Юлия Лавряшина

Мрачная фуга

© Лавряшина Ю., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Во внутреннем оформлении использована фотография: © WildlifeWorld / Shutterstock.com

* * *

* * *

Когда зарываешь в землю труп, стоит время от времени наведываться на место захоронения и следить, чтобы растения, питающиеся продуктами разложения, не слишком отличались от своих собратьев и не кустились пышным цветом. Привлекут внимание… Придется из года в год заниматься прополкой, если хочешь сохранить жутковатую тайну.

– А ты хочешь? – спрашивал себя тот, кто утрамбовал мертвое тело в небольшую яму, мало напоминающую могилу. – Или плевать? Пусть уже найдут этого гаденыша и закончится история! Затянулась…

И все же продолжал каждое лето пропалывать траву, которая в том самом месте казалась более сочной и густой. Хотя его действительно почти не пугала угроза разоблачения… Мысли об аресте он не допускал – успеет ускользнуть из этого осточертевшего мира, прежде чем на его запястьях защелкнут наручники. На этот случай у него в кармане приготовлен складной нож, которым ничего не стоит полоснуть по сонной артерии, давно прочитал, как это делается. Так что тюрьмы бояться не стоит…

Какой же смысл тогда прятать мертвое тело? Не пора ли похоронить его по-человечески?

И тут он опять начинал спорить с собой:

– Да не стоит он того! Гнилым он был, вот пусть и гниет в яме, как склизкий мусор. Под осиной, как Иуда… Никто по нему не заплачет.

Хотя в последнем уверенности не было. Не хотелось, чтобы кто-то горевал по этому мерзавцу, но ведь у него, по крайней мере, были родители… И как вообще вспоминали убитого вдали от этой потайной ямы, зараставшей с таким энтузиазмом, точно в ней теплилась жизнь?

Каждый из нас в глубине души надеется, что хотя бы один человек будет оплакивать нашу смерть, ощущая холодную пустоту, образовавшуюся в мире, где живут миллиарды других… Но разве они заменят одного-единственного человека, с которым вы по утрам пили кофе, играли в «дурака», выходили на крыльцо послушать пение цикад, обещающих бесконечное лето?

Все обманчиво. Вот и скрытые в зарослях певцы обманули – лето закончилось. Лето жизни… Трава стала блеклой, уже на корню похожей на сено, которое некому собирать, ведь никто уже не держит ни коров, ни лошадей. Они исчезают с лица земли. И мы с тобой однажды исчезнем… Кто нас будет оплакивать?

* * *

«…В ходе осмотра места происшествия, проведенного 21 сентября 2020 года, в рояле, находящемся в концертном зале Детской школы искусств, обнаружен труп собаки. Кобель. В холке 60 см. Окрас: черный. Беспородный. Возбуждено дело по статье 245 УК РФ «Жестокое обращение с животными».

* * *

– Слушай, это же какой-то, блин, дом хоббита! Еще в таком заросшем саду прячется… Так и мерещатся закопанные трупы невинно убиенных… Ты реально собираешься тут жить?

– Перестань, прошу тебя, не нагнетай. Очень милый домик. Даже поэтичный! Такая высокая замшелая крыша с трубой…

– Помяни мое слово, вот под эту крышу хозяин нас и засунет. Внизу-то он сам живет. И будем куковать из окошка.

Поймав пальцами рукав черной куртки, Лиза настойчиво придержала его. Вуди всегда ходил вроде вразвалку, как старый моряк, но быстро, точно его влекла вперед какая-то неудержимая сила, влияния которой Лиза не чувствовала и потому уставала идти рядом с ним. Порой даже казалось: вообще уставала от него… Но всякий раз сама пугалась этой мысли. Что за жизнь без Вуди?!

Находясь в покое, он был расслаблен и даже чуточку вальяжен, хотя в нем не было и следа барства, которое сразу оттолкнуло бы Лизу. Ей нравилось все простое: маленькие городки, заросшие парки, просторная одежда, гречневая каша… И Вуди тоже скорее смахивал на простолюдина, чего, кстати, он ничуть не стеснялся. А Лизе было легче с ним таким, ведь она и сама была из обычной семьи, каких миллионы. Ее родители не были интеллигентами – ни по профессии, ни по душевному складу. Отец работал слесарем на заводе, а отдыхал с бутылкой пива перед телевизором, мама была кладовщицей, которая не прочла ни одной книги, после того как Лиза научилась складывать буквы.

Родители не ожидали, что это занятие так захватит девочку… Все школьные годы она засыпала с книгой в обнимку и, просыпаясь, сразу ныряла в воображаемый мир. Постепенно Лиза начала зарисовывать то, что видела, читая, и это увлекло ее не меньше. Из дома она не выходила без блокнота и карандаша, чтобы делать эскизы, правда, зарисовок с натуры у нее было немного, ей ближе были персонажи, рожденные собственной фантазией.

И ни разу у нее не получился портрет Вуди… Лиза пыталась, но его неправильное и, в общем-то, некрасивое лицо не давалось ей. Выходило что-то похожее, но это был не Вуди.

– Слушай, я уже выяснила: мы сможем пользоваться на первом этаже кухней, душевой и туалетом.

– Ура-ура, победа! – протянул он писклявым голоском. – Хоть ссать из окна не придется!

– Фу! Не люблю, когда ты так говоришь… Считай меня ханжой, но это звучит противно.

– Для художницы ты действительно ханжа.

– А ты циник, как все врачи.

– Я не врач, а фармацевт. Почти. Есть разница. Микстурки не желаете? Есть отличные клизмочки! Цвет выберете сами…

– Да ну тебя! А ставенки ты заметил? Это единственный дом в округе, у которого есть ставни. Такие причудливые… Я его нарисую.

– Ну, ты хоть нашла, чем заняться, а у меня дорога до уника будет все время сжирать. Это же Королёв, блин! Даже не окраина Москвы.

– Сам говорил, что Ваня аж из Подольска ездит в мед… А отсюда до МЦК полчаса на электричке.

– На кой черт мне МЦК? О, кстати! А может, соблазнить Ваньку тоже снять кусок этой мансарды? Там же места до хренища! Человек десять без проблем уместится. Поставим ширмы или какие-нибудь перегородки сварганим. Чего ему мотаться черт знает откуда?

– Ваню? Я думала, мы…

– Что?

Проглотила разочарование: «Ну конечно… Ему и в голову не пришло». Заставила себя улыбнуться:

– Конечно, позови Ваню. Он-то ведь будущий врач? Хозяин уже старенький, всегда может понадобиться помощь медика.

– Какой старенький?! Чуваку еще семидесяти нет, три секунды, как на пенсию вышел.

– Ну. Это, по-твоему, не старенький?

– Ох, черт… Я забываю, что тебе всего восемнадцать. С высоты моих двадцати трех этот дед еще вполне. Стой, что это у тебя? – Он провел твердым пальцем возле уголка ее рта.

Лиза уже вытаскивала телефон, чтобы взглянуть на себя:

– Что там? Испачкалась?

– Да у тебя молоко на губах не обсохло!

– Ах ты гад! – Старый телефон скользнул обратно в холщовую сумку, набитую новыми красками и кистями. – Ну что ты ржешь?! По-твоему, это смешно?

– Ты смешная! Шейка тоненькая, а лицо круглое. Как леденец на палочке. Так и хочется облизать… Поэтому тебя зовут Лизой?

– Вуди, фу!

– Да что ж ты со мной вечно как с псиной безродной?!

Неуверенно рассмеявшись – вдруг и вправду обидела? – Лиза перекинула сумку на другое плечо. Скользнула взглядом по акварельному пейзажу: едва начавшая желтеть редкая березовая крона, на ее прозрачном фоне отдельные красноватые ладошки осины, темные кавычки зацепившихся за ветки ссохшихся дубовых листьев. «Нежнятина!» – фыркнул бы Вуди. Потому она и не обратила его внимание на почти невесомую красоту, окружавшую тропинку к станции. Едва уловимо пахло прелой листвой – грустный аромат прощания… Редкие пни превратились в накрытые кленовым угощеньем столики, а маленькие елочки, к хвоинкам которых прицепились разноцветные украшения, уже выглядели новогодними.

Но Вуди этого не разглядит, не оценит. Только язвительно высмеет ее стремление искать красоту во всем, даже в умирании природы.

«Что ж я так вцепилась в него? – думала Лиза с отчаянием, которое не могла побороть. – Мы совершенно разные… А я готова убить за него!»

* * *

В этом домике, который они только что осмотрели, Лизе мерещилась совершенно другая жизнь, которая, возможно, станет для них началом общей, долгой и счастливой. Хотя она догадывалась, что Вуди и мысли такой не допускает… С момента их знакомства в поезде дальнего следования, где они оказались напротив на верхних полках и вынуждены были лежа общаться двое с половиной суток, Вуди разговаривал с ней с ласковой насмешливостью, точно она была его младшей сестрой.

А Лиза влюбилась в него уже через пять минут, а то и раньше… Хотя физиономия у него была некрасивая и нахальная, как у Вуди Харрельсона. Потому она и дала Юрию такое прозвище: его настоящее славное имя казалось слишком величественным для такого прохиндея с вечной глумливой усмешкой на губах. Гагарин, Долгорукий, Григорович, Любимов, Трифонов… Этот ряд можно было продолжить, но ее новый друг в него никак не вписывался.

Как и знаменитый актер, ее Вуди был некрасив и обворожителен, и это сочетание сбивало Лизу с толку, ведь художественный вкус, который она сама считала отменным, искал красоты, готовой отразиться на бумаге или холсте. Ее устремления были амбициозны, и Лиза сама сознавала это, потому и не делилась ни с кем мечтами не просто украсить мир, подчас пугающий уродством, но и людей вынудить измениться под воздействием красоты, которую ей непременно удастся создать. Не мог же Достоевский ошибаться? Он ведь классик…

Подошла электричка, они с Вуди заскочили в вагон, но сесть не удалось, хотя днем народу наверняка было меньше, чем по утрам. Не так уж весело им будет таскаться на лекции из Королёва… Зато какой домик! Она напомнила себе об этом, чтобы не скиснуть. Точно ожившая сказка. Как же чудесно будет встретить там Новый год! Даже ель растет справа от крыльца, ее можно нарядить в декабре, хотя бы повесить гирлянду, и крошечные огоньки весело замигают, приманивая удачу и счастье. Ей уже виделось, как они с Вуди опутывают колючие ветки, стряхивая легкий снег, и напевают на два голоса: «В лесу родилась елочка…»

Они остались в тамбуре, Лиза прижалась спиной к подрагивающей пластиковой стенке, а Вуди рядом привалился плечом. Когда они стояли так близко, невозможно было не заметить, что Лиза чуть выше его, и это огорчало ее дисгармоничностью. Ладно еще Пушкин с Натали перед зеркалом в Аничковом дворце на портрете кисти Николая Ульянова, восхитительная красота этой женщины искупала все… Но Лиза красавицей не была и сознавала это.

Тот же Пушкин написал будто о ней:

…Кругла, красна лицом она,

Как эта глупая луна

На этом глупом небосклоне…

Нет, кожа у Лизы была вовсе не красной, а очень даже чистой и светлой, а вот все остальное сходилось – плоское лицо, просто блин, а не лицо… И глаза такие же круглые, до того светлые, что издали глазницы кажутся пустыми. Это ей, конечно же, Вуди сказал… Ему даже в голову не пришло, как он ее ранит.

Даже ее глупость, и ту Пушкин угадал сквозь века. Совершенный идиотизм! А как иначе назвать нелепую надежду на то, что «домик хоббита» станет для них с Вуди тем шалашом, в котором воцарится рай? Он уже собрался притащить туда своего друга, какого-то Ваню. Только представил, видно, как тоскливо будет жить с ней под одной крышей…

Лизе с трудом удалось подавить вздох – почувствует ведь, их лица почти соприкасаются. Он хоть замечает это?! Зачем вообще поддерживает общение с ней, если не видит никакого – даже весьма отдаленного – будущего? Мог бы выйти из того поезда, что свел их в одном отсеке плацкартного вагона, и затеряться в толпе у Ярославского вокзала. И Лиза не нашла бы его никогда… Да и каким образом стала бы искать? В тот день ей были известны только его имя и новое прозвище, придуманное ею, ни фамилии, ни номера телефона.

Но Вуди сам поймал ее руку и затащил в кофейню:

– Хоть нормального пойла хлебнем…

Лиза встрепенулась – он не сказал: напоследок! Это что-то значит? Это что-то значит!

Продолжая болтать так же оживленно, как в поезде, они выпили кофе, обменялись номерами телефонов, и Лиза сразу нашла его в «телеге», чтобы уж точно не потерялся. Отправила селфи, которое сделала наспех, потом жалела о том, что поторопилась, надо было хоть причесаться… Но побоялась, что Вуди сорвется с места, нырнет в пучину Москвы, и столица поглотит его целиком. Навсегда.

В метро их сразу оттеснили друг от друга, но Лиза не запаниковала – они уже не потеряются. Издали поглядывала на его редеющую макушку, едва торчащую из-за плеча спортивного парня, и думала с нежным удивлением: «Некрасивый… Чем он меня зацепил?»

И до сих пор не понимала этого: само существование Вуди противоречило всему, что было созвучно ее душе, ее природе. Нелепым взъерошенным галчонком, который немелодично выкрикивает грубости и готов продолбить ей темя крепким клювом, он ворвался в ее мир, где Лиза разводила райских птиц, плодя их своей кистью с завидным упорством.

– Краси-ивое, – тянул Вуди, взглянув на ее очередную работу, и ухмылялся, не оставляя сомнений в том, как примитивно все, что она пытается сделать.

В такую минуту Лизе хотелось стукнуть его по лбу чем-нибудь гораздо тяжелее кисти… Но уже в следующую он так трогательно строил голубые глаза, что ее рука тянулась погладить лысеющую голову. Что у него с волосами? Кто теряет их так рано? Не в Чернобыле же родился, в Сибири…

Не хотелось думать, будто Вуди так держится за нее лишь потому, что они – земляки и только друг с другом могут вспомнить детство в родном Челябинске, перебрать названия улиц, за которыми мгновенно вырастают дома, расстилаются клумбы, распахиваются двери кафешек, доносятся обрывки фраз и смеха, возникают причудливые уличные скульптуры. Остальных знакомых невозможно было увлечь в путешествие по чужому для них городу… Лизе тоже в радость стали такие мысленные прогулки, но она надеялась, что не только этим интересна лучшему другу.

На этот раз она не позволила толпе разделить их в метро, ухватилась за крепкий локоть, и их внесли в вагон вместе. У Вуди поехал вверх левый уголок рта, что Лиза замечала каждый раз, когда оказывалась так близко от него. Он защищался насмешкой от возможного волнения, которое стремился не выдавать, или его и впрямь забавляла ее близость? И только…

– Самое приятное, что Прохор Михайлович…

– Это кто еще?

– Вуди, ну ты что?! Это же хозяин дома.

– Точно-точно. Имена вылетают у меня из головы. И что он?

– Он сказал, что пустит к себе в дом только интеллигентных ребят.

– Ну вот все и решилось! Мне там нет места.

– Глупости. Ты же отличник! И можешь вести себя вполне прилично. Если захочешь… Уж постарайся!

Его насмешливая физиономия исказилась кислой гримасой:

– Думаешь, оно того стоит?

Вздохнув, Лиза выбросила последний козырь:

– А знаешь, кем раньше был Прохор Михайлович? Работал в архиве Следственного комитета. У него наверняка в памяти уйма невероятных историй!

– Уйма, – причмокнул Вуди с удовольствием. – Только ты способна так сказать…

– А как бы ты выразился?

– До хрена! И не смей говорить фу…

– Фу!

У него заблестели глаза:

– Стой, а ты не врешь? Чувак и правда работал в СК?

– В архиве.

– Охренеть! Что ж ты сразу не сказала? Я хоть присмотрелся бы.

– Надеялась, что дом понравится тебе сам по себе…

– Вот теперь он мне уже нравится! Прям все больше и больше!

И Вуди задышал так часто, словно пустился в погоню, отчего Лизе захотелось зажмуриться от счастья: «Попался!» А он уже горячо шептал ей на ухо, чтобы не втягивать в разговор весь вагон:

– Это не домик хоббита, это логово сыщиков! Там же все пропитано криминальными тайнами… Как я сразу не почуял? Обалдеть можно! Позвони ему, как только выйдем, я готов сегодня же перетащить вещи.

– А Ваня? – напомнила она с надеждой.

Но ответ разочаровал ее и опечалил:

– Ну, само собой! Как же без Ваньки? Он обожает детективы!

* * *

Кто-то за ней следит…

Она поняла это, когда, оглянувшись в проулке, услышала, как внезапно затихли чужие шаги. А ведь обернулась машинально, еще ничего не подозревая, – инстинктивное движение… Удивление (страх в тот момент еще не родился) возникло, когда Полина никого не увидела позади, словно человек, идущий следом, накинул непроницаемую завесу. А невесомым не стал, и она слышала его движения, которые вечерняя тишина усиливала в несколько раз.

«Почему здесь так тихо?!» – у нее вдруг заложило уши, словно отсутствие звуков просочилось внутрь и закупорило слуховые проходы.

Лет в десять Полине вымывали серные пробки, мешавшие воспринимать звуки. Пробившись, они нахлынули живым потоком, вернув привычный мир… До сих пор помнилось, как радость, заставив ее подскочить на стуле, вырвалась громким смехом, не совсем уместным в кабинете врача. Мама сделала страшные глаза, ей такое поведение всегда казалось недопустимым. И Полина обычно помнила об этом, но в тот момент не удержалась, ведь уже вообразила, будто начала глохнуть, и это необратимо. Было страшно до того, что девочка тайком царапала ноготками стену в своей спальне. Почему сразу не пожаловалась маме?

Нет, она точно знала почему…

Мгновенье постояв в замешательстве, Полина не спеша пошла вперед: «Не бежать, только не бежать…» А под коленями подрагивало трусливое: «Скорей! Спасайся!» Так и хотелось свести лопатки, усеянные колкими мурашками, точно за ней следовал измученный жизнью крупный пес, готовый порвать в клочки без особой надобности, просто чтобы выместить накопившуюся злобу.

Ее мучительно тянуло повернуться… До того, что шея заныла, хоть рукой держи голову! И это самой казалось совершенно нелепым, даже подумалось: «Может, никого и нет позади? А звук чужих шагов был эхом моих собственных?»

Только они слышались и сейчас: осторожные, почти скользящие, не шаги, а шепот… Кто-то явно шел за ней. Следил.

«А говорила мама: носи с собой баллончик! – пронеслось в мыслях со злорадным отчаянием. От себя добавила: – Еще лучше – кирпич…»

Ее взгляд заметался вдоль стен старых двухэтажных домов, может, какой вывалился? Очень выручил бы… Воображение тут же развернуло перед ней несуществующий холст: она с кирпичом во вспотевшей от страха руке, с горящим взглядом и подогнувшимися коленями. О нет… Разве она может позволить себе предстать такой перед кем-то другим? Мама так хлестнула бы за такое – ремешком сумки, шарфом, что под руку попадется…

Повернувшись на ходу, Полина требовательно выкрикнула:

– Кто здесь?

Могло последовать что угодно… Тот, кто шел за ней по пятам, бросился бы наутек, слился с тьмой навечно или… до следующего вечера, что куда хуже. Или, напротив, рванулся бы к ней, если б его подстегнул риск быть пойманным. Схватил бы за горло, чтобы придушить крик, заставить замолчать, может, даже навсегда…

Кулаки уже сжались, хотя разве ей справиться с маньяком (если это он!), даже при ее немаленьком росте? Но двадцатилетняя девушка имеет преимущество только в беге, если убийца немолод, в поединке без специальной подготовки не выстоять… В надежде на будущие съемки Полина брала уроки сценического боя, но – как и все в кино! – это были не настоящие навыки, только их имитация. Она могла бы сыграть, как отбивается от убийцы, но, если тот сейчас вышагнет из уличного мрака, у нее попросту откажут ноги. Они уже слабеют с каждым шагом, в коленях возникает пустота, будто чашечки размякают…

Ненадолго усилившись, звук шагов опять затих, и внезапно Полина увидела его… Совсем не в той стороне, откуда ждала появления незнакомца, – так в ушах шумело, что перестала ориентироваться? Быстро повернулась к нему и чуть не вскрикнула от обиды: «Такой симпатичный! Зачем ему нападать в переулках? Он может очаровать любую…» Темные волнистые волосы, чуть удлиненные, лицо тонкое, интеллигентное, небольшие очки в тонкой металлической оправе… Может ли чудовище выглядеть так?

«Наверняка», – ответила она себе мысленно. Если покопаться в истории, легко выяснить: известные человечеству серийные убийцы ни у кого из знакомых не вызывали страх до того, как их поймали… В темноте его глаза кажутся черными – нехороший признак? Или на свету они перестанут вызывать страх?

– Простите, я напугал вас. Не хотел, честное слово.

– А чего же хотели? – Ее голос проскрежетал незнакомо, будто был присыпан песком.

– Чего? Сам не знаю. Просто увидел вас в зале, и вы меня… примагнитили! – У него вырвался смешок. – Так и пошел за вами.

Она не поверила:

– От самого зала Чайковского?

Когда он кивнул, волосы беспорядочно рассыпались, закрыли высокий лоб. Полине захотелось собрать их и пригладить, и она поспешно сунула руки в карманы пальто.

– Вы музыкант?

– Нет-нет! Там мой двоюродный брат выступал. Пианист Илья Стариков. Такой красавец-блондин…

– Да, вроде был такой…

– Не запомнили? – обрадовался он. – Это хорошо. Потому что в него все влюбляются с первого взгляда.

– Очевидно, я не как все.

– Я так и подумал… Можно мне проводить вас?

Не ответив, Полина медленно пошла вперед, не сомневаясь, что он последует за ней. Спросила, не повернув головы:

– Вы маньяк? Мне уже начинать бояться?

Он рассмеялся без голоса:

– Я историк. Точнее, еще учусь на историческом… Вы ведь тоже студентка? МГУ? Филология? Или Литинститут?

Он не угадал, и это отчего-то задело Полину. Никто не видел в ней актрису…

– Почему?

– У вас такие умные глаза.

– Как у собаки. Только серые.

– Что?

– Нет, ничего, это я про себя. Я учусь в «Щуке». Разочарованы?

Он помолчал, точно осваивался с этим новым знанием о ней.

– Будущая актриса?

– Может быть…

– То есть? Вы на актерском учитесь?

Кивнув, Полина задержала дыхание: «С какой стати я собираюсь делиться этим с незнакомым человеком?!» И тут же призналась:

– Мои способности, похоже, оказались довольно скромными. Они не впечатляют наших мастеров…

– В смысле преподавателей?

– Не думаю, что буду блистать на сцене. Скорее всего, меня просто не возьмут ни в один театр. Разве что на Крайнем Севере…

– Они вас не ценят. – Это прозвучало так искренне, что у нее внезапно защипало в носу, словно из темноты выплыло признание в любви.

А он продолжил, произнося слова плавно и чуть запрокинув голову, будто собирался запеть:

– Знаете, как я описал бы вас? – По его губам скользнула улыбка, будто он только что увидел Полину заново. – Примерно так… У нее удивительно спокойное лицо, созданное природой столь гармонично, что трудно отвести взгляд. Прямые волосы каштанового оттенка в этот вечер она гладко зачесала, собрала пучком на макушке, и они не закрывали высокого выпуклого лба. Большие глаза ее смотрели до того серьезно, что тянуло выпрямить спину. Нос у нее правильной формы, его почему-то хочется назвать породистым… А вот в линии губ таится некая лукавинка, будто эта девушка постоянно удерживает улыбку. В каждом ее движении сквозит завидная свобода, но далекая от вальяжной раскованности, часто граничащей с вульгарностью. Она идет по Москве так, словно дарит себя этому миру, но при этом остается недоступной, как радуга, коснувшаяся земли.

Забыв, как сделать следующий шаг, Полина замерла, впитывая его слова, судорожно пытаясь понять, что нужно сейчас сделать – пуститься бежать или броситься ему на шею? Отвергнув и то, и другое, она выдавила:

– Вы не историк. Хотя… Может, как раз поэтому вы… так не современны!

Он разочарованно выдавил:

– О…

– И это чудесно!

– Правда? Обычно это звучит… упреком.

– Но не от меня. Вы занялись этим потому, что тоже порой чувствуете себя не в своей эпохе?

– Тоже? Значит, и вы?

– К сожалению. Людям, совпадающим со своим временем, живется куда проще.

Его улыбка скользнула светлым ночным мотыльком:

– Но если ты не один такой, уже легче!

Отчего-то Полине опять стало не по себе, она ускорила шаг. На ходу бросила:

– Мы не вместе. Я даже не знаю вашего имени.

Он не отставал, выдохнул над ухом:

– Влад. Точнее, Владислав Рихтер к вашим услугам.

– Звучит аристократично!

– Увы, мои родители простые крестьяне, живут в кузбасской деревушке. Сейчас они называют себя фермерами, но сути это не меняет.

– Но вас они отправили учиться в Москву!

– Надо отдать им должное…

– Полина.

Чуть склонив голову набок, он уточнил:

– Это ваше имя? Звучит божественно…

Полине показалось, он начинает переигрывать, а это всегда отдавало неискренностью. Незаметно отодвинувшись на ходу, она спросила с легким смешком, чтобы Влад не насторожился:

– Вы всегда так восторженны?

– Нет, – отозвался он моментально. – Я вообще довольно… э-э… рациональный человек. И не влюблялся… С какого же? Кажется, с восьмого класса. Та девочка разбила мне нос, когда я попытался ее поцеловать.

– О господи! Почему мне смешно?! Простите… Но вы же придумали это?

– Нет-нет, чистая правда! Дело было зимой на катке, она так красиво кружилась в свете фонаря, что у меня просто дух захватило. И я напрочь забыл, что она – первая красавица школы, а я – мелкий ботаник.

– Мелкий?

Полина снизу заглянула ему в лицо, он мягко улыбался. Ей захотелось задержать взгляд, но было, по крайней мере, невежливо так таращиться на человека. Тем более его лицо запомнилось мгновенно, и она отчетливо видела его, даже не поворачивая головы. Но это ничего не значило, у нее всегда была хорошая память на лица.

– Это я в десятом вырос. А тогда был совсем никаким… Да еще плохо держался на коньках, так что сразу опрокинулся на лед, когда она мне двинула. Заработал сотрясение мозга. Сами понимаете, после такого у меня долго не возникало желания влюбляться.

– Ну хоть геем не стали… Или?

– Не стал. Иначе не пошел бы за вами, ведь вы – сама женственность. С большой буквы.

Отчего-то ей опять стало не по себе, хотя Влад произносил приятные вещи, которые понравились бы любой девушке. Только Полине всегда становилось неловко на пьедестале, она чуть ли не извивалась под жалящими взглядами чужих людей, потому уже подростком перестала участвовать в соревнованиях по бегу, хотя знала, что может обогнать всех в школе. И не только в школе…

В театральный заставила себя поступить, чтобы справиться наконец с этим непроходящим страхом, от которого начиналась мучительная ломка, загоняющая в темные углы, где Полина корчилась и сжималась изо всех сил, пытаясь стать меньше, еще меньше… Но пока страх легко одерживал верх. И впору было смириться с тем, что ничего из нее не получится: актриса, панически пугающаяся внимания публики, – это нонсенс… Кто будет возиться с такой – палкой на сцену выгонять? Да и зачем? Чтобы она онемела и одеревенела на глазах у сотен зрителей?

«Он не понял меня, – подумала она с сожалением, чуть скосив глаза на Влада, который вышагивал рядом с серьезным выражением лица. – Ему показалось, будто я двигаюсь свободно… Как он сказал? Дарю себя миру? Чушь. Я же просто пьянею от ужаса, только выходя за порог. Двигаюсь наугад, в забытьи… Какая уж там свобода… Но я научилась прикидываться. Если у меня и есть какой-то актерский талант, он весь уходит на то, чтобы казаться не собой. Изо дня в день».

Внезапно остановившись, Влад вынудил ее обернуться. Он стоял спиной к фонарю и, опустив голову, смотрел на Полину исподлобья, а потому неожиданно показался ей побитым псом. И голос его прозвучал жалобно:

– Я что-то не то ляпнул? Не прогоняйте меня, пожалуйста. Я готов учиться…

– Чему? – не поняла она.

– Быть рядом с вами. На любых условиях.

У Полины вырвалось:

– Да что с вами такое?! Вы же совершенно не знаете меня! А послушать вас, так вы влюблены по уши…

С силой втянув воздух, Влад выдохнул:

– Так и есть. Уже год.

* * *

«Следственные мероприятия, проведенные в ходе расследования убийства собаки, обнаруженной в концертном рояле Детской школы искусств, одновременно выявили, что местонахождение преподавателя данного учебного заведения Трусова Родиона Сергеевича, 1982 года рождения, неизвестно. Данный гражданин признан безвестно отсутствующим с 23 сентября 2020 года, так как родственники не могут установить его местоположение. В течение пяти суток Трусов Р. С. не появляется дома, на работе, в школе, не поддерживает связь с друзьями и семьей».

* * *

– Ты только не вздумай умереть! Илья, ты меня слышишь? Эй… Да что с тобой? Любимый, ты жив?!

– Ну наконец-то…

– Да чтоб тебя!

– Катька, а ведь ты призналась, что я – твой любимый. Сама-то веришь в это?

– Я тебя убью сейчас своими руками!

– Но я уже услышал… Боже-боже, это самые прекрасные звуки! А мне много чего довелось послушать, как-никак с пяти лет музыкой занимаюсь.

– Что ты ржешь? Ты все подстроил, гад такой!

– И твой голос звучал так встревоженно-нежно… А сейчас ты опять выдаешь «ча мажор»[1]. Рыжая мегера!

– Просто я решила, что ты и вправду копыта отбросил…

– Копы-ыта? Ужас. Может, у меня еще и рога выросли?

– Пока нет. Но если будешь выкидывать такие номера…

– То? Что ты со мной сделаешь? Напугай меня… Нет! Катька, перестань, щекотно! Ну что ты творишь, я же и вправду болею.

– Только ни черта не умираешь… У тебя обычная простуда, а ты расквасился.

– А если у меня грипп?

– Тоже не смертельно.

– Не скажи, зайка! От гриппа ежегодно умирает примерно шестьсот пятьдесят тысяч человек.

– Как в твоей тупой башке застревают все эти числа?

– Я же музыкант. Почти все музыканты имеют математические способности. А ты всего лишь журналистка, поэтому… Ну не трогай ты меня! А то заору на весь дом, и меня выгонят с квартиры.

– Переедешь ко мне.

– О да! Твой папа-генерал будет в восторге.

– Полковник.

– Станет генералом, какие его годы… Он такой упертый, еще и до маршала дойдет. Почему он не разрешает мне прийти к вам в гости? Я хочу с ним познакомиться. Вдруг я его очарую?

– С какой стати мы говорим о моем отце?

– Мы говорим о тебе. И о том, как ты меня любишь.

– Кто сказал?

– Ты, зайка. Минуту назад.

– Тебе послышалось. И почему ты зовешь меня зайкой? Я же рыжая! Тогда уж лисенок или белка…

– Ты зайка. У тебя так же колотится сердечко, когда…

– Замолчи, а? Ты болеешь, у тебя галлюцинации. В том числе и слуховые.

– Хочешь, я сыграю тебе и докажу, что со слухом у меня полный порядок? Ты звучишь как «Анданте» из двадцать первого концерта Моцарта…

Когда он садился за рояль или хотя бы за электронное фортепиано, которое Илья перевозил с одной съемной квартиры на другую, в первое мгновенье у Кати цепенело все внутри, но с каждым звуком расправлялось, высвобождаясь от действительности. И она, считавшая себя такой земной, даже никогда не любившая ни фантастику, ни фэнтези, против воли воспаряла, подхваченная пенными волнами арпеджио, отталкивалась от крепких аккордов и неслась еще выше, оставляя внизу золотистые и покрасневшие верхушки деревьев.

И больше не существовало ни родителей с их болезненно-трепетным отношением к манерам («Выпрями спину», «Никакого мобильника за столом!»), ни журфака с его громоздкой программой, ни редакционных заданий, порой скучных до зевоты, вынуждавших ее окунаться в бытовую жижу жилищно-коммунального хозяйства или, того хуже, блуждать в политических кулуарах.

Пока Илья играл, Кате верилось, будто она… Нет, не акула пера! Скорее, летающая рыба, свободно скользящая в голубом пространстве если не океана, так неба. И может позволить себе писать о том, чего просит душа, – к примеру, о музыке, которую она полюбила через него. И отдавала себе отчет, что, будь Илья художником, ее увлекла бы живопись…

«А если б он работал в шахте? – как-то спросила она себя. – Смогла бы я полюбить парня, перемазанного угольной пылью?»

И поскольку с собой могла быть абсолютно честна, не нашла ответа. Потому что не могла представить Илью другим. Ей не хотелось бы ничего в нем изменить, она принимала каждую заусеницу на его ногтях… Поначалу Кате даже не верилось, что она способна влюбиться мгновенно, буквально с первого взгляда. Илья просто шел ей навстречу вдоль Чистых прудов, высокий, заметный издали: смеющиеся голубые глаза, ироничная линия рта, слегка – будто с вызовом – вздернутый нос, откинутые назад короткие и очень светлые волосы, длинное пальто нараспашку. Ему вслед украдкой оборачивались даже мужчины: «Парень шагнул из другого мира?»

Пианиста Катя в нем не угадала, подумала, что человек шагнул прямиком из шоу-бизнеса или с экрана… Хотя показалось странным, что не узнала, не вспомнила имени, ведь медийные лица ей были известны. Слишком крепкий для классического музыканта, которые представлялись ей рафинированными, утонченными. Впрочем, если вспомнить Мацуева…

– А я заметил рыжую белку с круглыми черными глазами, – потом признавался Илья, как всегда, не совсем всерьез, потому и страшно было поверить ему. – И мне захотелось проверить – по зубам ли тебе такой орешек, как я… Ты меня раскусила. Но и сама оказалась зайкой, которую хочется спрятать за пазуху.

– А белку не хочется?

– Она улизнет.

– Я тоже могу улизнуть!

– От меня? Думаешь, я тебе позволю?

Год прошел с той осени, а Катя по-прежнему обмирала, увидев его, хотя они уже стали предельно близки. Собственное отношение к Илье казалось ей неправильным – не должно ведь перехватывать дыхание от взгляда на лицо человека, с которым ты спишь уже много месяцев… Неужели она никогда не привыкнет к его лицу, к его плечам? Не должно быть так…

Потому-то она так тщательно скрывала свою нездоровую привязанность и ни разу словами не ответила на его признание в любви, хотя сам Илья говорил об этом не раз.

Вот только сегодня попалась… Мучительную нежность к нему Катя прикрывала развязной грубостью, совсем не женской, пацанской, и ее саму порой подташнивало от этого. Но иначе было не сохранить дистанцию, на которой ей еще удавалось дышать… «Он же потеряет ко мне интерес, как только поймет, что я вся принадлежу ему – от макушки до пяток!»

Этот ужас преследовал Катю уже целый год, не давая спать, выматывая. Несколько раз за ночь она вскакивала, садилась в постели, тяжело дыша, прислушиваясь к тому, как сердце норовит взорваться. Потом долго засыпала, вся подергивалась от беспокойных снов и наутро с трудом могла разлепить глаза. И если кто из них двоих и был всерьез болен, то уж, конечно, не Илья.

Потому что здоровому человеку не может прийти в голову чудовищное: «Да лучше б он и вправду умер! И я освободилась бы…»

* * *

Сад еще только приходил в себя после дождя, березы по-девичьи нервно подрагивали, роняя капли, клены энергично стряхивали воду с покрасневших лиственных пятерней, и только туи и сосны сохраняли в хвоинках крошечные блестящие шарики. Прохор Михайлович неспешно переходил от одного дерева к другому, посмеиваясь про себя, что со стороны наверняка выглядит садоводом, конечно же, опытным – в его-то возрасте! На самом деле он не знал об уходе за растениями ровным счетом ничего. Садом занималась его жена, все было посажено и выращено ее руками много лет назад. Маленький Эдем, созданный женщиной…

Потому Прохор Михайлович и захоронил урну с ее прахом под особо любимой Наташей печальной елью с голубыми ветвями, точно впитавшими неброскую синеву их подмосковного неба. За неделю до этого он вышел на пенсию и после смерти жены чуть не задохнулся от избытка свободы, которая была совершенно ему не нужна. Он слонялся по гулкому дому, включал все приборы, которые могли издавать звуки, телевизор вообще работал до ночи, но все равно глох от тишины. Ему не удавалось сосредоточиться даже на книге, хотя, сколько себя помнил, всегда читал запоем… А новости вообще перестали его интересовать.

По телефону Русаков разговаривал только с сыном, тот звонил раз в неделю, по субботам, но не приезжал, потому что жена уговорила Андрея перебраться в Сочи.

– Мне тоже всегда хотелось жить у моря…

Прохор Михайлович не знал этого о собственном ребенке и теперь понимал, что не знает вообще ничего. Ведь любовь к морю или ее отсутствие многое говорят о человеке. Он сам познакомился с несколькими морями, но главным для него оставалось Балтийское, на берегу которого прошло его детство. Иногда Русаков думал, что жизнь именно поэтому и обошлась с ним так сурово, а если б он вырос где-нибудь в… Сочи? Все сложилось бы куда радостнее.

– Сдай мансарду каким-нибудь студентам, – посоветовал ему сын в очередную субботу. – Веселее будет! Только не загульным.

– А студенты бывают другими?

Андрей посопел в трубку:

– Разве я гулял?

– Ты нет, – признал Прохор Михайлович. И добавил, желая сделать сыну приятно: – Таких, как ты, больше нет.

– Да ладно тебе, я был самым обычным. И остаюсь. Вот таких, как мама, больше нет.

Даже на расстоянии сотен километров они расслышали, как застонали в унисон их сердца. Наружу этих звуков боли ни тот, ни другой не выпускали, держали в себе. Потому Андрей и беспокоился за отца – это ведь не на пользу организму…

«Пустить чужих пацанов в наш дом? Да как он додумался?!» – убрав телефон, Русаков поразился черствости сына.

А уже через день поместил объявление в королёвском чате, внезапно обнаружив черную пустоту между приемами душа перед сном. Вроде только что помылся, и уже снова пора? Чем заполнялись часы между очередным входом в кабинку ванной комнаты, вспомнить не удавалось. Время сглатывало целые дни, не заполненные ничем… Такое напугало бы кого угодно.

То, что произошло потом, сначала поразило его, потом насторожило, а теперь начало радовать. Постояльцев набиралось семеро – счастливое число! Или целая банда… Прохор Михайлович не поленился, попросил знакомого из Следственного комитета каждого из будущих жильцов пробить по базе, вдруг уже попадались на чем-то? Тот не отказал, когда-то они не раз выпивали после работы, пенсия развела… Перед законом каждый из студентов оказался чист, но это еще не давало повод расслабиться, может, просто выходили сухими из воды?

Первой ему позвонила круглолицая и слегка заносчивая Лиза, представившаяся художницей, затрещала в трубку, что, мол, как раз собирается в Королёв на пленэр и было бы здорово встретиться. Прохор Михайлович нашел ее рисующей дубы возле Аллеи Славы – листва одного из них была обычного для осени желтого цвета, другого – темно-бордового.

– А у вас тут красиво! – воскликнула она так восторженно, что Русаков, коренной житель Подлипок, сразу проникся к девушке симпатией. Он и сам считал родные места лучшими в мире. Никакой Ибицы не надо!

А вот сопровождавший ее во время второго визита лысый тип вызвал у Прохора Михайловича подозрения… Морда у парня была откровенно уголовная, Русакову даже показалось, что он его где-то видел. Не в одном ли из дел, поступавших в архив СК? Тогда-то ему и пришло в голову проверить потенциальных квартирантов… Но даже этот нахальный Вуди (кличка как у дятла!), как ни странно, оказался чист.

На следующий день эта парочка стала уговаривать его пустить еще одного парня – будущего доктора. На это Прохор Михайлович согласился охотно, свой врач всегда может пригодиться. Но будущий медик Ваня потянул за собой некую будущую журналистку Катю, подругу детства, – рыжую забавную девчонку, которая понравилась хозяину дома с первого взгляда. И потому Русаков согласился, когда она стала упрашивать его приютить и ее парня, настоящего пианиста. А Илья Стариков явился в компании совершенно не похожего на него кузена, студента-историка, у которого тоже, конечно же, имелась девушка…

Полина показалась Прохору Михайловичу какой-то замороженной, он даже не поверил, что она будущая актриса. Не было в ней ни отсвета огня, это в Кате он так и бушевал, потому красавец-пианист и тянулся к этой девчонке, не такой уж и красивой, если разобраться.

«Соображает, – с уважением подумал Русаков об Илье. – Красота увянет, а огонь будет греть всегда».

Не поделившись с сыном деталями, он сообщил только, что нашел жильцов и назначил им единый день заезда. Сегодня. С утра Прохор Михайлович взволнованно расхаживал по саду, то и дело останавливаясь у голубой ели и обращаясь к той, что смотрела на него сквозь завесу хвои:

– Думаешь, это неразумно? Ох, да я и сам того же мнения. Потому и назначил им пробный месяц… Если не сойду с ума за эти четыре недели с хвостиком, то, может, и оставлю кого-то из них. Думаешь, всех? Посмотрим, посмотрим…

Услышав, как птичьей трелью звякнул колокольчик у калитки, Русаков испуганно коснулся колючей ветки, кивнул и, стараясь не суетиться, пошел навстречу. Ему хотелось, чтобы первой приехала рыжая Катя, казалось, ее присутствие помогло бы ему расслабиться и легче пережить вторжение остальной братии. Хотя промелькнула мысль: «Да с ума я сошел, что ли?!» Та едва не заставила его броситься к крыльцу и забаррикадироваться в доме. Он даже сделал шаг в сторону, но любопытство пересилило: кто же явился первым?

Увидев через прорези чугунной калитки пламенеющие кудряшки, Прохор Михайлович выдохнул с облегчением: «Добрый знак!» И почувствовал, как перестало дрожать под коленями.

В тот же миг разум решил подшутить над ним, и на долю секунды увиделась несуществующая картинка: его подросшая внучка жмет кнопку звонка, приплясывая от нетерпения: «Деда, будем печатать бумажные фотки?» Почему-то он всегда мечтал именно об этом, как они сядут вдвоем в темной комнатушке – голова к голове – и станут следить за чудом возникновения на бумаге отпечатка реального мира. Малышка затаила бы дыхание, а он украдкой следил бы, как расширяются от восторга ее глаза, и сам забывал дышать…

Увеличитель у него сохранился, даже проявитель и закрепитель имелись. Только вот внучки не было… С чего бы чужой девочке занять ее место?

Но улыбнулся Русаков приветливо – не только ей, но и блондину, сияющему над ее головой. Не признавая этого открыто, Прохор Михайлович недолюбливал красивых мужчин, потому что сам никогда не принадлежал к этому племени счастливчиков. Симпатию у него вызывал только следователь их Комитета Логов, ведь у того и мозги были на месте, и физиономией своей он не кичился. Русаков не часто имел с ним дело, хотя они были на «ты», но смутно помнил, что в жизни Артура Александровича произошла какая-то жутковатая трагедия, связанная с женщиной… Логов тогда то ли усыновил дочь погибшей, то ли взял Сашу Каверину помощницей, но, в общем, распростер над девочкой свое сильное крыло, что не могло не вызывать уважения.

Русаков встречал Сашу пару раз и почему-то запомнил ее грустные светлые глаза. Болтали, будто у нее потом закрутился роман с помощником Логова – одноглазым парнем, фамилию которого Прохор Михайлович не запомнил. А вскоре архивариус вышел на пенсию, но тень Логова по-прежнему возникала, когда он видел мужское лицо, источающее обаяние, и потому Русаков старался очистить мысли от примитивных стереотипов и не раздражаться.

Поэтому он приветливо улыбнулся юному блондину:

– Добро пожаловать, ребята! Проходите.

И уже закрыв калитку, протянул руку:

– Будем знакомы?

Бросив на землю объемную сумку, пианист уверенно пожал ее. Русакова удивило, что ладонь у него оказалась широкой, а пожатие крепким, он-то чуть в последний момент не отдернул руку, сообразив, что может ненароком повредить музыкальные пальцы. Но Илья – его имя хозяин дома уже слышал от Кати, – кажется, не особо заботился, что ему могут причинить вред, улыбался во весь рот. Его круглый подбородок чуть выступал вперед, но это не портило его лица, лишь придавало ему оттенок детскости, светившейся и в голубых глазах. Наверняка парень был трудолюбивым, даже упертым, и уж точно выносливым, раз дошел до сцен столичных концертных залов, но первое слово, возникавшее при взгляде на него, было «легкий». И круговерть слов, которыми Илья сразу заполнил сад, тоже порхала в воздухе, не оседая, как первые снежинки, до которых было не так уж и далеко. Октябрь…

– У меня там еще инструмент в машине, можно я сразу перенесу и отпущу друга?

– Инструмент?

– Не настоящий! Электронное фортепиано. Мне без него никак, нужно заниматься каждый день. Не беспокойтесь, я в наушниках играю, звук вам не помешает.

– А я с удовольствием послушал бы, – заметил Прохор Михайлович и сам удивился тому, что, оказывается, и впрямь не против, чтобы по его дому глубоким озером растеклась музыка.

Вот чего ему не хватало. Жена часто включала диски, и дом наполняли страстные признания Бетховена, от которых озноб пробегал по коже, скрытые под светлой улыбкой муки Чайковского, распахнутое всем сердцам человеческим высокое небо Баха, космические скитания Шнитке… Прохору Михайловичу все не доставало времени присесть с Наташей рядом, просто послушать, он все куда-то спешил, ловил музыкальные фразы на лету, а теперь так жалел об этом, что очаровался мгновенным видением: Илья Стариков играет в соседней комнате, а он, чтобы не смущать, слушает через стену, стараясь дышать потише.

И вдруг заволновался: в самом деле, зачем парню ютиться под крышей с остальными? Ведь может занять комнату Андрея, все равно тот не соберется приехать в ближайшие… сто лет? Пианист уже заносил во двор инструмент, упакованный на славу, замотанный в сто одежек, как младенец, – бережет! Не таким уж громоздким оказалось это фортепиано, как представлялось Прохору Михайловичу, чуть шире окна, если поставить рядом. Играть, глядя, как мирно покачиваются сосновые ветки, разве не наслаждение?

«А Катя? – спохватился Русаков. – Она ведь захочет поселиться с ним. Будет отвлекать. Им нужны отдельные комнаты, но рядом, чтобы бегали друг к другу, если приспичит…»

В нем что-то обмерло и тоненько заскулило: «Наташину отдать? Да разве можно?!»

– Я поселю вас на первом этаже, – произнес Прохор Михайлович, прежде чем позволил себе передумать. – Комнаты будут по соседству, но отдельные, чтобы каждый мог заниматься своим делом.

Повернув к нему неестественно светлое, как у большинства рыжеволосых, вытянутое лицо, Катя слегка насупилась:

– Это увеличит плату?

Илья взмахнул рукой почти перед ее носом:

– Ну о чем ты?! Зайка, ты не поняла? Прохор Михайлович делает нам одолжение. Это же привилегия – жить на первом этаже.

Ее маленький подбородок вызывающе дернулся:

– В самом деле? Мне и в мансарде неплохо жилось бы…

– После папиной квартиры? С толпой едва знакомых людей? Я тебя умоляю!

«А кто у нее папа?» – зацепился Русаков, но спрашивать не стал. Как-нибудь потом, ненароком…

А пианист уже тащил инструмент к крыльцу, озирался на ходу, посылая улыбки, будто здоровался с похорошевшими от холодов кленами, распустившими косы ивами, облетевшими кустами жасмина, который Прохор Михайлович, поддразнивая жену, звал чубушником. Ему понравилось, как жадно Илья осматривает все, вбирая силу места, где отныне будет жить и играть. Это ведь важно – установить связь с землей, на которой поселился?

При этом Стариков говорил без умолку:

– Покажете нам? Хочется по-быстрому обустроиться… Не трогайте сумку! Она тяжеленная, я вернусь за ней. Куда заносить?

Русаков поспешил за ним, уже стараясь не удивляться тому, что пианист пришел в спортивной куртке, зеленых штанах и в кроссовках. Конечно, он не ждал, что Илья явится в концертном фраке и с «бабочкой», но был несколько обескуражен таким простецким видом. Наверное, это модно? Катя ведь оделась в том же стиле, только штаны у нее оказались розовыми, а куртка голубой. Ему почудилось в их нарядах нечто клоунское… Может, у них все не всерьез?

«Просто они еще совсем молодые», – подумал Прохор Михайлович с неожиданной печалью, хотя никогда особенно не горевал из-за того, как близко подступила старость. Но заставил себя открыть им проход в свой дом.

* * *

– А с какой стати этим двоим выделили отдельные комнаты? Разве не предполагалось, что мы все будем на равных? – От закипающего гнева Лизин голос всегда начинал поскрипывать.

Вуди отвернулся, чтобы она не заметила его ухмылки. Этой дурашке вечно мерещилось, будто он внутренне слегка посмеивается над ней… И она не ошибалась. Ее подростковая бескомпромиссность – такая лютая дичь! Вышла же из этого возраста, а перерасти его никак не может. Еще и эта ослиная вера в свой великий талант, даже отсвета которого Вуди не находил ни на холстах, ни в папках с ее рисунками…

Лизина упертость обычно забавляла его, но временами здорово злила. Правда, сказать об этом напрямую Вуди не решался. Не то чтобы из жалости, хотя она звучала главной темой в его отношении к Лизе… Скорее, здравый смысл подсказывал: нельзя разбрасываться людьми, которые тебя любят. Тем более эта смешная, некрасивая и не слишком умная девчонка была уникальна в этом. Больше никому он не был нужен в целом свете. Всем плевать – жив Юрка Затулин или уже сдох под забором…

Но даже Лизе он не рассказывал самого болезненного о себе: Вуди выбрал фармацевтический факультет (куда прорвался только с третьей попытки!) лишь потому, что все детство ему приходилось с боем добывать лекарства для матери. Тогда он мечтал, чтобы все таблетки мира оказались у него под рукой и мама ни в чем не нуждалась. Все вокруг – соседи, пацаны во дворе, школьные учителя – в голос твердили, что ему лучше было бы в детском доме, чем с такой мамашей: «Она ж не просыхает, а ты пластаешься ради нее! Какого хрена?!»

Вуди, тогда еще Юре Затулину, было шесть лет, когда у матери отнялись ноги: сожитель избил до полусмерти, повредил позвоночник… Зверя заперли в клетке, а Юрка принялся ухаживать за матерью, за которую, не задумываясь, отдал бы свою маленькую жизнь. Пила она запойно… Но куда хуже было то, что со страстью лупила сына, если могла дотянуться. Или таскала за волосы, может, поэтому Юрка и начал лысеть так рано.

Часто ему мерещилась во взгляде матери неприкрытая ненависть, от которой хотелось забраться под старую кровать с металлической сеткой… А он продолжал укутывать одеялом ее бесчувственные ноги, когда вез на прогулку, и, по-стариковски вздыхая, вытирал блевотину.

Она все время требовала купить обезболивающие. Однажды до него дошло, что ноют у нее вовсе не ноги, а голова раскалывается с похмелья, но Юрка все равно продолжал выпрашивать в аптеках лекарства для больной мамы. Денег вечно не было, последние копейки оставались в винном отделе… Мальчика жалели, отрезали ему по паре, а то и больше таблеток, видимо, из собственных запасов.

Как же он мучительно стыдился роли попрошайки! Умолял маму больше не пить… За это ее неслабый кулак однажды сломал ему нос, но обратиться к врачу Юрке было стыдно, вот хрящи и срослись криво. Потому при знакомстве он и показался Лизе похожим на Вуди Харрельсона. Это было не самое плохое сравнение, знаменитый артист ему нравился, хотя прирожденным убийцей Юрка себя не чувствовал, не то давно удавил бы мать подушкой… Никто и расследовать не стал бы. Или все же таился в нем дракон, раз мыслишка проскочила?

Его мать умерла, когда он заканчивал школу, и учителя боялись, что мальчишка завалит ЕГЭ. Затулин и так не блистал… Не слышали они, как на могиле Юрка поклялся зубами выгрызть себе диплом мединститута и продолжить помогать таким же несчастным, как та единственная женщина, которую он любил. И жалел… Как теперь Лизу. Вот только в его чувстве к этой смешной художнице не было и примеси любви.

– Чем ты недовольна? – поинтересовался Вуди, раскладывая вещи в том углу мансарды, который был выделен ему. – Нам же больше места досталось! А жить бок о бок с хозяином дома – то еще удовольствие. Ни трахнуться нормально, ни поржать.

– Фу, Вуди!

– И ты холсты свои не друг на друге расставишь.

Она задумчиво огляделась:

– Это да… Тебе не кажется, что это место напоминает настоящую мастерскую художника?

– Есть малость. Смахивает.

– Хорошо, что окошки в крыше сделаны, мне же нужно хорошее освещение!

– Они называются световыми люками.

– Откуда ты знаешь? Ты жил в своем доме?

– Никогда. Просто давно живу.

– Ну конечно!

Вопросительно рассмеявшись, Лиза огляделась:

– А этот твой… Ваня… Куда мы его поселим?

– Да ему много места не надо. Уместимся.

– Когда он переедет?

Вуди подмигнул:

– Не терпится познакомиться? Смотри мне! Это мой единственный друг.

– Кроме меня.

«Ты мне не друг, – подумал Вуди безразлично. – Тебя я просто трахаю время от времени… За неимением лучшего».

И услышал ее знакомый, на этот раз не прозвучавший возглас: «Фу, Вуди!» Жалкая… Несчастная… Не удержавшись, он обнял Лизу и, вытянув шею, поцеловал в лоб.

– Что это значит? – Она растерянно заморгала.

– Что?

– Такой поцелуй… Как будто ты со мной прощаешься.

– Какого черта ты вечно все усложняешь? – рассердился он – больше на себя. – Это просто поцелуй. Он ни хрена не значит!

– Разве поцелуи не должны что-то значить?

– Я сейчас блевану…

Перевернув спортивную сумку, Вуди резко вытряхнул свои вещи на раскладушку, какими хозяин обеспечил каждого. Возмущаться отсутствием кроватей ему и в голову не пришло – Прохор Михайлович взял за месяц сущие копейки, и у каждого появился шанс подкопить деньжат и при этом жить не у черта на куличках, а совсем рядом с Москвой. К тому же Королёв и сам по себе интересный город. Вуди уже не терпелось поискать следы Главного конструктора, а если повезет, встретить на улице кого-то из космонавтов – он многих помнил в лицо. Знал, что мать назвала его в честь Гагарина, и хоть имя никак не сказалось на его судьбе, тема освоения космоса всегда волновала его как-то особо. Кровно. Зря он когда-то убедил себя, что таких не берут в космонавты…

Еще маленьким, закрывая глаза перед сном, он представлял, что очутился в потоке метеоритов, с немыслимой скоростью несущихся в глубь Вселенной. И сам был одним из метеоритов – небольшим камешком, не позволяющим себе сгореть. Его охватывали страх и восторг, от которых Юрка замирал и переставал слышать тяжелое дыхание матери и стук собственного сердца – только лихой свист ветра в ушах. Тогда он еще понятия не имел о том, что в космосе практически нет воздуха, который мог бы вибрировать, поэтому звуки там не перемещаются. Даже если б он и впрямь несся с потоком метеоритов, то ничего не услышал бы…

А вот Лизин слегка гортанный голос легко пробивался в его пространство, которое принято называть личным:

– Какой ты противный, Вуди! Ну зачем ты так говоришь?

«Вот только не выясняй отношения! – взмолился он, не оборачиваясь. – Их ведь попросту нет. Разве ты сама не понимаешь?»

И вдруг услышал совсем другой голос, до того тихий и мягкий, что в первый момент Вуди подумал, будто эти звуки ему почудились. Хотя слова были произнесены самые обычные:

– Привет! Мы с вами будем соседями.

«Спасительница», – подумал он, прежде чем обернулся.

* * *

Сколько можно прожить со страхом в душе? Таким, который не оставляет ни на минуту… Липкий, тряский, холодный. От него сердце сумасшедше колотится и замирает, даже когда ложишься в постель. А сны не приносят облегчения, подкрадываясь и пугая мрачными ликами.

Что снилось, вспомнить не удается… Ни разу после детства не смогла пересказать сон. А вот страх просыпается с нею вместе… Жуткая тайна, смертельная тайна нависает над кроватью: «Молчи. Молчи».

Ни один человек на свете не должен узнать то, что известно ей. Забыть бы, стереть из памяти, чтобы не проболтаться в бреду. А вдруг она разговаривает во сне?! Никто не сообщал этого, но, может, просто из жалости к ней? Из тактичности, которая хуже слоновьей услуги.

Если она промолвит хоть слово о том, чудовищном, ей конец… С этим знанием ей теперь жить. Вместо солнечных лучей, встречавших раньше, траурный полог застит свет. Укутаться бы в него, как в саван, и похоронить себя заживо. Тогда и страх умер бы… Неужели ей все еще хочется жить?

Хочется. И потому: молчи, молчи…

* * *

В первый вечер хозяин собрал постояльцев в столовой, где они уместились за длинным прямоугольным столом. Илья Стариков заказал на всех пиццу – он только получил гонорар за последний концерт и откровенно наслаждался, чувствуя себя покровителем бедных студентов. Конечно, было понятно, что этих денег надолго не хватит, но в нем всегда жила неуемная склонность русского гусара широко гульнуть, поразив всех щедростью, а там – будь что будет! И в дырявых портянках походить можно…

Еще стесняясь друг друга, все расселись парами, и только Илья, не задумываясь, почему это делает, занял место во главе стола – напротив хозяина. Было у него счастливое свойство везде чувствовать себя как дома, наверное, потому что настоящего дома Илья не имел никогда. Бабушки и тетушки передавали его друг другу под Новый год, делая вид, будто считают малыша лучшим подарком, но в тайне с облегчением переводили дух: «Избавилась наконец-то!» Никто так и не рассказал ему в деталях, что случилось с его родителями… Пожар – вот и все, что Илье было известно. Потом закатывание глаз, рука у сердца:

– Ох нет, не заставляй меня вспоминать этот кошмар! Я не вынесу…

Какая-то скрывалась в гибели его родителей тайна, очевидно, позорная, потому бабушки-тетушки и не хотели даже приоткрывать ее ребенку. Уже лет в десять, замечая, с каким страхом они смотрят на него, когда из телевизора сообщают о смерти очередного наркомана или аресте наркодилера, Илья начал додумывать: не иначе как его родители подсели вместе, пытаясь хоть ненадолго ускользнуть от горького осознания того, до чего же несправедливо обошлась с ними судьба, одарив лишь сухими крохами таланта. Стариковы вместе играли в провинциальном оркестре, отец был флейтистом, мать – второй скрипкой. Каково быть вечно второй?

Никаких подтверждений этой версии Илья даже не искал, его вполне удовлетворяла собственная фантазия, подхлестнувшая мальчика жгучим хлыстом: «А ну занимайся! А то кончишь как твои предки…»

Тогда он и дал себе слово, что никогда не будет вторым. В школьных конкурсах у него не было конкурентов с первого класса, затем и в городских, и в зональных. И, даже победив на конкурсе Чайковского, не позволил себе расслабиться: «А ну занимайся!» При этом Илья Стариков вовсе не выворачивался наизнанку, чтобы победить. Только касаясь клавиш, он получал такое удовольствие, что просто не мог оторваться, и новые произведения осваивал с тем восторгом и азартом, с каким спортсмены ставят рекорды: «Это мне по силам!»

О том, что останется от него, если вдруг откажут руки, Илья не задумывался – это было слишком страшно.

Жизнь в доме на окраине Королёва он начал с того, что лучшим образом устроил электронный инструмент и позволил ему зазвучать во весь голос. Не сомневался: старик прослезится, услышав Рахманинова… Илья и сам иногда – если шло особенно хорошо – прикусывал губу, чтобы слезы не проступили. Если кто заметит, как этот самоуверенный блондин с вечно вздернутым подбородком может легко расплакаться от музыки, которую сам же исполняет, издевкам не будет конца.

А этого Илья хлебнул еще в школе, когда в четвертом классе одна из девчонок прозвала его «бабушкиным внучком», и все подхватили это идиотское прозвище. С ее подачи Илью дразнили за то, что ему стали коротки брюки, а он продолжал в них ходить… За то, что получал льготные обеды в школьной столовой… За коричневую папку, напоминающую коровью лепешку, в которой он носил ноты в музыкальную школу…

Тогда Илья и научился натягивать это высокомерное выражение, эту презрительную улыбку. Не бить же девчонку, в самом деле! Тем более можно повредить пальцы… Отомстить удалось иначе: он добился, чтобы та жестокая дрянь влюбилась в него в десятом, когда на него уже стали засматриваться взрослые женщины на улицах. Та, что унижала маленького Илью, стала зависима от каждого его проникновенного взгляда до такой степени, что однажды попыталась перерезать себе вены.

Не удалось, выжила. Наверное, жива и сейчас, это его уже не интересовало. Ирония заключалась в том, что девчонку тоже спасла бабушка… Не его, конечно.

Было ли ему жаль ее? Ничуть. Илья не считал себя мстительным человеком и охотно прощал очень многое тем, кто не пытался уничтожить его своими словами или действиями. А Олеся… Да, точно! Именно так ее звали. Она пыталась. А Стариков твердо верил, что зло нужно наказывать. Для него та девчонка с десяти лет стала олицетворением зла. Потому и тешила мысль о том, что до конца дней Олеся будет выгибаться от боли, заслышав его имя…

Оставалось добиться того, чтоб оно долго оставалось у всех на слуху.

Его взгляд скользил по лицам собравшихся за столом, преувеличенно весело болтающих, застенчиво жующих пиццу… По стенам, согретым солнечными полосками: светло-оливкового оттенка обои с мелкими цветочками наполняли большую комнату ощущением жизни. Заметил он и милые подушечки на диванчике для двоих, забавные глиняные фигурки… За всем этим убранством явно стояла женщина, но ее не было в доме, даже снимков он не обнаружил. А спросить, что с ней стало, Илья не решался, хоть и знал, что выглядит нагловатым.

«Наверное, он все фотографии спрятал в своей спальне, чтобы мы не глазели на нее», – подумал Илья с уважением и невольно задержал взгляд на длинном некрасивом лице хозяина дома.

Виделось в нем что-то от артиста, сыгравшего папу Карло в старом советском фильме, и от этого сходства постоянно тянуло улыбаться. Илья не отказывал себе в этом, хотя и допускал, что раздражает кого-то. Только голос Прохора Михайловича не был таким сипатым, как у того актера, в нем звучала мягкая басовитость, не очень сочетающаяся с худой вытянутой фигурой.

Русаков был не выше, а, скорее, длиннее их всех, но у Ильи не возникало никаких комплексов по этому поводу, он считал свои сто восемьдесят сантиметров отличным ростом. Как, впрочем, и все в себе… И не без основания! Иначе «бабушкиному внучку» было не выжить…

– Прохор Михайлович, я видел напротив остановки храм. Не скажете, какого он века?

Очнувшись, Илья уставился на двоюродного брата – мать Влада была одной из тех тетушек, в доме которой он маленьким находил приют: «Эй, когда это ты стал набожным?!»

А вот Русаков ничуть не удивился:

– Наша гордость. Построен в начале восемнадцатого века.

– Намоленный, – благоговейно произнесла круглолицая девчонка с кукольными и почти белыми глазами и мазком краски на шее, который Илья сперва принял за след жгучего поцелуя. Но сидевший рядом с ней парень со сломанным носом по-свойски послюнил салфетку и стер пятно.

«Они явно спят вместе», – решил Илья, наблюдая за ними, и отчего-то ему стало жаль не Ватрушку, как он прозвал про себя девушку, а некрасивого парня. И подумал, что охотно подружился бы с этой наглой мордой, как звала тетя своего кота… Она здорово злилась, что кот укладывался спать вместе с племянником, когда тот жил в ее доме. Тогда Илья усвоил: ревность вовсе не подогревает любовь, а убивает ее начисто. Тетя ненавидела маленького сына покойной сестры и даже не пыталась это скрыть…

Перехватив его взгляд, кривоносый хмыкнул:

– Лиза у нас художница. Суриковское.

Это объясняло не только неряшливость, но и ее экзальтированность.

Но Илья привычно улыбнулся и кивнул:

– Если что, я – Илья Стариков. Гнесинка. Фортепианное отделение.

– А меня зови просто Вуди. Первый медицинский, фармфак.

– Вуди? В точку. Кто придумал?

Хмыкнув, Вуди кивнул на свою подругу, и Илья удивленно подумал, что, может, Лиза не так и глупа, как кажется. Хватило же у нее ума оценить харизму Вуди Харрельсона!

Катя резко пихнула его под столом. Илья перевел это как «не перебивай хозяина!» и послушно умолк. Выполнять ее требования почему-то было в радость. Иногда Илья просто наслаждался тем, как эта рыжая девчонка командует им, словно ей и в голову не приходит то, что думает каждый, увидев их пару: «Как же она не понимает, какой замухрышкой выглядит рядом с ним?!» Кате попросту не было до этого дела, и это восхищало Илью.

Ее неоскорбительная строгость была ему внове: в детстве тетушки-бабушки (кроме той – владелицы кота с наглой мордой) пытались баловать Илью, чтобы скрасить сиротство. И только внутренний стержень, который маленький музыкант упорно выращивал в себе сам, не позволил ему оскотиниться. Он на самом деле был тем хорошим парнем, каким казался.

– Вы же историк, Влад? – неспешно произнес Прохор Михайлович. – Вам непременно нужно зайти в этот храм. Побеседовать с настоятелем.

– Думаете, это уместно? – подала голос сидевшая между ними Полина, на которую (Илья почти сразу это заметил) Вуди то и дело бросал быстрые тревожные взгляды, так не вязавшиеся с его нахальной ухмылкой.

«А вот этого нам тут не надо», – Илья отодвинул стул, чтобы резкий звук заставил Вуди очнуться. Наблюдать, как тот пытается склеить девушку его брата, он не собирался. С Владом они были дружны чуть ли не с рождения, хотя легко не виделись месяцами и не скучали. Но оба знали, что кузен, как предпочитал выражаться Влад, первым придет на помощь, если одного из них прижмет. И этого обоим было достаточно.

Хозяин уже переключился на Полину:

– А почему нет? Эта церковь – их гордость, они будут рады рассказать ее историю. А вам, глядишь, пригодится.

– А ко мне обращайтесь на «ты», ладно? – вмешалась Катя. – А то мне кажется, что за моей спиной кто-то прячется… Это ко всем относится.

Илья подхватил:

– Я думаю, мы все между собой можем общаться на «ты». А Прохор Михайлович сам решит, как ему удобнее…

Иногда он брал на себя труд исправлять ее ляпы, ведь безапелляционность была у Кати в крови. И хотя Илья ни разу не встречался с ее отцом, тот представлялся ему этаким Скалозубом: «Хрипун, удавленник, фагот…»

Он не скрывал, что недолюбливал военных, хотя не знал ни одного близко. Объяснялось это тем, что Стариков панически боялся попасть в армию, ведь это поставило бы крест на всем, что Илья любил и к чему так упорно стремился, занимаясь часами. Знакомство его с Катиными родителями до сих пор не состоялось, но он только делал вид, будто это задевает его. На самом деле Илья сразу решил лишний раз не попадаться полковнику на глаза: не дай бог, не придется ко двору, и Скалозуб отдаст приказ, чтоб его забрили… Никакая Гнесинка не спасет!

Только на этот раз Катя не угомонилась… Знакомо склонив голову вбок и потеребив подбородок пальцем, она поинтересовалась с вызовом в голосе, от которого Илье уже стало не по себе:

– Прохор Михайлович, вам хотелось собрать у себя круг высоколобых интеллектуалов? Элиту студенчества? Типа героев «Тайной истории» Донны Тартт? – Она хмыкнула, подчеркнув, что примеры приведены с иронией. Потом выразительно развела руками. – Только это не про нас… Древнегреческий никто из нас не изучает. Кстати, персонажей Тартт я тоже не назвала бы философами, на весь гигантский роман ни одной поразившей меня мысли.

Терпеливо дослушав ее, Русаков вздохнул:

– Ничего не могу сказать по этому поводу. Упомянутый вами автор мне незнаком. Уж не знаю, к сожалению или к счастью.

– К счастью! – фыркнул Илья. – Такая тягомотина эта Тартт… Я не осилил и четверти. Не стал себя мучить. Ради чего?

Влад посмотрел на него с выражением аристократа, случайно услышавшего болтовню простолюдинов:

– Может, ради того, чтобы пропитаться атмосферой величайшего романа нашего времени?

– Кто сказал, что он величайший?

– Да все умные люди так считают…

– Как по мне, так это словоблудие, за которым нет ровным счетом ничего!

– То есть Пулитцеровскую премию ей дали за красивые глаза? А то, что она по десять лет пишет один роман, ни о чем тебе не говорит?

– Да хоть по двадцать! Тартт плетет изящную паутину, внутри которой пустота.

– Мой дорогой кузен, Бог одарил тебя красотой и талантом… Но не пытайся казаться интеллектуалом! Еще скажи, что «Игра в бисер» – интеллектуальная демагогия.

– Разве нет? Прописные истины Гессе подсовывает читателю под видом мудрых сентенций. Я даже специально запомнил одну: «Абстракции восхитительны, но дышать воздухом и есть хлеб тоже, по-моему, надо». Охренеть какое открытие!

– Стоп!

От резкого звука – Вуди ударил ножом по тарелке – все вздрогнули и умолкли, уставившись на него. Его рот кривился усмешкой, в которой таился то ли вызов, то ли смущение:

– Хорош, а? Чуваки, если вам приспичило членами помериться…

– Вуди! – взвизгнула Лиза и шлепнула его по руке.

– …выйдите в сад, не грузите нас.

Катя яростно вытерла салфеткой рот и, скомкав, бросила ее в пустую коробку из-под пиццы:

– Разве не для подобных дискуссий нас тут собрали? Чтобы наблюдать и наслаждаться?

Перехватив стрелу, пущенную в хозяина, Влад поспешно перевел разговор:

– Прохор Михайлович, а вы ведь тоже, по сути, историк?

– Ну что вы, Влад, – проурчал то. – Хоть я и закончил истфак, но когда это было!

– Вы же говорили, что работали в архиве…

– Следственного комитета. Это несколько другое направление.

– Обалдеть! – вырвалось у Кати.

Разом забыв о нарастающей неприязни к этому человеку, в котором ей померещился тайный кукловод, она вся подалась вперед, как гончая, почуявшая зайца:

– Нет, правда?! А почему я не знала?

Ее кулачок взметнулся с угрозой Илье, который только пожал плечами.

– И у вас там хранились самые настоящие уголовные дела? А Чикатило? Тоже? Вы читали?

Его тонкие губы растянулись в усмешке:

– Любите детективы?

– Обожаю! А кто их не любит? – Вытянув палец, Катя указала на каждого за столом. – Вот кто из вас не любит детективы?

Илья даже не сомневался, что отзовется Лиза, и она не подвела, вытянула тонкую шейку, пискнула:

– Я! Мне вообще не по душе жестокость.

Небрежно отмахнувшись, Катя возразила:

– Да я не об этом. А логические загадки? Разве не интересно их решать?

– Интересно, – согласилась Полина. – Я вот люблю детективы.

Скрыв удивление, Илья подумал, что внутри этой слишком сдержанной, на его вкус, девушки, должно быть, скрывается еще тот огонек! И почему-то захотелось порадовать ее…

– Прохор Михайлович, – обратился он через длинный стол, – а вы не расскажете нам о каком-нибудь деле? А мы попробуем разгадать, кто убийца…

Катя подхватила:

– Ни у кого нет других планов на вечер?

Все промолчали, коротко переглянувшись. А хозяин дома побарабанил сухими длинными пальцами по столу и неожиданно произнес:

– Не только расскажу. Я могу показать вам.

* * *

Затаив дыхание, вытянув шеи, они следили, как Русаков развязывает узелок на дешевой картонной папке, достает пачку листов, укладывает, подравнивает. Затем не спеша обводит взглядом все лица:

– Вы же понимаете, что это копии? И что я не имел права их делать, а тем более выносить из стен Комитета?

– Мы молчок! – заверила Катя.

– У меня прямо мурашки, – прошептала Лиза, схватив Вуди за руку.

Влад метнул в нее взгляд: «Да умолкни ты!» Вслух он никогда не произносил подобного, особенно если обращался к женщине. Его мать была лучшей из них, и Влад, прежде чем сказать что-то или сделать, всегда оценивал – каково маме было бы услышать подобное? Поэтому его манеры отличались мягкостью, некоторым казавшейся вкрадчивостью, за которой таится что-то опасное…

– Ты такой обходительный – аж приторный! Так и кажется, что ты серийный убийца, – сказала ему однокашница, с которой Влад наконец познал прелести плотской любви. Оказалось, ей хотелось, чтоб он действовал погрубее…

Это новое знание погрузило его в уныние, ведь Влад точно знал, что не сможет быть жестким с женщиной. И появление в его жизни Полины только утвердило его в этом: он готов был молиться на эту девушку, разве можно вести себя с ней грубо?! За столом она обмолвилась, что любит детективы, и это насторожило Влада, но рыженькая журналистка, сама того не зная, пришла на помощь – заговорила о логических загадках. Ему полегчало: Полина как-то признавалась, что любила математику, до того как решила стать актрисой. И добавила тогда с непонятной горечью:

– Надо было математикой и заниматься…

Влад непритворно ужаснулся, машинально сложив ладони лодочкой у рта – была у него такая привычка:

– Ты что? Тогда театр лишился бы тебя!

– Невелика потеря…

– Ты так говоришь, потому что не видела себя на сцене. А я имел удовольствие. Ты так органична в любом спектакле!

– Как кошка…

– …что тебя не могла бы заменить ни одна актриса, хоть трижды заслуженная. А твоя самоирония лишь оттеняет твой талант, и становится еще заметнее, что это настоящий бриллиант.

«Какой зануда», – Полине захотелось подхватить полы длинного пальто и броситься от него со всех ног, как бегают в детстве, когда еще верится, что можно догнать свою мечту. Но с каждым годом… Да что там! Месяцем… Она верила в это все меньше. И те, кто пытался доказать, что отчаяние не имеет оснований, лишь раздражали ее.

Впрочем, кроме Влада, таковых и не было… А Полине никак не удавалось решить, что пережить легче: одиночество вдвоем или абсолютное? И пока это понимание не пришло к ней, не стоило Владу ни о чем догадываться…

Ее улыбка появилась лишь намеком, теплые пальцы скользнули по его щеке:

– Ты слишком добр.

– Отнюдь. Я говорю чистую правду: ты очень талантливая актриса. И твое место на сцене. Это объективно. А субъективно… Я не могу не ревновать. Ко всем этим твоим партнерам по сцене… Но это не должно влиять на твое решение.

В ее долгом взгляде он неожиданно прочитал: «Это и не может повлиять». У него похолодели руки: «Ей плевать, что я испытываю?» Опустив ресницы, Полина тихо произнесла:

– Спасибо.

Ему захотелось поплотнее намотать шарф, чтобы избавиться от неприятного холодящего ощущения, будто Полина играет сейчас, пытаясь казаться покорной и благодарной. А на деле она совсем другая…

Какая?

Этот вопрос мучил Влада всю ночь, но к утру ему удалось убедить себя, что беспокойство надуманно и нет оснований грызть себя. Конечно, Полина – актриса! И ему это было известно с первого дня… А у артистов притворство в крови, нечего и пытаться угадать, где настоящий лик, где личина. Если ему нужна эта девушка, а иного Влад уже не мог помыслить, то надо принять все, что составляет ее натуру. Сложную, да… Но тем она и интересна!

Сейчас глаза Полины были широко раскрыты, она не сводила взгляда с рук Прохора Михайловича, помеченных первыми признаками старости. А тот аккуратно перекладывал листы, пробегая глазами написанное. Все его движения были неспешны и плавны, точно он совершал магический обряд, и это завораживало всех. Даже бесцеремонный Вуди (как его зовут на самом деле?!) притих.

«Странно, что старик не носит очки, – отметил Влад, наблюдая за ним и Полиной одновременно. – Неужели дальнозоркость еще не началась? Пора бы…»

То, что Полина использует контактные линзы, он узнал не сразу. Их голубые кружки лучше заметны у темноглазых людей, а с чистой радужкой ее серых линзы почти сливались. Только когда Полина впервые встретилась с ним после простудного сезона, тяжело переболев, Влад услышал:

– Сегодня тебе придется вести меня за руку, я без линз. Врачи рекомендуют окончательно поправиться, прежде чем снова надевать.

– У тебя слабое зрение? – не поверил он.

До этой секунды ему и в голову не приходило, что в Полине может отыскаться несовершенство…

Она усмехнулась:

– Ты даже не представляешь насколько!

Выяснять Влад не стал. Нет, это не разочаровало бы его, но… Впрочем, он и сам не вполне понимал, почему не захотел узнавать подробности. Сразу решил: ничего страшного в этом нет. В конце концов, Натали Гончарова тоже была близорука.

– Итак, – начал Прохор Михайлович, и голос его прозвучал как у старого сказочника, а не у судьи, – дело, с которого я хочу начать…

«А ведь его не пришлось уговаривать! – запоздало удивился Влад. – Как будто старик был готов к тому, что мы попросим его совершить должностное преступление… Или…»

Всколыхнувшееся волнение враз осушило рот, пришлось облизнуть губы: «А что, если он и собрал нас здесь для этого? Чтобы мы разгадали то, что оказалось не по зубам сыщикам? То есть кто угодно мог бы справиться? Он же нас рандомно выбрал… Да ну, это невозможно! Там же не самых отстойных следователей собрали. Надеюсь…»

Влад вскользь осмотрел напряженные лица. Случайные это люди или у старика была некая система? Сам он откликнулся на приглашение Ильи, показалось, что будет весело снова, как в детстве, пожить под одной крышей. Его кузену было не привыкать обживать чужую территорию, а Влад все еще чувствовал себя незащищенным вне родных стен, хоть и успел сменить пару съемных квартир.

Все собравшиеся здесь как один клюнули на смехотворную сумму, которую запросил хозяин дома. Даже Илья обрадовался возможности сэкономить – все же концертировал он пока стихийно и редко.

– Мои золотые горы впереди. – Стариков широко растягивал губы, пытаясь выглядеть успешным и довольным жизнью, но Влад слишком хорошо знал брата, чтобы не различить в его голосе отзвука тревоги.

Никаких гарантий. Когда ты вступаешь на путь творчества, полный ухабов и неожиданных поворотов, то становишься целиком зависим от чужого мнения, вкуса незнакомых тебе людей, которые вправе не прийти на твой концерт, не купить книгу, обозвать мазней выплеск страданий на холсте. Ты будешь несколько месяцев писать книгу, вытягивая собственные нервы, чтобы из пережитой боли сплести новые судьбы, и едва не умрешь над последним абзацем, но любой читатель может написать: «Книга на один раз – скоротать вечерок». И ты ничего не сумеешь поделать с таким отзывом, ведь уже превратился в ту одинокую белую ворону, которую легко забросать камнями, потому что она слишком выделяется. «Оргия и анархия звуков», «Сплошной недостаток», «…нет сколько-нибудь выдающегося дарования», – так писали о Первой симфонии Рахманинова и чуть не убили его. Что он мог возразить тем неистово злорадствующим? Чем можешь оправдаться ты? Попробуй! И превратишься в городского сумасшедшего, который хватает прохожих за рукав и лепечет нечто невнятное… Лучше молчи.

Когда Влад задумывался об этом, ему хотелось надавать себе по морде за то, что не отговорил Илью идти стезей страданий. Но брат казался таким счастливым за роялем… Кто вправе оторвать его от этого источника наслаждения? Пусть и мучительного.

Мысли пронеслись стремительной стаей, пока Прохор Михайлович зачитывал написанные канцелярским языком полицейские отчеты о найденном в школьном рояле трупе собаки, о бесследно исчезнувшем пианисте, преподававшем в той же школе…

«Пианист? Да он специально, что ли?!»

– Родиона Сергеевича Трусова так и не нашли, – добавил хозяин. – Ни живым, ни мертвым. Трусов был женат, возникла версия, что просто сбежал с подружкой от семьи. Хотя у следствия вызывало сомнение то, что в таком возрасте человек способен бросить уже сложившуюся карьеру. А Трусов, кроме музыкальной школы, преподавал в Гнесинке.

У Ильи вырвался невнятный возглас, и Катя тотчас сжала его красивую руку, лежавшую на скатерти. А Лиза изогнула длинную шею:

– Ой, ты ведь из Гнесинки, Илюша?

На лицо Ильи наползло высокомерное выражение, которое Влад знал с детства. Ответом он Лизу не удостоил. Влад произнес за него:

– Вот кстати… Прямо как рояль в кустах!

«В самом деле, – замер Илья, стараясь не глядеть на хозяина. – Можно подумать, он специально для меня подобрал дело…»

А Прохор Михайлович неторопливо продолжил:

– Следствие пыталось выяснить, кому была выгодна смерть пианиста. Если это убийство… Под подозрением оказался его коллега. – Он заглянул в бумаги. – Барсуков Анатолий Степанович. Они с Трусовым оба готовили учеников к зональному конкурсу, но, когда тот пропал, естественно, отправили парня Барсукова.

– Победил? – отрывисто произнес Илья.

Замелькали листы.

– Не сказано. Это важно?

– Еще бы… Впрочем… В любом случае победа была на кону.

Лиза в ужасе замотала головой:

– Ты же не думаешь, что один учитель музыки мог убить другого всего лишь ради победы ученика на каком-то паршивом конкурсе?!

– Всего лишь? Лиза, я тебя огорчу, но люди убивают друг друга ради бутылки водки, ради одной ночи с женщиной, а ты говоришь…

Медленно повернув голову, Полина с недоумением повторила:

– Ради одной ночи с женщиной? Ты считаешь это более мелким поводом, чем победа на конкурсе?

Илья закатил глаза:

– Чтоб тебе стало понятней… Замени конкурс на главную роль в блокбастере.

Опять вмешалась Лиза:

– Но убить за это!

– Полина, ты убила бы за то, чтоб сняться у… Клима Шипенко, например?

Ее обычно невозмутимое лицо внезапно пошло пятнами:

– У кого?! Ты пытаешься меня оскорбить?

– О черт! А это оскорбительно? Извини… Я просто не в курсе, кто сейчас считается лучшим режиссером?

– Уж точно не Клим Шипенко.

– Я уже извинился.

– Я приняла твои извинения.

Она произнесла это таким тоном, что Влад затосковал: его кузену никогда не будут рады в их доме. Если, конечно, у них с Полиной когда-нибудь появится свой дом. Черт его дернул за язык…

– У Барсукова обнаружилось алиби. И подтвердилось. И еще непонятно, а при чем тут несчастный пес? – будто не услышав их перепалки, продолжил Русаков и задумчиво оглядел ребят.

Вуди подался к нему:

– А это был не его пес? Не Трусова?

– Нет. Просто бродячая псина. Никто не искал его, судя по этим записям.

– Сплошные загадки, – буркнула Катя. – И вы надеетесь, что мы сможем их разгадать? Каким образом? Сто лет прошло с тех пор, как этот чел…

Русаков воздел руки, клетчатые рукава домашней рубахи скользнули вниз:

– Сто лет? Ну что вы! Всего четыре года. Хотя… Если вам неинтересно…

Разочарованно вздохнув, Прохор Михайлович закрыл папку, но Влад уже потянулся к ней:

– Да мы очень даже заинтересованы! Если кому-то эта задача не по силам…

Катя резко тряхнула рыжими кудрями:

– Кому это не по силам?!

– Короче, – прервал их Вуди, – мы беремся? Я – за.

Остальные тоже подняли руки, переглядываясь и неуверенно улыбаясь, точно напоминали друг другу: все это лишь игра. Даже не удивившись тому, что Лиза тотчас сменила курс и заговорила о том, что им нужно как-то назвать их команду, например, детективное агентство или бюро, Влад незаметно наблюдал за Полиной, которая почему-то никак не могла успокоиться. Исходившее от нее смятение было жарким, и это озадачило его, ведь она оставалась сдержанной даже в постели.

«Для нее тоже творчество – страсть, поглощающая целиком? А что же тогда любовь?»

Едва удержавшись, чтобы не вскочить из-за стола и не выбежать из комнаты, Влад сжал кулаки, лежавшие на коленях, и тут заметил, с каким выражением смотрит на Полину его брат. Голубые глаза Ильи были полны сострадания…

Влад прикусил губу, чтобы не крикнуть: «Не смей! Она – молодая и красивая, она талантлива. Нельзя так смотреть на нее!» Но внезапно он понял, что Илье открылось нечто потаенное, ему до сих пор недоступное… И потрясенно промолчал.

* * *

Сегодня страх зазвучал с новой силой. Почему? Кто-то подбирается к ее тайне? Хочет разгадать головоломку и вывести ее на чистую воду? Что там в этой воде? Только холод и смерть. Осеннее озеро – еще не застывшее, но уже ледяное до того, что сразу парализует сердце.

Разве же это не облегчение?

– Отпусти меня. – Она шепчет это в пространство, пятый год лишенное красок.

У нее уже отмерли все чувства, угасли слух и зрение, хотя никто не замечает этого со стороны. Даже самым близким она кажется все той же – человеком, а не ходячим трупом, который, вопреки всему, продолжает цепляться за жизнь.

Зачем? В ней ведь не осталось никакой радости, страх разъел исподволь, как жгучая желчь буравит желудок.

И все же она твердит себе: «Молчи, молчи».

* * *

– Ну что ты все ворочаешься? – не выдержала Катя, когда Илья перевернул подушку в двадцатый раз.

– Извини, – шепнул он. – Мешаю тебе?

– Тебя что-то мучает?

– Да нет… Ничего. Спи.

– Я же вижу!

Звучно вздохнув, Илья повернулся к ней и ткнулся носом в плечо. Иногда он мог быть таким трогательным, что Катя слабела от нежности.

– Меня зацепила эта дурацкая история…

– О собаке?

– О пианисте.

– Ну да, странно, что не нашли никаких следов. Не мог же этот мужик испариться!

Приподнявшись, Илья опять перевернул подушку, опустился на прохладный бок, издав глухой звук, передававший испытанное удовольствие. Катя подождала ответа, но он молчал, и она не выдержала:

– И что? Я же чувствую – у тебя что-то на уме…

– Я…

Словно пытаясь избежать ее взгляда, он лег на спину и уставился в темноту.

– Я хочу взяться за это дело.

– В смысле?

– Провести свое расследование.

– Обалдел?! Ты же не сыщик! Что ты в этом соображаешь? И потом… Сколько там? Четыре года прошло…

– Вот именно! – Илья быстро повернулся к ней и горячо зашептал: – Никто и не подумает, что я занимаюсь этим делом. Может, просто сую нос из любопытства… За эти годы все уже расслабились, дело закрыто. Поэтому и появился шанс хоть что-то разузнать!

Он выжидательно умолк, но Катя не могла решить, что и сказать по этому поводу. Ей уже была хорошо известна упертость Ильи: если он захочет чего-то всерьез, то все равно получит это. Какой смысл вставать у него на пути? Этот прекрасный ледокол не пощадит, проложит намеченный путь, несмотря ни на что…

«Или поддержать, или свалить в сторону, – подумала она расстроенно. – Он все равно займется этим – со мной или без меня».

Его потемневший в ночи взгляд не отпускал, Илья ждал ответа. И Катя вдруг поняла: он же мог вообще не говорить ей о задуманном, проделать все в одиночку. И то, что Илья так хотел видеть ее своей напарницей в этом деле, по сути, было очередным признанием в любви, на которые он не скупился, потому-то они все и казались Кате ненастоящими. Ведь она сама так и не выдавила из себя главных слов…

И впервые усомнилась: «Но что это доказывает? Мы с ним разные, да… Я и так это знала. И он тоже. Только разве он сейчас не доказал, как я нужна ему?»

– Помощь нужна?

Кате хотелось спросить об этом иронично, а голос подвел ее, прозвучал жалобно, хотя меньше всего ей хотелось напрашиваться. Над ней взошла его светлая улыбка – опершись о локоть, Илья сверху смотрел ей в лицо.

– Очень нужна. Ты. Очень. Мне нужна.

– Но что я могу сделать?

– Это мы продумаем, – заговорил он торопливо. – Ты ведь журналистка!

– Будущая…

– Не важно. Все равно ты отлично умеешь искать информацию и все такое. И ты можешь проникнуть в эту музыкалку под предлогом сделать о ком-то материал… Надо прошерстить: может, юбиляры есть или ученик где-нибудь блеснул.

Катя обрадовалась:

– Это я могу.

– Ну вот! А заодно разговоришь кого-нибудь, выпытаешь старые сплетни… А я буду вынюхивать в Гнесинке.

– А у тебя и вправду есть задатки следователя. – Она разглядывала его с удивлением.

Беззвучно рассмеявшись, Илья откинулся на спину. Даже не видя сейчас его лица, Катя представляла, как он самодовольно улыбается, словно после удачного выступления. Его любовь к себе вовсе не казалась ей отвратительной, ведь душевной энергии Ильи хватало и на то, чтобы любить ее. К тому же ей уже было известно: до ее прихода в его жизнь никто толком не любил этого красивого талантливого мальчика… Он спасал себя сам, в том числе и любовью. А что ему оставалось?

Его длинные пальцы переплелись с ее тоненькими, нежно сжали.

– Значит, ты со мной?

– Конечно, – отозвалась она. – Разве ты сомневался?

– Из любопытства? Или…

– Ты опять пытаешься вытянуть из меня признание? Не выйдет!

– Почему? Почему ты так боишься этих слов?

«Пора сказать ему, – решила Катя и закрыла глаза. – А то он изведется. А это ведь не имеет к нему никакого отношения…»

Не поднимая ресниц, она через силу выговорила то, о чем не рассказывала еще никому:

– Знаешь, все детство я восхищалась тем, как красиво отец говорит маме о любви. Даже в стихах… Так себе стихи были, конечно. Но ведь он и не был настоящим поэтом, он же солдат.

«Скалозуб», – подумал Илья и снова сжал ее руку. На этот раз холодные пальцы не отозвались на пожатие… Катя продолжала говорить, глядя в темноту:

– А потом отец ушел. Естественно, к другой женщине. Хотя, как говорится, ничто не предвещало…

От удивления Илья приподнялся на локте, заглянул ей в лицо:

– Так он не живет с вами? Почему я не знал?

– Мне не хотелось о нем говорить. Даже с тобой… Знаешь, что больше всего меня тогда поразило? Еще накануне, за ужином, он называл маму «любимой». Понимаешь, вовсю восхищался, как ей удается быть и лучшим журналистом своей газеты, и прекрасной хозяйкой, и оставаться такой красавицей… А сам уже знал, что назавтра бросит ее. Он уже бегал к той девке, а маме заливал, как любит ее.

Теплая ладонь уже вытирала ей виски – слезы растекались в разные стороны, а Катя даже не заметила, что плачет.

– Иди ко мне. – Илья сунул руку ей под спину и прижал к себе так крепко, что ее горе сразу уменьшилось вдвое – он втянул половину.

Она обхватила его и уткнулась лицом в грудь, понимая, что больше не сможет произнести ни слова, иначе разрыдается в голос. Но Илья и не ждал продолжения.

– Я все понял, солнышко, – прошептал он, касаясь губами ее уха. – Ты не веришь словам… Но можно я все-таки буду иногда признаваться тебе в любви? По чуть-чуть…

И она рассмеялась сквозь слезы. Ему всегда удавалось развеселить ее.

* * *

Утром они застали Прохора Михайловича в кухне. Порозовевший после сна и оживленный, он уже варил овсянку, одновременно сооружая объемные бутерброды – между ломтями хлеба высовывались пластики копченой колбасы и сыра, густыми каплями застыл майонез.

Завидев Илью с Катей, он просиял:

– Доброе утро! Я не спросил вчера: кто что предпочитает на завтрак, поэтому подстраховался.

– Запах обалденный! – восхитилась Катя. – Мне, чур, кашу!

Илья выразительно облизнулся:

– А я точно не откажусь от бутерброда.

– Вот я так и предполагал! – обрадовался хозяин. – Ну? Молодец я?

Рассмеявшись, Катя захлопала в ладоши.

Кто-то быстро затопал по лестнице, и она обернулась поприветствовать, а Илья поспешно занял место за столом – в кухне стоял небольшой, всем не поместиться. Он уселся в центр углового диванчика и похлопал по сиденью:

– Катя, иди скорей под крылышко.

Но она не спешила, с удивлением разглядывая кого-то, направлявшегося в кухню. Илье еще не было видно, кто первым поднялся из обитателей мансарды, и его озадачило, почему Катя так засмотрелась, а потом взвизгнула от радости, бросилась навстречу… Но уже через пару мгновений на пороге появился парень, которого вчера среди них точно не было. Он был чуть выше Кати, но ладно скроен, широкоплеч, хотя не казался спортсменом – у него были мягкие черты, широко раскрытые зеленоватые глаза и улыбчивый рот, отчего Стариков сразу вспомнил: «Это же ее друг детства. Как его? Ваня? Медик. Катя же говорила, что еще и он приедет». Илья еле удержал усмешку: врач с добрым лицом – уж такое клише, нарочно не придумаешь…

– Знакомьтесь! – Она указала на новенького обеими ладошками. – Это Ваня. Мы с ним еще с детского сада дружим. И в школе в одном классе учились. До какого, Вань?

– До девятого, – уточнил он. – А потом мы переехали в Чехов. Откуда я вчера, собственно, и приехал. Вы все уже спали в это время, Юрка открыл мне.

– Юрка? – не поняла Катя.

Она уже забралась за стол к Илье поближе, и тот пояснил:

– Вуди. Это наша чудесная художница так его называет.

– Вуди? – удивился Ваня. – В смысле Харрельсон? Я не знал… Слушайте, а ведь похож! Кстати, я учусь в том же Первом меде, что и он.

Илья протянул руку:

– Привет!

– Ты – Илья? – опередил его Ваня. – Не удивляйся, мне вас всех описал Юрка… Ну, пускай будет Вуди, раз вы уже привыкли. Чтоб не путаться…

– Шикарный бутер, – простонал Ваня с набитым ртом и повернулся к Илье: – Юрка… Тьфу, черт! Вуди сказал, что вы с Катюхой сняли комнаты внизу.

Почему-то Илью задело это свойское имя, он сам никогда ее так не называл. Но решил, что бодаться сразу не стоит. В конце концов, они еще на горшках рядом сидели, конечно, она для этого Вани – свой парень!

– Только потому, что Илье нужно заниматься, – попытался оправдаться Прохор Михайлович, поставив перед ним бокал с чаем.

Ваня потянулся за сахаром:

– А, ты же пианист?

– Прекрасный пианист, имей в виду! – уточнила Катя, энергично перемешивая кашу, чтобы растопить масло.

Илье внезапно вспомнилось, как его, когда он был маленьким, очаровывало это зрелище: желтый кусочек тает в манной каше, превращаясь в солнечную лужицу, которая оживает, если слегка покачать тарелку… Когда он разлюбил кашу? Забылось… Старше хотелось казаться, манка же для малышей? Или ему просто перестали готовить завтраки, а сам был способен лишь бутерброд соорудить? Так и пристрастился.

Поддерживая Катю, хозяин кивнул:

– Вчера я уже имел удовольствие слышать, как играет Илья Стариков. Сильное впечатление. Хотя у меня тут далеко не концертный зал!

Гримасой выразив смущение, Илья перевел разговор:

– Вань, а у тебя какая специализация будет?

– Так-то у меня лечфак, но что конкретно выбрать… Мечтал о хирургии, но это уж охренеть как ответственно! Кать, помнишь, как мы играли в доктора?

Илья остановил его жестом:

– Даже слышать об этом не хочу.

– Ты ешь, ешь, – хмыкнула она, глядя на Ваню. – Болтай поменьше… Если разобраться, человек любой профессии способен причинить вред другому. Продавец может предложить просроченный продукт и отравить… Об учителе я вообще молчу! Журналист…

– То есть ты? – встрял Ваня.

– Надеюсь, нет. В смысле надеюсь, что я не стану тем пакостным журналистом, который способен сломать судьбу человека одной статьей.

– А, скажем, библиотекарь? – вступил в разговор Русаков.

Он ел кашу, стоя у рабочего стола, и от этого Илье было не по себе, точно хозяин дома сознательно пытался отмежеваться от них. Или он просто стеснялся? А может, это была старая привычка?

– Разве мерзкая книга не способна отравить пускай не тело, но душу человека?

– А какую книгу ты считаешь мерзкой?

Она ответила, не задумавшись:

– «Лолиту». То, что она превосходно написана, не искупает того, какая трибуна предоставлена Гумберту, чтобы оправдать свою лютую мерзость. Этот чел просто живая гниль! А Набоков сделал его главным героем.

– Прошу прощения, – оторопел Прохор Михайлович. С его ложки капнула сероватая крупинка, угодила на ободок тарелки. – Разве прекрасного стиля не достаточно, чтобы книга стала достойна звания «шедевра»?

Катя метнула в него сердитый взгляд:

– А вот и нет! Разве главное – как писать? А не для чего?

– Илья, но вы-то должны ценить набоковскую музыку?

– Разумеется, должен, – согласился Стариков. – Только я его не читал.

– Не читали Набокова?!

– Знаю-знаю, моя молодость пропадает зря…

Как-то разом ссутулившись, Русаков неразборчиво пробормотал:

– По наивности своей я полагал, что и современные музыканты – интеллигентные люди… Вы можете вообразить, чтобы Рахманинов не читал, скажем, Бунина? Чехова?

– Этих авторов я тоже прочел! Может, не все собрание сочинений, конечно…

Громко сглотнув, Ваня обвел всех смеющимся взглядом:

– У вас всегда так весело за завтраком?

Илья вытянул в его сторону указательный палец, прищурился, как стрелок:

– Кстати, все началось с тебя. Мы заговорили о том, какой вред могут принести представители той или иной профессии. Твоей, например. И вот смотри, куда нас это завело?

– Каюсь, каюсь. Не стоило мне приезжать к вам.

– Ну что за глупости, – вяло возмутился Русаков. – Простите, я даже не проверил, как вас устроили, лег вчера пораньше. В моем возрасте переизбыток эмоций хоть и радует, но уже слегка утомляет…

Поймав его взгляд, Катя выразительно указала глазами на друга детства:

– Мы всех включаем в нашу… игру?

– О, – сообразил Прохор Михайлович. – Это по желанию.

– Ну-у, – протянула она, – врач, хоть еще и не настоящий, нам явно пригодится. К тому же Ватсон был врачом.

Ванина рука с недоеденным бутербродом замерла в воздухе:

– Что за игра? При чем тут Ватсон? Тут есть Шерлок?

– Это я, – быстро произнес Илья, увидев в дверях кузена. – И у нас имеется нераскрытое преступление…

* * *

Какофония звуков, которая просачивалась во двор Гнесинки изо всех щелей, всегда заставляла Илью остановиться, точно перед ним вырастал невидимый звуковой барьер. Держа руки в карманах, чтобы пальцы оставались теплыми и не приходилось разогревать их слишком долго, он замирал возле памятника Рахманинову, который всегда был его божеством от музыки, и позволял волнам, плескавшимся в воздухе в разном ритме, заполнить его целиком.

Стариков не признался бы в этом даже Кате, но его все еще одолевала почти детская робость, когда он приближался к этому красивому и величественному зданию, стены которого помнили великих музыкантов. Стоило войти во двор Гнесинки, и комплекс самозванца тотчас напоминал о себе, хотя Илья учился уже на третьем курсе, и пора было почувствовать себя своим в разношерстной толпе московского студенчества. Но почти все его однокашники пришли в Академию из Гнесинского училища, а Илья учился в кемеровском и не помышлял о столице, пока Влад не поступил в МГУ. Это известие подстегнуло его, точно мокрой плеткой, он так и взвился: «А я чем хуже?!»

Как ни противно было использовать свое сиротство, Илья решил, что игра стоит свеч, и аккуратно собрал нужные справки. Брату он не сказал об этом, не сомневаясь, что при случае Влад уколет его, напомнив об использованных льготах. А вот самому забыть не удавалось… И хоть Стариков не единожды оправдал свое привилегированное положение при зачислении в Гнесинку, победив на всех возможных конкурсах пианистов, день за днем его продолжала охватывать паника, когда он подходил к крыльцу альма-матер: «А вдруг они опомнятся и не пустят меня?»

Как ни удивительно, на этот раз Илья чувствовал себя бодрее, чем обычно, ведь у него появилось весомое оправдание своему присутствию – он начинал расследование. Хотя как приступить к этому незнакомому делу, Стариков понятия не имел… И решил пойти самым простым путем: поговорить со своим преподавателем.

Признаться, Алексей Витальевич Шестак меньше всего походил на пианиста… В детстве, представляя настоящего музыканта, Илья воображал кого-то вроде Альфреда Шнитке – человека со слегка демонической внешностью, в котором незаурядность сразу бросается в глаза. А его преподаватель больше смахивал на Винни-Пуха, причем из советского мультфильма, а не со знаменитых иллюстраций Шепарда.

– Сядь, не маячь, – морщился он, когда Илья оказывался рядом, возвышаясь над педагогом.

А сам никогда не садился, расхаживал по кабинету за спиной своего студента. Сначала это дико раздражало Старикова, хотелось воскликнуть голосом Тима Рота из старого фильма Вуди Аллена: «За спиной не стоять!» Потом Илья попривык, а теперь уже совершенно не обращал внимания на броуновское движение позади него, даже если Шестак останавливался совсем рядом и от его дыхания шевелились волосы на макушке. Илье и в голову не приходило возмущаться нарушением границ личного пространства или подозревать преподавателя в липких мыслишках, ведь его и самого до того дурманила музыка, что он переставал ощущать геометрию реальности, расстояние и размеры предметов и тел. Имела значение только гармония звуков, которую они вместе создавали и могли подарить миру…

Будучи тонким психологом, Шестак не делал этому студенту замечаний, только задавал вопросы:

– Слушай, а если попробовать сместить здесь акцент?

И Стариков пробовал без возражений. А стоило надавить на него, как Илья обижался, спорил, мог и дверью хлопнуть, как было еще в музыкальной школе, когда у него сменилась учительница: не разобравшись в характере мальчика, она стала привычно командовать им на повышенных тонах. Собрав ноты, Илья ушел с урока и от души хлопнул бы дверью, но в кабинете музыки она была покрыта мягкой обивкой для лучшей звукоизоляции. Он не вернулся бы, если б учительница не прибежала к нему домой и вместе с бабушкой, рассасывающей валидол, не уговорила Илью продолжить занятия. На кону была честь школы, которую некому было отстаивать, кроме Старикова…

Каким-то чудом Алексей Витальевич сразу уловил пульсирующую в рукастом студенте гордость и понял, как бережно нужно обращаться с юношей, который сам показался ему произведением искусства. Хоть черты лица его не были рафинированно-утонченными, и даже правильными их трудно было назвать – нос слегка вздернут, нижняя челюсть чуть выдается вперед, вокруг светлых глаз ранняя сетка морщин (в его-то возрасте!), – но все это на удивление поэтично сочеталось с солнечным светом отброшенных назад волос, и образ складывался такой гармоничный, что трудно было отвести взгляд. Но все это не стоило бы ровным счетом ничего, если б парень не играл как бог…

«Выпущу Старикова, и с чистой совестью можно уходить на пенсию», – часто говорил себе Алексей Витальевич, хотя ему еще не было и шестидесяти и предстояло выпустить еще, по крайней мере, пару поколений студентов. У него и сейчас были другие ученики, но только успехи Ильи оправдывали десятилетия его собственного служения музыке.

Шестак всегда знал, что ему не стать пианистом даже второго ряда – руки не те… Зато у него довольно рано открылся талант интуитивно угадывать, какую неожиданную окраску в произведении, известном всем и каждому, может найти тот или иной его исполнитель, тогда еще приятель по классу в Центральной музыкальной школе – знаменитой ЦМШ. Это всегда обескураживало и восхищало искушенных слушателей. Другим Шестак не рассказывал, как это происходит, опасаясь недоверия, ведь музыка виделась ему цветными волнами, и он без труда понимал, как сделать мелодию ярче. Наверное, такое же зрение было у Скрябина – праотца цветомузыки…

При поступлении в Гнесинку учитель Алексея похлопотал за него, убедив членов комиссии, что к ним придет учиться потенциальный преподаватель Академии. Шестаку устроили нечто вроде проверки, и он ее выдержал успешно. Вскоре к нему стали обращаться за помощью даже профессора, причем часто их подопечные соперничали между собой… Он старался помочь всем, но не каждый ученик мог передать его находку.

Илья Стариков был способен на все.

Но вот сегодня он явно не был настроен на работу, которая в их случае становилась сотворчеством. Илья ерзал на винтовом стульчике, вздыхал и бросал на преподавателя виноватые взгляды.

– Ты не заболел? – не выдержал Алексей Витальевич.

Они сразу договорились, что педагог будет обращаться к ученику на «ты» – Илья сам попросил об этом. Чуть позже, узнав, что парень рано потерял родителей, Шестак понял: таким образом Илья пытается компенсировать недостаток родственного общения. Ему мучительно не хватало взрослых людей, которых он мог считать абсолютно своими. И педагог порадовался, что сразу пошел навстречу, еще не догадываясь об истинной причине такой просьбы.

Мотнув головой, Илья криво усмехнулся:

– Я в порядке… Алексей Витальевич, а вы знали Родиона Сергеевича Трусова?

– Трусова? Конечно, знал. Давно никто не произносил его фамилию…

– Почему? Все избегают разговоров о нем?

– Не то чтобы… Просто все уже обсудили не один раз.

– А что именно говорили? Наверняка же кто-то что-то знал! Или догадывался.

– Возможно. А почему ты спрашиваешь о нем?

Илья пожал плечами:

– Случайно услышал, что был у нас такой препод… Что он бесследно пропал и его так и не нашли. А дело закрыли…

– Значит, закрыли? Признаться, я не вникал в ход расследования… Сыщики потеряли надежду?

– Я не знаю. Похоже на то! Может, этот Трусов просто сбежал куда-то?

Поняв, что занятие уже практически сорвано, Алексей Витальевич опустился в кресло у окна, качнул пальцем длинный лист драцены.

– От чего ему было бежать?

– Ну-у, – протянул Илья, потом лукаво скосил глаза. – Я, конечно, могу только предполагать, я ведь еще не женат… Но, по-моему, частенько мужчины сбегают от своих жен.

– Бросая жизнь в столице, работу в лучшем музыкальном вузе, друзей, детей? Ради чего можно решиться на такое?

– Ради другой женщины?

Шестак поморщился:

– Зачем все так усложнять? Можно же просто развестись и не лишаться всей жизни…

– Может, жена не давала ему развода?

Коротенький толстый палец преподавателя взметнулся вверх:

– Остановись. Прошу тебя. Не стоит рассуждать о том… Почему вообще тебя так зацепила эта история? Родион Сергеевич пропал еще до того, как ты поступил в Гнесинку, ты его в глаза не видел! И понятия не имеешь о его… личной жизни.

Шестак с трудом перевел дух:

– Думаешь, его жена была такой стервой, от которой можно бежать сломя голову? Ты попал пальцем в небо… Чудесная красивая женщина. Совсем молодая… Она была нашей студенткой, когда они поженились.

Негромко присвистнув, Илья подался к нему, уперся локтями в колени. В голубых глазах Шестаку увиделся незнакомый шальной огонек, какой можно заметить во взгляде хаски, уловившей запах кошки.

– Как ее зовут? Она работает у нас? Здесь?

– Нет. Она сразу ушла в декрет и не вернулась. Кажется, Дина выступает где-то, но я не уверен… Мы с Родионом не были друзьями, и я не следил за их жизнью. Не понимаю, почему мы вообще говорим о Трусове, вместо того чтобы сосредоточиться на Листе?

– Там сплошняком черная икра…[2]

– Ну, Илья, вам ли жаловаться! Уж я-то знаю: вам чем труднее, тем интереснее!

Илья с сомнением покачал головой, подпертой кулаками. Когда его пальцы не касались клавиатуры, Алексей Витальевич испытывал тревогу за него, точно руки Старикова находились в противоестественном положении. Но говорить об этом было бессмысленно: невозможно требовать от птицы, чтобы она всегда парила с распахнутыми крыльями.

«Белоголовый журавль», – подумал Шестак, в очередной раз затосковав о сыне, который у него так и не родился, и мысленно погладил светлые волосы. В действительности он никогда не прикасался ни к кому из своих учеников, ни к девочкам, ни к мальчикам, – береженого Бог бережет! Все вокруг с ума посходили с угрозой домогательств, настоящих или мнимых…

Свободный от подобных пороков, Алексей Витальевич всегда радовался тому, что никто не бросит ему в спину камень, но до сих пор не мог забыть, как тот самый Трусов однажды презрительно обронил:

– Гордишься своей безгрешностью, Шестак? А ведь потому ты и не стал настоящим музыкантом… Только падший ангел способен воспарить.

Утверждение было спорным, и наверняка Алексей Витальевич смог бы доказать его ошибочность, но почему-то смешался тогда, не нашел слов. Как вообще возник тот разговор? Вряд ли он упрекнул Трусова в нечистоплотности, не в его характере было соваться в чужие постели. Но почему-то Родион вспылил… Оскорбил его. А вскоре исчез…

Хорошо, что не было свидетелей этой короткой ссоры, а то Шестак попал бы под подозрение. Это могло погубить его даже без вины – почему-то близость людей в погонах с детства заставляла его нервничать. Вроде и хулиганом никогда не был, но один вид милиционера вызывал у него трепет в любом возрасте. Чего уж ждать, если речь идет об убийстве?

«Кто сказал, что Трусов убит?! – опомнился он. – Такой версии не возникало, насколько я помню. Убили кого-то другого… Какое-то животное погибло. И труп положили в рояль, вот это я помню. То ли кошку, то ли собаку. Все это как-то совпало по времени… Кто же у меня спрашивал, была ли у Трусова собака? Да, именно собака… Следователь это был? Или кто-то в курилке? Четыре года прошло, как вспомнить?»

Его всегда забавляла в детективах способность персонажей с точностью до мельчайших деталей описывать события двадцатилетней давности. Ну кому такое под силу, в самом деле?! Чем он вчера вечером занимался? Уже не вспомнить…

– Так что там с женой Трусова? – осторожно напомнил Илья. – Ее зовут Дина? А где они жили?

– Зачем? – простонал Шестак бессильно.

И сдался. У этого парня явно была веская причина влезть в это дело с головой…

* * *

Шла она так стремительно, что Стариков с трудом поспевал за ней. В лицо едва успел заглянуть, но убедился в абсолютном сходстве с девушкой в прямом светлом платье до колен, какой Дина Журавлева осталась на выпускной фотографии – Шестак показал ему. Короткая и по-детски трогательная верхняя губа не прикрывала ряда белых зубов, придавая лицу задорное выражение. А глаза противоречили этому впечатлению: чуть вытянутые к вискам, но не узкие, довольно большие и расставленные самую малость шире, чем требовала норма, они казались глубокими, как море, чей цвет впитали. Все оттенки – от зеленоватого до серого…

«В таких и впрямь утонуть можно!» – подумал Илья весело, но только в первую секунду. А потом испугался… Эта женщина, одним взглядом приманившая его к себе, как Сирена, была старше лет на пять, а то и больше, у нее рос ребенок, и, возможно, оставался в живых муж.

«Мне это вообще не нужно! У меня Катька есть…» – оправдание показалось малодушным, точно Илья пытался спрятаться за рыжеволосую подругу, почуяв опасность. И то, что он подумал о ней как о боевой подруге, тоже смахивало на предательство… Пусть это лишь мысль, даже не изреченная, но сам-то он ее услышал в себе. Разве забудет?

Можно было остановиться, развернуться и пойти обратно, пока не случилось ничего плохого. В самом деле, что ему до убитого (или не убитого) Трусова? Педагог был прав – не тем он занялся… Смертельные игры? Старику Русакову скучно, вот он и втягивает студентов в некое подобие расследования. Но ведь настоящим сыщиком никому из них не стать, это ясно, каждый должен заниматься своим делом. И нечего несчастного Ватсона притягивать, ему и без того досталось от Холмса… Оставался бы в рамках медицины и чувствовал бы себя куда счастливее.

Или нет?

– Не попробуешь – не узнаешь, – пробормотал Илья, не выпуская из поля зрения быстрые ноги, обтянутые голубыми джинсами.

Невысокая, ладная, полная энергии, Дина Журавлева ничем не напоминала безутешную вдову. Шла она, по-девчоночьи размахивая руками, сумка то и дело сваливалась с плеча, ей бы рюкзачок… Что у нее в сумке? Ноты? Продукты? Памперсы?

«Хотя это вряд ли, она же родила еще при муже, – вспомнил Илья. – Значит, их малышу уже лет… пять? Или четыре? Ну, где-то так. Это имеет значение? Вряд ли. Но ведь настоящие следователи внимательны ко всем деталям… Так что возраст ребенка тоже может пригодиться. Пока не представляю, каким боком… Кто у нее – дочка или сын?»

Откинув длинные волосы теплого цвета сосновой коры, она неожиданно обернулась и, как померещилось Илье, поглядела прямо на него. Он запнулся, уставился на голубей, которым худенькая старушка в зеленом плаще сыпала крошки. Вот такие полуголодные и подкармливают птиц… Видел ли кто-нибудь хоть одного олигарха, кидающего пернатым хлеб или скармливающего дворняге колбасу?

Дина уже устремилась дальше, и Стариков кинулся за ней. Почему она оглянулась? Почуяла опасность? Только разве он опасен для нее? Хоть для кого-нибудь? Агрессия гасилась в нем опаской повредить пальцы, и даже в самом задиристом подростковом возрасте Илья чурался драк, а если стычки было не избежать, отбивался ногами, они у него с годами стали крепкими… Трусом он себя не считал и точно знал, что может рискнуть жизнью ради чего-то настоящего… Например, чтобы спасти Катю. Но лишаться будущего по глупости? К такому Стариков был не готов.

В этот момент Дина обернулась снова…

«У меня развивается паранойя…»

Чтобы не оглянуться в третий раз, она ощутимо напрягла плечи, вытянула шею и приказала себе смотреть вперед, только вперед! Это звучало приказом, но в последние годы она и жила по закону военного времени, каждый день веля себе выжить и не дать пропасть дочке. После того как Родион пропал из их жизни, надеяться им было не на кого. Ее отец и сам нуждался в помощи…

В первый момент, когда муж бесследно исчез, Дина растерялась и до сих пор помнила это ощущение, будто у нее земля ушла из-под ног. Ходила как в тумане, путала имена… Хорошо, что молоко не пропало, и Надюшка, которой еще не исполнилось и полгода, не погибла с голоду, хотя сама Дина забывала бы поесть, если б отец не звонил ей с дачи и не напоминал. Он безвылазно жил там с тех пор, как в его машину влетел старый пикап, водителю которого стало плохо с сердцем. Позднее следователь говорил, что старик умер еще до аварии… И забрал с собой Динину маму.

Дина за шкирку вытащила отца к жизни, потому что он лишился не только души, которую жена занимала целиком, но и левой ноги – ее пришлось ампутировать почти до колена. Когда его выписали из больницы, она уже пару дней искала мужа, но Родион так и не вернулся домой. Даже не позвонил.

– Пришла беда – отворяй ворота, – посетовала тогда ее старая соседка, готовая иногда оставаться с Надей, но в этих словах Дина не услышала сочувствия. Ей хотелось запереть ворота своей судьбы на самый крепкий замок.

В то время у нее и вошло в привычку дважды в неделю мотаться за город, уложив Надюшку в детское автокресло, чтобы приготовить отцу запас еды и сделать уборку. Поначалу, только увидев друг друга, они начинали плакать, и Надя иногда составляла им компанию, что сразу приводило Дину в чувство. Потом раны зарубцевались, и они заново научились улыбаться друг другу. А отец осваивал способность жить без ноги… Именно поэтому он никогда не приезжал к дочери, только звонил, напоминая, что пора открыть холодильник и перекусить, чтобы молоко не пропало.

– Счастье, что ты кормишь малышку грудью, – напоминал отец каждый раз. – Хоть высыпаетесь обе…

Дина укладывала дочку себе под бок, и стоило Надюшке забеспокоиться ночью, вкладывала в ее ротик сосок, только и ждущий, когда ему доставят облегчение. Так она делала еще при муже, но Родиону было страшно чем-то навредить малышке во сне, и он перебрался спать в гостиную. С его исчезновением ночами ничего для Дины не изменилось, а днем его просто не бывало дома.

И все равно ее не покидало ощущение, будто она оказалась в некоем Зазеркалье, где все очень похоже на настоящую жизнь, но не то, не то… Дина чувствовала себя потерянной, как ребенок, заблудившийся в лесу, которому до жути страшно, и слезы постоянно наготове, даже если никто на него не нападает. Хоть фактически она осталась не одна, но Дина понимала, что никто не придет ей на помощь в ту минуту, когда это действительно необходимо.

Как сейчас, например, когда по пятам за ней шел незнакомый парень…

Он старательно делал вид, будто следует собственным маршрутом, но стоило Дине оглянуться, как блондин слишком нарочито отводил взгляд и изображал крайнюю заинтересованность то голубями, нервно склевывавшими с асфальта нечто невидимое, то нарядом манекена в витрине.

«Артист из тебя так себе», – Дина попыталась подбодрить себя усмешкой, но отчего-то стало страшновато. Хотя до вечера было еще далеко, не нападет же этот маньяк днем! Если это, конечно, маньяк… А кто еще?

Давно не приходила ей в голову мысль, что кому-то она может просто понравиться и тот будет следовать по пятам, лишь бы полюбоваться вволю. Хотя Дина была не из тех раздавленных усталостью матерей-одиночек, которых не радует ничто в мире. Ей удавалось замечать, сколько солнца вобрали в себя листья осенних кленов, каким легким и звонким золотом покрылись березы, какие трогательные красные лапки топорщат кусты… Взгляд цеплялся за три трогательных листочка на голой макушке ясеня, за дрожащие паучьи лапки, которыми обернулись голые ветки, и многие штрихи окружающей реальности забавляли ее и даже смешили. Пока не раскисала осень, Дина тоже держалась и без усилия улыбалась миру, испытывающему ее на прочность.

Сама она считала, что ей еще повезло: гнесинцы пришли на выручку и приглашали Дину Журавлеву участвовать в концертах, позволяя заработать. Зрители дарили ей аплодисменты, и домой она возвращалась счастливой, словно и впрямь была востребованной пианисткой. А дочка так радовалась, завидев ее, хотя соседка читала ей вслух книжки, тщательно отобранные Диной, играла с малышкой в куклы…

Словом, все могло сложиться куда хуже! Вот только нельзя было задумываться, что случилось с мужем и где он сейчас, а то в ногах появлялась мелкая дрожь, точно Дина взбиралась в гору, а в горле нарастал вой, который она еще ни разу не выпустила наружу.

Не раз она ловила себя на выборе, что больнее: если Родион жив и наслаждается тайным счастьем с нимфой прекрасной настолько, что ради нее стоило сломать несколько судеб, и свою в том числе? Или что его нет вовсе? По-христиански ответ был очевиден, но…

«Кого я обманываю?!»

Нимфа. Он всех красивых девушек называл именно так, и ее в том числе. Всего лишь – в том числе. Почему женился именно на ней? Что за странная прихоть? Зачем вообще ему было обременять себя семьей? Ведь в тот момент Дина еще не была беременной, хотя некоторые подумали именно так, ничто не обязывало Родиона… Или он протянул руку наугад и случайно выдернул именно ее из длинного ряда, о существовании которого Дина еще не догадывалась?

Уже после его исчезновения подруга по курсу подсунула горькое лекарство:

– Ой, было бы кого оплакивать! Он же трахал все, что движется.

«Не может быть, это не о нем!» – подумала Дина в первый момент.

А уже во второй на нее обрушился ворох обрывочных воспоминаний, которые липли к телу, и ей стало до того противно, что вся передернулась. Ну конечно… Разве можно было не замечать, как неловко меняется тон его голоса, если неожиданно войдешь в комнату, когда муж разговаривает по телефону? Как Родион внезапно хватает полупустой мусорный пакет и выскакивает из дома? Как из вечера в вечер поворачивается к ней спиной, чмокнув в щеку:

– Спокойной ночи, моя нимфа!

Сколько раз за эти четыре года без него накатывала тошнота, стоило только вновь ощутить эти липкие сомнения? Ведь ни разу не поймала в постели с другой. Никаких убедительных улик не находила…

Она просто знала.

* * *

Ее голос не прорезал уличный шум, прозвучал негромко, но с таким напором – Илья еле удержался на ногах, даже отступил, чтобы устоять:

– Ну и что вам от меня нужно?!

Показалось, будто Дина готова броситься на него с кулаками: сжала их у груди, кожа на костяшках побелела. И пальцы не пожалела бы – это пианистка-то? А глаза как сверкают, век бы смотреть…

Защитной маской Стариков мгновенно натянул улыбку, которая заставляла слабеть многих женщин.

– Дина, я…

– Откуда вы знаете мое имя?!

– Простите, ради бога, если напугал! Я видел вас на сцене. Слышал… Это было потрясающе. Я потом не мог уснуть всю ночь.

Эти слова Илья Стариков однажды услышал от пожилой женщины с лицом печального бульдога, побывавшей на его концерте, и решил, что сейчас они сгодятся. И с облегчением отметил, как стиснутые кулачки разжались.

– А сегодня встретил вас на улице и просто глазам своим не поверил. Это же вы – Дина Журавлева?

Ее губы дрогнули неуверенной улыбкой:

– Вы в самом деле были на моем концерте? Любите музыку?

– Я сам учусь в Гнесинке…

Вот тут она заметно обмякла, точно выяснилось, что они кровные родственники. «Не хотелось бы», – усмехнулся он про себя.

– Фоно?

Илья кивнул и улыбнулся с тем выражением, которое Катя называла «хитрый лисенок».

Катя… Имя поймало его, точно нашкодившего мальчишку, и захотелось оправдаться. «Нет, она ни при чем! Я же ничего плохого не делаю! И в мыслях нет…» – жалкая попытка, ему самому стало неловко.

– Товарищ по несчастью?

Хоть собратом не назвала…

– Если на последнем были, это ужасно! У меня там все по соседям[3] получалось…

– Вы слишком строги к себе.

– Или вы слишком добры? – Она недоверчиво заглянула ему в глаза. – Вы добрый человек?

Илья смутился:

– Ладно вам! Не против, если я немного вас провожу? Мне очень хочется пообщаться.

Она огляделась, словно забыла, где находится:

– Я в садик иду за дочкой, здесь уже недалеко. Ну пойдемте.

– У вас есть дочка? Так вы замужем?

– Нет, – обронила Дина так сухо, что другой на месте Ильи свернул бы с этой темы, но ему нужно было пробиться к истине во что бы то ни стало.

Хотя почему – нужно? Ему просто хотелось докопаться до правды, а жизненной необходимости в этом не было. Какое дело ему до того, куда делся какой-то препод, которого он в глаза не видел? Однако живущий в Старикове азарт, подначивавший его браться за труднейшие фортепианные произведения, толкал в спину: «Давай, действуй! Или слабо и в этом деле стать лучшим?» Аргумент, что невозможно во всем быть первым, Илья не воспринимал всерьез – эту отговорку придумали трусы, которые не решаются даже попробовать.

– Ты точь-в-точь Хоумлендер из «Пацанов», – как-то съязвила Катя. – Так и вижу, как ты задираешь подбородок: «Я умнее, я сильнее, я лучше вас!»

– Но так ведь и есть, – отозвался Илья с простодушным видом.

Она расхохоталась и отбила ладонью восторженную дробь:

– Вот-вот! Вылитый Патриот… Ты знаешь, что в одном дубляже этого героя так окрестили? Прям такая едкая ирония слышится: Патриот США – главный говнюк…

Илья попытался отвертеться:

– Да ладно, я прикалываюсь! Я не страдаю нарциссизмом.

– Ну да, ну да! По глазам вижу: именно так ты и думаешь.

«А что Дине видится в моих глазах?»

Правда, она даже не смотрела на него, шла рядом, так же энергично размахивая руками. Могли эти руки до того сжать горло мужа, что выдавили из него жизнь? Или рубануть топором по голове? Это быстрее и проще, но ведь кровищи сколько… И как замести следы так, чтобы криминалисты ничего не нашли? Или не особо искали?

«Ладно, это уже не важно, – напомнил он себе, – дело закрыто».

Главный вопрос: такая женщина способна на столь решительные действия, как убийство? Мотивов у любого супруга найдется хоть пруд пруди… По крайней мере, так Илье представлялось. Брак виделся ему мрачным казематом, где маются двое…

– Скованные одной цепью, – доносился из детства голос Бутусова.

Так вот, эти двое тратят все силы только на то, чтобы освободиться друг от друга. И давно забыли, что сами, держась за руки и смеясь от радости, вбежали в этот каземат и накрепко заперли дверь.

«Почему ты не призналась, что твой муж умер?» – Илья на ходу скосил глаза и внезапно натолкнулся на ее внимательный взгляд. Отчего-то ему стало не по себе, и он ляпнул первое, что пришло в голову:

– Я тоже не женат.

– А я не спрашивала, – отозвалась она удивленно. – Было бы странно, если б такой мальчик уже обзавелся семьей.

– Я не мальчик! – обиделся Стариков.

Уголок ее детского рта дернулся вверх:

– Все мальчики так говорят.

– Да вы же тоже недавно окончили…

Илья прикусил язык, сообразив, что попался. Сейчас Дина, конечно, схватит его за грудки и потребует объяснений: он собирал о ней информацию?! Что еще ему известно? И для чего все это? Что за игру ты затеял, мальчишка?

Но она то ли не обратила внимания на его слова, то ли сделала вид. Продолжила весело, даже беспечно:

– Когда я поступила в Гнесинку, мне казалось, началась совершенно новая жизнь… Нет, не так. Понятно, что началась новая жизнь… Только мне мерещилось, будто я очутилась в иной реальности. Понимаете?

Вспомнив свою первую неделю в Академии, Илья улыбнулся:

– Вполне.

– Поражало, если я слышала самые обычные разговоры. Бытовые. О ценах, о продуктах. Мне казалось, преподавателей Гнесинки не должны волновать подобные темы.

– Они тоже не святым духом питаются… И вообще не святые.

На этот раз она улыбнулась открыто, всем лицом, и он заметил крошечные ямочки на ее скулах.

– Это я поняла довольно быстро.

Остановившись, она смотрела на него снизу, и ему вдруг захотелось подхватить Дину на руки, чтобы их лица оказались на одном уровне. Глаза в глаза. Просто насмотреться… Чтобы сдержаться, Илья вцепился в черный прут металлической ограды, возле которой они остановились. Что за наваждение?

Прут был влажным, неприятным на ощупь, пришлось протереть ладонь другой рукой. Это слегка привело Илью чувство, и он приказал себе: «Пора выложить карты на стол». С усилием сглотнув, произнес скороговоркой:

– Вы меня простите, ради бога, но я кое-что о вас уже разузнал… Так вы меня потрясли. Захотелось понять, что вы за человек…

Дина прищурилась:

– И что же такого страшного вы разнюхали?

– Вы были замужем за преподавателем… Вот. И то, что он бесследно исчез, мне тоже рассказали.

– Бесследно? – Она покачала головой. – Вот уж нет… Вон его след. Несется к нам.

Только сейчас Илья сообразил, что они остановились перед калиткой детского сада, по двору которого к ним со всех ног бежала длинноволосая девочка в зеленой шапочке и желтой куртке. Когда она замерла по другую сторону решетки, он разглядел, что шапочка оттеняет цвет глаз, зелень в которых ярче, чем у матери. И ему вспомнилась его кошка Соня, породы русская голубая, – у нее были такие же изумрудные глаза и пепельные волосы. То есть у кошки, конечно, это была шерсть, а у Дининой дочки волосы.

– А ты красавица! – Это вырвалось как-то само, и он поспешно добавил: – Вся в маму.

Протянув руку сквозь прутья ограды, Дина погладила раскрасневшуюся щеку дочери и только усмехнулась, а девочка насупилась, даже не взглянув на Илью.

– Это кто?

– Пианист, – ответила Дина так, будто это уже все объясняло.

– А-а…

– Надюш, ты предупредила воспитательницу, что уходишь?

– Ну да. Я ей крикнула, – и Надя изобразила писклявую радость: – мама пришла!

Расхохотавшись, Илья попытался открыть перед ней калитку, но девочка закатила глаза, выставив в его сторону ладонь:

– Он совсем? Здесь же кнопка. С той стороны ты никак не откроешь.

– Надя! На «вы», пожалуйста.

Илья изобразил изумление:

– А, вот оно что? Ну конечно, вас обезопасили…

– Чтобы всякие маньяки не лазили!

Илье услышалось недосказанное: «Вроде вас». Нет, скорее на «ты». Пока Надя тонюсеньким пальчиком давила кнопку, он продолжал прикидываться простачком:

– И правильно. Нужно беречь цветы жизни.

Потом открыл перед ней калитку:

– Прошу вас!

– Благодарю. – Надя благосклонно кивнула и схватила мать за руку. – Он же не пойдет с нами?

Прижав дочь и чуть раскачиваясь с ней из стороны в сторону, Дина бросила на него извиняющийся взгляд:

– Скорее всего, нет. Мы ведь идем домой.

Илья вздохнул:

– А «он» хотел пригласить вас в пиццерию.

По его убеждению, все дети обожали пиццу. Сам он только мечтал о ней в детстве, бабушки были противниками любой пищи, кроме домашней.

Надя бросила на него встревоженный, полный ожидания взгляд:

– Правда? А ты заплатишь?

– Надя, «вы»! И мы сами в состоянии заплатить за пиццу.

– Раз я приглашаю, то я и плачу. Где здесь ошибка?

– Раз! – хихикнула девочка. – Вот ошибка! Ты же можешь пригласить нас не один раз…

У него вместе со смехом вырвалось:

– А ты хороша! Держу пари, что однажды ты выйдешь замуж за миллионера.

Девочка скривила маленький рот:

– Вот еще! Они – тупые.

– Я ей такого не говорила! – поспешила оправдаться Дина.

Хотя Илья и не возражал против огульного обвинения. Он-то миллионером не был…

* * *

В музыкальной школе Катя не училась, как она сама считала: Бог миловал! Хотя многих ее подружек мамы или бабушки таскали на занятия, которые они все как одна ненавидели. И, получив «корочку», навсегда забросили эту муку мученическую… Вот стоило портить детям детство?!

Илья Стариков как раз и поразил ее тем, что любил музыку. По-настоящему… Катя сразу поняла, что он не притворяется. Он жил в мире звуков, слышных лишь ему одному, и даже когда рядом не оказывалось инструмента, его пальцы постоянно что-то наигрывали – на крышке стола, на поручне эскалатора, на ее груди. Сам он этого даже не замечал, Катя убедилась в этом, поинтересовавшись еще в самом начале их отношений:

– Ты не успел выучить что-то?

Очнувшись, Илья взглянул на нее с искренним непониманием:

– Ты о чем?

Катя изобразила пальцами:

– Что ты играешь?

– Я играю? – Он удивленно уставился на руку, которая уже замерла, как нашкодившая кошка.

– Ну конечно! Ты что – не контролируешь процесс?

С недоумением скривил рот:

– О чем ты вообще?

«Да он не притворяется…»

Когда Катя поняла это, ее охватило странное чувство: смесь суеверного страха перед непонятным существом, возможно, неземного происхождения, и восторженная нежность к нему же. Ей показалось, Илья совершенно не защищен от реального мира, в котором остается все меньше музыки, а он только ею и живет, дышит, подпитывается… Что станет с ним, если музыка угаснет совсем? Задохнется? Бессильно опадет сморщенная кожица, некогда такая красивая, из которой ушла жизнь?

И Катя решила стать его миром, чтобы Илье было откуда черпать энергию. Только он ни в коем случае не должен был догадаться о ее замысле, ведь, как все музыканты, Стариков в глубине души родился свободолюбивым существом, ему необходимо было чувствовать себя вольной птицей, для того чтобы его крылья не сковывало.

Еще и поэтому Катя не признавалась ему в любви… То, что Илья не раз проговаривался, как мечтает о семье, которой у него никогда толком не было, ничего не меняло. Катя не сомневалась: эта фантазия способна скорее погубить его, чем осчастливить.

Охраннику школы искусств, в которой раньше работал Трусов, она показала удостоверение, выданное в окружной газете, где Катя была на практике и осталась подрабатывать. Но хмурый дядька в форме не торопился пропускать журналистку – позвонил в приемную директора, чего Кате хотелось меньше всего. Но ее приветливая улыбка от этого не померкла.

«Переходим к плану В», – сказала она себе, хотя никакого плана А у нее, в сущности, не было. Она предпочитала действовать по наитию – как пойдет!

– Поднимитесь на второй этаж, приемная слева от лестницы, – пробурчал охранник, положив трубку.

На турникете зажглась зеленая стрелка, и Катя, благодарно кивнув, двинулась в том направлении, куда она указывала. Лестница в музыкальной школе была поистине дворцовой – широкой и нарядной, с резными решетками, в узорах которых прятались нотки и крошечные инструменты: скрипки, трубы, арфы… Залюбовавшись, Катя едва не ушла на третий этаж, но спохватилась и остановилась на втором.

Из-за каждой двери доносились звуки, чаще совсем нескладные, но в одном кабинете так пела скрипка, что Катя заслушалась, чуть приоткрыв рот и не замечая этого. Ее сердце сдавило печалью: «Если Илья так любит музыку, почему он не выбрал какую-нибудь скрипачку? Или пианистку? А может, еще найдет подходящую пару и перешагнет через меня…» Так и увиделось, как она валяется на пыльной дороге, рыжие волосы посерели, ноги отчаянно скребут землю, а Стариков переступает через нее, по привычке вскинув голову и улыбаясь…

Катю передернуло: нашла, о чем думать! Вроде как за информацией явилась, так добывай. И она внимательно огляделась.

«А концертный зал здесь?» – ей хотелось первым делом увидеть тот самый рояль, в котором нашли труп несчастной собаки. В уголовном деле значилось, что пес не принадлежал Трусову, значит, его убийство не могло стать актом мщения… Или собака являлась неким символом, который должен был считать кто-то из живых? И оставалось неизвестным, было ли это зверское послание адресовано самому Родиону Сергеевичу? Или произошло зловещее совпадение? И смерть собаки повлекла за собой и смерть человека?

– Стоп! – пробормотала Катя и потрясла головой, пытаясь пробудить мозг.

«Никто не говорил, что Трусова убили, – напомнила она сама себе. – Трупа нет. Кроме собачьего. И, возможно, убийца пса («Это ведь, кажется, был кобель?») надеялся, что учитель считает кровавое сообщение… Или, по крайней мере, услышит о нем позднее. Кто знает, может быть, этому человеку известно о Трусове куда больше, чем следователю, который по-быстрому закрыл дело…»

Скользя по узкому в сравнении с лестницей коридору, украшенному детскими рисунками под стеклом, Катя проговаривала умозаключения, пришедшие ей в голову по дороге в школу искусств. Убийца собаки явно работает в школе, охранник не пропустил бы постороннего человека с мешком. Или убийцей окажется сам охранник? Какой у него может быть мотив? Точно такой же, как у любого другого: ревность, оскорбленная гордость, деньги…

«Ой, какие у них тут деньги! – опомнилась Катя. – Получают копейки». Но следом вспомнила, сколько людей лишились жизни ни за грош… Даже в их газете, интересующейся только новостями СВАО, и то с удручающей регулярностью появлялись новости о совершенно необъяснимых идиотских убийствах – летом за самокат, зимой за шапку. Может, Трусов был игроком и на нем висел карточный долг? Но уж такое следаки наверняка проверили, не полные дураки же работают.

Чутье вывело ее прямо к табличке «Концертный зал», и Катя внутренне ахнула, обмерла: так близко к вполне реальному месту преступления она не оказывалась никогда. До смешного – у нее похолодели руки, и сердце сбилось с ритма. Все звуки, что тянулись по коридору за Катей следом, слились невнятной массой, точно у нее от страха заложило уши. Хотя чего бояться? Четыре года прошло… Маловероятно, что все это время убийца прятался под роялем или за кулисами.

С чего-то вдруг вспомнилось, что маленького Рахманинова, если он шалил, мать в наказание сажала под рояль. Наверное, Илья рассказал? А кто же еще… И как Сережа не разлюбил нависавшего над ним мучителя – громоздкого, черного? Жизнь ему посвятил. Смогла бы она так же воспарить душой над тем же самым инструментом, над большим домом Рахманиновых, над усадьбой, которую вскоре придется продать за долги… И видеть не решетку пыльных реек над макушкой, а пронзительной синевы небо с каемкой причудливых облаков, мягких и пушистых. И слышать слаженный хор птиц, не различимых глазом, и застенчивый плеск тихой реки, и затихающий вдали цокот копыт… Колокола… Всеми этими звуками детства он позднее наполнит свою музыку, всех простит, ни на кого не затаит обиду.

«Уж не святой ли он был?» – задумалась она, слушая рассказы Ильи, для которого Рахманинов находился к Богу ближе всех остальных. И поняла, почему вспомнила о нем сейчас: из-за двери с номером кабинета доносилась тихая печаль его «Прелюдии». Может, ее играли и в тот день, когда не замеченное никем чудовище тащило к залу окоченевшее тело собаки?

Почему великая музыка не остановила убийцу? Он настолько глух? Или от ненависти заложило уши? Швырнул этот страшный человек труп под открытую крышку рояля или положил аккуратно? И какой вообще в этом смысл? Ритуальное убийство? Намек на что-то?

Обмирая от ужаса, Катя взялась за ручку двери, за которой скрывался концертный зал, и потянула на себя.

– Заперто! – вырвалось у нее.

Сожаление, явственно прозвучавшее в голосе, подчеркнуло, до чего ей хотелось проникнуть на место преступления. И страх не остановил бы ее. Но не ломать же дверь… Тотчас выскочат училки, зашипят, вызовут охранника, и тот в два приема выкинет журналистку за порог.

Катя поспешно отступила от двери: «Ладно. Потом». И направилась к приемной директора, куда и должна была зайти с самого начала. Одинаковые коричневые двери мелькали с обеих сторон, точно подхваченные ветром бурые осенние листья. За которой из них проводил уроки Трусов? Ученики любили его? Хоть вспоминают сейчас?

Ее несло все быстрее, и почему-то страшно было оглянуться, словно за спиной коридор сворачивался гигантским рулоном, способным расплющить, если Катя хоть чуть-чуть замедлит шаг. Тянуло побежать, но это выглядело бы дико, и она удерживала себя изо всех сил.

В приемную влетела, запыхавшись, и выпалила:

– Здрасьте! Я из газеты…

Легенду Илья подсказал, а ей оставалось только пробить информацию: в этой школе и впрямь оказался юбиляр и как раз по классу фортепиано – должно же хоть в чем-то везти. Только вот…

– Директор занята. – Секретарь смотрела на Катю поверх очков абсолютно бесстрастно: молода больно, чтобы выглядеть опасной журналюгой.

«А вот я не буду с тобой спорить», – злорадно подумала Катя, незаметно вытянув шею.

Илья говорил, что шейка у нее трогательная – беленькая и тоненькая. Когда они ссорились или он сердился на нее, Катя всегда использовала этот прием, и работал он безотказно.

– Кто может злиться на гусенка? – бормотал Илья и смягчался, обнимал ее, целовал шею.

– Мог бы и лебедем назвать!

– Ты? Лебедь? С таким-то характером? Я тебя умоляю… Настоящий гусь!

– А как же зайка?

– А-а, я и забыл. Точно-точно, ты моя зайка. Мой любимый зайчонок…

Что подумала, глядя на нее, секретарша, Катя не стала выпытывать. Какое ей дело до мыслей этой кикиморы? Протянула жалобно:

– А вы не поможете? Мне дали задание написать о вашем юбиляре. – Ловко вытянув из сумки блокнот, она пролистала его и нашла имя. – Миханошина Елена Степановна. Есть у вас такая?

– Еще бы не быть, – отозвалась «кикимора» неопределенным тоном. – Но у нее урок.

– Я подожду.

Нахмурившись, «кикимора» глянула расписание и разочарованно признала:

– Ну да. Последний урок. Ждите.

Это прозвучало приказом, отчего Кате захотелось резко смести со стола все дурацкие подставочки, кипы бумаг, фотографию в рамке – было не видно, кто на ней. Но сейчас она не могла себе позволить обижаться, и голос прозвучал ласково:

– А какой у нее кабинет?

– Вы в коридоре собираетесь тор… ждать?

– Да я не хочу отвлекать вас от важных дел. Тут же все на вас держится, уж я-то знаю! Тоже секретарем работала.

Сама удивилась, как легко соврала, как бы между прочим. Может, она прирожденная лгунья, только не догадывалась об этом?

– Вот как?

Показалось или скользнуло подобие улыбки? Секретарь сняла очки, как последнюю преграду, и произнесла уже совсем человеческим тоном:

– Может, вам чайку?

Катя робко оживилась, ресницы умоляюще затрепетали:

– А вы со мной? Тогда не откажусь.

И вскоре они уже переместились за накрытый вязаной салфеткой столик в потайной комнате, о которой, может, и учителя не все догадывались. Чай с бергамотом, сахарное печенье, конфеты ассорти, наверняка оставшиеся с первого сентября…

«Даже если ничего не выясню, хоть пожру». – Катя блаженно зажмурилась, нюхая душистый чай:

– Ох, как я давно такой не пила…

– Мама вам не заваривает?

Первая попытка влезть в ее жизнь. Горестно потупившись, Катя прошептала:

– У меня нет мамы… Я сирота.

«Простите, родители!»

Неловко звякнула чашка.

– Ох… Прошу прощения.

Катя судорожно вздохнула:

– В детдоме выросла.

– Да что вы?!

– Ничего, выжила! Сама поступила на журфак. Еще в детстве дала себе слово, что не пропаду. Поэтому мне так нужно держаться за это место в газете, понимаете?

Сухая сморщенная ручка накрыла ее дрожащие пальцы:

– Ну конечно…

Катя с сожалением поджала губы:

– Хотя юбилейный материал – не совсем то, что оценит наш главный редактор. Этому людоеду скандал подавай! Ужас какой-нибудь… Но какой в музыкальной школе ужас?

Припав к чашке, замерла в ожидании. Секунда. Вторая…

– А ведь был ужас, – донесся голос секретарши, когда Катя уже решила, что промахнулась. – Еще какой… Будет вам скандал, девочка моя! Это еще при прошлом директоре случилось, эта только «за» будет, чтобы доброй памяти о Раисе Васильевне не осталось…

* * *

Оказывается, ее слух различает шаги… Они еще не приблизились вплотную, но нет сомнений, что страх подкрадывается к ней. Подползает, чтобы в какой-то момент набросить непроницаемую сеть, из которой не вырваться, как ни бейся, захлебываясь ужасом.

Мгновенно залепит ноздри и рот, лишит ее кислорода, и то, чего она боится больше всего, примет ее в ледяные объятья.

Однажды страх убьет ее. Опередит человека, который внушает его. И этого она тоже боится, хотя и не может решить – чего больше. Финал один.

Она сама себе не оставила выбора, пойдя на сделку с дьяволом… Так бывает всегда и со всеми, потому что сама сделка – уже проигрыш, хотя и мнится победой.

Но это понимаешь не сразу…

* * *

Надежда на то, что Надя отправится в детский загончик с большими мячами и горками, исчезла сразу, как только они уселись за столик. Девочка забралась к окну и всем видом показывала, что не собирается оставлять их наедине. Уткнулась в меню, удивив Илью: уже умеет читать? Сколько ему было, когда он прочел первую книгу, уже забылось.

«Ладно, – смирился Илья. – Пусть сидит. Я же не собираюсь напрямик спрашивать Дину об убийстве!»

– Надя тоже будет поступать в ЦМШ?

Оторвавшись от меню, Дина устремила на него взгляд, похожий на космический луч:

– Кто сказал, что я собираюсь учить ее музыке?

– Никто. Я просто подумал…

– Да я поняла. Раз родители – музыканты, ребенок обречен. Стереотип, который всем кажется нормой. Вот кем ваши родители работают?

Илья постарался, чтобы голос прозвучал ровно. Еще не хватало ей жалеть его!

– Никем. Они давно умерли.

– О. – У нее изумленно приоткрылся рот. – Простите… Вот не подумала бы, что вам вообще пришлось пережить какие-то несчастья.

Он скривился:

– Вам я тоже кажусь победителем? Хоумлендер, да?

– Кто? – не поняла она.

– Вы не смотрели сериал «Пацаны»? Это фантастика.

По ее усмешке ответ уже стал понятен. Зато Надя встрепенулась:

– У нас в группе пацаны. Такие дураки!

– А девочки все такие умные, – съязвила Дина. – Ты выбрала, что хочешь заказать?

Илья осторожно предложил:

– Может, тебе прочитать?

Знакомо выставленная ладошка:

– Он совсем, что ли? Думает, я маленькая?

– Надя, я не шучу, – строго произнесла Дина. – Прояви уважение. Илья – взрослый человек.

– Нет, он мальчик! У него волосы светленькие, как у малыша.

Это его развеселило:

– Такого я еще не слышал!

– Еще и не такого наслушаетесь, – вздохнула Дина.

У него дрогнуло сердце: «Она дает надежду, что мы встретимся еще не раз?» И только сейчас понял, до чего ему хочется этого… Хотя бы вот таких вечеров – даже не наедине, а в дурацкой пиццерии в компании ее вредной дочки, но чтобы Дина сидела напротив и время от времени поднимала глаза, каких Илья не видел в своей жизни. Он понимал, что не вправе требовать большего от женщины, потерявшей мужа, которого она любила… Ведь любила?

То, что прошло уже четыре года, похоже, ничего не меняло, для нее все было по-прежнему живо и болело не меньше. По-другому ведь и быть не могло?

Она уже рассуждала о том, почему не хочет, чтобы дочь повторила ее судьбу: труд музыканта слишком тяжел и неблагодарен. Часы и годы занятий ради нескольких минут на сцене… Ее муж (Дина только так и называла Трусова, не по имени) не состоялся как пианист, даже не играл публично, только дома. Она сама выступает, да… Но что это за концерты? Камерные, почти домашние. Да, за роялем ее охватывает эйфория, и кажется, будто жизнь имеет смысл… А потом становится понятно: никто из зрителей даже не запомнил ее имени, ведь Дина Журавлева была одной из ряда таких же исполнителей средней руки, вышедших в этот вечер на сцену.

«Она считает себя неудачницей», – подумал Илья с состраданием. Если б он действительно побывал на ее концерте и остался под впечатлением, то, наверное, смог бы сейчас переубедить Дину, найти единственно верные слова. Но Стариков мог отделаться только общими, которые всегда легковесны, и эта женщина с ее музыкальным слухом тотчас уловит, что звон пуст…

– Вы ведь не были на моем концерте? – внезапно смутила она его.

В этот момент им уже принесли две средние пиццы, и Надя уплетала за обе щеки, не слушая скучные взрослые разговоры. Покосившись на нее, Илья, секунду поколебавшись, вздохнул:

– Не был.

– Тогда что вам от меня нужно?

Это прозвучало вовсе не грубо, как можно было ожидать, Дина будто просила его о чем-то. Илья решил, что она заслуживает правды. Или хотя бы полуправды…

– Я случайно узнал вашу историю. Точнее, историю исчезновения вашего мужа. А я обожаю детективы! Мне захотелось узнать, что… произошло на самом деле. Расскажете?

Он надеялся, что его взгляд сейчас кажется Дине абсолютно невинным. Светловолосый мальчик, сирота и все такое… Неужели такой образ не тронет ее сердце?

Но она произнесла неодобрительно:

– Развлекаетесь?

– Ну что вы сразу…

– Я не смогу удовлетворить ваше любопытство.

– Почему? – вырвалось у него.

Тонкий кусок пиццы флажком взметнулся в ее руке:

– Я сама знаю не больше вашего. Мой муж однажды просто не вернулся домой. Разумеется, я заявила в полицию. Они искали. Вроде как… Но не нашли ничего: ни записки, ни следов, ни трупа. Наверное, мой муж до сих пор в розыске, но вряд ли сыщики с ног сбиваются, чтобы его найти…

– И за это время он не дал о себе знать?

– Зачем ему это делать, если он хотел исчезнуть? Сбежать.

Илья не сдержался:

– Как можно сбежать от такой женщины?!

Глотнув чая, она спокойно произнесла:

– Как выяснилось, я была не совсем в его вкусе. Мой муж предпочитал более миниатюрных черноволосых женщин восточного типа.

– Откуда вы знаете? Он сам вам сказал? – не поверил Илья.

– Разумеется, нет.

Он догадался:

– Вы видели его…

– Не смотрите так, все давно отболело. Хотя он все равно не ушел бы к ней…

– Почему? Ему больше нравилось жить двойной жизнью?

– Не знаю. Мы не обсуждали этого с мужем. Но ведь и она была замужем. То есть она и сейчас замужем… И муж обожает ее.

«Черт возьми! – огорчился Илья и уткнулся в свой кусок. – Сплошное прелюбодейство. Просто Содом и Гоморра… Интересно, а у нее самой тоже кто-то был?»

Но спросить о таком было невозможно. Откровенность Дины и так с лихвой оправдала все его надежды. Но понять, почему она вдруг открыла ему душу, оказалось не трудно: встречаться с Ильей еще хотя бы раз не входило в ее планы, это был «разговор в поезде», просто чтобы облегчить душу. Накипело. Да и ни одного имени она не назвала, даже своего мужа, хотя уж оно-то было известно.

Миниатюрная черноволосая женщина восточного типа… Стариков попытался припомнить кого-то похожего среди преподавателей Гнесинки. Или это студентка? Вряд ли. Любовница Трусова уже была замужем в то время… К тому же студентку Дина скорее назвала бы девушкой. Может, это кто-то из учительниц музыкальной школы? Надо расспросить Катю.

Катя…

Неожиданно Дина поднялась:

– Попросите положить остатки в коробку и заберите с собой. Студенты вечно голодные, и пианисты не исключение. А нам пора.

– Подождите, – растерялся Илья. – Почему вы… Я провожу вас!

– Зачем?

– Чтобы не волноваться…

– Еще светло, мы прекрасно доберемся сами.

Показалось, будто в горле застрял сухой кусок, хотя он только что допил чай. С трудом сглотнув, Илья поглядел на Дину исподлобья:

– Я вам надоел?

– Вы ребенок, Илья. Для меня. Вам еще интересно играться… А у меня уже есть ребенок, другой не нужен.

– Я не ребенок! – громко заявила Надя, и женщина за соседним столиком оглянулась и рассмеялась.

Дина легко коснулась макушки дочери:

– Пойдем, солнышко. Спасибо за угощенье, Илья. Успехов вам! Надя?

Девочка с разочарованным видом выбиралась из-за стола:

– Спасибо-спасибо. Пока-пока!

– Рад был познакомиться, – сказал Илья им вслед.

На ходу Надя обернулась и скорчила гримасу.

Когда они вышли, он быстро расплатился, бросив остатки пиццы (только один кусок схватил и доел на ходу), и побежал следом за Диной, скрываясь за спинами прохожих. Но этого можно было и не делать – она ни разу не оглянулась.

Запомнив, в каком подъезде дома на Новокузнецкой они живут, Илья побрел к метро, пытаясь разобраться, в чем совершил ошибку или повел себя не так… Что-то же заставило Дину так поспешно с ним распрощаться?

«Ей просто было скучно со мной, – раздирая ссадину на сердце, думал он. – Наверное, с Трусовым ей было интересней и веселее, раз она прощала ему даже похождения. Знала ведь о них… Какой была ее любовь? Она желала ему счастья, пусть и не с ней? Или убить готова была, лишь бы не отдать никому?»

* * *

Стены концертного зала стилизовали под малахит, и в окружении теплых оттенков зелени, стекающей от листвяной жизнерадостности летнего утра к суровой строгости, стало теплее, хотя отопление в школе еще не включили.

Ловко подняв и установив крышку рояля, всегда напоминавшую Кате черное крыло гигантской птицы, секретарь обернулась:

– Мы договорились? Абсолютная анонимность.

– Таисия Гавриловна, ну о чем вы? Я не выдаю свои источники!

– Эта история тогда облетела всю школу… Да какой там! Вся округа знала. Только поэтому я рассказываю вам.

– Я вам очень признательна. – Прижав руку к сердцу, Катя боязливо заглянула внутрь. – Прямо здесь она и лежала? На каком-то… мешке? Или прямо так?

Таисия Гавриловна припомнила:

– На покрывале. Его тогда забрал участковый, но что уж они там нашли… Если искали, конечно.

– Я и до него доберусь, – пообещала Катя. – А как убили собаку? Кровь была?

Поморщившись, секретарь потрясла головой:

– Не было крови. Может, ее отравили. Не хочу гадать. А вот что известно наверняка: буквально через день выяснилось, что исчез один наш преподаватель. И все почему-то связали эти два события. Оба зловещие… Хотя, может, одно к другому отношения не имело.

– А это не его собака была?

– Нет. Собаки у Родиона Сергеевича точно не было, он аллергик. К тому же у них с женой тогда только ребенок родился, какая собака…

– Это был кобель?

– Вроде бы… Я, конечно, не присматривалась!

– Конечно. Но участковый мог сказать, да?

– Кажется, он именно так и сказал.

– А что, если убийца так намекнул, что этот… Как? Родион…

– Сергеевич.

– Точно! Что он кобель.

– В смысле, что он…

– Ну да. Он крутил романы с вашими учительницами? Может, с мамами учеников? Не хочу заходить еще дальше…

– Ну… Ходили слухи. Но это только слухи!

Катя опять клятвенно прижала руку к сердцу:

– Я понимаю. Непроверенную информацию я не использую, мне бы просто самой понять. Так о ком слухи ходили?

Таисия Гавриловна сдалась, тяжело опустилась на вращающийся стульчик перед роялем.

– Пришла к нам одна девица. Аккомпаниатор хора.

– Как ее зовут? – быстро спросила Катя и расслышала в прозвучавшем ответе оттенок брезгливости:

– Алина. Только имейте в виду, она у нас больше не работает! Так что… Уволилась после того скандала. По-тихому…

Катя медленно провела рукой по глади инструмента:

– На этом рояле она и аккомпанировала хору?

– На этом.

– И у них с Трусовым закрутился роман? Значит, мертвый пес мог быть намеком на то, что ее «кобель» будет убит?

– Ужас какой…

– Она была замужем? Ее муж мог проникнуть в школу?

– Что значит – проникнуть? Денис Андреевич преподает у нас на теоретическом отделении.

– Сейчас?! – Катю так и подбросило.

– Прямо в эту минуту.

– Ого… И никто даже не заподозрил, что этот чел убил Трусова?

Круглое лицо секретарши сжалось в комок.

– Денис Андреевич не убивал. Не мог.

– Ой, все они кажутся хорошими. Такими порядочными…

– Не в этом дело. Он… Как бы сказать? Физически не способен. У него ДЦП, он еле ходит, и руки его плохо слушаются. Но специалист прекрасный! И дети его любят.

– Это хорошо, – пробормотала Катя. – Но собаку-то он мог отравить? И подложить в рояль… Теоретически?

– Теоретически? Нет! Денис Андреевич добрый интеллигентный человек…

Катя непритворно вздохнула:

– Ревность выворачивает людей наизнанку. Наверняка он хороший мужик, просто помутнение нашло. А может, он и не трогал эту собаку, нашел ее уже мертвой и решил подбросить жене… Кстати, именно она ее обнаружила?

– Да как я могу помнить такие детали?! – В голосе вскипело раздражение. – Столько времени прошло! У нас тут постоянно какие-то события происходят…

Виновато погладив рукав ее серого жакета, Катя пробормотала:

– Простите, простите… Я все забываю, что у других людей насыщенная интересная жизнь.

«Ах я бедная сиротка… Вот так, – она отметила, как смягчился взгляд маленьких глаз с опущенными уголками. – Вот ты больше и не злишься».

– Вы еще совсем девочка. Будет и у вас своя семья… Все будет!

«С Ильей, – добавила Катя про себя. – Ни с кем другим мне это и не надо».

– Можно я загляну к вашему теоретику? – протянула она умоляюще. – Вас не выдам, честное слово! Не переживайте.

– Работа такая, да?

Оставалось только со вздохом развести руками.

До кабинета Дениса Андреевича она добралась одна, Таисия Гавриловна открестилась от сотрудничества и, едва заметно потряхивая круглой головой, поспешила в приемную.

«В сущности, она добрая тетка, раз так прониклась к сироте, – подумала Катя, проводив ее взглядом. – Но что-то в ней есть неприятное… Хочется помыть руки с мылом».

Когда прозвенел звонок и дети, такие же горластые, как и в обычных школах, выскочили в коридор, Катя проскользнула в кабинет сольфеджио. От Ильи она слышала, как ученики ненавидят этот предмет, но секретарша божилась, будто дети обожают Дениса Андреевича. Припомнив собственную школьную жизнь, которая не так давно и закончилась, Катя решила, что такое вполне возможно: она терпеть не могла физику, а учительницу, которая была их классным руководителем, проведывала до сих пор. Ей всегда было обидно за нее – почему такая веселая тетка выбрала такой скучный предмет?!

У окна застыла странная скособоченная фигура, похожая на мертвое кривое дерево. Сухая рука впилась в перекладину рамы, точно этот человек в белой рубашке боялся упасть или что его унесет порывом ветра.

«Это он? Ясное дело. – Катя оглядела его с состраданием. – У такого должно быть полно поводов для ревности…»

– Денис Андреевич? Я – Дарья Мишакова. – Чтобы не ошибиться, она назвала имя и девичью фамилию матери. – Представляю окружную газету. У вас найдется минутка?

Четкий красивый профиль на миг вырисовался на сероватом фоне, и у Кати от удивления взметнулись брови: «О черт! А чел ничего… Если б не эта паршивая болезнь, был бы просто супер. Да он же похож на этого артиста… Как его? Красавец такой… Овода играл в старом фильме. Даже рубаха такая же…»

Теперь ей стало понятнее, почему Алина вышла за Дениса замуж, до этого было ясно лишь то, из-за чего она изменяла ему. Голос у него тоже оказался красивым, густым и низким, совсем не подходящим больному телу, будто вся мощь этого человека собралась в голосовых связках.

«Может, он хорошо поет? – предположила Катя. – Только на сцену такого никто не выпустит, ясное дело…»

Когда Денис заговорил, она расслышала легкое заикание. Еще и это…

– Чем обязан?

– Я готовлю материал о бродячих животных. Вы же слышали, что депутаты обсуждают закон об умерщвлении бездомных собак? Мне сказали, что вы как раз сторонник этого закона и даже сами однажды убили дворнягу.

– Что?!

Он рванулся к ней – Овод на расстреле! – и огромные глаза сверкнули так мрачно, что Катя невольно попятилась к двери. А Денис наступал на нее, неловко подтаскивая больные ноги, но вот что удивительно: он вовсе не выглядел сейчас ни жалким, ни слабым. Показалось даже, он и ее запросто придушит, как ту несчастную псину… Черт, надо было сперва выяснить у участкового, каким образом была убита собака!

– Меня ввели в заблуждение? – пролепетала она. – Ой, извините. Мне сказали, что вы подбросили мертвого пса в рояль, на котором играла ваша жена. Сказали, что она изменила вам, и вы так отомстили ей… Ну, типа кобель…

Остановившись в каком-то метре от Кати, он вскинул голову, а ей захотелось зажмуриться от страха. Спиной она уже ощутила дверь и готова была выскочить из кабинета, но успела подумать, как будет разочарован Илья, если она завалит свою часть задания.

– Какой несусветный бред, – проговорил он так тихо, что Катя едва разобрала слова.

– Так это неправда?

Почему-то она испытала облегчение, мысленно уже согласившись с тем, что его оговорили. Хотя ей-то какое дело? И потом этот человек вполне мог оказаться убийцей… Если не собаки, так соперника – вон сколько в нем страсти!

– Люди сочиняют такие небылицы, что диву даешься…

– Но ведь мертвая собака в рояле реально была!

Тонкая в запястье рука медленно убрала назад длинные волосы, упавшие на лицо. Выразительные губы скривились усмешкой:

– И вы решили, что на подобное зверство способен только такой урод, как я?

– Это не я решила…

– Но вы охотно подхватили чужую бредовую идею.

– Я только собираю информацию. Если это неправда, тогда почему ваша жена уволилась из школы?

– Как раз из-за трупа собаки… Алина поняла, что никогда не сможет заставить себя сесть за этот рояль. Она очень любит собак.

– Вы развелись?

Лицо его высокомерно заострилось.

– С чего бы нам разводиться?

– Но разве… Вы же знаете, что у нее был роман с вашим коллегой? С Трусовым.

В его взгляде Кате почудилась жалость, словно это она была тем уродом, о котором Денис говорил.

– Девушка, вы слишком молоды и красивы, чтобы собирать сплетни, как старушка на лавочке. И что именно дает вам право полагать, будто я готов исповедоваться и рассказывать о своей личной жизни?

– Сдаюсь, – вздохнула Катя и, проскользнув мимо его плеча, уселась за маленький учебный стол. На крышке было мелко написано карандашом «Люся». – Я вовсе не журналистка. То есть в будущем, надеюсь! А пока я еще учусь. И я не собираюсь писать о бездомных животных. Я пытаюсь выяснить, что случилось с Родионом Трусовым. Жив он или мертв. И кто убил этого чела, если… Ну, вы поняли!

– Чела? – повторил Денис. – Похоже, вы действительно студентка… Моя младшая сестра тоже использует этот обрубок слова.

– Где она учится?

– А это имеет значение?

– Я уже не знаю, что имеет значение, а что нет, – пожаловалась Катя. – И никак не пойму, связана ли эта несчастная собака с Трусовым или это совершенно разные преступления?

– Кем вам приходится Трусов?

– Никем! Я его в глаза не видела… Меня просто зацепила эта история. Странно же? Человек исчез, а его никто не ищет. Дело закрыли. Всем пофигу. Вас это тоже не волнует?

Перейдя к соседнему ряду, Денис уселся за параллельный стол, заставив ее повернуться. Лицо его уже не казалось злым, теперь оно было серьезным, а Кате почему-то хотелось, чтобы он улыбнулся. Хотя зачем?

Не спуская с нее пронзительных глаз, учитель тихо заговорил:

– Когда в концертном зале обнаружили труп собаки, директор вызывала к себе по одному всех наших мальчиков. Почему-то она решила, что девочки на такое не способны.

Кате показалось, что сейчас прозвучит «но»… Подавшись вперед, она ловила каждое движение его губ.

– Но я точно знал, что это совершили девочки.

Боясь перебить, она удержала возглас. Пусть договорит, у нее еще будет время на восклицания.

– Только я не назову вам имена, не надейтесь.

– Ладно, – тотчас согласилась она. – Мне главное, понять, что произошло…

– Тогда у нас в школе шла подготовка к Осеннему балу. Предполагались концерт, конкурс нарядов, поделок, еще что-то такое… И, видимо, они пронесли труп собаки в большом пакете, выдав его за поделку. Разумеется, он не зазвенел на входе, и охранник спокойно пропустил их.

Сморщившись, Катя потерла виски.

– Ни черта не понимаю… Зачем они это сделали? Девчонки!

– Вы пытаетесь найти мотив? Вспомните, в чем вы только что подозревали меня.

– Ревность?! Но…

– Трусов был хорош собой. Такой типаж героя аниме – худощавый брюнет с тонкими чертами лица. Девчонки влюблялись в него…

«Был, – уловила Катя. – А ведь официально не объявлено, что он мертв. Ему известно больше, чем остальным?»

– …и приревновали к Алине. Поэтому и совершили эту омерзительную глупость. Но, разумеется, Трусова никто из девочек не убивал.

– Вы, – Катя сглотнула неприятный комок, – вы простили свою жену?

– Каждый может оступиться. Это не повод прогонять человека из своей жизни, – произнес он с таким достоинством, что Кате почему-то захотелось плакать.

И она не удержалась, всхлипнула:

– Вы такой классный! Знаете что? Вашей жене чертовски повезло с вами!

Он печально улыбнулся, но она так и не поняла чему.

– А как вы узнали про этих девочек? Ну, что они это сотворили?

– Они сами признались мне, – спокойно ответил Денис и указал на тот стол, за которым только что сидела Катя. – Вот на этом самом месте… Плакали в три ручья и каялись, как они виноваты перед Алиной Игоревной. Думаю, больше они подобного не совершат.

– А собаку не они…

– Ну что вы?! – Он снова нахмурился. – Девочки нашли несчастную по дороге в школу, и у них спонтанно возник этот чудовищный замысел. Они как раз обсуждали, как отметить Хеллоуин, вот их и понесло не в ту степь… Бес попутал, как говорится.

Катя с облегчением перевела дух, но тут же сообразила, что поиски Трусова становятся еще более безнадежными. Разве что Илье удалось разведать нечто полезное…

Она вышла в коридор со странным ощущением, будто что-то упустила… Может, был в словах Дениса какой-то намек, а она не уловила его, не поняла двойного смысла фразы, и теперь придется восстанавливать в памяти весь разговор, чтобы попытаться понять… Отыскивая кабинет юбилярши – нужно ведь уловить сторонний взгляд! – Катя перебирала в уме все, о чем они только что говорили, но все казалось таким однозначным. Не плоским, но понятным. Вряд ли Денис пытался намекнуть на что-то… Почему было не сказать прямым текстом? В конце концов, она не следователь, зачем что-то скрывать от нее?

«В том-то и дело, я для него никто, – предположила она, остановившись перед дверью, которую искала. – С какого перепугу он будет со мной откровенничать?»

Необъяснимая горечь внезапно поднялась со дна души, и Катя с недоумением прислушалась: «Что происходит? Я так расстроюсь, если мы не раскроем это дело? Разве не пофигу? СК не отыскал этого Трусова, куда уж нам! Мы же просто… развлекаемся. Играем. Это квест такой. Какая разница: сумеем мы его пройти или нет?»

* * *

Вечером все жильцы Прохора Михайловича опять собрались за длинным столом. На этот раз он приготовил овощное рагу, и никто не выказал недовольства, хотя Вуди незаметно поморщился: «Целый день толком не жрал! И тут – на тебе…»

Они сразу договорились, что обедают студенты самостоятельно, не ехать же за тридевять земель, чтобы наспех поесть и вернуться в институт… А завтрак и ужин входили в стоимость их проживания. Всех такой режим вполне устраивал, особенно самого хозяина, который неожиданно почувствовал себя отцом большого шумного семейства. Когда-то в юности он мечтал о таком – чтобы семеро по лавкам, смех и болтовня в доме, теплые детские руки, обнимающие одновременно за шею, обхватывающие за пояс, за ногу…

От своих постояльцев Русаков, конечно, не ждал этого. Но было приятно слышать молодые голоса в доме, легкие всплески смеха, гитарные переборы – Ваня притащил с собой гитару. Но все разом умолкали, когда Илья садился за инструмент. Несколько раз Стариков напоминал, что готов играть в наушниках, чтобы никому не приходилось подстраиваться под него, – Прохору Михайловичу нравилась его чуткость к другим, – но все единодушно уверяли: под классическую музыку лучше и зубрить, и рисовать… Даже Полина не возражала, хотя вечерами репетировала в мансарде за ширмой, которую Влад с Вуди соорудили для нее из старой портьеры, выделенной хозяином.

«Насколько его музыка совпадает с характером ее роли? – пытался угадать Прохор Михайлович, но стеснялся спросить, в какой образ Полина вживается. – А ведь он играет разные вещи… Она подстраивается? Или игнорирует? Помогает он ей или мешает?»

Выяснить это он надеялся, увидев Полину на сцене, если, конечно, она пригласит их на спектакль, премьера которого была намечена на конец декабря. А пока все их разговоры кружили вокруг нераскрытого дела об исчезновении музыканта Трусова, которое он им предложил.

– Значит, так, – начала Катя, когда с рагу было покончено, а Лиза наспех перемыла посуду – была ее очередь. – Что мне удалось выяснить: собака в рояле никак не связана с тем, что Трусов испарился почти в тот же день. Ее подкинули ученицы школы, пытаясь до смерти напугать аккомпаниаторшу Алину, которая траха…

Бросив взгляд на Прохора Михайловича, она тут же исправилась:

– У которой были отношения с Трусовым. Хотя ее муж Денис работает в той же школе. Вот такая свинота…

– А девчонки какого хрена встряли? – не понял Вуди. – За мужа этой Алины мстили? Или что?

Катя мотнула рыжей головой, поймав отблески солнца, заглядывавшего в окно, выходящее на запад:

– Они все как одна тащились от Трусова. Вы же помните его фотку?

– Смазливая мордашка, – фыркнула Лиза и улыбнулась Вуди, которому захотелось выбежать из комнаты. Но он заставил себя остаться.

– Ну да, ну да. Но в таком возрасте девчонки часто влюбляются в учителей. Особенно такие заучки: у них обычная школа, потом музыкалка, тусоваться некогда, а молодой учитель все время перед глазами. Выбора нет!

– Не такой уж он и молодой, – проворчал Илья. – Даже для своей жены. Ему уже тридцать восемь исполнилось.

На всякий случай заглянув в папку, лежавшую на столе, Прохор Михайлович кивнул. Катя махнула рукой:

– Да плевать им было, сколько мужику лет! Они ж не замуж за него собирались…

Пытаясь привлечь внимание, Влад сдавленно кашлянул:

– В дореволюционной России у гимназисток было принято «обожать» кого-то… Чаще учителей. Ходили за ними по пятам, вздыхали, закатывая глазки, подкладывали подарочки в стол. Думаю, это из той же серии.

– Похоже на то, – согласилась Катя. – Короче, они решили отшить аккомпаниаторшу, и это им удалось. Она свалила из школы. Вот только их предмет обожания тоже куда-то пропал. А Денис… Андреевич остался и продолжает мучить детей уроками сольфеджио.

Как она и ожидала, Илья поморщился. До этой минуты им не довелось поговорить, он вернулся как раз к ужину, и Катя понятия не имела, получилось ли ему что-то выяснить в Гнесинке. Когда она позвонила ему по дороге в Королёв, Илья не ответил.

– Это он рассказал тебе про девчонок? – догадался Вуди. – А ты не проверила, вдруг этот мужик повел тебя по ложному пути? Свалил все на девчонок… Имена их наверняка не назвал? И ты поверила ему на слово?

Хоть он и выглядел уличной шпаной, но Катя все больше утверждалась в мысли, что этот парень в их компании самый сообразительный. Не зря же говорят, будто дворняги умнее породистых собак… Только и она не была глупой шавкой.

– Да уж, конечно, проверила! – отбрила его Катя и ощутила прилив ликования. – Я же не только с ним поболтала… Потом я зашла к одной пожилой училке, представилась журналисткой из окружной газеты, типа мне надо написать про ее юбилей.

– Ловко! – восхитилась Лиза.

Не обратив внимания на ее реплику, Катя продолжила:

– И постепенно свела разговор к тому происшествию с собакой в рояле. Так вот, и она, и все остальные учителя, по ее словам, убеждены, что кобеля в рояль подложил как раз Денис. Не знаю, наверное, хотел напугать жену… Пригрозить, мол, и с ее кобелем будет то же самое, если она не остановится. Правда, секретарша в это не верит… Но, может, у нее что-то личное? Она вообще такая… жалостливая. Когда я намекнула на это самому Денису… У меня-то ведь такая версия с самого начала возникла, еще до того, как я к юбилярше заглянула. Он, короче, так вскипел! Думала, он задушит меня…

Будто лишь сейчас очнувшись от странного забытья, в котором пребывал с момента возвращения, Илья с упреком воскликнул:

– Зайка! Разве можно так рисковать?!

– Да не было никакого риска… Парень – инвалид, у него ДЦП. Правда, легкая степень, но я уж с ним справилась бы.

Ухмыльнувшись, Вуди прищелкнул языком:

– Боевая Катюша!

На другом конце стола оживился Ваня, махнул рукой, чтобы привлечь ее внимание:

– Кать, ты, может, не в курсе, но человек с ДЦП из-за спастики может быть намного сильнее здорового человека.

– Что такое спастика? – впервые за это время подала голос Полина.

С удовольствием глядя на нее, Ваня принялся охотно объяснять:

– Это целый комплекс нарушений работы мышц. Это судорога. Часто болезненная. Она удерживает мышцы в тонусе, понимаете? У здорового человека во время движения головной мозг посылает сигнал в спинной мозг, а тот сигнализирует мышцам. Получив сигнал, мы с вами разжимаем хватку, а у больного ДЦП такой сигнал не слабеет, когда происходит сильное сжатие. И он продолжает сжимать.

– Обалдеть, – прошептала Катя. – Так он реально мог задушить меня, если б захотел…

– Какая сторона у него парализована? Не полностью, насколько я понимаю…

Припомнив, как Денис стоял, скрючившись у окна, когда она вошла в кабинет, Катя предположила:

– Похоже, левая.

– Если он правша… А в этом случае правая рука заведомо сильнее у любого человека! У него же с учетом спастики хватка может быть просто железной.

– И того пса он мог задушить?

– Ну, это вряд ли, – вмешался Илья. – Собаку еще поймать надо!

– А если пес спал?

Они переглянулись, воображая картину, которую никому не хотелось бы увидеть в реальности, и всех пробрало до самого нутра. Между ухоженными бровями Полины возникла некрасивая складка – Катя заметила ее впервые. Лиза нервно прижала кулачок ко рту, чтобы не вскрикнуть. Покосившись на нее, Вуди состроил обезьянью гримасу отвращения: язык прошелся между деснами и губами, оттопырив их. Лица Ильи она не видела, его загораживал Влад, почему-то севший между ними, но Катя хорошо представляла, как ранние морщины опять прорезались у него под глазами. Сам Влад оставался сосредоточен, но никаких эмоций ей считать не удалось. А сидевший с другой стороны Ваня громко засопел.

«Может, у него хронический гайморит, – отстраненно подумала Катя. – Сапожник без сапог… Правда, он еще не стал врачом. Не помню, в детстве он тоже сопел?»

За всех отозвался Прохор Михайлович:

– Тогда, Катюша, ты встретилась с чудовищем. Слава богу, ушла живой.

– Ой, не показывайся там больше! – запричитала Лиза, круглое личико которой раскраснелось неровными пятнами от возбуждения и страха. – Вдруг он шизофреник? Ваня, скажи, физический недуг может спровоцировать психическое заболевание?

– Может.

– Вот видишь!

– Но процент шизофреников среди инвалидов не больше, чем среди здоровых людей.

– Вот видишь, – передразнил ее Вуди. – У меня есть друг с ДЦП, клевый чувак! Таких еще поискать…

Лиза уставилась на него, удивленно раскрыв глаза:

– У тебя? Я его ни разу не видела.

– Он остался там, – Вуди мотнул головой, – дома.

– Ты же говорил, что Иван твой единственный друг!

– Это здесь, – он подмигнул Ване. – А Витька остался там. Надо бы смотаться к нему…

Илья побарабанил по столу длинными крепкими пальцами:

– Ребят, мы отвлеклись. Давайте о деле.

– Типичный мужчина, – фыркнула Лиза и стрельнула глазами в Катю, ища поддержки. – Какие чувства, когда есть дело?!

«Нет уж, – мысленно огрызнулась Катя. – Я не дам своего любимого тебе в обиду».

И произнесла достаточно громко и жестко, чтобы услышали все:

– Илья прав. Тут речь о жизни и смерти, а мы болтаем о пустяках.

Не повышая голоса, Полина уточнила:

– О жизни и смерти совершенно не знакомых нам людей. Давайте не будем переигрывать.

– Точняк, – подхватил Вуди. – Оплакивать этого мужика мы не собираемся.

Илья недовольно насупился:

– Но раз уж взялись за расследование, давайте доведем дело до конца. Катя, а про Барсукова ты не забыла?

Вопрос огорошил ее, это заметили все еще до того, как Катя пролепетала:

– Какого еще Барсукова?

– Того препода, который соперничал с Трусовым. Конкурс пианистов… Припоминаешь? Ты даже не узнала об этом Анатолии Степановиче?!

Она с досадой поджала губы:

– Вот черт… Но у него же было алиби, правда? Хотя все равно стоило… Все как-то сразу пошло не так. Меня перенацелили на Дениса… Андреевича.

– И ты позволила увести себя с намеченного пути?

– Боже, как пафосно… Как будто я на тропу войны вышла!

– В каком-то смысле. Мы ведь уже выяснили, что речь идет о жизни и смерти.

Резко выпрямившись, она с вызовом уставилась на Илью:

– А ты-то сам хоть что-нибудь разнюхал?

Когда он смотрел на нее так надменно, Кате хотелось схватить что-нибудь потяжелее и стукнуть что есть силы по этому высокому красивому лбу. Тогда Илья перестал бы так ухмыляться…

– Кое-что мне удалось выяснить, – проронил он, уже обращаясь к кому-то другому.

«Он разочарован. – Катя с трудом продохнула. – Бред! Ну да, я слегка облажалась с Барсуковым, зато много другого узнала. Это вообще не в счет, что ли?»

А Илья уже рассказывал о беседе со своим педагогом и о знакомстве с Диной, умолчав, правда, о том, какая она красивая. Хотя тут он засомневался, ведь всем стала бы понятнее ситуация: Трусов не мог просто сбежать от такой женщины. Или мог? Разве не было в истории примеров, когда признанные красавицы оставались брошенными и забытыми?

Но Илья умолчал о том, как выглядит Дина, только чтобы не обидеть Катю, ей и без того досталось сегодня. В том числе и от него… В это дело ее втянул он сам, и как бы она ни намекала на его хоумлендеровский нарциссизм, меньше всего Илье хотелось ранить ее.

«Да и не о чем говорить!» – пытался убедить он себя, стараясь забыть, как пело и стонало все внутри, когда его взгляд жадно, торопливо вбирал малейшие черточки Дининого лица – необыкновенного… Не мог же он влюбиться в эту женщину вот так с ходу, как обычно говорят – с первого взгляда! Но она поразила его, это точно. Настолько, что Илья, слегка презирая себя, пару часов заискивал перед ее дочкой, угощал их обеих, точно зная, что тратит последние деньги и до следующего гонорара за концерт ему придется обходиться без обедов. Хорошо хоть завтраки и ужины в этом доме ему гарантированы…

Только начав рассказывать о своем дне, Илья понял, что ничего толком не узнал о Трусове, Кате и то удалось продвинуться дальше. И понял: парни догадались о том, на что Стариков потратил день… Ваня отводил глаза, Влад смотрел в стол, и только Вуди нахально ухмылялся, и не думая щадить его. А если не только им стало все ясно?

Влад загораживал от него Катю, и он не видел, с каким выражением она выслушала его повествование, из которого торчали улики против него, как иглы ежа сквозь мешок, в котором попытались спрятать зверюшку. Зато Полина сидела прямо перед ним, и по смятению в ее обычно спокойных глазах Илья понял, что попался.

«Я не смог, – чуть не взвыл он. – Не сумел скрыть, как эта женщина потрясла меня. Если они поняли, то Катька-то и подавно».

Ему самому услышались в мыслях отголоски возгласов наивного Колобка, который надеялся всех обмануть и выжить, несмотря ни на что, но Лиса его раскусила. В прямом и переносном смыслах… Лиса рыжая, как его Катька. Наклонившись вперед, Илья поглядел на нее с мольбой: «Но ты ведь не хищница? Ты – моя зайка…»

Она не смотрела на него, к нему был обращен профиль, сейчас показавшийся особенно белым, точно маска мима. Ему всегда казалось, что такие маски скрывают нестерпимую боль.

– Кать, ты меня переплюнула, – попытался он свести все к шутке. – Я ничего толком не узнал… Шерлок из меня никакой.

– Потому что я тебе не сраный Ватсон, – отрезала она, хотя они договаривались «фильтровать базар» при хозяине дома.

– Оп-па, – негромко произнес Вуди, но Лиза больно ткнула его в бок, и он умолк.

На несколько мгновений возникла неловкая пауза. Тяжелая тишина, которая увиделась Илье свинцовой тучей, зависла над ними, навалившись на макушки. И он уже подумал, что его сейчас расплющит к чертям, вдобавок поразив, как молнией, острым чувством вины, как раздался размеренный голос Прохора Михайловича:

– Итак, что мы имеем? По словам учителя сольфеджио, собаку в школу принесли девочки. Нужно найти их, чтобы проверить эту версию.

– Они уже давно закончили школу, – напомнила Полина. – Четыре года прошло… И мы даже имен их не знаем. Денис Андреевич не скажет, как я поняла.

Неожиданно встрепенулась Лиза:

– А видео есть? В той школе искусств, где я училась, все праздники снимали на камеру. Можно попытаться засечь, кто из девочек пришел с большим пакетом. Если такие вообще были на самом деле, а не в фантазиях этого теоретика… Наверняка кто-то из учителей вспомнит имена. Да у них и адреса должны храниться в архиве.

Вуди по-свойски хлопнул ее по спине:

– Молодец, Лизок! Кать, но это опять тебе придется сделать. Тебя там уже знают.

– А я не хочу, – неожиданно заявила она с вызовом. – Надоело. Я выхожу из игры.

Громко отодвинув стул, Катя быстро, но не суетливо вышла из столовой, задев узкие листья пальмы, росшей в кадке, и дерево помахало ей вслед. Никто не окликнул ее, не попытался остановить, ведь сделать это мог только Илья, а он не двинулся с места.

– Ты что творишь?! – прошипела Лиза, когда в Катиной комнате хлопнула дверь. – Давай беги за ней!

Он покачал головой:

– Что я ей скажу?

Удивив всех, Влад по-дворовому присвистнул:

– Брат, ты влюбился, что ли?! За один день?

– За одну секунду, – потерянно пробормотал Стариков.

За неимением рояля его потянуло забраться под стол, чтобы наказать себя добровольным заточением. Ведь он был виновен, виновен… По всем статьям. Сорвал их задумку, обидел Катю, которая этого никак не заслуживала, и до конца жизни утвердил ее в мысли, что нельзя верить мужчинам, как она и считала до него. Спасибо папочке!

«Спасибо тебе, идиот!» – Илье хотелось причинить себе еще более сильную боль, но на самое страшное – повредить руки – он еще не был готов. И не представлял, что на свете может быть кошмарным настолько, чтобы ему захотелось отказаться от музыки.

Хозяин дома с сомнением покачал головой:

– Вряд ли кто-то способен любить вас, Илья, больше, чем Катя.

– Я знаю, – прошептал Илья. – Но это ничего не меняет. Я оторваться от Дины не мог, понимаете? А я ведь даже ни разу еще не коснулся ее… Что же со мной будет твориться, если…

Влад резко оборвал его:

– А если этого не будет? С чего ты взял, что этой женщине нужен нищий мальчишка?

«Руки», – напомнил себе Илья, стиснув зубы, потому что в этот момент ему впервые в жизни захотелось ударить брата.

* * *

– Как думаешь, Катька его простит?

– А что он такого сделал-то? Не переспал же он с этой Диной… Да плевать на них! Лизочек, ну давай…

– Ты с ума сошел?! Твой Ваня в двух метрах!

– Так он же медик! Для них теория «стакана воды» до сих пор в силе. Тем более он уже храпит, как медведь.

– Что за теория?

– Я тебе потом объясню. А сейчас…

– Вуди! Ну ты что?

– Вот так… Ах, ты моя хорошая…

Слушая, как они яростно шепчутся в противоположном конце мансарды, Полина безмолвно приподнималась и опускалась над распростертым телом Влада. Его руки беспорядочно скользили по ее груди, животу, бедрам, распущенные волосы приятно щекотали спину, а голову покалывало от удовольствия. Близость с Владом была ей приятна, но потом почему-то всегда становилось неловко и даже стыдно, словно она изменяла с ним самой себе или некоему человеку из будущего, которого могла полюбить по-настоящему. С Владом все было слишком ровно и спокойно, они еще ни разу не поссорились… Полина не сомневалась: он любит ее и скучает, пока они каждый в своем вузе, потому без конца и присылает сообщения в «Телеге», хоть и знает, что ей некогда отвечать. Влад был заботлив и нежен, рассказывал интересные вещи и забавные исторические анекдоты, но Полина понимала, что если вдруг он исчезнет из ее жизни, она даже не всплакнет. Разве такое можно назвать любовью?

Когда он уснул – совершенно счастливый, в этом она была уверена, – Полина выбралась из постели, накинула прозрачный халатик и подошла к окну, в которое бессовестно подглядывала луна. Конечно, ночное светило и не такое видало, его было ничем не удивить, но Полине стало не по себе из-за того, что они занимались любовью у кого-то на глазах. Ваня вроде бы ровно похрапывал, его стесняться не стоило, а у Вуди с Лизой свои упражнения в прекрасном…

Глядя на россыпь звезд, здесь, вдали от Москвы, более заметных, Полина думала о своей роли в том студенческом спектакле, который сейчас они ставили по современной пьесе. Она играла девушку, неожиданно выясняющую, что выросла в приемной семье. Режиссер-старшекурсник был недоволен спектром эмоций, выдаваемых Полиной.

– Ты потрясена, а не просто удивлена! Вся твоя жизнь перевернулась с ног на голову! А ты хладнокровна как… рыба… Ты вообще умеешь играть?!

Ее оскорбили эти слова, и она едва не расплакалась, но сдержалась, потому что давно привыкла таить в себе все главное. Самым обидным почему-то показался не последний вопрос, а слово «рыба» – сразу вспомнилось, что так же ее назвал первый мужчина, пытаясь оправдаться, почему бросает ее, шестнадцатилетнюю. Сколько ему было тогда? Где-то под сорок… Он не сумел вызвать в ней ответную страсть и ее же в этом обвинил. Тогда Полина тайком плакала всю ночь, а к утру решила: надо радоваться, что она хотя бы не забеременела и не сломала себе жизнь…

– Я так и останусь «рыбой», если не узнаю настоящей страсти, – прошептала она луне. – Но ее же не испытаешь по заказу! Должен появиться человек. Пожалуйста, пусть он появится!

Все, о чем Полина просила, звучало довольно подло по отношению к Владу, который вряд ли подозревал, что она согласилась жить с ним вместе (и за его счет!) в этой старой мансарде, только лишь бы накопить на будущее, свободное от него. Теперь она могла откладывать все, что зарабатывала, снимаясь в рекламе, как и многие студенты, и, если их совместное существование продлится достаточно долго, может, ей удастся накопить на первый взнос по ипотеке.

Тогда у нее появится собственная квартира, в которую Влада она не пустит, это уж точно. Пусть однушка, пусть даже не в самой Москве, а, скажем, в Королёве или в Мытищах, не страшно… Полина уже убедилась, что дорога на электричке занимает каких-то полчаса – это ни о чем по столичным меркам! Отдельная квартира была той заветной мечтой, ради которой стоило делить постель с нелюбимым и тратить время на никчемные ролики. Запереться от мира и наслаждаться полным уединением – вот чего ей по-настоящему хотелось после жизни в многодетной семье.

Их было трое, не так уж много, но Полине всегда хотелось быть для родителей единственной. Не нянькой для сестер-близняшек, а любимой дочкой. Потому она и замкнулась, когда поняла: мама не сможет полностью разделить боль старшей дочери, ведь ей нужно оставить место в душе еще для двоих. Было невмоготу смотреть, как мама зацеловывает младших сестер, купает их, а Полине приходится слушать доносящиеся всплески – воды, смеха… Ее родители не тискали, ведь она уже школьница, с ней надо построже.

Однажды Полина не выдержала и на клочки порвала нарядные платьица, которые мама сама сшила малышкам к новогоднему празднику. И такой испытала восторг! Даже не подозревала, что можно почувствовать нечто подобное. Страх родился потом: что родители сделают с ней за это?! Но ее даже не заподозрили, обвинили во всем их песика Бобби, и мать избила его отцовским ремнем, тыча мордочкой в беленькие лохмотья. А потом, окончательно озверев, вдруг схватила Бобби и выбросила в открытую форточку. Окна у них тогда еще были старыми, деревянными.

Полина ревела, спрятавшись в туалете, но так и не смогла заставить себя признаться. Бобби умер на третий день, ветеринару не удалось его спасти – что-то лопнуло у малыша внутри от падения с четвертого этажа. А память о нем осколком вонзилась в самое сердце Полины и до сих отзывалась болью. Очнувшись, мать тоже рыдала тогда над телом Бобби, но девочке не было ее жаль. Ни разу с тех пор не обняла маму, так и уехала в Москву, только махнув рукой напоследок. С родителями остались их любимые близняшки, которые так и не узнали, отчего умер Бобби, они были в садике, когда мать убивала его… Им сказали, что песика сбила машина. Отец знал правду, но смог простить жену. А Полина и его с тех пор не обнимала…

Теперь нашелся человек, для которого Полина стала единственной, казалось бы, исполнилась мечта, но, как ни странно, этого оказалось мало.

Прохор Михайлович хорошо слышал, как в разном ритме в отдельных тональностях поскрипывали кровати наверху (Илья назвал бы эти звуки диссонансом), но его ничуть не раздражали неизбежные выплески молодой энергии. Пока Наташа была жива, они тоже не отказывали себе в плотских удовольствиях. А с ее смертью и все желания умерли… Хотя возникало опасение: не растревожит ли его появление в доме молодых красивых девушек? Разве в этом было бы что-то противоестественное?

Но внутри его ничего не отозвалось на их близость, точно они были его дочками, о существовании которых Русаков только узнал. Ему нравилось слышать их голоса, даже если они ссорились со своими любовниками. Легкий смех откликался в нем радостью… И казалось забавным находить в ванной или на кухне резинки, заколки, которых никогда не было в их доме, – жена давно уже стриглась коротко. Прохор Михайлович уже научился различать их шаги, как и бывает в настоящей семье. А сегодня он обнаружил, что страдание одного из них откликается в нем не просто сочувствием – настоящей болью.

Потому-то он и не мог уснуть, думая о рыженькой Кате, которую так обидел Илья, просто не сумев скрыть, что у него на душе. И вроде не виноват парень… Но Прохор Михайлович был сердит на него. Ведь артист же в какой-то мере, раз выступает на сцене? Не мог сыграть, притвориться? Зачем притащил в дом весь свой оглушительный восторг той женщиной, с которой провел день? Еще ведь ничего не известно, может, эту Дину он и не зацепил… И что же тогда? Останется ни с чем, если Катя больше не захочет быть с ним? Даже на это готов?

Прохор Михайлович продолжал ворочаться с боку на бок, потом отправился в туалет и, проходя мимо комнаты Ильи, к собственному изумлению, услышал мерное похрапывание. Этот негодяй спокойно спал! Как бесстыжий кот, который, нагулявшись вволю, возвращается домой и дрыхнет без задних лап…

«Вот же мерзавец какой!» – подумал Русаков даже с некоторым восхищением.

Возле двери, за которой находилась Катя, он тоже приостановился, опасаясь услышать всхлипы, но из ее комнаты не доносилось никаких звуков. Ну хоть не плачет, уже хорошо!

Прохор Михайлович вздохнул: «Угораздило же ее влюбиться в такого красивого парня… Никогда же покоя не будет».

Своей дочери он такого не пожелал бы… Вот только не родилась у них с Наташей девочка, о которой так мечтали. А так бы тоже разбрасывала по комнатам резинки, заколки… Ни с кем ему не довелось станцевать на выпускном балу, а потом на свадьбе. И то, что Прохор Михайлович с детства умел заплетать косички (сестренке помогал), больше никогда не пригодилось.

Стоило ли надеяться на внучку? С сыном они этого не обсуждали…

* * *

Уже не страх, Возмездие раскинуло над ней черные крылья. Бежать некуда, кто-то методично, один за другим, заваливает тяжеленными камнями все выходы из подземного лабиринта, куда она сама себя загнала. Как же не поняла, что давно уже оказалась в могиле? Здесь мрак и абсолютное безмолвие, ведь она ни с кем не может поговорить о главном, раскрыть свою тайну. А остальные разговоры не в счет, они пусты и бессмысленны…

Точно колючей проволокой опутанная страхом, тайна рвет ее изнутри, там уже все в кровавых лохмотьях. Ей не выжить, в этом больше нет сомнений. И многолетнее молчание уже кажется бессмысленным – разве она жила все это время?

Разве жива сейчас?

* * *

– Ладно, – проронила Катя во время завтрака, собравшего за кухонным столом, кроме хозяина, Полину с Владом и Вуди.

Остальные уже умчались к первой паре, схватив по бутерброду, заготовленному Прохором Михайловичем, который по привычке вставал в шесть утра. То, что среди тех, кто покинул дом, был и Стариков, остальные восприняли с облегчением.

Никто из сидящих за столом не ждал, что после вчерашнего Катя заговорит о деле. Даже Прохор Михайлович смирился с провалом своей странной затеи и намеревался спрятать папки с нераскрытыми делами в сундук, доставшийся им от Наташиной прабабушки. Всех пережил этот здоровяк с коваными углами…

И тут вдруг прозвучало это вызывающее:

– Ладно.

– Что – ладно, Кать? – первым решился Вуди, держа объеденную сосиску на вилке у самого рта, словно сигару.

Даже не взглянув на него, она ответила в бокал с чаем:

– Я схожу еще раз в эту чертову школу. Узнаю насчет видеозаписи.

Заправив за ухо волосы, Полина осторожно заглянула ей в лицо:

– Ты уверена, что хочешь продолжать?

Стук бокала о стол прозвучал вызовом.

– А с какой стати я должна отказываться от этого дела только потому, что кое-кто оказался настоящим кобелем? Как и Трусов…

Поморщившись, Влад покачал в воздухе вилкой, измазанной яичным желтком:

– Не стоит так категорично. Разве мой брат изменил тебе?

– Да мне плевать! – На ее белой коже вспыхнули пятна гнева. – Я не собираюсь дожидаться, пока он трахнет эту соломенную вдову! Пусть делает что хочет. Он свободен.

Того, что вечером Илья стучался к ней и настойчиво дергал ручку, Катя рассказывать не стала. Он бубнил под дверью, как им нужно поговорить, причем срочно, только она не видела в этом необходимости. Что Илья мог сказать? Признаться, что ничем не лучше ее отца? И точно так же утром признавался ей в любви, а днем уже запал на другую. Если он говорил правду, то как все могло измениться за какие-то часы?! Не только ведь в красоте дело? Полина вон тоже красавица, но Илья же не влюбился в нее… Что там за Дина такая?!

Если б Катя буквально на днях не раскрыла Илье историю своих родителей, кажется, было бы не так больно. А он взял и с размаху ударил по незажившей ране… И ей нестерпимо хотелось увидеть ту, которая одним взглядом парализовала в нем все то живое, что тянулось к Кате. Как той женщине удалось это?

Все притихли после ее выпада, не смолчал только Вуди, скривил некрасивый рот:

– Блин, да с чего ты взяла, что Илюха чего-то хочет от этой Дины? Вы, девчонки, нафантазируете всякой фигни и сами в нее верите… Мы же сами послали нашего пианиста вынюхивать в Гнесинке!

– А кто из нас туда проник бы, кроме Ильи? – подхватил Влад.

– Вот именно. Чувак старался как мог, а ты еще наезжаешь на него…

– Мужская солидарность? Да пошли вы все! – Хмуро глянув на него исподлобья, Катя резко поднялась, но все же кивнула Прохору Михайловичу: – Спасибо! Было очень вкусно. Но мне пора бежать.

Когда хлопнула входная дверь и быстрая Катина тень мелькнула за окном, Влад решился возразить:

– Ты же слышал, он сам вчера признался…

– Но она-то не слышала! – Вуди наклонил лобастую голову, точно хотел пободаться. – С кем не бывало… Может, Илюха уже очнулся от наваждения и волосы на жопе рвет. Катька же, вообще-то, классная!

Задумчиво потирая пальцами круглую ручку чайной чашки, Полина призналась:

– А мне казалось, он по уши влюблен в Катю…

– Илья? – подхватил Влад. – Это уж вряд ли! Я его знаю дольше вашего и сомневаюсь, что мой кузен вообще способен влюбиться. В его жизни не было другой любви, кроме музыки. Это как у Паганини, помните? Его вдовой называли скрипку… Хотя женщин в его жизни было предостаточно!

Она перевела взгляд на него:

– В жизни Ильи или Паганини?

– Да обоих. То, что вчера… Как он выразился? Не мог оторваться от Дины… Еще не значит, что ему захочется видеть эту женщину после того, как он выберется из ее постели. В этом смысле Илья – типичный Казанова.

Вуди хохотнул:

– А ты недолюбливаешь братца, а? Чем он тебе насолил? Сломал в детстве любимую игрушку? Машинку отжал?

– Да пошел ты! – внезапно вскипел Влад, и Полина невольно отстранилась от него. Впервые на ее глазах он вышел из себя.

Даже не поблагодарив за завтрак, Влад выскочил из кухни, и шаги его вознеслись по лестнице. Хозяин с интересом посмотрел на Вуди:

– Похоже, ты задел за живое… Что-то там было… Не знаете, Полина?

Она покачала головой:

– Мы еще так мало знаем друг о друге.

– Что не мешает нам всем трахаться…

– Вуди! – воскликнула она совсем как Лиза, отчего он расхохотался в голос.

Тот же перестук шагов – сверху вниз, и Влад выскочил из дома, не то что не дождавшись ее, но даже не попрощавшись. На мгновенье Полина замерла, потом аккуратно свернула использованную бумажную салфетку, начала собирать посуду.

– Оставьте, Полина, – взмолился Прохор Михайлович. – Мне нужно чем-то занять день…

Кивнув, она поставила тарелки в мойку из нержавейки, взглянула на хозяина, будто хотела спросить о чем-то, потом качнула головой. Но Русаков заметил это движение:

– Не стесняйтесь, спрашивайте.

– Ну ладно, – вздохнула она. – Это дело, которое вы нам предложили… Оно ведь не случайно связано с Гнесинкой? Если бы среди нас не было Ильи Старикова, вы подобрали бы что-то другое?

– Сто процентов! – воскликнул Вуди. – А ты, оказывается, умница…

Последнее он произнес с некоторым удивлением, точно никак не ожидал, что эта красивая девушка, державшаяся с таким несовременным достоинством, способна еще и размышлять. Полина уже повидала таких… Поэтому пропустила его реплику мимо ушей, она смотрела только на Прохора Михайловича.

Тот с усмешкой кивнул:

– Вы меня раскусили… Я подобрал в своем архиве дела, которые так или иначе связаны в вашими будущими профессиями, чтобы каждый раз один из вашей компании становился… Ну, скажем, Шерлоком. Или мисс Марпл. То есть вел бы основную линию расследования, а остальные помогали.

– Вы прирожденный педагог, – удивленно заметила Полина. – Это так правильно!

Развалившись на стуле, Вуди наблюдал за ними с ухмылкой:

– Воспитывать нас собрались? У вас нет своих детей?

– Есть, – без обиды отозвался Русаков. – У меня есть сын, только он уже совсем взрослый и живет в другом городе.

Полина улыбнулась:

– Приезжает?

– Звонит. Ездить сейчас накладно.

– А я бы ездил, – вырвалось у Вуди, и он сам, кажется, испугался своих слов.

Полина впервые взглянула на него не мельком:

– Не тянет?

– Не к кому. – Он поднялся. – Ладно, пора двигать. Ты пойдешь на станцию? Могу составить компанию.

– Мне только надо переодеться, – заторопилась она. – Подождешь?

– Я на крыльце! – крикнул Вуди ей вслед.

Подождав, пока на лестнице затихнут ее легкие шаги, Прохор Михайлович доверительно проговорил, словно делился сокровенной тайной:

– Хорошая девушка. Многие думают, что актрисы фальшивы до самого нутра… Может, в отношении кого-то это и справедливо, но к нашей Полине не относится.

– К нашей?

Хозяин виновато махнул рукой:

– Простите! Я уже всех вас считаю своими… Не детьми, конечно. Вы – взрослые люди. Скорее, новыми друзьями. Как думаете, Юра, люди разных поколений способны подружиться?

– Почему нет? – отозвался Вуди, хотя вовсе не был в этом уверен.

До сих пор его общение со взрослыми мужчинами ограничивалось застольями, которые устраивала мать, а он втайне ненавидел ее друзей. Кое-кто из них оставался потом ночевать на ее кровати – каждый рвался доказать, что уж с ним-то эта паралитичка точно хоть что-то почувствует…

Как там было на самом деле, Вуди не знал до сих пор и не стремился узнать. Но то, что он произнес против воли минуту назад, было правдой: тоска по матери накатывала слишком часто, чтобы Вуди мог почувствовать себя свободным. И если б она была жива, он не просто ездил бы к ней, а, скорее всего, никуда не рванул бы из Челябинска, работал бы сейчас на трубопрокатном заводе или «Станкомаше», а по выходным выгуливал бы какую-нибудь другую Лизу по симпатичной пешеходной Кировке и катал на самом высоком в России колесе обозрения. Можно было жить и так… Наверное, он даже чувствовал бы себя вполне счастливым.

– У тебя совсем никого не осталось дома? – спросила Полина уже по дороге к станции «Подлипки Дачные».

Если б такое начала выпытывать любая другая девушка, даже Лиза, это показалось бы верхом бестактности, но Полина смотрела так, что можно было не сомневаться: она не любопытничает, ей почему-то важно узнать об этом. Не посмеется, не осудит.

– У меня и была-то одна мать, – отозвался Вуди с преувеличенной небрежностью, чтобы голос не дрогнул. – И та умерла, когда я школу заканчивал. Промаялась всю жизнь, ходить не могла…

– А кто же за ней ухаживал?

– Понятное дело, я. Кто же еще?

Ее взгляд остался таким же спокойным и внимательным, она не вытаращила глаза от изумления, как часто делала Лиза, не издала никаких восклицаний, но что-то подсказало Вуди, как Полина потрясена.

– Ты, – повторила она негромко. – Школьник.

Несколько минут они шли молча, и, только когда миновали турникеты и оказались на переполненной платформе, Полина призналась:

– Каким обманчивым бывает внешнее впечатление…

– Пойдем назад, там свободнее. Хоть сядем… Что ты имеешь в виду?

– Ты показался мне непрошибаемым циником. Таким, знаешь, море по колено! Прости меня.

Ему пришлось сжать губы, чтобы не дрогнули. А вот руки удержать не смог, потянулись обнять – просто в благодарность, без малейшего намека на сексуальное влечение. Но Полина отшатнулась, попятилась, едва не оступившись с края платформы.

Вуди рванул ее к себе:

– Ты что подумала?! Я не собирался к тебе приставать.

Сдвинув брови, она глядела под ноги:

– Извини. Я, наверное, перестраховываюсь уже…

– Расслабься! Мне Лизы хватает, я не кидаюсь на все, что движется.

Кивнув, Полина чуть отвернулась:

– Сколько народу… Я так рано не езжу, обычно уже свободнее бывает.

– Если к первой паре, вообще не протолкнешься. Минус жизни в Подмосковье.

– А мне все равно нравится Королёв…

– Да что ты тут видела? Вон электричка идет.

– Видела. Я гуляла по городу.

– Одна? – не поверил Вуди.

Она мягко пожала плечами:

– Я люблю одиночество. Можно поразмышлять, помечтать…

– А Влад мешает? – Почему-то ему захотелось услышать подтверждение, хотя Вуди не врал: Полина не волновала его настолько, чтобы тащить ее в постель. А вот разговаривать с ней хотелось…

– Я люблю гулять одна, – упрямо повторила она, уйдя от прямого ответа.

Вуди неожиданно понял:

– А ведь я тоже. Я же всегда гулял один. Ну то есть с мамой, вез ее в кресле… Но она или спала, или уже…

Слово «пьяная» он сглотнул, показалось, что выйдет, будто пытается разжалобить Полину еще больше.

– Или просто молчала. Она не сильно общительной была. С пацанами некогда было погонять.

«Все-таки вышло плаксиво, – подумал он с презрением. – Зря я так…»

Двери электрички открылись перед ними, и Вуди, посомневавшись лишь секунду, подсадил Полину, осторожно взявшись за локоть. Он оказался не таким острым, как у Лизы, в теле которой все было тоненьким, кроме круглого лица. Полина на ощупь была мягче, хотя полноты в ней не чувствовалось.

«Это женственность, – догадался Вуди, входя за ней следом в вагон. – В этой девушке она проявляется, как ни в ком… Повезло этому зануде Владу! Что она в нем нашла?»

На самом деле Вуди понимал, что именно: Влад знал множество интересных историй, в основном из прошлого, и умел их рассказывать. Такой девушке, как Полина, с ним интересно. Чем мог развлечь ее Вуди? Перечнем лекарств от той или иной болезни? Или составом какого-то препарата? Кто станет такое слушать? Уж никак не актриса…

Вот только гулять она почему-то любит в одиночестве.

Сев у окна, Полина пригласила его кивком занять место рядом, хотя он замешкался: вдруг ей будет неприятно? Вон как шарахнулась от него…

– Откуда ты приехал? – спросила она негромко и, услышав название, усмехнулась. – Мы проезжали Челябинск на машине, когда я была маленькой. Отца тогда кто-то предупредил, что ни в коем случае нельзя останавливаться в этом бандитском городе, только проехать насквозь. А то тут же ограбят, изнасилуют, убьют.

Вуди хмыкнул: были времена…

– А у нас, как назло, машина заглохла, представляешь? У мамы чуть истерика не началась, пока отец возился с мотором. Ей уже казалось, что бандиты подбираются со всех сторон. Но ничего не случилось.

– Вы путешествовали семьей? Классно.

– Только пока я была одна… А когда родились сестры, все закончилось. Они постоянно болели, отцу приходилось работать все больше… Уже не до поездок стало. Я не сказала? Они близняшки. Но болели почему-то по очереди, так что у нас дома постоянно был лазарет.

– Тебе тоже пришлось ухаживать за больными?

Она приподняла брови:

– А ведь правда… У нас с тобой, оказывается, много общего.

«В прошлом, – подумал Вуди. – Но не сейчас».

* * *

Осень пришла ему на выручку: даже на той яме, на дне которой скрючился труп, трава пожухла, устало прижалась к земле, и потайной островок уже ничем не выделялся среди всей зелени. Если кто-то и забредет в эту часть сада, где нет плодовых деревьев, только непритязательные ясенелистные клены да парочка сосен, выросших на участке еще до постройки дома, то вряд ли его взгляд зацепится за пятно, которое лишь ему виделось пламенным.

Он не давал себе надежды, что когда-нибудь мысль о совершенном убийстве перестанет жечь его мозг. От этого сбивалось сердце и по-заячьи колотилось в нитевидном ритме. Особенно это донимало, когда он ложился спать, а сердце продолжало колотиться как заполошное, и приходилось уговаривать его шепотом:

– Угомонись… Мы должны еще немного пожить. Есть ведь смысл? Не зря коптим небо?

Сейчас, в разгар дня, оно вело себя спокойней. Особенно когда он выходил в сад, чтобы проведать могилу жены. Многим казалось диким чудачеством, что ее прах покоится не на кладбище, а рядом с домом… Но ему было плевать на всех, кроме собственного ребенка, чьей поддержкой он заручился. Остальным нечего совать нос в его жизнь, пошли к черту! Для того чтобы подпитываться скандалами, в открытом доступе найдется уйма других историй, выложенных в соцсетях на всеобщее обозрение.

Он тоже заглядывал туда, но давно уже ничего не писал на своей страничке, только читал посты тех, кто лучше его понимал происходящее в мире. Или ему только казалось, что эти люди разбирались хоть в чем-то?

На могиле его жены в другом конце сада не было ни креста, ни памятника, только красивый камень, который поселился на этой земле раньше их, – откуда взялся? Оставалось перенести его, чтобы спрятать любимую в ее уютной пещерке. Она любила камни, всегда привозила с моря целый мешок, украшала сад, что-то нашептывая каждому камешку… И с деревьями разговаривала, поэтому так хотелось, чтобы ее последнее укрытие слилось с природой и не бросилось в глаза тому, кто случайно подойдет совсем близко. Сам он никогда не садился на этот камень, вкопал рядышком некрашеную лавочку, которая даже выглядела занозистой, чтобы никому не захотелось присесть на нее. Это был их тихий уголок на двоих, где он мог высказать все, что накопилось на душе со вчерашнего дня.

– Скоро, похоже, первый снег выпадет, – заметил он, поглядывая на камень, который не заслонял светлого лица той, что так долго была смыслом его жизни. – Пора колеса менять. Нет, не сейчас еще! Думаю, в начале ноября. Пожалуй, обращусь к тому же парню… Как его? Миша, что ли… Где-то у меня записано. Опять поеду к нему переобуваться… А потом, может, в Ярославль махнуть, как думаешь? Помнишь, как мы гуляли там вдоль Волги? Они называют это место Стрелкой, да? Хотя какой смысл туда тащиться? Без тебя все не то…

Вкратце рассказав, чем планирует занять очередной день, он прощально коснулся камня и направился в противоположный конец сада, желая убедиться, что никто не раскопал проклятую яму. Эта потребность была так же сильна в нем, как необходимость поговорить с покойной женой, хотя вызывала обратные чувства.

Место, которое сразу находил его взгляд, оставалось нетронутым. Только от этого не полегчало… Может, лишь на мгновенье. А в следующее он едва удержался, чтобы не плюнуть на выцветшую траву и не пробормотать злые слова, которые день за днем, месяц за месяцем вскипали в его душе. Ни от чего не лечило время – ни от тоски, ни от ненависти.

Он надеялся, что скоро все закончится…

* * *

Пока Илья Стариков был мальчишкой, ему казалось, будто вершины в музыке он сможет достигнуть, только влюбившись. Но, встретив Катю, не заметил никакого взлета – он играл не лучше и не хуже, чем до нее, хотя не сомневался, что любит свою рыжую бестию так, как только и можно любить женщину.

Решив, что обманывался насчет воздействия любви на творчество, Илья успокоился и продолжил работать так же, как и до сих пор. Так было до этого дня.

С утра же Стариков выдал за инструментом такое, что даже его педагог не выдержал:

– Илья, да что с вами?! Ну ни в какие ворота… Вы не заболели?

На него смотрели совершенно несчастные (Илья сам это ощутил) глаза:

– Кажется, я влюбился, Алексей Витальевич.

– О-о, – простонал Шестак. – Как не вовремя… У нас же конкурс на носу!

– Я думал, это, наоборот, мне поможет.

– Какая наивность! Любовь оттягивает все душевные силы, влюбленный человек ни на что больше не способен, только страдать и думать о своем предмете… Особенно если чувство не взаимно. Впрочем, мне трудно представить девушку, которая не ответила бы вам взаимностью.

Стариков замялся:

– Это… не совсем девушка.

– Стоп! – Учитель воздел руки. – Не продолжайте. Я ничего не желаю об этом слышать… Этой современной толерантности я так и не научился, для меня такие вещи остаются извращениями. Уж извините!

– Да вы не так поняли, – удивился Илья. – Я имел в виду, что это женщина. Она старше меня. Немного. Но это, похоже, смущает ее. Я кажусь ей мальчишкой.

Несколько мгновений Алексей Витальевич смотрел на него молча, потом вдруг застонал:

– Илья… Только не говорите, что это Дина Журавлева!

– Как вы догадались? – простодушно удивился Илья.

Не отвечая, Шестак сокрушенно качал головой и в этот миг казался постаревшим лет на двадцать.

– А, ну да… Я же к ней вчера отправился. А почему – только не Дина?

– Женщина, погубившая одного пианиста, погубит и другого.

В голубых глазах Ильи заискрился лед:

– Это не доказано! Почему вы решили, что она виной…

– Ну не прикидывайтесь наивным юношей! Всегда виной женщина. Если Родиона действительно убили, то наверняка из-за нее. Если он сбежал на край света, тоже по ее вине. Вы ее глаза видели? Она же колдунья! Хотя о чем я… Конечно, видели, раз влюбились…

Илья пожал плечами:

– Мне Дина показалась не колдуньей, а, скорее, стойким солдатиком. Не оловянным, конечно… Ей столько всего пришлось пережить. Вы знаете, что у нее еще и родители попали в аварию? Мама погибла, а отец стал беспомощным инвалидом. Как вам такое, а?

– Я что-то слышал…

– Дине приходится и о нем заботиться, а у нее ребенок на руках. И она вынуждена зарабатывать на жизнь, в концертах участвует. Не каждая выдержит такую нагрузку, вам не кажется?

Тяжело осев на старый деревянный стул у окна, Шестак склонил голову, усеянную редкими седыми волосами.

– Возможно, я ошибаюсь на ее счет… Признаю. Я не так уж хорошо знаю эту пару.

– Никакой пары больше нет!

Голос Ильи прозвучал непозволительно резко, но педагог не обратил на это внимания и продолжал говорить, обращаясь больше к себе самому:

– Пожалуй, надо вам поговорить с Борисом… Львовичем. Они дружили с Родионом.

В пространство окна за его головой вплыло пухлое облако, показавшееся Илье похожим на поднятую крышку рояля. «Музыка повсюду, – подумал он, засмотревшись на белое крыло. – Может, Трусов играет там сейчас? И там ему удается это лучше, чем на земле…»

Он с трудом заставил себя вернуться к разговору:

– Вы про Бориса Львовича Хенкина? Я его знаю. Ну, в смысле знаю, кто он такой…

– Да-да, – задумчиво пробормотал Шестак. – Он не болтун. Можете довериться ему. Скажите, что познакомились с Диной Журавлевой, но ходят, мол, разные слухи…

– Так нет же никаких слухов!

– Поговорите с ним. Вдруг Боря расскажет вам что-то интересное. Нет, не так! Скорее, важное. И это вас убережет.

– От чего? От Дины?

– От ошибки.

Нахмурившись, Илья проговорил будто через силу:

– Странно это – с таким вопросом подойти к совершенно незнакомому человеку… Я только издали его видел.

– Хотите, я схожу с вами? – вызвался Алексей Витальевич. – Или сам все разузнаю? Мы-то с Борисом хорошо знакомы, его жена, Камилла, у меня училась. Кстати, в одно время с Диной Журавлевой. Она тоже моложе Бори.

Стариков оживился:

– Это было бы идеально! Познакомьте нас, если можно…

Заставив себя подняться, Шестак махнул в сторону двери:

– Пойдемте… Все равно занятие пропало. Но завтра…

– Я буду готов на все сто!

Илья вскочил, и учитель сразу почувствовал себя маленьким и щуплым. Когда Стариков сидел за инструментом, Алексею Витальевичу было куда комфортнее, хотя Илья и не был гигантом. Но педагог не позволял брать над собой верх таким завистливым мыслишкам, нашептывающим, как он некрасив и стар, особенно на фоне этого почти экранного блондина. Эдак можно было опуститься до того, что и самому себя не за что будет уважать… Зря, что ли, он всю жизнь старался быть хорошим человеком? Не лгать близким, не злословить за спиной друзей, не доносить на коллег. Ну не дала ему природа ни красоты, ни таланта, чем с лихвой был наделен его студент, так что с того? Лепить из этого прекрасного самородка нечто совершенно уникальное – это ли не лучшая награда за то, как он прожил эти годы?

Илья открыл перед ним дверь, он всегда вел себя уважительно, хотя никто не мог упрекнуть его в заискивании. Этот парень так хорошо знал себе цену, что ему не требовалось унижать других, лишь бы возвыситься на их фоне. Так добр к менее удачливым собратьям был Рахманинов… Так заботился о других Чайковский…

«А что, если Илья из этого ряда? – иногда позволял себе размечтаться старый учитель. – Великого ряда… Разве я удивлюсь, если он войдет в историю? И я бочком протиснусь, как подмастерье, причастный к огранке этого бриллианта… Это счастье, что под занавес у меня появился такой ученик!»

В который раз он с наслаждением обдумывал это, пока они с Ильей спускались этажом ниже, рассыпая приветствия. «Мы снисходим к простым смертным, – подумал Шестак насмешливо, уже почти весело. – Обычные люди не в состоянии возвыситься до гения, но он способен позволить себе приблизиться к ним, чтобы понять человеческую жизнь. Ощутить людские драмы, которыми и наполнено искусство».

– Какой он? – обернувшись на лестнице, спросил Илья с любопытством.

– Борис?

Это был непростой вопрос. Как описать человека одним словом? Музыкант? Но это ничего не объяснило бы Илье, он сам музыкант, только они ведь совершенно разные. Как мажор и минор…

«Нет, не так, – заспорил с собой Алексей Витальевич. – Илья больше, чем один лад гармонической тональности, в нем и минор тоже присутствует. А в Боре разве не слышно мажорных нот? Когда он рядом с Камиллой, весь светится от счастья – вот он мажор во всей своей моцартовской мощи. А в Илюше сегодня звучала рахманиновская печаль, когда он заговорил о Дине. Похоже, сам понимает, что не будет счастлив с этой женщиной, зачем же тогда? Ай, да что я в самом деле?! Кого останавливал голос разума, когда начинало петь сердце?»

– Борис настоящий, – ответил Шестак уклончиво, но Илье, как ни странно, этого оказалось достаточно.

Он кивнул с таким серьезным видом, что учителю опять захотелось погладить его светлые волосы, приговаривая: «Хороший мальчик. Умный мальчик». Кажется, мальчик был еще и добрым, раз его всерьез озаботила судьба пропавшего Трусова… И волновала она еще до того, как Илья увидел Дину. Потому ли, что они все связаны музыкой, как малыши веревочкой во время прогулки в советском детсаду? Или Стариков так любит головоломки? У многих музыкантов математический склад ума, а это все же где-то близко…

Остановившись перед дверью, Шестак окинул студента взглядом: «Готов?» Слово не прозвучало, но Илья отозвался, удивив его:

– Готов.

Алексей Витальевич постучал и приоткрыл дверь. И тут же распахнул ее шире:

– О! Камилла! Сколько лет…

Его черноглазая проворная студентка (ах да, бывшая!) бросилась навстречу:

– Алексей Витальевич! Ой, как я рада вас видеть!

Остановившись в дверях, Илья с недоумением наблюдал, как невысокая тоненькая девушка, выглядевшая еще моложе Дины, виснет у его педагога на шее. Потом вспомнил: «Она же училась у него…» И перевел взгляд на ее мужа: длинные кисти нервных рук (это Илья отмечал в первую очередь), густая черная шевелюра с первыми нитями седины, большие ботинки. Если Хенкин встанет, то наверняка окажется выше его… Точеная смуглолицая Камилла явно не доросла и до плеча мужа.

«Стоп! – замер он. – Миниатюрная черноволосая восточная женщина… Вот же она! Это о ней говорила Дина?!»

Присев на край широкого подоконника, Борис Львович смотрел на жену с той восторженной нежностью, какую редко встретишь у почти сорокалетних людей, проживших в браке не один год. Хенкин любил жену. Его привязанность угадывалась с первого взгляда. А Дина упоминала и это…

– Познакомьтесь, – вспомнил о нем Шестак. – Мой лучший студент – Илья Стариков.

– Имели счастье слышать на конкурсе Чайковского. – Борис Львович улыбнулся и кивнул ему издали.

– А, это тот самый Стариков?! – воскликнула Камилла и уставилась на него с восхищением, смутившим Илью.

– Тот самый, – отозвался за него Алексей Витальевич.

Она покачала аккуратной головкой – темные волосы ее были коротко острижены, и это ей невероятно шло.

– На сцене вы показались мне… меньше.

– А мне, наоборот, крупнее, – возразил ее муж. – За роялем вы – гигант, Илья. Респект!

Заставив себя очнуться, Стариков шутовски раскланялся, и Алексей Витальевич понял, что пора спасать ситуацию, пока все не обернулось фарсом. Прикрыв дверь, он указал студенту на стул и заговорил, понизив голос и стараясь обращаться к обоим супругам Хенкиным одновременно:

– Сейчас речь не об Илье. Дело в том, что этого молодого человека очаровала одна особа, которую мы все хорошо знаем. Поэтому Илья считает себя обязанным выяснить, насколько она свободна… А для этого необходимо понять, что же на самом деле случилось с ее мужем?

Борис запустил длинные пальцы в плотную шевелюру, точно пытался помочь себе понять.

– Вы о Дине Трусовой? То есть Журавлевой.

– О ней. И о самом Родионе Трусове, которого, как известно…

– Почему она не взяла фамилию мужа? – Этот вопрос возник у Ильи не сейчас, только раньше спросить было не у кого. Самой Дине он не решился его задать.

И заметил, как преподаватели переглянулись, но ответила за них Камилла:

– Потому что фактически она и не стала его женой. Официально.

– Родион назвал ее так… перед светом, – подтвердил Борис Львович. – И Дина стала первой, кого он не просто привел в свой дом, а поселил. Мы все… Да и она сама, конечно! Считали Дину его женой. Хотя брак они так и не зарегистрировали.

– Даже рождение ребенка не заставило его жениться, – снова вмешалась Камилла. – И он не считал себя женатым…

Хенкин внимательно посмотрел на жену:

– Откуда такая осведомленность?

Она не смутилась:

– Это же очевидно. Поэтому он и бросил ее. Сбежал с кем-то…

Ее темные узкие глаза так и впились в лицо Ильи, будто Камилла взглядом пыталась прорезать его кожу и содрать маску, если таковая имелась. В какой-то момент ему даже почудилась боль…

– Так что Дина совершенно свободна! Только зачем вам это, Илья? У вас вся жизнь впереди!

Он едва не сморщился: «Какая банальность».

– А у нее нервы ни к черту! Она всегда была… не совсем адекватной.

– В самом деле? – удивился Алексей Витальевич.

Но Камилла пропустила его реплику мимо ушей:

– А сейчас Дина – измученная взрослая женщина, да еще с ребенком. А вам нужна юная девушка, легкая, веселая, не обремененная ничем.

«Такая у меня уже есть», – едва не огрызнулся Илья, но ответил сдержанно:

– При всем уважении, но позвольте мне самому решать, кого любить.

– Гигант, – хохотнул Хенкин. – И не только на сцене.

Камилла нервно махнула рукой в сторону мужа, призывая его замолчать, и опять впилась взглядом в Илью:

– А вы уже прямо-таки любите Дину?

– Я не об этом собирался поговорить. – Не боясь показаться невежливым, Илья обратился к ее мужу: – Мне нужно понять, каким человеком был Родион Сергеевич? Только не подумайте, что я сплетни собираю!

Шестак опустил руку на его плечо, призывая успокоиться:

– Боря, расскажи ему о Трусове. Илье действительно необходимо это узнать.

– А я не хочу в этом участвовать!

Шагнув к старой вешалке, Камилла сорвала с нее желтое пальто и начала одеваться, не дожидаясь, пока муж подоспеет и поможет ей. То, что она заметно занервничала, показалось Илье странным: или эта женщина так любит подругу, что не хочет участвовать в пересудах у Дины за спиной… Но в это как-то не вписывались слова о неадекватности Дины. Или Камилла знает о Трусове нечто такое, что боялась выдать… Он едва удержался, чтобы не броситься за ней следом.

Наскоро простившись только с Шестаком, она выскочила из кабинета, и мужчины озадаченно переглянулись, оставшись втроем.

– Извините Камиллу, ей пора к матери, она серьезно больна, – неловко оправдал жену Хенкин, перебегая взглядом по вещичкам, которыми был заставлен его стол: метроном, сувенирный скрипичный ключ, парочка рамок с фотографиями, пластиковый стакан с карандашами и ручками.

Но, похоже, Борис Львович и сам услышал, как неубедительно прозвучали эти слова… У него ведь тоже был абсолютный слух.

* * *

Порывисто поднявшись, Хенкин прошелся по кабинету. Илья цепко следил за каждым движением педагога: вот он поправил стопку нот на низеньком столике, для чего пришлось наклониться, волосы упали на лоб, Борис Львович закинул их нервным жестом. Опустил крышку фортепиано, видимо, на сегодня занятия окончены. Коснулся кувшина с водой, усеянного светло-зелеными листьями… В горле пересохло? Волнуется?

Илью не отпускала мысль: «Что-то здесь не так…»

И от предчувствия, что разгадка уже близка – вот-вот! – сердце шумно колотилось, норовя выдать его. Точно услышав мысли Старикова или нервное биение в груди, Хенкин оглянулся и неожиданно бросился к столу, включил маленький ноутбук. Сжавшись в углу на стуле, Алексей Витальевич затих и, кажется, тоже предчувствовал, что сейчас случится нечто важное, после чего привычные вещи уже не будут казаться прежними.

Потеребив серый в темную полоску галстук, Борис Львович заговорил быстро и сбивчиво, из-за чего Илья еще больше уверился: ему есть что скрывать. Хотя слова Хенкина пытались разубедить в этом:

– Мне трудно говорить о Родионе… Мы ведь дружили. Еще со времен ЦМШ…

– Потому я и привел Илью к вам, – осторожно заметил Шестак.

Но Хенкин его не услышал. Он продолжал говорить, точно в горячке – путано и бессвязно:

– Мой лучший друг… Дрались иногда. Снежки… Тогда зимой в Москве еще лежал снег. Он был хорошим другом. Моя мама умерла, когда мы… Да, еще в училище. Родька ночевал у меня, не давал впасть в отчаяние.

– Вам тяжело без него? – подал голос Илья.

Гривастая голова дернулась, точно Борис Львович совершенно забыл, что находится не один в кабинете. Он уставился на Старикова не просто с изумлением, а, скорее, с ужасом, который заставил Илью напрячься: «Да в чем дело, черт возьми?! Он его убил, что ли?»

Но все детективы, которые он прочел к этому времени, уверяли: убийцы умеют владеть собой и не выдают внутренней паники так откровенно, как это делал Хенкин. Тем более четыре года прошло… Времени, чтобы успокоиться, было с лихвой…

– Мне его не хватает, – отозвался Борис Львович с вызовом. – Мы ведь общались каждый день. Да, почти… В выходные – нет.

– Вы не дружили семьями? – удивился Илья. – Ваши жены ведь тоже учились вместе…

– Камилла не дружила с Диной, – отрезал Хенкин. – Никогда. Жена Родиона казалась ей слишком… высокомерной. Да. Хотя вроде бы столько общего, да? Нет, не дружили.

– Значит, вы общались с Родионом Сергеевичем только здесь?

Опустив голову, Борис Львович безо всякого выражения смотрел на черную клавиатуру ноутбука. Илье пришлось повторить вопрос, тогда он попытался сфокусировать на нем взгляд – но серые глаза оставались отсутствующими.

– Что? А, да. Родион заходил ко мне после занятий.

Он провел кончиками пальцев по клавишам.

– Зачем я его включил? Ах да… Я же веду дневник. Смешно? – Это прозвучало с вызовом, словно Хенкин был мальчишкой, признавшимся в том, что пишет стихи. – Не в тетрадке, конечно… Электронный. У меня в расписании бывают окна…

Шестак вздохнул:

– А у кого их нет?

– И я записываю кое-какие мысли… События…

Как ищейка, почуявшая след, Илья подался к нему:

– То есть мы можем посмотреть, что случилось в тот день, когда пропал Трусов?

– Можем. Хотите?

– Вы еще спрашиваете!

Указательный палец Хенкина заскользил по сенсорной мышке, он выбирал папку, открывал документ и бормотал под нос:

– Почему-то я навсегда запомнил дату… Тот день, когда я видел его в последний раз. Двадцать третье сентября. Сейчас найду.

На несколько секунд все замерли в ожидании. А взгляд Бориса Львовича не отрывался от экрана, бегал по строчкам.

«Что же там было? – От нетерпения Илья уже чуть не ерзал на стуле. – Сейчас нам все откроется?»

Он даже ощутил привкус разочарования из-за того, что его первое в жизни расследование, если его вообще можно было так назвать, завершится так быстро. Хотя пока было совершенно непонятно, о чем они узнают из дневника Хенкина…

– Вот, – проронил тот и поднял на них глаза, измученные до того, что Старикову внезапно захотелось оставить этого несчастного в покое и свернуть все дело. – В тот день я записал.

И он начал читать с экрана:

– «Родька никак не угомонится. У него новая пассия, имени которой он не выдает, как, впрочем, и всегда. Хоть в этом сохраняет остатки порядочности. Он забежал ко мне в полдень, попросил передать отчеты в учебную часть, сам якобы не успевает, поскольку ему приспичило свозить какую-то девицу за город. Как он выразился, есть свободная хата… Чтобы каждый раз снимать квартиру или номер в отеле, никаких денег не хватит, зарплата у нас мизерная, а «койка» ему требуется слишком часто.

Кавычки он показывал, сгибая два пальца, как подросток. Но Илья даже не улыбнулся этому, его мысли заметались, пытаясь освоиться с услышанным. Дом за городом? У него похолодели пальцы: а не тот ли самый это дом, в котором сейчас живет он сам? Почему Прохор Михайлович предложил им эту головоломку? Говорят, некоторым убийцам хочется быть пойманными… Не из их ли числа Русаков? Даже если он и вправду работал в архиве Следственного комитета (хотя кто это проверял?!), что могло помешать ему убить человека?

– Но какой мотив?

– Что вы сказали? – отвлекся Хенкин.

– Нет-нет. Я… про себя. Продолжайте, пожалуйста.

– Да, собственно, все. Остальное к делу не относится.

Стариков попытался собраться с мыслями:

– Значит, Родион Сергеевич был… э-э… Любвеобильным человеком?

– Увлекающимся, – сухо возразил Хенкин. – С любовью его похождения не имели ничего общего.

– Но и жену свою он тоже не любил…

«Козел!» – совсем по-детски добавил Илья про себя.

Если б Трусов внезапно воскрес или объявился, если он жив, Стариков с удовольствием набил бы ему морду за то, что тот заставлял Дину страдать. Пальцев не пожалел бы… Хотя все же лучше ногами.

– Не любил, – равнодушно подтвердил Борис Львович. – Родион жил с Диной только ради ребенка. К дочке он был привязан.

Шестак робко вмешался:

– Но не настолько, чтобы пытаться сохранить хотя бы видимость семьи…

– Семьи там не было! Илья, имейте в виду… Если у вас, конечно, и впрямь какие-то виды на Дину… Она истеричка. Отчасти даже психопатка. Камилла не преувеличила.

Стиснув зубы, Илья процедил:

– Что-то я не заметил… Мне она показалась очень сдержанной. Хотя с таким мужем станешь истеричкой!

– Наоборот. Это Родион искал тепла потому, что жена недодавала ему.

Сдавленно кашлянув, Шестак возразил:

– Боря, тут я не соглашусь. Родик ведь погуливал и до брака с Диной… Его всегда тянуло на приключения.

«Вот и нашел на свою голову», – позлорадствовал Илья про себя. И подумал, что это, наверное, в корне неправильно – испытывать антипатию к жертве преступления… Если, конечно, оно было совершено.

– А ничего, что Дину наверняка напрягало, что Трусов не спешил жениться на ней? У нее был грудной ребенок, ей пришлось оставить музыку. Заниматься домом. Держу пари, муж ей в этом не помогал!

Хенкин равнодушно пожал плечами:

– Обычная женская доля. Если так рассуждать, моей жене тоже несладко приходится… Но Камилла же не превратилась в мегеру!

«С твоей Камиллой еще предстоит разобраться», – подумал Илья и внутренне обрадовался: ничто еще не закончено, расследование продолжается!

Пока они не сцепились, он решил перевести разговор:

– А о каком загородном доме говорил Родион Сергеевич? Где он находится?

– Этого я не знаю, – отозвался Хенкин холодно. – Видимо, кого-то из знакомых. У него был ключ.

– А вы никогда не слышали от него такого имени – Прохор Михайлович Русаков?

Илья замер, дожидаясь ответа, но Борис Львович лишь отрицательно качнул головой.

– Может, он называл его архивариусом? Или намекал на знакомство в Следственном комитете?

Округлые брови Хенкина поползли вверх:

– Где?! О нет. Таких знакомых у него точно не было.

– Или он вам не говорил…

– Возможно. Но зачем бы Родион стал скрывать? Такими крутыми знакомствами обычно хвастаются.

– А Трусов…

– Нет. Он не был хвастлив, – опроверг себя Борис Львович.

– А все же каким он был? Кроме того, что любил играть в два смычка[4]?

Даже не усмехнувшись знакомому жаргону, Хенкин прищурился, точно вглядываясь в прошлое, колыхавшееся вдали осенним маревом, и проговорил медленно, уже более связно:

– Родион родился талантливым человеком. Но ему не суждено было достигнуть больших высот в музыке. Физические данные не позволяли. – Он взглянул на Алексея Витальевича: – Вы же помните? У него были маленькие руки.

– Но идеальный слух!

Борис Львович гнул свое:

– Он не отличался высоким ростом. Кажется, с Диной они были вровень. Худощав. Да и пальцы у него…

«Интересно, он все время говорит о своем друге в прошедшем времени, – отметил Илья, больше не слушая. – Такая привычка образовалась за эти годы без него? Или уверен, что Родиона нет в живых? Может, знает наверняка?»

Он невольно взглянул на крупные кисти Хенкина – руки что надо, хотя большим пианистом тоже не стал… Такими ничего не стоит обхватить горло и сжать со всей силы, чтобы выдавить жизнь. Особенно раз Трусов не был богатырем…

Перехватив его взгляд, Борис Львович зло усмехнулся:

– Да-да… Противоречие налицо. Меня природа в этом смысле не обделила, но и я не достиг больших высот. Почему? Сложный вопрос. Кроме рахманиновских рук, в пианисте должна быть особая энергетика… Душа, если хотите. Видимо, мне чего-то недостает. Слышу я идеально, а вот исполнить самому… Увы!

– Сочувствую, – пробормотал Стариков.

И мысленно возблагодарил природу за то, что не обделила его ничем. Правда, и на него порой накатывали сомнения, от которых хотелось лезть на стену. Тогда Илье казалось, что все вокруг играют лучше его, любой школьник! И могут распахнуть перед слушателями тот космос, который закрыт для него… Он лишь пытается просочиться сквозь едва различимую щель, способную пропустить только лучик света или тень. Что он из этого? Или и не то, и не другое, а лишь громоздкая деревянная чурка, которую смеха ради усадили за рояль и забыли убрать? Шутка удалась: Стариков вообразил себя пианистом!

«Откуда взяться во мне тому, во что люди готовы вслушиваться, что захотят впитать сердцем? Я же прост, как «Ода к радости»! Прости, Бетховен». О том, что терзает Илью ночами, не догадывался никто. Даже Катя. Даже если он лежал с ней рядом в до мажоре[5], открытый до предела. Ей было положено видеть в нем победителя, не знающего сомнений и страха.

– Так что там с Трусовым? – вернулся он. – Каким еще он был? Может, у него какая-то фобия была? Странности?

Но Борис Львович неожиданно переключился на другое:

– Почему ко мне не приходил следователь? – Он в замешательстве поглядел на Шестака: – А к вам?

– И ко мне никто не приходил…

– Паршиво работают ребята! Или музыканты для них вне подозрений.

– А зря, – вставил Илья.

В задумчивом взгляде Хенкина ему почудилось сомнение:

– Действительно зря. Но об этом мы им не скажем, правда? Пускай считают нас безобидными небожителями…

– Что вы говорите? Странности? А у кого их нет? Родион был хорошим сыном, он часто проведывал своих родителей. Учитывая, что они живут в Коломне, это… Не подвиг, конечно.

Алексей Витальевич выдал цитату из старого фильма о Мюнхгаузене:

– Но что-то героическое в этом есть…

– Их допрашивали, – вспомнил Стариков материалы дела. – Но они ничем не смогли помочь следствию.

– И у них там квартира. Маленькая двушка, насколько я помню, давно не бывал. Так что Родик не к ним возил своих… подруг.

– А дача? У них нет дачи?

– Ни о какой даче я никогда не слышал. Если б у их семьи была дача, уж наверняка он пригласил бы туда нашу компанию, когда мы еще занимались в училище. Тогда мы все были готовы солировать[6] ночь напролет.

«Вот почему вы и не поднялись выше преподов», – Илья понимающе кивнул:

– А еще?

– Что еще? Родион любил лепить. Из глины. Это подозрительно? Раз в неделю наведывался в мастерскую керамики и отводил душу. Для этого его тонкие пальцы очень подходили.

Стариков подскочил:

– А где эта мастерская?!

Ему показалось, он ухватил новую ниточку…

Педагоги опять переглянулись, и Борис Львович воздел руки:

– Илья! Вы же не думаете, что Родиона сожгли в печи для обжига керамики?

«Да он склонен к черному юмору! – удивился Стариков. – Забавно… Хотя это, конечно, не значит, что он способен убить. Как вообще понять это по человеку? Настоящий следователь смог бы? Наверняка их всех допрашивали… Значит, не угадали? Или они чисты?»

Он ответил Хенкину в тон:

– Не думаю. Но вдруг ваш друг потерял память и четыре года сидит в той мастерской, лепит кувшинчики? А никому и в голову не приходит поискать его там…

– А он забавный. – Борис Львович кивнул учителю Ильи, словно выразил свое одобрение.

– И полон сюрпризов, – загадочно отозвался Шестак.

* * *

Всю дорогу до школы искусств Катя исходила злостью, и только на кленовой аллее, красивой до невозможности, ее вдруг охватило отчаяние, от которого скрючило, как от рези в животе: «Я не могу потерять его!»

К ее счастью, позади не оказалось прохожих, а те, что шли впереди, не могли заметить, как рыжеволосую девушку внезапно согнуло пополам, и она присела, касаясь сухих листьев полами короткого пальто. Светло-коричневое, оно сливалось с осенним ковром, и Кате подумалось, что, если сейчас сердце не выдержит боли и она упадет прямо здесь, ее не сразу обнаружат, засыпанную листвой. Сколько пролежит труп, прежде чем кто-нибудь запнется о него? Может, и Трусов так же валяется где-то в лесной глуши, где просто никто не ходит?

«Эта чертова Дина не особо рвалась найти мужа. – Катя заставила себя встать и продышаться – воздух был прохладным, освежающим. – Если б пропал Илья, я заставила бы сыщиков прочесать всю планету, но они разыскали бы его. А ей, видно, пофигу… И в такую женщину он мог влюбиться?! Серьезно? Или он даже не понимает этого?»

Накануне Катя согласилась вернуться в школу искусств и разузнать об учителе Анатолии Степановиче Барсукове только потому, что ее внезапно осенило: если она раскроет это дело, заброшенное даже официальным следствием как безнадежное, Илья восхитится и увидит ее другими глазами. А если вдобавок Дина предстанет в некрасивом свете… На это пока ничто не намекало, но Катя не теряла надежды вызвать у Ильи разочарование этой особой. Разве все это вкупе не вернет ей его сердце?

– Вперед! – скомандовала Катя себе, и ноги послушно понесли ее к школе, серые стены которой уже виднелись за деревьями.

«Не слишком подходящее здание для будущих музыкантов и художников», – подумалось ей. Почему ребятам не дадут разрисовать его, чтобы радовало глаз? Они бы с радостью. В Королёве на подобной школе искусств красовалась космическая фантасмагория… Ну там все было так или иначе связано с космосом и главным конструктором – граффити, памятники, сувениры. Они с Ильей прикупили кое-что еще в первый день, намереваясь вложить в новогодние подарки.

«Кому он преподнесет их? Меня уже не будет в его списке?» – Катю опять едва не скрючило, но она не пошла у себя на поводу и только ускорила шаг. Не думать, не думать. Однажды она читала книгу, героиня которой не могла найти себе места после измены мужа, физически не могла оставаться в покое – металась по городу даже ночами. Ходила и ходила по пустым страшноватым улицам, как одержимая. И запрещала себе думать о нем. Душила мысли на корню. Только вот помогло той сходившей с ума женщине совсем другое. На это Катя, пожалуй, не решилась бы…[7]

– Ее ведь тоже звали Катей! – сообразила она. – Ту героиню… Да что ж не так с нашим именем?! Нас невозможно полюбить по-настоящему?

От этой мысли она тихонечко завыла, как преданная человеком собачка, внезапно осознавшая, что хозяин не вернется за ней никогда. Идти дальше сил не было, Катя привалилась к стволу клена и захлебнулась слезами, которые хлынули с такой силой, будто копились целую жизнь. А когда она плакала в последний раз? «Позвонить ему? Если я буду умолять, может, он меня не бросит? Или это лишь оттолкнет его?» – мысли колотились в голове, причиняя боль, и ни на одну не находилось ответа.

Сколько Катя простояла у дерева, потом не вспомнилось. Как долго человек может плакать? «Проведи журналистское исследование, – предложила она себе, пытаясь вырваться из паутины, впивавшейся в душу. – Опроси женщин на улицах… А еще лучше – мужиков! Хоть один признается, что плакал? И сколько?»

В этот момент, словно старый друг уловил вибрацию боли, и пришло сообщение от Вани: «Привет! Как насчет завалиться в “Точку”? Угощаю! Когда освободишься?»

– От Ильи? – спросила она вслух и с опаской огляделась. Но поблизости не оказалось никого, кто мог бы послушать. Никого не интересовала история ее болезни.

Катя быстро набрала ответ: «Я на пороге музыкалки. Звякну, как выберусь отсюда».

Больше она не выла и не всхлипывала, слезы просто текли и текли из прорезей глаз, которые ей нечем было залепить. Если б Илья появился сейчас на аллее, быстро приблизился к ней, сжал теплыми ладонями ее лицо и поцеловал каждое веко, все прошло бы само собой… Излечилось. Только он в эту минуту наверняка искал другие глаза, если и не целовал, то просто тонул в них, пытаясь познать радость в этой символической смерти.

Катя опять остановилась продышаться, оперлась о старую липу, чтобы не потерять равновесие. Ей так захотелось слиться с деревом, стать твердой и корявой, бесчувственной, чтобы вся ее тоска ушла в землю, которая взамен напитала бы живительными соками. Земле не привыкать поглощать человеческие страдания, которые каменеют в ней углем, рудой… Разве не так происходит круговорот в природе?

Метрах в десяти от Кати на аллею внезапно выбежал из кустов малыш в смешной оранжевой шапке. Не замечая ее, пытающуюся слиться с липой, он дурашливо и неуклюже вскидывал ноги, одновременно болтая высунутым языком, и все это доставляло ему такое удовольствие, что и до нее дошла искрящаяся волна, обдала теплом. Засмотревшись на ребенка, она не сразу обнаружила, что слезы ее пересохли. И только когда из кустов выбралась, очевидно, бабушка мальчика и кинулась за ним следом, Катя поняла, что улыбается. И с недоверием подумала, что, может, в чем-то и правы эти лютые борцы за демографию? И все карьерные устремления, честолюбивые планы, глупые амбиции – такая ерунда в сравнении с простым счастьем: смотреть на своего ребенка и таять от умиления?

«Я вон от чужого-то заблажала. – Катя с силой втянула носом влажные остатки своего горя и невесело усмехнулась. – Попросить Илью напоследок осчастливить меня своей несравненной спермой? Родится у меня самый прекрасный малыш… И черт с ним – с его папашей!»

Неожиданно повеселев, что обнаружился выход, пусть и такой сомнительный, Катя быстро направилась к школе, на ходу снова вытащила из кармана телефон и ужаснулась тому, что потеряла на аллее сорок минут. Целый урок прошел.

– А я кое-чему научилась, – пробормотала она и рассмеялась в голос, представив, как вытянется физиономия Ильи, когда он услышит, какого откупа Катя ждет от него.

Еще не дойдя до проезжей части, отделявшей школу от парка, она заметила на другой стороне нечто выбивавшееся из ряда – человек двигался как-то странно, точно передразнивал кого-то.

«Да это же Денис! – узнала она. – Как его? Андреевич. Куда это он так торопится? Рабочий день в разгаре…»

Не переходя дорогу, Катя пошла за ним, стараясь держаться чуть позади, чтобы не попасться на глаза. Журналистское чутье, которое она только развивала в себе, подсказывало, что нужно выследить этого человека – не просто так учитель спешит куда-то…

Машину Денис Андреевич не водил, это стало ясно, когда он миновал небольшую парковку возле школы. Катя нашла взглядом остановку и ускорила шаг: нужно заскочить в тот же автобус и, по возможности, остаться незамеченной. Ей хотелось выяснить как можно больше именно сегодня, потому что завтра по расписанию были важные семинары, которые не хотелось пропускать. Забрасывать учебу ради игры в сыщиков она не собиралась…

Ей удалось юркнуть в салон автобуса через другую дверь и сесть так, что ее закрыл тучный узбек, занявший впереди полтора сиденья. Со своего места Кате был виден чеканный профиль Дениса, и она с сожалением подумала о том, что такому красивому человеку, наверное, особенно обидно быть изломанным природой. Как бы Илья справился с такой болезнью? Или все наоборот и некрасивый заслуживает хотя бы здорового тела?

Задумавшись о том, этично ли взять интервью на эту тему у кого-то из больных ДЦП, хоть у того же Дениса («Как, кстати, его фамилия?»), Катя едва не упустила момент, когда он поднялся и двинулся к выходу. Она выскочила из автобуса в последний момент, заметалась на остановке, не видя Дениса, потом с облегчением увидела, как он поворачивает за угол высотного дома.

«Здесь они и живут с Алиной?» – Катя бросилась за ним бегом, но возле угла остановилась. Перевела дыхание и только тогда осторожно выглянула.

Потом она много раз хвалила себя за предусмотрительность, потому что увидела Дениса буквально в двух шагах и едва не отшатнулась. Но учитель стоял к ней спиной, разговаривая с молодой женщиной, глаза которой показались Кате просто огромными. Она даже не думала, что такие бывают на самом деле, а не только в аниме.

«Если это и есть Алина, понятно, почему Родион Трусов влюбился в нее… Какой бы прекрасной ни была его Дина… Или не влюбился?» – Кате все еще не удавалось представить человека, которого они разыскивали, он ускользал от нее, оставаясь плоской безголосой тенью.

Как и все ее соседи по новому дому, Катя видела его фотографию, помнила черты, но лицо на бумаге не оживало. Она не понимала Трусова, поэтому и не получалось разгадать его намерения… Те люди, о которых Катя писала по заданию преподавателя или редакции, когда была на практике, были живыми, поэтому очерки о них выходили такими яркими, что ее работы ставили другим в пример. Как быть в этой ситуации, она пока не понимала.

Поэтому решила какое-то время плыть по течению…

* * *

– Запомните, господа студенты, в латинском языке ударение никогда не ставится на последнем слоге! Только на предпоследнем, если он долгий. В случае если предпоследний слог краткий, то на третьем от конца слоге. Это понятно? Таким образом мы видим, что постановка ударения зависит от долготы и краткости предпоследнего слога. А в двусложных словах ударение всегда ставится на начальном слоге.

«Да поняли мы, поняли! – подумал Ваня с досадой. – Сколько можно повторять одно и то же? На прошлом занятии это было и сейчас снова. Если мы так будем топтаться на месте, у меня же терпения не хватит закончить мед… Разве врачу так уж важно знать вот эту фигню об ударениях и слогах?»

И тут же прозвучало ответом:

– Возможно, вы, господа, сейчас недооцениваете необходимость изучения латинского языка. Считаете его мертвым… Но в медицине латынь вполне жива и здравствует! Для чего вам необходимо знание элементов медицинской терминологии?

Отозвался кто-то из-за первого стола, Ваня еще не всех запомнил:

– Для общения с медиками, говорящими на разных языках.

– Абсолютно верно! – восхитилась преподавательница латыни, похожая на засушенную букашку, но еще какая живая. – Существуют международные перечни терминов… Или, как их еще называют, «международные номенклатуры» на латинском языке. И именно: анатомическая, гистологическая, эмбриологическая, микробиологическая.

– А еще рецепты, – подсказал тот же голос.

– Совершенно верно! В России и в ряде других стран врачи выписывают рецепты на латинском языке. А также любое новое лекарство получает название и утверждается как на русском, так и латинском языках одновременно. Поэтому без знания латыни вы, господа, далеко не уедете.

«А почему бы не уехать? – Ваня перевел взгляд за окно, где облака неожиданно утратили свою плотность, и в образовавшейся прорехе проступила яркая синева. – Вернуться в Чехов… Какой из меня врач? Мне скучно – аж выть хочется! Да я сдохну за столько лет… А потом еще ординатура! Какого фига? Давай начистоту: ты рвался в Москву в надежде разыскать Катю… Тебе сказочно повезло. А толку-то? Она по уши влюблена в этого пианиста, который, наверное, в зеркале себя целует… Такой говнюк самовлюбленный! Она этого не видит? Или не хочет замечать?»

То, что Катя пообещала пообедать с ним, Ваню особо не обрадовало. Ведь ясно было: для нее это ничего не значит. Не свидание. А то, что есть на самом деле, – обед. Ваня уже предчувствовал, как это будет: Катя всю дорогу станет говорить об Илье и том деле, которое они сейчас типа расследуют, хотя смешно говорить об этом всерьез – если уж Следственному комитету оказалось не по зубам! Она ведь умница… Как она может тратить время на такую ерунду?

Ему явилась догадка, что у Кати могут оказаться свои тайные планы, и Ваня слегка взбодрился, точно это оправдывало ее. Может, она проводит журналистское расследование? Пытается понять изнутри работу следователя? Или вывести на чистую воду тех, кто халатно отнесся к этому делу?

В этом Ваня готов был помочь ей, ведь он сам однажды чуть не умер из-за чужой халатности, в его случае – медицинской. У него развилась тяжелая бактериальная инфекция «всего лишь» из-за несоблюдения медицинским персоналом необходимых правил гигиены и стерилизации. Ему было тогда уже лет пятнадцать, и он до сих пор отлично помнил, как ему было плохо, голова просто лопалась от жара! А потом он внезапно увидел свое тело на больничной койке сверху… И перепугался до того, что очнулся.

А если б ощутил, до чего же хорошо плыть, как эти вот облака за окном, и видеть ясную синеву, скрытую от тех, кто остался на Земле? Уже не пришел бы в себя?

Этот случай и навел его на мысль – дикую, как Ваня уже понял! – самому стать врачом и навести в медицине порядок. Тогда он и вспомнил о Кате, оставшейся в Москве? Или не забывал о ней ни на минуту? Теперь он не сомневался в последнем… Но и это ничего не значило.

Какой-то отцовский приятель помог ему поступить в Первый мед, о котором Ваня сначала и не мечтал, а сейчас с тоской думал, как бы вырваться отсюда. Он видел, как горят глаза тех, кто сидит с ним в одной аудитории, и стыдился себя самого. Не все, конечно, были одержимы мечтой о белом халате… Некоторые так же зевали на последнем ряду, листали ленту в телефоне, один читал настоящую бумажную книгу. Ваня подумал, что стоит присмотреться к этому пацану, наверняка не дурак, но ему было до того тоскливо – ни с кем не хотелось даже разговаривать.

Соседка толкнула его в бок:

– Покажи, что она написала? Я не вижу.

– Ты без линз? – удивился Ваня и быстро списал в тетрадь латинские термины, возникшие на доске, пока он предавался хандре.

– В линзах. Только все равно не вижу.

– Паршиво, – посочувствовал он. – Сколько у тебя?

– Минус семь.

– Операции боишься?

Она пожала плечами:

– Да не особо. Деньги нужны.

– А предки?

– Они сами в ипотеке по уши.

– Хреново. – Ваня присмотрелся к ней повнимательнее.

И не смог скрыть от себя разочарования: ничего общего с Катей. Волосы какие-то серые… Нос пухлый и щеки, как у хомячка. В принципе хомяки ему нравились, Ваня даже держал одного в пятом кассе и тайком плакал, когда тот умер… Но девушка-хомяк – разве это не чересчур?

Катя была как небесная струна: тонкая, блестящая, светлая… Он слышал исходящий от нее чистый звук. Наверное, Стариков тоже различил его, у него хороший слух, раз он дошел до Гнесинки! Но по той же причине Илья наверняка слышал много и других звуков… А Ване хотелось ловить только Катино звучание.

Он подвинул тетрадку девушке-хомячку и отвернулся. До звонка оставалось еще двадцать минут, сдохнуть можно…

* * *

Легкий ветер доносил обрывки фраз, которыми обменивались Денис с женой, и Катя цепко ловила их, как индеец на охоте.

– …мы договаривались! – сердито бросил он.

В голосе Алины прозвучало недоумение:

– …никому…

– А как же она…

– …не имею, кто она такая!

«Не обо мне ли они? – заподозрила Катя. – Но почему только сейчас? Они что, не виделись до этого времени? Главное – это все запомнить», – решила она, а в чем смысл разговора, проанализирует потом.

Но Денис внезапно повернулся к жене спиной и направился обратно, прямо на Катю. Отскочив от угла, она одним движением накинула капюшон толстовки, болтающийся поверх куртки, спрятала рыжие волосы, которые сразу выдавали ее, и присела, опустив голову, якобы завязывая шнурок. Даже не взглянув, Денис прошел мимо, а она опять осторожно подкралась к углу. Алина уже уходила, наискосок пересекая двор, и Катя, ни на секунду не усомнившись, пустилась за ней следом.

Она пыталась сообразить, зачем Денису было мучиться ради пары фраз, которыми он перекинулся с женой, почему нельзя было позвонить или списаться? Боится, что его прослушивают? Значит, в чем-то виновен? Или ему просто хотелось увидеть Алину? Но разве они…

Внезапно ее осенило: «Ну конечно! Они не живут вместе. Наверное, с того самого дня, когда в рояле появился пес… А почему не разводятся? Ипотека? Очередь на квартиру? Мало ли… Но мужик явно тоскует по ней, раз поперся в такую даль, лишь бы увидеть. Правда, повел себя как мудак, наорал на нее. Вот так они все: умирают от любви, но из вредности все портят…»

Вот только с Ильей было не так…

«Не думать! – оборвала себя Катя. – Не думать».

И ускорила шаг – Алина уже поравнялась с детской площадкой в центре двора. С пластиковой горки один за другим скатывались малыши, кругленькие в теплых курточках и разноцветные, как мячики. Засмотревшись на них, Катя вспомнила безумную мечту, зародившуюся у нее в парке, и сердце снова обдало теплом. Но ей пришлось заставить себя высвободиться из этого обволакивающего кокона, чтобы не завалить все дело.

Хотя какого черта она вообще должна этим заниматься?!

– Алина! – выкрикнула Катя, успев подумать: «А если это и не она вовсе?»

Но девушка обернулась, удивленно расширив и без того непомерно большие глаза. Она явно силилась вспомнить Катю, и у той возникло искушение выждать, помучить ее немного, проверить, какие догадки родятся? Делать этого Катя не стала, чтобы не выбесить аккомпаниаторшу.

– Здравствуйте. – Она улыбнулась вежливо, но достаточно сдержанно, чтобы не выйти из роли, которую себе придумала. – Меня зовут Диана.

«Если ему нравились имена Алина и Дина, такое в самый раз!»

– Мы с вами не встречались, но у нас есть один общий знакомый. – Катя выдержала театральную паузу. – Родион Трусов.

Нежное лицо Алины некрасиво дернулось, точно под кожей прошла судорога. «Ага! – возрадовалась Катя. – Похоже, все еще живехонько…» И поспешно продолжила, пока несчастная не ускользнула:

– Я знаю, что не имею права беспокоить вас. Но мы с вами… Как бы выразиться? Сестры по несчастью.

– Что? – Голос прозвучал как крик раненой птицы.

Кивнув, Катя опустила глаза.

– Я тоже любила его… Люблю. И не могу от него освободиться! Хотя давно пора.

Алина сумела взять себя в руки, лицо ее неприятно заострилось, рот изогнулся.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Но вы ведь тоже его…

– Все давно уже… Все в прошлом.

Закинув на плечо черную сумку, довольно дешевую, оценила Катя на глаз, Алина пошла дальше. Ноги ее подкашивались, но, конечно, не из-за того, что на ней были ботики с высокими каблуками…

Катя легко догнала ее и пристроилась рядом.

– Знаете, мне ведь ничего он него не надо… Только видеть изредка. И жить этими встречами. Это просто наваждение какое-то.

Она забежала вперед и загородила Алине дорогу:

– Вы же знаете, где он? Пожалуйста, передайте ему…

– Да я понятия не имею…

– …пусть хотя бы позвонит мне. Я умоляю вас!

Пронзительно выкрикнув это, Катя упала перед ней на колени, умоляюще воздев руки, и подумала: «Видел бы меня Илья… Он и не подозревает, на что я способна!»

Испуганно оглядевшись – двор замер, точно ленту реальности остановили, нажав на паузу, – Алина попыталась поднять ее:

– Ты что творишь?! Встань немедленно!

Позволив поставить себя на ноги, Катя судорожно обхватила шею Алины, прижалась, как к матери, хотя между ними было всего-то несколько лет.

– Пожалуйста, пожалуйста, – зашептала она так горячо, что у самой пересохли губы. – Скажи мне, где Родик? Хотя бы он жив? С ним все в порядке? Почему он сбежал? От нее, да? От Дины? Его можно понять, да? Такая сука… Ты общаешься с ним? Я не ревную. Вот ни капельки! Мне достаточно знать, что он есть на этом свете… Что мир не опустел. И здесь стоит жить…

И вдруг поняла, что говорит об Илье. От этого осознания, которое застало Катю врасплох, она задохнулась и, разжав руки, схватилась за горло. Почуяв, что эта безумная девчонка не прикидывается, ей действительно не хватает воздуха без человека, забравшего ее сердце, Алина лихорадочными движениями огладила ее плечи и спину:

– Успокойся, прошу тебя.

И крепко взяла под руку:

– Пойдем.

Алина повела ее назад, и Катя догадалась, что сейчас окажется у нее дома. Об этом можно было только мечтать: уж там она постарается отрыть следы Трусова, если они имеются! Удивительно, но ей удавалось мыслить вполне здраво и холодно, просчитывать предстоящие шаги, а сердце в эти минуты жило своей жизнью. В нем остро билась, пульсировала и робко замирала ее любовь… И из-за того, как она переполняла Катю, по щекам ее опять потекли слезы.

Испуганно взглянув на нее, Алина открыла подъезд и пропустила ее вперед. Когда они вошли в лифт, Кате неожиданно пришло в голову: «А вдруг этот козел у нее?! Все его ищут, а он отсиживается там… Сейчас я столкнусь с ним лицом к лицу… И он, конечно, не узнает меня».

Ей захотелось ударить по кнопкам и остановить лифт. Катя резко сунула руки в карманы, чтобы не натворить глупостей…

* * *

«Одна я не уйду».

Она давно решила, что заберет кого-то с собой, если тайна раскроется, а страх отяжелеет так, что под его гнетом затрещит грудная клетка. А все шло к этому – выходов к свету почти не осталось, непроницаемые стены перекрыли все.

Если б эти идиоты не пытались раскопать могилу, в которой погребена ее великая тайна, может, удалось бы с годами сжиться со страхом, приручить его, как дикого кота, жаждущего впиться человеку в глотку. Кому-то же удается дрессировать даже тигров… Ломать хищников, подчиняя себе. Вдруг и у нее получилось бы?

Самое обидное, что для чертовых студентов все происходящее всего лишь развлечение, борьба со скукой. Они искалечат ее жизнь и, как молодые гиены, будут заливисто хохотать на могиле…

* * *

В квартире Алины пахло одиночеством. Конечно, Катя понимала, что это аромат какой-то отдушки, но ей казалось, будто сами стены пропитаны запахом грусти. Едва потянув носом, она поняла, что ошиблась: если б Трусов появлялся здесь хоть иногда, атмосфера была бы другой.

Но уходить Катя и не думала. Алина могла так тосковать и в том случае, если точно знала: Родиона нет в живых… Вот что необходимо было выяснить.

Она продолжила играть выбранную роль: всхлипывая, позволила хозяйке усадить себя на диван, обнять за плечи, похлопать по спине. Кажется, Алина не прикидывалась, она и впрямь сочувствовала «сестре по несчастью», страдающей той же болезнью.

– Я не общаюсь с ним, – проговорила она тихо, и Катя перестала всхлипывать, чтобы не упустить ни слова. – И без понятия, где Родион сейчас. Даже не знаю, почему он сбежал…

«Какого же черта ты притащила меня домой?!» – внутри Кати все так и вскипело.

Как все журналисты, общаясь с людьми, она рассчитывала добыть ценную информацию и была уверена, что Алина привела ее сюда, желая поговорить без помех. А иначе какой смысл в их «доверительной» беседе?

Но прерывать ее было рано. Подростковым жестом Катя вытерла мокрый нос, чтобы пробудить в Алине материнскую нежность («Ей должно быть жалко меня!»), и жалобно предположила:

– Может, у него есть какая-то секретная берлога? Куда он мог залечь?

Длинные темные волосы пощекотали ее лицо, когда Алина покачала головой, но Катя не дернулась. Продолжала плаксиво тянуть:

– Почему он прячется? Он что-то натворил? Я помогла бы ему…

– Я тоже готова была помочь…

Ее голос показался Кате совсем упавшим, она осторожно сжала холодную руку, слушая признания, которых не заслужила:

– Хоть я все потеряла из-за Роди – мужа, работу… Но все равно пошла бы на все ради него. Что это? Сумасшествие?

Постаравшись изобразить доверчивость, Катя прижалась к ней, опустив голову. Ей казалось, человеку легче откровенничать, если не смотреть ему в глаза. И готова была сидеть, скрючившись, хоть целый час, лишь бы узнать нечто потаенное, что Алина пока скрывала.

«Я тоже готова на все ради него, – подумала Катя с отчаянием. – Только он у нас разный…»

– Не зря же говорят, что любовь сводит с ума, – пробормотала она.

Алина откликнулась унылым эхом:

– Сводит. Я ведь понимала, что ничего не значу для него… Как и ты, видимо…

Катя кивнула: «Это уж точно!»

– И все равно не могла отказать… Стоило ему появиться на пороге концертного зала, где я чаще всего репетировала, мое тело само уже готово было растечься по крышке рояля…

– Вы занимались любовью на рояле? Офигеть!

Алина кивнула:

– Только не говори мне, как это было у вас! Не хочу знать…

– А ты не догадывалась, что у него есть кто-то еще? Я, например.

– Он всегда вел себя так, словно я – единственная.

– Точно, – на всякий случай подтвердила Катя.

Пусть думает, что они обе наступили на одни и те же грабли.

– А мне хотелось верить.

Голова Алины поникла, она надолго замолчала, но не расплакалась, чего Катя опасалась. Поглаживая руку пианистки, она решилась спросить:

– Но про жену ты ведь знала?

– Этого он не скрывал. Как и того, что женился «по залету». Никакой любви там не было.

«Какая удобная версия. – Катя едва не скрипнула зубами. – Вот же ублюдок этот Родион! Надеюсь, его действительно кто-нибудь пришил…»

– А ты вообще видела его жену? Я – нет, – поспешно предупредила она.

– А я видела как-то раз… Не удержалась, проследила за ним. Она ничего. Даже красивая.

– Странно… Чего ж ему не хватало? Я думала, она уродина!

Отстранившись, Алина посмотрела на нее с недоверием. Между бровями возникла изломанная складка.

– Ты серьезно? Разве дело в красоте?

«Ну да, ну да… Во что же Илья сразу втюрился?» – От этой мысли Кате вновь захотелось взвыть, и она впилась ногтями в ладони, рассеянно слушая, как продолжает рассуждать Алина.

Та незаметно раскачивалась вперед и назад, будто погружалась в транс, рассуждая о Трусове:

– Они – чужие люди. Им даже не о чем разговаривать. Их ничто не связывает, кроме ребенка. Но Родион – благородный человек! Он не мог оставить дочку без отца.

Мгновенно очнувшись, Катя подалась к ней:

– Не мог? Значит… Ты думаешь, его убили?

Покачивание прекратилось, Алина замерла. Можно было ожидать сейчас чего угодно – надрывного вопля, истерики, даже удара… Но она на удивление спокойно произнесла:

– Я действительно думала об этом. Мне кажется, это все объясняет.

– То, что он ни разу не пришел к тебе?

– Вот именно. У нас ведь с ним были… особые отношения.

«Ну конечно! – Катя едва удержалась, чтобы не фыркнуть. – На крышке рояля… Да он, похоже, половину Гнесинки так же трахал, урод! Отыгрывался за то, что не стал настоящим пианистом?»

Этот вывод неожиданно успокоил ее: Илье незачем было мстить инструменту таким низменным способом, он играл как бог. Но до сих пор Катя и не подозревала его… Он сам упомянул об этой чертовой Дине!

– Думаешь, жена могла… с ним разделаться?

Взгляд Алины стал внимательным:

– Жест отчаяния? Вполне возможно. Другим способом Дине было не вернуть его.

– Но мертвый он тоже не с ней…

– Не скажи! – Она порывисто встала, прошлась по комнате, пытаясь успокоиться. – Теперь его жене принадлежит все, что связано с Родионом.

Катю так и подмывало возразить: «Да что – все? Кто он такой, в самом деле? Рахманинов, что ли? Чайковский? После Трусова ничего и не осталось хорошего, кроме дочки». Но охваченная внутренним огнем преклонения перед кумиром Алина вряд ли услышала бы ее… И Катя промолчала.

– А у тебя нет каких-нибудь… Как это называется? Улик! Вот… Улик против его жены? Мы могли бы посадить ее и отомстить за Родю…

Остановившись, Алина испуганно распахнула огромные глаза:

– А ребенок?!

– Ты могла бы его усыновить… То есть удочерить. Это же его кусочек. А ее лишили бы родительских прав, если б она села за убийство. Как я слышала, матери у Дины нет, отец – инвалид, его не сделают опекуном.

Никогда еще Кате не доводилось так зримо видеть, как человеком овладевает идея. Лицо Алины порозовело, а губы задрожали улыбкой. Впервые за это время, и она стала такой хорошенькой, точно добрая волшебница из детской книжки, что даже Катя поняла, почему Трусов бегал к ней в концертный зал. Может, и правда главным образом не ради того, что эти двое творили на рояле.

«Мерзость! – опомнилась она. – На нем дети играли, а они…»

Точно услышав ее мысли, Алина произнесла, завороженно разглядывая окунувшийся в прошлое день:

– Мы ведь не только в школе… этим занимались. Пару раз в то лето он возил меня на дачу своих тещи и тестя. Точнее, она тогда уже умерла… Погибла в аварии. А Динин отец лежал в больнице, кажется, ему ампутировали ногу. Ты бывала в этом доме?

– Нет, – быстро отозвалась Катя и огорченно надула губы.

Пусть хоть в чем-то почувствует себя особенной…

Но Алина перестала улыбаться:

– Если Родя привозил туда кого-то еще, а Дина разнюхала…

– И застукала их там, – оживилась Катя. – Ну конечно! А следователь до этого не додумался? Ее вообще не подозревали?

Из тех материалов, которые Прохор Михайлович стащил из своего архива, ей было известно, что Дину допрашивали, но у нее оказалось алиби: у дочки началось кишечное расстройство, и их вместе положили в детское отделение на обследование. Нашли энтеровирус и продержали в стационаре пару недель. Именно в эти дни Трусов и пропал. Правда, им всем алиби не показалось железным: больница – не тюрьма, Дина вполне могла выбраться оттуда и прикончить мужа. А потом вернулась бы обратно, и никто ее не заподозрил бы… Может, именно так и произошло?

Алина отозвалась уже совсем вяло:

– Не знаю.

Больше не произнеся ни слова, она опустилась в кресло, стоявшее сбоку от дивана, и обмякла, навалившись на мягкий подлокотник. То, что хозяйка отсела от нее, показалось Кате нехорошим знаком, а перемена в Алине чересчур разительной: минуту назад сияла и вдруг угасла. Разуверилась в том, что можно повесить на Дину убийство мужа и забрать дочку? Вспомнила что-то?

– Тебе пора, – буркнула она, ковыряя подлокотник. Потом нервно поежилась. – Иди. Ты же успокоилась?

– Конечно. – Катя поднялась. – Можно я только в туалет на дорожку?

В совмещенной с туалетом ванной она бесшумно открыла один шкафчик, второй, третий… И наконец под раковиной обнаружила то, что искала, – флакон с антидотом. Ей уже доводилось видеть такой, когда она готовила материал о враче-юбиляре наркологической клиники. Именно он и объяснил, что пока наркоман еще не утратил связь с реальностью, он обязательно держит под рукой антидот. И кто-то из близких точно знает, где он хранится. Кто этот доверенный? Денис?

– Вот скотство, – прошептала Катя с досадой. – Так и думала… Если этот козел Трусов еще не сдох, его точно следует прибить!

И спустила воду в бачке.

* * *

Их посиделки после ужина уже не просто становились привычными для жильцов дома в Королёве, все ждали вечернего разговора как самого интересного события дня. Мысленно возвращаясь к делу пропавшего Трусова во время занятий и маеты в транспорте, ребята прокручивали варианты развития событий, которые до сих пор были не ясны им. Это увлекало настолько, что Вуди как-то проехал нужную станцию и выскочил из электрички уже в Болшево.

Правда, это ничуть не расстроило его: Королёв был небольшим городом, и он с удовольствием прошелся пешком по засыпанной кленовым разноцветьем аллее одноименного проспекта. Сухие листья приятно хрустели под ногами, но сосредоточиться на размышлениях не удавалось – мысли уплывали то в детство, когда Юрка любил носиться по золотистому осеннему ковру, а мама еще улыбалась, глядя на него; то в их первую с Лизой осень, когда они только узнавали друг друга… Чары торжественного увядания природы подействовали на него так, что померещилось, будто эта девушка способна стать смыслом его жизни. А теперь Вуди сравнивал ее хотя бы с той же Полиной и отчетливо видел: Лиза против нее как простенькая дворняжка против прекрасной русской борзой.

У него не было никаких намерений отобрать эту исполненную достоинства девушку у Влада, да и надежд, если честно, не было: Вуди не раз видел себя в зеркале и не обольщался на свой счет. Но было досадно, что ему всю жизнь придется довольствоваться чем-то скромным вроде окрошки, когда в соседнем зале подают осетра и фуа-гра.

Задрав голову, Вуди поглазел на гранитного Сергея Павловича Королёва, который когда-то ходил этими же улицами, носившими другие названия. Перебежал на небольшой мостик над каналом без воды, который выглядел скорее пологим оврагом посреди города. Он уже слышал, что этот простор, заросший травой и деревьями, много десятилетий назад стал средоточием городской жизни: летом здесь загорали, катались на велосипедах, играли в мяч и бадминтон, проводили репетиции детской цирковой студии, а с собаками гуляли в любое время года. После зимы Вуди намеревался прийти сюда, чтобы поглазеть на юных акробаток… Просто посмотреть! Так он сказал Лизе…

– Лиза?!

Ее имя вырвалось на волю, когда он заметил внизу знакомую фигуру: Лиза увлеченно рисовала на переносном мольберте. За его спиной шумел поток машин, а она сидела боком к нему, и возглас не коснулся ее слуха. По крайней мере, головы не повернула. Навалившись на перила мостика, Вуди стал наблюдать за ней, уже почти уверенный, что останется незамеченным.

«Лиза-Лизочек… Лакомый кусочек», – насмешливо пропел он про себя. Лучше ей было не слышать, ее всегда выводила из себя эта песенка, которую Вуди сочинял и переделывал на ходу.

На таком расстоянии не было видно, что именно Лиза рисует, но, судя по тому, куда она то и дело посматривала, привлек ее вид старой березы, под которой спала рыжая дворняга.

– Торопишься? – шепнул Вуди. – Давай-давай, детка! Работай. Собака еще та натурщица, вскочит и удерет.

Но что-то не давало ему потихоньку уйти, чтобы не помешать. Он поймал себя на том, что, пожалуй, впервые наблюдает за Лизой со стороны и видит ее такой, какой эта девушка бывает только наедине с собой. Сейчас, хотя вокруг и мелькали люди, его художница оставалась изолированной от этого мира в прозрачном коконе, нарушить целостность которого не решался никто.

«Кроме нашего старика, – вспомнил Вуди. – Она же рассказывала, что рисовала, когда Прохор Михайлович к ней подошел… Осмелился же! Значит, не так уж он и застенчив, как может показаться… Именно тогда они и познакомились. И он предложил ей поселиться у него. Нам. Но это произошло явно не здесь. Что Лизе было делать в Королёве?»

С трудом оторвав взгляд, он вынудил себя пойти дальше, свернул в старые дворы в Подлипках, где жили многие известные конструкторы, потому этот квартал и не снесли до сих пор. Русаков за ужином рассказывал, какая бойня с городской администрацией была за этот клочок земли, который хотели утыкать высотными коробками. Среди двухэтажных ободранных домиков было тихо и зелено, редкие коты, гревшиеся среди пыльных лопухов на осеннем солнце, поднимали головы, заслышав его шаги, и провожали равнодушными взглядами.

Вуди брел не спеша, размышляя о том, как вообще оказался в этом городе. Не только он сам – все они. Почему Прохор Михайлович выбрал именно их? Может, совсем не случайно?

– Этот мужик работал в Следственном комитете, – сообщил Вуди коту с дымчатой шерсткой, который презрительно сощурил желтые глаза. – Те ребята ничего не делают случайно, понимаешь?

Его вдруг охватил нервный озноб от мысли, что об архиве им известно только со слов самого Русакова, но вот правда ли это? А если он был следователем? И накопал на каждого из них нечто такое, о чем они и сами не догадываются? Какую-то информацию, объединяющую их всех? Поэтому и собрал под одной крышей…

Вуди так тряхнул головой, что у него заломило сзади в шее.

«Да ну, бред какой, – заспорил он с собой. – Мы же сами зазывали друг друга. Лиза меня, я Ваньку. А он, кажется, Катю… Та своего пианиста притянула. Ну и понеслась! У меня паранойя развивается, не иначе…»

Пока Вуди дошел до дома Русакова, находившегося в лесочке за железнодорожными путями, тревога его поутихла. Только удивило, что Лиза уже оказалась дома, защебетала, увидев его:

– Ой, мне так повезло! Подвез один парень. Увидел, как я тащусь с мольбертом…

Его кольнуло: «Вот идиот! И не подумал помочь…» Но Лиза не догадывалась о том, что Вуди ее видел, и он решил: пусть так и остается. Она чуть не приплясывала, рассказывая ему, какую собаку ей удалось подловить и нарисовать: «Пока не покажу! Когда закончу…» А ему почему-то втемяшилось в голову, будто радость больше связана с тем парнем, который ее подвез, и Вуди впервые ощутил нечто похожее на ревность.

Он тут же попытался осадить себя: «Я? Ревную Лизу?! Да ладно!» Но холодная жесткая лапа неприятно скребла прямо по сердцу, и от этого хотелось зарыться в подушку, чтобы не слышать счастливый Лизин голосок.

К счастью, их позвали ужинать, и Лиза схватила его за руку:

– Илья с Катей, наверное, что-то накопали! Сейчас расскажут…

А Вуди совершенно неожиданно для себя поцеловал ее руку. Правда, не произнес вслух то, что вертелось на языке: «Эй, детка, не бросай меня! Ты же, черт возьми, радость моей жизни…»

Но и без этого признания Лиза, застигнутая врасплох, приоткрыла рот и удивленно заморгала, а он уже бросился к лестнице и сбежал вниз, не дожидаясь ее, и вцепился в Илью:

– Ну как? Нарыли что-нибудь?

– Да так, – вяло отозвался тот и вопросительно взглянул на Катю, которая тихонько смеялась над чем-то, сидя рядом с Ваней. Его взгляда она не заметила.

Из окна на них падали рассеянные лучи закатного солнца, от которых в рыжих Катиных волосах вспыхивали мелкие искры. Губы ее быстро двигались, то и дело растягиваясь в улыбке, и выглядела она искрящейся и почти счастливой, но Илью пронзило жалостью: «Бедная моя… Почему я не могу тебя полюбить?»

Нет, он не забыл, как до того мига, когда Дина взглянула на него и ее глубокие глаза утянули его с головой, у него не оставалось ни малейших сомнений, что Катя и есть та женщина, которую он ждал. Яркая, умная, строптивая… За ней нужно было охотиться, и это нравилось Старикову.

Оказалось, Илья не представляет, что такое настоящая охота… Дина просто не видела его. Даже когда они ужинали вместе с ее дочкой в пиццерии и он из кожи вон лез, чтобы произвести впечатление на обеих, Дина улыбалась ему, даже смеялась над шутками, но глаза ее оставались такими же безразличными.

Час назад Илья забежал к ней домой, притащил целый пакет апельсинов для Нади, которая, как выяснилось, их обожала. Дина позволила ему зайти, однако не сумела скрыть разочарования, которое Стариков легко считал, стоя на пороге: «Не он…» Он еле удержался от того, чтобы начать бомбардировать апельсинами стену ее комнаты, такой светлой, женской, что ему там не было места. А Трусов, значит, вписывался? То и дело Илья ловил себя на том, что уже ненавидит ее мужа, который, даже исчезнув, ухитрялся мешать всем жить.

«Надеюсь, мы найдем его труп», – думал Илья мрачно, хотя уже понимал, что для него это ничего не изменит…

* * *

– Я думаю, его убила жена.

Катин голос резанул слух. Резко выпрямившись, Илья уставился на нее, как на безжалостного инквизитора, который пытается объявить ведьмой очередную красивую женщину. В это время они уже разделались с картофельным пирогом, который Прохор Михайлович приготовил на ужин, и Лиза быстро собрала тарелки. Наступило время обсуждения дела, которое, как считал Илья, не поддавалось им. Как и Дина…

– Я думаю, его убила жена.

Объявив это, Катя замерла, глядя на хозяина дома. Русаков лишь приподнял поредевшие брови, из которых ближе к переносице торчали жесткие седые волоски.

– С чего ты… – начал было Илья, но она перебила его, не повернув головы:

– А ты, конечно, с этим не согласен?

– Хотелось бы услышать аргументы…

– Трусов изменял ей направо и налево. У кого угодно нервы сдадут.

Влад вскинул руку, призывая их остановиться:

– Но у Дины Журавлевой было алиби, насколько я помню!

– Она лежала с ребенком в больнице, – вспомнила и Полина.

Издав презрительный смешок, Катя окинула всех, кроме Ильи, взглядом. На него она по-прежнему не смотрела.

– Кто-нибудь из вас лежал в больнице?

– Я, – откликнулся Прохор Михайлович. – В кардиологии в прошлом году.

Вуди тоже кивнул:

– А мне аппендицит удаляли года три назад. Украсили шрамом. – Он повернулся к Лизе: – Детка, хочешь посмотреть?

– Я видела, – хихикнула она.

«Идиотка», – раздраженно подумала Катя и продолжила мысль:

– Тогда вы в курсе, какой в больницах сейчас бардак творится. Я тоже лежала с пневмонией, знаю. Никто ни за кем не следит, любой пациент может выбраться оттуда, если пожелает. Уж тем более если малыши лежат с мамами, всю ответственность на них перекладывают.

– Возражаю! – выкрикнул Ваня. – Есть и хорошие клиники.

Вуди ухмыльнулся:

– Профессиональную честь задели?

И притворно ужаснулся, увидев кулак. Наспех улыбнувшись будущему врачу, Катя согласилась:

– Наверняка есть. Но Дина лежала в районной больнице. – Она указала на папку, на которую Русаков положил сцепленные руки. – Это записано в материалах дела. Я нашла этот стационар – здание построено в середине прошлого века. Три этажа. Штукатурка лепехами отваливается.

– Напиши Собянину, – буркнул Стариков.

К чему она ведет, было понятно. И опровергнуть это было пока нечем… Но Илью все сильнее раздражала неуемная Катина готовность свалить всю вину на Дину, которая любила мужа, как ни противно было признавать это.

Проигнорировав и это замечание, Катя продолжила:

– У Дины Журавлевой была возможность выбраться из больницы и совершить убийство.

– Дина – хорошая мать. – В голосе Ильи отчетливо зазвучала закипающая злость. – Она не бросила бы больную дочку одну. Тем более это не на пару минут!

– Пока мы не можем утверждать, что она сделала это, – согласилась Катя. – Я говорю лишь о том, что она могла. Может, Дина все продумала заранее, а госпитализация стала удобным случаем. Или вовсе не планировала убийство, и все получилось спонтанно… Допустим, Трусов позвонил ей и в чем-то признался. Или сказал, что уходит… И она сорвалась.

– Стоп! – вмешался Русаков. – Следователь наверняка проверил, кому звонил Трусов в последний день, когда был на связи.

Влад подхватил:

– А все телефонные звонки сейчас записываются, хотим мы этого или нет. Скорее нет, чем да… Но в данном случае это хорошо. И сыщики наверняка прослушали его переговоры.

Полина кивнула:

– И если бы Трусов намекнул на нечто такое, что могло вызвать у Дины вспышку ярости, то она стала бы первой подозреваемой.

– У тебя бывают вспышки ярости? – неожиданно спросил Вуди, глядя на Полину в упор, – они сидели напротив друг друга.

Она растерянно моргнула:

– У меня? Разве обо мне сейчас речь?

– Ты всегда так чертовски спокойна! Это подозрительно…

– Вот как? – вмешался Влад. – Тебе так кажется потому, что ты привык иметь дело с неуравновешенными особами.

Лиза вытянула тонкую шею:

– Это ты на меня намекаешь?!

– Детка, не слушай его. – Вуди накрыл ее руку своей. – Он просто завидует нашему счастью.

Неожиданно для себя самого Илья потребовал от брата:

– Извинись.

Темные брови Влада смешно задергались:

– Что? Перед кем?

– Перед Лизой. Ты не имеешь права так говорить о ней. Да ты ее и не знаешь совсем!

– А ты знаешь?

– И я не знаю. Но я и не болтаю языком, как баба на завалинке.

Неровные пятна, вспыхнувшие на щеках Влада, медленно сливались. Он смотрел на Илью с таким выражением, точно не мог поверить своим ушам.

– Баба? – повторил он. – Вот в чем дело… Тебе эта баба не дала и ты психуешь? Не привык…

Договорить Влад уже не успел: Стариков рванулся к нему через стол, хотя они сидели наискосок, почти улегся на скатерть, но не дотянулся до брата, который шустро вскочил и отпрянул к окну. Катя тоже резко поднялась и ударила по вытянутой руке Ильи.

– А ну сядь! – выкрикнула она, сверкая глазами. – Вы оба! Успокоились!

Расплывшись в глумливой ухмылке, Вуди лениво зааплодировал, глядя на нее:

– Браво, детка!

– Я тебе не детка, – отрезала Катя. – И на твоем месте я бы так не веселилась! Твою девушку оскорбили, а ты проглотил? Другому заступаться пришлось?

Испуганно глядя на Вуди, который уже перестал улыбаться, Лиза пролепетала:

– Да ничего страшного не произошло…

– То есть ты готова все проглотить? – не поверила Катя.

– Нет. Почему? Я…

– В кого он тебя превратил, Лиза? Знаешь, как Достоевский таких безответных людей называл?

Шепот Полины оказался достаточно явственным, чтобы это услышали все:

– Ветошка.

– Я? – пискнула Лиза. – Я – ветошка?

– О которую ноги вытирают, – подтвердила Катя. – Какого черта ты терпишь всю эту хрень?!

Не поднимаясь, Вуди произнес непривычно жестко, и это прозвучало так, что Кате почудилось, будто он навис над нею:

– Не лезь не в свое дело.

Она развела руками:

– Ну если вам обоим так нравится… Да ради бога!

Опустив голову, Лиза пробормотала:

– Спасибо, Илья.

Тот не отозвался. Даже не глядя на него, Катя знала, какое надменное выражение застыло на его лице. И до этого дня она не раз видела эту маску, которую многие принимали за его сущность, но ни разу Илья не смотрел так на нее. Она боялась повернуться к нему, опасаясь встретить ледяной взгляд.

– Спасибо, Илья! – передразнил Вуди. – Только тоже, чувак, не суй свой нос в нашу жизнь. Лады?

В тишине раздалась быстрая легкая дробь – это Полина побарабанила пальцами по столу, привлекая внимание. Притянув все взгляды, она произнесла с тем же бесстрастным выражением:

– Нам нужно прекратить эту игру, иначе мы все перегрыземся. И все ради человека, которого никто из нас в глаза не видел. Разве оно того стоит?

– А дело уже не в Трусове! – запальчиво возразила Катя. – Ты ведь сама понимаешь? Этот козел наверняка сдох…

– Катя! – ахнула Лиза.

– Но каким-то образом все еще портит людям жизнь. И это будет продолжаться, пока мы не отыщем его труп и ублюдка не похоронят как положено.

Будто проснувшись, Илья посмотрел на нее с интересом:

– С чего ты взяла, что потом это кончится?

– Потому что дело будет закрыто, – отрезала она. – И все. На этом точка.

Прохор Михайлович постучал пальцами по папке:

– Оно у меня не единственное.

– Нет уж! С нас хватит. Или вы хотите, чтобы мы тут все переубивали друг друга?

– А ты за всех-то не говори, – посоветовал Вуди и протяжно зевнул, не прикрывая рта. – Я так еще даже не начинал… Вы с Илюхой заграбастали это дело! Ну тут без базара: Гнесинка, пианист, все дела… Кому, как не Илье, разгребаться? Ты довеском пошла.

– Благодарю, – процедила Катя сквозь зубы.

Ей хотелось, чтобы Илья вступился сейчас и за нее, но он молчал, устремив в невидимую точку льдистый взгляд. Она едва удержалась, чтобы не помахать рукой перед его лицом.

«В его мыслях только эта чертова Дина. – Катю охватила бессильная злоба. – Теперь он постоянно только о ней и думает!»

А Вуди продолжал нести галиматью:

– А нам-то вообще ничего не досталось! Меня роль зрителя не особо удовлетворила… А я привык получать удовлетворение, если уж начал…

Лиза вздрогнула:

– Вуди!

– И я так рассчитывал, что следующее дело больше мне по зубам окажется. – Вуди перевел взгляд на хозяина, и тот сдержанно кивнул. – Вот видите! Оно есть – мое дело.

* * *

Несколько мгновений все молчали, переглядываясь исподволь, потом Илья припечатал ладони к столу:

– Значит, так. Как ни противно признавать, но еще не факт, что мы вообще распутаем эту историю… Пока особых надежд нет. И говорить о каком-то следующем расследовании просто бессмысленно.

– И вообще нам всем надо учиться, а не тратить время на ерунду, – заметил Влад, но его никто не услышал.

Сидевший рядом с Русаковым Ваня закивал:

– Я тоже надеялся, что пригодятся хоть какие-то мои знания по медицине. А тут ни трупа, ничего…

– Чувак, ты на первом курсе! Какие там у тебя знания? И у меня тоже…

Влад поморщился:

– Какие вы все кровожадные.

– Да пошел ты на хрен! – внезапно вспылил Илья. – Тебя кто-то заставляет, что ли, этим заниматься?!

– Реально, чувак, если тебе в лом…

Бросив взгляд на невозмутимое лицо Полины, Влад пошел на попятную:

– Я не сказал, что не хочу участвовать в этих… логических играх. Только они не должны занимать в нашей жизни такое место! А сейчас что происходит? Вот ты, – он указал пальцем на брата, – совсем перестал заниматься. Когда ты играл в последний раз?

– Можно подумать, тебя волнуют мои успехи…

– Не успехи, а жизнь. А ты сейчас явно пытаешься слить ее в унитаз. И у тебя отлично получается!

Глаза Ильи показались Владу волчьими, они были такими же светлыми и полными холодной ненависти. Но ему уже не раз доводилось испытывать на себе братскую злобу. Правда, в этот раз он подумал: «Если б Трусова убили не четыре года назад, а недавно, я, пожалуй, первым делом подумал бы, что это сделал мой братец… Что там за Дина такая? Из-за чего кузен так завелся?»

Не поверив тому, что испытывает к Владу нечто похожее на благодарность, Катя только улыбнулась ему уголком рта и примирительным тоном произнесла:

– Давайте все успокоимся и вернемся к делу. Я узнала, что Трусов возил некоторых любовниц на дачу. Это не их с женой дача, а ее родителей. В те дни, когда Родион пропал, она пустовала. Незадолго до этого в аварии погибла мать Дины, а ее отцу пришлось ампутировать ногу, и он еще лежал в больнице. Как и сама Дина с дочкой, только в другой.

Краем глаза она заметила, как на экране телефона Ильи высветилось уведомление, и он прочитал сообщение. Кате показалось, будто лицо его вытянулось, точно новость была не из приятных. Она сделала паузу, давая ему шанс перебить ее и сказать о том, что ему стало известно. Если, конечно, это по делу… Но Илья молчал, не выпуская из руки телефон и сжимая его так, словно собирался запустить им в стену.

Пытаясь отвлечь его, Катя повысила голос:

– Так что дача была свободна. И есть вероятность, что этот урод, когда в семье куча проблем, притащил туда очередную дуру.

– Как ты это узнала? – удивилась Полина.

– Влезла в твою шкуру…

– В смысле?

– Сыграла роль. Нашла эту аккомпаниаторшу, которой подкинули труп кобеля в рояль, и прикинулась еще одной безутешной идиоткой, влюбленной в Трусова.

– Влюбленной? – откликнулась Лиза. – Разве такое возможно? Столько времени прошло…

Схватившись за горло, Вуди сделал вид, будто подавился от неожиданности и пытается продохнуть. Он просипел:

– Приятно слышать, детка!

– Но ведь жена тоже до сих пор его любит, – безжалостно проговорила Катя.

И ощутила изуверское наслаждение, провернув нож в ране Ильи. Чуть глаза не закатились…

От того, как Стариков стиснул зубы, его губы почти исчезли, и Катя подумала, что, будь у него сейчас граната, он без колебаний подорвал бы их всех вместе с собой.

«Все кончено. – Ей едва удалось сдержаться, чтобы снова не взвыть, как в парке. – Этого он мне уже не простит. И не будет у меня голубоглазого малыша…»

Давно молчавший Прохор Михайлович позволил себе заметить:

– Жена связывала с ним всю жизнь, любовница, возможно, один вечер… Трудно сравнивать их чувства.

– А сейчас эта дача пуста? – поинтересовалась Полина. – Можно наведаться туда, поискать…

Стариков вновь вышел из ступора:

– Дина говорила, что ее отец живет на даче с тех пор, как вышел из больницы. Замкнулся после смерти жены.

Влад сделал вид, словно не они только что пытались подраться:

– Он был виноват в той аварии?

– Не он, раз его не посадили, – отозвался Илья холодно. – Это же очевидно.

– А ногу ему ампутировали выше колена или ниже? – уточнил Ваня.

– Понятия не имею, – рассеянно отозвался Стариков, читая очередное сообщение. – А какое это имеет значение?

– Не знаю… Но мне казалось, мы должны все детали выяснять.

– Чувак, безногий старик явно не тот, кого мы ищем, – вмешался Вуди.

Сделав вид, будто сдается, Ваня поднял руки:

– Да ладно, ладно! Я уже понял.

– Слушайте, есть еще одна женщина, – неожиданно заговорил Илья совершенно спокойно, точно и не он только что скрежетал зубами. – Камилла, жена его друга.

– Трусова? – на всякий случай уточнила Катя, использовав ненужный вопрос как крючок, которым все же еще надеялась зацепить Илью и притянуть к себе.

Он ответил, не взглянув на нее:

– Ну конечно. А о ком мы говорим? В общем, мне показалось, эта Камилла слишком занервничала, когда я начал расспрашивать Хенкина… Это ее муж, Борис Львович. Тоже в Гнесинке преподает.

– Еврей? – уточнил Вуди.

– Можно подумать, ты, Затулин, русский!

– Я – честный татарин, – отозвался он с гордостью, насмешившей всех.

Даже Илья усмехнулся, потом продолжил:

– Эта Камилла прямо-таки сбежала из кабинета!

Катя сделала еще одну попытку к примирению:

– Подозрительно.

– Надо найти ее. Пока я не успел до нее добраться, проверял одну гончарную школу, куда любил захаживать Трусов. Хобби у него такое было. Но у них уже следователь побывал до нас. Еще тогда. Похоже, там все чисто.

– Ложный след, – подсказала Катя.

– Но сейчас мой педагог Алексей Витальевич, у которого жена Хенкина тоже училась раньше, только что прислал сообщение, чтобы я перезвонил ему. Он что-то хочет рассказать о… – Растягивая интригу, Илья обвел всех взглядом, в котором легко читалось ликование. – О Камилле и Трусове.

«Он прямо счастлив, что появился шанс перевести стрелку с Дины на Камиллу», – у Кати внезапно пересохло в горле, но она заставила себя произнести оживленно:

– Так звони скорей! Это может стать настоящей зацепкой.

Неожиданно Илья взглянул ей прямо в глаза и рассмеялся – беззлобно, как раньше:

– Подлизываешься?

У нее так затрепетало сердце, что голос сорвался:

– С чего бы?

– Дурочка. – Он протянул руку, точно они были здесь одни. – Иди ко мне, зайка…

Почти не понимая того, что делает это на глазах у людей, которых еще нельзя было считать друзьями, Катя вскочила и, стремительно обогнув стол, прыгнула Илье на колени. Обхватила его шею, прижала к груди голову и, зарывшись лицом в светлые пушистые волосы, застонала от счастья. И тут же зарыдала так, что комната моментально начала пустеть…

* * *

Этот парень даже не замечал, как она следует за ним по пятам, ликуя про себя: «Из меня вышел бы отличный агент!» Вся прелесть ситуации: это он воображал себя сыщиком и даже мысли не допускал, что кто-то идет по его следу.

Но этот юный пианист был совсем не дурак, расслабляться не стоило. Когда она только увидела его, страх, уже ставший частью ее существа, усилился до такой степени – захотелось броситься бежать! От него. От расплаты. От самой Судьбы…

В конце концов именно это она и сделала – сбежала. Но почти сразу поняла, что перестанет сходить с ума, только если несущий угрозу человек будет в поле ее зрения. И стала тенью, которую он так и не заметил… У каждого своя тень.

* * *

Не выпуская Катиной руки, Илья спустился к Клязьме. На другом берегу виднелся пустовавший осенью стихийный городской пляж у Шапкиного моста. Ей очень понравилось это название, и она тут же принялась фантазировать:

– Косынкин акведук… Панамкина эстакада… Картузов рынок.

Стариков улыбался ей и даже выдал пару версий, хотя его мысли целиком были заняты одной фразой, которую прислала ему Дина: «Прошу вас оставить нашу семью в покое и никогда больше не появляться в нашем доме». В тот момент он чудом не разбил телефон, зато не удержался и разбил собственное сердце, вернув Катю в свою жизнь.

Это звучало слишком надрывно даже мысленно, а уж вслух он этого ни за что не произнес бы. Но за те считаные минуты с момента, когда было получено сообщение, и до того, как Илья протянул к ней руку, он успел подумать, греясь о жгучий пламень Катиных волос: «Вот настоящее. Моя жизнь. Какого черта я выдумываю? Та – заплутавшая инопланетянка с неземными глазами… Она же просто не видит меня. И никогда не увидит. Мне это надо?»

Только вот Дина не отпускала… Разве не ее улыбкой промелькивает белое крыло чайки над водой? А сама река одного цвета с ее глазами. И в течении слышится: никогда больше… Никогда…

– О чем ты думаешь?

Он опомнился:

– Все о том же, зайка. Шестак почему-то не отвечает…

– Это твой препод?

– Он же сам попросил позвонить ему. Меня напрягает, что Алексей Витальевич не берет трубку.

– Хочешь, рванем в Гнесинку? У него сейчас еще идут занятия?

Илья пожал плечами:

– У меня завтра в десять пара, может, это потерпит до утра? Нам бы надо как-то проникнуть на дачу этого одноногого старика – тестя Трусова. Если Родион отправился туда, какие-то следы могли там остаться.

– За столько лет их сто раз уже затоптали… Или смыло.

– Тоже верно…

– И потом, как их найдешь, если старик все время торчит дома! – Катя остановилась. – Слушай, может, его как-то выманить?

– Видишь, ты уже начала думать!

– Отвали. Но подумать стоит. Только давай не завтра к этому старику? Мне край надо в уник… А сегодня мы с тобой гуляем!

Расхохотавшись, как показалось Илье, без особой причины, Катя бросилась вперед, увлекла его за руку, и он не стал сопротивляться, последовал за ней. Как вдруг она остановилась так резко, что едва не потеряла равновесие. И без того светлое лицо ее побледнело.

Вытянув тонкую руку, Катя выдохнула:

– Смотри!

Взглянув на тропинку, уводящую к частным домам, стоявшим на взгорье, Илья так и ахнул: перед ними в ореоле клочков светлой шерсти лежал трупик зайца. Почему-то Стариков сразу узнал зверька, хотя головы у него не было… Кто-то оторвал ее яростным рывком, и тело оканчивалось кровавым неровным острием шеи, с которой свисали ошметки разорванных тканей. Илья поискал взглядом заячью голову, но ничего похожего в высохшей траве не заметил.

Не отрывая взгляда от вытянувшегося тельца, Катя тихо спросила:

– Собаки?

– Может быть, лиса. Я слышал, что здесь они иногда выбегают на окраину.

Она поморщилась:

– Чертова убийца! Зачем ей голова? Что там есть-то? Уши? Почему остальное бросила?

Каждый вопрос звучал все громче, и Катины губы выглядели все жестче. Испугавшись, что вот-вот она закричит, Илья обнял ее и погладил по голове:

– Тихо-тихо, зайка…

– Зайка! – вскрикнула она, но совсем тихо. – Это какое-то предзнаменование, да? Я погибну из-за нее?

– Ну что ты? Из-за кого?

– Из-за твоей Дины…

– Глупости. Ты все придумала насчет нее, я просто добывал информацию. А ты вообразила…

Уперевшись ему в грудь, Катя попыталась отстраниться. Но, испугавшись, что она разглядит в его глазах больше, чем ему хотелось приоткрыть, Илья снова прижал ее:

– Ты не погибнешь. Я же с тобой. Это дикая природа, зай… Кать… Там такое случается сплошь и рядом… А мы – люди, как бы я тебя ни называл.

– Я придумала? – пробормотала она, горячо дыша ему в ключицу.

– Конечно, ты все придумала.

– И она ничего для тебя не значит?

– Абсолютно ничего. Ты же выдавала себя за любовницу Трусова! Но я не истерю по этому поводу.

– Верно.

Илья почувствовал, как она улыбнулась, а ее острые лопатки расслабились. И опять откликнулось, оставив ссадину: «Дина – сама женственность…»

– Значит, он может родиться?

– Кто?

– Наш малыш. Я часто думаю о нем в последние дни. Мне ужасно хочется, чтобы он родился и был похож на тебя.

– Катька! Нам же еще учиться и учиться…

– Я справлюсь, не беспокойся. Мне всего два года осталось. Пока беременность, то-се, потом свободное посещение будет. Я же могу писать и дома! А нянек у нас целая толпа…

Он тихонько рассмеялся и поцеловал ее в высокий лоб:

– Ты сумасшедшая. Но я счастлив, что ты такая…

«У Дины уже есть ребенок, может, она и не захочет второго, – напомнил он себе, трогая губами невероятные Катины волосы. – А если и захочет, с чего я взял, что от меня? Она же сказала, что никогда. А Катя – всегда».

– Пойдем отсюда…

Повернувшись спиной к мертвому зайцу, Илья повел Катю к реке, где поджидали нахальные, но дружные утки, созывавшие сородичей, стоило появиться человеку. Но мысли отставали, продолжали вертеться вокруг брошенного тельца: «Надо бы закопать его… Или хотя бы оттащить с тропинки. Неужели никто не проходил здесь до нас?»

– Я так не могу, – вздохнул Илья и взял Катю за плечи. – Жди меня здесь. Я сейчас вернусь.

– Куда ты? – крикнула она ему вслед.

– Я мигом! – отозвался он, оглянувшись на ходу.

Ее голова проглядывала огоньком среди поредевших кустарников. «Свет мой ясный», – подумал Илья и улыбнулся от радости, почувствовав на сердце то же, что и в мыслях. Ему стало невероятно легко, наверное, так чувствует себя человек, вышедший от исповедника. Никаких грехов, никаких темных помыслов… Только свет ясный.

Подскочив к зайцу, Илья нашел поблизости уже вялые лопухи и, сорвав несколько, опустил обезглавленное тельце на самый большой. Поддев, он перенес зверька в кусты, подальше от тропинки, и уложил в природное углубление между корнями. Потом укрыл трупик лопухами и забросал отсыревшими после ночного дождя листьями. Сверху он навалил сухие ветки, чтобы хищнику или собаке не так просто было учуять добычу и добраться до нее.

Соорудив простенький саркофаг из подручных средств, Илья отряхнул руки и прислушался. Со стороны Шапкиного моста доносился шум автомобилей, но ему показалось, будто машина проехала совсем близко.

– Катя! – окликнул он. – Все нормально?

Она не отозвалась, но в тот момент Илья еще не забеспокоился. Крикнув ей, что идет, он сорвал красивую рябиновую ветку, которую Катя могла поставить у себя в комнате и читать любимую Цветаеву.

«Надеюсь, ты не будешь, как Марина, грызть эту рябину», – приготовив эту фразу, Илья пошел назад, высматривая огонек, который – он уже твердо решил это! – станет очагом его жизни. Но взгляд скользил по редкой листве, голым ветвям, сухим серебристым травинкам, доходившим ему до груди, а рыжие Катины волосы нигде не были видны.

У Ильи недобро заныло сердце, и он крикнул во весь голос:

– Катя!

Теперь она уже должна была расслышать, но не отозвалась. Рванувшись к берегу, Илья пробежал вдоль кромки воды, выкрикивая Катино имя, умолял ее не шутить так жестоко, не прятаться…

Ее не было нигде.

Уронив рябиновую ветку, он замер, пораженный сходством ситуации: Катя исчезла так же внезапно и бесследно, как Трусов, которого они пытались найти. И почему-то Илья не сомневался, что эти происшествия связаны между собой.

* * *

– Скорее, скорее!

– Илья, прошу вас… У меня и без того руки трясутся, – взмолился Прохор Михайлович, перекладывая телефон к другому уху. И махнул рукой Владу: – Заберите вашего кузена!

Сделав шаг, Влад остановился, обжегшись о бешенство во взгляде Ильи, и пробормотал, попятившись:

– И не подумаю… Он мне шею свернет!

– Сверну, – мрачно подтвердил Илья.

И уже хотел снова вцепиться в локоть Русакова, как тот вскинул руку: ответили! Стиснув кулаки, Илья замер, ловя каждое слово, а Влад бесшумно опустился на стул. Кроме них, никого не оказалось дома, когда на такси примчался до смерти перепуганный Илья и заорал с порога так, что Влад скатился по лестнице из мансарды:

– Катя пропала!

Остальное даже ему помнилось как в тумане: Илья метался по дому, выкрикивая что-то бессвязное; Влад пытался схватить его и успокоить, а тот не давался; растерянный хозяин искал свой телефон, потом очки, чтобы найти в списке контактов некоего Артура Логова, как они поняли – настоящего следователя из Комитета.

«Вот и надо было обратиться к нему с самого начала, а не изображать Шерлока», – Влада так и подмывало сказать это брату, но было страшновато получить в нос. В такие минуты, когда Илья понимал, что абсолютно бессилен перед ситуацией, им овладевала такая ярость – лучше было даже не приближаться. В детстве он сметал со стола чашки и швырял на пол книги, которые потом сам же виновато поглаживал, расставляя на полках. Когда ему было четырнадцать лет, Илья обычной палкой так разнес автомобиль соседа, задавившего во дворе кошку, которую они все подкармливали, что бабушке только чудом удалось спасти его от колонии для несовершеннолетних, переписав на пострадавшего свой земельный участок.

– Мы все равно не соберемся ничего там построить, – уверяла она родственников, чтобы никто не упрекал мальчика.

Но этого и не требовалось, Илья сам извел себя до того, что свалился с температурой. Ему было жалко бабушку и стыдно за себя, но Влад не сомневался: если б тот день повторился, его брат с тем же безумным неистовством снова крушил бы машину убийцы…

Сейчас ему было вдвойне тяжелее, потому что Илья не понимал, на кого обрушить гнев. Пытаясь хоть чем-то помочь, Влад сунул ему в руку резиновый эспандер, который Вуди оставил на микроволновке. Не поблагодарив, а скорее всего, и не поняв, кто пришел ему на помощь, Илья принялся судорожно сжимать синее кольцо.

«Хоть какая-то разрядка», – подумал Влад, прислушиваясь к тому, что говорит Прохор Михайлович следователю:

– Ты ведь тоже где-то по Ярославке обитаешь? В Образцово? Еще лучше! Ты сейчас дома? У нас девушка пропала в районе Шапкиного моста. Сможешь подъехать? Я сейчас выдвигаюсь туда.

– Он приедет?

Илья схватил Русакова за плечо, когда тот отключил телефон. В голосе его прозвучали недоверие и мольба. Влад подумал, что не хочется даже представлять себя на месте брата…

Сдвинув очки на кончик носа, Прохор Михайлович произнес назидательным тоном:

– Артур Александрович делает нам огромное одолжение. Нет ведь никаких подтверждений тому, что с Катей случилось нечто… плохое.

– А что же тогда? Хорошее?

– Не перебивай, – неожиданно строго оборвал его Русаков, перейдя на «ты». – Мы все были свидетелями, как… обострились ваши отношения. Она могла просто убежать от тебя.

– Мы не ссорились! – Илья тоже наспех пролистал в памяти последние дни. – Там… на берегу… мы не ссорились…

Это же Стариков повторил следователю, приехавшему на слегка потрепанной «Ауди». Они встретились поодаль от того места, где исчезла Катя, на этом настоял Логов. Припарковавшись у старенького дома с мезонином, сохранившегося, похоже, с чеховских времен, Прохор Михайлович предупредил:

– Все открывают рот, увидев Артура впервые. Он больше похож на артиста, чем на копа… Но всяких комплиментов он не любит, так что просто смотри – без комментариев.

Его слова подтвердились: только увидев Логова, Илья решил, что в жизни не встречал таких красивых мужчин. И огорченно подумал: «Если он заедет к нам, кто-нибудь из девчонок в него влюбится… Лишь бы не Катя». Ему понравилось, что держался Логов так, словно и не подозревал, как выглядит… Или давно научился выдерживать натиск восхищения?

– Как Саша? – спросил Русаков, пожав его руку.

Лицо Логова просветлело от улыбки:

– Они ведь поженились с Одноглазым, можешь себе представить?

– Да что ты?! Она ведь ребенок совсем!

– Выпороть некому, – вздохнул Артур. – Нет чтоб учиться шла, так ей уж замуж невтерпеж… Но ты же понимаешь, что я – последний человек в этом мире, который станет мешать ее счастью.

Илья слушал их вполуха, едва не приплясывая от нетерпения выложить следователю все о том кошмаре, что с ним приключился. Какое ему дело до какой-то Саши?! Но перебить он не решился: что помешает следователю просто развернуться и уехать? Это же не официальное дело, которых у него и без того наверняка хватает…

С Логовым приехал молодой криминалист Пашкевич, с которым Прохор Михайлович знаком не был, тот устроился в Комитет уже после того, как архивариус вышел на пенсию. Это было неожиданно, но очень кстати. Представив их друг другу (Илья все еще старался держаться в стороне), Логов уточнил:

– Вообще-то, он – Филипп, но наши все кличут его Пашкой. И он не против. – Он улыбнулся Пашкевичу: – Ты же не против?

Тощенький криминалист беспомощно взмахнул руками:

– Вы же все равно будете звать меня именно так…

Улыбка Логова стала еще шире:

– Головастый парень! Лучше принять то, что изменить не в состоянии. Поддерживаю.

– Как вы оказались вместе? – удивился Русаков. – Да еще с оборудованием… Филипп тоже поселился у вас?

– Шутишь? Он-то с чего? Я заскочил за ним по дороге, он в Пушкино живет. Решили поехать на моей, чтобы Пашка отдохнул, раз уж я сдернул его после работы. А волшебный чемоданчик у него был с собой.

Стариков одобрительно отметил: «Как он тактично взял вину на себя: “Я сдернул”… Хотя это мы сдернули их обоих. И – да, после работы… Классный мужик! Но бутылкой коньяка тут не обойдешься».

Не обратив внимания, Илья начал мыслить более спокойно и связно с того самого момента, когда увидел Логова и решил: вот как выглядят победители по жизни. Если такой человек взялся за дело, значит, ничего страшного не случится. Ему больше не хотелось метаться и крушить до основания этот мир, поглотивший его Катю, потому что Логов непременно вернет ее. Иначе и быть не может.

Поймав внимательный взгляд Артура, поманившего его жестом, Илья постарался собраться, чтобы не выглядеть в глазах следователя идиотом и размазней. Ему и так-то, по сути, нечего было сказать… Но в этот момент Логов вдруг поежился, как самый обычный человек, и пожаловался с непонятной Илье тоской:

– Ох, не люблю я дела, связанные с реками…

– Почему?

Ответ прозвучал доверительно:

– Там русалки водятся…

Стариков едва не расхохотался:

– Вы серьезно?!

– Нет, конечно… Илья, да? Давайте в двух словах: где находилась Катя, где – вы? И почему вы были не вместе? Как долго?

Опасаясь, что покажется этому крутому мужику слюнтяем, Илья сухо рассказал, как прятал погибшего зайца, но так и не смог подобрать слов, чтобы объяснить, почему так важно было соорудить природное надгробие. Его потрясло, что Логову и не пришлось объяснять это… Следователь понимающе кивнул:

– Я сам однажды хоронил норку, которую кто-то задавил…

– Вы?! Правда?

– Нет, я вру вам, пытаясь понравиться…

– Извините. Просто… Это так неожиданно!

– Что сыщик тоже человек?

– Что у вас нашлось время…

– У меня это заняло минуты три. А как долго вас не было рядом с Катей?

Илья попытался припомнить:

– Ну… тоже где-то так… Может, пять минут.

Исследовавший берег криминалист выпрямился и крикнул:

– Артур Александрович, здесь свежие следы шин. Легковушка. Точнее сказать не могу.

Он сделал несколько снимков с разного ракурса и переслал Логову. Тот пролистнул фотографии и спросил, не глядя на Старикова:

– И вы не слышали никаких звуков?

– Слышал, – возразил он. – Миллион звуков. Здесь же такое движение оживленное!

– На другом берегу.

– Да, но речка-то – три метра!

Логов оценил Клязьму взглядом:

– Побольше. Но согласен, в такой обстановке на шелест колес можно не обратить внимания. Тем более если вы наклонялись, устраивая этого несчастного… Кровь приливает к голове, шум в ушах. Но вы уверены, что Катя не кричала? Не звала на помощь?

– Я бы услышал, – твердо сказал Илья.

– Хорошо. Покажите нашему специалисту, где вы оставили вашу подругу…

– Только прямиком не ломись, – буркнул Пашка. – Затопчешь мне все.

– Да уже затоптал, похоже… Я же искал ее!

Логов успокаивающе похлопал его по плечу:

– Пусть Пашка делает свое дело, а мы поговорим. Прохор Михайлович?

– Я поброжу в сторонке, – откликнулся Русаков. – Только ты, Илюша, все расскажи.

Проводив его взглядом, следователь уточнил:

– Это он о чем?

Вздохнув, Стариков принялся рассказывать, как они с Катей взялись расследовать дело, которое не только оказалось им не по зубам, но и чуть не развело их. Себя Илья не щадил и откровенно признался, что у него слегка снесло крышу, когда он посмотрел в глаза Дины… И только испытав животный ужас от исчезновения Кати, он по-настоящему прочувствовал, кто ему дороже всех на свете.

Логов заглянул ему в лицо, глаза его улыбались.

– Так, может, девочка решила тебя проучить? Сама уехала с кем-то? Тихо, я не про парня! Подружка могла за ней заскочить?

– Сюда? Как бы она узнала, что мы приедем сюда? Я сам не знал, куда нас занесет…

– Может, такси вызвала? За пять минут вполне могло домчаться.

– Но ее телефон не отвечает!

– Его уже пробивают, – успокоил Логов. – Если Катя не выбросила симку, мы ее найдем.

Пытаясь не выглядеть ребенком, готовым расплакаться, хотя внутри его все дрожало от обиды, Илья твердо произнес:

– Нет, Катя не стала бы… Она не могла так со мной! Мы же помирились. Мы даже о ребенке поговорили.

– Она беременна? – резко повернулся Логов.

– Нет. О будущем ребенке. – У него задергался подбородок. – Этот мертвый заяц… Катя решила, что это предзнаменование. Испугалась.

Логов не удивился, не усмехнулся, только уточнил:

– Предзнаменование чего?

– Ее гибели. Возможной.

– Почему она притянула это к себе?

– Я… Ну, я зову ее зайкой. Вот она…

– Еще миллионы мужчин так же обращаются к своим девушкам, – успокоил Артур. – Не бери в голову, никакое это не предзнаменование. Вряд ли та лиса в сговоре с теми, кто…

Осекшись, он покачал головой:

– Зайдем с другого конца: у Дины машина есть?

– Есть, – удивился Илья. – Но вы же не думаете…

– Когда женщина пишет, чтобы ты никогда больше не появлялся в ее жизни, чаще всего это значит, что она ждет тебя.

– Правда?! Но зачем… такие сложности?

Артур Александрович улыбнулся:

– Женщины… Я не утверждаю, что в ее сообщении был именно такой подтекст! Может, она и впрямь не хочет пускать тебя в свою жизнь. Не именно тебя! Нового человека. Ладно, с этим разберемся… Какой марки машина?

– Я не знаю. В тот день Дина шла пешком.

– В тот день, когда ты влюбился в нее?

– Не то чтобы… Ну… В общем, да.

– И Катя стала помехой?

– Что?! – задохнулся Стариков. – Да как вы смеете?

Невесть откуда взявшийся Русаков возник между ними, и рванувшийся к следователю Илья уткнулся в него. Логов невозмутимо погрозил пальцем:

– А вот так никогда больше не делай.

– Он весь на нервах, – проворковал Прохор Михайлович. – Не сердись, Артур.

Илья вскинул голову:

– В ваших глазах я какой-то поганый убийца?

– Мальчик мой, – вздохнул следователь. – Если б ты видел, какие очаровательные люди порой оказываются убийцами, ты не дергался бы так. Почему я не должен тебя подозревать?

– Потому что я люблю Катю!

– Или Дину? Да ты сам еще не определился, а хочешь, чтобы тебе верили на слово…

Илья уставился поверх его плеча:

– А что это он там делает?

Обернувшись, Логов без удивления посмотрел, как Пашка ползает по земле, нюхая траву.

– Если там есть хоть что-то, этот парень найдет, можешь не сомневаться. Настоящий доберман!

Он вытащил из кармана телефон:

– Диктуй адрес Дины. Сейчас ее кое-кто проведает…

* * *

В машине Логова оказалось куда теплее, чем у реки, а Старикова снова начало потрясывать, и хотелось взвыть из-за того, что ничего не происходит: следователь только задает вопросы, отвечает по телефону, но информацией с ним не делится. А его криминалист все ползает по берегу…

Вытащив термос, на котором сверху были накручены две пластиковые чашечки, Артур плеснул в обе кофе и протянул одну Илье. Тот оживился:

– О! По Прокофьеву?

– В смысле?

– Музыкальный жаргон… Так у нас предлагают выпить кофе.

– А чай? Впрочем, догадываюсь… Угощайся, сейчас самое время хлебнуть горяченького… Сашка меня без кофе не отпускает.

– Ваша дочь?

– Почти.

– Как это?

– Долгая история. Давай-ка мы лучше выясним, кого ты мог напугать так, что он решился на отчаянный шаг?

«Камилла? – припомнил Илья. – Вот ей точно стало не по себе от моих расспросов».

Но его опередил очередной звонок… Выслушав, Логов коротко поблагодарил и, одним глотком допив кофе, повернулся к нему:

– Имя Камилла Хенкина вам о чем-то говорит?

«Опять перешел на “вы”? – насторожился Илья. – С чего это? Я под подозрением?»

– Ничего себе… Я тоже о ней подумал! Камиллу явно напрягло мое… любопытство.

– С этого и надо было начинать, – проворчал Логов.

– А вы откуда… Что вам сейчас сказали по телефону?

– Машина Хенкиной выехала с этой территории как раз в то время, которое нас интересует. Камера на перекрестке засекла.

Забрав у него чашку, он обе протер влажной салфеткой и нахлобучил на термос. Хотел убрать его, но в этот момент в стекло постучали, отчего Илья вздрогнул, как застигнутый на месте воришка. И рассердился на себя: «С чего это я?! Хорошо хоть кофе допил, а то выплеснул бы на штаны…»

Логов вышел из машины и захлопнул дверцу. Впервые Илья пожалел, что не умеет читать по губам и не может понять, о чем говорит Пашка, но вид его показался возбужденным.

– Он что-то унюхал. – Стариков произнес это вслух, чтобы тишина не продавила барабанные перепонки.

Уши он берег так же, как руки, и зимой надевал ушанку. В Кемерове это никому не казалось странным, там зимой мороз, бывало, и за сорок переваливал, а в Москве Илья нашел шапку достаточно стильную, для того чтобы не выглядеть провинциалом.

Сейчас до зимы было еще далеко, но как раз это переходное состояние давалось ему тяжелее всего. В Сибири снег ложился раньше, и земля становилась нарядной, беленькой, отчего на душе начинали позвякивать новогодние колокольчики. Там было много солнца, а высокое небо хоть и трещало от мороза, но делилось с людьми ясной синевой. Бедное Подмосковье же мучилось, придавленное угрюмыми тучами, серость которых отражалась в воде, заливала сухую траву и голые деревья. От этой унылой бесцветности Илья задыхался, ему не хватало красок, которыми он подпитывался, чтобы играть именно так, как ему хотелось.

Это продолжалось до того дня, когда он встретил Катю, и пламень ее волос мгновенно окрасил блеклый мир. Как он мог хоть на минуту забыть о том, что в ней его спасение?!

– Погнали в Гнесинку! – Логов сел за руль. – Прохор Михайлович с Пашкой поедут следом.

«Ему хочется допросить меня с глазу на глаз, – догадался Илья. – Но ведь я все уже рассказал… Сколько можно?»

Вырулив на дорогу, ведущую к Ярославскому шоссе, Артур проговорил, глядя перед собой:

– Говоришь, Хенкин с Трусовым были друзьями? Дружба – дело загадочное… Был у меня один друг детства, он сейчас в Евпатории живет… Попросил меня помочь в одном деле, а теперь видеть меня не хочет, потому что правда оказалась не такой, как ему хотелось.

Илья осторожно предположил:

– У вас, наверное, вообще мало друзей?

Его чуткий к цветовым нюансам взгляд уловил, как на лицо Логова будто легла тень. Но губы его тотчас растянулись в улыбке:

– Зато у вас, как я понял, прямо-таки компания неразлучников?

– Ну не то чтобы…

– Вернемся к делу, – оборвал его Логов. – Итак, Хенкин, по его же признанию, чуть ли не последний человек, который видел Трусова живым. И этот… Как его зовут?

– Родион Сергеевич.

– Да. И Родион опять собирался выйти на тропу супружеской неверности.

Илья фыркнул:

– Типа того.

– А Катя выяснила, что Трусов своих дам возил на дачу тещи и тестя… Дерзкий какой!

– Их там не было в то время.

– Да, я понял… Ну, слава богу, до Ярославки добрались. Здесь хоть поживей поедем.

Они влились в скоростной поток машин, и Логов нажал на газ, ловко перестраиваясь из полосы в полосу. При этом голос его звучал так спокойно, что Илья позавидовал выдержке этого человека:

– Знаешь, что занятно? Трусов скрывал от Хенкина, где находится дом свиданий. И не назвал ему имя своей очередной любовницы. Почему?

– Не знаю. А зачем это сообщать?

– Вот мы и уточним – известны ли были Хенкину другие имена? Адреса. Если да, кроме последней дамы, это наводит на мысль… Какую?

– Какую?

– Что новой пассией Трусова стала жена его лучшего друга.

– Камилла? – Илья решил, что пора признаваться. – Я тоже так думаю. Дина намекнула, что знает любовницу мужа. И описала ее как миниатюрную черноволосую восточную женщину.

– Камилла как раз такая?

– Один в один. Вы думаете, это она забрала Катю? Но как ей это удалось? Она же на голову ниже Катюхи!

– Маленькая собачка злее кусает.

– Да нет! Камилла не справилась бы…

Вздохнув, следователь посмотрел на него, как на неразумного малыша, который вмешался в игры взрослых:

– Знаешь, что нашел Пашка? Носовой платок, пропитанный какой-то дрянью типа хлороформа. Вещество точнее определят в лаборатории, ваш хозяин сейчас именно туда Пашку и забросит. Там и ДНК поищут… Только это займет время, которого у нас нет.

У Ильи на миг онемели губы.

– Вы думаете… Она может убить Катю?!

– Не думаю. Вряд ли кровь Трусова на ее руках, так что привычки к убийству у Камиллы не возникло. С Трусовым расправился кто-то другой. Если, конечно, все так, как мне представляется… Ей-то зачем убивать любовника?

– Ну… Чтобы не бросил ее?

– Тоже вариант, – согласился Логов. – Такое случается. «Не доставайся же ты никому…»

«У меня тоже недавно всплыла эта фраза, – вспомнил Илья. – Только я думал тогда о Дине».

– Так… Но Хенкин сказал тебе, что у его друга тогда появилась новая пассия? Значит, у Трусова с Камиллой все только закрутилось. Рано еще было кровавые разборки устраивать.

Стариков не вытерпел:

– Да хрен с ними со всеми! Как мы Катю найдем?

Правый уголок губ Логова дернулся кверху, но голос его звучал серьезно:

– Судя по всему, Камилла, если это, конечно, была она, усыпила твою подругу и затолкала в машину. Где они сейчас, мои ребята найдут – отслеживают ее машину по камерам.

– А зачем мы едем в Гнесинку? Думаете, Хенкин в сговоре с женой?

– Нет, конечно! – Впервые оторвав взгляд от дороги, Артур взглянул на него с недоумением: «Ты серьезно?»

Но объяснить, почему так уверен в этом, следователь не успел: в кармане Ильи вдруг зазвенел телефон – рингтон он поставил самый обычный, как у домашнего. Использовать для такой ерунды классику ему казалось пошлым, а другие мелодии просто бесили. Вздрогнув всем телом, он уставился на Логова. Тот быстро окинул его взглядом:

– Сможешь поговорить? Смотри: ты взволнован, готов на все, лишь бы спасти Катю. Ясно? На громкую не ставь, там поймут, что кто-то слушает.

Дернув головой, Илья нажал зеленую трубку на экране, услышал женский голос и попытался понять, кто говорит. Но голос звучал неузнаваемо… Или она изменила его, или говорила через платок. Самое обидное: Стариков не мог поклясться, что это звонит не Дина. Голос Камиллы он толком и не помнил…

– Катя у меня, – донеслось из трубки.

Логов спокойно кивнул и жестом призвал его держать себя в руках, но Илья сам слышал, как у него срывается голос:

– Зачем вы ее забрали?

– Чтобы ты поверил: не остановишься – ей конец.

– Все-все, я уже остановился! Считайте, что я выкинул из головы всю эту историю.

– Если тебе пришло в голову обратиться в полицию…

– Нет! Я же не идиот. Понимаю, что полиция не поможет. Только вы и я. Я ждал вашего звонка.

Следователь снова одобрительно кивнул. Сделав над собой усилие, Илья добавил умоляющих ноток:

– Прошу вас, отпустите Катю. Я все понял! Мы больше не будем совать нос не в свои дела. Это была дурацкая затея… Просто хотели развлечься. Но я не собираюсь рисковать жизнью… И Катиной тоже! Плевать мне, что тогда случилось на самом деле! Меня еще и в Москве-то не было… Считайте, что я поставил в этом деле жирную точку. И все будем жить как раньше.

– Звучит неплохо, – согласилась она. – Только я все же подержу немного твою рыжую, чтобы ты поверил мне на сто процентов.

Логов покрутил рукой у груди, что, видимо, означало: надо добавить эмоций. Илья выкрикнул, и голос его неподдельно сорвался:

– Да я верю! Клянусь. Умоляю вас… Пожалуйста, не делайте ей ничего плохого.

– Ты понял, как легко я могу снова подобраться к ней? Да к любому из вас!

– Да-да! Я не собираюсь рисковать.

– Попробуй произнести хоть одно лишнее слово.

– Ни за что! Я усвоил урок. Пусть тайна покоится с миром. Алло?

Растерянно взглянув на Логова, Илья опустил руку с телефоном:

– Отбила.

И только сейчас заметил, что они уже выехали на Садовое кольцо. Артур разочаровано протянул:

– А эта дамочка не очень-то умна… И шантажировать толком не умеет.

– Никто и не говорил, что она умная.

– Это верно, – согласился Логов. – Но так даже хуже – мысли дурочки просчитать куда сложнее. Ей даже не пришло в голову, что ты уже вычислил ее!

– Вы ее вычислили. А я просто узнал… словесный портрет.

– Да не важно! Так, Гнесинка у нас на Поварской, верно?

– Надеюсь, хоть она на месте. – Он вздохнул. – Знаете… Я не узнал голос. Не могу уверенно сказать, кто это звонил.

– Я так и понял. Ты ни разу не назвал ее по имени. Это может быть и Дина, так?

– Или кто-то из музыкальной школы! Родион Трусов и там наследил.

– Туда ведь Катя наведалась. Откуда учителям школы знать про тебя? Да как бы они… точнее, как бы она номер раздобыла? Нет, вряд ли.

Илья съежился:

– Верно.

Ему стало еще тоскливее… А Логов, свернув на Поварскую, усмехнулся:

– А непросто распутать дело, когда столько желающих прикончить засранца, да? Ничего, справимся. Думаю, собака все же в Гнесинке зарыта.

Илья повернулся к нему, словно во сне:

– Собака… Я же еще не рассказал вам о собаке в рояле…

Им навстречу к метро шли группки студентов Гнесинки, но Стариков не различал лиц. Они болтали и смеялись, ведя ту жизнь, которая была и у него еще неделю назад, но сейчас Илье казалось, что за окном машины – другая реальность. И ему не суждено попасть в нее, даже если он откроет дверцу.

Отбросив эту мысль, Стариков говорил и говорил, не слыша своего голоса и едва справляясь с отчаянием: «А вдруг Логов тоже меня не слышит?!» То, что тот изредка кивал, еще ни о чем не говорило…

Закончив, Илья перевел дух и спросил виновато:

– Почему вы вообще взялись нам помогать? У вас же полно своих дел.

– Даже не сомневайся… И не стоит пытаться понять мои мотивы, не получится. Давай просто спасем твою девочку… Ты ведь этого действительно хочешь?

Спросил, как бы между делом, но Илья ухватил: «А он все еще сомневается во мне… Подозревает? Типа я веду сложную игру? Решил избавиться от Кати и сделал это. Но разыграл все так, чтобы казаться вне подозрений… Наверное, часто преступники именно так и поступают? С чего бы Логову доверять мне? Он меня впервые видит».

Припарковавшись в одном из переулков, которыми была, как сетью, опутана Поварская, они направились к зданию Академии, откуда доносились обрывки музыкальных фраз. Их не заглушал даже смиренный хруст листьев под ногами. Ночью не было дождя, они остались сухими и тихо ломались от близости людей.

– Твой любимый композитор?

Этого вопроса Илья не ожидал, но ответил, не задумавшись:

– Рахманинов.

Логов даже остановился:

– Не врешь? И мой тоже. Хотя я не знаток, конечно, абсолютный любитель… Нот не знаю, даже названий его произведений не помню.

– Это и необязательно.

– Думаешь? Согласен. Не хочется говорить банальностей, ты сам лучше меня знаешь, что музыка не для ума, а для сердца.

Илья осторожно заметил:

– Довольно странно слышать от следователя о сердце… В вашем деле я тоже профан, но мне кажется, что вы только головой и работаете. Нет?

Несколько минут слышался только сухой хруст, сплетавшийся в прохладном воздухе с бессвязными звуками инструментов. Когда Логов наконец отозвался, в его голосе Илье почудилась печаль:

– Бывают периоды в жизни, когда приходится загружать себя подобной работой как раз для того, чтобы сердце выдержало.

* * *

«Дети не должны играть Баха, – думал Борис Львович, слушая ученика, который старался как мог, вот только мог он немного. – Мальчик еще не может постигнуть всей глубины… Зачем я терзаю его? Он играет правильно, технично, но разве это нужно, чтобы исполнять великую музыку? Лучше б он мазал мимо нот, зато за этим стояло бы то, что я слышал, когда играл Илья Стариков. Надо было отвоевать его… Я больше дал бы парню, чем Шестак. Но когда Стариков поступал, я только глянул документы: мальчик из Сибири, что он может? Глупое столичное высокомерие! Даже не вспомнил, что Денис Мацуев тоже из тех мест…»

Словно Вселенная мгновенно откликнулась, дверь в кабинет приоткрылась, и на пороге возник тот самый Илья Стариков. По плечам Хенкина прокатилась волна озноба, настолько невероятным это показалось… Он передернулся и вскочил, хотя это было против всех этических норм – учителю вставать при виде ученика. Но Бориса Львовича подбросило от радости: он пришел! Сам. Он сделал выбор!

Но тут Хенкин заметил за спиной Старикова, казавшегося скорее хмурым, чем воодушевленным, совершенно незнакомого человека, взгляд которого ему не понравился – слишком цепкий, холодный, как у волка на охоте. Но стоило ему растерянно моргнуть, как лицо незнакомца изменилось, озарившись такой улыбкой, которую не хочется отпускать, кому бы она ни принадлежала. Хенкин даже засомневался: а не померещился ли ему тот острый взгляд, готовый вспороть ему горло? Вон как глаза искрятся…

– Здравствуйте, Борис Львович! Простите бога ради, что помешали… – Незнакомец уже тянул руку. – Логов Артур Александрович, следователь. Представляю Следственный комитет Российской Федерации.

Слова прозвучали как лязг наручников, хотя Логов по-прежнему улыбался. Рука у него оказалась теплой, крепкой, а удостоверение, которое он подержал перед лицом педагога, похоже, было настоящим.

– Чем обязан? – прошелестел Хенкин и спохватился, похлопал разинувшего рот студента по плечу. – Ступай, Валера. Задание остается прежним.

Когда тот, совершенно ошарашенный, выскользнул из кабинета, Борис Львович спросил у Старикова:

– Это все еще по поводу исчезновения Родиона? Сергеевича… Или насчет вашего учителя?

Илья вздрогнул:

– А что с Алексеем Витальевичем?

– Так вы не в курсе? О-о… Илья, примите мои соболезнования…

– Что?! Что случилось?

– Шестак умер. Буквально пару часов назад.

– Нет! – Ладони Старикова сомкнулись у лица лодочкой.

– Инфаркт. Прямо у себя в кабинете. Студентка его нашла… Скорая даже не успела приехать.

– Но что случилось?!

– У него давно нелады с сердцем. А вы заставили его заново переживать из-за Родика.

– Я не знал…

Логов тронул Илью за локоть:

– Вы не виноваты.

Голубые глаза пианиста показались Артуру стеклянными.

– Я не успел поговорить с ним… Он хотел что-то сообщить мне о…

Внезапно умолкнув, Стариков опустил голову, точно испугался, будто взгляд выдаст его.

Логов осмотрелся:

– Присядем?

– Да, конечно. Располагайтесь.

Как и следовало ожидать, Илья машинально опустился на вращающийся стульчик у фортепиано, здесь ему было привычнее всего. А Хенкин рванулся к своему столу, как к танку, в котором можно укрыться, спрятал руки под крышкой, потом опомнился, положил их сверху, сцепил пальцы замком. Проследив за ним, Логов дружелюбно посоветовал:

– Да вы не волнуйтесь так. Мы же ни в чем не подозреваем вас… Или стоит?

– В чем? Я не понимаю! О чем вы говорите?

Подавшись к нему, Артур Александрович доверительно понизил голос:

– Вы ведь думаете, что ваш друг Родион Сергеевич тоже погиб?

Нервные пальцы Хенкина расцепились, забегали по столу, как испуганные пауки, начали перекладывать предметы:

– Погиб? Что значит – погиб? Гибнут на фронте!

– И «в боях за любовь»…

– При чем тут любовь?

Логов откинулся на спинку стула, чуть склонил голову, как добродушный пес, который пытается считать мысли.

– Борис Львович, какая машина у вашей жены?

– У Камиллы? «Рено». А в чем дело? – Внезапно он догадался и подскочил. – Она попала в аварию?!

– А куда она собиралась поехать?

– Она жива?!

– Жива-жива, даже не пострадала, не беспокойтесь. Так куда поехала ваша супруга?

Хенкин тяжело осел.

– Как обычно. К матери.

– А не к Алексею Витальевичу? – почти выкрикнул Илья. – Отчего у него случился инфаркт?!

– Не понимаю. – Борис Львович медленно провел рукой по лицу. – При чем здесь Камилла?

– Она при чем…

– Повторяю, она отправилась к своей матери в хоспис.

Приподняв брови, Логов изобразил сочувствие:

– О-о… А где он находится?

– В области. В Щелково.

Илья быстро взглянул на следователя, но Хенкин не смог понять значение его взгляда. Логов кивнул:

– Напомните, там же по дороге Шапкин мост?

– Не знаю, – раздраженно отозвался Борис Львович. – Что за Шапкин мост? Я туда не ездил.

– Никогда?

– Камилла проводит у матери почти все время, пока я на работе. Ухаживает за ней.

– У вас нет детей?

Он резко качнул головой: «Какая бестактность!» Но Логов никак не успокаивался:

– А сейчас она где?

– Понятия не имею. Наверное, там же, у матери. У меня было занятие, когда вы ворвались. И я не понимаю смысла ваших вопросов! При чем тут Камилла, если вы ищете Родиона?

– Позвоните жене.

– Зачем? Что я должен сказать?

– Передадите мне трубку. Звонкам с незнакомого номера люди теперь не доверяют… А вам Камилла ответит.

Но она не ответила.

Артур Александрович, который не спускал с него глаз, кивнул, точно именно на такой результат и рассчитывал.

– Должно быть, занята, – пробормотал Хенкин.

– Можете дать мне ее номер?

– А я обязан?

– Да. – Следователь произнес это совсем другим тоном, ослушаться который было немыслимо.

Не скрывая недовольства, Борис Львович все же записал номер на листочке. Логов сразу перезвонил кому-то и продиктовал его, приказав:

– Пробей. Это срочно.

– Зачем все это? Вы можете объяснить? – взмолился Хенкин.

Но ответа не получил. Напротив, следователь забросал его новыми вопросами, смысла которых он не понял: есть ли у них дача? Нет? А где жила мать Камиллы до того, как… Ага, частный дом? Это хорошо. Адрес, пожалуйста.

– Вы что, подозреваете, будто Родион прячется там? – не выдержал Борис Львович. – Но зачем? От кого? Какой в этом смысл? Это совершеннейшая ерунда!

– Интересная мысль, – пробормотал Логов. – Мы поищем. Спасибо за наводку.

Хенкин так и взвился:

– Я никого не наводил! Вот не хватало… Вы еще Родиону это скажите!

– Вы же знаете, что с ним уже не удастся поговорить…

– Откуда я могу это знать?

– Откуда? – Следователь с задумчивым видом пожал плечами. – Может, жена проговорилась?

Судорожно вздохнув, Борис Львович беспомощно признался:

– Я не понимаю, к чему вы клоните… Пытаетесь заронить сомнения в честности моей жены?

– А у вас не возникали сомнения?

– Никогда.

– Значит, и сейчас они не должны возникнуть. – Логов светло улыбнулся. – С чего бы? Нам просто нужно побеседовать с Камиллой. И чем быстрее…

Его телефон завибрировал на крышке стола, но Хенкин не успел заметить, кто звонит следователю.

– Понятно, – ответил Артур в трубку. – Спасибо. Выручил.

Поднявшись, он жестом позвал Илью:

– Поехали.

– А я? – вырвалось у Хенкина.

Рассмеявшись, Логов спросил так лукаво, точно они были старыми друзьями:

– С нами хотите, Борис Львович? Не торопитесь. Ваш черед еще не пришел.

Пытаясь перевести дух, Хенкин уже не слышал, как в коридоре Логов с усмешкой сказал Илье, по-мальчишески пихнув его локтем в бок:

– Вот он будет ломать голову, что нам было нужно, если мы с тобой ошибаемся насчет Камиллы! Молись, чтобы эта дамочка оставалась дома, где ее засекли. Только она может нам помочь. Кстати, твоя Дина тоже дома, и у нее как раз стиралка выключилась, когда наш человек к ней заглянул. Значит, она не отлучалась, по крайней мере, в последний час…

* * *

В деревянном домике с накренившимися стенами и выбитым в мезонине стеклом было холодно, как на улице. Буквально в двадцати метрах неустанно стучали колесами электрички, а то и поезда дальнего следования, стремившиеся к Ярославскому вокзалу мимо станции Тайнинской, но Катя не догадывалась, где находится. Из того окна, что было перед ней, виднелось только недостроенное офисное здание, замороженное на уровне третьего этажа.

Привязанная к старому креслу, наверное, удобному, если просидеть в нем полчаса, Катя уже не находила себе места. У нее так ломило поясницу и колени, что выть хотелось.

– Сволочи, вырубили меня, – проклинала их Катя про себя – рот был заткнут какой-то вонючей тряпкой, из-за чего ее несколько раз чуть не стошнило. Но она успела сообразить, что тогда ей придется в сто раз тяжелее, и чудом сдержалась.

Катя понятия не имела, кто притащил ее сюда и зачем. Ей даже не удалось заметить, кто прижал к ее лицу тряпку, пропитанную какой-то дрянью, когда она наклонилась, чтобы нарвать сухих цветов. И тут же отключилась… Очнувшись, она с отвращением обнаружила, что сидит в мокрых джинсах, провонявших мочой, судя по всему, ее собственной, во рту у нее самодельный кляп, а в тело впиваются веревки. Ей хотелось выкрутиться из собственной кожи, было мерзко, но не страшно, хотя любой испугался бы на ее месте.

Конечно, первым делом она попыталась высвободиться. Рвалась и стонала Катя так, что начало саднить горло и разболелись челюсти, только ее никто не слышал. Она быстро убедилась: самостоятельно ей веревки не развязать, но время от времени продолжала напрягаться, ведь безвольно сдаваться злому року было не в Катином характере.

– Я как та лягушка из сказки, помнишь? – говорила она Илье. – Ну, которая не готова была сдохнуть в кувшине с молоком и дергала лапками до тех пор, пока не взбила кусочек масла. Который ее и спас.

– Это хорошо, – отвечал он серьезно. – Не сдавайся, Катька.

Сейчас ей оставалось только посылать ему мысли, которые тоже, может, не могли выбраться за пределы этого проклятого дома. Как он услышит их? И даже случайно не удастся набрать его номер – телефона в кармане куртки не было, Катя проверила это сразу, прижавшись боком к цельному подлокотнику. Ее тюремщик позаботился о том, чтобы убежище не нашли даже полицейские, если Илья решится обратиться к ним.

В промежутках затишья между попытками высвободиться Катя размышляла, правда, не очень связно – мысли ее путались. То ли от стресса, то ли от вещества, которым ее усыпили. Было противно сознавать, что организм подвел ее, дал слабину, и похититель видел это… Наверняка плевался, скотина! И она клялась – то ли ему, то ли себе: «Вот дай мне только выбраться, ублюдок! Я тебя так отделаю!»

И хотя Катя сама понимала, что вряд ли справится с человеком, который так ловко скрутил ее, кровавые картинки, беспорядочно вертевшиеся в воображении, подбадривали. Пока она не отчаялась настолько, чтобы от ярости обратиться к смирению и начать молиться… Сейчас ее подпитывала жажда мести.

Спустя час она слегка остыла и начала размышлять, как вообще такое могло произойти с ней, почему Илья ее не спас? Неужели просто ничего не слышал?

«А что он мог услышать? – заспорила Катя с собой. – Борьбы не было, я просто рухнула как подкошенная… Надеюсь, этот козел хотя бы не лапал меня, пока тащил к машине. Кстати! Звук мотора-то Илюха должен был слышать!»

Ею опять овладело подозрение, которое самой казалось подлым, но разумное зерно в нем все же было: а вдруг это Илья захотел избавиться от нее, чтобы спокойно наслаждаться жизнью с этой чертовой Диной, околдовавшей его? Не сам ли он подкрался сзади и напал на нее? Заговорил зубы, чтобы Катя размякла, а потом притащил в эту хибару, где наверняка водятся призраки… Ей надлежит сдохнуть здесь без еды и воды? Он ведь не решится показаться на глаза, пока она жива?

«Будет прикольно, если окажется, что он еще и поиски организовал! – подумала Катя, задыхаясь от злости. – Чтобы снять с себя малейшие подозрения…»

Отложив эту версию как самую очевидную, она попыталась понять, кому еще выгодно ее исчезновение? А в идеале – смерть… Может быть, Алина отправилась за ней по пятам, выследила и начала преследовать, пока не подловила одну? Но откуда у аккомпаниаторши хлороформ, или чем она там ее усыпила? Впрочем, все, с кем они имели дело, стараясь хоть что-то выяснить об исчезновении Трусова, были связаны с музыкой. Медиков среди них не было…

«Ванька?! – ужаснулась она, вспомнив о друге детства. – Да ему-то это зачем?»

Но мысли уже закрутились: наверное, студент мединститута мог достать любой препарат… Но зачем ему это? Катя вспомнила, что Ваня был влюблен в нее в детстве, и ей это нравилось, но им было тогда лет по десять, не больше, все давно прошло, с какой стати он будет мстить ей сейчас? Или у него не прошло и таким диким способом Ванька решил заполучить ее? А заодно подставить Илью, который, конечно же, окажется первым подозреваемым… Мотив у него имеется, хоть Катя и заставила себя поверить, что Дина была лишь временным помутнением рассудка.

«Допустим, – сказала она себе. – Кто еще? Вуди тоже учится в меде… Но у него-то вообще никакого интереса! Денис Андреевич? Нет, он бы физически не справился… Или они действовали заодно с женой? Может, они и Трусова убили вместе? Или Денис убил из ревности, а потом Алина решила помочь мужу замести следы, раз любовник все равно мертв? Но тогда почему они не вместе сейчас? Чувство вины задушило?»

Опять вспомнилось, что она так и не повидалась с учителем той же школы, которому Трусов со своими учениками-вундеркиндами стоял посреди дороги. Как его? Какая-то звериная фамилия – то ли Бурундуков, то ли Барсуков. Катя даже не выяснила, кто взял учеников Родиона Сергеевича после его исчезновения… Вдруг с этим педагогом тоже что-то случилось? Тогда вина Барсукова (все же так!) была бы практически доказана.

«А я пустилась распутывать его любовные отношения. – Катя с досадой покрутила ступней. – Вдруг это был ложный след? Но Барсуков узнал, что я вынюхиваю, и решил устранить меня, пока не накопала чего лишнего. Возможно? Вполне!»

В том, что люди способны на убийство из-за амбиций в не меньшей степени, чем из-за любви и ревности, Катя догадывалась. Хотя не могла представить, что способна была бы физически устранить конкурента на вакантное место, скажем, в крутом журнале.

«Но я ведь еще и не начала работать, – попыталась она урезонить себя. – Посмотрим, как я потом запою… Мы, журналюги, еще те хищники… Черт, как больно-то! Эти уродские веревки уже до костей впились!»

Нужно было расслабиться и не ерзать, чтобы натяжение их ослабло, ведь Катя не представляла, сколько ей сидеть в такой позе. Снова хотелось в туалет, но теперь она дала себе слово терпеть до самой крайней возможности. Она прикинула, что будет, если попытаться каким-то образом раскачаться, свалить кресло и попробовать дотащить его на себе до двери? Только ведь замок заперт, в этом можно не сомневаться, и ключа здесь точно не найдется… А если путь и открыт, разве она протиснется такой гигантской черепахой? Так и будет лежать на ледяном полу, придавленная креслом… Лучше уж сидеть тут и ждать помощи.

За окном сумрак уже задернул непроницаемым занавесом унылый недострой, а никто ни разу не прошел мимо, хотя станция находилась совсем рядом – было слышно, как электрички останавливаются, потом машинист дает свисток, и поезд осторожно трогается. Люди обитали неподалеку, но дозваться их Катя не могла.

С каждым часом она все острее ощущала себя последним человеком на планете, которого никто не услышит и не найдет. Ищет ли ее Илья? Или решил, что Катя просто сбежала, и, может, придумал причину? И успокоился. Возможно, уже вовсю околдовывает свою Дину…

От этих мыслей ее бросило в жар. Или температура начала подниматься? Отчего? Ее ведь никто не бил, не мучил, разве что пить хотелось просто нестерпимо и нечем было дышать.

В какой-то момент она, видимо, задремала или опять отключилась, потому что услышала ласковый голос Ильи:

– Зайка, бедная моя… Сейчас я тебе помогу…

Другой голос – мужской, незнакомый – произнес в приказном тоне:

– Скорую сюда, живо.

Катя попыталась открыть глаза, чтобы проверить: а вдруг это не сон? Но веки оказались слишком тяжелыми, справиться с ними не удалось. Она не могла произнести ни слова, хотя рот освободился от противной тряпки, а вместо нее нёбо освежила прохладная вода. Тонко постанывая, Катя глотала ее и глотала, и не могла остановиться.

– Сейчас полегчает… Я здесь. Я с тобой.

Чья-то рука омыла ей лицо, и ей удалось наконец разлепить глаза.

– Илюшка, – прошептала она, увидев самое дорогое лицо, правда, искаженное почти до неузнаваемости.

«Ему тоже больно?» – успела подумать Катя, прежде чем потеряла сознание.

Черноволосую миниатюрную женщину за его спиной, которую крепко держал за локоть красивый мужчина, тоже ей не знакомый, она уже не успела заметить.

* * *

Пожалуй, никто не назвал бы Логова доверчивым человеком, но этот парень, который скрючился сейчас на соседнем сиденье, не вызывал у него подозрений. Не потому, что четыре года назад Илья был совсем юнцом, Артур встречал преступников и помоложе, даже рецидивистов. И общая любовь к Рахманинову – не оправдание…

Но Старикова физически не было в Москве, когда пропал Родион Трусов. По заданию Логова его помощник, а теперь еще и Сашкин муж, Никита Ивашин уже связался с кемеровскими коллегами, те наведались в местное музучилище, пролистали старые журналы посещений – уроки Стариков не пропускал.

Хотя мотив Артур ему придумал: может, именно этот преподаватель Гнесинки был настроен против абитуриентов из Сибири и пацан заранее убрал его, чтобы не помешал при поступлении…

«Но это уж какой-то особо изощренный злодейский ум должен быть, – возразил он сам себе. – Да и по словам кемеровчан, мальчишка рос сиротой, вечно без копейки, куда ему летать в Москву только ради того, чтобы провернуть такое дело!»

И все же Логов попросил коллег наведаться к бабушке Ильи, чтобы выяснить: не пропадал ли тот четыре года назад в сентябре на несколько дней? Может, у него не было занятий на той неделе, потому в училище и не отмечены пропуски… Жаль, в Сибири уже был поздний вечер, эти обстоятельства выяснятся только завтра, но для себя Артур уже признал пианиста невиновным.

Размышляя об этом, он одновременно убеждал парня, что Кате лучше провести эту ночь в покое больничной палаты, где ее приведут в порядок, прокапают, и она сможет как следует выспаться. Присутствие Ильи будет только отвлекать ее.

– А нам с тобой предстоит допросить Камиллу Хенкину. Разрешаю тебе присутствовать. Если, конечно, ты обещаешь не душить ее.

– Стоило бы, – проворчал Стариков. – Кто эти мужики, которые ее увезли?

– Мои оперативники – Поливец и Овчинников. Эти ребята ее не упустят, не бойся, я с ними сто лет работаю… Пусть пока оформят дамочку, а мы с тобой заскочим к жене Трусова. Или его вдове – скоро станет ясно… Ты же знаешь адрес?

Отчего-то Илье захотелось вжаться в спинку кресла:

– Знаю. Забить в навигатор?

Логов поморщился:

– Терпеть их не могу. Просто назови улицу. Я Москву еще в детстве всю облазил… Ту, какой она была тогда, конечно. Надеюсь, мы не о Новой Москве говорим?

– Да нет, они на Новокузнецкой живут.

– Они?

– С дочкой.

Мысленно рассчитав маршрут, Логов спросил, не глядя на Илью:

– Уверен, что готов к встрече с ней? Как я понял, эта женщина произвела на тебя… сильное впечатление.

Преодолев желание зажмуриться, чтобы легче было разглядеть ее удивительное лицо, Илья буркнул:

– Я справился с этим.

– Хорошо. А то твоему рыжику и без того досталось…

– Больше я не заставлю Катю страдать.

– Ох, не зарекайся, – вздохнул Логов. – Жизнь длинная. А ты – парень видный, да еще на сцене блистаешь, поклонниц вал будет. Сашке я такого не пожелал бы…

Илья вздернул подбородок:

– Я не бегаю за каждой юбкой, если вы на это намекаете!

– Это хорошо, что не бегаешь, – невозмутимо отозвался Логов. – Оно того не стоит… И часто плохо кончается – Трусов тому пример.

Илья радостно ухватился:

– У вас уже есть какая-то версия, почему она убила его?

– Камилла? А ты в этом уверен?

– А вы разве нет? За что же тогда вы ее…

– Эпизод с Катей уже уголовное преступление, – пояснил Артур. – К тому же Камилла явно знает намного больше, чем мы с тобой, и допросить ее в любом случае не помешает.

Илья съежился, прижавшись головой к боковому стеклу:

– Не успел я созвониться с Алексеем Витальевичем… А вдруг он не умер бы, если б мы поговорили? Он выложил бы свои… сомнения… и ему полегчало бы. Такое возможно? Черт! Теперь это мне покоя не даст…

«Стоит рассказать ему? – Артур рассеянно посмотрел, как Илья впивается длинными пальцами в густые светлые волосы, точно хочет снять скальп. – Станет ему легче? Или знание о чужой боли ничуть не облегчает собственную?»

– Ты спрашивал, кто такая Сашка, – решился он. – Это дочь женщины, которую я очень любил. Мы собирались пожениться, но Оксану убили. А Сашка осталась совсем одна… И я тоже. Нам обоим выть хотелось… И меня тоже душило чувство вины за то, что я не уберег Оксану. Сашка помогла мне выжить. Конечно, я не претендую на роль ее отца, но мы стали родными людьми. Даже живем в одном доме, который достался Саше в наследство от отца. Недавно она вышла замуж за моего помощника Никиту.

– Он действительно одноглазый?

– Уловил? Представь себе… Но Сашку это не смущает, а уж меня тем более.

Помолчав, Илья покосился на него:

– Вы это все к тому, что мне поможет выжить Катя?

– Как я понял, она из тех, кто подставит плечо, если потребуется.

– Это да…

– Но ты не любишь ее.

– С чего вы взяли?

– Тебя трясет с того момента, как я сказал, что мы должны заехать к Дине. Кого ты пытаешься обмануть?

– Катя чуть не погибла из-за меня! Я не имею права… Вы сами сказали, что ей досталось.

Илья произнес это с таким жаром, что Артур уверился: парень твердо решил принести себя в жертву ради любви этой девушки, которая и впрямь предана ему всем своим существом.

«Бедняжка. – Логов представил бледное личико на носилках, которые пронесли мимо него. – Но что тут поделаешь?»

– Поверь, лучше ей перестрадать сейчас, чем мучиться потом всю жизнь.

– Я не стану мучить ее!

– Ты не сможешь заставить себя полюбить… И Катя всегда будет чувствовать это. Она такой жизни не заслужила. Отпусти ее. И не сомневайся, такая девушка сможет найти свое счастье.

– А если я не хочу ее отпускать?

– Ладно, – отступил Артур. – Твое дело. Этот дом? Вот сейчас мы поднимемся к Дине, и ты проверишь себя: справишься ты с мыслью, что теряешь ее навсегда?

Илья не ответил.

То, что парень не выдержит «испытания Диной», Логов понял, как только она открыла дверь и он встретился с ней глазами. Нечто невнятное Илья бормотал насчет того, что они у Дины необыкновенные, но Артур не придал этому значения. А увидев, озадаченно признал: «Я думал, таких не бывает…» При этом Дина смотрела на них серьезно, без малейшего кокетства и озорства, как человек, ничуть не расположенный к флирту. И Артур заговорил с ней, не позволяя себе никаких шуточек, которые часто помогали ему налаживать контакт. Только не с такой женщиной…

– Простите за позднее вторжение. – Он показал ей удостоверение, и ему показалось, что во взгляде Дины проявилась тревога. – Мы буквально на минуту.

– Вы нашли его?

Ее голос прозвучал так ровно, что невозможно было понять: Дина ждет этого или боится?

– Вашего мужа? – уточнил Артур. – К сожалению, пока нет. Но есть надежда, что скоро все прояснится.

– Вы же закрыли дело.

– Напомните, кто его вел?

Она ответила без заминки:

– Следователь Чепурин.

«Чип – идиот, – подмывало признаться Логова. – Он и слона не найдет в посудной лавке». Вместо этого он сказал:

– Не страшно. Откроем снова.

Они стояли в небольшом коридоре, заставленном детскими вещами: чуть ли не друг на друге здесь громоздились велосипед, самокат, ждавшие зимы санки и маленькие лыжи.

«Когда у Сашки родится малыш, я сам научу его кататься на лыжах, – внезапно решил Артур. – Когда-то у меня неплохо получалось… Они ведь позволят мне?»

Дина вернула его к действительности:

– Так все-таки вы узнали что-то о моем муже?

– Скажем так: стали известны новые обстоятельства.

Теперь ее невероятный взгляд устремился на Илью, который и без того прятался за спиной Логова:

– Продолжаете игру? Никак не угомонитесь, Илья?

– Разве вы не хотите узнать правду? – отозвался тот с неподдельной мукой в голосе.

«Кажется, в меньшей степени, чем ты думаешь», – догадался Артур.

Ему захотелось выпроводить парня в подъезд. Пусть покрасуется перед консьержкой, порадует старушку. Дина еще слишком молода, чтобы питать слабость к студентам… Она сама ведь недавно была студенткой?

На вопрос Ильи она не ответила, нервно оглянулась на комнату:

– Дочка уже спит. Что вы хотели выяснить?

Артур ответил вполголоса:

– Адрес дачи вашего отца.

– Он-то здесь при чем?! Мой папа…

– Инвалид. Я знаю. Мне просто нужно задать ему несколько вопросов насчет самой дачи и участка. Сколько у него соток?

Дина с сомнением пожала плечами:

– Двенадцать. Кажется… Или четырнадцать.

– Немало!

– Я не понимаю, – призналась она.

Улыбнувшись, Артур шепнул:

– Я пока тоже. Но вы будете первой, кому я все расскажу.

Сердито прикусив губу, Дина взглянула на него исподлобья:

– Я волнуюсь за папу. Если вы намерены его допрашивать…

– Ну что вы! Просто спросить кое о чем.

– …тогда я должна поехать с вами.

– А как же дочка? – Артур тут же нашелся. – Илья может остаться с ней.

– Нет! Я не оставлю своего ребенка с малознакомым человеком.

«Умница, – похвалил он. – Каким бы обаяшкой парень ни выглядел, он может оказаться настоящим уродом. Разве я могу поручиться за этого пианиста? Он симпатичен мне, но, как мы видим, даже мужья преподносят неприятные сюрпризы, что уж говорить о посторонних людях?»

– Я готов познакомиться поближе, – встрял Илья, и Логов чуть не двинул ему локтем: молчи лучше…

– Вы, конечно, можете поехать с нами, но, боюсь, вам будет неприятно слышать вопросы, которые я собираюсь задать вашему отцу.

– Вы в чем-то его подозреваете? Но это абсурд!

– Спокойно. – Артур поймал себя на том, что чуть не потянулся взять ее за плечи, и заложил руки за спину. – Дина, вы не так все поняли. Дело в том, что ваш отец мог обнаружить в доме… кое-что. И мне нужно выяснить: было ли это на самом деле?

– Что именно?

– Вот это я и хочу узнать.

Он начал говорить только от своего имени, уловив ее необъяснимую неприязнь к Старикову, который вздыхал и маялся позади. Правда, Артур допускал и другое: парень слишком нравится Дине, и она боится, что это далеко ее заведет… Сопротивляется изо всех сил. Тем более ее муж действительно может вернуться в любой момент. Пока не найдено тело, Трусов считается живым.

– Я поеду с вами, – упрямо повторила Дина. – Только сейчас уже слишком поздно. Папа тоже рано ложится спать. Давайте отложим до утра?

Логов беспомощно вздохнул:

– Тогда мне придется остаться у вас на ночь. Посплю где-нибудь на кухне. А нашего юного друга мы отправим домой.

– Почему это? – возмутился Илья. – Я тоже останусь. Это же мое дело!

«Молчи уж! – весело огрызнулся Артур. – Нашелся тут Пуаро…»

На лице Дины отразилась внутренняя паника:

– Зачем вам оставаться?

– Чтобы вы не позвонили отцу и не предупредили его. Я буду спать с вашим телефоном… Звучит сексуально, вам не кажется?

Она вздохнула:

– Не буду разубеждать вас… Я действительно хотела ему позвонить. Можете забрать мой телефон, но я не оставлю вас ночевать у себя.

– Так и сделаю, – обрадовался Артур. – Подозреваю, у вашей дочки тоже есть телефон?

– Вы и его намерены отобрать? Я даже не спрашиваю: имеете ли вы на это право. Нужен ведь ордер или что-то вроде этого… Но что помешает мне пойти к соседке?

– Я помешаю, – легко признался Логов. – Мне придется всю ночь дежурить на вашей лестничной площадке.

– А вы настырный…

Илья быстро добавил:

– И я готов всю ночь сидеть на площадке! Прямо на холодном бетонном полу.

– Вы готовы к тому, что восходящая звезда исполнительского искусства умрет от переохлаждения у вас под дверью?

Еще раз оглядев их обоих, Дина согласилась со сдавленным стоном:

– О господи… Ладно, оставайтесь. Куда от вас денешься?

* * *

В какой-то момент Илье показалось: сейчас его разорвет то, что вскипало, поднималось и разбухало внутри из-за присутствия Дины этой ночью. Стоит подняться с надувного матраса, на цыпочках дойти до ее спальни, приоткрыть дверь… Он сердито покосился на затылок Логова, спавшего (или нет?) на другом матрасе. Откуда они в доме пианистов? Неужели Дина с мужем выезжали на природу и ночевали в палатке?

«Я ничего не знаю о ней, – подумал Илья с отчаянием. – Но так хочу узнать… Больше всего на свете!»

Впервые он был согласен поставить на кон даже свою карьеру. Прикажи Дина, и он откажется от всего, останется в этой квартире навечно, словно Кай в плену у Снежной королевы. Хотя Илья испытывал сейчас все что угодно кроме холода: так жгло в груди, заставляя сердце колотиться, хоть принимай ледяной душ…

В какой-то момент он сдался: «Если я не прикоснусь к ней, то просто скончаюсь». Откинув плед, выданный Диной, осторожно сел и прислушался к дыханию Логова – вроде спит… Но только он попытался подняться, из темноты донеслось:

– Куда? Лежать.

Илья откинулся на подушку, даже не возмутившись, хотя команда была дана как собаке. Этот чертов мент караулил не только Дину, но и его! Хотя какое ему дело? Он же не улики прятать собирается ей помочь… Ему нужно от нее совсем другое.

Повернувшись к нему, Артур прошептал:

– Не смей даже думать об этом. Спи.

– Я не ваш подчиненный, чтобы вы мне приказывали!

– Тогда катись отсюда. Такси сможешь вызвать? Или от спермотоксикоза мозг размягчился?

«Он не имеет права… Не имеет права!» – Илья твердил это про себя, и выходило вроде достаточно жестко, но, когда заговорил вслух, прозвучало жалобно:

– За что вы так со мной? Неужели не понимаете?

– Понимаю. И сочувствую всей душой… Серьезно! Но ты же не думаешь, что эта женщина и впрямь пустит тебя в постель?

– Почему – нет?

– Наверное, потому что она тебя не любит.

«Скотина», – Илья сжал зубы, чтобы сдержаться и не наброситься на Логова. Впрочем, он заранее знал, чем окончится потасовка…

И все же огрызнулся:

– Вам-то откуда знать?

– Опыт, мой мальчик. – Артур вздохнул. – Думаешь, мне приятно говорить тебе такие вещи? Только она ничуть не обрадовалась, увидев тебя.

Приподнявшись на локте, он всмотрелся в лицо Ильи, но тот прикрылся согнутым локтем. Не хватало еще, чтобы Логов разглядел его злые слезы… Главное, было не всхлипнуть, слушая его.

– Когда я говорил, что тебе стоит отпустить Катю, то не сомневался: с твоей мордашкой ты очаруешь Дину в два счета. Я же еще не знал ее… Теперь вижу, что ошибся. Проанализировал все сигналы, которые от нее исходили… Видишь ли, Дина из тех женщин, которые уж если невзлюбили кого-то, то навсегда. То сообщение, которое она прислала… Ей действительно не хотелось больше тебя видеть, она не кокетничала. И тебя пыталась уберечь, чтобы не затянуло глубоко.

Резко повернувшись к нему спиной, Илья скрючился, уткнувшись лицом в плед, и задохнулся запахом шерсти.

– Ну ты что? Плачешь? – Артур тронул его лопатку, которая дернулась под его рукой. – Знаешь, что я посоветую тебе теперь? Вернись к Кате. Не физически, в больницу тебя сейчас никто не пустит… Но верни ее в свое сердце. В ней твое спасение.

И сам негромко ругнулся:

– Говорю как чертов психолог! Но ты ведь уже почувствовал это, правда? Вспомни, как тебя колбасило, когда Катя пропала… Я виноват, что притащил тебя сюда, и ты опять попал под чары этой женщины. Не пойму, что в ней такого, но понимаю – для тебя это серьезно. Поэтому нужно просто перебороть эту тягу и никогда больше не возвращаться к ее дому. Справишься?

Стариков не отвечал и даже не шевелился, точно уснул, но Артур знал, что пианист не спит. Не глядя ему в лицо, он видел, как из уголков голубых глаз стекают слезы, и действительно сочувствовал всей душой, догадываясь, что в Дине его пленило не только женское начало, но и материнское. Илья, конечно, не признается, считая это постыдным, но ему наверняка захотелось хоть на миг превратиться в того маленького мальчика, который недополучил ласки и тепла, потому что его мама погибла. Илья ведь был тогда младше Сашки, ему это было еще нужнее… В Кате он не видел этой необходимой ему женщины, она сама была девчонкой.

– Пора становиться мужчиной, – сказал ему Артур, перед тем как оставить в покое. – Не искать ту, которая позаботится о тебе, а самому взять на себя заботу о близком человеке. О Кате. Судя по твоим рассказам, она, похоже, готова для тебя на все. Знаешь, такое счастье нам нечасто выпадает в жизни…

Утром Илья не сразу решился взглянуть Логову в лицо, но тот вел себя так, словно ночного разговора и не было. Сам сварил кофе, когда Дина с непривычным хвостом на макушке и в теплом халатике заглянула в кухню, радостно поприветствовал:

– Доброе утро, прекрасная хозяйка дома! Простите, что я тут похозяйничал.

Илья только кивнул ей, избегая взгляда. Подумал: «Откуда Артур знает, что Дина так и не позвонила отцу? Может, у нее где-то припрятан старый телефон».

Он упорно забивал голову отвлеченными мыслями, которые должны были избавить его от наваждения, но чувствовал, что еще не освободился окончательно. И постоянно слышал немой вопрос Логова: «Что ты решил?» Так и подмывало огрызнуться: «Вам какое дело?» Но Илья не мог не признаться хотя бы самому себе, что давно уже никто не проявлял по отношению к его судьбе такого участия, как этот чужой человек. Было непонятно, зачем это Логову, хотя то, что он рассказал о Саше, слегка проясняло ситуацию. Похоже, Артур просто был хорошим мужиком… Из тех немногих людей, которым не наплевать на то, как сложится жизнь ближнего.

Залпом выпив кофе (без сахара и молока – Логов пил такой же), Илья решительно встал:

– Извините, но я вынужден вас покинуть. Моя девушка в больнице. Я должен… Нет, мне хочется быть с нею рядом.

– Собирайся, а я пока вызову такси, – предложил Логов, скрыв радость и тактично избежав вопроса о деньгах. Кто вызывает, тот и платит.

– Спасибо, – Илья кивнул, – за кофе. И вам, Дина, за приют. Я подожду такси во дворе.

– Я позвоню! – крикнул Артур ему вслед.

Илья вскинул руку в благодарном жесте: следователь не обязан был отчитываться перед ним. И вообще не обязан браться за это дело, которое они с Катей завалили, если уж начистоту.

«Мы с Катей, – повторил он, сбегая по широким ступеням. – Теперь так будет всегда: мы с Катей».

И ощутил во рту горечь, но это, наверное, проявилось послевкусие кофе…

Оставшись с Диной наедине, Логов улыбнулся:

– Молодец. Вы же поняли, что мальчик влюбился в вас по уши?

Она едва пожала плечами:

– В его возрасте это быстро проходит. Излечится. Он же в больницу отправился?

– Остроумно, – хмыкнул Артур. – Вам было столько же, когда вы вышли замуж?

Дина медленно покачала чашку с остатком кофе – она пила с молоком.

– Пытаетесь выяснить, как быстро прошла моя любовь к мужу? А если до сих пор не прошла?

– Сомневаюсь…

– Какое это имеет значение?

– Имеет. Если вы точно знали, что у вашего мужа роман…

По ее детским губам скользнула усмешка:

– Подозреваете меня? Думаете, я убила мужа, чтобы прекратить эту скотскую жизнь, на которую он меня обрек? Наверное, стоило… Только я этого не делала. Не решилась.

– Но временами хотелось? – подсказал Артур.

– Еще как!

Помолчав, она быстро взглянула на него, точно яркой водой плеснула:

– Вы верите мне?

– Нет, – спокойно отозвался Логов. – Я никому не верю на слово, работа такая. В то время, когда мы вчера явились к вам, мой оперативник проверял записи с камер в той детской больнице, где вы лежали. Мы не особо рассчитывали на успех, но они хранят их пять лет. Именно потому, что речь идет о детях. Так вот, в те дни конца сентября вы не выходили из стационара. Ни днем, ни ночью. Он прислал мне сообщение.

Рассмеявшись, она покачала головой:

– Вот это да… Я была подозреваемой? А у вашего предшественника, Чепурина, сомнений на мой счет не возникло.

– Чип… Это его кличка.

– У вас там как в школе? Или на зоне?

– Ну, что-то вроде того… Так вот, Чип хоть и давно работает в Следственном комитете, но он из тех, кого жизнь ничему не учит. Сейчас он разбирается в нашей работе не лучше, чем в тот год, когда его перевели… Не помню откуда… Мы можем разбудить вашу дочку? Пора ехать.

– А позавтракать?

– Я сделаю бутерброды, пока вы ее собираете. Надя, правильно?

Дина предупредила:

– Только не называйте ее Надеждой, даже в шутку, ей это ужасно не нравится. Говорит: «Надежда – это не человек. Вы бы еще меня Счастьем назвали! Счастье Родионовна».

Артур рассмеялся без голоса:

– А она у вас умница! Не по возрасту развита?

– Думаете? Я других детей не знаю…

– Она не испугается, увидев меня?

– Я объясню ей, что вы разыскиваете папу. – Она поднялась. – Правда, Надя его совсем не помнит.

– И хорошо. Потому что, если начистоту, Дина, у нас мало шансов найти его живым.

Не дрогнув, она приняла эту весть, молча кивнула и вышла из кухни. Артур чуть качнул головой, проводив ее взглядом: «Пианиста можно понять… Незаурядная женщина».

Слушая детский голосок, доносившийся сначала из комнаты, потом из ванной, Логов соорудил несколько бутербродов – с колбасой и сыром, кому что захочется. Разыскал в одном из шкафчиков термос и заварил чай, а для Нади прихватил пару бутылочек сока, обнаружившихся за соседней дверцей. Ему нравилось вот так по-простому заниматься хозяйством, воображая себя отцом семейства, которого у него не было никогда. И сейчас он нечасто заглядывал на кухню, чаще там колдовал Никита, и у него это здорово получалось…

На секунду Артур даже позволил себе подумать: а почему бы не остаться здесь? С этой красивой, необыкновенной и одинокой женщиной, с девочкой, которой нужен отец… И жить вот так просто и радостно.

«Слишком мало времени прошло, – печально напомнил он себе. – Я просто не смогу впустить ее в свою душу. А другого Дина не заслуживает…»

* * *

Артур продолжал размышлять об этом в дороге, одним ухом слушая, как щебечет Надя и что отвечает ей мать. Обе уселись сзади – как он понял, Дина сознательно возвела невидимую перегородку, чтобы Логов не вторгался в их пространство, не личное, семейное… Это слегка задело его и в то же время отозвалось облегчением: она все поняла правильно – то, что Артур ночевал в их доме, ничего не значит. И все же почему-то он то и дело обмирал, встречая в зеркале заднего вида ее серьезный взгляд.

«Глаза, в которые можно смотреть всю жизнь и не насладиться», – он допустил эту мысль, уверяя себя, что она объективна. Но при этом понимал, как лукавит… Снова и снова Артур поглядывал в зеркало, хотя не каждый раз встречал Динин взгляд, чаще он был обращен к дочке, но видеть ее лицо было приятно.

– Я не лезу в твои дела, – накануне сказала ему Сашка, – но, надеюсь, ты не монашествуешь? Знаешь, мне стало намного легче, когда я позволила Никитке войти в мою жизнь. Сам понимаешь, маму он не заменит, но этого и не требуется. У каждого своя ниша в нашей душе.

– Понимаю, – отозвался он. – Ты не переживай, Сашка! У меня все в порядке.

Но она смотрела на него с сомнением:

– А мне так не кажется…

Сейчас, сжимая руль, Артур думал о том же: «У меня не все в порядке, черт возьми! Человек не должен жить одной лишь работой, а для меня она стала главным в жизни. От безысходности… Я внушил себе, что должен оставаться один, чтобы не рисковать близкими людьми. Но разве я погубил Оксану? Та история зародилась задолго до нашей встречи…»

Эти оправдания самому Артуру казались жалкими, ненужными, недостойными его. И то, что они рождались только в его мыслях и никто в мире не слышал их, не меняло ситуации. Он чувствовал себя неловко, точно Дина могла считать их – разве ее невероятный взгляд не способен просочиться сквозь его затылок?

Он даже обрадовался, когда ожил его телефон, и на экране высветилось имя Ильи Старикова.

– Привет, – произнес Артур, на всякий случай обойдясь без обращения. – Как там дела?

– Добрый день, – вежливо откликнулся пианист. – Все хорошо, забираю Катю домой.

– Отлично. Как она держится?

– Она справилась. Хотя медсестра сказала, что спала беспокойно.

– Неудивительно…

Помолчав, Илья понизил голос:

– Я хотел… поблагодарить вас, Артур Александрович. Вы оказались правы… Когда я сейчас увидел Катю… Как бы объяснить? Она такая родная! Моя. А Дина – это как… сон. Лицо с экрана. Что-то никак не связанное с моей жизнью. Поразила, да. Но это не повод… В общем, вы поняли!

– Я сразу угадал, что ты умный парень, – серьезно отозвался Логов. – И рад, что не разочаровался. Жаль, ты другим делом занимаешься, из тебя мог бы выйти настоящий сыщик.

– Нет уж, спасибо… Мне и в своей шкуре неплохо!

Рассмеявшись, Артур пообещал перезвонить ему, как только все выяснится, и уже не стал напоминать, что Илья собирался присутствовать при допросе Камиллы Хенкиной. Тем более Логов еще вчера поручил провести его Ивашину, и как раз сейчас Никита пытался добиться правды от этой безумной женщины. Сообщение, которое он прислал Артуру, звучало жалобно: «Твердит: просто хотела, чтобы никто не копался в ее прошлом. Отрицает, что убила Трусова».

Артур на ходу наговорил голосовое: «Не сомневаюсь. Но ей что-то известно. Обещай защиту, если боится».

– О ком вы говорите? – Динин голос прозвучал встревоженно.

– А подслушивать нехорошо. – Обернувшись, Логов подмигнул Наде: – Правда? Мама учила тебя этому?

Девочка с неохотой оторвалась от яблока, которое грызла:

– Не-а. Кого подслушивать? Мама только со мной разговаривает.

«Такая же грустная и одинокая жизнь. – Он еле удержался, чтобы не посмотреть на Дину. – Но у нее хотя бы ребенок есть… Правда, у меня тоже вроде как… Даже двое».

Ему вдруг так захотелось бросить все дела, забрать Никиту с работы и вернуться домой, к Сашке и целой своре собак, которых они забрали из приюта. Тихая Моника ждет его больше всех, и все знают, что именно она – его собака… Сегодня не так уж холодно, можно устроить обед в саду, чтобы хвостатые носились вокруг, создавая круговерть жизни, а Сашка будет играть в хозяйку дома, хотя на самом деле ее истинное призвание – проза, слава богу, Никита понимает это. Наверняка она и сейчас сидит с ноутбуком, забравшись с ногами на диван. На ней теплый спортивный костюм и забавные носки – ей нравится хоть в чем-то оставаться ребенком. Такое удовольствие сидеть в своей комнате в кресле с чашкой кофе и знать, что за стеной Сашка пишет новый рассказ!

Пришлось поддать газу, чтобы оставить это желание позади и как можно скорее добраться до дома Дининого отца. Логов и сам еще не понимал отчетливо, что надеется найти там и о чем расспросить, ведь старик в то время лежал в больнице и вряд ли что-то знает о визитах зятя с любовницами. Но вдруг ему попалась потом на глаза какая-то подсказка, которой Леонид Семенович (Артур заранее выяснил имя) не придал значения? Хотя как обычный человек может столько лет помнить то, что счел ерундой?

– Сколько лет вашему отцу?

Дина ответила сухо, видно, обиделась на его замечание о том, что она подслушивает:

– Пятьдесят восемь.

– О, – удивился Артур. – Я думал, ваш батюшка постарше.

– Я поздний ребенок, родители уже не надеялись…

– Но ведь пенсионер?

– Папа на пенсии по инвалидности, не по возрасту.

– Сейчас он живет совсем один?

– С кошкой.

Громко чавкнув яблоком, Надя выкрикнула с набитым ртом:

– С Мар-русей!

– Кошка – это хорошо, – одобрил Логов, хотя больше любил собак. Но хоть какое-то живое существо рядом – уже легче…

– Прожуй, а то подавишься, – велела Дина дочке.

Свернув с трассы за Балашихой в сторону Рыбхоза, где находилась дача Журавлевых, Артур с удовольствием проследил, как девочка запрыгала на сиденье, узнав знакомые места:

– Ой, тут мы мороженое ели! Мама, помнишь? Заправка! Хотите бензинчика?

– Надя, потише. Ты мешаешь Артуру Александровичу вести машину.

– Кто сказал? – возразил Логов. – Нисколько не мешает. Надя, а ты за грибами с дедушкой ходишь?

– Мы с мамой ходим, – объявила она. – У дедушки ножки нет. Он долго не может ходить.

– Ну да, конечно. Сейчас самое грибное время.

– Прошло уже, – поправила Дина. – В сентябре еще все собрали.

Артур сделал виноватую гримасу:

– Ничего-то я не знаю! Даром, что сам живу за городом.

– В каком месте?

– В Образцово. Есть такой чудесный поселок между Королёвом и Щёлково.

Дина, похоже, представила карту:

– Северо-восток?

Припомнив, как любит говорить об этом месте Сашка, он произнес нараспев:

– Там, где Уча сливается с Клязьмой…

– Вам нравится там. – Это не прозвучало вопросом. – А я думала, вы такой москвич-москвич. Без навигатора обходитесь.

– А вы наблюдательны… Я и есть москвич. И по рождению, и большая часть жизни прошла в столице. Мы только недавно за город перебрались.

На этот раз Дина отозвалась не сразу:

– У вас большая семья?

Он рассмеялся:

– У нас много собак! А людей всего трое: я и Сашка с мужем.

– У вас взрослая дочь?

– Почти дочь. Почти приемная. Это долгая история…

– Собачки? – выцепила Надя. – А с ними можно поиграть?

– Боюсь, они тебя залижут до обморока…

– Ой, они добрые, да?

– Не злые, это уж точно.

Девочка вздохнула, выставив руку с огрызком:

– А дедушкина кошка меня поцарапала. Видите?

– Почти приехали, – перебила ее Дина и забрала остаток яблока. – Здесь налево, и мы на месте.

* * *

Самостоятельно Ивашин проводил допрос не в первый раз, но до сих пор чувствовал себя неуверенно, если Логова не было рядом. Поэтому тайком отправлял шефу сообщения, чтобы тот издали руководил его действиями. Но, не замечая того, поступал так все реже, постепенно входя во вкус и без подсказок нащупывая путеводную нить.

Надеялся Никита справиться и на этот раз, тем более на задержании Камиллы Хенкиной его не было, и потому она восприняла молодого следователя с пушистой головой и детским овалом лица скорее как избавителя. Этот мальчик поможет ей выбраться из этого ужасного места…

Угадывая ее мысли, Ивашин не возражал против того, что его принимают за юного рыцаря, хотя на самом деле Камилла была ненамного старше его. Но пусть думает что хочет, лишь бы испытала доверие и открылась ему.

Слегка подражая Логову, Никита старался, чтобы в его голосе звучало искреннее любопытство:

– Вы использовали хлороформ, чтобы усыпить Екатерину Матросову. Где вы достали этот препарат?

– Моя мама находится в хосписе. К сожалению, уже не первый год. Я там давно как своя… Вот мне и удалось проникнуть в их тайник.

– А, вот как! – Ивашин изобразил восхищение ее ловкостью, как сделал бы Артур. – Но зачем вам понадобилась Матросова?

Камилла пожала плечами:

– Не знала ни фамилии ее, ни имени. Она просто стала… Ну, как бы способом надавить на этого парнишку, который начал совать свой нос куда не стоило. На Илью Старикова.

– И куда же он совал свой нос?

– В анналы. – Она презрительно фыркнула. – В дела давно минувших дней. Вот надо было ему ворошить прошлое?

– Вы имеете в виду убийство Родиона Сергеевича Трусова?

Оглянувшись на камеру, висевшую в допросной под потолком, Хенкина заерзала:

– Кто сказал об убийстве? Я не говорила.

– Хорошо, будем считать его пропавшим… Вы ведь состояли с Трусовым в интимных отношениях?

– Фи… Как это некрасиво звучит. Родик любил меня.

– И еще пару десятков женщин.

Сказать об этом ему велел Артур, который надеялся пробудить в Камилле обиду на бывшего любовника. Может, тогда она перестанет хранить тайну его исчезновения?

Стрела попала в цель, Камилла вздрогнула и выпрямилась, даже чуть выгнувшись от боли. Черные глаза ее сверкнули.

– Что вы несете?! Это все сплетни. Я была у него единственной!

– Вообще-то, Трусов был женат.

– Дина не в счет, – отозвалась она с презрением. – И они не были официально женаты. Так что фактически Родион был свободен! Но Дина, конечно, держалась за него зубами, это точно.

Никита с недоверием взглянул на фотографию щуплого Трусова:

– Он был таким завидным женихом?

– Вам не понять, – отрезала Камилла.

– Видимо, да.

«Не зли ее! – раздался в его сознании голос Логова. – Она должна сердиться на Трусова, но не на тебя».

– Я не сомневаюсь, что вас с ним связывали настоящие чувства, – заговорил Никита проникновенным тоном. – И вы, конечно, глубоко переживали… то, что с ним случилось. Вам не хватает его?

Ее темная стриженая голова поникла, плечи опустились. Ивашину показалось, будто Камилла вот-вот заплачет, но она удержалась. Шепнула, уткнувшись взглядом в стол:

– Очень.

«А своего Хенкина она вообще в расчет не берет?» – с недавних пор Никита особенно болезненно воспринимал тему супружеской измены, если рогоносцем выходил муж. Но дискутировать с Камиллой по этому поводу он не собирался.

Наклонившись к ней, Ивашин произнес участливо:

– Почему вы не решаетесь поквитаться с тем человеком, из-за которого Родион сейчас не с вами? Он запугал вас? Сейчас вы под нашей защитой, вам нечего бояться. Мы посадим мерзавца, не сомневайтесь.

Но Камилла только мотала головой, еле слышно повторяя:

– Нет-нет-нет…

– Почему – нет?

– Вы не понимаете.

– И правда не понимаю. Вы хотите отомстить за Родиона?

Замерев, она шепнула:

– Хочу. Но…

– Он вас не тронет. Обещаю.

Камилла метнула в него испуганный взгляд. Одной секунды Ивашину оказалось достаточно, чтобы поверить: ей действительно страшно.

– Убийцу вы, может, и посадите. Но его… близкие… отомстят.

«Бинго! – Никита еле удержался, чтобы не подбросить в воздух шариковую ручку. – Она сказала: убийцу… Значит, Трусова нет в живых. Хотя бы это прояснилось».

– Так вам этот тип сказал. А на самом деле родственники никогда не мстят пострадавшим за то, что те восстановили справедливость, – заметил он самым небрежным тоном, чтобы Камилла поверила: такие угрозы нельзя воспринимать всерьез.

Но все же она спросила:

– Почему?

– Они не убийцы. И чувствуют вину за то, что совершили их близкие. К тому же они не идиоты, понимают, что уже попали в поле зрения полиции. И станут первыми подозреваемыми, если…

– Но меня-то уже не будет!

– Да никто не рискует своей головой, чтобы отомстить за брата или за мужа! Такое только в кино бывает.

– Вы не знаете ее… Она еще в музыкалке мне руку чуть не искалечила за то, что я выиграла на конкурсе, а ей досталось второе место.

Опомнившись, Камилла отшатнулась:

– Нет! Больше я вам ничего не скажу.

– Хорошо, хорошо. Хотите воды? – дружелюбно предложил Никита, приподнимаясь. – Или кофе?

– Лучше кофе, – произнесла она осторожно.

Даже в голосе Камиллы все еще слышался испуг. Ласково улыбнувшись (не так лучезарно, как Логов, но как мог), Ивашин вышел из допросной и в коридоре набрал Поливца:

– Антон, надо срочно выяснить, кто в Центральной музыкальной школе занял второе место в том году, когда победила Камилла Хенкина. Ой, не Хенкина! Тогда она была Мансурова. Это было лет пятнадцать назад, плюс-минус… Между девочками еще произошел какой-то инцидент, возможно, соперница повредила Камилле руку. Это прям горит, слышишь?

– Уже еду, – буркнул оперативник.

Они с Овчинниковым все еще не смирились с тем, что вчерашний стажер Логова стал теперь его полноправным коллегой, а вдобавок и родственником, и отдает им приказы. Но прямого саботажа никто из них не устраивал, так что работать вполне было можно.

Отбив звонок, Ивашин торопливо набрал сообщение Артуру: «Убийство было точно. Проговорилась. Выжимаю имя». В ответ прилетело эмодзи с большим пальцем, и Никита усмехнулся, убирая телефон. Их с Сашей всегда забавляло, когда Артур присылал смайлики или стикеры, так это не шло ему!

– Но это же так мило, – растроганно говорила Сашка. – Он старается быть с нами на одной волне… Наш сорокалетний старичок!

Нацедив из кофейного автомата два стаканчика, Никита вернулся в допросную и с той же улыбкой «младшего брата» протянул один Камилле.

– Плохо спалось, наверное? – посочувствовал он, усаживаясь напротив. – Я на новом месте первую ночь вообще не сплю.

– Смотря какое место. – Камилла глотнула кофе и блаженно прикрыла глаза. – А неплохо!

– Да, у нас тут хороший можно выпить. Так что, Камилла, вы готовы и той девчонке заодно отплатить?

Она молчала, потягивая кофе и размышляя. Никите показалось, что ее взгляд устремился в прошлое, где две школьницы до сих пор выясняли отношения.

– Что она сделала с вашей рукой?

– Уронила мне на пальцы крышку пианино. К счастью, перелома не было, только ушиб.

– Кошмар! Видно, жестокость у них в крови… Кем она приходится убийце?

– Я не говорила, что…

– Говорили, – остановил Никита, пока ее не занесло, и заглянул в блокнот. – Вы сказали… Дословно: «Убийцу вы, может, и посадите…» Значит, убийца Трусова существует. А сам он мертв.

– Мертв, – повторила она одними губами.

В этот момент ему и позвонил Поливец. Подскочив, Никита отошел к окну и с недоверием спросил в трубку:

– Уже?

– Я позвонил, есть у меня контакт в ЦМШ… Короче, Камилла Мансурова победила в школьном конкурсе только раз, и было это тринадцать лет назад. Знаешь, кто занял второе место?

– Ну?!

– Дина Журавлева. Знакомое имя, да?

– Невероятно, – прошептал Никита и, опомнившись, ответил по-деловому: – Благодарю за оперативность!

– Да пошел ты, – хмыкнул Поливец и прекратил разговор.

Только сейчас Ивашин понял, что смотрит на дождь, который выписывает на стекле бесконечные строчки, пытаясь рассказать людям истории, прямо сейчас происходящие в небе. Существуют ли там воздушные рояли? И разрешено ли пианистам, погибшим на земле, играть на невесомых клавишах? Может, там Родион Трусов наконец стал тем, кем мечтал быть здесь, но так и не дотянулся до вершины?

«Если та девочка – Дина Журавлева, то за кого она может отомстить? Кто тот убийца, которого так боится Камилла? Насколько я знаю, у нее нет ни брата, ни сестры. Мать погибла, отец в то время лежал в больнице с ампутированной ногой. Кто любил ее настолько, что убил Трусова за измену? Или… Она сама?» – Никита еще не видел Дину, так что мысль о ее возможном злодействе не вызвала у него протеста. Его смущала нестыковка: Камилла определенно намекнула, что Дина отомстит, если она сдаст убийцу… Из этого было очевидно: Трусова убила не Дина.

На сцену, где разыгрывалась музыкальная трагедия, должен был выйти еще один человек. Пока Никита мог сообщить Логову лишь одно…

* * *

«Убийца – человек, близкий Дине Журавлевой. Возможно, мстил Трусову за измену».

Прочитав сообщение от помощника, Артур машинально улыбнулся Леониду Семеновичу, сидевшему за чайным столом напротив него. Дина то и дело вставала, чтобы достать еще одну разновидность печенья, которое Надя уплетала так, словно не ела неделю как минимум, или долить чайник. У отца Дины были совсем другие глаза – небольшие, светло-карие, но Логов успел мельком увидеть портрет ее матери, висевший в комнате на стене, и понял, почему после ее смерти Журавлев закрылся от мира. Потерять такую женщину и самому не умереть еще при жизни удается немногим. Артуру не удалось. Все, что составляло его реальность, было только видимостью жизни.

Неторопливо оглядевшись, Логов похвалил:

– Хороший у вас дом. Сами строили?

– Давненько уже, – отозвался Леонид Семенович, размешивая сахар в большом бокале с коричневым медведем на боку.

«Он и сам похож на медведя, – отметил Артур. – Если медведи бывают седыми…»

– А чудится, что до сих пор деревом пахнет, – добавил он, чтобы доставить хозяину удовольствие.

Отчего-то Журавлев нервничал, слишком громко звенел ложечкой, и это настораживало Артура. Хотя могло статься, Динин отец просто отвык принимать гостей. Отшельник, бирюк. Хотя бирюк – это уже, кажется, одинокий волк, перебор со зверьем получается…

Расспрашивая о дереве, из которого построен дом, о том, какие посадки стоит укрыть на зиму и когда лучше пересадить крошечную сосну, прилетевшую семечком невесть откуда, Логов мысленно прокручивал события четырехлетней давности. Журавлев с женой попадают в аварию, Дина кремирует маму, пока отец лежит в больнице, а потом сама оказывается с дочкой в инфекционке… Трусов же в это время вовсю развлекается в опустевшем доме.

«За такое я и сам дал бы по башке», – Артур не стал лукавить. Если б кто-то вот так бесчеловечно обошелся с Сашкой, разве он стерпел бы? Припав к бокалу с чаем, он смотрел на Леонида Семеновича, который называл дочь «солнышко мое». Сильный мужчина, построивший своими руками дом для любимой семьи… Он нравился Артуру, но трудно было отделаться от мысли: такой человек не пощадит того, кто осквернил его очаг, жизнь его дочери. И как ни досадно это признавать, он должен ответить по закону…

«Но Журавлев лежал в больнице, когда пропал его зять», – напомнил себе Артур. Еще утром он уточнил у Дины: она забрала отца из хирургии, когда мужа уже дня три как не было дома. Железное алиби.

– У Нади здесь есть игрушки? – намекнул Артур, взглянув на Дину.

И она снова легко поднялась, увела дочку в дальнюю комнату, включила там то ли магнитофон, то ли проигрыватель. Оттуда донеслось: «Есть за горами, за лесами маленькая страна…»

– Ребенку за городом хорошо, – выдал Артур банальность, которую сейчас простил себе. – Дина тоже ваш единственный ребенок?

– Долгожданный. – Журавлев потер небритый подбородок – гостей он явно не ждал. – Ей досталась вся наша любовь.

– Похоже, ее детство было счастливым… Чего не скажешь о молодости.

– Мы оба места себе не находили после того, как Таня погибла.

Логов мягко поправил:

– Я имел в виду не только смерть Дининой мамы, но и измены ее мужа.

– Да разве ж она знала о них? Это вы разворошили…

Поддернув бегунок молнии на спортивной кофте, Журавлев повел тяжелой головой из стороны в сторону. Кулаки его тоже выглядели тяжелыми и крепкими. Таким и убить можно…

– Она знала, – возразил Артур. – По крайней мере, про одну.

– Да быть не может! Откуда она могла знать?

– Как-то женщины всегда узнают такое… Вы в курсе, что ваш зять привозил своих любовниц сюда, пока вы лежали в больнице?

В лице Леонида Семеновича еще резче проступили глубокие морщины.

– Сюда? В мой дом?!

– Именно.

– Вот падла!

Артур едва сдержал смешок:

– Не могу не согласиться. За такое и убить можно, верно? Думаю, суд учтет, что Дина находилась в стрессовом состоянии после вашей аварии и гибели матери.

– Что?! – Журавлев неожиданно проворно оглянулся на дочь, которая что-то объясняла Наде, присев с нею рядом. – Что вы такое несете, уважаемый? Какой еще суд?!

– Все указывает на то, что Дина сама убила мужа. Прямо здесь. И его тело зарыто в вашем саду.

– Нет! – взревел он, и дочь прибежала на крик.

Ее негодующий взгляд так и впился в лицо Логова:

– Что вы тут устроили?!

Он невозмутимо пожал плечами:

– Делаю свою работу.

«Свою чертову работу!»

Ему были симпатичны эти люди, и меньше всего хотелось рушить их и без того изувеченные жизни, но кто станет соблюдать закон, если даже следователь будет позволять себе отклоняться от истины? Тянуло запустить опустевшим бокалом в стену и от души выругаться матом, но Логов не мог позволить себе ни того, ни другого. Ему нужно было закрыть дело, которое развлечения ради старый архивариус вытащил на свет божий… Никуда не денешься.

– Что у вас тут произошло? – Встав за спиной отца, Дина положила руки ему на плечи.

Артур понял, что они заодно. Вот в чем дело… Все поверили на слово, что Дина забрала отца из больницы уже после исчезновения мужа, но так ли это было на самом деле? Судя по материалам дела, Чепурин даже не допрашивал Журавлева, чертов идиот…

– Если я сейчас поеду в ту больницу, где вам сделали ампутацию, и найду вашу медицинскую карту, какая дата выписки там будет указана? – тихо спросил Артур. – Двадцать третье сентября? Именно тот день, когда Родиона Сергеевича видели в последний раз?

Песня про маленькую страну закончилась, но Надя не должна была услышать их разговор. Тонкие длинные пальцы пианистки так и впились в плечи отца, а он сразу сгорбился, поник, словно надрубленное дерево. Потом накрыл ладонью руку дочери.

– Дина ни при чем. Она даже не знала, что я выписываюсь. Никто не знал, и этот мерзавец тоже… Мне хотелось проверить себя: сумею ли я обойтись без помощи? Остался ли мужчиной…

В детской уже звучала другая веселая песенка, и Артур заговорил в полный голос:

– И вы добрались сюда самостоятельно. На такси?

Кивнув, Журавлев сдавленно кашлянул и продолжил:

– Его машина стояла у ворот. Я подумал, что они с Диночкой приехали, а может, и все вместе. Решил: готовят дом к моему возвращению. Они не слышали, как я вошел. Не думайте, уважаемый, я не подкрадывался! Я и представить не мог, что тут творилось… Просто не хотел пугать внучку стуком костылей.

– В какой комнате вы обнаружили Трусова с любовницей?

К лицу Леонида Семеновича прилила кровь, будто он увидел эту картину заново.

– В нашей спальне! В нашей с Танюшей спальне. Можете вообразить большее бесстыдство?!

– Не могу, – откровенно признался Логов. – И, честное слово, понимаю вашу ярость…

– Ярость? Да, наверное. Такой жар в голову хлынул…

– Суд учтет состояние аффекта и… предыдущие обстоятельства, – заверил Артур, обращаясь больше к Дине, лицо которой побелело так, что выглядело почти неживым.

Потом уточнил у ее отца:

– Чем вы его ударили?

– Костылем. Чем… Что в руке было. Он вскочил с кровати, увидев меня, ну я и… А он упал. Да так неудачно – ударился об угол кровати. Прямо основанием черепа. И мгновенно… Но испугаться успел, падла.

– Папа, – тихо предостерегла Дина, но Артур пропустил последнее слово мимо ушей.

Его больше интересовало другое:

– Но любовницу Трусова вы не тронули. Почему?

Леонид Семенович прищурился:

– Откуда знаете, что не тронул?

– Потому что Камилла Хенкина жива-здорова.

– Так вы даже имя ее вычислили? – Запрокинув голову, Журавлев взглянул на дочь. – А он профи… Не то что тот, первый.

– Чепурин, – подсказал Логов. – С ним потом разберемся. Как вам удалось заставить Камиллу молчать?

– Эту девку я еще с детства помнил…

Голос Дины прозвучал ровно, хотя она все еще выглядела так, словно находится в полуобморочном состоянии:

– Мы учились с Камиллой еще в ЦМШ, потом в Гнесинке…

– Я знаю, – улыбнулся Артур.

Журавлев восхищенно прищелкнул языком:

– Он уже все разнюхал! Не то что тот…

– Я даже знаю, что однажды вы, Дина, чуть не сломали подруге руку…

Вот теперь кровь прилила к ее щекам.

– Мы никогда не были подругами! И нам тогда было лет по двенадцать… Камилла победила в школьном конкурсе, хотя все прочили победу мне. Я расстроилась, конечно, но пережила бы свое второе место, ничего смертельного. Но Камилла принялась меня дразнить. Начала играть ту сонату, с которой я выступала, и нарочно делала самые грубые ошибки. И пальцы так скрючила, изображая меня… Вот я и…

– Я смотрю, вспышки ярости – это у вас наследственное, – заметил Артур.

– Мне жаль, что так вышло.

«Это вряд ли», – усомнился он, а вслух спросил:

– Соблазнив вашего мужа, Камилла отомстила таким образом?

Дина отрезала:

– Это вы у нее спросите.

– Непременно. Вернемся к двадцать третьему сентября двадцатого года. Леонид Семенович, как вам удалось заставить Камиллу молчать?

Он вздохнул и снова погладил руку дочери.

– Она сама начала лепетать, что никому не скажет ни слова, все останется между нами. Ну а я же не убийца, что бы вы там ни думали, уважаемый… Я ей только пригрозил, что если она донесет на меня, и я окажусь за решеткой, то с ней разберется моя дочь. Может, эта девка и пыталась отомстить в постели, но Дину она побаивалась. А всякие там программы защиты свидетелей – это не для нее. Кто захочет из Москвы уезжать? Лучше держать язык за зубами. Только, видно, не удержала, раз вам все стало известно…

– Это не ее вина, – возразил Артур. – Или заслуга – как посмотреть… Камилла никому не сказала ни слова и даже пыталась помешать нам заново заняться расследованием. Только сделала это довольно грубо и попалась.

– Идиотка, – процедила Дина.

Когда она зло прищуривалась, глаза ее превращались в смертоносные стрелы, похожие на лазерные лучи. Артур подумал, что не хотел бы сгореть в их огне…

– Вам есть за что презирать ее, – согласился он. – Но Хенкина промолчала даже на допросе, так что…

– Может, мне еще поблагодарить ее?

– Благодарить не за что. Просто живите дальше. Оставьте прошлое в покое.

Дина процедила сквозь зубы:

– Каким образом, если вы собираетесь арестовать моего папу?

– Ненавидите меня? – вздохнул Логов. – Мне жаль… Но это ваше право. С этим я ничего не могу поделать. Вы сразу были в курсе произошедшего?

Ее глаза распахнулись:

– Я? Вы думаете, я…

– Дочь ничего не знала.

– Мне так не показалось. Я наблюдал за вами, вас не поразило известие, что это отец убил вашего мужа…

– Не поразило. – Она с вызовом приподняла голову. – Потому что сегодня ночью я все поняла. Вы не дежурили бы у меня на кухне, чтобы я не связалась с папой, если бы он был не виновен.

Артур с сожалением повторил:

– Мне жаль, что все так обернулось. Обещаю представить дело в суде как убийство, совершенное в состоянии аффекта. И дам вам контакты отличного адвоката. Будем надеяться на условный срок.

– И на том спасибо…

– Леонид Семенович, где труп?

Тяжело вздохнув, Журавлев потянулся за костылями:

– Пойдемте, я покажу…

* * *

Услышав в телефоне голос следователя, предложившего ему приехать на вскрытие могилы Трусова, Илья уже хотел отказаться, но Логов добавил:

– Дины здесь нет. Она увезла дочку домой, ни к чему девочке видеть такое… Так что можешь захватить с собой Катю, чтобы, как говорится, закрыть гештальт, – донесся смешок. – Вы же начали копать, пусть и не в прямом смысле, вам и заканчивать. Если, конечно, ты не на учебе и твоя девушка не слишком напугана.

– Она у меня боец, – отозвался Илья с гордостью. – Недаром она – Матросова. А занятий у меня сегодня нет. По расписанию специальность. Вести ее некому…

Артур, похоже, не сразу сообразил, он ведь даже не видел Шестака, потом вспомнил:

– Ну да. Сочувствую.

– Во сколько надо там быть? Мы приедем.

На самом деле он не был так уверен в том, что Катя готова вскочить с кровати и тащиться за тридевять земель, лишь бы полюбоваться, как из земли извлекают полуразложившийся труп… Или уже кости? Илья понятия не имел, какой срок требуется, чтобы скелет очистился от человеческой плоти. При этом не мог скрыть от себя, что ему действительно интересно увидеть все своими глазами.

Осторожно постучав в Катину комнату, он заглянул в полумрак, но не успел ничего произнести, как прозвучал ее голос:

– Входи уже.

Он не показался Илье ни больным, ни слабым, и он решил, что это хороший знак. Присев на табурет, стоявший у кровати, он взял ее легкую руку и прижал ее к губам.

– Как ты?

– В жизни так не отсыпалась, – похвасталась Катя и потеребила пальцем его губы. – Бурум-бурум… А ты как?

Илья решил обойтись без предисловия:

– Логов звонил. Предлагает… Если нам, конечно, это интересно! Приехать на вскрытие могилы Трусова.

Кто такой Логов, она уже знала, хотя видела его только мельком и в полузабытьи. Но сама мысль воочию понаблюдать, как работает профессионал, рывком подняла Катю с постели. Застыв на табурете, Илья испуганно наблюдал, как она заметалась по комнате, собирая вещи, на бегу бросила: «Пять минут!» – и скрылась в ванной, откуда донесся шум душа. Почему-то вспомнилось, как в школе их учили измерять, чего человек стоит, военным параметром – готов ты пойти с ним в разведку или нет? С Катей можно было отправиться хоть за линию фронта… Или связать жизнь.

Заправив ее постель, Илья зашел в кухню, где Прохор Михайлович готовил обед на троих, и предупредил, что они с Катей уезжают. Обернувшись с овощерезкой в руке, Русаков выслушал его объяснения и обиженно насупился:

– А я, значит, по боку?

– А вы поехали бы? – не поверил Стариков. – Там же ничего особо интересного… Труп выкопают из земли.

– Но вам же, Илья, хочется на это взглянуть? Вот и я не откажусь. Столько лет формально проработал в Следственном комитете, а на место преступления ни разу не выезжал!

За спиной зазвенел веселый Катин голос:

– Так еще лучше! Значит, на вашей машине поедем.

Подтащив, Илья обнял ее за плечи:

– Моя зайка во всем найдет позитив… Но это и правда здорово! Тем более вы же и пригласили Логова… Так что вам просто обязательно нужно увидеть итог расследования своими глазами.

– Через десять минут у меня все будет готово, – оживился Прохор Михайлович. – Пообедаем, а потом в путь, чтобы уже ничто нас не отвлекало. Катюша, накройте на стол. Илья, порежьте хлеб.

Послушно схватившись за нож, Илья подумал, что впервые они с Катей вместе если и не готовят, то, по крайней мере, хозяйничают на кухне. И в том, как она скользила между столом и буфетом в теплых вязаных носках в желто-зеленую полоску, которые Катя надевала дома вместо тапок, ему услышалась завораживающая мелодия, будто тонко, прозрачно звенели колокольчики из детства. Что-то давным-давно было связано с Катей…

«Невозможно, – попытался урезонить он себя. – Она никогда не бывала в Сибири, я ни разу не приезжал в Москву. Мне померещилось».

Поставив тарелку с хлебом на уголок стола, Илья сел на диванчик, чтобы никому не мешать, а Катя продолжала порхать по кухне. Не желая смущать ее, он опустил глаза и зацепился взглядом за ее смешные носки.

И тут он увидел! Именно увидел сквозь пару десятков лет, а не вспомнил. Такие же полосатые длинные носочки, кажется, этой же расцветки, были на пластиковых ножках той маленькой куклы, которую он украл в магазине игрушек. Шестилетнему Илье, когда он гулял один, не разрешалось отходить от дома, так он и не отходил – магазин находился на первом этаже бабушкиной пятиэтажки. Почему ему запала в душу не машинка или пистолет, а эта смешная куколка, у которой совершенно точно были рыжие волосы, только сплетенные в косички? Поэтому бабушка, которой Илья соврал, что куклу ему подарила девочка из садика, нарекла ее Пеппи. Но сам он никогда не звал ее так, вообще обходился без имени, которое ей и не требовалось, ведь она была его единственной куклой. Теперь ему открылось, как ее звали на самом деле…

Этой рыжей куколке, только ей, он рассказывал о горестях своей непростой жизни, доверял ей все-все, даже такой позорный факт, что Федька из их группы расквасил ему нос, а Илья не смог ответить, ведь его первая учительница музыки строго-настрого запретила ему драться:

– Не дай бог, руку повредишь!

Потом он догадался, что надо было взять палку – это же не рука! И хорошенько огреть Федьку, разозлившегося на то, что на новогоднем празднике главную песню доверили исполнить Илье, а не ему.

– У мальчика абсолютный слух! – восхитилась его пением музыкальный руководитель, у которой были такие приятные мягкие руки.

Илья тонул в ее объятиях и всегда воображал, будто прижимается к маме. Ну почему у него нет мамы? У всех же есть… Даже у противного Федьки.

Та кукла в полосатых носках не могла стать его мамой, как и он ее папой, но они помогали друг другу. Илья убедил себя, что спас малышку от страшного прозябания на магазинной полке, где каждый мог ее потрогать, но никто до сих пор не купил. А у него наконец появился собеседник, который никому не разболтает его секреты и никогда не предаст.

«Это Катя».

Перехватив с солонкой в руке, Илья усадил ее на колени и уткнулся в теплую грудь, едва сдерживая слезы по себе маленькому, у которого не было никого дороже украденной куколки. По себе вчерашнему, чуть не упустившему свое настоящее счастье, горевшее скромным теплым огоньком, потому что его ослепило невероятное, но чужое сияние…

– Я люблю тебя, – простонал он. – Не бросай меня, пожалуйста. Никогда.

– Не брошу, – отозвалась Катя с серьезностью, на которую он боялся и надеяться. И, поставив солонку, прижала его светлую голову.

Прохор Михайлович бесшумно перемешивал в глубокой сковороде гуляш, и вся его сутулая спина, казалось, твердила: «Я ничего не слышу. Не слышу». Вкусные запахи, тепло и нежность окутывали Илью, он чувствовал не возбуждение, которым обычно отзывалась близость Катиного тела, а блаженную расслабленность, в которой хотелось пребывать вечно. Он даже слышал музыку, только не мог понять – Шуберт это или… Или… Нет, соцветия звуков казались новыми, незнакомыми, будто рождались в его собственной душе. Замерев от восторга и страха, Илья подумал: «А вдруг это моя музыка?! И никто до сих пор не написал ее?»

Чуть отстранившись, словно тоже уловила слухом нечто необычное, Катя заглянула ему в лицо:

– Что?

– Я слышу музыку, – прошептал он.

Она сразу догадалась:

– В смысле сочиняешь? Так беги – запиши ее!

Соскользнув с его колен, Катя подтолкнула Илью в спину:

– Скорей, пока не забыл!

Он бросился в свою комнату, выхватил из ящика стола нотную тетрадь и набросал с десяток первых тактов. Потом, опомнившись, бегом вернулся в кухню, выкрикнул с отчаянием:

– Нам же ехать надо! Я обещал.

– Садись, – распорядилась Катя. – Пиши, а я буду тебя кормить. Потом в машине допишешь. А мы помолчим!

Она строго взглянула на Прохора Михайловича, который изобразил, что закрывает рот на замок.

Почему-то у Ильи даже не возникло протеста, когда Катя сунула ему в рот ложку супа и промокнула его губы бумажной салфеткой. В этот момент он был не здесь… Речной чайкой его несло над Томью, которая издали, по памяти, казалась куда более широкой и чистой, чем была на самом деле. Потом он полз вверх по крутому склону обрыва, цепляясь за торчащие из почвы корни деревьев. А крепкие сибирские сосны перешептывались наверху и торопили его – allegro! Но там, на присыпанной хвоей траве, он почувствовал, что уже никуда не нужно спешить, ничего не надо искать, бегая по свету… Она уже здесь, с ним.

Он сжал Катину руку и только сейчас обнаружил, что они на заднем сиденье машины Русакова. Илья завертел головой:

– А где мы? А давно мы?

Рассмеявшись, Катя чмокнула его в щеку:

– Слушай, какое это удовольствие – смотреть, как ты пишешь…

– Ну! – смутился он. – Ты же и сама пишешь.

Она фыркнула:

– Не сравнивай! Что я там пишу? Статейки! Завтра их никто и не вспомнит… А ты – композитор.

– Ох… Еще неизвестно, что из этого получится. – Он смущенно просматривал исписанные листы.

Это было внове для него – видеть на бумаге свои видения и мысли, страхи и сомнения, тоску и восторг. Илье хотелось гладить маленькие нотные значки, в каждом из которых была его капля крови.

– Получится. – Катя легонько сжала его руку. – Я чувствую.

Русаков позволил себе обернуться:

– Ты пришел в себя? Подъезжаем. Тут будет совсем другая музыка…

* * *

То, что Никита приехал к дому Журавлева вместе с Сашкой, стало неожиданностью, ведь в этом деле она никак не была задействована. Артур выразил недоумение жестом, а она смешно выпучила и без того огромные голубые глаза:

– А я теперь замужем. За мужем, как нитка за иголкой.

– Можно подумать, – пробормотал Логов.

И строго велел ей не путаться под ногами. Конечно, она не послушает, и он будет везде натыкаться на нее, потому что мысли у них и сейчас текут в одном направлении – ее замужество ничего не изменило.

Никита Ивашин коротко доложил ему о результатах допроса Хенкиной: пыталась пресечь попытки студентов извлечь закрытое дело Трусова из архива, потому и похитила Екатерину Матросову. Надеялась, что удастся запугать Илью Старикова и заставить его молчать.

– Но это вы и сами уже знаете, – добавил Никита, едва удержав вздох. – Но ничего конкретного Хенкина так и не сказала. Ни одного имени не назвала.

Легонько хлопнув его, Логов кивнул:

– Ничего. Журавлев сам раскололся. Как будто ждал, когда на него надавят… А ты молодец, хорошо поработал.

Лицо мальчишки (все равно мальчишки!) сразу расцвело, порозовело. Артур знал, как важно было Никите услышать слова одобрения, чтобы поверить в себя, встать на ноги, и не скупился на них. Вот за то, что Сашку привез с собой, хотелось вздуть его: зачем ей видеть жуткие останки? Разве не вспомнит она о своей семье, истребленной Русалкой? Разве не затоскует?

«А может, и нет, – попытался он убедить себя. – Время идет. Раны затягиваются. Теперь Никитка ее семья… Надеюсь, и я отчасти».

Заметив машину Русакова, остановившуюся рядом с дожидавшейся своего часа труповозкой, Логов направился им навстречу, издали махнув рукой Илье, выскочившему первым. Его поразило, что Катя сейчас выглядела совсем другой – сияющей, даже красивой, хотя, когда ее увозила скорая, она показалась Артуру страшненькой. Тогда озадачило: чем же она зацепила такого парня, как этот пианист? Да, он пытался убедить Илью держаться Кати, но думал лишь о том, что любому творческому человеку рядом нужен кто-то абсолютно земной, который, не сетуя на судьбу, взял бы на себя борщи, детей, уборки.

Но та Катя, которая появилась из машины… Потянет ли она все это?

«Тебе-то какое дело? – осек себя Логов. – Сейчас другое время. Жена не должна становиться домохозяйкой, чтобы муж был сыт и обихожен. Да и вообще… Не о том я думаю!»

– Привет! – сказал Артур одновременно всем троим. – Катя, рад видеть вас в полном здравии. Теперь я вижу, почему наш пианист так сходит по вам с ума!

Быстро взглянув на Илью, она легко рассмеялась:

– Это правда?

– Сто процентов, – невозмутимо отозвался Стариков и указал подбородком на сад: – Туда?

– Только не мешайте моей группе работать, – предупредил Артур. – Они ребята серьезные.

Эксперты-криминалисты в фантастических одеждах уже кружили у того пятачка в саду, который указал хозяин дома как место захоронения трупа. Сам Журавлев сидел в другой части сада, где, как выяснил Логов, покоился прах его жены.

– Греческая трагедия, да и только, – вздохнула Сашка, которой Никита успел рассказать всю историю. – И ты посадишь этого несчастного старика?

Логов кивнул на архивариуса:

– Ему скажи спасибо… Дело покоилось бы в архиве, а тело Трусова в земле, и все были бы счастливы, если бы этому чудику не приспичило стащить закрытые дела, чтобы поразвлечься на пенсии. И ведь не признается – много ли еще у него в запасе! Боюсь, что скоро всплывет еще что-нибудь…

– Но, с другой стороны, преступление раскрыто. Это же хорошо?

– С другой стороны – да, – усмехнулся Артур. – Ты точно хочешь увидеть, как Трусов выглядит спустя четыре года после смерти? Даже его жена не захотела смотреть.

– Она видела его живым, ей хочется таким его и запомнить. А мне плевать, каким он был!

– Ладно, развлекайся. – Он коротко прижался губами к ее светлой макушке. – Только если тебя стошнит, не говори, что я тебя не предупредил.

Она выдохнула презрительное: «Пф-ф!»

– Когда это меня тошнило от трупов?

– Таких ты еще не видела, – зловеще посулил Артур и направился к могиле, чтобы дать отмашку криминалистам, на ходу пытаясь припомнить: а видел ли он сам разложившиеся трупы? И признался себе, что любоваться этой картиной у него нет ни малейшего желания.

Когда он обмолвился об этом судмедэксперту Стефановичу, тот не на шутку удивился:

– Да ты что, Логов! Он же не в гробу захоронен, как я понял. В почве скелетирование трупа происходит гораздо быстрее. Все, конечно, зависит от целого ряда условий. В том числе и от состояния организма жертвы… Ну, знаешь, возраст, какие у него были заболевания, какой слой подкожного жира…

– Он был тощим.

– Вот видишь! Условия окружающей среды, время года тоже сказываются. Если почва не слишком влажная, как здесь, кстати, распад мягких тканей занимает от трех до пяти лет. Во влажной почве скелетирование занимает больше времени. Но здесь, я думаю, за четыре года плоти сохранилось не так много. Ничего особо отвратного ты тут не увидишь.

– Отлично. – Артур с облегчением закатил глаза, насмешив эксперта. – Ты, Сергей Олегович, умеешь успокоить. Ну что? Начали? Позовите Журавлева, он должен присутствовать.

Когда к ним вернулся отец Дины, Логов заметил на его лице знакомое выражение покорной отрешенности, которое не раз замечал у тех, кто решается на чистосердечное признание. Артур едва удержался, чтобы не приободрить его: «Жалко мужика… Но это непредумышленное, много ему не дадут». И произнес деловым тоном:

– Леонид Семенович, подойдите, пожалуйста. Для протокола еще раз укажите место, где вы закопали труп убитого вами Родиона Сергеевича Трусова.

Равномерно перебрасывая костыли, Журавлев приблизился к тонкой осине и угрюмо оглядел тех, кто казался ему зрителями, явившимися поглазеть, чем завершится трагедия его семьи. Приподняв костыль, он указал на место, известное ему одному, и односложно проговорил:

– Здесь.

– Благодарю вас. – Артур поискал взглядом. – Вон там у вас скамеечка, можете посидеть, пока наши сотрудники вскроют захоронение.

Повернувшись к нему, Леонид Семенович упрямо повторил:

– Никто ничего не знал. Я все сам. Один.

– Я понял, – с нажимом произнес Логов. – Именно так и будет указано в деле.

Сашка подкралась к нему сзади:

– Я слышала, что говорил Стефанович. Но старик мог затолкать труп в мешок, допустим, пластиковый. Тогда разложение пошло бы гораздо медленнее.

– Сейчас увидим, – буркнул Логов. – Ты собак покормила перед отъездом?

– Ну конечно! Думаешь, я совсем бестолковая?

– Ты умница. – Он едва удержался от того, чтобы приобнять Сашку и чмокнуть открытый лоб, за которым таились удивительные мысли.

Ее рассказы всегда заставали Артура врасплох, хотя порой его удручало, если то, чем он занимался и во что втянул Сашку, влияло на ту атмосферу, которую она создавала в прозе. Артуру хотелось бы, чтоб она поменьше писала о смерти.

* * *

– На какой глубине вы закопали труп?

Очнувшись от тяжелых дум, Журавлев посмотрел на него с непониманием. Логову захотелось стиснуть его крепкие плечи и встряхнуть что есть сил. В игры вздумал с ним играть?!

– Неглубоко, – удивленно отозвался Леонид Семенович. – Метр-полтора. Не больше.

– Мы уже выкопали три метра. Ничего там нет! Ни трупа, ни костей, ни черта!

– Как это? А куда он делся?

С трудом поднявшись со скамьи, Журавлев поковылял к яме, возле которой толпились злые криминалисты. Артур не отставал от него ни на шаг. Ему бросилось в глаза оживленное Сашкино личико, глаза ее блестели: «Вот это поворот!»

Заглянув в яму, которая уже кольцом окружила указанное им дерево, Леонид Семенович пристыженно пробормотал:

– Ничего не понимаю. Он должен быть здесь. Куда он делся?

Логов заставил себя сдержаться:

– Вспомните, пожалуйста. Может, вы спрятали тело Трусова в другом месте? Например, под другим деревом?

– У меня одна осина в саду…

– А это точно была осина?

Обернувшись, Журавлев устремил на следователя тяжелый взгляд:

– Под каким же деревом лежать Иуде, как не под осиной?

«О как! – едва не вырвалось у Артура. – Он еще и религиозную основу под это все подвел… Трусов – Иуда, а Дина тогда кто?»

– Тогда нам придется перекопать весь сад. Вы же понимаете это?

– Зачем? Не мог же он переползти…

– Давайте оставим черный юмор. Моим ребятам сейчас точно не до смеха.

– Так и мне тоже… Я шучу, по-вашему?

– Надеюсь, нет. Вы просто ошиблись.

Журавлев упрямо повторил:

– Я закопал его под осиной. Никакой ошибки.

Мысли Логова закрутились со скоростью смерча: «Кто-то знал или видел, как он зарыл тело? И потом перепрятал его? Кто мог попытаться спасти его? Только Дина… Хватило бы у нее сил? Женщины умеют удивлять… Но как она провернула это, чтобы отец не знал?»

– Вы куда-нибудь уезжали за последние четыре года?

Растерянно заморгав, Журавлев попытался припомнить:

– Да вроде… Куда мне? Никуда я не уезжал. Сижу тут безвылазно.

– Артур Александрович, – окликнул Ивашин. – Там вас спрашивают. Это срочно.

Логов обернулся:

– Кто?

– Женщина. Она в доме с полицейским. У нее есть какие-то сведения, – Никита покрутил рукой, – обо всем этом.

Указав пальцем на Журавлева, Артур бросил Овчинникову:

– Глаз с него не спускать. Я сейчас.

Стараясь не встречаться ни с кем взглядом, он быстро прошел мимо недовольного Стефановича, шептавшихся о чем-то Ильи с Катей, Русакова, взволнованно расхаживающего в отдалении ото всех, и взбежал на крыльцо. Логов не сомневался, что явилась какая-нибудь соседка – любительница подглядывать через забор, и замер от неожиданности, увидев Дину. Она сидела у стола, сложив руки на коленях, как чужая этому дому.

– Я оставила Надю в машине, с ней ваша Саша, мы познакомились, – произнесла она скороговоркой.

– Зачем вы вернулись?

Садиться он не стал, привалился плечом к высокому старому буфету, вязаная салфетка на котором показалась серой от пыли. Дина устремила на него пытливый взгляд:

– Вы нашли… что-нибудь?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что… Я сомневаюсь, что папа действительно сделал это.

– В каком смысле?

– Не убивал он Родиона.

– Хотите сказать, что Леонид Семенович оклеветал себя?

Она уклончиво качнула головой:

– Неосознанно. В той аварии у папы не только нога пострадала… С головой тоже не все в порядке. Иногда ему мерещатся всякие вещи.

– Какие, например? – насторожился Артур.

– Тень мамы. Ее голос. Мой детский смех. Наверное, я еще не все знаю… Может, ему привиделось и то, что он убил моего мужа.

– Почему же вы не лечите его?

– Лечу. Папа лежал в психиатрии. В «легком» отделении. И с тех пор принимает таблетки, если чувствует ухудшение.

Логов быстро уточнил:

– Когда это было?

– В смысле когда он лежал в больнице? – Дина пожала плечами. – Не скажу точно. Где-то через месяц после того, как выписался из хирургии.

«Спустя месяц после убийства Трусова. Отца не было в доме, и у Дины появилась возможность перепрятать труп. Конец октября, почва еще не промерзла… Она все учла. Наверняка спровоцировала глюки, чтобы его же спасти… Хорошая дочь. Только от нее я черта с два чего-нибудь добьюсь! Она не расколется. Придется надавить на Камиллу Хенкину… Никите не удалось ее разговорить, но я-то смогу!»

– Где его таблетки? – Артур все еще надеялся, что на чем-то она попадется.

Дина указала на буфет:

– Рядом с вами. Верхний ящик справа.

Вытащив упаковки, Логов сложил их в пакет, чтобы проверить в лаборатории – не плацебо ли? Дина наблюдала за ним так спокойно, точно каждое ее слово было правдой. «А вдруг?» – Артур быстро посмотрел на нее и встретил все тот же глубокий космический взгляд. И в который раз подумал, что этот ублюдок Трусов не стоил того, чтобы ради него доламывать и без того изувеченные судьбы хороших людей.

Но знал Логов и другое: один раз допустишь халатность, и это может войти в привычку. Из-за того, что кто-то не довел свое дело до конца, горят торговые центры, как в том же Кемерове, откуда приехал Илья Стариков, в огне гибнут дети, рушатся небрежно построенные дома, взрываются баллоны с газом… Никто не рождается с желанием стать убийцей, просто некоторым собственная безответственность кажется ерундовой, а именно она часто и приводит к трагедии.

Поэтому Артур держал за правило выполнять свой долг честно, даже если ему не жаль было жертву преступления. Но задачей следователя было раскрыть преступление и вывести убийцу на чистую воду. Этим он и занимался…

Запаковав пакет с лекарствами, Логов наклонился к Дине:

– Вы же понимаете, что я все равно найду труп вашего мужа? Может, не будем усложнять мне задачу?

– Я чем-то могу вам помочь?

Ее недоумение выглядело так искренне, что Артур не выдержал:

– Вам бы в кино сниматься, а не на рояле играть!

Нежные губы ее только слегка дрогнули.

– Это комплимент?

– В том смысле, что вы – прирожденная актриса!

– У меня такое ощущение, Артур Александрович, что вы меня в чем-то подозреваете… Я только пытаюсь объяснить вам истинное положение вещей. Мой папа болен. Вы готовы бросить за решетку больного человека, лишь бы снова закрыть дело?

Логов выпрямился.

– Никто никого не собирается бросать за решетку. Условное…

– Это вы так думаете, – перебила Дина. – Но вы не знаете его родителей! Если папа попадет под суд, Трусов добьется, чтобы ему дали по максимуму. Вы в курсе, что он – влиятельный человек?

– Это не имеет значения.

– Может, для вас… Но не все же такие честные! Отец не позволил Родиону даже жениться на мне. Искал лучшую партию для своего-то любимого сыночка…

Это прозвучало так презрительно, что в этот момент Артур кожей ощутил, как она может ненавидеть. И на миг перестал дышать: «А вдруг это не она спасает отца от тюрьмы, а он ее?!»

Уже сложившаяся в голове картинка рассыпалась, как мозаика из перевернутой коробки, и начала складываться совсем по-другому. Очередной перевертыш. Загадка, которую не разрешить с ходу… А может, никогда.

– Почему на доме ваших родителей нет камеры? У соседей стоят.

С изумлением оглядевшись, Дина развела руками:

– А что тут красть? Папа всю жизнь работал инженером, мама – медсестрой. Единственным дорогим предметом в нашем доме было пианино.

– Для вас. Никто из них не играл?

– Только для меня.

«Любимая девочка… Талантливая и красивая. Свет в окошке. – Артур попытался поставить себя на место Журавлева. – Конечно, ради нее он на все готов».

– Значит, не было камеры? Или вы убрали ее, чтобы не возникло вопросов? Если я поговорю с соседями, они подтвердят?

Она задумалась:

– Никогда не обращала внимания – есть ли у кого-то из них камеры… Не знаю, замечали ли они?

– Вы удивитесь, какими наблюдательными бывают соседи.

– Тогда спросите, – невозмутимо посоветовала Дина. – Почему бы нет?

Артур с досадой подумал: «Ее ничем не пробьешь… Вся надежда на Хенкину». Но ему все меньше верилось, что напуганная до смерти Камилла, готовая на преступление только ради того, чтобы никто не узнал правду, добровольно выложит ее на допросе. Даже если Логов сам проведет его… Не гипнотизер же он, в конце концов!

– Хорошо, – неопределенно ответил он.

Коротко улыбнувшись, Дина встала:

– Я могу ехать домой? Надя уже устала.

– Саша наверняка рассказала ей интересную историю.

– Это ваша дочь?

– Нет, – поосторожничал он. – Это наша сотрудница.

– Вы ей нравитесь…

Логов усмехнулся:

– Я всем нравлюсь. Я же милый парень.

– Это верно. Если бы вы не были почему-то так настроены против меня…

– Можете ехать, – прервал ее Артур. – Ваш номер у меня есть. Адрес тоже.

– А что будет с папой? Вы же не арестуете его?

– Сейчас наши криминалисты изучат кровать в спальне. И если найдут кровь…

Она удивленно приподняла брови:

– Но той кровати больше нет! Папа не мог спать на ней… Один. После маминой смерти… Нам пришлось купить новую. Односпальную.

– А заодно ремонт в спальне сделали? Покрытие на полу поменяли?

– Как вы догадались?

Впервые за долгое время его охватила беспомощность:

– Вы все продумали…

– Не понимаю, о чем вы, – отозвалась она холодно.

– Конечно. Значит, у нас ничего нет против вашего отца и быть не может.

Не торопя его, Дина молчала, неспешно перебирая пальцами похожий на четки браслет на тонком запястье. В лице ее не было заметно ни малейших признаков той злости, искру которой Артур уловил совсем недавно. Или ему лишь почудилось? Он уже и сам не был уверен: «Может, я накручиваю себя? Профдеформация? Я во всех начинаю видеть преступников?»

– Леонид Семенович останется дома.

Она слабо улыбнулась:

– Спасибо.

– Но я надеюсь, Хенкина даст показания.

Чуть склонив голову вбок, Дина спросила так доверчиво, словно была маленькой девочкой и выпрашивала у него конфету:

– А вы не думаете, что это она и убила Родиона?

– Камилла? С какой стати?

– А с какой стати она довела до больницы девушку Ильи? Что вы так смотрите, он меня сейчас познакомил с Катей, и они все мне рассказали.

«Два идиота! – чуть не взвыл Логов. – Вот какого черта дилетанты суются не в свое дело?!»

– Не ругайте их, – вступилась Дина. – Я сама спросила, как она себя чувствует, Илья же при вас говорил, что она в больнице. А Катя думала, что мне все известно, и призналась, как у нее руки чешутся добраться до Камиллы. Что она сделала с Катей?

– Не важно. И это не доказывает, что Хенкина – убийца. А ваш отец сделал признание…

– Я ведь уже объяснила вам.

– Не сомневайтесь, я свяжусь с его лечащим врачом и выясню все детали.

Дина светло улыбнулась:

– Я не сомневаюсь. Вы все доводите до конца.

«Но и я тоже», – услышалось ему недосказанное.

– Пожалуй, сегодня я увезу папу к себе, – проговорила она уже озабоченно. – Ему будет неспокойно одному в доме после вашего… вторжения.

– Повезло ему с дочерью… Кстати, а почему вы не сообщили о его заболевании до того, как мы начали вскапывать ваш сад?

– Вы бы все равно не поверили мне на слово, правда? А когда вы все увидели своими глазами…

– Точнее, не увидел ничего. Пожалуй, вы правы, Дина. На слово я никому не верю.

Она обернулась на пороге:

– Кроме Саши?

Его охватил страх, какого Артур давно не испытывал. Если эта женщина и впрямь провернула все, в чем он подозревает ее, она сможет добраться и до Сашки…

– С чего вы взяли? – произнес он небрежно. – Она для меня ничем не отличается от других.

– Неужели? Значит, мне показалось.

Из окна Логов проследил, как Дина решительно подошла к отцу, присела рядом, что-то сказала ему, и Журавлев обнял дочь. Двое полицейских засыпали землей яму, откуда криминалисты уже взяли образцы почвы. Но можно ли обнаружить нечто ценное спустя четыре года, даже если труп действительно был там какое-то время?

Артур увидел, как Ивашин попытался остановить Журавлева, которому Дина помогла подняться. Потом оглянулся на дом и побежал к крыльцу. Не шевелясь, Логов дождался, пока Никита ворвется в дом, и махнул рукой:

– Пускай едут. У нас ни улик, ни орудия убийства, ни тела, ничего. Даже его признание не запротоколировано, я не сомневался, что Журавлев повторит его на допросе, но теперь ясно – он отречется от своих слов. А наш треп за чаем ни один судья не примет всерьез…

Отодвинув старую шторку, Никита встал с ним рядом и проследил, как Дина выпускает Сашу из машины и усаживает на ее место своего отца. Сама садится за руль и уезжает, так ни разу и не взглянув больше на дом.

– А все-таки один труп в этом деле есть, – напомнил он, бросив взгляд на Логова. – Той несчастной собаки в рояле…

– Похоже, только он у нас и останется. – Артур усмехнулся. – Ладно, иногда случается и проигрывать. Тоже не впервой!

– Поедем домой? – спросил Никита уже совсем по-свойски, чего на работе себе обычно не позволял.

– Сейчас. Иди, отпускай всех. Я посижу тут минутку.

Когда Никита вышел, Артур опустился на тот самый стул, где только что сидела Дина, и попытался увидеть себя ее глазами. Каким он казался ей? Глупым? Нелепым? Доверчивым до того, что не составит труда обвести его вокруг пальца?

«Или я опять себя накручиваю? Что, если Дина и есть та, какой показалась мне с самого начала: красивая, мужественная, несчастная, нуждающаяся в поддержке? А я упустил шанс сделать ее счастливой… И себя, в первую очередь».

Чьи-то шаги раздались на крыльце, и еще до того, как открылась дверь, Артур угадал: «Сашка…»

– Привет. – Притворив дверь, она взглянула на него вопросительно. – Не против, если я нарушу твое уединение? Можно?

Он улыбнулся, но сам почувствовал, что вышло это невесело:

– Тебе все можно.

Отодвинув соседний стул, Саша села рядом, уткнулась локтями в колени и положила подбородок на сцепленные пальцы. Заглянула ему в лицо:

– Все разъезжаются… Ты расстроился?

– Проигрывать неприятно, – согласился он.

– Одна я, похоже, отлично провела время. Такая чудесная девочка эта Надя!

– Правда? Мне показалось, что врединка…

– Это поначалу. А потом мы с ней разговорились и вместе сочинили сказку.

– Расскажешь мне?

– Я ее не записала.

– Вот и я тоже…

– Что?

Артур махнул рукой: продолжай…

– Да ничего особенного, мы просто развлекались. Не в сказке дело.

– А в чем же тогда?

Помедлив, Саша улыбнулась с той застенчивостью, которая проявлялась в ней редко, но жила постоянно.

– Мне было так хорошо с Надей… Я даже не подозревала, что может быть так хорошо с ребенком.

– Твоей маме всегда было хорошо с тобой.

– Я хочу испытать это.

– В смысле? – насторожился Артур.

Она пожала плечиками:

– Ну как ты не понимаешь? Я хочу ребенка.

– Боже… Ты же сама еще ребенок!

– Вообще-то, я – замужняя женщина! Но ясно, что для тебя я всегда буду ребенком. И для мамы была бы…

– А кем я стану ему? Дедом?

– Почему – ему? Может, ей. Но ты однозначно станешь дедом.

Логов изобразил ужас:

– Я не готов!

– У тебя будет время подготовиться, я же еще не беременна.

– А Одноглазый в курсе твоих планов?

Фыркнув, она выпрямилась.

– Ты же не думаешь, что Никита будет против?

– Пусть только попробует! А ты разрешишь мне гулять с коляской? Всегда мечтал об этом.

– Ой, ну конечно! Правда, я не представляю тебя с коляской…

– У тебя будет время представить, – ответил Артур ей в тон. И поднялся. – Поехали, тебя нужно хорошо накормить.

– Когда это я плохо ела?

– Это верно. Но все равно… Поехали домой, Сашка.

* * *

«Ищешь смерть, а находишь жизнь – вот какие сюрпризы преподносит Судьба, – думал Логов, привычно держась за руль одной рукой. – Эти двое, что сейчас шушукаются на заднем сиденье, подарят мне новую радость. Сначала совсем маленькую, но способную расти! Или она сразу окажется гигантской и заполнит меня до макушки? Я ведь не испытывал ничего подобного… И уже не испытаю, похоже. Не было у меня своего ребенка и не будет. То, что я увидел, заглянув в глаза Дины, мне просто померещилось. Нет в ней ничего общего с Оксаной… А найдется ли хоть в ком-то? Или мне так и доживать век одиноким волком? Ничего. Это не страшно. Со мной ведь эти двое, и наши собаки, и кто-то неизвестный, кого наш мир только готовится встретить… А еще моя чертова работа, без которой я не могу жить. И целая куча преступлений! Каждое необходимо раскрыть… Пока я здесь еще нужен. И, может, тот ребенок, который, даже не родившись, уже взял меня в полон, станет главной любовью моей жизни? А из меня проклюнется самый лучший дед на свете… Или я опять обманываюсь? Вдруг малыш не признает меня? Не пойдет в мои руки, державшие оружие? Младенцы инстинктивно чувствуют кровь… Господи, я брежу, что ли?! Надо довезти ребят до дома, запереться в своей комнате… Монику, пожалуй, сегодня возьму с собой. Там и подумаю обо всем этом».

Но только добравшись до кровати, Артур уснул, даже не поужинав. Ему приснилось, что он плетет венок из ромашек, какие умел делать в детстве, а маленькая девочка со светлыми волосишками терпеливо ждет, когда цветочная корона будет возложена ей на голову.

Во сне Артур обнаружил, что не знает ее имени…

– Как тебя зовут? – спросил он.

А она ничего не ответила. Крошечная настолько, что еще не умела говорить…

* * *

Она не скажет им больше ни слова.

Камилла решила это, очнувшись после допроса, во время которого тот хорошенький юный следователь заморочил ей голову, и, кажется, она наговорила лишнего.

«Больше это не повторится», – пообещала она себе, когда, задремав в камере, внезапно оказалась в темном концертном зале, где луч, идущий непонятно откуда, высвечивал только клавиши рояля, желтоватые, как слоновьи бивни. Ее пальцы перебегали из одной октавы в другую, но почему-то никак не удавалось уловить, что же она играет… Мешал страх, прораставший между пальцами морщинистыми перепонками. Не давал ей как должно играть, слышать, дышать… Кажется, он мог позволить ей только умереть за этим роялем.

Она пугливо посматривала на крышку, готовую в любую секунду расплющить ее пальцы, ведь в темноте могла скрываться та, что не пожалела бы ее. И тогда пришлось бы вернуться домой к вечно пьяному отцу, превратившему жизнь маленькой девочки в ад, ведь иногда он путал ее с матерью… Тетя забрала Камиллу в Москву, обнаружив у нее музыкальные способности, и это стало спасением. Но если она не сможет больше играть, то придется возвращаться в выжженный солнцем и болью городок.

– Только не это, – шептала она, цепенея от ужаса. – Не хочу… Не хочу!

Камилла никогда не понимала, за что судьба обрекла ее на вечный страх. Разве она сделала что-то плохое? Разве за детскую шутку (дурацкую, теперь она понимает!) можно наказывать так жестоко? И столько лет? О да, она знала точно: если с ее губ сорвется хоть одно лишнее слово, удар крышкой рояля по пальцам покажется сущим пустяком в сравнении с тем, что придется хлебнуть…

– Не хочу… Не хочу!

Осознание пришло внезапно: нужно просто спрятаться от той, что была ее вечным страхом. Но куда? Не идти же на ощупь в темноту зала, это еще страшнее…

И тогда она поняла, кто укроет ото всех страхов – тот, кого Камилла любила больше всех на свете. Вскочив, она подтащила стульчик к разинутой пасти рояля, которая никогда не пугала ее, и забралась внутрь. Уперевшись ногами, приподняла черное крыло и вытащила палку, на которую оно упиралось. А потом резко убрала руки…

* * *

Разбудил Артура телефонный звонок. Моника тоже подняла голову и посмотрела на него вопросительно, будто спрашивала: «Ответить?»

– Я сам, – прокряхтел он и нажал зеленую трубку на экране. – Алло?

То, что ему сообщили, кому-то другому могло показаться мистикой, но Логов давно знал: в жизни случаются самые невероятные вещи. Поэтому, услышав, что во сне Камилла Хенкина скончалась в камере от сердечной недостаточности, принял эту новость почти спокойно. Только одеяло откинул чересчур резко и чертыхнулся про себя. Но ответил ровным голосом:

– Понял. Спасибо.

Положив телефон, Артур погладил собаку, ждавшую его ласки, и поделился с ней шепотом:

– Все-таки эта Дина колдунья… С такими-то глазами, а? Не зря Илья слышит в ней «Полет валькирий» Вагнера, сам сказал… Или я снова наговариваю? Не приворожила ведь она мужа? Почему, если могла? Одни вопросы, Моника, одни вопросы… Пойдем лучше завтракать.

2024 г.

Notes

1

Фальшивое пение – сленг музыкантов.

2

Черная икра – сплошные шестнадцатые ноты (сленг музыкантов).

3

По соседям – мимо нот (музыкальный сленг).

4

Игра в два смычка – любовный треугольник (сленг музыкантов).

5

В до мажоре – нагишом (сленг музыкантов).

6

Солировать – выпивать (сленг музыкантов).

7

Ю. Лавряшина. Живая вода. – Эксмо, 2025.

Content

Юлия Лавряшина
Мрачная фуга

Notes