Надежда Антонова

От отца

© Антонова Н., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Вышел папа из тумана, вынул тайну из кармана.

Выпей мертвой ты воды, мост предсмертный перейди.

Там за призрачной горою тайна встретится с тобою.

Считалка

Папа. Я тебя таким не помню, я родилась намного позже. Но мне кажется, что именно таким я всегда тебя знала. Говорят, у души нет возраста. Но почему-то мне хочется верить в то, что некий облик у нее все-таки есть. Когда я так думаю, то всегда смотрю на эту фотографию.

Я появилась в 1979 году, когда ему было двадцать девять лет – меньше, чем мне сейчас.

Он начал вести дневник, делая записи обо мне. Так мы дошли до 1995 года.

«4 сентября 1995 года.

Вдруг почувствовал невозможность расстаться с дневником, вроде как осиротеешь. Пусть останется у меня еще некоторое время, а отдать его дочери всегда успею.

Решил – и полегчало. Вот мы и опять вместе, Надежда Владимировна».

Фотография первая

«30 августа 1979 года.

Теплая безлунная ночь. Машина мчится по улице Молодежная прямиком в больницу. Затем приемный покой, равнодушные девицы, не ускорившие ленивые движения телес даже тогда, когда я рявкнул с угрозой на одну из них. Наш разговор закончился равнодушной репликой старшой: «Ты свое дело сделал, теперь шагай отседова…» И я вышел. Встал у большого окна, открывающего длинный коридор с тусклым светом от далекой двери в другое помещение. И пошла Люда между двумя рослыми санитарками, переваливаясь уточкой. С чувством щемящей жалости отошел от окна и пошел по ночному теплому городу. И вот в эту ночь, возможно, начнется новая жизнь. Кем-то оно будет? Так и заснул с несколько философскими мыслями. Разбудила с синим рассветом теща: «Вставай, отец, у тебя дочь…» Да извинит нас дите, а думали-то с Леонидом Ивановичем о парне… Спасибо, Люда, за дочь, это здорово, когда есть дочь. Значит, у меня Надя, Надежда».

А ведь была, папа, у тебя еще одна Надя. Я так много о ней знаю и не знаю ничего. Кто может сейчас сказать, какой она была, когда не только меня, но и тебя еще не существовало? Но я попробую, вдруг у нее все было именно так, как у моей самой обычной и необычной героини с самой обычной и необычной судьбой.

Маша устало покрутила в руках сновку. Интересно думать, что у валенка есть душа. Новенькие просушенные и отшлифованные валенки не были приспособлены для правой или левой ноги, первый раз их можно было надеть на любую, но вот после подстройки надеть не на ту ногу уже трудно, как будто была у них память, как у ее Толика, который каждый день запоминал и смешно коверкал новые слова. Мужчин на заводе почти не осталось, все ушли воевать, и Маша перешла на «мужскую» работу. Традиционно женщин задействовали только для сортировки, рыхления, чесания, взвешивания и пеленания шерсти. Как только появлялась укатанная сновка, ее передавали в мужской цех. В валяльной части Маша сначала не справлялась, силы в руках было мало, договаривалась с теми, кто посильней, чтобы помогали, потом благодарила, приносила продукты. Еды у них со Степаном хватало, на фронт он не пошел по состоянию здоровья, работал на продуктовом складе, домой приносил много, так что не бедствовали, как другие, но природная слабость брала свое. Когда немного нарастила мышцы и руки стали жилистыми и цепкими, смогла работать с колотушками и скалками без посторонней помощи, но все равно первую постиранную в горячей воде пару так и не смогла насадить на колодку нужного размера. Только со временем поняла, как и с какой стороны надо бить и нажимать, чтобы мокрый, усаженный в два раза чулок зашел на твердое дерево. Все никак не заходило у нее и с гражданским мужем.

В усадочном цехе было под сорок, как в жаркий летний день под палящим солнцем, а в чесальном, наоборот, стоял холод, как в степи морозной ночью. Маша знала, что бывает другая жизнь, где не надо метаться в страхе, что не сможешь выйти подышать или зайти погреться. У нее страх потерять, ошибиться или не успеть начался с десяти лет, когда она осталась без родителей. Тогда же у нее начал непроизвольно дергаться правый уголок рта. В дядькином доме ее выделяли и порой отдавали лучший кусок, когда он был. Но то ли с непривычки, то ли по природе так и не смогла она приноровиться к странным ссорам и еще более странным примирениям дяди Феди, брата ее матери, и его жены и поначалу панически боялась громких размолвок с драками и не менее шумных объятий после утихающих бурь. Тосковала по родителям, вспоминала простой тихий уют и чистоту, которой не было в доме дяди и тетки, и чувствовала себя чужой, лишней. Тетя Нина с прищуром смотрела на то, как Маша пришивала куски белой занавески – широкий сверху на месте двух ушастых краев воротника и два узких на рукавах – к лоснящейся на локтях ядрено-коричневой школьной форме, доставшейся от двух старших сестер, и со смехом приговаривала: «Ну ты, Машк, прямо фрейлина! И так бы сошло, без обшлагов, воротник бы пришила один, и будет. Они сами-то что в этой жизни видали? Почитай лучше». Но тут она как будто о чем-то вспоминала, осекалась и, продолжая тихо бормотать себе под нос, уходила в другую комнату.

Библиотека находилась через два квартала от их дома. «Здравствуй, Маша! Хочешь сушек?» – говорила ей пожилая проницательная Серафима Семеновна, угощала горячим чаем и выносила очередной роман Диккенса. Эстер Саммерсон, Дэвид Копперфильд, Оливер Твист, Крошка Доррит, Николас Никльби. Нет, у нее все еще хорошо, даже очень хорошо. А фрейлиной – Серафима Семеновна сказала, что это такая дама, которая служит царственной особе, – быть даже приятно. Маша едва заметно улыбалась, и правый уголок губ непроизвольно шел вниз – страх не отпускал, но как будто бы соглашался, что бывает и хуже.

Как-то тетка попросила Машу принести из комнаты газету растопить печь. Под пухлой стопкой «Правды», «Известий» и «Красной звезды» лежала старая потрепанная книга с названием, написанным странными буквами – часть из них были русскими, часть нет, а на конце зачем-то еще стоял твердый знак: Война міровъ. Маша не удержалась, раскрыла и начала читать. Скоро она поняла, что твердый знак на конце слов после согласных стоит просто так, i читается как И, а буква, похожая на мягкий знак, – это Е. Во врЬмя протівостоянія, въ 1894 году… Вошедшая тетя Нина выхватила из Машиных рук книгу, не глядя, сунула ее в бельевой шкаф и удивленно рассмеялась: «Ишь ты, мастей не знает, а в карты играет!»

Маша сидела на пахнущей газом, котами и требухой кухне. Соседи варили требуху для собак, семья дяди Феди для себя. На кухню зашел маленький Матвей с зеленью под носом, заныл и потянулся к столу. Маша макнула хлебную корку в кружку с водой и дала ему. Дядя Федя, вошедший следом, отогнал от стола мальчика, открыл печку и кинул туда еще несколько лепешек сухого навоза. В дверь постучали, зашла соседка вернуть картошку и лук, принесла немного сала в подарок, отозвала дядя Федю в сторону: «Федь, там это, пишут опять…» Во дворе во весь забор белой краской было выведено: «Нинка шлюха». Дядя Федя согнал всех детей в дальнюю комнату и закрыл на ключ. Наутро Маша, две ее старшие сестры и тетя Нина красили забор. Тетя Нина широко улыбалась и весело подмигивала Маше здоровым глазом. Второй, заплывший, с синевато-желтыми разводами по векам она берегла.

Тетя Нина работала бухгалтером в горисполкоме. С людьми, особенно с мужчинами, сходилась легко и так близко, что у некоторых баб зубы от злости крошились, а у мужа от ревности желваки набухали. Иногда пройдет по улице, веселая, приветливая, с кем-то посплетничает, с кем-то поспорит беззлобно, кого-то утешит, и уже кажется, что солнце сегодня ярче светит. На работе ее уважали, и один раз она даже была на Доске почета, хотя в партию так и не вступила. На вопросы о своей беспартийности отшучивалась: «Партия не лошадь, всех вывезет». С детьми занималась мало, но с душой, чувствовала, когда и как нужно сказать, чтобы стало понятно, голос не повышала, но умела объяснить даже самым маленьким, что и где лучше бы исправить. Когда старшие девочки приходили ябедничать друга на друга, тетя Нина могла выговорить: «Любаш, а ты карту-то не передергивай, не по-сестрински это!..» А если Матвейка с ревом прибегал с улицы, утешала: «Ну что ты, разве не знаешь, где игра, там и шулера, все на одну не ставь…»

Каждый раз, когда Маша красила забор или стену дома с сестрами и тетей Ниной, ее вдруг охватывало стыдное, буйное веселье, заставляющее краснеть и подолгу застывать с кистью в руке. Была во всем этом какая-то жаркая, душная, пряная тайна. Сестры часто жаловались ей, как их дразнят в школе; Машу же странным образом это не обижало, она не чувствовала стыда за тети-Нинино поведение, стыдилась необузданного преступного любопытства.

Один раз на улице к Маше подошел хромоногий сосед Степан и протянул пряник. «Ну что, курносая, когда опять забор красить с мамкой пойдете? Меня позови, мамка у вас затейница. Да и ты тоже ничего, одна порода». От него пахнуло смесью табака, водки, навоза, грязных носков и чего-то ядреного, мускусного. Маша посмотрела на его низкий выпуклый лоб с прилипшими прядями, небритые щеки, мясистый нос, полные потрескавшиеся губы с заедами в уголках, шею с выступающим кадыком в вороте замызганной рубахи, шальные черные глаза. Какое-то удушливое, срамное беспокойство толкнуло ее в спину, и она, алая как ее закручивающийся на концах пионерский галстук, потупилась и выронила из рук пряник. Степан осклабился, прищелкнул языком и отошел. С тех пор они то и дело встречались около пивного ларька, мимо которого Маша ходила в школу. Степан широко улыбался, бесстыдно обнажая желтые с черным зубы, плоско шутил и угощал ее конфетами или пирожками, купленными на углу. Один раз он позвал ее в кино, давали «Большой вальс». В темноте зала Степан стал щупать Машино колено, и от этого она отяжелела и налилась чем-то вязким, тягучим и терпким. В его части дома, в комнатушке на втором этаже было холодно и неряшливо, стояла большая незаправленная кровать со смятыми серыми простынями, древний платяной шкаф без ручек, скрипучий стул и граммофон с золоченым рожком на столе, затянутом бордовой тканью. Маша знала, что на таком раньше играли в карты и назывался он ломберным. Туз бьет короля. Маша села на стул и плотно сдвинула колени. Король бьет даму. Степан подошел и положил руки ей на плечи. Дама бьет валета. Маша дрогнула вспыхнувшими плечами и, подавшись назад, подставила под жадные руки Степана еще не до конца оформившуюся грудь в сшитом ею из старой детской майки подобии бюстгальтера. Валет бьет кого найдет, от десятки до шестерки, вверх-вниз.

Чистюньлаг был на хорошем счету у заключенных, хотя когда-то о нем боялись даже думать. В 1938 году одного финна обвинили в подготовке подрыва на железнодорожном пути Барнаул – Новосибирск. На допросе он не мог показать, в какой стороне Новосибирск, потому что привезли его этапом из Ленинграда и в Сибири он никогда раньше не был, но это ему не помогло, расстреляли. И только когда в 1946 году Чистюньлаг стал инвалидно-оздоровительным, жизнь заключенных заметно улучшилась. Со всей системы ГУЛАГа сюда направлялись люди, чтобы поправить здоровье. Если по прибытии на станцию Топчиха заключенный не мог самостоятельно выйти из вагона, его на подводах увозили в лагерь и там кормили, сначала по чуть-чуть, а потом усиленно, и только спустя два месяца отправляли на работу. В лагере имелось свое хозяйство. Если забивали скот, то обрезки можно было подбирать и самим готовить на костре. Еще – и это считалось невиданной роскошью – можно было брать еду из чанов для свиней.

Маша выпрыгнула из грузовика, огляделась и весело пробежалась вдоль забора, радуясь скрипучему снегу и яркому зимнему солнцу. Водитель протянул документы часовому, тот посмотрел бумаги и попросил открыть кузов. Пошарив между тюками и развязав один из них, он слез с грузовика и открыл шлагбаум. Маша, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, влезла в кабину, и грузовик въехал на территорию лагеря. Слева располагалось двухэтажное здание комендатуры, выкрашенное в ярко-голубой цвет. Справа был длинный барак грязно-белого цвета с кухней, баней, прачечной и складом. За ним – больница, а дальше за небольшим ограждением стояли в два ряда несколько десятков длинных унылых построек казарменного типа для проживания заключенных. Откуда-то сбоку вывернули несколько доходяг, одетых в телогрейки с чужого плеча и шапки-ушанки, позади них шел конвойный с автоматом. Лагерники, хоть и были очень худыми, шли бодро. Когда они приблизились, Маша отметила про себя, что есть в них что-то нездешнее. Грузовик подогнали близко к складу, тюки с валенками разгружали цепочкой. Один заключенный залез в кузов, другой встал внизу, третий в дверях, четвертый под окрики конвойного распределял тюки вдоль складской стены. «Будьте любезны, посторонитесь, пожалуйста!» – сказал тот, что был в кузове. Маша удивленно посмотрела на него и как будто бы на секунду перестала видеть. Степан не был злым человеком. Денег не считал, почти не бил, в порыве нежности даже мог сказать: «Смотри-ка, как налилась на моих харчах!» После этого он с чувством хватал Машу пониже спины, вдавливая руку внутрь, и довольно, сыто усмехался на ее слабый, смущенный протест. Лагерник грустно посмотрел на нее, и Маше показалось, что он улыбнулся, но не губами, а одними глазами. Дышать стало трудно, лицо горело, как от мелких снежных игл, перед глазами серебрились искрящиеся белые шарики, которые напоминали крупинки сахара, и от этого вдруг сделалось тепло. «Гражданочка, вам где расписаться за валенки?» – деловито спросил конвойный. Маша вздрогнула, невольно повела углом рта, вытащила из рукава бумаги и не глядя протянула. Точно, это же парень из «Большого вальса», только без усиков. Какая же у него жена, наверное, счастливая… «Спускайся давай, обратно пошли!» – скомандовал конвойный, запирая дверь склада на ключ. Лагерник неуклюже спрыгнул на снег, остановился и внимательно посмотрел на нее. А глаза какие синие-синие, и кожа, как снег, белая… «Меня зовут Мария», – сказала она и протянула узкую ладошку, но вдруг испугавшись чего-то, быстро убрала. Он завел свою руку ей за спину, едва коснувшись талии, бережно взял в жесткую горячую пятерню ее неуверенные пальцы, медленно потянул на себя и слегка пожал. Потом, как бы раздумывая над чем-то, его рука, зажав ее, медленно пошла вверх. Еще чуть-чуть, и он бы коснулся губами… «Эй, Семенов, ну-ка на два шага назад!» – грубо окрикнул его конвойный и поднял автомат. Лагерник быстро выпустил ее руку и, получив удар прикладом, пошел прямо по недочищенным сугробам, высоко поднимая тощие ноги в черных валенках с широкими голенищами. Но потом вдруг резко обернулся и хрипло прокричал: «Вы приедете еще к нам? Меня Сергеем зовут».

«Дорогой Сергей!

Я вам пишу, хоть мне это страшно. Сначала я хотела молчать, и вы бы никогда не узнали о моем интересе к вам, но мне показалось это очень неправильным. Мне сейчас кажется, что вы мне являлись в сновидениях, и когда мы встретились, я вмиг узнала, то есть мне кажется, что мы с вами уже давно знакомы. Разрешите же мои сомнения. Может, это все пустое, и вам это не нужно, и суждено нам иное? Сегодня с утра идет снег, и снежинки так красиво кружатся, но из-за них ничего не видно. Вот и рассудок мой такой же заснеженный и изнемогает от неясности. Жду от вас ответа.

19 января 1947 года

Мария».

Он перечитал письмо четыре раза, стоя под фонарем у лагерного забора, и только тогда заметил, что в некоторых местах синие чернила немного расплылись. Своих учеников он за такие кляксы ругал… Он спрятал письмо в рукав, вдохнул раскрытым ртом и скривился – ныла кровоточащая десна, сейчас бы капусты, да побольше, а то и так половины зубов уже нет, хорошо хоть дальние остались, есть чем хвою жевать… «Но это ничего, ничего… Надо же, написала… Только какой из меня Онегин?..» И он еще долго стоял, не двигаясь, пока не онемели от холода пальцы и не стали белеть красные от мороза впалые щеки. А огромные белые хлопья все падали и падали на стоящего под фонарем тощего сутулого человека с худым изумленным лицом и счастливыми глазами.

«Карта, Машунь, она как мужик, руку любит. Но если мужику мягкую, нежную да игривую подавай, то карте чуткая, внимательная, но с напором рука нужна. Знаешь, как раньше играли?.. За столы специальные сядут, тканью обтянутые, чтобы не скользило, сигарами обложатся, коньяком обставятся, колод штук пять и на всю ночь: и в винт, и в горку, и в штосс, и в фараона, в стуколку, в мушку, в тамбовский бостон, не то что мы с тобой, в дурака… Ну и не вхолостую в основном, а на деньги…» Тетя Нина наливала себе водки и задумчиво тасовала потрепанные карты. «Ты главное помни: туз бьет короля, король бьет даму, дама бьет валета, валет бьет кого найдет, от десятки до шестерки, вверх-вниз». Тетя Нина вкусно затягивалась, подмигивала Маше и с чувством раздавала, предварительно плюнув на пальцы. «Но козырь, Машунь, он в любой спор ясность вносит. И еще: сначала не бойся брать, рассосется, а к концу отплевывайся что есть сил и рискуй, карта рисковых любит».

Маша ходила на почту каждый день, служащие почтамта ее узнавали и участливо улыбались, когда она, розовощекая, запыхавшаяся, пахнущая морозом, открывала тяжелую, основательную входную дверь. Письма все не было. Она покорно добредала до трамвайной остановки и ехала вниз, в центр города, туда, где горели фонари и по вычищенным от снега улицам ходили элегантные мужчины под руку с красивыми женщинами в каракулевых шубах и поярковых нарядных валенках. Домой приходила поздно, Степан недобро смотрел на ее осунувшееся лицо и отстраненный взгляд, но ничего не говорил.

Пришел март с его пронизывающими ветрами, ярким весенним солнцем и ночными холодами. Бабка, сидевшая с Толиком, заболела, пришлось отдать сына в детский сад, работы по дому стало больше, на почту теперь каждый день ходить не могла, да и не хотела. Раз в неделю открывала хорошо знакомую тяжелую дверь, подходила к окошку и, не удивляясь ответу служащей, медленно шла к выходу, презирая себя за наивность и втайне радуясь тому, что получила по заслугам. Рисковых только карты любят.

Восьмое марта в том году выпало на субботу. В пятницу, отработав полсмены, отпросилась к сыну на детский утренник. Когда шла мимо почты, что-то подтолкнуло зайти. Знакомая девушка в окошке выдачи узнала ее и громко сказала: «Ой, как вас давно не было! Вам письмо!» Маша растерянно посмотрела на нее. «Да вот же, вот, на конверте, Петровой М. Д. Вы ведь это? Да вы, я вас хорошо помню. Паспорт с собой?» Маша отрицательно покачала головой. Девушка опасливо оглянулась и перешла на шепот: «Ладно, ничего, я вам так выдам, вот здесь распишитесь!»

«Дорогая Мария!

Очень рад был Вашему письму! Зима действительно выдалась снежная. Я родом из Подмосковья, там тоже бывает много снега в это время года. Когда я был маленьким, мы любили кататься с ледяных гор. Думаю, что в Сибири так тоже развлекаются. Летишь с горы и думаешь, как же хорошо, что кругом чистый, искрящийся, будто серебряная россыпь, снег, который образует лед, и можно пронестись по нему, слушая свист ветра и ощущая его ледяное дыхание у себя на лице, а потом упасть в мягкий сугроб и думать, что все у тебя будет хорошо, потому что иначе и быть не может. Вот так замечтаешься и забудешь про все дела, а то и совсем махнешь на все рукой. Я когда директором школы работал, я таких мечтателей прямо с этих ледяных курортов по пять-семь человек на занятия приводил. Жена надо мной посмеивалась, говорила, что таким все равно учение впрок не пойдет, но я с ней не соглашался, хотя, может, она и была права. Когда меня арестовали, она со мной развелась и правильно сделала, я ее не виню. Хорошо, что детей мы не нажили, а то бы дети очень страдали. Срок мой через два года подходит к концу. Надеюсь, что еще смогу послужить нашей социалистической родине.

16 февраля 1947 года

Сергей».

Последняя строчка про социалистическую родину показалась Маше нелепой, но вскрытый и заново заклеенный конверт с синим штемпелем «Досмотрено» прекратил ее размышления. В тот же вечер она написала ответ, и ей казалось, что она стремительно летит с ледяной горы, и все у нее будет хорошо.

Пронесся счастливый, полный ожидания апрель, наступил май с нежной зеленью недавно появившейся листвы, с первыми свежими дождями, с долгожданным выстраданным теплом; за ним июнь с быстро пробегающими ночами и долго длящимися, жаркими, полными нежной грусти и выворачивающей наизнанку тоски днями, потом настал душный, невыносимый июль. Снова потеряв надежду, она заходила на почту раз в неделю, чтобы удостовериться и выйти в нестерпимую жару. Лицо ее еще больше осунулось и заострилось, глаза то тускнели, то горели нездоровым блеском, спала мало и почти ничего не ела, работала с неохотой, дома все валилось из рук. Попробовала поступить в сельскохозяйственный институт, но не прошла по баллам. Со Степаном все больше молчали. Как-то раз, забрав Толика из сада, пошли погулять. Мальчик увлеченно рассказывал про игру в пристенок, но вдруг стал показывать куда-то пальцем и побежал вперед. Маша проследила взглядом за сыном и увидела Степана под руку с миловидной ярко накрашенной девушкой, уверенно стоящей на высоких каблуках. Вечером Степан пришел домой позже обычного и принес ей «Красную Москву». Маша подарок не взяла, спросила только: «Нам с Толей уйти?» Потом молча поставила на стол тарелку с растекшейся яичницей, а ближе к ночи достала из-за шкафа старую раскладушку и постелила себе отдельно. С тех пор так и ложились.

Пережили пыльный молчаливый август. Наступил теплый предосенний сентябрь с бабьим летом. Как-то после работы Маша по просьбе тетки зашла на почту отправить телеграмму дальним родственникам в Новосибирск. Когда открывала тяжелую скрипучую дверь, что-то внутри болезненно сжалось. Маша безучастно взяла бланк и встала в конец очереди. «Девушка, вы ведь Петрова? Как хорошо, что заглянули, давно вас не было, письмо вам уже вторую неделю лежит!»

«Дорогая Маша!

Наконец-то я смог Вам написать! В апреле я был переведен в другой лагерь на Крайнем Севере, в Якутской АССР, недалеко от поселка Усть-Нера, так что теперь осваиваю новые территории нашей страны, вношу свой посильный вклад в развитие новых областей нашей социалистической родины в условиях северных широт. Как Вы себя чувствуете? Все ли в порядке? Очень много думаю о Вас и рад тому, что есть у меня такая возможность. Погода здесь, в отличие от сибирской, более суровая, лето короткое, в августе уже начинаются небольшие заморозки по ночам, а в сентябре ожидается снег. Но красота вокруг невыразимая: сопки, сосняк, глубокое северное небо, днем синее, а ночью черное, обсыпанное звездами, как нарядный парчовый кокошник жемчугом. Есть здесь и свои чудеса: при низкой температуре некоторые ручьи из-за высоких температур подземных ключей не замерзают. На сопках растет много грибов и ягод, так что, когда нас ведут на работы, по дороге иногда можно полакомиться брусникой и голубикой. Очень надеюсь, что своим пребыванием здесь смогу принести много пользы и оправдать звание советского гражданина.

17 августа 1947 года

Искренне Ваш,

Сергей».

Через две недели, получив отпускные, Маша купила билет на поезд до Читы. Увидев сборы в дорогу, Степан оторвался от ужина, вытер жирные замасленные губы тыльной стороной руки и подступил с расспросами: «Ты куда это намылилась? Одна или с кем-то? А пацан как? Я ведь по документам ему даже не отец, вдруг случится что…» Маше стало душно, в глазах потемнело, она подошла к ломберному столу, заставленному тарелками, и со злостью смахнула на пол остатки вареной картошки, соленую капусту, растаявшее сало, селедку, малосольные огурцы и недопитую бутылку водки. «Э, ты че это, гнида?..» Степан размахнулся и с силой ударил ее по лицу. Маша хрипло задышала и схватилась за край стола, чтобы не упасть. Нервно подрагивали ноздри, дергался уголок губ, а на старое потрепанное багровое сукно падали темные капли.

От Читы до Усть-Неры добиралась на автобусе и попутных машинах. Север встретил легким морозцем и ранним ненадежным снегом. В первый же день удалось снять комнату с хозяйкой в частном доме. Как только устроилась, пошла на почту отправить открытку Толику, которого оставила пожить у тетки. Вместе с ней в двери зашел человек в военной форме с автоматом. Девушка в окошке выдачи оживилась, заулыбалась ему и принесла небольшой бязевый мешок, набитый письмами. «Ой, какой мешок удобный, – сказала Маша, – не продадите такой?» – «Вам зачем? Для посылки? Возьмите коробку, в ней сохраннее будет. А это мы лагерным отправляем».

Лагерь находился в трех километрах от поселка и был виден издалека: высокое ограждение, сторожевые башни, колючая проволока. Маша шла и не могла насмотреться на широкое русло пролегающей вдалеке и делающей изгиб реки, припорошенные снегом горы с языками проступающей породы, местами желтоватые ели, одинокие сосны, какой-то серый кустарник, глубокое синее небо. У ворот лагеря Машу встретил военный, похожий на того, который заходил за письмами на почту. «Тебе чего?» – грубовато спросил он. «У меня назначено», – тихо проговорила Маша. «С кем?» Вопрос застал Машу врасплох. Военный буравил ее взглядом и двумя руками держался за автомат. Маша поняла, что нужно что-то говорить. «С начальником лагеря», – почти прошептала она, ожидая услышать отказ, но военный, посмотрев ее документы, открыл ворота. Здание комендатуры располагалось справа от входа и напоминало сельский клуб: одноэтажный деревянный сруб с широким крыльцом и большой двустворчатой дверью, справа и слева от входа агитплакаты с изображением Ленина и большой рабочей пятерни, сложенной в пролетарский кулак, на фоне красного знамени. Кабинет начальника лагеря также был увешан портретами вождей с простертыми руками и строгими сосредоточенными лицами. За столом сидел низенький коренастый человек мордовской наружности с легкой проседью в темных волосах. «По какому вопросу?» – громко произнес он. Маша достала из кармана пальто конверт с последним письмом Сергея. «Что там?» – начальник охраны нетерпеливо протянул руку. «Так, заключенный Семенов, отлично, вступил в переписку. А ты ему кто?» Маша замялась, опустила глаза, щеки стали свекольного цвета: «Невеста…» Начальник лагеря загоготал, сначала тихо, а потом в голос: «Знаем мы вас, невест… Да и суженые у вас не лучше… Тебе сейчас тамбовский волк больше жених, чем он… А хочешь чего? Свидания небось?» Маша кивнула, не поднимая глаз. Начальник охраны вздохнул: «Не положено… Ты уж извини, как там тебя, не могу. Хочешь добрый совет? Найди себе кого-нибудь другого. Ты молодая, все у тебя сложится». Маша медленно полезла в карман пальто и выложила на стол свои отпускные. Начальник лагеря тяжело посмотрел на ее красные от холода руки и ледяным тоном сказал: «Ты что же, взятку даешь? Убрала и пошла отсюда…» Деньги все никак не входили обратно в карман, тяжелая дверь хлопнула и ударила в спину, военный легко подтолкнул к выходу; не горела одна лампочка, мелодично поскрипывали половицы. И вдруг где-то в глубине коридора послышалось: «А ну вернись! Вернись, кому сказал!»

Если идешь по выжженной предательствами, израненной гарпунами измен, покрытой бурыми кровавыми коростами страха и боли тайге, то уже не знаешь, жив ли в тебе тот, кто когда-то радовался теплу материнских объятий, запаху костра и прелых листьев, горевал при виде утопленного соседом слепого новорожденного котенка, лепил снеговиков, катался с ледяных горок, до посинения купался в реке, ловил мальков тряпкой и загорал, складывая руки на груди так, чтобы получился двуглавый орел. Этому маленькому и важному человеку в тебе никак не выжить, потому что ему нужен воздух, а ты думаешь только о еде, ты проваливаешься в сон, ничего не видя и не замечая, и так же тяжело, с усилием выныриваешь, втайне надеясь, что когда-нибудь уже не вынырнешь. Но иногда кто-то большой и сильный, смилостивившись не над тобой, нет, а над тем маленьким созидателем, который дарил всему на свете так много любви и верил, что впереди его ждет только хорошее, вдруг посылает ощерившемуся, потерявшему человеческий облик, израненному, больному, полуживому зверю, в котором ты себя прежнего уже никогда не узнаешь, благую весть. Мог ли он подумать, что эта невысокая, худенькая, молчаливая молодая девушка с грустными зелеными глазами, еще почти ребенок, преодолев тысячи километров, приедет в этот всеми богами забытый холодный медвежий угол, доберется до лагеря и добьется свидания с ним? Что-то задвигалось внутри и тяжелой большой волной подошло к горлу. В состоянии расслабленного блаженства, смешанного с тревогой и безграничной нежностью, он смотрел на нее, не моргая и не двигаясь, как смотрят на любимых долгожданных детей, когда они спят.

Ты родился в селе Покрышкино Оймяконского района в мае 1951-го, когда там случилось одно из трех самых сильных наводнений – второе произошло в июле 1959-го, после чего руководство района попробовало укрепить берега реки Индигирки, но третье все равно случилось в мае 1967-го. Во время первого вода затопила все здания, и людей эвакуировали на сопку. Дед не смог добраться до местного загса и, чтобы не ставить тебе другой месяц рождения в свидетельстве, ровно через год одиннадцатого мая 1952-го он пришел и сказал, что у него родился сын. Почему в 2006-м не разлилась река Смородина, папа?

Фотография вторая

«25 января 1993 года.

Ну вот, сегодня, в день рождения Владимира Высоцкого, у Лены родилась девочка – Валера. Надя смеется: “Наконец-то у меня кроме брата Славы есть сестренка Валера”».

Нет, папа, еще сестренка Женя, которая родилась в семье дяди Толи в том же году, что и я, только позже.

Вы хотели когда-нибудь иметь сестру или брата-близнеца? В свои шесть лет я была очень счастливым человеком, и сестер у меня было целых три: две двоюродных, включая Женю, и одна родная. Какую иллюзию я пыталась догнать, какое чувство заставляло искать свою улучшенную копию за пределами вверенного мне моего? Какая неудовлетворенность собой или чувство одиночества могли мне мешать? Какой сопричастности ждала я от этой вожделенной и как будто бы потерянной половины себя? Почему мне казалось, что та, вторая, но в точности такая же, как и я, девочка, должна быть умнее, красивее и, вероятно, любимее?

Сестры мои, такие разные и такие похожие. С каждой из вас мы встретились и не встретились. Перед каждой из вас я виновата и не виновата. С каждой из вас меня связывает тайна, мое детство, наше детство. С каждой я мысленно стою рядом и от каждой ухожу, чтобы вернуться. С каждой спорю и с каждой соглашаюсь. Каждая из вас – это мое отражение, с которым я никогда не сольюсь. И каждая ведет к тебе, папа, как рукава реки ведут к ее руслу. Сестра моя – жизнь, сестра моя – любовь, сестра моя – кровь.

Мама как-то сказала, что самую большую гадость может сделать только по-настоящему близкий. И только по-настоящему близкого ты сможешь за это простить. Или все-таки нет?

Вот дом, который построил Джек. В деревне мне не нравится. Туалет на улице, мыться в бане, теленок наступил на ногу, гуси шипят и тянут шеи, как змеи. А это пшеница, которая в темном чулане хранится. Я отказываюсь пить воду из колодца, потому что она слишком холодная. Когда мы лезем через забор, я повисаю на своей красивой юбке с воланом. Я не ем немытую ягоду и боюсь пчел. У меня понос от деревенского молока. Я не привыкла ходить босиком. Мне обидно, что ты называешь меня нюней и смеешься. И мне с тобой скучно, потому что ты уже выросла и все время говоришь о мальчиках, а я еще нет. В доме, который построил Джек. Писем я тебе больше писать не буду и в гости не приеду.

Когда мне было восемь, мы с мамой стали жить одни. Пришла зима, потом еще одна, потом еще, нога у меня выросла, старую зимнюю обувь пришлось вынести к помойке, а новую купить было не на что. Мамины немецкие коричневые замшевые сапоги на резиновой подошве и каблуке были мне почти как раз. Чтобы они не выглядели совсем женскими, мама взяла дедову ножовку и как могла укоротила каблук. Ничего, и без отца справимся! На следующий день я пошла в школу. На первом уроке подо мной появилась лужа. Каблук был полым внутри, и в образовавшиеся отверстия забивался снег, а потом при комнатной температуре начинал подтаивать. Мои одноклассники раньше не видели ссущих сапог (по их выражению) и успокоились только тогда, когда ты поставил на раненые каблуки две заплатки. Глядя на то, как в воскресенье вечером, придя к нам в гости, ты вырезал, пришивал и приклеивал кусочки кожи к неровным резиновым краям (сапожник из мамы неважный, ровно отрезать у нее не получилось), я вдруг поняла, что теперь мне всегда придется делить тебя надвое, а то и натрое, и я уже никогда не буду ближе, чем все остальные, а мои сестры смогут отобрать у меня то, на что, как мне казалось, только я имею право. Хотя, конечно, дело не в сестрах, все было гораздо сложнее.

– Ты быстрее можешь? Давай скорее, а то мы так долго плестись будем с тобой (это Оля неумело пытается уговорить меня идти дальше).

– Неть… (Это я, трехлетняя и неподдающаяся.)

– Не неть, а да! Пойдем быстрее!

– Неть, не паду.

– Какая противная девочка! Давай уже скорее, домой хочется!

– Хатсю на ючки, на ючки…

– Ты тяжелая, целый бомбовоз…

– На ючки-и-и, на ю-ю-ючки-и-и…

– Это кошмар какой-то, а не ребенок, о-о-х, сколько же в тебе?..

Наступает молчание, довольное с одной стороны и обессиленное с другой. Веса во мне тогда было килограммов двадцать, а в шестнадцатилетней Оле около сорока пяти. Я до сих пор вижу, как она несет меня на руках, а я обхватываю ее шею цепкой крепкой лапкой и жарко дышу в ухо, думая, что хорошо иметь старшую сестру.

Но покорность Оле все-таки несвойственна. Мама как-то не дала ей денег на сигареты, первый и последний раз. За домом в густой траве с балконов было щедро накидано. Вот выходит он или она вечером перед сном на последний перекур и думает, что жизнь не идет как надо, чиркает спичкой или щелкает зажигалкой, прикуривает, огонек проблесковым маячком в темноте посверкивает, тлеет сигарета, тлеет тоска человечья. Ну и что теперь, не так – и ладно, непогашенный окурок летит вниз. Женщина-курильщик поежится от вечерней прохлады и зайдет внутрь, мужчина постоит еще, глядя на верхушки деревьев и кустов, наберет полный рот желтоватой слюны, смачно плюнет за бортик балкона и нехотя пойдет в комнату. А внизу мы с сестрой с фонариком целлофановыми мешочками недокуренную чужую тоску собираем. Оля ее потом в дедовом мундштуке, бело-коричневом с перламутром, докуривать будет, а я, семилетняя, буду любоваться, как красиво изгибается ее запястье.

Нет, все-таки иметь сестру – старшую, младшую или своего возраста – это хорошо. Вот и Женя как-то сказала мне, что очень удобно иметь сестру-близнеца, всегда есть на кого спихнуть съеденные конфеты или, наоборот, есть кого насильно накормить манной кашей, которую сам не хочешь, сказав, что я – не я, как регулярно делали две мои однокурсницы на экзаменах: каждая из близнецов что-то учила очень хорошо, а что-то на всякий случай и потом выученное на отлично шла сдавать за себя и снова за себя, быстро переодевшись в туалете в одежду сестры. Правда, на втором курсе их хитрость раскрылась, они забыли переобуться.

Да и вообще, когда вы похожи так, что почти не отличить, это может быть началом настоящей интриги. А еще, конечно, в шесть лет хочется, чтобы были длинные красивые платья, перчатки, шляпки и зонтики от солнца.

Юджиния перечитала письмо еще раз. Плохая бумага, скверный почерк, много ошибок, дерзкий запах дешевых духов. Как мог отец так поступить со своим ребенком, пусть и уродливым? Неужели он действительно подумал, что это заболевание – печать дьявола и рождение больной малышки убило маму?

Юджиния услышала крики из детской и решила помочь няне, которая одевала девочек на прогулку. Анна-Мария никак не хотела надевать чепчик. Юджиния погладила дочь по светлым волосам с кокетливыми завитушками. Мои девочки никогда не окажутся в подобной ситуации.

Юджиния вернулась к себе и, вставив сигарету Philip Morris в изящный серебряный мундштук в форме головы рыбы с глазком из граната, провела спичечной головкой по специальной шершавой бумаге, картинно изогнула запястье и закурила. Встретиться, немедленно написать ответ и встретиться. Она бедна, это понятно, но утверждает, что ни на что не претендует. А вдруг это мошенничество и она будет меня шантажировать? Тогда не встречаться ни в коем случае. Или нет, наоборот, как можно быстрее увидеть ее, ведь она должна выглядеть как я, только с рассеченной надвое губой. Фу, это, наверное, так ужасно… И с ней невозможно будет появиться в обществе, хотя это, пожалуй, и не надо. Да, и она жила в приюте, значит, о манерах речи не идет. В дом, конечно, лучше не приглашать. А Майклу говорить? Нет, потом, позже.

Юджиния посмотрела на адрес на конверте. Господи, пусть это будет неправдой, я не хочу, чтобы моя сестра была продажной женщиной. И если это так, я не хочу ее знать, и тогда никаких встреч. Но что-то ныло и подтачивало изнутри, сдавливало дыхание, как тугой корсет с металлическими планшетками, и сковывало движения, как глубокий тесный лиф.

Юджиния села за письменный стол, достала чистый лист, открыла чернильницу, обмакнула туда ручку и, великолепно сочетая завитки с наклонами, написала следующее:

«15 октября 1877

Дорогая Кэтрин,

Я была безмерно счастлива узнать, что у меня есть родная сестра-близнец. Я бесконечно сожалею о том, что наш с Вами отец (пусть его душа покоится на небесах) так дурно поступил, хотя, безусловно, у него были на то свои причины, и осуждать его поведение я считаю недостойным.

Я буду рада встретиться с Вами 17 октября 1877 года в три часа пополудни у Канадских ворот Грин-парка. На мне будет коричневый шерстяной комплект и шляпка в тон. Хотя, я думаю, мы без труда друг друга узнаем, ведь мы должны быть неотличимо похожи.

Я Вам буду очень признательна, если Вы захватите с собой Ваши младенческие вещи и нательный крестик (наверняка нам с Вами надели тогда одинаковые) в доказательство Ваших слов.

С нетерпением жду встречи!

Искренне Ваша,

Юджиния-Анна Каннингем».

Майкл Каннинггем вышел из Собрания и, отказавшись от кеба, пешком дошел до угла Уайтхолл и Мэлл-стрит, едва заметно поклонился Чарльзу Джеймсу Напиру, мысленно поприветствовал Нельсона, свернул на Кокспур-стрит, по Пэлл-Мэлл до Риджен и налево на Пиккадилли. В Берлингтон-хаус он сразу увидел Кэтрин, слегка потер пальцами мочку правого уха, вышел и, дойдя до угла, завернул на Олд-Бонд-стрит, где находились меблированные комнаты.

Несмотря на громкую славу заведения миссис Терезы Беркли, Майкл оставался верен притону Кейт Гамильтон, точнее, одной из его обитательниц. Когда он первый раз увидел Кэтрин, внутри что-то щелкнуло. Потом он несколько раз мысленно возвращался в тот день, но все было подернуто густой пеленой ощущений от их первой встречи, как одеялом укрывшей здравый смысл и нормы морали. Это была именно та красота, порочно-утонченная, выверенная и выточенная умелым резчиком, пламенно-холодная, обжигающе-нежная, хрупкая и сильная. Темные глаза, недоверчивые и беззащитные, алый асимметричный рот с расщепленной верхней губой. И какая-то мучительная интрига, горькая тайна, которую он не понимал.

Спустя три месяца Майкл, придя домой и уважительно коснувшись щеки Юджинии губами, вдруг уловил что-то знакомое в завитке ушной раковины и обмер. Он отстранил свое лицо от лица жены и всмотрелся. Так хорошо знакомая выверенность, безупречные линии… один и тот же мастер, сомнений нет, улучшенная копия. Или ухудшенная? Глаза, другие глаза, нет той отчаянной бездны во взгляде. И губы, конечно же, идеальная симметрия, без разлома, как неспелый гранат.

Кэтрин была профессионалом. В ее гостеприимной комнате имелись розги, плетки-девятихвостки, ремни и трости, а летом, гуляя по Грин-парку, она любила собирать пучки крапивы и ставила их в китайскую вазу. Майкл просил Кэтрин быть осторожней, чтобы не доставлять неудобств Юджинии, но пуританские нравы предписывали исполнять супружеский долг в одежде, так что Майкл скоро перестал волноваться. К тому же, как только он видел спелый рот Кэтрин с подвздернутой верхней губой (иногда он называл ее «lady of snub upper lip»), о Юджинии он забывал. Потом ему будет стыдно, и он загладит вину, искупит грех перед женой и матерью своих детей, но это потом, не сейчас, не здесь. Или нет, именно здесь он и понесет наказание.

Кэтрин с облегчением расслабила корсет и отхлебнула ром прямо из бутылки. Письмо принесли сегодня утром. В конверте с дорогой сургучной печатью был листок прекрасно пахнущей бирюзовой бумаги, исписанной мелким красивым почерком с виньетками и монограммами. Интересно, сколько стоят эти духи? Кэтрин, обычно набивавшая дешевым табаком глиняную трубку с отбитыми краями, изогнула тонкое, почти детское запястье и, затянувшись не докуренной клиентом крепкой сигарой, подошла к комоду и достала небольшой холщовый мешочек с маленьким серебряным крестиком и белым детским чепчиком. Последняя прерванная беременность лишила ее возможности иметь детей. Да и могла ли она претендовать на то, чтобы стать матерью? Когда она попала в приют, ей, вероятно, было несколько дней от роду. Молли тогда было пять, и она из окна приюта видела, как хорошо одетая дама средних лет в шляпе с широкими полями принесла и оставила у входа большую корзину с белым свертком в розовых лентах. Но уйти незамеченной дама не смогла – монахиня, работавшая в приюте, как раз вышла на крыльцо, держа за ухо одну из воспитанниц, которая не хотела выливать помои. Монахиня выпустила красное ухо девочки и посмотрела сначала на корзину с Кэтрин, которую они чуть не опрокинули, а потом на смущенную даму. Молли слышала слова «грех», «дьявол», «близнецы», «уродство» и фамилию Гастингс. Можно было бы сейчас спросить неряху Роуз, ту девочку на крыльце, но Роуз умерла год спустя от скарлатины, а еще через год в лучший из миров отправилась и монахиня София.

Молли была единственным близким Кэтрин человеком. Из приюта их обеих отправили в один работный дом, где они и по сей день щипали бы паклю кровоточащими пальцами или разбивали камни, если бы в один из серых дней туда не заявилась вечно пьяная Кейт Гамильтон. Заплатив символическую сумму, старая сутенерша забрала их в другую жизнь. Молли тогда было восемнадцать, а Кэтрин тринадцать.

Три месяца назад им снова улыбнулась удача. Они с Молли стояли около Берлингтон-хаус в ожидании клиентов. Вдруг Молли вцепилась в руку Кэтрин и громким шепотом сказала: «Смотри, это она…» В отдалении Кэтрин увидела почтенную пожилую даму в темно-сером платье для прогулок, старомодном капоре, черных перчатках, с маленькой, расшитой бисером сумочкой, кружевным веером и парасолью. Кэтрин непонимающе уставилась на Молли и выдернула руку, но та не унималась и зашипела: «Ну та, которая тебя принесла в приют…»

Мисс Флинт была совестливой дамой и очень раскаивалась в содеянном. Юджиния росла хорошей доброй девочкой, но чувство вины по отношению к брошенному ребенку не только не покидало мисс Флинт, но еще и возросло после появления на свет близнецов Юджинии и Майкла. Пару лет назад, когда в живых уже не было мистера Гастингса, да покоится его душа с миром, мисс Флинт набралась смелости и пошла в приют, где была когда-то застигнута за богомерзким занятием, но там о судьбе подкидыша ничего сообщить не смогли. Мисс Флинт страдала подагрой и во время приступов, которые не прекратились ни после подвязывания вареной картофелины, ни после прикладывания оторванных ног паука в оленьей шкуре, ни после того, как она закопала под дубом гвоздь из ботинка мертвячки Стеллы, всегда думала о том, что это справедливая расплата за ее грех и грех мистера Гастингса, пусть земля ему будет пухом.

Шел дождь, на улице было пустынно, мисс Флинт с трудом ковыляла по переулку, угораздил ее черт пойти пешком, и уже почти свернула на нужную ей Ричфорд-стрит, как откуда-то вынырнул огромный детина в грязном старом рединготе с чужого плеча, заношенных брюках, стоптанных нечищеных ботинках и смятом котелке. «Мэм, я долго вас не задержу! – пробасил он и почти учтиво с легким поклоном широкой красной рукой с грязными ногтями приподнял край шляпы, но потом вдруг больно схватил ее за пухлое запястье и изменившимся голосом просипел: – Слышь, повитуха чертова, двадцать пять лет назад ты отнесла корзину с ребенком сама знаешь куда». Мисс Флинт охнула, недаром сегодня ей приснился большой осел с длинными черными ушами. А как страшно он тянул к ней толстые губы, как больно хватал за пальцы… Мисс Флинт оглянулась и попробовала вскрикнуть, но неопрятный простолюдин, пахнущий потом, перегаром и дешевыми сигарами, еще сильнее стиснул ее запястье. Она затрепыхалась, как трясогузка, и попыталась вырваться, но ей не удалось даже провернуть кисть; тогда она умоляюще протянула к мерзкому кокни свободную руку и зарыдала: «Убейте меня, лучше пусть я пойду вслед за мистером Гастингсом, чем буду дальше нести этот крест». Детина напрягся: «Слышь, мистер Гастингс – это папаша? Значит, это он велел избавиться от девчонки?» Мисс Флинт, обливаясь слезами то ли от боли, потому что рука у этого верзилы была железная, да и подагра ее не щадила, то ли от страха и отчаяния, мелко и часто закивала. «И он уже помер, говоришь? – Детина озадаченно сплюнул желтую вонючую слюну сквозь щель в почерневших передних зубах. – А живой-то из этих Гастингсов кто-нить остался?» Мисс Флинт наклонила голову набок, надула щеки и округлила глаза, став похожей на сову. «Не молчим, слышь, кто там у них еще есть? – Верзила ощутимо тряхнул руку мисс Флинт. – Ну сестры там, братья, кузины, тетки какие-нить…» Мисс Флинт сокрушенно вздохнула, да простит ее Юджиния, но что теперь она могла сделать? Видимо, им всем придется расплачиваться за этот страшный грех, тем более что боль в запястье становилась невыносимой. Мисс Флинт посмотрела на отвратительного кокни со всей ненавистью, на какую была способна, и тихо произнесла: «Сестра, у нее есть сестра-близнец».

Кэтрин рано начала себя помнить. Холодная комната приюта, грязный вонючий тюфяк, на котором они спали впятером или вшестером под старым тряпьем и младшие часто просыпались неукрытыми и заболевали; жидкая каша или негустая похлебка непонятно из чего два-три раза в день, облизывание грязных пальцев, на которых оставались разваренные хлопья овса или пшена, почерневший картофель, прокисшее молоко, гнилое мясо раз в неделю, застоявшаяся вода из водосточной бочки, диарея, корь, скарлатина, туберкулез, эпидемия холеры, изготовление тапочек, сбор куриного помета и собачьих фекалий для кожевенника, торговля водяным крессом. Наверное, ее давно бы уже не было в живых, как неряхи Роуз, если бы не преданная любящая Молли, которая всегда находилась рядом, поила водой из бутылки, когда Кэтрин болела, помогала выливать помои, когда была ее очередь, отбивала от старших, учила, как лучше щипать паклю, чтобы не сильно кровоточили пальцы. В пять лет Кэтрин спросила у Молли про родителей. Молли засмеялась особенным смехом и сказала, что родители у них разные и если своих она еще хоть как-то помнит, то родителей Кэтрин она в глаза не видела. В тот вечер Кэтрин долго плакала, отвернувшись к стене, потому что ей даже в голову не могло прийти, что они с Молли не сестры. Но расстраивалась недолго, потому что какая разница, кто твои родители, если ты их все равно не знаешь и, наверное, уже никогда не увидишь, а Молли всегда была и есть.

Кэтрин пришла пораньше и уже успела несколько раз прогуляться по широкой аллее, ведущей к Канадским воротам. Накануне они с Молли репетировали диалог с Юджинией. Молли мечтала поймать Юджинию на крючок. Сначала она предлагала ее разжалобить, но Кэтрин эта идея была не по вкусу. Можно снова припугнуть, воспользовавшись услугами Джимми, но, учитывая положение Юджинии, это было смешно. Также отрабатывалась версия шантажа, но для этого нужно сначала войти в доверие. Деятельная Молли сыпала идеями и старалась убедить Кэтрин в том, что сейчас единственно правильным будет хоть что-то урвать, пусть даже немного, как говорится, с паршивой овцы… И впервые Кэтрин была против.

У ворот остановился кеб, из которого вышла дама в бордовом платье с глубоким лифом и длинным шлейфом, в черной шляпке с перьями, черных ажурных перчатках и с кружевной черной парасолью. Ее сопровождала еще одна дама, возможно, горничная леди, одетая в скромное серое дорожное платье и серую шляпку с синими искусственными цветами. Хотя Кэтрин не накрасила губы и постаралась одеться как можно более благопристойно, но когда дама в бордовом проходила, а точнее, чинно и медленно проплывала мимо (еще давно Молли рассказывала, сколько на них всего надето, и получалось, что быть недамой не так уж и плохо, потому что одежды на этих высоконравственных мамашах всегда столько, что можно одеть трех, а то и четырех таких, как они с Кэтрин), она скривилась, отвернулась и довольно громко сказала спутнице: «Неужели уже они и здесь работают? Скорее отсюда! Какой позор!» И впервые Кэтрин мысленно с этим согласилась.

Юджиния вернулась домой в начале пятого, резкая и раздраженная. Она схватила колокольчик, вызвала к себе мисс Флинт, исполнявшую обязанности домоправительницы, и строго спросила, почему в зале до сих пор не расставлены свечи, кто из прислуги сегодня так плохо натер полы и почему не украшены аллеи. Также она распорядилась подать чай. «Нет, все-таки воспитание играет огромную роль! Кто бы мог подумать, прождала эту наглую особу три четверти часа! И это достаточное основание полагать, что она просто хочет меня шантажировать, а моему отцу не в чем себя упрекнуть! Пусть только попробует еще раз мне написать! Надеюсь, сегодня Майкл не забудет про гостей и явится вовремя!»

Ночью, после того как довольные и расслабленные, расплатившись с жертвами общественного темперамента – милыми, но погибшими созданиями, – клиенты разошлись по законным супругам, а труженицы сердца, поужинав рыбой и картошкой и запив это порядочным количеством эля, посплетничали о том, какую фигуру сегодня заказывал дикий Барни и сколько ударов девятихвосткой потребовал кавалер ордена Глупцов (так они называли между собой Майкла), Молли спросила про дело. Кэтрин, повертев в руках полупустую бутылку из-под имбирного эля, со смехом сказала: «О, наша образцовая мать семейства не пришла, я прождала ее целый час». И удивилась, как легко она впервые соврала Молли.

P. S. Меня зовут Юджиния. Меня зовут Кэтрин. Меня зовут Надежда. Все это произошло со мной, кроме, может быть, заячьей губы. Но с другой стороны, у всех есть своя заячья губа, ахиллесовой розовой пяткой или скелетом английского бульдога торчащая из бельевого армуара. Есть она и у Оли. Думаю, что ее жизнь могла бы быть совсем другой, как и у Кэтрин, но когда рядом есть та, которая помогает выливать помои, отбивает от старших, учит, как лучше щипать паклю и собирает для тебя окурки, болит не так сильно. Или это только кажется? Все-таки сестринство – родство или соседство? Наверняка и то и другое. Я не знаю, потому что меня зовут Юджиния, потому что меня зовут Кэтрин, и граница между ними сдвигается быстрее, чем догорает окурок в дедушкином мундштуке, чтобы на следующее утро снова стать пропастью в Чеддерском ущелье. Его распахнутые, плохо различимые в темноте края никогда не сойдутся, но, хорошо просматриваемые при дневном свете, будут вечно стоять лицом к лицу, соединенные похожим на заячью губу неровным изгибом горного серпантина.

Фотография третья

«17 августа 1985 года.

Идем в кино. Ольга остается с Надеждой, та ворчит: “О, я не хочу, чтобы Оля со мной оставалась, она не знает, как со мной обращаться”».

Ты всегда любил мое полное имя, папа, которое очень долго не нравилось мне. Не то что Оля, женственно и нежно. А когда мама звала сестру Аленой или Лёкой, мне нравилось даже больше. Неправильно носить имя, которое ты не любишь, хоть и была еще одна Надя, и был повод назвать меня именно так. Но если у другого это имя звучит, у тебя оно может раз и навсегда замолчать и задохнуться. Впрочем, нечасто можно встретить человека, которого все устраивает. Ведь и тебе, папа, всегда хотелось сына, а не дочь.

У меня в отличие от тебя детей нет, так что я не строю планов относительно их будущего и не расставляю приоритетов. Недавно у меня умерла кошка, которую я любила больше, чем некоторые люди любят своих сыновей и дочерей. Хотя что я об этом знаю? Не девственникам страсть судить. Я не стала успешным адвокатом (как ты хотел), предпринимателем или высокооплачиваемым переводчиком. Оля вот тоже не стала. И хотя вы с ней познакомились, когда ей было четыре года, а ее родной отец предпочел где-то затеряться, ты как мог старался заменить ей того, кого заменить невозможно – заштопанная прореха все равно будет просвечивать. Но я знаю, что если бы ты был жив, ты бы мной гордился. Нет, нами, ты бы нами гордился. Правда ведь?

Алена быстро возила по полу шваброй. Дойдя до двери с табличкой «Залы на реставрации. Просьба не проводить уборочных работ», она немного подумала, нерешительно потянула на себя ручку, заглянула и, подхватив ведро с темной пенной водой, вошла внутрь. Зал был заставлен коробками и пакетами, а в центре располагался арт-объект: несколько кучек из разноцветного щебня. Ядром композиции была горка гравия побольше, из-за которой торчали плечи, грудь и голова манекена, одетого в белую рубаху и черный, дорого выглядящий пиджак. То ли вечерний музейный свет лукавил, то ли манекен запылился, но цвет его лица казался странноватым, алкогольно-синюшным, а кожа на скулах слегка помятой. Помедлив, Алена поставила ведро на пол, воткнула в него швабру и, аккуратно пройдя меж кучек, приблизилась к ядру инсталляции. Манекен посмотрел на нее приоткрытыми тусклыми, запавшими глазами и оскалился застывшей челюстью с рядом неровных желтоватых зубов. Вот ведь ужас-то, он же мертвый!.. Среднее специальное медицинское образование Алена получила еще до перестройки, трупы она видела, поэтому кричать не стала. Мелькнула, конечно, мысль, что надо бы в полицию обратиться, но мало ли что еще может современное искусство. А оказаться post mortem придавленной разноцветными голышами не хотелось.

Алена работала кассиром в супермаркете, по вечерам мыла полы в музее. При ее типе занятости высшее педагогическое не давало никаких преимуществ, но позволяло оценивать ситуацию по пятибалльной шкале. Обнаружение мертвого тела на участке, который ей не поручалось мыть, тянуло на кол с тремя минусами. Как ни крути, просто так труп в музее появиться не может, сначала надо совершить убийство, а потом подкинуть тело в зал, и сделал это кто-то из своих. Да, мутная история… И зачем только заглянула? Лежал бы себе… Может, охранника вызвать?

Внезапно в зале стало темно. Интуиция подсказала, что лучше отойти от трупа на безопасное расстояние или вообще убраться из помещения вместе с инвентарем. Пробежав пятиметровку с препятствиями и подопнув пару лежащих камней, Алена подхватила ведро со шваброй и почти на ощупь выползла в соседний отделенный низкой перегородкой отсек, по пути чуть не опрокинув что-то большое и соломенное. Послышался стук закрываемой двери, шуршание целлофана и чьи-то торопливые шаги. Кажется, двое. Почти у ног Алены легла полоска света, скорее всего от налобного фонарика. Хруст гравия, глухой звук удара, опять хруст гравия, целлофан, шаги, снова быстро мелькнувшая полоска света, звук, как будто что-то волокут по полу, стук закрываемой двери, тишина. Детектив какой-то. А ведь это наверняка был убийца, больше некому.

Музей ожил умеренным вечерним освещением. Алена на всякий случай еще раз прислушалась, осторожно выглянула из-за большой соломенной лодки с муляжными мозгами и, отшатнувшись от серого стреноженного бумажного коня с вдавленной в лоб звездочкой Ильича и повязанным на глаза алым пионерским галстуком, на цыпочках прокралась к инсталляции. Потревоженные кучки смотрелись неаккуратно, кое-где лежали отбившиеся от своих выкрашенные в разные цвета кусочки породы. Вместо трупа в центре композиции Алена увидела одетый в костюм манекен с пластмассовым светло-бежевым лицом, а в углу рядом с пещерой из шредерной лапши – сложенный вдвое плотный маленький лист. Поскольку лист не был частью инсталляции, Алена квалифицировала его как наверняка оставленную недавними посетителями улику. Надев порванные в двух местах зеленые резиновые перчатки, она взяла белый прямоугольник и развернула. Это был старый, сделанный в ателье снимок: красивый мужчина и мальчик лет пяти у него на коленях, мужчина натянуто улыбается, а мальчик напряженно смотрит перед собой. В правом нижнем углу стояла дата 17.08.1985.

Аня нервно попинывала ступени крыльца черного хода и глубоко затягивалась.

– Завтра в девять будет загрузка бомжей, можно с ними, – Тимофей поморщился и потер переносицу.

– Что будем делать, если проверят расход газа? – глухо спросила Аня.

– Не проверят, давно уже не запрашивали данные. Ну припишу еще одного в отчетность, скажу, что ночью привезли, – Тимофей устало посмотрел на сестру. – Иди домой, тебе отдохнуть надо. Там, в музее, все нормально прошло?

Аня резко затушила сигарету о рыжий шершавый стенной кирпич и достала еще одну из пачки.

– Мне кажется, труп видела уборщица, мы не успели вовремя его убрать.

– Почему ты так решила? – Тимофей закрыл глаза и шумно выдохнул.

– Она всегда в это время приходит убираться. Еще я слышала, как кто-то убегал, ну понимаешь, вот когда есть это ощущение, его не обманешь… и это точно был не охранник, охраннику я звонила, перед тем как отключить свет, он бы не успел.

– Что она делала в реставрационных залах?

– Не знаю.

– Почему вы не разобрались? – почти закричал Тимофей.

– А как ты себе это представляешь? – закричала в ответ Аня, но осеклась и уже тише добавила: – Спросить, не видела ли она труп, спрятанный в арт-объекте, и есть ли у нее возражения?

Аня нашарила в сумке зажигалку, закурила, сунула зажигалку обратно, на секунду задумалась и вдруг нервно начала проверять карманы брюк и пальто, а потом застыла, зажав в передних зубах светящуюся в темноте сигарету, выплюнула ее и тихо процедила: «Я идиотка! У меня лежала их фотография, его и Антона. Я, кажется, ее где-то потеряла».

«Ле-е-ева, это ты-ы-ы? Ка-а-ак ты себя чу-у-увствуешь?» – нараспев проговорила в трубку Алена. Ее одноклассник и первая любовь Лева Квант нежно и интеллигентно выдохнул: «Да хорошо все. Говори!» До перестройки Лева какое-то время работал в милиции, потом организовал сеть прачечных и навсегда распрощался с госструктурами. «У меня есть снимок, тут дата стоит. Можно узнать, кто и где делал и как зовут заказчика?» Алена распрямила уголок старой фотографии: брюнет с ярко-голубыми холодноватыми глазами – редкое сочетание, лицо конусообразное с широкими скулами, ямочка на подбородке; мальчик очень похож на него, но мордашка по-детски круглая и глаза другие совсем, карие и виноватые. Лева недоверчиво засипел: «Зачем тебе?» Алена попыталась изобразить разочарование: «Ну, Ле-е-ева, как ты был зану-у-удой…» Занудой Лева, безусловно, был, но занудой умным и, несмотря на двух бывших жен и молодую любовницу, неравнодушным. «Ладно, какой там год?» – спросил он быстро, чтобы не слушать дальнейшее нелестное. Информацию получить было нетрудно, в 1985-м в городе работало всего три ателье, а фото явно сделано не любителем. Через час Лева получил от Алены оригинал, а еще через час он, держа в руках бутылку кьянти, букет сиреневых хризантем и коробку пирожных с заварным кремом, сражался с Алениным домофоном.

Утром, выпроводив сонного Кванта пораньше, Алена приняла душ, сварила мокко и открыла врученный ей накануне конверт. Итак, имеем адрес фотоателье: пр. Ленина, 51, кстати, ателье реорганизовано, но еще функционирует. ФИО фотографа: Филатов Дмитрий Олегович. На фото: Троцкевич Павел Евгеньевич с сыном. Неплохо, неплохо, Леве бы в аптеке работать. Алена еще раз всмотрелась в привлекательное жесткое лицо на снимке. Да, везет мне как покойнику. А покойнику еще меньше, вспомнить страшно. И ведь как обделали все красиво, запрятали в камушках, а потом совсем куда-то уволокли. Наверняка хотят остаться безнаказанными. Эх, поймать бы их да вот так же закопать в рассыпающийся гравий, чтобы не было больше ни холодно, ни тепло, ни стыдно, ни больно, ни смешно, ни жалко, чтобы одна темень каменная вечная.

Алена включила компьютер и, насколько позволяло время, пустилась во все тяжкие. Строка поиска выдавала информацию о Троцкевичах, Павла Евгеньевича не было ни одного. А вот страничку Антона в Фейсбуке она нашла быстро. Тридцать восемь лет, культуртрегер, специалист по современному искусству, дизайнер, художник. Красивый, худощавый, но не тощий, скорее, атлетически сложенный, на отца похож. Вот это да, приходите на похороны, месяц с небольшим назад, инфу с тегом кинула Анна Семенова. Профиль Анны был доступен только для френдов, Алена постучалась, но ответа не получила. А лицо знакомое… В других соцсетях безрезультатно, может, под ником зарегистрировалась, но даже самые немыслимые комбинации типа anechkasuper и anyutkachmok ничего не дали. Ладно, уже что-то. Алена пролистала друзей Антона. Наталья Семенова, сестры, что ли? Да нет, не похожи, однофамилицы, наверное. Стоп, а вот эту точно в музее видела, она после выставки оставалась, трехногую табуретку со сломанной четвертой ногой фотографировала и скелета с похоронным венком поправляла. Навыдумывали же, а люди еще за такое деньги платят…

Наташа еще в школе, в старших классах, поняла, что они с Тимофеем поженятся. Казалось, они всегда были вместе, с начала; на пару размазывали по тарелкам и щекам детсадовскую манную кашу, потом сидели за одной партой, потом оба поступили в вуз на исторический. Наташа оставила позади всех конкуренток, отстояв и без того (как ей всегда казалось) неоспоримое право быть рядом.

Она была желанным ребенком. Ее папа, профессор-гляциолог, боялся конкуренции и сына не хотел. Про папины экспедиции Наташа рано сделала нелестные выводы. Это были периоды долгой разлуки, и, чтобы их избежать, Наташа то крала отцовский рюкзак, то пыталась порезать его болотные сапоги, то выливала разведенную гуашь на его прожженную в трех местах куртку. Ее не ругали, но и не слышали, экспедиции продолжались и стали непременной частью их жизни. И вот тогда Наташа встретила щекастого и стабильного Тимофея, с которым было чудесно лепить пластилиновых медведей, играть в больницу и даже в дочки-матери. Тимофей выпивал все ее порции ненавистных киселей и молока с пенкой, отдавал конфеты и расстраивался, когда она болела. И если раньше ей было просто весело рядом с ним, то со временем она (попробовав, правда, за спиной у Тимы закрутить с Димкой Салиным, но ничего хорошего из этого не вышло, потому что Димка опозорил ее, рассказав мужской половине класса про ее детские в синий горох трусы, и Тиме даже пришлось с ним из-за этого драться) приняла не по годам мудрое решение, что никому и ничему она Тимофея не уступит.

На третьем курсе они поженились, на четвертом родился ребенок, оба взяли академ; Наташа сидела с сыном, а Тимофей пошел работать в крематорий, поскольку семье нужны были деньги. Через год их семейный подряд восстановился на заочное, но работу Тимофей, к легкому недоумению Наташи, так и не поменял, втянулся. Что-то внутри разжималось и отпускало, когда очередной гроб с оставившим все суетно-мирское пассажиром медленно вплывал в печь. Впрочем, не это важно. Главное, что Наташа была счастлива. Каждое утро она с какой-то самооправдывающей гордостью думала о том, что, если бы сейчас ее вернули на детсадовский стульчик и сказали: «Выбирай! Может, все-таки Димка?» (хотя были и другие желающие), она бы все сделала точно так же. Любимый муж, любимый сын, любимая работа музейной торопыгой; получала немного, но зато и не урабатывалась, а деньги пусть Тима домой приносит. Да и сама – любящая и любимая, все идеально друг другу подходило.

Даже вчерашний эпизод с трупом Павла Евгеньевича, который они с Аней сначала спрятали в инсталляции Антона – и тут было о чем подумать, – ничего не изменил. Почти ничего. Павла Евгеньевича жалко, но всем известно, что человек он был тяжелый, к тому же совсем одинокий, ему, наверное, уже и жить-то не хотелось… Вообще, история крайне неприятная и подозрительная: Аня что-то недоговаривает, придумала сказочку про превышение пределов допустимой самообороны, только пусть она ее кому-нибудь другому… В полицию на нее никто подавать не пойдет, тем более что прятали и до машины волокли вместе, предварительно замотав мешком камеру у входа, поэтому еще и в сообщницы могут записать… Тима вроде бы сказал, что тело удалось сжечь без документов, прах рассортировали по чужим урнам, ну поищут немного, потом будет он числиться пропавшим без вести, а через пять лет признают умершим. Но если вдруг спросят, то молчать она не станет. Безусловно, нужно было отказаться и ни во что не ввязываться, тащила бы сама, но тогда помогать пришел бы Тима, а это еще хуже, потому что, если будут спрашивать его, он, как всегда, все возьмет на себя. И никто ему даже спасибо не скажет.

Антон Троцкевич был красивым, тихим и вдумчивым мальчиком. Наташа с Тимой с радостью приняли его в свою маленькую команду и вместе лазили по деревьям, когда не видела воспитательница, совали прутики в муравейник, пробовали жевать горькую рябину, считая ее волшебной ягодой, которая может превратить их в динозавров или летающих собак, и, увалявшись в песочнице, сочиняли смешные истории. Наташа потом уже, когда вышла замуж и родила ребенка, часто думала о том, что у Антона было гораздо больше шансов, чем у Тимы. Но вот не сложилось, что-то в Антоне, несмотря на его манкость – а этого отрицать Наташа не могла и не хотела, – всегда было не так. Нет, конечно, он бы не бросил ее беременной, не заставил сделать аборт (она не Аня, с ней бы все эти россказни про плохую генетику не сработали) и, может быть, даже женился, но дело ведь не в этом. Просто Тима, как наполненный горшочек с медом, мог на нее этот мед изливать. А вот Антон не мог. И Наташе это не нравилось.

Тиме было шесть, когда его жизнь круто изменилась, он стал старшим братом. Ладно бы мальчик, можно будет в футбол погонять, а тут сестра – только и смотри за ней, заботься, оберегай. Сначала все так и было: нянчили, кормили из соски, утешали, иногда лечили. Недевичий характер проявился на третьем году, когда не так давно вставшая на ноги Анечка отбила у дворовых мальчишек котенка. Котенок был тощим и одноглазым (видимо, подрался с собакой), с привязанным к ноге большим магнитом, которым его прилепляли к исцарапанному синему игрушечному грузовику и спускали с детской деревянной горки. Котенок хрипло орал и пытался оторваться от синего железа, грузовик падал, мальчишки хохотали и повторяли манипуляцию.

Тима решил увести сестру подальше и уже потом позвать папу и разобраться, но пока он думал, как бы все по-умному сделать, Анечка решительно выдернула пухлую мягкую ладошку из его не менее пухлой и мягкой, но побольше, схватила увесистый камень и кинула им в кошачьих мучителей, попав одному по ноге. Тима остолбенел. Пострадавший вскрикнул, резко обернулся и получил еще одним камнем в живот. Одно дело никому не нужный котенок (выросший в красивую пушистую Тоську, весело подмигивающую утерянным в каком-то неведомом бою глазом), и совсем другое – опрятно одетая маленькая девочка. Запустить булыжником в двухлетнего ребенка потерпевший так и не смог, и вся дворовая малолетняя братва накинулась на Тиму. Каждый раз, когда Тимофей отражался в зеркале, тот день напоминал о себе слегка смещенным влево носом и небольшим шрамиком под правой бровью.

Наташа относилась к учебе легко и могла позволить себе прогулять школу. За это ее никто не ругал, а папа даже иногда писал подложные объяснительные записки учителям. Медленный и усердный Тима честно зарабатывал свои пятерки, а вот у Антона случалось по-разному. До восьмого класса он был лучшим учеником в параллели, победителем краевых олимпиад, имел второй разряд по боксу, что позволило ему избежать репутации ботаника. В восьмом классе Антон влюбился в Свету Ковалевскую, рано оформившуюся девушку, у которой уже был опыт любовных отношений. Их первое свидание, к полному ужасу Ани, состоялось дома у Тимофея. Когда об этом узнал Павел Евгеньевич, он лихо подмигнул Антону и делано ласково спросил: «Что, сынок, целки нормальной не нашел? Рано же ты на проституток стал зариться…» Антон, обычно молчавший, задрожал губами и просипел: «Заткнись и проси прощения!» Павел Евгеньевич с удивлением и брезгливостью обернулся на сына: «Ну, давай мне еще филологию тут разведи, а я перед твоей шалавой расшаркаюсь… Я тебе кто, отец или как?» Антон побагровел, тяжело задышал, сжал челюсти и, насколько мог размахнуться, швырнул в Павла Евгеньевича трехкиллограмовой правдой: «Или как, мудак хренов».

Павел Троцкевич вырос в детдоме, куда он попал в возрасте шести лет после очередной пьяной ссоры матери с отчимом. Дядя Костя был человек незлой, сожительницу не бил, умело чинил мебель и мастерски белил потолки, вкусно готовил борщ по-украински и картошку на свином сале, к пасынку относился хорошо и смешно называл его волосатой мышью или небритым хомяком, но когда водка затопляла в нем все человеческое, становился страшным. Того, как он разбил пустую бутылку о голову тощего неухоженного пацана, а потом выкинул его со второго этажа, дядя Костя не помнил. Перепуганного ребенка отвезли в больницу с сотрясением мозга и переломами руки и ноги, мать, веселую и озабоченную алкоголичку, лишили родительских прав, а дядю Костю отправили в тюрьму на два года.

В детдоме было плохо, но относительно безопасно, если считаться с местными порядками. Мать приехала к нему два раза, один раз привезла яблок, второй раз заявилась с бутылкой портвейна и попросила принести закуски из столовой. Через два года из тюрьмы вышел дядя Костя и в первый же вечер ее зарезал. Больше родственников у Паши не было, бежать некуда, надеяться не на кого. Он, к неудовольствию других детдомовцев, которые подкарауливали в темных углах, били, оттягивали ему дряблую резинку на рваных трусах, выливали туда воду, вопя потом на весь коридор: «Засыкашка, засыкашка!», начал учиться, зло и остервенело, по возможности отражая нападки таких же, как он, брошенных детей. Таких же, да не таких! Паше часто приходилось отбрыкиваться от пока еще одерживавшей верх детдомовской шушвали (как называл дворовых драчливых пацанов дядя Костя), и он начал задумываться, чем один человек, попавший в какую-то ситуацию, отличается от другого. Умением делать правильные выводы. И он, Пашка-засыкашка, эти выводы сделал!

Окончив школу и политехнический институт, Троцкевич по распределению пришел работать на аппаратурно-механический завод, влился в цеховую жизнь, играл в домино со старыми работягами, ходил с мужиками в курилку, время от времени щупал наладчицу из пятого цеха, но наладчица неожиданно вышла замуж за летчика. Троцкевич с горя женился на кассирше из заводской столовой, дослужился до мастера, потом до главного специалиста и, наконец, до начальника бригады. Павел Евгеньевич считал, что во всем должен быть раз и навсегда заведенный порядок, правила устанавливаются, чтобы их выполнять, здоровая конкуренция позволяет человеку добиваться поставленных целей, с детьми и женщинами бесполезно разговаривать, им надо давать указания. Только вот последнее к его жизни отношения имело мало. Несколько раз пойманная на месте бурного левака кассирша, несмотря на угрозы придушить ее вместе с опарышем, выждала предусмотренный природой срок и родила Антона, поклявшись мужу на новой мебели, что это его ребенок, – и не соврала. Но Троцкевич был не из тех, кого можно за чуб водить, как теленка, он четко понял, что женщины с самого начала повернулись к нему не той стороной, и развернуть их вспять, как реки, видимо, уже не получится. А поскольку во всем нужен порядок, кто-то должен за это ответить.

Первая попытка взбунтоваться была предпринята Антоном в детском саду. Ему очень нравилась песня «Пора-пора-порадуемся на своем веку…» и не нравилось засыпать одному в темной комнате. Он посильнее прижал к себе лопоухого мягкого зайца, которого мама тайком от отца давала ему с собой в кровать, и запел смешным детским басом, немного подражая Боярскому. В комнату зашел отец и резко включил свет. Зайца отобрали, а над кроватью появился листок с первым правилом, которое Антон еще не мог прочесть: «В постели не петь». К восьмому классу список правил вырос до пятидесяти пунктов. При несоблюдении одного из них Антон должен был переписать все пятьдесят и предъявить Павлу Евгеньевичу оба списка. Старый список шел в мусорную корзину, а новый вешался над кроватью. Когда в восьмом классе Антон на неделю исчез из дома и позже школьный психолог напрямую спросила про насилие со стороны отца, Антон растерялся и промолчал. Павел Евгеньевич, конечно, срывался иногда, мог дать подзатыльник, грубо ткнуть кулаком в спину. Но можно ли считать это насилием? К тому же самым обидным было все-таки не это.

Рисовать Антон любил всегда. Когда в детском саду воспитательница ставила перед ним грязноватый пластиковый стакан с цветными карандашами и выдавала плотный белый лист бумаги, он смешно хмурился, проверял каждый грифельный заостренный кончик, пытаясь расшатать его пальцем, и если грифель вдруг вываливался, просил точилку, крутил в ней карандаш до появления кружевной деревянной трухи, опять пробовал кончик и только потом начинал рисовать. Получалось хорошо. Собаки были собаками, лошади лошадьми, у кораблей имелись мачты, паруса и палубы, у людей были руки и ноги пропорциональной длины. Даже стоявшее дальше другого дерево было меньше по размеру и располагалось чуть выше у основания, чем предыдущее.

Дома Антон рисовал на всем, что попадалось под руки. Худосочные альбомы быстро заканчивались, так что в ход шла даже грубая серо-коричневая оберточная бумага, которую приносила с работы мать. Как-то раз Павел Евгеньевич увидел разрисованный Антоном техпаспорт на только что купленный холодильник Саратов. Павел Евгеньевич потряс техпаспортом в воздухе, будто бы пытаясь угадать его вес, размахнулся и хлестко прошелся по затылку сына его же рисунками. «Ты смотри, мать, какого художника-мудожника родила! – Павел Евгеньевич приосанился, выпятил нижнюю губу и сделал вид, что внимательно рассматривает двух держащихся за руки человечков, одного побольше, а другого поменьше. – Такого намазюкал, аж тараканы в обморок падают. Может, нам его в школу специальную отдать, где красками гадить учат? А то вон имущество попортил. Заодно и болтаться без дела, как глист в кишках, не будет».

В школе искусств Антону нравилось даже больше, чем в общеобразовательной. Он часто оставался после занятий, сидел в библиотеке и рассматривал альбомы русских и советских художников, рисовал, сидя в коридоре на ученическом сломанном стуле с низкой спинкой, а иногда ходил и рассматривал развешенные по стенам и заученные наизусть работы выпускников. Если дома он в основном делал домашние задания, то в школьном коридоре, где его по вечерам никто не тревожил и не выгонял, он рисовал все, что хотел. Легко справляясь с академической программой, Антон начал экспериментировать с формой и цветом. Он мог так же, как Мартирос Сарьян, выкрасить горы в желто-зеленый или оранжевый, а увидев работы Василия Кандинского, нарисовал отца без глаз с огромной прямоугольной разломившейся на две части головой, из которой торчали крупные штыри, маленьким треугольным туловищем, круглыми руками и ногами, но показывать не стал.

Когда Антон сказал, что хочет стать художником, Павел Евгеньевич захохотал. «Вот придумал, они ж все там не туда это самое, – и Павел Евгеньевич постучал кулаком одной руки о ладонь другой. – Ну, помазюкал, карандашиками повозил и уймись. Или ты нас с матерью позорить будешь и всю жизнь красками чавкать? Мужицкая должна быть профессия, чтоб настоящее дело, а не горшки ночные расписюкивать». Но именно «чавкать» красками Антон больше всего и хотел.

Аня непоправимо и окончательно влюбилась в Антона, когда он жил на их даче после побега. Грустный и подчеркнуто вежливый, он казался ей тогда взрослым и невероятно красивым. Им хотелось восхищаться, и в то же время его было жалко. В гости, кроме них, он больше ни к кому не ходил, животных заводить ему не разрешали якобы из-за аллергии, а у Ани с Тимой была Тоська, с которой Антон подолгу возился без каких-либо последствий, и самое странное – дома Антону нельзя было смотреть телевизор ни одному, ни вместе с родителями: это, оказывается, вредно и вообще не нужно, так что «Ну, погоди!», «Простоквашино», «Каникулы Бонифация», про кота Леопольда и домовенка Кузю Антон посмотрел у них.

Один раз Аня слышала, как ее мама громким шепотом говорила папе, что так с детьми все-таки не надо, одними запретами, и рассказывала, как жадно Антон ел торт. Нет, ну кого он хочет из него сделать, какого супермена? Сам двинутый и ребенка калечит, сегодня идет по двору, в одну точку смотрит, я ему здрасте, а он только головой мотнул, что-то буркнул и мимо… Вчера сказала Антону, чтоб папе на словах передал про лагерь, а мальчишка глаза опустил и молчит. Я его и так спрашиваю, и так, он еще больше пригнулся; оказалось, что злыдень этот с ним не разговаривает уже три дня, так Антон попросил меня записку написать… С того дня Аня завела мешочек, в который складывала конфеты для Антона. От конфет Антон отказывался, но она все равно собирала и тайком засовывала их в карман его куртки или в портфель.

Папе сделали ботинки, не ботинки, а картинки. Папа ходит по избе, бьет мамашу… Папе сделали ботинки… Павел Евгеньевич в хорошем настроении возвращался с работы, сегодня день был приятным, удалось качественно вправить мозг Семенычу, который взял за моду указывать молодым, что конденсат надо жиже разводить. Пьет он его, что ли, член лысый? В столовой давали тефтели-ежики с пюре, они у Таньки хорошо получаются. Да и сама Танька вся как это пюре – беленькая, рыхлая, рука так и тянется помять, а потом придавить.

Павел Евгеньевич уже хотел зайти в подъезд, но вдруг увидел на детской площадке Антона, дерущегося с мальчиком постарше. Троцкевич остановился и стал с интересом наблюдать. Ну-ка, сдюжит наш соплежуйка или сговнится? Все одно, поругаем, конечно, но пусть попыхтит сперва. Антон чуть не получил кулаком в бок, увернулся, зашел со спины, повалил противника на живот, сел сверху, удерживая его правую руку коленом, завел ему согнутую левую руку за спину и потянул вверх. Лежащий взвизгнул и стал перебирать ногами. Павел Евгеньевич залюбовался. Ты смотри-ка, Рэмбо хренов, чё делает. Может, мой все-таки? Как обычно случалось, от этой мысли изнутри навылет прожгло голову от виска до виска, а горло заполнилось чем-то жарким и ядовитым, стало трудно дышать. День был испорчен, исполосован крест-накрест, заколочен наглухо занозистыми досками. Павел Евгеньевич сплюнул, выругался и пошел к дерущимся мальчикам. Резко дернув Антона за ворот куртки, Троцкевич приказал: «Пусти, марамойка, руку пацану сломаешь!»

«Папа, я починю, я починю!» – Антон с красными от слез глазами стоял на пороге ванной, держал в руках фотоаппарат ФЭД-5В с начавшей вдруг заедать перемоткой и смотрел на то, как Павел Евгеньевич методично счищал грязь со своей штанины, а потом открыл кран, намочил руку и провел ею по темным, жирным у корней волосам. Молча отодвинув Антона и вырвав из его рук фотоаппарат, Павел Евгеньевич прошел на кухню и резко кинул жене: «Ну давай уже, собирайся, хватит хлопотунью тут строить, хозяйственная, как мыло. Через пять минут готова не будешь, один пойду». Павел Евгеньевич покосился на стоявшего в дверях сына: «Чё встал, как чирей? Весь вышел? Запомни, у настоящего мужика кривыми должны быть извилины, а не руки…» Антон опять заплакал навзрыд. Мать подошла, погладила по голове и, не глядя на мужа, выдохнула: «Да остынь, не ломал он твой фотоаппарат. А если и сломал, значит, плохо делают». Павел Евгеньевич круто обернулся: «Ишь как затянула, голос как в жопе волос, тонкий да грязный. Ты, что ли, покупала? А нет, так и рот запахни! А баламошку этого к порядку приучать надо. Пусть не думает, что все так легко достается. Пусть цену всему знает!» И Павел Евгеньевич, схватив Антона за волосы, заорал ему в лицо: «Ты хоть копейку заработал? Хоть что-то сделал? Вот и утрись, тебя бы в детдом, там, может, человеком станешь!»

Павел Евгеньевич хорошо помнил их с матерью комнату в коммуналке, прокуренную, с липкими жирными пятнами грязи на старом линолеуме, с въевшимся запахом кошачьей мочи, пустыми винными бутылками, которые мать берегла, чтобы сдавать по семнадцать копеек за штуку. Старый, весь в рытвинах, съезжающий с деревянного остова, с высокой спинкой и двумя замызганными валиками, выцветший бордовый диван, на котором мать спала со своим сожителем дядей Костей. Этот диван дядя Костя шутливо и непонятно называл выменем дохлого шакала. Металлическая кровать с обвисающей панцирной сеткой, которую Павел Евгеньевич любил за расхлябанную податливость, позволявшую прыгать немного выше стоявшего рядом кряжистого приземистого шкафа с мутным, в черных точках треснувшим зеркалом. Потрепанный жизнью буфет с плохо закрывающимся левым ящиком, пыльными стеклами и запахом старого отсыревшего дерева.

Один раз дядя Костя вместе с тремя бутылками портвейна принес домой две плитки шоколада «Гвардейский», им и закусывали. Когда мать с отчимом заснули, Паша отломил от плитки три дольки, сунул в рот, а остатки спрятал за буфет. Утром мать с отчимом немного поискали то, что, как им помнилось, не доели вчера, но потом сосредоточились на алкоголе и про шоколад забыли. Когда Паша остался в комнате один, он взял большой нож и вытащил из-за буфета свой завернутый в фольгу гастрономический трофей. Фольга была порвана, край плитки обкусан неровным полукругом. Паша знал, что мышей боятся только девчонки. Он не боялся и тем более не собирался с ними ничем делиться. Паша развернул фольгу и сунул остаток плитки в рот. В это время, ковыряясь во рту пальцем, в комнату зашел довольный, опохмелившийся с соседом Семенычем дядя Костя. Он остановился, кокетливо прищурился, присвистнул, качнул рукой висевший над круглым обшарпанным шатающимся столом грязно-зеленый абажур с поредевшей бахромой и с деланой укоризной сказал: «Кащей ты бессоромный в одну харю наяривать. И зачем я тебя, бобыню брыдливого, кормлю только?» Павел Евгеньевич часто вспоминал его смешной говор, неизвестно откуда бравшиеся непонятные слова и все думал, какая тяжелая завеса должна была упасть на сознание этого человека, чтобы он смог выкинуть из окна шестилетнего вечно голодного неряшливого пацана, а спустя два года зарезать его мать.

Всему своя цена и свое время, да… Время разбрасывать камни и время их собирать. И как там дальше: время искать и время терять. И если потерял, опять искать? А если знаешь, что уже не найдешь? Время разрушать и время строить. Строить, как же, вот стою я здесь с метафизическим тревожным чемоданчиком, как девственница, готовая ко всему и в то же время ни к чему, и думаю, куда бежать. Но если бы меня сейчас вернули на сутки назад, сделала бы я по-другому? Не сделала, ни одного движения бы не изменила, ни слова, ничего… Время любить и время ненавидеть. Как бы хотелось любить, исходить этим сладким зловонием, как Наташа… Хотя разве это любовь? Манипуляция, созависимость, игра в «ты – мне, я – тебе», а точнее, я тебе – шиш, ведь у нас и так все хорошо. Тогда уж лучше ненавидеть, главное, перестать себя в этом обвинять. И да, кто без греха? Давайте, бросайте…

Аня стояла рядом с инсталляцией Антона и ждала. Интуиция ее не подвела, ручка двери аккуратно поехала вниз, в образовавшемся проеме показался любопытный глаз уборщицы.

– Добрый вечер! Заходите! Открыто!

Алена вползла в зал, волоча за собой ведро. Бешено колотилось сердце, щитовидка, наверное, опять дает сбой, надо гормоны проверить, да и кому в пятьдесят не надо, или перенервничала, бухает на всю грудную клетку.

– Что же вы, Алена Сергеевна, в реставрационных залах убираетесь, время свое рабочее тратите? Я вас, кстати, в Фейсбуке приняла в друзья…

Алена затряслась, но виду не подала. Да и мало ли кому она запросы присылала в этих соцсетях, бестолковое занятие вообще, но иногда полезно… Тут что-то изнутри как будто толкнуло, и она выпалила: «Да я решила проверить, вдруг тут набросали, я бы и убралась, помыла…»

Аня сделала легкий кивок, уставилась на Алену, как гальюнная фигура, и застыла, как музейный экспонат.

У Алены закружилась голова. Она почувствовала себя юнгой, потеребила швабру, поправила перчатки за поясом, помочила и отжала тряпку, зачем-то проверила карманы штанов, нащупала в одном кусок плотной бумаги, достала и тут же попыталась спрятать в рукав – ну забыла она, что сунула фотографию в карман, чтобы не оставлять в сумке в раздевалке, забудешь тут, когда так смотрят, но не успела.

Аня стояла все так же неподвижно и, казалось, смотрела куда-то сквозь стены, прожигая их василисковым взглядом. Потом она опустила голову и спросила почти в никуда: «Вы уже заявили в полицию?» Слова упали как глиняный сосуд и разлетелись грубыми сермяжными ошметками по полу.

Аня ничего не требовала от Антона. Как и пообещала себе когда-то, не тащила в загс, не рожала детей, не ставила никаких условий, потому что знала, что он все равно настоит на своем, сделает как ему кажется правильным, и не будет оглядываться, ища ее подбадривающий кивок и все понимающий взгляд. И даже если она развернется и хлопнет дверью, он не сдвинется с места, убежденный в беспрецедентной правоте. Нет, одобрения он, конечно, ждал, но ждал только от одного человека, того, который не мог даже сказать: «Сынок, сбегай за хлебом». Вместо этого почему-то всегда получалось другое, невыносимое и мучительно-безысходное: «Кончил тявкать? Рот у зубного будешь открывать! Включил ноги, батон белого купи!»

Когда в восьмом классе Антон убежал из дома и жил на даче Тимы, он по найденной на чердаке схеме заново сложил полуразвалившуюся печку, до которой все никак ни у кого не доходили руки (хотя уже и огнеупорные кирпичи для этого были, и смеси для растворов), и первый раз сам ее протопил. Павел Евгеньевич, узнав об этом уже после возвращения Антона домой, почему-то очень развеселился: «Слышь, флюорограмма пучеглазая, ты ж даже когда в ванну лезешь мыться, не помнишь, в какой карман мыло сунул. Как ты печку-то сложил? Ума ведь, как у ракушки! А че ж ты, пельмень контуженый, за печкой жить не остался с шалашовкой своей бритопиздой, к мамке приполз подмышки лизать?» Антон нервно дернул верхней губой с пробивающимися, уже заметными волосками: «Чтобы ей тут с тобой, самцом двужопым, один на один не оставаться». Павел Евгеньевич вздернулся, подошел вплотную и уже почти занес руку, но Антон только усмехнулся и с силой толкнул его в солнечное сплетение. Дышать стало трудно, в глазах потемнело, Павел Евгеньевич хотел назвать сына обдолбанным ушлепком, но не смог, слова не шли. На его хрип прибежала жена, усадила, стала гладить по спине, уговаривала дышать, потом принесла воды. Антон стоял рядом и смотрел, не шевелясь. Павел Евгеньевич, задыхаясь, тоже смотрел. Когда воздух с болью, но стал проходить в горло, бронхи, легкие и Павел Евгеньевич откашлялся, отдышался и почувствовал, что может ворочать языком и губами, он выругался и почти уже готов был назвать жену волосатой тумбочкой, но, подняв глаза, увидел кулак Антона. И первый раз за много лет промолчал.

О смерти матери Антон, уже четыре года живший в общежитии института культуры, узнал от Ани. На похоронах было человек тридцать, в основном соседки и сослуживицы. Гроб вынесли из подъезда, мать лежала в крепдешиновом, темно-синем в белый горох парадном платье. Лицо, похожее на маску театра Но с желто-восковым оттенком, прикрытые веки с редкими ресницами, немного перекошенная, ловко подвязанная поясом от платья челюсть. Последний раз Антон видел ее две недели назад, когда приходил в больницу. Она была уставшая, но улыбалась, много шутила, а стоя вместе с ним у больничного окна, рассказала все сплетни про подруг и знакомых. Из щелей в раме дуло, и Антон переживал, что ей станет холодно, но она махала на него руками и не хотела отпускать. На прощание он погладил ее по острому плечу, поцеловал в морщинистый лоб, пожал ставшую, как ему показалось тогда, еще меньше ладошку. Надо было остаться. Или забрать куда-нибудь, вывезти из этой мрачной предсмертной палаты на дачу к Тиме. Нет, еще раньше увезти от отца. Если бы поехала, конечно. Ведь не ушла же она от него почему-то за двадцать с лишним лет.

У изголовья гроба стоял Павел Евгеньевич. Антон медлил и не подходил близко, яростно прижимая к себе десять красных гвоздик, так что два тонких стебля уже переломились, и бутоны на сломавшихся ветках грустно висели головками вниз. Павел Евгеньевич подошел, кашлянул и довольно громко спросил: «Тебе чё, особое приглашение нужно? Давай уже, а то закроем скоро». Антон посмотрел на отца, но как будто бы не увидел, и сильней прижал гвоздики, переломив еще три стебля. Павел Евгеньевич сплюнул и махнул рукой двум стоявшим поодаль мужикам. Те взяли обитую черным прислоненную к стене дома крышку и начали медленно накрывать ею гроб. Глаза Антона зафиксировали черное пятно в воздухе, он вдруг подался вперед и быстро сделал несколько шагов. Мужики остановились, но Павел Евгеньевич хрипло сказал им, чтобы продолжали, и закашлялся. Антон успел схватить за черный край, бросил вконец изломанные гвоздичные стебли на землю, оттолкнул крышку вместе с двумя слабо сопротивляющимися носильщиками и начал греть холодные желтоватые тоненькие, сложенные одна на другой кисти рук. Павел Евгеньевич, наступив на красные головки, подскочил к Антону: «Гроб уронишь, гондон!» Антон развернулся, крепко тряхнул Павла Евгеньевича за ворот куртки и выдохнул в лицо: «Главное, чтобы твой не рассыпался, а то без ящика закидаем».

Аня посмотрела на развалившуюся горку разноцветных голышей: «Я сделала два аборта, потому что Антон боялся, что наш ребенок будет похож на Павла Евгеньевича. Он так и говорил, что не переживет, если увидит вылезший из меня уменьшенный слепок со своего отца…» Она нагнулась и загребла полную ладонь камешков: «Второй делала на позднем сроке, мне потом акушерка сказала, что мальчик. Павел Евгеньевич сомневался в том, что Антон его сын, и часто говорил, что лучше бы его не было вообще. Один раз Антон не выдержал и сказал, что всегда, сколько себя помнит, мечтал быть сыном другого человека».

На похороны Антона Павел Евгеньевич идти не хотел, еще денег попросят, а у него только пенсия, но эта колобродка дроченая ничего не клянчила, все звонила и говорила про какое-то Антоново письмо, адресованное ему и найденное где-то в документах. Павел Евгеньевич понимал, что пойти, конечно бы, надо, и он с вечера приготовил костюм, погладил рубашку и нашел галстук потемней, всю ночь ворочался, два раза брызгал сальбутамол, вставал пить чай с молоком, но кашель все никак не хотел отпускать. Что им друг другу писать, о чем говорить? Не о чем, еще до рождения Антонова сказали всё уже, не он, так другие. Утром, несмотря на приступы, собрался все-таки и поехал.

В ритуальном зале (вот зачем тоже заказали? Можно было дома или из морга сразу уже до могилки) было полно каких-то людей, с которыми Павел Евгеньевич знаком не был, да и не хотел знакомиться. Потолкавшись у входа, он протиснулся к гробу, услышал какую-то веселую музыку, дискотека им тут, что ли? К нему подошла Аня, спросила, как он себя чувствует, тоже мне, глазопялка, все ей знать надо. Про музыку сказала, что это Гленн Миллер какой-то, Антону нравилось. Кульки самолетные, даже похоронить нормально не могут, с каким-то подвыпердом всё, мало ли что кому нравилось. Павлу Евгеньевичу стало душно, в груди заломило, он вышел, нащупал неуверенными пальцами ингалятор, кое-как снял крышку с мундштука, сунул баллончик в рот, нажал на корпус и задержал дыхание. Астма эта что жопа пятикорпусная, куда ни пойди, везде найдет. Что там он, интересно, в письме накалякал? И она молчит, забегалась, конечно, с похоронами, чего там… Ладно, не время сегодня, не лезть же к ней червем сфинктральным…

На сорок дней открыли новую выставку работ Антона. Аня мучилась, отдавать Павлу Евгеньевичу письмо или нет. Она уже пожалела, что это затеяла, но теперь поздно, остается только надеяться, что он забудет или не захочет взять. На открытие Троцкевич пришел вовремя, даже немного заранее, но в здание музея зашел не сразу. Из своего кабинета Аня видела, как он ходил под окнами и сверял часы, то и дело отодвигая край рукава на левой руке. Когда Аня вышла со вступительным словом, Павла Евгеньевича, как назло, накрыл приступ сильного кашля. Контролировать его он не мог, но то, что это совпало с ее выступлением, невероятно разозлило, заставило напрячь голосовые связки и практически по-пионерски выкрикивать в микрофон: «Антон был, Антон любил, Антону нравилось».

Павел Евгеньевич недоверчиво оглядел зал. Справа стояла какая-то дунька с протезной титькой и тянула к нему две костлявых руки, а из ее обнаженного пупка скалился глазастый младенец. От ты, сын моржовый, чё творят. Налево посмотришь, швабра с бигудями, там птицамозгоклюй в пилотке. Павел Евгеньевич шарахнулся от инсталляций и отошел к картинам. Намалевано, конечно, но ладно, это хоть привычнее, плоское и от стены не выпирает. Походил, поозирался, мазня, пустая трата материала, он бы за такую работу у себя в цеху к козе в трещину послал. А тут еще эта глистопередержка Антонова (никогда нормальную бабу выбрать не мог!) подошла с каким-то вагинальным гориллой, представила, дескать, родственников больше нет, только отец остался у нашего дорогого героя вечера. Потом чертополох ушастый руку жал, говорил, что рано потеряли, столько бы еще всего мог, неоценимый вклад. И как-то исподтишка Павла Евгеньевича трогал и рассматривал, а сам улыбался и этой ящерице горбатой знаки подавал. Ну, тут все понятно стало, посмеяться решили. Только зря стараются, Троцкевич им не подгузник на подтяжках, трусы изо рта давно вынул.

Дышать опять стало трудно, в ушах звенело то ли от напряжения и злости, то ли от обиды. Павел Евгеньевич привычно заправился сальбутамолом, подышал, вытер глаза и хотел уже уйти, но вдруг яростно подумал, что никуда он не пойдет до самого конца, и пусть эти кучки тараканьи хоть что-то попробуют еще вякнуть или забаламутить. Мертвяк он и есть мертвяк: или хорошо, или ничего. Старался парень как мог, как умел. Сами-то ни пука не издали ведь, а теперь еще и наживаться будут, деньги за билеты брать. А за что тут брать-то? В гроб тебе ведро помоев… В разговоры Павел Евгеньевич больше не вступал, смотрел перед собой, ходил там, где людей было поменьше, и все больше думал о письме.

Когда все разошлись, к нему подошла Аня: «Ну как вам?» Павел Евгеньевич часто заморгал и нахмурился: «Я думал, он рисует только, рисовал, а это вон еще». И он махнул в сторону инсталляций. Аня помолчала: «Да, Антон был разносторонним и очень талантливым». Павел Евгеньевич неожиданно набычился: «Ты мне кончай уже, я что, не вижу, что ли? Шлепки эти майонезные, нашла шедевры…» Аня онемела. Павел Евгеньевич понял, что злить ее нельзя, иначе письмо не отдаст, поэтому почти миролюбиво закончил: «Понаставили тут искусство, у меня на заводе и то лучше было. Ну да ладно. Ты про письмо там говорила какое-то. Так давай уже, раз я здесь…» Аня молча развернулась, сделала приглашающий жест рукой и повела Павла Евгеньевича в свой кабинет. Достав из сумки немного помятый прямоугольник из тетрадного листка, она на какое-то время задержала его в руках и нехотя протянула Троцкевичу.

Павел Евгеньевич отчего-то заволновался, хотя это действительно был обычный лист бумаги в клетку. Ну, подумаешь, написано там что-то. Но в груди опять появилась привычная тяжесть, сейчас еще пара вдохов, и на полную он уже не сможет, ах ты, едрена копоть, домой бы, теплого попить. Павел Евгеньевич тьфукнул, выругался и полез за ингалятором. То ли приступ был сильным, то ли руки отчего-то дрожали больше обычного, но сальбутамол выскользнул из ослабевших пальцев и закатился под шкаф. Сначала Троцкевич подумал, что эта верблюдица сейчас нагнется и вернет ему ингалятор, глядишь, и не сильно много времени потеряют. Но Аня почему-то опустила руку с письмом и просто смотрела на него. Он помотал головой, сил хватило на то, чтобы еще раз выругаться, но она не шевельнулась. И тут все окончательно прояснилось, хоть в камыш иди ссы. Мало того что посмеяться решила, так еще и убить теперь хочет. И ведь делать даже ничего не надо, потому что если он сейчас не продышится, то все, видал он маму свою на том свете в балетной пачке. Корпус ингалятора белел из-под шкафа, Павел Евгеньевич, крупно трясясь, кое-как опустился на четвереньки, потянулся рукой и уже почти достал до колпачка, но острый носок Аниной туфли зачем-то перелез через его предплечье и, как ловкий нападающий, блестяще забил гол ингалятором в стену. Ах ты, блядь ебучая, бля…

Квант посмотрел поверх Алениной головы: «Ты задумывалась когда-нибудь, почему евреи приносят на могилы камни?» Алена пожала плечами: «Камни не вянут».

– Да, это тоже. Но еще камни несут энергетику того, кто держал их в руках. Это как письмо умершему на тот свет, как одобрительный кивок и все понимающий взгляд… Твои друзья сначала похоронили Троцкевича почти по-еврейски, а потом, как безродные сиволапые гои, сожгли, засунув его в безымянную печную могилу.

– Лева, ты что же, щеки предлагаешь подставлять?

– А при чем здесь это? В наше время принято кричать о детских травмах. Но на самом деле легче всего обвинить родителей.

– Но Антон ведь умер…

– От остановки сердца, отец его не убивал. Так что получается, что это даже не принцип талиона, понимаешь?

Алена вспомнила своего отца-алкоголика. Она его не любила, потому что нельзя любить постороннего человека, который не помнит твоего имени, а если и помнит, то не произносит его любя, ласково коверкая на все лады. На похоронах она ничего не чувствовала, и ей даже стало стыдно. Отчим, несмотря на все трудности их отношений, был роднее. Но представить, что Лева пошел бы мстить за спрятанные в ее детских футболках бутылки и блевотину в ее кроватке… Нет, как-то совсем не вяжется. Или все-таки это не одно и то же?

На кухню пришла дочь с семимесячной внучкой на руках. Глазастый пузырь в памперсе лопотал что-то по-своему, припав пухлой розовой щекой к худенькому материнскому плечу. Звук, похожий на хрестоматийное «агу», заставил всех улыбнуться, а дочь весело сказала: «АГУ не надо, лучше МГУ, а то я так тебя и на трех работах не прокормлю». Квант захохотал, мелкая разулыбалась и замахала ручонкой. Алена нахмурилась и тихо сказала: «Не смей требовать от ребенка!» Дочь удивленно уставилась на Алену, хотела съязвить про незавершенные гештальты, но потом решила просто отшутиться: «Ну хорошо, пусть хоть школу закончит…»

Заявление в полицию Алена писать не стала. Мало ли на что еще способно современное искусство, пусть сами разбираются. В крайнем случае скажет, что ее запугали, а за Кванта можно не беспокоиться, он не сдаст.

P. S. Письмо Антона Павлу Евгеньевичу, написанное Аниным почерком:

Папа,

Я умер и уже не смогу услышать или прочитать то, что ты захочешь мне ответить на это письмо, поэтому не отвечай, пожалуйста, как ты обычно это делал, когда был уверен в моей безропотности и своей безнаказанности. Я был таким же плохим сыном, как и ты – плохим отцом. Но когда ты сомневался в своем отцовстве, я никогда не сомневался в том, что мы с тобой плоть от плоти, ведь мы слишком похожи. И даже когда я наконец отказался от тебя, выкрикнув вымученное, что я не твой сын, я все равно продолжал им быть. Я заставлял женщину, которая любила меня и, возможно, будет любить еще долго, убивать наших детей. Да, я боялся, что они будут похожи на тебя. Но еще больше я боялся стать для них тем, кем стал для меня ты. Помнишь, как ты неделями не разговаривал со мной? А я ходил за тобой и просил, чтобы ты хоть что-нибудь сказал. А как ты называл меня кретином, марамойкой, ссыкуном и абортышем? И я долго не мог ответить, правда, потом у меня получилось, так что всему свое время. Время обнимать и время уклоняться от объятий, время любить и время ненавидеть, время рождаться и время умирать. И вот я опять не могу тебе ответить, я вообще ничего больше не могу, даже не могу написать тебе это письмо. Но именно сейчас, когда кроме моих инсталляций и картин, которые ты наверняка назовешь свалочной рухлядью (и это в лучшем случае!), обо мне мало что напоминает, я, уже не имея возможности говорить, все-таки говорю тебе, старому, обуглившемуся в топке своих страхов, трусости, обездоленности и ненависти неудачнику, что я все равно люблю тебя, хотя ты так и не смог этого понять.

Да, не стала моя героиня хорошим детективом. Но она и не хотела, в отличие от меня. Видишь, папа, роль родителя я тоже провалила, мой литературный отпрыск меня переспорил и не дал воплотить в себе свое несостоявшееся. И хорошо, детей нельзя заставлять проживать чужую жизнь, раздавая указания подобно шлепкам и оплеухам, дети все равно оттолкнутся и пойдут в другую сторону. Ты ведь тоже это знал, хотя иногда заставлял и раздавал, правда, мягко и любя, но сделала я все-таки по-своему. Интересно, чувствовал ли ты родительскую неудачу оттого, что твой ребенок не такой, каким ты хотел его видеть? Не знаю. А у меня с этим все сложилось, мне мое литературное детище нравится. Что касается Оли, ее жизненная лодка тоже вроде бы не дала большой течи. Чем не повод для гордости, правда ведь?

Фотография четвертая

«26 августа 1982 года.

У деда была роль, он часто повторял слова вслух. И вот неожиданно, через довольно продолжительное время, Надя заводит нудным голоском: “Е-есть у нас одна стару-у-ушка деревя`нская, зовут ее Ма-ри-я…”»

Мне было семь лет, когда у деда случился инсульт, и его парализовало. Он лежал одиннадцать месяцев и почти перестал разговаривать. Тело его не слушалось, на спине появились пролежни – следствие долгой неподвижности. Это время я хорошо помню, но помню и другое, когда дед был веселым, все разрешающим и бесконечно любящим. И это несмотря на то, что со своими детьми он был жестким. Говорят ведь, что первый внук – это первый ребенок. Я была, видимо, третьим его ребенком, младшим и любимым. Шлепнул он меня всего один раз, когда не смог успокоить (а рыдала я в детстве будь здоров, раскатисто и на всю улицу). Ему тяжело было выносить детский плач, так он и не снял до конца грязную пропахшую войной шинель. Может, поэтому старался не запрещать то, что можно не запрещать. А я пользовалась: накручивала канцелярские резинки ему на уши, мазала зачем-то его нос и губы вазелином, наряжала в им же сделанный для меня картонный кокошник.

Родился он двадцать второго марта 1919 года в Вятке, но записали его только первого сентября. Мы всегда отмечали два дня рождения. Бабушка говорила, что это как две макушки, на счастье.

Если набрать в строке поиска в Интернете его имя и фамилию, выйдет справка:

«В 1938 году окончил Кировскую театральную студию под руководством Л. С. Самборской, работал артистом эстрады в Кирове, Перми, Омске, Тюмени, Красноярске, Барнауле.

Участник Великой Отечественной войны. Служил в 17-м гвардейском полку 5-й гвардейской стрелковой дивизии, которая в 1941 году взяла город Ельню и стала гвардейской. Руководил дивизионным ансамблем. Член ВКП(б) с 1943 года. Актер Алтайского краевого драмтеатра с 1946 года. Острохарактерный, комедийный актер. Сыграл около 250 центральных и эпизодических ролей, которые отличались яркостью воплощения образа и глубиной проживания. Заслуженный артист РСФСР (29.12.1971). Народный артист РСФСР (25.01.1978). Награжден орденом Отечественной войны II степени, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Москвы».

В 1967 году за исполнение роли Леща («Последние» М. Горького) удостоен Диплома I степени Всероссийского театрального фестиваля горьковской драматургии. Скончался 31 марта 1988 года в Барнауле».

Да, про него можно и так, но я все-таки хочу по-другому, потому что так уже сказано и написано.

Бабушка любила вспоминать, как они встретились. Дед был на сцене, а она сидела в первом ряду. После спектакля и актеры, и зрители пошли в сторону парка на танцплощадку.

«Можно с вами потанцевать?» – спросил он. Господи, ну конечно, можно! Она ведь весь спектакль почти не дышала, смотрела не отрываясь, как он обнимает партнершу по сцене. А потом выяснилось, что у бабушки жених, Игорь Агеев. Не знал дед только, что выходить за Игоря бабушка не хотела. «Люся, познакомься, это моя невеста!» – почти что как принцесса в фильме «Обыкновенное чудо» скажет мой дед, притянув к себе первую попавшуюся хохочущую девушку. И бабушка побежит по парку, подвернет ногу и зайдется в громких рыданиях, потому что уже успела понять, что ни с кем другим так хорошо не получится. А дед побежит следом, он ведь не дурак, он тоже все понял.

Моя прабабушка сказала: «Люся, он актер, у него будут поклонницы, а ты всю жизнь будешь мучиться и ревновать. У тебя только один выход – сделай так, чтобы ревновал он». И бабушка сделала. И он ревновал, прибегал между репетициями прямо в гриме, проверял, закрывал ее в доме, а ключ уносил с собой, принюхивался, чем от нее пахнет. А вообще, если бы я захотела, могла бы просто описать их жизнь. Как они ходили вместе на футбол, как бабушка поехала к деду в Эстонию в 1945-м, потому что демобилизовали его только в 1946-м; как бабушку обварили в бане кипятком эстонские женщины, когда услышали русскую речь; и как там чуть не родилась моя мама, но они все-таки успели доехать до дома; как дед сшил маме и тете первые платья, как готовил, потому что бабушка даже кашу варить не умела, в доме ее мамы и отчима была домработница, и когда дед принес живых раков, бабушка сунула их в холодную воду, поставила на плиту, и раки расползлись по кухне; как дед повел ее в лес за грибами, и бабушка набрала мухоморов, потому что они красивые. Я безумно любила и люблю все эти истории. Но я, их плоть от плоти, испытывая к ним безмерную нежность, невероятное чувство благодарности, я, которая даже представить себе не могла и не может, что мое детство прошло бы с какими-то другими людьми; я, та мерзкая маленькая манипуляторша, пользовавшаяся их безграничной любовью, все-таки сделаю по-своему. А иначе какая же из меня внучка актера?

«Письмо сие писано 8 июня 1945 года.

Как во первых строках моего письма я с почтением низко кланяюсь нашей матушке свет-Прокопьевне, а другой поклон кладу дочери ненаглядной моей Маргарите чадушко-Алексеевне. И послед всего, к ногам простираючись, смиренно глядючи, кладу рабский поклон царице моей Ольге свет-Никифоровне. Быстрым соколом на ноженьки вскочивши резвые, плечи богатырские распрямляючи, низко кланяюсь во четыре стороны Барнаульской всей обители.

Во письме своем сообщаю вам, что я жив-здоров веселешенький да томлюсь тоской-лихоманушкой по родным краям лучезарным. А сильней всего я по Вас томлюсь, по горлице своей свет-Никифоровне и, скорбя в душе, часто думаю: «Неужели мне, добру молодцу, не ласкать твои руки белые, не глядеть в твои очи ясные и не пить страстей с губок сахарных? Неужели в небушке закатилася и не светит мне заветна звезда?» И в ответ горит душа пламенем, в ретивом моем буря тешится. Мысли мрачные прочь бегут, очи быстрые разгораются, к небу светлому устремляются. А на небе том всем врагам назло пуще прежнего разгорается золота звезда счастья нашего.

Прочь, черна тоска-лихоманушка! Там, где гнев кипит к врагу лютому, где любовь почит ожидаючи, места нет тебе, черноликой змее. Как додавим врага, гнев уляжется, гнев уляжется, все забудется. Я примчусь домой для любви большой, прилечу стрелой я на радость всем.

Вот и весь мой сказ. Пока кончил я. Всех целую, всех горячо любя.

P. S. Дорогая моя Люсеныш, несмотря на шуточность слога, мысли в это письмо вложены очень серьезные».

Алексей по привычке свернул исписанный серый лист почтовой бумаги солдатским треугольником. Сейчас бы картошечки да с постным маслицем, но скорее всего будет опять гречка, может быть с «тушонкой» (это которая по ленд-лизу, свиная, такую только на войне и поешь, а в мирное время, как и полагается, через «ё»). Вообще, здесь кормили, конечно, получше, чем на фронте, вчера даже был настоящий борщ с мясным наваром. По случаю победы им в часть доставили водку Кубаньвинпрома с изображением товарища Сталина на фоне Красной площади и надписью сверху «Ни шагу назад!». Они и не сделали ни одного, если не считать мелких отступлений, но только чтобы опять потом напасть с тыла и уже наверняка. Вся их часть, хоть и были недемобилизованные, напилась – как у них было принято – до блевотины в узком маленьком дворе дома, где их расквартировали. За такое ведь грех не выпить, страшную гидру положили, не хуже Георгия Победоносца.

Алексей подписал адрес и протянул треугольник миловидной голубоглазой девушке в окошке. Да, давно он не отправлял писем с почтамта. Девушка достала с полки конверт, вложила в него треугольник и, слегка наклонив голову с двумя пепельно-русыми, искусно уложенными и разделенными пробором волнами, быстро сказала: «Allkirjastage palun!»[1] Эстонского Алексей не знал, но все было понятно. Вверху слева он старательно вписал адрес части, а пониже справа их домашний. Девушка взяла конверт, удовлетворенно кивнула и даже улыбнулась, обнажив кокетливые ямочки на щеках. Алексей засмотрелся на ее белую шею, полненькие маленькие проворные руки и внутренне застонал. Домой в отпуск он ездил целых два раза, и это считалось очень хорошо, но только когда это было. И ведь нет никого, кто бы мог хоть близко встать рядом с ней, кто бы красивее поворачивал голову, изящнее тушил папиросный окурок в старой пепельнице с тремя бронзовыми птахами по краю; кто бы, как она, называл по имени низким хрипловатым голосом, кто бы так же вкусно пах нутряным, сводящим с ума ароматом. Все так, нет и никогда не будет, но вдали от нее в окопно-сермяжной действительности его мужское голодное естество иногда об этом забывало.

Девушка наклеила на конверт несколько марок и выжидательно посмотрела на Алексея. Он протянул выданную в части бумажную банкноту номиналом «5 punkte». Фрицевское наследие, взять бы эти их пункты и сжечь вместе с ними в лагерных печах. Но ничего, придет и по вашу голову товарищ Сталин, мы здесь не просто так остались, а по случаю, все ваше смрадное воинство додавим! Алексей сгреб сдачу и вышел на улицу.

Тарту ему нравился. Когда после объявления о победе его направили в Эстонию, он поначалу крепко расстроился. Надо так надо, военные приказы не обсуждаются, только внутри у него как будто бы что-то истерлось и запылилось, как будто бы сильно постарело, и не было давно уже того мальчишеского задора, с которым он вступал в свои первые бои. Алексей ругал себя и даже ненавидел за равнодушное соглашательство со смертью друзей, с приказами вышестоящих. И еще громче от этого кричал: «За Родину! За Сталина!» – иногда сопровождая молитву советского солдата яростными злыми матюгами. Но внутренняя раздвоенность, холодная смертная осведомленность только росла. Хотелось домой: там садовые цветы в банке с водой, низенький проем расхлябанной двери, стук скрипучей калитки, дочка с округлым детским пузиком и веселыми глазами и Люсеныш в цветастом сарафане и босоножках на стертых в кровь ногах. И ночью он бы выцеловывал эти раночки мелкими и горячими поцелуями, залечивал бы их своим дыханием, навсегда избавляя мир от боли и прекращая все на свете войны.

После школы Алексей собирался поступать на исторический в Томский университет. Из родной Ребрихи поехал сначала к тетке в Барнаул, чтобы купить приличный костюм и новую рубашку. Выходя из «Красного» с покупками, остановились около квасного ларька попить кваса. Жара тем летом была удушливая, тетка даже отговаривать начала от костюма, мол, спаришься на экзаменах, но Алексей настоял, хотелось быть при параде. Вообще, 1936-й был годом крайностей, это Алексей понял сразу по невиданным до этого морозам, по тому, что в самом начале года сломал правую руку, а надо было готовиться к выпускным и еще матери по хозяйству помогать. Но что ему правая рука? Научился писать, резать и приколачивать левой. Так разве испугается он сопреть в костюме?

Она стояла рядом с ларьком и, закрыв глаза, пила из потемневшего от частого использования граненого стакана светлый хлебный квас. Ее длинные ресницы мелко подрагивали, и Алексею, вдруг остолбеневшему и даже на какую-то долю секунды озябшему в невыносимую жару, показалось, что это не ресницы, а присевшие на глаза мохнатые бабочки. Руки и ноги у девушки были тонкие, хотя сама она худобой не отличалась – может потому, что на ночь мама поила ее смесью растопленного свиного сала, молока и меда. Пепельно-русые волосы с рыжеватым оттенком собирались в могучую косу. Из-под яркого цветастого сарафана на плечо спускалась синяя бретелька вязаного лифчика. Допив квас, девушка глубоко вздохнула, как будто квас во рту занимал слишком много места и вытеснил весь воздух, шумно выдохнула и открыла большие горчично-карие глаза. Перед ней стоял худой, пунцовый от жары парень со свертками из магазина «Красный» и смотрел. Оля (все звали ее Люсей, но по паспорту она была Ольгой) поморщилась, отдала стакан продавщице, беззастенчиво поправила бретельку, взяла с пола бидон с молоком и пошла в сторону своего дома по улице Никитина. Она не сомневалась, что за каждым движением ее искусанных комарами и обутых в мамины вьетнамки ног следят, и старалась делать шаги как можно меньше. Авоську с буханкой и банкой разливной сметаны Оля оставила на грязном столике рядом с ларьком. Да и кто бы не оставил?

В университет Алексей поступил легко, но если раньше бы честно обрадовался и запаху свежевыкрашенных полов, и большому лекционному залу с рядами скамеек-ярусов, и Гаудеамусу, то теперь к прозрачному на просвет счастью примешивалось похожее на сумеречное как дождь чувство тоскливой досады и в то же время сладко-тягучее и тянущее предвкушение бездумного легковесного лежания, пребывания в посттемпературной эйфории, обещавшее переоткрытие всех смыслов и воскрешение всех замыслов.

После крика продавщицы «Авоську, авоську-то забыла!» Алексей, не выпуская из вида стертые в кровь пятки, отдав тетке свертки и прижав нагревшуюся сметану и теплый еще хлеб к животу, дернулся и рывками побежал за тем проснувшимся внутри ощущением накрывающего с головой божественного озноба, растопленного в гортани солнечного маслянистого света, который сменяется лунным торжественным онемением, предрассветным тяжелым восторгом и невесомым, незаметным сном.

Прождав у ларька двадцать минут и вконец взмокнув, тетка лукаво переглянулась с продавщицей кваса и, устало отфыркиваясь, побрела домой в обнимку со свертками из серой оберточной бумаги.

Алексею казалось, что письма ей он писал с самого детства, когда и писать еще не мог. Вставал утром, начинал играть с котом и писал. Мать его, совсем маленького, кормила вареной перловкой, а он писал. Засыпал вечером под перетреск буржуйки и писал. Оля, Оленька, Олюсечка, Люсеныш. Счастье мое, беда моя, как ты там, не знаю где? Жизнь моя, смерть моя, встретимся ли мы с тобой когда-нибудь? Не умею говорить с тобой, но говорю. Не умею любить тебя, но люблю. Не умею слышать тебя, но слышу.

Они поженились на первых зимних каникулах в середине января 1937 года. В день их знакомства летом 1936-го Алексей пришел домой поздно. Тетка, так и не дождавшись его и оставив на столе вареную картошку в маленькой алюминиевой кастрюле, сонно посмотрела в сторону хлопнувшей двери, пригляделась к ходикам на стене, но поскольку светать еще не начало и видно было плохо, махнула рукой, облегченно зевнула и вернулась в свой сон. Алексей толком так и не смог заснуть ни сегодня, ни завтра. В доме стояла духота, звонко и противно жужжали недобитые с вечера голодные комары, которых тетка старалась отпугнуть запахом «Тройного одеколона», чем делала воздух еще более спертым. Алексей ворочался, отбивался от настырных комарих, которым не терпелось продлить свой бесконечный род, и уходил в какое-то полубредовое состояние на грани сна и бодрствования, где становилось возможным то, чего так настойчиво требовала его мужская природа. Она, конечно, требовала уже давно, года три как, но если раньше это желание больше походило на теоретическую дисциплину, где можно в несколько действий решить ставшую со временем простой и привычной задачу, облегченно заснуть, а утром спокойно стереть все написанное за ночь и освободить место для следующих записей, то теперь началась работа в полях – у его желания появился объект.

Люся жила в большом двухэтажном доме с матерью и отчимом, и еще месяц назад у них даже была помощница по хозяйству – выписанная из деревни дальняя родственница Настена, которая быстро сориентировалась в городской обстановке и вышла замуж за какого-то шофера, так что Люсе теперь приходилось самой ходить в магазин и иногда даже стирать себе одежду. Но были в уходе Настены и несомненные плюсы: Вера Прокопьевна теперь больше занималась домашней работой и меньше приставала к дочери, про себя думая, что и так очень долго ее опекала. Люся уже год занималась в Барнаульском учительском институте, осваивая профессию словесника, тайком брала у отчима папиросы и даже один раз целовалась с Ильей с физико-математического. Разве можно после этого считать ее ребенком? Но Вера Прокопьевна все равно иногда считала, так что приходилось вразумлять и доказывать, уговаривать и отстаивать. И даже брак с Алексеем не помог. Поскольку через десять дней после похода в загс и маленького семейного торжества – от пышной свадьбы ближе к весне, по теплу, как принято, молодые отказались – Алексею пришлось вернуться в Томск, а Люся осталась дома. Вера Прокопьевна продолжала гладить Люсины платья маленьким угольным утюжком, готовить ее любимые шаньги с творогом и картофелем, лепить пельмени из трех сортов мяса и целовать ее на ночь, заботливо поправляя одеяло. Немного сдала материнские позиции Вера Прокопьевна, после того как Алексей перевелся на заочное, перебрался в Барнаул, пошел работать на паровозоремонтный завод, и они с Люсей стали жить отдельно. Поселились недалеко, в доставшемся Люсиному отчиму от дядьки маленьком убогом одноэтажном домике с низким потолком и расхлябанными кривыми дверями. Вера Прокопьевна немного поотговаривала, ссылаясь на то, что Люсенька еще учится и хозяйство ей вести сложно. Дом-то большой, они и видеться будут нечасто, но потом вспомнила первое замужество, когда жили с ее родителями, и как мать-покойница, царствие ей небесное, все с советами лезла, замечания делала и в итоге их развела. В конце концов, здесь недалеко, через три дома всего, если что понадобится, бежать недолго. А дети пойдут – так тем более. Пусть пока немного поотделяются.

Риточка родилась в марте 1938-го, так что Вера Прокопьевна как в воду глядела, ходила теперь на два дома, носила им кастрюли с едой, помогала стирать и убирать, ругалась из-за макарон с тушеной говядиной – зачем консерву есть, когда можно хорошее мясо, а Люся поправляла: не консерву, а консервы; хотя на самом деле советская тушенка была очень качественной, а сейчас она стала значительно хуже. Девочка, хоть и была спокойной, работы прибавила всем. Но и радости тоже прибавила. Алексей приходил со смены, грел себе воду, мылся в темной от времени деревянной банной лохани, ел и подолгу возился с дочкой, называя ее то птенчиком, то огрызком, то шлёпой, когда она начала пробовать вставать на ножки, то Ритатухой. Целовал в две маленькие, едва наметившиеся макушки, приговаривая, что будет счастливой, «делал шмазь» (легко сжимал ее личико с обеих сторон ладонями, приминая пухлые щечки), купал в новой алюминиевой ванночке и укладывал спать, укачивая на руках и напевая ей про гулей или «Сквозь осеннее ненастье…», а девочка цепко хваталась за его большой палец и долго не отпускала.

В сентябре 1939-го по закону «О всеобщей воинской обязанности» Алексея призвали в армию. Его часть размещалась на окраине города, и Люся ходила к нему каждый день, принося домашнюю еду и папиросы. Он приобнимал ее за бедро, жарко трогал губами шею, скулы, виски, наматывал на ладонь ее толстую косу и легонько дергал, играя маленьким перетянутым красной лентой хвостиком. Не надо, не смей, вязкий, прерывистый, смешанный с душным смехом шепот, выбившиеся пряди волос, задравшееся зеленое от травы платье, грязные локти, раскрытая пачка папирос. Курить Алексей стал из-за нее. Сказала ему как-то, что от мужика куревом должно пахнуть, а не молоком, вот он и начал, а на заводе так вообще без этого никак, в курилке вся дружба, все разговоры. Она и сама иногда покуривала, но из-за Ритки перестала. Ой, люли-люли, тихо ты, ребенка разбудишь. Выставила тут свою гузочку. Чего? Чего-чего, того. И хватал, и целовал, покусывая ее крепкие прохладные ягодицы. А она притворно отбивалась, боясь вскрикнуть. Татуха уже болтает вовсю, волосики отросли. Вчера брала ее с собой, по дороге в речке искупались. Даже не верится, что почти два года ходим, все камушки и впадинки на дороге выучила. А сегодня вот с утра объявили. Германские войска атаковали границы, начались обстрелы с воздуха, правительство призывает, наше дело правое, враг будет разбит. Татуху, еще сонную, к маме отнесла и к казармам побежала: не пустили, как ни упрашивала, как ни билась, они же меня там все уже знают, выучили, но никак, говорят, мобилизация. Отвратительное слово, тяжелое, неживое.

В траншее тесно, затекают ноги, ломит спину, ноют уставшие держать трехлинейку руки. Пахнет прелой землей. Земля везде: в носу, в глазах, в ушах, во рту; поскрипывает на смыкающихся зубах, забивается под язык, лезет в горло, и приходится глотать грязную слюну вперемешку с пылью.

Снаряды рвутся в их квадрате, кажется, что почти перед лицом, больно осыпая комьями разлетающейся почвы. Слева крик. Володька-маленький выгибается, выпускает трехлинейку, плюхает по воздуху руками, дышит широко раскрытым ртом, приваливается к задней стенке траншеи и смотрит в небо круглыми, почти ребячьими глазами с отчетливо чистыми на фоне грязного разгоряченного лица белками.

Алексей падает на дно траншеи и ползет. Стаскивает Володьку вниз. Володька кулем обрушивается рядом, взмахнув руками, как крыльями. Глаза с помутневшей, будто залитой молоком радужкой, смотрят вокруг удивленно. На груди слева и посередине под рваной гимнастеркой расползаются две кровавые звезды. Дважды герой ты, Володька. Ну, вставай давай, ну.

Алексей зачем-то закрывает Володьке рот, вспомнив слова матери: «У покойников рот закрытым надо держать, а то живых на тот свет кликать будут». Потом он наклоняется, целует Володьку в раскрытый мутный глаз и шепчет на ухо: «Малой, не открывай больше, земля попадет…» Смотрит на его податливую еще челюсть, и начинает казаться, что уголок Володькиного рта заостряется и едет в сторону.

Этот сон снился Алексею иногда по два-три раза за ночь. Он уже знал, что будет дальше, просыпался, щурил в темноте глаза, засыпал и оказывался в той же, их с Володькой, траншее.

Я помню, папа, как ты улыбался в гробу, стиснув зубы изо всех сил, чтобы никого не расстроить. Ты хотел провести этот день по-другому, но все пошло не так – я поняла это по твоей улыбке. Исправлять что-то было слишком поздно, ты уже улыбался, но никто тебе не отвечал. Я подошла ближе и улыбнулась в ответ. Я хотела хоть тогда, на похоронах, быть тебе хорошей дочерью.

Ильмар Сауга родился в 1920 году в Раквере в семье столяра. У отца было много заказов, а мать сидела с детьми и подрабатывала шитьем. Как и большинство жителей их городка, они не были ни бедными, ни богатыми. Дом есть, и на том спасибо. Никто не достигал верха лестницы одним прыжком. Так рассуждали родители Ильмара, и он им верил. В 1936-м, почти на его шестнадцатилетие, купили первый автомобиль, подержанный «Шевроле». Тихая рачительная местечковая мудрость, лубочно-патриархальный уклад, заводики, фермы, ремесленные мастерские, чужого не надо, но и своего не отдадим.

Но случилась осень 1939-го. Через Раквере потянулись советские грузовики, что совсем не вязалось с развалинами древнего замка Вазенберг и лютеранской Троицкой церковью. Хотя кого это могло волновать? А война в Польше волновала. В газетах писали, что Пятс[2] и Ээнпалу[3] пошли на уступки советскому правительству. Этому радовались только эстонские коммунисты. Что с них взять? Тибла![4]

Ильмар покрутил затекшей шеей, поудобнее устроил на ящике левое колено, проверил затвор, выставил планку, припал щекой к прикладу. Девяносто восьмой его никогда не подводил. Одно качество сборки чего стоит. Ильмар держал в руках и русскую «мосинку» – забрал у одного из убитых – и даже пострелял из нее по русским же (пусть гибнут от своего меча, брюхо огня велико), а потом разобрал. Сделана просто и надежно, ломаться нечему. Но по сравнению с ней «маузер» – высокое искусство. Гнутый стебель затвора, трехпозиционный предохранитель, обойма выбрасывается сама, не надо руками лазить, время терять. Все аккуратно и удобно, целься да стреляй.

Ближе к весне 1940-го жители Раквере немного успокоились. Фермеры готовились к лету, Ильмар уже два года как работал вместе с отцом в мастерской. В Таллине, конечно, было тревожно, и Ильмару часто приходилось слышать дома о том, что два короля не смогут усидеть на одном троне; но то, что беда может докатиться и до их размеренно-упорядоченной, натруженной, благостно-счастливой жизни, казалось ему невозможной несправедливостью. Они никогда ни о чем не просили, сами много работали и делились с ближними. Кто два года назад помог отстроить дом хромому Мартину? А курятник после пожара Расмусу кто за один день сделал? А сколько раз они выручали одиночку Лауру? Да дело даже не в них, здесь вообще все живут по совести. Оставляй на завтра хлеб, а не дела. Это отец так говорит. И все здесь думают так же. Почему тогда они должны уступать свое, отдавать себя другим, пришедшим на дармовщину, да к тому же не первый раз? Ильмар, Ильмар, мы хоть и находимся по другую сторону этого заграждения, называемого российско-эстонским конфликтом, мы с читателем тебя в чем-то понимаем. Но судьба знает больше нас. И еще: все-таки не по совести вышло с «Бронзовым солдатом» в 2007-м. Как думаешь?

В июне 1940-го границы Эстонии были закрыты, старое правительство разогнано. Ильмар тогда еще отметил про себя, что трон действительно не может выдержать двоих, как старая, уставшая от неспокойной жизни и плохой пищи лошадь. А коммунисты поспособствовали тому, чтобы с лошади были сброшены именно Пятс и Ээнпалу. Остальное уже можно считать следствием. И то, что в конце июля Эстония вошла в состав СССР, Ильмара, как и отца с матерью, расстроило, но не удивило. У них лежала кое-какая сумма в банке, но обналичить ее они не успели. В доме на всякий случай хранилась винтовка, которую под нажимом новой власти пришлось сдать. Еще ввели комендантский час, и теперь они все старались возвращаться как можно раньше, а мать и младшие дети вообще перестали выходить.

В ноябре 1940-го вывели из оборота кроны. Чтобы обменять их на рубли, приходилось вставать ночью и, рискуя быть пойманным патрулем, занимать очередь в банке с пяти утра. Кто рано встает, тому Бог подает. Так все время говорила мать, когда Ильмар не хотел утром просыпаться. Но что-то советское правительство, несмотря на его, Ильмара, ранний подъем, ни разу не расщедрилось; выручать каждый раз удавалось настолько мало, что после банка надо было идти на черный рынок, а курс там, стыдно сказать, сорок-пятьдесят советских копеек за крону. В банках все-таки давали восемьдесят, но не больше двухсот пятидесяти советских рублей в одни руки. Что ни говори, но это ведь их страна. Неужели они не имеют здесь права даже на то, что честно заслужили, тяжело заработали? И ведь никто ему не ответит. Некому отвечать.

Ильмар закрыл левый глаз и посмотрел в треугольное сечение мушки. На чердаке тронутого бомбежками дома по улице Соола он дежурил уже шестой час. От голода громко урчал желудок. Сейчас бы домашнего мульгикапсада[5] – не того, который они однажды ели в штабе. Хильда хоть и вкусно готовит, но сделала его из американской трофейной «тушонки». Нильс-дурачок спер у русских. Нет, хочется того, материного, из детства. И запить холодным темным пивом. Штаб, или то, что они называли штабом, попорченное снарядами здание на улице Ынне со следами и осколками мирной жизни, Ильмар любил. Приходил туда и отгораживался от войны, боли, даже от своей памяти. Смотрел на опрятную Хильду, вдыхал запахи приготовленной ею еды и улыбался, но не одними губами – руками улыбался, грудью, животом, всем телом. Стряхивал с себя последние семь лет, как и не было. В мирное время сделал бы предложение, да. Сейчас бы тоже сделал, но хотелось по-человечески, чтобы не на ходу, не наспех. Хильда была как равнинная река, уверенная и неторопливая, но в постоянном движении, заботливая и открытая, но с едва заметным омутом зеленых глаз. И терпеливая, вот как Эмайыги[6]. Или родная ракверская Киюла. И так хотелось снять с себя всю усталость и ненависть, злость и обиду, оставить на берегу то и дело наступающие воспоминания, кадры жизнехроники: глаза и крики раненых, сваленные в кучу трупы детей, оторванные снарядами ноги. Провести окатышем черту на песке, бережно и осторожно войти в смывающие смертную тоску воды, с головой уткнуться в их ласкающий водоворот и плыть, вовлекаясь всем телом, до дрожи, до всхлипа, до онемения, до сладчайшего пикового замирания. И плача от острого укола счастья, выбраться на мелководье, упасть новым, навсегда получившим прощение, отяжелевшим от жизненной благодати телом и застыть, прислушиваясь к разлитой вокруг красоте.

Весной 1941-го в Раквере грянула инвентаризация жилых помещений и опись имущества. Пришли, покрутились в столовой, посмотрели остальное. Шесть детей, двое взрослых – многовато, конечно, четыре комнаты, но уплотнять не стали. А вот машину изъяли. Владеть автотранспортом дозволяется только сотрудникам администрации. В советской Эстонии личная машина простым людям не положена. Только кто сказал, что Эстония советская? И кто тебе, тибла, внушил, что ты здесь порядки можешь наводить? Винтовку бы сейчас сюда ту, что в 1940-м сдать заставили.

Но лето 1941-го показало, кто в доме хозяин, обнажило его, Ильмара, правоту. По улицам бежали сотрудники советских ведомств, в воздухе летали горящие листы бумаги, слышался вой сирен и гул наступающей немецкой авиации. Выгнал еж русского медведя из чужой берлоги. И пусть попробует вернуться! Их «Шевроле» без стекол и колес, с разбитыми фарами и разобранным двигателем отец потом нашел недалеко от расформированного завода, где заседала эстонская советская милиция. Лучше иметь умного врага, чем глупого друга. Но нет ничего хуже глупого врага. Если уж забрал у другого, хотя бы береги. Вещь, которую берегут, не стареет. А они своего-то сберечь не умеют, не то что чужого. Немцы им тоже не слишком нужны, не сидеть двум королям на одном троне, но они избавили Эстонию от русских и разрешили местное самоуправление. Магазины вон открылись, школы заработали. Может, еще и по-старому зажить получится.

Алексей постоял около здания почты по улице Соола (Соляная, если по-русски). Вроде похоже немного на их дома, но не такое всё, неродное. И красиво, а за душу не берет, не тянет. Здесь из дерева почти ничего, даже вторых этажей деревянных не встретишь, больше кирпичные, каменные. И крыши другие, есть и заостренные, а есть на заграничный манер с плоским верхом, черепичные. Ну это там, где бомбежками не тронуто, конечно. Проверил «ТТ», закинул на плечо ремень «мосинки». Сопротивленцев не так много, но еще встречаются, так что без оружия никак. Решил дойти до речки. Хоть и чужая, но рядом с ней больше себя дома чувствуешь, спокойнее.

Воду Алексей любил с детства, всякую: в ведре, в бочке, в колонке, в бане, из-под крана, в луже, в колодце, в озере. Особенно любил речную. Ему казалось, что это не просто вода, а кто-то живой и важный. И чем воды больше, чем громче от нее шум, тем она значительнее, тем сильнее ее характер. Так дед говорил. Дед Алексея родился и жил в Чемале. Сам алтаец, он женился на русской девушке, чья семья переехала в Горный из Смоленской волости Бийского уезда во второй половине девятнадцатого века. Когда Алексей приезжал в гости, дед часто водил его по горам и рассказывал про Катунь, реку-госпожу, хозяйку, даже глаза ее – две небольшие заводи – показывал. Учил ее слушать, разговаривать с ней, подарки дарить. Женщина любая подаркам рада, а такой попробуй угоди. Эмайыги другого толка. Нежная и тихая, она скорее похожа на Обь или Касмалу. Река-мать, не иначе. И пусть она не его, пусть он здесь чужой и уже наубивал ее сынов, она мудрая, она поймет. Он ведь не по своей воле, у него приказ. Прощения он у нее пойдет просить, вот что. И может быть, отпустит его изнутри. Вынесет вода смертный пепел из его сердца, заврачует, окропит переломанную память, замоет кровь, укроет успокоением. И тогда он точно сможет дождаться и садовых цветов, и стука калитки, и веселых глаз Ритатухи, и ее, Люсиного, теплого смеха и горячего, близкого ночного дыхания.

Ильмар напрягся и стал прицеливаться. Главное – не промахнуться. И тогда можно будет уйти через черный ход, потом на улицу Калеви, немного попетлять – и до штаба. «Маузер» лучше здесь оставить, в тряпки завернуть и в щель между вывороченными половицами, а ночью забрать. Форму СС он снял, привлекать внимание больше нечем. Да если бы не 1944-й, может, и не было бы его здесь вообще. Когда в 1941-м набирали в местную полицию, отчитывавшуюся перед немецкой комендатурой, он не пошел. Каждый своим делом заниматься должен. При немцах вроде бы все наладилось: они с отцом продолжали пилить и обтесывать, когда поступали заказы. Если заказов не было, Ильмар вместе с младшим братом подрабатывали грузчиками. Так и жили. А в начале 1945-го с приходом советчины жизни опять не стало. Закрыли все лавочки и мастерские, запретили частную торговлю, разогнали фермеров. А взамен ничего, только расстрел. Нужда и железо ломает, не то что человека.

Боковым зрением Ильмар увидел его, когда указательный палец вот-вот должен был взвести ударник. Он отделился от осыпающейся ошметками серой краски чердачной стены и медленно пошел вперед. Еще четверть секунды назад Ильмар думал, что это его собственная тень. Так и не выстрелив, он выпустил «маузер» и резко обернулся. Это был советский солдат. Совсем молодой, моложе Ильмара. Выпачканные землей сапоги, штаны галифе с грязными разводами, рваная гимнастерка зелено-коричневого цвета со стоячим воротником и желтовато-золочеными пуговицами. Слева на груди под пробитой пулями тканью два кровавых пятна. Затянутые мутной белой пленкой остановившиеся мертвые глаза. Но идет прямо на него. Синие губы плотно сжаты, углы подергиваются и нерешительно ползут вверх. Ильмар заводит руку назад, нащупывает «маузер». Давай, не подведи! Курок, затвор, выстрел. Пуля ударяется обо что-то твердое и рикошетит Ильмару в левое подреберье. Больно, трудно дышать. Хорошо, пусть мертвый, но не бронзовый же он. Не падать! Курок, затвор, выстрел, удар. Вторая пуля входит повыше первой. «Маузер» падает на пол. Не стрелок ты больше, Ильмар. Дышать уже не получается. Откуда-то врываются странные русские слова: «Всякое дыхание да хвалит Господа… Смертию смерть поправ…» Почему он не останавливается? Нет, нет, тибла, уходи. Не надо на меня падать. Видишь, я уже такой же, как и ты, раненый, та…

Ильмар лежит на грязном чердачном полу. Мутные глаза заволокло белесым страхом. Рот широко раскрыт. Туда попадают дождевые капли, отделяющиеся от простреливающих израненную крышу потоков.

Мне дождь приносит разлуку. Так уже случилось восемь лет назад. Ночью я приехала от мужчины. Засыпала под грозу с ливнем и не знала, что делать с подступающим со всех сторон счастьем. Не надо было ничего делать. Обошлось. Вот и сейчас он льет, а я уже знаю – не надо ничего делать. Обойдется.

Алексей идет под дождем и думает о том, что, если улица Соола наполнится водой, соль растворится и унесет страх и ненависть. И не будет больше ни тибла, ни СС, ни оторванных рук, ни едкого дыма от сжигания человеческих тел. Какая же это все-таки святая роскошь – помнить в себе ребенка. В одном он прав: вода приносит ему счастье. Может, и мне тоже приносит, только я этого еще не поняла.

Маленький облезлый плюшевый немецкий медведь, как стойкий бронзовый рыцарь, до сих пор сидит на нашем подзеркальнике. О войне дед вспоминать не любил, поэтому моя история имеет равные шансы быть правдоподобной и не очень. Но я хочу сказать искреннее, большое, невероятное спасибо всем воевавшим на немецкой стороне солдатам, которые по каким-то зависящим или не зависящим от них причинам не смогли или не захотели выстрелить в гвардии старшего сержанта Двоеглазова Леонида, не смогли или не захотели взять его в плен, сладострастно запытать и зверски удушить в газовой камере или хладнокровно пристрелить в каком-нибудь леске или овраге. Они фанатично служили бредовой, бессовестной и бесчеловечной идее, или просто выполняли чьи-то приказы, или заблуждались. Но судить их я не буду, это уже сделали за меня. Сегодня мне достаточно того, что их оружие не сработало и я ношу в себе память о моем деде, которого – я точно знаю – заменить было бы некем.

Фотография пятая

«19 августа 1988 года.

Блеск! Вот это характер! Сегодня сидим за столом, ужинаем и ведем беседу – я, мама, Лена и Надюшка. Мне через час уезжать в командировку. Беседа мирная, ленивая. И вдруг Лена вскользь, не вдумавшись, нечаянно позволяет реплику в отношении Люды. Этого никогда раньше не было, поэтому бессистемность поступка осталась без внимания, как говорится – пропустили мимо ушей.

И вдруг Надя, неожиданно замолчавшая, разрыдалась. И заговорила – сказала, что Лена взрослая, и ей все можно, что маму нельзя обижать, что варенья они действительно не наварили, потому что маме некогда покупать сахар, что если еще раз что-нибудь подобное о маме скажет, то она, Надя, ее поколотит. Вот так.

Елена дернулась. Настя засобиралась к бабе Оле.

Конфликт, к счастью, разрешился, все остались довольны, но и все запомнили – формируется неслабый человечек».

На самом деле я пообещала Лене выбить зубы, и она ткнула мне под нос злой крепкий кулак, отчего мой мозг еще точнее зафиксировал момент. На, обожрись своего варенья.

Тетки у меня две: мамина сестра и папина. Два сарацина, лишенные намека на джентльменство, два бойца за сумрачные идеи-перевертыши, выпускающие своих драконов на пастбище семейного терпения, два темных воинствующих ангела, расчехляющих ядоточивые языки.

Хватит ее кормить, она и так толстая. При таком весе у нее будет больное сердце и проблемы с ногами. Твоя мать – еврейка, значит, ты тоже еврейка. Она его приворожила. Надя, он два раза не пришел в загс. И как она после этого вообще за него вышла? Ты как мальчишка, никакой женственности. Кто возьмет тебя замуж? Как ты моешь пол? За такое мытье муж тебя будет на пинках носить. И не надо лить слез, «из жалости я должен быть суровым» ©. Хотя разве ты хоть что-то читаешь? У тебя узкий лоб. У всех умных людей лбы высокие.

И мои тетушки выскакивают, сменяя друг друга, как изображения в лентикулярной печати. Лебедь, рак, щука. Что же ты за сука? Раз, два, три. Выйди и замри.

Впрочем, все прощено. Да и кто сказал, что я лучше? И я пользуюсь правом рассказчика, чтобы, написав, поместить в ящик «отработано». Думаю, больше с этим уже ничего не сделаешь.

Семен Петрович делал вид, что смотрит в окно. Сноха Света, пришедшая проверить, жив он или нет, вытирала пыль и озадаченно на него поглядывала. Да вот, не помер пока. На самом деле никуда он не смотрел. Что там увидишь? В этой маленькой, когда-то уютной «трешке» он живет уже пятьдесят лет; дали его отцу от завода как ветерану войны и труда, а отец уступил им, сам остался в однокомнатной, где раньше жила его бездетная сестра. Сюда Семен Петрович привез из роддома сына, отсюда похоронил жену, да и его скоро тоже вынесут, вот и все события. Хотя нет, не все. Это был 1980-й, год Олимпийских игр. Жена с сыном уехали отдыхать на Яровое под Славгородом, он звонил им из Барнаула каждый день, обещал приехать на выходные, но так и не приехал. В Москве гремела, выстреливала и переливалась невиданным фейерверком Олимпиада (звезды тоже тают, тают, хламиду надела, потная вся, и кто только надоумил ее поставить, Пугачеву эту, а Высоцкого жалко, настоящий был мужик, не импортный, наших кровей, знал, о чем пел), у Семена Петровича фейерверк был свой; маленькая бенгальская свеча, обреченная на раннюю смерть, тоненькая стальная проволока с нанесенной на нее горючей смесью; и эта смесь вдруг рванула, как бутыль самогона с раздувшейся от чрезмерного брожения резиновой перчаткой. Нина работала дворником: летом мела пыльный асфальт, красила белым бордюры, зимой расчищала дороги от снежных завалов, сбивала с подъездного козырька сосульки, осенью сгребала опавшие желтые листья в маленькие кучки, подгоняла тачку и безжалостно отправляла золото осени на помойку. Весной же собирала в тележку грязный рыхлый подтаявший снег, бугристый лед с черными прожилками и увозила за гаражи. Там, за этими железными коробами, в которых стояли чужие «Запорожцы», «Жигули» и иногда даже «Волги», Семен Петрович, не понимая, что делает, первый раз ее поцеловал. Остро пахло молодой майской зеленью, на Нине был синий рабочий халат и красный платок. А в июле, когда жена с сыном уехали, он любил ее прямо на этой супружеской кровати, где сейчас лежит. Хорошую мебель делали в Советском Союзе. А все Сталин, великую страну создал. Неужели кому-то непонятно?

Света принесла большую кружку с коричневой трещиной около ручки. Пытались заменить на новую, но он не дал. И так слишком много всего меняется, пусть хоть кружка остается. Чая ровно половина, чтобы не расплескать, да и больше он не выпьет. Светка – девка что надо, простоватая, правда, и с норовом, но это даже к лучшему, а иначе неинтересно. Лидия, жена его, хоть и хорошая была женщина, и он ее уважал, но не то, без сладости внутренней. Вот он и искал. А нашел только Нину, да и ту не удержал. Она забеременела, а он семью бросать отказался из принципа: мол, поставила перед фактом, теперь как хочешь. Эх, да чего там. Был бы верующий, покаялся, а так только себе под нос губошлепить и остается. Семен Петрович перевернулся на бок, оперся на локоть, потом на ладонь, медленно сел на кровати, неуверенно спустил на пол ноги, зачем-то нашарил тапочки и потянулся за чаем.

Света пришла домой заплаканная. В деревне отец на костылях с ампутированной ногой, а ведь говорили ему, что нельзя курить при сахарном диабете. Да что там курить, самогон у соседей все время брал, и она не усмотрела, пропустила, пальцы уже почернели. Ну не могла она вырываться часто из города, а он разве скажет. Здесь свекор то ли выправится после инсульта, то ли так останется. Медики вроде говорят, что после ишемических выправляются, но кто его знает, возраст. Хотя до туалета сам начал ползать, в судно пару раз сходил и перестал, пустое стоит.

Из кухни вышел Юра, отнял пакет и сумку, взял лицо в ладони, подул на глаза. На Свету пахнуло мясным: котлеты, наверное, ел.

– Устала? К отцу завтра я пойду.

Света знала, что муж ее любит. Она захватила верхними зубами край губы, повела вниз углами рта, затряслась щеками и заскулила. Юра напрягся, аккуратно сполз руками по Светиным плечам, тихо обнял, начал поглаживать по голове, спине:

– Ну, ну, что ты? Девочка моя, хорошая моя, заичка, ну перестань. Ты устала, устала, да?

Свете вспомнилось, как муж утешал ее во время беременности, а она все время ревела без причины (сейчас-то причина была), как оглаживал горбиком выпирающий живот, выцеловывал венозную сеточку. Она шумно втянула воздух через рот и на выдохе, как будто выталкивая из себя слова, сказала:

– Па-па, он же там один. Как ему теперь в деревне на костылях?

– Сюда перевезем.

– А жить где? С нами?

Юра задумался.

– Ну к отцу поселим, комнаты-то три.

Света перестала плакать и, глядя из-за твердого мужниного плеча на пыльную тумбочку – надо будет вытереть, – спросила:

– А они смогут?

Владлен Викторович повис на костылях – ох, и неприятно они в подмышки тычутся, но ничего, сдюжим – уперся ногой в пол и попытался одной рукой открыть дверь. Протиснулся плечом в щель и начал, кое-как подпрыгивая, выходить во двор. Главное, культю не придавить, ноет еще. Вообще, лучше б левую отняли, правая толчковая. Пальцы, смотри-ка, почернели. Ну почернели, и что? Сразу резать? И Светка тоже, дала увезти, не спросила его даже. Владлен Викторович оперся спиной о стену дома, вытащил костыли из подмышек, ухватился изнутри за нижние перекладины и начал медленно опускаться на край скамьи. Ничего, приноровлюсь. Дрова с углем заготовлены, и ладно. Ох, и дорогие же дрова стали, пятнадцать тысяч за тонну. Это откуда ж такие цены? А без них никак, он ведь до сих пор на паровом отоплении, как потопишь, так и погреешься. Он в прошлом году длинные необрубленные брал, так и то на восемь вышли. Они потом два дня с Юрой их рубили да в сарайку стаскивали. А сейчас-то, с одной ногой, какой из него таскатель. Приедут они, нет, в эти выходные? Хоть бы приехали, а то и не наготовишься с культяпкой этой теперь, и в баню воды не натаскаешь. Света сказала, что обустраивать ему тут будут, центральное отопление чтобы, кабинка душевая дома. Придумала тоже. Там вон бочка стоит, Светка, маленькая, в ней курялась, вот лучше уж бочку ему занести, да. Хотя как теперь колченогому в эту бочку? Огород непричесанный, заброшенный. Листья так и не убрали до конца, малину не обрезали, чеснок озимый не посадили. Деревца не побелены, побелка прошлого года, примерзнуть могут. Картошку, правда, приехали выкопали, и то хорошо. Да что ему эта вода в доме? Из крана кухонного бежит, и на том спасибо. Он здесь еще помнит время, как до колодца ходили. Вот это да. Идешь с ведрышками, вода плещется, весело, хорошо, сила в тебе играет. Да и не так это тяжело, работа женская так-то. У колодца у этого он один раз жиночку свою и застал. Стоит, вся раскраснелась, а этот рядом егозит, ромашку ей в ручку прямо сует и в щечку шутливо чмокает, соловьем что-то выводит, а она и уши развесила, квашня полоротая. Да, был у них первый красавец на деревне, из ссыльных. Хотя он, Владлен, и сам ссыльным побыл в свое время, но чужих жен на глазах у всей деревни не целовал. А ведь мог и не пройти тогда мимо, шушукались бы потом за спиной. Ну, он ждать не стал, хвать ведро полное – она уж их налила и на землю поставила – и окатил обоих. Она скукожилась, в пол глазами уперлась, стоит мокрая вся, на носу капля, с волос течет, платье к телу прилипло, а тот как давай хохотать, заливаться, зубы белые, как и не курил никогда. Отхохотался, повернулся да и пошел. Вот так бы и в жизни тоже повернулся, и ищи его. Он-то, Владлен, другой, он верный, жинку б свою ни на кого не променял. Он ей тогда даже садануть как следует не смог, а не помешало бы. Пришли домой, она ведро полное поставила возле печки – второе налить за всем за этим забыли, так пустым и принесли – и застыла, голову низко опустила, подбородком почти в грудь уперлась. И он не знает, как и что. Плюнуть в ее, дурину, сторону? За косу и пол ею подтереть? Ведь дружно вроде жили, хоть и бездетные, Светка позже появилась, когда и ждать перестали. И так ему тоскливо, так муторно стало. Это что же, он в лагерях сталинских дитем малым оказался и выжил, чтобы его баба по всей деревне славила? И делать ведь нечего. Если не люб больше, то хоть убей ты ее. Налил он себе водки, сел, выпил и вдруг, сам от себя не ожидая и стыдясь так, что хоть в зеркало харкай, заплакал. Да, было дело. Но потом наладилось, заросло; ворот снесли, шахту прикопали, заместо колодца этого треклятого сделали колонку, а потом и Светка народилась, жизнь совсем другая пошла. Приедут, может?

– Папа, даже не мечтай, я тебя на зиму здесь не оставлю. Вот летом все вместе и вернемся, Вадима тебе сюда привезем на каникулы, чтобы ты тут не один.

Владлен Викторович впился пальцами в костыль как в спасательный круг и сбивчивой скороговоркой начал оправдываться:

– А мне здесь все хорошо, все нравится, ничего такого, если один, я давно уж один живу. Что из того, что один? Ты, Света, зачем им дала ногу мне отрезать? Ты бы лучше подумала, как я теперь на очко это деревянное хожу, вот это да. А то я одноногий куда? Но все равно здесь лучше, здесь уж я привык. А в город нет, не поеду. Вы там, как муравьишки, друг на друге топчитесь. Здесь уж закопайте, все равно мне недолго осталось. Зачем возить-то туда-обратно?

Света отмахнулась:

– Опять за свое, даже обсуждать не хочу. Где старый чемодан клетчатый?

Владлен Викторович примял топорщащуюся на колене, залоснившуюся от долгой носки темно-синюю брючную ткань и выложил на стол последний козырь:

– Без Барсика не поеду.

От Топчихи до основной трассы на Барнаул доехали быстро. Повернули и немного погодя встали в пробке, Юрин навигатор показывал ДТП. Закрытый в старой темно-коричневой корзине с откидной крышкой Барсик – крышку крест-накрест перевязали найденной в сарае бечевкой – орал и рывками пытался приподнять переплетенные между собой прутья могучей рыжей головой, просовывая в образовавшуюся щель нос. Света то смотрела на забитую машинами дорогу, то, громко цокая языком, оглядывалась на заднее сиденье и буравила корзину нехорошим взглядом.

– Интересно, он всю дорогу так будет?

Юра едва заметно улыбался, Владлен Викторович смотрел в окно и головы не поворачивал. Конечно, всю дорогу. Взяли свободного кота, в тесноту такую засунули, будешь тут горланить. Владлен Викторович повел рукой и как бы между прочим вытер щеку. Вон Чистюнька, за ней Зимино, а там уж и Чистюньлаг. Сейчас нет его, конечно, даже развалины порастащили, давно в тех краях не был, а так заезжали, и ходил он туда, когда еще на двух ногах стоял. А ведь все детство там и провел. Он сам родом-то не отсюда, а вырасти довелось тут, пуще здешней свеклы пер, здесь и в землю сойти бы, да пока никак. Батька его Виктор Скуратович, сосланный за ведро картошки (он ее бульбой называл и все говорил, что за белорусскую снова сесть готов), с корнем выдерган был из Больших Чучевичей и вместе с семьей послан Сталиным треклятым алтайскую землю буряком засаживать. Да так тут и засел, а потом и глубже свеклы ушел, светлая ему память. Им-то, детям, ничего, для них больше приключение, пока голод по дороге рот свой не раззявил и в одиннадцатом бараке Осип Мандельштам всего за полпайки и кусковой сахар не начал предлагать прочесть «Мы живем, под собою не чуя страны». Но и тогда обошлось, все трое выжили (это уж потом во время санобработки Мандельштам упал на пол и спустя сутки умер в лагерной больнице, один брат Владлена Викторовича по пьяни сгорел, а другого на заводе зашибло), а вот матери с отцом досталось от Йоськи-сапожника – всего лишил, на новом-то месте жизнь лагерно-поселенческая, пока обжились, освоились, сколько здоровья ушло. В кремлевском зале музыка играет, благоухают ландыш и жасмин, а за столом свободу пропивает пахан Советов Йоська Гуталин! Йоська – голова песья, пасть волчья, брюхо вохровское. Увидал бы мертвого его сейчас, застрелил.

Владлен Викторович отвернулся от своего окна, посмотрел между передних кресел на забитую машинами, кое-где уже тронутую белым трассу, похлопал по корзине, в которой томился охрипший от неизвестности кот, шепнул: «Ты не быкуй, не быкуй, куда едем, туда приедем».

Семен Петрович услышал, как в замке поворачивается ключ, и затаился. Вчера приходил Юра – очень на мать похож, стал вежливый, ехидный, чужой, – сказал, что делать нечего, придется уплотнять. И слово ведь какое подобрал! Он ему что, кулак-антисоветчина? Семен Петрович повозмущался, конечно, замахнулся даже, рукой по воздуху посвистел, да только зря ноздри раздувал. А правильно, зачем инвалида спрашивать? Поставил перед фактом, и будет с него, все равно ведь полулежачий, обойдется одной комнатой.

В прихожей зажгли свет, послышалась возня, приглушенный разговор, похожий на писк резинового колеса по линолеуму звук, два раза что-то как будто бы упало, потом открытая дверь немного покачнулась, и в комнату, мягко и уверенно переступая грязно-рыжими лапами, вошел большой кот с прищуренными, как у китайца, глазами. Семен Петрович вжался в подушку. Он чувствовал, как тяжело смотрит на него Юра, не может ему мать забыть, но не настолько уж он злодей, чтобы не заслужить обычного сыновнего уважения. Семен Петрович забарахтался рукой по одеялу и уже почти дотянулся пальцами до пола, чтобы нашарить тапок и кинуть им в кота. Кот расценил движение Семена Петровича по-своему, подошел и поймал полубеспомощную свисающую с кровати руку, как поймал бы мышь или толстого шумного шмеля. Семен Петрович дернулся, а потом хрипло и надрывно завыл.

– Мы помоем его, грибок ушной выведем, и сюда к вам он не будет ходить.

Заалевшая щеками Света промокала глубокие царапины на запястье свекра смоченной в перекиси водорода ватой, гладила вскидывающегося Семена Петровича по плечам и рукам. Юра снимал Барсика со шкафа, доковылявший до комнаты Владлен Викторович слушал около двери, вцепившись в костыли, но показываться не стал.

Семен Петрович и Владлен Викторович встретились в коридоре два дня спустя. Владлен Викторович закивал:

– Давно не видались-то, вон как теперь. Светка б ногу не дала б отнять, я б еще повоевал.

Семен Петрович, держась за стену, вяло мотнул свободной рукой с подзажившими уже бороздками от кошачьих когтей и зубов, невнятно проговорил:

– Да ты б разве воевал? Вот кот твой, он бы воевал.

Владлен Викторович моргнул и качнулся на костылях:

– А пошто так-то? Уж и повоевал бы. Это у лодыря Егорки всегда отговорки, а мое слово быстрое.

– Быстрое, да неточное. Ладно, дай пройти, иначе пролью.

– Да и не держу вроде, поздороваться вот хотел. Шорохайся себе дальше.

Владлен Викторович решительно развернулся на костылях, приставил ногу и прошаркал в отведенную ему маленькую, бывшую когда-то Юриной комнату.

Владлен Викторович и Семен Петрович с самой первой встречи поняли, что, не познакомься они в далеком сентябре девяносто первого незадолго до свадьбы дочери и сына, сон их был бы по-прежнему крепким, а жизнь благополучной. Да что там благополучной – безоблачной, хотя в стране такое, но враг народа после реабилитации добрее и честнее не станет, и никто бы просто так отродье это вороватое сажать не подумал, а Юра в мать весь, человечность у него на первом месте. Пусть невестка и не виновата, девка хорошая, но гены ведь не чертополох, выдернул да выбросил, с ними жить. В стране вой да гул, а им свадьбу играть приспичило. И ведь в городе подавай, а как бы в деревне распировались под яблоньками. И не свернешь, коли батькой назвался, пришлось кататься, со сватом заодно пободались. Ох, и приплыло же к нашему берегу, Юрка вроде на мамку больше похож, Светочке бы не мучиться только, а сват уж такой упертый, кулачком машет да за Сталина попердывает. Ну много ты дитем говна слопал, так ты скрывай, нельзя же все напоказ.

Владлен Викторович, повиснув руками на перекладинах костылей, рассматривал в окно полуприкрытый снегом заспанный двор и серо-коричневую пятиэтажку напротив. Эх, ешкин-матрешкин, хоть бы зверь прошмыгнул или дымок из трубы, все веселее. Понаставили коробов с окнами, а глазу не притулиться нигде, мыкается, как теленок заблудший. И упырь этот щетинится, Кремль его, вишь ли, заняли, в Мавзолее потеснили. А все одно, оба не залежатся.

В середине декабря крепко, с многодневной высокой температурой и злым запойным кашлем заболела Света. Два дня подряд Семена Петровича и Владлена Викторовича навещал Юра: брил, помогал мыться, приносил продукты – баночки кислых йогуртов без добавок, бананы, творог, сыр и колбасу на бутерброды, охлажденную курицу для бульона. Менял наполнитель в кошачьем лотке; кот быстро привык к новой жизни и правил почти не нарушал. Когда с теми же симптомами, что и у Светы, слег Юра, к дедам было решено отправить Вадима с килограммовым пакетом замороженных пельменей. Проинструктированный Светой, Вадим ухнул в кипящую подсоленную воду тяжелую пельменную гальку и, погоняв их шумовкой, добавил в кастрюлю невесомый лавровый лист. Минут через пятнадцать Вадим попробовал помешать пельмени второй раз, но они уже размякли и не хотели отрываться от крепко державшего их раскаленного дна, а мясные шарики выскочили из потревоженных шумовкой белых коконов и самостоятельно барахтались в волнах закипающей воды. Подождав еще десять минут, Вадим поставил перед Владленом Викторовичем небольшую порцию целых пельменей с бульоном (много, как сказала мама, ему нельзя), выловил из кастрюли остатки уцелевших для Семена Петровича, а раздетые мясные катышки положил себе – у покупных тесто все равно невкусное. Вечером того же дня Вадим затемпературил. Стало понятно, что дней пять Семену Петровичу и Владлену Викторовичу предстояло воевать без посторонней помощи.

Войны, однако, не случилось. То ли старость уже успела вырвать все ядовитые зубы и остудить их пожившие головы, то ли инстинкт бывалого бойца не подвел и толкнул объединиться против колющей неизвестности (власть Советов? Все было, и Сталин, вождь и защитник, и лагеря, и за стенкой вон антисоветский элемент костылями стучит, только какой из него, трупердяя старого, теперь враг? Утром бы с кровати встать; а Светочке потрафило, хороший Юрка парень-то, на батьку своего разве внешностью только и похож, и на том спасибо, помирать спокойнее будет), то ли Барсик выгнал из квартиры негативную энергию Ша (говорят, кошки умеют).

Семен Петрович шел по коридору, как обычно держась за стену. Вдруг стена качнулась и оттолкнула его от себя. Он попробовал ухватиться за старые обои в цветочек, но его повело в сторону и вниз, так что он кулем осел на пол, стукнулся головой о тумбочку с вихляющейся ручкой, заскользил еще ниже и удивленно уперся взглядом в кота. Владлен Викторович услышал грохот и напрягся, а потом потянулся за костылями. Неужто там упырь опять с Барсиком воюет?

Семен Петрович, скрючившись в позе уставшего от жизни младенца, лежал посреди коридора, упираясь ногами в стену и бездумно пялясь перед собой. Владлен Викторович встал рядом. Хотел, было, поддеть, но передумал.

– Ты, это, напружинься, может, я тебя подхвачу тут, вытяну?

Семен Петрович поднял от пола голову, уткнувшись ею в тумбочку, попробовал привстать на локте, завозил ногами по стене, но тело, когда-то сильное и устойчивое, затрещало под тяжестью жизни, как натруженная деревянная балка. Семен Петрович задрожал от напряжения, услышал звук выходящих из кишечника газов, вяло выматерился и со стуком съехал вниз.

Владлен Викторович подошел ближе, вспугнул наблюдавшего за происходящим Барсика, развернулся, привалился спиной к стене, немного выставил вперед костыль со стороны здоровой ноги:

– Семен, ты попробуй еще раз того, за палку мою уцепиться и вверх по ней и ногами побрыкайся.

Семен Петрович посмотрел вверх, с силой выдохнул, поелозил по полу локтем, оттолкнул от себя ногами стену, уперся затылком в ручку тумбочки и пополз рукой к резиновому наконечнику. Продержавшись так немного, покачал головой, выпустил костыль, повалился на бок, отдуваясь, переместился на живот, поерзал ногами и приподнялся на локтях. Владлен Викторович попробовал протянуть костыль немного дальше, но под углом без опоры он был все равно что свисающий с потолка шест в спортзале.

– Подожди, я сейчас туда к тебе, ты так пока.

Владлен Викторович осторожно переступил через ноги Семена Петровича, перешел влево и вперед, развернулся и уперся задом в край тумбочки.

– Давай, Петрович, сдаваться-то ведь совсем не дело, нам с тобой как раз это, по костылю на рыло. Проморгали мы свою молодость, а старость не проморгаешь, она сама кому хочешь глаза проест.

Боясь заразить стариков, Юра и Света заказывали им еду и лекарства домой, вызывали клининговую службу и один раз просили зайти соседку проверить микроклимат. Соседка отрапортовала, что открыли быстро, ничего плохого не заметила, один лежит в одном углу, другой сидит в другом, жизнь идет, котик вот у вас ласковый, игривый, если чего надо, обращайтесь.

Тридцатого декабря, окончательно выздоровевшие и отдохнувшие за время болезни, Света и Юра с большим пакетом продуктов из «Ленты» и двумя чахлыми живыми елочками пришли поздравить дедов. Пока Юра искал крестовины (их у них почему-то всегда было больше, чем надо), ввертывал в них худенькие стволы, снимал с антресолей пыльные картонные ящики с игрушками, Света, помыв накопившуюся посуду и убрав за котом, поставила в духовку курицу с яблоками и начала вытаскивать хребет из селедки. Рядом сидел довольный Владлен Викторович.

– Свет, это каждому по елке? Вот придумали тоже, одной бы мы обошлись. Пусть бы себе росла.

– Папа, да их специально для этого выращивают. Видишь, они же не разлапистые лесные, их долго и не держат в земле, воткнут маленькую совсем, а года через три срубают.

– А, ну ладно, пусть.

– Как вы тут без нас?

– Да нам, Свет, что будет? Там полежим, здесь посидим. Соседка приходила, так Барсик уж к ней со всех сторон, мурчал, хвост подымал. У нее там, видно, кошечка. Не знаешь, Свет, есть кошка у нее?

Света отрицательно помотала головой, отметила про себя, что Владлен Викторович говорит сразу за двоих, и улыбнулась.

Юра прилаживал тяжелую фабричную макушку на елку, елка грустно опускала голову, и висящая макушка становилась больше похожа на пузатую розовую сосульку.

– Юра, ты лучше легкую возьми, бумажную, которую вы с матерью делали.

Семен Петрович, наблюдавший с кровати за сыном, погладил тяжелую рыжую голову прикорнувшего рядом с ним кота. Когда Юрка был маленький, елку они всегда наряжали с ним на пару, и с макушкой Семен Петрович каждый раз мучился, увесистая она у них, на взрослую ель, а они почему-то всегда покупали недорослей. Вот Лидия и решила полегче сделать, чтобы не оттягивала.

Юра поперебирал игрушки в коробке и бережно вытащил красно-синий фонарик из бархатного картона с приклеенными к нему пайетками. В Барнауле такого картона не было, отец вез из Москвы.

Юра приладил фонарик и повернулся к Семену Петровичу:

– Ну вы тут как без нас?

Семен Петрович хотел махнуть рукой, но вспомнил про Барсика и, застревая на некоторых согласных, сказал:

– А что тут у нас может случиться? Вон с котом дружбу наладили, Владлен дверь всем открывает.

– Он же спрашивает, наверное.

– Как же, спрашивает он. Соседка приходила, он даже в глазок не посмотрел. Женщина, говорит, чего бояться? Потом вопросы всё про нее задавал, замужем или нет. А я откуда знаю?

Юра хмыкнул и достал небольшой, наполовину красный, наполовину стеклянный шар с разноцветной, как бы порхающей внутри бабочкой. Таких у них было три, еще синий и зеленый, мамины любимые.

– Ну а ты что, соседкой совсем не интересуешься?

Семен Петрович посмотрел на елку, которая из лесного деревца начала превращаться в городскую мохнатую куклу, и сказал:

– Сынок, я свое отбегал.

Юра, не глядя на отца, вытащил из коробки оранжевого, похожего на Винни-Пуха медведя и пристроил его на ветку.

– Да, кстати, помнишь Пашку, который со мной в группе учился? Он же в Израиле уже третий год, родителей перевез. Говорит, там врачи новое лекарство от рака тестируют, стопроцентное излечение.

– Пусть работают, нам не жалко.

Семен Петрович посмотрел в окно на крупные падающие лохматые комочки, которые плотно залепили нижнюю часть стекла, прикрыл глаза и полуулыбнулся. А Юра все-таки на мать похож. И хорошо.

Что общего у Семена Петровича, Владлена Викторовича и моих теток, спросите вы? Ничего. Кроме того, что нас всех беззлобным уколом в сердце найдет когда-нибудь наша собственная старость, подцепит, как спелую маслину, на использованную зубочистку и отправит нехотя в истекающий горькой слюной рот, который небрежно обсосет мякоть и вяло выплюнет кость в ошметках нашей отжившей плоти. И тогда мы поймем, что все, что мы делали, можно было сделать по-другому или не делать вообще и что ничего уже не починить и не исправить. И именно это последнее подарит нам приступ чистейшего счастья, потому что никогда и ни при каких условиях мы не хотели и не захотим вытащить из себя эту крепкую злую сердцевину. И будем в чем-то бесповоротно и беззастенчиво правы.

Фотография шестая

Папа, ты ведь знаешь, что дети вырастают и начинают спорить с родителями, начинают нарушать заведенный ими порядок. В этой главе я тоже буду нарушать, но не твои, а свои правила. Я не нашла в твоем дневнике ни одной записи о маме – такой, чтобы захотела включить в книгу, поэтому пусть эта часть начнется по-другому.

9 мая 1985 года.

Были у бабушки. Вернулись домой в десять вечера. Там папа и его друг очень пьяные. В квартире накурено. В ковер на полу воткнуты несколько ножей. Мама объясняет, что это игра в ножички. Еще нож воткнут в дерматиновую дверь, на которой мелом нарисована мишень. Мама говорит, что это как метание дротиков. Папин друг уходит. Мама закрывается с папой на кухне, они ругаются. Потом мама выходит в комнату и начинает звонить бабушке. Говорит, что мы скоро приедем. Потом она надевает на меня красную вязаную шапку, синее пальто, просит застегнуться и быстро надеть ботинки. После этого она начинает одеваться сама. Папа, шатаясь, выходит в прихожую и хватает маму за руки. Мама вырывает руки, берет сумку, быстро открывает дверь, велит мне спускаться и ждать ее внизу. Выходим из подъезда и идем в сторону троллейбусной остановки. Доходим до угла дома, когда дверь подъезда хлопает. Папа, шатаясь и пьяно вихляя телом, бежит за нами и кричит, чтобы мы вернулись. На улице темно и страшно, но страшнее думать о том, что будет, если папа нас догонит. Я дергаю маму за руку, и мы бежим.

До сих пор.

Ты никогда не был простым, папа. Не был простым мужиком, который бы напивался по пятницам и гонял жену с дочерью по маленькой квартире, а потом включал телевизор и садился бы болеть за динамоспартак. Не был простым человеком, чья зудящая и припахивающая вареной требухой простота хуже всех вместе скрученных грехов. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы что-то понять про тот вечер; слишком люблю, чтобы бояться; слишком привязана, чтобы убегать. Каждый май валится на меня надгробным камнем, метеоритным осколком, белым носовым платком с синей каемкой. Не надо больше подавать. От одиннадцатого (дня твоего рождения) до двадцать первого (дня твоей смерти) я пробегаю как от подъезда до троллейбусной остановки, держа маму за руку. Когда-нибудь ее не станет, и мне придется бежать одной. А потом не станет и меня. Не будут больше подавать платок. Только май, только подъезд, только остановка. Только текст.

Мамусяра, тебе досталась сложная героиня. Если бы я не была твоей дочерью, задвинула бы этот текст на свои дневниковые антресоли, загнала бы в свое писательское депо. Но я тебя слишком хорошо знаю, твоего сердца хватит и на эту тоже.

«Папа, мне кажется, я все-таки лесбиянка. Мы познакомились с ней недавно. Она старше меня на десять лет, и у нее уже много всего было, а я ни с одной женщиной не спала. У нее очень внимательные глаза, светло-карие. Мама сказала, что у тебя тоже карие, так в анкете было написано, когда она донора выбирала. Жалко, что у меня голубые, как у мамы. Я бы хотела как у тебя и как у нее. А еще я бы с тобой обязательно познакомилась, мне кажется, ты бы меня понял. Мама говорит, что даже имени твоего не знает, только параметры. Еще она говорит, что сдающий сперму мужчина не будет интересоваться своими детьми от женщин, которых он никогда не видел, но я бы поинтересовалась. А поскольку биологически я твоя дочь, мне кажется, что ты тоже иногда об этом думаешь. Понятно, что отец – это не тот, кто зачал, а тот, кто воспитал. Ты-то меня не воспитывал, меня воспитывали мама и бабушка. И иногда мамин брат. Еще я все время хотела, чтобы у меня была сестра. Наверное, она у меня есть. И, возможно, не одна, десять, пятнадцать. Сколько, папа? Сколько раз ты сдавал сперму? В какую еще бедолагу влили эту часть тебя? Может, наша соседка свою Светку тоже от тебя родила? И мама Пети Старцева, и Ульяна? Вдруг я знаю других твоих детей, моих братьев и сестер? Вдруг училась с ними в школе или в вузе? Не отпирайся, папа, пусть будет как есть, но я имею право знать… нет, мне надо знать, важно знать. Но ты ведь не скажешь.

Все-таки жалко, что я не могу с тобой познакомиться, папа. Мне кажется, я бы тебе понравилась.

P. S. Ее зовут Злата. Маме я пока не говорила».

Жанна отложила красный Молескин. Эти письма, которые она никогда не сможет отправить, почему-то хотелось писать именно вручную, выводя буквы теплой от пальцев ручкой, а потом накидывать черную резинку поверх обложки. Может, и не так сильно хотела она этой встречи. В детстве, когда узнала, что она «из пробирки», когда боялась сказать даже Нинке, лучшей своей подруге, тогда да, ждала, что он, случайно увидев ее возле школы и узнав по родинке между большим и указательным пальцами, придет в их двор – высокий, красивый, добрый, присядет на корточки, распахнет руки и скажет: «Жанна, привет! Я тебя узнал! Я твой папа!» Нет, сначала скажет, а потом распахнет, и тогда она побежит быстро-быстро, отпихнув от себя все свои детские страхи, упрется лбом в его светлую клетчатую рубашку, как у дяди Коли, уткнется носом в его шею, а потом уже, сидя у него на руках, повернется, поищет глазами маму, потому что мама ведь тоже нужна, и бабушка нужна, и все они друг другу нужны. Они и сейчас нужны, хоть и умерла бабушка, и она, Жанна, выросла, а он так и не появился, не сказал и не распахнул. Встречи с ним Жанна ждать перестала давно, зато начала писать письма. И ведь, смешно сказать, неизвестно кому пишет. Вообще, благополучный человек просто так сперму сдавать не пойдет, он лучше женщину найдет и своих детей сделает. Значит, ему нужны были деньги. А может, студент? Сейчас даже девушки яйцеклетки продают, не то что мужчины – анкету заполнил, анализы сдал, помастурбировал в стаканчик и получай зарплату. Да нет, она только «за», многим нужно, вот и маме ее пригорело когда-то, а ведь и правда могло не быть ни детского жадного ожидания, ни писем этих, ни мамы, ни Златы, ни вообще ничего.

Первый раз они увидели друг друга в Московском планетарии, случайно попали в одну компанию утомленных поиском сапфического счастья женщин.

…Глаза распахнуты, и стиснут рот.

И хочется мне крикнуть грубо:

О, бестолковая! Наоборот, —

Закрой, закрой глаза, открой мне губы…©

Жанну эти сборища и пугали, и веселили. Она терялась, стеснялась, зажималась, уворачивалась от долгих взглядов, стряхивая их с себя, как серых луговых мотыльков с цепкими лапками, но внутри, наоборот, раскрывалась навстречу какой-то странной местечковой магии, как яркий тропический цветок навстречу длинному языку колибри. Ее совсем не занимали эти женщины, ее интересовало внутреннее движение чего-то большого и тайного в теле, как будто там вызревал ее личный дуриан, с толстой колючей кожурой и нелепым запахом, но беззащитной неподражаемой мякотью. Если хочешь, можно попробовать. Но Жанна всегда была осторожной.

Посмотрели в планетарии на большом купольном экране какую-то абстракцию под музыку Pink Floyd «The Dark Side of the Moon».

– Ну как тебе, понравилось?

Они уже все вместе сидели в кафе где-то на Баррикадной, и Злата подливала ей в чашку чай с мятой и малиной из френч-пресса. Красивые у нее руки. И вообще, вся она, легкая и горячая, похожа на прокаленный солнцем летний день. Жанна смотрела на то, как оседают на дне выгоревшие от кипятка ягоды, как их оттеняет густо-зеленая мята, и улыбалась. Потом вдвоем ехали вниз по Таганско-Краснопресненской: Жанна в свои Кузьминки, а Злата на Пролетарскую. Чтобы было слышно друг друга, близко придвигались и, говоря, дышали в щеку. Если хочешь, сходим куда-нибудь. Жанна согласилась. Говорят, дуриан очень красиво цветет.

Летом по субботам на Космодамианской набережной почти никого, офисная жизнь останавливается, в Водоотводном канале плавают основательные утки, за ними весело и мелко гребут утята. По одной из лестниц спускается женщина с темно-синей сумкой-переноской для новорожденных, в ней спит щекастый младенец в розовом боди, наверное, девочка. Жанна смотрит на них с моста, Злата ловит ее взгляд:

– Надо же, как яблоко несет, легко, одной рукой. Ты детей любишь?

Жанна пожимает плечами:

– Ну да. А ты нет?

Злата морщится и качает головой:

– Я с двадцати пяти лет сплю с женщинами, и мне нравится. Таким, как я, дети не нужны. Да и не получится, пальцы спермой не стреляют.

– А инсеминацию или ЭКО?

– Я не буду лично знать отца своего ребенка. Анкета всего не расскажет, а генетика иногда ходит по кривой. Я обойдусь, правда. А ты бы сделала ЭКО?

Вместо ответа Жанна спрашивает:

– У тебя были мужчины?

Злата спускает солнцезащитные очки на нос и изображает недоумение:

– Мужчины? Что это, зачем?

Она смеется так, что проходящий по мосту мимо них парень останавливается и долго, улыбаясь, смотрит на нее. Злата чувствует, но не реагирует. Она смотрит на Жанну. С другими вкус дуриана не спутаешь.

– Тебя часто предавали?

Они сидят в «Старбаксе» недалеко от Жанниного офиса. Злата проводит пальцем по фирменному стакану с фраппучино:

– Да, но я простила, не простила только одному, одной. У меня была женщина, с которой я жила два года. Растила ее детей, оплачивала ее долги. Она играла, проигрывала большие суммы. Я давала ей деньги, она их снова просаживала. Я готовила ее детям ужин, а она мне в это время изменяла. Я до сих пор не могу понять. Иногда она звонит и просит взаймы, я даю, не могу отказать. Потом мы с ней спим, и она исчезает. Я несколько раз обещала себе, что больше не буду, и каждый раз срываюсь. Я боюсь ее звонков, ее приходов и жду их. Наверное, мне давно надо было тебе рассказать или не говорить вообще. Я ведь ее не люблю, но если она только по руке меня погладит, просто посмотрит, со мной что-то такое происходит, и всё.

Злата теребит салфетку и смотрит куда-то в сторону. От нее пахнет безразличием, и Жанне начинает казаться, что лето закончилось. Сейчас Злата тяжелая и пасмурная, как тусклый осенний день с иголками первых заморозков. Но пока их легко расступить ногой.

– Это у нас что, свидание? Тогда пойдем до Третьяковского моста.

Злата смеется и тянет Жанну за руку. Жанна вспоминает, что это мост влюбленных, и в ней тоже просыпается шальная прыгучая веселость.

– Как ее зовут?

Злата опять смеется и еще сильнее тянет Жанну за собой.

– Лиля, ее зовут Лиля. Хочешь вызвать на дуэль? Даже не думай, она тебя пристрелит.

Но Жанне уже неважно. В период созревания плодов в дуриановой роще без каски вообще лучше не ходить. Или просто никогда туда не соваться.

– У тебя ведь были женщины после Лили? И ни с кем так, как с ней, не получалось?

Злата машет рукой и улыбается:

– Шумно. Может, ко мне зайдем? Я тебя потом на такси посажу.

Они выходят из метро в сторону площади Крестьянская Застава, идут по Абельмановской мимо кинотеатра «Победа». Квартира у Златы большая, трехкомнатная – бабушкино наследство, из окон виден Покровский монастырь.

– Разлюблю женщин и пойду в монахини любить бога. Ты верующая?

Жанна чувствует, что со Златой этого никогда не случится, сомневается, но кивает: да, мама в детстве покрестила.

– Если хочешь, можешь у меня остаться. Я тебя в маленькой угловой комнате положу на диванчик, а утром принесу завтрак в постель. Носили тебе мужчины завтрак в постель?

Злата как бы вскользь касается Жанниного плеча и ставит перед ней бокал:

– Вино будешь?

Первый мужчина у Жанны случился в девятнадцать. Странный и стыдный опыт. Ей было больно, он дергался и говорил, что она не умеет вести себя в постели. А как надо уметь себя вести? Терпеть до посинения, что ли? Потом гинеколог объяснила, что у нее просто толстая девственная плева, а партнер, видимо, не так лег, и пенис упирался в стенку влагалища. Только это уже неважно, к испытанию сложной дефлорацией их отношения готовы не были. Да и были ли они вообще к чему-то готовы? Попробовали и разошлись, хотя потом поздравляли какое-то время друг друга с праздниками. Еще был Артем, ее одногруппник – Жанна училась на филологическом, мальчиков на потоке всего девять. Артем нравился ей, внимательный и серьезный, он напоминал чем-то дядю Колю, маминого брата, но до завтрака с ним не дошло: рядом появилась Вика из параллельной группы, и скоро Артем перестал отвечать на звонки.

– Ты хочешь знать, девственница я или нет?

Жанна пристально смотрит на Злату, Злата машет рукой:

– Меньше всего волнует, честно. Если между нами что-то случится, это ни на что не повлияет.

– Не девственница, но завтрак в постель мне не носили.

– Вот и я тогда не понесу, нечего тебя баловать. Расслабься, тебе еще всё принесут. Тебе лет-то сколько? Двадцать два?

– Двадцать пять.

– А выглядишь на двадцать два. Не волнуйся, это тоже ни на что не повлияет. Со мной вообще в этом смысле легко. Если хочу, я уже ни на что не смотрю.

– А если не хочешь?

– А если не хочу, то я об этом даже не разговариваю. Любишь танцевать?

Жанна мотает головой, но Злата уже стоит с вытянутой ладонью кверху рукой:

– Со мной, за компанию.

Жанне кажется, что ее тело подобралось и истончилось, при этом время замедлилось, а звуки стали отчетливей. Невесомые ягодицы плавно отрываются от стула, легкие звенящие колени пружинят и наконец разгибаются, Злата делает шаг назад, потом еще один. Ее ладонь как будто течет по Жанниной пояснице, оставляя после себя горячий след. Вторая, такая же горячая, ложится между лопаток, немного больше заходя на левую. Жанна слышит свой голос:

– А руки куда?

– Куда хочешь.

Жанна крадется руками до Златиных плеч, чувствует ее дыхание совсем близко на щеке – как в электричке, только ближе. Жанне нравится, как слаженно они двигаются, как будто под музыку, только музыки сейчас нет, музыка внутри. И она всё громче и громче.

Волосы у Златы светло-русые с рыжим, на концах немного кольцами. Жанна ловит носом запах Златиных волос, наклоняется вперед, чтобы было слышней, и натыкается на ее губы.

«Папа, никого важнее ее в моей постели не было. Может быть потому, что в моей постели вообще было немного людей. И не только в постели. Она, сама того не зная, первая читает мои письма к тебе, потому что теперь находится в каждом из них, растворившись в буквах и словах, слившись с ними, как сливается с кофе добавленное в него молоко, изменив консистенцию и цвет.

Мне было десять лет, и это были мои первые самостоятельные пирожки, с неудачным разбиванием яиц и подгоревшей корочкой, которые я мечтала испечь для тебя. Мама пришла с работы, я насыпала ей в чашку растворимых кофейных гранул, залила кипятком до половины, добавила молока и поставила перед ней тарелку с кривобокими подгорелышами. Мама отпила из чашки и с кокетливой улыбкой взяла самый нерумяный пирожок. Думаю, что ты бы, наоборот, выбрал самый подгоревший. Яичную скорлупу она даже не заметила, потому что после первого же надкуса, почти не скривившись, потянула изо рта мой волос, который всей своей неуемной длиной – коса до попы – въелся в тесто. Мама доела и сказала, чтобы в следующий раз я надевала косыночку.

Если бы Злата испекла мне такие пирожки, я бы тоже съела.

P. S. Надеюсь, тебе кто-нибудь иногда что-нибудь печет».

Жанна, нам не надо больше встречаться. Я ничего не могу тебе дать. Я застряла в незавершенных отношениях с Лилей, у нас ничего не получится. Обманывать тебя я не хочу. Будь счастлива.

Год прошел кое-как, потом еще один и еще. Жанна располнела, слетала в Италию, прошла два курса психотерапии, записалась в фитнес-клуб и, сильно напившись, переспала с одноклассником. Очередной март принес с собой усталое небо, грязный дырчатый снег и тянущее внутреннее напряжение.

«Папа, ты, наверное, тоже не любишь весну? Весной очень легко умереть. Хотя нет, умереть можно всегда. И ничего после себя не оставить. Но после тебя, конечно, останемся мы, твои невидимые дети, примороженные твоим равнодушием потомки, затерявшиеся в теплых материнских утробах, оплодотворенные твоим биоматериалом яйцеклетки. Раздарил сперму, разбросал себя по чужим влагалищам, и не с кем теперь весну встретить. Вот и пропадай там один, дурак старый».

Жанна перевернула страницу. Стихов она никогда не писала, но ведь и дуриан не все пробовали. У каждого свое начало.

Увези меня на мотоцикле

В лето то, где ты меня любила.

Увези меня от карантина

И от памяти, что ближе кожи.

Увези меня в июль, тобою полный,

Увези меня к себе с собою вместе.

Я не верю, что наш август треснул.

Мои пальцы твои губы помнят.

Увези меня, родная, если можешь.

Увези меня, хорошая, любая.

Увези меня, куда еще не знаю.

Я прошу. О боже, боже, боже.

Злата никогда не удаляла номера телефонов своих бывших женщин. Они писали ей сообщения, звонили по ночам, Ева как-то даже продежурила около подъезда почти двое суток. Она всегда была шибанутой, но зато какой был секс. Злате нравилось, что они помнили. Да и она сама тоже помнила, хотя встречаться ни с одной из них сейчас бы не стала. Зачем, если всё, что могли, они друг другу уже дали. Ну, или так казалось. А телефоны пусть будут. Как напоминание или как предупреждение, неважно.

Завибрировал Ватсап. Злата сохранила изменения в Excel-таблице – надо еще запросить данные в бухгалтерии – и нажала на белую трубку в диалоговом окне на зеленом фоне. Господи, нет, нет, пожалуйста, нет. Показалось, что очертания предметов стали вызывающе четкими, как на картинах Николая Рериха. Злата встала и уперлась взглядом в синий офисный ковролин. Что она знает-то об этом обо всем? Тоже мне, Марина Цветаева. Увези да увези, саму бы кто увез. А ведь оно болело тогда, долго болело, перекатывалось и вздрагивало неприкаянными кусками мяса, и Злата помнила, и ждала звонка или эсэмэски, и сама чуть не позвонила. И даже сквозь Лилю помнила, а сквозь Лилю она никого никогда не помнила, всех сразу забывала. Ну что вот она сейчас пишет? Про мотоцикл какой-то придумала. «Если бы стены могли говорить 2», что ли, посмотрела? Старье, но хороший фильм. Правильно все тогда было, правильно. Да, взяла, потому что хотела. Но так ведь девочка Жанна и не сопротивлялась. Хотя ладно, что уж, при желании любую можно на один раз, если постараться, даже и согласия не надо. Ну или почти любую. Оно не больно-то и хотелось всех подряд, столько их было, господи, устала от них не знаю как. Да, взяла, а потом вытолкнула, потому что честная. Не любила? Любила. Только испугалась. Мужики ведь боятся, что приручат, окрутят, вот и она испугалась. Лиля не окрутит, Лиля своей свободой не поступится, но и на чужую рта не раскроет. А здесь девочка эта, сразу влюбилась. И ведь не хотела, решила тогда, что не надо. Как же, не хотела, еще как хотела, так хотела, что и домой притащила, и всё, всё. А теперь что? Сволочь? Получается, что сволочь. Еще и Лиле потом рассказывала, Лиле она про всех своих баб рассказывала, смеялась. Не умеет ведь ничего, ребенок, зато не спала тогда всю ночь, за грудь ладошкой детской, припухлой, как оладушек, держалась, в спину целовала. Даже Лилька глаза опустила, говорит: «А я бы тоже такое хотела». Хотела бы она. А то не было у тебя такого никогда. И детей твоих никто не воспитывал, и денег тебе никто не давал, и ночами я с тобой не лежала, дыхание твое не слушала, в шею тебе не тыкалась, да ладно в шею.

Злата скривилась, как от горького, прикрыла глаза рукой, вдохнула, шумно вытолкнула ртом воздух и взяла смартфон.

Жанна вспомнила, как ей вдруг стало страшно и холодно тогда, три года назад, как будто сзади к ней подошла Снежная королева и шепнула в обожженное морозом ухо: «Она ничего не сможет тебе дать, потому что я этого не хочу. Будь счастлива». И осталась стоять там, за спиной. И только сегодня Жанна наконец обернулась.

– Привет.

– Привет.

– На тебя вдохновение нашло, я смотрю.

– Мне кажется, так понятнее. Или, может быть, нет.

– Да, понятнее.

– Я хочу с тобой встретиться.

– Самое время.

– Я что, так плохо трахаюсь?

– А ты встретиться со мной только из-за этого решила спустя три года?

– Но ты ведь сама.

– Я пыталась быть честной.

– Как Лиля?

– Как вирус, все время ищет новую жертву.

– А находит тебя.

– Уже нет. Похоже, я почти выработала иммунитет.

– Я бы попробовала еще раз. Если ты одна.

– А если не одна?

– Не знаю. Ты, наверное, не захочешь.

– А ты? Ты захочешь?

– Я – да.

– Зайчик, я тебя просрала.

– А я тебя – нет.

Они говорят еще долго, и воздух в Жанниной комнате становится влажным, обволакивающим и по-летнему зазывным. Мотоцикл едет по пьяному горному серпантину, тропическое солнце заглядывает Жанне в глаза, и Жанна впервые за три года легко, по-детски улыбается, оставляя за спиной тихую зудящую истерику. Впереди виднеются деревья, опирающиеся на высокие бамбуковые палки так же, как Жанна опирается на голос Златы. Жанна паркует мотоцикл на обочине дороги, заходит поглубже в дуриановую чащу, и вопреки законам природы, морали и логики ветки у нее на глазах начинают покрываться гроздьями белых соцветий, чтобы уже утром опасть и уступить место самому неприличному, самому опасному, самому непредсказуемому и самому нежному из рожденных матерью-землей плодов.

Я никогда не пробовала дуриан и ни разу не ездила на мотоцикле. Именно поэтому своим героиням я оставила право на себя и на собственный побег. Мой побег от тебя, папа, равноценен побегу от себя, потому что я – твоя дочь, я выросла из твоего корня и тоже знаю, что такое страсть, ревность и отчаяние. В этом тексте я намеренно поменяла направление движения, потому что после твоей смерти я давно уже бегу не от тебя, я бегу к тебе, широко раскрыв руки. И хотя я знаю, что бежать так я буду еще долго, я верю, что когда-нибудь, опять пробежав насквозь свой садистический май, в самом его конце, в преддверии своего лета, я найду то, чего мне так не хватало. И тогда, наверное, впившаяся в мамину ладонь шестилетка в синем пальто и сорокалетняя женщина с отцовским дневником наперевес замкнут круг. И возможно, движение наконец прекратится.

Фотография седьмая

Что такое текст, если не лингвистический квадрат Пифагора, литературная натальная карта, звуко-буквенная психоматрица, которую автор выгружает из себя обрывками и ошметками, обрубками и остатками? Вот и я выверяю и пишу, посмотри на меня, плюсую и пишу; и на меня посмотри, умножаю и пишу; и меня не забудь, вычитаю и пишу; ну и про меня уж тогда что-нибудь. Жизнию жизнь пробудив, жизнию жизнь поймав, жизнию жизнь перевернув, жизнию жизнь записав.

«5 июня 1983 года.

Людмила Прокопьевна умерла в ночь на третье июня. Положили в зале, закрыли от Надьки стулом. А она как чувствовала, только проснулась – и сразу в зал: кто там, где старая бабушка. Объяснили, что старая бабушка болеет, положили ее в зал. Надюшка опять свое – пустите, я принесу ей водичку или покормлю. Срочно пришлось собирать ее и отправлять на Гору к деду Саше, бабе Наде».

Когда моя тетка, мамина старшая сестра, грозный сарацин и бытовой анархист, была маленькой, она по всхлипу калитки определяла вошедшего во двор. У моей прабабушки калитка открывалась и закрывалась почти бесшумно. Рассматриваю фотографии – а ее фотографии я всегда именно рассматривала – красивая гимназистка с не по возрасту серьезным лицом, доверчивая и растерянная невеста в отделанном вятским кружевом белом платье (здесь они с моим прадедом ещё на что-то надеются), молодая мама с уставшими глазами, начинающая актриса, наконец нащупавшая в себе то самое, жена-изменница с молодым любовником, который на десять лет старше и с которым она проживет до 1937 года, а потом его арестуют по пятьдесят восьмой и тихо расстреляют в безымянном барнаульском овраге, а ее с восемнадцатилетней дочерью выгонят из дома, не разобравшись, что все имущество записано на нее. Позже вернут (многим не возвращали, а им вернут), но полгода надо где-то жить. Думаете, хотелось кому-то пускать к себе жену политического? Мой прадед был мудрым человеком и дал ей развод (если не люб больше, то хоть убей ты ее), а в 1937-м звал обратно, но она не пошла. Эти полгода потом отзовутся в ее теле онкологией и шизофренией, и смешная полоумная старуха с одной грудью будет заигрывать с молодыми санитарами. На зеленый лужок в тесный кружок мальчики пришли.

Я, четырехлетняя, сижу на большом кованом сундуке в ее комнате. Меня она узнаёт. Помоги! Это надо спрятать! И мы «прячем» под стол мятые носовые платки и рваную бумагу. Видишь того на шкафу? С утра сидит, гнала, не уходит. Ну что ты там? Иди уж тогда сюда.

Вот так и нас сумасбродное время спрячет в свои бездонные карманы, а потом пороется в них вечно юными пальцами, вытащит из пыльного угла и спросит: «Ну что ты там? Видишь того на фотографии?» Не вижу и не хочу видеть, не могу видеть, как она «кормит» нос размоченным в воде хлебным мякишем и прячет ложку в желтый с облупившимися краями ночной горшок. Но отвести глаза не получается. В чужой старости, как в двойном посвящении, всегда трется о шершавую кирпичную стену твоя собственная тень. И я вглядываюсь в беззубый бессильный рот, провал в области груди с левой стороны, уродливый старушечий платок, застиранный ветхий халатик. Я не отворачиваюсь, потому что знаю, что с фотографии далекого 1913 года на меня все равно когда-нибудь снова, глаза в глаза, посмотрит красивая, не по годам серьезная гимназистка. Говорят, что я чуть-чуть, совсем немного, но похожа на нее.

Переправляемся через громкую горную реку, название которой я все время забываю. Лодку прячем в кустах и начинаем подниматься. Я сильно отстаю, меня решено оставить, начальник экспедиции говорит, что со мной лучше в горы не ходить, переводить будем вечером, а пока язык жестов. Я с завистью смотрю в затылок последнему из резво подпрыгивающих на подъеме мужчин. Я тяжелая и медленная, как спрятанная в кустах лодка, которую мне одной никогда не поставить на воду. Реку вброд мне тоже не перейти, поэтому жду до вечера.

На той стороне местные вывели сарлыков на выпас: сарлыки похожи на мохнатых коров, у них длинная спутанная шерсть и грустные глаза. Наверное, грустные, потому что близко я не подходила, боюсь деревенских, мы их все боимся, у них есть ружья и желание отомстить русским за сорокаградусную водку.

Я хожу вдоль берега и смотрю себе под ноги; кое-где в траве небольшие ямки с водой, это еще не болотца, конечно, но, если ямка глубокая, можно оступиться. Вспомнилось почему-то, как в пионерском лагере вожатая рассказывала про бабку-алтайку или арапку – наверное, за темный цвет кожи. Бродит она по лесам и горам и показывается одиноким путникам. Если увидишь ее, жди беды. Но мало ли что могла наговорить ночью у костра вожатая.

Я начинаю медленно подниматься вверх. Конечно, до ледника не дойду, но это еще ничего не значит. Проползаю метров тридцать и отдыхаю. Как она тут может ходить, старенькая, по козьим и змеиным тропам? Я еле-еле, хватаясь за кусты, преодолеваю еще двадцать метров – вдруг за спиной что-то хрустит и падает. Я резко оборачиваюсь, пусть! Но это заяц размером с небольшую собаку. Он быстро перемахивает через камни, кочки и коряги, и вот я уже вижу только задетые им ветки.

Прислоняюсь к дереву. Она, наверное, одинокая, как и я, без чегедека, на поясе ни одного мешочка с пуповиной, простоволосая. Может, и не старая совсем. Я встаю на плавающие камни, но вовремя успеваю ухватиться рукой за маленькую сосну и выбраться на твердое. Чегедек, чегедек, ты меня съешь. Смотрю вниз: Талдуру можно охватить почти всю, на той стороне наш лагерь, сарлыки мохнатыми точками растянулись по долине, местных вообще как будто бы нет. И не хочет она никому плохого, просто нигде ее не ждут, вот и ходит черной кошкой по Горному и никого с собой не зовет.

Я карабкаюсь еще чуть-чуть, останавливаюсь, сдираю с головы бандану, разбрасываю в стороны руки, запрокидываю голову и закрываю глаза. Ветер остужает мое раскрасневшееся лицо, вплетается в непокрытые волосы, размахивает банданой как флагом, в ладонь падает что-то клейкое и ячеистое. Я вздрагиваю от неожиданности, надо мной кедр. Это сброшенная ветром или каким-то маленьким зверем шишка. Для себя старался, но я ее не отдам. Нюхаю смолистые коричневые древесные чешуйки. Вдруг сбоку мелькает какая-то фигура. Или показалось? Со мной лучше в горы не ходить.

Агапа долго шла по лесу, привычно поднимая край платья и расходящийся подол чегедека. Чегедек на нее надеть успели, а вот мужниной женой она не побыла. Агапа как раз стояла за кожого[7], и жениховы сестры (своих у нее не было) расплетали ей сырмал[8] и готовили тана[9]. Вдруг будущая свекровь заревела, как раненая маралуха. Айдар, сильный и красивый ее Айдар, побелел и упал на землю. Это все она виновата, правы были соседи, нельзя на ней сына женить, черная чужачка, вдовьим духом от нее тянет. Айдар, поднимись, встань на ноги, посмотри ясно и весело, как ты всегда смотрел. Агапа, простоволосая и безумная, постояла над мертвым женихом и вышла из дома, который навсегда ее проклял.

В отцовский, построенный по русскому обычаю сруб в тот вечер она не вернулась. Долго шаталась по лесу, как рано проснувшийся, оголодавший или потревоженный медведь. Лес Агапа любила и чувствовала лучше местных. Различала всех птиц и животных по голосам, слышала, как жалуются друг другу деревья, как кряхтят старые горы, как гневно разговаривают с берегами реки. В Беш-Озёк они с отцом приехали из Смоленской волости Бийского уезда. Отец занялся охотой, а ее отдал на воспитание местным женщинам, и, хотя Агапа была черноволосой и кареглазой и не так сильно отличалась от их детей, ойротки сразу насторожились, как будто что-то видели.

Матери своей Агапа не помнила, отец много не рассказывал. Как-то она нашла в кармане отцовского сюртука, оставшегося от прежней жизни, фотографию молодой женщины. Белое платье в пол с пышными рукавами, белый венок и спускающаяся от него прозрачная накидка. Агапа догадалась, что это свадьба. На свадьбах женщинам на голову все время что-то надевают. Недавно выдавали замуж Кажагай, и ей надели кураган борук[10]. Агапа достала из сундука отрез белой ткани, привязала тесьмой к голове, покружилась и остановилась перед зеркалом. Они похожи с этой женщиной. Агапа взяла фотографию и провела по ней рукой. Если это мама, почему папа не хочет ничего рассказывать? И где она сейчас, почему они живут без нее? Агапа задумалась и, держа фотографию, села на сундук. От сильного натяжения ткань выбилась из-под тесьмы и мятым сугробом сползла на пол.

После смерти Айдара Агапа не решалась вернуться в аул. Утром следующего дня ее нашел в лесу отец, привел домой, заставил переодеться, заварил зизифору – пусть успокоится, поспит. Агапа прихлебывала зеленоватый кипяток из толстостенной глиняной пиалы – разбавлять молоком любой чай она так у местных и не научилась – и щипала позавчерашний теертпек[11]. Потом, как будто решившись, повернулась к отцу:

– Расскажи, как мамушка умерла.

Он, конечно, знал, что когда-нибудь придется рассказать, но все тянул. А что тут говорить? Ведь не правду же. Кромешная была ночь. Он и сам до конца не понял как, потому и уехал подальше. Только кажется, что не уезжал никуда. Но Агапушка не виновата, да и не верит он в чертовщину эту. Утопла Васса, и нечего старое взбалтывать.

Агапа смотрела на отца, не мигая и не двигаясь, как будто мысли читала. Потом помотала головой:

– Нет, ты по правде мне скажи.

А «по правде» получалось вот что. Васса была нежитью. Так его брат Михаил говорил. Ему бы поверить тогда, да куда там. Сох по ней, как опоенный. Увидит – душой болеть начинает. А она его только что в пригоршню не брала и об пол не кидала. Тихая как будто, покладистая, а слово обидное скажет или посмотрит холодно, сразу словно шилом в руку. Он сносил, от судьбы не прятался, говорил всем: «Семеюшка она моя, разласка! А что креста не носит, так это вы просто не видите, он у нее под исподним у сердца».

Перед церквой пошли снимки делать. Снялись вместе, потом она одна захотела. Одна так одна. Присела на скамеечку, вуалька возьми и оторвись. Все кинулись поднимать, поправили кое-как. А когда перед Богом клясться пришли, тут такое началось. Она порог храма переступила и слабеть стала. Идет еле-еле, осунулась вся, белее наряда своего. У алтаря покачнулась и упала. Тут уже шептаться стали, на него с жалостью глядят, Михаил глаза прячет. Вынесли ее на воздух – отошла маленько, щечки заиграли цветом, улыбается; не пойдем, говорит, больше, ну ее, церкву эту. Он взъерепенился, за руку схватил, до порога святого дошли, она снова побелела, задрожала и шепчет: «Я, миленький, до алтаря только в беспамятстве доберусь, хоть тащи меня, хоть хлещи крапивой, хоть стреляй, нет мне туда пути, ради тебя всё». И смотрит, как цыпленок, сквозь скорлупу в жизнь пробивающийся. Так невенчанные и зажили.

По большим святым праздникам Васса мучилась здоровьем: то вдруг в висках у нее задавит, то кашель ее пробьет, то знобить и колотить начинает. Весь день пролежит, а к ночи встанет веселая, как и не было ничего. Он спать ложится, она пристроится рядом и ну его голубить. И так ему после ласк этих сладко и покойно спалось, что и сомнений никаких не было. Но один раз он проснулся. Это на Светлой седмице было, в год, когда Пасха выпала на Агапушкины именины. Ближе к ночи, когда он, натешенный, заснул и должен был проспать до утра, Васса погладила, получше укрыла спящую дочь и, сверкнув темным подолом, скрипнула калиткой. Посмотрев на улыбающуюся своим снам девочку, которая из пухлощекого птенца уже превратилась в маленькую девицу-трехгодку, он встал, оделся, тихо открыл дверь и вышел.

Васса шла по правой стороне улицы. Он издали видел ее легкую, спешащую неизвестно куда фигуру в турецкой шали (которую сам ей когда-то подарил), склоненную голову. Два раза она оглядывалась, и ему приходилось вжиматься в чужие заборы. Он шел и думал о том, что за четыре года ни разу не заподозрил ее в ночных гуляниях. Нечистого, само собой, он из нее вытравить пытался, от отчаяния таскался в церкву и просил у Бога милости. И что только для этого не делал. Красного угла в их доме не было, но он тайно принес Николая Угодника и поставил за печь. Вечером Васса, вынимая из печи чугунок с печеной картошкой, спросила:

– А ты что это Николу от меня спрятал? Жарко ему поди было. Я его в сени вынесла.

Как-то он долил в ведро с колодезной водой из склянки, припасенной в храме, и принес как обычную. Васса зачерпнула ковшом, сделала глоток и остановилась, а потом озорно посмотрела в его сторону:

– Это что, и в колодцах попы теперь воду святят?

Отвлеченный этими раздумьями, он не заметил, что за заборами вдруг громко и как будто бы разом заскулили собаки, а Васса, все время шедшая впереди него, исчезла. Через два дома свороток до реки. Может быть, туда? Но добежать до угла он не успел, Васса окликнула его со спины:

– Миленький, ты никак другую любушку себе нашел?

Он почувствовал, как ощетинились волосы по всему телу, как гулко и тяжело забилось сердце, как внутренней утробной судорогой свело дыхание. Он словно подглядывал за собой в щель между двумя деревяшками: резко обернулся, зашарил глазами по пустой темноте. Голос Вассы снова рассек тишину у него за правым плечом:

– Иди домой, миленький. Всякий дом хозяином держится.

Не оборачиваясь, он спросил:

– А хозяйка моя как же? Придет ли?

Вместо ответа в ладонь его ткнулось что-то теплое, неповоротливое, гладкое. Он поднес трясущуюся руку ближе к глазам и пошарил пальцами по испачканной в помете белой поверхности. Это было куриное яйцо.

Он долго стоял посреди улицы, прислушиваясь к звукам, и не мог обернуться. Наконец, насмелился, пробежал глазами пустую дорогу и опять уперся взглядом в поворот. До реки он добирался долго, как во сне. Поднимал ногу для того, чтобы сделать шаг, и нога отчего-то зависала в воздухе, не желая опускаться на землю. Плутал по нездешним безмолвным закоулкам, запутываясь в своей тоске, как в вате. Когда он, не помня себя, вышел к реке, яйцо в его руке зашевелилось.

Васса вылупилась перед ним из плотной речной немоты, хлестнула незнакомой осклизлой наготой, оглушила свистящим птичьим дыханием:

– Что тебе нужно?

Он смотрел на нее мертвыми от ужаса и усталости глазами, невольно сжал кулаки; преждевременно хрустнула готовая к радости рождения скорлупа, мокрой тряпицей повис на его пальцах удушенный непроклюнувшийся цыпленок.

Мне сказали, папа, что если бы ты лег в больницу в сентябре и начал лечение, каналы, соединяющие печень со всем организмом, еще смогли бы пропускать через себя лекарство, и химиотерапия, возможно, помогла. Или ты действительно не понимал, что перед тобой в полный рост стоит гепатоцеллюлярная карцинома? Жил с ней и надеялся, что все будет как в добром святочном рассказе, где озабоченная лаборантка с длинными пушистыми ресницами и ногтями цвета спелой вишни вдруг перепутала анализы, и тебе вот-вот позвонят и скажут, что ты здоров. Ты всегда любил позднюю весну, когда стряхнувшая с себя остатки зимней отжившей скорлупы земля расправляет замерзшие онемевшие поры, примеривается к летнему теплу, примеряет на себя другую, полную жарких обещаний жизнь. Ты и сам был плоть от плоти этой майской свежей сини, этого гимна восходящему лету, этой вечной священной оттепели. И каждый май в мою ладонь, как в лунку на поле для игры в гольф, кто-то с упорством одержимого закатывает сырое теплое яйцо воспоминаний. Играй мяч, как он лег. Играй на поле, как оно есть. Если ни то ни другое невозможно – поступай по справедливости. Ты учил меня выдержке, папа, но это не моя чашка чая. Мой майский шар всегда попадает в древко флага, и я объявляю проигрыш лунки, удивляясь тому, как легко продавливается прочная на первый взгляд оболочка моего самообладания.

Там, где стояла Васса, сверкнула короткая молния, и на берег выбралась птица, похожая на диковинную громадную орлицу с длинным острым клювом. Птица запричитала, а потом клюнула лежащий на земле камень, и он разлетелся обжигающими осколками-иглами. Васса-птица подошла к мужу, выпятила шею, застонала, въелась когтистой лапой в землю, обсыпала его суглинком и речной галькой. Он попятился, споткнулся о поваленный сучковатый ствол старого дерева, приложился затылком о холодный валун, через боль увидел, как нежить, которая, казалось, никогда не была его ладонькой, его огневой разлаской, наваливается своей гибельной тенью, заслоняя и без того уже едва различимую для него луну. Вдруг справа от себя, на уровне глаз он увидел какой-то светящийся уголек. Не думая, протянул к нему руку. Уголек оказался запыленным хлебным мякишем, освященным куском праздничного кулича с сушеной клюквой, который скорее всего обронили дети. Сначала он потянул кулич в рот, хоть причаститься перед смертным мороком. Но оседлавшая его нежить, как зоркий кладбищенский голубь, прилетевший на крошки поминального печенья, повинуясь птичьему инстинкту, выхватила неожиданное угощение и, прокатив по клюву, отправила в пищевод. Потом она вдруг нахохлилась, стала утробно подвывать и взмахивать остроперыми крыльями, царапая ему руки и разрывая одежду. Когда она заныла и заухала близко к лицу, он почувствовал сладковато-гнилостный запах скотобойни. Нежить нависла, покачалась и, разомкнув его губы стальным клювом, полезла в рот. Сквозь оглушающую слабость и душащее безволие он чувствовал, как стальной щипец все глубже погружается в темноту его зева, обездвиживая сопротивляющийся язык. Вдруг птица как будто погладила его, провела пуховой частью одного из больших перьев по исцарапанной руке, и ему почудилось, что это Васса, прежняя и вечная. Он попытался что-то шепнуть, обхватил сталь ее губ своими губами и, вернув поцелуй, обеспамятел.

Он проснулся в онкодиспансере на Матросова. Медсестра мыла в палате пол. Ее мятый сзади халат поднялся, оголив полные ноги в колготках телесного цвета. Последние, наверное. Хотя что он, ног женских в своей жизни не видел, что ли? Странно, почти совсем нет боли, бок тяжелый, слабость и мутит. Или правда приехали уже? Вчера Оля Васильна попыталась уволиться, бухгалтерша хренова, боится, что бумажки подписать не успеет. Плохо дело. Как не вовремя слег: только всё наладили, три раза ведь банкротились, а тут из долгов вышли, два договора подписали, даже водителя наняли. Надьке надо было самому сказать, сейчас звонить ей начнут. Но надеялись все, да он и сам тоже. Елена придет, не забыть ей про Тишу, чтобы никому не отдавала, пропадет ведь кот у чужих. Весна какая ласковая, май теплый, на рыбалку бы с ночевкой, не вовремя скрутило. А ему еще говорили, что, может, и правда квартиру продать и в Израиль лечиться, но гарантий-то никаких, только впустую бы сыграли. Вот и получается, что легче сдохнуть.

Вассу похоронили за кладбищенской оградой. Тело ее на следующий день вытащили из сетей рыбаки. Как он в живых тогда остался и дома очутился, не знает. То ли ранний крик петуха ее остановил, то ли она сама опомнилась и топиться кинулась от горя стыдного, то ли Дух Святой через кулич в нее зашел и беса в реку загнал, да так жинка его вместе с нечистью под воду и ушла. Только не узнает он ничего теперь, да и не надо дно речное тревожить, тайны илистые взмучивать.

Агапа слушала молча, не двигаясь и не глядя на отца. Потом, когда поняла, что рассказывать ему больше нечего, встала и вышла во двор. Значит, если мать была нежитью, то и дом ее крениться станет. Не быть ей замужней женой, не носить бельдууш[12] с зашитыми в мешочки пуповинами детей. Нет чегедека без крыла, нет семьи без пары. Так и будет она скитаться однокрылой птицей и приносить своим мужчинам смерть.

Из дома вышел отец, зачем-то одевшийся в старый черный сюртук, поправил сидор и ружье, погладил Агапу по голове, протянул ей фотографию:

– Такая же красивая. По округе похожу и к вечеру вернусь.

Но вечером Агапа его не дождалась. Не вернулся он и следующим утром, не пришел и через два дня. На третий день на закате Агапа услышала звуки камлания. Выглянула во двор через дверь. Около крыльца стоял шаман в маньяке[13], звякал медными колокольцами, гремел металлическими бляхами, тряс разноцветными лентами и жгутами, сверкал то дочерьми Ульгеня[14], то перламутровыми раковинами, то чудовищами Ютпа и Абра[15]. Можжевеловый дым от догорающего костра, на котором разогревался бубен, заполз в дом. Шаман уже держал над головой круглую лиственничную рамку с вставленными в нее бубенцами и ритмично ударял колотушкой по разрисованной оленьей шкуре. Агапе казалось, что так же бьется и ее подстегиваемое темным страхом сердце. Странно, что они раньше не попытались выгнать из нее духов Эрлика[16]. Но сейчас это было уже неважно, пусть. Червь ужаса, шевелящийся в ней все эти три дня, развернул осклизлое тело и уперся острым концом ей в печень. Она надела чегедек, вышла на крыльцо, впустила в себя прощальный можжевеловый дым, обогнула шамана, лязгнула калиткой и побежала в сторону леса. Раз, два, три, четыре, пять. Нам смертей не сосчитать. А без смерти в жизни туго. Выходи меня искать.

Агапа шла по лесу, расталкивая подолом высокую траву и кустарник. Семена репейника и череды цеплялись к платью, под кату одук[17] ломались упавшие на землю ветки и проминался мох. Пару раз Агапе как будто бы слышался отцовский голос, но это оказывался визгливый плач совы, и она удивлялась тому, что не смогла различить подмену. Лес накрыло темнотой, как куполом большой синей пиалы, по которой остатками молока и талкана[18] стекали луна и звезды. Агапа обхватила руками кедр и закрыла глаза. Без отца в аул она не вернется. Живым или мертвым, она его найдет. И лес согласился с ней: окутал мягким войлоком малозвучия, укрыл хвойным древовидным покрывалом, убаюкал ночным мшистым дыханием. И Агапа почувствовала, что здесь и сейчас по самой себе данному благословению начинается ее вечный путь. И никто ничего не сможет ей сделать.

Ты честно играл, папа, но болезнь оказалась сильнее. Может быть, поэтому я смогла пробить скорлупу этого текста и теперь мокрым цыпленком вишу над своим романом-причетью. Ищу, понимая, что уже не найду, причитаю, как несчастная нежить, утонувшая в своей асцитной реке, хожу по лесу, как скорбная бабка-алтайка, выслеживая чужаков, посягающих на ее вечную весну. Жизнь никогда не будет прежней, она навсегда останется такой, какой была при тебе и до тебя. Только это уже неважно. И только это имеет значение. Ты всегда хотел сына, папа, но далекой августовской ночью в твою ладонь теплым мягким яйцом закатилась я. Играй мяч, как он лег. Играй на поле, как оно есть. И как игрок игроку – тебе тоже тогда не хватило выдержки. Справедливости ради, я гораздо лучше, чем неродившийся сын, хотя бы потому, что в горы со мной ходить можно, ведь бабка-алтайка метит только в мужчин и не любит дважды забивать в одну и ту же лунку.

Фотонегатив

Мне снится, что я сплю. Я лежу на животе (как иногда кладут лежачих больных с застойной пневмонией, чтобы они не задохнулись), носом уткнулась в подушку, одна рука подо лбом, вторая лежит рядом с телом ладонью вверх. Я плачу. Мне страшно и одиноко. Вдруг я чувствую чью-то руку в своей руке. Я ее узнала. Я ее ни с какой другой не спутаю. Я хочу повернуться и посмотреть на тебя, я очень соскучилась за эти пятнадцать лет. Очень соскучилась, очень. Я почти забыла, как ты выглядишь на самом деле. Мне просто необходимо повернуться, но тело меня не слушается, я могу шевелить только той самой рукой, и я сжимаю твою что есть силы.

Помнишь тот день, когда мы тебя хоронили? Было очень тепло и солнечно, и нам все не выписывали какое-то разрешение на твои похороны. Я тогда догадалась, что ты просто еще хотел побыть с нами. Правда? Давай если это так, ты будешь сжимать мою ладонь. Я так и знала. Я всегда знала, почему ты делал или не делал что-то. А помнишь, как ты накормил меня плохим шашлыком в парке? Ну еще бы ты забыл! Меня потом тошнило два дня подряд, а мама с тобой не разговаривала. А как ты учил меня играть в шахматы? И признайся – ты мне поддался, когда я первый раз у тебя выиграла. Ты хотел, чтобы мне было приятно. А помнишь день вашего развода? Вы тогда зашли домой, и мне показалось, что вы только что поженились, потому что пришли из загса. Дети всегда видят что-то свое. Но я увидела правильно, потому что вы потом еще десять лет встречались с мамой.

– Пока, я к папе.

– Ага, папе привет!

После вашего развода мы стали с тобой реже видеться. Но мы не виноваты. Никто не виноват.

Папа, приходи чаще, приходи просто так, не дожидайся, чтобы был повод. Потому что он есть всегда.

И я родилась.

Примечания

1

Пожалуйста, подпишите! (Перевод с эстонского.)

2

Пятс Константин Яковлевич (1874–1956) – первый президент Эстонии.

3

Ээнпалу Каарел (1888–1942) – эстонский политик и государственный деятель.

4

Тибла (эст. tibla) – в разговорном эстонском языке презрительное прозвище представителей русскоязычного населения Эстонии.

5

Мульгикапсад – традиционное блюдо эстонской кухни из жирной свинины, квашеной капусты и перловой или ячневой крупы.

6

Эмайыги – река в Эстонии бассейна реки Нарва.

7

Кожого – ритуальная занавеска.

8

Сырмал – девичья прическа.

9

Тана – белые плоские пуговицы, нанизанные на черные нити под цвет волос.

10

Кураган борук – черная шапка из ягнячьего меха пирогообразной формы, определяет переход женщины в статус замужней.

11

Теертпек – лепешка, выпекаемая в горячей золе или на жире.

12

Бельдууш – металлическая подвеска, которую носили на левом боку и на которую навешивали кисет, огниво, игольницу и мешочки с пуповинами детей.

13

Маньяк – костюм алтайского шамана; кафтан или куртка, обильно украшенная подвесками и жгутами.

14

Дочери Ульгеня – девять фигурок матерчатых куколок с перьями филина на спине маньяка.

15

Чудовища Ютпа и Абра – боковые принадлежности маньяка; два жгута из темной или коричневой материи, которые сшиваются за заплечьями во всю длину маньяка.

16

Эрлик – в тюркской и монгольской мифологии владыка подземного мира, высший правитель царства мертвых.

17

Кату одук – обувь с загнутым носком, сшитая из шкур крупного рогатого скота или лошадей и украшенная орнаментом; носят такую обувь в весенний, летний и осенний периоды.

18

Талкан – мука крупного помола из жареного ячменя или пшеницы.

Content

Надежда Антонова
От отца

Фотография первая

Фотография вторая

Фотография третья

Фотография четвертая

Фотография пятая

Фотография шестая

Фотография седьмая

Фотонегатив

Примечания