Руслан Меллин

Больная реальность

Насилие в историях и портретах, написанных хирургом

Вся информация, приведенная в книге, исторически достоверна, однако подробности о пациентах изменены, а также имена и фамилии, чтобы защитить их конфиденциальность. Все совпадения – случайны.

Портреты пациентов, приведенные автором, вымышленные, но травмы настоящие. Любые совпадения с реальными людьми случайны.

Серия «Призвание. Книги о тех, кто нашел свое дело в жизни»

© Меллин Р. В., текст, иллюстрации, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Предисловие коллеги

В своем предисловии я не буду рассказывать о том, как важна эта книга и насколько серьезные темы в ней затрагиваются. Думаю, это и так всем понятно. Я хочу познакомить вас поближе с Русланом, хочу, чтобы вы посмотрели на него моими глазами – глазами друга. И уже через призму этого опыта читали его историю. Некоторые вещи, описанные Русланом, могут показаться спорными и даже скандальными, с чем-то вы не сможете согласиться. Все мы люди, и все ошибаемся, а порой и вовсе совершаем непростительные поступки. И никому не хочется, чтобы окружающие узнали о самых позорных страницах его жизни. Но Руслан говорит о таких вещах честно и открыто. Поэтому если в процессе чтения у вас возникнет острый приступ негодования или несогласия с автором, то вернитесь к этому предисловию и прочтите его вновь.

Начнем знакомство с автором. До того как Руслан пришел работать в наше отделение, я видела его дважды. Впервые мы пересеклись на конференции, где я выступала с докладом. Тогда я совершенно не запомнила его лица, помню лишь, что была на взводе, а он со своим другом все время шутил, чем порядком меня раздражал. Второй раз я встретилась с Русланом, когда он с нашим общим будущим научным руководителем приехал в Кемерово, чтобы посмотреть технику проведения операции, почерпнуть для себя что-то новое. Тогда я впервые узнала, что скоро нам предстоит работать вместе. Для меня он был чужаком. И я, не разобравшись, сделала о нем все самые ужасные выводы. Ситуацию усугублял тот факт, что Руслана приняли на должность, которая уже была обещана другому доктору – моему ординатору.

За месяц до своего выхода он начал посещать отделение, чтобы познакомиться с особенностями работы и узнать поближе будущих коллег. И я до сих пор помню то раздражение, что он у меня вызывал, просто находясь со мной в одной комнате. Этому не было никакого рационального объяснения. Меня возмущал сам факт присутствия Руслана настолько, что я даже не здоровалась с ним.

В первые же дни его трудоустройства я узнала, что нам придется вместе дежурить в ближайшее время и работать над докладом для следующей конференции. Я была просто в бешенстве. А когда выяснилось, что через месяц мы по стечению обстоятельств еще и окажемся вместе на двухдневном обучении в другом городе, моему возмущению просто не было предела. Несмотря на свой не самый простой характер, ни к одному человеку я не относилась так плохо, даже не узнав его, просто потому, что он есть, не давая шанса реабилитироваться. Однако сейчас, спустя два года, мне ни капли не жаль, что наше знакомство с Русланом было именно таким, поскольку иначе я бы не смогла узнать его лучшие черты.

Все изменилось на нашем первом дежурстве. Рано утром на следующий день мне надо было улетать в командировку, у меня остались мелкие незаконченные дела, которые я собиралась завершить на дежурстве, поэтому в мои планы никак не входило нянчиться с новичком и следить за тем, чтобы он нигде не накосячил. Руслан прекрасно знал, как я к нему отношусь, однако в тот день, видя мою занятость, он принял абсолютно всех пациентов. Признаться, я не ожидала от него такой помощи. Поэтому, когда он решил завязать со мной диалог, я уже не фыркала в ответ. И вновь он меня удивил: с ходу начал задавать очень личные вопросы обо мне и, возможно видя мое смятение, стал рассказывать о себе еще более личные вещи. Никогда ранее я не встречала такой открытости и все ждала какого-то подвоха. Но его не было.

После моего возвращения из командировки нас часто ставили вместе на операциях. К тому моменту я уже перестала относиться к Руслану предвзято и, более того, решила узнать его поближе. И вновь меня ждало приятное удивление. Как-то раз, на совместной операции, я спросила у него, есть ли что-то, чего он не умеет делать и чему хотел бы научиться. О его уровне подготовки я не знала ничего, но ожидала, что эго не позволит ему рассказать о своих минусах, ведь всем хочется оставить лучшее впечатление о себе, тем более во враждебно настроенном коллективе. Но Руслан без малейшей заминки перечислил свои слабые стороны. Учитывая все обстоятельства, я никак не ожидала такого честного и открытого ответа, и это не укладывалось в моей голове. Безусловно, меня это подкупило, и к началу поездки на двухдневное обучение в Томск я сменила гнев на милость.

К тому времени я уже успела узнать, что Руслан рисует, но сам он эту тему никогда не поднимал, поэтому я тоже не лезла с расспросами, да и меня не особо интересовало то, чем он занимается вне работы. Однако наши общие коллеги не были со мной солидарны. Как только кто-то новый узнавал об увлечении, тут же следовало: «Это… Слышь, слышишь? А нарисуй нам тут что-нибудь в ординаторской! Или нет, нарисуй мне лучше! Я сейчас покажу что. Ну что ты? Тебе ж не трудно!» И подобные фамильярные просьбы не стихали неделями. Однако Руслан реагировал на них спокойно и не раздражался по таким пустякам.

Несмотря на то что мой настрой по отношению к Руслану перестал быть откровенно враждебным, я все же считала его чужаком. На его страничку в социальной сети, куда он, помимо прочего, выкладывал свои картины, я зашла лишь спустя пару месяцев. Признаться, я и не подумала, что он ТАК рисует, когда услышала о его увлечении. И дело даже не в технике исполнения. Меня поразило то, как тонко и до мелочей он продумывает каждую деталь в своих произведениях, практически все в его картинах отсылает к чему-либо. Зачастую, чтобы понять мысль, вложенную в работу, нужно знать определенные факты. Абсолютно каждая картина буквально сквозит индивидуальностью автора, в каждой есть настолько тонкий и едва уловимый сарказм, что вряд ли все зрители его замечают. К моменту моего знакомства с творчеством Руслана у коллеги уже сложилась репутация весельчака и балагура. Но его работы были настолько серьезными и зрелыми, а заложенный в них смысл указывал на нехилую образованность автора, что в моей голове возник некий диссонанс.

Примерно в то же время Руслан начал работать над статьей в научный журнал, и я в шутку предложила ему свою помощь взамен на соавторство, а он – безо всяких шуток – согласился. Я думаю, что именно с этого момента мы стали общаться иначе. Совместное дело сплотило нас, появился общий интерес. С тех пор мы стали помогать друг другу. Однако для всего коллектива он так и оставался чужаком, поэтому, когда коллеги узнали про нашу общую статью, в свой адрес я получила непонимание и неодобрение. Более того, практически все были уверены, что он пренепременно в конце работы обманет меня и не даст соавторства, а все мои труды окажутся напрасны. Учитывая то, как начиналось наше общение, все ожидали именно такого исхода событий, поскольку у Руслана не было никаких оснований хотеть со мной сотрудничать. Однако он ни разу меня не подвел. Рассказывал о каждом этапе работы над статьей, согласовывал со мной все изменения, несмотря на то что моя роль в этом деле была маленькая.

Задолго до трудоустройства в наше отделение Руслан планировал поступать в аспирантуру. Еще в ординатуре челюстно-лицевой хирургии он познакомился с профессором Константином Анатольевичем Сиволаповым, который привил ему любовь к науке и показал, что для трудолюбивого человека нет ничего невозможного. Поэтому к моменту переезда в Кемерово у Руслана уже была небольшая база научных трудов. Он упорно шел к своей цели – стать кандидатом медицинских наук. И вот спустя почти год после нашего знакомства у него появилась отличная возможность: Министерство здравоохранения выделило несколько мест в аспирантуру в Новокузнецке. А поскольку я никогда открыто не упоминала о своем желании начать работу над собственной диссертацией, он в разговорах со мной на протяжении нескольких недель ходил вокруг да около этой темы, не зная, как я отреагирую, и наконец предложил попробовать свои силы и подать документы вместе с ним. Пожалуй, я бы никогда не ввязалась в эту авантюру одна. Но мы оба понимали, что учиться вдвоем будет гораздо легче, ведь мы также сможем распределять рабочие обязанности между собой, увеличивая таким образом темп работы. И я решила рискнуть.

Однако наше поступление в Новокузнецк привело к настоящему расколу в отделении. Все дело в том, что в Кемерове, на кафедре при нашей больнице, работал профессор. И это нонсенс, что два врача отделения уехали учиться в другой город, к другому научному руководителю. У местного профессора были свои воспитанники из нашего отделения, которые начали работу над кандидатскими диссертациями в тот же период времени. И в первое время между двумя нашими командами – кемеровской и новокузнецкой – началось шуточное соревнование. Позже оно переросло в настоящую холодную войну. И так случилось, что в этой «войне» на нашей стороне не оказалось единомышленников. Мне было сложнее. Для Руслана наш коллектив был новым, но я же училась и работала с этими людьми, знала их не один год. Самым обидным, наверное, был случай, когда заведующий отделением прилюдно сказал, что своими публикациями мы позорим честь отделения. Но тем ценнее стало то, что мы с Русланом оказывали друг другу помощь и поддержку.

Прошло больше года, как он пришел к нам, но коллегами все так же воспринимался как мальчик-студент. Все потому, что Руслан никогда не стеснялся спросить совета у старших коллег, если чего-то не знал или не умел. Но это воспринималось ими как слабость и глупость. Ведь лучше же не показывать вида, что твоих знаний не хватает, и рисковать здоровьем пациента, чем попросить помощи. Примечателен факт, что на многие вопросы коллеги сами не знали ответа, а посему решили применять в подобных ситуациях тактику «лучшая защита – нападение».

Однако не все было так плохо. За время работы Руслана в нашем отделении точно никому не было скучно. Чувства юмора ему не занимать. Он подкалывал своих оппонентов очень тонко, те зачастую даже не понимали, что над ними шутят. Интересно: при этом они считали глупыми не себя, а его. Тем смешнее было наблюдать за происходящим. И мне однозначно этого будет не хватать. Я не буду рассказывать всех подробностей ухода Руслана из отделения. Думаю, что он прекрасно справится с этим сам. Но считаю, что это было верным решением.

Руслан, мало кто знает, сколько усилий тебе пришлось приложить, чтобы получить то, что имеешь сейчас. Каждое твое достижение абсолютно заслуженно. И сколько бы трудностей еще ни стояло на твоем пути – просто продолжай идти к своей цели. Я верю, что главный успех еще впереди.

Мария Малых,

челюстно-лицевой хирург

Глава 1

Воспитание

Воспитание – планомерное воздействие на умственное и физическое развитие детей, формирование их морального облика привитием им необходимых правил поведения.

Толковый словарь Т. Ф. Ефремовой

До встречи с отцом оставалась «минута». И каждый раз эта «минута» длилась по-разному: все зависело от того, как быстро он выкурит сигарету. Перед тем как уйти на балкон, отец предложил своему семилетнему сыну сыграть в игру. На самом деле они играли в нее каждый день, с тех пор как первокласснику впервые задали домашнюю работу. У игры было несколько правил: за отведенное отцом время нужно выполнить задание, от игры нельзя отказаться и, самое интересное, проигравший получает физическое наказание. Витя изо всех сил пытался сконцентрироваться на решении математической задачи, но мысли о том, какое наказание его ждет сегодня, постоянно отвлекали. «Прошло примерно полминуты, как отец ушел на балкон, а значит, есть время решить этот пример, пока он не закончил курить», – думал Витя и оглядывался на дверь. Прошло еще полминуты, но мальчику так и не удалось собраться с мыслями. Вчера ему повезло отделаться лишь несколькими подзатыльниками. «Дурацкая математика», – думал Витя и представлял, как было бы хорошо, если бы ее не существовало.

Прошло еще секунд двадцать, прежде чем неслышно сзади подошел отец и, положив руку на голову сыну, принялся аккуратно и ласково гладить ее, словно любящий родитель. Нежным голосом он спросил у маленького Вити, готово ли решение задачи, и, словно зная ответ заранее, остановил руку на затылке. Мальчик промямлил, что времени слишком мало, а задача очень сложная. После этого глаза отца налились кровью, и он крепко сжал волосы сына. Витя знал, что будет дальше, и начал кричать: «Папа, папочка, не надо! Я все решу, пожалуйста, не надо». Но эти мольбы вызвали лишь ненависть, и отец, довольный собой, что было силы ударил сына головой об учебник. А затем еще раз и еще, пока не пошла кровь. «Такой выродок, как ты, не может быть моим сыном», – бросил он и отпустил голову ребенка. Мальчик сквозь слезы, которые пытался скрыть от отца, стал ловить ладонями кровавые капли из носа, падающие на учебник. Кровь была признаком того, что на сегодня игра окончена и Витя урок усвоил.

* * *

Эту историю рассказал мне знакомый, которого я знаю, наверное, всю свою жизнь. Сейчас он работает врачом и с улыбкой вспоминает детские годы. Говорит, что тогда, в детстве, ему пришлось пройти своеобразную школу выживания. Не проходило ни дня, чтобы отец его не бил. Родитель на тот момент уже несколько лет был безработным и хозяйничал по дому. В его обязанности также входило и воспитание сына. Мать находилась с утра до вечера на работе и, видя синяки на теле сына, предпочитала не придавать им значения. Науке известно, что у ребенка с несчастливым детством первые воспоминания – приблизительно с двух с половиной лет жизни. Моего знакомого отец стал избивать в самые ранние годы, поскольку был убежден, что мужчины должны воспитываться в боли и страданиях, с детства полюбить боль, как сладкое. Мой друг отчетливо помнил самый первый раз, когда отец начал закалять в нем дух воина: Вите не было и трех лет. Отец с балкона увидел, как тот подошел к ребятишкам, разжигающим костер во дворе, и строгим голосом приказал ему подниматься домой. По интонации Витя понял, что сейчас случится что-то нехорошее, и старался подниматься по ступенькам как можно медленнее. Когда мальчик подошел к двери своей квартиры, та резко открылась, и с порога в него вцепилась грубая отцовская рука. Словно тряпичную куклу, одним быстрым и сильным движением родитель швырнул своего ребенка в коридор квартиры, где тот, не успев встать с пола, был принудительно поставлен на четвереньки. Отец быстро освободил спину сына от куртки и кофты. Сняв с себя кожаный ремень, он принялся наносить удары по маленькой детской спине, пока та не стала полностью красной. Ребенок плакал и звал маму, но та по каким-то причинам решила не выходить из соседней комнаты.

ИЗВЕСТНЫЙ ШВЕЙЦАРСКИЙ ФИЛОСОФ ЖАН-ЖАК РУССО СКАЗАЛ: «СТРАДАТЬ – ЭТО ПЕРВОЕ, ЧЕМУ ДОЛЖЕН НАУЧИТЬСЯ РЕБЕНОК, ЭТО ТО, ЧТО ЕМУ НУЖНЕЕ ВСЕГО БУДЕТ ЗНАТЬ. КТО ДЫШИТ И КТО МЫСЛИТ, ТОТ ДОЛЖЕН ПЛАКАТЬ».

Отчасти я согласен с Руссо. Боль – неотъемлемая часть жизни человека, и она тоже должна присутствовать на пути взросления – но идти бок о бок с родительской любовью, которой так не хватало Вите. Дети, которые ощущали бескорыстную любовь родителей в детстве, вырастают счастливыми людьми. Витя же рос не способным любить и сострадать окружающим. Постоянные избиения и унижения со стороны отца и отсутствие защиты от тирана со стороны матери заставляли его чувствовать лишь одиночество. Чем больше получаешь ни за что, тем меньше в тебе остается человеческих качеств, со временем перестаешь сострадать, любить, привязываться к окружающим.

«Предоставленный всецело воспитанию отца, без любви и без уважения, я стремительно приближался к гибели, не подозревая об этом. Это еще можно было остановить, кто-нибудь рано или поздно прекратил бы мои страдания, но с каждым днем в это верилось все меньше. Я уже привык к унижению. Со временем я понял: чем меньше умоляю отца, тем быстрее он прекращает меня бить. Если я не в силах остановить боль, то просто научусь получать от нее удовольствие. Папа заставил жить по звериному закону, покоряясь страхам и инстинкту выжить любой ценой. Он сделал из меня цирковую собаку, которая понимала по взгляду, когда ее будут бить. К слову, основной процесс воспитания казался не таким уж страшным и болезненным в сравнении с теми случаями, когда отец приходил домой в сильнейшем алкогольном опьянении. Вот тогда начинался настоящий ужас», – вспоминает Витя.

Глава 2

Выбор жизненного пути

Многим читателям написанное в книге не понравится, многих шокирует, но я решил писать так, как было на самом деле: без приукрашивания или смягчения жестоких сцен. Перед началом повествования я хочу взять с вас обещание, что будете читать внимательно и не станете делать поспешных выводов и осуждать меня, пока не дойдете до конца. Если же вы слишком впечатлительны и не сможете сохранять спокойствие, то, пожалуйста, отложите эту книгу. Но если ваше любопытство все же взяло верх, то помните: это был именно ваш выбор, и за это несете ответственность только вы.

Когда ты сам не сталкиваешься с жестокостью, когда это не касается тебя и твоих близких, когда люди, живущие с тираном, предпочитают об этом молчать, кажется, что подобных ужасов попросту не существует. «Меня это никогда не коснется» – так думает большинство людей. Жертвой домашнего насилия может стать любой, никто от него не застрахован. Каждому врачу есть что рассказать. Мы ежедневно видим страдание людей. Тысячи историй. Постепенно все сливаются в одну. Травма за травмой, личная трагедия одна за другой. Со временем пациенты становятся похожими друг на друга, истории оказываются типичными, и ты перестаешь воспринимать их остро. Так легче работать, но, признаюсь, случаи домашнего насилия по отношению к детям нарушают мой душевный покой и по сей день.

В ЭТОЙ КНИГЕ Я ХОТЕЛ БЫ РАССКАЗАТЬ О САМЫХ ЖЕСТОКИХ И НЕТИПИЧНЫХ СЛУЧАЯХ НАСИЛИЯ, ВСТРЕТИВШИХСЯ В МОЕЙ ЛИЧНОЙ ПРАКТИКЕ ХИРУРГА, НЕ ПРИБЕГАЯ К ОСУЖДЕНИЮ УЧАСТВУЮЩИХ В НИХ ЛИЦ.

Возможно, это поможет кому-то справиться с трудным периодом в жизни, а кого-то подтолкнет к побегу от тирана.

Все истории, описанные в книге, реальны. За свою врачебную практику я работал и совершенствовал свои навыки в больницах различного статуса: начиная от районной и городской, заканчивая республиканской и областной. Не имеет значения, где я работал в конкретном случае и когда это произошло. Большинство пациентов охотно согласились опубликовать их лица и истории в книге, но ввиду врачебной этики я изменил имена и города проживания. Каждая иллюстрация в книге нарисована мной, каждая реальна. Я постарался нарисовать людей и их окружение максимально приближенными к той реальности, которую видели мои глаза. На нескольких рисунках я изобразил своих коллег и знакомых, давших согласие сыграть роли жертв, однако нарисованные на их лицах травмы абсолютно реальны.

Моя история началась не с жертв домашнего насилия и даже не с того, как я стал врачом. Не хочу никого обманывать и рассказывать красивую историю о том, как на моих глазах умер мой домашний питомец, из-за чего я и решил стать хирургом, чтобы спасать жизни. Мой путь начался с увлечения живописью. С раннего детства мне нравилось рисовать. Именно поэтому в возрасте семи лет я попросил маму отдать меня в кружок рисования при Детском доме творчества в родном городе, и она согласилась. Это казалось странным желанием для мальчика, в то время как сверстники записывались в секции единоборств. Рисование требует большой концентрации, усидчивости и много терпения. И мало кто из детей в таком возрасте по собственному желанию готов часами корпеть над каким-то делом. Наверняка мама тогда думала, что я скоро заброшу это занятие, но, поскольку посещение уроков рисования было бесплатным, она не препятствовала моему желанию. К ее сожалению, мои интерес и любовь к искусству оказались настолько велики, что через два года я принялся уговаривать ее отдать меня уже в Детскую художественную школу, где обучение требовало немалых денежных затрат. После долгих раздумий она все-таки решила пожертвовать часть семейного бюджета на мое увлечение. Месяц обучения в художественной школе стоил тогда восемьдесят рублей. Пусть это звучит смешно, но для неполной семьи с низким доходом это были огромные деньги. Порой средств хватало только на ежемесячную оплату обучения, и я уже не имел права даже думать о приобретении необходимых на тот момент кистей, красок, карандашей и бумаги. Меня это не останавливало, и зачастую я рисовал на обратной стороне обоев, которые остались дома после ремонта.

Однажды, когда рассыпалась моя единственная кисть, преподаватель по живописи сказала мне, что настоящий художник может рисовать и пальцем. И я, как «настоящий художник», рисовал несколько месяцев пальцем, пока у меня не появилась новая кисть.

К окончанию художественной школы я неожиданно для себя заметил, что больше всего меня интересуют лица людей. Тогда я еще не знал анатомии так, как сейчас, но меня тянула непреодолимая сила рисовать портреты. Уже после окончания художественной школы, совершенствуя свои навыки в творчестве, я увлекся анатомией. До момента определения жизненного пути оставалось еще два года, которые я провел в тяжелых раздумьях. Передо мной встал выбор: последовать за мечтой и поступать в художественную академию или же выбрать более востребованную и, как мне тогда казалось, хорошо оплачиваемую профессию. Детские годы, прожитые за гранью бедности, склонили меня к тому, что я не вправе предаваться мечтам и должен сделать прагматичный выбор – обеспечить себя материально. В старших классах мое увлечение анатомией переросло в сильный интерес к медицине, поэтому выбор казался очевидным. После окончания школы я подал документы в Кемеровскую государственную медицинскую академию на стоматологический факультет.

В медицинской академии учиться, конечно, сложнее, чем в любом другом высшем учебном заведении, однако студенчество есть студенчество. Я был молод и не имел ни малейшего представления о том, чем буду заниматься по окончании вуза. И опять же, возможно, вас удивит, но студенты, обучающиеся на врачей, обычные люди, и при выборе профессии в конце обучения мы руководствуемся зачастую не своими интересами и уж точно не Божественным предназначением. В первую очередь нас интересует материальная сторона вопроса: сможем ли мы себя прокормить, получив конкретную специальность. Поэтому в приоритете – высокооплачиваемые профессии. Ведь мы очень много сил и времени вкладываем в свое обучение, и по окончании этого пути хочется верить, что все было не зря, что оставшуюся жизнь мы не проведем впроголодь. Но самым важным фактором выбора специальности является наличие или отсутствие бюджетного места в интернатуре или ординатуре. Мало кто из студентов по окончании академии мог позволить себе оплатить дальнейшее обучение. А специальности узкого профиля практически всегда платные и, надо сказать, стоят немалых денег. Очное обучение в интернатуре и ординатуре исключает возможность подработки, и молодой врач оказывается в неприятной ситуации. Ты вынужден с дипломом врача, не позволяющим тебе работать без окончания интернатуры, сесть на шею родителям, которым придется тебя содержать в течение года обучения в интернатуре либо же двух лет в ординатуре. Поэтому после пятилетнего обучения в медицинской академии я даже не рассматривал вариант ординатуры по челюстно-лицевой хирургии: у меня просто не было на нее денег. Своими желаниями и интересами снова пришлось пожертвовать. Я прошел интернатуру и вернулся в родной небольшой город Минусинск, где устроился работать стоматологом-хирургом в центральную районную больницу.

Окончание института, интернатура и начало профессиональной деятельности для всех студентов-медиков – трудный период жизни. Приходится работать буквально на износ, денег не хватает, многие берут по две, три подработки в ночное время, чтобы хоть как-то держаться на плаву. За плечами – шесть лет тяжелого процесса обучения, а впереди – полная неизвестность. Ведь никто тебе не дает никакой гарантии, что, когда пройдешь этот нелегкий путь, у тебя будет хоть какая-то работа. И потом тебе надо зарекомендовать себя как хорошего специалиста не только перед начальством, но и в первую очередь перед пациентами.

И в это и без того непростое время в моей жизни случилось важнейшее событие – я стал отцом. Весь мир перевернулся: все приоритеты, мировоззрение поменялись. С того момента все, что я делал, я делал ради сына. Как вы понимаете, о своем некогда любимом занятии – рисовании – я позабыл. Кисти и краски пришлось отложить в долгий ящик. И, честно говоря, тогда я думал, что в моей новой, взрослой жизни больше никогда не будет места этому увлечению.

Глава 3

Перелом нижней челюсти

Перелом нижней челюсти – это нарушение целостности кости, наступающее внезапно под воздействием того или иного травмирующего фактора. Начиная свой профессиональный путь в Центральной районной больнице Минусинска (сокращенно ЦРБ), по сути, я не имел никакого опыта в хирургии. В моем арсенале были лишь базовые знания оказания экстренной помощи пациентам, которые я приобрел на лекциях в медицинской академии. Как оказалось, практика и теория неотделимы друг от друга. Но если теории у меня накопилось за шесть лет обучения достаточно, чтобы работать хирургом, то практики катастрофически не хватало. Все практические навыки, что я освоил за время обучения, – это удаление зубов и выполнение небольших разрезов на мягких тканях с целью удаления новообразований или вскрытия небольших гнойников. На первое время для работы в маленьком городе этого хватало. И надо отметить, что работал я тогда не в специализированном отделении, направленном на оказание помощи стоматологическим пациентам, а в отделении оториноларингологии, где моим пациентам с заболеваниями и травмами челюстно-лицевой области было отведено семь коек. К счастью или к несчастью, я оказался единственным специалистом такого профиля в той больнице. По совершенной случайности врач, чье место я занял, умер за несколько месяцев до моего появления в оториноларингологическом отделении. Его место оставалось не занятым все это время, и стоматологические пациенты были вынуждены ездить за медицинской помощью в соседний город, находившийся в двадцати пяти километрах от Минусинска. С одной стороны, меня успокаивал тот факт, что за моей работой не будут следить пристальные взгляды наставников, как это было в интернатуре, но с другой – мне не у кого было учиться и перенимать опыт. Первые два или три месяца (точно я уже и не вспомню) все было спокойно: я удалял пациентам проблемные зубы, вскрывал абсцессы[1], небольшие флегмоны[2] лица, удалял маленькие новообразования – в общем, делал то, что умел тогда лучше всего. Я был рад тому, что работа хирурга оказалась столь простой и легкой, и не без насмешки вспоминал преподавателей медицинской академии, пугавших нас тяжелыми пациентами и сложными клиническими ситуациями, с которыми мы столкнемся, став врачами.

МНЕ ПОВЕЗЛО УЧИТЬСЯ У ПРЕПОДАВАТЕЛЕЙ СОВЕТСКОЙ ШКОЛЫ МЕДИЦИНЫ. ОНИ ОТЛИЧАЮТСЯ ОТ НЫНЕШНИХ ОТВЕТСТВЕННЫМ ОТНОШЕНИЕМ К ОБУЧЕНИЮ СТУДЕНТОВ И ЛЮБУЮ НЕУДАЧУ СВОЕГО УЧЕНИКА ВОСПРИНИМАЮТ КАК СОБСТВЕННУЮ НЕДОРАБОТКУ.

О получении зачетов и экзаменов за денежное вознаграждение и речи не могло идти. Сейчас, разговаривая с нынешними студентами, я удивляюсь качеству их подготовки: они ничего не знают. Большинство из них учатся в медицинском, потому что так решили их родители. Купить зачет или хорошую оценку за экзамен не составляет для них труда. Сегодня руководству вузов важны цифры, а не уровень подготовки обучающихся. Преподаватели вынуждены буквально тянуть двоечников «за уши», лишь бы показать стопроцентное выполнение плана. Отчисление студента за неуспеваемость стало мифом.

Итак, отработав очередной рабочий день в оториноларингологическом отделении, я уже стал собираться домой, как в ординаторской зазвонил телефон. Я предположил, что это звонят не мне, ведь моя смена окончена, и поэтому не стал брать трубку. В тот момент в ординаторской находился заведующий отделением Александр Викторович, и трубку пришлось снять ему. Ответив звонившему, заведующий повернулся в мою сторону и, сверля меня взглядом, продолжал слушать. По выражению его лица можно было понять, что домой мне уйти не получится. После того как Александр Викторович положил трубку телефона, спокойным и по-отцовски добрым голосом он сообщил мне: «Руслан Викторович, вас в приемном отделении ожидает бригада скорой медицинской помощи, они привезли избитую девушку». Я растерялся, ведь до этого, по странному стечению обстоятельств, избитых у меня еще не было. Мою недавнюю уверенность в себе сменили страх и паника, я стал предполагать самые страшные диагнозы, с которыми мне придется столкнуться при осмотре пациентки. Спускаясь с третьего этажа, где находилось оториноларингологическое отделение, на первый, где в приемном покое меня ожидала потерпевшая, в уме я успел обвинить всех преподавателей, которые меня учили, за свою плохую подготовку. В приемном покое первым я встретил врача скорой помощи, который сразу же сунул мне в руки отпечатанный на серой мятой бумаге талон, в котором я должен был расписаться за прием пациентки. По правилам такие талоны врач подписывает после осмотра, если решит госпитализировать пострадавшего. Однако врач скорой воспользовался моей неопытностью. Поскольку все мои мысли были лишь о том, с чем предстоит столкнуться, я не глядя поставил подпись в графе «осмотрен врачом», на которую указал коллега. Затем он кратко рассказал мне обстоятельства травмы: девушку забрали из ресторана, где та отмечала в кругу друзей какое-то важное событие. Также он сообщил, что у пациентки имеются колото-резаные раны на лице и есть подозрение на перелом челюсти, так как девушка не может сомкнуть зубы до конца. Меня бросило в жар, я тут же вспомнил, что уже расписался в талоне за прием пациента в больницу и уже не получится перенаправить ее на этой же машине скорой помощи в другое медицинское учреждение, находящееся в соседнем городе. Коллега из скорой тем временем, довольный, что так быстро удалось пристроить пациентку в больницу, попрощался и ушел, оставив меня в одиночестве.

ДОЛГОЕ ВРЕМЯ Я СТОЯЛ У ДВЕРИ СМОТРОВОГО КАБИНЕТА, ЗА КОТОРОЙ НАХОДИЛАСЬ ПАЦИЕНТКА, НЕ ЗНАЯ, ЧТО ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ. ПРИЗНАТЬСЯ, ПЕРВАЯ МЫСЛЬ, КОТОРАЯ ТОГДА ПРИШЛА МНЕ В ГОЛОВУ, – НАПИСАТЬ ЗАЯВЛЕНИЕ ОБ УВОЛЬНЕНИИ.

Такие травмы в своей на тот момент еще недолгой карьере я не встречал и попросту не знал, какой подход выбрать, да и совета спросить было не у кого. В теории все было просто: для постановки диагноза необходимо опросить и осмотреть пациентку, затем имеющиеся на лице раны следует обработать растворами антисептиков, наложить швы и, наконец, выполнить рентгенографию костей черепа, что позволит подтвердить или исключить костно-травматические изменения лицевого скелета. При наличии перелома нижней челюсти следует создать иммобилизацию (неподвижность) путем связывания нижней и верхней челюстей между собой. Но это было в теории – на практике же я боялся, что перелом окажется со значительным смещением отломков, и тогда пациентке потребуется хирургическое вмешательство, которое я видел только на картинках в учебных пособиях.

По моим ощущениям, прошло уже минут десять, как врач скорой помощи ушел, а я все не мог справиться со страхом неизвестности перед тем, что меня ожидало за дверью смотрового кабинета. В конце коридора я увидел силуэт Александра Викторовича, который двигался в мою сторону, и боязнь выглядеть в его глазах трусом и некомпетентным врачом победила мою нерешительность – я все же вошел в смотровой. Стены небольшого кабинета от пола до потолка были покрыты старым обшарпанным советским кафелем. На такой же старой и кривой, не один раз ломанной, со следами сварки на ножках кушетке лежала девушка лет тридцати пяти. Увидев ее, я остолбенел. Половина лица была прикрыта развернутыми и скомканными между собой бинтами, которые она придерживала левой рукой. Бинты уже пропитались кровью, которая струйкой стекала на одежду и кушетку. Из правого глаза, который на тот момент был свободен от бинтов, ручьем текли слезы. Девушка не обращала на меня внимания, пока я рассматривал ее. Все же я решил перебить ее страдания приветствием:

– Здравствуйте, меня зовут Руслан Викторович, я стоматолог-хирург. Расскажите, что с вами случилось?

Пациентка перевела взгляд с потолка на меня и сквозь слезы ответила:

– Меня муж избил, – после чего разревелась еще сильнее.

В такие моменты я всегда чувствовал себя неловко, потому что не любил плачущих людей и не имел ни малейшего представления о том, как правильно нужно их успокаивать. Надев резиновые перчатки, я медленно и аккуратно удалил повязку, наложенную врачом скорой помощи на лицо бедной девушки. Я молился, чтобы раны были неглубокие и без дефектов мягких тканей, которые бы потребовали сложных операций с ротациями лоскутов. Но, как только я попытался убрать повязку, из множественных ран хлынули потоки крови. Мне пришлось тут же вернуть бинты на место, чтобы остановить их. Однако я успел разглядеть около семи ран небольшого размера и с неровными краями. Предположив по внешнему виду, что они были нанесены так называемой розочкой, я не стал задавать лишних вопросов и отправился за медицинской сестрой, которая находилась в операционном блоке на втором этаже.

Не все операции необходимо проводить в условиях операционного блока. В перевязочном кабинете я тоже иногда выполнял небольшие вмешательства, не требующие наркоза, как в данном случае. Под местной анестезией я ушил все имеющиеся раны и остановил кровотечение. Признаюсь, без должного опыта это заняло у меня огромное количество времени. Края таких ран имеют неровные контуры, что затрудняет их идеальное сопоставление «стык в стык», а именно к этому мы стремимся, чтобы в дальнейшем рубцы были минимально заметны.

Поскольку у меня были подозрения на перелом нижней челюсти (имелось нарушение прикуса и выраженные боли при попытке открыть или закрыть рот, а также во время осмотра), я отправил пациентку выполнить рентгенографию нижней челюсти.

Мои опасения подтвердились: на снимке был виден перелом нижней челюсти в пределах зубного ряда со смещением отломков. Правда, смещение было незначительное, что давало мне надежду на решение этой проблемы без операции. После того как обследованная пациентка вернулась в отделение, я принялся мастерить из алюминиевой проволоки индивидуальные шины, так называемые шины Тигерштедта.

В 1915–1916 годах, в период Первой мировой войны, малоизвестный на тот момент стоматолог-хирург Киевского военного госпиталя Северин Вандалин Тигерштедт предложил свою систему оказания помощи пациентам с переломами нижней челюсти и назвал ее «Военно-полевая система лечения и протезирования огнестрельных челюстных ранений». Он разработал большое количество конструкций индивидуальных шин для иммобилизации челюсти при переломах. И, как говорил сам автор методики, его система позволяла «…быстро, без слепков, без моделей, без колец, гаек и винтов, без пайки и штамповки, без вулканизации сделать все, что нужно». Он внес неоценимый вклад в развитие челюстно-лицевой хирургии и хирургической стоматологии. И, несмотря на то что впоследствии его методики лечения подвергались многократной критике, индивидуальные шины широко используются и по сей день во всем мире.

Вернемся к нашей пациентке. Изгибание алюминиевой проволоки до готовой шины Тигерштедта у меня заняло около часа, в то время как опытный стоматолог-хирург управится меньше чем за десять минут. Руки меня не слушались, проволока все время прокручивалась и выскальзывала, пару раз я даже чуть не уронил ее на пол. К счастью, этого не произошло, иначе пришлось бы начинать все сначала. Однако, несмотря на все трудности, первый этап был окончен. Далее было нужно поставить отломки кости в правильное положение и привязать изготовленные шины к зубам. Я переживал, что у меня не получится устранить смещение, ведь раньше я этого не делал. Но, к моему удивлению, отломки без особых усилий встали на место одним движением руки. Пациентка громко закричала, услышав щелчок и почувствовав резкую боль в челюсти. Я постарался ее успокоить, поскольку отломки были еще не зафиксированы и любое напряжение мышц могло вызвать их повторное смещение. Удерживая челюсть в правильном положении левой рукой, правой при помощи иглодержателя я просунул тонкую нержавеющую проволоку между зубами по обе стороны от щели перелома. Не меняя положения левой руки, я вывел концы проволоки вперед и принялся скручивать их между собой. Такая фиксация перелома была ненадежной, поскольку нержавеющая проволока очень тонкая и в любой момент может лопнуть. Однако это позволило на какое-то время освободить мою левую руку от удерживания отломков. Далее я аккуратно наложил изготовленную ранее алюминиевую шину Тигерштедта на зубной ряд и принялся привязывать ее к каждому зубу, как это написано в любом учебнике по хирургической стоматологии. В процессе я поймал себя на мысли, что очень горд собой, поскольку мне удалось достойно справиться с трудной ситуацией. Однако я понимал, что это было всего лишь везение. Смещение оказалось незначительным и достаточно простым. Тем не менее я столкнулся и с трудностями. Все дело в том, что щель перелома проходила через зуб и в данном случае он являлся «входными воротами» для инфекции. Чтобы предотвратить возможное нагноение костной раны и остеомиелит[3] в будущем, зуб надо было удалить. Нас так учили. Представляете, что значит удалить молодой, красивой девушке здоровый постоянный зуб? Мне было жаль ее, ведь по состоянию полости рта было видно, что она тщательно следила за гигиеной. Такие пациенты в хирургическом кабинете – редкость.

БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ МОИХ ПАЦИЕНТОВ, ОБРАТИВШИХСЯ С ЗУБНОЙ БОЛЬЮ ИЛИ УЖЕ РАЗВИВШИМСЯ ГНОЙНЫМ ПРОЦЕССОМ, ЗУБНУЮ ЩЕТКУ ВИДЕЛИ ЛИШЬ НА ПОЛКАХ МАГАЗИНА И В ТЕЛЕВИЗИОННОЙ РЕКЛАМЕ.

Позже, когда пациенты с переломами костей лица перестали быть для меня редкостью, я понял, что отвратительная гигиена полости рта является их отличительной чертой. Думаю, какие запахи извергают такие рты, вы можете догадаться: годами откладывающиеся камни на шейках зубов вызывают пародонтит, отчего и появляется этот гнилостно-зловонный запах, который я могу сравнить с ароматом разлагающегося трупа кошки. Все это вперемешку с запахом крови и зачастую парами сильнейшего перегара резко бьет по обонятельным рецепторам. Обычно после шинирования таких пациентов медицинская одежда, волосы, кожа и слизистая носа буквально пропитываются этим запахом и до конца смены не получается от него избавиться. Большое счастье, если человек обратился за помощью трезвый, поскольку, как показывает практика, травмы лица чаще возникают у мужчин, причем в процессе распития спиртных напитков. Проснувшись утром после веселой ночи и испытывая сильную боль в области перелома, будущий пациент решает не обратиться за помощью к врачу, а принять очередную порцию «обезболивающего». И так до тех пор, пока либо не кончится алкоголь, либо боль не станет невыносимой. Конечно, несправедливо говорить, что все травмы челюстно-лицевой области заканчиваются таким исходом, но большинство.

Я попытался объяснить своей пациентке необходимость удаления зуба, однако из-за этого у нее началась настоящая истерика, она стала реветь еще сильнее, постоянно всхлипывая и причитая что-то себе под нос. И, не придумав ничего умнее, я сказал ей: «А знаете, можно и оставить зуб там, в челюсти, только нужно будет депульпировать[4] его». Это было рискованно. Не было никаких гарантий, что впоследствии все же не начнется воспаление. Конечно же, пациентка ухватилась за шанс сохранить зуб. Все время, что я лечил эту девушку, у нее непрерывно текли слезы по щекам, отчего к концу всех манипуляций повязка на лице полностью промокла и ее пришлось менять.

Ближайшие четыре дня стационарного лечения пациентка была молчалива – замкнулась в себе. Во время осмотров мне не удавалось выйти с ней на контакт, на любой вопрос она отвечала односложно. Но я не мог не заметить, что она часто выходила из отделения на лестничную площадку поговорить по мобильному, вероятно, чтобы никто не слышал содержание разговора. Эти телефонные звонки ее очень расстраивали, после них она становилась подавленной, как мне показалось, покорной, напоминала маленькую девочку, которая в чем-то провинилась.

За пару дней до выписки она внезапно спросила меня:

– Руслан Викторович, а вы не могли бы написать в истории болезни, что я упала сама? Уберите запись, что меня избил муж. Я тогда плохо соображала, сама не понимала, что несла.

– Понимаете, история болезни – это официальный документ. Я записываю все с ваших слов и потом уже ничего исправить не могу.

Помолчав немного, я добавил:

– Это, конечно, не мое дело, но вам не кажется, что муж должен понести наказание за свой поступок? Почему вы его покрываете?

– Он отец моих детей. Как я напишу на него заявление? Да и я сама виновата, напросилась. Видела же, что тогда, на празднике, он выпил лишнего. Я сама виновата, не надо было его провоцировать.

Этот разговор мы завершили неловким молчанием, и я был даже рад, что по закону не могу исправить документы истории болезни, заполняемые при поступлении. Меня возмущало, что она считает виноватой себя в том, что ее муж не умеет контролировать свой гнев. Но, сложив воедино всю информацию, я понял, что это был далеко не первый подобный конфликт и, к сожалению, не последний, потому что уходить от мужа она не планировала.

Глава 4

Красная бумажка

Прошло уже два месяца, как я устроился на работу врачом в Центральную районную больницу Минусинска. Работа хирурга мне понравилась сразу, чего не могу сказать о зарплате. Платили очень мало, денег едва хватало, чтобы оплачивать аренду квартиры в восемнадцать квадратных метров. Заведующий подсказал обратиться в профсоюзный комитет, где меня должны были поставить в очередь на получение служебного жилья в пользование, чтобы сэкономить хоть немного денег. В очередь меня поставили, конечно, даже дали талон с порядковым номером 136, но еще дали совет искать другие варианты, поскольку эта самая очередь уже несколько лет не двигалась. Не понимая, как можно прожить на одиннадцать тысяч рублей в месяц, семь из которых нужно отдавать арендодателю за проживание в небольшой квартире, я стал искать подработку. В частные стоматологические клиники, которых в городе было не так уж много, принимать меня на работу не хотели. Им нужны были стоматологи с опытом, которого у меня едва набиралось три месяца.

В один из осенних вечеров, вернувшись домой с работы, я застал плачущей свою девушку. Она объяснила, что у нее задержка, а тест на беременность показал две полоски. Я обрадовался, ведь всегда мечтал о своей семье, мечтал иметь сына, которого буду воспитывать в любви и заботе. Но я не думал, что это произойдет так скоро, – вслед за радостью меня охватило волнение. Моей зарплаты едва хватало на содержание себя, а теперь в скором времени должен появиться ребенок. «Мне срочно нужны деньги» – эта мысль не уходила из моей головы. Поиски подработки окончились продажей себя на пятилетний срок в пользование местным жителям села Лугавское. В две тысячи двенадцатом году уже действовала программа «Земский врач», по которой доктор получал один миллион рублей на личные нужды в обмен на пятилетний срок работы в сельской местности. Из тех вакансий, что были свободны на тот момент в близлежащих мелких городах и селах, участвовавших в программе, мне повезло занять единственное свободное место стоматолога. Лугавское – небольшое село с населением чуть больше девятисот человек. Я должен был лечить и удалять зубы местным жителям в течение пяти лет, ничего интересного и сложного, рутинная работа. Полдня работы хирургом в районной больнице в городе и полдня в деревне стоматологом. Как ни странно, первыми посетителями сельского стоматологического кабинета оказались не пациенты.

УЗНАВ, ЧТО В СЕЛЬСКОЙ АМБУЛАТОРИИ ПОЯВИЛСЯ МОЛОДОЙ ДОКТОР, КОТОРЫЙ ПОЛУЧИЛ МИЛЛИОН РУБЛЕЙ ОТ МИНИСТЕРСТВА ЗДРАВООХРАНЕНИЯ, ТУТ ЖЕ ПРИБЕЖАЛА ЗНАКОМИТЬСЯ САМАЯ НАГЛАЯ ЧАСТЬ ЛУГАВСКОГО.

Они не скрывали того, что им известно об имеющихся у меня деньгах, и принялись предлагать потратить их «с умом». Одна женщина была такой настойчивой, что не планировала уходить, пока не получит от меня согласия купить у нее дом. Находящийся в аварийном состоянии, как поведал мне другой местный житель. К слову, этот «доброжелатель» тоже пришел попытать счастье в продаже своего дома. Я сообщил продавцам, что обязательно подумаю о покупке жилья, деликатно намекая, что их предложения меня не интересуют, но женщина все не успокаивалась. Уходить без денег она не хотела и уже даже пообещала вместе с домом в качестве бонуса отдать мне двух коров по той же сходной цене ровно в один миллион рублей. Выпроводил я ее с большим трудом.

Первые несколько месяцев жители деревни с опаской относились ко мне и на прием приходили единицы. Да и обращались только те, у кого была острая зубная боль и деваться уже было некуда. Но со временем ситуация поменялась, я зарекомендовал себя как хороший специалист, и ко мне уже стала ходить бо́льшая часть деревни лечить и удалять зубы.

Однажды на прием пришла интересная девушка, лет тридцати пяти, по телосложению больше похожая на юношу. Голову ее украшали коротко стриженные, засаленные и местами взъерошенные волосы, как будто она проснулась в стоге сена. Щеки были намазаны свекольными «румянами», брови криво подведены черным карандашом, и, наконец, венец ее мейкапа – ярко-красная дешевая помада, неуклюже выходящая за контуры губ. Одета девушка была в коричневую замшевую дубленку, какие носили лет двадцать-тридцать назад. На ногах красовались несуразные кожаные сапоги серого цвета со сбитыми носами и стоптанными пятками. В первый раз она пришла полечить зубы и познакомиться, как она же и сказала. По ее невнятной речи и манере растягивать слова можно было понять, что она страдает каким-то психическим заболеванием.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Лю-ю-ю-ю-юбка, – ответила она и улыбнулась во весь рот, в котором было только два зуба. Это были два желтых верхних клыка.

– Люба, с кем ты живешь?

– С Танькой, ду-у-урой, – ответила она.

К счастью, в разговор вмешалась медсестра:

– Лебедь крашеный, иди домой. У нашего доктора уже есть жена.

Позже от своей медсестры я узнал, что Люба – инвалид с детства и живет со старшей сестрой Таней, которая тоже имеет отклонения психического характера, но не такие выраженные, поэтому ей разрешено быть опекуном младшей сестры. Чем-то Люба привлекла мое внимание, и я стал спрашивать у коллег, которыми по большей части был средний медицинский персонал, – что за Люба такая и почему она ходит знакомиться к мужчинам? Любе было тридцать четыре года, жить с сестрой Таней она стала после смерти их матери. Люба очень мечтала иметь семью и поэтому часто занималась сексом с местными мужиками в надежде, что кто-то из них возьмет ее замуж. Мужики же, в свою очередь, обманывали Любу, обещали на ней жениться, если та будет послушно выполнять все их прихоти. В сезон летней рыбалки Люба особо пользовалась спросом. Местные мужики любили брать ее с собой к реке на несколько дней, где вдали от дома, в тишине и покое исполняли с Любой все свои самые заветные фантазии. Так, приехав из одной «командировки», Люба собрала вещи в чемодан и пошла к своему рыбаку, который жил через пару улиц. Но на пороге Любу встретил не ее новоиспеченный жених, а крупная женщина с фигурой, похожей на грушу. Это была жена того самого рыбака. С выражением тигрицы, готовящейся совершить прыжок на жертву, она стояла и ждала, как только та даст ей повод. Люба по своей наивности не могла даже подумать, что ее могут обманывать, и поэтому спросила у женщины:

– А г-г-где Володя? Он м-м-мне обещал жениться и жи-и-и-и-ить со м-м-мной.

После этих слов Люба получила резкий и неожиданный удар в лицо от обманутой жены. После этого вышел и сам жених, гордый собой, ведь за него, как за альфа-самца, дрались две женщины. Он взял Любкин чемодан и ударил им по голове бедную «невесту». Это была первая Любина травма, с которой она обратилась ко мне. Как оказалось, она уже не в первый раз приходила так свататься. И, поскольку село маленькое, большинство жителей знали, о чем говорит появление Любы на пороге их дома с чемоданом вещей. После ее ухода медсестры рассказали мне, что девушку часто избивают то мужики, то их жены. Но это было не самое подлое и страшное в ее жизни. Оказывается, сестра Таня забирает у нее всю пенсию, и Люба часто голодает, поскольку купить еду попросту не на что. А недавно одна грамотная учительница из местной школы помогла Любе оформить кредит. Только вот кредит был на норковую шубу, которую учительница решила подарить себе на начало нового учебного года. Люба и не поняла тогда, что за бумажки ей дала учительница, в которых она с важностью взрослого человека поставила свою подпись. Мне стало по-человечески жаль Любу, и я даже хотел разобраться и попытаться хоть как-то ей помочь. Но фельдшер нашей амбулатории сказала, что уже обращалась к местной администрации. И оказалось, что та самая учительница в дорогой норковой шубе была старшей дочерью председателя сельсовета. Председатель очень любила свою старшую дочь и в обиду давать не собиралась, пригрозив фельдшеру, что, если «та еще раз сунет нос не в свое дело, у нее будут проблемы».

Бедную Любу обманывали и в магазинах непорядочные продавцы. Каждый кассир в маленькой деревне ждал появления девушки в свою смену, потому что можно было заработать денег себе в карман.

Люба не умела считать и писать, и что означают цифры на банкнотах, она тоже не знала. Деньги она называла по их цвету: одну тысячу рублей – зелененькой бумажкой, сто рублей – коричневой, пять тысяч – красненькой.

Недавно Люба расплатилась за хлеб красненькой бумажкой, на сдачу ей добропорядочный кассир сдал четыре синенькие, это были четыре пятидесятирублевые купюры. Благо после продуктового магазина Люба зашла в аптеку, которая находилась в нашей амбулатории. Раньше девушке всегда хватало денег на лекарства, но в этот раз она подала четыре синенькие бумажки, и фельдшер объяснила: «Люба, этого не хватит». Девушка расплакалась и рассказала, что денег больше нет, все на хлеб ушли. Забегая вперед, скажу, что с непорядочным кассиром ходил разбираться я. Это был не человек, а скотина, надевшая на себя фартук продавца. Ох, сколько нелестного мне пришлось выслушать о себе, прежде чем она все же вернула украденные деньги. Весь оставшийся день я думал о том, как все-таки тяжело живется инвалидам. Без помощи и поддержки они пропадут.

Через несколько месяцев я познакомился и с Татьяной, сестрой Любы. Знакомство это врезалось в мою память на всю жизнь. В один из дней, в обед, пришла в амбулаторию Люба, как обычно улыбаясь. Она улыбалась и тогда, когда по теме разговора надо было плакать. Люба рассказала заведующей сельской амбулаторией, врачу-терапевту, что Танька, старшая сестра, «задружила» с таксистом, который ее изнасиловал и побил. Немного подумав, она добавила: «И теперь Танька ссыт кровью». Добавила и рассмеялась. Таксист в деревне имел статус, схожий со статусом депутата в городе. Это считалось одной из престижных «должностей» среди деревенских жителей. Заведующая отделением за помощью обратилась ко мне, так как побоялась идти к Тане одна. Но официальная причина, по которой я должен был ее сопровождать, звучала так: «У Тани побои на лице, ты, как стоматолог-хирург, тоже должен осмотреть ее».

Мы отправились пешком, потому что амбулаторный УАЗ стоял с пустым топливным баком. Талоны на бензин наш водитель давно уже не получал, так как их не было в наличии, и машина несколько месяцев простаивала под окнами амбулатории. У нас ушло около двадцати минут спокойным шагом, чтобы добраться до окраины села, где находился дом сестер. Хотя домом это вряд ли можно было назвать: перекошенное деревянное здание, сложенное из почерневших от сырости и времени бревен. Издалека видно было только верхнюю часть и крышу – такой высокой травой окружен был дом. Справа сквозь сорняк виднелся забор такого же черно-серого цвета, редкий, как зубы старика. К дому вели покосившиеся ворота, высокие и несимметричные, как в западных фильмах ужасов, и с дверью с металлическим кольцом. Посмотрев на этот дом снаружи, я понял, почему заведующая амбулаторией взяла меня в помощь. Его внешний вид кричал приходящим, что ничего хорошего за забором ожидать не стоит. Когда дернули дверь за кольцо, открыть ее не удалось, и заведующей пришлось навалиться всем своим весом и продолжать давить, пока дверь наконец не захрустела и верхние ее петли не вылетели с болтами. Я помог поставить дверь рядом с воротами, и мы вошли.

ЗАЙДЯ ЗА ОГРАДУ, Я ИСПЫТАЛ ЛЕГКОЕ ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ, ПОЙМАВ СЕБЯ НА МЫСЛИ, ЧТО УЖЕ БЫЛ В ЭТОМ МЕСТЕ В СВОИХ СТРАШНЫХ СНАХ.

Во дворе творился полный хаос: на земле валялись какие-то осколки посуды, обрывки проволоки, множество пустых бутылок, разбитых стеклянных банок, справа от себя я заметил будку, возле которой на цепи лежала истощенная собака. На шее у нее висел потрепанный кожаный ошейник. Казалось, он вот-вот порвется от любого резкого движения, но сил у собаки для такого движения не было. У нее не было сил даже подать голос и предупредить хозяйку о гостях. Возле морды собаки стояла пустая алюминиевая тарелка, служившая миской. Она была вылизана до трещин. По грязи, скопившейся по краям миски, можно было подумать, что еду туда последний раз клали очень давно. Рядом лежала полуобглоданная кость, напоминающая заднюю лапу собаки (на ней было четыре пальца). Приглядевшись, я увидел, что от будки в сторону ворот, где рос высокий сорняк, отходила еще одна цепь. Там мне удалось разглядеть скелет собаки. Кости покрывала шерсть, местами были видны ребра. У скелета отсутствовала задняя лапа. От увиденного во дворе головокружение только усилилось и, признаюсь, желание зайти в дом у меня пропало.

Заведующая, которая уже была здесь раньше, чувствовала себя как дома. Происходящий бардак ее нисколько не смущал, она только отметила, что в последний ее визит собак было две штуки. Во двор вошла Люба, которая по дороге к дому отошла с кем-то поздороваться и отстала от нас. Заведующая отругала ее за то, что не убрала труп собаки к нашему приходу. Люба посмеялась и пригласила нас в дом. Я вошел чуть позже остальных: нужно было настроиться. Внутри я пытался идти аккуратно, ничего не задевая и не трогая руками. Я двигался как по минному полю, наступая на свободные от грязных вещей и бытового мусора участки пола. Наконец, ориентируясь на звуки голосов заведующей и Тани, я дошел до спальни и заглянул в комнату. Первым, что я увидел, был алюминиевый таз, наполненный чуть больше чем наполовину мочой с примесью крови. Запах мочи и грязи не давал мне сосредоточиться, голова опять начала кружиться. Переведя взгляд от таза к кровати, я увидел сидящую на ней бабушку, одетую в грязную и мятую ночнушку, из которой наружу вывалилась правая грудь. Ноги женщины были раздвинуты так широко, что я видел ее половые органы. Тане было сорок три года, но выглядела она как семидесятилетняя бабка. Я подошел тихо, так, чтобы она не слышала. Из-за сильных синяков ее глаза не открывались, поэтому видеть она меня не могла. Заведующая представила меня Тане как нового стоматолога деревенской амбулатории и сообщила, что сейчас я осмотрю ее лицо.

ТАНЮ НИСКОЛЬКО НЕ СМУТИЛО МОЕ ПРИСУТСТВИЕ, И ОНА ПРОДОЛЖИЛА СИДЕТЬ С ШИРОКО РАЗДВИНУТЫМИ НОГАМИ И ОГОЛЕННЫМ ЛОБКОМ.

Надев резиновые перчатки, я подошел ближе и принялся внимательно осматривать пациентку. Мои глаза начали слезиться от едкого запаха пота и перегара, который исходил от пострадавшей. Набрав полную грудь воздуха и задержав дыхание, я стал ощупывать нижний край глазницы, скуловые кости и нижнюю челюсть. Когда воздух заканчивался, я отворачивался в сторону, чтобы сделать новый вдох, и вновь возвращался к лицу пациентки. Я исключил все возможные переломы костей лицевого скелета и предоставил ее заведующей для дальнейшего осмотра. Когда та начала осматривать половые губы Татьяны, моя голова вновь закружилась, и я почувствовал сильный позыв к рвоте. Казалось, мой желудок вместе с кишками вот-вот вылезет наружу, и я поспешил выйти на улицу. Дожидаясь заведующую на улице, я пытался воссоздать сцену насилия, но у меня никак не получалось. Я пытался понять, чем она привлекла таксиста. В ней не было женской красоты, выглядела она старой, да и запах от Татьяны исходил не из приятных. Но таксиста это не остановило.

Наконец заведующая вышла, и мы отправились обратно в амбулаторию. По дороге я узнал, что до нас к ней приходил участковый, который отказался заводить уголовное дело, потому что Татьяну насилуют и бьют каждый месяц. Как он объяснил пострадавшей, у него есть и более серьезные дела, и она просто мешает со своими ухажерами. «Разбирайся с ними сама! И чтобы больше от тебя не было звонков в участковый пункт, – отрезал он. А затем подумал и добавил: – Проблемы негра товарища шерифа не волнуют».

В тот день Любу я видел в последний раз. Наступила зима, а она все не приходила. Я спрашивал у медсестер и пациентов у меня на приемах, не встречали ли они Любу, как она, жива ли, здорова. Как оказалось, не видели ее в селе уже давно. Пришла весна, и с теплыми лучами солнца начал таять снег. В лесу возле озера какой-то рыбак под проталиной нашел Любкино тело. Ее зарезали, но перед этим очень долго били, на ее теле не осталось живого места. Так исчезла Люба.

Глава 5

Стеклянная бутылка

Прошло два года с того момента, как я начал работать врачом. За это время я уже многому научился и в моей жизни произошли важные события: я успел жениться и стать отцом. У меня родился сын, которого я назвал Виктором в честь Высоцкого. Наверное, вы сейчас подумали о том, что я полный идиот, ведь Высоцкого звали Владимиром. Но так я отвечаю каждому, кто спрашивает меня, почему я выбрал именно это имя.

Уже год как я стал брать ночные дежурства в выходные. Я ждал их всю рабочую неделю, ведь теперь только на них мог отдохнуть от бессонных ночей, которые дома мне дарил маленький Витя. Начиналось дежурство в субботу, в восемь вечера, и заканчивалось в восемь утра в понедельник. Таким образом, дежурная смена составляла тридцать шесть часов.

Однажды на таком дежурстве в оториноларингологическом отделении ЦРБ поздним вечером мой покой нарушил звонок стационарного телефона. Я решил, что у кого-то опять заболели зубы. Чаще всего в дежурные смены, ближе к ночи, поступали звонки в ординаторскую от пациентов с обычной зубной болью, поэтому я старался на них не отвечать. Внутренний голос успокаивал меня тем, что от зубной боли еще никто не умирал, поэтому если уж я и поднимал трубку телефона, то рекомендовал пациенту прийти утром, а сейчас принять обезболивающее. Я уже не боялся ни переломов костей лица, ни гнойных заболеваний – к тому времени у меня появился определенный опыт. И я не стал поднимать трубку, подумав, что ничего серьезного случиться все равно не может. Не дозвонятся – ничего: отоспятся, придут утром. Но телефон с короткими промежутками отдыха звонил снова и снова. Было ощущение, что трубка вот-вот оплавится, если я ее не возьму.

– Дежурный стоматолог, – ответил я.

– Это приемное отделение, спуститесь к нам на второй этаж, гинекологу нужна ваша консультация, – сообщила медсестра.

Положив трубку, я стал перебирать все возможные варианты, по какой причине меня могут пригласить гинекологи и, самое главное, для чего. Никакие варианты, разумеется, в голову не приходили, поскольку область медицины эта вообще не моя, да и там у женщин зубы не растут.

На пути к приемному отделению я встретил своего друга, нейрохирурга, с которым когда-то учился в медицинской академии. Он тоже в тот день дежурил и шел как раз из того самого приемного покоя. Я спросил у него:

– Юра, ты не знаешь, что в приемном делает гинеколог и зачем ей понадобился я?

– Там скорая помощь привезла изнасилованную, вроде как побита, – ответил он и пошел дальше.

Спустившись в приемное отделение, я встретил дежурного гинеколога. Это была молодая девушка, так же, как и я, недавно окончившая институт.

– Здравствуйте, что случилось? – спросил я.

Врач ничего не ответила, на лице ее была растерянность, она попросила меня пройти за ней в пустой кабинет врачебного осмотра. Там она неуверенным и дрожащим голосом объяснила:

– Скорая помощь привезла девушку около тридцати лет, у нее кровотечение из половых путей и массивные разрывы влагалища. На лице имеются ушибы и ссадины, видимо, он ее бил. Поэтому нужна ваша консультация.

Я ничего не понял и переспросил:

– Кто он?

– Муж, ее изнасиловал муж. Нам нужно, чтобы вы исключили переломы лицевых костей.

Ранее я не сталкивался с жертвами сексуального изнасилования и, признаться, не имел ни малейшего понятия, как себя вести. Я понимал, что придется задавать уточняющие вопросы для сбора анамнеза, но мне не хотелось заставлять пациентку вновь вспоминать ужасные события и наносить ей еще большую психологическую травму. Поэтому я постарался по максимуму расспросить гинеколога о том, что ей было известно. Как оказалось, пациентка была изнасилована инородным предметом – стеклянной бутылкой. Причем по характеру разрывов и травм можно было сделать вывод, что происходило это с особой жестокостью. При опросе девушка рассказала гинекологу, что изнасиловал ее собственный супруг, который пришел с работы в плохом настроении и в сильном алкогольном опьянении. Позже она также добавила, что муж часто срывался на нее, но обычно это заканчивалось побоями или извращенным сексом.

Врач провела меня в смотровой кабинет, где находилась пациентка. Это была худенькая, маленькая девушка тридцати двух лет, с приятными чертами лица. Она лежала на кушетке и, скрючившись от боли, держалась за живот обеими руками. Пах ее прикрывали белые пеленки, промокшие от крови. Не поднимая пациентку с кушетки, я принялся осматривать ее лицо. Первое, на что я обратил внимание, – это ее мокрые от слез глаза. Как только я пересекался с ней взглядом, она тут же отводила их в сторону. Мне показалось, что она испытывала сильный стыд за то, в какой ситуации находилась. Проведя тщательный осмотр, я исключил переломы костей. Со стороны челюстно-лицевой области было только несколько ушибов и гематом. Для подтверждения своего заключения я назначил рентгеновские снимки нижней челюсти и скуловых костей.

В ожидании результатов исследования меня не покидало гадкое и гнетущее чувство. По непонятной мне причине я стал испытывать тот же стыд, что и та девушка.

ХУЖЕ САМОГО ИЗНАСИЛОВАНИЯ, НАВЕРНОЕ, МОЖЕТ БЫТЬ ТОЛЬКО ТО, ЧТО СДЕЛАЛ ЭТО САМЫЙ БЛИЗКИЙ ЧЕЛОВЕК, ТОТ, КТО, НАОБОРОТ, ДОЛЖЕН БЫЛ БЕРЕЧЬ И ЗАЩИЩАТЬ.

После проведенного рентгенологического исследования, благодаря которому стало возможно окончательно исключить травматические повреждения костей лицевого скелета, я вынес в диагноз только ушибы мягких тканей лица. Они не требовали хирургического лечения, в то время как кровотечение из половых путей угрожало жизни пациентки.

Операция была назначена незамедлительно. Поскольку больница была районная, специалисты узкого профиля дежурили в экстренные часы по одному, из-за чего гинеколог попросила меня ассистировать ей на операции. В ходе ее мы обнаружили еще и повреждения кишечника. Пришлось вызывать врача-проктолога из дома, так как они дежурили «на дому». Проктолог же, в свою очередь, пригласил в операционную абдоминального хирурга, потому что у него возникли сомнения по поводу травм брюшной полости. В итоге девушку оперировала бригада из четырех врачей разного профиля. Операция длилась более трех часов, и все это время царила звенящая тишина. Ни у кого не было слов. И даже опытный проктолог, повидавший многое за свою практику, был поражен такой жестокостью. К счастью, жизнь девушки спасли. Однако ей предстоял тяжелый период реабилитации.

После операции, которая закончилась в пять утра, я вернулся в свою ординаторскую истощенным как физически, так и морально. Мне хотелось забыть об этом побыстрее, и я лег спать. Но уснуть до конца своей дежурной смены так и не смог. Оставшиеся три часа я лежал, глядя в пустоту, и думал об этой девушке. Я то пытался представить зверя, которого она называла своим мужем, то вовсе старался прогнать мысли из своей головы. Также я думал о ее будущем: хватит ли сил и терпения этой хрупкой девушке выдержать все это, сможет ли она когда-нибудь прийти в себя, доверится ли она кому-нибудь в будущем еще раз? Но ответов на эти вопросы у меня не было.

Я больше не виделся с этой пациенткой, но от коллег слышал, что за время лечения муж так и не появился.

Глава 6

Седьмое марта

Я проработал в должности стоматолога-хирурга в Центральной районной больнице Минусинска и по совместительству стоматологом общей практики в Лугавском два с половиной года. И если первая работа мне очень нравилась, вдохновляла меня просыпаться утром пораньше и бежать к своим пациентам в отделение, то вторая медленно меня убивала. В первой половине дня, находясь в стационаре, я хотел, чтобы время шло как можно медленнее, потому что, как только стрелка часов подкрадывалась к двенадцати, я понимал, что вынужден ехать в село. Прием там у меня начинался с часу дня, и на дорогу оставалось не так много времени. И попробуй только опоздать на десять-пятнадцать минут, «нечищеные рты» тут же напишут несколько отзывов в книге жалоб и предложений. «Нечищеные рты» – так я называл в разговорах с самим собой львиную долю пациентов села.

Мало того что на все Лугавское было три зубные щетки и вопрос о предварительной чистке зубов у пациентов перед походом к стоматологу даже не вставал, так они еще и умудрялись перед самим приемом поесть какой-нибудь пищи с резким, тяжело переносимым запахом, например рульку или соленое сало с луком.

Разумеется, они отдавали предпочтение зеленому перьевому луку, который застревал в межзубных промежутках и продолжал издавать отвратительные запахи. Ежедневно во время осмотра перед началом лечения зубов в их ртах я находил целые залежи укропа, лука, петрушки, волокон свинины и много чего еще. Конечно, справедливости ради нужно отметить, что не все пациенты пренебрегали гигиеной полости рта, были и люди с на удивление чистыми зубами, но их было ничтожно мало. Поначалу я требовал от пациентов уважения к себе, зачастую даже отправлял их домой чистить зубы сразу после осмотра, так и не приступив к лечению, потому что работать в таких условиях было просто невозможно. Но в ответ получал лишь жалобы, а большинство устраивали скандалы прямо в кабинете, заявляя, что никогда не чистили зубы и не собираются начинать. Со временем у жителей села сформировалось стойкое мнение, что я их раб. Кто-то один, а может, несколько человек выдвинули такую теорию, которая постепенно устоялась: «Стоматолог наш получил миллион, он нам обязан его отработать, это наши деньги ему дали». Неоднократно я слышал упреки в свой адрес: «Взял миллион, вот теперь отрабатывай, “делай мне рот”. Не хочешь делать? Верни миллион обратно». Правда, куда его возвращать, они не знали. Зато точно знали, что я им его должен.

Мне несказанно повезло, поскольку спустя какое-то время началась реформа здравоохранения, в результате чего все медицинские учреждения города и района вошли в состав Центральной районной больницы. Тогда сняли с должностей всех главных врачей, а начальником всех учреждений стал главный врач той самой ЦРБ, где я работал хирургом. А чуть позже уволился один из двух стоматологов-хирургов Городской стоматологической поликлиники Минусинска, и население города осталось без амбулаторной хирургической помощи. Главный врач, которому теперь была подвластна амбулатория села, в которой я работал, словно на каторге, уже два года, приказал отозвать меня из Лугавского в связи с производственной необходимостью для работы в Городской стоматологической поликлинике. Счастью моему не было предела, чего не могу сказать о пациентах села, которые лишились бесплатной стоматологической помощи и своего верного раба.

Теперь я работал только стоматологом-хирургом, позабыв о пломбах, пульпитах и кариесах, которые мне уже успели порядком надоесть. Первую половину дня я по-прежнему оперировал в оториноларингологическом отделении Центральной районной больницы, а с двух часов дня заступал на рутинную работу в стоматологической поликлинике, где чаще всего приходилось удалять зубы. Пусть работа в поликлинике и была однообразной, но я работал хирургом, и мне это нравилось. Со временем я окончательно решил посвятить себя хирургии, совершенствоваться в ней. Однако рядом не оказалось опытных коллег, которые могли бы меня научить чему-то новому, поэтому я начал в большом количестве скупать научную литературу. Но, читая учебные пособия и книги по челюстно-лицевой хирургии, я с трудом мог представить, как выполнить ту или иную операцию на живом человеке. Тогда-то мне и пришла в голову идея подружиться с санитаром патологоанатомического отделения. Так я себе организовал своего рода бесплатные диссекционные курсы[5], за которые врачи сейчас отдают огромные деньги.

Как-то пришла ко мне пациентка с гемангиомой[6], или, как ее еще называют, сосудистой мальформацией. Находилась эта опухоль на правой щеке и имела внушительные размеры по меркам лицевой области – около двух с половиной сантиметров. Иссечение крупных сосудистых опухолей всегда связано с риском, поскольку во время операции может возникнуть кровотечение, с которым не так просто справиться. К тому времени я уже считал себя великим стоматологом-хирургом и, разумеется, бросил вызов этой гемангиоме, назначив пациентке операцию на следующей неделе. Конечно, при пациентке я вел себя уверенно, но глубоко внутри у меня закрались сомнения, что справлюсь. После приема я позвонил своему старому приятелю Дмитрию, бывшему одногруппнику. Дима работал в отделении челюстно-лицевой хирургии города Кемерово. Выслушав меня, он посоветовал освоить технику перевязки общей сонной артерии. Вспоминая наш разговор сейчас, спустя время, я осознаю, что на тот момент мы оба мало что понимали в челюстно-лицевой хирургии.

Я ПОМНЮ, КАК ПРИШЕЛ В ПАТОЛОГОАНАТОМИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ СО СВОИМИ РЕЗИНОВЫМИ ПЕРЧАТКАМИ, КНИГОЙ «ОПЕРАТИВНАЯ ЧЕЛЮСТНО-ЛИЦЕВАЯ ХИРУРГИЯ» И СВЕРТКОМ, В КОТОРОМ ЛЕЖАЛИ ПИНЦЕТ, СКАЛЬПЕЛЬ И НОЖНИЦЫ.

Среди нескольких трупов санитар Сережа выбрал для меня самый невзрачный – труп бомжа. Сергей пояснил мне: «Родственники этого трупа не будут против твоей работы с ним, ведь у него их попросту нет». Я стоял, закрывая лицо локтем от неприятного запаха то ли мертвой плоти, то ли грязи и прелости, который исходил от моего «пациента». Во мне тогда боролись два человека: брезгливый студент, который предлагал не трогать бомжа и просто сбежать из морга, и ученый, исследователь, который утверждал, что я обязан разрезать шею и перевязать общую сонную артерию, ведь в будущем этот навык может спасти кому-то жизнь. Голос ученого оказался убедительнее, и я разложил инструменты на столе, выкрашенном когда-то белой краской, теперь уже состарившейся и пожелтевшей. Поверх нее местами были видны кровавые пятна, которые явно пытались отмыть, но безуспешно. Рядом с инструментами, на самое чистое, как мне показалось, место, я положил книгу с описанием техники перевязки общей сонной артерии. Открыв ее на нужной странице, я сделал надрез на коже по переднему краю кивательной, или грудино-ключично-сосцевидной, мышцы, называемой так по точкам прикрепления к скелету. Кожа «пациента» была холодной и твердой, так что, когда я вел по ней скальпелем, он скорее скоблил, чем резал, издавая характерный неприятный звук. Рядом, за соседним столом, орудовала санитарка лет шестидесяти – шестидесяти пяти. Меня поразило, с какой легкостью она разрезала ребра трупа обычным столовым ножом[7] для масла. Сначала она произвела косой разрез на коже от уха до низа живота. Затем отсепарировала кожу от мышц и откинула образовавшийся лоскут в сторону. Одним махом воткнула нож между первым ребром и ключицей, затем резким движением дернула нож двумя руками в сторону живота, тем самым отделив ребра от грудины с одной стороны, и следом она повторила то же с другой стороны. Получилась своеобразная крышка, которую она подняла так резко, что я услышал характерный хруст и мне стало плохо. Затем, засунув нож со стороны шеи, точными движениями она отсекла корень языка, после чего сделала еще пару надрезов в области шеи. Отложив инструмент в сторону, она крепко обхватила рукой язык, трахею и пищевод и резко дернула все вниз так, что все внутренности трупа вслед за языком единой массой вывалились на стол.

Санитарка положила комплекс органов в ноги трупа. Взяв металлическую поварешку, она принялась черпать кровь из брюшной и грудной полостей, которые теперь стали одной общей. Мне уже было не до техники перевязки общей сонной артерии.

Я СТОЯЛ И СМОТРЕЛ, ВОСХИЩАЯСЬ СПОКОЙСТВИЕМ, С КОТОРЫМ САНИТАРКА РАЗДЕЛЫВАЛА ТРУП.

Мне представилась в голове ситуация, в которой на эту внешне слабую пожилую женщину в темном переулке нападают грабители, не догадывающиеся, как она орудует столовым ножом. Понаблюдав за вскрытием еще немного, я все же вернулся к своему кадавру и провел запланированную операцию от начала и до конца.

Через неделю я удалил гемангиому той самой пациентке без особых трудностей, не прибегая к перевязке общей сонной артерии. Однако тренироваться на трупах я ходил еще не раз. И только спустя время я понял, что навык перевязки общей сонной артерии вряд ли мне когда-либо понадобится. Все дело в том, что общая сонная артерия является главным сосудом, питающим не только ткани лица, но и головной мозг. Нам с Дмитрием тогда не пришло в голову, что, если его перевязать, мы не только остановим кровотечение в челюстно-лицевой области, но и, вероятнее всего, сделаем человека инвалидом, поскольку питание головного мозга тоже резко нарушится. Поэтому при сильном кровотечении в челюстно-лицевой хирургии прибегают к перевязке не общей сонной артерии, а ее ветви, питающей зону лица, – наружной сонной артерии. Но я рад нашему незнанию, поскольку благодаря походам в патологоанатомическое отделение получил хороший хирургический опыт.

По большей части мои дежурства проходили спокойно, и, заступая на очередные сутки, я планировал отдохнуть от семьи и побыть наедине с собой. Одиночества не хватало катастрофически. Только с ним я мог принадлежать сам себе, своим мыслям. Но не успел я переодеться в хирургический костюм, как зазвонил стационарный телефон. Медицинская сестра, дежурившая в тот день в приемном отделении, сообщила, что за помощью обратилась девушка тридцати шести лет, с ее слов, она упала дома и ударилась головой об пол. Я попросил медсестру взять анализы крови, мочи и направить пациентку на рентгенографию костей лицевого скелета, после чего положил трубку и продолжил переодеваться в рабочую одежду. Через полчаса ко мне в ординаторскую тихонько постучались. Это была санитарка приемного отделения, которая принесла рентгеновские снимки и привела пациентку, ожидавшую меня теперь на скамье возле перевязочного кабинета. Я поблагодарил ее за помощь и отпустил. Всегда стараюсь относиться к младшему медицинскому персоналу уважительно, поскольку сам начинал свою карьеру с должности санитара и хорошо помню, как меня и остальных санитаров частенько унижали. Обидно осознавать, что через каких-то три года учебы станешь врачом, но сейчас вынужден терпеть скотское отношение к себе со стороны среднего и старшего медицинского персонала, которые позже станут твоими коллегами и подчиненными. Я прошел через множество насмешек, оскорблений, унижений и несправедливости на пути от санитара и медицинского брата до врача. Все это заставило дать самому себе слово никогда не принижать значимость младшего персонала.

На скамье возле перевязочного кабинета сидела молодая опрятная девушка, одетая в спортивный костюм желтого цвета. Вещи и волосы на голове были чистые, поэтому я предположил, что в этот раз имею дело не с обычной асоциальной пациенткой, получившей травму при распитии спиртных напитков в «культурной» компании. Как правило, переломы нижней челюсти были именно у таких моих пациенток. Многие коллеги, работающие с экстренными поступившими, нередко пытаются дедуктивным методом определить механизм травмы и поставить предварительный диагноз еще до осмотра, основываясь лишь на том, в какое время и день недели обратился пациент и что он при поступлении сказал медсестре приемного отделения. Разумеется, это делается исключительно в спортивных интересах и никак не влияет на отношение к самому пациенту и его лечение.

ТАК, ДОПУСТИМ, НИ ОДИН ОПЫТНЫЙ ЧЕЛЮСТНО-ЛИЦЕВОЙ ХИРУРГ СОЗНАТЕЛЬНО НЕ ВОЗЬМЕТ ДЕЖУРСТВО ВТОРОГО АВГУСТА, ПОСКОЛЬКУ ВСЕ ЗНАЮТ, ЧТО В ДЕНЬ ВДВ БУДЕТ МНОГО ОБРАЩЕНИЙ С ТРАВМАМИ ЧЕЛЮСТНО-ЛИЦЕВОЙ ОБЛАСТИ.

А я, к примеру, часто брал дежурства тридцать первого декабря, потому что это, как правило, самый спокойный дежурный день. Никто не хочет пропустить праздник, даже если челюсть сломана. Обычно с травмами, полученными в Новый год, приходили в больницу только к первому или второму января, протрезвев.

Поздоровавшись с пациенткой, я пригласил ее пройти вместе со мной в перевязочный кабинет. Медицинская сестра, ожидавшая нас внутри, усадила девушку в стоматологическое кресло и после моего разрешения ушла. Я принялся собирать анамнез: стал подробно расспрашивать о травме и о состоянии здоровья в целом. Девушка очень волновалась, особенно когда речь заходила о том, каким образом она травмировалась. Поначалу она рассказывала, что по неосторожности упала и ударилась лицом об пол. Но складывалось впечатление, что она и сама-то мало верит в эту версию. К тому же по внешнему виду повреждений сразу было понятно, что они были получены не в результате падения, если, конечно, пациентка не падала и вставала всю ночь. В области правого глаза находилась огромная гематома, которую девушка пыталась прикрыть прядью волос. Склера глаза[8] имела красный цвет из-за кровоизлияния, которое появляется в результате разрыва капилляров. Я принялся пальпировать[9] мягкие ткани лица, сравнивая здоровую сторону с поврежденной, и нащупал небольшую костную ступеньку в области нижнего края правой глазницы. Это свидетельствовало не просто о переломе, а о наличии смещения отломков костей скулоглазничного комплекса. Рентгеновские снимки подтвердили, что у пациентки действительно имеется перелом правой скуловой кости со смещением. В зависимости от того, насколько оно сильное, есть два варианта лечения: поставить скуловую кость на место при помощи специального крючка Лимберга под местной анестезией или выполнить операцию – остеосинтез[10]. Операция проводится под наркозом и требует нахождения в стационаре от одной до двух недель в среднем. Если такую травму не лечить вообще, то со временем, когда отек исчезнет, будет видна выраженная асимметрия лица, возникшая в результате западения скуловой кости на поврежденной стороне. Может даже появиться двоение в глазах. Помимо этого, существует вероятность, что пациент всю оставшуюся жизнь не сможет широко открыть рот. Все зависит от характера смещения костных отломков.

Осматривая лицо пациентки, я обратил внимание, что она постоянно одергивала концы рукавов вниз, в сторону кистей, словно пытаясь что-то скрыть. Мне стало интересно подтвердить свою теорию, и я попросил девушку раздеться по пояс. Когда она сняла желтую кофту, передо мной предстала ужасная картина. На руках и груди не было живого места. Кожа рук переливалась сине-фиолетовыми оттенками ссадин. В области левой груди, над ребрами, на коже имелась большая гематома. Как впоследствии оказалось, от удара ногой.

Я уточнил у пациентки еще раз, уверена ли она в том, что все эти травмы получены в результате падения, ведь очевидно, что она говорит неправду. Неожиданно для меня девушка расплакалась. Я забыл уточнить одну важную деталь. Этот дежурный день был особенным – седьмое марта, канун Международного женского дня, когда мы, мужчины, должны носить женщин на руках и осыпать цветами. Но судьба моей пациентки сложилась иначе.

Оказалось, что таким образом муж часто поздравляет ее с различными праздниками, которые дают ему повод выпить.

НА ВОПРОС, ПОЧЕМУ ОНА НЕ ПРЕКРАТИТ ЭТО, ПАЦИЕНТКА С ОБИДОЙ В ГОЛОСЕ ОТВЕТИЛА: «ОН ОТЕЦ МОИХ ДЕТЕЙ!»

Она призналась, что муж избивает ее регулярно, даже дети ему перестали быть преградой, да и сама она к этому уже привыкла. В этот раз она попыталась прикрыться шестимесячным ребенком, но мужа это не остановило. После первого точного удара кулаком в область правого глаза девушка упала, а ребенок выпал из рук. Несмотря на плач малыша, находящегося буквально в шаге, мужчина продолжал наносить удары в область тела своей жены, но попадал по рукам, которыми она, как могла, закрывалась. В конце концов он поставил жирную точку в предпраздничном поздравлении, занеся над ней свою ногу и резким движением опустив, произведя сильнейший удар в область грудной клетки, после чего девушка начала задыхаться.

Я объяснил пациентке план действий, рассказал о том, что подозреваю перелом нескольких ребер, что ей необходимо выполнить репозицию[11] скуловой кости. Остеосинтез проводить я не умел, да и по снимкам смещение было не сильным, не требующим вмешательства под наркозом. Поэтому в разговоре речь шла о вправлении отломков крючком под местной анестезией. Первым делом я предложил ей госпитализироваться и сделать рентгенографию органов грудной клетки для подтверждения или исключения перелома ребер. От предложенной госпитализации и лечения перелома скуловой кости девушка отказалась, как и от дальнейшего обследования. Отказалась от медицинской помощи, несмотря на уговоры, которые от меня редко услышишь. Она объяснила это тем, что вся семья материально зависит от нее. Муж часто пьет, и, соответственно, работать ему некогда, поэтому ей приходится совмещать две работы, чтобы хоть как-то прокормить семью. Перед уходом из отделения она еще раз попросила меня, чтобы в истории болезни я не указывал правду, а написал, что травма получена при падении.

– Доктор, поймите, я не хочу, чтобы у мужа были проблемы. Он хороший человек, просто пьет много.

Я пожелал здоровья пациентке, отдал выписку, в которой были рекомендации, и попрощался.

Глава 7

Одна на пятерых

Рано или поздно оно обязательно приходит. Понимание собственной ничтожности, беспомощности и недостаточной компетентности в своей профессии. Я считаю, что именно это отличает хорошего врача от плохого. Плохой уверен во всем, не подвергает сомнению свои решения, считает, что всегда прав, а окружающие – дураки. Признаюсь, среди моих коллег, стоматологов-хирургов, таких довольно много. Их профессиональные знания, умения и навыки ограничены базовым набором, полученным в интернатуре пять, десять или двадцать лет тому назад. Они свято верят, что дальше, за пределами их знаний, – космос, который постигать ни к чему, поэтому с легкостью подгоняют любые непонятные симптомы под известные диагнозы. Они ходят в дорогих медицинских костюмах, носят дорогие часы на руке, но жалеют тратить деньги на собственное обучение и совершенствование. Удалить зуб, «закрутить» имплантат в челюсть – этим они прекрасно владеют и этим же ограничивают поле своей деятельности.

Я же все чаще стал сомневаться в своих способностях. Чем дольше работал и углублялся в челюстно-лицевую хирургию, тем больше ощущал беспомощность перед сложными клиническими ситуациями. Я неоднократно просил главного врача отправить меня на специализацию, которая бы повысила мои навыки. Но это было невозможно: на работе меня некому было заменить, и я продолжал, что называется, вариться в этом котле.

Но сложный случай появляется не только тогда, когда ты к нему готов. И вот вскоре ко мне поступила женщина с непростой клинической ситуацией. Назовем ее Вера. За три месяца до описываемых событий Вере исполнилось пятьдесят два года, и в тот же день произошла трагедия. Она была избита компанией мужчин и последние три месяца лечилась в районной больнице поселка городского типа, где и жила. А после выписки ей дали направление в больницу Минусинска, где ей должны были устранить посттравматическую деформацию костей лица. Еще в начале общения с пациенткой я обратил внимание на ее правый глаз: он был ниже зрачковой оси и казался впалым, вдавленным в глубь черепа. А выслушав жалобы, понял, что ее беспокоит не только эстетическая проблема, но и диплопия[12]. И мне стало стыдно от своей беспомощности перед ее заболеванием, поскольку я осознавал, что операции такой сложности мне не по зубам. Но как объяснить это пациентке? Взяв выписку из истории болезни и имеющиеся рентгеновские снимки, я удалился в ординаторскую, а Вере велел ждать меня на скамье возле перевязочного кабинета. Нужно было выиграть время, чтобы подумать и вернуться с каким-то планом действий, которого при первом общении у меня не возникло.

Оставшись наедине с документами пациентки, я принялся рассматривать рентгеновские снимки. На самом большом была изображена грудная клетка: было видно несколько сломанных ребер. Я не вдавался в подробности, сколько и каких конкретно, поскольку на тот момент считал, что мне, как стоматологу-хирургу, для лечения пациентки сопутствующие диагнозы не так важны, если в данный момент они не угрожают жизни. Отбросив снимок грудной клетки и перебрав несколько других, я все же нашел рентгенограмму костей черепа и принялся рассматривать ее на фоне окна (негатоскоп[13] в нашей больнице был редкостью и имелся только в травматологическом отделении). Снимки оказались неудовлетворительного качества, да и травмы такого рода в принципе тяжело на них оценить. Вот и решение: «Отправлю на компьютерную томографию костей лицевого скелета и выиграю для себя немного времени, чтобы проконсультироваться с коллегами из Красноярска».

Отложив рентгеновские снимки в сторону, я взял в руки выписку и принялся читать. Дойдя до второго абзаца, где обычно пишут анамнез заболевания, и дочитав до части эпикриза[14] с диагнозом, я откровенно растерялся. Почему-то о нем пациентка «забыла» мне рассказать. При этом он едва умещался в восемь строк и выглядел следующим образом: «Сочетанная травма головы, грудной клетки. Открытая черепно-мозговая травма. Открытый оскольчатый перелом правой височной кости. Ушиб головного мозга тяжелой степени. Ушибленные раны головы. Оскольчатый перелом правой скуловой кости. Перелом стенок правой гайморовой пазухи, правой орбиты. Перелом верхней челюсти справа. Двухсторонний перелом нижней челюсти: слева по телу, справа по суставному отростку со смещением. Перелом костей носа со смещением. Перелом 3, 4, 5-го ребер справа. Оскольчатый перелом 2, 3, 4, 5, 6, 7-го ребер слева, ушиб левого легкого. Гемопневмоторакс[15] слева. Закрытый перелом остистых отростков 3, 4, 5-го грудных позвонков без смещения. Разрыв задней стенки влагалища, малой половой губы слева. Разрыв матки. Перитонит. Травматический шок».

ОЧЕВИДНО, ЖЕНЩИНУ БИЛИ ПО ВСЕМ ЧАСТЯМ ТЕЛА, КОТОРЫЕ ТОЛЬКО ЕСТЬ, НО ПЕРЕД ЭТИМ ИЛИ ПОСЛЕ ДОЛГО НАСИЛОВАЛИ, ВПЛОТЬ ДО РАЗРЫВОВ СТЕНОК ВЛАГАЛИЩА И ПОВРЕЖДЕНИЯ МАТКИ.

Усадив Веру в стоматологическое кресло перевязочного кабинета, я стал осматривать ее лицо. Чтобы понимать всю ситуацию, мне нужно было узнать подробнее, как и почему она получила такие травмы. Наводящими вопросами я очень аккуратно попытался подвести пациентку к рассказу о ее дне рождения.

– В выписке написано, что вас избили пятеро ранее известных, – начал я.

– Да, но не совсем так. Я знала только троих, – ответила спокойным и уверенным голосом Вера.

– А еще там написано, что вас изнасиловали.

Пациентка ничего не ответила.

Подождав немного, но так и не услышав от нее ни слова, я продолжил:

– Мне нужно знать обстоятельства получения травмы. Если вы не будете отвечать на мои вопросы, я не смогу помочь, – сказал я в надежде, что она все же расскажет, что произошло.

Пациентка продолжала молчать, уставившись в пустоту. Подождав еще немного, я объяснил, что необходимо выполнить дополнительное обследование на компьютерном томографе, которое позволит оценить наличие и степень смещения лицевых костей. По пути из перевязочного кабинета до ординаторской у нас с Верой все-таки завязался разговор. Она вдруг пошла на контакт и начала мне рассказывать о том, как плохо живет, о низкой зарплате доярки, которую постоянно задерживают. А когда мы зашли в ординаторскую, Вера, оглядевшись по сторонам, убедилась, что больше никого в комнате нет, и поведала о своей нелегкой судьбе, усевшись на диван.

Познакомилась она два года назад с мужчиной, который был порядком моложе ее. Отношения развивались бурно, и уже после нескольких свиданий кавалер переехал жить к Вере, а позже выяснилось, что мужчина недавно освободился после отсидки тюремного срока. Но Вера была так сильно влюблена, что прошлое мужчины ее не беспокоило. Со временем нежность с его стороны сменилась агрессией. Он стал злоупотреблять алкоголем. Тогда уже проявились странные, как заметила сама Вера, наклонности: в занятиях сексом появились различные овощи, а затем огурцы с морковкой быстро сменились на более твердые и угловатые предметы.

– Чем сильнее предмет причинял мне боль, тем чаще и глубже он его пихал, – рассказывала Вера. – Ему нравилось делать мне больно, его глаза загорались от моих криков. Я же не хотела его потерять и терпела. К нам в гости все чаще стали приходить его друзья, которые больше походили на наркоманов: худые, высушенные, с татуировками на пальцах и плечах. Каждый раз они напивались до беспамятства. Мне, конечно, это не нравилось, и однажды я решила ему все высказать, но в ответ он меня побил. И после того раза стал избивать часто и без повода. Я хотела выгнать его из дома, но боялась – боялась снова быть избитой. Жили мы на мою маленькую зарплату, он не работал, все время говорил: «Куда я, “сидячий”, устроюсь?» Свой день рождения я отмечать вообще не хотела: и так в долгах была, зарплату задерживали вот уже два месяца. А он пригласил мужиков, друзей своих, сказал, что у меня день рождения. Сидели, выпивали они, я пошла спать, так как рано вставать утром: в пять часов идти доить коров надо. Легла в спальне, а через несколько минут пришел он с другом, оба пьяные. Сказал, что сейчас втроем займемся сексом. Я перепугалась, поняла, что он не шутит. Сначала со мной занялся сексом он, после на меня залез его пьяный друг. Пока этот друг меня «пользовал», он приревновал, стал называть меня шлюхой и бить по лицу. Я пыталась закрываться от ударов руками, но его друг находился на мне и, схватив мои руки, убрал их в стороны. Позже он привел троих остальных и предложил меня изнасиловать. Я встала с кровати и побежала к выходу, но получила удар в лицо от своего мужчины, после чего упала. Он принялся меня бить ногами, кто-то стал ему помогать. Я укрыла голову руками: по ней было больнее всего. В какой-то момент потеряла сознание. Когда очнулась, на мне был уже другой его друг. Он насиловал меня прямо на полу, а остальные выпивали рядом. У меня не было сил сопротивляться, голова раскалывалась от боли, в глазах все двоилось, воздуха не хватало, и было больно вдыхать полной грудью, поэтому я просто покорно лежала, пока его друг не закончил. После того как этот друг встал с меня, мой сожитель ударил меня ногой в область паха несколько раз, внизу живота появилась резкая боль. Затем он взял бутылку и запихал мне ее глубоко во влагалище, пока я не закричала от боли. Он вытаскивал и снова пихал ее обратно, наслаждаясь моими мучениями. Я не помню, что было дальше, очнулась я ближе к обеду от боли во всем теле, голова кружилась, я с трудом понимала, что происходит. Потихоньку оделась и дошла до соседки, а там уже скорая помощь приехала. Долго лечили меня: врачам пришлось удалить матку, затем развилось воспаление. Вот теперь отправили к вам.

– Где ваш сожитель сейчас? – спросил я.

– Под следствием сидит. Вместе с дружками.

Мне было стыдно: Вере требовалась сложная реконструктивная операция, возможно, не одна, а я не мог ей помочь. Несмотря на огромное желание, знаний и опыта пока не хватало. Поэтому, выписав направление на компьютерную томографию, я договорился с ней встретиться, когда на руках будут результаты.

В те две недели, которые Вера потратила на прохождение обследования, ко мне обратилась молодая девушка двадцати двух лет с жалобами на фурункул в области подбородка. Я собирался вскрыть ей гнойник, но перед началом девушка без всякого стеснения предупредила, что заражена гепатитом С и ВИЧ-инфекцией.

– Доктор, будьте осторожны, – предостерегла она.

На девушку, употребляющую наркотики, пациентка похожа не была, и такие заболевания с ней как-то не увязывались. Все же свой первый вопрос я задал именно про запрещенные вещества:

– Наркотики употребляете?

Девушка поняла, почему я задал этот вопрос, и ответила:

– Нет, меня в шестнадцать лет изнасиловали. Первые же анализы на ВИЧ и гепатит С пришли положительные. Вот теперь я состою на учете в СПИД-центре и принимаю противовирусные препараты.

– Дети есть? – поинтересовался я.

– Нет. Какие мне теперь дети? Если рожу, они будут тоже ВИЧ-инфицированные, – с досадой ответила она.

– Не факт, – подбадривающе возразил я.

Но она с отчаянием настаивала:

– Доктор, какие дети? Я с мужчиной не могу иметь отношений. По закону обязана половых партнеров предупреждать заранее о своих заболеваниях. Кто согласится после этого со мной общаться?

Вот так один насильник лишил полноценного и беззаботного будущего молодую женщину. До конца жизни она должна поддерживать свой иммунитет препаратами и избегать обычного образа жизни.

Эти два разных случая изнасилования не давали мне покоя. Я долго размышлял, кому из жертв «повезло» больше. Вере, которая получила множественные переломы костей и потеряла матку, или же девушке, которая должна с юности вести «отшельнический» образ жизни. В конце концов я пришел к мнению, что это неважно. Важно, что обе жертвы в моем присутствии вели себя достойно и сохраняли спокойствие и уверенность.

Молодой девушке я вскрыл фурункул, а Вере дал направление на лечение в отделение челюстно-лицевой, реконструктивной и пластической хирургии в другой город. К сожалению, ни с одной из пациенток судьба меня больше не сводила. Очень надеюсь, что у них все хорошо.

Глава 8

Кольца-печатки

Вообще, честный и подробный рассказ об обстоятельствах получения травмы – среди пациентов редкость. Особенно часто врут женщины, когда дело касается домашнего насилия. Обычно говорят, что сами упали, ударились о косяк или во время игры их случайно задел ребенок. Я долго не понимал, почему и, самое главное, как женщины продолжают жить со своим обидчиком. Ложатся каждую ночь в одну кровать, вместе ужинают, непринужденно беседуя после того, как буквально пару недель назад перед зеркалом в ванной размазывали кровь по лицу, потому что «сама виновата, не надо было меня злить». Как они могут доверять своих детей такому человеку? Почему не боятся за своих маленьких дочерей, оставляя их дома одних со вспыльчивым отцом? Неужели не переживают за сыновей, не боятся, что, глядя, как мама регулярно «собирает косяки» по всей квартире, они рискуют либо вырасти озлобленными, либо будут считать такое поведение со стороны мужчины нормой. Но со временем я понял, что смотрю на ситуацию однобоко. Статус мужа, отца детей и правда защищает насильников и тиранов от ответственности. К тому же многие женщины зависят от своих обидчиков в финансовом плане. И речь сейчас не о меркантильности.

Чаще всего женщины заводят семью на последних курсах института или в самом начале карьерного пути. Беременность, рождение ребенка, декрет – еще даже не набравшись опыта в своей сфере, женщина выпадает из профессии. Стоит только ребенку немного подрасти, часто случается вторая беременность. И вот она одна дома с двумя или даже тремя маленькими детьми на руках. Какая тут работа? И женщина становится полностью финансово зависимой от своего мужа: он единственный кормилец в семье. Шесть лет декрета – и время безвозвратно упущено. Мало кто после столь длительного перерыва может найти вакансию с достойной оплатой труда или продвинуться хоть немного по карьерной лестнице на прежнем месте. Начальники «семейных» не особо жалуют. Маленькие дети – частые больничные. Зачем директору такой сотрудник? В итоге, даже если женщина и выходит на работу, она вынуждена довольствоваться должностью с нищенской зарплатой. Поэтому, даже выйдя из декрета, молодая мать все равно остается зависимой от мужа, он продолжает оставаться добытчиком в семье.

В один из обычных вечеров муж приходит с работы по-особенному уставший и злой. Жена тоже на взводе: старший так и не сделал уроки, а младший опять сопливит. Слово за слово – и уже привычный конфликт заканчивается ударом.

ЧТО ЧУВСТВУЕТ В ЭТОТ МОМЕНТ ЖЕНЩИНА? ВЕРОЯТНЕЕ ВСЕГО, ШОК И НЕПРИНЯТИЕ СИТУАЦИИ. ЗАТЕМ СЛЕДУЮТ ИЗВИНЕНИЯ МУЖА И ТАКОЕ ИСКРЕННЕЕ РАСКАЯНИЕ.

Ответьте себе на вопрос: готовы ли вы, скажем, завтра после обеда перечеркнуть годы в целом счастливой семейной жизни и уйти с детьми в никуда из-за одной лишь пощечины?

Вы ведь любите своего мужа, он просто вспылил. А как искренне извинялся позже! И поклялся, что больше никогда такое не повторится. Но спустя месяц, три или год все непременно повторяется. Только вот теперь это не пощечина, а удар кулаком. И извинения не такие рьяные, как в прошлый раз. И тогда женщина понимает, что лучше уже не будет, надо уходить. Только вот куда? Квартира оформлена на мать мужа, ведь ему в свое время не дали бы ипотеку: зарплата «черная». А это означает, что отсудить долю не получится. Нормальные алименты после развода можно не ждать по этой же причине. Так как можно прокормить себя и детей на двадцать тысяч рублей, еще и снимая при этом жилье? Взять подработку не выйдет, ведь младшему всего три с половиной года, сидеть с ним по вечерам и в выходные некому, как и забирать из сада. В этот момент женщина осознает свою полную беспомощность перед ситуацией. И она будет терпеть сколько угодно, лишь бы ее дети были сыты и им было где жить. Это кажется единственным верным решением – пожертвовать собой ради благополучия детей. Женщина полагает, что дети будут в безопасности, ведь их-то муж не трогал. И это самое большое заблуждение… В итоге женщина сама себя загоняет в ловушку, из которой вряд ли сможет выбраться без посторонней помощи. И приходится молча терпеть побои годами. Правда, есть и такие, для кого очередное избиение все-таки становится последней каплей.

В одно из моих дежурств в отделение поступила девушка тридцати лет. Все ее лицо было усыпано ссадинами и гематомами, а в области правой брови зияла рана, из которой тонкой струйкой текла кровь. Неудивительно, если у нее окажется перелом.

Еще до осмотра я обратил внимание на золотую цепь толщиной с указательный палец с не менее внушительным крестом. Такие массивные украшения редко увидишь на хрупкой женской шее, это и привлекло мой взор. Все левое ухо пациентки было усыпано золотыми серьгами с драгоценными камнями – я насчитал около восьми проколов. Нетрудно догадаться, что обручальное кольцо тоже отличалось внушительным размером. Часто обеспеченные пациенты ведут себя, мягко говоря, по-скотски с врачами и другим медперсоналом. Они считают себя хозяевами мира, будто все вокруг им обязаны. Но эта девушка оказалась очень вежлива и мила, вела себя сдержанно: никаких слез и истерик, отчего я сделал вывод, что, скорее всего, травму она получает не впервые. И оказался прав. Во время сбора анамнеза пациентка без подробностей упомянула, что ее избил муж, после чего постаралась сменить тему. Для заполнения истории болезни мне этого было достаточно, поэтому я не стал пытать ее дополнительными вопросами.

Я попросил медсестру закрыть рану на брови повязкой и отвести пациентку на рентген. Снимки подтвердили перелом скуловой кости с небольшим смещением, и я мог поставить кость на место с помощью крючка Лимберга. Чтобы не тратить время, по возвращении из приемного покоя я попросил перевязочную сестру открыть набор для репозиции скуловой кости и ушивания раны. К приходу пациентки с полного обследования все уже было готово.

Медицинская сестра уложила девушку на каталку, и я обработал операционное поле – участки кожи, с которыми буду проводить хирургические манипуляции. Вначале решил ушить рану в области брови, для чего нужно было ввести местную анестезию. Девушка была очень вежлива и мила и вызвала во мне сочувствие, поэтому я поменял в шприце обычную иглу на инсулиновую, чтобы было не так больно. Пациентке повезло: рана проходила ровно вдоль хвоста брови, и это побудило меня особенно постараться ушить аккуратно, чтобы рубец был и вовсе незаметен.

Но для репозиции скуловой кости простой «заморозки»[16] было бы недостаточно, и девушка даже не представляла, что ее ждет впереди. Чтобы обезболить кость, мне надо было сделать проводниковую анестезию, то есть подвести анестетик к основному стволу чувствительного нерва, еще до его деления на более мелкие «веточки». Для этого пришлось взять длинную иглу. Зеленкой я разметил на коже основные ориентиры, по которым можно добраться до заветного нерва. Проколов кожу, я стал понемногу вводить анестетик по ходу иглы, чтобы и сам укол был менее болезненным. Нужно было пройти сквозь всю толщу тканей, чтобы достать кончиком иглы до кости, а эта процедура не из приятных. Выждав несколько минут, я взял в руки скальпель, сделал маленький разрез прямо под скуловой дугой и через него ввел крючок Лимберга. Острым концом я проткнул мягкие ткани, затем, развернув крючок на девяносто градусов, завел его прямиком под тело скуловой кости. Вся процедура производится вслепую – в этот момент я не вижу, как в тканях движется инструмент, и могу опираться лишь на свои ощущения. После установки крючка я начал тянуть его вверх, чтобы вправить кость. Однако вместо одной лишь скуловой кости вслед за крючком стала подниматься вся голова. Сил пациентки не хватало, чтобы сопротивляться этой тяге. Крючок скользил по внутренней поверхности кости, издавая характерные неприятные звуки. Я понял, что не смогу поставить кость на место, если так будет продолжаться дальше, поэтому попросил перевязочную сестру прижать голову пациентки к каталке как можно сильнее. Кость сдвинулась с мертвой точки, издав громкий хруст, а затем послышался щелчок. Это значило, что кость, скорее всего, встала в правильное положение. Не вытаскивая крючка, я проверил, так ли это, и, только убедившись, вытащил инструмент, а затем наложил единственный шов на сделанный мной разрез.

Пациентка встала с каталки, повернулась ко мне, чтобы спросить, сильно ли будет болеть лицо после того, как отойдет анестезия, и тут я замер.

ЕЕ ВЕКИ БЫЛИ АБСОЛЮТНО НЕПОДВИЖНЫМИ НА ТОЙ СТОРОНЕ, ГДЕ Я ТОЛЬКО ЧТО РАБОТАЛ. ГЛАЗ НЕ ЗАКРЫВАЛСЯ. НЕУЖЕЛИ Я ЗАДЕЛ ЛИЦЕВОЙ НЕРВ, КОГДА ПРОДВИГАЛ КРЮЧОК ЛИМБЕРГА В ТКАНИ?

Но ведь я же все делал правильно. Как такое могло случиться? Что теперь делать? Как объяснить пациентке, что из-за меня теперь у нее будет асимметричное лицо, а глаз всегда будет сохнуть и болеть, потому что не сможет закрываться? Но девушка будто не замечала этого. Немедленно было принято решение госпитализировать ее. Пациентка не возражала. Пока медсестра накладывала повязку, я поспешил уйти в ординаторскую, где начал прокручивать в голове все этапы операции, чтобы понять, как я мог повредить лицевой нерв. Раньше мне даже в голову не приходило, что эта манипуляция настолько опасна. Ведь правда. Я не могу контролировать ход острого крючка в мягких тканях и не вижу, какие структуры он затрагивает по мере продвижения. Но по-другому вправлять отломки при переломе скуловой кости я не умел. Примерно тридцать минут я занимался самобичеванием, после чего решил пойти и рассказать все пациентке, ведь ответственности все равно не избежать. Оставалось только надеяться, что она поймет: моя вина здесь косвенная. Зайдя в палату, я уже открыл было рот, как она меня перебила, спросив, можно ли уже сейчас вколоть обезболивающее. И тут я увидел, что веки двигаются! Глаз еще не полностью закрывается, но движения начали восстанавливаться. Я был так рад, что чуть не бросился обнимать пациентку. Вновь вернувшись в ординаторскую, я понял, что во время постановки анестезии, продвигая иглу в глубь тканей и по ходу вводя препарат, я, по всей видимости, пропитал анестетиком ткани рядом с «веточкой» лицевого нерва. Препарат заблокировал проведение импульса по нерву на период действия лекарства. И когда анестезия начала ослабевать, вместе с чувствительностью этой зоны стала восстанавливаться и двигательная активность. Позже я узнал, что это достаточно частое явление и его не стоит пугаться, но, чтобы не было сомнений, лучше проверить мимику после введения анестезии до того, как ты взял крючок в руки.

Проходя лечение, в какой-то момент пациентка разоткровенничалась, видимо, надо было выговориться. Девушка рассказала, что муж регулярно избивал ее в течение четырех лет. Но раньше все казалось безобидным: муж бил обычно один раз и слабо, поэтому и травмы были несерьезными. Потом он подолгу выпрашивал прощения, делал дорогие подарки, клялся в любви. Классическая история.

Но все же с каждым разом агрессии в действиях мужа становилось больше.

ВО ВРЕМЯ ССОР ОН НАЧАЛ ОТБИРАТЬ У НЕЕ ДОКУМЕНТЫ, КЛЮЧИ ОТ КВАРТИРЫ И МАШИНЫ, ТЕЛЕФОН, ДЕНЬГИ, ЗАБИРАЛ ДАЖЕ ВЕРХНЮЮ ОДЕЖДУ ЗИМОЙ И ВЫШВЫРИВАЛ НОЧЬЮ ЗА ДВЕРЬ.

Тогда она поняла, что нужно готовиться к разводу. Супруг был человеком со связями, обеспеченным, и моя пациентка понимала, что может остаться с детьми в буквальном смысле на улице и ни с чем. Начала тихонько делать дубликаты важных документов, так, чтобы он не догадался, и увозить их из дома, а также откладывать деньги на проживание, пока не найдет работу. Естественно, однажды он обо всем узнал. В тот вечер у них были гости, тоже семейная пара. Он абсолютно хладнокровно ушел в другую комнату, надел на все пальцы кольца-печатки, словно кастет, а затем вытащил жену за волосы из-за стола и начал избивать кулаками и пинать ногами. Друг семьи не заступился за нее, будто происходящее было в порядке вещей. От шума проснулись дети, но агрессора это не остановило, он продолжил избивать женщину на глазах у двух мальчиков. Ей удалось вырваться из дома и вызвать полицию от соседки. Когда же она вернулась с полицейскими, в квартире уже была свекровь. И они втроем – муж, друг семьи и свекровь – стали настаивать на том, что пациентка пришла домой уже в таком виде, что она регулярно отсутствует дома, злоупотребляет алкоголем, а муж ни в чем не виноват. Свекровь стала угрожать, что отберет у моей пациентки детей, и вообще вела себя очень агрессивно, несмотря на присутствие стражей порядка.

К счастью, полиция оказалась на стороне женщины. Задерживать обидчика они не стали, но выпроводили из квартиры вместе со свекровью и гостями.

Девушка попросила все ту же соседку присмотреть за детьми, а сама отправилась писать заявление на мужа и после сразу к нам в больницу. К этому времени из соседнего поселка примчалась мама пострадавшей, она осталась жить с внуками на время лечения дочери. Судьбу этой пациентки после выписки я не знаю. Но надеюсь, что она не сдалась и довела дело до конца. На тот момент, когда мы с ней общались, дело на жестокого мужа еще не завели.

Глава 9

Разрубленное лицо

Ужасы в моей практике врача Минусинской ЦРБ случались нередко, и я решил, что оставшийся пятый год контракта с ней будет последним. Решил, что с меня хватит травм, изнасилований и всей той жестокости, с которой приходилось сталкиваться ежедневно. За четыре года работы стоматологом-хирургом в бюджетной организации я психологически иссяк, стал пустым, равнодушным ко всему, что меня окружает. Меня поглотила мечта о спокойной работе стоматологом в любой частной клинике, лишь бы только не иметь дело со всеми минусами работы в стационаре.

Апатия к работе в отделении росла в геометрической прогрессии. Подобно школьнику, я вставал по утрам с надеждой: «А может, больницу заминировали и мне сегодня не придется туда идти». Но сильнее всего угнетало то, что друзья по медицинской академии, работавшие в частных клиниках, зарабатывали в три, а то и в четыре раза больше меня. И работа при этом у них была проще, график нормирован, а пациенты обращались за помощью не когда «прижмет», а для профилактики. Тогда как я в любое время дня и ночи был вынужден срываться из дома на экстренные вызовы, зачастую необоснованные, под прицелами видеокамер мобильников выслушивать оскорбления, провокации и претензии о качестве медицины в больнице и стране в целом, сталкиваться с жестокостью, отвечать перед администрацией за бесконечные жалобы… Получая при этом критически низкую зарплату. Плюс тогда я считал, что превосходил своих коллег из амбулаторной службы по навыкам, которыми владел, и имел больше врачебного опыта, чем они. Поэтому, по моим представлениям, заслуживал более достойных условий труда и оплаты.

Так мою мечту о карьере челюстно-лицевого хирурга сменило желание спокойно работать стоматологом в какой-нибудь частной кинике. Я больше не хотел напрягаться каждую минуту своей жизни ради того, чтобы получать жалкие копейки, на которые не мог нормально содержать себя и семью. Да и, признаться, мне было стыдно общаться с одногруппниками, которые уже имели квартиры и машины, ездили в отпуск за границу. Зато я мог перед ними похвастаться умением вскрывать флегмоны. Но это было слабым утешением.

И ЕСЛИ БЫ НЕ СЛУЧАЙ, О КОТОРОМ СЕЙЧАС РАССКАЖУ, Я БЫ НАВСЕГДА УШЕЛ ИЗ ХИРУРГИИ И НЕ СТАЛ ТЕМ, КЕМ ЯВЛЯЮСЬ СЕЙЧАС.

В конце декабря в санпропускник ЦРБ поступила молодая женщина с увечьями на лице. Я только закончил делать перевязки стационарным пациентам и уже собирался идти в ординаторскую, но медсестра завела в перевязочную женщину. Глядя на ее наполовину закрытое платком лицо, я с недовольством подумал: «Опять флегмона под конец рабочего дня». В таком случае нужно было бы собирать операционную бригаду, созваниваться с поликлиникой и просить, чтобы амбулаторных пациентов перезаписали на другие дни, потому что я остаюсь на экстренную операцию в больнице.

Усадив новую пациентку в кресло для осмотра, я попросил убрать платок с головы. Увиденное привело меня в ужас. Ее лицо было поделено на две половины одной большой незаживающей раной. Я отчаянно пытался скрыть свой испуг, но вышло плохо. Из-за панического страха перед своей беспомощностью как врача у меня не получалось в начале разговора сконцентрироваться на вопросах, которые я обычно задаю пациентам.

– Что… Как это… Это… Как это произошло? – растерянно только и выговорил я.

– Топором, – коротко ответила пациентка.

Потеряв концентрацию еще больше, я попытался хотя бы на глаз определить давность травмы. Рана в области лба и спинки носа была открытой, но по ее краям на всем протяжении были видны грануляции[17]. Обычно это свидетельствует о том, что рана не свежая. «Почему она не обратилась за помощью сразу же после получения травмы? – недоумевал я. – Как получила она такую травму? Уж точно не несчастный случай».

– Когда травма произошла? – наконец спросил я.

– А месяца, наверное, полтора назад, я точно не могу сказать.

– Почему сразу не обратились?

– Меня месяц удерживали в плену, – спокойно продолжала отвечать пациентка.

– Кто удерживал?

– Сожитель.

Пациентка отвечала короткими фразами, так что я ничего не понимал и с каждым вопросом пытался вытянуть больше информации – буквально по слову. Наконец я потерял терпение и раздраженно спросил:

– Вы можете мне нормально объяснить, что с вами случилось?

– Мужик меня, сожитель мой, топором порубил пьяный. Потом удерживал около месяца в погребе. Я пару недель назад освободилась из плена, обратилась сначала в одну поликлинику, меня там не стали принимать без документов, потом в другую, там тоже без полиса не приняли. Ну вот сейчас я по скорой помощи к вам попала.

Время было половина второго – через тридцать минут мне нужно быть на приеме в стоматологической поликлинике. Поскольку жизни девушки застарелые раны не угрожали, я дал команду медсестре отправить пациентку на анализы, а после госпитализировать. По возвращении в ординаторскую у меня состоялся неприятный разговор с новой молодой заведующей Евгенией Махоркиной. Прежнего заведующего, Александра Викторовича, при котором я был устроен на работу, уволили по доносам руководству больницы от Махоркиной. Как хирург, оперирующий лор-патологии, Евгения не состоялась: за полгода работы после окончания вуза она овладела лишь профильными осмотрами, однако ее это нисколько не смущало. Для выполнения финансового плана отделения вполне хватало и профосмотров. Евгении, как и всем людям, пишущим доносы, была присуща черта услужливости. Она с особым рвением услуживала руководству больницы и не терпела неудач в этом деле.

– Что ты будешь делать с этой пациенткой? – нахмурив брови, спросила она меня строгим голосом.

– С какой пациенткой? – удивился я. Меня поразила ее осведомленность. В перевязочную она не заходила, а в коридоре отделения лицо пациентки было закрыто платком.

– С ранами на лице.

– А ты откуда знаешь про нее? – ответил я вопросом на вопрос.

– Она у меня была на прошлой неделе в поликлинике. Я ее отправила. На фиг она мне нужна без документов? – гордо ответила Махоркина. – Ты ее госпитализировать хочешь? – продолжила она.

– Я ее уже госпитализировал. Она анализы пошла сдавать.

– Я тебе запрещаю ложить ее в МОЕ отделение! – грубым голосом отчеканила Махоркина.

– Не «ложить», а «класть», – поправил я, и ее лицо налилось кровью от злости.

Я не считал Махоркину своим руководителем и не уважал так, как прежнего заведующего, Александра Викторовича, который многому меня научил. Мы были с Евгенией одного возраста, но врачебного опыта у меня было больше: она училась на лечебном факультете, то есть на один год дольше, чем я на стоматологическом. К тому же по окончании вуза она ушла в декрет, заочно прошла интернатуру и вышла лишь полгода назад. Профессионального опыта не имела вообще, зато чувства собственной важности – хоть отбавляй.

– Почему ты против ее госпитализации? – продолжил я.

– У нее нет документов – отделение сработает в минус.

– В какой минус? – не понял я.

– Штраф будет примерно три тысячи рублей, если мы без документов кого-то пролечим.

– А как же первые трое суток, в которые пациенты могут находиться в отделении до установления личности? – уточнил я. – Ведь мы не можем отказать пациентам с экстренной патологией, даже без документов.

– Руслан, все! Я тебе сказала, что запрещаю ее госпитализировать, – прорычала Махоркина и вышла из ординаторской, хлопнув дверью. Обычно это означало, что она крайне недовольна.

Проводив заведующую взглядом, я поспешил переодеться и пошел на вторую работу в стоматологическую поликлинику.

На следующий день во время утренней пятиминутки – отчета медсестры за прошедшие сутки – я узнал, что вчерашнюю пациентку после обследования выгнали на улицу. Я уточнил, почему женщину не госпитализировали, на что Махоркина, перебив медсестру, заявила: это сделала она, и впредь, если я ослушаюсь ее «прямого приказа», буду писать объяснительную на имя главного врача. Потерпеть неудачу с этой заведующей и не смочь оказать помощь бедной девушке было невероятно обидно, и теперь уже злость переполняла меня.

Ближе к обеду в наше отделение пришел сотрудник полиции, которого Махоркина сориентировала на меня, поскольку я занимался пациенткой с рубленым лицом.

– Добрый день, я по поводу сигнала. Вчера передали в дежурную часть, что к вам поступила гражданка с рублеными ранами. Я за ней несколько недель гоняюсь, – обратился ко мне дознаватель.

– Почему гоняетесь? – спросил я.

– Она три недели назад обращалась за помощью в поликлинику. Нам оттуда передали. А когда я приехал, ее там уже не было. Прописки нет у нее, искать не знаем где.

– Ну, тут такое дело. У нее не было документов, и мы ее не стали госпитализировать, – стыдливо опуская глаза, ответил я.

– Норма-а-ально, – возмущенно то ли спросил, то ли утвердительно сказал дознаватель. – То есть если нет документов, то можно ложиться и умирать на улице? – продолжил он обвинять меня в жестокости по отношению к людям.

Конечно же, он был прав, и я это понимал. Выслушивая его возмущения, я испытывал стыд за себя, за наше отделение и больницу в целом. Я предложил ему поговорить с руководством, сославшись на тот факт, что я рядовой врач и мало что решаю в этой больнице.

На следующий день ко мне подошла Махоркина, чтобы уточнить: по официальной версии, мы не выгоняли из больницы пациентку с рубленым лицом – она ушла сама. При этом на лице заведующей было такое волнение, какого я еще не видел.

– Что случилось, Евгения Анатольевна? – спросил я, понимая, что у нее проблемы. Трудно было скрывать, что внутренне я был этому рад.

– Меня главный врач в обед вызывает к себе. Этот «мусор» пожаловался своему начальнику, а тот позвонил главврачу и сказал, что мы бедную женщину выгнали. А какая она бедная? Как водку пить, так она не бедная! – раздраженно искала оправдания своим действиям Махоркина.

– Ну, как сходишь к главному врачу, расскажи хоть мне, о чем разговаривали, – попросил я с неприкрытым удовольствием.

Махоркиной вся сложившаяся ситуация, безусловно, не нравилась. В основном потому, что в этой истории фигурировал я. Я и так обошел ее в плане хирургических навыков, а тут еще и она как руководитель допустила оплошность.

Вернулась Евгения Анатольевна после беседы с начальством очень расстроенной, глаза были красными, словно она не спала несколько суток.

– Руслан, – жалобно начала она дрожащим голосом, а потом ее слова и вовсе перебил плач. Мне даже стало жаль Евгению, но я не знал, как поддержать. – Руслан, ты прикинь, меня из-за этой алкашки главный врач отчитал.

– Чем в итоге все закончилось? – спросил я.

– В общем, их начальник позвонил нашему, сказал, что если мы внутри больницы не решим вопрос по поводу этой пациентки, то он в прокуратуру будет вынужден обратиться. Меня сейчас так «натянули» за то, что я ей отказала.

– И какие наши действия? – Мне было непонятно, как можно найти человека без постоянного места жительства.

– Прописки у нее нет, но сейчас начальник полиции дал команду снарядить бригаду на поиски пациентки. По мусоркам и подвалам поедут искать, – уже с улыбкой закончила Махоркина.

К вечеру сотрудники полиции все же нашли пациентку и доставили в ЦРБ, но я об этом узнал только на следующий день, придя на работу.

Утром мы с ней познакомились ближе. Одежда с первой встречи не поменялась, а вот настрой теперь казался жизнерадостным, и дефект лица ее как будто не смущал. И вот что она рассказала о себе.

Своих родителей моя пациентка не знала, родственников не было, и все детство она провела в детдоме. В шестнадцать лет попала в исправительное учреждение для несовершеннолетних за воровство. Два года спустя ее перевели во взрослую колонию, именно тогда ее документы и были утеряны. Через четыре года освободилась, но ненадолго: жить ей было негде и не на что, поэтому воровство и привело ее обратно.

Однажды она решила изменить свою судьбу и нашла работу – устроилась сиделкой к матери одинокого мужчины. Деньги он пообещал небольшие, но на еду хватит. Плюс матери был нужен постоянный уход, а девушка не имела места жительства, поэтому мужчина предложил остаться у них.

Работодателю было около пятидесяти лет.

КАК-ТО РАЗ ОН ПРИШЕЛ С РАБОТЫ ПЬЯНЫЙ, ВЗЯЛ ТОПОР И БЕЗО ВСЯКИХ ПРИЧИН НАЧАЛ НАНОСИТЬ ДЕВУШКЕ УДАРЫ – ПО ГОЛОВЕ, ПО СПИНЕ, ПО РУКАМ, КОТОРЫМИ ОНА ПЫТАЛАСЬ ПРИКРЫВАТЬСЯ.

– Я неожиданно получила удар топором по лицу и упала на пол, даже не успев понять, что произошло, – вспоминала пациентка. – Еще боль не почувствовала, как увидела, что он второй раз замахивается. Я прикрылась руками, и тут же – резкая боль в области левого локтя. Это он мне разрубил кость. Рука левая от боли упала на пол. От третьего удара я закрылась правой рукой, в глазах моих уже была кровь, и я с трудом могла разглядеть, что происходит. Третий удар прошел вскользь, мимо правой руки, топор попал в левую кисть, которая лежала на полу. Он ударил еще несколько раз, сломав мне правую ключицу, – все тем же топором. Я перевернулась лицом к полу, потому что не могла защищать себя руками. Он стал наносить удары по спине, разрубил мне лопатки. Боли я уже не чувствовала. Мне было страшно, и я приготовилась к смерти. Помню, что потеряла сознание то ли от удара топором по затылку, то ли от шока. В сознание пришла ближе к утру из-за сильной боли. Но во всем теле была такая слабость, что я не могла даже пошевелиться.

Утром мужчина протрезвел и увидел полуживую, истекающую кровью жертву. Пациентка с улыбкой продолжала рассказывать мне, что смелости добить ее у истязателя не хватило и он просто бросил ее умирать в свой погреб. Там несчастная провела около месяца. Мужчина ее не насиловал, но регулярно избивал. Он прекрасно понимал, что девушку никто не искал – да и кому искать?

Ей удалось освободиться, когда он в очередной раз пришел домой пьяным. Моя пациентка уговорила его выпить вместе и сбежала, когда он уснул.

Но на этом ее беды не закончились. На протяжении практически трех недель она пыталась обратиться за помощью в поликлиники города. Но ей отказывали в приеме из-за отсутствия документов. Жила все это время на улице, спала в подъездах и подвалах, питалась чем придется. Однажды кто-то из прохожих, увидев ее, позвонил в скорую помощь и полицию. Так она и оказалась у нас в стационаре в первый раз. Помню, в тот первый день на осмотре я думал, каким нужно быть зверем, чтобы так изувечить девушку, и какую нужно иметь силу воли, чтобы все это стерпеть.

Из-за давности травмы кости лица у пациентки срослись, но в неправильном положении, что усугубляло и без того непростую клиническую ситуацию. Плюс к тому времени я еще не обладал достаточным опытом и навыками, чтобы провести в этом случае сложную операцию по реконструкции лица в полном объеме. Да и нужного оборудования у нас в больнице не было.

Я попытался договориться с коллегами из челюстно-лицевой хирургии Красноярска, но получил отказ из-за все того же отсутствия документов. Хотя, как заверял ответственный за такие случаи врач, поработать с моей пациенткой ему бы очень хотелось. Я обзвонил всех своих друзей в надежде найти того, кто помог бы восстановить документы, но таких не нашлось.

Оставалось лишь все сделать самому. Мне был свойственен героический дух, заставляющий брать на себя лишнюю ответственность, и даже тот факт, что я не умел лечить патологию этой пациентки, не остановил меня от проведения операции. Я очень хотел помочь. В ассистенты пригласил своего коллегу, стоматолога-хирурга из частной стоматологии, Андрея Александровича. Он брал в нашей ЦРБ одно-два дежурства в месяц – как утверждал, чтобы не терять навык оказания экстренной помощи. К операции все было готово: я собрал операционную бригаду, медсестры простерилизовали проволоку для связывания отломков, сверла для обычной строительной дрели, поскольку медицинского портативного микромотора, который используют для остеосинтеза, у нас в отделении не было. Но тут, вспомнив прежние обиды, вмешалась Махоркина.

– Руслан, я запрещаю тебе привлекать к операции Андрея Александровича, – с явным удовольствием сообщила она, понимая, что я полностью полагался на опыт коллеги. Она не смогла бы вытерпеть моего успеха, если бы операция завершилась удачно.

– Почему нельзя? – удивленно спросил я, совершенно не ожидавший такого поворота событий.

– Потому что он не врач оториноларингологического отделения.

– Но он врач нашей больницы. Пусть и числится за приемным отделением, дежурит он экстренные часы в оториноларингологическом, – продолжал тщетные попытки доказать свою правоту.

– Я сказала «нет». Это не обсуждается.

Выхода не было – жаловаться главному врачу противоречило моим жизненным принципам.

ЗА ВРЕМЯ СВОЕЙ РАБОТЫ Я НИ РАЗУ НИ НА КОГО НЕ ПОЖАЛОВАЛСЯ РУКОВОДСТВУ (ХОТЯ, МОЖЕТ, В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ И НЕ БЫЛО БЫ У МЕНЯ СТОЛЬКО ПРОБЛЕМ).

Как ведь это работает: кто первый прибежал, пожаловался – тот и прав. Руководство редко слушало вторую сторону конфликта и чаще просто делало неофициальные выговоры безо всяких разбирательств. А жаловалась на меня заведующая часто. В итоге в ассистенты я пригласил нейрохирурга, который точно так же не являлся врачом отделения оториноларингологии, однако Махоркина против его помощи не была.

С горем пополам мы все-таки прооперировали девушку. Чтобы поставить кости в правильное положение, сначала их нужно было сломать. Взяв в руку долото, я попросил ассистента аккуратно стучать по нему молотком. Но тот всего двумя сильными ударами молотка отколол неправильно сросшийся отломок. У меня началась паника, я представил, как это долото входит в переднюю черепную ямку пациентки, прямо туда, где расположен мозг. Увидев мое состояние, нейрохирург взял роль оперирующего врача на себя. При помощи строительной дрели, обмотанной стерильной тканью, он сделал несколько отверстий в лобной кости, в которые протолкнул нить и привязал костный отломок, установив его в правильное положение. Нейрохирург все делал очень быстро: он никуда не торопился, просто манера работы была такой. Я напомнил, что у пациентки положительные анализы на гепатиты и сифилис, но и это его не замедлило, руки так и летали над лицом пациентки. В момент наложения швов на кожу в области лба он случайно воткнул в свою руку иглу, полностью покрытую кровью пациентки. Длинная изогнутая игла наполовину вошла в его палец. Я увидел страх в глазах нейрохирурга. Бросив все инструменты, он снял перчатки и истерично стал выдавливать кровь из пальца, как того требовал протокол.

– Руслан, дальше сам справишься, я пошел, – расстроенным и нервным голосом сообщил он.

Теперь роль моего ассистента на себя взяла медсестра. Закончив со лбом, я перешел к спинке носа и скальпелем сделал разрезы по краям раны. Приподняв кожу и отделив ее от кости, все осмотрел и понял, что отломков не хватает, хотя на снимках компьютерной томографии ситуация с носом выглядела более обнадеживающе. Сведя оставшиеся отломки костей носа максимально близко друг к другу, я ушил кожу и наложил гипсовую лонгету. На этом операция была завершена.

Новый год моя пациентка встретила в отделении, а ее обидчик – в СИЗО. Еще до операции сотрудники полиции попросили у меня разрешения забрать девушку на несколько часов для того, чтобы она показала место преступления. Я охотно отпустил, поскольку испытывал ненависть к тому человеку, который ее изуродовал, и, наверное, сильнее пациентки хотел, чтобы его наказали. Когда она вернулась, я сразу же пригласил ее в перевязочный кабинет: было интересно, как все прошло.

ДЕВУШКА РАССКАЗАЛА, КАК ПРИ ВИДЕ ПОЛИЦИИ ПРЕСТУПНИК «ОБДЕЛАЛСЯ» В ШТАНЫ, КАК ДОЛГО РЕВЕЛ, КРИЧАЛ И В ИСТЕРИКЕ МОЛИЛ О ПРОЩЕНИИ, УБЕЖДАЯ, ЧТО ЕГО СТАРАЯ МАМА НЕ ВЫЖИВЕТ ОДНА, ЕСЛИ ОН СЯДЕТ.

– Сотрудники полиции обматерили его и отправили в ванную, чтобы тот подмылся и сменил обосранные штаны, – с нескрываемой радостью в голосе рассказывала пациентка.

Куда же делся тот отважный викинг с топором, который бесцеремонно рубил беспомощную девушку? Можно ли такого человека вообще называть мужчиной? Мало того что он поднял руку на женщину, так еще и в экстремальной ситуации не смог контролировать свой сфинктер прямо на глазах у жертвы.

На четырнадцатый день после операции я, подгоняемый заведующей Махоркиной, был вынужден выписать пациентку, и медсестры принесли для нее одежду из дома.

– Тебе есть куда идти? – спросил я.

– Да. Не переживайте, доктор, я нашла дальнюю родственницу. Буду у нее жить.

Я выписал ее, и мы попрощались. Спустя несколько лет я, вспоминая эту историю, понял, что девушка уходила в никуда. Не было никакой родственницы, она просто не хотела меня расстраивать.

После этой пациентки я вновь стал испытывать неподдельный интерес к хирургии и дал себе слово, что стану челюстно-лицевым хирургом во что бы то ни стало и буду помогать нуждающимся.

Глава 10

Безнаказанность администрации

После пациентки с рублеными ранами я всерьез задумался о своей роли в отделении. Еще совсем недавно я считал себя достаточно опытным и подкованным врачом, владеющим всеми необходимыми навыками. Однако теперь моя уверенность улетучилась. Никакой я не хирург – только имитирую его. Жалкое подобие. Раньше сложных пациентов я направлял в Красноярск, как в случае с Верой. Поэтому даже не думал о том, как их лечить и что делать в конкретной ситуации. Ведь в ЦРБ все равно не было ни полноценного отделения челюстно-лицевой хирургии, ни нужного оборудования. Поэтому я не забивал голову тем, что мне никогда бы не пригодилось. Однако пациентку без документов перенаправить в другой стационар не вышло, и вот тогда, когда решения принимать пришлось самому, я вдруг осознал, что моих знаний и опыта не хватает. Меня все чаще стали одолевать мысли о небрежном отношении к обучению в студенческие годы. Если бы я учился лучше, если бы уделял больше времени книгам, из меня бы мог получиться более компетентный специалист.

Конечно, можно долго сидеть и винить себя и всех преподавателей в собственной неподготовленности, только на деле это вряд ли поможет врачу и пациентам. Поэтому я решил, что надо развивать себя как специалиста. В первую очередь я стал искать стажировки на рабочем месте и курсы повышения квалификации для узких специалистов. Но главному врачу моя идея не понравилась. Чтобы отпустить меня на стажировку на месяц, а может быть, даже на два, ему пришлось бы искать замену. В стоматологических поликлиниках работали два стоматолога-хирурга, которые прикрывали меня во время отпуска, но делали они это неохотно, поскольку работа в стационаре требовала от врача больше времени и сил. В поликлинике все просто: пришел в восемь утра, отработал шесть часов – и свободен. В стационаре иначе. В любое время дня и ночи врач вынужден бросать свои дела и мчаться к пациентам, требующим неотложной помощи. Но, пожалуй, для моих коллег из поликлиники была еще одна веская причина не соглашаться на эту работу: заполнение документации.

НА ОФОРМЛЕНИЕ ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ СТАЦИОНАРНОГО ПАЦИЕНТА УХОДИТ В ТРИ, А ПОРОЙ И В ЧЕТЫРЕ РАЗА БОЛЬШЕ ВРЕМЕНИ, ЧЕМ НА САМУ ХИРУРГИЧЕСКУЮ МАНИПУЛЯЦИЮ.

В любом случае главный врач, не желая отпускать на какую-то там учебу единственного сотрудника, отправил меня с этим вопросом к Махоркиной как к непосредственному моему начальнику. Заведующая же, довольная тем, что я вынужден обращаться к ней с просьбой, и негласно провозгласившая себя моей госпожой (она понимала, что может влиять на мою дальнейшую судьбу и карьеру), пользовалась своей властью по максимуму. Она сказала, что на время обучения я просто должен заранее запланировать свой отпуск – за год. Только так оно не принесет ущерб больнице в финансовом плане, да и потери трудовой единицы на дополнительное время в году не будет.

К огромному сожалению, в итоге я так и не смог поехать обучаться столь необходимым практическим навыкам. Подавленный неудачей, я принялся искать другой выход из ситуации, решив, что в моих силах хотя бы укрепить теоретическую базу знаний. Первым делом вновь углубился в изучение анатомии, а после – и оперативной челюстно-лицевой хирургии.

Повторяя пройденный когда-то материал, всегда открываешь для себя новое, что упустил раньше, не обратил внимания, а может, и попросту не понял. Так и у меня благодаря накопленному за более чем четыре года опыту восприятие давно усвоенного материала поменялось. Я словно бы выучил иностранный язык и теперь перечитывал в оригинале любимые книги. К тому же теперь я отлично осознавал, что эти знания нужны именно мне, а не преподавателю на экзамене. Поэтому, сравнивая прочитанное в книге с собственными клиническими наблюдениями, я постоянно подмечал для себя что-то важное и полезное, впитывал знания как губка.

История, о которой я расскажу в этой главе, имеет тесную связь с моим желанием стать лучше и стремлением помогать пациентам.

В стационар, в отделение оториноларингологии, поступила девушка тридцати лет. На ее молодой, гладкой коже лица темнели внушительные гематомы, а нижнюю губу пересекала рана, затронувшая все слои мягких тканей. На самом деле я нередко встречаю девушек с ушибами и синяками, подравшихся друг с другом, почуяв дух соперничества. Но такие массивные, наполненные свернувшейся кровью гематомы могли возникнуть только от столкновения с сильной мужской рукой. Еще с самого начала меня смутил ее левый глаз: он был заметно ниже правого относительно зрачковой оси, и я заподозрил перелом костей скулоглазничного комплекса. Травма, которой я так боялся. Последний такой неправильно сросшийся перелом был у Веры.

Пригласив пациентку в перевязочный кабинет, я провел мануальный осмотр. Кости ее хрустели под отекшей кожей, как влажный снег, – такой симптом называется крепитацией. При травмах отломки кости в месте перелома, скользя друг о друга, острыми краями задевают попавшие между ними мягкие ткани (мышцы, сухожилия, связки) и тем самым создают такой характерный и неприятный звук, сопровождающийся сильными болевыми ощущениями.

Для уточнения диагноза я попросил санитарку проводить девушку на рентгенографию костей придаточных пазух носа в аксиальной[18] и полуаксиальной проекциях. Когда нет возможности сделать компьютерную томографию, именно при такой укладке пациента на рентгеновском снимке можно увидеть травматические изменения скулоорбитального комплекса[19]. Зачастую рентген выявляет дополнительные, не замеченные при осмотре патологии.

Получив нужные снимки, я стал рассматривать их на просвет у оконного стекла, крутя в разные стороны. Детально изучив каждый миллиметр средней зоны лица, я поставил следующий диагноз: «Сотрясение головного мозга. Перелом костей левого скулоорбитального комплекса со смещением». Вы можете удивиться, как я диагностировал сотрясение, ведь я не нейрохирург. Все просто: у пациентки при осмотре случился «выход содержимого желудка в окружающую среду». К счастью, я успел отскочить, и рвотные массы не попали на меня, как это иногда случается. Особенно к счастью потому, что свою вторую «хирургичку» в тот день я сдал в стирку. Именно тошнота, рвота и головокружение, на которые пожаловалась пациентка, дали мне основание заподозрить у нее сотрясение головного мозга и вынести это в диагноз. Да и переломы костей лицевого скелета довольно часто сопровождаются «сотрясами».

Смещение костных отломков, судя по рентгеновским снимкам, было значительным, а деформация лицевого скелета – выраженной. Если не оперировать такой перелом, через некоторое время, когда сойдут все синяки, деформация станет еще более заметной и разовьется диплопия – девушка будет видеть мир раздвоенным.

На этот раз я принял решение не отправлять пациентку в Красноярскую больницу и оперировать сам, хотя оно и далось мне тяжело. «Есть битвы, которые можно проиграть с честью. Но уклоняясь от боя, можно потерять честь» – эти слова принадлежат Жаку Жожару, директору Лувра во времена Второй мировой войны, которого мы должны благодарить за сохранение многих шедевров мирового искусства. Я часто повторяю себе его слова, когда замечаю скрывающуюся за своими сомнениями трусость. Научиться хорошо справляться со сложными операциями можно только благодаря большой практике. А это означает, что в начале пути не избежать множества ошибок.

МОЖНО СКОЛЬКО УГОДНО ЧИТАТЬ ОПИСАНИЯ ТЕХНИКИ ПРОВЕДЕНИЯ ТОЙ ИЛИ ИНОЙ МАНИПУЛЯЦИИ ИЛИ СОТЫЙ РАЗ СМОТРЕТЬ, КАК ЕЕ ВЫПОЛНЯЕТ ДРУГОЙ ВРАЧ, – ПОКА САМ НЕ ВОЗЬМЕШЬ В РУКИ ИНСТРУМЕНТ, ТЫ НИЧЕМУ НЕ НАУЧИШЬСЯ.

Чтобы стать хорошим врачом, нужно быть стойким. Мягкотелые сдаются в начале дистанции и довольствуются лишь простыми случаями. Мне не хотелось быть таким.

Объясняя пациентке серьезность ее травмы, я был убедителен как никогда. Даже не знаю, что мной двигало сильнее: желание помочь пострадавшей или тяга к профессиональному росту. Мы поговорили о ходе операции, я пообещал, что постараюсь ограничиться лишь внутриротовым доступом, без разрезов на лице. Конечно же, я понимал, что наружный доступ неизбежен при таком характере смещения отломков, но решил, что моя ложь – во благо пациентки. Для перестраховки хирурги часто употребляют в разговорах с пациентами слово «если», так как оно позволяет маневрировать в случае юридического конфликта. «Если отломки не встанут в правильное положение, я буду вынужден сделать разрез на лице» – этими словами я не только вселил пациентке уверенность во врача, но и подготовил для себя путь к отступлению в случае неудачи.

Собирая анамнез травмы для истории болезни, я узнал, что сожитель неоднократно ударял мою пациентку ногой по голове. Сам конфликт, как мне удалось понять, случился на фоне ревности. О подробностях девушка не говорила. Попросила меня указать, что избил ее ранее известный, но кто конкретно – не писать. Уж не знаю, был это страх или возможность выиграть время, чтобы подумать о возможных исходах ситуации до прихода дознавателя.

Из-за симптомов сотрясения головного мозга операцию удалось назначить лишь на третий день с момента травмы. Выбирать, кого взять в ассистенты, пришлось между медсестрой и заведующей Махоркиной. Конечно же, я решил, что с первой работать будет спокойнее и комфортнее. К тому же медицинские сестры во время операции молчат и выполняют все, что от них требуется, в отличие от врачей, которые мешают посторонними разговорами, шутками, даже рассказами анекдотов. К тому же сестры не вмешиваются в ход самой операции, не лезут с непрошеными советами, например о том, какой инструмент удобнее использовать. Хоть я и не ждал советов от Махоркиной, поскольку хирургом она так и не стала, ее присутствие давило бы на меня. Я был взволнован перед операцией и знал, что она будет рада, если у меня вдруг дрогнет рука или что-то не получится с первого раза. Поэтому медицинская сестра казалась мне идеальным ассистентом в этой ситуации: я несколько раз прокрутил ход операции в голове. Я был в предвкушении.

В операционной анестезиолог дал привычную отмашку: «Работайте» – пациент седирован и обезболен. Двумя крючками Фарабефа я отвел верхнюю губу и щеку и отдал держать медсестре. Введя иглу в слизистую переходной складки верхней челюсти, я ввел в мягкие ткани физиологический раствор с адреналином. Адреналин сужает сосуды, тем самым предотвращая обильное кровотечение во время операции. Продвигая шприц все выше в сторону глаза, я ввел еще десять миллилитров своей чудо-жидкости. Подождав несколько минут, пока препарат начнет работать, острым скальпелем я сделал разрез по слизистой оболочке полости рта напротив верхнего левого клыка и далее продвинулся ко второму коренному зубу той же левой стороны. Мощным движением распатора, инструмента, напоминающего стамеску, я отслоил мышцы лица от лицевого скелета.

ЗВУК ОТДЕЛЯЮЩИХСЯ МЫШЦ, ПОХОЖИЙ НА ГЛУХОЙ ТРЕСК, БЫЛ ПРЕКРАСЕН. СЛЫША ЭТИ ЗВУКИ, НЕВОЛЬНО ВСПОМИНАЕШЬ ФИЛЬМЫ О ГАННИБАЛЕ ЛЕКТЕРЕ.

Отделив мышцы от кости до края глазницы, я получил своего рода тоннель, который заканчивался в области перелома. Смещение скуловой кости вместе с нижней стенкой глазницы было значительным, волокна мышц оказались зажаты в щели перелома. По ощущениям, полдня, не меньше, я пытался поставить отломки в правильное положение – ничего не выходило.

Часто, когда что-то не получается, начинаешь нервничать и повторять одни и те же движения, потому что мозг отдает одни и те же команды рукам. Так и я зациклился на той операции. Внезапно в отчаянных попытках поставить кости на место я заметил подглазничный нерв, который находился практически вплотную с моими инструментами. Меня охватило сильное волнение. Возможно, нерв уже поврежден, что теперь делать? Как объяснить пациентке, почему ее кожа левой половины носа и верхней губы перестала быть чувствительной? Увидев мою беспомощность и раздраженность, медсестра предложила сделать паузу и отдохнуть несколько минут. Возможно, это был ее лучший совет. Усевшись на стул и не опуская стерильных рук, я стал думать о том, что мог упустить. Скуловая кость при таких переломах ломается в точках прикрепления: не только в области скулочелюстного сочленения, но и в области скулолобного. Вероятно, именно там отломки запирали друг друга, не давая мне поставить скулоглазничный комплекс в правильное положение. Я принял решение сделать небольшой разрез по верхнему краю брови, чтобы добраться до места перелома и попытаться синхронно двигать отломки со стороны разреза в полости рта и снаружи. Бинго: отломки встали в анатомически верное положение. При помощи дрели я сделал два отверстия по краям от щели перелома в области скулолобного сочленения, затем провел через них проволоку и связал отломки между собой. Затем таким же костным швом я зафиксировал отломки со стороны полости рта по передней поверхности челюсти, но это оказалось труднее, поскольку кость в этой области тонкая и очень хрупкая. До конца жизни эта проволока, фиксирующая кость, будет находиться в человеке, если, конечно, не начнется воспаление.

В итоге я справился с этой операцией за три с половиной часа, и анестезиолог обижался на меня вплоть до моего увольнения: я обещал ему справиться за час. Но за это время мог уложиться лишь опытный хирург.

На следующий день пациентка походила на хомячка: левая сторона лица отекла до невообразимых размеров. Я заверил ее, что так и должно быть после операции, хотя и сам наверняка не был уверен в этом. На третий день отек постепенно стал уменьшаться, у девушки стала появляться чувствительность в левой половине лица. На десятые сутки после операции я выписал ее на амбулаторное долечивание в стоматологической поликлинике.

У нас в поликлинике было три специалиста в области хирургической стоматологии, но в качестве лечащего врача она выбрала меня, поскольку уже доверяла. Ходила на приемы без прогулов, но всегда в сопровождении мужчины, который ее избил. Так я его впервые и увидел. Это был высокий молодой человек спортивного телосложения, с грубыми чертами лица.

ОН ВЕЛ СЕБЯ КАК ЛЮБЯЩИЙ ПАРТНЕР, ВСЕГДА ДЕРЖАЛ РУКУ ДЕВУШКИ, ГЛАДИЛ ПО ВОЛОСАМ В ОЖИДАНИИ ПРИЕМА. СНАЧАЛА У МЕНЯ НЕ УКЛАДЫВАЛОСЬ В ГОЛОВЕ, КАК МОЖЕТ ТАКОЙ ЛАСКОВЫЙ И НЕЖНЫЙ МУЖЧИНА НАНЕСТИ СТОЛЬ СЕРЬЕЗНЫЕ ТРАВМЫ СВОЕЙ ЛЮБИМОЙ?

Настораживало, правда, то, что она отстранялась каждый раз, когда он ее обнимал, – ей это явно не нравилось. Так что, думаю, он не любовь показывал, а свою власть над ней. Обнимал всем телом и, как мне показалось, тем самым давал понять, что она никуда от него не денется.

Оставаясь на приеме одна, без своего сожителя, пациентка просила, чтобы я подробнейшим образом отмечал в медицинской документации всю динамику ее состояния, поскольку она собиралась обращаться в суд.

Через месяц, когда лечение подошло к концу, на последнем осмотре она неожиданно для меня расплакалась и рассказала подробнее о своей ситуации. Мое предчувствие оказалось верным: то, что я наблюдал в коридоре, вовсе не было проявлением любви и нежности. Ревнивый мужчина просто уговаривал девушку забрать заявление из полиции. Он избивал ее полтора года, с самого начала отношений, а она терпела, потому что боялась уйти: сожитель пугал связями и физической расправой, которая, по его же словам, останется безнаказанной. И вот в этот раз он впервые ударил девушку по лицу.

В тот вечер, когда все произошло, он, как это часто бывало, находился под действием наркотических препаратов. Пришел с работы чуть позже обычного и молча, без каких-либо объяснений, начал бить по лицу. Девушка упала, и он продолжил бить ее ногами. После второго удара по голове она потеряла сознание. А когда очнулась, парень уже жалел ее, объяснял, что она сама виновата и что он уже вызвал скорую, так что повода волноваться нет.

Закончилась эта история тем, что девушка ушла от своего обидчика, но все-таки простила его и забрала заявление из полиции в ответ на обещание, что он не будет ее преследовать.

Глава 11

Асфиксия

Мой пятый год работы по контракту подходил к концу, и я уже предвкушал, что через каких-то полгода стану свободным человеком. Уволюсь из этой больницы. Я понимал, что заведующая Махоркина не даст мне развиваться как специалисту и большего я на этой работе не достигну. При таком положении дел оставаться в ЦРБ было нельзя, иначе еще несколько лет – и я стану посредственным врачом, который гордится тем, что шинирует пациентов с переломами челюстей на скорость и даже несколько раз в жизни выполнил остеосинтез швом кости, хотя во всем мире уже давно его не используют. Здесь, в оториноларингологическом отделении ЦРБ, даже речи не шло, например, о закупке титановых мини-пластин, не говоря уже о дорогостоящем оборудовании. Это было нерентабельно. В общем, я принялся готовиться к вступительным экзаменам в ординатуру по челюстно-лицевой хирургии. Семье о своих планах я рассказывать не стал, поскольку боялся осуждения. Супруга и так считала мою профессию неприбыльной, а тут я и вовсе собирался уйти с работы на два года и вновь стать студентом. Поэтому я не хотел раскрывать планы раньше времени. Готовился по ночам, а после работы, по вечерам, старался посвящать все свое свободное время любимому сыну Виктору.

Летом я сдал вступительные экзамены в ординатуру Новокузнецкого государственного института усовершенствования врачей (сокращенно НГИУВ), и после оглашения результатов стало ясно, что на единственное выделенное место по профилю «Челюстно-лицевая хирургия» из семи желающих прошел лишь я, набрав самый высокий балл. Правда, обучение все равно оказалось платным, чего я не ожидал. Министерство здравоохранения не посчитало необходимым выделить в тот год даже одно бюджетное место.

Позже, когда я сообщил супруге радостную новость о предстоящей ординатуре по челюстно-лицевой хирургии в Новокузнецке, она пожелала мне удачи и сказала, что я могу больше не возвращаться домой. Я жаждал учиться, совершенствоваться, и мне хотелось, чтобы близкие меня в этом поддерживали. А ей была нужна лишь сиюминутная финансовая стабильность. Конечно, расставание с сыном далось нелегко, но я решил следовать за мечтой.

Была еще одна проблема: я не имел ни малейшего представления о том, где взять деньги на обучение. При подаче документов я об этом не думал, поскольку рассчитывал поступить на бюджет, и теперь планировал оформить кредит. Пока я пытался преодолеть финансовые трудности, главный врач Минусинской больницы, узнав причину моего увольнения, предложил оплатить ординатуру в обмен на новый контракт. С одной стороны, не хотелось после учебы возвращаться в ту же больницу, я не видел там никаких путей развития для себя. С другой – это было неплохим решением моих проблем. Ординатура стоила немалых денег, а подписав новый контракт, я мог учиться бесплатно. Главному врачу такое предложение было еще более выгодно, чем мне: ему не пришлось бы искать нового специалиста на ближайшие пять лет, поскольку я отработал бы вложенные в меня деньги. Хорошо все обдумав, я согласился.

Первые два месяца обучения стали для меня самыми тяжелыми, ведь я окунулся в совершенно иной мир – мир настоящей хирургии, где проводились сложнейшие, по моим меркам, операции на лице и челюстях. Да и после пяти лет работы врачом было тяжело свыкнуться с мыслью, что теперь ты опять обучающийся и права твои ограничены.

На самом деле в Новокузнецке я оказался даже в еще более сложной ситуации, чем шесть лет назад, когда только окончил медицинскую академию: я стал ординатором без стипендии и работы. Институт поселил меня в комнате общежития за небольшую плату – восемьсот рублей в месяц. У меня было немного сбережений, которые я откладывал в Минусинске и на которые я мог скромно жить и так же скромно питаться в течение четырех-пяти месяцев. Однако мне все-таки нужна была работа, чтобы хоть как-то финансово помогать сыну. Даже не представляю, как бы отдавал кредит на обучение, плати я за ординатуру сам.

По возможности я старался обедать в отделении едой для пациентов, чтобы дополнительно сэкономить деньги, которых катастрофически не хватало. Однако получить порцию можно было только тогда, когда раздатчица накормит всех больных. Зачастую еды мне не доставалось, да и на вкус она была, мягко говоря, отвратительной. Однажды это увидел профессор Сиволапов и поинтересовался: «Как ты можешь есть эти помои? Это же ужас». Я объяснил, что нахожусь в затруднительной финансовой ситуации и вынужден питаться тем, что дают. На следующий день меня вызвал к себе в кабинет заведующий отделением и сообщил, что готов дать мне должность врача-дежуранта, потому что за меня попросил сам профессор Константин Анатольевич Сиволапов. Рад я был несказанно: это помогло решить хотя бы часть моих проблем. Днем я набирался опыта в ординатуре, а вечером оставался там же дежурить.

Первые несколько дежурных ночей прошли, как это всегда почему-то бывает, спокойно. Но затем одно дежурство изменило все в моем сознании. Эта история перечеркнула одну маленькую жизнь. Признаться, до сих пор воспоминания о том знакомстве с ребенком преследуют меня. Я рекомендую людям, имеющим детей и слишком впечатлительным, пролистать главу до следующей.

ЭТО БЫЛ НЕ ПЕРВЫЙ СЛУЧАЙ, КОГДА Я ВЫСТУПАЛ В РОЛИ КОНСУЛЬТАНТА ПОСЛЕ СЕКСУАЛЬНОГО ИЗНАСИЛОВАНИЯ, ВЕДЬ ОНО ПРАКТИЧЕСКИ ВСЕГДА СОПРОВОЖДАЕТСЯ ПОБОЯМИ И ДРУГИМИ УВЕЧЬЯМИ. ОНО И ПОНЯТНО: ЖЕРТВА, КАК ПРАВИЛО, ОКАЗЫВАЕТ СОПРОТИВЛЕНИЕ.

Но впервые меня вызвали осмотреть ребенка. Чаще всего педиатры обращаются ко мне за консультацией из-за увеличенных лимфатических узлов или если у ребенка вдруг разболелся зуб и требуется его удаление. Для челюстно-лицевого хирурга это рутинные консультации. Но в этот раз все было по-другому. Доктору, вызвавшей меня осмотреть девочку восьми лет, нужно было исключить переломы лицевых костей. Меня удивило, почему родители обратились в педиатрическое отделение, а не напрямую к нам. Дети часто получают травмы лица во время игры, но ввиду анатомических особенностей переломы костей лицевого скелета у них – большая редкость. В ходе телефонного разговора врач пояснила, что девочка была изнасилована, поэтому нужно зафиксировать все травмы и повреждения. Из-за деликатности ситуации я попросил привести пациентку ко мне, в отделение челюстно-лицевой хирургии, если ее общее состояние это позволяет. Я хотел осмотреть ее в перевязочном кабинете – спокойно и последовательно, безо всякой суеты и посторонних людей.

Я был в растерянности. Как себя вести в такой ситуации с ребенком? Понимает ли она, что произошло? Какие вопросы я могу задать, чтобы не навредить ей еще больше? Пока я ожидал свою маленькую пациентку, в голове роилась куча вопросов. К тому же я переживал, что девочка может меня бояться после случившегося. Один посторонний мужчина нанес ей непоправимый вред, поэтому вполне логично, что она могла начать бояться всех окружающих ее взрослых.

Когда девочку привели в отделение, я решил, что будет правильным осматривать ее в присутствии медсестры, чтобы она чувствовала себя в большей безопасности. К моему удивлению, пациентка была спокойна, приветлива и даже несколько весела. Я усадил ее в кресло, представился и объяснил, что мы сейчас немного поговорим, а потом я осмотрю ее лицо, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. По моей части ребенка беспокоила лишь легкая боль в области нижней челюсти при жевании твердой пищи. Я деликатно спросил, помнит ли она, как получила травму. Абсолютно спокойно она рассказала мне, что живут они с родителями в общежитии. Возвращаясь с прогулки со своей подружкой, она столкнулась с соседом с восьмого этажа, и под разными предлогами он стал заманивать их к себе в квартиру. Несмотря на то что это был знакомый для них человек, девочки, как будто чувствуя беду, отчаянно пытались отказаться. После нескольких попыток сосед потерял терпение. Он силой схватил обеих за волосы и без особого труда затащил подружек к себе в квартиру. В коридоре никого не было – помощи просить не у кого. Оказавшись у себя дома, мужчина сначала заставил раздеться мою пациентку. После того как та сняла платье, он попросил спустить трусики. Видя, как педофил с пристрастием увлечен подругой, вторая девочка решила воспользоваться ситуацией и, потихоньку открыв входную дверь, выбралась на лестничную клетку. Она добежала до квартиры своей подружки, зная, что у той дома в это время находился отец, и попросила о помощи. Я задал еще один вопрос:

– После того как он попросил тебя раздеться, он тебя трогал? Делал тебе больно?

– Нет, он меня не трогал, – уверенно и спокойно ответила моя маленькая пациентка.

Я осмотрел ребенка: к счастью, обнаружил лишь легкий ушиб в области лица. После моего осмотра в сопровождении охранника пациентка ушла назад, в детское отделение. Однако мне было непонятно несколько вещей: почему педиатр уверенно сообщила мне об изнасиловании, если девочка сказала, что сосед не успел ее тронуть, и почему ее определили все же в педиатрическое отделение, а не в гинекологию, если врачи были уверены в изнасиловании. Поэтому я решил не полагаться лишь на слова восьмилетнего ребенка и заглянул в историю болезни. Оказалось, что при поступлении в стационар с пациенткой были родители, которые более подробно рассказали о произошедшем. К тому же она попала ко мне уже после осмотра гинеколога. Это расставило все точки над i. И лучше бы я не читал анамнез травмы. Того, что мне рассказала сама пациентка, и того, что я увидел во время осмотра, было достаточно, чтобы оставить развернутую запись консультанта. Но, к сожалению, на тот момент мне этого показалось мало. Из истории болезни я узнал, что насильник не остановился на раздевании. Он совершил попытку анального и орального изнасилования. Однако после того, как он ввел половой член в рот девочки, ее вырвало. Поскольку просвет рта заполнял член, а желудок под напором выбрасывал свое содержимое в пищевод, у рвотных масс не было выхода наружу, и они продолжили свой путь в трахею, откуда попали в легкие. Девочка попросту захлебнулась своей рвотой. К этому времени уже приехала полиция и задержала насильника. Но ребенок мне не соврал.

У нашего мозга удивительные возможности. Психологическая травма была настолько серьезна, что он решил оградить девочку от этих жутких воспоминаний, и она попросту забыла о самом страшном.

История болезни была очень подробной, как и полагается в таких случаях. Я узнал, что девочка была из социальной семьи, родители – почти мои ровесники. Непроизвольно я стал примерять эту ситуацию на себя, отчего стало просто невыносимо тошно. Возможно, на это повлияло то, что с ее отцом мы были одного возраста. Да и к тому же у меня есть маленький сын.

ОТЕЦ ВЕДЬ БЫЛ ПЕРВЫМ, КТО УЗНАЛ О СЛУЧИВШЕМСЯ. ИМЕННО ОН ВЫЗВАЛ ПОЛИЦИЮ. ИМЕННО ОН СПАС СВОЮ ДОЧЬ.

Мне было страшно даже представить, что он чувствовал в тот момент. И для меня, наверное, навсегда останется загадкой, как ему хватило мужества остановиться и не расправиться с насильником самому до приезда полиции. После всего прочитанного меня не покидало ощущение грязи, хотелось вымыть голову изнутри, чтобы забыть об этом. Но еще больше хотелось бросить все и прямо сейчас уехать с работы к своему сыну, который находился за тысячу километров от меня.

Я принялся изучать историю болезни этой девочки, а также просматривать все результаты обследований, которые один за другим появлялись в ее электронной карте. Меня очень волновала ее судьба. Аспирация рвотными массами – так называется процесс, когда человек буквально вдыхает свою рвоту, начиная захлебываться ею, – вызвала у девочки серьезное поражение легких. Пневмония носила двухсторонний и очень распространенный характер. Именно поэтому педиатры после полного обследования приняли верное решение о переводе ребенка в отделение реанимации. Сразу была назначена мощная терапия. Однако поражение оказалось настолько серьезным, что, несмотря на проводимое лечение, через пару дней симптомы дыхательной недостаточности резко усугубились. Вскоре девочку пришлось перевести на искусственную вентиляцию легких, поскольку они самостоятельно не могли должным образом насытить кровь кислородом. От недостатка кислорода страдает весь организм, но больше всего – головной мозг. Поэтому если уровень насыщения крови кислородом стремительно падает – другого варианта нет, приходится проводить интубацию трахеи.

Мне очень хотелось верить, что у этой девочки в итоге все будет хорошо, но, как врач, я понимал, что такая отрицательная динамика на фоне мощной терапии была плохим знаком. Спустя полторы недели отчаянная борьба врачей за жизнь маленькой пациентки окончилась. Девочка умерла.

Глава 12

Два чернослива

Прошло четыре месяца моей ординатуры. Постепенно я привык к постоянному голоду и недосыпу. За это время я познакомился с соседкой по общежитию, которая из чувства жалости стала меня подкармливать. Это была молодая девушка, недавно окончившая медицинский университет и тоже поступившая в ординатуру, но только по специальности «офтальмология». Звали ее Екатерина, и, как свойственно всем статным и симпатичным дамам, она не была одинока, хотя и жила со своим молодым человеком в разных городах из-за учебы. Со временем я дал ей второй ключ от моей комнаты, и, пока я сутками пропадал на учебе и ночных сменах, она приходила, оставляла еду, а порой и помогала в поддержании порядка. Наверное, ей просто нужно было о ком-то заботиться, находясь в разлуке со своим любимым, потому что на каникулах, когда к Кате приезжал молодой человек, я отходил на второй план и зачастую оставался голодным или вновь питался помоями из пищеблока больницы. И все же она мне сильно помогла.

Отношения с профессором Сиволаповым за время учебы тоже переросли в близкие, я даже позволял себе называть его отцом. Он помог мне устроиться на еще одну престижную для ординатора работу – в Перинатальную больницу № 7, где в ночное время оказывали экстренную стоматологическую помощь населению Новокузнецка. Теперь количество ночных дежурств увеличилось вдвое, и в среднем выходило по четыре-пять в неделю – работа заполнила всю мою жизнь.

Оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать, что за десять лет работы врачом наибольшее количество случаев насилия встретил в Новокузнецке. Эта история – о незапланированном двойном изнасиловании.

ПРОИЗОШЛО ЭТО В СЕРЕДИНЕ ДЕКАБРЯ. В ЭТО ВРЕМЯ ГОДА В СИБИРИ ОБЫЧНО УСТАНАВЛИВАЮТСЯ СИЛЬНЫЕ МОРОЗЫ, И ЗАМЕРЗШИЕ БОМЖИ НАЧИНАЮТ ВЫЛЕЗАТЬ ИЗ ТЕПЛОТРАСС И ПОДВАЛОВ ЖИЛЫХ ДОМОВ, ЗАПОЛОНЯЯ ПРИЕМНЫЕ БОЛЬНИЦ.

Под видом различных заболеваний они стремятся попасть в тепло, где их отмоют, отогреют и будут кормить неделю или две в зависимости от диагноза, с которым они прорвутся в стационар.

В тот день моим напарником-дежурантом был сам заведующий отделением, которого я так и не увидел до самого вечера. Обычно он с утра закрывался у себя в кабинете и медитировал, после чего к ночи приходил в ординаторскую пьяный, спрашивал, что у нас по работе, и со спокойной душой ложился спать вне зависимости от ответа.

Время близилось к полуночи, когда поступил звонок на стационарный телефон.

– Челюстно-лицевая хирургия, – подняв трубку, ответил я.

– У нас два бомжа, – услышал я наглый женский голос.

– С чем?

– Избитые. Привезла скорая с подозрением на переломы.

– Сейчас приду, – без энтузиазма ответил я.

«Приемник» находился в соседнем корпусе. Идти до него – минут одиннадцать по холодным переходам, подвалам и лестницам в одну сторону и столько же обратно. А я уже собирался лечь спать.

В штате приемного отделения работали два регистратора: одна – противная, вторая – Лариса. Сегодня дежурила первая. Пройдя через весь коридор с лавками к регистрационной стойке, я ощутил резкий, отталкивающий запах мочи, дерьма и гнили, который издавали два сидящих рядом человека. На одном – черное потрепанное пальто, велико размера на два. Второй был в грязной пуховой куртке. У регистрационной стойки с довольной улыбкой меня ожидал врач скорой помощи: ему было смешно оттого, что на ночь глядя он привез мне двух люмпенов.

– Что с ними случилось? – спросил я у врача скорой.

– Какие-то мальчишки издевались. Говорят, били их по голове ногами и палками.

– Сознание не теряли? – уточнил я.

– Не теряли, – ответил он, не скрывая улыбки, понял, что я хочу оформить перетранспортировку в другую больницу из-за признаков черепно-мозговой травмы. – Вы поймите, доктор, будь моя воля, я бы их не повез. Прохожий вызвал скорую. У нас вся машина провоняла ими. Пока довезли, сами чуть не задохнулись с водителем.

Получив от меня подпись в графе «пациента принял», врач скорой уехал. Бросив взгляд в сторону ночных гостей, я увидел лица цвета чернослива, спрятанные за неухоженными сальными бородами, а из-под вязаных шапок на меня таращились четыре испуганных глаза. Мне стало их жаль. Часто подобный класс людей становится жертвой подростков. Бомжи – никому не нужный, незащищенный, слабый слой населения.

Я решил, что мануально их осматривать пока не буду – сперва сделаю рентген. А там, может быть, исключу переломы, и тогда не будет нужды прикасаться к ним и залезать в их гнилозубые рты. Распорядившись обоим сделать рентген нижней челюсти и черепа в двух проекциях, чтобы исключить еще и черепно-мозговую травму, я пошел обратно в свое отделение. Застав там на диване в ординаторской спящего заведующего, я лег на соседний. На рентгенологическое исследование в среднем уходило от сорока минут до полутора часов, так что торопиться было некуда.

Мой сон нарушил все тот же звонок телефона в ординаторской: регистратор сонным голосом сообщила, что рентгеновские снимки готовы. Я хотел спросить, видно ли на них переломы костей, но она уже положила трубку. Решив полежать еще десять минут и лишь потом вновь идти в приемное отделение, я провалился в сон. Резко проснувшись, я вспомнил про бомжей в «приемнике» и с опаской взглянул на наручные часы: начало третьего ночи. Значит, я проспал примерно тридцать минут после звонка регистратора.

В ледяных переходах больницы расслабленному после сна телу было невыносимо холодно. Окна покрыты изморозью, ночь – по-особенному темна. И, хотя шел по знакомым местам, обстановка казалась жуткой. Коридор приемного покоя пустовал, в регистратуре тоже никого. Лишь какой-то непонятный шорох эхом доносился из комнаты санитарной обработки. Заглянув в нее, от увиденного я потерял дар речи.

МОИ НОЧНЫЕ ПАЦИЕНТЫ ОДНОВРЕМЕННО НАСИЛОВАЛИ ОБЕЗДВИЖЕННУЮ, ЛЕЖАЩУЮ НА КУШЕТКЕ ДЕВУШКУ.

Тот, что в пальто, пихал ей свой волосатый член с гнилой крайней плотью в рот. Второй стоял ко мне спиной со спущенными и не раз обоссанными штанами и производил возвратно-поступательные движения, раздвигая ноги незнакомки своими грязными руками. От растерянности и непонимания того, что здесь происходит, я стал кричать. Потом кричал, чтобы прекратили! Тот, что был повернут лицом, лишь посмотрел на меня бешеными глазами и продолжил дальше пихать член в рот бедной девушки. Я понял, что так просто они не уйдут, и начал искать предмет, которым можно отпугнуть или ударить. Схватив стойку для капельниц, я ударил по спине ближайшего бомжа, после чего он быстро вытащил член из своей жертвы и попятился. Второй, увидев, что я снова замахиваюсь, освободил рот незнакомки и спешно начал натягивать на себя штаны. Я приказал им выйти из санитарной комнаты и ждать меня в коридоре приемного отделения, а сам остался.

Передо мной лежало тело девушки в бессознательном состоянии, и я, совсем недавно очнувшийся ото сна и ошарашенный увиденным, не мог понять, кто она, что здесь делает и жива ли вообще. Подойдя ближе, чтобы определить, не труп ли сношали бомжи, я был сражен отвратительным зловонным запахом, похожим на вонь из деревенского туалета – именно так пахли насильники. Заметив движения грудной клетки жертвы, я убедился: жива. Из открытого рта доносился запах алкоголя. Теперь понятно: она была мертвецки пьяна, чем и воспользовались ночные гости.

Почему же никого из персонала не оказалось рядом? Как выяснилось позже, охранник ушел спать сразу, как избитых бомжей повели в рентгенкабинет. Регистратор, дождавшись их снимков, позвонила мне, после чего тоже благополучно отправилась спать, а пострадавшим наказала ждать меня в коридоре на скамье.

Скорее всего, дорогой читатель, ты сейчас осуждаешь меня за то, что я проспал и не пришел вовремя, ведь тогда бедная девушка не потеряла бы своей чести и не стала возможным носителем различных заболеваний, передающихся половым путем. Но факт в том, что именно я в итоге помешал ей стать матерью против воли, не дав бомжам завершить половой акт.

Итак, на следующий день мне удалось выяснить, откуда взялась таинственная особа и кто она такая. Эта девушка поступила чуть раньше моих пациентов, также по скорой помощи, к врачу-травматологу с подозрением на перелом ребер. Она отмечала день рождения подруги в ночном клубе и в порыве веселья не рассчитала дозу алкоголя. Между другой гостьей ночного клуба и нашей героиней завязалась драка, которую последняя проиграла. Менее пьяные друзья девушки вызвали ей скорую.

Осмотрев поступившую пациентку, травматолог назначил стандартную рентгенографию органов грудной клетки для подтверждения или исключения переломов ребер. Пока девушка обследовалась, алкоголь успел дойти до тонкого кишечника, где начал активно всасываться в кровь. В итоге в рентген-кабинет пациентка вошла самостоятельно, а вот обратно ее уже вывозили спящую на кресле-каталке. Дождавшись рентгеновских снимков, переломы у девушки исключили. Травматолог оформил историю болезни и передал регистратору выписной эпикриз пациентки, чтобы та отдала его девушке, когда последняя проспится и придет в себя.

Один из наших «черносливов» решил побродить по приемному отделению, пока все работники спали. Камеры наблюдения, которые мы просматривали утром с заведующими сразу трех отделений, зафиксировали, что бомж в пальто был у них главным разведчиком: он зашел в комнату санитарной обработки первым. Спустя несколько минут вернулся, что-то обсудил в коридоре со вторым, в пуховике, и уже вдвоем они направились в комнату.

Разумеется, «спалившись», бомжи уже не надеялись на госпитализацию в стационар и, после того как я выгнал их в коридор, сбежали, опасаясь заключения в следственный изолятор. Это, конечно, лучше, чем теплотрасса, но, как в больнице, холить и лелеять их там явно не стали бы.

Заведующий отделением и главный дежурный по больнице, которых разбудили после случившегося, долго пытались решить, кто из персонала виноват. Так же долго не могли прийти к единому мнению, что делать. Скрыть от девушки правду означало подвергнуть ее жизнь и здоровье опасности, поскольку бомжи могли иметь целый букет заболеваний, передающихся половым путем, ввиду асоциального образа жизни, лекарства от которых лучше начать принимать сразу же для профилактики. Кроме того, пациентка могла заразить и своего полового партнера или даже партнеров. Однако, с другой стороны, и заведующий, и старший дежурный по больнице понимали, что при хорошем раскладе для них это закончится увольнением.

В итоге было принято решение помыть, а затем обработать антисептиком девушке те места, которые контактировали с бомжами, чтобы пациентка, придя в себя, ничего не заподозрила. Утром девушка проснулась, забрала выписку и покинула «приемник» как ни в чем не бывало. А слухи о происшествии быстро разнеслись по всей больнице, но так и остались лишь в ее стенах.

Глава 13

Младенец с ВИЧ

Дети, страдающие от домашнего насилия, поступают к нам редко. Обычно родители привозят их из-за нападений животных или травм на спортплощадках. И даже в этих случаях я с особым трепетом отношусь к своим маленьким пациентам. Не знаю, насколько сильно на меня влияет отцовство, но мне всегда больно смотреть на страдания детей. Как повлияет случившееся событие на судьбу ребенка? Будут ли одноклассники дразнить за большой рубец на лице после укуса собаки? Боль и страх во время ежедневных перевязок могут навсегда закрепить мысль в еще неокрепшем уме о том, что врач – самый главный враг, а в больницы лучше не попадать. Это может отразиться на дальнейшей жизни не меньше, чем психологическая травма от самого несчастного случая. Что уж говорить, когда ребенок становится жертвой самых близких людей – мамы или папы. Тех, кто должен любить и защищать, с кем ребенок должен ощущать себя в полной безопасности. Я сам с детства чувствовал себя ненужным, неправильным, нелюбимым. И никогда не смогу понять, как можно причинить боль своей плоти и крови, и никогда не приму этого. Каждый подобный случай я помню, будто он произошел вчера. Каждый разбивает мне сердце, потому что я понимаю: моя роль в жизни этих детей слишком мала и изменить их судьбу я, к сожалению, не могу.

В БОЛЬНИЦУ ПРИВЕЗЛИ ДЕВОЧКУ, КОТОРОЙ БЫЛО ВСЕГО ТРИ МЕСЯЦА, С ВЫРАЖЕННОЙ ГЕМАТОМОЙ В ОБЛАСТИ ЩЕКИ.

Челюстно-лицевая хирургия не делится на взрослую и детскую, однако настолько маленькие дети встречаются крайне редко. Войдя в смотровой кабинет, где сидела женщина с младенцем на руках, я сразу же обратил внимание на изрядно потрепанную и грязную одежду девочки. Мама не внушала доверия: она неумело держала дочь на руках и достаточно резко качала ее, пытаясь унять плач, грубо приговаривая: «Да что тебе еще надо?! Прекрати!» Одета она была неопрятно, на голове – настоящее «гнездо» (не исключаю, что там могли жить грызуны). Я обратил внимание на руки, которыми она держала ребенка: под ногтями разной длины целые куски грязи, но главное не это. Оба предплечья покрыты так называемыми зарубками – множественными горизонтальными рубцами. Такие порезы на руках говорят не только о попытках суицида и селфхарме – их также оставляют наркоманы, чтобы скрыть следы от множественных внутривенных инъекций. Моя догадка оказалась верной. Во время сбора анамнеза я выяснил, что мать ребенка употребляет до сих пор, но, по ее словам, с появлением ребенка стала делать это реже. Однако, только узнав о беременности, женщина решила остаться верной своему образу жизни. Пагубная привычка привела к инфицированию ВИЧ. Говорить о наблюдении врача и приеме противовирусных препаратов, чтобы ребенок родился здоровым, даже и не стоит. Поэтому у дочери тоже было подозрение на ВИЧ-инфекцию.

Я приступил к осмотру. Маленькая пациентка была сильно обезвожена и абсолютно невосприимчива к окружающему. Обычно в таком возрасте дети уже уверенно держат головку, реагируют на людей и даже активно улыбаются знакомым лицам, но не в этом случае. Если честно, было ощущение, что ребенок уже устал от всего, что происходит вокруг. А ведь она еще совсем малютка! Вся левая половина лица была отекшей, кожа над щекой лоснилась и была синюшного цвета. Я осторожно принялся ощупывать лицо. Хоть переломы костей в таком возрасте практически невозможны, я все же прощупал все костные ориентиры, чтобы в этом удостовериться. Меня смутило, что ткани в области щеки напряжены. Это нехороший признак в перспективе, поэтому я принял решение госпитализировать девочку, хотя на момент осмотра показаний для операции не было.

Ребенка сразу же определили в отделение реанимации. Выстроить нормальный диалог с матерью не удалось ни у меня, ни у анестезиолога-реаниматолога: она упорно настаивала, что гематома возникла сама по себе. Даже не медику стало бы ясно, что это неправда. Да и как грудничок может получить травму сам? В этом возрасте дети полностью зависят от своих родителей. Так что был очевиден факт жестокого обращения. Однако говорить об этом наверняка мы вначале не могли. Врачи очень долго пытались вывести мать на разговор, но сама она не интересовалась здоровьем своего ребенка и на вопросы отвечала неохотно, часто утаивая информацию. В итоге в какой-то момент ее удалось уличить во лжи, и она практически созналась, что гематома возникла из-за того, что ребенка избили. Женщине объяснили, что правда о заболевании важна для жизни девочки, что иначе вылечить ее не удастся.

В РАБОТЕ НАМ ЧАСТО ПРИХОДИТСЯ ПРИБЕГАТЬ К РАЗЛИЧНЫМ УХИЩРЕНИЯМ, ЧТОБЫ ДОБИТЬСЯ ПРАВДЫ ОТ ПАЦИЕНТА, ВЕДЬ ДОСТОВЕРНАЯ ИНФОРМАЦИЯ МОЖЕТ В КОРНЕ ИЗМЕНИТЬ ПОДХОД К ЛЕЧЕНИЮ.

Мы пытались лечить маленькую пациентку консервативно, не прибегая к хирургическим методам: не хотели оставлять шрамы такой крохе. Но в итоге гематома все же нагноилась. У ребенка отсутствовал нормальный иммунитет, организм был ослаблен, поэтому операция была неизбежна. Пришлось сделать разрезы на лице, чтобы выпустить гной и кровь. Заживало все очень плохо и медленно.

После стабилизации состояния ребенка перевели из реанимации в педиатрию. Мы, челюстно-лицевые хирурги, выступали в роли консультантов и каждый день делали перевязки. Несмотря на вранье матери, информацию в полицию передали еще при поступлении. Судьба ребенка после выписки мне неизвестна, но хотелось бы верить, что к этой истории подключились органы опеки.

* * *

Это ужасно, когда насилие по отношению к детям совершают родители. Но иногда они не делают что-то плохое своими руками, зато приводят в дом человека, который становится страшным кошмаром для ребенка. Сейчас я говорю об отчиме. К сожалению, не многие понимают смысл фразы «Чужих детей не бывает». Но как можно не принимать ребенка любимого человека? Тем более если живешь с ним в одном доме и заботишься о нем. Какое дело в таком случае до кровного родства?

А иногда случается наоборот, и отчим проявляет к ребенку своей жены слишком уж сильную «любовь».

В этой истории я выступал в роли консультанта, и меня вызвали осмотреть шестилетнюю девочку, которую изнасиловал отчим. Несмотря на то что для меня это был уже не первый случай, он сильно врезался в память.

Предыдущая история меня ничему не научила, и, исключив переломы костей лицевого скелета, я не смог остаться равнодушным и решил узнать подробнее о судьбе пациентки.

Как-то вечером, когда мама девочки пришла с работы, она заметила, что обычно игривый, подвижный и разговорчивый ребенок вдруг стал сам не свой. Девочка замкнулась в себе, совсем не играла, отказалась от еды, а на попытки матери узнать, в чем дело, отрешенно смотрела в пол. Сердце матери почувствовало неладное, поэтому она не оставила попытки выведать истину, и чуть позже девочка призналась, что отчим приставал к ней, больно щипал и снимал одежду. Женщина сразу вызвала скорую помощь и полицию, но, пока ждали врачей и правоохранительные органы, отчим сбежал. И, несмотря на то что серьезных повреждений у ребенка, к счастью, не обнаружилось, психологический вред был непоправим. При попытке осмотреть ребенка врач-гинеколог пыталась снять одежду, из-за чего девочка потеряла сознание. Пациентку госпитализировали, весь период лечения с ней и ее матерью работал психолог. Но сможет ли она оправиться после случившегося? Этот вопрос не перестанет мучить меня.

Глава 14

Условно-досрочное

Бо́льшая часть моего обучения в ординатуре прошла – осталось каких-то три месяца до получения диплома. Я стал увереннее, опытнее как в профессиональном плане, так и во взглядах на жизнь. А сын тем временем вырос на полтора года. Меня не было рядом, когда он взрослел. Осознание того, что я променял детство единственного ребенка на мечту стать челюстно-лицевым хирургом, будет разъедать меня всю оставшуюся жизнь. Я и не думал, что это окажется настолько тяжело. Да и, признаться, подавая документы на обучение, я в душе надеялся, что супруга меня поддержит и разлучаться с сыном не придется. А после зачисления отступать было уже поздно.

Тем временем из Минусинска пришли нехорошие вести: больница разорвала контракт на мое обучение в одностороннем порядке и уже три месяца как не платила за ординатуру. Так что оставшуюся сумму за полгода, семьдесят пять тысяч рублей, я должен был выплатить сам. Как оказалось, у прежнего главного врача истек срок контракта, который Министерство здравоохранения Красноярского края продлевать отказалось. Теперь временно исполнял обязанности главного врача его бывший заместитель. Он посчитал, что больнице невыгодно обучать челюстно-лицевого хирурга, да и не нужен такой врач в городе. Раньше же как-то без него обходились, так зачем сейчас тратить бюджет?

Такого поворота событий я не ожидал, и, естественно, у меня не было столь крупной суммы, чтобы разом погасить долг. Помимо новой волны финансовых проблем, я столкнулся с неопределенностью своего будущего. Куда идти работать после окончания ординатуры? Предыдущего главного врача, готового развивать новое для Минусинской больницы направление – челюстно-лицевую хирургию, – теперь не было, а вместе с ним – и обещанного места работы. Хотя, несмотря на все трудности, меня все-таки радовало, что не придется возвращаться в Минусинск и отрабатывать уже потраченные на мое обучение деньги.

Как-то я рассказал о своей беде профессору Сиволапову, и он пообещал помочь с поиском работы, а также дал денег в долг, чтобы я смог оплатить обучение. Чтобы быстрее отдать долг профессору, я стал хвататься за любые предложенные коллегами дежурства. Июнь с июлем прошли очень тяжело: такого количества бессонных ночей у меня еще не было. Я снова стал экономить на еде, чтобы хоть какие-то, даже незначительные деньги отправлять своей семье, которой тоже приходилось нелегко.

ИЗ-ЗА БОЛЬШОГО КОЛИЧЕСТВА СМЕН, НЕДОЕДАНИЯ, НЕХВАТКИ ВИТАМИНОВ, ОТДЫХА И СНА У МЕНЯ РАЗВИЛАСЬ АПАТИЯ, КОТОРАЯ ПЕРЕРОСЛА В ПСИХОЗ.

Конечно, все это не могло не отразиться на пациентах и качестве оказываемой мной помощи. Кто-то из коллег сказал однажды: «Доктор сыт – и пациенту хорошо». Только потом, на собственном опыте удостоверившись, что голодный врач – беда для пациентов, я понял значение этих слов.

Август был последним месяцем работы в Новокузнецке, и я решил взять максимально возможное количество дежурных ночей на двух работах.

ЭТО БЫЛ МОЙ ЛИЧНЫЙ РЕКОРД, НИКОГДА ЕЩЕ Я НЕ ДЕЖУРИЛ ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ СУТОЧНЫХ И НОЧНЫХ СМЕН ЗА ОДИН МЕСЯЦ.

История, которой я бы хотел закончить свой рассказ о славном городе Новокузнецке, произошла в мою последнюю смену в Первой городской больнице.

Дежурили мы с заведующим. В этот день, как обычно, он закрылся в кабинете. Первая половина дня прошла относительно спокойно: было несколько мужчин с переломами нижней челюсти, двоих пришлось госпитализировать из-за значительного смещения отломков, и обоих я зашинировал и записал в завтрашний план на операцию «остеосинтез нижней челюсти под наркозом». Удивительное ощущение испытывал я в тот день. Последнее дежурство. Два года назад я приехал сюда познавать тайны челюстно-лицевой хирургии у мастеров своего дела и вот теперь завтра попрощаюсь с этим отделением и его служащими, возможно навсегда. Я надеялся спокойно отработать до конца смены и, торжественно попрощавшись с коллегами, забыть о них.

В семь вечера телефонным звонком меня вызвали в приемное отделение: привезли какого-то избитого. У стойки регистратора ожидал врач скорой помощи, а возле него – мужчина небольшого роста, примерно пятидесяти лет, с разбитым лицом. Меня смутила детская покорность, с которой он сидел на лавке и смотрел вперед, положив руки на колени. Голова его с левой стороны выглядела словно синий надувной шар, глазная щель из-за отека сомкнулась.

В то время я нередко испытывал чуть ли не ненависть при виде избитого человека, поскольку зачастую ими оказывались алкоголики, наркоманы и бомжи. Думаю, вы сами понимаете, как трудно лечить таких людей и как они себя ведут в больнице. Однако этот мужчина внешне выглядел настолько добрым и безобидным, что мне даже стало его жалко.

МАССИВНЫЕ ОТЕКИ НА ЛИЦЕ СВИДЕТЕЛЬСТВОВАЛИ О СИЛЬНЫХ УДАРАХ ПО ГОЛОВЕ, ПОЭТОМУ Я ПЕРВЫМ ДЕЛОМ СПРОСИЛ У ВРАЧА СКОРОЙ, НЕТ ЛИ У ПАЦИЕНТА СИМПТОМОВ СОТРЯСЕНИЯ ГОЛОВНОГО МОЗГА, НА ЧТО ТОТ С УЛЫБКОЙ ОТВЕТИЛ: «НЕТ».

Я переспросил, не тошнило ли мужчину или, может быть, он жаловался на потерю сознания? Врач скорой помощи подозвал к нам женщину, которая представилась старшей сестрой и опекуном пострадавшего, и при ней рассказывал, что у пациента не было ни тошноты, ни рвоты, ни других признаков черепно-мозговой травмы. Пока врач перечислял симптомы, а точнее, их отсутствие, женщина покорно кивала, давая понять, что все именно так и было. Я расписался в сопроводительном листе о том, что принял пациента, после чего коллега, быстро свернув документ, сунул его в папку к остальным и умчался из приемного отделения.

Я надел смотровые перчатки, чтобы попытаться через выраженный отек мягких тканей нащупать лицевые кости и их потенциальное смещение. Пациент продолжал покорно сидеть, даже несмотря на то, что я пальпировал болезненный участок лица. Оглядываясь в сторону выхода, ко мне подошла его сестра и сказала:

– Доктор, миленький, простите. Мы пока сюда ехали, он им всю машину обрыгал.

– Почему же вы молчали, когда я спрашивал?

– Врач со скорой попросил не говорить об этом.

Это был не первый случай, когда врачи скорой врали мне, лишь бы сэкономить свое время. Ведь если у избитого есть признаки черепно-мозговой травмы, его нужно везти в другую больницу, которая находится на краю города, и дорога до нее займет от пятидесяти минут до полутора часов, в зависимости от загруженности дороги. Тем более в скорой знали, что в нашей больнице есть нейрохирургическое отделение, и полагали, что если челюстно-лицевой хирург поведется на уловку, то проблемы перевести туда пациента при необходимости не возникнет. На деле все было иначе. Врачи нейрохирургического отделения нашей больницы оказывали плановую помощь и не имели отношения к экстренной патологии. И если бы скорая, как полагается, отвезла этого пациента в профильную больницу, возможно, удалось бы избежать страшных последствий.

В итоге мне пришлось вызвать дежурного нейрохирурга нашей больницы. Это была молодая девушка, только в прошлом году окончившая ординатуру. Также, подозревая переломы ребер у пострадавшего, я вызвал врача-травматолога Андрея, который еще обучался на втором курсе ординатуры и одновременно являлся моим соседом по общежитию. Втроем мы осмотрели пациента и направили на рентген органов грудной клетки и компьютерную томографию головного мозга и лицевого скелета. Правда, с последним обследованием вышла заминка. Поскольку время было вечернее, а кабинет компьютерной томографии работал только в плановом режиме, с восьми до шестнадцати, его уже закрыли и врача-рентгенолога пришлось вызывать из дома.

Взявшись за сбор анамнеза, я понял, что получить информацию от пациента не получится, и начал опрашивать его сестру. Как выяснилось, мужчина с рождения имел психическое расстройство и еще в детстве получил инвалидность. Бо́льшую часть жизни прожил с матерью, а после ее смерти опекуном назначили старшую сестру, но жить к себе в частный дом его забрала младшая. В зале, в самой большой комнате дома, у него был свой угол, где стояли кровать, стол и стул. Почти все время мужчина проводил лежа на кровати и глядя в окно. Как-то раз, когда сестры не было дома, к ней пришел мужчина – ухажер, который только недавно вышел на свободу из «мест не столь отдаленных». Мой пациент не впустил его, потому что не открывал дверь посторонним, когда оставался дома один. Ухажер стал заглядывать в окна и, увидев, что мой пациент, как обычно, лежит на кровати и не открывает дверь почетному гостю, затаил на него обиду. Позже, приходя к своей возлюбленной, он периодически избивал душевнобольного. Обе сестры об этом знали, но ничего не предпринимали.

А ПРЕСТУПНИКУ НРАВИЛОСЬ, КОГДА ПОСЛЕ ВСЕГО ПАРЫ ЕГО УДАРОВ МОЙ ПАЦИЕНТ НАЧИНАЛ ПЛАКАТЬ И ЗВАТЬ НА ПОМОЩЬ. ЭТО КАЗАЛОСЬ ЕМУ СМЕШНЫМ.

И вот сегодня пострадавший, так же находясь дома один и увидев в окно своего обидчика, спрятался под одеялом, чтобы тот его не нашел. В этот раз гость был изрядно пьян. Разбив окно, он залез в дом и первым же делом подошел к кровати, на которой, затаив дыхание, лежал брат его возлюбленной. Он начал наносить зверские удары ногами по одеялу, в ту область, где находилась голова моего бедного пациента. На крики о помощи никто не прибежал, поэтому избиение закончилось только тогда, когда у пьяного гладиатора закончились силы.

К вечеру домой вернулась младшая сестра. Обнаружив своего брата в луже рвотных масс и крови, она вызвала скорую помощь и полицию. А дальше вы уже знаете, что произошло.

Дежурный нейрохирург, проведя свой осмотр, сообщила мне, что забирает пациента «на себя»:

– Руслан, у него, похоже, закрытая черепно-мозговая травма. Ему срочно нужно делать компьютерную томографию и решать вопрос о перетранспорте в двадцать девятую.

– Маш, ну ты его забираешь на себя? – уточнил я на всякий случай.

– Да, забираю. С вашей стороны только ушибы, а с нашей – черепно-мозговая. Я первичный осмотр сама напишу.

Довольный тем, что пациентом заниматься не придется, я уже собрался возвращаться в свое отделение, но ко мне подошел человек в полицейской форме и представился дознавателем. Ему нужно было опросить врача, который первым принимал пострадавшего. Я рассказал, что пациента привезли не так давно и я сам мало что знаю. Полицейский записал мой краткий рассказ. Под написанным рукой дознавателя текстом я добавил уже привычное для себя в Новокузнецке «С моих слов записано верно, мною прочитано», а ниже – дату и подпись. Разговорившись с сотрудником полиции об этом случае, я узнал, что обидчик отбывал срок за подобное же преступление. Осужден был по сто одиннадцатой статье на восемь лет лишения свободы, из которых отсидел лишь шесть, и вышел по условно-досрочному. Он успел провести на воле не больше месяца, и вот уже наряд полиции ехал к месту его проживания, чтобы задержать рецидивиста.

В два часа ночи в ординаторскую позвонил анестезиолог и сказал, что пациент скончался на операционном столе. Нужно было написать дневник осмотра пациента, так как историю болезни через час вместе с трупом отвезут в патологоанатомическое бюро. Мне пришлось разбудить заведующего: я понимал, что утром будет разбор этой смерти перед руководящим составом больницы, поэтому решил повесить написание осмотра на него.

Утром в ординаторскую пришла заведующая лор-отделением, тоже дежурившая в эту смену, и сообщила, что всех имеющих отношение к ночному пациенту врачей вместе с заведующими приглашают в десять утра на неофициальную встречу с руководством для разбора ошибок в тактике лечения. Я не знал причину смерти и еще не догадывался о том, сколько врачей в итоге участвовало в этой истории. Заведующая лишь коротко рассказала, что пациент умер от асфиксии – захлебнулся собственной рвотой, пока она бежала из лор-отделения в операционную, куда после неудачных попыток интубации ее вызвал анестезиолог. К сожалению, лор-отделение находилось от операционной еще дальше, чем мое, и бежать ей по переходам нужно было примерно двенадцать минут. Добралась она, когда было уже поздно.

Обсуждение смерти началось с речи доктора медицинских наук, директора какой-то там клиники и по совместительству председателя этого «тайного собрания». В больнице была введена на западный манер такая должность, как «директор клиники». Он была выше должности заведующего и ниже заместителя главного врача. Что в обязанности «директора клиники» входило, наверняка никто не знал.

– Коллеги, сегодня ночью при загадочных обстоятельствах умер пациент. Нам нужно разобраться, кто все же виноват, чтобы впредь таких ситуаций не возникало.

– Я предлагаю начать с самого начала, с того, как пациент приехал в больницу, и закончить тем, как он умер на операционном столе! – выкрикнул из зала, полного врачами, очередной директор какой-то клиники, но уже другой. Всего в зале находилось четыре таких директора. Под клиниками подразумевались несколько отделений, находящихся в одном корпусе.

– Так, кто у нас первый смотрел пациента? – продолжил председатель, сидящий за трибуной перед залом. – Челюстно-лицевой хирург, где вы? Встаньте.

Мои поджилки затряслись. Я уже был не так уверен в себе, как еще десять минут назад, когда шел туда. Мной овладел страх, потому что отделение челюстно-лицевой хирургии я представлял один: на собрании не было ни моего заведующего, ни профессора Сиволапова – никакой авторитетной поддержки. В то время как врачи остальных отделений пришли со своими заведующими и профессорами. Я нашел в себе силы и после непродолжительной паузы встал:

– Я принимал пациента. Челюстно-лицевой хирург Меллин Руслан Викторович.

– Продолжайте, – сказал председатель собрания.

– Врач скорой помощи привез его с диагнозом: «Ушиб мягких тканей лица». Поскольку у пациента была выраженная гематома, которая в дальнейшем могла нагноиться, я предложил ему госпитализацию в наше отделение. После того как врач скорой уехал, сестра пострадавшего сообщила, что он терял сознание и была неоднократная рвота. Я вызвал дежурного нейрохирурга. Она осмотрела пациента и забрала его в свое отделение. Все.

– Дежурный нейрохирург, встаньте, – приказал председатель.

Та, вместо того чтобы просто встать с кресла, подошла к трибуне. Наверное, так, она считала, нам всем удобнее разглядеть ее красоту. Что она говорила, я уже не слушал. Мой пульс в три раза превышал норму, и я думал, что вот-вот потеряю сознание. Пришел я в себя, когда нейрохирург жаловалась, что старший дежурный запретил перетранспортировку в двадцать девятую больницу.

Теперь уже попросили встать дежурного по больнице, а нейрохирургу предложили вернуться на место и сесть. Но молодому врачу так понравилось, что на нее смотрит весь зал, что она решила утвердить свое место у трибуны до конца разбирательств.

Встав, старший дежурный врач объяснил свой запрет:

– Пациент был несохранный. Внутричерепное давление увеличилось, гемодинамически он был нестабильный. Мы просто потеряли бы его в дороге.

– Садитесь. А вы продолжайте, – снова обратился председатель к нейрохирургу.

– Я решила в экстренном порядке взять пациента на трепанацию черепа. Дальше уже вам, наверное, лучше анестезиолог расскажет.

– Анестезиолог, встаньте, – велел председатель. Но никто не встал. – Так, где анестезиолог?

Кто-то в зале заметил, что он уже идет, просто на утреннем наркозе задержался. Спустя минуту в зал вбежал анестезиолог, взрослый мужчина сорока пяти лет, и с ходу начал рассказывать, как взял пациента в операционную. Провел седацию, после которой не смог ввести трубку в трахею пациента, потому что та была короткой и узкой. Вызвав эндоскописта, он продолжил обеспечивать функцию дыхания при помощи маски и аппарата ИВЛ. Председатель попросил встать эндоскописта, но того не оказалось в зале. Кто-то сообщил, что его не будет, поэтому анестезиолог продолжил сам. После неудачных попыток эндоскописта и анестезиолога интубировать пациента было решено вызвать дежурного лор-врача с целью экстренного наложения трахеостомы[20].

– Почему вы сами не наложили? – спросил председатель.

Разведя руки в стороны, анестезиолог ответил, что давным-давно не выполнял такую операцию, да и при такой короткой шее ориентиров не было видно.

Председатель поднял дежурного лор-врача, которая сказала, что по той же самой причине не смогла провести трахеостомию, так как шея пациента была слишком короткой. Лор-врач соврала. Пациент умер задолго до ее прихода, и выполнять трахеостомию не было нужды. Она хотела помочь своему другу-анестезиологу, который не учел риски и не пригласил ее заранее, до седации. После того как всех врачей заслушали, начались громкие дебаты.

Итог дебатов был следующий. Заведующий приемным отделением, человек татарской наружности, сидевший передо мной, встав, взял слово.

– Я считаю, виноват челюстно-лицевой хирург, – развернувшись в мою сторону, сказал он.

Я удивился, но ничего не ответил. После этого присутствующие в зале спорили еще несколько минут, а потом разошлись. Я в подавленном состоянии вернулся в отделение и рассказал обо всем коллегам. Заведующий ответил, что именно поэтому он и не пошел – знал, что в любом случае крайними сделают челюстно-лицевых хирургов. Забрав все свои вещи, я ушел из отделения, так и не попрощавшись.

Глава 15

Откушенная губа

Я мечтал учиться, совершенствовать свои знания и получать новый опыт у лучших врачей. Таким в моем представлении был главный челюстно-лицевой хирург Кемеровской области Сергей Алексеевич Колобовников. Еще в ординатуре я часто слышал рассказы от коллег и пациентов, что за двести километров от Новокузнецка, в красивом городе Кемерово, работает высококлассный специалист, которому в Кузбассе нет равных. Я долгое время упрашивал своего профессора устроить с ним встречу, на которой мог бы попроситься на работу и стажировку. Наконец Константин Анатольевич Сиволапов сдался и поговорил с заведующим отделением в Кемерове, порекомендовав меня в качестве нового сотрудника. Осталось только пройти два собеседования: сначала – с заведующим отделением Гусаровым Василием Николаевичем, затем – с главным врачом Ликстановым Михаилом Исааковичем. Меня разнесли в пух и прах еще на первом.

Анализируя произошедшее, я понял, что заведующий Гусаров просто применил психологический прием, который практикует со всеми молодыми специалистами-соискателями.

Цель первого собеседования – сломить человека, раздавить его волю, вызвать сомнения в собственных силах, а после из оставшейся жижи собрать подобие врача, которое будет исполнять любые прихоти заведующего.

Он подчинял всех своей власти. Но гораздо хуже приходилось врачам-девушкам. Он не считал их ровней мужской части отделения и не забывал напоминать об этом. И если все же Гусарову приходилось нанимать на работу женщину по не зависящим от него причинам, то это не сулило ей ничего хорошего. Девушки выполняли нелюбимую всеми или грязную работу, затыкая собой любую брешь в отделении. Также для них существовал негласный запрет на определенный вид операций, потому что, по мнению заведующего, они для этого не подходили. А за неугодный проступок наказывались дополнительными ночными дежурствами и полным отлучением от операций, на неопределенный срок становясь подобием студентов, чья роль в операционной – держать крючки. Но обо всем этом я узнал позже.

Гораздо веселее собеседование проходило у главного врача. Мне показалось, что он относится к вымирающему виду советской школы врачевания, и тогда я был рад, что такие еще существуют. На собеседовании я не чувствовал, что кто-то из нас главный, если не брать во внимание, что Ликстанов задавал вопросы, а я на них отвечал.

– Кто вы?

– Руслан Викторович Меллин, окончил ординатуру в этом году. До того семь лет работал стоматологом-хирургом, – ответил я.

– Понятно, Руслан Викторович. Значит, ординатуру окончили. Это хорошо, – задумчиво произнес главврач. И затем с улыбкой спросил: – Руслан Викторович, а сколько букв в русском алфавите?

Я, конечно, растерялся, потому что вопрос показался мне слишком простым, а довольное лицо собеседующего говорило о том, что где-то здесь подвох. Я выдержал паузу, пытаясь найти правильный ответ.

– Тридцать три? – неуверенно выговорил я.

– Неправильно, – улыбаясь, возразил Михаил Исаакович. – В нашей больнице нет буквы «я».

Немного подумав, он поставил указательный палец на центр своей верхней губы и спросил:

– Как это называется?

– Фильтрум, – незамедлительно ответил я.

– Сейчас проверим, – сказал он и достал сотовый телефон, в котором начал что-то набирать на клавиатуре.

После непродолжительной паузы Ликстанов сказал:

– Допустим.

Признаюсь, меня это развеселило, и я уже не мог сохранять серьезное выражение лица. Разумеется, главврач не знал, как правильно называлось это место, но все равно решил проверить меня. Так он преподнес мне урок о том, что никто не может знать все на свете и не нужно этого стыдиться. Действительно, много ошибок в медицине происходит из-за чувства гордыни врачей, которые лучше сделают неправильный разрез или дадут неверно подобранное лекарство, чем обратятся за помощью к коллеге.

Переставив указательный палец руки с фильтрума на центр щеки, Ликстанов спросил:

– А что это за мышца?

Одно мне было непонятно в этом собеседовании: как он мог оставаться серьезным?!

– Там много мышц, – ответил я.

– Ну а самая большая как называется?

– Жевательная.

– Правильно. А какое КЩС[21] в норме у человека?

Подумав немного, я честно ответил, что не знаю.

– Да и не нужно это знать хирургам, – утвердительно произнес Михаил Исаакович и, пожелав мне удачи на работе, попросил стараться, что бы ни делал.

Жить в Кемерове мне было негде, поэтому я снял небольшую комнату в общежитии. Было бы неразумно платить за дорогое комфортабельное жилье, поскольку я еще не знал размера будущей зарплаты. Да и не видел смысла тратить много денег на себя – лучше свободные финансы вложить в достойное будущее сына. Через месяц в Кемерово переехала и моя семья. Из-за маленького ребенка профсоюз больницы вне очереди подал мою заявку на приобретение социального жилья в администрацию города Кемерово. Но после трехмесячной беготни по кабинетам администрации города квартиру мне так и не дали. Оказалось, в девяностых годах, еще будучи ребенком, я участвовал в приватизации жилья. А это по каким-то там правилам чиновников из администрации указывало на то, что в льготном жилье я не нуждаюсь.

Ни для кого не секрет, что взаимоотношения в коллективе, да и карьера в целом, во многом зависят от первого впечатления коллег. С представлением себя в новом коллективе, как мне кажется, я немного перестарался, и пластический хирург Максим почти сразу стал называть меня «криминальный элемент». Позже я узнал, что у каждого врача в отделении было свое прозвище.

На моих первых операциях, которые доверил делать заведующий Гусаров, присутствовал он лично. Я успешно провалил первый же «экзамен» еще до того, как зашел в операционную. Все дело в том, что целью его присутствия было не определить уровень моей подготовки, а занизить самооценку и указать на ничтожную позицию в отделении. Обычно совместная с ним операция выглядела так: сразу же после разреза кожи Гусаров говорил, что я неправильно держу скальпель, и приказывал поменяться с ним местами. Я переходил на место ассистента, а он становился оперирующим хирургом. Иногда я все же успевал дойти до мышечных слоев, прежде чем он меня браковал. Однако после двух унизительных недель с Гусаровым в операционной он снял меня с плановых операций на ближайшие полтора года. Хотя бы от коллег я получил поддержку: они объяснили, что это стандартное воспитание и я должен просто привыкнуть, что все молодые врачи отделения подвергались таким унижениям. В итоге меня приставили к Сергею Алексеевичу Колобовникову, тому самому челюстно-лицевому хирургу всея Кузбасса, чтобы перенимать опыт и получать новые знания. Он отнесся ко мне по-отцовски, и это стало основой наших дружеских отношений в дальнейшем. Именно главному специалисту Кузбасса предстояло перевоспитать меня из «неправильного» врача челюстно-лицевой школы Новокузнецка в «правильного» – кемеровской школы.

Заведующий назначил меня лечащим врачом пациентов первой, второй, третьей и четвертой палат. Первые две врачи между собой называли «отстойник», потому что туда клали либо тяжелых больных с кучей сопутствующих патологий, либо пациентов с ВИЧ и гепатитом С в анамнезе. К плановым же пациентам у меня практически не было доступа. Но некоторых прооперированных заведующий все же разрешал мне перевязывать. Как будто я с первого раза не осознал ничтожность своей позиции в этом отделении. Но, к моему удивлению, ночных дежурств Гусаров поставил мне сразу же много. Правда, это объяснялось не особенным доверием, а нежеланием возрастных коллег дежурить по ночам. Мной попросту заткнули пустые клетки дежурного графика. Но я был этому несказанно рад, ведь в это время я мог заниматься тем, что люблю большего всего на свете, – оперировать.

Как и в Новокузнецке, врачи здесь дежурили по двое, но здесь дежурства были в разы сложнее. Главный врач стремился к званию лучшей больницы за Уралом, поэтому мы не оказывали помощь, а предоставляли услуги.

В райдере было несколько основных пунктов: пациенту должно быть комфортно; что бы ни происходило, врач всегда не прав; врач не имеет права отказаться обслуживать пациента.

ДА, В ЭТОЙ БОЛЬНИЦЕ МЕДИКИ БЫЛИ ОБСЛУГОЙ. ТАКИМИ НАС ВИДЕЛО РУКОВОДСТВО.

Если быть честным перед собой, окажись я пациентом, не колеблясь выбрал бы лечение именно здесь. Главный врач создал комфортные условия для пациентов, но не посчитал, что такие же должны быть и у медицинского персонала. В дальнейшем я узнал, что он любит внеочередные проверки в любое время, даже ночью. Или, например, спокойно может уволить кого-то из дежурной смены за то, что один из пациентов покурил в туалете, нарушив санитарно-эпидемический режим.

Одновременно со мной в отделение устроилась только что окончившая ординатуру по челюстно-лицевой хирургии Марина. С прозвищем ей повезло чуть меньше, чем мне. Все тот же пластический хирург Максим, заметно отличавшийся от коллег тонким чувством юмора, присвоил ей второе имя «Святой пизды клок». Марина была очень скромная и застенчивая, поэтому в самом начале Максим дал ей напутствие: «Марина, ты не станешь хорошим специалистом и частью коллектива, пока не научишься ссать в раковину». Речь шла о раковине, стоящей в комнате отдыха ординаторской. Мне было жаль девушку: она дежурила через день, получая за это сущие копейки. Помню, как за пятнадцать суточных смен ей заплатили двадцать одну тысячу рублей, восемнадцать из которых она отдала за ипотеку. Меня часто ставили вместе с Мариной на ночные дежурства, и я заметил, что рацион ее питания в основном составляла гречневая каша, которую она приносила из дома и варила на работе. Мне было больно смотреть на тяжелую жизненную ситуацию коллеги: молодой врач с критически низкой заработной платой, большим ипотечным долгом и мужем-студентом без работы. Но, так же как и я, она испытывала страсть к хирургии, поэтому была готова работать даже забесплатно.

Если ночью обращались экстренные пациенты, по возможности их осматривал я. Это физически тяжелый труд, а дежурств Марине ставили больше, чем мне. И как-то по-мужски хотелось помочь ей. Если это было в моих силах, я позволял ей выспаться. Бессонные ночи еще никому не добавляли здоровья, а для женского организма пребывание в постоянном стрессе гораздо опаснее – я это понимал как врач. Но все же иногда мне приходилось будить ее, если ситуация оказывалась непростой и требовала помощи коллеги. Как раз о таком сложном пациенте я хочу рассказать в этой главе.

Произошла история поздней осенью, во время нашего с Мариной дежурства. День прошел спокойно, что было странно. Обычно в Маринины смены к дверям больницы чуть ли не подъезжал автобус, переполненный пациентами с переломами нижней челюсти и флегмонами лица. Кто-то в шутку назвал ее «девочкой-катастрофой», и кличка сопровождала Марину до конца моих рабочих дней в этом отделении. Не знаю, как такое возможно, но действительно именно в ее смены можно было наблюдать прорву пациентов с переломанными челюстями. Большинство врачей из-за суеверия не хотели брать дежурства в паре с ней.

В третьем часу ночи поступил звонок, Марина проснулась, но я успел взять трубку раньше нее.

– Челюстно-лицевая хирургия. Слушаю, – пытаясь скрыть сонливость в голосе, ответил я.

– Это санпропускник. Света. У нас здесь укушенная рана губы, – ответила медицинский регистратор.

– Отправляйте в стоматологическую поликлинику, там зашьют, – отозвался я.

– Тут не совсем рана.

– А что там?

– Ну-у-у. – Сделав продолжительную паузу и не найдя подходящих слов для описания ситуации, Света сказала: – Слушайте, может, вы сами придете и посмотрите?

– Хорошо, – недовольно согласился я, представляя экспедицию по холодным коридорам больницы.

Подходя к санпропускнику, я услышал тихий стонущий плач. «Мне кажется или это мужчина?» – промелькнула в голове мысль. От Светланы, которая уже собиралась спать и была заметно недовольна ночным гостем, я узнал, что у пациента отсутствует большой кусок нижней губы. Пострадавший со своим другом обратились за помощью в травмпункт, где им сказали срочно ехать в отделение ЧЛХ.

– Пациенту поставили укол от бешенства? – уточнил я.

– Ему… девушка губу откусила, – задумчиво ответила Светлана, как будто пытаясь понять, нужно ли при укусах людей другими людьми делать прививку от бешенства. Я тоже растерялся, потому что не мог представить, при каких обстоятельствах и по какой причине девушка могла откусить ему губу.

Оказавшись в смотровом кабинете, я увидел двух мужчин, первый успокаивал: «Потерпи, сейчас доктор придет. Ну чего ты плачешь? Мужики должны терпеть», а второй в это время заливался горькими слезами. Грех, конечно, смеяться над больными людьми, но я действительно еле себя сдерживал. Передо мной сидели два взрослых мужика старше меня на несколько лет и вели себя как дети.

Убрав окровавленную и залитую слезами марлю с лица пациента, которую он придерживал рукой, я обнаружил, что большая часть нижней губы отсутствовала. Не хватало половины красной каймы и столько же кожи. Узор от зубов читался так четко, словно кто-то укусил кружок колбасы. Пока я пальпировал образовавшийся дефект, пациент всхлипывал, ерзал и кричал, как маленький мальчик перед уколом, мешая мне провести осмотр должным образом. В конце концов я потерял терпение и прикрикнул на него, за что подвергся критике и угрозам написать на меня жалобу от его друга. Я пытался свести края раны и попробовать рассчитать, сколько мягких тканей нужно переместить, а сколько иссечь, чтобы восстановить утраченную часть кожи и красной каймы максимально функционально и эстетично. Но пациенту не было никакого дела до его предстоящей операции, он будто вообще не был заинтересован в успехе восстановления собственной губы. Лишь все время повторял своему другу, что засудит «эту сучку», и уточнял, будет ли друг выступать свидетелем.

– Когда в последний раз ели и пили? – спросил я у пациента.

– Господи! Вам это так интересно? – вмешавшись в разговор, раздраженно спросил его друг.

– Я не с вами разговариваю. Вы кто? Жена его? – уже окончательно потеряв внутреннее спокойствие и последнюю каплю терпения, огрызнулся я.

Сопровождающий замолчал. Но теперь, увидев, что соперник капитулировал, уже я, раздраженный, стал его донимать. Тем более что обращаться к пациенту смысла не оказалось: он либо молчал, либо плакал.

– Так когда ваш парень в последний раз принимал пищу и жидкость? – спросил я друга. Тому явно не понравилось мое обращение, но теперь в его глазах читался испуг, который мешал ему умничать. – Теперь я вас спрашиваю. Парень ваш когда ел?

– Он не мой парень, – только и смог обиженно ответить сопровождающий.

Вновь обратившись к пациенту, я объяснил, почему мне так важно знать, когда он пил и ел в последний раз:

– Понимаете, операция предстоит большая, вы мне не даете себя осмотреть, вам больно от обычного прикосновения. Вы просто умрете от болевого шока, если мы эту операцию будем проводить под местной анестезией, и…

Пациент перебил:

– Как под местной? Это я все чувствовать буду?

– Да, вы все будете чувствовать, если не скажете мне, когда в последний раз принимали пищу, – устав от бесплодных споров, произнес я.

– Ел последний раз часов шесть назад, а пил, ну, может быть, час-полтора. Воду.

– Для наркоза необходимо, чтобы желудок был пустой. А для этого нужно не есть и не пить четыре часа. Много воды выпили?

– Чуть-чуть, пару глотков, – заверил пациент.

С такой травмой и планируемым объемом оперативного вмешательства требовалась госпитализация для стационарного лечения. Я объяснил пострадавшему всю серьезность сложившейся ситуации, а также проинформировал, что отказ от лечения в дальнейшем приведет к обезображиванию лица. После этого созвонился с дежурным анестезиологом и подробно описал случай. Условились на том, что на операционный стол возьмем его в четыре часа ночи. Затем я предупредил дежурных операционных медсестер, что в четыре часа начинаем сложную операцию, длительность которой пока нельзя предположить. Вернувшись в ординаторскую, я взял листок бумаги, нарисовал на нем нижнюю губу с дефектом мягких тканей, повторяющим рану пациента. И оставшийся час занимался тем, что чертил схемы на своем рисунке, пытаясь проявить все свои творческие способности, чтобы выкроить именно такой лоскут, при котором получится без натяжения переместить ткани и ушить их. Если натяжение между краями лоскутов будет высоким, то рана попросту разойдется уже на второй день либо растянется рубец, что после заживления будет не только некрасиво выглядеть, но и может повлечь функциональные нарушения.

В ОПЕРАЦИОННОЙ Я ПЫТАЛСЯ СОХРАНЯТЬ НЕВОЗМУТИМОЕ ЛИЦО, ДЕЛАЯ ВИД, ЧТО У МЕНЯ ВСЕ ПОД КОНТРОЛЕМ. НА САМОМ ДЕЛЕ Я ПЕРЕЖИВАЛ ТОЧНО ТАК ЖЕ, КАК И СТОЯЩАЯ РЯДОМ МАРИНА, КОТОРАЯ УЖЕ ПРЕДСТАВЛЯЛА УТРЕННИЙ ОТЧЕТ, НА КОТОРОМ НАС С ПОЗОРОМ РАЗНЕСЕТ ЗАВЕДУЮЩИЙ.

Окунув стерильную деревянную зубочистку, которой обычно люди ковыряют в зубах, в банку с бриллиантовой зеленью, я начертил от краев раны две сходящиеся линии в области подбородка. Пациент был под наркозом, поэтому я без стеснения трогал губу, рану, пытался свести края, чтобы прикинуть, что получится, если я сделаю именно такие разрезы по намеченным линиям. Взяв марлевый шарик, промоченный спиртом, я стер ранее нарисованные линии. И так еще раз пять или шесть. Признаюсь, мне было плевать на предстоящую реакцию заведующего, который только и искал повод придраться ко мне. В тот момент меня волновало лишь стремление к идеальному результату.

Посчитав очередную нарисованную разметку удачной, скальпелем по направлению вниз от получившегося дефекта я выполнил два разреза, сходящиеся в области подбородка. Таким образом у меня получился треугольник, основанием обращенный к дефекту. При помощи все того же скальпеля я отделил кожу внутри треугольника вместе с подкожной клетчаткой от мышц подбородка. После этого я принялся прижигать сосуды. По-научному это называют остановкой кровотечения путем коагуляции сосудов, а инструмент – биполярным коагулятором. Область губ и подбородка хорошо снабжена кровеносными сосудами, поэтому операции там зачастую сопровождаются обильным кровотечением. Так и в моем случае – после расщепления и удаления кожного лоскута фонтаны крови начали заливать операционное поле. Марина едва успевала менять салфетки, чтобы на доли секунды осушить рану и показать мне, из каких сосудов брызжет кровь. Около сорока минут ушло только на остановку кровотечения.

После послабления краев нижней губы с обеих сторон от образовавшейся раны я свел края дефекта таким образом, чтобы они не имели излишнего натяжения, соприкасаясь друг с другом. Затем сделал несколько внутренних швов толстой нитью через мышцы и подкожную жировую клетчатку, а после тонкой мононитью наложил внутрикожный шов, дополнительно зафиксировав в нескольких местах рану единичными узловыми швами. В нескольких местах установил в рану резиновые дренажи, сделанные из медицинской перчатки.

Операция закончилась к утру. До пятиминутки оставалось полтора часа, я хотел поспать, но Марина меня постоянно будила. Ей было страшно из-за предстоящего утреннего отчета, на котором, по ее предположению, заведующий нас публично выпорет. «Руслан, а мы точно правильно поступили? А может, надо было его до утра оставить? Руслан, мы должны были спросить у Гусарова разрешения. Я тебе говорила сразу, что надо было ему позвонить, спросить совета», – мне пришлось выслушивать все это до самого утра.

Я понимал, что Марина права и нас ждет уйма нотаций. Но мне было непонятно, чего она беспокоится, ведь публичных унижений нам не избежать в любом случае. Она пыталась вообразить свое спасение путем полной капитуляции, но я знал, что перед гневом заведующего уцелеть невозможно. Со стонами боли или же по собственному желанию, но признать его правоту нам придется. Утренний отчет превзошел все ожидания Марины, и вспоминать его, не говоря уже о том, чтобы описывать здесь, я не хочу.

Я ВСЕ ВРЕМЯ НАБЛЮДАЛ ЗА ПОВАДКАМИ ПАЦИЕНТА, ПОКА ОН НАХОДИЛСЯ В СТАЦИОНАРЕ: ЕГО НЕОБЫЧНЫЕ ЖЕНСКИЕ МАНЕРЫ ЗАИНТЕРЕСОВАЛИ МЕНЯ.

Бо́льшую часть времени мужчина находился в коридоре у окон и что-то эмоционально обсуждал по телефону. За все время госпитализации к нему не пришел ни один посетитель. Ни девушка, ни друг, ни родственник.

К моменту выписки у пациента остался небольшой, примерно четыре сантиметра, рубец в области подбородка.

Глава 16

Жозефина. Перезагрузка

Я был самым бесполезным врачом отделения. Мне по-прежнему доверяли лишь роль ассистента на плановых операциях. Все чаще в голове стала мелькать мысль о том, что мечты и планы на будущее так и останутся мечтами и планами. В этом отделении задолго до моего прихода прочно укоренился стереотип: настоящим челюстно-лицевым хирургом можно стать, только поступив в ординатуру сразу же после окончания института. Я же пришел сюда спустя семь лет работы в разных медицинских учреждениях и направлениях стоматологии.

На одном из ночных дежурств я разоткровенничался с коллегой и рассказал о своих переживаниях по этому поводу. Поведал ему, что еще до переезда в Кемерово жил в мечтах о том, как буду оперировать сложных пациентов, разбирать непростые клинические ситуации, но вместо этого я получил должность врача перевязочного кабинета, а заведующий до сих пор не доверял мне ведение плановых пациентов. К моему удивлению, коллега сказал, что я сам виноват в сложившейся ситуации и если бы я действительно хотел оперировать, то бегал за заведующим по пятам и упрашивал его, как это делали остальные, еще будучи ординаторами. «Понимаешь, ты пропустил эти этапы, попав к нам после работы в больнице, да и ординатуру проходил в другом отделении, а у нас так не принято. Обычно таких врачей в отделение вообще не принимают. Ты должен пройти не один год унижений, прежде чем заведующий посчитает тебя достойным великого звания челюстно-лицевого хирурга», – резюмировал он.

И вправду, мне доставалось больше остальных. Я был гадким утенком в этой прекрасной послушной стае. Поначалу мне было стыдно, когда заведующий принижал меня перед коллегами. Каждый раз я сомневался в своих способностях и думал, что, возможно, и правда сделал не все правильно, что можно было поступить иначе. Однако, когда тебя изо дня в день бьют по рукам, что бы ты ни сделал, и выставляют дураком, приходит равнодушие – я перестал реагировать на замечания в свой адрес. Однако случаи публичной порки только участились.

Я стал задумываться, правильно ли выбрал свой путь, не зря ли переехал в Кемерово? Ирония заключалась в том, что с переездом в Кузбасс я потерял все, ради чего туда и стремился: возможность быть хирургом, оперировать пациентов, развиваться и совершенствовать свои навыки. Но самое главное, я потерял уважение к себе. Все чаще стал думать о побеге. При любой возможности старался избегать нахождения в отделении. Однажды нам сообщили, что главный врач заключил договор с тюрьмой и теперь сотрудники обязаны ездить по первому зову осматривать заключенных. Это вызвало большое негодование среди коллег, и, когда все отказались от консультаций такого рода, я вызвался добровольцем, попросив заведующего впредь отправлять меня на все вызовы, которые будут поступать из исправительного учреждения. Коллеги решили, что я сделал этот выбор из любви к воровской романтике, но это был просто лишний повод отсутствовать в отделении.

Итак, на дворе конец июня, в отделении – невыносимая жара, от которой можно спастись лишь в ординаторской, где был один на все отделение кондиционер. Как в сезон засухи в Африке у водопоя можно встретить все разнообразие фауны, так и в ординаторской наблюдалось большое скопление врачей, спасающихся от пекла. Жара меня вынудила прибиться к остальному коллективу. Не успел я зайти в ординаторскую, как меня тут же подозвал Гусаров.

– Руслан, ты завтра как… – начал он.

– Как скажете, – не дав ему закончить мысль, перебил я.

– В общем, звонили с «четверки», у них там заключенного привезли с переломом нижней челюсти. Надо съездить посмотреть, определиться. Если что – на месте зашинировать.

– А если смещение отломков будет? – переспросил я.

– Тогда тоже шинируй и назначай день на остеосинтез, – немного подумав, добавил он. – Назначишь день, возьмешь титановые пластины из отделения, дрель у них есть. Съездишь еще раз да прооперируешь его там.

Я был удивлен такому доверию ко мне со стороны заведующего отделением. Сегодня у него явно хорошее настроение.

– Руслан, в общем, я заказываю на завтра машину на одиннадцать часов. Ты успеешь перевязать своих пациентов к этому времени? – уточнил Гусаров.

– Успею, – убедил я.

Исправительная колония номер четыре – колония общего режима с межобластной больницей для содержания осужденных мужчин. Сюда привозили больных и травмированных заключенных со всей области. Здесь они содержались в более благоприятных условиях и имели возможность получить медицинскую помощь узких специалистов. Нередко приходилось ездить туда на осмотры заключенных, которые симулировали болезни, лишь бы попасть в лучшие условия содержания. А когда их обман раскрывался, они писали жалобы в вышестоящие инстанции, после которых врачи колонии были вынуждены вызывать узких специалистов на консультацию.

ТАК, Я ЕЗДИЛ ШЕСТЬ РАЗ К ЗАКЛЮЧЕННОМУ, КОТОРЫЙ ОБНАРУЖИЛ У СЕБЯ ЗА УХОМ УВЕЛИЧЕННЫЙ ЛИМФАТИЧЕСКИЙ УЗЕЛ.

Местные врачи предупредили меня, что большинство заключенных пытаются запугать врача, который пришел «с воли», чтобы тот подтвердил выдуманное заключенным заболевание. Перед осмотром я изучил историю болезни пациента, в которую также вклеивали и его постоянные жалобы в вышестоящие инстанции с ответом на них от лечащего врача и начальника больницы, из-за которых история напоминала один из томов толкового словаря Даля. На титульной стороне я увидел данные пациента, в том числе статью, по которой он сидел, и дату окончания срока: убийство двух людей с особой жестокостью, пятнадцать лет лишения свободы. Семь из них он уже отсидел. Осматривая этого кляузника в первый раз, я обнаружил за ухом красный участок кожи, который явно натирали несколько дней. Пациент на мой вопрос, трогал ли он кожу за ухом, ответил, что ни разу не прикасался и покраснение возникло само. Ощупав эту область, я едва смог нащупать лимфатический узел, который если и превышал размеры нормы, то на один-два миллиметра. Заглянув в рот в поиске хронических очагов инфекции, я обнаружил большое количество зубов, пораженных кариесом. На этом мои находки закончились. Но после того, как я объявил пациенту, что осмотр окончен и далее будет обсуждение его дальнейшей судьбы с лечащим врачом, заключенный вмиг стал разъяренным. Двое сотрудников в серой камуфляжной форме, стоявшие за стеклянной дверью, по шуму поняли, что следует вмешаться, и увели заключенного. А я, как полагается, написал свое заключение в его истории болезни, где рекомендовал консультацию лор-врача и санацию[22] полости рта в плановом порядке.

Спустя два месяца меня вызвали на консультации двух других заключенных. Идя в сторону больничного корпуса по длинному уличному коридору из сетки-рабицы, верхний край которой обвивала колючая проволока, меня остановил сопровождающий врач.

– Накинь капюшон на голову, – посоветовал он мне.

– Зачем?

– Там Заливанов на прогулке, может опознать тебя.

– Это кто такой? – удивился я.

– А ты его пару месяцев назад осматривал, с лимфатическим узлом. Он после этого написал очередную жалобу. Пришлось вылечить ему все зубы перед тем, как этапировать на зону. Там он снова написал жалобу, и его к нам вернули лечиться.

«Так бывает?» – удивленно подумал я. Да у нас на свободе люди не могут в порядок рот привести, потому что в государственных поликлиниках к стоматологу-терапевту очереди на три-четыре месяца вперед, а услуги платных стоматологий бо́льшая часть населения себе позволить не может.

Когда я приблизился к дверям больничного корпуса, на металлическую решетку, как собака, бросился тот самый Заливанов. Обезумевший от моего появления, он стал выкрикивать:

– Беспредельщики! Самоуправщики! Товарищ доктор, я, как освобожусь, первым делом приду к тебе на работу. Разберусь с тобой. Посмотрим, какие там ты будешь бумажки писать.

Сопровождающий велел мне продолжить ход, иначе Заливанов от меня не отстанет. Признаюсь, я испытал страх и чувство отвращения. Но страх не оттого, что мне через решетку угрожал человек, который вряд ли доживет до дня своей свободы, а от того быта, в который я попал. Заливанов, подобно животному в зоопарке, передвигался по периметру уличной клетки размером три на пять метров с прикрученной по центру лавкой. Это была прогулочная зона для заключенных, отбывавших срок за совершение тяжких преступлений, и тех, кто нарушает режим.

Последующие три наши встречи Заливанов вел себя спокойно. К тому времени ему уже вызывали лор-врача повторно, а также сурдолога, пульмонолога, невролога аж два раза и даже онколога, но не по назначению лечащего врача, а на основании требований, изложенных в жалобе Заливанова. Ни один из них не смог найти причины выдуманных симптомов заключенного. Лечащий врач приглашал все новых специалистов, хотя сам понимал, что никто ничего не найдет. А тем временем Заливанов наслаждался комфортным пребыванием в больнице.

ЕМУ ДАЖЕ НА ВСЕ КАРИОЗНЫЕ ЗУБЫ ПОСТАВИЛИ СВЕТОКОМПОЗИТНЫЕ ПЛОМБЫ, ЧЕГО НЕ МОЖЕТ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ ЧЕЛОВЕК РАБОЧЕГО КЛАССА, НАХОДЯЩИЙСЯ НА СВОБОДЕ.

В шестой раз меня вызвал начальник больницы, чтобы я дал окончательное заключение перед этапированием заключенного на периферию, где он ранее отбывал срок. В этот раз Заливанова в ординаторскую не привели – он находился в крыле для матерых преступников, рецидивистов и тех, кто нарушает режим. От ординаторской туда нужно было пройти примерно пятьдесят метров по коридору, кишащему больными заключенными. Палаты от коридора отделяли решетки, которые закрывались только на ночь. В каждой до четырех заключенных в зеленой форме собственного производства – с серыми полосками на груди и ногах. При виде начальника больницы, проходящего в сторону крыла, где находился Заливанов, заключенные пациенты снимали фуражки со словами: «Здравствуйте, гражданин начальник!» В конце коридора нас встретил человек в камуфляжной форме серого цвета. Его должности я не знал, но четыре звезды и одна полоска на погонах означали, что передо мной капитан. У него была одна черта, отличающая его от остальных сотрудников, находившихся в больнице: табельное оружие, которого я не наблюдал у других надзирателей. Капитан открыл нам решетку, пустив в крыло для особо опасных преступников, после чего закрыл ее за нами, оставшись по ту сторону. Здесь нас встретил лейтенант. У него не было огнестрельного оружия – на поясе висели лишь резиновая дубинка и наручники. Как я понял, он один следил за всеми десятью камерами, вход в которые преграждали мощные металлические двери, выкрашенные серой краской. В каждой имелось небольшое окно, которое надзиратель периодически открывал для наблюдения за находившимся в камере заключенным.

От окружающего интерьера у меня пропало желание идти дальше, в комнату, называемую в этой больнице карцером. А надзиратель еще и «подбодрил» меня словами: «Заливанов сегодня не в духе, с утра устроил беспорядок в карцере, раскидал спальные вещи. Требовал вернуть ему его матрац, который был в прошлый раз».

Открыв дверь в карцер, надзиратель с начальником больницы велели проходить вперед. Желания заходить туда первым у меня по объективным причинам не было.

Глядя на двухметрового мужчину, осужденного за двойное убийство с особой жестокостью, и понимая, что в качестве защиты у нас на троих одна резиновая дубинка и шариковая ручка, я испытал неподдельный страх. Ватными ногами, не ощущая под собой пола, я ступил в помещение. Следом спокойно зашли начальник больницы и надзиратель – для них это было привычное дело, не то что для меня.

Изучив все тот же натертый участок кожи, я сообщил начальнику, что осмотр закончен. Заливанов, поняв, что мое мнение не изменилось, подошел ко мне вплотную и грубым тоном, переходя на крик, стал рассказывать про суровые условия в колонии, где он содержится, про то, что ни один из осматривавших его ранее врачей не компетентен и только на меня надежда остаться здесь и подлечить свой лимфатический узел. Склонившись надо мной, он все продолжал кричать, в то время как из его рта прямо мне на лицо летели слюни. Надзиратель вмешался, попросив Заливанова отойти, но тот не обратил на него внимания. После пятнадцати минут психологической атаки мы все же покинули карцер. И я написал неизменное заключение, что пациент не имеет противопоказаний к содержанию в колонии общего режима.

Нельзя сказать, что история, вынесенная в заглавие, – о случае домашнего насилия, ведь произошел он не дома, а все в той же четвертой колонии, хотя все же между «семейной парой». Что в данном случае означает однополые отношения двух мужчин-сидельцев.

В одиннадцать утра я был готов к поездке в колонию. Бессменный водитель Саша, отправленный начальником «четверки», как всегда, приехал на «Волге» за десять минут до назначенного времени. Он любил поговорить и уже по дороге выложил мне всю информацию.

– Руслан, нам «петуха» привезли из Юрги. Ему сокамерник челюсть сломал. – Саша рассказал новость с такой интонацией, будто речь шла про животное из красной книги.

– Как «петуха»? – удивленно спросил я. До этого случая я слышал о них только из рассказов и отечественных фильмов про зону.

– Ну, натурального «петуха», – со смехом ответил водитель.

Приехав в колонию, я не смог попасть туда сразу из-за одного заключенного, которого должны были транспортировать для проведения МРТ. Дело в том, что, чтобы попасть в саму колонию, я должен пройти коридор, в котором, минуя первую уличную мощную дверь, открывающуюся дистанционно, меня досмотрят через стационарный металлоискатель. После чего откроется вторая дверь-решетка, где я предъявлю сотруднику КПП направление от начальника колонии, а затем свой паспорт. После сверки документов у меня изымут все электронные вещи (телефоны, смарт-часы, ключи от машины, флешки, кредитные карты и прочее), поместив их в ящик, от которого выдадут жетон с номером. После этого откроется третья дверь-решетка, в которой меня повторно досмотрит сотрудник: проверит обувь, подошву и прочие места, в которых можно пронести запрещенные предметы. После этого откроется четвертая дверь, за которой находится выход на территорию колонии. Одно важное условие перемещения по этому коридору: в нем не может находиться одновременно более трех человек. Поэтому я прождал минут двадцать, пока охрана выведет заключенного, нуждающегося в МРТ.

Выполнив стандартные процедуры досмотра и выйдя на улицу, по пути к больничному корпусу я задумался о своей жизни. Еще семь лет назад я работал спокойно в деревне стоматологом общей практики и не ценил этого, а теперь езжу по зонам, осматриваю «петухов».

В ординаторской с улыбкой встретили уже полюбившие меня за простоту медики колонии. Лечащий врач Марат рассказал историю пациента, которая отпечаталась в моем сознании. Молодой парень примерно тридцати лет был осужден за воровство. Находясь в тюрьме, снова попался на воровстве, но уже у своих, а это одно из страшных преступлений среди заключенных. Был «опущен в петухи» путем ввода члена в задний проход. После этого завел отношения с заключенным своего ранга. Жили, любили друг друга, но однажды в порыве ревности один избил другого. С подозрением на перелом нижней челюсти заключенного транспортировали с периферии сюда.

Осмотрев снимки его черепа, я обнаружил двухсторонний перелом нижней челюсти без значительного смещения. Значит, операции остеосинтеза можно избежать, наложив на зубы алюминиевые шины. Я попросил местный персонал приготовить мне инструменты для шинирования и привести пациента в манипуляционный кабинет. Это помещение не было приспособлено под стоматологические нужды, и потом мне пришлось импровизировать.

Заключенный Ефим, работавший санитаром, привел худощавого пациента и перед входом грубым голосом приказал ему раздеться до трусов. Это были местные правила, введенные, вероятно, для безопасности врачей. Пациент покорно выполнил требования. На его теле было много синяков фиолетового и желто-зеленого цвета – избивали его явно регулярно, так как давность синяков разная.

Я предложил лечащему врачу заняться своими делами, потому что для шинирования челюстей необходим как минимум час, а помощь в этой манипуляции не нужна. Тот с радостью удалился. Оставшись наедине с пациентом, я попросил его лечь на операционный стол, поскольку стоматологического кресла в кабинете не было. Он явно удивился моему тону – по выражению лица можно было понять, что он отвык от нормального обращения. Затем я рассказал, что у него двухсторонний перелом, требующий лечения, которое будет заключаться в иммобилизации, то есть создании неподвижности отломков в области нижней челюсти. Для этого я должен наложить ему шины на верхнюю и нижнюю челюсти, которые соединю между собой резиновыми кольцами.

– А как я буду есть, доктор? – спросил меня заключенный.

– Как обычно, – ответил я и, немного подумав, добавил: – Принимать будешь только жидкую либо протертую пищу.

Больше он ничего не спросил, хотя обычно пациенты в такие моменты начинают торговаться, настаивать на том, что челюсть срастется сама, безо всяких шин, ожидая, что я соглашусь с их высококомпетентным мнением.

Мне стала интересна история моего пациента. Но как начать диалог, я пока не представлял. Введя в нижнюю челюсть раствор лидокаина, я попросил его подождать несколько минут, пока анестезия начнет действовать. А сам тем временем при помощи специальных щипцов стал выгибать алюминиевую проволоку, чтобы из нее получилась назубная шина. Пока я это делал, пациент покорно лежал, глядя в потолок, и ничего не говорил. Видимо, он привык к частым побоям, унижениям и издевательствам и ему не было разницы, кто перед ним – врач или заключенный; он вел себя так, как требовал его статус опущенного. Молчал и не открывал рта, пока не разрешат.

В ПОДОБНЫХ МЕСТАХ «ПЕТУХИ» ВЫПОЛНЯЮТ ВСЮ ГРЯЗНУЮ РАБОТУ И ОТНОШЕНИЕ К НИМ СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ. ИМ ЗАПРЕЩЕНО ПЕРВЫМИ ЗАГОВАРИВАТЬ С ЗАКЛЮЧЕННЫМИ, БРАТЬ ЧТО-ЛИБО ИЗ РУК ЗАКЛЮЧЕННЫХ, НЕ ОТНОСЯЩИХСЯ К ОПУЩЕННЫМ, ИЛИ ПЕРЕДАВАТЬ ЧТО-ТО ИМ.

Они обязаны исполнять сексуальные фантазии других сидельцев, отказ от чего наказывался избиением с последующим изнасилованием.

– Как тебя зовут? – поинтересовался я дружелюбным тоном.

Пациент, немного помолчав, ответил:

– Жозефина.

Я растерялся от неожиданности. Пациент снова замолчал.

– Как Жозефина? Это ведь женское имя, – возобновил я диалог.

– Меня так все зовут. – И, немного подумав, добавил: – Мне нравится.

– А мне к тебе как обращаться?

– Можете «Жозефина», можете «Игорь» – как вам удобно.

– Что случилось, Игорь? Как так тебе челюсть сломали?

– Мне не ломали – я сам упал.

– А синяки на теле? Тоже от падения?

– Да, – сухо подтвердил Игорь, не желая продолжать разговор.

Примерив выгнутые шины на его зубы, я подогнул их еще, чтобы они более плотно прилегали к зубным рядам, и начал операцию шинирования с привычного наложения шин сначала на верхнюю челюсть. Тонкой медной проволокой я привязал шину к каждому зубу. Все эти двадцать минут пациент, как ни странно, терпел, и его мимика не выдала испытываемую боль. (Я не обезболил ему верхнюю челюсть, потому что последний раствор лидокаина ушел на нижнюю.) Не знаю, терпел он боль или привык к ней на зоне и уже не чувствовал во время медицинских манипуляций. Перед наложением шины на нижнюю челюсть я дал пациенту передохнуть и разрешил сплюнуть накопившуюся во рту слюну. На что он, как мне показалось, кокетливо сказал:

– Доктор, я сглатываю.

– Как все-таки ты упал? – желая услышать правду, не унимался я.

– Да сломали мне ее. Мой молодой человек, – сдался Игорь.

– За что? – поинтересовался я, сделав вид, что ничего странного не услышал.

– Поссорились, – опять коротко ответил пациент, не вдаваясь в подробности.

Я начал шинировать нижнюю челюсть, и это оказалось гораздо труднее. Пациент лежал, а не сидел, как обычно, в стоматологическом кресле, и мне приходилось неудобно сгибать спину. Слюни пациента постоянно стекали и мешали ему. Пытаясь их проглотить, он двигал язык к нёбу, поднимая диафрагму дна полости рта, что, в свою очередь, мешало мне. Несколько раз я останавливался, чтобы передохнуть, но боль в суставах в итоге вынудила меня приостановить манипуляции. Присев на стул и освободив рот пациента от своих рук и инструментов, я продолжил разговор. В этот раз пациент оказался более сговорчивым.

– Так почему тебя ударил твой парень?

– А я другому отсосал, – без стеснения сказал Игорь. Хотя в данном контексте лучше использовать имя Жозефина.

Я уже знал от лечащего врача, что мой пациент сделал минет другому заключенному. В качестве оплаты тот должен был отдать исполнителю наручные часы. Но их Жозефина так и не получила. (Или не получил – не уверен, как правильно должно звучать в данном предложении.) Жозефина отправилась за справедливостью к «куму» (так на жаргоне в местах лишения свободы называют оперативного работника) с письменной жалобой. Кум вызвал к себе того самого заключенного и, забрав у него наручные часы, передал их Жозефине, чтобы урегулировать конфликт. Конечно, это не понравилось обидчику, ведь он изначально не планировал расставаться с часами. В отместку он избил Жозефину, и в итоге обо всем узнал так называемый молодой человек Жозефины, тоже находящийся в статусе опущенного. Испытав чувство ревности, что его вторая половина сделала минет другому за дешевые наручные часы, он зверски избил своего партнера. Так заключенный Игорь, а на зоне Жозефина, попал в колонию номер четыре для лечения.

Я завершил шинирование нижней челюсти, после чего попросил пациента сомкнуть зубы. Предупредив, что сейчас будет максимально больно, надел резиновые кольца на петли алюминиевых шин. Когда резиновых колец стало достаточно, они начали подтягивать нижнюю челюсть к верхней, и вызванная компрессия вернула отломки кости в правильное положение. Игорь по-прежнему не реагировал на боль.

И вот процедура окончена, прикус у пациента оказался не нарушен, а значит, исход лечения будет благоприятный. Заключенные не имеют возможности получать медицинские консультации быстро, поэтому я решил подробно рассказать о возможных неприятных осложнениях и как их избежать. Теперь пациент должен был чистить зубы не два раза в день, а после каждого приема пищи. Вычищать остатки пищи аккуратно, чтобы не порвать резинки. Если все же они разорвутся или ослабнут и слетят, можно сделать импровизированную тягу при помощи любой резинки от одежды.

Дополнительно я решил напугать Игоря самыми худшими осложнениями, ожидая, что он отнесется внимательнее к своему здоровью. (Тогда мне это показалось правильным, но лучше бы я молчал.) Я рассказал Игорю, что большинство пациентов совершают опрометчивый поступок, когда на второй день снимают резиновые тяги и ведут привычный образ жизни, в том числе едят обычную пищу. У таких пациентов образуется ложный сустав в месте перелома и при открывании рта челюсть двигается не только в височно-челюстных суставах, но и в месте перелома. Затем, сделав необходимые записи в истории болезни и рекомендовав снять шины не ранее чем через один месяц, я ушел.

В скором времени я позабыл об Игоре и вспомнил, только когда меня снова вызвали в «четверку» осмотреть нескольких зэков. Он тоже зашел ко мне на консультацию и казался счастливым, будто встретил родственника, которого давно не видел. Первым же делом он выпалил:

– Здравствуйте доктор, спасибо вам за совет. Теперь в мой рот два члена помещаются.

Представив это, я потерял желание осматривать его рот. Надев дополнительные перчатки, я все же приступил к осмотру при помощи одноразового деревянного шпателя. Никаких признаков воспаления, гноетечения и свищей во рту я не обнаружил. После моей просьбы продемонстрировать свою новую способность он с удовольствием это сделал.

ОТКРЫВ РОТ МАКСИМАЛЬНО ШИРОКО, ИГОРЬ ВЗЯЛ РУКАМИ НИЖНЮЮ ЧЕЛЮСТЬ И ОТВЕЛ ЕЕ КНИЗУ. Я УВИДЕЛ, ЧТО ПО БОКАМ ОНА ИЗОГНУЛАСЬ В ТЕХ МЕСТАХ, ГДЕ ЭТОГО НЕ ДОЛЖНО ПРОИСХОДИТЬ. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, ТЕПЕРЬ ОН МОГ ПОМЕЩАТЬ ТУДА СРАЗУ ДВА ЧЛЕНА.

– Доктор, я сразу же снял резинки – на второй день буквально, – поведал он мне.

– Зачем? Я же предупреждал, что так делать нельзя.

– Да они мне зубы жали, неприятно было.

Несколько недель мои мысли не покидала эта история. И из рассказа лечащего врача, который больше меня контактировал с Игорем и которому тот со временем открылся, я узнал, что раньше он жил с ощущением, будто ему чего-то не хватает, но чего – понять не мог. После изнасилования он испытал приятное удовлетворение, которое так долго искал. Из-за этого Игорь сорвался и сам стал искать интимную связь с мужчинами. Именно там, на зоне, половым путем он заразился ВИЧ.

Глава 17

Мой первый коронавирус

Весной две тысячи двадцатого года до нас дошла пандемия, которая уже бушевала в Китае и остальном мире. Я помню, как еще несколько месяцев до того мы с коллегами смеялись, наблюдая за новостями, и не верили, что когда-то эта зараза доберется до Сибири. Но уже в апреле наш перинатальный центр перепрофилировали в ковидный госпиталь. Правда, пациентов в нем еще не было.

В обед в ординаторскую зашел Гусаров и, подойдя ко мне, попросил пройти с ним в соседнюю пустую комнату. Он начал с нескольких шуток, после которых перешел к сути:

– Руслан, ты знаешь, что на нашей базе перинатального центра скоро откроют «ковидарий»?

– Слышал.

– Так вот, мы сейчас заместителю главного врача должны предоставить списки добровольцев, готовых пойти туда работать в первых рядах. От каждого отделения – по человеку.

Я несказанно обрадовался, но виду не подал.

– Я тут так подумал, стариков отправлять туда не буду, сразу их вычеркнул. А из молодых врачей у нас трое. Жан мне здесь нужен, а Машу жалко туда отправлять. – Осознав, что сказал лишнего, после небольшой паузы он добавил с улыбкой: – Нет, ты не подумай, тебя тоже жалко. Просто Маша – девушка, ей еще рожать, а ты мужчина.

– Василий Николаевич, я согласен.

– Ну все, я тогда тебя подаю.

К концу апреля уже всех сотрудников больницы стали отправлять в этот корпус для инструктажа на случай, если наплыв пациентов с ковидом будет слишком большой. Пока «ковидарий» подготавливали к открытию, в больнице вышел приказ разделить штаты всех отделений на две бригады, которые должны работать посменно по две недели. Если в одной бригаде врач заболеет коронавирусом, то все контактные вынуждены будут пойти на самоизоляцию, вторая бригада разделится еще на две и продолжит работу. Плановый прием пациентов был остановлен на неопределенное время. Теперь мы принимали только экстренных пациентов с травмами и гнойно-воспалительными заболеваниями.

Заведующий переживал, что отделение не выполнит годовой план, потому что оборот коек без плановых пациентов снизится.

НО КТО БЫ МОГ ПОДУМАТЬ, ЧТО ПРИНЯТЫЕ ГОСУДАРСТВОМ МЕРЫ САМОИЗОЛЯЦИИ ДЛЯ ПРОФИЛАКТИКИ РАСПРОСТРАНЕНИЯ COVID-19 СРЕДИ ГРАЖДАН ПОРОДЯТ МАССОВЫЕ ОБРАЩЕНИЯ ЛЮДЕЙ С ТРАВМАМИ ЧЕЛЮСТНО-ЛИЦЕВОЙ ОБЛАСТИ.

Случаи домашних побоев увеличились в четыре, а то и в пять раз. Конечно, это статистика неофициальная и основана на моих личных наблюдениях. Но если раньше в экстренные часы с травмами лица в основном поступали асоциальные пациентки, имеющие признаки опьянения, в период изоляции это были порядочные девушки, которые чаще всего пытались скрыть факт избиения. Если пациентки все же признавались, как на самом деле они получили травму, то, как правило, уверяли меня, что виноваты и сами напросились. На все случаи травм мы вызывали дознавателей, которые опрашивали жертв. И зачастую женщины защищали своих обидчиков либо просто врали сотрудникам полиции.

«Ковидарий» распахнул свои двери для пациентов в июне две тысячи двадцатого года. Количество заболевших увеличивалось с каждым днем, поэтому потребовалось очень быстрое расширение штата. Со мной связались из администрации больницы и сообщили, что я захожу на двухнедельную вахту уже в июле. Но из-за большого количества летних отпусков в отделении ее отодвинули на осеннее время. Первого сентября я и другие «вахтеры» должны были сменить бригаду старшего врача Ситникова.

В ВОСЕМЬ УТРА, В ДЕНЬ, КОГДА МОЙ ЛЮБИМЫЙ И ЕДИНСТВЕННЫЙ СЫН ДОЛЖЕН БЫЛ ВПЕРВЫЕ ИДТИ В ШКОЛУ, Я ОТПРАВИЛСЯ В «КОВИДАРИЙ», ПРОПУСТИВ ЭТО ВАЖНОЕ СОБЫТИЕ, И С ЛИЧНЫМИ ВЕЩАМИ Я ВСТУПИЛ В ЗДАНИЕ ОБЩЕЖИТИЯ – В НОВУЮ, НЕИЗВЕДАННУЮ РЕАЛЬНОСТЬ.

Весь день меня мучила мысль о том, что я предал сына, выбрав работу. А в восемь вечера началась моя первая смена в приемном отделении «ковидария». На тот момент пациентов по какой-то причине перевозили из одной больницы в другую только под покровом ночи. Возможно, боялись общественной паники, а может, потому, что лаборатория выдавала заключение результатов мазков из зева и носа только к ночи и тогда только понимали, кого транспортировать, а кого нет.

К началу смены супруга привела моего теперь уже первоклашку к перинатальному корпусу. Увидев нарядного сына, подходящего к моему окну, я испытал чувство гордости. Эмоции переполняли, очень хотелось его обнять, но я находился по ту сторону стекла – в красной зоне. Сын стоял в трех метрах от меня и что-то говорил, но я не помню, что именно: я просто любовался им. Мне казалось, что всего за один день, проведенный в разлуке, он значительно повзрослел. Мы успели поговорить не больше пятнадцати минут, и приехала карета скорой помощи с зараженным – оставаться супруге и Вите здесь было небезопасно. Я попросил их уйти, а сам, попрощавшись с сыном, вернулся к работе.

Мне предстояло провести в красной зоне шесть часов в герметичном защитном костюме, защитных очках, респираторе и трех парах резиновых перчаток на руках. Это был ад. В первое же дежурство я столкнулся с таким большим количеством пациентов, что пришлось приказать охраннику закрыть двери и больше никого не пускать, пока я не разгребу хотя бы часть поступивших. Больные сидели в приемном отделении практически друг на друге. В маленьком закрытом пространстве не хватало воздуха, и пациенты задыхались в буквальном смысле слова. У большинства COVID-19 был осложнен пневмонией. Были и те, у кого уже присоединилось кровохарканье. Один из таких пациентов при осмотре случайно кашлянул мне в лицо. Очки окрасило в красный, словно из пульверизатора. Пытаясь убрать кровь салфеткой, я сделал только хуже – она размазалась по всей площади, и от моего частого дыхания стекла запотели. Теперь я мог видеть, что происходило вокруг, лишь через маленькое не запотевшее окошечко в их левом углу. Поэтому дальше, опрашивая пациентов, я сидел, развернувшись к ним левым боком. Скорость моей работы снизилась вдвое, а машины скорой помощи все прибывали, создавая затор. Разъяренные врачи и фельдшеры ломились в дверь, кричали на охранника, который не пускал их. Хоть я и понимал их негодование, помочь ничем не мог. Нельзя было нарушить протокол и разместить в приемном отделении больше пациентов, чем могло туда поместиться. В общем, в первый же рабочий день наша бригада, состоящая из трех врачей приемного отделения, побила рекорд по количеству госпитализированных больных с момента открытия «ковидария». Сорок семь поступивших пациентов за сутки. Позже эти цифры ежедневно перебивались новыми рекордами по количеству госпитализаций.

Мы работали по одному, сменяя друг друга. Шесть часов в красной зоне и двенадцать отдыха вне зависимости от времени суток. Из-за жизни в общежитии о личном пространстве можно было забыть. Соглашаясь идти добровольцем в «ковидарий», я и представить себе не мог, какая там нагрузка. После первой же смены мне захотелось домой.

Не могу сказать точно, физически или эмоционально было тяжелее. Но одно знаю наверняка: не возьми я тогда с собой в красную зону чернила и перья, эта книга никогда бы не вышла.

Пытаясь отвлечься от суровой действительности, которая окружала меня двадцать четыре на семь, пытаясь не думать о пациентах, которые десятками покидали нас в черных пакетах ежедневно, от постоянного давления как со стороны пациентов, так и со стороны руководства, я принялся рисовать.

ТВОРЧЕСТВО ВСЕГДА ОТВЛЕКАЛО МЕНЯ И ДАВАЛО ОЩУЩЕНИЕ ПОКОЯ, ТАК НЕОБХОДИМОГО В ТО ВРЕМЯ.

В первый же день мною овладело желание запечатлеть для личного архива что-то памятное. Рисунок, который даже спустя десятки лет вернет меня в тот день. Я осознавал, что вокруг происходят исторические события, и мне хотелось запомнить ощущения, которые я испытывал, находясь там.

Усевшись перед альбомным листом бумаги, обмакнув перо в чернила, я задумался. Что же мне нарисовать? Тяга испортить чистый лист линиями пера была настолько велика, что продумывать композицию не было времени. Я решил, что нарисую символическое собрание, с которого началась дружная работа бригады Кушнир – нашей бригады. Этот рисунок заложил основу серии работ о ковиде, которую я назвал «Моя “больная” реальность». Не подозревая, как они в будущем прославят меня, больницу и регион, я просто рисовал день за днем в промежутках между выходами в красную зону.

Узнав о моем увлечении, старший врач смены Ирина Кушнир рассказала об этом главному врачу. На следующий день представитель местного СМИ снял небольшой видеоматериал, который опубликовали в «Инстаграме». Видео, подобно вирусу, разлетелось по регионам России. От журналистов не было отбоя. Мне сутками звонили и писали с неизвестных номеров.

Не успев отдохнуть от первой двухнедельной вахты в красной зоне, я отправился во вторую, но уже в качестве врача инфекционного отделения. Теперь я не вел первичный прием пациентов, а лечил их весь период нахождения в стационаре. Я не ожидал, что меня заведут в «ковидарий» спустя такой небольшой период времени: ранее этого не практиковали. Причиной стало появление зараженных среди медицинского персонала. Им на смену экстренно завели меня и еще двух докторов из других отделений.

Пациентов было катастрофически много, все тяжелые, смертей стало еще больше. Происходящее вокруг было похоже на бесконечный круговорот: не успевала остыть койка только что умершего пациента, как на его место уже укладывали такого же безнадежного. Теперь мы работали практически круглосуточно, больше не было тех двенадцати часов отдыха. Если мы не находились в красной зоне, то сидели у компьютера, контролируя анализы и корректируя лечение удаленно. Когда состояние пациента резко ухудшалось, приходилось заходить в отделение дополнительно. Во вторую вахту рисование не просто было отдушиной – оно стало необходимым условием выживания.

Тем временем интерес со стороны СМИ ко мне не утихал. Журналисты в своих сюжетах сделали из меня талантливого врача и настоящего героя, которым на деле я никогда не являлся. В ноябре бригада телеканала Russia Today сняла обо мне документальный фильм «Художник из “красной зоны”», который был переведен на четыре языка и транслировался по всему миру. А в декабре съемочная бригада телеканала «Россия 1» сняла меня для проекта «Герои в белом. “Пожалуйста, дышите”».

После моих успехов отношения с заведующим окончательно испортились. Он пригласил меня к себе в кабинет, где состоялся неприятный разговор. Уже давно администрация больницы считала, что я привлекаю слишком много внимания и могу создать проблемы. Поэтому СММ-менеджеры нашего медучреждения стали запрещать мне давать интервью. Из администрации заведующему начали поступать настойчивые рекомендации усмирить своего сотрудника. Я оказался самым большим разочарованием Гусарова. Он считал, что рисование и свалившаяся на меня известность делают из меня плохого врача, что я должен посвящать все свое время, даже свободное, исключительно медицине. И чтобы исправить сложившуюся ситуацию, я должен был перестать давать интервью журналистам и отвлекаться на творчество.

Я прекратил общение с журналистами, оставалось только одно интервью, работа над которым к тому моменту шла уже третий месяц. Это был материал о домашнем насилии для информационного портала «Медуза»[23]. После выхода статьи возникла новая волна интереса ко мне со стороны СМИ – гораздо больше предыдущей. Практически сразу мне позвонила Анжелика Подоляк из редакции «Бомбора» издательства «Эксмо» с предложением написать книгу. Посчитав, что это шутка, придуманная моими знакомыми, я отказал. Но настойчивость Анжелики заставила меня передумать. На второй день со мной связалась журналистка авторитетной немецкой газеты Frankfurter Allgemeine Zeitung Керстин Хольм. Это было единственное СМИ, которое заплатило мне деньги, что стало для меня приятной неожиданностью. Керстин так сильно прониклась моим талантом, что порекомендовала меня берлинскому издательству, которое впоследствии выпустило книгу о моем творчестве на немецком языке, – Atmen. Следом за немецкими журналистами вышли на связь со мной два британских издательства, которые выпустили печатный материал в Англии и Ирландии. После них из Лондона прилетела съемочная бригада телеканала Skynews. Даже в самых смелых мечтах я не мог представить, что обо мне будут говорить в Европе. Руководству по-прежнему не нравился такой интерес ко мне со стороны СМИ, поэтому лондонскому телеканалу больница запретила снимать обо мне сюжет, как и белорусскому, польскому и большому количеству российских телевизионных компаний, поскольку именно эти СМИ хотели рассказать не только о моем творчестве, но и о работе врача.

В начале мая я познакомился с итальянской журналисткой из Вероны Федерикой Лаварини. Она узнала о сибирском враче-художнике из статьи британского издания The Art Newspaper и хотела написать обо мне статью. Она потратила три недели на поиски русскоговорящего переводчика. Каково было мое удивление, когда к видеоконференции подключилась литовка, проживающая в Италии и разговаривающая на русском языке.

Эта глава, возможно, покажется вам скучной, а может, вы подумаете, что я просто хотел похвастаться. Но описанные события кардинально изменили мою жизнь и стали отправной точкой моей карьеры.

Глава 18

Исповедь пациентки

Написание этой главы я решил отдать своей пациентке. Мне кажется, никто лучше не передаст эмоции читателю, чем сама жертва. Я хочу, чтобы эта исповедь принесла пользу тем женщинам, которые подверглись насилию и не могут решиться на перемены. Забегая вперед, скажу, что у этой истории счастливый конец. Жертва обрела свободу, злодей наказан, но, к сожалению, такое случается редко.

* * *

Все началось за две недели до регистрации нашего брака. Двадцать второго августа у меня умер дедушка – самый близкий мне человек, который понимал меня и показывал, что такое нравственность, готовил к настоящей жизни со всеми ее недостатками. Дедушка стал для меня идеалом мужчины. И мой на тот момент жених прекрасно это знал.

В день смерти дедушки у Сергея был корпоратив по случаю Дня шахтера, нашего профессионального праздника. Узнав о трагедии, я сразу написала Сергею. В переписке он мне соболезновал, но все равно решил не отказываться от застолья с коллегами. Весь тот день я провела дома одна и непрерывно плакала, не в силах успокоиться. Время близилось к ночи. Десять вечера, одиннадцать, полночь. Вдруг раздался звонок в дверь. До этого Сергей ни разу не приходил домой пьяный, поэтому предположить, в каком он будет состоянии, я не могла. Он еле вполз в квартиру, буквально не стоял на ногах. Я все еще лежала в комнате и плакала. Он подошел ко мне, взял за плечи, прижал к стене и произнес: «Ты живешь настоящим или прошлым? Успокойся!» Я тогда подумала, что человек просто пьян, не понимает смысла сказанных им слов и в целом происходящего.

После похорон Сергей стал мне намекать на отмену свадьбы в принципе, ведь его родне нужна большая гулянка по этому поводу, а я не хотела устраивать «танцы на костях» и собиралась устроить тихое торжество. Буквально две недели назад я потеряла самого близкого человека, а он выставлял мне ультиматум. В итоге за сутки до регистрации брака мы очень сильно поругались, и он уже открыто, безо всяких намеков, настаивал на отмене свадьбы, потому что я «плохо себя веду». Сейчас я думаю, это был знак свыше, но тогда еще не осознавала этого.

В тот период, помимо трагедии с дедушкой, у меня еще и не было работы уже около двух месяцев, и все это время я много думала о жизни и своем будущем. Я осознала, что не хочу иметь детей, и это стало новым поводом для раздора с Сергеем.

В целом мы вроде бы смотрели в одном направлении, но в некоторых моментах оказались слишком разными. Из-за свалившегося на меня стресса у меня начались срывы. Сергей сначала пытался поддерживать, но неуклонно отношения в нашей семье разрушались.

В один из осенних вечеров, в октябре, мы вновь очень сильно поругались, и Сергей впервые применил ко мне силу. Я даже не могу вспомнить причину конфликта, но наверняка это было что-то пустяковое. Утром я не смогла поднять руку и отправилась в травмпункт. Там мне диагностировали растяжение связок предплечья из-за того, что муж выворачивал мне руки. Врачу я, конечно же, соврала, сказала, что внезапно упала полка в ванной и приземлилась на меня. Не знаю, поверил ли он мне. Наверное, нет.

Сергей после этого случая активно извинялся и возил меня по врачам. Он стал внушать мне, что все вышло совершенно случайно и он не пытался причинить мне вред. Да и вообще я должна быть мудрее – где-то промолчать, чтобы не усугублять конфликт, ведь он такой, какой есть, а мое дело – принимать это и подстраиваться. Для меня это было странно, я поняла, что меняться он не планирует, но верить ему так хотелось!

Когда супруг поднимает на тебя руку, невольно представляешь подобное окончание каждого конфликта. Появляется страх сделать что-то не так, не так посмотреть или не то сказать. Я чувствовала свою уязвимость перед мужем и подчинялась его манипуляциям. Так мы жили до января 2020 года, я даже внушила себе, что у нас идеальная семейная жизнь.

Одиннадцатого января, когда мы вернулись с посиделок у сестры Сергея и ее супруга, практически с порога Сергей начал таскать меня за волосы по квартире. Он заранее знал, что сделает и какой найдет повод для этого. Муж закрывал мне рот рукой, чтобы соседи не слышали крики, его действия были осознанные и хладнокровные. Каким-то образом мне удалось выбежать из дома. У меня был выдран клок волос, разбита губа, а синяки покрывали все тело. Я попросила сестру мужа забрать меня, потому что просто не могла показаться в таком виде своей семье. Сестра даже не удивилась – она сказала, что прекрасно знает о жестокости своего брата, и посоветовала накопить денег и как можно скорее уйти от него.

Утром я вернулась домой, чтобы собрать вещи и уехать к подруге на какое-то время. Я чувствовала себя пустым местом, полностью растоптанной и униженной. Но я не осознавала, что уже тогда мне надо было бежать и не оглядываться. Вскоре позвонил Сергей и попросил меня вернуться.

МЫ ПОМИРИЛИСЬ ПО УЖЕ СТАНДАРТНОЙ СХЕМЕ, РАЗОБРАВ ОШИБКИ ДРУГ ДРУГА, ВЕДЬ В КОНФЛИКТЕ ЖЕ ВИНОВАТЫ ОБА. КАК НИ СТРАННО, КАРАНТИН ПО СЛУЧАЮ КОРОНАВИРУСА МЫ ПЕРЕЖИЛИ ОЧЕНЬ ДАЖЕ ХОРОШО.

Между нами особо не было разногласий. Мы четко распределили домашние обязанности и наладили быт. У меня начали появляться мысли, что все наконец-то изменилось в лучшую сторону.

Семнадцатого июня две тысячи двадцатого года мы с коллегами решили устроить выезд, поиграть в волейбол. Инициатором этого сбора была непосредственно я. В юности я играла в волейбол, имею первый взрослый разряд – было интересно вспомнить былое. Но в назначенный день у меня появилось какое-то нехорошее предчувствие и я не захотела ехать, из-за чего мы вновь поругались с мужем. Во время игры, после неудачного прыжка, я повредила ахиллово сухожилие. Я даже не знала, как оно называется и где находится, поэтому не могла понять, что со мной произошло, только показалось, будто одна нога стала короче другой. Сразу позвонив Сергею и рассказав свои ощущения, вместо слов поддержки я вновь услышала осуждение. Он сказал, что я актриса без «Оскара» и просто перегибаю палку.

В травмпункте, куда меня привезла коллега, врач сообщил, что необходима операция и ближайшие три месяца я буду на костылях. Было очень обидно, и я рыдала в коридоре, понимая, что теперь придется просить помощи у мужа, а он за это станет меня упрекать. Это была моя первая операция, я очень переживала и плакала, однако Сергей по приезде дал грамотные рекомендации, какие вопросы следует задавать доктору про наркоз, швы и реабилитацию. В итоге все обошлось, и в больнице со мной обращались хорошо. Ад начался после выписки. Я не могла ничего делать по дому, даже принести себе воды, поэтому сильно зависела от мужа, а из-за малой подвижности набрала вес. Было видно, что Сергею все это не нравится.

В один из дней я попросила отвезти меня в парк, чтобы подышать воздухом, и между нами вспыхнул конфликт, потому что, по мнению мужа, я специально выбрала скучный парк, в котором, помимо прочего, еще и жарко, а он плохо переносит высокие температуры. В результате я получила по лицу. Помню, как сидела на лавочке и понимала, что лучше уже не станет. Я рассказала обо всем тете, она посоветовала мне уйти от мужа, пояснив, что я зря трачу на него свое время. Но куда бы я пошла, если даже физически не могла перемещаться самостоятельно? Я чувствовала себя очень несчастной в тот период жизни.

В итоге мы с Сергеем решили, что, как только реабилитация закончится, подадим на развод. Однако после выздоровления я вышла на работу, и мы решили вместе поехать отдохнуть в Сочи.

Незадолго перед вылетом, второго сентября, снова сильно поругались из-за того, что я не хотела качать пресс, а, по мнению Сергея, жена должна быть подтянутой. Регулярные унижения от мужа, внушения, что я толстая и некрасивая, совершенно не мотивировали, а, напротив, лишь усугубляли ситуацию. В результате он снова меня избил. Именно избил – на мне не было живого места, но до переломов не дошло.

Я активно начала лечить синяки, чтобы они быстрее прошли, ведь в отпуск мы все равно решили поехать вместе. Самая позорная картина: муж-тиран замазывает синяки, которые сам же оставил.

Это был худший отпуск за всю мою жизнь. Мы постоянно ругались, и я все время плакала по утрам. По дороге домой я сказала Сергею, что больше не могу все это терпеть. Это действительно был переломный момент. По приезде я видела, как Сергей сдерживается, как он старается не кричать на меня, пропускать мимо ушей то, из-за чего раньше немедленно бы сорвался.

В НОЯБРЕ, ПОСЛЕ СЕМЕЙНОГО УЖИНА, МЫ СНОВА ПОРУГАЛИСЬ. СНОВА РУКОПРИКЛАДСТВО.

Я не выдержала и позвонила его маме. Захлебываясь слезами, я умоляла: «Сделайте что-нибудь, пожалуйста, мы разведемся, я уйду». На что она мне ответила: «Лен, не плачь, а то голова будет болеть – не выздоровеешь». Я так и не ушла после той ссоры, хотя чемоданы с вещами стояли на пороге.

Двадцать шестого декабря супруг написал мне сообщение, что он очень пьяный и вернется домой поздно. Меня охватил страх от предчувствия будущей ссоры, но я попыталась утопить его в вине. Придя домой и увидев пустую бутылку из-под вина, он спросил: «А ты что, пила?» Не успев ответить, я получила сильный удар кулаком в лицо. Я упала на пол, а он сел на меня сверху и стал наносить удары в те места, которые мои руки не успевали прикрывать. Причиной агрессии явно было не спиртное, а жажда насилия, эта жажда читалась в его взгляде. Прижав мои руки к полу своими ногами, следующий час он избивал меня с небольшими передышками. Я пыталась кричать, но он все время закрывал мне рот рукой, а другой наносил удар за ударом, еще сильнее каждый раз, когда я звала на помощь. В тот момент я думала об одном: только бы выжить. Наконец он устал меня бить и принялся душить. Он двумя пальцами сжимал мне ноздри, а ладонью закрывал рот. Я задыхалась, глядя в его хищные глаза. Зрение помутнело, свет начал тускнеть, и я из последних сил укусила его за руку, которая закрывала мой рот. В ответ он нанес фатальный удар в область нижней челюсти, после которого я потеряла сознание.

ПРИШЛА В СОЗНАНИЕ, ПЕРВАЯ МЫСЛЬ – БЕЖАТЬ. СЕРГЕЙ СИДЕЛ РЯДОМ, НО Я ВСКОЧИЛА И ПОБЕЖАЛА БОСИКОМ, В КОРОТКОЙ ПИЖАМЕ, ИЗ КВАРТИРЫ ВНИЗ ДО КОНСЬЕРЖКИ.

Мое лицо было похоже на футбольный мяч, упавший в лужу крови. Увидев меня, консьержка перепугалась и хотела что-то спросить, но я перебила: «Пожалуйста, помогите мне». В этот момент я поняла, что с моей челюстью что-то случилось, при разговоре ее стало уводить в сторону. Консьержка, вызвав полицию, стала меня успокаивать. Надо отдать должное полицейским, они приехали быстро. Взяли у меня показания и вызвали бригаду скорой помощи. Медики заподозрили перелом нижней челюсти и сотрясение мозга, поэтому надо было ехать в больницу.

Вместе с полицией я зашла в квартиру, чтобы взять документы и вещи. Сергей со взглядом котенка, присущим трусу, стоял посреди квартиры, в его руках был мой телефон. Пока я была в фойе, он рылся в нем в надежде зацепиться хоть за что-то и найти оправдание своему поступку. Пока я ехала на скорой, он посылал мне сообщения с пожеланиями, чтобы я сдохла. В больнице мне сделали рентгеновский снимок и диагностировали перелом нижней челюсти. В страхе и ужасе я решила написать отказ от госпитализации. Но меня остановил доктор – Руслан. Он объяснил, что, по сути, дома у меня больше нет. А если я хочу, чтобы обидчик получил по заслугам, то должна остаться, чтобы было больше доказательств для судебного дела.

Мне было больно физически каждую секунду, и днем, и ночью. Но морально было легко, потому что я наконец-то от всего избавилась.

Я чувствовала, что начинается новая жизнь, пусть даже не так, как я планировала. На второй день госпитализации Сергей написал мне, прося прощения, но я испытала лишь ярость и желание наказать его. Новый год я провела в больнице со стаканом воды и пустырником. После выписки стала восстанавливаться, нормально жить. Я испытывала какой-то странный, непонятный стыд за то, что окружающие люди не видели печали на моем искалеченном лице. А ее не было, потому что, несмотря на титановые конструкции в челюсти, я была счастлива.

Начались судебные тяжбы. На первое заседание я пришла без адвоката, поскольку хотела посмотреть, как Сергей будет решать этот вопрос и как далеко зайдет. Он пришел с адвокатом, который каждое судебное заседание пытался вывести меня на эмоции. В какой-то момент Сергей приобщил к материалам дела свои грамоты КВН и чеки из магазина, где покупал мне минералку и тапочки в больницу, чтобы показать: он хороший, признает вину и хочет получить прощение. После этого я отходила пару дней, было очень тяжело от всей этой грязи.

На предпоследнем заседании я предъявила иск о возмещении морального вреда. Сумма была небольшая, и я, как юрист, знающий судебную практику, понимала, что ее удовлетворят. Сто семьдесят тысяч рублей. На вопрос прокурора, готов ли Сергей возместить мне эту сумму, он без раздумий и колебаний сказал «нет». Хотя ранее твердо говорил, что признает вину и раскаивается. В результате его ходатайство об освобождении от уголовной ответственности не удовлетворили.

Девятнадцатого мая две тысячи двадцать первого Сергею вынесли приговор о привлечении к уголовной ответственности в виде десяти месяцев ограничения свободы, а мне удовлетворили сто двадцать тысяч рублей возмещения морального вреда. Накануне он вновь написал мне, попросил прощения и предложил деньги, чтобы я забрала заявление. В какой-то момент я даже думала простить человека, думала, что он все понял, но вновь ошиблась. После моего отказа он заявил, что я калечу ему жизнь, что это плохо скажется на моей карме и если бы я его любила, то простила бы. Когда выносили приговор, его глаза были такими же злыми, свирепыми и наполненными агрессией, как в тот день, двадцать шестого декабря.

Пройдя такой путь, я хочу сказать, что в первую очередь горда за то, что имею смелость сейчас быть честной сама с собой. Я не проронила ни одного оскорбления в адрес Сергея, вела себя честно и порядочно, несмотря на нападки и моральное давление со стороны бывшего супруга. Да, это печальная история, но она дала мне очень многое, а главное – понимание, кто я есть. Через месяц после вынесения приговора я встретила Сергея на улице и поздоровалась. Но в ответ получила лишь скорченное лицо и молчание. Из всего пережитого он не извлек никакого урока и не осознал своих ошибок. А если урок не пройден, то ситуация может повториться. На сегодняшний день у меня больше нет злости и желания навредить ему, да и вообще думать о нем. Как-то бывший муж сказал мне: «Не жалей меня, жалость – это самое низкое из чувств, что ты можешь испытывать к человеку». Так вот, сегодня я испытываю по отношению к нему лишь это. Ведь он даже не в силах осознать и понять, насколько слаб.

На протяжении всего этого ужасного периода жизни у меня всегда были светлые мысли, что все обязательно закончится хорошо. Я буду счастлива и свободна. Так и произошло. Я увидела, какие потрясающие люди меня окружают, сколько поддержки, силы я получила от них. Жизнь полностью поменялась в одночасье. Сначала было тяжело, но дорогу осилит идущий. А большой путь начинается с первого шага.

Глава 19

Кости, обтянутые кожей

Господь – Пастырь мой;

я ни в чем не буду нуждаться:

Он покоит меня на злачных пажитях

и водит меня к водам тихим.

Подкрепляет душу мою; направляет меня

на стези правды ради имени Своего.

Если я пойду и долиною смертной тени,

не убоюсь я зла, потому что Ты со мной;

Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня…

Псалтырь, псалом 22

Я налил себе кофе и, усевшись на диван, включил телевизор. О, прекрасное чувство, когда коллега работает, а ты отдыхаешь! Для получения максимального удовольствия лучше запивать эти эмоции горячим напитком. За прошедший день к нам обратилось большое количество мужчин с переломами нижней челюсти. И первых трех пришлось шинировать мне, потому что определенная в начале рабочего дня очередность сыграла не в мою пользу: мы с коллегой условились, что я принимаю всех нечетных пациентов, а он – четных. Первое же обращение – мужчина с поломанной челюстью – достался мне. Следующий пациент с зубной болью – напарнику. Затем было несколько флегмон, которые мы вскрыли вместе.

Эта история произошла еще в Новокузнецке. Заведующий отделением челюстно-лицевой хирургии из-за кадрового голодания разрешал в ночное время дежурить ординаторам, правда не всем, а только тем, кто имел диплом стоматолога-хирурга и хотя бы небольшой опыт работы. О событиях описываемого вечера я думаю до сих пор. Вспоминая его, все пытаюсь мысленно исправить свои ошибки. Был ли у меня шанс спасти пациентку? К сожалению, я никогда не узнаю ответ на этот вопрос.

Не успел я допить свой кофе, как телефон в ординаторской зазвонил. Медицинский регистратор сообщила, что поступили два человека: пострадавшая женщина и сопровождающий ее мужчина. И главное: у женщины при себе не было документов – со слов сопровождающего, они давно утеряны при пожаре. Мужчина вел себя нагло, настаивал на осмотре врача без официального оформления, и, узнав о его вызывающем поведении, я решил лично спуститься в приемное отделение, а не ждать, пока санитарка их доведет до ординаторской.

Сопровождающий женщины встретил меня суровым взглядом у регистрационной стойки. Обычно так смотрят на проходящих мимо мужчин ревнивые мужья, подозревая каждого в интимной связи со своей женой. Прямо за ним на сиденьях, как вещь, лежала пациентка. По первому впечатлению она была в тяжелом состоянии, и мне не терпелось ее осмотреть.

Стоя вплотную к стойке, мужчина ни на секунду не отрывал от меня взгляд. Создавалось ощущение, что он вот-вот набросится на меня, как хищник.

– Кто? – спросил я у регистратора.

Та, брезгливо кивнув в сторону мужчины, ответила:

– Вон они.

– Это вы тут доктор? – агрессивным и каким-то приказывающим тоном спросил мужчина.

– Здравствуйте, – так же вызывающе ответил я. – Я доктор, что случилось?

– Она два месяца не ест. Сделайте что-нибудь!

Мне не нравился его тон и тот факт, что он отвечал вместо пациентки, поэтому я спросил:

– А вы кем ей приходитесь?

– А какая вам разница? Ну, скажем, муж.

В его версию верилось, мягко говоря, слабо. Сопровождающий был неплохо одет, опрятен, на руке красовались дорогие часы. Пациентка же выглядела как бродяжка: одежда изрядно износившаяся, грязная, волосы на голове скатались в сальные сосульки. Документов у нее не было, а свои мужчина предоставить отказался. Я начал задавать уточняющие вопросы, и недоверие во мне росло все сильнее. Я так и не смог выяснить, кем он приходился пациентке и в каких отношениях состоял с ней, было ясно только, что живут они вместе. От моих вопросов о способе получения травмы он всячески пытался уклоняться. Диалог стал меня раздражать. По всей видимости, он считал меня полным дураком, раз думал, что я поверю в его россказни.

Когда терпение закончилось, я прекратил опрос и попросил пациентку пройти в смотровой кабинет.

НО, КАК ОКАЗАЛОСЬ, У НЕЕ НЕ БЫЛО СИЛ САМОСТОЯТЕЛЬНО ПЕРЕДВИГАТЬСЯ – ВЕРОЯТНО, ОТ ИСТОЩЕНИЯ. Я ДЕРЖАЛ В УМЕ ТОТ ФАКТ, ЧТО ОНА НЕ ЕЛА ОКОЛО ДВУХ МЕСЯЦЕВ, НО МНЕ НЕ ХОТЕЛОСЬ ВЕРИТЬ, ЧТО ЭТА ЦИФРА РЕАЛЬНАЯ.

Повернувшись к регистратору, я попросил вызвать санитара или охранника, чтобы пересадить пострадавшую на кресло-каталку для транспортировки в смотровой кабинет, но вмешался ее «муж». Он вызвался донести пациентку самостоятельно. Я сразу представил, как он понесет свою женщину на руках, словно невесту, но на деле он сгреб ее под мышку, как свернутый матрац, и так доволок до кушетки в смотровом. Все внутри меня кричало, что в этой ситуации что-то не так, но конкретных объяснений странному поведению пары я не находил. Уложив пациентку на кушетку, мужчина подошел довольно близко ко мне, загородив своим телом женщину. Его вызывающее поведение было неприятно, но я все же дал ему возможность остаться с женой.

Пострадавшая была с критически низкой массой тела, сильно обезвоженная и ослабленная настолько, что не могла внятно говорить и отвечать на вопросы. Но этого и не требовалось: ее названый муж постоянно вмешивался в ход опроса, особенно когда я пытался выяснить, как, когда женщина получила травму и почему вовремя не обратилась в больницу. Он не давал ей произнести буквально ни слова. Но жертва и сама не особо шла на контакт: после каждого моего вопроса она вначале смотрела на мужчину с покорностью дрессированного животного, будто ждала его одобрения.

Мне надоела эта игра взглядов, да и однотипные ответы вроде «Упала сама», «Не ест два месяца», «Вы будете помогать?» не проясняли ситуацию. Я попросил мужчину оставить нас с пациенткой вдвоем, после чего он стал вести себя еще агрессивнее, кричал на меня, заявляя, что он по какому-то там закону, номер которого вспомнить не мог, имеет право находиться с женой при осмотре. После нескольких минут споров мне все же удалось его выгнать за дверь. Оставшись наедине, я вновь спросил потерпевшую, как она получила травму и почему не обратилась в больницу сразу же, но не успел закончить вопрос, как входная дверь резко распахнулась. В смотровую вбежал «муж» и, не давая женщине открыть рот, грубым тоном в который раз повторил:

– Доктор, я же вам сказал: она упала. Вам… – Выдержав паузу, он медленно и властно продолжил: – Этого не-до-ста-точ-но?

Не выдержав, и я вслед за ним перешел на грубый тон:

– Выйди и закрой дверь.

– А ты что так со мной разговариваешь? Ты обязан на «вы» со мной.

– Я тебе ничего не обязан, – ответил я и снова велел выйти и закрыть дверь.

Он вышел, но дверь оставил открытой. Из кабинета коридор казался пустым, но было понятно, что мужчина стоит за углом и все слышит. Как прикованная, его «жена» смотрела в дверной проем, мышцы ее лица подергивались, будто она хотела что-то мне рассказать, открыть какую-то страшную тайну, но не решалась. В ее взгляде читались страх и покорность перед сопровождающим.

Я перешел к осмотру. Со слов сопровождающего, пациентке было около сорока лет, хотя выглядела она на все восемьдесят пять. Истощение было катастрофическим, для такого даже есть специальный медицинский термин «кахексия». Создавалось впечатление, что передо мной лежало тело, которое давно покинула душа, – кости, обтянутые кожей. Задрав потрепанную синтетическую кофту, чтобы осмотреть туловище на предмет травм, я мог видеть, как двигались ребра женщины при дыхании. До сих пор помню ее безразличный взгляд на меня во время осмотра. Ее глаза находились в двух темных впадинах. Жировой клетчатки в орбитах, да и на всем лице практически не было, поэтому казалось, будто глазные яблоки просто лежат в глазницах, а тонкая кожа век едва их придерживает, чтобы они не выпали.

При мануальном осмотре костей лица в области нижней челюсти, слева, я нащупал «ступеньку» – целостность кости была нарушена, а смещение отломков было выраженным, более трех сантиметров. Однако отека мягких тканей или синяков на лице не было, как и боли при пальпации, что указывало на большую давность травмы. Я попросил пациентку закрыть рот, но она сказала, что и не открывала его. Разведя пальцами губы, я увидел, что правая сторона нижней челюсти плотно прижата к зубам-антагонистам на верхней, а вот с левой стороны, где я нащупал «ступеньку», зубы не доставали до верхней челюсти настолько, что я спокойно мог просунуть палец в рот. Контакта между отломками тоже не было. Руками я обхватил нижнюю челюсть пациентки с двух сторон, чтобы проверить, есть ли подвижность отломков, но ее практически не было, что также указывало на большую давность травмы. Теперь понятно, почему она не ела на протяжении двух месяцев. В острый период травмы при малейшем движении мышц лица или при сокращении жевательной мускулатуры, которая прикрепляется к нижней челюсти, отломки кости смещались, создавая сильную боль.

Перелом с таким сильным смещением встречается редко и никак не мог возникнуть от простого падения на пол.

ВЫВОД НАПРАШИВАЛСЯ САМ СОБОЙ: ЖЕНЩИНЕ КРЕПКО ДОСТАЛОСЬ, И СКОРЕЕ ВСЕГО, ОТ НОГИ ЕЕ «МУЖА».

Но почему же при такой сильной травме она не обратилась за медицинской помощью сразу? Ответ был очевиден и совершенно меня не радовал: он просто запрещал ей идти в больницу. После осмотра я не мог называть сопровождающего иначе как мучителем. Я не мог госпитализировать женщину в отделение челюстно-лицевой хирургии из-за отсутствия показаний для экстренной госпитализации. Поскольку травма произошла давно, кость уже успела срастись. Да, в неправильном положении, но перелома, требующего срочного вмешательства, на тот момент не было. А посттравматическая деформация нижней челюсти лечилась в плановом порядке. Для этого женщина должна была взять направление на госпитализацию, сдать ряд анализов в поликлинике по месту жительства и при необходимости пройти некоторых специалистов смежных специальностей. И только после полного обследования попасть на плановую госпитализацию с целью проведения рефрактуры и остеосинтеза нижней челюсти. Не спорю, это неудобно для пациента. Но разграничение потоков плановой и экстренной госпитализации необходимо для врачей.

Однако, поскольку пациентка оказалась тяжелой, я не хотел отпускать ее домой в таком состоянии, поэтому решил посоветоваться с заведующим отделением, который позволял звонить себе в любое время дня и ночи. Мы сошлись во мнении, что женщину надо сперва обследовать: взять кровь и мочу на анализы, выполнить рентгенографию и вызвать на консультацию терапевта. Наш план основывался на том, что после получения результатов анализов точно выявятся серьезные отклонения от нормы и это позволит нам госпитализировать ее в отделение терапии нашей же больницы. И уже после стабилизации состояния мы сможем провести операцию, восстановив нормальный контур челюсти.

Мучитель, увидев, что я кому-то звоню, начал заметно нервничать. Положив трубку, я попытался объяснить ему план действий, но он постоянно меня перебивал своим «нам обследоваться не надо, вы сейчас сделайте что-нибудь, и мы уйдем». Грубый тон сурового мужчины сменился на визжащий голос истеричной женщины. Уж очень он боялся оставить свою жертву в больнице. Видя мою непреклонность, он попросил отойти с ним в сторону, где стал уже по-настоящему упрашивать.

– Доктор, вы нам сейчас сделайте что-нибудь с челюстью, и мы уйдем, – теперь ласковым тоном обратился он ко мне.

– Ей нужна операция. Вы же сами видите, в каком она тяжелом состоянии.

– Да нормальное у нее состояние, она всегда такая. Вы сейчас бинтом ей замотайте, там, не знаю, зеленкой какой-нибудь помажьте, чтобы ей легче стало.

– Вы меня слышите? – раздраженно спросил я. – Она даже передвигаться сама не может, не сегодня завтра она умрет от истощения. Ей нужна срочная госпитализация.

– Да мы бы не хотели госпитализироваться. – Немного подумав, он добавил: – Ей нельзя.

Я понял, что споры с ним ни к чему не приведут, и, распорядившись везти пациентку на обследование, ушел. В ординаторской меня уже ждал Глеб, который попросил его понюхать. (Да, вы правильно прочитали. Мы так часто просим коллег, когда находимся долго возле плохо пахнущих, да что там, вонючих пациентов.) Он в красках рассказал мне, какого бомжа с поломанной челюстью ему пришлось шинировать больше часа. Одежда Глеба действительно пропиталась дыханием не чищенной десятилетиями пасти. Запах напоминал обоссанный кошачий туалет, в котором вместо наполнителя лежали дохлые крысы. Я в свою очередь рассказал об истощенной пациентке и о ее, очевидно, мучителе. Мой рассказ заинтересовал Глеба, уж очень он захотел посмотреть на этого тирана.

Прошел час. Обычно к этому времени звонит регистратор из санпропускника и сообщает о готовности результатов обследования. Я списал задержку звонка на возможные очереди в процедурном кабинете или занятость рентген-лаборанта. Прошел еще час. Глеб уже лег спать, а я все не мог дождаться пациентку после обследования. В итоге я решил сам позвонить в санпропускник. Дневного регистратора уже сменила ночная, и она не сразу поняла, о чем идет речь. Оказалось, пока проводилось обследование, «муж» случайно услышал, что на каждого пациента с травмой подается экстренное извещение в полицию. Первым же делом он прибежал в регистратуру и при помощи криков попытался узнать, подавала ли медсестра извещение на его жену. Услышав про дознавателя, который должен приехать в больницу для опроса пострадавшей, абьюзер поспешил вернуться к своей жертве. По всей видимости, он нашел другой выход из больницы, не через приемное отделение, и сбежал, прихватив с собой «жену». Приехавший по запросу дознаватель не успел застать ни жертву, ни мучителя. Адрес мужчина не оставил, да и, как оказалось позже, данные своей жены он предоставил вымышленные.

ВСПОМИНАЯ ЭТОТ СЛУЧАЙ, Я ВСЕГДА ДУМАЮ, ЖИВА ЛИ СЕЙЧАС ПАЦИЕНТКА. ПОЧЕМУ ОНА НЕ ПОПРОСИЛА МЕНЯ О ПОМОЩИ?

Ведь, скажи она мне на осмотре, когда мы были вдвоем, что он тиран и насильно ограничивает ее свободу, все сложилось бы по-другому. Что ей двигало тогда: зависимость или страх? Для меня это останется загадкой. Может быть, это взаимная зависимость абьюзера и жертвы, когда слабому нужен кто-то более сильный, кто будет принимать за него решения и указывать, что делать, а тирану нужен тот, над кем можно издеваться? Или, если жертву регулярно бить, унижать, ограничивать ее свободу или, как в данном случае, морить голодом, от ее силы воли не остается и следа и страх перед расправой после попытки бегства побеждает желание освободиться от насильника.

Глава 20

Потерянное ухо

Вернемся снова в Кемерово. Эту историю настолько тяжело представить в реальности, что вы в нее вряд ли поверите. Но и выдумать такое я едва ли когда-нибудь смог бы.

Это был обыкновенный четверг, с привычно большим операционным планом: впереди пятница, а за ней – два выходных, когда отделение работает только в экстренном режиме. В плане стояло семь операций, и напротив двух – моя фамилия. Мое дежурство начиналось после окончания рабочего дня, то есть с четырех часов, а до того я был освобожден от экстренных обращений, и вся нагрузка по оказанию срочной помощи в первой половине дня ложилась на плечи второго врача-дежуранта, который плановой работой не занимался. В этот четверг им оказался Дмитрий Иванович, пенсионер сорока пяти лет от роду. Коллеги называли его Дмитрий Диваныч, так как он, приходя с утра на дежурство, ложился на диван, включал свой любимый «РЕН-ТВ» и засыпал. Дмитрий Иванович своей манерой общения и внешним видом больше походил на начальника гаража, чем на врача. Поэтому, когда пациентов было мало, его можно было найти в больничном гараже, где он проводил большую часть своего рабочего времени. Часто на своих дежурствах он отпрашивался у коллег на час или два в зависимости от проблемы, которую ему предстояло срочно решить. Меня он тоже неоднократно просил прикрыть его, и причины срочного отъезда были различные: посмотреть мотор на надувную лодку, реле шестивольтовое заднего правого поворотника на двадцать первую «Волгу», лобовое стекло и правую заднюю дверь на ту же ретромашину. Все это он находил в объявлениях о продаже тогда же, на дежурствах, и очень важно было тут же поехать оценить находку.

В тот четверг, в наше совместное дежурство, которое у меня еще даже не наступило, поскольку время было всего двенадцать часов дня, он попросил прикрыть его в очередной раз.

– Руслан, да ты представляешь, какая ситуация, у меня же тут отец умер, – начал он.

– О, Дмитрий Иванович, соболезную, так, может, вам подмениться на сегодня? – с насмешкой предложил я, зная, что его отец умер более четырех лет назад. Просто в своих просьбах Дмитрий Иванович всегда заходил издалека, медленно продвигаясь к сути проблемы, так, чтобы измотать собеседника в разговоре и получить одобрение до того, как озвучит причину.

– Да нет, Руслан, ты не понял. Отец у меня четыре года назад умер, а, представляешь, я так и не переоформил участки, которые достались по наследству.

– Почему именно сегодня, Дмитрий Иванович? – спросил я, улыбаясь.

Я всегда задавал ему этот вопрос, чтобы понять логику действий. Один раз он таки мне сказал правду. Тогда ему нужно было срочно поменять масло в двигателе машины, и он без стеснения выпалил: «Я что, в свое личное время должен это делать?!»

– Да мне вот позвонили из регистрационного, вот только сегодня шанс переоформить. Руслан, надо ехать.

Я посмеялся, так как подобные просьбы были ожидаемы, но сегодня он придумал что-то новое. Я ответил, улыбаясь и едва сдерживая смех:

– Дмитрий Иванович, езжайте, я прикрою. Есть какие-нибудь экстренные пациенты?

– Один какой-то поступил, я ему назначил анализы и консультацию лор-врача.

– С чем пациент?

– Ему кто-то ухо откусил. Я его лор-врачам хочу спихнуть, – ответил Дмитрий Иванович.

Между оториноларингологами и челюстно-лицевыми хирургами на протяжении долгого времени идет война. Дело в том, что есть условные разграничения между анатомическими областями головы, и, например, раны ушей и носа – в рамках компетенций лор-врачей, а раны век – офтальмологов, за остальные раны лица отвечают челюстно-лицевые хирурги. Но часто границы этих областей становятся предметом спора. Так, рана, проходящая по крылу носа, всегда ставилась лор-врачом под сомнение, и он пытался доказывать, что бо́льшая часть ее находится не на крыле носа, а на щечной области. Отсюда и возникают конфликты между лор-врачами и челюстно-лицевыми хирургами о том, кто будет шить.

– Как откусили? Полностью, что ли? – переспросил я.

Дмитрий Иванович, заметно торопясь, громким раздраженным голосом ответил:

– Что ты докапываешься? Я сам пациента не видел. Приеду – посмотрю. Не трогай его, я все анализы назначил.

Я посмеялся и следом за Дмитрием Ивановичем вышел из ординаторской, направляясь в операционную.

Спустя час, когда операция закончилась, я вернулся в ординаторскую, но Дмитрия Ивановича так и не было. Ординатор Сергей передал мне, что звонил дежурный оториноларинголог и искал меня, хотел переговорить по поводу пациента с откушенным ухом. Перезвонив в лор-отделение, я услышал знакомый голос заведующего Андрея Владимировича. Он спросил, что мы собираемся делать с пациентом, а я ответил, что даже не имею понятия, о ком он говорит. Скорее всего, они хотели отправить пациента к нам, я не собирался брать на себя ответственность и уж тем более спорить с заведующим другого отделения. Поэтому вежливо ответил, что дежурю только с четырех часов и сейчас вновь надолго ухожу в операционную. В итоге сошлись на том, что пациентом займется Дмитрий Иванович.

Я вернулся в ординаторскую с очередной операции, а Дмитрия Ивановича так и не было. Все тот же ординатор Сергей рассказал, что приходил пациент с откушенным ухом, вел себя агрессивно, приставал к медсестрам и его отправили ожидать дежурного врача на первом этаже, в фойе. Я спустился туда, намереваясь уточнить обстоятельства травмы и собрать подробный анамнез жизни. Войдя в фойе, первое, что услышал, – крики охранника, бабули под семьдесят. Имени ее я так и не узнал, но в ее смену регулярно у всех были проблемы с попаданием на работу. То машину криво поставил, то и вовсе сегодня запрещено ставить ее возле корпуса, то она видит тебя в первый раз и пропускать отказывается – словом, человек строгого порядка. Мы шутя называли ее эфэсбэшницей, так как во время конфликтов, которые сама и инициировала, она вечно прикрывалась какими-то связями в администрации.

И вот сейчас эта самая бабушка ругала моего пациента за то, что тот шумно себя ведет, в то время как он тщетно пытался парировать. Я решил разнять ругающихся, схватив за руку мужчину и оттащив его от разъяренной эфэсбэшницы. Мы сели там же, в фойе, и я начал задавать ему вопросы: когда, где произошла травма, какие хронические заболевания имеются и так далее.

Утром того теплого весеннего дня наш герой, мужчина в возрасте пятидесяти лет, имевший облик алкоголика, решил культурно посидеть на лавке во дворе, насладиться лучами солнца и немножко помечтать. Для пикника он купил все необходимое: бутылку водки, хлеб и пару салатов на развес, которые для удешевления расфасовали в целлофановые пакеты. Все это ему положили в черный полиэтиленовый пакет, с которым тот отправился в ближайший двор. Только наш мечтатель все аккуратно разложил на лавочке и отпил глоток из бутылки, как мимо него прошла подозрительная дворовая собака. Она как-то неправильно посмотрела на мужчину, он сделал ей замечание – слово за слово, началась перепалка, в результате которой собака откусила две трети левого уха незадачливого гастронома.

ВСЕ СЛУЧИЛОСЬ ТАК БЫСТРО, ЧТО МУЖЧИНА НЕ УСПЕЛ ПОНЯТЬ, ЧТО ПРОИЗОШЛО, – ЛИШЬ НА ЗЕМЛЕ РЯДОМ С ЛАВКОЙ ЗАМЕТИЛ ЧАСТЬ СВОЕГО УХА, КОТОРУЮ СОБАКА ВЫПЛЮНУЛА ТАМ ЖЕ, У СКАМЕЙКИ.

– Я потрогал рукой голову и почувствовал, что не хватает запчасти, – рассказывал он с весельем.

Тогда он вспомнил, что видел в фильмах, как оторванные части тела пришивают обратно, главное – положить их в холод, чтобы они не успели «умереть». Гений вытряхнул на землю корейскую морковку и в масляный пакет с остатками специй положил откушенную часть уха. Была весна, и в тех местах, куда лучи солнца не попадали, еще можно было найти снег, покрытый слоем песка и грязи. Мужчина нашел под окнами пятиэтажного дома такой пятачок, находящийся в тени, и наполовину наполнил этой смесью пакет с ухом. Из-за того, что последние деньги он потратил на яства, денег на такси не оказалось. И так, вызвав скорую помощь на место происшествия, он продолжил отдыхать, словно ничего и не произошло. К приезду бригады бутылка водки уже опустела. Далее мужчину доставили в приемное отделение нашей больницы, где приключения его уха продолжились.

Пациент хотел показать свою образованность и старался отвечать, по его мнению, остроумно и элегантно. Так, например, на вопрос, есть ли у него аллергия, брутальным голосом ответил: «На ментов». Я не обратил внимания и продолжил.

– Сколько дней уже пьете? – спросил я.

– С четырнадцати лет! – важно ответил пациент. На лице его читалась гордость – он был доволен такими шикарными ответами.

Поняв, что конструктивного диалога у нас не получится, я снял с головы пациента повязку и принялся осматривать рану: от левого уха осталась только верхняя треть.

– Где откушенный фрагмент? – спросил я.

Пациент махнул головой в сторону подоконника, на котором лежал свернутый черный пакет. Я положил марлю на его голову и пошел обратно в отделение. Спустя тридцать минут вернулся довольный Дмитрий Иванович и, нанося по моим плечам легкие удары, поделился:

– Ну, все, один участок мой, в следующее дежурство второй оформлю.

– Почему в следующее дежурство? Отчего сейчас сразу оба не оформили?

– Ну я откуда знаю, Руслан? Сказали, в следующий раз второй переоформишь. Я что, спорить буду? – ответил Дмитрий Иванович и стал переодеваться.

Натягивая штаны на свое пузо, он попутно спросил:

– Что, пациента с ухом спихнул к лорам?

– Нет, он вас внизу ждет.

– Я только что проходил там – никого не было.

– И еще звонил лор, сказал, чтобы ухо зашивали мы.

После этих слов Дмитрий Иванович как с цепи сорвался: принялся ходить по ординаторской из стороны в сторону в поисках телефонной трубки, матерясь в адрес лор-врачей. Наконец набрал внутренний номер и с ходу начал визжать, как пилорама, обматерил разговаривающего на втором конце трубки лор-врача, который, как оказалось, отношения к этому пациенту вообще не имел. Осознав, что накричал не на того врача, Дмитрий Иванович попросил дать трубку дежурному и повторил вышесказанное, правда уже спокойным тоном. В итоге ему удалось договориться на передачу пациента обратно в лор-отделение. Но тут возникла проблема – укушенный пропал.

Позвонив на первый этаж, Дмитрий Иванович узнал, что охранница выгнала пациента на улицу за плохое поведение, но в пределах корпуса его нет. Я позвонил в приемное отделение и попросил медсестер связаться с пациентом по номеру телефона, который он им оставил при поступлении. Через пять минут нам перезвонили: оказалось, пациент сидел на лавочке в соседнем дворе, недалеко от больницы. Его попросили вернуться. Прошло еще двадцать минут, прежде чем снова позвонили – на этот раз звонил Андрей Владимирович, заведующий оториноларингологическим отделением и, как оказалось, дежурный сегодня.

– Руслан, привет еще раз, а где ухо? – спросил он у меня вежливым и приятным голосом – Андрей Владимирович был человеком воспитанным и интеллигентным, опускаться до ругательств он себе никогда не позволял.

– Понятия не имею. Когда я смотрел пациента, оно лежало на подоконнике.

– Руслан, ищите ухо, мы пациента в операционную подаем, – ответил он и положил трубку.

Я доложил обстановку Дмитрию Ивановичу, который уже принял исходную горизонтальную позицию на диване, и мы принялись искать ухо. Первым делом позвонили на первый этаж эфэсбэшнице, которая заверила, что никакого пакета в фойе нет и не было. «Странно», – подумал я, отчетливо помня, что во время разговора пакет лежал прямо передо мной, на подоконнике. Охранница не могла его не заметить. Дмитрий Иванович предположил, что пациент мог оставить ухо в нашем отделении, когда был здесь в первый раз. Он обошел два длинных коридора, заглянул под каждый диван, но пакета нигде не оказалось. В тот момент, когда Дмитрий Иванович заглядывал в мусорное ведро возле входной двери отделения, мимо проходила молоденькая медицинская сестра Налия, которая также дежурила в тот день.

– Налия, ты пакет черный, скрученный не видела?

– Небольшой такой? – уточнила Налия.

– Да, где он?

– Я его выкинула в мусорное ведро.

– В какое, нахер, ведро? – нервно выкрикнул Дмитрий Иванович. – Где это ведро?

– У нас в сестринской.

Оба побежали в сестринскую, где под раковиной обнаружили уже пустую мусорку. Дмитрий Иванович занервничал, как и медсестра Налия, которая предполагала, что останется крайней в этой ситуации. В сестринской, помимо них, находилась санитарка-раздатчица, которая спокойно пила чай на диване. Она сообщила, что весь мусор в отделении только что сгребла в один мешок и понесла на улицу другая санитарка – Света. Налия, как в фокусах Коперфильда, растворилась в воздухе. Минут через десять-пятнадцать вместе со Светой, грязные, но довольные, они зашли в ординаторскую и торжественно передали черный пакет Дмитрию Ивановичу. К этому времени уже лор-врач несколько раз звонил нам в отделение, но мы оба решили не брать трубку, пока не найдем пропажу.

Наконец это маринованное в салатном соусе и грязном талом снеге ухо попало в операционную, и Андрей Владимирович аккуратно пришил его пациенту на прежнее место. Герой отказался лежать в отделении и ушел.

На утренней пятиминутке, на которые Дмитрий Иванович никогда не ходил, я один отчитывался за прошедшие сутки. Выслушав подробный рассказ о ситуации с пропавшим ухом, заведующий спросил, как так получилось, что заветный черный пакет с первого этажа попал в мусорное ведро нашего отделения на третьем. Я признался, что тоже так и не понял. И тут раздался истерический смех Максима, пластического хирурга нашего отделения. Он признался, что вчера, уходя домой, увидел бесхозный черный пакет и решил «докопаться» до охранницы.

– Я этой престарелой мастурбации сказал: «Слышь, у вас бомба тут на подоконнике лежит, вызывайте наряд полиции и саперов», – довольный собой, объяснил Максим. – А она мне говорит: «Пошел вон, без тебя разберусь».

У НАС В БОЛЬНИЦЕ БЫЛО МНОГО ИНТЕРЕСНЫХ ПЕРСОНАЖЕЙ, НО НАЧАЛЬНИК ОХРАНЫ ВХОДИЛ В ДЕСЯТКУ САМЫХ ИНТЕРЕСНЫХ. ПРИМЕРНО РАЗ В МЕСЯЦ ОН ПОДКИДЫВАЛ В КАКОЙ-НИБУДЬ БЕЗЛЮДНЫЙ КОРИДОР КОРОБКУ В ЧЕРНОМ ПАКЕТЕ.

И ждал, как сотрудники больницы отреагируют на заложенную им «бомбу». Вся больница знала, что если начальник охраны идет с черным пакетом, то чуть позже начнется эвакуация того корпуса, где этот пакет найдут. Вот и в этот раз сработало «правило бомбы в пакете»: когда пластический хирург указал эфэсбэшнице на не замеченный ею черный пакет, она поняла, что штрафа ей не миновать, поскольку не среагировала вовремя на предполагаемую бомбу. И охранница не придумала ничего умнее, как избавиться от находки, подкинув ее в другое место. Уже после отчета санитарка Света рассказала, что видела, как охранница вчера принесла черный пакет и бросила его на тумбочку у входа, но тогда не придала этому значения.

Вот так с легкостью бабушка-охранник подкинула «бомбу» в отделение, где находятся пациенты, ради того чтобы избежать лишних проблем.

Администрация больницы только и делала, что искала возможность наказать работников финансово и сэкономить таким образом денег. Наряду с младшим медицинским персоналом врачи подвергались частым выговорам и последующим штрафным баллам, которые напрямую влияли на зарплату. В итоге все в первую очередь думали о себе, а не о благе пациента и уж точно не о качестве оказываемых услуг. Страх получить штраф, который отразится на и без того маленькой зарплате, сильнее страха перед бомбой. А может, бабушка-охранник просто предполагала, что взрывная волна с третьего этажа не дойдет до нее на первом.

Мужчина с пришитым ухом ушел, и больше ни я, ни лор-врачи о нем не слышали. Я хотел бы надеяться, что пришитое ухо все-таки прижилось и наши старания не были напрасны.

Глава 21

Отец Алексий

В чем разница между «быть» и «казаться»? Все чаще я стал задавать себе этот вопрос в последнее время. Пытаясь казаться врачом, я был, по сути, медицинской сестрой в больнице. Всего один человек за два года убил мою большую мечту – мечту о карьере хирурга. Я больше не хотел вообще ничего. Ежедневно вставало солнце, и каждый день оно заходило. Но в моей жизни как будто больше не происходило событий. В скором времени я должен был пойти в отпуск, и за две недели до него я все чаще начал задумываться о своей цели нахождения в отделении. Ведь я занимаю чье-то место. Место человека, по-настоящему жаждущего служить на благо клиники. Так и не найдя своего пути в этой больнице, я решил сделать ей подарок, избавив от себя.

За два дня до ухода в отпуск я пришел в кабинет заведующего, чтобы сообщить о своем твердом намерении. Но у него находился пациент, поэтому я сказал, что зайду попозже. Как раз в отделение поступил мужчина с поломанной челюстью. Он стал моим последним пациентом там. Пока я прикручивал проволоку к его зубам, прошел час. Посчитав, что достаточно выждал, я решил еще раз зайти к заведующему. У него сидел все тот же пациент, но в этот раз они пили чай. Гусаров велел мне не бегать туда-сюда и говорить в присутствии пациента. Движение времени остановилось, глядя на Василия Николаевича, я замер. Я не был готов к разговору при посторонних. Наконец, после продолжительной паузы, мой рот словно сам заговорил.

– Я увольняюсь, Василий Николаевич, – уверенно произнес я.

Обычно эту фразу ему говорили возрастные коллеги с целью манипуляции, и он не принимал ее во внимание, потому что не вел переговоры с шантажистами. Но мой тон дал понять, что я ничего не хочу взамен и условий выдвигать не буду. Я просто увольняюсь. Его голова непроизвольно затряслась – он не был готов к этому. Глаза смотрели мимо меня в стену. Я уже не видел в них ненависти ко мне, как на протяжении этих двух лет. Он задумался и после нескольких секунд спросил:

– А причина какая?

– Я разочаровался в челюстно-лицевой хирургии и понял, что из меня не выйдет хорошего хирурга.

В воздухе опять повисла тишина. И я, выжидая хода Гусарова, стратегически молчал. Он, в свою очередь, не спешил говорить, зная, что каждое слово сейчас имеет высокую цену. Мне была непонятна его реакция. Все это время казалось, он мечтал, чтобы я уволился по собственному желанию. А сейчас мы сидим и пытаемся найти компромисс.

– Погоди, разочаровался в себе или в челюстно-лицевой хирургии? – осторожно спросил Василий Николаевич, словно боясь нарваться на ловушку.

– Все вместе, полагаю.

После это он выдержал еще более длительную паузу, пытаясь понять, почему я так поступил и какими словами он сможет переубедить меня. Сложно вести диалог с оппонентом, которого не понимаешь, – не знаешь, чего от него ожидать. До этого момента заведующий держал меня за дурака, потому что я отличался складом мышления от остальных коллег. Но если кто-то думает не так, как вы, значит ли это, что он вообще не думает? В отделении челюстно-лицевой хирургии Кемерова у сотрудников не было права отличаться друг от друга. Если ты не мыслишь как Василий Николаевич, значит, ты не думаешь вообще.

– А я как раз завтра хотел тебя в операционный план поставить. Оперировать. Ты, наверное, заметил, что я потихоньку тебе начинаю разрешать оперировать?

– Да, заметил, – согласился я, решив, что, если буду с ним спорить, разговор затянется. Он и вправду стал разрешать мне оперировать – за последний месяц я удалил несколько бородавок.

– Ну, на самом деле, если ты стал задумываться о том, что из тебя не выйдет хорошего челюстно-лицевого хирурга, то ты на правильном пути. Тебе просто нужно успокоиться и продолжить работать.

– Я решил уволиться и уже не передумаю, – сказал я как отрезал.

– И куда ты пойдешь? У меня есть знакомые, я могу договориться, чтобы тебя взяли в стоматологию работать.

– Я ухожу в никуда.

На этом месте я оставлю наш диалог, потому что все самое интересное в нем закончилось. После долгих и пустых разговоров я все-таки настоял на том, чтобы Гусаров подписал мое заявление. Все два года я ненавидел заведующего за мои публичные унижения, но сейчас мне было его искренне жаль. Глядя в его глаза, я видел в них лишь сожаление. Мое увольнение он воспринял как личную неудачу, как мне показалось. Я не держу на него зла и хочу попросить прощения за то, что преподнес его в таком свете в своем рассказе.

Ему чужды такие человеческие потребности, как отдых, сон, еда. Он до фанатизма любит свою работу и посвятил всю жизнь отделению, став его частью. Заведующий – плохой друг, но отличный врач.

На следующий день ни один из коллег не заговорил со мной об увольнении. Считали это очередной моей шуткой. Действительно, я много шутил, и далеко не весь юмор был понятен окружающим. К концу рабочего дня мой наставник Сергей Алексеевич Колобовников с грустью обнял меня и передарил бутылку коньяка, которую ему только что подарила пациентка. Я же в ответ на это подарил ему полупустую банку своего кофе. Сергей Алексеевич был настоящим кофейным маньяком, однако сам никогда не приносил в отделение любимый напиток, поэтому мой подарок оценил по достоинству. Попрощавшись с остальными коллегами, как это делаю обычно, словно приду на следующий день, я ушел навсегда.

КУДА ИДТИ РАБОТАТЬ, Я ПОКА НЕ ПРЕДСТАВЛЯЛ. У МЕНЯ НЕ БЫЛО НИКАКОГО ПЛАНА – Я ПРОСТО УВОЛИЛСЯ, ПОТОМУ ЧТО БОЛЬШЕ НЕ МОГ СЕБЯ ОБМАНЫВАТЬ И ПРОЖИГАТЬ ЖИЗНЬ ВПУСТУЮ, ИСПОЛНЯЯ ЧУЖУЮ ВОЛЮ.

Имея теперь много свободного времени, я решил отправиться в Москву. Первым же делом посетил редакцию «Эксмо». В издательстве меня встретило много приветливых людей и среди них – та самая шеф-редактор Анжелика Подоляк. Она дала мне несколько графитных карандашей и пачку бумаги «Снежинка», чтобы мне было чем и на чем писать эту книгу. Я оценил этот легкий юмор.

Неожиданностью для меня стал звонок от Керстин Хольм, которая из Франкфурта-на-Майне прибыла с рабочим заданием в Москву. Впервые я вживую общался с человеком не из России. Она прекрасно владела русским языком, и мы несколько часов с пристрастием обсуждали работы, представленные в Третьяковской галерее, и сравнивали искусство Германии с русским.

Вернувшись в Кемерово спустя две недели, я не смог сразу забрать документы из отдела кадров. Оказалось, что место для записи в моей трудовой книжке закончилось и меня не могут уволить. Дело в том, что за два года моей работы областная больница Кемерова сменила три названия. Устраивался я в Областную клиническую больницу имени С. В. Беляева. Через полгода она стала называться Кузбасской клинической больницей им. С. В. Беляева. Вроде бы статус больницы с таким названием должен стать выше, вот только зарплаты наши снизились. Спустя еще полгода кто-то подсказал главному врачу, что статус больницы неясен простому обывателю. Решили переименовать в Кузбасскую областную клиническую больницу им. С. В. Беляева. Зарплаты пришлось еще раз урезать, поскольку смена названия требует определенных финансовых затрат. Нужно ведь поменять документы, печати, вывески, пропуска и многое другое. А наименование организации – это лицо больницы, это наша честь в первую очередь. А кто так не считает, пусть пишет заявление на увольнение. Подшив к трудовой книжке вкладыш, на что ушло еще пять дней, мне все же ее отдали.

По-прежнему хирургия и медицина в целом вызывали у меня отвращение, и двухнедельный отдых не помог. Я чувствовал, что перегорел. Решив, что правильнее будет вернуться туда, где все началось, взяв с собой сына, я отправился в Минусинск. Нам предстояло преодолеть на машине восемьсот километров.

Как только мы отъехали от Кемерова, на наших глазах произошла страшная авария. Лобовое столкновение иномарки с отечественной моделью «Жигули». Молодой парень, водитель иномарки, отвлекся, из-за чего вылетел на встречную полосу, где на большой скорости встретился лоб в лоб с «Жигулями». Выйдя из машины, он с ужасом наблюдал, что натворил. Двигатель «Жигулей» от удара залетел в салон машины, в котором находилась семейная пара. У виновника аварии сработал инстинкт самосохранения, и он бросился бежать с места происшествия. Признаюсь честно, я колебался, принимая решение, остановиться или сделать вид, что меня это не касается, и проехать дальше. Но что-то внутри меня ерзало, сверлило и царапало. Я все же встал рядом с несколькими автомобилями, водители которых также предпочли не оставаться равнодушными.

У столкнувшихся машин уже скопилось несколько мужчин, которые пытались вытащить из покореженных «Жигулей» водителя.

ОБОЙДЯ МАШИНУ, НА ПАССАЖИРСКОМ СИДЕНЬЕ Я ОБНАРУЖИЛ УЖЕ МЕРТВУЮ ЖЕНЩИНУ. ПРОВЕРЯТЬ ПУЛЬС НЕ БЫЛО НУЖДЫ. ДВИГАТЕЛЬ РАЗДЕЛИЛ ЕЕ ТЕЛО НА ДВЕ ПОЛОВИНЫ, А ГЛАЗА ИЗ ОРБИТ ВЫЛЕЗЛИ НАРУЖУ.

Я впервые находился в подобной ситуации, но почему-то не было паники. Случись это три-четыре года назад, я не знал бы, что делать, да и, наверное, проехал мимо. А сейчас я, не успев обдумать свои действия, машинально склонился над уже лежащим на асфальте водителем и начал искать пульс, попутно проверяя дыхание. Артерии на его руках молчали. Ни единого удара. Я отчаялся: на моих глазах еще никто не умирал. В надежде я обратился к его шее: там проходит более крупная артерия. Что-то тоненькое, едва уловимое, но дающее шанс пострадавшему, пульсировало. Нитевидный пульс – мне удалось его найти. Объяснив окружающим, что имею медицинское образование, я принялся сжимать грудь пострадавшего – делать непрямой массаж сердца. Стараясь самостоятельно считать количество надавливаний на грудную клетку, я быстро сбился. А спустя три минуты и вовсе руки перестали мне подчиняться, поэтому я попросил стоящего рядом очевидца меня подменить. Он давил с таким усилием, что ребра водителя хрустели. Пока мужчина проводил реанимационные действия, я решил осмотреть полость рта. Дело в том, что при надавливании на грудную клетку оттуда доносился непонятный хрип. На нижней челюсти у мужчины оказалось всего два зуба – клыки. Предположив, что он носил протез, я указательным пальцем руки попытался достать до горла, где и нащупал его и достаточно легко извлек: пациент не сопротивлялся. Теперь воздух стал проходить свободнее.

Через двадцать минут прибыла карета скорой помощи. Это была линейная бригада, состоящая из врача и медсестры. Врач-терапевт явно не была готова к подобному, поэтому я продолжил руководить процессом. Попросил мешок Амбу, который мне дали не сразу: он лежал где-то в самой дальней сумке в разобранном состоянии. Воспользовавшись наконец мешком, я крикнул врачу, чтобы срочно несли электрокардиограф, потому что легкие потерпевшего начали расправляться. Но еще от каждого моего надавливания на мешок Амбу его веки надувались, как воздушные шарики, а затем и щеки. Такое бывает. Когда сломаны верхние челюсти, воздух из гайморовых пазух проникает в мягкие ткани, в результате чего образуется эмфизема[24]. С момента ДТП до ровных полосок на ЭКГ прошло более сорока минут. Я предложил врачу скорой помощи констатировать смерть.

Обмыв руки от слюней и биологических жидкостей пациента, я вернулся в свою машину, где за происходящим наблюдал мой сын. В его глазах я был героем. До конца нашего пути он задавал мне вопросы о медицине и причинах, по которым я решил стать врачом. А я всю дорогу думал: может, дать хирургии последний шанс? Не заслуживает она, чтобы я ее вот так бросил.

Утром в Минусинске меня разбудил телефон. Звонивший представился Алексеем Валерьевичем, главным врачом Республиканской больницы Абакана, столицы Хакасии, и предложил встретиться. С неохотой я все же согласился, тем более до Абакана всего двадцать два километра. Когда в назначенное время я прибыл в больницу и встретился с Алексеем Валерьевичем, он первым же делом повел меня в операционный блок на седьмом этаже. Я не понимал, зачем мы туда идем и что он хочет мне предложить. Наверняка закрыть мной дыру в кадровом составе больницы.

Стоя в операционной, я не понимал, в какой стране нахожусь. Такое современное оборудование в столь лаконичном интерьере мне еще не приходилось видеть в городах России, где я успел поработать. Главный врач планировал ранить меня с первого выстрела, и у него это хорошо получилось – я был впечатлен. После мы прошли в кабинет Алексея Валерьевича, и он сделал мне предложение возглавить отделение челюстно-лицевой и пластической хирургии, которое как раз планирует открыть. Я согласился, не думая.

В сентябре меня назначили главным челюстно-лицевым хирургом Республики Хакасия, а чуть позже я возглавил то самое отделение, которое мне обещал Алексей Валерьевич. Странное ощущение: еще вчера я был пешкой в игре, а сегодня, в конце моей истории, – ферзем. Впереди меня ждет большой труд и много бессонных ночей, но в одном я уверен точно. Получив весь свой опыт, я никогда не буду относиться плохо к своим будущим коллегам и пациентам.

Эпилог

Начиная работать над книгой, я планировал совершить революцию, но, дописывая ее, понял, что революция давно продана. Бороться с насилием – все равно что дуть против ветра. Большинство моих коллег отвернулись от меня, узнав, что я решил написать правду. Множество угроз я получил в социальных сетях, публикуя фрагменты книги до ее выхода. Журналисты, оправдывающие насилие, уговаривали меня не выпускать материал в свет, требовали написать с ними статьи-опровержения сказанных мною ранее слов.

Я мало верю, но все-таки надеюсь, что книга поможет изменить мир к лучшему. Женщины, подвергшиеся насилию, считаются гражданами второго сорта. Мы привыкли осуждать жертву, считаем, так ей и надо, раз она сама позволяет. Самое страшное, что и жертва себя считает виноватой. Она настолько сломлена, что ее мысли не принадлежат ей – ими управляет страх. Вот и я из-за стыда перед вами изменил в первой главе свое имя. Я боялся признаться, но сейчас не хочу быть трусом.

Меня называли психически ненормальным, моральным уродом, получающим удовлетворение от изображения чужой боли.

Но не всегда искусство выглядит приятным и несет лучи добра. Рисуя лица пациентов, я забираю частицу их боли, пропускаю ее через себя, проживаю их страдания вместе с ними.

Мне довелось рассказать лишь о немногих случаях, а сколько еще переломанных судеб тихо кричат о помощи?

В поддержку отечественной медицины, которая сегодня терпит много критики от соотечественников, хочу сказать словами Уильяма Боинга: «Заводы закрываются не из-за плохих сотрудников, а из-за глупых начальников». Нет ничего страшнее для развития современной медицины, чем старый руководитель, вцепившийся зубами в свое кресло и старающийся оставить все как есть.

Я описал слишком много провокационных моментов, зная, какие последствия это повлечет за собой. Меня долго будут осуждать коллеги и читатели, но я сделал это в надежде хоть что-то поменять. Помните о том, что наше счастье заключается в счастье окружающих нас людей. Давайте совместными усилиями сделаем мир лучше.

Примечания

1

Абсцесс – гнойное воспаление тканей с их расплавлением и образованием гнойной полости, может развиваться в подкожной клетчатке, мышцах, костях.

2

Флегмона – острое разлитое гнойное воспаление клетчаточных пространств, не имеющее четких границ и склонное к распространению на окружающие мягкие ткани.

3

Остеомиелит – воспалительное поражение костного мозга гнойного характера, переходящее на зону кости и надкостницы. Вызывает расплавление и разрушение костей с формированием абсцессов и свищей.

4

Депульпирование зубов – удаление пульпы – воспаленного сосудисто-нервного пучка зуба.

5

Диссекционный курс, или кадавер-курс – курсы повышения квалификации врача-хирурга, позволяющие освежить знания анатомии человека, а также отработать новые техники операций путем послойного препарирования трупа с выделением анатомически значимых структур.

6

Гемангиома (hemangioma) – доброкачественная опухоль, сформированная из неправильно развившихся клеток внутренней поверхности кровеносных сосудов. Представляет собой багрово-лиловые новообразования на поверхности, в толще кожи и под ней.

7

Обычный столовый нож для масла санитары затачивают под режущий, стачивая закругленный кончик до треугольного острия.

8

Склера – белочная оболочка, наружная плотная соединительнотканная оболочка глаза.

9

Пальпация – метод физического обследования пациента, проводимый путем ощупывания мягких тканей.

10

Остеосинтез – хирургическая репозиция костных отломков при помощи различных фиксирующих конструкций, обеспечивающих длительное устранение их подвижности.

11

Репозиция – медицинская процедура, целью которой является сопоставление фрагментов кости после перелома для обеспечения лучшего сращения кости.

12

Диплопия (двойное зрение) – это получение двух изображений одного предмета.

13

Негатоскоп – устройство для просмотра на просвет рентгеновских снимков.

14

Эпикриз – суждение о состоянии больного, о диагнозе, причинах возникновения и развитии болезни, об обосновании и результатах лечения, формулируемое по завершении лечения или на определенном его этапе.

15

Гемопневмоторакс – попадание крови и воздуха в плевральную полость, что сопровождается затруднением дыхания.

16

Также «инфильтрационная анестезия» – вид местной анестезии.

17

Грануляционная ткань – ткань, образующаяся в процессе заживления раны.

18

Аксиальная проекция – исследование, при котором пучок рентгеновского излучения проходит через соответствующую часть исследуемого тела в направлении, параллельном продольной оси тела.

19

Скуловая кость и глазница.

20

Трахеостомия – операция по формированию искусственного дыхательного пути в области горла. В процессе процедуры на трахее делается надрез, в который вставляется трахеостома – трубка, через которую воздух циркулирует между трахеей и легкими.

21

Кислотно-щелочное состояние.

22

Лечение и удаление не подлежащих лечению зубов.

23

Средство массовой информации, выполняющее функции иностранного агента.

24

Эмфизема кожи – означает накопление пузырьков воздуха или газа в подкожной клетчатке.

Content

Руслан Меллин
Больная реальность
Насилие в историях и портретах, написанных хирургом

Предисловие коллеги

Глава 1 Воспитание

Глава 2 Выбор жизненного пути

Глава 3 Перелом нижней челюсти

Глава 4 Красная бумажка

Глава 5 Стеклянная бутылка

Глава 6 Седьмое марта

Глава 7 Одна на пятерых

Глава 8 Кольца-печатки

Глава 9 Разрубленное лицо

Глава 10 Безнаказанность администрации

Глава 11 Асфиксия

Глава 12 Два чернослива

Глава 13 Младенец с ВИЧ

Глава 14 Условно-досрочное

Глава 15 Откушенная губа

Глава 16 Жозефина. Перезагрузка

Глава 17 Мой первый коронавирус

Глава 18 Исповедь пациентки

Глава 19 Кости, обтянутые кожей

Глава 20 Потерянное ухо

Глава 21 Отец Алексий

Эпилог

Примечания