захар проблему размещения детей скинул на Ксению, с тревогой и паникой думая о том, что к весне приедет ещё народ, от Губина: «Куда их всех селить!?» Днем ему попался под горячую руку Егор, с осенившей его «гениальной» идеей: «Михалыч, ты купцу когда писать будешь, напиши чтоб обязательно литератора одного прислали! Белинского! Вот никак без него! А если ехать не захочет, пусть принудят! Я ему, суке, за школьные уроки литературы всё припомню!»

— Ты чего днем без дела шатаешься!? Работы нет?! — Взревел Захар. — Помог бы детей расселить лучше! Или в гараже мужикам! Лес валить и вывозить надо в конце концов!

— Я своим занимаюсь! — Не остался в долгу Егор. — Сами меня выгнали отовсюду и помещение не выделяете! А днем света нет, чо я без компа делать буду!? У меня вся инфа там! А детей возьму парочку, как раз потренироваться надо, а то скоро свой появиться, не орите так, Захар Михалыч!

«Совсем Председателя власть испортила», — сокрушался Егор, выбирая из толпы детей парочку квартирантов, стараясь определить наиболее смекалистых: «Эксплуатировать их буду! Много чего переписать надо с экрана на бумагу! Вот подучат их писать и читать — и начну!» Выбрал брата с младшей сестрой и отвел домой: «Надо было Ксюху предупредить, по хорошему», — промелькнула в голове мысль: «ну да ладно, перед фактом поставлю…»

Ксения, пробежавшись по деревне и оповестив женщин, о необходимости разобрать по домам новых детей, вернулась к медикам, удивившись: «А что их так мало стало?» Света, присматривающая за ними — развела руками: «Разобрали уже, Председатель пятерых взял, на воспитание. Понятно, что воспитывать их Татьяна будет и попик, но записали на Захара Михайловича». «Надо брать!» — Озарило Ксюшу: «Заодно и на Егора посмотрю, как он с детьми ладит».

— Я двоих возьму, оставь! — Предупредила она Свету и собралась умчаться по делам, надо было перекраивать учебный план и как ни хотелось — придется самой учительствовать…

— А вам не много будет? — Удивилась Светлана. — Егор то у тебя не взвоет?

— Пусть привыкает! — Отмахнулась Ксения.

Вечером Ксения Борисовна вела двух самых мелких девчушек домой за руку, по дороге думая, не перегибает ли она палку: «Лишь бы не психанул, что не посоветовалась!» А в это время дома будущие «эксплуатируемые» сидели у Егора на шее, сияя измазанными в варенье рожицами.

— Ахахах, а я то думала, что ты ругаться будешь на меня! — заливалась Ксюша.

— Да нет, чо ругаться то! А я сразу понял, что ты рада будешь! — Не мог ни припиздеть Егор. — Как только их разместим всех?

— Хватит места, днем в школе заниматься будут, дома считай только ночевать. — Ксюха примеривалась, куда кого определить, девчонок всех троих на диван можно, если разложить. А пацан пусть печку обживает. — Егор, ты у меня такой молодец! Занимаешься с ним сидишь, другой бы давно им мультики на ноуте включил, чтоб отвязаться!

Егор, посадивший батарею ноута к обеду, отчего и пошел гулять, и сейчас с нетерпением ждавший, когда Марфа затопит генератор — чтоб действительно врубить им мультики, надулся от гордости: «Да, я такой!»

— Я и баню затопил! — Похвалился.

— Молодец какой! — Обрадовалась Ксюха. — Я тогда к маме сбегаю, их же надо переодеть во что-то! Давай занимайся дальше с ними, я недолго!

Ксюша убежала, а Егор с опаской посмотрел на доверчиво уставившихся на него детей: «Кхм, мелкие, а хотите с песиком поиграть! У нас есть офигенный песик, Трезор! И котик!» Ничего не понимающий по малолетству Трезор вилял коротким хвостиком от радости, а Гугл, спрятавшийся на печке — наблюдал за этими игрищами с мрачной уверенностью: «Ненадолго всё это, начнут детеныши по углам гадить или мебель когтями драть — на мороз выкинете!»

Приехавших из Сатки мастеровых Расул поразил кузней: пневматический кузнечный молот, индукционная печь — по гаражу заводские ходили с открытыми ртами. В токарке застыли перед станками, где под руководством Айрата стажировались пацаны. Долго они там не задержались, Айрат попросил на выход: «Посмотрели и хватит, не смущайте парней мне!» В этот же день, после короткой экскурсии — пристроили на производство, работы было много. Шашки, двуручные пилы для лесозаготовки — хватило всем.

Галка давно подступалась, прося заняться ножами, и для своих, и на продажу. Появившиеся новые рабочие руки, привычные к работе с металлом — позволили заняться и ими. Расул переговорил с Борей, чтоб практикантов из учеников приобщил, рукоятки делать и ножны: «Качество у наших ножей отменное, будем элитный сегмент осваивать». Борис согласился, посмеявшись: «Надо финки НКВД сразу клепать, пока бренд не занят!»

Оказалось, что присланные мастеровые с грамотой, мягко говоря — не в ладах. И разница в системах измерений: между принятой здесь и привычной потомкам метрической — не способствовала взаимопониманию. «Вечернюю школу организовывать надо, без вариантов!» — Заключил Расул: «И раз уж детей нашему алфавиту стали учить, надо и метрическую систему продвигать. Я с этими вершками, аршинами и прочими частями организма не дружу, а переучиваться поздно. У нас и техдокументация вся в метрах-килограммах».

По поводу метрической системы спорили давно, почитай — с самого начала. И наконец решили: горно-заводской округ, отданный в управление, новые производства и технологи планируемые к реализации — это шанс начать продвигать привычную систему измерений. «А не то мы вместо прогресса — увязнем и забуксуем на месте, ещё на стадии проектирования. Добро на наш алфавит, если верить газетам — сверху будет, не отвлекайтесь, работайте. Местных тоже по нашему учить будем» — Подвел итог спорам Захар. «Только по вечерам пусть учатся!» — Не преминул вставить Расул: «Они у меня днем мало того, что осваиваются — помогают здорово. Всю черновую работу на них спихнули, и им практика, и у нас времени больше, весна всё ближе и ближе, а мы в кустарщине погрязли…»

На базе школьного корпуса организовали школу рабочей молодежи, вечернюю. В которой преподавали не только будущим заводским мастерам. Отпущенные с завода Корепановым крестьяне поселения вернулись не одни, оказалось, что тринадцати-четырнадцатилетние дети в это время привлекались к заводским работам как взрослые. И если крестьяне справные могли позволить детей не отправлять на заводские работы, то у бедноты выхода не было. Ксения Борисовна ужаснулась, прознав про это: «Вот тебе и работные дома Англии!»

Наведалась к Председателю, обсудили сложившееся положение. Захар подключил Викула с Вахромеем и через два дня десяток гаврошей, повидавших и ямы углежогов, и заводские домны — впервые переступили порог учебного корпуса. Форсили они изрядно, заводские всё таки, а не дяревня лапотная! На перемене их заводила, выйдя за учебный корпус — набил трубку табаком, ловко запалил трут и закурил, поучая своих приятелей: «Дети они тут ишшо, жизни не видели. Кому эта грамота сдалась?! А мы вот этими руками», — потряс грязным кулаком с неровно обгрызенными ногтями: «копейку зарабатывали!»

Вышедшей их усовестить и призвать к порядку Мане — пообещал дать по шее, обозвав белобрысой козой. Взбешенная Маня, верно оценив сложившуюся ситуацию — вступать в полемику не стала, дошла до медиков, где в обязательном порядке дежурил кто-нибудь из казаков. Вскоре излишне борзый ровесник Мани был сунут казаком головой в сугроб, курительные принадлежности у него изъяты, а вся компания поставлена перед фактом: учиться никого не заставляют, не хотите грамоту постигать — пойдете работать.

Молодой пролетарий покорился, но поклялся отомстить, к чему и подбивал своих приятелей. Приятели, оценив кормежку в школе, а вечером и мультики — по дороге домой заводилу предали, сказав, что это не их война. Они лучше грамоте в тепле учиться будут, чем сопли с ним морозить в заводе. К тому времени он и сам осознал, что погорячился, надо было как-то исправлять нехорошо начавшееся знакомство. «Вот бы школа загорелась!» — Мечтал он, бредя за санями в темноте: «А эта коза там металась в огне! И я бы её спас!»

Ксении Борисовне поневоле пришлось помимо детей — преподавать азы грамоты и заводским, по вечерам. Детьми пришлось заниматься Егору, по крайней мере — Ксюша ещё ни разу не спалила, что они смотрят мультики до её прихода. С ними всё было у него сложно, с одной стороны они своей непосредственностью и живостью иной раз утомляли, с другой — привязался к ним.

Все вместе ждали вечером прихода хозяйки из школы, дети сразу облепляли зашедшую с улицы, не успевшую раздеться Ксюшу. Трезор протискивался между ног, ткнуться носом в хозяйку, Гугл, распушив хвост — нарезал круги. Егор с умилением наблюдал за этим со стороны, думая, что надо завтра детей с утра пораньше в школу отправить, а Гугла — в подпол, мышей ловить…

Забежавший днём Серёга был удивлен его реакцией, изложив брату обстоятельства своего визита:

— Завтра староверов идем брать, с Пантелеем договорились, они со стороны завода подойдут. Мы со стороны реки. Жалко ты не пойдёшь, Захар не дает народу много. Оно с одной стороны верно, воевать там не с кем, с другой — разбежаться могут…

— Как это не пойду!? — Вскинулся Егор. — Я только за! А чо одним днем, давай спальники и пожрать возьмем, пару суток последим за ними?!

— Ты же после поездки с Айратом сказал, что больше ни ногой из деревни, хватит с тебя приключений?

— Мало ли чо я сказал! — Заявил Егор. — Я казак сейчас в первую очередь! Давай сегодня выедем, засаду обустроим, а?!

Глава 11

Деревня Попадалово, январь 1797 г.

— Давай иди, не шарохайся дома, детей разбудишь! Поспать тебе дала, впритык подняла. — Ксюша разбудила мужа и шепотом инструктировала. — Кофе в дороге попьешь, я тебе термос приготовила, бутербродов положила. Вали уже, я посплю ещё!

Согнала его с кровати и как была, в халате — легла сама, прикрыв глаза: «Чо стоишь то? Иди уже, вражина!» Егор наконец то вспомнил, что у них сегодня спец операция с выездом в логовище староверов, глянул на часы и чертыхнувшись — стал судорожно одеваться. Стоило поторопиться.

Деревня как вымерла — ни огонька, но полная луна давала достаточно света, до конного двора Егор дотопал без происшествий. А там уже наводил суету Анисим, в утреннем морозном воздухе издалека было слышно: «Ну кто так засупонивает? Откель у тебя руки растут?!» Поздоровался с мужиками, всё как Серый и говорил — человек десять собралось.

— Дед! — Увещевал ветеринара участковый. — Вот куда нам пять саней?

— Цыть! Будешь меня ещё учить, как продразверстку проводить! Как конфискованное вывозить, а? То-то! И я не намерен пешком идти, по сроку службы в санях положено!

Егор вполголоса поинтересовался у Лёхи: «Он чо, с нами собрался!?» Не успел Лёха ответит, всё расслышавший Анисим обрушился на Егора:

— Да, еду!!! Если уж такие дрищи, как ты с Айратом кулаков бьют, не могу в стороне остаться! Я с детства, может, мечтал контру подстрелить! Или даже председателя!

— Всё-всё, дед! — Примирительно сказал Серёга. — Собрались? Выезжаем, грабить никого не будем, слушаемся меня. Кому не нравится, — выразительно посмотрел на Анисима, — тому лучше остаться!

Дед, бурча себе под нос что-то нелицеприятное о современной молодежи — устроился в санях и обоз тронулся. Егор сел с Айратом, пока тот правил лошадью — открыл рюкзак, достал термос и плеснул себе кофе, спросив у товарища: «Тебе налить?» «Пей пока» — отозвался токарь: «попьешь — нальешь, вожжи подержишь…»

Сани неспешно скользили через поля, за ними как привязанная плыла луна, а впереди, за логом с Кулемкой — темнел лес в начинавшейся за пределами пятикилометрового круга зоне отчуждения. Егор допил кофе, выплеснул за борт саней остатки, налил Айрату и перехватил вожжи:

— А ты как выбрался, у тебя же работы выше крыши, очередь к тебе в токарку?

— Как я мог тебя одного отпустить?! — Проникновенно начал Айрат. — Кто тебе спину в бою прикроет, брат?

— А я слышал, — не повелся Егор. — что у тебя девчонки тоже трех Азатовских детишек взяли?

— Есть такое! — Не смутился токарь. — так то с ними не соскучишься, но отдохнуть стоит, для баланса ощущений!

Добрались до лога, спустились к речушке, с осторожностью перебрались и на той стороне, перед подъемом из лога устроили перекур. Наломали сухой крапивы вдоль берега, торчавшей из сугробов, сверху этой кучки бросили веточки ольшаника, Андрюха подпалил получившийся костерок, потратив одну спичку. Пока разгоралось — набили трубки, разобрали палочки из костерка и дружно задымили. Анисим и здесь не преминул высказать свое ценное мнение:

— Химик-наркоман в деревне в деревне имеется, а спичек как не было, так и нет! Только удобрения у меня таскает втихаря да людей убивает!

— А ты меня пусти в коровник! — Стал рвать полушубок на груди Егор. — Он у тебя всё равно наполовину пустой! Будут тебе и спички, и ещё что-нибудь сварю!

— Ко мне нельзя! — Насупившись отрезал дед. — Лучше в гараж как-нибудь проберись обратно! А скотину мне жалко…

В горку поднимались пешком, кроме ветеринара, понукавшего Айрата с Егором: «А ну ка, подтолкните сани мои, ослепли, не видите что кобыле тяжко?!» Те, изображая помощь — держались за задок саней и переговаривались о своем, наболевшем.

— Прикинь, сходил на с утра двор, покурил, захожу домой, — с жаром рассказывал Егор. — Рустик сидит на скамейке дремлет, лоб такой, а девчушки мелкие вокруг него как пчелки хлопочут! Пуговицы ему застегивают, валенки одевают! Я у него спрашиваю: «Ты не опух, пацан?», тот на меня с непониманием смотрит. Типа: «А чо такого?»

— Завидуешь просто! Ксюха твоя тебе валенком в лоб зарядит, если ей предложишь себя одеть. А у местных это в порядке вещей! — С довольством улыбался Айрат. — Сейчас время такое, феминитивы не в почете! У меня вон Дилара Зинке мозги то вправила! — Довольство, впрочем тут же сменилось унынием. — Хотя и Зинка ей напела про равноправие, так что дома дебаты не утихают, только на работе спасаюсь!

— Вот свезло тебе, — завистливо покачал головой Егор, — я бы тоже, скорей всего. не отказался от второй жены. Только Ксюха не поймет. И прибьет! Обоих…

— Даже не вздумай! — Перешел на шепот токарь. — Жизнь это тебе не порноролики в интернете! Я сам иной раз жалею, что так вышло! Деваться просто некуда, не бросать же девчонок!

Обоз втянулся в лес, в две тысячи двадцать третьем на его месте лежали поля, лишь ближе к речной долине Ая переходившие в смешанный лес, прореженный вырубками, с преобладанием сосняка. Сейчас же дорогу обступала реликтовая тайга, в наше время встречавшаяся лишь островками в труднодоступных местах.

Вроде горных хребтов и вершин, заповедников и национальных парков. Таганай. Зюраткуль. Иеремель, Ильмены — подобные пейзажи наблюдать в непосредственной близости от деревни было непривычно. Разговоры стихли, казаки насторожились, сжимая в руках оружие. И стемнело, свет луны не пробивался через засыпанные снегом кроны лиственниц и сосен…

Серёга решил развеять мрачную атмосферу:

— Чо приуныли? — Зычно крикнул. — Хотите расскажу, какие истории поселковые местные наши детям рассказывают? Мне Маня пересказывала, так там наши байки про черную руку и красную простыню нервно курят в сторонке!

— Трави, Серёжа! — милостиво разрешил Анисим.

— В общем так, — начал вещать участковый. — У местных есть поверье про Игошу, это душа некрещеного или задушенного пуповиной при родах и не похороненного должным образом младенца. Облики он может принимать разные, но чаще всего является как безрукий и безногий младенец, красноглазый и острозубый.

— Я от Мани других сказок и не ожидал! — Сварливо заметил ветеринар. На него зашикали, чтоб не мешал слушать.

— Кгхм, — Недовольный тем, что его перебили, продолжил Серёга. — Живет эта тварь Игоша в доме или под его порогом и всячески доебывает хозяев: скотину мучает, харч ворует и вещи, по ночам покою не дает и детей пугает. — Серёга повысил голос. — А в силу войдет, может зубами загрызть или задушить!

— Детский сад, штаны на лямках! — Неуверенным голосом возразил Егор, которому тут же с нескольких сторон посоветовали заткнуться.

— Успокоить этого Игошу можно только одним образом, — Зловеще косясь на брата продолжал нагнетать участковый. — Признать его за своего ребенка и дать имя! Тогда он…

С вековой лиственницы у обочины лавиной сошел пласт снега, с потревоженных веток слетел матерый глухарь и с истошным горловым клекотом заметался над головами казаков. Это потом стало понятно, что глухарь, больше всего он походил на птеродактиля Игошу, про которого только что рассказывал Серёга.

Рванулись в стороны лошади, казаки присели, поводя стволами по сторонам, а Анисим в санях непроизвольно выстрелил из своей винтовки вдоль дороги, не целясь: «Да пошел ты нахуй, Сярожа, со своими сказками!» — истерично проорал ветеринар, выкарабкиваясь из саней и напускаясь на остальных: «И вы, дебилы! Развесили уши!»

— Понаберут в казаки по объявлению! — Не унимался Анисим. — У меня чуть сердце не прихватило! Наливайте давайте, аж трясет всего!

— Плесните ветерану на ход ноги! — распорядился Серёга. — И ускоримся! На реке остановимся перекусим, нам как светлеть начнет, уже у скита надо быть. Со стороны Сатки Пантелеевские подойдут.

Спуск к Александровке дался тяжело, лошади еле сдерживали толкающие их под гору сани, мужики как могли помогали. Даже Анисим кряхтя вылез из саней и суетился, советуя под руку. Серёга не выдержал и пригрозил оставить его с лошадьми на реке, ветеринар недовольно зыркнул, но успокоился и затих. Злобу затаил!

По проторенной во время багренья, уже присыпанной снегом дороге проехали к берегу и расположились на привал. Лошадей было решено оставить здесь, через реку дороги к хитрым староверам не было, кроме небольшой тропки. Наезженные, годные для проезда лошадей дороги от скита лежали в стороне. Одна, главная — шла к заводу, куда древлеправославные традиционно зимой ездили в работу, как вольнонаемные получая неплохие по этим временам деньги. В отличие от казенных крестьян.

И два воровских отнорка у сектантов расходились от скита по берегу реки, один через гору вниз по реке к Старой пристани, второй вверх к Нижним Лопасам. Там, где Егор с Айратом их подловили на браконьерстве. Такой большой крюк решили не делать, а пройти напрямик, через устье Иструти, от Ая до селения выходило около двух километров. И с километр следовало накинуть от того места, где сейчас расположились лагерем. Анисим, вникнув в расклады — буркнул: «Я за лошадьми присмотрю лучше, на вас, охламонов — надежды нет! Рассупонить то не можете по человечески!» Серёга с заметным облегчением выдохнул.

Развели небольшой костерок, вскипятили и заварили чая, запивая им приготовленные бутерброды. Термосы ссобойки оставили как НЗ — неизвестно ещё сколько в снегу сидеть возле скита, рассветом пока не пахло. Участковый поторапливал — с Пантелеем было уговорено обложить сектантов как станет светать, время позволяло, но лучше занять позицию заранее. А впереди ещё километр вниз по льду и два километра по лесу, в темноте. Жива ли тропка — неизвестно, заблудиться не получится. А вот время потерять добираясь — вполне возможно.

Достали из саней охотничьи лыжи подбитые камусом, проверились — не забыли ли чего и цепочкой тронулись вниз по реке. Лыжи оказались не лишними, продуваемые участки реки, темневшие открытым льдом — сменялись наметенными сугробами. Впереди шел Андрюха-крокодил, знавший эти места до переноса как свои пять пальцев и уверявший, что и сейчас не заблудится. Горы то и русло Иструти за двести лет не должны измениться до неузнаваемости. Замыкали группу Егор с братом.

Егор, имеющий неплохо развитую интуицию (только не всегда правильно ею пользующийся) — почуял неладное: «Ты чего смурной такой, братан? Как тогда, когда меня обманом в рехаб завлек, опять подлость задумал какую?!» Серёга отвернул морду, посопел, помялся и всё таки решился:

— Мутные расклады, казачков ведь знаешь Губинских с Уфалея, неделю назад приехали? Своего подстреленного забирать?

— Ну так, близко не общался, вы же с ними сцепились поначалу, сейчас то мирно все? — Егор, не пересекавшийся с спецназом купца, державшимся наособицу и за эту неделю в деревне особо нигде не засветившимся, не понимал, к чему ведет Серёга. — Они и на месте то не сидят ведь, чиновники по особым поручениям у тебя? Говорят, что туда-сюда ездят, то в город, то по заводам?

— Накидали кое-чего по раскладам сектантским. Я как нарыл по упырям этим по верхам, так в расход думал их пустить. — Заметив удивление брата, добавил. — Не всех конечно, я же не маньяк. Они там и с семьями, и с детьми живут. Наиболее замаранных и чья вина неоспорима. А там, Егор, есть за что к стенке. И разбоем промышляли, и людьми приторговывали. И по сезону на сплаве караваны грабили. Умно делали, не здесь, где живут пакостили, а в верхах и внизу. Орудовали с башкирами недовольными разбойным. Азат не рассказывал, что и у них таких хватает?

— Рассказывал, — подтвердил Егор. — У Айратовской Дилары так все поселение солдаты извели, из-за разбойных башкир. Их двое только и осталось на свободе, она да вторая. Остальных кого на месте за сопротивление властям, кого в кандалы. Как там её вторую, у Айшат живет… Молодежь смутили пришлые, побаловались на дороге и реке. Пограбили купцов, да с мокрухой получилось. Пришлые то дальше в бега, в сторону Сибири, а эти дурачки в стойбище родное вернулись. И не с пустыми руками, а немного погодя сыск учинили приказные и всё стойбище под раздачу. Суровые времена всё таки…

Помолчали, ещё больше отстав от группы. Шедший впереди Лёха обернулся недоумевая, чего отстают — Егор махнул ему рукой, догоним мол. Тот поняв, кивнул головой и ходко пошел дальше, больше не оглядываясь. Егор подтолкнул задумавшегося брата:

— Ну чо там дальше, раз уж начал? Не томи…

— А дальше Егор и староверы толще, и лапы у них мохнатей… Не по зубам пока нам их как планировали, расселить и кого в завод, кого прогнать. Не простой скит оказался, на него интересы нескольких купцов из староверов завязаны. И люди что там живут — не все из простых. А это такая мафия здесь оказывается, из старообрядцев, там такие деньги и дела крутятся — аналог нефтяной и газовой трубы в наше время. Озадачили меня уфалейские.

— Ты можешь короче и по сути? — Егор показал на казаков впереди, остановившихся у устья Иструти. — Мы через два километра к сектантам этим выйдем. А ты мне про мафию старообрядцев с сотворения мира рассказываешь?

— Можно и короче, — согласился брат. — Пять косарей мне привезли и добро, даже совет, ебнуть зарвавшегося Фотьму. И пожелание жить в мире в дальнейшем. Да, старца этого надо тихонько порешить и предварительно на кубышку растрясти, это и мне передали и я сам у арестантов узнал. Да и логика обычная, в эти времена тут что ни криминал успешный — чугунок с серебришком ищи прикопанный, а то и с золотом. А вот остальных придется не трогать, пока по крайней мере, жути нагоним, а дальнейших репрессий и разбирательств — ни-ни. Знал бы ты, как это меня в наше время подъзаебало, думал тут попроще…

— Я так понял, — волком глянул на Серёгу брат. — старца этого на предмет растрясти заначку и потом придавить по тихой грусти, ты меня определить хочешь?

— Вдвоем, Егор, вдвоем… — Успокоил его участковый. — На тебе и так два жмурика и один трехсотый, одним больше роли не сыграет. И все грехи списать на этого Фотьму. Расспросим его тщательно в процессе, привыкай. Есть детали и нюансы, о которых общественность не то что знать не должна. Но и подозревать, понимаешь?

— Пошел нахуй с такими делами, — окрысился Егор. — Этого Фотьму ладно, сделаем, но давай в дальнейшем не впутывай меня в блудняки эти!

— А мы уже впутались, Егор. — Отстранено сказал Сёрега. — С самого начала, когда побарахтаться решили…

Вышло все по сценарию, предложенному Серёгой — в оцепленном с двух сторон скиту голосили и метались бабы, не сопротивляющихся мужиков согнали в кучу, без огонька, для порядка отбуцкав. Старца Фотьму кололи в его избе, пыток не было, Серёга объяснил ему сложившееся положение, тот запираться не стал, попросив легкой смерти и не тиранить немаленькую семью. В предбаннике, куда его свели — сам отодрал половицу и отрыл завернутую в шкуру деревянную шкатулку с серебром.

Серёга, оценив содержимое — выругался: «Вот оно стоило того, мудила, эти гроши?!» Прикрикнул на Егора: «Всё, чо стоишь?! Кончай!» — и шагнул из предбанника. Фотьма встал на колени и не глядя Егору в глаза — стал истово молиться, отбивая поклоны. Серёга нетерпеливо спросил с улицы: «Ну чо ты там, блядь, возишься!?» — и взялся за дверь, приоткрывая. Егор сдернул с плеча карабин, отступил к дверям, перегородив обзор заглядывающему в дверь брату. Снял с предохранителя, поднял — и по ушам ударило грохотом выстрела в замкнутом помещении. Фотьма мотнул головой и упал в угол, замерев там кучей грязного белья…

Всю обратную дорогу Егор ехал молча, думая о чем-то своем. Брат Серёга и мужики тактично не лезли в душу, и даже Анисим, что-то почуяв — ехал тихо, закутавшись в тулуп…

Глава 12

Деревня Попадалово январь 1797 г.

На столе стоял отказавшийся работать десять минут назад ноутбук, с вытащенной батареей и вскрытым корпусом, на кровати безутешно рыдала Ксюша. Егор разрывался между ними, потроха ноутбука были просты и понятны, а поведение Ксюхи — алогичным. Как и чрезмерно бурная реакция на поломку. Но Ксюшу он всё таки любил, а ноут — сгорел, да и черт с ним, на запчасти пойдет.

Только вот к любимой с тестером не подступишься и цепи не прозвонишь, поэтому Егор в растерянности топтался возле кровати и с тоской вопрошал: «Ксюша, ну ты чо, а?! Ну Ксюша!!!» Ксения не отвечала и начинала рыдать горше, вжимаясь в подушку. Егор с трудом вспомнил, как утешал Маню в детстве, лег рядом, обнял и стал гладить, в попытках успокоить: «Сдалась тебе эта железяка! Ну не починю — моим пользуйся сколько хочешь! Даже симсов поставлю! Ну Ксюшенька!!!»

Ксения не реагировала, сотрясаясь в рыданиях: «Ууу!» «Ну вот чо началось то!?» — Продолжал паниковать Егор, ни разу не видевший свою Ксюшу в таком состоянии: «У неё скорее всего истерика и как-то отвлечь надо! Может пощечину?» Идти на такие радикальные меры не хотелось, но и жену надо было как-то в себя приводить. Егор с усилием оторвал Ксюху от подушки и стал разворачивать лицом к себе, всё ещё сомневаясь, поможет ли насилие. А вдруг хуже будет?

Ксюша, оторванная от подушки — не дала ему шанса применить физическую силу, к счастью для них обоих. И уткнулась вместо подушки в него, не прекращая рыдать. Ну хоть интенсивность снизилась, Егор продолжил успокаивать: «Всё хорошо будет, ну что стряслось то такого? Тихо, тихо моя хорошая, не плачь!» Ксюша, всхлипывая — деловита спросила: «Ты дурачок что ли? Надо нам, девочкам — пореветь иногда! Я не из-за ноута, а всё навалилось! Утешай давай!»

«Функционал — дико неудобный, это тебе не термопасту поменять. Ещё ткнешь не туда — и пипец» — задумался Егор: «Зато какой интерфейс восхитительный!» Ксюха притихла, затаилась и внезапно ущипнула его за бок: «Чо замолчал?! Ты меня не любиииишь!» — зарыдала по новой. «Как не люблю!?» — Заволновался Егор: «Люблю, очень даже! Я щас и покажу!» Ксюша дала ему по рукам: «Успокой вначале!» Егор на секунду задумался и начал:

— Ты же у меня самая охуительная, Ксюш! Ой, я хотел сказать — самая красивая! — Жена потерлась щекой, поощряя продолжать. — И умная! Одно слово — блондинка! Венец творения природы и вершина пищевой цепочки!!!

Какое то время спустя, венец творения природы, пристроив голову на груди мужа, поинтересовалась:

— То, что у тебя фетиш на блондинок, это хорошо конечно. А как же брюнетки и шатенки, они разве не люди?

— Да ты что, милая! — Егор расслабился, потерял бдительность и стал заливаться соловьем, как тот глухарь на току, не замечая ничего вокруг. — Девчонки, они все замечательные! А у мужиков, как не склонных к моногамии, фетиш не на определённый типаж, а на три сразу. Чтоб три в одном, брюнетка, блондинка и рыженькая. У графоманов многих это прослеживается, как доберутся до бумаги, начинают свои комплексы изливать. — Егор вспомнил свой печальный опыт, с двумя сразу и последующее фиаско, вздохнул. — К счастью, жизнь это не эротические фантазии и быстро всё по местам расставляет.

— Даа?! — Удивленно распахнула глаза Ксения, отпрянула от Егора, схватила подушку и начала ей лупить мужа. — А лысенькую, лысенькую тебе для полного комплекта не надо, кобель?!

— Да я же не про себя! — Оправдывался Егор, скатившись с кровати и отмахиваясь от подушки, успевая при этом отметить, что Ксюша в гневе — просто прелесть. — Это архетипы всё! И комплексы! Я не такой! Мне тебя хватает!

Гугл, сидящий на печке — смотрел на это с полным одобрением: «Так его! Ссаными тряпками! А ещё он в комнате курит, когда тебя нет!»

После ухода жены, как обычно опаздывающей — разобрал ноут окончательно, определил что сгорела видюха: «Да, вот так постепенно все и накроется. Надо быстрей переписывать всё важное и не очень на бумагу, потом разберемся. И принтерам конец, даже если бумагу сделаем, нет картриджей заправочных — не будет и копий. Ладно хоть хард живой, там у Ксюхи нет ничего важного — но пусть лежит».

Накинул на плечи куртку, прикурил от уголька в печки и вышел на улицу, прихватив с собой Трезора, чтоб во дворе погулял. Тот гулять не хотел и сделав свои дела — поскуливал, ластясь к ногам хозяина, просясь домой от этого белого и холодного. «А что я как Трезор несмышленый?» — Осенило вдруг Егора: «Чо мне тут в деревне сидеть высиживать? Переписывать буковки с экрана? Так это и детей можно озадачить. Нет, решено — надо ехать и заниматься делом реальным! А то окончательно рожа ментовская киллером на полставки припашет…»

Подхватил на руки Трезора и вернулся домой, где на несколько часов засел за компьютер, делая выписки, не отрываясь даже покурить и попить чаю. Торопился — ноутбук приказал долго жить, а Марфа генератор гасила часам к десяти. За окном давно рассвело, вот пискнул ИБП, замигав зеленым светодиодом — Егор выключил комп и с хрустом потянулся. Расправляя спину, затекшую от нескольких часов сидения за монитором.

Словно почувствовав, что хозяин освободился — на кухне замолотил хвостиком по полу Трезор, а в дверь в истошным мявом заскребся нагулявшийся кот. «Проголодались, сволочи?!» — Егор и сам, если честно — с утра не ел, не мешало перекусить. Вначале накормил питомцев, себе отпластал несколько ломтиков сала и всухомятку уплетал их с хлебом. Сунулся к печке, поставить чайник — но угли там уже подернулись серым. «Ладно, у деда попью!» — налил Трезору с Гуглом молока по латкам, себе в кружку и завершив трапезу — энергично засобирался на улицу.

На улице, оглядевшись — нет ли кого поблизости, безбожно фальшивя запел, держа путь к Анисиму:

Плавить решётки от аккумулятора

Детства свинцовый гештальт

Белая пена далёкого катера

Волны, песок и асфальт

Дым сигареты, девята я «Балтика»

Тает в заливе Кронштадт…

И свинец станет кастетом

В мокром песке северным летом…

М. Елизаров

Деда в своем кабинете не было, пришлось бегать искать по всем помещениям, от конюшни до фермы, нашелся ветеринар у свиней. Над которыми квохтал наседкой.

— Взяли моду, поросят кастрировать! — Вместо приветствия высказал Егору. — Руки бы оторвал, вот как теперь поголовье восстанавливать!? Вот, — с довольством показал на лежащих в загоне свиней. — конфисковал на племя! И всего два кабанчика не холощенных. Ну что за люди!?

Егор чуть было не напомнил ветеринару, как тот сам начиная с весны ходил по подворьям, кастрируя всех животных, от поросят до бычков. Да и мерины на конюшне — не сами по себе завелись, от сырости. Посраться с дедом Егор любил, но сейчас поджимало время и он сразу перешел к делу, спросив, как дела с сахарной свеклой в хранилище. Анисим с скорбью в голосе не стал кривить душой:

— Сгниет к хуям больше половины весной, уже дрябнет. Вывозить ведь начали, перед тем как нас сюда закинуло, да не успели. И скотину кормим, и брагу ставим, и местным раздаем, а она не кончается…

— А в цифрах это сколько будет? — Егор достал ручку с карандашом и приготовился записывать.

— А я почем знаю?! — Сварливо ответил дед. — Я энти клубни не хожу, не щупаю! Это к Галке иди. Давно ты таким дотошным стал? Сказано тебе, что много, значит много! Мне не до овощей, у меня тут скотина! И посевная на носу, ты то ведь съебать весной планируешь, природу травить будешь химией?

— Сам же спички просил! И без меня с посевной справитесь, я бабок настропалил, чтоб деревенские да не справились? Не прибедняйся! Ладно, мне бежать надо!

Егор поспешно ретировался, а то зацепишься с ветеринаром языками до вечера. В спину ему неслись угрозы лишить наследства: «Как помру — Серёге светку отпишу, так и знай! Не заслужил!»

После фермы забежал к брату, того дома не оказалось, Мария сказала: «Пленных сектантов погнали отдавать, пешком. Двоих только оставили, Никите в ассенизаторы и раненый в больнице ещё. Лошадей и сани в как репарации забрали. А ихний самый здоровый, Трофим который — вчера у нас в сарае повесился. Представляешь, Егор? Сережа говорит, что он душегуб редкостный был, так он вчера с Анисимом этого Трофима вечером вызвали, совестили его и расспрашивали, потом пришли и говорят, что повесился! Недоглядели! Совесть видать проснулась…»

— Сам что-ли повесился? — Недоверчиво переспросил Егор. Помнил он этого Трофима, там рожа как с плаката: «Их разыскивает милиция».

— Сам-сам! — Уверила дядьку Маня, выскользнувшая из дома, на ходу одной рукой застегивая куртку, во второй держа надкусанный бутерброд. — Пошли Егор, чо приходил то?

Застегнувшись, Маня взяла Егора под руку и потащила за собой к центру, не спросив даже, по пути ли ему. Егор сжал локоть племяшки:

— Ну ка, давай поподробней про этого Трофима расскажи Маня!

— Ой, да что там рассказывать!? — Ненатурально-правдоподобно удивилась Маня. — Сказано же тебе, что совесть проснулась. Савва уже проповедь пишет, расскажет скоро верующим, о грехах и воздаянии за них. Покаялся этот сектант в своих преступлениях папке с ветеринаром, а пока они стояли во дворе курили — пошел и удавился в сарае. Мы уже с утра вскрытие делали, не придерешься — классическая картина асфиксии. С дефекацией и мочеиспусканием непроизвольными!

— Вот прямо так взял и повесился? — Всё ещё сомневался Егор.

— Не совсем конечно, — признала Маня. — по сараю побегал ещё в раскаянии, бился головой и телом об бревна, руки веревкой ободрал, так торопился петлю на шее затянуть. Тебе его жалко что-ли?!

Егор согласился, что да, не жалко в общем то. А вспомнив, сколько он уже наворотил, решил, что не ему судить Анисима с Серёгой. Лишь бы со старообрядцами из-за этого терок не случилось в будущем. Спохватился:

— А ты куда меня тащишь? Я в гараж собирался!

— А думала, что к нам или к Ксюше, — удивилась Маня. — Ну ты даешь, Егор, сразу то не мог сказать? Как только Ксюша с тобой живет с таким. Сам не знаешь, куда тебе надо и сказать не можешь!

Маня отцепилась от него и целеустремленно зашагала в центр, а Егор, усмехнувшись: «Достанется же какому-то бедолаге это счастье» — проводил её взглядом и свернул в сторону — к вотчине Расула.

Расул его появлению не обрадовался:

— Не могу Егор! И не проси! У тебя тесть есть, пусть тебе на отшибе строит лабораторию!

— Да не буду я вас травить! — разозлился Егор. — Я по делу, что у вас там с измельчителем? И с трубками для подачи углекислого газа из печи? Диффузионный аппарат где!?

— Так ты же к весне собирался? — Удивился Расул. — Ты не подумай, у нас всё под контролем, материал есть, чертежи твои в надежном месте, там дел то. Начать да кончить. Просто смысл сейчас ваять, чтоб до весны мешалось стояло? А на улицу ржаветь будет.

Егор растолковал начальнику производства, что решил не ждать милости от Председателя и весны, когда сгниет свекла — а ехать в Новую Пристань сейчас, потихоньку обживаться и налаживать работу. «Ну и народ заводской припрячь, пока они там в ожидании перестройки завода прохлаждаются» — Выложил свои соображения Егор: «Пусть у меня ударно потрудятся!» Расул задумался и решился: «Пошли в каптерку, чаю попьем и обсудим».

Пока заваривали чай, Егор узнал, что завод не остановили, продолжают намеченную выплавку металла, хоть и без огонька. «Но мы тебя рабочей силой обеспечим, не сомневайся!» — Поддержал начинание Егора Расул: «Нам без твоей химии тоже никак. Вот местных с Пристани с завода к тебе направим!»

На вопрос Егора, что с паровиком для него, Расул успокоил: «Да зачем тебе этот паровик? Мы тебе ДВС под газ переделаем, привезем и установим, там и для сахара хватит и ещё мощность останется. Ты же пока только на сахар замахнулся?» «Сначала сахар, да», — согласился химик: «но это сначала, буду задел на весну делать, чтоб потом как ошпаренный не бегать. То надо, это, так что мне рабочих чем больше, тем лучше. А для сахара — к уже работающей печи для выжигания извести пока пристроимся, так что оборудование давайте как можно скорей делайте и везите!»

Расул, довольный что и Егор над ними эксперименты ставить не будет, и так необходимые зачатки химпрома начинают вырисовываться — клятвенно пообещал для проекта Егора выделить всё нужное: «Это ты верно решил сейчас начать, упустили мы этот момент. Я, Егор, если честно — до сих пор не могу поверить что нам это поднимать надо. И сомнения берут, справимся ли. За одно дело хватаешься, сразу ещё несколько вылазят, пока в деревне сидим, вроде легко всё кажется. А масштабы представишь и не по себе. Из деревенского завгара в заводчики…»

Егор подбодрил, чтоб не прибеднялся и меньше думал — больше делал: «Предки же как-то справились и мы должны вытянуть. Заводские мастера у тебя, которые стажируются, грамотные есть, Расул?» Тот развел плечами: «Они по железу, Егор, толку не будет тебе с них. Да и бестолковые пока, твоя же Ксения их только учить начала, мало того, что неграмотные, так ещё и сантиметры с верстами путают. А забирай Митеньку, если надо!» — Решился отдать ценного специалиста Расул на радостях.

Егор от души посмеялся от неприкрытого желания сплавить его из деревни, от Митеньки пока отказался. С условием, что как понадобиться — заберет к себе. «Ты там как жить то собрался?» — Внезапно озаботился Расул: «Ксения то не против будет?» Про Ксюху Егор как раз запамятовал, сидел сейчас со стаканом горячего чая в руках и ерзал в старом автомобильном кресле, представляя предстоящее объяснение с женой в деталях…

«Да нет!» — Посомневавшись про себя, решил Егор: «Ксюша у меня молодец, считай — мечта её сбываться начнет, из деревни выбраться. Пока я правда только выберусь, и не совсем в город. Хоть не на край света, до Известкового километров восемнадцать, не буду же там постоянно жить…» С Расулом Егор просидел до темноты, согласовывая все детали, после него зашел в тот угол гаража, который отвели под винокурню и сахар.

С удовлетворением отметил, что без его присмотра — всё работало как часы: «И дальше так же всё ставить, чтоб не стоять над душой!» Федус с ролью начальника справлялся отлично, сам при этом не особо утруждаясь. Зайдя в свое хозяйство, в которое он вложил столько сил и нервов, Егор обнаружил Федуса, накрывающего стол для рабочих.

— Здорова, Егор! — Обрадовался ему Федус. — Заходи, у нас сейчас ужин, потом часа два поработаем и по домам, только ночная смена останется, самогон гнать.

— Это я удачно зашел! — Егор потер руки и сглотнул слюну, глядя на кастрюлю с отваренной в мундире картошкой и почти тазиком квашенной капусты. На доске горкой лежало тонко нарезанное сало и даже бутыль с конопляным маслом не испортила аппетит. — Жрать охота, больше чем курить!

Поев с мужиками, Егор вытащил покурить Федуса на улицу, где стал агитировать его на командировку с собой в Известковое. Федус обрадовался:

— Да я только за! Сам видишь, картошку варю, баландером со скуки подрабатываю, ну иной раз помогу где. Васька пообвыкся, мужики сами знают, кому что делать. Конечно поеду!

Егор, видя что всё идет слишком гладко — стал ожидать подвоха, ещё за сегодня надо было с Захаром переговорить и брата в курс поставить. Мысли о предстоящем разговоре с женой он старательно отгонял. На удивление — Председатель никаких препон чинить не стал и с жаром поддержал начинание, дав зеленый свет: «Не забивай себе голову мелочами, всё организуем, ты только начни!»

Серёга, недавно вернувшийся от староверов — выслушал брата, подумал:

— Ты же не завтра едешь? Одного не отпущу, пару человек наших казаков обязательно с тобой поедут и не знаю, с поселения несколько снимем и с города пусть Пантелей выделит человек пять. Решим короче. Ты только клювом не щелкай, пожалуйста! Башкой крути почаще по сторонам! Иди, Ксюха то в курсе твоего переезда?

— В курсе, в курсе… — Буркнул Егор и не спеша побрел домой, пиная по дороге комья смерзшегося снега, прикидывая, как всё преподнести драгоценной жене своей.

«А на Михалыча сопру! Сказал — надо и пришлось собираться!» — вдруг осенило и сразу прибавил шаг. Дома его встретили веселые дети и развеселившаяся с его приходом Ксюха. «Прям не к добру такая весёлая…», — заподозрил Егор: «где-то я опять прокололся и выплыло, видно что аж не терпится ей чем-то поделиться…»

— Егор, Егор! — Прыгали возле него девчонки, еле дождавшись, пока он разденется и потащили на кухню. — Смотри быстрей! Гугл жену привёл!

Первое, что увидел Егор — самодовольную морду кота, смотревшего на него с пренебрежением и гордостью за себя, как бы говоря хозяину: «Здорова, лошара!» У миски сидела и умывалась чрезвычайно пушистая и довольная вниманием небольшая аккуратная трёхцветная кошечка. Ксюша не выдержала и рассмеялась: «Настоящий мужик, нашел себе три в одном — и рыженькую. и беленькую, и черненькую! Ахахах» Егор рассмеялся вместе с ней: «Это читтерство! Я тебя тоже так покрасить могу! Слева свое оставить, справа в черный, а макушку хной!»

Глава 13

Деревня Попадалово январь 1797 г.

— Егор! — Ксюша в возмущении стукнула ножом, которым намазывала масло на бутерброды по чашке. — Не перекармливая детей с утра вареньем! Они потом в школе плохо едят!

Егор с сомнением покосился на ломти хлеба, увенчанные айсбергами масла, на просительные рожицы детей и не стал спорить, убрал банку и подмигнул Рустику, показав глазами — куда он её убрал. Тот заговорщически улыбнулся: «Понял!» Ксения с подозрением оглядела ерзающих детей и Егора, не нашла ничего предосудительного и продолжила оделять собравшихся за завтраком самодельными тостами, которые с двух сторон обжарила прямо на плите печки.

— Сегодня ты не уезжаешь, как я поняла? — Недолго думая, всучила Егору самый здоровый бутерброд.

— Да пизде… — начал Егор и осекся. — Волокитят, то одно не собрали, то золотуха…

— Так! Дети, что мы делаем с теми, кто ругается, особенно за столом!? — Ксения Борисовна как вошла в образ учительницы, так в нем и пребывала.

— Моем рот с мылом! — Хором послушно ответили дети, с любопытством, смешанным с восхищением уставившись на Егора с Ксюшей. А вдруг и впрямь вымоет? Ксения Борисовна такая, у неё даже взрослые мастера с завода не ругаются!

— В гараж пойдешь сегодня? А, неважно, сходишь обязательно! — Продолжала Ксения командовать. — Там у Расула умелец какой-то завелся, раньше он для рыболовов фигню всякую делал, а сейчас украшения!

— Это Газген младший, — уверенно заявил Егор. — и не фигню, а мормышки и блесны он делал, причем загляденье! У него их на авито влет разбирали, я ему, кстати, подсказал это! И помог! Ну зарегистрироваться, короче по своей, айтишной части.

— Давно у нас поставить винду пиратскую айти считаться стало? — Подколола Ксюша. — Пойдешь к Газгену и не знаю как, но чтоб принес три пары сережек нашим девчонкам! Уже пол-школы с этими серьгами ходят, а наши как сироты!

«Сиротки», воевавшие с бутербродами — накуксились и перестали жевать, просительно уставившись на Егора. «Да схожу я, схожу! Будут вам мормышки в уши!» — Успокоил их Егор, а Ксения добавила: «Но сережки получат только те девочки, которые хорошо кушают!» За столом раздалось показательно-демонстративное чавканье…

— А мне эти бабские украшения не нужны! — Гордо заявил Рустик, не справившийся с бутербродом и теперь скармливающий его под столом Трезору. — Мне скоро нож выдадут! На практике! Мы рукоятки делаем! Первый нож, Егор, я тебе подарю!

Растрогавшийся Егор потрепал его по вихрам:

— Отцу отвези лучше! У меня этих ножей…

— Я к лету несколько заработаю, а первый тебе! — Рустик щедро оделил Егора ещё не заработанным ножом.

Выпроводив наконец всех, Егор выпустил из подпола недовольного кота и сел за компьютер, ворча: «Вот что за люди, одно слово — деревня, ни масштабов не осознают предстоящей работы, ни в долгосрочную стратегию не умеют, кроме меня…» Щелкнул мышкой по иконке на рабочем столе, вылезла заставка и голос за кадром начал проговаривать бессмертные строки: «Война. Война никогда не меняется. Наступил конец света, как мы и предсказывали. Слишком много людей, слишком мало пространства и ресурсов…»

«Я только десять минут!» — Пообещал себе Егор: «Силовую броню у хаббологов улучшу и всё!» Уже пришел с кухни поскуливающий Трезор, с безопасного расстояния на диване мяргал Гугл, а Егор с упоением набивал очки опыта в пустоши, то вырезая патрули Анклава, то сходясь в бескомпромиссной схватке с ордами когтей смерти. Только неизбежное отключение генератора Марфой спасло обитателей пустоши от геноцида, а питомцев от голода. А Егору пришлось брать тряпку и вытирать лужу, которую напрудил песель…

«Надо вопрос поднять, чтоб невосполнимый ресурс в виде компов и ноутов не расходовали попусту!» — возил тряпкой по половицам под укоризненными взглядами животных: «Накормлю сейчас, накормлю! Утром ведь ели, а смотрите как голодающие дети Африки!» Дал еды питомцам, перекусил сам, посмотрел на рюкзак и клетчатый баул с вещами: «Всё вроде собрал, ладно, Викул сейчас через день ездит, как сахар начнем делать — каждый день свеклу возить будет, привезет чего надо».

Пока одевался, в дом бесцеремонно, без стука ввалился брат: «Ты чего дома торчишь до сих пор? Опять в игрушки играешь?» Егор стал яростно всё отрицать, сбегал до книжных полок. Вытащил растрепанную тетрадь и тряся ей перед Серёгой, заявил: «Всё утро работал! Глаза сломал!» Клоунада брата не убедила: «Ты пока тут играешься, мужики тебе в гараже все собрали, осталось погрузить, привезти и смонтировать». Егор подскочил: «Надо идти, проверить!»

— Сядь ты, успокойся. Успеешь посмотреть, чайник поставь и перекусить сообрази, поговорить надо. — Серега закинул шапку на вешалку, разделся, снял обувь и прошелся по дому.

— Так это, углей нет почти, я вон сала с хлебом перекусил, тебя дома не кормят что ли? — Растерялся Егор.

— Так кинь пару поленьев в печку! И режь сало. — Участковый по хозяйски прохаживался по дому, остановился у книжной полки и склонив набок голову с интересом рассматривая корешки книг.

«Опять в блудняк втравить хочет!» — подумал Егор, пошел к печке, сломал несколько сухих лучин, кинул их на угли и приоткрыл вьюшку. Раздул, когда занялась лучина, покопался в охапке поленьев, выбрал два потоньше и затолкал в топку, сверху пристроил суковатое полено потолще, прикрыв дверцу. Долил ковшиком из фляги в чайник, поставил его на печь: «Опять пакость задумал, а, Серёга?» Тот снял с книжной полки инструкцию для металлодетектора и принялся орать:

— Тебя сколько учить можно? На видном месте такое, — потряс инструкцией. — валяется?!

— А кто видит? — Огрызнулся Егор. — Чужих здесь не бывает. А без приглашения и стука только ты заходишь!

— У тебя дети живут, балда! Себя вспомни в их возрасте! Может, у тебя и книги про золотодобычу так же по дому валяются? На ночь детям про миасские россыпи вместо сказки не читаешь?

— Они неграмотные ещё, даже если наткнутся, ничего не поймут! — Защищался Егор. — О, а хочешь яичницу? Сейчас с салом сварганю! Тоже что-то не наелся! — Не дожидаясь ответа, засуетился на кухне, украдкой, удостоверившись, что внимание брата занято книжной полкой — сунул на печку под матрас книгу и тетрадь с записями, как раз по золотодобыче. — Десять минут, дрова разгорятся и забабахаю!

— Ты мне зубы не заговаривай! — Серёга зашел на кухню и сел за стол. — Это они сейчас неграмотные, но уже учатся. Надо сейф тебе оружейный под документы, а где ты оружие держишь, кстати?

— Обрез под рукой, вон на полке над вешалкой, карабин с патронами в ящике под кроватью, не доберутся. — Егор вытащил несколько чугунных конфорок из плиты, закрыл взметнувшееся пламя сковородкой и стал нарезать сало.

— Ты прочитал про золото витьковские книжки? Всё понял? Давай ворачивай, нечего держать. — Серёга посмотрел на сало, сглотнул. — И лука обжарь с салом!

— Не учи! Вечером принесу, а чо вы так озаботились золотом, хотели же притормозить? — Егор высыпал мелко нарезанное сало на сковородку, ножом равномерно распределил по сковородке и достал почистить луковицу.

— Много чего хотели, — буркнул Серёга, — да вспотели. В минус уходим уже, Губина тревожить лишний раз не хочется. Так что ты давай завтра поедешь в Известковое, стройся там, заводик свой…

— Да какой заводик, — сморщился Егор. — название одно. Если народа достаточно будет, то за день-два помещение пристроим к печи известковой, расуловские всё за день смонтируют и запустим.

— Ты там же не только заводик же строить будешь, склад поставишь? И себе под лабораторию хибару? — Серёга принюхался. — Сало подгорает, помешай! Так вот, тебе наши закинут кое чего на склад, приберешь от лишних глаз на несколько дней.

— Не трупики завезут, надеюсь? — Схохмил Егор, высыпав лук в шкворчавшее сало и перемещал.

— Нет. — Не поддержал шутку брат. — Генератор под дрова переделанный, насос и так, по мелочи оборудование, трое саней примерно. Уфалейские заедут и заберут, с Лёхой нашим. По зимнику отвезут к Миассу, ближе к Ленинску, схрон устроят. А по весне в командировку смотаемся вместе.

— Так когда мне химией заниматься будет? — Возмутился Егор, перемешал содержимое сковородки. — Ты сколько яиц будешь?

— Давай три. Ты наладь в Известковом всё так, как в гараже, чтоб твое отсутствие недолгое не привело к развалу производства. На пару недель самое большое отлучимся, с металлоискателем походим, сливки снимем и домой. Ну может Лёху с уфалейскими оставим промывать. Ты им главное — наметишь с прибором где мыть. Хотя я думаю, что мы там самородков так насобираем, с таким роялем. — Серёга хлопнул инструкцией по колену, бережно свернул и спрятал в карман.

— Авантюрой попахивает, — неодобрительно отозвался Егор, разбил пять яиц в сковороду, закрыл крышкой и сел напротив Серёги. — а с другой стороны, пуркуа бы не па?! Заманчиво, заманчиво…

От печки аппетитно запахло доходившей под крышкой яичницей с салом и луком, Егор достал хлеб и стал нарезать крупными ломтями, когда вдруг внутри печки что-то взорвалось. С лязгом звякнула открывшаяся дверца, на плите подпрыгнули чайник со сковородкой. Из всех технических отверстий (Егор и не подозревал, что их столько), помимо печки и конфорок на плите — вылетели клубы пепла и дыма, с самой печки осыпалась побелка.

Егор так и замер с открытым ртом у кухонного стола с ножом в руке, брат Серёга с пистолетом на изготовку сидел на полу. «Это не я!» — в недоумении затряс головой Егор. Серёга катался по полу, сотрясаясь то ли в рыданиях, то ли от приступов смеха: «Это тебе ответка за деда!» — выдавил Серёга.

— Но как!? Кто? — Егор бросил нож и открыл дверь, проветрить затянутый дымом и пеплом дом.

— Дед Пихто! Включи голову, у кого тут у тебя в доме доступа к патронам нет, ты говорил? Ксюшу вычеркивай, девчонок тоже, остается гордый сын башкирского народа Рустик! Какой молодец!

— Пусть только домой с практики придет! — С угрозой пообещал Егор. — Встречу!

— Ыыы! — Не унимался Серёга. — А ты ведь тогда от деда успел сбежать, по огороду напрямую, просеку в малиннике пробил! А мне сразу влетело. Вожжи то есть у тебя?

— В мастерской висят! Наши! — Егор непроизвольно почесал задницу, которой эти старые дедовски вожжи были хорошо известны и напустился на брата. — А кто рассказал ему!? Мы с тобой полдня тогда вдвоем высверливали полено под патрон, потом сучок подбирали, а этот — один справился, хорошо там их тесть в столярке учит, — заметил с невольной гордостью за воспитанника.

— Маня рассказала, больше некому. Она же выросла на твоих баснях о наших пакостях. Язык у тебя как помело, как подопьешь, так начинаешь ей хвалится как мы росли без гаджетов. Что-то о том, что нас дед постоянно то оглоблей пиздил, то вожжами — не очень то рассказывал ей…

Егор взял веник и принялся заметать мусор, дым и пепел постепенно рассеялись через открытую дверь. Серёга в это время осматривал печку со всех сторон: «Пуля непонятно куда ушла. У нас то с тобой она кирпич выворотила, так что легко отделался» А Егор в это время думал: «Это знак! Надо как-то откосить от этой поездки за золотом, даже высшие силы против!»

Егор наскоро замел известку в кучу и вместе с братом съел чудом уцелевшую во время теракта яичницу, попили чаю и разошлись в разные стороны. Серёга по своим делам, а Егор в гараж. Удивительно, но всё заказанное для сахарного заводика — не только было готово, но и уже грузили в сани и увязывали.

— Это что, мне с собой везти!? — Удивился Егор. — Там же чистое поле, верней две печи для обжига извести и пара щелястых сараев.

— Конечно вези! — Расул всячески старался спровадить как самого Егора, так и достаточно громоздкое оборудование. — Сам видел, у нас и без твоего хлама не повернуться. Сколотят тебе сарай, передашь что готово, мои приедут и смонтируют. Подумал и двух человек тебе из мастеровых направлю, пусть в процессе монтажа участие примут и у тебя недельку поживут. В технологию производства сахара вникнут.

Потоптался с умным видом возле загружаемых саней, путаясь под ногами, подергал верёвки, которыми было привязано железо и сочтя свою миссию выполненной — отправился на поиски Газгена, найдя его в кузне.

— Делаю, ага! — Не стал отпираться тот. — Самое смешное, старые пуансоны и матрицы использую, что для блесен и мормышек делал. Застежку только вместо крючка присобачиваю. А девки довольные! Галка заказала на продажу! Я добро помню. Сколько тебе надо? Передам, с запасом и разных. — Тут Газген понизил голос оглядевшись по сторонам, сказал секретничая. — А как золото добудете, я тебе и из него отолью!

«Точно под монастырь мы с этим золотом угодим!» — Мрачно про себя предрек Егор: «Ещё никуда не выехали, а уже вся деревня в курсе…» Газген, заметив его смятение — подмигнул:

— Я никому, могила! Генератор для вас готовил, тогда и узнал, а так — никто больше не в курсе!

— Ну-ну… — Егор к деревенским «тайнам относился со скепсисом» и не без оснований, поэтому твердо решил во что бы то ни стало избежать участия в экспедиции за золотом: «Сломаю что-нибудь перед отъездом, пусть без меня едут! А схожу-ка я к Мане, вставлю ей. Додумалась, что детям рассказывать!»

Маня в медцентре приходу дядьки обрадовалась, картинно уперев руки в боки, воскликнула:

— Сам явился! Надо же! А я уже к тебе вечером собиралась. Пока не успел умотать завтра!

Недоумевая от наглости со всех сторон, как ни посмотри — виноватой племяшки, Егор выволок её на серьёзный разговор на улицу, подальше от любопытных глаз и ушей:

— Совсем ты зазвездилась, красотка, погляжу? — С угрозой вопросил Егор. — Тебя чо, врачи демонизировали и в себя поверила!?

— Да! — Не стала скрывать радости Маня. — Даже Марией Сергеевной зовут! И прячутся, боятся что их закодирую. Вот умора! Теперь ты, Егор, у меня к тебе поручение от всех женщин, лучше я тебе передам, чем все осаждать начнут!

— Какое ещё поручение, — Маня сбила Егора с толка и заодно с настроя отчитать её, взяв инициативу в свои руки. — Чо вам опять от меня надо?!

— Как что? — В свою очередь удивилась Маня и стала загибать пальцы, перечисляя. — беленьким в черный покраситься, брюнеткам обесцветиться, рыженьким поэкспериментировать. Короче, Менделеев, краски для волос надо!

— А розовый и фиолетовый с зеленым не надо?! — Возмутился Егор. — Один черт в косынках ходите, на кой ляд вам волосы красить? Вот тебе зачем, Маня, свой прекрасный природный цвет уродовать? Вон вам Газген блесен из латуни и меди вырубит, обвешайтесь ими и ходите. Зачем вам косметика, вы и так красивые!

— Мне незачем, — Покладисто согласилась Маня, — а девочкам надо! Кремы для рук! Для морды лица! Ты химик или нет?

— Ну вот брошу всё и кремы для рук стану делать! — Егор от Маниной, верней, от коллективной женской простоты потерял дар речи. — У меня пока нефть не привезут, ничего для вас не будет, да и потом не до вас! Природными средствами пользуйтесь!

— Природными говоришь?! — Маня схватилась за собачку на куртке дядьки и стала в такт словам вжикать молнией, то застегивая, то расстегивая. — Сейчас мы на остатках былой роскоши выживаем, а скоро весна, огороды! Тебе приятно будет, если Ксюша вместо увлажняющего крема будет руки конопляным маслом мазать?!

Это был удар ниже пояса, конопляное масло Егор не то что не полюбил — испытывал к нему отвращение. А прожекты по внедрению подсолнуха, при наличие небольшого запаса семян в частных руках — разбивались о суровые климатические условия Южного Урала. Подсолнечник то выращивали в агрохолдинге, но только на силосную массу. Отдельные энтузиасты и на огородах высаживали подсолнух и даже умудрялись дорастит его до технической зрелости относительной, но лишь при условии высадки рассадой.

Грустно всё это было и печально и куда не кинь — требовалось семеноводческое хозяйство в более южных уголках страны, о чем уже не раз поднимался вопрос в узком кругу. Оставалось уповать на Губина, что поможет с этим. С семенами, попавшими в прошлое — требовалось провести колоссальную работу, по стабилизации гибридов и лучше всего это стоило проводить не в горно-заводской зоне, славящейся рискованным земледелием…

— Я подумаю, Маня, что сделать можно, — пошел на попятную Егор, тут же поправившись. — но ничего не обещаю! Мне Россию с колен поднимать нужно, химическую промышленность с ноля практически организовывать, а не вот это всё!

— Меня просили передать, я тебе сказала, — Маня почесала носик и уставилась на дядьку зелеными глазищами. — Думай, чем тебе в первую очередь заниматься. Тебе же самому дальше жить здесь…

Глава 14

Деревня Попадалово январь 1797 г.

Участковый пробирался узкими тропками по занесенным снегом улицам: «Вот же перед новым годом чистили», — возмущался: «опять намело, техника не ходит и дорог нет». Путь держал на дальний конец деревни, славный облюбовавшими его маргиналами и асоциальными элементами, там же на отшибе жили братья Шухвактовы.

Впрочем, после переноса и последующих за ним событий — пыл мамкины оппозиционеры и борцуны с системой подрастеряли. Первым ушатом холодной воды для многих оказалось пленение Васи с Федусом Азатовскими батырами, затем озвученный руководством деревни старый и уже подзабытый лозунг: «Кто не работает — тот не ест!» И ножом в спину — исчезнувшие социальные выплаты: пособия по безработице, материнский капитал и детские…

Председатель с грацией бульдозера растоптал последние проростки демократии, поведав по секрету о неминуемой рекрутской повинности. И что в рекруты будут отдавать наиболее бесполезных членов общества, руководствуясь в первую очередь — мнением самого общества. Секретные сведения в этот же вечер облетели деревню, были приняты к сведению и вот уже вчерашние анархисты, расталкивая друг друга локтями — спешили стать стахановцами и ударниками капиталистического труда.

Информационный голод, отсутствие интернета — тоже внесли свою лепту. Сошли на нет разговоры: «А что там у хохлов?», «Как нам обустроить Россию, объявив пересмотр итогов приватизации и поделив незаконно нажитое между всеми гражданами РФ». Сейчас умы тревожило: «Когда Галке привезут селедку и моченую ягоду» и очередь на молотое кофе. С самим кофе проблем не было, был бы спрос, а купцы привезут. Цена кусалась, но позволить себе могли, по крайней мере те, кто работал.

А работали, неожиданно — все. Никита, которого в районе как депутата постоянно отчитывали за высокий уровень безработицы на селе — мог быть доволен. Он и сам сделал весомый вклад в ликвидацию безработицы — лично возглавлял бригаду из двух возчиков-грузчиков старообрядцев, ежедневно вывозивших отходы с производства и два раза в неделю — проезжая по деревне. Собирая у населения то немногое, что не подлежало переработке и дальнейшему использованию.

Такие вот отступные, в качестве двух постоянно находившихся в деревне староверов, занятых на тяжелой работе за еду — стряс Серёга с общины. Руководство общины на это согласилось, особо обговорив возможность сменяемости отбывающих трудовую повинность — дабы не пошатнулись устои веры в длительном общении с «немцами». Никита, помыкавший горя вначале в плену у старообрядцев, затем в застенках уфалейского завода — кардинально пересмотрел свою жизненную позицию. Будучи от природы не глупым, в предоставленный последний шанс вцепился обеими руками, не давая спуска подчиненным. И сам не брезгуя помочь в работе, слишком свежими были впечатления о недавних мытарствах.

— Дома хозяин!? — Тарабанил в калитку федусовского дома Серёга. Вышла его заплаканная сожительница Зуля, молодая вдова двадцати трех лет отроду, махнула рукой чтоб заходил и скрылась в доме.

«Сыну восемь лет, молодая девка ещё…» — Серёга всё не мог привыкнуть к текущему положению вещей и тут же рассвирепел на Федуса: «я к нему как к человеку, а он бабу забижает!» Ворвался в дом, приготовившись рявкнуть на хозяина и осекся — за столом сидел пасынок Федуса и тоже размазывал слезы по щекам. «Где Федус!?» — Строго спросил у Зули. «К попу ушел, к Савве…» — Сквозь слезы пробормотала та.

Участкового переполняла душившая злоба: «Что за лицемерие показное?! Бабу с дитем обидел и к попу каяться! А Савва то ещё даже не поп! Да и Федус — куда уголовника не целуй, везде жопа!» Стал как мог, успокаивать ещё молодую по сути девчонку с парнишкой, предвкушая: «Я тебе, сука, не протокол или административку, как раньше, а нос сломаю! И к Никите в подчинение, мусор вывозить с сектантами! Вместо командировки!»

Молодая вдова, на вопросы Серёги, каким образом их Федус обижает — недоуменно захлопала глазами. Уяснив, что участковый предположил случай домашнего насилия — развеселилась и показала на лежащую на столе книгу: «Хорошо мы живем! Книжка вот жалостливая, меня же муж с сыночком читать учат, вот читаем и слез удержать невозможно…»

«Что хоть за книга то?» — устыдился Серёга, перевернул раскрытый том и прочитал: «Ташкент — город хлебный. Странно, чего тогда к нам гастарбайтеры щемятся массово, если у них там хлебно так? Видать, не от хорошей жизни, вон какую сырость развели, о тяжелой судьбе мигрантов, не иначе. А ведь Егор говорил, что больше половины книг сжечь следовало…»

Заглаживая возникшую неловкость — стал расспрашивать Зулю и пацана, как им живется в деревне, про успехи в школе и ферму Анисима, где трудилась Зуля. То есть — по привычке проводил оперативно-розыскные мероприятия и профилактику правонарушений, в форме беседы. Попили чаю, дождавшись Федуса, Серёга попрощался и позвал хозяина проводить, намереваясь пообщаться наедине во дворе.

— С Егором завтра уезжаешь, значит? — Начал участковый издалека.

— Уезжаем, — поправил его Федус. — Я Зульку здесь одну не оставлю. На голое место едем, Егор против того, чтоб квартировать у крестьян, теснить их не желает, говорит. — Всхохотнул. — Не хочет с тараканами и клопами бороться, три юрты, что Азат подарил, с собой везем. Не, мы без Зульки там точно вздрогнем. С самого начала, при попытке юрту собрать.

— Чо ты её Зулькой зовешь, как собаку? — Вдруг на ровном месте вспылил участковый. — Имя же у неё есть нормальное, Зуля!

— Зульфия так то, если правильно. — Парировал Федус и сам перешел в атаку. — Сам же вон недавно дочку звал, на всю деревню кричал: «Манька, Манька, а ну ка бегом домой!»

— Сдались тебе эти девки! Начал тут! Я по делу к тебе, а ты про баб! — Серёга расстегнул куртку и вытащил из-за пазухи обрез.

Федус попятился, подняв руки и испуганно приговаривая: «Серёга, ты чего, Серёга?! Хорош, Серый, кто старое помянет!!!»

— Тьфу ты! Иди сюда! — Сплюнул участковый и развернул обрез рукояткой к Федусу. — Тебе это принес. И десять патронов. Брат у меня один, так что просмотри там за ним! И это, просил он за тебя, чтоб в казаки поверстать. Я поспрашивал народ, как ты в гараже справлялся и решил пока погодить. Если и в Известковом так себя покажешь, как здесь, готовься к переезду с семьей.

— Да Серёга! — Взмолился Федус, никогда не ждавший от жизни ничего хорошего и в последнее время не верящий в происходящее: вот тебе и жена молодая красивая, и не уголовник, а зампроизводства у Егора. — Что я тебе такого сделал, из деревни родной гонишь? Только жить по человечески начал!

— Не гоню, а вверх по карьерной лестнице толкаю! — Назидательно сказал Серёга. — У нас сейчас весь округ в хозяйствовании, Златоуст, Миасс и Сатка. А в Известковом будет центр зарождающейся химической промышленности. Егор тебе не растолковывал разве?

— Твой же брат, сам знаешь, — философски заметил Федус, всё ещё подозревающий участкового в коварстве. — у него семь пятниц на неделе, то Россию с колен поднимем и перегоним Америку, то через пять минут: «Всё пропало!» Творческая личность…

— Вот и присмотри за этой творческой личностью, — попросил участковый. — ты себя так зарекомендовал в последнее время, что есть мнение тебя не в казаки верстать, а выше ставить. Так что как сам себя покажешь, вижу так, что в Известковом не последним человеком станешь. Нормально всё пойдет, дом себе новый ставить там начнешь, мы в деревне окукливаться не собираемся…

Серёга давно ушел, а Федус так и стоял во дворе, крутя в руках обрез: «Ехала Зульфия к бывшему пленному, приехала к бригадиру, живет сейчас с заместителем начальника производства, почти. Зубами вгрызусь, но к весне Савва повенчает её с со старостой Известкового! А за Егором я присмотрю!»

Участковый, возвращаясь домой — вновь погрузился в размышления о изменениях в деревне, прерванные визитом к Федусу и семье: «На чем же он там остановился? На кофе вроде?» При воспоминаниях о кофе губы тронула улыбка — Попадаловская кофейня на паях, учрежденная Галкой, с самого начала стала приносить дивиденды. Пока только в виде кофе, но Галка грозилась, что результаты экспериментов с ростерами для обжарки зерен, проводимые умельцами Расула — ждет коммерческий успех и за пределами Российской империи.

Ну и в деревне кофе, напиток аристократов в этом времени — пили все. Не так часто, как хотелось бы некоторым, но уж утром и в обед могли себе позволить. «Мы ещё поднимемся на сублимированном и растворимом кофе! Озолотимся!» — Предрекала Галка. Народ с ценником на кофе в это время был ознакомлен и предоставленную возможность пить его как раньше — ценил. По мнению Серёги, Захар миндальничал с населением, Захар не соглашался: «Нельзя же превозмогать всю дорогу, отдушина должна быть! А народ у нас молодец, не без оговорок, но молодец!»

В глубине души Серёга был с ним согласен, но как проработавший в правоохранительных органах и повидавший многое — боялся сглазить. Тут ещё Анисим подступался, требуя укрупнения сельского хозяйства, в частности — животноводства. Резон в его словах был: «Нам не кулаков плодить надо, а распространять культуру совместной обработки земли! Оно и с экономической точки зрения выгодно!» Расул в этом был полностью согласен: «У нас квалифицированные рабочие, знакомые с производством, ценнейший актив! А их бабы вовлекают в домашнее хозяйство всеми неправдами!»

Идти по пути большевиков, как призывал не признающий компромиссов и авторитетов (кроме троицы Маркса, Энгельса, Ленина и их пророка Сталина) ветеринар — Председатель не хотел. Предлагал воздействовать убеждением и экономическими методами: «Летом пусть попробуют на корову руками накосить! И сепараторы — они не вечные, а у Анисима уже промышленный сепаратор, сыроварня (калечная пока, с плавленным сыром, но то дело наживное) и работники у нас все, занятые на общее благо — снабжаются так, как единоличникам не по карману. Ничего, прижмем частников, тянущих нас в прошлое, дайте только время!»

Ветеринар напоминал про своей преклонный возраст и ждать не хотел, требуя революционных преобразований немедленно. Не находя безоговорочной поддержки среди остального руководства — гнул свою линию в одиночку. Так лошадей в собственности ни у кого в деревне не было, только на конном дворе. Тихой сапой Анисим толкал население и к общественному содержанию скотины, где намеками и уговорами, а где и прямыми угрозами. В частности, заявил, что слишком стар — ходить по дворам с врачебной помощью. Вот ферма, где вся скотина под рукой — пожалуйста. И на отел ночью бежать сломя голову не намерен, через всю деревню…

Вот и сегодня, накануне проводов Егора в Известковое, у Анисима собрались небольшой компанией, сам Егор, отговорившись необходимостью собраться — отсутствовал.

— Народ ещё не совсем реалий отдупляет, куда попали, в полной мере. — Начал Расул. — Меня уже подъз… надоели с прожектами: а давай канцелярию штамповать, скрепками, кнопками и стальными перьями рынки завоюем! И это взрослые люди.

— А почему бы нет? — Удивился Захар. — У тебя и так же ширпотреб потихоньку выходит, ножи эти, про бижутерию вся деревня гудит?

— Михалыч… — Укоризненно заметил Борис. — И ты тоже в грех мелочности впал? У нас на руках три завода, рудники, населения неизвестно сколько, а мы тут будем сидеть в деревне кнопки канцелярские штамповать? Нам базу необходимо создавать, как и говорили, выплавка металла, станочный парк. Ну и огнеупоры первым делом. После можно уже и к прожектам присматриваться, вдумчиво. Не забывая про логистику. Тут не просто люди реалий не понимают, мы и сами как руководство не на высоте.

— Ехать по заводам требуется, смотреть, считать, прикидывать. Вводить отчетность, надзор и строгое подчинение приказам из центра. — Подсказал Анисим. — Мы пока даже не знаем, сколько народа у нас в распоряжении, а это главный актив. Если уж в Саткинском заводе, что под боком, про двуручные пилы не слышали, топорами лес валили, что говорить про Миасс и Златоуст.

— Ну ты даешь дед, — Серёга уважительно посмотрел на ветеринара, — то за сельское хозяйство держался, под себя греб, то вдруг по производству дельные мысли высказываешь.

— С сельским хозяйством, Сярожа, — не поддержал его шутливый тон дед, — любой крестьянин справится. Под чутким руководством обученных людей. Сейчас крестьяне летом на полях горбатятся, с минимальным КПД, зимой на подсобных работах в заводе. И даже с такой бездарной организацией труда гонят продукцию на рынок. И не только страну обеспечивают, но и за рубеж продают. А мы как котята слепые тыкаемся, за деревьями леса не видим. Надорвем пупок сейчас, обосремся с делом порученным и как купцу в глаза смотреть прикажешь? Доверили округ потомкам никчемным?

Собравшиеся сникли, Анисим попал в точку. С такими масштабами никто из присутствующих не работал, и признаться честно — было страшновато приступать к задуманному, наломать дров не зная реалий. Или переоценить свои силы и возможности, поэтому и сидели в деревне, вроде и прогресс какой-то, а с другой стороны — топтание на месте и паразитирование на попавших из будущего ресурсах.

— Егорка вызвался из болота добровольно ехать, — не щадил никого ветеринар. — а вы и рады! Травить вас не будут! Кто там с ним едет? Федус с бабой своей? Что там вы ему с собой собрали, двигатель от щедрот выделили? Инструмент какой?

— Топоры, двуручных пил двадцать штук. — Стал оправдываться пунцовый от смущения Расул. — И не кинули, там с Новой Пристани крестьян заводских полно, из наших казаков несколько едут, с заводом связь держать будут, Корепанова известили. И мы приедем монтировать движок.

— На день-два? — Ехидно вперился в завгара Анисим, тот опустил глаза, спрятав под стол руки. — а там крутись Егорка, как хотишь? А тебе, Сярожа, — дед бросил гневный взгляд на участкового. — я передумал светку завещать! Так бабке и скажу!

— Да ты заебал со своей винтовкой! — Вдруг заорал Серёга. — Мы лучше тебя с ней похороним! — тут же, заметив задрожавшие губы Анисима, извинился. — Прости дед, не со зла ляпнул! Сам чуял что неправильно с Егором выходит так. Вроде и своих проинструктировал, и с Федусом недавно поговорил, обрез ему выделил, а душа не на месте. Правильно ты всё говоришь!

— То-то же! — Откинулся на спинку своего кресла ветеринар. — Егорка поехал таким делом заниматься, а вы в сторонке решили отсидеться. А что он там говорил, по поводу Известкового, что сделать хочет, не помните, ась?

Захар начал загибать пальцы:

— Сахарное производство, оно считай готово. Кирпичный заводик, там глины годные возле Межевого. Лабораторию для себя и учеников. Свечной заводик, стеарин изготавливать. Нефтепереработку, она подождать до лета может, аппаратуру для неё же делают? — Председатель посмотрел на Расула, тот с готовностью закивал. — С изготовлением бумаги хотел начать экспериментировать, из дерева и из конопли. Ну это планы максимум.

— И неосуществимые! — Встал со стула Серёга и заходил по тесной комнате. — В том формате, как это сейчас спланировано. Давайте-ка, мужики, отрывайте жопы от насиженных стульев и народ организовывайте. А то так и будем сидеть до весны сопли жевать. Планировать и мечтать, как мы завод раз и перестроим махом.

— Да! — Председатель хлопнул по столу рукой. — Вот нам и первое испытание, задействуем там как можно больше людей, не сразу, конечно. Но вахтовым методом всех надо прогнать через Известковое, а то за пределами деревни человек двадцать всего было и то — галопом по церкви и трактиру.

— Пилораму, которую сладили для завода, — осенило Бориса, — Егору давайте поставим!

— Воот! — Довольно заключил Захар, — начинаете соображать, после того, как носом ткнут. — Давайте думайте, прикидывайте и долго тянуть не будем, начнем в Известковом стройку. И не забываем, что к весне приедут люди, от Губина. Стоит закладывать там базу с запасом, самим же без химии никуда!

Глава 15

Деревня Попадалово январь 1797 г.

Рука у Егора вечером на Рустика не поднялась, да и тот всё осознал и покаялся:

— Я правда так не хотел! Думал, что вечером все соберутся, тогда и жахнет!

Попало обоим, и старшему и младшему, от Ксении Борисовны. Первому за ненадлежащее хранение боеприпасов, второму за шкоду. Девчонки, открыв рот, наблюдали за тем как строят мужиков. «Чему только детей учит!» — возмущался Егор, про себя. Сейчас они с Рустиком сидели на печке, спрятавшись от гнева Ксюхи, проверяющей, как муж собрался в завтрашнюю командировку. «Ты, Рустик — учись хорошо, я тебе говорю, мы тут к лету так взрывать будем, все офигеют!» — пообещал Егор приунывшему парнишке.

— А ты зачем с собой пять трусов взял? — Вопросила инспектирующая собранные вещи Ксюха. — Кто-то говорил что ненадолго едет и домой приезжать будет?

— Ксюша, ну мало ли чего?! — Воззвал к здравому смыслу Егор. — Я же работать буду, тяжести поднимать!

— Постираешь, не переломишься! Вообще, ты же начальник, найдешь там себе бабу, чтоб постирала, ой! — Ксюха задумалась и расщедрилась. — Ладно, я тебе ещё трое положу!

Результатами проверки осталась довольна, амнистированный Егор слез с печки, укладывать детей спать. Рустик оттуда благоразумно не спускался, решив не гневить судьбу. И Ксению Борисовну. «Всё, ложимся, ручку под щечку и баиньки, завтра встанем рано, Егора провожать!» — Уторкала всех Ксюха.

Закрывшись в своей комнате Егор ещё посидел за компом, отогнанный Ксюшей от тела: «Рано ещё, пусть дети уснут!» Но сидеть и пялиться в монитор было скучно и он решил напоследок пообщаться с любимой, перед разлукой. Не придумал ничего лучше, чем рассказать жене о абсурдных и необоснованных претензиях женщин на косметику. И это в такое трудное для деревни время!

К тому же интуиция что-то нашептывала, явно то, что жена посочувствует! Начал с юмором, тщательно отслеживая реакцию — Ксения аж задохнулась от возмущения. Приободренный Егор разошелся, в красках и технических подробностях высмеивая тупых баб и их хотелки. Поощряемый молчаливым возмущением жены. Досталось и Мане, за всё: и за наглость, и за склонение Рустика к диверсии, путем пересказа старых семейных преданий.

Поток красноречия заткнула Ксюша, придя в себя и обретя дар речи. Пришлось Егору узнать о себе немало нового и признать, что интуиция — это хорошо, но неплохо бы научиться правильно интерпретировать её подсказки. Заодно Ксения просветила его о подробностях женской физиологии, о которых Егор что-то такое подозревал, но предпочитал в эту тему слишком не углубляться.

Придавленный фактами и доводами — капитулировал перед разъярённой женой и клятвенно пообещал приложить все усилия и исправиться: «Губину напишу, чтоб с хлопком решил!» Ксюха усмехнулась: «Сиди уже, решала! Галка в первую очередь о поставках хлопка с ним договорилась, через среднеазиатских купцов. А без хлопка одна альтернатива — мох собирать, обрабатывать и использовать вместо ваты». Егор, до этого знавший о прокладках немного, только то, что они существуют, да старый анекдот про новогоднюю акцию тампакса: «в каждом десятом — хлопушка» — проникся…

Хотел было вставить, что тоже о хлопке спрашивал купца, правда — для нужд химической промышленности, но решил не накалять. Благо и Ксения вроде выговорилась и начала успокаиваться. Но оказалось, что она не успокаивалась, а собиралась с новыми силами. Пришлось Егоры выслушивать ещё одну лекцию, о том как трудно растить ребёнка без памперсов, бодиков и детских присыпок. И кремов, куда без них.

В завершение спора, вернее — обвинительного монолога, Ксюша слезла с кровати и направилась к рюкзаку. Егор, обуреваемый самыми нехорошими предчувствиями — с тревогой следил за её манипуляциями, остерегаясь задавать вопросы, чтоб не провоцировать. Из рюкзака Ксения вытащила походную аптечку, собранную Егором с собой и распотрошила её, конфисковав оттуда ватные диски, ушные палочки и два тубуса с гигиенической помадой. Подумала и флакончик с салициловым спиртом изъяла тоже.

— Ксюх, у меня же на морозе губы трескаются и шелушатся! — Попробовал воззвать к здравому смыслу жены Егор. — Салицилка то ладно, я после бритья и обычным спиртом могу продезинфицировать, но гигиеничку то оставь!

— Помада это бабская хрень! — Торжествующе провозгласила Ксюха и с подозрением на него посмотрела. — Ты же не пидар?! Салом смазывай или маслом конопляным, гусиный жир советуют в твоем травнике!

«Точно на печке сегодня ночевать придется…» — С тоской подумал Егор, облизываясь на раскрасневшуюся от негодования Ксюху: «Дернул же меня черт за язык, лучше бы промолчал!» Но у Ксюши, насмотревшейся в школе на малолетних крестьянок, начинавших невеститься уже в тринадцать-четырнадцать лет — было по этому поводу свое, особое мнение.

Как провожать мужа в соседнюю деревню, без присмотра: «Нафиг-нафиг, тут в школе такие представительницы генофонда, не обезображенного инквизицией, разгуливают! И это ещё смешанные браки с татарами и башкирами не распространены, после которых такие дети — фотомодельки от зависти удавятся! За мужиком пригляд и уход нужен, уведут — моргнуть не успеешь!»

Ксюха как обычно — уснула едва коснувшись щекой подушки и сейчас посапывала под боком Егора, а он долго ещё не мог уснуть, строя грандиозные планы. Балансирую на грани сна и бодрствования, ему грезились картины: как рядом с цехами только что отстроенных корпусов завода в отвалах пустой породы копошились крепкие розовощекие младенцы, избегнувшие детской смертности благодаря стараниям медиков из будущего и Мани. Все как один — в памперсах из березовой коры…

«Привидится же такое!» — Сморгнул Егор, поправил под головой подушку и приткнулся к жене: «Это все от недостатка физической активности, надо спортом заняться. И курить бросить! Решено, будем отстраивать комплекс химический и параллельно турник поставлю, раза три в неделю по часу уделять!» Так, с самыми радужными мыслями и верой в неизбежный успех строительства — Егор наконец то угомонился и забылся…

Только уснул — затрезвонил смартфон, используемый как будильник. «Спи ещё» — сонно ткнулась в него Ксюша и ушлепала на кухню, довольный Егор прикрыл глаза и заснул по новой. Ненадолго, не проснувшийся до конца, поднятый женой — оделся, сходил во двор и покурить и вот уже сидел на кухне, пил кофе со скромным бутербродом. Рядом сидела позевывающая Ксюша, дававшая мужу последние наставления, вместе с бутербродами и термосом с кофе в дорогу.

Будить детей и устраивать длинные проводы не стали. «Не на войну же отправляем, пол-пятого утра, пусть поспят. Выше нос, любимый, тут двадцать километров, домой чаще наведывайся! Иди, ждут тебя!» — напутствовала его жена. И на прощание так обняла и поцеловала, что у Егора мелькнула малодушная мысль: «А может — ну его, стройку эту? Тут Ксюша мягкая теплая…»

Промелькнула и тут же исчезла, под укоризненными взглядами собравшихся питомцев. Гугл, трехшерстная освоившаяся и прижившаяся Мася, подрастающий Трезор — смотрели на него требовательно и строго: «Собрался? Езжай, работай! Кто нас прокормит, если ты дома сидеть будешь?!» Попрощался и с ними, потрепав и погладив каждого, скрывая чувства за напускным ворчанием: «Разжились тут…»

У гаража его уже действительно ждали, Федус с женой и шесть дружинников, включая Лёху и Андрюху. И семь саней, в которые казаки как раз заканчивали запрягать лошадей. Торжественного прощания с оркестром не было, как и никого из начальства, только сторож с нефтебазы подошел, да вышли из цеха два работника ночной смены.

«Давайте мужики, с богом!» — проводили их остающиеся, на что Егор с угрозой пообещал: «Мы ещё вернемся!» — и караван тронулся в сторону Айлинско-Мордовского поселения, где к ним должны были присоединиться несколько казаков десятника Вахромея, да возчики Викула, едущие сегодня в город. Лёха с натугой поднял увесистый сундучок и положид в сани к Егору: «Монета на форс-мажор, Галка по распоряжению Председателя отсчитала. Да не делай глаза такие, там всего шестьсот рублей мелочью и тысяча ассигнациями».

Вчерашняя уверенность в собственных силах и неизбежной успешной постройки филиала химпрома в излучине Ая — стала покидать Егора, выдуваемая бодрящей поземкой. «Как бы в метель не перешла», — озаботился Егор, нахохлившись в санях. У Хазанского лога Андрюха вслух высказал общее мнение о руководстве, пославшем их на освоение Известкового: «Вот ведь гондоны, сами в тепле остались, а нас на передовую…»

К Айлинскому сторожевому посту Егора терзал синдром самозванца, в полный рост: «Я же не настоящий химик! И опыта никакого, не считая варки веществ на кухне притонов! Ну в детстве с взрывчатыми веществами пакостил, у меня же из всех активов — только голая теория, не подкрепленная практикой!» Удручало и отсутствие компьютера, бумаги с записями по техпроцессам с собой были, но вот без компа было непривычно.

С отсутствием интернета уже смирился и сейчас благодарил высшие силы, за свою привычку без разбора тащить всё подряд из сети, на хард и внешние жесткие диски, на почитать потом и мыслью: «А вдруг пригодится?» Вот и пригождается, а ведь этих завалов информации у него — копать и копать. И как справедливо полагал, среди этих беспорядочно сваленных в разных папках массивов информации — было очень много полезного и нужного, он то в силу своей увлеченности химией искал в первую очередь то, что пригодится ему.

Многое пропуская, вон как обрадовались врачи нескольким компиляциям по народной медицине. И по садоводству и огородничеству было немало, и не только. Вспомнил сгоревший Ксюшин ноут и озлился: «Сегодня же начну докладную Захару составлять! О необходимости изъять всю компьютерную технику, включая телефоны кнопочные и калькуляторы из личного пользования! И под замок, собрались весной строить новые учебные корпуса — вот там компьютерный центр организовать. Надо поработать — изволь придти в специально оборудованное помещение, там несколько компов через ИБП (чтоб от скачков напряжения неизбежных не страдали) к сети подключенных в локалку соединить».

«Остальные в резерв, а то ведь народ такой — и жрут за клавой, и в игры играют! Так год-два и ни компов не останется, ни что более печально — драгоценной информации» — Негодовал Егор, отворачивая лицо от порывов ветра, секущего колким снегом: «Самим то не судьба додуматься было? Ладно я у них есть, главное — обозначить серьёзность и необходимость этого Захару, а там пусть думают и решают, мне и без них геморроя хватит надолго».

При мысли о предстоящем ему и его спутникам в Известковом — приступы самобичевания пошли по новому кругу, а шевелившийся червячок сомнения — стал превращаться в удава. Федус, чуйкой старого каторжанина почувствовав уныние Егора — отдал вожжи жене, подождал саней начальника и запрыгнул к нему, протягивая термос:

— На вот Егор, попей чаю. А я пока порулю кобылой. — Забрал вожжи, передав термос. Егор стал отнекиваться, мол и свой термос есть, с кофе, Федус оборвал. — И твой кофе выпьем, пей, чаец зачетный, не чифир конечно, купчик. Но зато туда Зулька какие-то травки добавляет, бодрит не хуже конины. Конину то пил в командировке?

— Пил, как не пить! — Егор собеседнику обрадовался, всё таки социально близкий и как он, вставший на путь исправления. В одном лагере чалились, хоть и в разное время, есть о чем вспомнить. — Вы как варили? Мы чифир заваривали, как заваришь, кофе растворимого туда жменю. Потом сгущенки пару ложек, забелить и горечь смягчить и ух, с барбариской! Потом в локалку, на турнике заниматься или снег зимой чистить.

— Ну и мы так же, а с рыбкой не пили? С соленой допустим или вяленой, вообще огонь! Только ты то Егор, козлом сидел, вот в локалке и мог заниматься. — Подколол начальника Федус. — А мы, мужики, конину только по праздникам пили и в локалке редко гривой трясли, промка наш дом родной.

— Да какой я козел, Федус! — С негодованием взвился Егор. — Сам знаешь, в какое время заехал, там сразу всем по приезду косяк вешали. А я блядского и гадского не творил, мужиков не щемил, сам же в курсе! У архитектора сидел, у Клавдича, проекты домов рисовал. Сам от козлов страданул, чо несешь!? — Егор наконец то в вгляделся в откровенно ржущего довольного Федуса, улыбнулся сам, ткнул его в бок, отдал термос и забрал вожжи. — Ну ты, психотерапевт, млять!

— А чо ты сидишь, приуныл, залез в сугроб, колпак на голове. О чем катал то? — Федус налил себе из термоса и сербал мелкими глотками действительно крепко заваренный, с необычным травяным оттенком вкусный чай, в меру сладкий.

— Да всё о своем, о производстве, за что хвататься и с какого конца. И вывезем ли. — Поделился Егор наболевшим. — По уму разобраться, мало нас, но заднюю стремно давать, сам вызвался. Мнюха есть, что не справимся, придется о помощи просить.

— За спрос в лоб не дадут! — С убеждением сказал Федус. — Прижмет и попросим, и не откажут! Ты ведь не для себя мутишь, вон смотри, сколько железа везем, я смотрел — помимо оборудования там и пилы, и ломы с лопатами-топорами. Начнем, сказали же, что народ пригонят, только организовывай. Мы же вон, в гараже, как лихо всё обустроили! И спирт, и сахар, и отходами вся деревня питается! Скотину я имел в виду, — тут же поправился. — ты, главное Егор, не лезь в каждую дырку затычкой! Есть у тебя такое, в первых рядах с бревном бежать. Не забывай, что ты у нас бугор, держи дистанцию и авторитет.

— Ну ты загнул, Федус! — Развеселился Егор. — Нашел начальника! Не, так-то без балды, формально начальник, но вот хоть убей, нет у меня призвания и навыков в начальниках ходить…

— Ничо, в гараже же все наладили? Поставили дело и работает, и здесь по той же схеме. Ты чо прибедняешься, нам же несколько сараев для начала поставить надо?

— Сараи, это для сахара только, — задумался Егор. — лучше бы, конечно, капитальные строения сколотить, чтоб работать удобно было и комфортно. А так печей бы парочку ещё, уголь выжигать, продукты пиролиза древесины начать гнать. Я ведь это только в теории знаю, надо вживую смотреть, проверять. А в гараже, так там дома считай были, комп под рукой, производственный комплекс с его ништяками и специалистами рядом.

— Не еби мозг, Егор, вон у нас начальников сколько едет, тут тебе и бригадиры, и нарядчика определим. Ты главное общее направление давай, что надо и как, а все вместе обмозгуем и делать будет. А ты ходи с умной рожей, помнишь как у нас хозяин на проверках ходил? Без суеты и кипеша, как и положено начальнику! Ко мне ведь вчера Серёга твой приходил, за тебя беспокоился, ну и мне много чего сулил, чтоб тебе во всем помогал. Так что справимся, а не справимся — подмога приедет и все вместе навалимся!

Федус поднял воротник, закрываясь от и не думавшего утихать к утру ветерка, прикрикнул для порядка на кобылу и обоз втянулся в поселение, вскоре добравшись по сторожевого поста и почтовой станции. Там их уже поджидали казаки и крестьяне, приехавших звали в гостевой дом, испить чая с дороги и в дорогу. Егор, в памяти которого до сих пор стояла стена с ковром из тараканов — отказался: «Некогда чаи распивать, ехать надо! В Известковом попьем!»

Новую Пристань проехали уже засветло. «Всё, мужики, весной запахло!» — радостно объявил Андрюха-крокодил: «День то все больше и больше!» Егор, прибавления дня особо не ощущавший — лишь хмыкнул, но неподдельная радость в голосе Андрея и оптимизм оказались заразительными. К Известковому он уже подъезжал как начальник — с деловым и невозмутимым видом, с любопытством осматриваясь по сторонам…

Глава 16

Деревня Попадалово январь 1797 г.

— Ксю… Ой, извините Ксения Борисовна! Там Егор приехал и мужика с собой привез! Я их домой отправила, в баню, а то воняют! — Выпалив это, Маня прикрыла дверь и ускакала.

Первым порывом Ксюши было сорваться из-за учительского стола и бежать разбираться, но волевым усилием сдержала себя и продолжила обсуждение учебного плана с обновленным преподавательским составом. Кадровая и социальная политика, проводимая руководством — дала плоды и народ потянулся в интеллигенцию.

Нашлись и бухгалтера, и будущие учителя — опыт деревни с обучением детей крестьян и башкир из Верхних Тыгов было решено распространить на всю территорию округа. А бухгалтера требовались ещё вчера, так что учебный комплекс сейчас работал в три смены, не справляясь. Ксения как раз проводила инструктаж тех, кто со следующей недели отправлялся десантом в Новую Пристань и Троице-Саткинский завод.

— Ксения Борисовна! Мы всё поняли! — Зашумели сидящие за партами «ученики», чей средний возраст превышал Ксюшин раза в два. — Что мы, без вас учебные пособия не перепишем? Идите уж домой! Расскажете нам завтра, что за мужика Егор ваш привез!

Ксения Борисовна вспыхнула, сдержанно поблагодарила и не медля — отправилась разбираться. Ну и по мужу соскучилась: «Опять кого-то подобрал! Мужика в дом тащить, это перебор, конечно!» А тем временем Егор, затопив баню — метался по дому раненым тигром: «А меня то за что?» Докладная записка, переданная через возчиков Председателю — была им рассмотрена и претворена в жизнь, компьютера дома не было…

Привезенный мужик сидел у печки, отогревался и лупал глазами, не понимая, что так взбесило начальника. Вацлав, чем дальше его судьба забрасывала в самое сердце России — тем меньше понимал этих русских.

Всю свою жизнь, до двадцати лет, он прожил в местечке под Вильно, помогая отцу на собственной небольшой пивоварне, видя себя в дальнейшем продолжателем дела отца. Но человек предполагает, а весной 1794 года полыхнуло восстание польско-литовской шляхты. Мятежники провозгласили волю, но первым же делом, появившись в местечке — сожгли семейное предприятие отца Вацлава. За отказ посодействовать делу восстания накопленным капиталом. Отца Вацлава убили, его до беспамятства избили, а двух младших сестер — об их участи он предпочитал не вспоминать, настолько это было тяжело.

Самого Вацлава поставили под ружье, предоставив право выбора без выбора — или отправиться с ними, либо умереть изрубленным. Ненависть его к тому времени поутихла, наступило просветления, умирать ни за грош не хотелось и он согласился вступить в ряды восставших. Лелея планы мести, мечтая добраться в первую очередь до гонористого мелкого поместного шляхтича, в чей отряд он попал и который отдал приказ разорить их подворье.

Шляхтич держался настороже, не доверяя никому и возможности добраться до него не представлялось. Отомстили за отца и сестер русские солдаты, в короткой стычке наголову разбив отряд мятежников. Проредив сбившихся в кучу при виде регулярных войск восставших, русские солдаты деловито, как выполняя тяжелую, но необходимую работу — закололи штыками остальных, не успевших бросить оружие.

Вацлава, с немногими уцелевшими в том побоище счастливчиками, догадавшимися бросить оружие — для порядка избили и под конвоем отправили в Россию. Не веря в справедливость — Вацлав на допросе на своей невиновности не настаивал и покорясь судьбе, плыл по течению. После того вечера, когда сгорел их дом и пивоварня, умерли сестры и отец — в нём что-то надломилось. В бога он и до этого не особо верил, скорее подчинялся сложившимся традициям, теперь же разуверился окончательно.

Пока их гнали через всю страну — не искал общества соотечественников, держался наособицу и отстранено. Может это и стало причиной того, что разумеющего грамоту молодого поляка не погнали дальше в Сибирь с остальными ссыльными, а забрали в Троице-Саткинский завод. Там уже немного понимавшего русскую речь Вацлава взяли в оборот приказчики, избавив от тяжелых работ и привлекая к канцелярской работе, попутно обучая русскому алфавиту.

В заводе он прожил уже чуть больше года, пообвыкся, вник в делопроизводство и не испытывая никаких душевных терзаний — принял православие, став Василием. Оставаясь в статусе ссыльного, «не скованного колодника на урочные годы», новоявленный Василий не испытывал какой-либо несвободы. Разве что работы на него бумажной сваливали без меры, но и тут он не роптал, семьи не было, а работа позволяла отвлечься от тяжелых воспоминаний, которые впрочем — всё реже и реже тревожили его.

Молодость брала свое и все чаще в церкви, машинально бормоча молитву — взгляд его совсем не с целомудренными мыслями скользил по прихожанкам, которые красотой и статью ничуть не уступали тем девчонкам, на которых он засматривался у себя дома. Впрочем, и дом, и что было прежде — вытеснялось тем, что происходило здесь и сейчас. Вырванный превратностями судьбы из своего сонного местечка — Василий-Вацлав поражался жизни, бившей ключом в заводе. И многогранности и широте русской натуры…

Новости из столиц, благодаря близости к канцелярии — Вася узнавал одним из первых, газеты с почтой приходили регулярно, хоть и с временным лагом в три-четыре недели, зато в два раза быстрее, чем тогда ещё Вацлав — с этапом ссыльных попал сюда. Известия о смерти Екатерины и воцарения на престоле её сына Павла никоим образом ничего не меняло в жизни Василия и он остался к ним равнодушным. А вот статьи о скорой реформе алфавита и грамматики — вызвали живейший отклик: «Что, опять!? Только переучился!!!»

Слухи о смене владельцев завода, занимавшие умы не только канцелярии, но и всего завода — были ближе и понятней, так как затрагивали непосредственно всех, проживающих в городе. Завод и был сердцем города, все строилось и крутилось вокруг его нужд и потребностей. Отъезд Корепанова к новым совладельцам завода, которые неожиданно проживали в деревне по соседству — породил бурление среди заводчан.

Возвращения управляющего ждали все с любопытством, ажиотажа добавило и изменившееся поведения городского сотника казаков Пантелея, который по слухам — задружился с новыми владельцами завода. Ещё до багренья со своими казаками он приехал после рождества от деревенских без Корепанова, сразу же развернув бурную деятельность. Нанял работных людей, которые возвели несколько помещений, как выразился сотник: «Учебные классы будут!» «Как в Златоусте значит!» — уверено заявляли приказчики, бывшие у соседей и знавшие о устроенной там школе для детей мастеровых и работных.

Сотник собрал всех городских девчонок и парней, девчонок занял рукодельем и пошивом одежды, а парней гонял не жалеючи, то ли готовя их в казаки, то ли в солдаты. Нанял несколько баб кухарками и лично следил, как они готовят, снимая пробу. Батюшка, удостоверившись, что поблизости нет ни Пантелея, ни его казаков — осенял себя крестным знаменем и пророчески вещал: «Татей растит нам на погибель!» Обыватели, осведомленные о том, что Пантелей по соседски поколачивает попа во хмелю за несдержанный язык — лишь посмеивались.

— А опосля нового года и грамоте учить будем! — Обещал сотник ребятне. Дети, которых кормили несколько раз в день от пуза — только радовались.

Приезд управляющего ничего не прояснил, а только запутал ещё больше. На осторожные вопросы приказчиков, как будем жить дальше — рявкал: «По новому будем жить, все вздрогнете!» — чем ещё больше вносил сумятицы в и так неспокойные от грядущих перемен умы. Не стерлась из памяти недавняя история, когда вороватого писаря и его родственника, волостного голову — казаки совместно с деревенскими вывели на чистую воду и с тех пор они как канули в воду, будучи закованные в колодки и увезенные в Челябинск.

Дальше Николай повелел отобрать среди мастеровых молодых парней, поголовастей и отправил их в деревню, чем вызвал ропот среди остальных — ведь работы у них с отъездом почти двадцати человек прибавилось. Ропот, впрочем, быстро стих — выплатили зарплату задерживающуюся, да с премией. В канцелярию спустили приказ, довести до рабочих о установленном с сего дня восьмичасовом рабочем дне (с часовым перерывом на обед), с обязательной оплатой неизбежных сверхурочных и работы в праздники. С разбивкой заводских работ в цехах на три смены. И учреждении нескольких заводских столовых, где предполагалось кормить не только мастеровых и работных людей, но и крестьян, занятых на подсобных работах.

Когда Корепанов повелел десяток мастеровых под присмотром приказчика или кого-нибудь из канцелярии отправить в Новую Пристань, для развертывания ещё одного производства под началом новых совладельцев — желающих не нашлось. Выслужиться перед непонятными хозяевами получится ещё или нет, а вот быть закованными в кандалы, как писарь или голова — это запросто. Поэтому надзорным за мастеровыми общим коллективным решением отправили Вацлава-Василия, с напутствием: «Ты всё одно каторжный, дальше Сибири не сошлют!»

Так что историческое событие — приезд в Известковое новых владельцев и основание сахарного завода Вацлав наблюдал лично, приехав с мастеровыми загодя. Тут же толклись отправленные с завода казенные крестьяне Новой Пристани, подряженные на предстоящие работы, горело несколько костров, вокруг которых все с любопытством ожидали прибытия начальства.

«Немцы» Василия удивили сразу, таких немцев он не встречал даже в Вильно, где бывал с отцом не раз. А уж там и немцев и прочей швали — было вдосталь. Ещё и главный немец, которого отчего то звали без отчества, просто Егором — сразу же обратил внимание на Василия. Узнав что он из ссыльных поляков — развеселился до невозможности и теперь всегда приветствовал Вацлава непонятной поговоркой: «Доброе утро Вася! Бобр курва?» Но уже на второй день поняв, что зла ему начальник не желает, Василий в ответ говорил: «Здравствуй Егор! Курва бобр!» — чем доводил его до смеха.

Последующая неделя выдалась настолько суматошной и насыщенной событиями, что у Василия шла голова кругом. За несколько дней поставили и запустили сахарный завод с диковинным механизмом, которому для работы не требовалось не воды, ни ветра — только дрова подкидывай. Заведенные управляющим Егора Федусом порядки наводили на мысль, что возможно эти хозяева и были немцами, доселе Вацлаву не встречающимися. Поутру и вечером рабочие выстраивались рядами в шеренги на поверку, под руководством бригадиров с повязками на рукаве, Егор обходил построившихся с нарядчиком, который сверял явившихся с записями на доске. Споро пересчитывая списочный состав. После нарядчик раздавал направления на работы бригадирам и те вели рабочих, под дружное пение разученной песни:

Ты прожил совсем не много, больше двадцати.

У Тебя своя дорога, должен Ты её пройти.

На пути споткнёшься, Парень, Ты ещё не раз,

Но при виде злой печали Ты не спрячешь глаз.

Иди вперёд, Братуха, не бойся ничего.

Жизнь нам даётся туго, но в этом смысл её.

Не обращай внимания на грязные слова.

Должна быть совесть, Парень, Твоя всегда чиста.

Ты устал от этой жизни, словно в тупике,

И вокруг чужие лица, злобные к Тебе.

Будь собою, это время кончится должно.

Жизнь даёт Тебе на пробу горькое вино.

Иди вперёд, Братуха, не бойся ничего.

Жизнь нам даётся туго, но в этом смысл её.

Не обращай внимания на грязные слова.

Должна быть совесть, Парень, Твоя всегда чиста.

А. Коренюгин

Егор, поначалу присматривающийся к Вацлаву с подозрением — посмотрев за ним и его работой, пообщавшись накоротке — неожиданно с ним сошелся и частенько звал его то разделить трапезу, то попить крепкого чаю. Была у местного начальства такая заведенная традиция, называемая «чифирнуть». Как говорил Федус, приглашая Васю: «Не каждый фраер с начальством чиферит». Тут и без перевода было понятно, что этим ему оказывают честь.

В один из вечеров в юрте у Егора, Василий неожиданно для себя рассказал всю свою историю, как он лишился и семьи, и родины. Егор, к удивлению Васи — проявил сочувствие и особенно заинтересовался его любимым делом — пивоварением. Достал из своей сумки бутылку с вином, налил Федусу с Васей и стал выспрашивать, сможет ли он здесь варить пиво и что ему для этого надо.

Василий подумал и сказал, что сможет всё и даже прихвастнул, что знает семейные секреты и рецептуру варки пива, которые более никому неизвестны. Чем вновь рассмешил Егора, до слёз. Просмеявшись, тот обещал вскоре ткнуть Васю носом в такие секреты варки пива, о которых тот никогда не слышал. Вацлав, уже понявший что начальство и слов на ветер не бросает, и знает многое (чего только одно изготовление сахара стоит) — открыл рот от предвкушения, приготовившись узнать о любимом деле нечто новое.

Егор однако сказал, что не помнит детали, но у него всё записано и лежат эти записи дома. И с ходу стал сговаривать Васю заняться пивоварением, обещая ему и дом, и помещение, и даже волю: «Договоримся мы, снимут твою судимость, по УДО выйдешь за ударный труд! Мы же с братом Серёгой поспорили, что пить не будем! Пока или я пиво не сварю, или пивовара не найдем хорошего! Так что тебя мне сам бог послал!»

Вацлав и без воли был согласен на всё предложенное Егором, так что к концу недели ехал в санях с ним, в Попадалово. Федус провожал их: «Ехай Егор, не волнуйся, хоть неделю дома живи! Завод работает, свеклу привозят, сахар увозят. А за стройкой и без тебя присмотрю!» Егор при Вацлаве сговорился со своим управляющим, что дом Федуса в деревне тот отдает под пивоварню и жильё для Васи. А Федус с Зулей присмотрели себе место под усадьбу, на взгорке, чтоб не подтапливало при разливе — на берегу Ая. Казенные рабочие уже копали траншеи под фундамент, загодя…

Всю дорогу до дома Егор снисходительно поглядывал на Васю и обещал сразу же по приезду показать такие рецепты пива, о которых он в своих польских ебенях и не слышал. У него на компьютере про это пивоварение, что в домашних условиях, что для небольшого пивзавода — несколько книг лежало. И вслух мечтал о бане, которую он затопит сразу же по приезду. Опаршивел мол, за неделю до крайности. С этим Вася был согласен, всю неделю работали так, что в баньку хотелось. В заводе то он, как писарь — бывало и по два раза в неделю наведывался в парную, только хозяйке, где квартировал — указание дай. На что Егор рассмеялся: «Я дома каждый день мылся, париться не обязательно, конечно, но баньку протопи! У Ксюхи не забалуешь!»

Про жену Егора Василий за неделю узнал столько, что даже побаивался встречи с ней, а ну как не ко двору придется? И вот сейчас, когда наконец приехали к Егору домой — с испугом смотрел, как недовольный Егор мечется по комнате и не напоминал про обещанные рецепты варки пива. Егор побегав — успокоился, подмигнул ему: «Ладно, пиво от нас не убежит, потом покажу. Нам сейчас помыться до прихода Ксюхи, поедим и я тебя на новое место жительства отведу, с братом Серёгой познакомлю, то-то он обрадуется!»

Егор растопил печку — чаю вскипятить, поесть приготовить и пошел проверить баню. Для наблюдающего за закипавшим чайником Вацлавом появление хозяйки стало сюрпризом.

— Здравствуй, мил человек. — Вкрадчиво сказала Ксюща, морщась от запаха. — А Егор где?

— Здравствуй, хозяйка! — Сказал встав и поклонившись Вацлав и по наитию, вспомнив любимую присказку Егора, выпалил. — Бобр курва! Егор баню пошел смотреть.

Ксюха поначалу отшатнулась, потом рассмеялась и присмотревшись к Васе — переспросила:

— Курва бобр? Пан поляк?

— Истинно так! — размашисто перекрестился.

Ксюша, посмеиваясь — направилась в баню, сходу наехав на мужа: «Ты зачем бомжа домой привез, да ещё и поляка?! Фу, да ты и сам как бомж! В баню, вы что там, не мылись?!» Егор объяснил что да, там они не мылись, баню построили, ждут когда сварят и привезут котел из деревни. Баню построили капитальную, по типу общественной, так что больше он в таком виде приезжать не намерен. Попросил не обижать поляка, пока он отмывается, пацан так настрадался за свою жизнь, что грешно на нем срываться, за грехи других. И вообще он его после помывки к Федусу отведет, у него жить будет. И пошел в баню, которая уже согрелась.

Заинтригованная тем, что недолюбливающий всякую заграничную сволочь Егор сам притащил домой этого поляка — Ксюха не стала дальше выкобениваться, вернулась домой и выдала Васе к чаю всякого, ласково предложив угощаться. Сама собрала сменку Егору и лично понесла в баню, проконтролировать качество помывки мужа, расспросить про такой казус, как пшек у них дома и вообще — соскучилась.

Через час с лишним вернулись оба из бани, Егор отправил туда мыться гостя, а Ксюша после его ухода стала задумчиво перебирать в шкафу вещи мужа, под впечатлением от рассказа о судьбе Вацлава: «Вот это можно Ваське отдать, у тебя и так шмоток много! Вот что за люди, Егор, как так можно?!»

Глава 17

Деревня Попадалово январь 1797 г.

— Вот здесь ты будешь жить и варить пиво, Васька! — Величественным жестом Егор указал на дом Федуса. — Смотри, сараи какие! Родители то у него хозяйственные были, а что это за фигня?!

Вацлав в недоумении пожал плечами, а Егор, заметивший поднимающийся из трубы дым — решительно толкнул калитку: «Это что ещё за самовольное подселение?! Щас на мороз с вещами!» Долго и безрезультатно пинал в закрытую дверь в сени, пока наконец, минут через пять она не приоткрылась, явив посетителям лицо Саввы. «Ты чо закрылся, святой отец?» — Добродушно спросил Егор: «Рукоблудством занимаешься!?»

Савва смутился и стал всё отрицать: «Читаю я!» Егор отодвинул его, протискиваясь в дом, бросив Ваське: «Заходи, посмотрим, чем тут у нас будущий батюшка зачитался». Пономарь застенал: «Ноги обметайте, прибрано!» — подсовывая им голик. Наглеть не стали, сбили снег старым истрепанным банным веником с обуви и прошли в дом.

Егор по хозяйски прошелся по дому: «Ты смотри тут, вещи Федуса не трогай, я заберу кой чего, не всё, остальное потом. А то тебе Зуля бороду выдерет!» Савва скорбно поджал губы, оскорбленный такими инсинуациями: «Как можно!» Егор тем временем покосился на печку: «Ну раз затоплена — грех в тепле не покурить, ты же не против, Савва?» Савва засопел, но возражать не стал, Егор подвинул табуретку, уселся, набил трубку и закурил в открытую дверцу. Наглеть не стал, дым выпускал в печку, однако пономарь всё равно страдальчески вздыхал.

— Вот, знакомьтесь, Савва — это Вася, Вася — это Савва. А теперь рассказывай, за что ты в немилость впал и почему здесь живешь, а не у Председателя?

— Грех на мне! Восьмую заповедь преступил. — С неохотой, через силу, выдавил пономарь.

— Это как?! — неподдельно изумился Егор. — Это которая не отъеби ближнего своего? Давай подробности!

— Тьфу на тебя, богохульник! — Рассердился Савва. — Не зря Татьяна про тебя говорит, что у тебя ничего святого нет!

— Как это нет?! А Ксюха, а гуси?! Хотя да, гусей дед реквизировал… Савва, а тебя в детстве не учили, что чужое брать нехорошо, чо хоть спиздил то? Успел заюзать или отобрали?

— Я свой грех отмолил уже! — Поспешил оправдаться Савва, но заметив ехидную ухмылку Егора, стал путано объясняться. — Татьяна решила, что я слишком много читаю и с каждым днём всё дальше от бога! Отлучили меня от библиотеки… А я как тать в нощи на цыпочках прокрался и до утра читал, две свечи спалил…

— С фонариком под одеялом надо! — Авторитетно заявил Егор. — Ладно, ты здесь, как я понял, до весны будешь, пока церковь не поставят? Поживете вдвоем, дом здоровый. А это что? — Егор заметил на столе несколько стопок книг. — Не понял, тебя же от книг отселили. А эти откуда?

— Бог не оставил в своей милости! — Начал с пафосом пономарь и снова сбился. — Паства носит, и свечи тоже…

Егор выбил трубку, прикрыл дверцу и передислоцировался к столу, с интересом изучая принесенную сердобольными прихожанами литературу: «И что, интересно тебе это читать?» Савва затряс бородкой: «Очень!» Егор переложил с места на место ещё несколько томов: «Мда, „Борьба за огонь“, Савва, а ведь тут религиозного то и нет, от слова совсем. Как ты слово божье нести будешь людям, после таких книг?»

Пономарь вновь скорчил постную рожу: «Бога нет!» — и тут же, заметив бурную реакцию Егора, вскинул руки, словно бы защищаясь: «Это Маня ваша сказала! Бог должен внутри человека быть!» Егор чуть не сплюнул на пол и взялся за голову: «Я бы тебя на месте Татьяны прибил! Мы тебя как попа приняли, а ты тут книги читаешь и антирелигиозную пропаганду ведешь! Поп-атеист — горе приходу! Иди работать тогда, а не в тепле читай сиди!»

— Свят, свят, свят! — Закрестился пономарь. — Я же только тебе и руководству этакое говорю! Раз надо — приму сан!

Вацлав следил за этим диалогом со смешинкой в глазах, пряча улыбку в усах — у него самого пиетета к религии, после всего увиденного и пережитого не осталась.

— Врать значит пастве будешь? — Ухмыльнулся Егор. — Когда врешь, Савва, надо самому верить в то, что несешь, иначе не поверят.

— Не врать, а души утешать! — Патетично воздел перст вверх Савва.

Разгоревшийся теологический спор прервал утробной вой сирены, набирающий силу по нарастающей, очень похожий на сигнал оповещения гражданской обороны: «Внимание всем!» Васька с Егором заозирались в растерянности, Савва с насмешкой бросил покровительственно: «Дикари, гудок не слышали? Конец рабочего дня стало быть!»

— Черти что! — Раздраженно сказал Егор. — Неделю дома не был, комп забрали, гудки какие-то… Еда то у тебя есть, Савва, не заморишь мне Ваську?

— Как можно!? Не переживай, всё есть!

— Хорошо, я тогда завтра зайду за тобой Вася, пойдем смотреть, что наворотили с компьютерами, сядешь переписывать про пиво текст, а я своим займусь… — Удостоверившись, что Вацлав устроен, с голоду до завтра не умрет, Егор заспешил домой.

Пока дошел до себя — на улице окончательно сгустились сумерки, Ксюша сидела на кухне, вязала в неярком свете светильника, сосредоточенно покусывая губы. Егор, чтоб не отвлекать — потоптался у порога и направился к выключателю, щелкнув им несколько раз: «Чо Марфа спит, давно пора генератор заводить!»

— По голове себе пощелкай! — Прокомментировала родная его потуги. — Всё, нигде в деревне нет света больше…

— Что тут у вас происходит то?! — Вопросов у Егора к происходящему в деревне возникало всё больше…

Подсел к Ксюше поближе, стараясь не мешать. А та, деловито орудуя спицами — стала его просвещать, что произошло в деревне за время его отсутствия. На следующий день после отъезда Егора с Федусом и казаками на химию — руководство стало мягко и ненавязчиво подготавливать население к тому, что хватит сидеть в деревне. Пора приступать к экспансии, ехать в Известковое, в Сатку и на очереди — Златоуст и Миасс. Учить детей местных, принимать дела и просто работать, сама себя научно техническая революция не устроит.

Народ к этим предложениям и увещеваниям отнесся с пониманием, глубокомысленно покивал, соглашаясь и разошелся по домам, не изъявив желания срываться с места, справедливо решив, что от добра добра не ищут. Захар Михайлович этакое пренебрежение и отсутствие энтузиазма воспринял близко к сердцу и ожесточился. Над ничего не подозревающей деревней стали сгущаться тучи.

Перед освоением Известкового Егору приносили два ноутбука, разделивших судьбу Ксюхиного — у одного крякнула материнка, у второго просто блок питания сгорел. Хозяйственный Егор давать надежды на восстановление техники хозяевам не стал и прибрал оба девайса себе — на будущее. Скорее всего — именно тогда его осенило, что срок эксплуатации техники из будущего не вечен и стоило бы разумней распорядиться техникой.

Окончательная стратегия оформилась у него в голове лишь тогда, когда сам вынужденно остался без любимого компьютера. «Так не доставайся же ты никому» — Пульсировала в голове Егора злобная мысль, когда он составлял докладную Захару вечером в юрте, при пляшущем огоньке свечи. Записку эту, доставленную возчиками, Председатель со всем вниманием прочитал и думал недолго. Только сегодня утром приходила растерянная Галка и пеняла, что вот мол Егор уехал, а у них компьютер перестал включаться. Петька в расстройстве! Захар покатал желваками и еле сдержался…

— Что делать будем? — Вопросил Михалыч вечером у собравшихся в каптерке гаража. — Тут полумерами не обойтись, надо сразу об колено ломать. А то так и будем до конца проедать остатки былой роскоши, незаметно деградируя.

— Всё отнять и поделить! — У Анисима, воспитанного на революционной романтике, никакой рефлексии не было. — А кто в залупу полезет, тех репрессировать!

— Да подожди ты! — Осадил его Борис. — Ты как с Серёгой этого сектанта удавили в сарае, словно кровь почуял, на старости лет! Надо мягче и тоньше, чтоб народ сам вперед и с песнями поехал за пределы деревни. В своих я уверен, надо — поедут, без особой охоты, но поедут. Надо сделать так, чтоб это желание у них само появилось, а не из под палки. И у Расула так же, уверен. У нас всё таки производство, народ дисциплинированный, понимающий.

— Что-то эти понимающие не спешат в первых рядах в то же Известковое. — С сожалением заметил Расул. — Разбаловали их, тут тебе и кофе, и электричество по вечерам и осетриной собак кормим. А у нас сколько народа работает даже не вполсилы, а с КПД, близким к нулю? Больше половины таких…

Участковый участия в споре пока не принимал, выслушивая точку зрения каждого, видимо — имел свое мнения, придерживая его на потом, когда все выскажутся и выпустят пар. Ветеринар, видя его отстраненность — нервничал и то и дело взывал к нему: «Да что ты молчишь, Сярожа! Скажи им, что неча цацкаться! Народ он как скотина, лаской не всегда нужного результата добиться можно, кнут порой эффективней!» Серёжа на него косился, но продолжал отмалчиваться. Захар постучал кружкой, привлекая внимание увлекшихся спором:

— Мы собрались ведь на этой неделе выехать, я в Сатку, желательно сразу с людьми, учителей к Пантелею отвезти и тех, кто начнет дела принимать у Корепанова. Учет и систематизация, перед модернизацией. А Борис у нас отправляется в Златоуст и дальше, в Миасс. И тоже надо людей, пока без преподавателей, в Златоусте какое-то подобие школы существует, пусть пока работает. А Миасс нам интересен в первую очередь медеплавильными заводами, в этом году не будем замахиваться на переделку. И эти два завода тоже требуется осмотреть, своими глазами, а не по отпискам управляющих. И своих людей там оставить обязательно, контролерами ли, аудиторами — неважно, чтоб были там. — Захар покосился на Расула. — И что с Порогами[2] решили?

— Никак без Порогов! — Загорячился завгар. — Весной надо добираться туда, обустраиваться и начинать подготовительные работы. Распылим силы, конечно, но без ферросплавов и ГЭС мартены не пляшут. Митенька гидрологию изучал, я сам, слава богу — на Порогах у нас не раз был, представляю и помню, где и как примерно строить надо. В этом году начнем подготовку к постройке плотины, с одной стороны хотя бы отстроим. Будут деньги, запустим в Сатке опытный мартен, за года два-три сладим турбины для ГЭС. В нашей истории гидроэлектростанцию запустили в самом начале двадцатого века, сразу после начала промышленной добычи магнезита. Чуть больше тысячи киловатт выдавала, есть к чему стремиться…

— Эка замахнулись, — присвистнул Анисим, — то генераторы китайские под дрова переделывали и довольные ходили, а тут ГЭС сразу. А потянем?

— Надо потянуть. — Серьезно сказал Борис. — С помощью предков и такой-то матери — вытянем. А ферросплавы и электричество, это даже не рояль, это орган. Так что нам не за деревню надо цепляться, искусственно поддерживая жизнь в инородном для этого времени социуме, а опыт будущего распространять вначале на Урале, а дальше и на всю страну.

— И обязательно жахнуть… — Мечтательно произнес задумавшийся о своем участковый. — По наиболее наглым пидарасам!

— Жахнем, Сярожа, обязательно жахнем! — Поддержал его ветеринар. — Но не сразу!

— Угомонитесь, жахальщики! — Вскипел Захар. — Тут болото всколыхнуть не можем, чтоб из него лягушек выпнуть другие кочки осваивать, а они жахать кого-то собрались!

— Не кого-то, а дорогих партнеров, которые нашего несчастного гаранта конституции вечно обманывают, пора бы уж привыкнуть было к такому вероломству, так нет, вечно детское изумление: «Нас опять обманули!» — Зло высказался Серёга. — Лучше пол-деревни репрессировать, в рекруты списать, в завод отдать, чтоб остальные зашевелились. Но чтоб не было в стране ни революции, не перестройки этой позорной. Но это в крайнем случае, если другие методы не подействуют, — успокоил он товарищей, заметив их изумленные лица, — как пел Виктор Робертович: «План такой, нам с тобой», слушайте…

На следующий день деревня с изумлением узнала, что раз капитализм — то по взрослому, без субсидий и социальной поддержки. Галка выставила ценник на продукты как он есть, с учетом доставки из Троице-Саткинского завода. Народ чесал в затылке и приходил к выводу: «Ну его, этот чай и кофе, надо рубить в лесах чагу и летом травки собирать». Селёдка сразу перешла в разряд деликатеса, не говоря про красную рыбу, добытую казаками. Возмутившийся ценами на осетрину, добытую под боком в Аю, народ — успокоили казаки: «А ты её ездил добывать? Дети есть будут, их голодными не оставят, они в отличие от некоторых — и учатся, и работают. А излишки с руками оторвут перекупщики, те же купцы саткинские оптом готовы забрать…»

Вечером вышел из строя первый генератор в деревне, установленный у Газгена. На следующее утро остальные два генератора забрали на профилактику в гараж. И не вернули. Народ стал раскупать свечки у Галки, за первый же вечер раскупили весь небольшой запас сальных свечей местного производства, на следующий день потянувшись с рекламациями на запах. Галка кивала головой на восковые свечки, которые делали дети на практике у её отца. Свечей было немного, а прайс такой, что народ расходился восвояси, вспомнив, что предки и с лучиной жили, и вообще — лучше лечь пораньше спать, чтоб на работу не проспать.

Копиться недовольству и зреть революционным настроениям в массах руководство времени не дало, в учебном комплексе несколько вечеров проводились лекции, с вопросами и ответами. На которых многие «ценные и незаменимые» доселе специалисты с прискорбием узнали, что на их зарплату можно нанять от пяти местных крестьян, которые и о нормированном рабочем дне понятия не имеют, и к крестьянской работе лучше приспособлены.

На школьной доске красовались оклады местных востребованных специальностей, в основном заводских и для сравнения — цены на продукты и товары народного потребления. Висело объявление о приеме на работу в завод, требовались: таскальщики, толчильщики, засыпщики, обжигальщики и ученики при операциях в горном деле. С годовой зарплатой от восемнадцати до тринадцати рублей, как квалифицированным специалистам. Народ пучил глаза, за годовую зарплату специалиста можно было купить пуд кофе и всё. Остальное пропитание копытить из под снега, заниматься собирательством и рыболовством. В свободное от двенадцати-четырнадцати часовой рабочей смены время.

Требовались плотники и столяры, квалифицированные, оклад был тоже около восемнадцати рублей в год, кузнецам предлагали двадцать. Но озвученные нормы выработки для этих профессий — вселяло твердую уверенность, что обычного местного рабочего способны заменить только минимум два человека из будущего. Ксения Борисовна успокаивала собравшихся, рассказывая, что всё не так страшно, в России всё таки живем, здесь тоже много праздников.

Как и в наше время. Только посещение церкви и стояние во время всенощной, обедни, заутреней и вечерней службы во время праздников — обязательно. Как и шествие в сплоченных рядах православных во время крестного хода, с транспарантами, то есть с хоругвями в руках. Присутствующий Савва подтверждал это, вспоминая случаи из жизни, как в духоте церкви во время многочасовых бдений оттаскивал на свежий воздух сомлевших прихожан: «А те православные, что во время церковной службы богу душу отдадут, те сразу в рай попадают!»

Люди на глазах преображались, вспоминая свои преимущества в виде десятилетней школы, средне-технического образования и даже институтов. В стихийно возникших очередях в интеллигенцию люди отталкивали друг друга локтями, крыли хуями и раздавались гневные возгласы: «А вас здесь не стояло!» От желающих ехать осваивать заводы и химическое производство не было отбоя, и не только из-за достойной заработной платы. Захар объявил, что в деревне электричества не будет до тех пор, пока не запустят заводы, а это не меньше трех лет. А все генераторы (кроме гаража, медцентра, учебного комплекса и частично — для наукоемкого сектора сельского хозяйства) уедут на производства, на нужды тех, кто приложит все силы для возрождения промышленности…

— Ебанутся, лапти гнутся! — Высказал свое мнение об услышанном от жены Егор, давно уже аккуратно убрав у неё из рук вязание со спицами, чтоб не мешало. — И эти люди мне ещё что-то говорили, что мы на химии лагерные порядки ввели! Да у нас там от лагеря — только распорядок дня, режимных наворотов и мусорского беспредела нет, сейчас обживемся и культурный досуг организуем! Местные в нашем лагере поработав — не хотят в завод возвращаться! А пошли в баню ещё, Ксюш, пока дети не пришли?! Я голову не промыл, кажется…

— А сколько время? — Спросила разомлевшая Ксюша.

— Семь почти доходит. — Вгляделся в циферблат наручных часов Егор.

— Они после девяти придут, такие сейчас порядки, там и свет, и мультики, домой не рвутся. Так что не тормози…

Глава 18

Гатчина январь 1797 г.

Приезд Губина в Санкт-Петербург поначалу остался незамеченным высшим светом, ну приехал купчишка, принял его сам император конфиденциально — за Павлом Петровичем и не такие странности водились. Чего только стоило его заигрывание с масонами — после восшествия на престол им кулуарно было объявлено приближенным, что идеи просвещения ему близки. А возвращение из ссылки и последующее возвышение Новикова — обнадежило расплодившихся во времена царствования Екатерины масонов всех мастей и оттенков.

В приватной беседе с Суворовым, в ответ на недоумение теперь уже генералиссимуса — император сказал: «Пусть болтают, я и цензуру вводить не буду — покажу им равенство и братство. Да и отдаленным уголкам империи требуются грамотные люди. Главное — чтоб они удержу не знали в своих мечтаниях, дельных людей от горлопанов отсеем и начнем, чтоб не отпирались, когда их крепостным волю дам…»

Дворянство больше занимало внезапное возвышение Александра Васильевича. Назначенный генералиссимусом и получив от императора карт-бланш на наведение порядка в армии — он недрогнувшей рукой приступил к искоренению процветавших злоупотреблений. А после неожиданных для многих учений — и к кадровым перестановкам. Первое время Марию Федоровну осаждали потоки просящих милости «за безвинно попавших в опалу» родственников, но вскоре этот поток иссяк. Толку не было, и по всем признакам — сама Мария Федоровна находилась в положении, близком к опале.

Сразу после приезда с Урала Михаила Павловича в круг конфидентов, посвященных в тайну потомков — был введен Макаров, обер-секретарь тайной экспедиции при сенате. Бумаг и сведений, привезенных Губиным было столько, что незыблемый распорядок дня императора трещал по швам, наводя сумятицу среди чиновников. Во дворце обустроили несколько комнат, круглосуточно находившихся под охраной, в одной из этих комнат третьи сутки безвылазно сидел Новиков. Занимавшийся адаптацией букваря из будущего, с вымаранными данными с годом издания — к современным реалиям.

Новикова поразила даже не полиграфия будущего и простота нового алфавита. А всё вместе. И это ещё попаданцы подсуетились, найдя старую азбуку, 1989 года выпуска. Вместо лица Ленина был черный квадрат, а строки: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить» — были заклеены листком бумаги, на котором тушью красовалось: «За Бога, Царя и Отечество!» Не без обоснований он стал подозревать, что живым его из дворца не выпустят и впал в отчаяние. И только приданный ему в помощь купец смог сдвинуть дело с мертвой точки:

— Ты, Николай Иванович, голову себе не забивай лишним, — втолковывал он оробевшему издателю, — что тебе непонятного?

— Картинки. — Лаконично ответил тот и последовательно ткнул в азбуке на трактор, экскаватор и индюка.

— Тут же приписано, трость или тропинка! — Втолковывал ему Губин. — А здесь эвкалипт, дерево такое есть, в жарких странах.

— А испанская курица почему на И? — Не унимался Новиков.

— Я почем знаю, — рассердился купец. — иглу пусть твои малеватели изобразят! Ты для того здесь и сидишь, переписать и переделать, чтоб всем понятно было, грамота эта по стране пойдет! — Польстил он Новикову. — Разобрался же?

— Разобрался, — проворчал издатель и с затаенной надеждой спросил у Губина. — Скажи, Михаил Павлович, а откуда азбука такая, из каких стран?!

— Оттуда, откуда надо! — Назидательно припечатал купец. — Али обратно в ссылку захотел?

В Шлиссельбург Новикову не хотелось, поэтому сжав зубы — приступил к творческому переосмыслению предоставленного учебника. Самолюбие грела мысль, что новая азбука выйдет из его типографий. И чем черт не шутит — под его самоличной редакцией! А Губин с сочувствием посмотрел на него: «Тяжело ему, без ноутбука и текстового редактора…» — и вышел.

Издатель, корпя над азбукой — и не подозревал, что впереди ему ещё предстоит ознакомление со сказками Пушкина и другими шедеврами литературы. Книг потомки, после бурных дебатов — выделили купцу немало. «Александр Сергеевич ещё не родился!» — Отвечал Захар на робкие упреки товарищей в плагиате: «И может уже не родится… Человек он талантливый, другое напишет, не хуже!» Дело оставалось за одобрением Павла, которому сейчас было совсем не до изящной словесности.

У императора всея Руси от привезенного с Урала купцом — вставали дыбом волосы и не хватало времени. Хорошо Нелюдовой — поохала и поахала, увидев керосиновую лампу, сунули ей в руки несколько томиков художественной литературы, рекомендованных потомками для издания и она сидела, погрузившись в чтение, никому не мешая. Пищала, конечно, от охватывающих её эмоций, но старалась держать себя в рамках, не отвлекая мужчин.

Павел, оценивающе поглядывая то на несколько стопок книг, то на Суворова с Макаровым — приходил к выводу, что круг посвященных придется расширить. Но потом, вначале надо самим вникнуть, а то ещё получится так, что посвятят в тайну того, кого на дыбу предпочтительней. И Павел, вооружившись пером — вчитывался в строки из будущего…

— А я тебе говорил! — Торжествующе восклицал император, зачитывая Суворову лестные отзывы потомков о своих воинских реформах и введенной шинели. Тут же смурнея, натыкаясь на уничижительные строки о слепом следовании прусскому образцу, особенно хаяли парики с буклями, да муштру и фрунт.

Александр Васильевич соглашался, не вслушиваясь — упиваясь тем, что написали о нем. Растерянно вопрошая: «Это что же, теперь знаменитого перехода через Альпы не будет?! Как и швейцарского похода!?» Павел Петрович кивал, подсластив пилюлю: «Увольте, генералиссимус, с такими блядями союзничать резона нет! Но вы не расстраивайтесь, будут другие походы, в покое нам отсидеться не получится!»

Александр Семёнович Макаров, у которого времени привыкнуть (подобно Павлу и Суворову) и осознать этакий кунштюк, как появление далеких потомков в горах Урала, не было — наверстывал упущенное. Читая не отрываясь, делая выписки и скрежеща зубами. Ныне покойный Шешковский — в свое время взял его к себе в тайную экспедицию не за красивые глазки и умение понравиться начальству.

Подобно Суворову, едва мысли о потомках уложились в голове — Макаров рвался на Урал. Лично удостовериться, досконально всё выяснить, не довольствуясь сухими строками из книг. Павел с ним был солидарен: «Поедешь, Александр Семёнович, обязательно. Вместе с генералиссимусом, пусть пока твои людей, о коих потомки спрашивают — ищут и собирают. А ты расширяй штат, подбирай сотрудников, чтоб после твоего отъезда работа ведомства не прекратилась. Эвон скока у нас фигур, за коими теперь присматривать придется…»

Приватно Павел Петрович выпытывал у Губина, какие они из себя, потомки? Хотелось всё бросить и самому ехать к ним, но нерешенные дела, шаткость положения, особенно в свете послезнания и ещё не состоявшаяся коронация — останавливали.

— Говоришь, не рвутся к моим стопам, почтения выказать и милостей просить? — В который раз переспрашивал заочно проникшийся симпатией к потомкам Павел у купца.

— Никак нет, ваше величество! — Бойко отвечал Губин, несколько пообвыкшийся в общении с императором и переставший дичиться, и ежеминутно бухаться на колени. — Опаску имеют, люди они не родовитые, этикету не обученные. Боятся впросак попасть, и вы уж извините ваше величество, не привыкли спину гнуть, у них так не заведено. Но за державу радеют, обещались изладить многое, чего у нас пока нет. Особливо опасаются, что про них и знания за границей проведают, там быстро переймут…

У Павла после этих слов начинался нервный тик и дурная кровь приливала к голове, но справедливость их опасений он понимал. И разделял, чем больше он читал переданные сведения, тем отчетливей видел — как трудно и опасно предстоит играть. Как в тексте написано — в «Большую игру», которая и спустя двести с лишним лет не прекратилась там. А с большой долей вероятности, если верить потомкам, которые и сами не были на сто процентов уверенны — зашедшие в тупик противоречия привели к гибели всего мира.

«Парочку бы этих атомных бомб сюда, как там пропечатанно — для паритета и стратегического сдерживания, лет десять-двадцать покоя для страны выиграть». — Невесело мечталось Павлу: «А с другой стороны, такие люди, что не бегут с советами и не крепостных с землями просят, а возможности работать — ценней оружия!»

— Советов и предписаний, как управлять страной не соизволили передать, выходит?! — Нарочито грозно переспрашивал император.

— Никак нет, ваше величество! — Поклонившись, пряча улыбку ответствовал Губин. — Не можно, говорят, простым служащим, хоть и с послезнанием, доселе лишь деревней управлявшими — императору России указывать. Вот знания все и соображения готовы передать, а более того, трудом и знаниями желают поспособствовать возвышению страны! У них это даже как уничижительное определения никчемных людей, кои к жизни не приспособленных. Про таких говорят: «они точно знают, как обустроить Россию», — подразумевая, что они только болтать горазды.

Просьбу купца, о намерении отправить своих детей на Урал, в обучение — одобрил и сам задумался: «А может и Сашку туда, за компанию? Без этих вот лизоблюдов из малого двора, которые меня убивать будут в том будущем? Пусть его мордой в грязь ткнут, в факты. Как с его попустительства, а возможно и с молчаливого одобрения — отца жизни лишили».

Тот Александр, о котором писали летописцы потомков — Павлу не очень понравился, порой до желания лишить престолонаследия. Однако справедливо вспоминал свои прегрешения, кои и привели к трагедии, и смягчался: «управлять народом по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей государыни императрицы Екатерины Великой» — Передразнил император, вспомнив строки, которые должен был произнести наследник при коронации: «На Урал, сучонка неблагодарного! Управляющим завода, ты с заводом совладай, прежде чем за империю хвататься!»

Суворов, довольно прищурившись — крутил колесико керосиновой лампы, то убавляя, то прибавляя пламя, сбивая с толку испуганно вскидывающуюся Катеньку. «Сиди, читай, что ты как оглашенная подпрыгиваешь?» — Подтрунивал над ней генералиссимус. Нелидова, выдернутая из плена грез — томно и с немым укором смотрела на Александра Васильевича, как бы говоря: «Нельзя же так!» Александру Васильевичу на укоризненные взгляды Екатерины было, мягко говоря — индифферентно. Повернулся к Павлу, постучав ногтем по стеклу — привлекая внимание:

— А вот не зря я тебе говорил, ваше величество, что не надо с Персией войны прекращать! Только вот из-за таких ламп стоило в драку ввязаться!

— Я же прислушался! — Возмутился Павел, тут же поморщившись. — Только вот Зубова Валериана надо с командования снимать. Баку наше, войско там на зимних квартирах, пора и замиряться с персами. Естественно, месторождения нафты за нами оставив. Ты читал, Александр, — обратился к Макарову, — какое блядство у потомков с национальными окраинами происходило?

— А? Чего?! — Александр Семёнович, оторванный от чтения, не сразу понял, что от него хотят, пришлось повторить. — Читаю, ваше величество! Считаю преждевременным принимать скоропалительные решения, основываясь на письменных источниках, следует непосредственно с ними пообщаться, с правнуками! — Потер осунувшееся лицо и зло добавил. — Давить придется, чтоб в будущем не проросло! И своих, и чужих, хоть опричнину возрождай!

— Ты читай дальше, читай, — Павел стал мерить шагами кабинет. — и опричнину организуем, если придется, и общественное мнение в нужном ключе подготовим, не всё сразу…

Новиков наконец осилил переделку азбуки под реалии эпохи, предоставил высокой комиссии в лице конфидентов свой предварительный макет (с словесным описанием вместо картинок, даром художника, увы — не обладал) — и был милостиво отпущен. На прощание Павел облагодетельствовал его несколькими сказками в стихах: «Это сразу в печать, перед азбукой, за авторством, ммм, пиши пока только инициалы, Н. Л. П. Автор плодовитый и талантливый, ещё и публицистикой публику осчастливит, и художественной литературой. Букварь как можно скорей оформляйте, с макетом готовым ко мне в любое время, на высочайшее утверждение. Не тяни Николай Иванович, указ о новом алфавите только подписать осталось…»

— Стоило бы вызвать кого-нибудь из потомков ко двору, как считаете? — В один из вечеров обратился к Суворову, Макарову и Губину Павел. — Согласитесь, господа, в этом обилии информации оттуда, из вышины веков, подчас весьма трудно разобраться. А по каждому пустяку корреспонденцию отправлять, больше полумесяца туда, столько же обратно…

— Тут с тем, что прочитали и поняли, не можем сообразить что делать, — проворчал генералиссимус. — они со своей колокольни такого растолкуют и насоветуют — не разгребем потом. Были бы дураками, так и сделали, сразу в столицу кинулись.

— У них и среди своих согласия нет, это правда, — отважился высказаться Губин, вроде и приказано было ему держаться запросто, без чинов. Но было тяжело привыкнуть, вот так, с дворянами и венценосной особой накоротке, поэтому больше отмалчивался, высказываясь лишь когда спрашивают. — по тому же еврейскому вопросу споры. Председатель их так сказал, что они обычные люди, продукт своей эпохи, со своими слабостями и тараканами в голове. И не дело кухарки страной управлять…

— Съездим, ваше величество, пообщаемся на месте и решим, сейчас считаю преждевременным их вызывать в столицу. Уже слухи ходят, о наших собраниях, — высказался Макаров. — а если привезти кого-нибудь из них, да с механизмами, кои вам лично увидеть и испытать хочется… Я как представитель тайной экспедиции — против!

Павел, скрепя сердце — правоту обер-секретаря признал, посмотрел на часы и скривился, опять засиделись допоздна, времени катастрофически не хватало. Он и повседневные дела сбросил на помощников, усилием воли отстранившись от того, чтоб лично следить за всеми мелочами. Нельзя не признать, что роковой ошибкой в той истории было неумение делегировать полномочия. Купец как-то к слову вспомнил поговорку, услышанную от потомков: «Каждым делом должны заниматься специально обученные люди». С тех пор император сделал её своим девизом, чтоб не наступать на грабли…

Павел, при содействии Александра Васильевича и полученных знаний — наконец то засел за документальное оформление реформ в армии и флоте. Не без жарких споров, но дело шло успешно, по крайней мере — в теории. Дозировано и в лучших традициях пиара двадцать первого века — часть информации сливалась через СМИ, подконтрольные Новикову. Тот, пользуясь покровительством и благоволением императора — развернулся не на шутку. Не переходя границ, четко ему обозначенных…

В столицу прибыл вызванный императором генерал-губернатор Курляндии Петер фон дер Пален, несколько дней дожидавшийся аудиенции. Пока блистая в свете и нанося визиты высокопоставленным лицам. А Павел Петрович обвязал шарфиком одну из первых табакерок, изготовленных придворным ювелиром и тренировался, примериваясь — удобно ли будет проломить затылок склонившемуся ниц предателю.

— Людям, я так понимаю, объявим, что от апоплексического удара в кабинете скончался, на радостях от награждения из рук императора? — Невозмутимо поинтересовался Макаров.

— Да нет, — смутился Павел. — это я так, на будущее. Палена отправлю с персами мир заключать, он свои таланты в дипломатии уже демонстрировал, пусть ещё поработает на благо страны…

Глава 19

Деревня Попадалово январь 1797 г.

Вчера Егор, утомленный неделей в Известковом, дорогой и новостями — уснул не дождавшись детей. Ксюха прикрыла пледом и он благополучно продрых всю ночь, сейчас безуспешно ворочался — сна не было ни в одном глазу. Можно было проявить силу воли и валяться дальше, но физиология гнала во двор. Пришлось встать, обрадовала печка — в середине топки багрово тускнело несколько углей, и трубку разжечь, и по новой затопить.

«Порадую Ксюшу!» — Опять напакостил рядом с туалетом, не забыв впрочем — забросать снегом следы: «И печку разожгу, и поесть приготовлю, пусть выспится!» Дома раскочегарил плиту, поставил чайник, отметил, что время только шесть утра. Смысла греметь посудой и кашеварить пока не было, сидеть у печки — скучно, и Егор, взяв ключи — отправился в мастерскую.

Прошелся по мастерской, подсвечивая светильником, отмечая: надо открутить точило, собрать инструмент — увезти с собой. Добрался до заставленной ящиками с пустыми бутылками двери в гараж, передвинул их в угол и протиснулся в загроможденный склад. Которым и был уже несколько лет после смерти деда гараж, по причине отсутствия техники.

Дед у Егора с Серёгой был эпичным, это даже не считая того, что он их периодически лупил, то вожжами, то оглоблей — на радость всем соседям. Егор эти методы воспитания не одобрял до сих пор, делая упор на то, что ему это не помогло. На что брат справедливо замечал, что дед просто мало ему внимания уделял и только летом, когда Егор приезжал из города на каникулы. Серёге вот пошло на пользу.

Родился он в самом начале тридцатых годов прошлого века, в семье бедноты, в то время жившей неподалеку в новообразованной коммуне «Путь Октября». Коммуна впоследствии была расформирована и вошла в состав совхоза, а в памяти деда — осталась навсегда. Не только голодным временем. Братья, начитавшиеся антисоветской пропаганды в различного рода СМИ, которых к моменту развала СССР была тьма — частенько просили рассказать деда про репрессии и массовые расстрелы. Дед почему-то приходил в неистовство и тянулся за оглоблей…

Именно там дед, которому при рождении дали имя одного из основоположников марксизма-ленинизма — впервые увидел трактор. И пропал, одержимый идеей стать трактористом. И ведь стал, даже не смотря на плохую успеваемость в тогдашней школе. На войну по причине малолетства не попал, но уже к моменту штурма Берлина нашими войсками — уверенно подменял механизатора за рулем. Так вся его дальнейшая жизнь оказалась связанна с сельскохозяйственной техникой.

В конце семидесятых деда, единогласным решением трудового коллектива — выдвинули на должность кладовщика МТМ. И не прогадали, дед дело знал туго, со снабженцами умел находить общий язык и порядок у него на складе был близок к идеальному. Как потомственный крестьянин, к выходу на пенсию дед из списанных деталей собрал вполне рабочий трактор, добротную зернодробилку, а дома в мастерской и гараже организовал небольшой филиал машинно-тракторной мастерской. Чтоб на пенсии не скучать.

Расул и тесть давно косились на подворье Егора, подзуживая Председателя всё отнять и поделить, но Захар не спешил, веря в людей. И вот эта вера оправдалась, сейчас Егор осматривал гараж, с радостью понимая как всё это, собранное дедом — здорово поможет в Известковом. Проводя поверхностную инвентаризацию — не переставал благодарить деда за его запасливость, а советскую власть — за предоставленные возможности и заботу о тружениках села: «Тут же вывозить и вывозить!» — Восторгался, подсвечивая светильником по сторонам: «Надо ещё Айрата сюда запустить, тоже пусть присмотрит себе что-нибудь, с токарем-универсалом дружно жить надо».

У ворот гаража лежал вклад Егора в начинание деда — два года он приобретал и складировал полипропиленовые трубы, сантехнику и расходники. Планируя со следующей весны пробурить скважину, выкопать полноценный септик и наконец обустроить дом по стандартам городской квартиры, с теплым туалетом и ванной. Как у Председателя, брата Серёги, Галки и многих других обитателей деревни. Куплено и собрано было всё, даже с запасом, стояла запакованная в коробку акриловая ванна, унитаз, раковина и сверху лежал утюжок для пайки труб. Уже не нулевый, его Егор давал попользоваться односельчанам.

«Как хорошо, что не хватило денег на скважину и рытье септика!» — Радовался Егор: «Сейчас бы сидели как дураки, с неработающим без электричества водопроводом. Да и комнату, которую под санузел планировал — девчонки обжили». Настрой у него был перебираться, подобно Федусу — ближе к центру зарождения химической промышленности, строить новый дом, сразу закладывая в смету септик и сантехнику. Естественно — на отшибе, поближе к реке. «Всё лучше, чем старый дедовский дом переделывать, да и басче там, к городу ближе, Ай под боком, а тут — только пруд, засраный гусями. И Ксюха рада будет!»

Егор немного разобрал коробки, обеспечив доступ к старому сундуку, смахнул тряпкой пыль и пристроив светильник — открыл крышку. Внутри сундук был плотно набит журналами и книгами, с которыми прошла значительная часть детства братьев: «Техника молодежи! Это годно! Так, роман-газета, это дедовская подборка, хоть и перечитал всё в детстве — в памяти мало что отложилось». Егор перебрал журнального формата издания, вспоминая прочитанное: «О, Москвитина и Черкасов! Сказания о людях тайги, там ведь про инцест у староверов! Вот сразу мне наши сектанты не понравились, предубеждение к ним какое-то! И не зря!»

Наткнулся и на свои раритеты — отпечатанные на принтере несколько томов НФ и «Поваренную книгу анархиста». «Это я в аккурат перед увольнением из офиса рапечатал, всё равно терять нечего было…» — Ностальгировал Егор: «Фантастика пригодиться, а это для туалетной бумаги даже непригодно, хотя…» Егор замер, пытаясь поймать промелькнувшую и пропавшую мысль, вспоминая всё, что он помнил про это недоразумение, с пафосным определением: «настольная книга борца с системой».

Не одно поколение пытливых умов пыталось упороться кожурой от бананов, терпеливо шкрябая шкурки и затем суша в духовке полученную массу. Затем надсадно кашляя на кухне, с наивной верой в чудо — что вот оно, расширение сознания, еще две-три затяжки и грядет! Ничего, конечно же — не происходило, кроме мерзкой вони от сгоревших высушенных бананов. Егор и сам с друзьями как-то раз, соблазненные простотой рецепта — решили сделать гашиш на кухне. Испортили полкилограмма хорошей травы, получив на выходе кусок спекшегося говна, как выразился один из юных химиков. Да хозяйка съемной квартиры — с позором выгнала квартиросъемщиков, на которых пожаловались соседи, возмущенные запахами, с которыми не справилась вытяжка.

Второй раздел, про изготовление взрывчатых веществ на кухне — Егор, как немного знакомый с химией, без смеха читать не мог. Тогда то и стало закрадываться подозрение, по мере ознакомления с этим пособием переходящее в уверенность, что распиаренное пособие на самом деле — проект спецслужб. Чтоб и дети пар выпустили, в своей тяге к деструктивному, и ничего не натворили, разочаровавшись в процессе. «Вот оно!» — Выцепил идею Егор: «Серёге предложу, первый раздел про вещества не усрался, а вот второй, с химией — здорово заморочить и занять любителей промышленного шпионажа сможет. Пусть экспериментируют! А уж как подложить отрывки из этой дезы потенциальным врагам и любителям халявы — пусть у контрразведки голова болит!»

Гнусно захихикал, представив как лучшие умы западных партнеров попытаются что-либо создать на основе весьма правдоподобной околонаучной мути в «Поваренной книге анархиста», прикрыл сундук и стал пробираться по заставленному гаражу в мастерскую. Где его встретила весьма недовольная жена:

— Ты в Известковом не наработался? Поперся он с утра пораньше, в пыли и паутине уделаться! — Звенящим от негодования голосом вместо доброго утра поприветствовала Ксения.

— Ты чо нервная такая, дорогая? — Удивился Егор. — Я же для дела, смотрел что на производство увезти, а то мы там как в каменном веке…

— Смотрел он! — Не унималась Ксюша. — Упер светильник, вредитель, я при свечке блины пекла! Пошли завтракать, герой производственного романа!

— Так это, мой то фонарик сел, — виновато оправдывался Егор. — думал вечером заряжу, а у вас новый положняк…

— Думал он! — Немного смягчилась Ксюха. — Я светильник на работе заряжаю, нам и врачам без ограничений ток дают. Пол-деревни приходит, остальные в гараж и к Анисиму. Пошли есть, и сережки новые не забудь у девчонок похвалить!

Дома восхитительно пахло блинами и Егор, непроизвольно сглотнув слюну — поспешил присоединиться к детям за стол. Девчонки, завидя его — закрутили шеями, ненароком поправляя локоны за ушами, всячески демонстрируя покачивающиеся и блестевшие в мочках блесны.

— Ух ты! — Ничуть не покривил душой Егор. — Красотища то какая! И колеблющиеся, и вращающиеся, а вот эти сережки, на окуня — вообще огонь!

Девчушки, преисполнившись довольством — смущенно захихикали и уткнулись в кружки с чаем, не забывая намазывать блины вареньем и медом. Черную икру, как подметил Егор — игнорировали все, пришлось один блинчик навернуть ему. Рустик, едва дождавшись конца раздачи комплиментов девчонкам — вылез из-за стола и убежал в комнату. Вернулся сияющий и торжественно вручил Егору охотничий нож, с наборной рукояткой из бересты и в ножнах из толстой черной кожи. Егор, до этого отнекивающийся от подарка, взяв в руки клинок, вытащив его и засунув обратно — растрогался:

— Спасибо, Рустик, теперь всё время с этим ножом ходить буду! — Тут же сходил в прихожую, вытащил ремень из штанов и стал прилаживать на него подарок. — А с учебой у тебя как? Не страдает, что ты с ножами на практике возишься?

— Нормально у них с учебой! — Вступилась Ксюша, погладив девчонок по голове. — Читать уже бегло начали, а Рустик химию изучать рвется, чо ты ему наобещал, интересно!?

В учебный комплекс отправились все вместе, Ксюха на работу, дети на учебу, а Егор — узнавать, что с реквизированной оргтехникой. В школе его направили в кабинет, выделенный под компьютерную, вернее в бывший класс, достаточно просторный, чтоб загромоздить его техникой, в добровольно-принудительном порядке принятой у населения. У двери стоял дежурный дружинник, вяло переругивающийся с Галкиным отцом, который с трёхлитровкой мёда и несколькими юными пчеловодами пытался прорваться в помещение. Увидев Егора, дед обрадовался, вручил ему банку и пожаловался на охранника:

— Здорова Егор, скажи ему, чего нас не пускает!?

— Не велено! — Буркнул казак. — Вон пришел Егор, под его ответственность можно. Нам за эти железки так хвоста накрутили…

Егор попробовал отказаться от презента в виде мёда, мол и дома хватает и вообще, но дед возражениям не внял: «Бери-бери, детям отвезешь в колонию свою!» Егор покраснел, упреки в сентиментальности — это последнее, что он хотел услышать в свой адрес. «Гребаная деревня, все всё знают!» — Подумал с досадой.

В Известковом, в первый же рабочий день он категорически отстранил от общих работ подростков и даже детей, приведенных крестьянами. Те принялись было возмущаться, лишенные заработка, но Егор всех успокоил, заявив, что работа будет. Но соразмерно с силами и возможностями детских неокрепших организмов. К работам допустят только ту молодежь, которая параллельно работе пройдет обучение в школе. Ну а пока привлек малолеток к подсобным работам.

Пообщавшись с будущей сменой, выявились те же проблемы, что и у крестьянских детей в Айлино-Мордовском поселении: недостаток зимней одежды, однообразное питание с недостатком витаминов и поголовная неграмотность. Егор по мере сил стал это исправлять и даже преуспел, да так, что приехавшая через несколько дней с деревенскими работниками бухгалтер недоуменно вопрошала: «Где деньги Егор, тут же почти пятиста рублей не хватает?!»

Сейчас на всем протяжении от Ивесткового до Новой Пристани кипело строительство — сколачивали бараки для рабочих, несколько производственных помещений, и отдельно — учебный комплекс. Присланная пилорама и группа поддержки из деревенских — обнадежило Егора и он, пользуясь наличием рабочей силы в избытке — размахнулся. «Пока и из сырого леса времянки сколотим», — рассуждал Федус: «понятно, что поведет и перекосоебит потом, зато до лета в относительном комфорте доживем. А там разберем и по теплу капитально начнем отстраиваться».

Егор очнулся от раздумий и спросил у деда, зачем он с воспитанниками стремится к компьютерам. «Так ить у меня почти все книги по пчелам там» — Объяснил свою тягу к гаджетам признанный почетный пчеловод деревни: «Несколько книг старых было, так их мои уже в нескольких экземплярах от руки переписали!» При упоминание своих учеников голос в старого пасечника потеплел, а пришедшие с ним парни — горделиво приосанились.

— Пошли! — Решил Егор. — Сейчас запущу вам, — пересчитал пришедших с дедом. — четыре компа, пусть переписывают с монитора.

Казак отпер дверь ключом и просительно обратился к Егору: «А мне, мне можно что-нибудь посмотреть? Да хоть почитать с экрана?! Дичаем ведь, Егор!» Егор только махнул рукой: «Проходи…» «А это же не всё!» — обрадовал Егора дружинник: «Сюда часть перенесли, там ещё кладовка забита полностью, и телефоны, и ноуты. И системники с мониторами…» Егор мысленно добавил: «И у меня в мастерской четыре коробки запчастей, из которых можно несколько простеньких компов собрать. И на всё это великолепие — шесть жалких тюбиков термопасты…»

С помощью ребятни расставили несколько столов, пока устроив шесть рабочих мест, распихав остальное по углам. Через ИБП подключил в сеть, проверил как работают и остался доволен. Соединить в локальную решил позже, выпроводив школьников с пчеловодом на обед, чтоб не мешаться друг другу. Пока же, найдя на дедовском компе файлы с нужными ему книгами — вначале на флешку, затем с неё, скопировал их на другие компьютеры. Оставил детей переписывать, под присмотром казака и деда.

И ретировался, не в силах остановить непрекращающийся поток информации из уст пасечника, тот ни о чем другом, кроме любимых пчел — разговаривать был неспособен. К тому моменту, когда стали расставлять и подключать системники — Егор знал о пчелах всё. И не представлял, зачем ему это, что пчелы — это не домашние животные, и между владельцем пасеки и насекомыми идет нескончаемая борьба.

«Между пчелой и дедом — война!» — Напевал на мотив цоевского хита Егор, малодушно бежав из компьютерного класса. Направляясь к Захару, уточнить, что же они затеяли с этим и как представляют работу с техникой дальше. На себя это взваливать категорически не хотелось, да и не разорваться — душой и помыслами он был там, в Известковом. «Раз в неделю ладно, буду приезжать, можно уделять время, кроме меня нет никого, кто в компах волокёт, надо детей натаскивать».

«И раз генератор нам выделяют — с собой комп увезу, в гробу я видал с этими записями в тетрадках сверяться. Энциклопедическими знаниями, как Митенька — не обладаю, мне без гаджета труба» — Настраивал себя Егор, готовясь отстаивать перед председателем свою нужду в девайсе: «Ещё батя Галкин этот, его бы с Анисимом свести, пусть по вечерам сидят гундят друг с другом. Пасечник ветеринару про пчел в уши жужжать будет. Анисим ему про коммунизм, встретятся два одиночества…»

Захар Егору обрадовался — неделю не виделись! Ещё бы столько не встречаться! На агрессивное требование себе в Известковое компа — даже не возразил, тут же высказав просьбу:

— Мы помимо тебя, ещё три генератора с людьми в заводы отправляем, под свой контроль и управление берем, можешь шесть ноутбуков подготовить? Игрушки всякие снести оттуда, 1С бухгалтерию и склад поставить? Себе бери что хочешь, неожиданно много техники в деревне собрали.

— Я уже заметил, что немало, — проворчал Егор. — Туда надо ответственного ставить, это не дело так оставлять, под присмотром охранника. Врачей нагрузить может?

— Не-не, — замотал головой Председатель. — я им предлагал уже. Они в отказ идут, и понять их можно, не до того им. Критикуешь, предлагай!

Егор подумал и предложил: «А чо депутат бывший, Никита? Не косячит больше? Может и без него найдется кому мусор вывозить? Он хоть грамотный и исполнительный, и за должность держаться будет, всё по инструкции исполнять». Захар согласился: «А давай! Завтра пришлю его к тебе, ты то надолго к нам?» Егор буркнул: «Я бы завтра уехал уже, у меня там работы невпроворот. Затеяли этот геморрой с компьютерами не вовремя. Одно слово — нет покоя ебанутым!»

Глава 20

Деревня Попадалово январь 1797 г.

Выгнав на обед посетителей компьютерной, Егор засучив рукава принялся за работу. И если подготовить шесть ноутбуков проблем не составило, то подключение локальной сети нанесло очередной критический удар по самолюбию. Программист из него, без доступа к интернету и советам с форумов оказался так себе. «Хорошо, что в айти не вкатился!» — похвалил свой выбор, вспомнив свои раздумья при выборе хобби: «От гусей больше толка оказалось!»

Однако последующие события показали, что и от знания компьютерных технологий профит есть, даже в прошлом. Один за другим в класс протискивались те, кому суждено было ехать в заводы, и для кого, собственно говоря, Егор и готовил ноутбуки. Вздыхали, жаловались на тяжелую жизнь, Егор пресекал эти заходы издалека сразу: «Игры ставить не буду!» Народ слезно просил хоть что-то, не игры — так фильмы и музыку.

После второго человека Егор вошел во вкус этой коррупционной схемы: «За отдельную плату могу порно с карликами залить!» Было смешно, пока один из посетителей не отреагировал: «А есть?» Пришлось признаваться что пошутил. Потом зашли тесть с Расулом (им предстояла поездка в Сатку), тоже вымогали контент. Брат Серёга пришел последним (назначенный сопровождать самые дальние экспедиции — в Златоуст и Миасс), ничего не просил — потребовал внешний жесткий диск, с русским роком и сериалами про ментов и бандитов.

«Совсем с нарезки слетел!» — Осуждающе покачал головой Егор: «Всю жизнь нормальным ментом был, а тут на глазах в оборотня в погонах превратился. Людей убивает, золото это возле Миасса глаза затмило…» Лучом света в темном царстве стал визит Мани, сразу видно — по дядьке соскучилась. Посидела, посмотрела как Егор ломает голову в попытках связать в локальную сеть шесть рабочих системников и убежала.

Вскоре вернулась, принесла горячего чая и несколько булочек, у Егора аж сердце защемило: «Хоть кому-то ничего от меня не надо, любит меня просто за то, что я есть!» Маня за дядькой наблюдала с умилением, как взрослая — как он ест. «У Ксюхи нахваталась или у мамки», — решил Егор: «Вот как время летит, совсем недавно мелкой была, а скоро того и гляди — замуж выскочит и братана дедом сделает…»

— Егор, а тебе же аппендицит не вырезали? — Маня дождалась, когда он допьет чай и доест выпечку, поэтому Егор не поперхнулся и не подавился.

— Нет, бог миловал, — Егор смерил племяшку подозрительным взглядом. — чой это ты моим здоровьем озаботилась?

— Люблю тебя, беспокоюсь! — Бесхитростно призналась Маня. — Как ты там в Известковом, не довезут ведь если чо, растрясут до перитонита на телеге. А давай мы тебе превентивно аппендикс вырежем, пока лидокаин есть!?

— Ты тут это! — Материться при любимой племяннице было не комильфо, поэтому Егора поначалу обуяло косноязычие. — С чего ты взяла, что сможешь аппендикс вырезать, откуда такая самоуверенность?!

— Ой, да чо там резать то! — Всплеснула руками Маня. — Простейшая операция, мы уже три таких делали. На мертвых, правда, которых вы с Айратом привезли. Но ты не волнуйся, мы тебя привяжем и обезболим, никакой разницы с учебными пособиями не будет!

— Ты, ты! — Егор не находил слов, покосился на блюдечко с крошками и нашелся. — Ты руки после прозекторской мыла, когда мне чай с булочками решила принести!?

— Ой, какие вы мужики нежные и ранимые натуры! С тонкой душевной организацией! — Глумилась Маня. — Не было сегодня прозекторской, только гнойная перевязка. — Заметив побледневшее лицо дядьки, сжалилась. — Конечно мыла, перевязки, как и вскрытия, в перчатках делаем. В кухонных, правда, для мытья посуды, ну уж что есть. Так что давай, резину изготавливай!

После ухода Мани Егор несколько минут часто дышал, унимаю возникшую ни с того, не с сего тошноту: «Это какой-то пиздец, а не девчонка! И винить некого, сам воспитывал. Не, мы в их возрасте не такими росли!» — Заключил с сожалением, потом вспомнил, что в Манином возрасте он уже и траву курил, и приводы в детскую комнату милиции были: «Ладно, пусть лучше людей режет…»

Наконец то локальная сеть заработала, Егор с удовлетворением откинулся на спинку стула: «Могу ведь, когда захочу!» Правда, в процессе наладки он столько узнал о пчелах, что твердо зарекся когда-либо заводить пасеку: «У меня и без общественных насекомых питомцев хватает! Гугл недавно от соседей пол-налима припер, съели на троих, с Масей и Трезором, добытчик растет…»

Долго упиваться самовосхвалением не получилось, у охранника, пялившегося в монитор — хрюкнула рация. Выслушав неразборчивое со стороны послание, тот подобрался и выскочил из-за компьютера, бросив Егору: «Тревога, общий сбор, наших убили!» Егор было подорвался за ним, но вовремя опомнился, что из оружия у него с собой только подаренный Рустиком нож на поясе: «Сука, расслабился! А ведь говорили, что без оружия из дома не выходить! Приехал в родную деревню, называется!»

Пробежался по школе, нашел Ксюху, строго-настрого наказав ей сидеть здесь, никуда не ходить. Та на него посмотрела с недоумением: «Я и так тут каждый день до вечера безвылазно, мне не до визитов, что случилось то?» Егор отмахнулся: «Сам не знаю, то ли убили кого-то, то ли изнасиловали!» Осторожничая, оглядываясь и прислушиваясь — поспешил к дому, вооружиться, по дороге паникуя: «Казак называется! В Известковом все время как минимум обрез с собой, вот чо я не взял его сегодня? Сейчас налетят, придется с ножом от пик отбиваться!»

В комнату влетел запыхавшись, сразу проверил оружие, на всякий случай взяв и карабин, и обрез. Уверенности прибавилось, и уже не таясь — вышел со двора, размышляя, а где же этот общий сбор назначен? Сразу то не судьба была спросить, гадай теперь. Решил двинуться к школе, там и любимая, и дети — их защитить если что. Рявкнул на высунувшегося из сеней Гугла: «Дома сиди и никому не открывай!»

По пути к учебному комплексу встретил вооруженный патруль казаков, направлявшийся за деревню, спросил что случилось:

— Бунт! Устроил лагерь в Известковом, вот народ и восстал! — Огорошили Егора дружинники. — Кто-то из наших убежать успел, да у самой деревни догнали, стрелами всего истыкали! Аккурат у помойки дело было, Никита там как раз мусор отвозил, так депутата порезали, еле ноги унесли! Вдвоем, третьего старовера тоже там порешили!

Дружинники ускакали, по всей видимости — к полигону ТБО, где и произошла стычка. Егор, кляня себя на чем свет стоит, заторопился к медчасти: «Федус! Зуля! Ну как же так! Так там ещё наших с десяток было! Ничего ведь не предвещало?! Да и какой, к чертям собачьим лагерь, нормально же всё шло! Ну заигрался Федус немного, вышек не ставили, режимных мероприятий не устраивали, просто применили хорошо известную рабочую схему организации труда на практике! Я им покажу настоящий лагерь, за всё ответят!»

У медицинского комплекса царила суматоха, Егор еле пробился ко входу — всполошенный народ осаждал крыльцо, требовал ясности и покарать нечестивцев.

— Как он там, сильно порезали?! — Первым делом поинтересовался Егор у сидевшей за столом в смотровой акушерки Светланы состоянием депутата, которого вот только что утром прочил на место администратора компьютерной.

— Кого порезали? — Непонимающе захлопала глазами Света. — Все живые, там у этого, у депутата, истерика!

«Опять бардак и неразбериха!» — С раздражением отметил Егор и рванулся на доносящиеся из перевязочной звуки взволнованных голосов. Открыл дверь, перед глазами предстала картина: сидящий на кушетке и кутающийся в простыню Никита с опухшей и покрасневшей мордой, рядом с ним Толян, Олег и брат Серёга. Увидев Егора, доселе спокойный Никита возбудился и рыдающим голосом прокричал: «Егор! Нас было двое, нас кто-то предал!» Олег влепил ему вместо транквилизаторов пощечину, судя по состоянию лица — уже не первую.

— Ладно, сиди спокойно тут, всё с тобой понятно. — Заключил Серёга и сделав знак брату, чтоб проходил, не торчал в дверях.

— Что это у него, Толя? — Обратился к хирургу участковый. — Истерика затяжная?

— Это нормально! — Успокоил хирург. — Реактивный психоз, неласково его прошлое встретило, то в плену страдал, то на глазах человека убили. Щас укольчик, таблеток, проспится и всё пройдет!

— Я ни на что не намекаю, — склочным голосом начал Егор, с негодованием поглядывая на сникшего Никиту. — но когда я двух с половиной человек зажмурил, мне таблеток зажали!

— Это другое! — Тут же отреагировал Олег. — Ты у нас сильный, с цельнометаллической кукушкой после употребления наркотиков и бытового алкоголизма, у тебя жена есть в конце концов! Слышь, — эндокринолог обратился к трясущемуся депутату. — ну убили и убили, сам то живой! Будь мужиком, ты так себе бабу не найдешь, ведешь себя как тряпка!

— Нахуй бабу! — Вдруг неожиданно спокойным голосом произнес Никита. — Время такое, что лучше нормального парня найти, чтоб защитить смог!

Не сговариваясь, все дружно отшатнулись от Никиты. Лишь Анатолий, верный клятве Гиппократа — встал на защиту отщепенца, растерянно пробормотав: «Это нормально…»

— Чего тут нормального! — Взорвался Егор. — А я его ещё хотел администратором в компьютерный класс предложить!

— Я пошутил! — Как и подобает депутату, Никита переобулся в воздухе. Тут же всхлипнул. — Он же бежал от них, спастись хотел, к нам ползет, а в него стрелы одна за одной продолжают втыкаться! А потом за нами погнались! — В голосе бывшего депутата вновь стали прорезаться истеричные нотки и Олег привычно успокоил его очередной оплеухой.

«Правильно!» — Одобрил его манипуляции Егор: «Неча на всякие истерики таблетки тратить, невосполнимый ресурс…» Никите же выговорил:

— Ты думай, что шутить и как, в лагере за такой юмор мог и в угол отъехать. Вместе с матрасом!

— Давайте, идите ко мне в кабинет! Там как раз Лёха старовера опрашивает, тот вроде поспокойней будет. — Распорядился Анатолий и повернувшись к Никите, скомандовал. — А ты снимай штаны и ложись на кушетку, жопой кверху!

Никита судорожно вцепился в накинутую на плечи простыню и взмолился: «Я же сказал что пошутил, Анатолий Александрович, не надо!» Хирург рассердился: «Да нужны мне твои тощие ягодицы, ещё и все в чирьях небось. Хотел тебе успокоительного вколоть, из запасов ветеринара…» Депутат стал уверять, что с ним всё в порядке, не надо ничего колоть, особенно для животных, вот выпить можно. На просьбу о алкоголе Олег так категорично сказал: «Нету!» — что стало понятно — есть, но мало.

Оставив Никиту наедине с простыней, переместились в кабинет хирурга, где сидел спокойный как удав древлеправославный, подчиненный Никиты. «Вы как друга то своего оставили одного на поруганье?» — Сходу укорил его Егор. Тот ничуть не смутился: «Так мы давно так уговорились, чего втроем на свалку ездить, вдвоем туда, третий в это время в деревне прибирается». Егор растерялся: «А я думал… Мне сказали, что одного мусорщика тоже убили…»

— Думать, это не твое! — Вспылил Серёга. — Этим компетентные органы занимаются! Ты лучше расскажи, кто тебе рассказал такое и где ты шлялся? Ты же сидел в школе у себя, и я заходил, наблюдал. А тут тревога и тебя не слышно, не видно, через час только нарисовался, слухи панические разносишь?

Пришлось Егору сознаваться в нарушении устава караульной службы, заодно отвести от себя обвинения в распространении панки. Старовера опросили по второму кругу и не добившись ничего нового — отправили восвояси. На основе полученных сведений от ассенизаторов стали воссоздавать картину случившегося. Выходило так, что в очередной раз вывозившие мусор Никита с сектантом стали невольными свидетелями убийства убегавшего от восставших деревенского обитателя.

Никита говорил, что преследователей было не меньше пятидесяти, старовер настаивал на трёх десятках. В том, что убили именно деревенского — сомнений не было. Старовер так и сказал: «Ваш это был, рожа сытая, хоть и не русская, и одежа нездешняя, на голове — черная шапка содомитка». «Какая, какая шапка?» — переспросил Серёга. Лёха посмеялся: «Пидарка же, не тупи!»

Со слов старовера, в отличие от показаний бывшего депутата: «Никто за нами не гнался, они нас и не заметили. А что бунтовщики — то верно, там и крестьяне были, и башкиры. Из оружия — только луки, вилы и косы, видно что не вои». Решили дождаться возвращения казаков, посланных на разведку. Участковый приказал утроить бдительность, особое внимание уделяя трем дорогам: со стороны Ая и староверов (откуда и произошло нападение, но сектант яростно отрицал, что в бунте замешаны его братья по вере), дорогу от Могузлов и накатанный тракт от Айлинско-Мордовского поселения.

Уже темнело, собравшийся народ давно разогнали по местам, успокоив, что все под контролем — а высланный разъезд не возвращался. Обеспокоенный Серёга, собрав человек восемь казаков — пешком выдвинулись на край деревни, встретить дозорных, а при необходимости — оказать огневое прикрытие. По дороге продолжив мозговой штурм, пытаясь выяснить, что это было: кого из наших убили и кто восстал.

У Егора душа болела за Известковое и оставленных там деревенских под управлением Федуса, причин для возникновения бунта он не видел. Но на то он и русский бунт, бессмысленный и беспощадный, со счетов не следовало сбрасывать ничего. Крестьянам с поселения возле Айлинского сторожевого поста бунтовать резона не было. Во первых — почти все они был заняты на работах в деревне, основная масса валила и вывозила лес, часть занималась извозом, тоже в интересах деревни. Бунтовать было некому. Во вторых — почти все их дети сейчас находились в Попадалове, в обучении.

По поводу участвующих в беспорядке башкир — сомнений не было, это старые знакомые из рода Айле, жившие на отшибе от Айлинско-Мордовского поселения. За рабочую версию приняли то, что беспорядки затронули Известковое и Новую Пристань. После чего восставшие по льду добрались до Старой Пристани, где до аула Айле было рукой подать.

Башкиры из аула жили, мягко говоря — не очень сытно, после нового года случился инцидент, о котором в деревне не распространялись. К руководству приезжала делегация от аксакалов, предлагали купить девочек. В ответ на негодования Захара, как так можно, детьми торговать — равнодушно отвечали, что всё равно помрут. Так хоть пользу принесут. Председателя тогда чуть удар не хватил, покупать детей он не стал, распорядившись выдать бедствующим провианта.

Пытался договориться со старейшинами, чтоб отдали ребятню в обучение, но те шарахались от этого предложения, как черт от ладана. «Покупайте девок и делайте с ним что хотите!» — Стояли на своем приехавшие башкиры: «А детей не отдадим!» Председателю бы тогда вникнуть и попытаться разобраться в происходящем, но было не до этого. Поэтому, отдав распоряжение о выделение гуманитарной помощи и попросив не распространяться об этом факте по деревне — посчитал ситуацию не критичной. Торгуем мол, и всё тут — рабочие моменты. А то прослышат о доброте и потянутся страждущие со всех концов волости.

Так что башкиры к бунтовщикам присоединились не из озорства, надо полагать. Под вопросом была судьба Старой Пристани, скорей всего, как во время пугачевского восстания — сожгли и пограбили. О Новой Пристани и Известковом старались не говорить, отводя взгляды от Егора. Тот не находил места и требовал от брата не стоять здесь, как бараны, а выдвигаться туда. Может ещё удастся спасти кого.

— Да угомонись ты! — Взорвался наконец Серёга. — Сейчас наших дождемся, вон, кажется и они! Потом вечером Викуловские возчики приедут за детьми, они в обед в Известковом были, должны знать, что там происходило. Никто своих бросать не собирается, ты пойми! Надеюсь, что они успели в завод уйти, там всё таки и заводские казаки были, и Вахромеевских половина обосновалось. Соберем пазл из того, что известно и в ночь на трех снегоходах рванем по льду вниз!

Зрение участкового не подвело — со стороны Кулемки подъехали дружинники, слова свидетелей подтвердили: «Кого-то точно убили, кровищи как со свиньи, все в следах истоптано. К нам следов нет, видать — догнали убегавшего, ссадили с лошади стрелами, потом добивали дружно. После к лошади прицепили и волоком утащили, в сторону реки. А там или к староверам, или вниз к старой Пристани».

Вернулись в деревню, Егор, дожидаясь приезда Викуловских возчиков — мерил шагами площадь, накручивая себя: «Не дай бог что с Федусом или нашими случилось, хоть как-то пострадали — никакой пощады!» Серёга, беспокоясь за брата — держался неподалеку. Поняв, что на Егора доводы разума не действуют — распорядился приготовить к выезду снегоходы, и добровольцев четырех. Егор, видя это — несколько успокоился.

Завидя обоз из поселения — Егор бросился навстречу, не дожидаясь когда те подъедут. Викул от вопросов Егора растерялся: «Перед обедом перекусили там и домой тронулись, всё спокойно у Федуса было. Потом дома управлялись со скотиной перед тем как к вам выехать, да, у соседей башкир праздник какой-то или похороны, весь день шумели, потом ускакали почти все в сторону реки…»

Егор, взвинченный — бросил Серёге: «Это ещё ни о чем не говорит, могло и после обеда полыхнуть. Поехали съездим!? Я хуй себе прощу, если там наши в пиздарез попали, а мы им ничем не помогли!» Участковый кивнул соглашаясь: «Поехали!» У снегоходов уже курили собравшиеся добровольцы, которых матом увещевал разойтись вооруженный СВТ Анисим, оседлавший Лёхину «Тайгу»: «На всех мест не хватит, расходитесь подобру мужики!»

Егор деду обрадовался, тот его подбодрил, чтоб не кис: «Всю контру перебьем сейчас! Никто не уйдет безнаказанным!» — И потряс над головой винтовкой. Современная техника — не гужевой транспорт, до места расправы возле свалки в овраге долетел в момент, при свете фонариков рассмотрели место преступления. Все было так, как рассказывали казаки — большое кровавое пятно, вокруг натоптано и дальше следы волочения тела по снегу. «Я не следопыт, конечно» — заключил участковый: «но здесь человек сто бесновались…»

Долго задерживаться не стали, рванули по следам, которые вели по дороге через Кулемку к реке, тем же путем, что с осени ездили рыбаки. На Аю следы поворачивали вниз, прямо по льду, по ним и тронулись — до Старой Пристани оставалось немного, меньше трех километров, с учетом изгибов и поворотов реки. Несколько минут езды, правда, домчавшись до деревни — следы лошадей бунтовщиков потеряли.

— Вот дела… — Сняв шапку, поскреб затылок Серёга. — Видать, они по голому льду в сторону свернули, а мы проскочили. Да и хрен с ними, деревня вроде целая стоит, сейчас старосту спросим. Я его с багренья помню.

— Куда они свернуть могли, зачем? По сугробам пробираться? — Не мог понять Егор, которого просветил Лёха.

— Ты чо, тут в низовьях Кулемки мельница и два хутора стоят, бывшие казаки живут. И по Бие три или четыре хутора ихних, ты чо, Егор, историю родного края не знаешь?

— Не, не знаю. — Сознался Егор сконфуженно.

— Да не парься ты так! — Хлопнул его по плечу Лёха. — Я тоже не знаю, просто с вахромеевскими бухали, они и рассказали. Тут этих тропок через горы и леса — умотаться, концов не найдешь.

Вернулся от старосты Старой Пристани участковый:

— Дело ясное, что ничего не понятно! У них все как обычно, зимняя спячка, никого не видели. Может домой?

Егор возвращаться, пока невыясненным оставалось положение своих в Известковом — не желал, его поддержал и ветеринар, и Лёха с казаками. Проворчав: «Только опозоримся, вот увидите!» — Серёга согласился с ними и полетели дальше, вниз по реке. У Новой Пристани, внезапно вылетев из-за поворота — напугали вышедшую на ночь глядя за водой на реку бабу. Увидев их, та с размаху села на лед, попытавшись убежать. Ведра слетели с коромысла и раскатились по сторонам, баба, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении молодой ещё девчонкой — тоненько подвывала, закрываясь руками.

«Точно беспорядки!» — Уверился Егор: «Зря выть девка не будет!» Однако, когда её привели в чувство и та признала Егора — только лупала глазами в ответ на вопросы о бунте и просила не забирать ведра. Серёга плюнул: «Ну чо я вам говорил?» Егор уже и сам понял, что где то их логические предположения свернули не туда, но до Известкового оставалось — рукой подать. Так что доехали до Федуса и табора, где временно расположились наособицу деревенские с казаками.

Федус появлению своих не сказать, что обрадовался. Как старый каторжанин — неожиданностей не любил, однако, по мере осторожных расспросов Серёги и Егора, озабоченность стала пропадать с лица. Потом и вовсе расплылся в ухмылке: «Так вы чо, раскодировались!? Заходите тогда, посидим по человечески, есть у меня в заначке!»

Глава 21

Деревня Попадалово январь 1797 г.

До обеда Егор наконец то занимался своими делами в компьютерной, попутно давая наставления Никите. О том, как они вчера съездили — бывший депутат больше не спрашивал, дорожа обретенным теплым местом. «Ты там это, чо вчера юморил?» — Внезапно вспомнил Егор: «Не вздумай кружку мою брать!» Никита был согласен на всё, лишь бы не возвращаться в мусорщики и не выбираться за пределы деревни.

Обедали здесь же, в школе, порадовавшись за учеников — кормили на убой. Никита, едва поев — поспешил на рабочее место, как некурящий. Егору пришлось выходить на улицу, где к нему присоединился дежурный казак из соседнего медцентра. «Серёга тебе велел передать, чтоб пришел на собрание после пяти, к Председателю!» — Уведомил его служивый: «Сегодняшний бунт обсуждать будете».

— Постой, — удивился Егор. — вчера же это было? Кого убили, не выяснили?

— А фиг его знает, — меланхолично сказал казак. — наши все целые вроде. Вахромеевские обещались по родне проехаться, что рядом с башкирами живут, разузнать подробности. А неча шататься по одному, предупреждали ведь! А сегодня у нас была революция буржуазная, не слышал что-ли?

— Да когда мне слышать? С утра делаю из депутата сисадмина…

— Совсем вы там, со своими компьютерами, уткнетесь в них и потерялись для общества… — Осуждающе заметил дежурный. — У вас ведь и орали, интеллигенция новоявленная обрела самоосознание, требовала прав и свобод. Или приватизации активов. Ты там скажи Захару, нехай их всех на лесозаготовку отправят, чтоб меньше митинговали.

Егор припомнил что да, какой-то шум был. Но в школе ли обращать внимание на громкие звуки? Тут скорее тишина повод насторожиться. Выкинул из головы лишние думки и сосредоточился на работе, надо было свою информацию продублировать на другие носители, а то кто его знает — Никиту этого…

Слава всем богам, депутат с гаджетами был на ты, и что самое главное — по самое не могу замотивирован на работу в тепле. Все указания записывал, что не понимал — переспрашивал и уточнял, порой проявляя нездоровую инициативу. «Так бы работал, когда депутатствовал», — оценил Егор рвение и старательность Никиты.

Участковый после вчерашней поездки — чувствовал себя неважно, подозревал простуду, запросто могло продуть. С утра пожаловался жене, Мария потрогала лоб: «Температуры нет вроде, иди к врачам сходи, у тебя дочь там не последний человек». К дочке в руки Серёга не хотел категорически, поэтому занялся самолечением — ел чеснок и пил чай с малиновым вареньем. К обеду сбился со счета — сколько чашек уже выпил, варенье больше не лезло.

Раскраснелся, пропотел, самочувствие улучшилось и только мысли о своем непутевом брате омрачали идиллию: «Стараешься для него, заботу проявляешь, а он — морду воротит! Сколько усилий потребовалось, чтоб утвердить его кандидатуру для весенней поездки за золотом, даже Анисим рвался! Романтика, как у Джека Лондона, самородки, природа как в Швейцарии! И весной ни комаров, не мошки — туристическая поездка на халяву, нет ведь — кислую рожу скорчил…»

Угревшись у теплого бока печки — Серёга чувствовал, как все симптомы ОРЗ вытекают из пор вместе с потом: «Ещё баньку вечером затопить, пропариться — и не надо никаких врачей! Особенно Мани!» Из благодушного состояния вырвал вызов рации: «Опять на посту треплются о постороннем!» — недовольно встал и принял вызов. «Что, кто?! Председателя оповестите, сейчас буду» — ответил невидимому собеседнику участковый и тяжело поднявшись — стал собираться.

— Куда собрался?! — Грозно спросила Мария. — Сейчас точно продует распаренного, тебе на печке сидеть надо, а не по улицам бегать!

— Некогда отсиживаться! — Оправдывался Серёга. — Гости у нас, бунтовщики приехали сами.

— Вот пусть сюда и приходят! — Отрезала жена. — Прикажи в свою балалайку, ты начальник или кто?

Спорить с женой, сознавая её правоту — Серёга не стал. Взял рацию, и после продолжительных переговоров — объяснил казакам, что от них требуется. Выдохнул с облегчением и пожаловался Мане старшей: «Ненадолго ведь у нас преимущество со связью, ещё год-два и всё, уже аккумуляторы заряд перестают держать». Маша к его нуждам особого сочувствия не испытывала: «Жили раньше без раций, и мы не умрем. Больше бегать станете — здоровей будете, вчера вон проехались на снегоходе и заболел…»

В ожидании, когда подойдут свои с делегацией — Серёга успел переодеться, скинув насквозь промокшее от пота бельё. Но процесс потоотделения, запущенный с утра методами народной медицины — не прекращался. Мария в это время без спешки и суеты — накрыла на стол, подкинула дров и поставила на конфорку чайник. В сенях зашумели, раздался топот ног и в комнату стали вваливаться гости. Председатель с порога анонсировал:

— Настало время офигительных историй, Серёга! — И подмигнул.

— Проходите, раздевайтесь! Раздевайтесь, проходите! — Приветствовал участковый прибывших, один из башкир, со сломанным носом и черной шапкой пидаркой из двадцать первого века на голове — показался ему смутно знакомым.

— Здрав будь, друг! — Широко улыбнулся ему батыр и Серёга признал в нем наконец того, кому он осенью сломал нос, во время разборок из-за угнанного табуна.

«Нормальные мужики вроде, не злопамятные!» — Выдохнул участковый и тут же посмурнел: «Только кто же тогда нашего в ежа стрелами превратил и главное кого!? Сейчас всё и выясним, надеюсь!» Хоть старейшин и аксакалов, принимавших участие во всех прошлых дипломатических переговоров не было — молодежь этикету была не чужда. Рассевшись за столом, первым делом завели разговор о том, тучны ли стада хозяев, не разъедает ли дым глаза в просторных тирме.

Отвесили комплимент хозяйке, пожелав ей легко разрешиться от бремени и порадовать мужа ещё десятью детьми. Мария, скрыв смущение за напускным: «Неча тут!» — расщедрилась и выставила на стол пару бутылок. Председатель с казаками оживились и подтрунивая над непьющим хозяином — разлили по первой, не обделив гостей. Продираясь сквозь словесные кружева славословий и взаимных восхвалений — разлили по третей и перешли к делам.

— Убили, значит, Фархинура-то нашего, бия, — с неподдельной скорбью в голосе поведал Талгат, старый знакомый участкового. Судя по его роли в переговорам и шапке бывшего начальника — новый руководитель рода.

— И кто это сделал?! — С интонацией Людвига Аристарховича, непонятной предкам, вопросил Серёга. Впрочем, сарказм, скрытый в словах участкового — уловили. — Это возле нашей помойки вчера дело было, недалеко от Кулемки, где никто ничего не видел?!

— Да заебал он! — Рубанул с плеча Талгат, понявший, что не прокатило. — И когда его хоронили, трое старейшин подавились костями и преставились!

Под поощрительными взглядами Серёги и Захара начал рассказывать, как они докатились до такой жизни. По мере повествования — оживление, поначалу царившее за столом — стихло. А участковый не выдержал — налил себе стопку и выпил, не закусывая, приказав одному из казаков: «Сбегай до мецената нашего и растратчика, позови, ему полезно будет это услышать, из первых уст, так сказать!» Дружинник не понял: «Кого-кого привести?» Серёга пояснил: «Брата моего! Он в школе, в компьютерном классе сидит».

— Чой это я бегать буду!? — Обиделся подчиненный. — У нас же связь есть, сейчас дежурного вызову, он передаст.

Серёга еле сдержался, чтоб не высказать, кто тут передаст и про состояние раций, которые после дня работы в режиме ожидания приходилось на зарядку ставить. В течение последующих пяти минут, пока казак втолковывал своему товарищу, что от него требуется — раздражение участкового усилилось: «Распустились!» Не выдержал, выволок своего дружинника в прихожую, сунул в ухо, отобрал средство связи и отправил пешком, напутствовав: «Ты совсем, блядь, попутал?! Кому говорили — не светить технологиями? Пушкину!? Ну ка давай бегом, пейджер-джан!»

Проводив казака, вышел во двор и спохватившись, по отобранной рации вызвал дежурного на скотном дворе, попросив срочно доставить к нему ветеринара. После чего вернулся в дом и попросил Талгата придержать коней с подробностями, чтоб по нескольку раз не пересказывать. Те отнеслись с пониманием и отдали дань стоявшему на столах угощению, пока дожидались Анисима с химиком.

Наконец собрались все, Талгат перевернул пустую чашку и приступил к рассказу. Серёга включил диктофон на предусмотрительно взятом смартфоне, переслушать потом, чтоб ничего не упустить и никого не забыть. С слов нового бия — произошла насильственная смена власти, когда бывшие подданные, не в силах мириться с произволом правящей верхушки — восстали. Убив узурпатора и наиболее рьяных пособников.

А картина того, что вытворял Фархинур — вырисовывалась неприглядной. По сравнению с их «шалостями» — остров Эпштейна в двадцать первом веке с педофилией выглядел невинным аттракционом в Диснейленде. Бывший бий оказался замешанным и в торговле детьми, и взрослыми соплеменниками. Обычной практикой было у него продать зимой неугодных как ему лично, так и его клевретам — в заводские работы.

Особым цинизмом было то, что творилось это под самым боком у потомков. И в некотором роде — с их попустительства. Так, выделенную сердобольным Захаром гуманитарную помощь — бий цинично продал через Викула саткинским купцам. «То-то эти старейшины противились отдавать детей в учебу!» — Догадался Председатель: «А Викул то каков?! Мы им, значит — помогаем со всей душой, а они макли крутят! Фархинур этот в нашей одежде щеголял, которую мы крестьянам раздавали!»

— Мы всё! — Успокоил разошедшегося Захара Талгат. — Убили, отняли и поделили! Пришли под вашу руку проситься, земли наши давно промеж заводов, воли прежней нет, — покосился на Серёгу, — даже поозоровать нельзя. Берите детей в учебу и сами мы работать пойдем. Всё равно нас бий бывший каждую зиму внаем сдавал в работу казенную.

— Вот такие тут милые патриархальные порядки, — заключил Анисим. — с раздачей помощи мы обмишулились, знатно нас окунули, мордой да в действительность! А я говорил, что надо традиционный уклад менять! Наглядимся ещё на звериный оскал замшелых обычаев и общинной круговой поруки!

Председатель, не желая дискутировать при навостривших уши башкирах — рявкнул: «Потом обсудим!» Талгату с приехавшими объявил, чтоб везли детей в учебу и приезжали сами, работы много — хватит всем. А таких порядков, какие были при Фархинуре — возродить не позволят, так что если проситесь под руку — извольте привыкать к новым правилам человеческого общежития, без дикости средневековой. После чего посланников проводили, наказав с детьми и приездом на работу взрослых не медлить.

— Ну чо, прогрессор хуев? — Снисходительно обратился участковый к брату. — Сколько ты там в Известковом на крестьянских детей потратил, всех осчастливил?

— Я на еду в основном тратил! — Стал оправдываться Егор. — Ну и на ткань немного и так, по мелочи… — Сконфуженно замолчал.

— Викулу что-то выговаривать бесполезно, — заметил Серёга Захару. — С его точки зрения он ничего предосудительного не совершил, только бизнес, ничего личного. Сами виноваты, излишне идеализировали крестьян. А те на самом деле — хитрые и изворотливые, вы на наших посмотрите. У нас у самих согласия и порядка нет, а мы полезли добро нести окружающим, а они это добро купцам…

Все замолчали, переваривая услышанное и понимая правоту Серёги. Захар кашлянул: «Кстати о птичках, я тут сегодня с бухгалтерами и инициативными гражданами пообщался — просят определенности и стабильности, вот что предлагают…»

Электорат, насмотревшись на непоследовательную политику руководства и метания между военным коммунизмом и капитализмом с человеческим лицом — хотел ясности, или — или. Переживших развал СССР и последующий разгул реформ в девяностые людей можно было понять. То бесплатная раздача муки и красной рыбы с черной икрой, то добровольно принудительная реквизиция крупного-рогатого скота и оргтехники. И Захар перегнул в моменте, угрожая рекрутской повинностью и работой в заводе.

Будущий цвет ИТР в заводах предлагал общественный договор, оформленный юридически — с выделением каждому попаданцу базового пая или пакета акций. И упаси боже — никакой приватизации, наелись до икоты и отрыжки в своем времени! Естественно, базовый пай каждого участника мог как увеличиваться, в зависимости от вклада и заслуг, так и уменьшаться, при наличие прегрешений.

Так всем, кто отправлялся поднимать промышленность — предлагали долю увеличить. Ну это понятно, инициатива организации акционерного общества исходила от уезжающих в командировку. А возможно и на постоянное место жительства.

— Это они вовремя догадались! — Восхитился Серёга, — Хорошо хоть не к посевной или запуску завода, есть время ещё. А юридически оформить, это Матвея, секретаря Губинского надо озадачивать, он больше нашего знает что надо создавать. ЗАО, ОАО или товарищество на паях.

— В заводе он, Корепанову помогает. — Заметил Анисим. — У них под три тысячи человек и тоже неспокойные, у наших хоть зачатки сознательности имеются. Конечно проконсультируемся, вообще надо местные кадры привлекать, они в реалиях тутошних больше нашего понимают.

— Сама идея создания акционерного общества ни у кого отторжения не вызывает? Может против кто? — Переспросил Председатель.

Собравшееся руководство переглянулось и отрицательно замотали головами, лишь Егор вставил свои пять копеек: «Только бы с реализацией этой концепции не получилось как обычно у нас, через жопу. С излишней заинтересованностью исполнителей непосредственных». Заметив непонимания на лицах соратников — развернул мысль: «Чтоб не спиздили и себе лишнего не приписали те, кто оформлять будет это всё. Ну и то, что сдавали в общее пользование, скотину и технику — учесть обязательно!» Ветеринар укорил: «Всё гусей своих простить не можешь!?»

— Всё верно, — согласился участковый. — и что сдали учитывать, и труд. А то некоторые, — покосился на брата. — и гусей всех сразу отдали, и сознательно на общее благо пашут. Несмотря на косяки в прошлом, — заметив искреннее негодование на лице брата, успокоил. — Да я про Федуса, ты чо, на себя подумал?! Или Шухвактовых взять, две семьи, почти двадцать человек, а сдали только три замызганных телефона, один из которых кнопочный, второй не работает. И божатся что больше ничего нет, а по агентурным сведениям, у них до переноса минимум три ноутбука было.

— Мане небось хвалились пацаны шухватовские, — проявил дедукцию, достойную Холмса Егор. — вот и все агентурные сведения…

— Неважно, — отрезал участковый. — нехорошие сигналы есть, на самотек пускать не стоит. Я тут оперативную комбинацию провернул, через азатовских торговцев. Гастарбайтеры наши — сама невинность, на провокации не поддаются. Что и настораживает, как и их образ существования. Живут на отшибе, себе на уме, старшие дети вроде и участвуют в общественной жизни и в школу ходят, а вот младших они в садик перестали водить. Как чудо какое случилось, до переноса они за каждую социальную выплату хватались, а тут от бесплатного воспитательного учреждения отказались, мол жены лучше присмотрят. И вот это утаивание техники наводит на подозрение, будем наблюдать. Издалека и ненавязчиво, чтоб не спугнуть…

Зашла Мария, посмотреть что на столе, ещё чего предложить или пустую посуду убрать, увидела набивающих трубки мужиков, сдвинула брови: «Вы никак тут курить собрались?!» Все сразу же засобирались на улицу, говоря что и в мыслях не держали. Егор подольстился: «Как можно, Маша, курить в доме, особенно при беременных!» На что та съязвила: «То-то твоя Ксюша жалуется, как только из дома — так ты к печке, да и мой — то и дело забывается», — замахнулась тряпкой: «я вам таблеток от забывчивости выпишу!»

На улице Захар продолжил обсуждение текущей повестки:

— Что по башкирам, берем себе под руку?

— Обязательно! — Поддержал Анисим. — У меня почти все работники в город намылились, а эти и со скотиной управляться привычные, и к лошадям с лаской и пониманием! А кто не захочет с животинкой возиться или к сельскому хозяйству непригоден — тех к Егорке, на химию!

— Не-не, спасибо, не надо! — Сразу же отказался Егор. — Я своим контингентом доволен, хватает. А у этих мне профсоюзный движ не нравится, пусть лучше у тебя дед, за права крестьян борются!

Глава 22

Южный Урал, февраль 1797 г.

Ничего, конечно же из того, что брат накачал на ноутбук бухгалтерам — Серёга не посмотрел и даже не послушал. Вначале поехали в Троице-Саткинский завод, где осталась большая часть группы — учителя для городской школы, бухгалтера и несколько рабочих, для координации с Корепановым и заводскими мастерами. Готовить с весны модернизацию завода и развертывать производство огнеупоров. Причем магнезит— был первоочередной задачей.

Для будущих городов, а Захар говорил что и Златоуст и Миасс — в этой истории обязаны стать городами раньше, чем в той — везли двадцать человек. Расул просил почтить память ещё не родившегося Аносова, каким-нибудь образом увековечив Павла Петровича. Технологию литья булата решили назвать Аносовской. Для отправленных в Миасс была задача найти и организовать добычу графита в озере Большой Еланчик. И на карандаши, и для нужд электротехнической промышленности и металлургии.

В эти заводы, как и в саткинский — сформировали такой же состав прогрессоров: учителей, бухгалтеров и рабочих, знакомых с культурой производства. В меньшем количестве, пока в приоритете стояла Сатка, но и в Миассе и Златоусте следовало начинать создавать базу. Пока так, малыми силами и в качестве пионеров. Уезжавшим Председатель обещал всяческое содействие и напутствовал: «Вы там охуевать не начните главное, не шикуйте и снобизма поменьше, будьте проще. Без панибратства, но и без высокомерия постарайтесь! Вы — наш форпост, поэтому держите марку!»

Помимо пафосной речи Захара — десант из будущего был заинтересован лично в грядущих преобразованиях, так что уныния в обозе не наблюдалось. Скорей нетерпение — быстрей доехать и приступить к ликвидации безграмотности, учету и контролю. Председатель поначалу раскатал губу на организацию фельдшерских пунктов в заводах, благо в том же Златоусте госпиталь уже был.

Врачи его вернули на грешную землю: «Окстись, Михалыч! Несколько месяцев эрзац-обучения и пара учебных пособий, вскрытых и препарированных в прозекторской — не сделали из студентов врачей! Мы только Маню можем отправить, для первичной диагностики и сортировки больных. У неё сомнений нет и подростковый максимализм в полный рост. Но потом не жалуйтесь на радикальные методы лечения, вроде ампутаций при переломах и лоботомии для тех, кто ей не понравится!»

Преподаватели имели полную свободу в обучении по упрощенным стандартам своего времени, как алфавита, так и системы измерений. Образцы высоких технологий, в виде ноутбуков и генератора — предписано было беречь и не выставлять на публику. «Уже, блядь — допоказывались местным!» — Возмущался председатель: «Ладно казаки, я от них ничего другого не ожидал, но ведь дети везде вставляют эти казарменные шуточки из смешного перевода Гоблина! Савва, духовное лицо и будущий пастырь — бабкам рассказывает о конных нацистах, урках и Сарумяне! Я сам лично в школе оху… хмм, словил когнитивный диссонанс! Деревенские девчушки на перемене хором распевают — о, боже, какой мужчина! И главное — так складно, заразы этакие малолетние!»

Ехали не временщиками и не на вахту — с мотивацией войти в ряды грядущей городской элиты (не в материальном плане, хотя и здесь Захар не скупился на обещания — в интеллектуальном). С преодолением вековых традиций крестьян решили бороться не напрямую, а исподволь — через детей. Ближе к весне должны были приехать в каждый завод по несколько бабок из отряд Егора, с запасом семян и опытом двадцать первого века.

От учителей требовалось к этому времени привить ученикам азы агротехники и минимальную базу по селекции, на уровне стандартного учебника биологии. А с весны, под руководством деревенских агрономов — чередовать теорию с практикой. Уповать лишь на деревню, как житницу всего округа — было глупо и недальновидно. А в заводах — и народу много, и на виду всё. Глядишь — присмотрятся к результатам, дети изучат агротехнику, взрослые начнут тащить посевной материал, как издавна повелось на Руси.

«Никакой бесплатной раздачи!» — Убеждал руководство Егор. — «Строго фиксированная плата и отнюдь не символическая! Тогда с гарантией уже на следующий год начнут и картофель культивировать, и другие культуры. А за этот год бабки нам с черенками плодовых и кустарников помогут, здесь о таких районированных сортах и не мечтали». Бросать все силы на то, чтоб растить пшеницу с зерновыми в деревне — признали нецелесообразным.

С посевной бы справиться, сеялки были, запас солярки позволял, но вот в битве за урожай деревенские, даже с помощью ближайшей округи — скорей всего бы проиграли. «Нам посаженные озимые убрать без потерь», — Прогнозировал ветеринар: «без комбайнов намучаемся с уборкой, придется косить на корню недозрелое, пусть в снопах доходит».

Подняли проблему гибридных семян — семенной фонд имелся, и немалый, но следовало уже с этого года заняться селекцией зерновых. То есть — кропотливым и зачастую ручным трудом, обеспечить задел на будущее. Дела у Егора с сахарным производством после переезда в Известковое наладились, так что оптимальным вариантом посчитали посадить как можно больше сахарной свеклы. А после запуска сталелитейного завода — можно было и расширить переработку корнеплодов, хватало бы сырья.

Призрак голода над головой не маячил, планы по сельскохозяйственной революции в остальных заводах и близлежащих деревнях в теории выглядели прекрасно. Поэтому Серёга заранее стал выискивать подводные камни и гадать: где и что в этот раз может пойти не так. Анисим презрительно называл его перестраховщиком и паникером, участковый советовал ему лучше следить за своими новыми работниками из Айле: «Егор то не зря от них отказался, вот пошлешь их весной не туда пасти, куда они хотят — на вилах подымут! Опыт уже есть!»

Ветеринар отбрехивался: «Лучше за казаками своими смотри и за заводскими! Раздали детям ножики, а ну как они эти ножики в дело начнут пускать? Из баловства?!» Обжёгшись на молоке — теперь и на воду дули, ожидая подвоха со всех сторон. Всего не предусмотреть, а упреки, как обычно — посыпятся на силовиков: «Недоглядели!» Поэтому озабоченность участкового была понятна.

Тот же Анисим, проявив несвойственную ему щедрость — пообещал обеспечить спецпереселенцев скотиной: телочками, бычками и хрюшками, из свежего приплода. «Ближе к весне, как все условия для элитных животных создадите!» — Сулил он уезжающим, не забывая добавить: «Только строго следите за их моральным обликом, чтоб не было случайных и беспорядочных половых связей! Особливо следите, чтоб девок наших их недомерки не огуляли, испортят породу как пить дать! Бычки то и хряки — пусть на сторону ходят, большой беды не будет, а за телками и хрюшками — пригляд как за особами королевской крови!».

Серёга настоял на включении в каждую группу по одному из своих дружинников, посмышленее, проинструктировав: «Вы там с насаждением закона и порядка не торопитесь, больше присматривайтесь и вникайте в местные нюансы. С казаками заводскими контакт налаживайте, и с этой пародией на исполнительную власть — тоже. Пока без резких движений постарайтесь, у них тут многое для нас дико выглядит, но вот как привыкли, так и живут. Будем менять, но не сразу, от вас требуется вникнуть в происходящее, создать сеть информаторов и наладить контакт с официальными представителями власти. И подружиться с неформальными лидерами».

Неожиданно для всех — желание перебраться в Миасс выказал Андрюха-крокодил, вместе с женой. Пошли навстречу, Серёга даже порадовался, что за этот завод голова меньше болеть будет. После Златоуста Андрей подсел к участковому и поделился мыслями, сподвигнувшими его на переселение, озадачив и удивив начальника.

— Жена то у меня, Наталья, в санатории-профилактории пол-жизни проработала, знаешь ведь? — Начал издалека Андрей.

— Угу, — согласился Серёга, который по долгу службы и не такое держал в голове и кивнул, подталкивая продолжить.

— К начальству не хотел лезть, понимаю что и без меня головняков хватает, ты вот не занят сейчас особо, с тобой решил посоветоваться. — Андрей, обычно немногословный, до крайности заинтересовал участкового этим заходом.

— Излагай, Андрюха, чо ты как не родной?!

— Мы ведь и тут, как в Сатке, организовываем восьмичасовой рабочий день и три смены, так!? — Не то спросил, не то констатировал Андрей. — С соцпакетом минимальным и человеческим отношением к труженикам?!

— Ты чо меня как лося скрадываешь! Говори прямо, вижу ведь — задумал что-то, явно глобальное, выкладывай!

И Андрей выложил, не много, ни мало — мечтал о создании санатория-профилактория на Тургояке, возле Миасса. Видно было, что проект этот обдумывался им давно, совместно с женой, которая о этой отрасли знала не понаслышке. Серёга поначалу отнесся к этому скептически, но Андрей так расписал свое видение развития санаторно-курортного отдыха, что стал проникаться.

Первым делом, помимо постройки профилактория — следовало перевести на озеро врачей, вместе с учениками. И уже с такой солидной базой, как медицина двадцать первого века (пусть и в усеченном виде, из-за скудости ресурсов, но это дело обещал поправить Егор — пусть только нефть привезут) — санаторий, при правильной подаче, грозил в скором времени стать всероссийской здравницей.

— А чо!? — Горячился Андрей. — Сейчас, небось, весь цвет дворянства по заграницам катается, болезни безуспешно вылечить пытаются. А с грамотным пиаром, да с возможностями наших врачей — неужто пустовать будет санаторий? И не только для толстосумов, для наших рабочих несколько корпусов отстроить, подальше от пидарасов из чистой публики, чтоб не смущать. А эти хлыщи великосветские и будут оплачивать весь праздник!

Тут было не поспорить, нечто подобное брезжило в голове Захара при создание медцентра, о чем он не раз говорил соратникам. Правда, до масштаба, обрисованного Андрюхой — думкам Захара было далеко. На робкий вопрос участкового, а почему бы поближе не разместить врачей, на том же Зюраткуле — тоже озеро не из рядовых, да и к Сатке поближе, у Андрея был ответ: «И Зюраткуль надо осваивать! Сделаем разделение, допустим — на Зюраткуле пусть специализируются на чахоточных, озеро в горах всё таки, Тургояк других увечных обслуживать будет. Ну и для сифилитиков и трипперных тоже резервацию создать неподалеку, озер у нас хватает!»

«Вот тебе и Андрюха-крокодил!» — С невольным уважением поглядывал на дружинника Серёга: «А он ведь и сам до конца не понимает, какие перспективы вырисовываются с его задумкой!» Однако последующее изложение казаком своего видения — как будет развиваться отрасль показало, что и тут участковый недооценил обычно нелюдимого охотника и рыболова.

— Мало того, что помимо лечения разовьем туризм, ещё и попов в долю возьмем, с ними отношения надо налаживать, сам говорил. Пусть храмы ставят рядом с санаториями, комплексный подход к лечению самое то. А мы развлечения всякие организуем, те же аквапарки и прочее, пусть европейские курорты в сторонке тихо сосут от зависти! — Андрюха покосился, но всё таки высказался. — Даже Егор твой говорит, если таблетки с молитвой по кишке, то и торкнет лучше и побочек меньше.

— Ахахах! — Развеселился участковый. — У братана язык без костей, слушай его больше. Он в девяностых корову где-то спиздил со своими подельниками, в том же Миассе сменяли за героин цыганам. Так он им такого наговорил, что концов так и не нашли. А ты значит, как стоящий у истоков этого начинания, будешь при своем санатории, с боулингом и массажистками? — Подмигнул Серёга.

— Да мне этот санаторий, если честно так, больше для жены думаю. Она прямо загорелась, и тема близка по профилю, и карьерный рост не как у нас, есть куда выдвигаться. — Признался Андрей. — Мне больше по душе природа, сам знаешь. Смотрю вот, что здесь сейчас и зло берет, как мы испоганили Урал. А раки, ты видел какие раки в Аю водятся? А красная рыба, а зверья сколько? Ты уж приструни этих заводчиков, Серёга, чтоб с умом подошли, пусть очистные строят сразу и о защите окружающей среды думают! А я бы, со всем удовольствием, занялся устройством первых заповедников и национальных парков, чтоб не повторилась такая картина, как у нас, когда в речке купаться страшно, и разводы радужные на поверхности воды… — Вздохнул. — Понимаю, что не до этого нам, поэтому и напросился в командировку, своими силами попытаюсь хоть что-то сделать. Тот же Тургояк облагородить, туристическо-оздоровительным местом сделать и Ильменский заповедник основать сейчас… Спасибо тебе Серёга, что выслушал!

— Да это тебе спасибо! — Не остался в долгу участковый. — И вот что, ты с Натальей этот ваш проект по санаторию доводите до ума, я как приеду, сразу же вынесу на общее рассмотрение. И врачи не против будут, думаю, пора в отдельную епархию выделять, в деревне им тесно. А ведь они тоже широко мыслят, всё упирается в недостаток кадров и материально-техническую базу. Смену они готовят, с ресурсами мы подсобим, а с твоим проектом им развернуться сам бог велел.

— Так ведь с сетью лечебных учреждений и для наших спецслужб подспорье немалое будет! — Ободренный поддержкой начальника Андрей и для него предусмотрел плюшек. — Тут тебе и агентурная работа, и вербовка, и идеологическая обработка. Не говоря уж о том, что наиболее упоротых врагов залечить можно ненароком, места здесь глухие!

Серёга на это только хмыкнул, ещё раз отметив, что недооценил Андрея: «А сколько у нас ещё таких, как Андрюха? Что не лезут в первые ряды, не для себя благ требуют, а о той же природе беспокоятся? Ведь он не только о том, что деньги за лечение с богатеньких стрясать продумал, а чтоб на эти деньги организовать отдых и профилактику для простого народа!»

С легким сердцем оставил приехавших в Миассе, потратив два дня на знакомство с начальством завода и координацию действий с гарнизоном казаков, теперь его подчиненных — заторопился обратно в Златоуст. Посмотреть, как обустроились свои, удостовериться, что все в порядке и до дома. А устроились приехавшие знатно, заняв одно крыло бывшего лугининского особняка. Которому в будущем было суждено стать зданием краеведческого музея.

— Губа то не дура! — Заметил участковый.

— Это временно, Серёга! — Успокаивали его. — Сейчас какая стройка, посреди зимы, вот с весны начнем себе дома строить! Освободим помещение, а пока здесь профтехучилище организуем, центр и правое крыло пустуют. И нам тут спокойней, всем вместе.

Сам Златоуст произвел благоприятное впечатление, видно было, что это любимый проект бывшего хозяина — Лугинина. Для заводских рабочих был организован госпиталь, трёхклассная школа для детей. Хоть не с ноля начинать преобразования. Болящих со всех заводов было решено возить пока в деревню, персонал госпиталя туда же, на курсы повышения квалификации. А по хорошему, как подумал Серёга, нужны пункты первой помощи при каждом заводе, да хоть ученики работают вахтовым методом. Пусть сортируют больных, с кем сами справятся, кого более опытным коллегам переправляют.

Обратно выдвинулись, почитай — налегке, о трех санях. Пять казаков, включая Серёгу да управляющий Златоустовского завода из купеческой семьи, которого участковый взял с собой, не вдаваясь в подробности. Сказано — собирайся и поехали с нами в Троице-Саткинский завод, не дело начальству перечить! Большой обоз, привезший поселенцев — должен был выехать позже, через несколько дней вслед за начальством. Можно сказать, официальное объединение трёх заводов в одну промышленную группу состоялось, сообщение между предприятиями теперь предвиделось постоянное.

Поднявшись на Уреньгу, оглянувшись на скрывшийся за горами город — Серёга сделал знак своим казакам и на голову незадачливого теперь уже точно бывшего управляющего накинули мешок и сдернули с саней на обочину. Участковый несколько раз пнул купеческого сынка (получившего хорошее образование, со слов заводских канцеляристов) в район паха. С первого раза пробить удачно помешал тулуп, но вот наконец попытки Серёги увенчались успехом и бывший хозяин жизни скрючился в снегу, мыча на одной ноте.

— А ты снега пожуй! — Сдернул участковый с головы жертвы мешок. — И поприседай, первое дело, как по яйцам получишь, поприседать…

— Да ты знаешь, кто мой отец!? — Визгливым голосом начал качать права достаточно молодой ещё мужчина, ворочаясь в снегу. — Вас же всех в кандалы закуют, холопов!

— Не, не знаю… — Делано равнодушно ответил Серёга и участливо посмотрел в глаза мажору из прошлого — А ты нам поведай, кто твой отец и как он такого выродка воспитал, который с детьми непотребства творит!

— Да вы что! — Видимо что-то углядев в глазах Серёги, купеческий сынок испугался и стал отползать, напуганный увиденным. — Это же инородцы, даже не крепостные! Вы же православные, не берите грех на душу!

— За тебя, мразота, больше грехов чем за змею боженька спишет, — веско уронил дружинник и пресёк ногой попытки представителя золотой молодежи встать и отползти.

— Давай, мужики, под сани его. Так и было, выпил лишнего и сверзился с саней прямо головой под полозья. — Распорядился участковый. — А голова предмет темный, исследованию не подлежит, врачи наши вскрытие проведут и подтвердят, что от наезда твердого тупого предмета на голову ласты склеил. Бывает…

Трое казаков приподняли сани, Серёга с дружинником подтащили захлебывающегося криком изувера под полозья и по знаку участкового — опустили край полозьев на голову приговоренному. «Живучий какой, сука!» — С неудовольствием заметил один из мужиков, разбежался и запрыгнул на сани. Без всяких спецэффектов и громких звуков голова у приговоренного деформировалась, он ещё несколько раз судорожно поскреб по снегу руками и ногами и наконец затих.

— Вот так! — Сказал участковый своим. — Всю несправедливость в мире искоренить не получится, но таких негодяев будем давить при первой возможности, невзирая на чины и заслуги!

Тело бывшего управляющего безо всякого почтения закинули в сани, и тронулись в путь, а повеселевший Серёга исполнил а капелла для казаков одну из любимых песен, из плейлиста брата:

Идёт ледокол по имени «Красин»

На льдине спаслись пятьдесят пидарасин

Добыча Нептуна — голландская шхуна

И «Красин» идёт подобрать пидарасин

На мостик взошёл капитан ледокола

Бутылка в руке у него кока-колы

А члены команды беспечны как панды

Красивы и быстры, точно звезды танцпола.

«Красин», «Красин»

наш ледокол исполин

Красен, красен

Лестниц твоих ковролин.

Сказал капитан в оглушительный рупор

И впали матросы как будто бы в ступор:

Притихли как птицы, внимательны лица

И сини глаза цвета джинсов Lee Cooper.

Сказал капитан: «Ты услышь меня, „Красин“

Заставили нас выручать пидарасин

Но если мы льдину отправим в пучину

Мир станет прекрасен, частично прекрасен…»

«Красин», «Красин»

Дизель на полный вперёд

Красен, красен

Долгий полярный восход.

«Jawohl, капитан, — отвечали матросы

Веди ледокол прямиком на торосы

Да здравствует „Красин“! Топи пидарасин!

Пусть лучше в пучине исчезнут отбросы…»

Идут в океане суда из Гааги

На мачтах дрожат точно радуги-флаги

Не слышны уж вопли, голландцы утопли

Где «Красин» прошёл не найти пидарасин

«Красин», «Красин»

Сколько же минуло лет?

Красен, красен

Был у отца партбилет.

М. Елизаров

Глава 23

Южный Урал, февраль 1797 г.

Дела в Известковом шли так хорошо, что Егор периодически скрещивал пальцы, стучал по дереву и три раза сплевывал. Организационные вопросы решали Федус с бухгалтером, при поддержке нескольких деревенских производственников, а ему дали возможность творить в замке из слоновой кости. Вернее, в сколоченной из горбыля лаборатории, главное — процесс не останавливался.

Проезжавшего мимо Митеньку, направляющегося в завод — Егор коварно придержал у себя. Тот особенно и не сопротивлялся, ему ведь в благодарность за помощь давали возможность посидеть за компьютером. Митенька начертил схему рабочего сахарного производства для передачи купцу (самому Егору было лень), снабдил её пространными комментариями (не зря ведь лично участвовал вначале в изготовлении оборудования, а потом и в добыче сахара из корнеплодов). И напоследок сунул свой нос в продукты пиролиза древесины, весь изгваздавшись и приведя в негодность одежду.

Сам отмылся в бане, а вот одежду пришлось искать новую. Федус вечером наедине, чтоб не умалять авторитет — выговаривал Егору: «Я всё понимаю, гражданин начальник, химия — это искусство и всё такое. Но и техника безопасности, она ведь кровью написана! Сам с парой таких спецов чалился, так один из них наплевательски к изготовлению подходил, гнил заживо в медчасти. И горел несколько раз, его как раз пренебрежение ТБ до цугундера довело — дома варил без вытяжки, неравнодушная общественность просигналила. Ты бы, если самому некогда — озадачил кого-нибудь, а то не ровен час, намотает ребятенка на шестеренки или в лаборатории пыхнет!»

Егор, чувствуя правоту Федуса — тушевался и скреб в затылке. Ибо сам о технике безопасности имел лишь общее представление, на уровне дилетанта и специфичное, в силу образа жизни. Пальцы в розетку не совать, нос в химические жидкости не сопатить сразу, дверь на звонки не открывать. А ведь даже пожарного стенда не было при лаборатории и производствах! Не стоило ждать первых случаев травматизма на производстве, следовало как можно скорей исправить это упущение. И Егор, не откладывая дело в долгий ящик — озадачил этим Федуса.

Главе химической промышленности дела до бытовых проблем и тем более техники безопасности — не было, пока никого не убило. Приходилось спешить, пользуясь безнаказанностью и вседозволенностью — рабочих под началом было много, все просьбы о оборудовании и финансировании — удовлетворялись в полной мере и Егор размахнулся.

Составил план и согласно ему — закипела подготовка к грядущему строительству, копали траншеи под фундамент, свозили лес и не умолкала пилорама. В архиве нашлась статья с дзена, о торцевых дорогах Санкт-Петербурга середины девятнадцатого века, Егор обратил внимание на гордость купца при воспоминаниях, когда он занимал пост городского главы и в голове сложился пазл: «Ей богу, ведь Михаил Павлович ещё станет мэром! Как же похорошеет Москва при Губине!»

Само устройство торцевых деревянных дорог было до безобразия простым: деревянные «чурбачки» обтесывали, получая шестигранник высотой 18, шириной 25 сантиметров, затем получившимися «сотами» мостили дорогу. Перед укладкой деревянных шашек подготавливали основание. Уплотненный грунт покрывали слоем гравийно-щебеночной смеси, на который, в свою очередь, укладывали 5−8-сантиметровый слой песка. Торцы плотно подгоняли друг к другу, простукивая деревянной бабкой, заливали смолой и посыпали песком.

«Чего-чего, а смолы разнообразной у нас завались будет!» — Размышлял Егор, кидая взгляд на курившиеся дымком печи для пиролиза древесины: «Пишут, что удовольствие не из дешевых, ну так асфальто-бетонное покрытие дороже встанет. Главное — чтоб не гастарбайтеров на дорожные работы завозили, как у оленевода, а наших мужиков!» Сама фактура покрытой смолой деревянной шашки, и визуально, и на ощупь — нравилась Егору больше чем плитка, которая и скользкая, и души в ней не было! Да и дерева у нас в стране много, по крайней мере — замостить дороги столиц и крупных городов такими плашками хватит и материала, и средств.

Только стоявшая на дворе зима останавливала от того, чтоб начать экспериментальное покрытие этими сотами будущей центральной площади. А пока изготовлением этих шашек занимались подростки, под присмотром и руководством старших. Из деревни привезли несколько механических винтовых приспособлений для выделки, так что подростки сидели в тепле и при деле. Всё по взрослому, с отделом технического контроля и приемки фибро-вертикального паркета. Готовые шестигранники складировались на просушку в сколоченные из горбыля и некондиции сараи, обрабатывать их смолой было решено ближе к лету.

Приезжали с инспекцией из деревни Ксения Борисовна и Маня с подружкой Ирой. Ирина до переноса занималась в школе искусств, в керамике соображала лучше всех вместе взятых попаданцев. И учили их там, в кружке этом — на совесть, девчушка знала несколько залежей глины поблизости, годной как для кирпичного производства, так и для гончарного дела. Её и привезли, чтоб съездила с группой изыскателей и ткнула пальцем на местности, управились одним днем. «Егор», — вспомнила она перед отъездом: «а у нас ведь и по всему руслу Кулемки много выходов белой глины, она не только для фарфора и фаянса, но и в медицине применяется».

До весны Егор, ловя момент — хотел обкатать технологию обжига кирпичей и цемента, в чем нашел полную поддержку руководства. Да и самому было не комфортно жить во времянке с печкой, сваренной из железа, по сути — модернизированной буржуйкой. Да и запланированное строительство, без привычных стройматериалов, из одного дерева и природного камня — не привлекало.

Маня увязалась с подружкой, а Ксюша проверяла преподавательский состав, их подопечных и общее состояние образования в разрастающемся поселке при химическом производстве. Помимо детей, так же организовали курсы по ликвидации безграмотности, с хорошей морковкой в виде материального поощрения для тех, кто эти курсы осилит и докажет, что освоил грамоту. Егор от посещения любимой испытал двоякие чувства — с одной стороны обрадовался, с другой — разозлился. На все его попытки увлечь жену пообщаться наедине — Ксюха делала большие глаза: «Ты чо, неудобно же! Народа столько вылупилось на нас, ты же каждую неделю домой приезжаешь, не дотерпишь что-ли?!»

Проблема была не в терпении, вот как было ей объяснить, что прямо здесь и сейчас она не просто уронила авторитет мужа, а безжалостно втоптала его в грязный снег на площади? Егор сплюнул, отвернулся и гордо пошел к лаборатории, спиной чувствуя ехидные взгляды девчонок у крыльца школы и пренебрежительно-сочувствующие — мужиков у конторы. Ксюха же, в недоумении: «Что это на него нашло?!» — плеваться на истоптанный снег не стала, а гордо задрала нос и зашагала в противоположную сторону — поторопить возчиков и сопровождающих их казаков, ехать домой: «Ничего, побесится — скорей домой приедет! Там и помиримся, выясню, что за вожжа ему под хвост попала!»

Егор до вечера ходил в бешенстве, а на следующий день Известковое почтил батюшка из Троице-Саткинского завода. Ну почтил и почтил, Егору на батюшку, как и на религию — было насрать с колокольни, поэтому как обычно, раздав с утра ценные указания — корпел в лаборатории. И совершено не прибавило к и так никакому после вчерашнего настроения — появление в дверях охранника, со словами: «Егор, там к тебе поп рвется, зело недовольный!»

Егор вскинулся — система охраны, на которой настоял Серёга, была организованна с первых дней. Ещё и Федус добавил лагерной специфики, так что посторонним попасть на территорию строящегося комплекса было немыслимо. «Кто пустил?!» — Накинулся он на казака: «Вы там что, совсем мышей не ловите?!» Охранник браво отрапортовал: «Никак нет, батюшка задержан на пропускном пункте, оттого так ярится, слюной брызжет, тебя требует!» Егор нахлобучил шапку, накинул на плечи овчинный полушубок (вот уже с полмесяца как сменил свою куртку на аутентичную одежду) и вышел вслед за находящимся при исполнении дружинником, узнать — какого собственно рожна этому наркодиллеру восемнадцатого века от него понадобилось.

На проходной исходил на говно священнослужитель, тряся складками жира на обрюзгшем подбородке. Рядом стоял Федус, стоически выслушивая претензии попа. «Пропустите!» — Бросил Егор охранникам и одобрительно показал большой палец. Кивнул Федусу, предлагая следовать за ним, духовному лицу приглашения не требовалось — тот с ходу накинулся с упреками, перемежаемыми угрозами. «Охолони, пастырь!» — увещевал его Егор: «Давай до помещения дойдем, там выскажешь, чо тебя беспокоит!»

Но батюшка так пылал возмущением, что никого, кроме себя — не слышал. Пока дошли до лаборатории, вкратце суть претензий прояснилась: деревенские пренебрегали церковными службами, игнорировали в общей массе церковные таинства, а одна из учительниц, пришедшая всё таки на исповедь — в процессе послала батюшку на хуй. Особо негодовал батюшка дошедшими до него сведениями о наличие на теле Егора языческих символов.

При этих словах Федус многозначительно посмотрел на начальника, как бы говоря: «А я предупреждал — не ходи в общую баню с контингентом!» Сам Федус, будучи весь разрисованным — мыться предпочитал либо среди своих, либо в одиночестве. Егор же большой беды в наличие на левом плече паука в паутине (набитого сдуру, пока маялся в ожидании приговора в СИЗО) и коловрата на спине (сделанного уже в зрелом возрасте, после рехаба и успешной социализации) — не видел.

Как оказалось — зря, два дня назад уже были сигналы, подходили мужики из деревенских, косноязычно мыча — пытались что-то сказать Егору. Но дико смущались и дичилсь, всё, что он от них тогда добился, выглядело так: «Ну дык, барин, коли вы из наших, то мы завсегда! Со всем нашим прилежанием подмогнем!» Тогда он их подхода не понял, сейчас же стал догадываться, судя по визгливо истеричным ноткам в голосе — не паучок, ползущий по паутине вверх был причиной праведного гнева церковнослужителя. «Подожди, пидарас!» — Стиснув зубы думал про себя Егор: «Только дай до лаборатории дойти, покажу тебе гнев Перуна!»

Поп, не подозревая о своей незавидной судьбе — не унимался. Перед тем, как войти в двери — успел обрушиться на Егора с Федусом с упреками, что и стряпуха у них из инородцев. Тут уже и у Федуса стали сдавать нервы, кого он тут и считал инородцем, так точно не свою любимую Зулю. Священник же продолжал гундеть, что неможно доверять некрещенным приготовление пищи, этак они в грех впадают — в пост скоромное вкушают и вообще…

Что ещё хотел высказать поп — они так и не узнали, так как зайдя внутрь, Егор удостоверился что Федус прикрыл за собой дверь и с коротким замахом засадил кулак в солнечное сплетение чересчур ретивому в служебном рвении церковнику. Тот выпучил глаза, поперхнувшись и невольно отвесил поясной поклон, разевая рот как рыба, выброшенная на берег. Навстречу ему прилетело колено Егора и батюшке стало совсем не до упреков, а тут ещё и Федус наскочил, вставить свои пять копеек.

Запутавшись в рясе — поп растерял весь апломб и былое негодование, лежа на полу и пытаясь продышаться. Егор оттащил вошедшего в раж Федуса от уже поверженного служителя культа: «Хорош, пусть в себя придет. Давай пока вон тот провод с вилкой, который под пробник ладили, в сеть воткни, щас мы познакомим его с электрификацией!» Федус с неохотой оторвался от избиения духовного лица и поняв, что задумал начальник — довольно осклабился: «Это мы сейчас!»

Егор тем временем стянул руки за спиной попа куском репшнура — придал ему сидячее положение и плеснул в лицо водой из ковшика, приводя в чувство. Отдышавшись, тот инстинктивно осознал изменения в иерархии и больше ничем не возмущался, молча и испуганно зыркая снизу вверх на стоявших над ним Федуса с Егором.

— Чо ты там нес, фарисей долгогривый? — Агрессивно поинтересовался Егор.

Батюшка, напуганный такой внезапной агрессией и своим стесненным положением — отмалчивался. «Язычники, как есть язычники!» — Сокрушался про себя поп: «Пантелей сгоряча сунет в глаз, да потом на исповеди повинится, а от этих — дай бог живым уйти!» Дальнейшие действия этих странных немцев лишь подтвердили его справедливые опасения.

— А давай его ебнем, Егор! — Предложил жаждущий крови, не забывший оскорбления своей женщины Федус. — Ты же сам жаловался, что тебе мыло варить не из чего, с этого кабана гляди, сколько получится!

— Ты чо, кореш, мы разве фашисты какие, из людей мыло варить?! — С негодованием отверг эту идею Егор и сунул два оголенных провода, подключенных к генератору, в лицо связанному священнослужителю. Тело того выгнуло дугой и задергалось в мелких конвульсиях. Егор отложил в сторону провод, следя чтоб контакты не соединились, разделся до пояса и дождавшись, пока поп оклемается и обретет способность соображать, продолжил, обращаясь к нему. — Вот в чем сила, гнида ты лицемерная? Ну ка Федус, дотронься тетивой Перуна до коловрата у меня на спине!

Повернулся спиной, все верно понявший Федус взял в руки кабель, на мгновение замкнул два оголенных провода провода перед глазами батюшки. От снопа искр того затрясло сильней, чем от удара тока до этого и засучив ногами — попытался отползти. «Ну же!» — В нетерпении скомандовал Егор: «Прикладывай!» Федус с опаской провел одним концом по татухе на спине Егора: «Пол деревянный, не должно замкнуть!» — с опаской подумал Федус. «Ещё! Сильней!» — Приказал Егор и Федус пару раз уже без страха ткнул жилой ему в спину.

— Вот видишь поп, толоконный лоб, тетива Перуна ничего коловрату сделать не может! — Нравоучительно поведал Егор выпучившему глаза церковнослужителю. — А сейчас стойкость твоей веры и бога испытаем. Молись своим жидовским богам!

Однако батюшка уповать на веру и молитву не стал и судорожно извиваясь, глядя на два куска не изолированного медного многожильного кабеля как кролик на удава — стал почему то просить о милосердии Егора с Федусом, а не Иисуса. «Бога своего проси!» — Без жалости потребовал от него Егор и вновь продолжил эксперименты по выработке условных рефлексов, опять ударив того током. Ещё и придержал подольше, закрепляя эффект…

Через час Егор с с подчиненным вели попа на заплетающихся ногах в баню. Оттуда же, из предбанника — Федус распорядился найти сменную одежду для батюшки. Свои портки священник с усердием стирал в шайке, со всем пылом неофита внимая разглагольствованиям Егора, посвящавшего бывшего православного в веру предков. К своему стыду, Егор о язычестве знал не так уж и много, но для раскаявшегося в жидовской ереси новообретенного родновера — хватило и этого. Нарекли нового адепта, не мудрствуя лукаво — тайным именем, ведомым лишь узкому кругу причастных — Гнидославом.

Бывший поп, устрашенный электричеством — запирался тогда недолго и сразу же раскаялся во всех своих грехах. И что сам не верил, и других обманывал, и тем более заповеди моисеевы — ни во что не ставил. Новую же веру принял истово, всей душой, истосковавшейся от безверия и лжи. И организмом, простимулированым несколькими разрядами тока. Заверял Егора с Федусом, что зерна и ростки язычества ещё живы в народе, он и сам в глубине души не мог принять эту веру греческую всем сердцем.

Оттого и жил так паскудно, что людей не встречал, что смогли бы его на путь истинный наставить! А вот как встретились — он сразу и обрел, что всю жизнь свою искал и найти не мог! Не слишком доверяя восторгу неофита, Егор припугнул, что как отмеченный знаком Перуна — поп теперь под его постоянным приглядом. Стоит опасаться молний во время грозы и тем более неправедных поступков. Свершений и самопожертвования от священника во имя Перуна не требовали, повелев жить как раньше, внешне не выделяясь и не привлекая к себе внимания. Лишь не творить беззакония и не столь усердно проповедовать мерзкую старым богам веру скотскую, да к людям относиться не как к рабам божьим, а как к детям их.

Егор смотрел на внимающего всему, что он ему чешет попа с сомнением, думая: «А не проще ли его действительно убрать по дороге обратно в город? Хотя двух своих информаторов, под видом исповеди сливающих ему всё происходящее в округе — вломил не задумываясь… Ладно, если прикидывается, казак из пантелеевских доверенный есть на этот случай. Проинструктирую, не отписать, не пожаловаться не успеет, а вдруг на самом деле чердак задымит у попа? Бог с ним, грех на душу всегда взять успеется, а электрошоком и не таких лечили!»

Две бабы, несшие найденные для попа одежды — живо обсуждали порученное им дело: «А я тебе говорю, Нюрка — странные дела в этой лаборатории творятся! Уже второй раз за энту неделю люд там одежы лишается! То анжанер этот, то батюшка наш! Поп то ещё весь как из жерновов вышел оттуда. Как черти молотили!» Вторая её охотно поддержала: «И не говори! И не вышел он, а под руки вывели! Вот те крест, коли позовут полы мыть там — ни в коем разе не стоит соглашаться!»

А Егор, под вечер, под впечатлением от всего произошедшего — совершил необдуманный поступок, которого и сам не ожидал от себя. Что его на это толкнуло, он и сам не понимал, однако же — встретив в коридоре одну из бойких симпатичных селянок, которая давно ему всячески намекала, что не прочь с барином пообщаться наедине — решился. Притиснул её к стене и глядя в глаза спросил:

— Ну так чо, Улька, не передумала прибраться у меня придти вечером?

— Нет! — Ульяна обмякла и жарко зашептала ему в ухо. — Не стоит мне к вам приходить, барин, глаз на подворье не счесть! А у вас эвон жена какая строгая! Приходите ко мне лучше, у нас дом дядькин пустой стоит, я за ним присматриваю, прибираюсь и печку иной раз жгу, чтоб дом не вымерз до негодности! Вечером приходите к пристани на тот берег, как у мастеровых с рабочей школы занятия окончатся, я вас ждать там у причала в сторонке буду! Чтоб никто не увидел! Оттуда и пройдем в дом дядьки, а я его ужо и протоплю к вечеру, и перину перестелю! — Придя в себя, выскользнула из рук, обернулась и так посмотрела, облизав пересохшие губы, что остатки критического мышления покинули Егора…

Глава 24

Южный Урал, февраль 1797 г.

Несколько часов до вечера Егор провел как на иголках, опять его кидало из одной крайности в другую. То преисполнялся какой он альфа самец, походя девку прижал к стенке и готово. То понимал, что с его статусом здесь и прижимать никого не надо — сами в очередь выстроятся. Улькины чары постепенно выветрились и до него стало доходить, что это всё он назло Ксюхе делает. Ну вот не уперлась ему эта Ульяна, да почти недельное воздержание, будь оно неладно — сказалось. Вот если бы Ксюша не закочевряжилась… И опять по раскладам выходило, что во всем виноваты бабы!

Поглядывая в окно на расходящуюся вечернюю смену мастеровых из школы, Егор окончательно уверился, что вся эта авантюра — следствие спермотоксикоза и уязвленного самолюбия, негоже так себя вести взрослому человеку! «Никуда не пойду, сдалась мне эта деревенская клуша!» — твердо решил Егор: «Послезавтра домой, а там Ксюха. Даже завтра могу уехать, начальник я или кто? Да хоть сегодня?!»

Однако через несколько минут вспомнил Ульку, которая на курицу не тянула, скорее на цыпленка и стало жаль девчонку: «Стоит сейчас там под мостом, сопли морозит. И ведь до талого стоять будет, ладно — схожу всё таки, объясню, что я женатый человек, не дело по девкам бегать…» Быстро собрался, и на всякий случай — взял таки пять рублей: «Мало ли как дело повернется, надо было у Газгена несколько парных комплектов хоть не блёсен — мормышек взять, а то с деньгами это всё явственно проституцией попахивает…»

Светиться на контрольно-пропускном пункте не стал, покинул огороженную территорию комплекса через забор. Заодно с неудовольствием отметив несовершенство организованной охраны: «Заходи с улицы, бери что хочешь. Надо завтра казакам пистона вставить!» Прокрался прикрываясь забором от караулов и выбрался на дорогу — ушел чисто, никто не всполошился. «Да я прям прирожденный диверсант!» — Подумал с гордостью: «Не буду Ульку расстраивать, раз всё так удачно складывается! Это же просто ни к чему не обязывающий секс, и я, и она это прекрасно понимаем, так к чему лишать себя маленькой радости?!»

Наконец то определился и повеселев — бодрой походкой направился к мосту, до которого было с километр, похрустывая подмерзшим к ночи снежком и пиная куски конского говна по дороге. Ближе к реке показались первые крестьянские избы — народ в основном спал, редко где через окошко неярко светились огоньки лучин. Несколько раз его лениво облаивали собаки, но так как шел он не таясь — быстро умолкали. Вот и массивная, темнеющая среди снега пристань, где-то там, в сторонке — ждет его Улька: «Иззябла небось, ничего, сейчас согрею!» — ускорил Егор шаг.

Ещё с середины зимника, переходя реку — он углядел у пристани темную фигурку, выглянувшую из-за причала и тут же спрятавшуюся в тень. В душе то-то всколыхнулось: «А может и вправду любит меня, девка-дура, это надо же такое удумать — зимой мужика на улице ждать! Это я по меркам своей эпохи цинично всё оцениваю, а у них по простому, патриархальные нравы…»

Добравшись до причала, Егор негромко окликнул: «Уля? Уля, ты где? Озябла, малышка!?» Та не отзывалась: «Застеснялась!» — Догадался он и двинулся за угол, туда, где видел её фигуру.

— Ну вот и свиделись, барин! — Неожиданно басом злорадно сказала Улька, чертиком выскочившая из-за угла.

Егор внезапно догадался, что это не совсем Улька и инстинктивно отшатнулся в сторону причала, навстречу другой, настоящей Ульке — выступившей из тени.

— Погодь, барин, не спеши! — Мужским тенором отозвалась эта фигура, тоже оказавшейся не девчонкой, вдобавок замахиваясь на него дрыном.

«Пошел на блядки, называется, а попал на собачью свадьбу!» — Догадался Егор, инстинктивно заслонившись левой рукой от несущегося в голову дреколья. По руке прилетело так, что Егор взвыл: «Сука!!!» А сзади уже подбирался тот, басистый. Егор крутанулся на месте, встретить его и поймал в брюхо саблю. От удара его аж отбросило, а живот насквозь пронзило острое железо, полоснув острой вспышкой боли. Упал на лед спиной, левая рука не слушалась, живот нестерпимо резало и кровь теплой водой затапливала живот, стекая ниже, к паху. «А может и не кровь» — Пронеслось в голове: «Чой то он палкой своей совсем неласково приголубил, дед оглоблей не так больно охаживал, никак убить меня хотят?!»

— Это тебе за батю мово! — Торжествующе сказал обладатель баса. — Куда пополз то барин, с таким ножом в пузе далеко не уйдешь! Щас мы тебя в прорубь определим!

А Егор никуда не полз, действительно — куда с такой пикой в брюхе ползти, он правой рукой судорожно расстегнул пару верхних пуговиц полушубка и торопясь вытаскивал обрез. Тянулось это как в замедленной съемке, дико мешал нож в животе, отзывавшийся на каждое движение где-то в самом нутре. «Я как самурай, блядь, лишь бы этих успеть положить, прежде чем сам зажмурюсь!»

— Остерегись, у него пистоль кажись! — Опасливо предупредил обладатель тенора и дрына своего подельника, углядев в руках Егора вытащенный им обрез.

— Ништо! — Самонадеянно отозвался тот. — Рази он заряжен? Дай ка по рукам ему, на всякой и в воду его!

Егор, превозмогая боль — навел ствол на подходящего к нему с палкой и спустил курок. Вырвавшимся снопом пламени того снесло на лед, второй же, зарычав — бросился к Егору. Егор, чуть не потерявший сознание от боли в животе после выстрела — еле успел выстрелить из второго ствола в подбегавшего к нему варнака. Внутри организма вновь отозвалось режущей вспышкой, зато из поля зрения исчезли оба супостата. В том положении, в котором лежал Егор — не было видно, что с ними. Хотя что может быть с человеком после выстрела волчьей картечи в упор — Егор видел, и не так давно. Так что по поводу дальнейших посягательств на свою жизнь не беспокоился.

Да и сколько её осталось, той жизни… Егор кое как слабеющей рукой выцарапал из нагрудного кармана ещё два патрона, медленно, стараясь не потревожить нож в потрохах — перезарядил обрез и приподнялся, осматривая окрестности. И вновь внутренности резануло, аж губу прокусил от боли и тут же с облегчением вновь опустил голову — оба напавших на него лежали неподвижно на льду.

Поднял ствол вверх и с небольшой паузой — выстрелил два раза, привлекая внимание. На берегу — к заходящимся в лае собакам добавились испуганные голоса людей. Чувствуя, как жизнь неумолимо покидает тело — из последних сил опять зарядил обрез: «Ещё неизвестно, кто сейчас подойдет, вдруг эти двое не одни были!»

Егор вдруг ясно понял, что метафора, встречавшаяся ему раньше в книгах, про «смертельный холод» у умирающих — никакая не метафора. А самое что ни на есть реальное явление. Отнялись ноги и этот самый смертельный холод стал окутывать тело, только живот горел огнем. Людские голоса всё так же звучали вдалеке и никто не спешил на помощь, и Егор, не в силах больше выносить раздирающую внутренности боль — кривясь от неудобства и накатывающей дурноты — выдернул правой рукой из левого бока нож.

От новой накатившей волны боли потемнело в глазах и застучало в висках. «А ведь нельзя вытаскивать нож из раны!» — Внезапно вспомнил Егор наставления врачей, однако скосив глаза на вытащенный из живота свинокол, длинной сантиметров двадцать, весь обагренный кровью, понял: «Тут хоть вытаскивай, хоть оставляй — после такого не выжить. Куда меня понесло, лучше бы я просто в бане подрочил…» После чего сознание милосердно его покинуло.

К сожалению это было не всё, внезапно очнувшись от новой нестерпимой боли и в руке, и в животе, Егор понял — его куда-то тащат. «Живой ещё, очнулся!» — распознал он голос Федуса: «Ходу мужики, грузи в сани!»

— Федус, братан! — Слабым голосом позвал Егор товарища. — Куда вы меня, оставьте, умираю…

— Ничего! — Преувеличенно бодро заявил Федус, отводя взгляд. — Домой повезем, я тебе брюхо замотал! У нас врачи знаешь какие! Довезем, лошадей загоним, но довезем!

— Ты видел пику то эту, Федус? — слабеющим шепотом риторически спросил Егор. — Меня насквозь ей проткнули, может и позвоночник задели, ног не чувствую…

— Ну вот как ты здесь очутился, Егор!? Меня же Серёга убьёт, что недоглядел за тобой! — Продолжал убиваться тот. — За каким хуем тебя понесло на ночь глядя тайком сюда? И не спорь, говном из раны не несет, главное — довезти, а там врачи тебя поставят на ноги! Ты держись только, Егор, не умирай!

Умирать Егору и самому не хотелось, но в чудеса он не верил, поэтому с фатализмом готовился к встрече с вечностью, или небытием. Вникнуть в теологические тонкости, есть ли жизнь после смерти — мешала адская боль. «Руку раздробили, если не открытый перелом даже», — мрачно диагностировал не питающий иллюзий Егор: «ливер насквозь проткнули, не, не довезут…»

Однако время шло, сани неслись сквозь лес, хрипели лошади, а Егор всё никак не умирал. «Да быстрей бы сдохнуть!» — Металась в голове мысль: «Сил уже нет терпеть эту агонию!» И вдобавок к нестерпимым мукам — он продолжал оставаться в сознании: «До чего же паскудно так умирать!» — Билось в голове, в короткие мгновения, когда боль притуплялась.

— Пить, Федус, дай попить! — Каркнул Егор, сам не узнавая своего голоса.

— А? Что!? — Поначалу не разобрал Федус, переспросил и наклонился, прислушиваясь. — Потерпи, Егор, нельзя тебе, с животом порезанным пить!

— Один хуй умираю! — Упрямо стоял на своем Егор. — Дай попить, сказать кой-чего надо!

Федус, матерясь — достал фляжку, вытащил какую-то тряпку и смочил её водой, вначале протер губы Егору, потом сунул край ему в рот. Тот присосался к ней как к материнской груди, напиться не напился, но хоть разговаривать стал внятно.

— Всё, не доеду я. Теперь уже точно…

— Да ты заебал! Мы уже Хазанский лог проехали! — Рассердился Федус. — Егор, потерпи пожалуйста, хоть до врачей доживи! Еще с километр и дома!

Егор оптимизма подчиненного не разделял, поэтому продолжил:

— Слушай, не перебивай! У меня во дворе перед самым входом в мастерскую лежит кусок железа, так вот с левого края, если эту плиту выворотить — копай аккуратно. Там на глубине тридцати-сорока сантиметров банка закопана трехлитровая. Закатанная, в мешковину обернутая и полиэтилен. — Всё тише и тише, теряя силы, рассказывал Егор. Федус внимательно слушал, всё ближе склоняясь к нему. — Там полная банка шишек и на дне золото, грамм семьдесят. Ты золото Ксюхе отдай, а шишки сам кури, меня помянешь… — Егор закрыл глаза, наконец то объявив свою последнюю волю.

— А хорошие хоть шишки?! — Недоверчиво, и в то же время с предвкушением спросил Федус. — Давно поди лежат, сопрели все?

— Да ты чо!? — Возмутился Егор. — Ничего им не будет! Ты золото только не скрысь, Федус! Я с тебя за это на том свете спрошу!

— Всё! — Обрадовался Федус возможности скинуть с себя ответственность за жизнь Егора. — Приехали! Я же верхами сразу Мишку отправил врачей предупредить, вон и свет горит, и на крыльце встречают! А шишки мы ещё вместе покурим!

Егор от бессилия застонал: «Сейчас ещё и врачи спасать начнут, не дадут умереть спокойно. А потом и дети в прозекторской практиковаться. И курить не бросил, Мане то стыдно будет перед другими, за мои прокуренные легкие…» На тулупе занесли в медцентр, Толян скомандовал: «Давай его в операционную сразу!» Федус продемонстрировал врачам небольшое мачете, которым зарезали Егора, десантник Олег побледнел, а обычно корректный хирург не сдержался: «Это нихуя не нормально! Несите быстрей!»

В операционной Егор больше, чем предстоящей и неизбежной смерти — испугался грядущего спасения, поэтому сразу взмолился о обезболивающем: «И это, мужики, вы не мучайте меня, если чо — усыпите лучше!» Марина Сергеевна всхлипнула и загремела инструментами, чуть их не рассыпав. «Все сделаем!» — Пообещал Анатолий: «И премедикацию, и местную анастезию, и из ветеринарных препаратов есть убойные! Ты главное — погоди умирать! А мы тебя и опиумом будем подкармливать в послеоперационный период!» Егор вздохнул с облегчением: «Ставьте сразу капельницу как для лошади и делайте что хотите!!!»

В ожидании анестезии, правда — пришлось ещё пострадать, но уже после первого укола в предплечье Егора посетила надежда: «А может и выживу, это же врачи, они меня всю жизнь спасали!» А затем вначале отступила боль, потом обступившие его фигуры стали размытыми силуэтами, цвета потеряли яркость, звуки отчетливость — как будто операционная погрузилась под воду. А затем пришел долгожданный покой и забытье: «Вот так то что не умирать», — успел порадоваться Егор: «милое дело, не в санях на морозе…»

Пробуждение было безрадостным, Егор с тоской и жалостью к себе понял, что спасти его не получилось и врачи из ложного гуманизма продлевают мучения. Каждое движение отзывалось болью, помимо уже привычных за вчерашнее руки и внутренностей — нестерпимо раскалывалась голова: «И тут ученые наврали, что перед смертью мозг милосердно что-то там вырабатывает, отчего смерть наступает незаметно. В галлюцинациях и эйфории! Одно слово — британские…»

В палату просунула голову в белой косынке с вышитым красным крестом Маня и обрадовалась: «О, очнулся лебедь шизокрылый! Пить хочешь?» Егор понял, что действительно — пить хотелось адски, попробовал сказать что да, но не получилось. Поэтому просто кивнул головой, в которой тут же что-то взорвалось. Застонал и вновь в голове стрельнуло. «Да это на отходняк похоже», стали терзать смутные сомнения в неизбежной смерти: «и Маня язвит, если бы умирал — всяко милосердней отнеслась, любит ведь, по своему…»

Вернулась племяшка, со стаканом красного, восхитительно кисло-сладкого, а главное — мокрого морса. «Хватит, напился?» — Утвердительно спросила и не дожидаясь ответа — исчезла из палаты. Жизнь после морса заиграла новыми красками, дикий сушняк исчез, зато обострились доселе пребывавшие в спячке болевые ощущения. И левая рука, и брюхо, а уж голова радовала всеми спектрами и оттенками, словно вчера ей в футбол играли. В палату вновь пришла Маня, с полной миской чего-то, вызвавшего у Егора только запахом рвотные спазмы. Это ещё не видя содержимого.

— Жри давай! — Строго сказала племянница. — Ты вчера крови много потерял, с поллитра, а то и грамм шестьсот, так что лопай печень, гематогена нету!

— А опиум, Манечка?! Я не могу, болит всё, мне вчера опиум Толян обещал! — Взмолился Егор. — Мне разве можно есть вообще и пить, со сквозным ранением живота!? — Вдруг обеспокоился он, испугавшись, что Маня его сейчас попросту угробит, она же не настоящий врач.

— Анатолий Александрович сказал, что больше никаких рецептурных и сильнодействующих препаратов симулянту! — Отрезала племянница. — Они и так вчера на тебя с перепугу ценного наркоза для животных потратили, и совершенно зря! А твое сквозное ранение оказалось хоть и весьма обширным, но всё таки поверхностным порезом живота. Рукоятка твоего ножа да, пострадала, в неё свинорез угодил, полушубок еще смягчил. Ладно, — смилостивилась Маня. — Здорово тебе весь живот располосовало, до кишок местами. Только кишки то не так просто порезать, так что жить будешь, но пока со швами.

— А рука?! — Растерянно спросил Егор, рука до сих пор пульсировала от боли. — У меня там осколки! Как без рентгена то быть!?

— Нормально всё с рукой, — Успокоила его Маня. — УЗИ же есть, там даже перелома нет, трещина и ушиб сильный. А вот у Ксюши психоз и нервный срыв! К ней вчера ночью, как тебя привезли, заявился Федус с лопатой, про тебя такого наплел, что она раздетая сюда прибежала! И рыдала часа полтора, хорошо что разобрались и успокоили! А потом домой вернулась, а там весь вход в мастерскую перекопан! Федус ей золота кулек отдал и просил бутылку, тебя помянуть. Так она его лопатой со двора прогнала! Уехал утром разбираться, что хоть там у вас случилось и почему тела сюда не привезли!? И папка в Златоусте, Федус там разберется без него — чувствую…

Глава 25

Российская Империя, январь-февраль 1797 г.

Общественная жизнь в обеих столицах била ключом, тут тебе и реформа письменная по городам и весям покатилась, и различные вбросы, зачастую провокационные — через газеты и журналы. На фоне этой шумихи военные реформы Павла смотрелись блекло, хотя у непосредственно их затрагивающих — вызвали эффект пачки дрожжей в деревенском сортире жарким летом.

Срок службы рекрутов ограничивался в 15 лет, после истечении срочной рекрутам предлагалась либо дальнейшая карьера в армии или перевод в гражданские ведомства. Али вовсе уход в отставку с небольшим пенсионом (размер пенсиона предлагалось высчитывать исходя из заслуг и участия в боевых действиях), такой размер был признан целесообразным, чтоб стимулировать бывших военных продолжать служение отчизне — неважно на каком поприще. Телесные наказания отменялись повсеместно, рекрутов вменялось обучать грамоте нового образца.

Попаданцы в армии нового образца сразу бы распознали систему социальных лифтов и кузницу кадров, а современники были в недоумении. Особенно недовольными остались дворяне — записать отпрыска с рождения на службу, чтоб на шару капала выслуга лет и чины — сделалось невозможным. Более того, анонсировалось создание квалификационных комиссий для пересмотра компетентности офицерского состава. Заодно Павел, с полного одобрения Александра Васильевича — ввел военно полевой трибунал, причем не только для военного времени, обороняемых, освобожденных и оккупированных территорий. А на постоянной основе.

Первыми, куда ветер дует — почувствовали интенданты, массово начав просить отставки, в большинстве своем жалуясь на состояние здоровья. Таких сразу брали за жабры служивые из тайной экспедиции при сенате, штат Александра Семёновича Макарова изрядно пополнился, было кому блюсти государственные интересы. А учитывая то, что увеличение кадрового состава ведомства Макарова произошло за счет наиболее толковых старослужащих солдат кадровой армии, переведенных с перспективой дальнейшего карьерного роста согласно новой реформе — проворовавшимся не стоило завидовать.

Формировались новые подразделения: картографическое, инженерное и фельдъегерское. Заложены основы для создания военно-полевой хирургии, здесь Павел Петрович уповал на помощь потомков и пока только собирал основной костяк будущего преподавательского состава. Спешно и из молодых, которых планировал вскоре отправить на Урал — для стажировки и обучения. С Дона и с Малороссии прибыли вызванные по повелению императора казаки, коих незамедлительно стали обучать грамоте и готовить из них «цепных псов режима» в усиление к Гатчинским войскам и суворовцам.

— С Малороссией и окраиной надо сразу решать, Александр Васильевич! — Как-то объявил Суворову император, под впечатлением от прочитанного. — Чтоб никаких копателей Черного моря в будущем не появилось! Окатоличевание это туда же, вместе со шляхтой и магнатами! Осваивать отдаленные углы империи!

— Решим, Павел Петрович, обязательно решим! — Генералиссимус по вопросам внешней и внутренней политики, после откровений из будущего, был во всем солидарен с его величеством. — Без всякой жалости к будущим содомитам! По всем фронтам, от тайного до информационного! Ну и лицом к лицу, коли придется, скулы посворачиваем!

И совершенно незаметно не только для общественности, но и для большинства армейских чинов произошло учреждение нескольких новых спецслужб. Под впечатлением от информации от потомков, троица конфидентов в лице императора, Суворова и Макарова выработала стратегию и основные положения для этих подразделений. «Лешие» — для армейских диверсантов и разведчиков, «Домовые» — которых предполагалось готовить для внешней разведки и «Оборотни» — контрразведка и внутренняя безопасность.

Готовился проект создания нового управления, сокращенно — ДЧС, департамент чрезвычайных ситуаций. Тоже благодаря подсказкам из будущего, как параллельная армии структура. Которая в мирное время могла заниматься созидательным трудом на благо отчизны, а в годы войны — служить кадровым резервом. Комплектовать офицерский состав нового министерства решили из опытных солдат, коих после армейских реформ в избытке оказывалось свободных от службы. А рядовых — из тех же рекрутов, дублируя в ДЧС армейские порядки — пятнадцать лет службы, обязательное обучение грамоте и возможность карьерного роста невзирая на происхождение.

— У потомков в будущем без перемен в стране, — заметил во время обсуждения Павел Петрович, — как у нас, что ни ситуация, то или недород, или волнения. А то и всё вместе, так что без такого департамента никуда.

— Замок Михаловский, ваше величество, передумали строить? — Уточнил Макаров, которого финансовые вопросы в последнее время чересчур тяготили. А что поделать, его величество приказал, приходилось вникать. — Уволили бы вы меня, Павел Петрович, от финансов этих! Голова кругом идет, у меня в своем ведомстве работы непочатый край. Я единственное, что полезного у потомков вычитал, для поправки благополучия и оздоровления финансового состояния империи, так это массовые расстрелы и реквизиции…

— Нет! — Передернуло императора, и отнюдь не при упоминании о радикальных методах потомков в отдельные периоды истории, весьма действенных и своевременных, а история о бездарно профуканных миллионах из казны. Для постройки дворцового комплекса, в котором прожить довелось всего сорок дней. — Лучше в Гатчине жить будем, я и Зимний дворец подумываю передать, решить не могу кому, медикам или для научных нужд. Я тебя понял, Александр Семенович, от финансов ослобоним тебя со временем. Ума не приложу, кого привлечь можно, потерпи пока!

Макаровская тайная экспедиция вскоре отличилась — на страницах газет уже неделю велась полемика о женщинах. Тварь она бессловесная, обязанная во всем подчиняться мужу или право имеет? Вопрос оказался настолько животрепещущим, что общественность тут же же забыла про военные реформы и с упоением ввязалась в новые дебаты. А журналисты Новикова не забывали накидывать на вентилятор.

Сотрудники Александра Семёновича — работали, тщательно документируя донесения подсылов. Что болтал поместный люд и мелкие сошки — их не интересовало, целью были зажиточные землевладельцы, высказывания этих аккуратно подшивались в папочку. А Макаров в приватной беседе сетовал: «Хорошо потомкам, с энтими социальными сетями и прибором-шпионом, который они мало того, что добровольно с собой носят, так ещё наперегонки стремятся каждую новую модель купить. Хоть в кредит! А мы всё по старинному: ножками, ручками и ушками, да лепшие друзья — лучшие агентурные источники».

Император, который с наследием попаданцев ознакомился больше, советовал: «А надо общества создавать, различного толка: и тайные, и полу-тайные и открытого типа! Вон как масоны друг на друга кляузы строчат, стоит слегка за загривок прихватить!» И тут же, пока не выветрилось из памяти — делал пометку в блокнот зеленый, заведенный специально для вопросов к потомкам. В отличие от «черной книги», о которой среди царедворцев уже укрепилось поверье, что не дай бог император при беседе откроет черный фолиант — быть беде, не собеседнику, так тому, чье имя упомянуто.

Ещё свежа была в памяти история с опалой Семёна Романовича Воронцова, посла в Лондоне, коему было предписано сразу после воцарения на троне явиться на родину, для дальнейших указаний. Ещё тогда глазастые сановники приметили связь между черной книгой и последующей немилостью. Воронцов предписание поначалу игнорировал, потом последовали отписки о невозможности вот так, сразу — приехать. Кончилось всё конфискацией имущества Семёна в России и лишением его статуса посла.

Приехавшей хлопотать о милости к младшему брату директору Санкт-Петербургской императорской академии наук Дашковой — Павел Петрович высказал:

— Ты, Екатерина Романовна, над словарем Академии Российской работаешь? — Дождался утвердительного кивка ничего не понимающей княгини и продолжил. — Введите в словарь новое понятие, иноагент. Если полно, то иностранный агент, коим твой братец и является. Приказано было ему явиться ко двору, а в ответ никакой почтительности. Пусть теперь в Лондоне столуется или домой с повинной едет! Узнаю, что кто из родни подкармливает втихаря, тут же санкции последуют! Вернется, будет ему последний шанс…

Пришлось Дашковой возвращаться несолоно хлебавши, отписав брату повеление императора, присовокупив, чтоб не дурил и ехал на родину. Да и не до брата было толком Екатерине Романовне, её, как и большинство окружающих — поглотило обсуждение равноправия. Женщины, надо сказать — идею эту приняли настолько близко к сердцу, что многие ярые противники из мужчин после общения с женами с прискорбием констатировали, что да, вопрос острый и животрепещущий. Иных мужей и вовсе поколотили бабы альковно, отчего их аргументы в общественной дискуссии, с фингалом под глазом — встречались дружным смехом.

Его величество, самодержец всероссийский — пожаловал дворянство Губину Михаилу Павловичу, за вклад в деле развития мануфактур и заводов. В этом же указе даровал право именоваться купцом первой гильдии некой уральской мещанке, Антоновой Галие Миндибаевне — и тут общественность как прорвало. Пользуясь иллюзией свободы слова — всяк норовил высказать свое ценное мнение по этому поводу.

Высказывались все, а в Шлиссельбург свезли всего около двадцати человек, зато как на подбор — влиятельных и богатых людей империи, с обширными землями во владении и большим количеством крепостных. Следствие вменило этим не последним в Российской Империи людям не много, ни мало — а хулу на нескольких императриц сразу.

— Не может, значит, баба быть купцом первой гильдии, так вы изъяснялись в публичной беседе? — Вежливо допытывался дознаватель у истекающих потом подследственных, под аккомпанемент скрипа гусиного пера секретаря и истошные вопли армейских интендантов, с которыми в отличие от сановников не так церемонились. — Четыре российских императрицы смотрят на вас с того света как на говно, уважаемый! А если взять ещё иноземных правительниц, то светит вам совсем другая статья, помимо поклепа на царственных особ…

Не успела общественность возмутиться такому императорскому произволу, как столицу облетела новость о жестоком убийстве двух молодых польских дворян, братьев Адама и Константина Чарторыйских. Преступление было воистину зверским — поляки были донага раздеты и забиты насмерть кистенями до неузнаваемости на ночной улице Санкт-Петербурга. Император был в бешенстве и гнал всех просителей за заключенных в Шлиссельбурге в шею: «В столице порядка нет, тати бесчинствуют, а вы за смутьянов хлопочете?! Следствие разберётся, прочь!»

После этого трагического случая на улицах ввели усиленные патрули военных и полиции, изрядно прошерстив места дислокации уголовного элемента, а император заявил о намерение реорганизовать как полицейскую службу, так и ветвь исполнительной власти в целом. «Конституцию просите?! Будет вам конституция, с самоуправлением, разделением власти на законодательную, исполнительную и судебную, с всеобщим равенством перед законом!» — Мстительно накручивал себя Павел Петрович: «Потом не жалуйтесь, впрочем, письма из Сибири писать не запрещу…»

Губина, готовившего большой караван к отправке на Урал в конце февраля — инструктировал: «Две недели тебе на пребывание там, три если что непредвиденное! За это время пусть рассмотрят список вопросов, кои передам и отпишут. И без компьютера не возвращайся, с движителем для него! Почти все привезенное прочли, пусть шлют ещё и обязательно — привези одного-двух потомков. Хоть самых негодных пускай выделят. Ибо в некоторых вопросах, кои для них привычны и банальны — уразуметь суть не в силах. С тобой отправится Александр Васильевич, несколько тысяч отставных солдат и коим срок службы выходит — с ним едут, на поселение и освоение того края и в помощь. Так же крестьяне с вами отправляются. Добро на золотодобычу даю, и казне прибыль и потомкам вспомоществование в их задумках!»

— Ваше величество! — Пользуясь оказией попросил купец. — Пришла весточка от них, смогли наладить производство сахара, чертежи заводов подготовили для передачи. Пишут, что наиболее рентабельное производство и выращивание сей свеклы в южных областях нашей страны, там же и надлежит ставить заводы.

— Пай небось просят или деньги, за передачу семян и секреты изготовления? — Прищурился император. — Али ещё чего?

— Никак нет, ваше величество! То есть да! — Запутался сам и ввел в заблуждение Павла Петровича теперь уже дворянин Губин и стал разъяснять. — За секреты сахара и семена ничего не желают, просят соизволения поставить на реке Большая Сатка, что на равном удалении от Златоустовского и Троице-Саткинского завода, нового производства. Для выработки электричества и присадок, зело нужных для выплавки качественной стали! И просят прислать каменщиков годных, за свой кошт и оплату.

— Вот так вот, Михаил Павлович, за свой кошт каменщиков! И новое производство! — Назидательно сказал император. — А денег не просят?!

— Не просят, — смутился Губин, — хотя по всем подсчетам уже должны в бедственное положения войти. Может сахаром расторговались? Я уж без просьб приготовил им средства, повезу. — Тут Михаил Павлович оконфузился ещё больше и предположил. — Никак они сами на золотодобычу нацелились?! Просил же их погодить…

— Пусть добывают! — Энергично дал разрешение Павел Петрович. — Для того и людей к ним направляем, золото нам сейчас ой как пригодится…

Побывал император и в Шлиссельбурге, где провел короткую, но содержательную встречу с растерявшими былой лоск узниками совести.

— Рты закрыли! — Скомандовал Павел Петрович оживившимся и загомонившим заключенным. — Горько мне и стыдно на вас смотреть, такие люди и злобно оклеветали покойных императриц! Я уж подумываю о ужесточении наказаний за различные виды преступлений, вот ваш пример другим наукой станет, если не договоримся…

— Договоримся, ваше величество! Мы завсегда готовы! — Несмело зашумели воспрянувшие духом политзаключенные.

— Значит так, вы люди взрослые, жизнью битые, существующее положение в империи вас устраивает? — Павел вопросительно оглядел закрутивших головами в недоумении купцов, не понимающих, чего от них хочет батюшка император. Но на всякий случай согласные на многое. Павел Петрович пояснил. — Вот вы для своих крепостных в своих вотчинах царь и бог, хотите, продадите, хотите, живота лишите или с семьёй при продаже разлучите, так?!

— Так испокон веку так заведено было, — выступил вперёд самый смелый, — то же холопы, без хозяйской руки и пригляда в скотство впадут!

— Вы сейчас у меня тут под приглядом все в скотство впадете и не выпадете оттуда! Дармоеды и паразиты! — Несмотря на послезнание императору иной раз не удавалось совладать с неконтролируемыми вспышками гнева. — Для меня, как самодержца, разницы между вами и крестьянами нет никакой! А ну как я вас сейчас продам в туретчину, али живота лишу?! Что притихли, в своем праве буду!

— Так мы завсегда о благополучии холопов печемся, ваше величество! — Решил смягчить гнев Павла Петровича один из высокородных подследственных. — В том ведь и наша выгода прямая, коли мужик сыт и при работе, то и нам прибыль!

— А вот и проверим, — спокойно сказал остывший император. — для того вы под следствием, сейчас всё вызнают в ваших имениях и с той же мерой, коей мерили, вам навалят. Это помимо кары за хулу на матушку мою и других царственных особ…

Почувствовавшие, что дело пахнет жаренным — собранные лучшие люди империи повалились в ноги государю-императору прося милости, резвей даже, чем крестьяне перед барином и тучность многих не стала помехой.

— Хотите милости, будет! — Согласился император. — В ответ на проявленную вами. Посидите пока, вас будет навещать Александр Семёнович Макаров, обсудит с вами экономическую целесообразность труда рабского крепостных крестьян и работы вольных землепашцев. Как придете к соглашению, каким образом дадите вольную своим крепостным и стратегию дальнейшего сотрудничества на взаимовыгодной основе с крестьянами, так и решим вопрос с вызволением вас из под стражи и снятием обвинений. А пути у вас, господа, только два: добровольное сотрудничество на благо отчизны и народов, её населяющих, либо лишитесь земель и крепостных. Думаю и живота так же, мне с упертыми и затаившими планы мести ретроградами не по пути. Засим извольте откланяться, приятного и продуктивного вам времяпровождения. А я с Александром Васильевичем отправляюсь в вояж по Брянщине, там у графа Апраксина и княгини Голициной крестьяне соизволили взбунтоваться. Никак от чрезмерной заботы о их благополучии со стороны владельцев…

Глава 26

Деревня Попадалово февраль1797 г.

На утреннем обходе Толян одобрительно оглядел рубцующийся шов и обрадовал Егора: «Ну всё, чо тебе место занимать, ближе к обеду Мария Сергеевна тебе ещё раз жопку продырявит, антибиотик поставит и домой можешь собираться. Только без фанатизма там, чтоб швы не разошлись и с тебя бутылка! Две!» Егор не спорил: «Да хоть три, спасибо вам, врачи-убийцы в белых халатах!» Хирург в долгу не остался: «Поюмори ещё тут, клизму назначим и неделю постельного режима!»

После ухода врачей подтащил стул к окну, продышал в заиндевевшем стекле круглое оконце в большой мир и уронив голову на руки — наблюдал за площадью и стоящим напротив учебным центром. Вспомнил написанное в детстве четверостишие, в инфекционном отделении:

На подоконнике в больнице,

Уткнувшись взглядом в гладь стекла,

Он долго вглядывался в лица,

Толпы, что за окном текла…

Настроение было гаже чем тогда, когда остался без мамки впервые — хотелось надраться, врубить погромче что-нибудь тоскливо-депрессивное и подвывать в унисон. В меру возможностей, учитывая отсутствие голоса и слуха — желательно без свидетелей. Вспоминал разговор с приехавшим вчера братом и непроизвольно краснели уши и суицидальные мысли накатывали по новой…

— Здорова, герой хуев, — без всякого уважения к статусу пациента поздоровался Серёга, поудобней устраиваясь на нещадно заскрипевшем стуле, — мне вот только не надо сейчас затирать о своем беспримерном подвиге, как ты случайно заметил двух подозрительных типов, отирающихся у забора. Ночью он заметил, как же! Да ты в компьютер уткнешься, ни рассвета, ни заката не замечаешь, не говоря уж о том, чтоб рассмотреть что-то за оградой! Там и освещения нет, что ты там разглядывать мог?

— Вот ты как был ментом, Серёга, так им и остался, никакого доверия к людям! — Обиделся Егор. — А меня чуть не убили!

— Вот если бы убили, я пиздец как горевал, — утешил его брат, — а раз живой, давай колись. Мне картину преступления составить надо, с убиенными тобой все выяснили. Один из них сын бывшего старосты, которого нашими стараниями на каторгу отправили, второй его дружок собутыльник. Тут вопросов нет, картина логичная, мотивы и побуждения ясны, обычная месть. Мне вот непонятно, как ты за километр от Известкового оказался, здесь вот прямо все не сходиться, — участковый пытливо посмотрел на Егора. — мне только не ври, я ведь тебя как облупленного знаю. Вот если бы ты в соседнюю деревню ночью поперся мак с чужих огородов дергать, не усомнился ничуть. А следить за кем-то, да ещё километр за ними красться — пиздежом попахивает.

— Людям свойственно меняться! — Запальчиво возразил Егор и сам поморщился, так это фальшиво прозвучало. — Ну вот чо тебе надо, Серёга, всё же хорошо кончилось!

— Очень замечательно! — Не удержался брат. — Двоих на погост свезли, третий на больничном, чудом жив остался. А, я же вчера ещё третью привез, имя Ульяна тебе о чем-нибудь говорит? Моя интуиция в мегафон кричит. что без неё в этом деле не обошлось…

— Как привез, я же её не трогал даже… — Растерялся Егор. — Что с ней!?

— Да хорошо у неё всё, повесилась в сарае на вожжах, никаких проблем зато больше нет. Я сейчас заходил, узнавал у врачей, там пятый месяц беременности был.

— Это не я! — Стал отпираться Егор. — Это была минутная слабость и ничего у нас не было!

— Это понятно, — согласно кивнул брат, — когда бы ты успел, она с сыном старосты гуляла. Родственники обмывали, пузо обнаружили. Таких за церковной оградой хоронят, без отпевания, я и договорился, чтоб нам отдали. И врачи давно бабу для вскрытия просят, и хороним мы всех на одном кладбище, пообещал родным что пономарь наш проведет обряд погребения как полагается. Ну так что, дальше будешь дичь про свой проявленный героизм затирать?

Егор потрясенный внезапной и неожиданной смертью Ульки — рассказал всё не таясь. Серёга только хмыкал и уточнял детали. Под конец заключив: «Я так и предполагал, там хоть и затоптали все на месте, но понятно было, что тебя врасплох застали, как щенка. А ведь сколько раз говорил — не считайте предков глупее себя. Тебя ваще как пацана развели, на мордашке смазливой! Ты её и пощупать даже не успел, я так понимаю, раз про живот не в курсе? Ладно, для общественности пусть твоя версия останется, исключительно, чтоб вам с Ксюхой личную жизнь не портить. А ты в следующий раз головой думай, а не тем, что ниже, понял?!» Оконфузившийся Егор пробормотал, что давно всё понял и осознал и даже выводы сделал. На что брат риторически заметил, что свежо предание и неизвестно — исправляет ли таких могила…

— Ах да, — спохватился собравшийся было уходить участковый, — это что за самодеятельность такая с неоязычеством, вы там чо с Федусом, по целой курите?

— Это спонтанно как-то получилось! — Заворочался на кровати Егор, не зная куда деваться. — А чо он, в натуре!?

— Отец Гнидослав же не сукой оказался, молчать не стал! — Обрадовал Егора Серёга. — На второй день всё Пантелею выложил! Сейчас мало того, что пост не соблюдает, так меня одолел, когда у нас по расписанию обряды! Особенно свальный грех его интересует, до чего ушлый поп!

Егор вскипел от негодования, на кого, интересно — нацелился батюшка: «Надо было валить сластолюбца этого! Картечи ему в брюхо, а не оргию!»

— Завалить всегда успеем, — притушил праведный гнев брата участковый, — ладно, тут хоть ты опять накосячил, но нет худа без добра. Пантелей, оказывается, сам каким-то боком к старой вере неровно дышит, так что жди в гости его. А с ним пару десятков верных людей, которым это православие тоже не в жилу. Считай, у нас костяк тайной организации складывается и лично преданных нам людей, чисто спецназ. Там такие орлы, что придавить кого или вырезать, как высморкаться. А ты давай завязывай со своей спонтанностью и закидонами, а то непонятно, кто у вас в семье беременный, ты или Ксюша! — Подколол на прощание Серёга. — Давай выздоравливай, герой!

Сейчас вот, вспоминая вчерашний пережитый позор — Егор с грустью смотрел в окно. Дети выбегали на переменах, загрузившиеся в овощехранилище грузчики заехали перед отъездом и сейчас перешучивались с вышедшим покурить дежурным казаком. О чем шутили — было не слышно, но судя по оживленной мимике — о вечном и актуальном от каменного до двадцать первого века. «Камеди клаб гребаный!» — С досадой выругался на чужое веселье Егор и придерживая на всякий случай повязку на животе — вернулся на кровать. Там отвернулся к побеленной стене и негромко запел:

Наш детский хор ввели во двор.

Лязгнул ружейный затвор!

Командой «Пли» как вы могли

Наш прекратить разговор?

Жизнь растянулась, как сопля.

Из потолка растёт петля.

Проклятая инфля, у-у!

Душу выпьет конопля,

Тело приберёт земля.

Вчера у нас вдруг свет погас,

Люди все кинулись в пляс.

Плясал дурдом, а под столом

Кто-то выдавливал глаз.

Жизнь растянулась, как сопля.

Из потолка растёт петля.

Проклятая инфля, у-у!

Душу выпьет конопля,

Тело приберёт земля.

Бригадный Подряд.

Приступ самобичевания и самоуничижения купировала пришедшая перед обедом племянница, позвякивая биксой с многоразовым шприцем, Егор заранее поежился и напрягся.

— Чо воешь то, дядька? Такой большой, а уколов боишься? — Участливо поинтересовалась Маня. — У нас сейчас трупы восстанут в прозекторской от твоих заклинаний.

При упоминаниях о прозекторской Егор затравленно посмотрел на Маню. Та, что-то почувствовав — поставила на тумбочку поднос с приготовленными для инъекции причиндалами и присела на кровать, приложив ладонь ко лбу дядьки:

— Ну что тут у тебя случилось, температуры нет вроде, ты чего такой весь не в себе?

— Эх, Маня, ничего то ты ещё не понимаешь в жизни, — Егор обнял любимую племяшку, — а это такая штука сложная и безжалостная…

Маня, вопреки утверждению дядьки — в жизни уже кое чего понимала, поэтому подластилась к дядьке и вызвала его на откровенность. Размякший от участия Егор выложил ей, от чего это у него депрессия такая.

— Мда, Егор, — вынесла вердикт Маня, позабыв про воспитание, — мудак ты редкостный конечно. Надеюсь, у тебя ума хватит перед Ксюшей не каяться? Она то простит, но осадочек останется! Давай, снимай штаны!

— Вот никакого у тебя сочувствия, Маня! — Страдальчески закряхтел Егор, перевернувшись на живот и оголив ягодицы. — А я испереживался весь!

— Я тебя выслушала и совет дала, — Маня отработанным движением засадила шприц и надавила на поршень. — Считай, сеанс психоанализа с тобой провела, должен будешь! Чего переживаешь то? Ты живой, заживает как на собаке. Ксюша тебя, козлину, любит. Выводы делай и давай, собирайся отсюда. Нечего больницу объедать, дома поешь! Там тебя твоя ненаглядная в смотровой дожидается, шмотки принесла, твои уж извини — на тряпки только…

Егор, подтягивая сползающие пижамные штаны левой рукой с наложенными шинами, обмотанными бинтами (по этому поводу врачи сказали: «изыскивай гипс»), второй придерживая ватку — побрел встречать жену. Ксюха налетела на него ураганом, словно и не навещала вчера в обед — расцеловала, общупала, удостоверилась что вот он, во плоти стоит, живой и практически здоровый. Шепнула: «Дети сегодня на несколько дней домой уезжают, к родителям, тебе в баню то можно?» Егор, пряча взгляд, ответил: «Можно, только не париться и шов не мочить».

Ксения Борисовна отстранилась и громко, специально для скучающей за столом Светы сказала строго:

— Иди домой тогда, еда в холодильнике в сенках. — Заметив недоуменный взгляд мужа, объяснила. — А чо холодильнику пропадать, так еду не оставишь, наши охломоны погрызут, а тут и в недосягаемости, и привычно, пока зима, нормально. Да, поторопись, у нас там вольер с утра сколачивают, Анисим прислал помощника, Рустик ему помогает. Для Трезора, наверное уже закончили. А то его кошачье племя гнобит, хоть и вымахал, а Гугла с Масей побаивается. Пока играют, всё нормально. А как кормится, так они его в конец очереди определяют. Скулит и ждет, пока они не поедят, к миске своей не подходит.

— Блин, Рустик! — Озаботился Егор. — Мне его обязательно надо перед отъездом увидеть, побежал тогда!

Успел, во дворе красовался пристроенный к мастерской вольер пахнувший свежим деревом, внутри обнюхивал свое новое жилище Трезор. При виде Егора запрыгал и радостно облаял. «Не узнал хозяина что-ли?» — Укорил его Егор. Тот смутился и заскулил: «Узнал! Но сам понимаешь, порядок прежде всего!» Рустик, собиравший оставшиеся после строительства обрезки брусков и досок — выронил собранную охапку и подбежал: «Егор! А расскажи как ты диверсантов выследил!» Присланный ветеринаром специалист, собравшийся перекурить после выполненной работы — присоединился к просьбе пацана. Пришлось Егору сжато и скупо изложить версию для публики, свои «подвиги» не выпячивая и в конце присовокупив: «На моем месте так поступил бы каждый!»

— Да не скажи! — Возразил ему исполняющий обязанности плотника. — Я бы вот ни в жись не поперся за мутными личностями через лес в другую деревню, так что не скромничай!

А Рустик с таким восхищением смотрел на Егора, что было понятно — этот в ближайшее время будет увязываться за всеми вызывающими подозрение кадрами, или за теми, которых такими посчитает. Тут Егор вспомнил благодаря чему остался жив, вытащил ножик и продемонстрировал глубокий порез, уродующий рукоятку и добавил леденящих кровь подробностей. Не забыв поблагодарить Рустика. Пацан от похвал зарделся: «Давай переделаю, Егор!» Вежливо отказался: «Не, спасибо, пусть так останется. Как напоминание обо всем, и в первую очередь — что твой подарок мне жизнь спас!» Проводив работников, украдкой от мальца передал мужику бутылку из запасов — вольер сколотили знатный, на вырост.

Котаны встретили его с таким энтузиазмом, что чуть скупая мужская слеза не оросила щеку. Наглаживая Гугла и скромную Масю, льнущих к нему — умилялся: «Всё таки животные честней людей. Ничего им от тебя не надо, кроме любви и ласки…» Словно услышав его мысли, Гугл перестал мурлыкать и требовательно замяргал, Мася примкнула к нему — жалостливо мяукая. «Жрать хотят!» — Догадался, сходил и отрезал любимым питомцам рыбы. Пока два куска размораживались — попрошайничество мохнатых манипуляторов выбесило до крайности: «Да подождите, пусть оттает хоть! Чо вы ничо не понимаете!?» Наглое басистое «мяу» кота ещё можно было как-то игнорировать, а вот полное безысходной тоски «миу» Маси — ножом резало по сердцу. «Как младенец прямо плачет!» — Не выдержал Егор и бросил им в латки только начавшую подтаивать рыбу: «Ешьте, проглоты!» С интересом обнюхав предложенное — пушистики начали орать по новой: «А чо холодное!?»

Потом наскоро перекусил сам и в голову пришла гениальная мысль: «Надо к деду сходить! Давно со старым коммунистом не спорили, соскучился даже! А то припрется ещё кто-нибудь, посочувствовать да подробности вызнать. Ну его — славу эту сомнительную. А так со временем пыль уляжется и все забудут через месяц».

Ветеринар встретил Егора приветливо и с ревнивым интересом начал с порога выспрашивать подробности героической схватки, еле отбоярился. Чем вызвал у Анисима подозрение: «Чой-то темнишь ты, Егорка! Тебе бы ходить, грудь колесом, да бахвалиться, а ты скромничаешь, будто тебя там ссильничали втихомолку, нечисто тут что-то!» Егор стал рвать здоровой рукой куртку на груди, доказывая, что ничего не было. А дед, довольный, что уязвил «героя» — кивал и ехидно посмеивался. «Завидует!» — Догадался наконец то: «Двух лбов в неравной схватке одолеть — это тебе не душегуба в сарае вдвоем удавить по тихой и сказать что сам!»

— А ты чо раньше времени приперся? — Поняв, что его хитрость раскусили, напустился на Егора дед. — Ещё два часа до сходки, некогда мне тут тебя развлекать! Чай будешь?

— А чо за сходка? — Егор, ни о чем не предупрежденный, был в замешательстве. — Чай буду, только давай нормальный, а не этот свой, в который ты блошнику со зверобоем без меры сыпешь. Тебе всё равно, а я неделю жену не видел, не хватало ещё опозориться после твоего взвара.

— Тебя не долечили что-ли? Письмо утром привезли от Губина, общий сбор у меня. Я думал, ты за этим и приперся и в толк не возьму, чо так рано. Никак соскучился и поспорить хочешь? — Хитро посмотрел Анисим. — Давно я тебя не к стенке фактами не припирал! Газеты то читал, видал, что в столице творится?! Экую кашу с нашей подачи Павел Петрович заварил! Как считаешь, его тут раньше времени не забьют табакеркой, больно резво он начал, тут и департамент чрезвычайных ситуаций и реформы, и бабам равноправие. Газеты зря писать не будут!

— Да вы утомили с этими газетами! — Устало откликнулся Егор. — Конечно читал, их уже вся деревня читала. Меня больше поражает, как все из военных экспертов по хохлам вдруг дипломированными историками стали. А чо там с письмом, прессу свежую не привезли заодно? А по поводу императора не злорадствуй, у нас сейчас всё на него завязано. Дай бог, ничего твоим жидам-коммунистам не обломится, если Павел Петрович себе шею не свернет…

Так, в давно принятом между ними ритуале, споря и переругиваясь — пролетело несколько часов. Обсудили и текущую политику, вспомнили былое, сошлись во мнении, что эпоху ковида можно было считать золотым веком, не ценили! В пять часов над деревней привычно прогудел гудок и в течении получаса подтянулись остальные. Захар осмотрел собравшихся:

— Будем считать, что все собрались, кого нет, до них потом доведем. Короче, товарищи, у меня для вас даже не знаю как сказать, приятнейшее или пренеприятнейшее известие, с какого ракурса смотреть…

— К нам едет ревизор?! — Схохмил Борис.

— Ты мне тут ещё не родившегося классика не передразнивай! — Не принял шутку Председатель. — В конце февраля, в начале марта отправляется к нам обоз, чтоб по снегу, значится, успел доехать. Губин и главным над всеми некий пенсионер Александр Васильевич, под командованием которого несколько тысяч солдат к нам пришагают. Ну и так, по мелочи. Михаил Павлович удивлялся конечно, зачем нам молодой подполковник Ермолов понадобился. Но пишет, что отозван тот из Персии и аккурат к отправке обоза к нам поспеет.

— Это я настоял! — Агрессивно высказался Серёга. — Таких людей ценить надо!

Егор одобрительно поднял руки и (осторожно, оберегая левую с трещиной) пожал их над головой, потом, в порыве чувств — правой от сердца к солнцу: «Слава Яриле!» Захар, их радости не разделивший — с раздражением продолжил:

— Несколько тысяч человек! А сколько точно — пока непонятно, ближе к отъезду известит подробней. У них там как у нас бардак, по ходу. Солдаты, молодые и не очень специалисты, каменщики для плотины на Сатке. Где мы их всех разместим?!

— А зачем их к нам тащить? — Не понял тревоги Захара Борис. — По заводам их пока и разместим, это какое подспорье нам! Считай, ГЭС в этом году начнем строить, плотину такой прорвой народа осенью поставим, останется только на следующий год турбины сделать и воткнуть!

— Ладно, — не стад спорить председатель, — вот тогда с завтрашнего дня руки в ноги и обустраивать езжайте всё для приема поселенцев. Суворов то, Александр Васильевич, если опозоримся и не подготовимся для достойного размещения прибывших — и осерчать может. И ты, покалеченный — трещина в руке и царапина на пузе ещё не повод отлынивать от работы! У тебя и пилорама есть, и народ ты просил, всё как по заказу! Химпром — мечты сбываются! Тоже едешь и придаешь ускорение всем работам, особенно возведению казарм и бараков!

— Так это под Александра Васильевича у нас такая спешка с нарезным оружием? — Догадался Борис.

— Нет, это было запланировано в рабочем порядке. Суворов к нам как снег на голову, одно слово — гений военной мысли! — Захар поднял палец вверх. — И повторяю, это не безобидный пенсионер, аккуратней с выражениями восторга при встрече с великим полководцем, не вздумайте автографы просить или, упаси боже — селфи делать!

Примечания

1

Курья — Старица, глубокая яма.

2

ГЭС Пороги — Поселок Пороги и Порожская ГЭС расположены в Саткинском районе Челябинской области. Самая старейшая гидростанция в России. Запущенна в 1910 г., непрерывно работала до 2017 г. Мощность 1,36 МВт.

Content

Alchy
ОПГ «Деревня» 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания