Сборник

Все-все-все весёлые рассказы

© Антонова И. А., 2024

© Драгунский В. Ю., насл., 2024

© Дружинина М. В., 2024

© Кургузов О. Ф., насл., 2024

© Лион Измайлов, 2024

© Лисаченко А. В., 2024

© Осеева В. А., насл., 2024

© Пивоварова И. М., насл., 2024

© Погодин Р. П., насл., 2024

© Успенский Э. Н., насл., 2024

© Андреев А. С., ил., 2024

© Беланов Н. В., ил., 2024

© Бордюг С. И. и Трепенок Н. А., ил., 2024

© Власова А. Ю., ил., 2024

© Глазов И. Н., ил., 2024

© Кондратова Н. В., ил., 2024

© Кукушкин А. И., ил., 2024

© Лапшина Д. Ю., ил., 2024

© Молоканов Ю. А., ил., насл., 2024

© Нюренберг И. О., ил., 2024

© Салтыков М. М., ил., 2024

© Сачков С. Н., ил., насл., 2024

© ООО «Издательство АCТ», 2024

Аркадий Аверченко

Рис. А. Власовой

Серёжкин рубль

КАК ЕГО ЗАРАБОТАЛ

Звали этого маленького продувного человечка: Серёжка Морщинкин, но он сам был не особенно в этом уверен… Колебания его отражались даже на обложках истрёпанных тетрадок, на которых иногда было написано вкривь и вкось:

«Сергей Мортчинкин».

То:

«Сергей Мортчинкен».

Эта неустанная, суровая борьба с буквой «щ» не мешала Серёжке Морщинкину изредка писать стихи, вызывавшие изумление и ужас в тех лицах, которым эти стихи подсовывались.

Писались стихи по совершенно новому способу… Таковы, например, были Серёжкины знаменитые строфы о пожаре, устроенном соседской кухаркой:

До соседей вдруг донёсся слух,

Что в доме номер три, в кух

Не, горел большой огонь,

Который едва-едва потушили.

Кухарку называли «дурой» милли

Он раз, чтобы она смотрела лучше.

За эти стихи Серёжкина мать оставила его без послеобеденного сладкого, отец сказал, что эти стихи позорят его седую голову, а дядя Ваня выразил мнение, что любая извозчичья лошадь написала бы не хуже.

Серёжка долго плакал в сенях за дверью, твёрдо решив убежать к индейцам, но через полчаса его хитрый, изобретательный умишко заработал в другом направлении… Он прокрался в детскую, заперся там и после долгой утомительной работы вышел, торжественно размахивая над головой какой-то бумажкой.

– Что это? – спросил дядя.

– Стихи.

– Твои? Хорошие?

– Да, это уж, брат, почище тех будут, – важно сказал Серёжка. – Самые лучшие стихи.

Дядя засмеялся.

– А ну, прочти-ка.

Серёжка взобрался с ногами на диван, принял позу, которую никто, кроме него, не нашёл бы удобной, и, сипло откашлявшись, прочёл:

Люблю грозу в начале мая,

Когда весенний первый гром,

Бразды пушистые взрывая,

Летит кибитка удалая…

Ямщик сидит на облучке

В тулупе, синем кушачке…

Ему и больно, и смешно,

А мать грозит ему в окно.

– Гм… – сказал дядя. – Немного бестолково, но рифма хорошая. Может, списал откуда-нибудь?

– Уж сейчас и списал, – возразил Серёжка, ёрзая по дивану и пытаясь стать на голову. – На вас разве угодишь?

Дядя был в великолепном настроении. Он схватил Серёжку, перевернул его, привёл в обычное положение и сказал:

– Так как все поэты получают за стихи деньги, получай. Вот тебе рубль.

От восторга Серёжка даже побледнел.

– Это… мне? И я могу сделать, что хочу?

– Что тебе угодно. Хоть дом купи или пару лошадей.

В эту ночь Серёжке спалось очень плохо – рубль, суливший ему тысячи разных удовольствий и благ, будил хитроумного мальчишку несколько раз.

СДЕЛКА

Утром Серёжка встал чуть ли не на рассвете, хотя в гимназию нужно было идти только в девять часов. Выбрался он из дому в восьмом часу и долго бродил по улицам, обуреваемый смутными, но прекрасными мыслями…

Зайдя за угол, он вынул рубль, повертел его в руках и сказал сам себе:

– Интересно, сколько получится денег, если я его разменяю?

Зашёл в ближайшую лавочку. Разменял.

Действительно, по количеству – монет оказалась целая уйма – чуть ли не в семь раз больше… но качество их было очень низкое – маленькие, потёртые монетки, совсем не напоминавшие большой, толстый, увесистый рубль.

– Скверные денежки, – решил Серёжка. – Их тут столько, что немудрено одну монетку и потерять… Разменяю-ка я их обратно.

Он зашёл в другую лавчонку с самым озабоченным видом.

– Разменяйте, пожалуйста, на целый рубль.

– Извольте-с.

Новая мысль озарила Серёжкину голову.

– А может… у вас бумажный есть?

– Рублёвок не имеется. Есть трёхрублёвки.

– Ну, дайте трёхрублёвку.

– Это за рубль-то! Проходите, молодой человек.

Опять в Серёжкином кармане очутился толстый, тяжёлый рубль. Осмотрев его внимательно, Серёжка одобрительно кивнул головой:

– Даже лучше. Новее того. А много можно на него сделать: купить акварельных красок… или пойти два раза в цирк на французскую борьбу (при этой мысли Серёжка согнул правую руку и, наморщив брови, пощупал мускулы)… а то можно накупить пирожных и съесть их сразу, не вставая. Пусть после будет болеть желудок – ничего – живёшь-то ведь один раз.

В это время кто-то сзади схватил Серёжку сильной рукой за затылок и так сжал его, что Серёжка взвизгнул.

– Смерть приготовишкам! – прорычал зловещий голос. – Смерть Морщинкину.

По голосу Серёжка сразу узнал третьеклассника Тарарыкина, первого силача третьего и даже четвёртого класса – драчуна и забияку, наводившего ужас на всех благомыслящих людей первых трёх классов.

– Пусти, Тарарыкин, – прохрипел Серёжка, беспомощно извиваясь в железной руке дикого Тарарыкина.

– Скажи: «Пустите, дяденька».

– Пустите, дяденька.

Удовлетворив таким образом своё неприхотливое честолюбие, Тарарыкин дёрнул Серёжку за ухо и отпустил его.

– Эх, ты – Морщинка – тараканья личинка. Хочешь так: ты ударь меня по спине, как хочешь, десять раз, а я тебя всего один раз. Идёт?

Но многодумная голова Серёжки работала уже в другом направлении. Необъятные радужные перспективы рисовались ему.

– Слушай, Тарарыкин, – сказал он после долгого раздумья. – Хочешь получить рубль?

– За что? – оживился вечно голодный прожорливый третьеклассник.

– За то, что я тебя нарочно для примера поколочу при всех на большой перемене.

– А тебе это зачем?

– Чтоб меня все боялись. Будут все говорить: раз он Тарарыкина вздул, значит, с малым связываться опасно. А ты получишь рубль… Можешь на борьбу пойти… красок купить коробку…

– Нет, я лучше пирогов куплю по три копейки тридцать три штуки.

– Как хочешь. Идёт?

В Тарарыкине боролись два чувства: самолюбие первого силача и желание получить рубль.

– Что ж, брат… А если я тебе поддамся, так меня уж всякий и будет колотить?

– Зачем? – возразил сообразительный Серёжка. – Ты других лупи по-прежнему. Только пусть я силачом буду. А пироги-то… Ведь ты их целый месяц есть будешь.

– Неделю. Эх, Морщинка – собачья начинка, соглашаться, что ли?

Серёжка вынул рубль и стал с искусственным равнодушием вертеть его в руках.

– Эх! – застонал Тарарыкин. – Пропадай моя славушка, до свиданья-с, моя силушка. Согласен.

И, размахнувшись, шлёпнул Серёжку ладонью по спине.

– Чего же ты дерёшься?

– Так ведь чудак же: это в последний раз. Потом уж ты меня колошматить будешь.

И, утешившись таким образом, Тарарыкин спрятал рубль в карман старых, запятнанных чернилами всех цветов, брюк…

ДРАКА

Ликующе прозвенел звонок на большую перемену, и широкая волна серых гимназических курточек и фуражек вылилась на громадный гимназический двор. Поднялся визг, крики и весёлая суматоха.

Честный юноша Тарарыкин выбрал группу учеников побольше, приблизился с самым невинным лицом и стал любоваться на состязание Мухина и Сивачёва, ухитрившихся подбрасывать мяч ногами, без помощи рук.

– Попробуй, Тарарыкин, – предложил Сивачёв.

В это время юркий Серёжка Морщинкин пробрался между ног взрослых учеников, просунул свой нос вперёд и пропищал самым вызывающим образом:

– Куда этому Тарарышке прыгнуть – у него сейчас и ноги отвалятся.

– Ты-ы! – угрожающе зарычал Тарарыкин. – Знай, с кем говоришь! Котлету из тебя сделаю!

– Котлету! Ах ты, кухарка свинячья!

– Отойди лучше, Морщинка, – получишь по затылку!

– Очень я тебя боялся, – лихо захохотал Серёжка. – Попробуй-ка, тронь только!

– Да и трону, – проворчал Тарарыкин.

– А ну, тронь!

– А что ж ты думаешь – не трону?

Серёжка стал в боевую позу плечом к плечу с громадным Тарарыкиным и, задрав голову, сказал иронически:

– Тронь только – кто тебя у меня отнимать будет?

Кругом засмеялись.

– Ай да Морщинка! Смотри, Тарарыкин, не струсь!

– Ну, что ж ты, Тартарарыка, небось только на маленьких силач. До меня-то и дотронуться боишься.

– Я? Тебя? Боюсь? На ж тебе, получай!

Тарарыкин с силой размахнулся, но ударил по Серёжкиной груди так, что тот даже не пошатнулся.

– Съел?

– Это, брат, мне ничего, а вот ты попробуй!

Серёжка взмахнул маленьким кулачонком и – о чудо!

К ужасу и изумлению всех присутствующих, верзила Тарарыкин отлетел шагов на пять. Как всякий неопытный актёр, честный Тарарыкин «переиграл», но простодушная публика не заметила этого.

– Ого! Ай да Серёжка!

Тарарыкин с трудом встал, сделал преувеличенно страдальческое лицо и, держась за бок, захромал по направлению к Серёжке.

– А-а, так ты так-то!

– Да-с. Вот так! – нахально сказал Серёжка. – На-ка ещё, брат!

Вторым ударом он снова сбил хныкавшего Тарарыкина и, насев на него, принялся обрабатывать толстую Тарарыкинскую спину своими кулачонками.

Все были изумлены до чрезвычайности.

Когда избитый, стонущий Тарарыкин поднялся, все обступили его:

– Тарарыка, что это с тобой? Как ты ему поддался?

– Кто ж его знал, – отвечал добросовестный Тарарыкин. – Ведь это здоровяк, каких мало. У него кулаки – железо. Когда он меня свистнул первый раз, я думал, что ноги протяну.

– Больно?

– Попробуй-ка. Завяжись сам с ним. Ну его к богу. Я его теперь и не трону больше…

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

Тарарыкин честно заработал деньги. Серёжка сделался героем дня. Весть, что он поколотил Тарарыкина и что тот, как приготовишка, плакал (последнее было уже прибавлено восторженными поклонниками) – эта весть потрясла всех. Результаты Серёжкиного подвига не замедлили сказаться.

К упоённому славой Серёжке подошёл первоклассник Мелёшкин и принёс ему горькую жалобу:

– Морщинкин, Ильяшенко дерётся! Дай ему хорошенько, чтобы не заносился.

– Ладно! – нахмурился Серёжка. – Я это устрою. А что мне за это будет?

– Булку дам с ветчиной и четыре шоколадины в серебряной бумажке.

– Тащи.

Потом подошёл Португалов:

– Здравствуй, Серёжка. Сердишься?

– А то нет! Свинья ты! Жалко было цветных карандашей, что ли? Обожди! Попадёшься ты мне на нашей улице!

Португалов побледнел и, похлопав Серёжку по плечу, сказал:

– Ну, будет. Притащу завтра карандаши. Мне не жалко.

Три второклассника подошли вслед за Португаловым и попросили Серёжкиного разрешения пощупать его мускулы. Получили снисходительное разрешение. Пощупали руку, поудивлялись. Мускулов, собственно, не было, но товарищи были добрые, решили, что рука всё-таки твёрдая.

– Ты что, упражнялся? – спросил Серёжку Гукасов.

– Упражнялся, – сказал Серёжка.

В конце концов, он, опьянённый славой, и сам поверил в свою нечеловеческую силу.

Проходил второклассник Кочерыгин, уплетая булку с икрой.

– Стой! – крикнул Серёжка. – Отдай булку!

– Ишь ты какой! А я-то?

– Отдай, всё равно отниму!

Кочерыгин захныкал, но, вспомнив о Тарарыкине, вздохнул, откусил ещё кусочек булки и протянул её Серёжке.

– На, подавись!

– То-то. Ты смотри у меня. Я до вас тут до всех доберусь.

В это время проходил мимо Тарарыкин. Увидев Серёжку, он сделал преувеличенно испуганные глаза и в ужасе отскочил в сторону. Хотя вблизи никого не было, но он, как добросовестный недалёкий малый, считал своим долгом играть роль до конца.

– Боишься? – спросил заносчиво Серёжка.

– Ещё бы. Я и не знал, что ты такой здоровый.

И вдруг в Серёжкину беспокойную голову пришла безумная шальная мысль… А что, если Тарарыкин действительно против него не устоит? Этот крохотный мальчишка так был опьянён всеобщей честью и восторгом, что совершенно забылся, забыл об условии и решил пойти напролом… Насытившись славой, он пожалел о рубле, а так как руки его чувствовали себя железными, непобедимыми, то Серёжка со свойственной его характеру решимостью подскочил к Тарарыкину и, схватив его за пояс, сурово сказал:

– Отдавай рубль!

– Что ты! – удивился Тарарыкин. – Ведь мы же условились…

– Отдавай! Всё равно отниму!

– Ты? Ну, это, брат, во-первых, нечестно, а во-вторых – попробуй-ка.

На их спор собрались любопытные. Снова стали раздаваться комплименты по Серёжкиному адресу.

И, не раздумывая больше, Серёжка храбро устремился в бой. Он подскочил, хватил изумлённого и огорчённого Тарарыкина по голове, потом ударил его в живот, но… Тарарыкин опомнился.

– Ты… вот как!

Через минуту Серёжка уже лежал на земле. Во рту чувствовалась что-то солёное, губа вспухла, зловещее красноватое пятно засияло под глазом; оно наливалось, темнело и постепенно переходило в синий цвет…

И рухнула эта жалкая, построенная на деньгах слава… Серёжка лежал, избитый, в пыли и прахе, а мстительный Кочерыгин, отдавший Серёжке булку, подскочил к Серёжке и дёрнул его за волосы; подошёл Португалов, ткнул его в спину кулаком и сказал:

– Вот тебе цветные карандаши. Поросёнок!

Уныло, печально возвращался хитроумный Серёжка домой; губа вспухла, щека вспухла; на лбу была царапина, рубль пропал бесследно, дома ожидала головомойка, настроение было отчаянное…

Он вошёл робкий, пряча лицо в носовой платок… он рассчитывал, проскользнув незаметно в свою комнату, улечься спать… Но в передней его ждал последний удар.

Дядя поймал его за руку и сердито сказал:

– Ты что же это, мошенник, обманул меня? Это твои стихи? Списал у Пушкина да и выдал за свои. Во-первых, за это ты всю неделю будешь сидеть дома – о цирке и зверинце забудь, а во-вторых – возврати-ка мне мой рубль.

Сердце Серёжки упало…

Кривые углы

Глава первая

ПРИЕЗД

Гимназист 6-го класса харьковской гимназии Поползухин приехал в качестве репетитора в усадьбу помещика Плантова Кривые Углы.

Ехать пришлось восемьсот вёрст по железной дороге, семьдесят лошадьми и восемь пешком, так как кучер от совершенно неизвестных причин оказался до того пьяным, что свалился на лошадь и, погрозив Поползухину грязным кулаком, молниеносно заснул.

Поползухин потащил чемодан на руках и, усталый, расстроенный, к вечеру добрёл до усадьбы Кривые Углы.

Неизвестная девка выглянула из окна флигеля, увидала его, выпала оттуда на землю и с криком ужаса понеслась в барский дом.

Поджарая старуха выскочила на крыльцо дома, всплеснула руками и, подскакивая на ходу, убежала в заросший, густой сад.

Маленький мальчик осторожно высунул голову из дверей голубятни, увидел гимназиста Поползухина с чемоданом в руках, показал язык и громко заплакал.

– Чтоб ты пропал, собачий учитель! Напрасно украл я для кучера Афанасия бутылку водки, чтобы он завёз тебя в лес и бросил. Обожди, оболью я тебе костюм чернилом!

Поползухин погрозил ему пальцем, вошёл в дом и, не найдя никого, сел на деревянный диван.

Парень лет семнадцати вышел с грязной тарелкой в руках, остановился при виде гимназиста и долго стоял так, обомлевший, с круглыми от страха глазами. Постояв немного, уронил тарелку на пол, стал на колени, подобрал осколки в карманы штанов и ушёл.

Вошёл толстый человек в халате и с трубкой. Пососав её задумчиво, разогнал волосатой рукой дым и сказал громко:

– Наверно, это самый учитель и есть! Приехал с чемоданом. Да. Сидит на диване. Так-то, брат Плантов! Учитель к тебе приехал.

Сообщив самому себе эту новость, помещик Плантов обрадовался, заторопился, захлопал в ладоши, затанцевал на толстых ногах.

– Эй, кто есть? Копанчук! Павло! Возьмите его чемодан. А что, учитель, играете вы в кончины?

– Нет, – сказал Поползухин. – А ваш мальчик меня языком дразнил!

– Высеку! Да это нетрудно: сдаются карты вместе с кончинами… Пойдём… покажу!

Схватив Поползухина за рукав, он потащил его во внутренние комнаты; в столовой они наткнулись на нестарую женщину в тёмной кофте с бантом на груди.

– Чего ты его тащишь? Опять, верно, со своими проклятыми картами! Дай ты ему лучше отдохнуть, умыться с дороги.

– Здравствуйте, сударыня! Я – учитель Поползухин, из города.

– Ну, что же делать? – вздохнула она. – Мало ли, с кем как бывает. Иногда и среди учителей попадаются хорошие люди. Только ты, уж сделай милость, у нас мертвецов не режь!

– Зачем же мне их резать? – удивился Поползухин.

– То-то я и говорю – незачем. От Бога грех и от людей страм. Пойди к себе, хоть лицо оплесни! Опылило тебя.

Таков был первый день приезда гимназиста Поползухина к помещику Плантову.

Глава вторая

ТРИУМФ

На другой день, после обеда, Поползухин, сидя в своей комнате, чистил мылом пиджак, залитый чернилами. Мальчик Андрейка стоял тут же в углу и горько плакал, перемежая это занятие с попытками вытащить при помощи зубов маленький гвоздик, забитый в стену на высоте его носа.

Против Поползухина сидел с колодой карт помещик Плантов и ожидал, когда Поползухин окончит свою работу.

– Учение – очень трудная вещь, – говорил Поползухин. – Вы знаете, что такое тригонометрия?

– Нет!

– Десять лет изучать надо. Алгебру – семь с половиной лет. Латинский язык – десять лет. Да и то потом ни черта не знаешь. Трудно! Профессора двадцать тысяч в год получают.

Плантов подпёр щёку рукой и сосредоточенно слушал Поползухина.

– Да, теперь народ другой, – сказал он. – Всё знают. Вы на граммофоне умеете играть?

– Как играть?

– А так… Прислал мне тесть на именины из города граммофон… Труба есть такая, кружочки. А как на нём играть, бес его знает! Так и стоит без дела.

Поползухин внимательно посмотрел на Плантова, отложил в сторону пиджак и сказал:

– Да, я на граммофоне немного умею играть. Учился. Только это трудно, откровенно говоря!

– Ну? Играете? Вот так браво!..

Плантов оживился, вскочил и схватил гимназиста за руку.

– Пойдём! Вы нам поиграете. Ну его к бесу, ваш пиджак! После отчистите! Послушаем, как оно это… Жена, жена!.. Иди сюда, бери вязанье, учитель на граммофоне будет играть!

Граммофон лежал в зелёном сундуке под беличьим салопом, завёрнутый в какие-то газеты и коленкор.

Поползухин с мрачным, решительным лицом вынул граммофон, установил его, приставил рупор и махнул рукой.

– Потрудитесь, господа, отойти подальше! Андрейка, ты зачем с колен встал? Как пиджаки чернилами обливать, на это ты мастер, а как на коленях стоять, так не мастер! Господа, будьте любезны сесть подальше, вы меня нервируете!

– А вы его не испортите? – испуганно спросил Плантов. – Вещь дорогая.

Поползухин презрительно усмехнулся:

– Не беспокойтесь, не с такими аппаратами дело имели!

Он всунул в отверстие иглу, положил пластинку и завёл пружину.

Все ахнули. Из трубы донёсся визгливый человеческий голос, кричавший: «Выйду ль я на реченьку».

Бледный от гордости и упоённый собственным могуществом, стоял Поползухин около граммофона и изредка, с хладнокровием опытного, видавшего виды мастера подкручивал винтик, регулирующий высоту звука.

Помещик Плантов хлопал себя по бёдрам, вскакивал и, подбегая ко всем, говорил:

– Ты понимаешь, что это такое? Человеческий голос из трубы! Андрейка, видишь, болван, какого мы тебе хорошего учителя нашли? А ты всё по крышам лазишь!.. А ну ещё что-нибудь изобразите, господин Поползухин!

В дверях столпилась дворня с исковерканными изумлением и тайным страхом лицами: девка, выпавшая вчера из окна, мальчишка, разбивший тарелку, и даже продажный кучер Афанасий, сговорившийся с Андрейкой погубить учителя.

Потом крадучись пришла вчерашняя старуха. Она заглянула в комнату, увидела учителя, блестящий рупор, всплеснула руками и снова умчалась, подпрыгивая, в сад.

В Кривых Углах она считалась самым пугливым, диким и глупым существом.

Глава третья

СВЕТЛЫЕ ДНИ

Для гимназиста Поползухина наступили светлые, безоблачные дни. Андрейка боялся его до обморока и большей частью сидел на крыше, спускаясь только тогда, когда играл граммофон. Помещик Плантов забыл уже о кончинах и целый день ходил по пятам за Поползухиным, монотонно повторяя молящим голосом:

– Ну, сыграйте что-нибудь!.. Очень вас прошу! Чего, в самом деле?

– Да ничего сейчас не могу! – манерничал Поползухин.

– Почему не можете?

– А для этого нужно подходящее настроение! А ваш Андрейка меня разнервничал.

– А бес с ним! Плюньте вы на это учение! Будем лучше играть на граммофоне… Ну, сыграйте сейчас!

– Эх! – качал мохнатой головой Поползухин. – Что уж с вами делать! Пойдёмте!

Госпожа Плантова за обедом подкладывала Поползухину лучшие куски, поила его наливкой и всем своим видом показывала, что она не прочь нарушить свой супружеский долг ради такого искусного музыканта и галантного человека.

Вся дворня при встрече с Поползухиным снимала шапки и кланялась. Выпавшая в своё время из окна девка каждый день ставила в комнату учителя громадный свежий букет цветов, а парень, разбивший тарелку, чистил сапоги учителя так яростно, что во время этой операции к нему опасно было подходить на близкое расстояние: амплитуда колебаний щётки достигала чуть не целой сажени.

И только одна поджарая старуха не могла превозмочь непобедимую робость перед странным могуществом учителя – при виде его с криком убегала в сад и долго сидела в крыжовнике, что отражалось на её хозяйственных работах.

Сам Поползухин, кроме граммофонных занятий, ничего не делал: Андрейку не видал по целым дням, помыкал всем домом, ел пять раз в сутки и иногда, просыпаясь ночью, звал приставленного к нему парня:

– Принеси-ка мне чего-нибудь поесть! Студня, что ли, или мяса! Да наливки дай!

Услышав шум, помещик Плантов поднимался с кровати, надевал халат и заходил к учителю.

– Кушаете? А что, в самом деле, выпью-ка и я наливки! А ежели вам спать не особенно хочется, пойдём-ка, вы мне поиграете что-нибудь. А?

Поползухин съедал принесённое, выпроваживал огорчённого Плантова и заваливался спать.

Глава четвёртая

КРАХ

С утра Поползухин уходил гулять в поле, к реке. Дворня, по поручению Плантова, бегала за ним, искала, аукала и, найдя, говорила:

– Идите, барчук, в дом! Барин просят вас на той машине играть.

– А ну его к чёрту! – морщился Поползухин. – Не пойду! Скажите, нет настроения для игры!

– Идите, барчук!.. Барыня тоже очень просила. И Андрейка плачут, слухать хочут.

– Скажите, вечером поиграю!

Однажды ничего не подозревавший Поползухин возвращался с прогулки к обеду. В двадцати шагах от дома он вдруг остановился и, вздрогнув, стал прислушиваться.

«Выйду ль я на реченьку», – заливался граммофон.

С криком бешенства и ужаса схватился гимназист Поползухин за голову и бросился в дом. Сомнения не было: граммофон играл, а в трёх шагах от него стоял неизвестный Поползухину студент и добродушно-насмешливо поглядывал на окружающих.

– Да что ж тут мудрёного? – говорил он. – Механизм самый простой. Даже Андрейка великолепно с ним управится.

– Зачем вы без меня трогали граммофон? – сердито крикнул Поползухин.

– Смотри, какая цаца! – сказал ядовито помещик Плантов. – Будто это его граммофон. Что же ты нам кружил голову, что на нём играть нужно учиться? А вот Митя Колонтарёв приехал и сразу заиграл. Эх, ты… карандаш! А позвольте, Митя, я теперь заведу! То-то здорово! Теперь целый день буду играть. Позвольте вас поцеловать, уважаемый Митя, что вздумали свизитировать нас, стариков.

За обедом на Поползухина не обращали никакого внимания. Говядину ему положили жилистую, с костью, вместо наливки он пил квас, а после обеда Плантов, уронив рассеянный взгляд на Андрейку, схватил его за ухо и крикнул:

– Ну, брат, довольно тебе шалберничать… нагулялся!.. Учитель, займитесь!

Поползухин схватил Андрейку за руку и бешено дёрнул его:

– Пойдём!

И они пошли, не смотря друг на друга… По дороге гимназист дал Андрейке два тумака, а тот улучил минуту и плюнул учителю на сапог.

Страшный мальчик

Обращая взор свой к тихим розовым долинам моего детства, я до сих пор испытываю подавленный ужас перед Страшным Мальчиком.

Широким полем расстилается умилительное детство – безмятежное купанье с десятком других мальчишек в Хрустальной бухте, шатанье по Историческому бульвару с целым ворохом наворованной сирени под мышкой, бурная радость по поводу какого-нибудь печального события, которое давало возможность пропустить учебный день, «большая перемена» в саду под акациями, змеившими золотисто-зелёные пятна по растрёпанной книжке «Родное Слово» Ушинского, детские тетради, радовавшие взор своей снежной белизной в момент покупки и внушавшие на другой день всем благомыслящим людям отвращение своим грязным пятнистым видом, тетради, в которых по тридцати, сорока раз повторялось с достойным лучшей участи упорством: «Нитка тонка, а Ока широка» или пропагандировалась несложная проповедь альтруизма: «Не кушай, Маша, кашу, оставь кашу Мише», переснимочные картинки на полях географии Смирнова, особый, сладкий сердцу запах непроветренного класса – запах пыли и прокисших чернил, ощущение сухого мела на пальцах после усердных занятий у чёрной доски, возвращение домой под ласковым весенним солнышком, по протоптанным среди густой грязи, полупросохшим, упругим тропинкам, мимо маленьких мирных домиков Ремесленной улицы и, наконец, – среди этой кроткой долины детской жизни, как некий грозный дуб, возвышается крепкий, смахивающий на железный болт кулак, венчающий худую, жилистую, подобно жгуту из проволоки, руку Страшного Мальчика.

Его христианское имя было Иван Аптекарёв, уличная кличка сократила его на «Ваньку Аптекарёнка», а я в пугливом, кротком сердце моём окрестил его: Страшный Мальчик.

Действительно, в этом мальчике было что-то страшное: жил он в местах совершенно неисследованных – в нагорной части Цыганской Слободки; носились слухи, что у него были родители, но он, очевидно, держал их в чёрном теле, не считаясь с ними, запугивая их; говорил хриплым голосом, поминутно сплёвывая тонкую, как нитка, слюну сквозь выбитый Хромым Возжонком (легендарная личность!) зуб; одевался же он так шикарно, что никому из нас даже в голову не могло прийти скопировать его туалет: на ногах рыжие, пыльные башмаки с чрезвычайно тупыми носками, голова венчалась фуражкой, измятой, переломленной в неподлежащем месте и с козырьком, треснувшим посредине самым вкусным образом.

Пространство между фуражкой и башмаками заполнялось совершенно выцветшей форменной блузой, которую охватывал широченный кожаный пояс, спускавшийся на два вершка ниже, чем это полагалось природой, а на ногах красовались штаны, столь вздувшиеся на коленках и затрёпанные внизу, что Страшный Мальчик одним видом этих брюк мог навести панику на население.

Психология Страшного Мальчика была проста, но совершенно нам, обыкновенным мальчикам, непонятна. Когда кто-нибудь из нас собирался подраться, он долго примеривался, вычислял шансы, взвешивал и, даже всё взвесив, долго колебался, как Кутузов перед Бородино. А Страшный Мальчик вступал в любую драку просто, без вздохов и приготовлений: увидев не понравившегося ему человека, или двух, или трёх, он крякал, сбрасывал пояс и, замахнувшись правой рукой так далеко, что она чуть его самого не хлопала по спине, бросался в битву.

Знаменитый размах правой руки делал то, что первый противник летел на землю, вздымая облако пыли; удар головой в живот валил второго; третий получал неуловимые, но страшные удары обеими ногами… Если противников было больше, чем три, то четвёртый и пятый летели от снова молниеносно закинутой назад правой руки, от методического удара головой в живот – и так далее.

Если же на него нападали пятнадцать, двадцать человек, то сваленный на землю Страшный Мальчик стоически переносил дождь ударов по мускулистому гибкому телу, стараясь только повёртывать голову с тем расчётом, чтобы приметить, кто в какое место и с какой силой бьёт, дабы в будущем закончить счёты со своими истязателями.

Вот что это был за человек – Аптекарёнок.

Ну, не прав ли я был, назвав его в сердце своём Страшным Мальчиком?

Когда я шёл из училища в предвкушении освежительного купания на «Хрусталке», или бродил с товарищем по Историческому бульвару в поисках ягод шелковицы, или просто бежал неведомо куда по неведомым делам, – всё время налёт тайного, неосознанного ужаса теснил моё сердце: сейчас где-то бродит Аптекарёнок в поисках своих жертв… Вдруг он поймает меня и изобьёт меня вконец – «пустит юшку», по его живописному выражению.

Причины для расправы у Страшного Мальчика всегда находились…

Встретив как-то при мне моего друга Сашку Ганнибоцера, Аптекарёнок холодным жестом остановил его и спросил сквозь зубы:

– Ты чего на нашей улице задавался?

Побледнел бедный Ганнибоцер и прошептал безнадёжным тоном:

– Я… не задавался.

– А кто у Снурцына шесть солдатских пуговиц отнял?

– Я не отнял их. Он их проиграл.

– А кто ему по морде дал?

– Так он же не хотел отдавать.

– Мальчиков на нашей улице нельзя бить, – заметил Аптекарёнок и, по своему обыкновению, с быстротой молнии перешёл к подтверждению высказанного положения: со свистом закинул руку за спину, ударил Ганнибоцера в ухо, другой рукой ткнул «под вздох», отчего Ганнибоцер переломился надвое и потерял всякое дыхание, ударом ноги сбил оглушённого, увенчанного синяком Ганнибоцера на землю и, полюбовавшись на дело рук своих, сказал прехладнокровно:

– А ты… – Это относилось ко мне, замершему при виде Страшного Мальчика, как птичка перед пастью змеи. – А ты что? Может, тоже хочешь получить?

– Нет, – пролепетал я, переводя взор с плачущего Ганнибоцера на Аптекарёнка. – За что же… Я ничего.

Загорелый, жилистый, не первой свежести кулак закачался, как маятник, у самого моего глаза.

– Я до тебя давно добираюсь… Ты мне попадёшь под весёлую руку. Я тебе покажу, как с баштана незрелые арбузы воровать!

«Всё знает проклятый мальчишка», – подумал я.

И спросил, осмелев:

– А на что они тебе… Ведь это не твои.

– Ну и дурак. Вы воруете всё незрелые, а какие же мне останутся? Если ещё раз увижу около баштана – лучше бы тебе и на свет не родиться.

Он исчез, а я после этого несколько дней ходил по улице с чувством безоружного охотника, бредущего по тигровой тропинке и ожидающего, что вот-вот зашевелится тростник и огромное полосатое тело мягко и тяжело мелькнёт в воздухе. Страшно жить на свете маленькому человеку.

* * *

Страшнее всего было, когда Аптекарёнок приходил купаться на камни в Хрустальную бухту.

Ходил он всегда один, несмотря на то что все окружающие мальчики ненавидели его и желали ему зла.

Когда он появлялся на камнях, перепрыгивая со скалы на скалу, как жилистый поджарый волчонок, все невольно притихали и принимали самый невинный вид, чтобы не вызвать каким-нибудь неосторожным жестом или словом его сурового внимания.

А он в три-четыре методических движения сбрасывал блузу, зацепив на ходу и фуражку, потом штаны, стянув заодно с ними и ботинки, и уже красовался перед нами, чётко вырисовываясь смуглым, изящным телом спортсмена на фоне южного неба. Хлопал себя по груди и, если был в хорошем настроении, то, оглядев взрослого мужчину, затесавшегося каким-нибудь образом в нашу детскую компанию, говорил тоном приказания:

– Братцы! А ну, покажем ему «рака».

В этот момент вся наша ненависть к нему пропадала – так хорошо проклятый Аптекарёнок умел делать «рака».

Столпившиеся, тёмные, поросшие водорослями скалы образовывали небольшое пространство воды, глубокое, как колодец… И вот вся детвора, сгрудившись у самой высокой скалы, вдруг начинала с интересом глядеть вниз, охая и по-театральному всплёскивая руками:

– Рак! Рак!

– Смотри, рак! Чёрт знает, какой огромадный! Ну и штука же!

– Вот так рачище!.. Гляди, гляди – аршина полтора будет.

Мужичище – какой-нибудь булочник при пекарне или грузчик в гавани, – конечно, заинтересовывался таким чудом морского дна и неосторожно приближался к краю скалы, заглядывая в таинственную глубь «колодца».

А Аптекарёнок, стоявший на другой, противоположной скале, вдруг отделялся от неё, взлетал аршина на два вверх, сворачивался в воздухе в плотный комок, спрятав голову в колени, обвив плотно руками ноги, и, будто повисев в воздухе полсекунды, обрушивался в самый центр «колодца».

Целый фонтан – нечто вроде смерча – взвивался кверху, и все скалы сверху донизу заливались кипящими потоками воды.

Вся штука заключалась в том, что мы, мальчишки, были голые, а мужик – одетый и после «рака» начинал напоминать вытащенного из воды утопленника.

Как не разбивался Аптекарёнок в этом узком скалистом «колодце», как он ухитрялся поднырнуть в какие-то подводные ворота и выплыть на широкую гладь бухты – мы совершенно недоумевали. Замечено было только, что после «рака» Аптекарёнок становился добрее к нам, не бил нас и не завязывал на мокрых рубашках «сухарей», которые приходилось потом грызть зубами, дрожа голым телом от свежего морского ветерка.

* * *

Пятнадцати лет от роду мы все начали «страдать».

Это – совершенно своеобразное выражение, почти не поддающееся объяснению. Оно укоренилось среди всех мальчишек нашего города, переходящих от детства к юности, и самой частой фразой при встрече двух «фрайеров» (тоже южное арго) было:

– Дрястуй, Серёжка. За кем ты стрядаешь?

– За Маней Огнёвой. А ты?

– А я ещё ни за кем.

– Ври больше. Что же ты, дрюгу боишься сказать, что ли ча?

– Да мине Катя Капитанаки очень привлекаеть.

– Врёшь?

– Накарай мине господь.

– Ну, значит, ты за ней стрядаешь.

Уличённый в сердечной слабости, «страдалец за Катей Капитанаки» конфузится и для сокрытия прелестного полудетского смущения загибает трёхэтажное ругательство.

После этого оба друга идут пить бузу за здоровье своих избранниц.

Это было время, когда Страшный Мальчик превратился в Страшного Юношу. Фуражка его по-прежнему вся пестрела противоестественными изломами, пояс спускался чуть не на бёдра (необъяснимый шик), а блуза верблюжьим горбом выбивалась сзади из-под пояса (тот же шик); пахло от Юноши табаком довольно едко.

Страшный Юноша, Аптекарёнок, переваливаясь, подошёл ко мне на тихой вечерней улице и спросил своим тихим, полным грозного величия голосом:

– Ты чиво тут делаешь, на нашей улице?

– Гуляю… – ответил я, почтительно пожав протянутую мне в виде особого благоволения руку.

– Чиво ж ты гуляешь?

– Да так себе.

Он помолчал, подозрительно оглядывая меня.

– А ты за кем стрядаешь?

– Да ни за кем.

– Ври!

– Накарай меня госп…

– Ври больше! Ну? Не будешь же ты здря (тоже словечко) шляться по нашей улице. За кем стрядаешь?

И тут сердце моё сладко сжалось, когда я выдал свою сладкую тайну:

– За Кирой Костюковой. Она сейчас после ужина выйдет.

– Ну, это можно.

Он помолчал. В этот тёплый нежный вечер, напоённый грустным запахом акаций, тайна распирала и его мужественное сердце.

Помолчав, спросил:

– А ты знаешь, за кем я стрядаю?

– Нет, Аптекарёнок, – ласково сказал я.

– Кому Аптекарёнок, а тебе дяденька, – полушутливо, полусердито проворчал он. – Я, братец ты мой, стрядаю теперь за Лизой Евангопуло. А раньше я стрядал (произносить «я» вместо «а» – был тоже своего рода шик) за Маруськой Королькевич. Здорово, а? Ну, брат, твоё счастье. Если бы ты что-нибудь думал насчет Лизы Евангопуло, то…

Снова его уже выросший и ещё более окрепший жилистый кулак закачался у моего носа.

– Видал? А так ничего, гуляй. Что ж… всякому стрядать приятно.

Мудрая фраза в применении к сердечному чувству.

* * *

12 ноября 1914 года меня пригласили в лазарет прочесть несколько моих рассказов раненым, смертельно скучавшим в мирной лазаретной обстановке.

Только что я вошёл в большую, уставленную кроватями палату, как сзади меня с кровати послышался голос:

– Здравствуй, фрайер. Ты чего задаёшься на макароны?

Родной моему детскому уху тон прозвучал в словах этого бледного, заросшего бородой раненого.

Я с недоумением поглядел на него и спросил:

– Вы это мне?

– Так-то, не узнавать старых друзей? Погоди, попадёшься ты на нашей улице – узнаешь, что такое Ванька Аптекарёнок.

– Аптекарёв?!

Страшный Мальчик лежал передо мной, слабо и ласково улыбаясь мне.

Детский страх перед ним на секунду вырос во мне и заставил и меня и его (потом, когда я ему признался в этом) рассмеяться.

– Милый Аптекарёнок? Офицер?

– Да.

– Ранен?

– Да. – И, в свою очередь:

– Писатель?

– Да.

– Не ранен?

– Нет.

– То-то. А помнишь, как я при тебе Сашку Ганнибоцера вздул?

– Ещё бы. А за что ты тогда «до меня добирался»?

– А за арбузы с баштана. Вы их воровали, и это было нехорошо.

– Почему?

– Потому что мне самому хотелось воровать.

– Правильно. А страшная у тебя была рука, нечто вроде железного молотка. Воображаю, какая она теперь…

– Да, брат, – усмехнулся он. – И вообразить не можешь.

– А что?

– Да вот, гляди.

И показал из-под одеяла короткий обрубок.

– Где это тебя так?

– Батарею брали. Их было человек пятьдесят. А нас, этого… Меньше.

Я вспомнил, как он с опущенной головой и закинутой назад рукой слепо бросался на пятерых, – и промолчал. Бедный Страшный Мальчик!

* * *

Когда я уходил, он, пригнув мою голову к своей, поцеловал меня и шепнул на ухо:

– За кем теперь стрядаешь?

И такая жалость по ушедшем сладком детстве, по книжке «Родное Слово» Ушинского, по «большой перемене» в саду под акациями, по украденным пучкам сирени, – такая жалость затопила наши души, что мы чуть не заплакали.

Берегов – воспитатель Киси

I

Студент-технолог Берегов – в будущем инженер, а пока полуголодное, но весёлое существо – поступил в качестве воспитателя единственного сына семьи Талалаевых.

Первое знакомство воспитателя с воспитанником было таково.

– Кися, – сказала Талалаева, – вот твой будущий наставник, Георгий Иванович, – познакомься с ним, Кисенька… Дай ему ручку.

Кися – мальчуган лет шести-семи, худощавый, с низким лбом и колючими глазками – закачал одной ногой, наподобие маятника, и сказал скрипучим голосом:

– Не хочу! Он – рыжий.

– Что ты, деточка, – засмеялась мать. – Какой же он рыжий?.. Он – шатен. Ты его должен любить.

– Не хочу любить!

– Почему, Кисенька?

– Вот ещё, всякого любить.

– Чрезвычайно бойкий мальчик, – усмехнулся Берегов. – Как тебя зовут, дружище?

– Не твоё дело.

– Фи, Кися! Надо ответить Георгию Ивановичу: меня зовут Костя.

– Для кого Костя, – пропищал ребёнок, морща безбровый лоб, – а для кого Константин Филиппович. Ага?..

– Он у нас ужасно бойкий, – потрепала мать по его острому плечу. – Это его отец научил так отвечать. Георгий Иванович, пожалуйте пить чай.

За чайным столом Берегов ближе пригляделся к своему воспитаннику: Кися сидел, болтая ногами и бормоча про себя какое-то непонятное заклинание. Голова его на тонкой, как стебелёк, шее качалась из стороны в сторону.

– Что ты, Кисенька? – заботливо спросил отец.

– Отстань.

– Видали? – засмеялся отец, ликующе оглядывая всех сидевших за столом. – Какие мы самостоятельные, а?

– Очень милый мальчик, – кивнул головой Берегов, храня самое непроницаемое выражение на бритом лице. – Только я бы ему посоветовал не болтать ногами под столом. Ноги от этого расшатываются и могут выпасть из своих гнёзд.

– Не твоими ногами болтаю, ты и мол-чи, – резонно возразил Кися, глядя на воспитателя упорным, немигающим взглядом.

– Кися, Кися! – полусмеясь-полусерьёзно сказал отец.

– Кому Кися, а тебе дяденька, – тонким голоском, как пичуга, пискнул Кися и торжествующе оглядел всех…

Потом обратился к матери:

– Ты мне мало положила сахару в чай. Положи ещё.

Мать положила ещё два куска.

– Ещё.

– Ну, на тебе ещё два!

– Ещё!..

– Довольно! И так уже восемь.

– Ещё!!

В голосе Киси прозвучали истерические нотки, а рот подозрительно искривился. Было видно, что он не прочь переменить погоду и разразиться бурным плачем с обильным дождём слёз и молниями пронзительного визга.

– Ну, на тебе ещё! На! Вот тебе ещё четыре куска. Довольно!

– Положи ещё.

– На! Да ты попробуй… Может, довольно?

Кися попробовал и перекосился на сторону, как сломанный стул.

– Фи-и! Сироп какой-то… Прямо противно.

– Ну, я тебе налью другого…

– Не хочу! Было бы не наваливать столько сахару.

– Чрезвычайно интересный мальчик! – восклицал изредка Берегов, но лицо его было спокойно.

II

За обедом Берегов первый раз услышал, как Кися плачет. Это производило чрезвычайно внушительное впечатление.

Мать наливала ему суп в тарелку, а Кися внимательно следил за каждым её движением.

– На, Кисенька.

– Мало супу. Подлей.

– Ну, на. Довольно?

– Ещё подлей.

– Через край будет литься!..

– Лей!

Мать тоскливо поглядела на сына, вылила в тарелку ещё ложку и, когда суп потёк по её руке, выронила тарелку. Села на своё место и зашипела, как раскалённое железо, на которое плюнули.

Кися всё время внимательно глядел на неё, как вивисектор на расчленяемого им в целях науки кролика, а когда она схватилась за руку, спросил бесцветным голосом:

– Что, обожглась? Горячо?

– Как он любит свою маму! – воскликнул Берегов. Голос его был восторженный, но лицо спокойное, безоблачное.

– Кися, – сказал отец, – зачем ты выкладываешь из банки всю горчицу… Ведь не съешь. Зачем же её зря портить?

– А я хочу, – сказал Кися, глядя на отца внимательными немигающими глазами.

– Но ведь нам же ничего не останется!

– А я хочу!

– Ну, дай же мне горчицу, дай сюда…

– А я… хочу!

Отец поморщился и со вздохом стал деликатно вынимать горчицу из цепких тоненьких лапок, похожих на слабые коготки воробья…

– А я хо… хо… ччч…

Голос Киси всё усиливался и усиливался, заливаемый внутренними, ещё не нашедшими выхода слезами; он звенел, как пронзительный колокольчик, острый, проникающий иголками в самую глубину мозга… И вдруг – плотина прорвалась, и ужасные, непереносимые человеческим ухом визг и плач хлынули из синего искривлённого рта и затопили всё… За столом поднялась паника, все вскочили, мать обрушилась на отца с упрёками, отец схватился за голову, а сын камнем свалился со стула и упал на пол, завыв протяжно, громко и страшно, так, что, кажется, весь мир наполнился этими звуками, задушив все другие звуки. Казалось, весь дом слышит их, вся улица, весь город заметался в смятении от этих острых, как жало змеи, звуков.

– О, Боже, – сказала мать, – опять соседи прибегут и начнут кричать, что мы убиваем мальчика!

Это соображение придало новые силы Кисе: он уцепился для общей устойчивости за ножку стола, поднял кверху голову и завыл совсем уже по-волчьи.

– Ну, хорошо, хорошо уж! – хлопотала около него мать. – На тебе уж, на тебе горчицу! Делай, что хочешь, мажь её, молчи только, моё золото, солнышко моё. И перец на, и соль – замолчи же. И в цирк тебя возьмём – только молчи!..

– Да-а, – протянул вдруг громогласный ребёнок, прекращая на минуту свой вой. – Ты только так говоришь, чтоб я замолчал, а замолчу, и в цирк не возьмёшь.

– Ей-богу, возьму.

Очевидно, эти слова показались Кисе недостаточными, потому что он помолчал немного, подумал и, облизав языком пересохшие губы, снова завыл с сокрушающей силой.

– Ну, не веришь, на тебе три рубля, вот! Спрячь в карман, после купим вместе билеты. Ну, вот – я тебе сама засовываю в карман!

Хотя деньги мать всунула в карман, но можно было предположить, что они были всунуты ребёнку в глотку – так мгновенно прекратился вой.

Кися, захлопнув рот, встал с пола, уселся за стол, и всё его спокойно-торжествующее лицо говорило: «А что – будете теперь трогать?..»

– Прямо занимательный ребёнок, – крякнул Берегов. – Я с ним позаймусь с большим удовольствием.

III

В тот день, когда Талалаевы собрались ехать к больной тётке в Харьков, Талалаева-мать несколько раз говорила Берегову:

– Послушайте! Я вам ещё раз говорю – вся моя надежда на вас. Прислуга – дрянь, и ей нипочём обидеть ребёнка. Вы же, я знаю, к нему хорошо относитесь, и я оставляю его только на вас.

– О, будьте покойны! – добродушно говорил Берегов. – На меня можете положиться. Я ребёнку вреда не сделаю…

– Вот это только мне и нужно!

В момент отъезда Кисю крестила мать, крестил отец, крестила и другая тётка, ехавшая тоже к харьковской тётке. За компанию перекрестили Берегова, а когда целовали Кисю, то от полноты чувств поцеловали и Берегова:

– Вы нам теперь как родной!

– О, будьте покойны.

Мать потребовала, чтобы Кися стоял в окне, дабы она могла бросить на него с извозчика последний взгляд.

Кисю утвердили на подоконнике, воспитатель стал подле него, и они оба стали размахивать руками самым приветливым образом.

– Я хочу, чтоб открыть окно, – сказал Кися.

– Нельзя, брат. Холодно, – благодушно возразил воспитатель.

– А я хочу!

– А я тебе говорю, что нельзя… Слышишь?

И первый раз в голосе Берегова прозвучало какое-то железо.

Кися удивлённо оглянулся на него и сказал:

– А то я кричать начну….

Родители уже садились на извозчика, салютуя окну платком и ручным саквояжем.

– А то я кричать начну…

В ту же секунду Кися почувствовал, что железная рука сдавила ему затылок, сбросила его с подоконника, и железный голос лязгнул над ним:

– Молчать, щенок! Убью, как собаку!!

От ужаса и удивления Кися даже забыл заплакать… Он стоял перед воспитателем с прыгающей нижней челюстью и широко открытыми остановившимися глазами.

– Вы… не смеете так, – прошептал он. – Я маме скажу.

И опять заговорил Берегов железным голосом, и лицо у него было железное, твёрдое:

– Вот что, дорогой мой… ты уже не такой младенец, чтобы не понимать. Вот тебе мой сказ: пока ты будешь делать всё по-моему, я с тобой буду в дружеских отношениях, во мне ты найдёшь приятеля… Без толку я тебя не обижу… Но! если! только! позволишь! себе! одну! из твоих! штук! – Я! спущу! с тебя! шкуру! и засуну! эту шкуру! тебе в рот! Чтобы ты не орал!

«Врёшь, – подумал Кися, – запугиваешь. А подниму крик, да сбегутся соседи – тебе же хуже будет».

Рот Киси скривился самым предостерегающим образом. Так первые редкие капли дождя на крыше предвещают тяжёлый обильный ливень.

Действительно, непосредственно за этим Кися упал на ковёр и, колотя по нему ногами, завизжал самым первоклассным по силе и пронзительности манером…

Серьёзность положения придала ему новые силы и новую изощрённость.

Берегов вскочил, поднял, как пёрышко, Кисю, заткнул отверстый рот носовым платком и, скрутив Кисе назад руки, прогремел над ним:

– Ты знаешь, что визг неприятен, и поэтому работаешь, главным образом, этим номером. Но у меня есть свой номер: я затыкаю тебе рот, связываю руки-ноги и кладу на диван. Теперь: в тот момент, как ты кивнёшь головой, я пойму, что ты больше визжать не будешь, и сейчас же развяжу тебя. Но если это будет с твоей стороны подвох и ты снова заорёшь – пеняй на себя. Снова скручу, заткну рот и продержу так – час. Понимаешь? Час по моим часам – это очень много.

С невыразимым ужасом глядел Кися на своего строгого воспитателя. Потом промычал что-то и кивнул головой.

– Сдаёшься, значит? Развязываю.

Испуганный, истерзанный и измятый, Кися молча отошёл в угол и сел на кончик стула.

– Вообще, Кися, – начал Берегов, и железо исчезло в его голосе, дав место чему-то среднему между сотовым мёдом и лебяжьим пухом. – Вообще, Кися, я думаю, что ты не такой уж плохой мальчик, и мы с тобой поладим. А теперь бери книжку, и мы займёмся складами…

– Я не знаю, где книжка, – угрюмо сказал Кися.

– Нет, ты знаешь, где она.

– А я не знаю!

– Кися!!!

Снова загремело железо, и снова прорвалась плотина, и хлынул нечеловеческий визг Киси, старающегося повернуть отверстый рот в ту сторону, где предполагались сердобольные квартиранты.

Кричал он секунды три-четыре.

Снова Берегов заткнул ему рот, перевязал его, кроме того, платком и, закатав извивающееся тело в небольшой текинский ковёр, поднял упакованного таким образом мальчика.

– Видишь ли, – обратился он к нему. – Я с тобой говорил, как с человеком, а ты относишься ко мне, как свинья. Поэтому я сейчас отнесу тебя в ванную, положу там на полчаса и уйду. На свободе ты можешь размышлять, что тебе выгоднее – враждовать со мной или слушаться. Ну вот. Тут тепло и безвредно. Лежи.

IV

Когда, полчаса спустя, Берегов распаковывал молчащего Кисю, тот сделал над собой усилие и, подняв страдальческие глаза, спросил:

– Вы меня, вероятно, убьёте?

– Нет, что ты. Заметь – пока ты ничего дурного не делаешь, и я ничего дурного не делаю… Но если ты ещё раз закричишь, я снова заткну тебе рот и закатаю в ковёр – и так всякий раз. Уж я, брат, такой человек!

Перед сном пили чай и ужинали.

– Кушай, – сказал Берегов самым доброжелательным тоном. – Вот котлеты, вот сардины.

– Я не могу есть котлет, – сказал Кися. – Они пахнут мылом.

– Неправда. А впрочем, ешь сардины.

– И сардины не могу есть, они какие-то плоские…

– Эх ты, – потрепал его по плечу Берегов. – Скажи просто, что есть не хочешь.

– Нет, хочу. Я бы съел яичницу и хлеб с вареньем.

– Не получишь! (Снова это железо в голосе. Кися стал вздрагивать, когда оно лязгало.) Если ты не хочешь есть, не стану тебя упрашивать. Проголодаешься – съешь. Я тут всё оставлю до утра на столе. А теперь пойдём спать.

– Я боюсь спать один в комнате.

– Чепуха. Моя комната рядом: можно открыть дверь. А если начнёшь капризничать – снова в ванную! Там, брат, страшнее.

– А если я маме потом скажу, что вы со мною делаете…

– Что ж, говори. Я найду себе тогда другое место.

Кися свесил голову на грудь и молча побрёл в свою комнату.

V

Утром, когда Берегов вышел в столовую, он увидел Кисю, сидящего за столом и с видом молодого волчонка пожирающего холодные котлеты и сардины.

– Вкусно?

Кися промычал что-то набитым ртом.

– Чудак ты! Я ж тебе говорил. Просто ты вчера не был голоден. Ты, вообще, меня слушайся – я всегда говорю правду и всё знаю. Поел? А теперь принеси книжку, будем учить склады.

Кися принёс книжку, развернул её, прислонился к плечу Берегова и погрузился в пучину науки.

…………………………………………………………….

– Ну вот, молодцом. На сегодня довольно. А теперь отдохнём. И знаешь как? Я тебе нарисую картинку…

Глаза Киси сверкнули.

– Как… картинку…

– Очень, брат, просто. У меня есть краски и прочее. Нарисую, что хочешь, – дом, лошадь с экипажем, лес, а потом подарю тебе. Сделаем рамку и повесим в твоей комнате.

– Ну, скорей! А где краски?

– В моей комнате. Я принесу.

– Да зачем вы, я сам. Вы сидите. Сам сбегаю. Это действительно здорово!

VI

Прошла неделя со времени отъезда Талалаевых в Харьков.

Ясным солнечным днём Берегов и Кися сидели в городском сквере и ели из бумажной коробочки пирожки с говядиной.

– Я вам, Георгий Иваныч, за свою половину пирожков отдам, – сказал Кися. – У меня рубль есть дома.

– Ну, вот ещё глупости. У меня больше есть. Я тебя угощаю. Лучше мы на этот рубль купим книжку, и я тебе почитаю.

– Вот это здорово!

– Только надо успеть прочесть до приезда папы и мамы.

– А разве они мешают?

– Не то что мешают. Но мне придётся уйти, когда мама узнает, что я тебя в ковёр закатывал, морил голодом.

– А откуда она узнает? – с тайным ужасом спросил Кися.

– Ты же говорил тогда, что сам скажешь…

И тонкий, как серебро, голосок прозвенел в потеплевшем воздухе:

– С ума я сошёл, что ли?!

Надежда Тэффи

Рис. С. Бордюга и Н. Трепенок

Кишмиш

Великий пост. Москва.

Гудит далёким глухим гулом церковный колокол. Ровные удары сливаются в сплошной тяжкий стон.

Через дверь, открытую в мутную предутренней мглой комнату, видно, как под тихие, осторожные шорохи движется неясная фигура. Она то зыбко выделяется густым серым пятном, то снова расплывается и совсем сливается с мутной мглой. Шорохи стихают, скрипнула половица, и ещё одна – подальше. Всё стихло. Это няня ушла в церковь, к утрене.

Она говеет.

Вот тут делается страшно.

Девочка свёртывается комочком в своей постели, чуть дышит. И всё слушает и смотрит, слушает и смотрит.

Гул становится зловещим. Чувствуется беззащитность и одиночество. Если позвать – никто не придёт. А что может случиться? Ночь кончается, наверное, петухи уже пропели зорю, и все привидения убрались восвояси.

А «свояси» у них – на кладбищах, в болотах, в одиноких могилах под крестом, на перекрёстке глухих дорог у лесной опушки. Теперь никто из них человека тронуть не посмеет, теперь уже раннюю обедню служат и молятся за всех православных христиан. Так чего же тут страшного?

Но восьмилетняя душа доводам разума не верит. Душа сжалась, дрожит и тихонько хнычет. Восьмилетняя душа не верит, что это гудит колокол. Потом, днём, она будет верить, но сейчас, в тоске, в беззащитном одиночестве, она «не знает», что это просто благовест. Для неё этот гул – неизвестно что. Что-то зловещее. Если тоску и страх перевести на звук, то будет этот гул. Если тоску и страх перевести на цвет, то будет эта зыбкая серая мгла.

И впечатление этой предрассветной тоски останется у этого существа на долгие годы, на всю жизнь. Существо это будет просыпаться на рассвете от непонятной тоски и страха. Доктора станут прописывать ей успокаивающие средства, будут советовать вечерние прогулки, открывать на ночь окно, бросить курить, спать с грелкой на печени, спать в нетопленой комнате и многое, многое ещё посоветуют ей. Но ничто не сотрёт с души давно наложенную на неё печать предрассветного отчаяния.

* * *

Девочке дали прозвище «Кишмиш». Кишмиш – это мелкий кавказский изюм. Прозвали её так, вероятно, за маленький рост, маленький нос, маленькие руки. Вообще, мелочь, мелюзга. К тринадцати годам она быстро вытянется, ноги станут длинными, и все забудут, что она была когда-то кишмишом.

Но, будучи мелким кишмишом, она очень страдала от этого обидного прозвища. Она была самолюбива и мечтала выдвинуться как-нибудь и, главное, – грандиозно, необычайно. Сделаться, например, знаменитым силачом, гнуть подковы, останавливать на ходу бешено мчащуюся тройку. Манило также быть разбойником или, пожалуй, ещё лучше – палачом. Палач – могущественнее разбойника, потому что он одолеет, в конечном счёте. И могло ли кому-нибудь из взрослых, глядя на худенькую, белобрысую, стриженую девочку, тихо вяжущую бисерное колечко, – могло ли кому-нибудь прийти в голову, какие грозные и властные мечты бродят в её голове? Была, между прочим, ещё одна мечта – это быть ужасной уродиной, не просто уродиной, а такой, чтобы люди пугались. Она подходила к зеркалу, скашивала глаза, растягивала рот и высовывала язык набок. При этом предварительно произносила басом, от имени неизвестного кавалера, который лица её не видит, а говорит в затылок:

– Разрешите пригласить вас, мадам, на кадриль.

Потом делалась рожа, полный оборот и следовал ответ кавалеру:

– Ладно. Только сначала поцелуйте мою кривую щёку.

Предполагалось, что кавалер в ужасе убегает. И тогда ему вслед:

– Ха! Ха! Ха! Небось не смеешь!

Кишмиш учили наукам. Сначала – только Закону Божию и чистописанию.

Учили, что каждое дело надо начинать молитвой.

Это Кишмиш понравилось. Но имея в виду, между прочим, и карьеру разбойника, Кишмиш встревожилась.

– А разбойники, – спросила Кишмиш, – когда идут разбойничать, тоже должны молиться?

Ей ответили неясно. Ответили: «Не говори глупостей». И Кишмиш не поняла, – значило ли это, что разбойникам не надо молиться, или что непременно нужно, и это настолько ясно, что и спрашивать об этом глупо.

Когда Кишмиш подросла и пошла в первый раз к исповеди, в душе её произошёл перелом. Грозные и властные мечты погасли.

Очень хорошо пели постом трио «Да исправится молитва моя».

Выходили на середину церкви три мальчика, останавливались у самого алтаря и пели ангельскими голосами. И под эти блаженные звуки смирялась душа, умилялась. Хотела быть белой, лёгкой, воздушной, прозрачной, улетать в звуках и в дымах кадильных туда, под самый купол, где раскинул крылья белый голубь Святого Духа.

Тут разбойнику было не место. И палачу и даже силачу совсем тут быть не подходило. Уродина-страшилище встала бы куда-нибудь за дверь и лицо бы закрыла. Пугать людей было бы здесь делом неподходящим. Ах, если бы можно было сделаться святой! Как было бы чудесно! Быть святой – это так красиво, так нежно. И это – выше всего и выше всех. Это – важнее всех учительниц и начальниц и всех губернаторов.

Но как сделаться святой? Придётся делать чудеса, а Кишмиш делать чудес ни капельки не умела. Но ведь не с этого же начинают. Начинают со святой жизни. Нужно сделаться кроткой, доброй, раздать всё бедным, предаваться посту и воздержанию.

Теперь, как отдать всё бедным? У неё – новое весеннее пальто. Вот его, прежде всего, и отдать.

Но до чего же мама рассердится. Это будет такой скандал и такая трёпка, что и подумать страшно. И мама расстроится, а святой не должен никого расстраивать и огорчать. Может быть, отдать бедному, а маме сказать, что просто пальто украли? Но святому врать не полагается. Ужасное положение. Вот разбойнику – тому легко жить. Ври, сколько влезет, и ещё хохочи коварным смехом. Так как же они делались, эти святые? Просто дело в том, что они были старые, – все не меньше шестнадцати лет, а то и прямо старики. Они и не обязаны были маму слушаться. Они прямо забрали всё своё добро и сразу его раздали. Значит, с этого начинать нельзя. Это пойдёт под конец. Начинать надо с кротости и послушания. И ещё с воздержания. Есть надо только чёрный хлеб с солью, пить – только воду прямо из-под крана. А тут опять беда. Кухарка насплетничает, что она пила сырую воду, и ей достанется. В городе – тиф, и мама сырую воду пить не позволяет. Но, может быть, когда мама поймёт, что Кишмиш – святая, она препятствий делать не будет?

А как чудесно быть святой. Теперь это такая редкость. Все знакомые будут удивляться:

– Отчего это над Кишмиш – сияние?

– Как, разве вы не знаете? Да ведь она уже давно святая.

– Ах! Ах! Быть не может.

– Да вот, смотрите сами.

А Кишмиш сидит и кротко улыбается и ест чёрный хлеб с солью.

Гостям завидно. У них нет святых детей.

– А может быть, она притворяется?

Какие дураки! А сияние-то!

Вот интересно – скоро ли начнётся сияние? Вероятно, через несколько месяцев. К осени уже будет. Боже мой, Боже мой! Как это всё чудесно! Пойду исповедоваться на будущий год. Батюшка спросит строго:

– Какие у тебя грехи? Кайся.

А я ему в ответ:

– Ровно никаких, я – святая.

Он – ах! ах! Быть не может!

– Спросите у мамы, спросите у наших гостей – все знают.

Батюшка начнёт допытыватся, может быть, какой-нибудь, самый маленький, грешок есть?

А Кишмиш в ответ:

– Ни од-но-го! Хоть шаром покати.

А интересно – нужно будет всё-таки уроки готовить? Беда, если нужно. Потому что лениться святому нельзя. И не слушаться нельзя. Прикажут – учись. Если бы ещё сразу суметь делать чудеса. Сделать чудо – учительница сразу испугается, упадёт на колени и урока не спросит.

Потом представила себе Кишмиш, какое у неё будет лицо. Подошла к зеркалу, втянула щёки, раздула ноздри, подкатила глаза. Такое лицо Кишмиш очень понравилось. Действительно – святое лицо. Немножко тошнительное, но совсем святое. Такого ни у кого нет. Теперь, значит, айда на кухню за чёрным хлебом.

Кухарка, как всегда перед завтраком, сердитая и озабоченная, была неприятно удивлена кишмишовым визитом.

– Чего барышням на кухню ходить? Мамашенька забранят.

Кишмиш невольно потянула носом. Пахло вкусной постной едой – грибами, рыбой, луком. Хотела было ответить кухарке «не ваше дело», но вспомнила, что она – святая, и отвечала сдержанно:

– Будьте добры, Варвара, отрезать мне кусочек чёрного хлеба.

Подумала и прибавила:

– Большой кусочек.

Кухарка отрезала.

– И будьте добры посолить, – попросила Кишмиш и завела глаза к небу.

Хлеб надо было съесть тут же, а то, пожалуй, в комнатах не поймут, в чём дело, и выйдут одни неприятности.

Хлеб оказался превкусным, и Кишмиш пожалела, что не спросила сразу два куска. Потом налила воды из-под крана в ковш и стала пить. Вошла горничная и ахнула:

– А я вот мамаше скажу, что вы сырую воду пьёте.

– Так она – эва, какой кусище хлеба с солью съела, – сказала кухарка. – Ну, оно и пьётся. Аппетит к росту.

Позвали к завтраку. Не идти нельзя. Решила идти, но ничего не есть и быть кроткой.

Была уха с пирожками. Кишмиш сидела и тупо смотрела на положенный ей пирожок.

– Чего же ты не ешь?

Она кротко улыбнулась в ответ и в третий раз сделала святое лицо – то, что приготовила перед зеркалом.

– Господи, что это с нею? – удивилась тётка. – Что за гримасы?

– Они перед самым завтраком во какой кусище чёрного хлеба съели, – донесла горничная, – и водой из-под крана запили.

– Кто тебе позволил ходить в кухню и есть хлеб? – сердито закричала мать. – И ты пила сырую воду?

Кишмиш подкатила глаза и смастерила окончательно святое лицо, с раздутыми ноздрями.

– Что это с ней?

– Это она меня передразнивает! – взвизгнула тётка и всхлипнула.

– Пошла вон, скверная девчонка! – сердито сказала мать. – Иди в детскую и сиди весь день одна.

– Хоть бы скорее отправили её в институт! – всхлипывала тётка. – Буквально все нервы. Все нервы.

* * *

Бедная Кишмиш!

Она так и осталась грешницей.

Приготовишка

Лизу, стриженую приготовишку, взяла к себе на масленицу из пансиона тётка.

Тётка была дальняя, малознакомая, но и то слава Богу. Лизины родители уехали на всю зиму за границу, так что очень-то в тётках разбираться не приходилось.

Жила тётка в старом доме-особняке, давно приговорённом на слом, с большими комнатами, в которых всё тряслось и звенело каждый раз, как проезжала по улице телега.

– Этот дом уже давно дрожит за своё существование! – сказала тётка.

И Лиза, замирая от страха и жалости, прислушивалась, как он дрожит.

У тётки жилось скучно. Приходили к ней только старые дамы и говорили всё про какого-то Сергея Эрастыча, у которого завелась жена с левой руки.

Лизу при этом высылали вон из комнаты.

– Лизочка, душа моя, закрой двери, а сама останься с той стороны.

А иногда и прямо:

– Ну-с, молодая девица, вам совершенно незачем слушать, о чём большие говорят.

«Большие» – магическое и таинственное слово, мука и зависть маленьких.

А потом, когда маленькие подрастают, они оглядываются с удивлением:

– Где эти «большие», эти могущественные и мудрые, знающие и охраняющие какую-то великую тайну? Где они, сговорившиеся и сплотившиеся против маленьких? И где их тайна в этой простой, обычной и ясной жизни?

У тётки было скучно.

– Тётя, у вас есть дети?

– У меня есть сын Коля. Он вечером придёт.

Лиза бродила по комнатам, слушала, как старый дом дрожит за своё существование, и ждала сына Колю.

Когда дамы засиживались у тётки слишком долго, Лиза подымалась по лесенке в девичью.

Там властвовала горничная Маша, тихо хандрила швея Клавдия, и прыгала канарейка в клетке над геранью, подпёртой лучинками.

Маша не любила, когда Лиза приходила в девичью.

– Нехорошо барышне с прислугами сидеть. Тётенька обидятся.

Лицо у Маши отёкшее, обрюзгшее, уши оттянуты огромными гранатовыми серьгами, падающими почти до плеч.

– Какие у вас красивые серьги! – говорила Лиза, чтобы переменить неприятный разговор.

– Это мне покойный барин подарил.

Лиза смотрит на серьги с лёгким отвращением. «И как ей не страшно от покойника брать!» Ей немножко жутко.

– Скажите, Маша, это он вам ночью принёс?

Маша вдруг неприятно краснеет и начинает трясти головой.

– Ночью?

Швея Клавдия щёлкает ногтем по натянутой нитке и говорит, поджимая губы:

– Стыдно барышням пустяки болтать. Вот Марья Петровна пойдут и тётеньке пожалятся.

Лиза вся съёживается и отходит к последнему окошку, где живёт канарейка.

Канарейка живёт хорошо и проводит время весело. То клюнет конопляные семечки, то брызнет водой, то почешет носик о кусочек извести. Жизнь кипит.

«И чего они все на меня сердятся?» – думает Лиза, глядя на канарейку.

Будь она дома, она бы заплакала, а здесь нельзя.

Поэтому она старается думать о чём-нибудь приятном.

Самая приятная мысль за все три дня, что она живёт у тётки, – это как она будет рассказывать в пансионе Кате Ивановой и Оле Лемерт про ананасное мороженое, которое в воскресенье подавали к обеду.

«Каждый вечер буду рассказывать. Пусть лопаются от зависти».

Подумала ещё о том, что вечером приедет «сын Коля» и будет с кем поиграть.

Канарейка уронила из клетки конопляное семечко, Лиза полезла под стул, достала его и съела.

Семечко оказалось очень вкусным. Тогда она вытащила боковой ящичек в клетке и, взяв щепотку конопли, убежала вниз.

У тётки опять сидели дамы, но Лизу не прогнали. Верно, уже успели переговорить про левую жену.

Потом пришёл какой-то лысый, бородатый господин и поцеловал у тётки руку.

– Тётя, – спросила Лиза шёпотом, – что это за старая обезьяна пришла?

Тётка обиженно поджала губы:

– Это, Лизочка, не старая обезьяна. Это мой сын Коля.

Лиза сначала подумала, что тётка шутит, и хотя шутка показалась ей не весёлой, она всё-таки из вежливости засмеялась. Но тётка посмотрела на неё очень строго, и она вся съёжилась.

Пробралась тихонько в девичью, к канарейке.

Но в девичьей было тихо и сумеречно. Маша ушла. За печкой, сложив руки, вся прямая и плоская, тихо хандрила швея Клавдия.

В клетке тоже было тихо. Канарейка свернулась комочком, стала серая и невидная.

В углу, у иконы с розовым куличным цветком, чуть мигала зелёная лампадка.

Лиза вспомнила о покойнике, который по ночам носит подарки, и тревожно затосковала.

Швея, не шевелясь, сказала гнусавым голосом:

– Сумерничать пришли, барышня? А? Сумерничать? А?

Лиза, не отвечая, вышла из комнаты.

«Уж не убила ли швея канарейку, что она такая тихая?»

За обедом сидел «сын Коля», и всё было невкусное, а на пирожное подали компот, как в пансионе, так что и подруг подразнить нечем будет.

После обеда Маша повезла Лизу в пансион.

Ехали в карете, пахнувшей кожей и тёткиными духами. Окошки дребезжали тревожно и печально.

Лиза забилась в уголок, думала про канарейку, как той хорошо живётся днём над кудрявой геранью, подпёртой лучинками.

Думала, что скажет ей классная дама, ведьма Марья Антоновна, думала о том, что не переписала заданного урока, и губы у неё делались горькими от тоски и страха.

«Может быть, нехорошо, что я взяла у канарейки ее зёрнышки? Может быть, она без ужина спать легла?»

Не хотелось об этом думать.

«Вырасту большая, выйду замуж и скажу мужу: «Пожалуйста, муж, дайте мне много денег». Муж даст денег, я сейчас же куплю целый воз зёрнышек и отвезу канарейке, чтоб ей на всю старость хватило».

Карета завернула в знакомые ворота.

Лиза тихо захныкала – так тревожно сжалось сердце.

Приготовишки уже укладывались спать, и Лизу отправили прямо в дортуар.

Разговаривать в дортуаре было запрещено, и Лиза молча стала раздеваться. Одеяло на соседней кровати тихо зашевелилось, повернулась тёмная стриженая голова с хохолком на темени.

– Катя Иванова! – вся встрепенулась радостью Лиза. – Катя Иванова.

Она даже порозовела, так весело стало. Сейчас Катя Иванова удивится и позавидует.

– Катя Иванова! У тёти было ананасное мороженое! Чу́дное!

Катя молчала, только глаза блестели, как две пуговицы.

– Понимаешь, ананасное. Ты небось никогда не ела! Из настоящего ананаса!

Стриженая голова приподнялась, блеснули острые зубки, и хохолок взъерошился.

– Всё-то ты врёшь, дурища!

И она повернулась к Лизе спиной.

Лиза тихо разделась, сжалась комочком под одеялом, поцеловала себе руку и тихо заплакала.

Нигде

(Отрывок)

Дверь в залу закрыта. В зале украшали ёлку.

А в маленькой гостиной, у запертой двери, томились дети, – свои, домашние, дети, и чужие, приглашённые на ёлку.

Никакая игра не могла их занять. Они думали только о том, что их ждёт, когда раскроются двери.

Толстый белый мальчик с надутым обиженным лицом говорит:

– Только подарили бы чего хорошего, чтоб не дрянь.

Чёрненький, задира с хохолком, отвечает:

– Мне-то подарят, а тебе-то нет. Мне подарят живую лошадь. Я умею на лошади ездить, а ты нет.

– Никогда ты на лошади не ездил, – говорит надутый.

– Не ездил, да умею. А ты всё равно не умеешь.

– А моя мама умеет на пароходе ездить, – вступает в разговор маленькая девочка в короткой юбочке. Бант на её голове больше этой юбочки.

Толстому мальчику неприятно, что такое ничтожество с бантом впуталось в их мужскую беседу. Он обрывает нахалку презрительной скороговоркой:

– Мама-то умеет, да ты не умеешь.

– Подарили бы мне рельсов! – мечтает чей-то тоненький голосок. – Хоть немножечко, да настоящих.

Худенькая девочка, с острым веснушчатым личиком, вздохнула и сказала шёпотом:

– Эти двери не откроются. Там ничего нет. Вот здесь стена откроется, там всё и будет.

Дети повернули к ней головы с любопытством и недоверием. Она всегда врёт. Её так и называют Катя-вратя. Однако всё-таки любопытно.

– Что же будет?

– Будет…

Она не знала, что сказать. Потом, точно вспомнила, широко раскрыла светлые глаза.

– Там будет всё сделано из музыки. Двенадцать хрустальных кораблей и жемчужные лебеди.

– Врёшь, – буркнул обиженный мальчик. – Из музыки делать нельзя.

– Нет, можно, – упрямо ответила девочка. – Возьмут музыку и напиливают смычком. А потом кусочки склеивают в разные штучки. И всё там не такое. А самый хорошенький лебедь подойдёт и подарится мне. Самый хорошенький. У него на ножках бриллианты. Он танцует и поёт. И солнце там чёрное. От него бывает ночь.

Мальчик с хохолком удивлённо задумался и вдруг сообразил и заскакал на одной ноге.

– Катя-вратя! Катя-вратя! Врёт, врёт, врёт!

Веснушчатая девочка прижала руки к груди.

– Это всё правда, – повторяла она дрожащим голоском. – Это всё правда. Я это даже видела во сне.

Двери открылись. Мамы, папы, тётки – большие, шумные, весёлые – позвали детей. Свет, гул, звон, крик, музыка.

Когда детям ро́здали подарки, мальчик с хохолком увидел веснушчатую девочку. Она стояла одна в углу за дверью и задумчиво прижимала к груди большого носатого паяца в пёстром платье с позументами.

– Ну, где же твой лебедь? – крикнул он. – Чего же ты врала, врунья?

– Вот лебедь, – отвечала девочка, ещё крепче прижимая к себе паяца. – Вот он. Совсем жемчужный. Видишь? Из музыки.

Её бледные глаза смотрели так честно и строго, что мальчик с хохолком растерялся и, чтобы выйти молодцом из неприятной истории, заскакал козлом вокруг ёлки и заорал во всё горло:

– Катя-вратя! Катя-вратя!

* * *

Я знала эту девочку.

Она потом всю жизнь искала страну хрустальных кораблей и каждого шута горохового принимала за жемчужного лебедя.

А. Лисаченко

Из книги «Правдивые истории про Митю Печёнкина». Рис. М. Салтыкова

Митя и Галилей

Подарили как-то третьекласснику Мите Печёнкину книжку про великих учёных, чтобы они на Митю личным примером положительно влияли. Митя – человек серьёзный, научную книгу начал читать научно. По алфавиту, с Архимеда. Интересно оказалось. А когда Мите интересно, Митя сложа руки не сидит – характер не тот.

У Архимеда главное открытие какое? Правильно: сколько Архимеда в ванну ныряет, столько воды из ванны и выплёскивается. Так и называется – закон Архимеда. То есть теперь, по-правильному, надо говорить «закон Архимеда-Печёнкина», потому что он на Мите проверен. Жаль только, мама с папой открытия не поняли – когда всю воду с пола убрали, запретили Мите строго-настрого про Архимеда читать. Там ведь дальше по книжке Архимед вражеский флот солнечными лучами сжёг – мало ли чего на этот счёт Митя удумает. Пожар – не вода, с пола не уберёшь. Вот и сказал папа Мите:

– Читай-ка ты лучше сразу дальше, про Галилея.

Галилей – он вроде безобидный. Ну доказывал, что Земля вертится – так ведь она всё равно вертеться будет, как бы Митя ни постарался.

Сказано – сделано, стал Митя про Галилея читать. А Галилей чем славен? Много чем, оказывается: и телескоп придумал, и пятна на Солнце углядел, и вещи всякие с башни сбрасывал – смотрел, как полетят. Про башню Мите особенно понравилось. Прихватил он книжку и к однокласснику своему Женьке Петрову отправился. Не то чтобы у Женьки своя башня была – зато балкон имелся, и этаж четвёртый.

– Вот скажи ты мне, Женечка, – начал Митя издалека, – что быстрее на землю упадёт – килограмм железа или килограмм пуха?

Женька, понятное дело, за железо высказался. Тут ему Митя книжку про Галилея показал – а там русским языком написано, что тяжёлые предметы падают вниз так же быстро, как и лёгкие. Подумали, подумали, да и решили: книжка, конечно, авторитетная, однако в науке всё надо подвергать сомнению. Никому нельзя на слово верить, даже Галилею. Вот если бы сам Галилей всему верил, что в книжках пишут – разве бы он догадался, что Земля вертится? В общем, опыт надо ставить.

Приходят с работы Женькины родители – смотрят, а перед домом толпа собралась, и все на их балкон уставились. Пожарных вроде не видно и дыма нет – и то хорошо. Протолкались родители поближе: под балконом газон верёвочками натянутыми огорожен, на верёвочках бумажки надеты: «Не входить! Опыт!», а на газоне куча подушек валяется, Женькин пуховик, папины гантели, мамины кастрюли и конь чугунный, декоративный.

Бросились родители домой – и вовремя, успели у пары серьёзных учёных мамину пуховую шаль отнять и ключ гаечный.

Женьке сильно попало. А Митю родители даже не наказали. Только он всё равно мрачнее тучи ходил: опыт-то не удался. Как ни старались, а всё одно: железяки быстрее подушек падают.

Женька вроде бы больше всех от опытов пострадал, а Митю утешает:

– Да не расстраивайся! Ну ошибся твой Галилей, ничего страшного, с кем не бывает.

Только Митя не утешается – вдруг он тогда и про Землю ошибся? Может, она и не вертится вовсе, и на трёх китах или там слонах держится? Как проверить?

Целый день Митя за науку переживал. Уже и папа его пожалел: начал было за ужином объяснять, что опыт надо в вакууме делать. Только мама папе договорить не дала – локтем под рёбра стукнула и рот заткнула пирожком с яблоками. Митиной научной мысли испугалась. Хотела даже книжку от Мити спрятать, да Митя её и так у Женьки забыл.

Только научная мысль – она ведь как Земля: всё равно вертится. Книжку Женька следующим вечером обратно принёс. С закладкой на страничке «Летательные машины Леонардо да Винчи».

Как я провёл лето

Однажды ранней осенью, сразу после летних каникул, Женька Петров делал домашнее задание. Сочинение писал.

Парень он хороший, только вот немножко невнимательный. Отвлекаться любит. Как, бывало, отвлечётся, так или домашнее задание забудет записать, или расписание уроков перепутает. А уж сколько описок по невнимательности делает, что в классной работе, что в домашней, – ни в сказке сказать, ни пером описать. Даже в своей собственной фамилии иногда буквы путает: то Ветров получается, то Педров. Мама с ним билась, билась, да и решила: пусть сын домашнее задание сначала на черновике делает, карандашом, чтобы исправлять легко было, а потом уже ручкой переписывает.

Вот сел Женька за сочинение: тетрадку приготовил, с мыслями собрался – хвать, а где карандаш? Все карандаши за лето куда-то подевались. Только один посреди стола лежит: толстый-толстый, чёрный-пречёрный, а сбоку надпись золотыми буквами: «КРАНДАШ ПРАСТОЙ». Иностранный, наверное. Видно, мама купила к новому учебном году, потому как раньше такого карандаша не было. Взял мальчик карандаш и вывел старательно: «Как я провёл лето».

А карандаш тот был на самом деле вовсе не простой, простым он только притворялся. Волшебный был карандаш.

Пока Женька писал: «Лето я провёл в деревне, у бабушки», карандаш ждал. После «мы ходили в лес за грибами» тоже ничего не случилось. Но вот отвлёкся Женька, в окно загляделся. А рука его тем временем вывела: «В лесу растут деревья. Злки и берёзки». Это он в слове «ёлки» первую букву не в ту сторону написал, по невнимательности. Тут всё и началось.

Перво-наперво все ёлки вокруг бабушкиной деревни в Злки превратились – те же ёлки, только злобные-презлобные. Не подходи к ним, зверь, не подлетай, птица, – мигом на иголки наденут.

Женька дальше пишет: «По утрам кровы выходят пастись на зелёный лук»… Всего-то ничего перепутал – а на лугу, где деревенские коровы паслись, вместо свежей травки уже сплошной лук зелёный растёт. По луку кровы ходят – крыши на ножках. Пастух на кров внимания не обращает: с коня упал и встать не может, потому как на сапогах у него вместо шпор теперь шторы пристёгнуты – голубенькие в белый цветочек.

А Женька уже поля деревенские описывает: какая там пшеница растёт, какие васильки цветут. Среди пшеницы полевые мишки бегают – медведи такие, с длинными тонкими хвостиками, – пищат и зёрнышки грызут. По полям трактора и комбайны где попало стоят, заглохли: были в них водители опытные, а теперь – опятные.

Написал Женька про поля, за птиц принялся.

Замолчал и свалился с дерева жирный саловей – не выдержала ветка.

По дворам кубицы запрыгали – птицы вроде курицы, только с виду как кубики детские: шесть сторон, по углам крылья с лапками торчат. Яйца кубицы несут – с виду один в один кусочки сахара растворимого, только малость побольше. За главного у кубиц питух – птица-бочонок, вместо клюва соломинка для коктейлей. Где питух лужу увидит, тут же соломинку в неё опустит да и высосет в один присест. И колодец бы выпил, да хорошо, соломинка коротковата.

По небу стаи ворон полетели. Это раньше они с неба на всех каркали, а теперь молча летают, потому как в слове «каркают» буква «р» пропущена. Как появится такая стая, все врассыпную бегут и где попало прячутся – боятся.

В общем, нехорошо стало в деревне – да и на город как бы не перекинулось! Но тут, по счастью, бросил Женька карандаш и к окну подбежал: посмотреть, как две собаки подрались. Честь и слава тем собакам! Это из-за них ни изюмительный закат над рекой не случился, ни того худшая беда – свежий рассыпчатый ворог не нагрянул.

Зато мама пришла. Прочитала черновик, головой покачала да ластиком всё в порядок и привела.

А чёрный-пречёрный карандаш пропал, будто и не было его. Видно, ещё к кому-то отправился. Не к вам ли?

Митя и знаменитость

Летел как-то Митя Печёнкин из другого города самолётом. Не за штурвалом, правда, и не один, а с папой – но всё равно здорово. Облака под тобой проплывают, моторы гудят, стюардессы соком бесплатно угощают и всех спрашивают: «Что на обед будете, курицу или рыбу?» Прямо ковёр-самолёт и скатерть-самобранка, два в одном. В общем, Мите очень понравилось. А вот в соседнем кресле дяденьке ничего не нравилось. Он с самой посадки всё ругался. Сначала по телефону кого-то изругал за то, что ему обычным самолётом лететь приходится, без ванны и серебряных ложечек, – и лимузин себе прямо к трапу потребовал. Потом стюардессу – за то, что попросила телефон при взлёте выключить, и вторую стюардессу – за то, что с ним рядом других пассажиров посадили (это Митю с папой). Потом свежих фруктов требовал: не могу, мол, жить без ежедневной маракуйи. Ни рыбы, ни курицы на обед не захотел – вынь да положь ему индейку, потому как в ней витамина Е много.

Стюардессы всё терпели – вокруг бегали, под голову подушечку принесли, одеялом укрыли – разве что колыбельную не спели, только чтобы унялся. Митя тоже терпел, терпел, а потом как спросит:

– Дяденька, а чего это вы всё капризничаете, как дошколята? У вас, наверное, болит чего-нибудь, да?

Сосед на эти слова сильно удивился, на Митю уставился:

– А ты что, мальчик, меня не узнал?

– Нет, – говорит Митя, – а мы разве знакомы?

– Ну, я тебя не знаю, – тут дяденька даже нос сморщил, – а ты меня точно должен знать. Я – мировая знаменитость! – Тут он подбородок задрал и смотрит на Митю сверху вниз, красуется. Митя поглядел на него недоверчиво и спрашивает:

– Пушкин, что ли? Так у нас в учебнике написано, что вы уже умерли…

Сосед растерялся, покраснел весь.

– Нет, – говорит, – не Пушкин… – И фамилию свою называет.

Митя на это только плечами пожал: «Не знаю такого».

Тут дяденька начал рассказывать, какой он знаменитый артист, что по телевизору всё время выступает и даже шоу кулинарное ведёт, что петь недавно начал, а сейчас на презентацию своего сольного альбома летит. Рассказывает и через каждое слово Митю спрашивает:

– Ну, теперь понял, кто я? Узнал?

– Понял, – говорит Митя, – вы певец. Презентация – это когда перед всеми выступать, мы их в школе со второго класса делаем, особенно по природоведению. Да вы не волнуйтесь так, это только первый раз страшно! Потом научитесь, я-то знаю.

Тут соседу совсем плохо стало. А Митя его всё успокаивает:

– Если хотите, можете мне спеть, потренироваться – только тихонько, а то спят многие.

Петь сосед не стал: пробормотал что-то насчёт студии и звукорежиссёра, так что Митя его не очень-то понял, и от Мити отвернулся.

А там как раз Митин папа сидит и с интересом разговор слушает.

Обрадовался дяденька и папу спрашивает:

– Ну а вы-то меня, конечно, узнали?

– Конечно, узнал, – говорит папа, – это вы сегодня в аэропорту скандалили и на регистрацию без очереди прорывались. Некрасивое поведение с вашей стороны, должен заметить.

Тут уж сосед до конца полёта замолчал. И телефон свой включил, когда положено – после полной остановки самолёта. Телефон у него сразу зазвонил, сосед его к уху приложил, послушал да и говорит:

– Вы знаете, это ничего страшного, что лимузин на лётное поле не пустили. Выйду со всеми, чай не Пушкин!

И вышел.

Папа после этого Митю спрашивает:

– Митя, а ты что же, правда его не узнал? Ведь и в самом деле – знаменитость.

– Узнал, конечно, – говорит Митя, – да только больно уж он зазнаистый оказался. Нельзя так.

А папа улыбнулся и такую нескладушку Мите рассказал:

Если ты летишь по небу

И плюёшься свысока,

Знай, что созданы зенитки —

Специально для таких.

Как Митя всех боялся

Как-то раз в осенние каникулы Митя приболел. Ни пойти куда, ни гостей позвать, даже родители на работе. Скучища! Лежи себе, чай с вареньем пей, книжки читай да телевизор смотри. Ну Митя и насмотрелся.

Приходит как-то папа домой, а Митя ему говорит:

– Я, папа, тебя что-то боюсь. Вдруг ты вовсе и не папа? Вдруг тебя инопланетяне клоном подменили? Или, может, ты робот из будущего? Мой папа так рано с работы обычно не возвращается!

– Надо же, – удивился папа, – с чего это собственный сын меня бояться начал? Я, может, не робот, а специально сегодня пораньше отпросился. Прямо из будущего.

– А я не только тебя, я всех подозреваю, – насупился Митя, – даже ворон на дереве. Вдруг они механические? Шпионят, шпионят, а потом вдруг – раз и захватили всю планету. Или вот муравьи, например. Кто их разберёт – настоящие они или роботы? Я такого по телевизору видел – ползает где хочет и все секреты фотографирует.

– Ладно, – сказал папа, – признаю́сь. Пусть я буду инопланетный клон, только руки мой и кушать садись – я тебе борщ разогрел.

– Не буду я борщ есть, – сказал Митя, – вдруг он отравленный?

Но руки всё-таки вымыл.

Папа понюхал борщ и сказал:

– Нет, ещё нормальный, почти свежий. Ты не бойся, я тебя борщом травить не буду, у меня другое задание, секретное.

– А какое? – спросил Митя и взял ложку.

– Так я тебе и сказал, – засмеялся папа, – оно же секретное! И вообще, может быть, ты и сам – вовсе не Митя, а осьминог из другой галактики? Может, ты Митей только прикидываешься, чтобы секрет выведать?

Митя задумался, а папа налил себе борща, сметанки в него положил и кушать начал. Клон, не клон, а аппетит – в точности как у папы после работы.

– Пап, то есть клон, – говорит Митя, – ну скажи, какое у тебя секретное задание? Ну пожалуйста!

– Всё съешь – скажу, – пообещал папа. – И давай-ка пошустрее, пока не остыло.

Митя борщ очень быстро съел. Сразу видно: на поправку пошёл, ещё пара дней и выздоровеет.

– Ну, говори, инопланетный клон, – какое у тебя секретное задание?

– Так и быть, слушай, осьминог из другой галактики, – сказал папа громким шёпотом. – Учёные моей планеты установили, что силу и здоровье землянам придаёт мамин борщ. Жители вашей планеты непобедимы, пока едят борщ. Поэтому я послан на Землю, чтобы съесть его весь. Но по-мни – это страшная тайна!

Тут как раз мама пришла. Митя ей тут же сообщил, что папа – клон, и страшную тайну выдал. Выслушала мама, как Митя всех боится, и сказала:

– В таком случае, я тоже на самом деле вовсе не мама. Я – кенгуру из преисподней, потому как с полной сумкой с работы на метро прискакала. Ты, осьминог из другой галактики, переложи покупки в холодильник, а инопланетный клон мне тем временем поесть разогреет. Так уж и быть, помогу вам запасы борща уничтожать. А ещё, осьминог Митя, я тебе под строгим секретом сообщаю: главный инопланетный засланец на этой планете – наш телевизор. Так что мы его сегодня от сети отключим: до конца каникул будешь книжки читать и бояться перестанешь.

И все маму послушались, потому как кенгуру из преисподней лучше не сердить – себе дороже получится.

Митя и страшная сказка

Уехали как-то родители Женьки Петрова по делам, а Женьку с сестрёнкой Маринкой дома оставили. Обед на плите, телефон под рукой. Ничего сложного. Только после обеда надо Маринку спать уложить.

Тоже вроде ничего сложного: одеялом укрыть, сказку перед сном рассказать, и играй себе в соседней комнате во что-нибудь негромкое.

А чтобы Женьке одному не скучно было, Митя Печёнкин в гости зашёл.

Уложил Женька сестрёнку в кровать, шторы закрыл и начал про колобка сказку рассказывать.

А Маринка носик сморщила, губки скривила:

– Не хочу про колобка!

Начал тогда Женька про теремок. А Маринка опять: не хочу! И про репку «не хочу», и про золотую рыбку.

Тут Женька рассердился:

– Будешь капризничать – страшную сказку расскажу. Про змеюку!

А Маринка как обрадуется:

– Хочу про змеюку! Хочу про змеюку!

Аж в кроватке села от радости.

Делать нечего: срочно надо страшную сказку сочинять. Только сочинитель из Женьки так себе: «Жила-была страшная змеюка» придумалось, а дальше не придумалось. Хорошо, Митя тихонько в комнату заглянул – посмотреть, где там Женька пропал. У Мити с сочинительством всё в порядке. Сел он в кресло и говорит тихим страшным голосом:

– Жила-была змеюка, огромная и ужасная. Наверное, удав. Целого слона могла поймать, проглотить и съесть. Пообедала она однажды слоном – и тут ей бабушка говорит…

Тут Маринка глаза открыла, голову от подушки подняла и спрашивает:

– Какая бабушка?

– Не перебивай, – говорит Митя, – обыкновенная змеюкина бабушка. Потому что наша змеюка – маленькая ещё. Вот ей бабушка и говорит: ты, змеюка, ещё маленькая, тебе после обеда спать полагается. А чтобы ты лучше спала, я тебе сказку расскажу, страшную – про большого толстого змеееда. И стала змеюкина бабушка змеюке сказку рассказывать. А сказка была такая. Жил-был огромный страшный змееед. Пообедал он однажды здоровенной змеюкой, а спать ложиться не хотел. Тут бабушка ему и говорит…

– Какая бабушка, – снова спрашивает Маринка, – змеюкина?

– Ты меня не сбивай, – говорит Митя, – и глаза обратно закрой. Вовсе не змеюкина, а его, змеееда, бабушка. Потому что он ещё маленький был, ему после обеда тоже спать полагалось. Так вот, говорит ему бабушка: ложись, маленький змееед, спать. А чтобы ты лучше спал, я тебе сказку расскажу. Страшную. Про лютого змееедоеда, которому его бабушка всегда перед сном сказку про кошмарного змееедоедоеда рассказывает…

Тут Митя замолчал: уснула Маринка. Вышли Митя с Женькой на цыпочках из комнаты и дверь за собой прикрыли.

– Интересно, – говорит вдруг Женька, – а что там дальше? У змееедоедоеда – то-же бабушка?

– Нет, – отвечает Митя, – ну что ты! Откуда у него бабушка. Он – выдумка, а у выдумок бабушек не бывает. Давай лучше в солдатиков играть.

И они играли в солдатиков, пока Маринка не проснулась и не села полдничать. А кто плохо полдник кушает – тот змеенедоед!

Цепкохвостый зелёный журавль

Однажды, под конец учебного года, классная руководительница Наталья Сергеевна повела третий «А» в зоопарк. В зоопарке столько всего! И пони, и фонтан, и качели с каруселями. Звери тоже есть: в клетках, загонах, вольерах, бассейнах и аквариумах сидят, а люди между ними по дорожкам ходят и в киосках разные вкусности за тройную цену покупают.

Сначала все орлов смотрели, потом слона. Львы и тигры тоже были, а в медведях третий «А» запутался: какой там гризли, а какой гималайский. Только Митя Печёнкин в медведях путаться не пошёл: он и так недавно в зоопарке был, с родителями. Ему медведи уже не интересны – лучше сладкой ваты купить и газировкой запивать. И бегемот не интересен: подумаешь, ноздри с ушами из воды торчат. Вот и пошли все на бегемота глядеть, а Митя после газировки – туалет искать.

Сначала по указателю шёл, потом в какую-то калитку и вдоль стенки. Смотрит – дверь. Тут Митя обрадовался и внутрь забежал – а там темно и коридор какой-то с дверями, прямо лабиринт.

Хорошо, что Митя на компьютере много играл: в играх лабиринты часто попадаются. Из лабиринта выйти – плёвое дело, с таким-то опытом. Просто надо всё время в одну сторону сворачивать. Вот Митя в правую дверь и свернул.

А третий «А» как раз от бегемота в террариум направлялся, где змеи живут. Справа стенка, слева – звериные зимние квартиры за стеклом, пустые, потому как тепло. Скукота!

Вдруг глядь: за одним стеклом кто-то есть. Посмотрела Наталья Сергеевна на табличку, а там написано: «ЦЕПКОХВОСТЫЙ ПОССУМ. Питается фруктами. Встречается в Австралии».

– Ничего себе, – удивилась Наталья Сергеевна, – какие звери в Австралии встречаются. С виду – точь-в-точь наш Митя Печёнкин. Хорошо, что табличка имеется, а то ведь и перепутать можно.

Митя тем временем обратно в коридор вышел и в другую дверь повернул, строго направо.

Подходит третий «А» к следующему окну – а там снова какой-то зверь, на Печёнкина похожий. И табличка: «ЗЕЛЁНАЯ МАРТЫШКА». Точно, зелёная: и футболка, и кроссовки. А штаны синие, джинсы.

Пока Наталья Сергеевна глаза протирала, Митя всем рукой помахал и рожу скорчил, как настоящая обезьяна. И дальше пошёл. А третий «А» дальше не пошёл – побежал. Интересно же, что там, в следующем окне.

– Вот, – говорит Наталья Сергеевна, – редкая птица. ДАУРСКИЙ ЖУРАВЛЬ. Брат- близнец цепкохвостого поссума. Он же зелёная мартышка. Он же горе моё луковое.

И куда-то звонить принялась. Потом какой-то дяденька прибежал и Митю наружу вывел.

– Принимайте, – говорит, – ваш экспонат. И рады бы себе оставить, да не знаем, чем такого кормить.

– Мы, – говорит Наталья Сергеевна, – теперь тоже не знаем. Редкий вид. Цепкохвостый зелёный журавль.

Так Митю в школе и звали целый год. А он и не обижался.

Яблочки от яблонек

Приехал как-то к Печёнкиным дедушка, погостить. Самый старший Печёнкин. Тоже – Митя. То есть, конечно, Дмитрий Захарович – если по паспорту. Но вообще-то – дед Митя. Так ему больше нравится.

Дед Митя – гость редкий. Живёт далеко. Хорошо, если раз в год заедет. Вот и соскучивается. Приедет, бывало, и ахает: как Митя вырос! На коленках у деда не помещается! И вообще, внук, рассказывай: как дела?

– Нормально дела, – буркает Митя. У него уроки не учены. На планшете не играно. А тут дед – с расспросами!

И всё ведь не унимается:

– Чего новенького?

Митя лоб чешет. Вроде всё как обычно.

– Вот, гардеробщица в школе новая. Такая странная…

Дед как обрадуется:

– Странная? Дай угадаю – синекожая и на коне?

– Она гардероб закрыла и ушла. Хорошо, что пришла англичанка…

– А у неё отмычки, и она гардероб – раз!

– И ключи у охранника попросила. Я тебе совсем не про то говорю!

– Не, ну просто после синекожей гардеробщицы на коне я не мог ничего другого предположить…

– Я не говорил про синекожую гардеробщицу!

– Как же не говорил… А, понял! Это англичанка была на коне. Но ведь с коня, наверное, трудно попасть в замок отмычками?

– Я не говорил про отмычки!

– Ты ещё скажи, что про гардеробщицу не говорил. Действительно, странная у вас школа – все на конях. Даже не знаю, верить тебе или нет.

Тут папа как начал смеяться! Он в дверях стоял и всё слышал.

– Что, сын, побеседовал с дедушкой? Вот такой он у нас фантазёр.

А дедушка говорит:

– Яблочко от яблоньки недалеко падает! Себя в его возрасте вспомни. Кто придумал щёки втягивать на физкультуре, когда в длину прыгаешь? Парусность у них, мол, большая – прыжок тормозится.

– Это когда ветер встречный. При попутном – выпячивать надо, – сказал папа. – Так ведь все же поверили. Сам физрук щёки втягивал!

– А история? – припомнил дед Митя. – Как гуси Рим основали – один серый, другой белый, два весёлых гуся? А география? Где такая страна – Зандостан? Два дня на карте искали! Так кто у нас фантазёр?

Тут Митя сказал:

– Оба вы фантазёры!

И пошёл в интернете писать про секретный класс «Д». Ведь четвёртые классы в их школе есть с «А» и по «Г». А «Д»-класса – вроде бы нет. Но он есть! Только тайный. За решёткой, в подвале. Туда двоечников отправляют, неисправимых. И сырым мясом кормят. Кидают через решётку. Правда-правда! Кто не верит – спросите директора.

Что я вижу из окошка

Сидит вечером в школе Наталья Сергеевна, сочинения проверяет. Те, что четвёртый «А» днём в классе писал. Писал – и в окошко глазел. А Наталья Сергеевна не ругалась нисколько. Наоборот – говорила: «Смотрите, смотрите». Потому что глазел четвёртый «А» в окно не так просто, без толку, а с пользой для учебного процесса. По заданию. Тема такая у сочинения: «Что я вижу из окошка».

Вот тетрадка, подписана – «Педров». Это – Женьки Петрова. Он всегда отыщет, где ошибиться. «За окном я вижу город. Дома. ДеДский сад…» Сад для дедушек, не иначе.

Вот тетрадь Стасика Якименко. Мяч на обложке. «За окном ребята гоняют в футбол. Нападение у команд слабовато. Но защита хорошая. Счёт ноль-ноль…» Стас и сам футболист. В секции занимается.

Вот – Валерки Вакуева. «Шесть ворон – в направлении на юго-запад. Четыре вороны – в обратном». Вроде троечник. Вечно считает ворон. А смотри-ка: способности к математике. С географией вместе. Может, станет разведчиком? Забросят его в тыл врага – считать самолёты. Или, может быть, выучится на орнитолога. Защитит диссертацию о воронах. Будет специалист мирового масштаба. Так что на школе даже доску повесят, мемориальную: «Здесь начал считать ворон Валерий Вакуев».

Саша Лискина – о цветах написала. Фиалки и примулы. Странно: где там цветы? А, вон – на балконе. В доме напротив. Надо же, ну у Саши и зрение. Хорошо, когда глаза молодые.

Катя – про радугу после дождя. Так ведь радуги не было? Дождик был, это верно. А радуга – кто её видел? Катя – видела. Хорошо уметь видеть радугу, даже в пасмурный день.

Вот листок – без тетрадки. Надо же: кто-то и за Алису сочинение написал. Печатными буквами. Саша, наверное: почерк похож. Вряд ли Алиса сама: она всё-таки крыса. Подшефная. Обитает в живом уголке. «У площадки, где воробьи клюют крошки, за кустом сидит кошка. Рыжая, наглая, очень опасная. Воробьёв надо предупредить!»

Оля – любит покушать. За обедом, в столовой, ей булочки отдают и котлеты, если кто-то не хочет. В Олю булочки входят всегда. «За окном магазин и пекарня. Там делают пирожки. Пирожки есть с брусникой и яблоком. Есть ещё с рисом и луком, с мясом и рыбой. Но с брусникой и яблоком – лучше всего. И закрытая пицца, которая с курицей».

Илья вместе с папой – завзятые рыболовы. «В лужах после дождя – очень много червей. На червя клюёт окунь. Чебак – тоже клюёт…»

И Печёнкин. А что же Печёнкин?

«За окном – горизонт. А за ним – полно других стран. И планет. И летающие тарелки – там, между планетами…»

Встала Наталья Сергеевна с кресла. Окошко открыла – посмотреть, наконец: что там, за ним? Глядь: а там – звёзды. Полное небо! И вечер, и поздно уже, домой надо идти. И огонёк между звёзд – двигается, подмигивает.

Может и вправду: летающая тарелка?

Митя и конец света

Спросил как-то Митю на перемене Женька Петров:

– Ты куда сегодня после уроков?

Тот отвечает:

– К бабушке Вере. У нас дома воды нет, насосная станция поломалась. Бабушка говорит: конец света! Ни руки помыть, ни цветы полить.

– Жаль, – сказал Женька. – Думал к тебе напроситься. У соседей ремонт, шумят сильно. У них зверь домашний завёлся – шиншилла высокогорная. Так ей нельзя, чтобы жарко было: перегреется, помереть может. Кондиционер ставят для неё специально – представляешь?

Митя сказал:

– Представляю, чего там. С белым медведем ещё хуже было бы. Морозильник бы в ванную ставить пришлось.

А Женька пошёл Валерку Вакуева спрашивать – что он вечером делает. Про шиншиллу ему рассказал и про то, что у Мити воды дома нет. А без воды – вообще конец света. То есть – плохо. Особенно – белым медведям. Они плавать любят.

Валерка у мамы по телефону спросил: можно ли Женьке к ним вечером в гости? А то у соседей шиншилла с кондиционером. Ну и у Печёнкина – конец света и белый медведь.

Валеркина мама нисколько не возражала:

– Пусть приходит, конечно. Скажешь тоже: конец света и белый медведь. Это что ж, в зоопарке зверей по домам раздают? Кормить нечем? Ладно, пока, мне работать пора. Говорить неудобно – коллегам мешаю.

Как уроки закончились, пошёл Женька к Валерке, в настольные игры играть.

А Митя к бабушке Вере отправился. Приходит – а та в магазин собирается, с сумками и тележкой.

– Не разувайся! – говорит. – Только тебя дожидалась. Бежим, пока все продукты не раскупили, а то завтра подорожают. Мне в маршрутке одна женщина достоверную информацию сообщила: неурожай ожидается и конец света. В зоопарке зверей уже нечем кормить! По домам по-тихому раздают: кому по моржу, кому белых медведей. Может, потому у вас воду и отключили: моржам не хватает. Надо бы в ванну налить, пока есть, – на всякий случай.

Пришли в магазин – а там бабушек целая очередь. Гречку с овсянкой тележками тащат, соль, сахар, спички, муку, макароны и тюбики с кетчупом.

– Сама видела, – говорит одна бабушка, – тучу чёрную на горизонте. Саранча, не иначе!

Другая подхватывает:

– Жара ожидается – пятьдесят градусов!

– Да не жара, а мороз! Минус семьдесят!

– Засуха!

– Заморозки!

– Метеорит!

– Наводнение!

– Конец света!

– Стая летающих крокодилов!

Купили Митя с бабушкой голубцов консервированных три банки, матрас надувной – наводнение пережидать, да полтележки стаканчиков одноразовых: больше не было ничего. Побежали домой – воду в ванну набирать. А с небес солнышко ласково светит, птички поют – красота. Ни жары, ни мороза, ни нашествия зомби.

Вечером по телевизору мэр выступал. Нет, мол, для паники никаких поводов. В зоопарке все звери на месте: не верите – приходите, пересчитайте. В магазинах продуктов – полный запас. И насосную станцию починили, с водой нет проблем. Конец света в текущем квартале не запланирован.

Так ничем дело и кончилось. Бабушка Вера потом ещё долго сердилась:

– Знать бы, кто эти слухи по городу распускает! Уж я б его за уши отодрала!

А Митя все голубцы съел и бабушке абажур сделал на лампу, из стаканчиков одноразовых. Надо же их куда-то девать?

Из надёжных источников

Как-то раз по природоведению задали сообщение. Это когда дома подготовиться надо, а потом в классе рассказать на заданную тему. Ничего, в общем, сложного: нашёл в интернете да выучил. Одна беда: не было Мити с Женькой на прошлом уроке, когда сообщение задавали. Они кабинет технологии отмывать помогали. Сначала, конечно, помогали пачкать: без них бы не справились, особенно с потолком. А всего-то – горсть мятных конфет и бутыль с газировкой.

В общем, не подготовились. А Наталья Сергеевна Митю возьми и спроси. То есть не сразу Митю – Сашу Лискину первой. Саша про дальневосточного леопарда рассказывала – интересно, со слайдами на компьютере. Потом Стас отвечал про какую-то каракатицу, с распечаткой из Википедии. Стоит, глаза в парту уткнул, в бумажку подглядывает. Ну а после Стаса – Мите выкручиваться пришлось.

– Есть, – начал он, – такой зверь… такой редкий зверь… очень редкий, почти вымирающий…

А сам на часы смотрит: сколько ещё до звонка? Пол-урока – не дотянуть.

Саша Лискина Мите подсказывать принялась. Или, может быть, обзываться: их, девчонок, разве поймёшь? «Длиннохвостый дикобраз», – шепчет.

Митя и говорит:

– Блиннохвостый дикобраз!

А Наталья Сергеевна:

– Да? Хорошо, расскажи нам о нём.

Митя давай рассказывать:

– Блиннохвостый дикобраз – редкий зверь. У него сзади хвост такой круглый, как блин. Когда за ним гонится хищник, дикобраз этот хвост раз – и отбрасывает, как ящерица. Хищник, само собой, отстаёт – потому что хвост вкусный, мясистый. Грызёт его, грызёт, а на дикобраза даже внимания не обращает…

– Очень убедительно, – сказала Наталья Сергеевна. – А дикобраз ещё спрашивает, наверное: вам блин с каким сиропом подать? Шоколадным? Клубничным?

Тут Митя обиделся:

– Не верите, что ли? Ну и зря! Чем мой дикобраз хуже Стасовой каракатицы? Кто её, каракатицу, вообще видел? Стас, ты видел?

Стас признался: не видел. Зато в интернете читал. И бумажкой потряс, с фотографией каракатицы.

Митя сказал, что такую статью он и сам в интернет может выложить. И что блиннохвостые дикобразы, наверное, в Стаса тоже не верят – про него же статьи в Википедии нет.

А Наталья Сергеевна Мите велела садиться. Но «два» не поставила. И на литературном чтении похвалила – за освоение дополнительного материала. Хотя про переписку Пушкина с Хансом Кристианом Андерсеном Митя всё выдумал, если честно.

Выпускной

В конце мая четвёртый «А» праздновал. Учебный год кончился, а с ним и начальная школа. Родители выпускной заказали – всё как у больших – в детском клубе. Артиста Фёдорова из театра музыкальной комедии пригласили – детей развлекать. И почётного гостя – Наталью Сергеевну. В следующем году у пятого «А» классный руководитель другой будет, а ей – опять первоклашек учить. Вроде и рядом, этажом ниже и вправо по коридору, а всё равно вроде как расставание – грустно.

Сидит Наталья Сергеевна во главе стола, вспоминает:

– Помнишь, Митя, как ты в первом классе оркестр погремушечников организовал? А твои, Женя Петров, сочинения я хранить буду, бережно. Придёшь потом взрослый – вместе перечитаем.

Саша Лискина спрашивает:

– А мои?

– И твои, Сашенька. Про мир клеток особенно.

Саша в прошлой четверти по природоведению одну тему не выучила, про мир клеток. А Наталья Сергеевна раз – и контрольную письменную по ней провела. Саша думала, думала – и про зоопарк написала. Ну и что! Зоопарк – тоже мир клеток. А когда два льва в одной клетке сидят – значит, они одноклеточные.

Тут все вспоминать принялись. И как магию изучали – превращали соль в сахар. И как в мушкетёров играли, дуэли устраивали – на компотах, кто больше выпьет: на линейках сражаться Наталья Сергеевна запрещала. И как на урок технологий друг к другу ходили: девочки к мальчикам, мальчики – к девочкам. Стас Якименко тогда себя к стулу пришил, не нарочно. А Печёнкин с Петровым в жидком тесте отлично смотрелись, как два пирожка. И ещё Митя всех убедил, что физрук Андрей Александрович – снежный человек, только бритый.

Весёлые выдались четыре года!

Да и дальше, пожалуй, не скучные будут. Вон, артисту Фёдорову кто-то в гримёрке реквизит к выступлению перепутал. Только он вовсе не растерялся. Вышел как есть: шляпа с перьями, сзади крылышки, на боку ножны болтаются.

– Я, – говорит, – герой ваших любимых книжек. Всех сразу! Девочкам фею Динь-Динь надо было, а мальчикам – д’Артаньяна. Разрешите представиться: фея Динь’Тартаньян!

Вынул из ножен волшебную палочку и Наталье Сергеевне отсалютовал – в знак большого к ней уважения.

А четвёртый «А» ему хлопал и радовался. То есть – уже пятый «А». Но об этом – совсем другая история.

Митя и балет

Решила однажды классный руководитель Наталья Сергеевна, что пора третий «А» сводить на балет. А то ведь большие уже. Планшетами пользуются. Музыку на телефонах включают. Только вот про Чайковского представления не имеют. Пора, пора ситуацию исправлять. Культурными становиться, пока не поздно.

Билеты купили – недорогие, на распродаже для ветеранов культуры. Софью Прокофьевну, учителя музыки, пригласили. И поехали. На трамвае.

Ну, то есть не сразу поехали. Трамвай ждали. Места занимали. Билеты приобретали. Потом искали Печёнкина. Он сначала не в тот вагон сел – во второй. Потому что на первом вагоне реклама майонеза нарисована, а на втором – «Туры по всему миру» написано. К майонезу Митя спокойно относится, а мир посмотреть – интересно.

До театра ехать – порядочно. Шесть остановок. Надо чем-то заняться.

– А давайте, – говорит Катя Сухина, – в слова поиграем. – И первая начала: – Бутерброд!

Потому что позавтракать не успела.

– Динозавр, – сказал Стас Якименко.

– Рожь, – сказала Наталья Сергеевна.

– Жук, желток и желание, – сказал Женька Петров. Не смог выбрать.

Проголосовали. Решили: пускай будет жук.

Оля сказала:

– Котёнок.

Валерка Вакуев – «коньки».

Саша Лискина – «иллюстрация».

Илья – «язь». Он рыбачить любит.

А Софья Прокофьевна – «занавес». Она уже до театра доехала, мысленно. В гардеробе разделась, туфли переобула, место нашла, очки с близи на даль поменяла – и на сцену глядит. Ждёт спектакль.

– Стюардесса, – сказала кондуктор Галина Васильевна. Потому что всегда мечтала быть стюардессой. И даже вагоновожатого называла пилотом.

А Митя Печёнкин сказал:

– Остановка.

И чуть двойку по русскому не получил. Ведь «остановка» – на «о», не на «а». Только он, оказалось, вообще в слова не играл. Просто – к театру приехали. И пора выходить.

Посмотрел Митя – место знакомое. С мамой ходили на детскую оперу «Три поросёнка».

– Ничего себе, – говорит. – Мы, Наталья Сергеевна, театр перепутали! Это – оперный! Тут поют. А у нас сегодня – балет. Надо ехать в балетный, пока на спектакль не опоздали.

Но Наталья Сергеевна его успокоила.

– Для нас специально – станцуют. А вообще, это театр оперы и балета. Два в одном. И ещё тут концерты проходят, эстрадные. Так что не нервничай.

В гардеробе всем предлагали бинокли напрокат. Театральные, маленькие, в бархатных потёртых чехольчиках. Митя хотел было взять, но Стас достал свой. У него дедушка – капитан дальнего плавания. И бинокль – дедушкин. Чёрный, длинный. С театральными рядышком – будто слон против Моськи. Театральный после такого – ничуточки не интересно. А Стас – он не жадный. Поделится.

В коридоре продавали программки. Катя Сухина себе купила. На память. И чтобы знать – про что танцевать будут. А то ведь без слов непонятно.

В зал зашли: а там сплошь третьи классы. Или четвёртые. Пришли приобщаться к культуре. И один иностранец, с переводчицей. Русиш классик балет посмотреть.

По местам сели – Наталья Сергеевна по головам посчитала: вроде все, вроде не опоздали. Стали программку читать. Катя прочла – говорит, про любовь. Мальчики сразу сникли, интерес потеряли. Хорошо, Илья догадался: попросил у Кати программку.

– Нет, – говорит. – Ничего она не поняла. Добрый принц против злого волшебника – кто кого! С поединком и молниями. Как в кино.

Тут третий звонок прозвенел, и всех попросили выключить телефоны. Свет стал гаснуть. Оркестр заиграл: красиво, заслушаешься. Открыли занавес. И на сцене все танцевать начали.

Стас в бинокль смотрел, смотрел.

– Не пойму, – говорит, – кто тут наши? И где этот, волшебник, со своей бандой?

Митя сказал:

– В театре враги всегда в чёрном. Тут все пока – наши. Здесь у них штаб. Вон тот, видишь, – принц.

Тут Софья Прокофьевна шикнула: тихо, мол! Слушать мешаете!

Взял Митя у Стаса бинокль, стал сцену разглядывать. В морской бинокль – всё видно, до мелочей. Принц совсем старенький оказался. Ветеран сцены. И друзья принца с подругами – все под стать. Танцуют себе осторожненько, чтобы спину не потянуть. Пуантами цокают, словно кони копытами: топ-топ-топ! Глаза закрыть – так и кажется, будто конница.

Закрыл Митя глаза. Музыка плывёт, конница скачет… Вдруг – колдун на драконе! И орки – хуррагх! И наши на бронепоезде – бах-бах-бах! И Стас:

– Просыпайся! Антракт!

Жаль, не дал досмотреть. Бронепоезд всё-таки – это вещь! А антракт – это скучно. Просто ходили в буфет. Ничего интересного: бутерброды и очередь. Только Оля перепила газировки и стала икать на весь зал.

А там и второе действие началось:

Тааа-та-та – ИК! – та-та – та-та – та-та – ИК! – тата-тата-тата!

Снова все заплясали.

– Вон, смотри! – сказал Стас. – Одна бабушка – во всём чёрном! Ниндзя, наверное. Подкрадывается! Эй, принц, берегись!

Но принц недогадливый оказался. И придворные – глупые. Заявись к Мите на бал такая бабуля, он перед ней ногами не стал бы вертеть. Сразу бы стражу позвал. Жаль, Митя не принц.

Потом лебеди танцевали, и буря была. За сценой гремело, прожектор мигал – как бы молния. Вот нисколько не страшно!

Затем вдруг всё стихло. Музыка замолчала. Только Оля икает. И кто-то на сцену как выскочит! В маске, в чёрном плаще!

Митя его сразу узнал:

– Бэтмен! – кричит.

Тут весь зал повскакал. Все третьи-четвёртые классы.

– Бэтмен! Бэтмен!

Увидали хоть что-то знакомое, радуются. Один иностранец сидит серьёзный, как филин, – смотрит. Думает, так и надо. Русиш классик. Переводчица не переводит – не может. Смехом давится.

Кое-как успокоились. Принц по-быстрому Бэтмена победил, но и тот его тоже достал. Кончилось, в общем, вничью. Занавесом.

А третий «А» с той поры стал культурный. В телефоны Чайковского закачал – песню про Бэтмена. Тааа-та-та – та-та – та-та – та-та – тата-тата-тата!

В. Драгунский

Из книги «Денискины рассказы». Рис. С. Сачкова

Тайное становится явным

Я услышал, как мама в коридоре сказала кому-то:

– Тайное всегда становится явным.

И когда она вошла в комнату, я спросил:

– Что это значит, мама: «Тайное становится явным»?

– А это значит, что, если кто поступает нечестно, всё равно про него это узнают, и будет ему очень стыдно, и он понесёт наказание, – сказала мама. – Понял?.. Ложись-ка спать!

Я почистил зубы, лёг спать, но не спал, а всё время думал: как же так получается, что тайное становится явным? И я долго не спал, а когда проснулся, было утро, папа был уже на работе, и мы с мамой были одни. Я опять почистил зубы и стал завтракать.

Сначала я съел яйцо. Это было ещё терпимо, потому что я выел один желток, а белок раскромсал со скорлупой так, чтобы его не было видно. Но потом мама принесла целую тарелку манной каши.

– Ешь! – сказала мама. – Безо всяких разговоров!

Я сказал:

– Видеть не могу манную кашу!

Но мама закричала:

– Посмотри, на кого ты стал похож! Вылитый Кощей! Ешь. Ты должен поправиться.

Я сказал:

– Я ею давлюсь!..

Тогда мама села со мной рядом, обняла меня за плечи и ласково спросила:

– Хочешь, пойдём с тобой в Кремль?

Ну ещё бы… Я не знаю ничего красивее Кремля. Я там был в Грановитой палате и в Оружейной, стоял возле Царь-пушки и знаю, где сидел Иван Грозный. И ещё там очень много интересного. Поэтому я быстро ответил маме:

– Конечно, хочу в Кремль! Даже очень!

Тогда мама улыбнулась:

– Ну вот, съешь всю кашу, и пойдём. А я пока посуду вымою. Только по-мни – ты должен съесть всё до дна!

И мама ушла на кухню.

А я остался с кашей наедине. Я пошлёпал её ложкой. Потом посолил. Попробовал – ну невозможно есть! Тогда я подумал, что, может быть, сахару не хватает? Посыпал песку, попробовал… Ещё хуже стало. Я не люблю кашу, я же говорю.

А она к тому же была очень густая. Если бы она была жидкая, тогда другое дело, я бы зажмурился и выпил её. Тут я взял и долил в кашу кипятку. Всё равно было скользко, липко и противно. Главное, когда я глотаю, у меня горло само сжимается и выталкивает эту кашу обратно. Ужасно обидно! Ведь в Кремль-то хочется!

И тут я вспомнил, что у нас есть хрен. С хреном, кажется, почти всё можно съесть! Я взял и вылил в кашу всю баночку, а когда немножко попробовал, у меня сразу глаза на лоб полезли и остановилось дыхание, и я, наверное, потерял сознание, потому что взял тарелку, быстро подбежал к окну и выплеснул кашу на улицу. Потом сразу вернулся и сел за стол.

В это время вошла мама. Она посмотрела на тарелку и обрадовалась:

– Ну что за Дениска, что за парень-молодец! Съел всю кашу до дна! Ну, вставай, одевайся, рабочий народ, идём на прогулку в Кремль! – И она меня поцеловала.

В эту минуту дверь открылась, и в комнату вошёл милиционер. Он сказал:

– Здравствуйте! – и подошёл к окну, и поглядел вниз. – А ещё интеллигентный человек.

– Что вам нужно? – спросила мама.

– Как не стыдно! – Милиционер даже встал по стойке «смирно». – Государство предоставляет вам новое жильё, со всеми удобствами и, между прочим, с мусоропроводом, а вы выливаете разную гадость в окно, на людей!

– Не клевещите. Ничего я не выливаю!

– Ах, не выливаете?! – язвительно рассмеялся милиционер. И, открыв дверь в коридор, крикнул: «Пострадавший!»

И к нам вошёл какой-то дяденька.

Я как на него взглянул, так сразу понял, что в Кремль я не пойду.

На голове у этого дяденьки была шляпа. А на шляпе наша каша. Она лежала почти в середине шляпы, в ямочке, и немножко по краям, где лента, и немножко за воротником, и на плечах, и на левой брючине. Он, как вошёл, сразу стал заикаться.

– Главное, я иду фотографироваться… И вдруг такая история… Каша… мм… манная… Горячая, между прочим, сквозь шляпу и то… жжёт… Как же я пошлю своё… фф… фото, когда я весь в каше?!

Тут мама посмотрела на меня, и глаза у неё стали зелёные, как крыжовник, а уж это верная примета, что мама ужасно рассердилась.

– Извините, пожалуйста, – сказала она тихо, – разрешите я вас почищу, пройдите сюда!

И они все трое вышли в коридор.

А когда мама вернулась, мне даже страшно было на неё взглянуть. Но я себя пересилил, подошёл к ней и сказал:

– Да, мама, ты вчера сказала правильно. Тайное всегда становится явным!

Мама посмотрела мне в глаза. Она смотрела долго-долго и потом спросила:

– Ты это запомнил на всю жизнь?

И я ответил:

– Да.

Слава Ивана Козловского

У меня в табеле одни пятёрки. Только по чистописанию четвёрка. Из-за клякс. Я прямо не знаю, что делать! У меня всегда с пера соскакивают кляксы. Я уж макаю в чернила только самый кончик пера, а кляксы всё равно соскакивают. Просто чудеса какие-то!

Один раз я целую страницу написал чисто-чисто, любо-дорого смотреть – настоящая пятёрочная страница. Утром показал её Раисе Ивановне, а там на самой середине клякса! Откуда она взялась? Вчера её не было! Может быть, она с какой-нибудь другой страницы просочилась? Не знаю…

А так у меня одни пятёрки. Только по пению тройка. Это вот как получилось.

Был у нас урок пения.

Сначала мы пели все хором «Bо поле берёзонька стояла». Выходило очень красиво, но Борис Сергеевич всё время морщился и кричал:

– Тяните гласные, друзья, тяните гласные!..

Тогда мы стали тянуть гласные, но Борис Сергеевич хлопнул в ладоши и сказал:

– Настоящий кошачий концерт! Давайте-ка займёмся с каждым инди-виду-ально.

Это значит с каждым отдельно.

И Борис Сергеевич вызвал Мишу.

Миша подошёл к роялю и что-то такое прошептал Борису Сергеевичу. Тогда Борис Сергеевич начал играть, а Миша тихонечко запел:

Как на тоненький ледок

Выпал беленький снежок…

Ну и смешно же пищал Мишка! Так пищит наш котёнок Мурзик, когда я его засовываю в чайник.

Разве ж так поют?

Почти ничего не слышно. Я просто не мог выдержать и рассмеялся.

Тогда Борис Сергеевич поставил Мише пятёрку и поглядел на меня.

Он сказал:

– Ну-ка, хохотун, выходи!

Я быстро выбежал к роялю.

– Ну-с, что вы будете исполнять? – вежливо спросил Борис Сергеевич.

Я сказал:

– Песня гражданской войны «Веди ж, Будённый, нас смелее в бой».

Борис Сергеевич тряхнул головой и заиграл, но я его сразу остановил.

– Играйте, пожалуйста, погромче! – сказал я.

Борис Сергеевич сказал:

– Тебя не будет слышно.

Но я сказал:

– Будет. Ещё как!

Борис Сергеевич заиграл, а я набрал побольше воздуха да как гряну во всю мочь свою любимую:

Высоко в небе ясном

Вьётся алый стяг…

Мне очень нравится эта песня. Так и вижу синее-синее небо, жарко, кони стучат копытами, у них красивые лиловые глаза, а в небе вьётся алый стяг.

Тут я даже зажмурился от восторга и закричал что было сил:

Мы мчимся на конях туда,

Где виден враг!

И в битве упоительной…

Я хорошо орал, наверно, было слышно на другой улице:

Лавиною стремительной!

Мы мчимся вперёд!.. Ура!..

Красные всегда побеждают!

Отступайте, враги! Даёшь!!!

Я нажал себе кулаками на живот, вышло ещё громче, и я чуть не лопнул:

Мы вррезалися в Крым!

Тут я остановился, потому что я был весь потный и у меня дрожали колени.

А Борис Сергеевич хоть и играл, но весь как-то склонился к роялю, и у него тоже тряслись плечи…

Я сказал:

– Ну как?

– Чудовищно! – похвалил Борис Сергеевич.

– Хорошая песня, правда? – спросил я.

– Хорошая, – сказал Борис Сергеевич и закрыл платком глаза.

– Только жаль, вы очень тихо играли, Борис Сергеевич, – сказал я, – можно бы ещё погромче.

– Ладно, я учту, – сказал Борис Сергеевич. – А ты не заметил, что я играл одно, а ты пел по-другому?

– Нет, – сказал я, – я этого не заметил! Да это и неважно. Просто надо было погромче играть.

– Что ж, – сказал Борис Сергеевич, – раз ты ничего не заметил, поставим тебе пока тройку. За прилежание.

Как тройку?! Я даже опешил. Как же это может быть? Тройка – это очень мало! Мишка так тихо пел и то получил пятёрку…

Я сказал:

– Борис Сергеевич, когда я немножко отдохну я ещё громче смогу, вы не думайте. Это я сегодня плохо завтракал. А то я так могу спеть, что тут у всех уши позаложит. Я знаю ещё одну песню. Когда я её дома пою, все соседи прибегают, спрашивают, что случилось.

– Это какая же? – спросил Борис Сергеевич.

– Жалостливая, – сказал я и завёл:

Я вас любил…

Любовь ещё, быть может…

Но Борис Сергеевич поспешно сказал:

– Ну хорошо, хорошо, всё это мы обсудим в следующий раз.

И тут раздался звонок.

Мама встретила меня в раздевалке. Когда мы собирались уходить, к нам подошёл Борис Сергеевич.

– Ну, – сказал он, улыбаясь, – возможно, ваш мальчик будет Лобачевским, может быть, Менделеевым. Он может стать Суриковым или Кольцовым, я не удивлюсь, если он станет известен стране, как известен товарищ Николай Мамай или какой-либо боксёр, но в одном могу заверить вас абсолютно твёрдо: славы Ивана Козловского он не добьётся. Никогда!

Мама ужасно покраснела и сказала:

– Ну, это мы ещё увидим!

А когда мы шли домой, я всё думал:

«Неужели Козловский поёт громче меня?»

Когда я был маленький

Когда я был маленький, я плохо жевал. Всегда держал еду за щекой. А мама всегда приговаривала: «Жуй как следует!» И когда я ел, мама рассказывала мне сказки.

Вот однажды она рассказывала мне про Красную Шапочку:

– Жила-была Красная Шапочка… Жуй как следует!

И я жевал. А мама дальше:

– Напекла она пирожков и пошла к бабушке… Жуй, жуй хорошенько!

Я опять жевал. А мама своё:

– И вот волк проглотил бабушку… Жуй, жуй! Прожевал? И Красную Шапочку тоже проглотил.

Я послушно жевал.

– А тут охотники! – продолжала мама. – Жуй, жуй! Прожевал? Они убили свирепого волка! Потом разрезали ему живот, а оттуда выскочили бабушка и Красная Шапочка! Живые и здоровые!

Я сказал:

– Не прожевал, значит, волк-то!

Живой уголок

Перед концом урока наша учительница, Раиса Ивановна, сказала:

– Ну, поздравляю вас, ребята! Школьный совет постановил устроить в нашей школе живой уголок. Такой маленький зоосад. Вы будете сами ухаживать и наблюдать за животными…

Я так и подпрыгнул! Это ведь очень интересно! Я сказал:

– А где будет помещаться живой уголок?

– На третьем этаже, – ответила Раиса Ивановна, – возле учительской.

– А как же, – говорю я, – зубробизон взойдёт на третий этаж?

– Какой зубробизон? – спросила Раиса Ивановна.

– Лохматый, – сказал я, – с большими рогами и хвостом.

– Нет, – сказала Раиса Ивановна, – зубробизона у нас не будет, а будут мелкие ёжики, птички, рыбки и мышки. И пусть каждый из вас принесёт такое мелкое животное в наш живой уголок. До свиданья!

И я пошёл домой, а потом во двор, и всё думал, как бы завести у нас в живом уголке лося, яка или хотя бы бегемота, они такие красивые…

Но тут прибежал Мишка Слонов и как закричит:

– На Арбате в зоомагазине дают белых мышей!!!

Я ужасно обрадовался и побежал к маме.

– Мама, – кричу я ей, – мама, кричи ура! На Арбате дают белых мышей.

Мама говорит:

– Кто даёт, кому, зачем и почему я должна кричать «ура»?

Я говорю:

– В зоомагазине дают, для живых уголков, дай мне денег, пожалуйста!

Мама взялась за сумочку и говорит:

– А зачем вам для живого уголка именно белые мыши? А почему вам не годятся простые серенькие мышата?

– Ну что ты, мама, – сказал я, – какое может быть сравнение? Серые мышки – это как простые, а белые – вроде диетические, понимаешь?

Тут мама шлёпнула меня небольно, дала денег, и я припустился в магазин.

Там уже народу видимо-невидимо. Конечно, это понятно, потому что известно, кто же не любит белых мышей?! Поэтому в магазине была давка, и Мишка Слонов стал у прилавка следить, чтобы больше двух мышей в одни руки не отпускали. Но всё-таки мне не повезло! Перед самым моим носом мыши кончились. Ведь это одно расстройство! Я не могу себе позволить покупать мышей на рынке, там за них с меня три шкуры сдерут. Я говорю продавщице:

– Когда будут ещё мыши?

А она:

– Когда с базы пришлют. В четвёртом квартале, думаю, подкинут.

Я говорю:

– Плохо вы снабжаете население мышками первой необходимости.

И ушёл. И стал худеть от расстройства. А мама, как увидела мое выражение лица, всплеснула руками и говорит:

– Не расстраивайся, Денис, из-за мышей. Нету и не надо! Пойдём купим тебе рыбку! Для первоклассника самое хорошее дело – рыбка! Ты какую хочешь, а?

Я говорю:

– Нильского крокодила!

– А если поменьше? – говорит мама.

– Тогда моллинезию! – говорю я.

Моллинезия – это маленькая такая рыбка, величиной с полспички.

И мы вернулись в магазин. Мама говорит:

– Почём у вас эти моллинезии? Я хочу купить десяточек таких малюток, для живого уголка!

А продавщица говорит:

– Полтора рубля штучка!

Мама взялась за голову.

– Это, – сказала мама, – я и представить себе не могла! Пойдём, сынок, домой.

– А моллинезии, мама?

– Не нужно их нам, – говорит мама. – Они кусаются. Пойдём-ка, и вместо одной такой малявки купим огромного судака или зеркального карпа, приготовим его в сметане, позовём Мишу и будем пировать. А моллинезии, ну их, они кусаются…

Но всё-таки, скажите, что мне принести в живой уголок? Мыши кончились, а рыбки кусаются… Одно расстройство!

Третье место в стиле баттерфляй

Когда я шёл домой из бассейна, у меня было очень хорошее настроение. Мне нравились все троллейбусы, что они такие прозрачные и всех видать, кто в них едет, и мороженщицы нравились, что они весёлые, и нравилось, что не жарко на улице и ветерок холодит мою мокрую голову. Но особенно мне нравилось, что я занял третье место в стиле баттерфляй и что я сейчас расскажу об этом папе – он давно хотел, чтобы я научился плавать. Он говорит, что все люди должны уметь плавать, а мальчишки особенно, потому что они мужчины. А какой же это мужчина, если он может потонуть во время кораблекрушения или просто так, на Чистых прудах, когда лодка перевернётся?

И вот я сегодня занял третье место и сейчас скажу об этом папе. Я очень торопился домой, и, когда вошёл в комнату, мама сразу спросила:

– Ты что так сияешь?

Я сказал:

– А у нас сегодня было соревнование.

Папа сказал:

– Это какое же?

– Заплыв на двадцать пять метров в стиле баттерфляй…

Папа сказал:

– Ну и как?

– Третье место! – сказал я.

Папа прямо весь расцвёл.

– Ну да? – сказал он. – Вот здорово! – Он отложил в сторону газету. – Молодчина!

Я так и знал, что он обрадуется. У меня ещё лучше настроение стало.

– А кто же первое занял? – спросил папа.

Я ответил:

– Первое место, папа, занял Вовка, он уже давно умеет плавать. Ему это не трудно было…

– Ай да Вовка! – сказал папа. – Так, а кто же занял второе место?

– А второе место, – сказал я, – занял рыженький один мальчишка, не знаю, как зовут. На лягушонка похож, особенно в воде…

– А ты, значит, вышел на третье место? – Папа улыбнулся, и мне это было очень приятно. – Ну что ж, – сказал он, – всё-таки что ни говори, а третье место тоже призовое, бронзовая медаль! Ну а кто же на четвёртом остался? Не помнишь? Кто занял четвёртое?

Я сказал:

– Четвёртое место никто не занял, папа!

Он очень удивился:

– Это как же?

Я сказал:

– Мы все третье место заняли: и я, и Мишка, и Толька, и Кимка, все-все. Вовка – первое, рыжий лягушонок – второе, а мы, остальные восемнадцать человек, мы заняли третье. Так инструктор сказал!

Папа сказал:

– Ах, вот оно что… Всё понятно!..

И он снова уткнулся в газеты. А у меня почему-то совсем пропало хорошее настроение.

Что любит Мишка

Один раз мы с Мишкой вошли в зал, где у нас бывают уроки пения. Борис Сергеевич сидел за своим роялем и что-то играл потихоньку. Мы с Мишкой сели на подоконник и не стали ему мешать, да он нас и не заметил вовсе, а продолжал себе играть, и из-под пальцев у него очень быстро выскакивали разные звуки, они разбрызгивались, и получалось что-то очень приветливое и радостное. Мне очень понравилось, и я бы мог долго так сидеть и слушать, но Борис Сергеевич скоро перестал играть. Он закрыл крышку рояля и, увидев нас, весело сказал:

– О! Какие люди! Сидят, как два воробья на веточке! Ну так что скажете?

Я спросил:

– Это вы что играли, Борис Сергеевич?..

Он ответил:

– Это Шопен. Я его очень люблю.

Я сказал:

– Конечно, раз вы учитель пения, вот вы и любите разные песенки.

Он сказал:

– Это не песенка. Хотя я и песенки люблю, но это не песенка. То, что я играл, называется гораздо большим словом, чем просто «песенка».

Я сказал:

– Каким же? Словом-то?

Он серьёзно и ясно ответил:

– Му-зы-ка. Шопен великий композитор, он сочинял чудесную музыку. А я люблю музыку больше всего на свете.

Он посмотрел на меня внимательно и сказал:

– Ну а ты что любишь? Больше всего на свете?

Я ответил:

– Я много чего люблю.

И я рассказал ему, что я люблю. И про собаку, и про строганье, и про слонёнка, и про красных кавалеристов, и про маленькую лань на розовых копытцах, и про древних воинов, про прохладные звёзды, и про лошадиные лица, всё, всё…

Он выслушал меня внимательно, у него было задумчивое лицо, когда он слушал, а потом он сказал:

– Ишь! А я и не знал. Честно говоря, ты ведь ещё маленький, ты не обижайся, – а смотри-ка, любишь как много! Целый мир!

Тут в наш разговор вмешался Мишка. Он надулся и сказал:

– А я ещё больше Дениски люблю разных разностей! Подумаешь!!!

Борис Сергеевич рассмеялся:

– Очень интересно! Ну-ка, поведай тайну своей души. Теперь твоя очередь, принимай эстафету. Итак, начинай! Что же ты любишь?

Мишка поёрзал на подоконнике, потом откашлялся и сказал:

– Я люблю булки, плюшки, батоны и кекс! Я люблю хлеб, торт, и пирожные, и пряники, хоть тульские, хоть медовые, хоть глазурованные. Сушки люблю тоже, и баранки, бублики, пирожки с мясом, повидлом, капустой и с рисом. Я горячо люблю пельмени, и особенно ватрушки, если они свежие, но чёрствые тоже ничего. Можно овсяное печенье и ванильные сухари.

А ещё я люблю кильки, сайру, судака в маринаде, бычки в томате, частик в собственном соку, икру баклажанную, кабачки ломтиками и жареную картошку. Варёную колбасу люблю прямо безумно, если «Докторская» – на спор, что съем целое кило! И «Столовую» люблю, и «Чайную», и зельц, и копчёную, и полукопчёную, сырокопчёную! Это вообще я люблю больше всех. Очень люблю макароны с маслом, вермишель с маслом, рожки с маслом, сыр с дырочками и без дырочек, с красной корочкой или с белой – всё равно.

Люблю вареники с творогом, творог солёный, сладкий, кислый; люблю яблоки, тёртые с сахаром, а то яблоки одни самостоятельно, а если яблоки очищенные, то люблю сначала съесть яблочко, а уж потом на закуску – кожуру!

Люблю печёнку, котлеты, селёдку, фасолевый суп, зелёный горошек, варёное мясо, ириски, сахар, чай, джем, боржом, газировку с сиропом, яйца всмятку, вкрутую, в мешочке, а могу и сырые. Бутерброды люблю, прямо с чем попало, особенно если толсто намазать картофельным пюре или пшённой кашей. Так… ну про халву говорить не буду. Какой дурак не любит халвы? А ещё я люблю утятину, гусятину и индятину. Ах, да! Я всей душой люблю мороженое – за семь, за девять, за тринадцать, за пятнадцать, за девятнадцать, за двадцать две и за двадцать восемь.

Мишка обвёл глазами потолок и перевёл дыхание. Видно, он уже здорово устал. Но Борис Сергеевич пристально смотрел на него, и Мишка поехал дальше. Он бормотал:

– Крыжовник, морковку, кету, горбушу, репу, борщ, пельмени, хотя пельмени я уже говорил, бульон, бананы, хурму, компот, сосиски, вареники, колбасу, хотя колбасу я уже тоже говорил…

Мишка выдохся и замолчал. По его глазам было видно, что он ждёт, когда Борис Сергеевич его похвалит. Но тот смотрел на Мишку немножко недовольно и даже как будто строго. Он тоже словно ждал чего-то от Мишки, что, мол, Миша ещё скажет. Но Мишка молчал. У них получилось, что они оба друг от друга чего-то ждали и молчали. Первый не выдержал Борис Сергеевич:

– Что ж, Миша, – сказал он, – ты многое любишь, спору нет. Но всё, что ты любишь, оно какое-то одинаковое, чересчур съедобное, что ли. Получается, что ты любишь целый продуктовый магазин, и только… А люди? Кого ты любишь? Или из животных?

Тут Мишка весь встрепенулся и покраснел:

– Ой! – сказал он смущённо. – Чуть не забыл: ещё – котят! И бабушку!

Л. Пантелеев

Буква «Ты»

Рис. И. Нюренберг

Учил я когда-то одну маленькую девочку читать и писать. Девочку звали Иринушка, было ей четыре года пять месяцев, и была она большая умница. За каких-нибудь десять дней мы одолели с ней всю русскую азбуку, могли уже свободно читать и «папа» и «мама», и «Саша» и «Маша», оставалась у нас невыученной одна только самая последняя буква – «я».

И тут вот, на этой последней буковке, мы вдруг с Иринушкой и споткнулись.

Я, как всегда, показал ей букву, дал как следует её рассмотреть и сказал:

– А это вот, Иринушка, буква «я».

Иринушка с удивлением на меня посмотрела и говорит:

– Ты?

– Почему «ты»? Что за «ты»? Я же сказал тебе: это буква «я».

– Буква «ты»?

– Да не «ты», а «я».

Она ещё больше удивилась и говорит:

– Я и говорю «ты».

– Да не я, а буква «я».

– Не ты, а буква «ты»?

– Ох, Иринушка, Иринушка. Наверно, мы, голубушка, с тобой немного переучились. Неужели ты в самом деле не понимаешь, что это не я, а что это буква так называется «я»?

– Нет, – говорит, – почему не понимаю? Я понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Это не ты, а это буква так называется: «ты».

Фу! Ну в самом деле, ну что ты с ней поделаешь? Как же, скажите на милость, ей объяснить, что я – это не я, ты – не ты, она – не она и что вообще «я» – это только буква?

– Ну, вот что, – сказал я наконец, – ну, давай скажи как будто про себя: я. Понимаешь? Про себя. Как ты про себя говоришь.

Она поняла как будто. Кивнула. Потом спрашивает:

– Говорить?

– Ну-ну… конечно.

Вижу – молчит. Опустила голову. Губами шевелит.

Я говорю:

– Ну, что же ты?

– Я сказала.

– А я не слышал, что ты сказала.

– Ты же мне велел про себя говорить. Вот я потихоньку и говорю.

– Что же ты говоришь?

Она оглянулась и шёпотом – на ухо мне:

– Ты!

Я не выдержал, вскочил, схватился за голову и забегал по комнате.

Внутри у меня уже всё кипело, как вода в чайнике. А бедная Иринушка сидела, склонившись над букварём, искоса посматривала на меня и жалобно сопела. Ей, наверно, было стыдно, что она такая бестолковая.

Но и мне тоже было стыдно, что я, большой человек, не могу научить маленького человека правильно читать такую простую букву, как буква «я».

Наконец я придумал всё-таки. Я быстро подошёл к девочке, ткнул её пальцем в нос и спрашиваю:

– Это кто?

Она говорит:

– Это я.

– Ну вот… Понимаешь? А это буква «я».

Она говорит:

– Понимаю…

А у самой уж, вижу, и губы дрожат и носик сморщился – вот-вот заплачет.

– Что же ты, – я спрашиваю, – понимаешь?

– Понимаю, – говорит, – что это я.

– Правильно. Молодец. А это вот буква «я». Ясно?

– Ясно, – говорит. – Это буква «ты».

– Да не «ты», а «я»!

– Не я, а ты.

– Не я, а буква «я»!

– Не ты, а буква «ты»!

– Не буква «ты», господи боже мой, а буква «я»!

– Не буква «я», господи боже мой, а буква «ты».

Я опять вскочил и опять забегал по комнате.

– Нет такой буквы! – закричал я. – Пойми ты, бестолковая девчонка! Нет и не может быть такой буквы! Есть буква «я». Понимаешь? Я! Буква «я»! Изволь повторять за мной: я! я! я!..

– Ты, ты, ты, – пролепетала она, едва разжимая губы. Потом уронила голову на стол и заплакала. Да так громко и так жалобно, что весь мой гнев сразу остыл. Мне стало жалко её.

– Хорошо, – сказал я. – Как видно, мы с тобой и в самом деле немного заработались. Возьми свои книги и тетрадки и можешь идти гулять. На сегодня хватит.

Она кое-как запихала в сумочку своё барахлишко и, ни слова мне не сказав, спотыкаясь и всхлипывая, вышла из комнаты.

А я, оставшись один, задумался: что же делать? Как же мы в конце концов перешагнём через эту проклятую букву «я»?

«Ладно! – решил я. – Забудем о ней. Ну её. Начнём следующий урок прямо с чтения. Может быть, так лучше будет».

И на другой день, когда Иринушка, весёлая и раскрасневшаяся после игры, пришла на урок, я не стал ей напоминать о вчерашнем, а просто посадил её за букварь, открыл первую попавшуюся страницу и сказал:

– А ну, сударыня, давайте-ка почитайте мне что-нибудь.

Она, как всегда перед чтением, поёрзала на стуле, вздохнула, уткнулась и пальцем и носиком в страницу и, пошевелив губами, бегло, не переводя дыхания прочла:

– Тыкову дали тыблоко.

– Что такое?! Какому Тыкову? Какое тыблоко? Что ещё за тыблоко?

Посмотрел в букварь, а там чёрным по белому написано:

«Якову дали яблоко».

Вам смешно? Я тоже, конечно, посмеялся. А потом говорю:

– Яблоко, Иринушка! Яблоко, а не тыблоко!

Она удивилась и говорит:

– Яблоко? Так, значит, это буква «я»?

Я уже хотел сказать: «Ну, конечно, «я». А потом спохватился и думаю: «Нет, голубушка. Знаем мы вас. Если скажу «я» – значит, опять пошло-поехало? Нет, уж сейчас мы на эту удочку не попадёмся».

И я сказал:

– Да, правильно. Это буква «ты».

Конечно, не очень-то хорошо говорить неправду. Даже очень нехорошо говорить неправду. Но что же поделаешь? Если бы я сказал «я», а не «ты», кто знает, чем бы всё это кончилось. И, может быть, бедная Иринушка так всю жизнь и говорила бы: вместо «яблоко» – тыблоко, вместо «ярмарка» – тырмарка, вместо «якорь» – тыкорь и вместо «язык» – тызык. А Иринушка, слава богу, выросла уже большая, выговаривает все буквы правильно, как полагается, и пишет мне письма без одной ошибки.

Фенька

Рис. И. Нюренберг

Дело было вечером. Я лежал на диване, курил и читал газету. В комнате никого, кроме меня, не было. И вдруг я слышу – кто-то царапается. Кто-то чуть слышно, тихонечко стучит по оконному стеклу: тик-тик, тук-тук.

«Что, – думаю, – такое? Муха? Нет, не муха. Таракан? Нет, не таракан. Может быть, дождь капает? Да нет, какой там дождь, – дождём и не пахнет…»

Повернул я голову, посмотрел – ничего не видно. На локте привстал тоже не видно. Прислушался – как будто тихо.

Лёг я. И вдруг опять: тик-тик, тук-тук.

«Фу, – думаю. – Что такое?»

Надоело мне, встал я, бросил газету, подошёл к окну и – глаза вытаращил. Думаю: батюшки, что это мне – во сне снится, что ли? Вижу – за окном, на узеньком железном карнизе, стоит – кто вы думаете? Стоит девочка. Да такая девочка, о каких вы и в сказках не читывали. Ростом она меньше самого маленького мальчика с пальчика. Ножки у неё босые, платье всё изодрано; сама она толстенькая, пузатая, нос пуговкой, губы какие-то оттопыренные, а волосы на голове рыжие и торчат в разные стороны, как на сапожной щётке.

Я даже не сразу поверил, что это девочка. Я подумал сначала, что это какой-то зверёк. Потому что я никогда раньше таких маленьких девочек не видел.

А девочка стоит, смотрит на меня и изо всех сил своим кулачишкой по стеклу барабанит: тик-тик, тук-тук. Я у неё через стекло спрашиваю:

– Девочка! Тебе что надо?

А она не слышит меня, не отвечает и только пальцем показывает: дескать, открой, пожалуйста, а ну открой поскорей! Тогда я отодвинул задвижку, открыл окно и впустил её в комнату.

Я говорю:

– Чего же ты, глупышка, в окно лезешь? Ведь у меня ж дверь открыта.

А она мне, я помню, тоненьким-тоненьким голоском отвечает:

– Я в дверь не умею ходить.

– Как не умеешь?! В окно умеешь, а в дверь не умеешь?

– Да, – говорит, – не умею.

«Вот так, – думаю, – чудо-юдо ко мне привалило!»

Удивился я, взял её на руки, вижу – она вся дрожит – боится чего-то. Оглядывается, на окно посматривает. Лицо у неё всё заплаканное, зубки стучат, а в глазах ещё слезы поблёскивают. Я у неё спрашиваю:

– Ты кто такая?

– Я, – говорит, – Фенька.

– Какая такая Фенька?

– Такая вот… Фенька.

– А где ты живёшь?

– Не знаю.

– А где твои папа с мамой?

– Не знаю.

– Ну, а откуда ты пришла? Почему ты дрожишь? Холодно?

– Нет, – говорит, – не холодно. Жарко. А я дрожу потому, что за мной сейчас собаки по улице гнались.

– Какие собаки?

А она мне опять:

– Не знаю.

Тут уж я не вытерпел, рассердился и говорю:

– Не знаю, не знаю!.. А чего же ты тогда знаешь?

Она говорит:

– Я есть хочу.

– Ах вот как! Это ты знаешь?

Ну, что ж с ней поделаешь. Посадил я её на диван, «посиди», говорю, а сам пошёл на кухню, поискать, нет ли чего-нибудь съедобного. Думаю: только вот вопрос, чем её кормить, этакое чудовище? Налил ей на блюдечко кипячёного молока, хлеба нарезал маленькими кусочками, котлету холодную раскрошил.

Прихожу в комнату, смотрю – где же Фенька? Вижу – на диване никого нет. Удивился я, стал кричать:

– Феня! Феня!

Никто не отвечает.

Я опять:

– Феня! А, Феня?

И вдруг слышу откуда-то:

– Я тут!

Нагнулся – она под диваном сидит.

Рассердился я.

– Это, – говорю, – что за фокусы такие?! Ты почему это на диване не сидишь?

– А я, – говорит, – не умею.

– Что-о? Под диваном умеешь, а на диване не умеешь? Ах ты такая-сякая! Ты, может быть, и за столом за обеденным не умеешь сидеть?

– Нет, – говорит, – это умею.

– Ну, так садись, – говорю.

Посадил её за стол. Стул ей поставил. На стул книг целую гору навалил – чтобы повыше было. Вместо передника носовой платок повязал.

– Ешь, – говорю.

Только вижу – не ест. Вижу – сидит, ковыряется, носом сопит.

– Что? – говорю. – В чём дело?

Молчит, не отвечает.

Я говорю:

– Ты же есть просила. Вот – ешь, пожалуйста.

А она покраснела вся и вдруг говорит:

– Нет ли у вас чего-нибудь повкуснее?

– Как повкуснее? Тебе, что ж, конфет надо, что ли?

– Ах нет, – говорит, – что вы, что вы… Это тоже невкусно.

– Так чего же тебе? Мороженого?

– Нет, и мороженое невкусное.

– И мороженое невкусное? Вот тебе и на! Так чего же тебе, скажи пожалуйста, хочется?

Она помолчала, носиком посопела и говорит:

– Нет ли у вас немножко гвоздиков?

– Каких гвоздиков?

– Ну, – говорит, – обыкновенных гвоздиков. Железненьких.

У меня даже руки от страха затряслись.

Я говорю:

– Так ты что же это, значит, гвозди ешь?

– Да, – говорит, – я гвоздики очень люблю.

– Ну, а ещё что ты любишь?

– А ещё, – говорит, – я люблю керосин, мыло, бумагу, песок… только не сахарный. Вату люблю, зубной порошок, гуталин, спички…

Я думаю:

«Батюшки! Неужели это она правду говорит? Неужели действительно гвоздями питается? Ладно, – думаю. – Давай проверим».

Вытащил из стены большой ржавый гвоздь, почистил его немножко.

– На, – говорю, – ешь, пожалуйста!

Я думал, она не будет есть. Думал, она просто фокусничает, притворяется. Но не успел я оглянуться, она – раз-раз, хруп-хруп – весь гвоздь сжевала. Облизнулась и говорит:

– Ещё!..

Я говорю:

– Нет, голубушка, извиняюсь, у меня больше гвоздей для тебя нет. Вот, если хочешь, – бумаги, пожалуйста, могу дать.

– Давай, – говорит.

Дал ей бумагу – она и бумагу съела. Спичек дал целый коробок – она и спички скушала. Керосину на блюдечко налил – она и керосин вылакала.

Я только смотрю и головой качаю. «Вот так девочка, – думаю. – Такая девочка, пожалуй, и тебя самого съест в два счёта. Нет, – думаю, – надо гнать её в шею, обязательно гнать. Куда мне такое страшилище, людоедку такую».

А она керосин выпила, блюдечко вылизала, сидит, зевает, носом клюет: спать, значит, хочется.

И тут мне её, вы знаете, что-то жалко стало. Сидит она, как воробушек съёжилась, нахохлилась, – куда ж её, думаю, такую маленькую на ночь глядя гнать. Её ведь, такую пичужку, и в самом деле собаки могут загрызть. Я думаю: «Ладно, так уж и быть, – завтра выгоню. Пускай выспится у меня, отдохнёт, а завтра утречком – до свиданьица, иди откуда пришла!..»

Подумал я так и стал ей готовить постель. Положил на стул подушку, на подушку – ещё подушечку, маленькую, из-под булавок у меня такая была. Потом уложил Феньку, укрыл её вместо одеяла салфеткой.

– Спи, – говорю. – Спокойной ночи!

Она сразу и захрапела.

А я посидел немножко, почитал и тоже спать лёг.

Утром, как только проснулся, пошёл посмотреть, как там моя Фенька поживает. Прихожу, смотрю – на стуле ничего нет. Ни Феньки нет, ни подушки нет, ни салфетки… Вижу – лежит моя Фенечка под стулом, подушка у неё под ногами, голова на полу, а салфетки – так той и вовсе не видно.

Я разбудил её, говорю:

– Где салфетка?

Она говорит:

– Какая салфетка?

Я говорю:

– Такая салфетка. Которую я тебе давеча вместо одеяла устроил.

Она говорит:

– Не знаю.

– Как это не знаешь?

– Честное слово, не знаю.

Стали искать. Я ищу, а Фенька мне помогает. Ищем, ищем – нету салфетки.

Вдруг Фенька мне говорит:

– Слушайте, не ищите, ладно. Я вспомнила.

– Что, – я говорю, – ты вспомнила?

– Я вспомнила, где салфетка.

– Ну, где?

– Я её нечаянно скушала.

Ох, рассердился я, закричал, ногами затопал.

– Обжора ты этакая, – говорю, – утроба ты ненасытная! Ведь этак же ты мне весь дом сожрёшь.

Она говорит:

– Я не нарочно.

– Как это не нарочно? Нечаянно салфетку съела? Да?

Она говорит:

– Я ночью проснулась, мне есть захотелось, а вы мне ничего не оставили. Вот сами и виноваты.

Ну, я с ней, конечно, спорить не стал, плюнул и ушёл на кухню завтрак готовить. Себе сделал яичницу, кофе сварил, бутербродов намазал. А Феньке нарезал газетной бумаги, накрошил туалетного мыла и сверху всё это керосинчиком полил. Приношу этот винегрет в комнату, смотрю – моя Фенька полотенцем лицо вытирает. Я испугался, мне показалось, что она ест полотенце. Потом вижу – нет, лицо вытирает.

Я у неё спрашиваю:

– Ты где воду брала?

Она говорит:

– Какую воду?

Я говорю:

– Такую воду. Одним словом, – где ты мылась?

Она говорит:

– Я ещё не мылась.

– Как не мылась? Так чего ж ты тогда вытираешься?

– А я, – говорит, – всегда так. Я сначала вытрусь, а потом вымоюсь.

Я только рукой махнул.

– Ну, – говорю, – ладно, садись, ешь скорей и – до свиданьица!..

Она говорит:

– Как это «до свиданьица»?

– Да так, – говорю. – Очень просто. Надоела ты мне, голубушка. Уходи поскорее, откуда пришла.

И вдруг вижу – моя Феня как задрожит, как затрясётся. Кинулась ко мне, за ногу меня схватила, обнимает, целует, а у самой из глазёнок слёзы так и текут.

– Не гоните меня, – говорит, – пожалуйста! Я хорошая буду. Прошу вас! Если вы меня кормить будете, я никогда ничего – ни одного гвоздика, ни одной пуговки без спросу не съем.

Ну, одним словом, мне её опять жалко стало.

Детей у меня тогда не было. Жил я один. Вот я и подумал: «Что ж, не объест ведь меня эта пигалица. Пускай, – думаю, – погостит у меня немножко. А там видно будет».

– Ладно, – говорю, – так уж и быть. В последний раз тебя прощаю. Но только смотри у меня…

Она сразу повеселела, запрыгала, замурлыкала.

Потом я ушёл на работу.

А перед тем как уйти, сходил на рынок и купил полкило маленьких сапожных гвоздей. Штук десять я оставил Феньке, а остальные положил в ящик и закрыл на ключ.

На работе я всё время о Феньке думал. Беспокоился. Как она там? Что делает? Не натворила ли чего-нибудь?

Прихожу домой – Фенька сидит на окне, мух ловит. Увидела меня, обрадовалась, в ладошки захлопала.

– Ой, – говорит, – наконец-то! Как я рада!

– А что? – говорю. – Скучно было?

– Ой, как скучно! Прямо не могу, до чего скучно!

Взял её на руки. Говорю:

– Есть, наверно, хочешь?

– Нет, – говорит. – Ни капельки. У меня ещё три гвоздя от завтрака осталось.

«Ну, – думаю, – если три гвоздя осталось, значит, всё в порядочке, значит, она ничего лишнего не съела».

Я похвалил её за хорошее поведение, немножко с ней поиграл, потом занялся своими делами.

Мне нужно было написать несколько писем. Я сажусь за письменный стол, открываю чернильницу, гляжу – чернильница у меня пустая. Что такое? Ведь я только третьего дня чернила туда наливал.

– А ну, – говорю, – Фенька! Иди сюда!

Она прибегает.

– Да? – говорит.

Я говорю:

– Ты не знаешь, куда у меня чернила девались?

– А что?

– Да ничего. Знаешь или не знаешь?

Она говорит:

– Если вы ругаться не будете, тогда скажу.

– Ну?

– Не будете ругаться?

– Ну, не буду.

– Я их выпила.

– Как выпила?!! Ты же мне обещала…

Она говорит:

– Я обещала вам не есть ничего. А не пить я не обещала. И вы, говорит, – опять сами виноваты. Зачем вы мне таких солёных гвоздей купили? От них пить хочется.

Ну вот! Опять я виноват.

Я думаю: что же мне делать? Ругаться? Да нет, руганью тут делу не поможешь. Думаю: надо ей какое-нибудь занятие найти. Это она от безделья глупостями занимается. А когда я её работать заставлю, ей некогда будет дурака-то валять.

И вот на другой день утром я ей даю метёлку и говорю:

– Вот, Феня, я ухожу на работу, а ты пока делом займись: прибери комнату, пол подмети, пыль вытри. Сумеешь?

Она даже засмеялась.

– Эва, – говорит, – невидаль. Что ж тут не суметь? Конечно, сумею.

Вечером я прихожу, смотрю: в комнате – пыль, грязь, на полу бумажки валяются.

– Эй, Фенька! – кричу.

Она из-под кровати вылезает.

– Да! – говорит. – В чём дело?

– Ты почему это пол не подмела?

– Как это почему?

– Вот именно: почему?

– А чем, – говорит, – его подметать?

– Метёлкой.

Она говорит:

– Нету метёлки.

– Как это нету?

– Очень просто: нету.

– Куда же она девалась?

Молчит. Носом сопит. Значит, дело неладно.

Я говорю:

– Съела?

– Да, – говорит. – Съела.

Я так на стул и упал. Я даже рассердиться позабыл.

Я говорю:

– Чудовище! Да как же это ты умудрилась метёлку слопать?

Она говорит:

– Я, честное слово, даже сама не знаю. Как-то незаметно, по одному прутику…

– Ну, что же, мне теперь делать? Железную метёлку для тебя, что ли, заказывать?

– Нет, – говорит, – я и железную съем.

Тогда я подумал немного и говорю:

– Ладно. Я знаю, что я с тобой сделаю. С завтрашнего дня я буду тебя в чемодан прятать. Ты чемодан-то, надеюсь, не съешь?

– Нет, – говорит, – не съем. Он пыльный. Вымойте его – тогда съем.

– Ну нет, – говорю. – Спасибо. Не надо. Уж лучше пусть он пыльный стоит.

И на другой день я посадил Феньку в маленький кожаный чемодан. Она ничего – не плакала, не пищала. Только попросила, чтобы я просверлил несколько дырочек для воздуха.

Я взял ножницы и сделал три дырки. И с тех пор Фенька так там и живёт, у меня в чемодане.

Конечно, выросла немножко за это время: была с большой палец, теперь с указательный. Но живётся ей неплохо. Даже уютно. Теперь я и окошечко там сделал, в её домике. Спит она на маленьком диванчике. Обедает за маленьким столиком. И даже маленький-маленький – вот такой – телевизорчик там стоит.

Так что вы её не жалейте, Феньку. А лучше приходите ко мне как-нибудь в гости, и я вас непременно с ней познакомлю.

На море

(Из цикла «Про Белочку и Тамарочку»). Рис. Ю. Молоканова

У одной мамы было две девочки.

Одна девочка была маленькая, а другая побольше. Маленькая была беленькая, а побольше – чёрненькая. Беленькую звали Белочка, а чёрненькую – Тамарочка.

Девочки эти были очень непослушные.

Летом они жили на даче.

Вот они раз приходят и говорят:

– Мама, а мама, можно нам сходить на море – покупаться?

А мама им отвечает:

– С кем же вы пойдёте, доченьки? Я идти не могу. Я занята. Мне надо обед готовить.

– А мы, – говорят, – одни пойдём.

– Как это одни?

– Да так. Возьмёмся за руки и пойдём.

– А вы не заблудитесь?

– Нет, нет, не заблудимся, не бойся. Мы все улицы знаем.

– Ну, хорошо, идите, – говорит мама. – Но только смотрите, купаться я вам запрещаю. По воде босичком походить – это можете. В песочек поиграть – это пожалуйста. А купаться – ни-ни.

Девочки ей обещали, что купаться не будут.

Взяли они с собой лопатку, формочки и маленький кружевной зонтик и пошли на море.

А у них были очень нарядные платьица. У Белочки было платьице розовенькое с голубеньким бантиком, а у Тамарочки – наоборот – платьице было голубенькое, а бант розовый. Но зато у них у обеих были совсем одинаковые синенькие испанские шапочки с красными кисточками.

Когда они шли по улице, все останавливались и говорили:

– Вы посмотрите, какие красивые барышни идут!

А девочкам это приятно. Они ещё и зонтик над головой раскрыли: чтобы ещё красивее было.

Вот они пришли на море. Стали сначала играть в песочек. Стали колодцы копать, песочные пирожки стряпать, песочные домики строить, песочных человечков лепить…

Играли они, играли – и стало им очень жарко.

Тамарочка говорит:

– Знаешь что, Белочка? Давай выкупаемся!

А Белочка говорит:

– Ну что ты! Ведь мама нам не позволила.

– Ничего, – говорит Тамарочка. – Мы потихоньку. Мама и не узнает даже.

Девочки они были очень непослушные.

Вот они быстренько разделись, сложили свою одёжку под деревом и побежали в воду.

А пока они там купались, пришёл вор и украл всю их одёжку. И платьица украл, и штанишки украл, и рубашки, и сандалики, и даже испанские шапочки с красными кисточками украл. Оставил он только маленький кружевной зонтик и формочки. Зонтик ему не нужен – он ведь вор, а не барышня, а формочки он просто не заметил. Они в стороне лежали – под деревом.

А девочки и не видели ничего.

Они там купались – бегали, брызгались, плавали, ныряли…

А вор в это время тащил их бельё.

Вот девочки выскочили из воды и бегут одеваться. Прибегают и видят – ничего нет: ни платьиц, ни штанишек, ни рубашек. Даже испанские шапочки с красными кисточками пропали.

Девочки думают:

«Может быть, мы не на то место пришли? Может быть, мы под другим деревом раздевались?»

Но – нет. Видят – и зонтик здесь, и формочки здесь.

Значит, они здесь раздевались, под этим деревом.

И тут они поняли, что у них одёжку украли.

Сели они под деревом на песочек и стали громко рыдать.

Белочка говорит:

– Тамарочка! Милая! Зачем мы мамочку не послушались! Зачем мы купаться пошли! Как же мы с тобой теперь домой попадём?

А Тамарочка и сама не знает. Ведь у них даже трусов не осталось. Неужели им домой голыми придётся идти?

А дело уже к вечеру было. Уж холодно стало. Ветер начинал дуть.

Видят девочки – делать нечего, надо идти. Озябли девочки, посинели, дрожат.

Подумали они, посидели, поплакали и пошли домой.

А дом у них был далеко. Нужно было идти через три улицы.

Вот видят люди: идут по улице две девочки. Одна девочка маленькая, а другая – побольше. Маленькая девочка – беленькая, а побольше – чёрненькая. Беленькая зонтик несёт, а у чёрненькой в руках сетка с формочками.

И обе девочки идут совершенно голые.

И все на них смотрят, все удивляются, пальцами показывают.

– Смотрите, – говорят, – какие смешные девчонки идут!

А девочкам это неприятно. Разве приятно, когда все на тебя пальцами показывают?!

Вдруг видят – стоит на углу милиционер. Фуражка у него белая, рубашка белая и даже перчатки на руках – тоже беленькие.

Он видит – идёт толпа.

Он вынимает свисток и свистит. Тогда все останавливаются. И девочки останавливаются. И милиционер спрашивает:

– Что случилось, товарищи?

А ему отвечают:

– Вы знаете, что случилось? Голые девочки по улицам ходят.

Он говорит:

– Эт-то что такое? А?! Кто вам позволил, гражданки, голышом по улицам бегать?

А девочки так испугались, что и сказать ничего не могут. Стоят и сопят, как будто у них насморк.

Милиционер говорит:

– Вы разве не знаете, что по улицам бегать голышом нельзя? А?! Хотите я вас за это сейчас в милицию отведу? А?

А девочки ещё больше испугались и говорят:

– Нет, не хотим. Не надо, пожалуйста. Мы не виноваты. Нас обокрали.

– Кто вас обокрал?

Девочки говорят:

– Мы не знаем. Мы в море купались, а он пришёл и украл всю нашу одежду.

– Ах вот оно как! – сказал милиционер.

Потом подумал, спрятал обратно свисток и говорит:

– Вы где живёте, девочки?

Они говорят:

– Мы вот за тем углом – в зелёненькой дачке живём.

– Ну, вот что, – сказал милиционер. – Бегите тогда скорей на свою зелёненькую дачку. Наденьте на себя что-нибудь тёплое. И никогда больше голые по улицам не бегайте…

Девочки так обрадовались, что ничего не сказали и побежали домой.

А в это время их мама накрывала в саду на стол.

И вдруг она видит – бегут её девочки: Белочка и Тамарочка. И обе они – совсем голые.

Мама так испугалась, что уронила даже глубокую тарелку.

Мама говорит:

– Девочки! Что это с вами? Почему вы голые?

А Белочка ей кричит:

– Мамочка! Знаешь, – нас обокрали!!!

– Как обокрали? Кто же вас раздел?

– Мы сами разделись.

– А зачем же вы раздевались? – спрашивает мама.

А девочки и сказать ничего не могут. Стоят и сопят.

– Вы что? – говорит мама. – Вы, значит, купались?

– Да, – говорят девочки. – Немножко купались.

Мама тут рассердилась и говорит:

– Ах вы, негодницы этакие! Ах вы, непослушные девчонки! Во что же я вас теперь одевать буду? Ведь у меня же все платья в стирке…

Потом говорит:

– Ну, хорошо! В наказание вы у меня теперь всю жизнь так ходить будете.

Девочки испугались и говорят:

– А если дождь?

– Ничего, – говорит мама, – у вас зонтик есть.

– А зимой?

– И зимой так ходите.

Белочка заплакала и говорит:

– Мамочка! А куда ж я платок носовой класть буду? У меня ж ни одного кармашка не осталось.

Вдруг открывается калитка и входит милиционер. И несёт какой-то беленький узелок.

Он говорит:

– Это здесь девочки живут, которые по улицам голые бегают?

Мама говорит:

– Да, да, товарищ милиционер. Вот они, эти непослушные девчонки.

Милиционер говорит:

– Тогда вот что. Тогда получайте скорей ваши вещи. Я вора поймал.

Развязал милиционер узелок, а там – что вы думаете? Там все их вещи: и голубенькое платьице с розовым бантом, и розовенькое платьице с голубым бантом, и сандалики, и чулочки, и трусики. И даже платки носовые в кармашках лежат.

– А где же испанские шапочки? – спрашивает Белочка.

– А испанские шапочки я вам не отдам, – говорит милиционер.

– А почему?

– А потому, – говорит милиционер, – что такие шапочки могут носить только очень хорошие дети… А вы, как я вижу, не очень хорошие…

– Да, да, – говорит мама. – Не отдавайте им, пожалуйста, этих шапочек, пока они маму слушаться не будут.

– Будете маму слушаться? – спрашивает милиционер.

– Будем, будем! – закричали Белочка и Тамарочка.

– Ну, смотрите, – сказал милиционер. – Я завтра приду… Узнаю.

Так и ушёл. И шапочки унёс.

А что завтра было – ещё неизвестно. Ведь завтра-то – его ещё не было. Завтра – оно завтра будет.

В. Осеева

Рис. А. Кукушкина

Хорошее

Проснулся Юрик утром. Посмотрел в окно. Солнце светит. Денёк хороший.

И захотелось мальчику самому что-нибудь хорошее сделать.

Вот сидит он и думает:

«Что, если б моя сестрёнка тонула, а я бы её спас!»

А сестрёнка тут как тут:

– Погуляй со мной, Юра!

– Уходи, не мешай думать!

Обиделась сестрёнка, отошла. А Юра думает: «Вот если б на няню волки напали, а я бы их застрелил!»

А няня тут как тут:

– Убери посуду, Юрочка.

– Убери сама – некогда мне!

Покачала головой няня. А Юра опять думает: «Вот если б Трезорка в колодец упал, а я бы его вытащил!»

А Трезорка тут как тут. Хвостом виляет: «Дай мне попить, Юра!»

– Пошёл вон! Не мешай думать!

Закрыл Трезорка пасть, полез в кусты. А Юра к маме пошёл:

– Что бы мне такое хорошее сделать?

Погладила мама Юру по голове:

– Погуляй с сестрёнкой, помоги няне посуду убрать, дай водички Трезору.

Навестила

Валя не пришла в класс. Подруги послали к ней Мусю.

– Пойди и узнай, что с Валей: может, она больна, может, ей что-нибудь нужно?

Муся застала подружку в постели. Валя лежала с завязанной щекой.

– Ох, Валечка! – сказала Муся, присаживаясь на стул. – У тебя, наверно, флюс! Ах, какой флюс был у меня летом! Целый нарыв! И ты знаешь, бабушка как раз уехала, а мама была на работе…

– Моя мама тоже на работе, – сказала Валя, держась за щёку. – А мне надо бы полосканье…

– Ох, Валечка! Мне тоже давали полосканье! И мне стало лучше! Как пополощу, так и лучше! А ещё мне помогала грелка горячая-горячая…

Валя оживилась и закивала головой.

– Да, да, грелка… Муся, у нас в кухне стоит чайник…

– Это не он шумит? Нет, это, верно, дождик! – Муся вскочила и подбежала к окну. – Так и есть, дождик! Хорошо, что я в галошах пришла! А то можно простудиться!

Она побежала в переднюю, долго стучала ногами, надевая галоши. Потом, просунув в дверь голову, крикнула:

– Выздоравливай, Валечка! Я ещё приду к тебе! Обязательно приду! Не беспокойся!

Валя вздохнула, потрогала холодную грелку и стала ждать маму.

– Ну что? Что она говорила? Что ей нужно? – спрашивали Мусю девочки.

– Да у неё такой же флюс, как был у меня! – радостно сообщила Муся. – И она ничего не говорила! А помогают ей только грелка и полосканье!

Новая игрушка

Дядя сел на чемодан и открыл записную книжку.

– Ну, что кому привезти? – спросил он.

Ребята заулыбались, придвинулись ближе.

– Мне куклу!

– А мне автомобильчик!

– А мне подъёмный кран!

– А мне… А мне… – ребята наперебой заказывали, дядя записывал.

Один Витя молча сидел в сторонке и не знал, что попросить… Дома у него весь угол завален игрушками… Там есть и вагоны с паровозом, и автомобили, и подъёмные краны… Всё-всё, о чём просили ребята, уже давно есть у Вити… Ему даже нечего пожелать… А ведь дядя привезёт каждому мальчику и каждой девочке новую игрушку, и только ему, Вите, он ничего не привезёт…

– Что же ты молчишь, Витюк? – спросил дядя.

Витя горько всхлипнул.

– У меня… всё есть… – пояснил он сквозь слёзы.

Весёлая ёлка

Таня и мама украшали ёлку. На ёлку пришли гости. Танина подруга принесла скрипку. Пришёл брат Тани – ученик ремесленного училища. Пришли два суворовца и Танин дядя.

За столом пустовало одно место: мама ждала сына – моряка.

Все веселились, только мама была грустная.

Раздался звонок, ребята бросились к дверям. В комнату вошёл Дед Мороз и стал раздавать подарки. Тане досталась большая кукла. Потом Дед Мороз подошёл к маме и снял бороду. Это был её сын – моряк.

Девочка с куклой

Юра вошёл в автобус и сел на детское место. Вслед за Юрой вошёл военный. Юра вскочил:

– Садитесь, пожалуйста!

– Сиди, сиди! Я вот здесь сяду.

Военный сел сзади Юры. По ступенькам поднялась старушка.

Юра хотел предложить ей место, но другой мальчик опередил его.

«Некрасиво получилось», – подумал Юра и стал зорко смотреть на дверь.

С передней площадки вошла девочка. Она прижимала к себе туго свёрнутое байковое одеяльце, из которого торчал кружевной чепчик.

Юра вскочил:

– Садитесь, пожалуйста!

Девочка кивнула головой, села и, раскрыв одеяло, вытащила большую куклу.

Пассажиры засмеялись, а Юра покраснел.

– Я думал, она женщина с ребёнком, – пробормотал он.

Военный одобрительно похлопал его по плечу:

– Ничего, ничего! Девочке тоже надо уступать место! Да ещё девочке с куклой!

Папа-тракторист

Витин папа тракторист. Каждый вечер, когда Витя ложится спать, папа собирается в поле.

– Папа, возьми меня с собой! – просит Витя.

– Вырастешь – возьму, – спокойно отвечает папа.

И всю весну, пока папин трактор выезжает на поля, между Витей и папой происходит один и тот же разговор:

– Папа, возьми меня с собой!

– Вырастешь – возьму.

Однажды папа сказал:

– И не надоело тебе, Витя, каждый день просить об одном и том же?

– А тебе, папа, не надоело каждый раз отвечать мне одно и то же? – спросил Витя.

– Надоело! – засмеялся папа и взял Витю с собой в поле.

Рекс и Кекс

Слава и Витя сидели на одной парте.

Мальчики очень дружили и как могли помогали друг другу. Витя помогал Славе решать задачи, а Слава следил, чтобы Витя правильно писал слова и не пачкал свои тетради кляксами. Однажды они сильно поспорили:

– У нашего директора есть большая собака, её зовут Рекс, – сказал Витя.

– Не Рекс, а Кекс, – поправил его Слава.

– Нет, Рекс!

– Нет, Кекс!

Мальчики поссорились. Витя ушёл на другую парту. На следующий день Слава не решил заданную на дом задачу, а Витя подал учителю неряшливую тетрадь. Спустя несколько дней дела пошли ещё хуже: оба мальчика получили по двойке. А потом они узнали, что собаку директора зовут Ральф.

– Значит, нам не из-за чего ссориться! – обрадовался Слава.

– Конечно, не из-за чего, – согласился Витя.

Оба мальчика снова уселись на одну парту.

– Вот тебе и Рекс, вот тебе и Кекс. Противная собака, две двойки мы из-за неё схватили! И подумать только, из-за чего люди ссорятся!..

Подарок

У меня есть знакомые: Миша, Вова и их мама. Когда мама бывает на работе, я захожу проведать мальчиков.

– Здравствуйте! – кричат мне оба. – Что вы нам принесли?

Один раз я сказала:

– Почему вы не спросите, может, я замёрзла, устала? Почему вы сразу спрашиваете, что я вам принесла?

– Мне всё равно, – сказал Миша, – я буду спрашивать так, как вы хотите.

– Нам всё равно, – повторил за братом Вова.

Сегодня они оба встретили меня скороговоркой:

– Здравствуйте. Вы замёрзли, устали, а что вы нам принесли?

– Я принесла вам только один подарок.

– Один на троих? – удивился Миша.

– Да. Вы должны сами решить, кому его дать: Мише, маме или Вове.

– Давайте скорей. Я сам решу! – сказал Миша.

Вова, оттопырив нижнюю губу, недоверчиво посмотрел на брата и громко засопел.

Я стала рыться в сумочке. Мальчики нетерпеливо смотрели мне на руки. Наконец я вытащила чистый носовой платок.

– Вот вам подарок.

– Так ведь это… это… носовой платок! – заикаясь, сказал Миша. – Кому нужен такой подарок?

– Ну да! Кому он нужен? – повторил за братом Вова.

– Всё равно подарок. Вот и решайте, кому его дать.

Миша махнул рукой.

– Кому он нужен? Он никому не нужен! Отдайте его маме!

– Отдайте его маме! – повторил за братом Вова.

Мечтатель

Юра и Толя шли неподалёку от берега реки.

– Интересно, – сказал Толя, – как это совершаются подвиги? Я всё время мечтаю о подвиге!

– А я об этом даже не думаю, – ответил Юра и вдруг остановился…

С реки донеслись отчаянные крики о помощи. Оба мальчика помчались на зов… Юра на ходу сбросил туфли, отшвырнул в сторону книги и, достигнув берега, бросился в воду.

А Толя бегал по берегу и кричал:

– Кто звал? Кто кричал? Кто тонет?

Между тем Юра с трудом втащил на берег плачущего малыша.

– Ах, вот он! Вот кто кричал! – обрадовался Толя. – Живой? Ну и хорошо! А ведь не подоспей мы вовремя, кто знает, что было бы!

Р. Погодин

Рис. Н. Беланова

День рождения

Есть у каждого человека один замечательный день – день рождения. И подарки тебе, и сласти. Даже шалости в этот день прощаются.

У Кешки день рождения в конце лета. Мама всегда покупает астры, столько штук, сколько лет Кешке исполнилось. Ставит их в вазочку и говорит: «Вот, Иннокентий, стал ты теперь на целый год старше. Пора тебе начать новую жизнь, серьёзную». И Кешка всегда эту новую жизнь начинал. По крайней мере, он каждый раз говорил: «Ну вот сегодня я уж обязательно начну…»

Он проснулся, когда мама уже ушла на работу. В комнате красиво убрано. На столе в вазочке девять белых пушистых цветков, завтрак и записка: «Дорогой мой, поздравляю тебя с днём рождения. Мама».

Кешка быстро убрал постель, умылся, позавтракал, подмёл пол и помчался во двор.

Во дворе солнце. Под водосточными трубами из щелей в асфальте торчит сухая пыльная трава. Листья на старых корявых липах жёсткие и шершавые – скоро начнут желтеть.

Мишка с Круглым Толиком сидят возле выросших за лето поленниц, похваляются, кто лучше провёл лето.

– А у меня сегодня день рождения, – объявил им Кешка. – Приходите вечером в гости!

Мишка схватил Кешку за уши, стал тянуть, приговаривая:

– Расти большой, расти большой…

Толик тоже немного потянул. Потом оба сказали: «Придём».

Мама отпросилась с работы пораньше, с обеда. Ей нужно было испечь пирог, приготовить для гостей всякие вкусные вещи.

Кешка помогал ей изо всех сил: расставлял тарелки, резал сыр, колбасу, рыбу, раскладывал ножи и вилки. Он всё время прислушивался, когда же зазвонит звонок и войдут гости.

Первыми пришли Мишка с Толиком. Они были какие-то очень чистенькие и неловкие. По очереди пожали Кешке руку, сказали: «С днём тебя рождения» – и подарили Кешке большую коробку, завёрнутую в бумагу.

– Пользуйся.

Потом пришли тётя Люся с дядей Борей. Они подарили Кешке портфель с блестящим замком. Потом пришла мамина сослуживица. Потом мужчина – сослуживец… И пошли один за другим мамины знакомые. Все улыбались, давали Кешке подарки, говорили: «Расти большой, слушайся маму».

– Не люблю я эту канитель, – ворчал Мишка.

– Нас за общий стол посадят или куда-нибудь? – справлялся Толик и шептал: – Чего-то есть охота…

Посадили их за общий стол, даже дали по рюмке и налили в рюмки лимонад.

Гости заулыбались: «Расти большой!.. Умный!.. Слушайся маму!..» Потом они стали маму поздравлять, потом друг друга, потом каких-то своих общих знакомых. Белые астры, стоявшие посреди стола, перекочевали на подоконник.

Толик, Кешка и Мишка пили лимонад, накладывали себе всякой еды, а когда наелись, полезли к столу с подарками. Кешке и Толику очень хотелось посмотреть, что принесли, но Мишка презрительно махнул рукой.

– Ничего там толкового нет. Дребедень – шоколадки какие-нибудь. Толька, доставай нашу игру. Сразимся.

Толик (он проковыривал во всех пакетах дырочки) бросил своё занятие и из груды подарков извлёк коробку, которую они с Мишкой принесли.

– Игра «Кто быстрее?». Для смекалки, – пояснил Мишка.

В коробке лежала расчерченная на линии и кружочки картонка. Каждому игроку полагалось по три деревянные фишки. Нужно было кидать пластмассовый кубик, смотреть, сколько выпадет очков, и на столько кружков передвигать свою фишку. Ещё нужно было убегать от идущего сзади, чтобы не сбил. Если собьёт, начинай сначала.

Ребята двигали фишки, смеялись и поддразнивали друг друга. Первым шёл Кешка. Мишка всё время слетал и начинал снова. Мишка не злился, говорил, будто Кешке везёт потому, что у него день рождения. В другой день он обязательно бы его обставил.

– Смотрите!.. Это же «Рич-Рач»! – изумлённо воскликнул дядя Боря, вылезший из-за стола. – Великолепная игра. Я ею в детстве увлекался. Елизавета Петровна, Люся, идите сюда!

Мама и тётя Люся подошли к ребятам. За ними потянулись и остальные.

– «Рич-Рач»!.. Это же подлинный «Рич-Рач»! – восторгался дядя Боря. – Ребята, у вас три фишки лишние. Можно мне?

– Пожалуйста, – великодушно разрешил Мишка и зашептал: – Ну что, видели, какая игра!.. Это не шоколадки разные, не всякие там тренди-бренди.

А дядя Боря уже кидал косточку и шагал фишкой по полю.

Толик тоже хотел ходить, была его очередь, но это сделала за него тётя Люся. Кешкину очередь отобрала мама. Ребят оттеснили, и Мишка, оставшись один, тоже вскоре выбрался из окружения.

– Тоже мне взрослые!.. В детскую игру занялись, – ворчал он.

– Мы не им подарили, – тосковал Толик, – Кешке подарили.

– Здесь не только вперёд сбивать можно, – высоким голосом объяснял дядя Боря. – Здесь ещё и лягаться можно, если кто сзади окажется вплотную… Вот смотрите, Елизавета Петровна, я вас сейчас лягну.

Кешка насупился. Толик протолкался к иг-ре, посмотрел исподлобья на дядю Борю и угрюмо произнёс:

– Вы, пожалуйста, свою тётю Люсю лягайте, а Кешкину маму не смейте. И вообще мы не вам игру подарили, Кешке подарили…

Толик сгрёб картонное поле с фишками и стал протискиваться к ребятам. Но тётя Люся схватила его за руку:

– Что тебе, жалко, что ли?..

– Ишь, какой шустрый! – кисло улыбнулась мамина сослуживица.

Кто-то захохотал. Дядя Боря начал краснеть и протирать очки. Мама растерялась от неожиданности:

– Толик, как тебе не стыдно?..

Через минуту ребята уже сидели в коридоре на старом тётином Люсином сундуке. Из комнаты доносился смех. Дядя Боря объяснял ещё какие-то новые правила игры в «Рич-Рач».

– «Рич-Рач» какой-то придумал, – ворчал Мишка. – Сам он Рич-Рач.

– Жалко, – бормотал Толик, – рано выгнали… Торту бы хоть попробовать… А то всё сами съедят.

Кешке было стыдно перед ребятами: «Вот пригласил друзей в гости на свой собственный день рождения…» Он вздыхал, думал, чем бы занять своих гостей, наконец предложил.

– Пойдёмте в кухню, там у нас лампочка шипит.

Лампочка на самом деле шипела. Вернее, она тихонько звенела, потрескивала и ещё как будто произносила всё время букву «с». Так: «С-с-с-с!..»

– Ни у кого такой лампочки нет, – похвастал Кешка. – Мишка, скажи, почему она такая?

Мишка задрал голову, начал кружиться под лампочкой. Он глубокомысленно хмыкал, щурился, чесал нос. Потом заявил:

– Наверно, в неё воздух проходит. Дырка, наверно, есть.

– Лампочка с дыркой не загорится, – возразил Толик. – Из неё электричество выскакивать будет.

Мишка хотел что-то растолковать Толику, но в эту минуту в кухню вошла мама. Лицо у неё было уже не сердитое. Она обхватила ребят руками.

– Ладно, будет дуться. Идите в комнату. Никто бы вашу игру не съел… Идите, я вас тортом накормлю.

– Не пойдём мы в комнату. Нам здесь веселее, – сказал Кешка.

Мама погрустнела, улыбнулась растерянно.

– Ладно, тогда я вам сюда торта принесу.

Она принесла им три больших куска с кремовыми загогулинами, бутылку лимонада и конфет.

Ребята уселись к тётиному Люсиному столу. Они ели торт и конфеты.

Потом в кухню выбежала тётя Люся.

– Ну, как вы тут?.. Торт едите?.. Хотите, селёдочки принесу? После сладкого селёдка очень хорошо. Хотите? – и, не дожидаясь ответа, убежала.

Селёдка после торта и конфет оказалась действительно очень вкусной. Ребята ели селёдку и слушали, как шипит лампочка.

– Я догадался, почему шипит, – вскочил вдруг Мишка. – Контакт слабый… У нас однажды такое было. Отец сразу починил.

– А ты можешь? – спросил Кешка.

– Пустяки, делать нечего… Давайте табуретки и ножик.

Мишка подставил под лампочку табурет, взгромоздил на него другой и с помощью товарищей взобрался наверх. Схватился за лампочку, отдёрнул руку.

– Фу-у… Горячая…

Кешка подал ему тряпку.

Мишка обмотал тряпкой лампочку, повернул – и в кухне стало темно. Лишь на потолке жёлтым облачком покачивался отсвет уличного фонаря. Мишка засунул лампочку в карман вместе с тряпкой.

– Теперь нож давайте!..

Кешка приподнялся на цыпочки, вложил в Мишкину ладонь широкий кухонный ножик.

– Сейчас… Сейчас… – бормотал Мишка. – Контакт отогнём – и всё. Без звука работать будет. Как надо…

Мишка сунул ножик в патрон. Посыпались голубые искры. Раздался сухой треск. Мишка вскрикнул, выронил нож, пригнулся – и потерявшие равновесие табуретки загремели на пол. Всё это случилось в одну секунду.

Мишка лежал у стола, за которым они только что ели торт и селёдку. Он удивлённо кряхтел, растирал ушибленные бока, тряс руку. А в коридоре уже раздавались голоса:

– Что случилось?! Почему свет погас?! Замыкание, наверно… Всегда, как только люди соберутся, как только за стол…

В кухню вбежали дядя Боря и мама. Дядя Боря чиркнул спичкой.

– Конечно, замыкание!.. Видите, они что-то с патроном сотворили.

Ребята поднимали Мишку. Он шёпотом оправдывался:

– Эх, забыл выключатель повернуть!..

В кухне уже горела свеча.

– Что вы наделали? – допытывалась мама. – Где лампочка?..

– Вот она… – Мишка вытащил из кармана тряпку.

На пол посыпался звонкий стеклянный дождь.

– Осторожнее! – бросилась к нему мама. – Неужели вы спокойно сидеть не можете?..

– Мы её починяли, – бормотал Кешка. – Чего она шипит?

А про себя Кешка думал: «Ну вот, всегда, как только новую жизнь начнёшь, всё не так получается…»

Мамин сослуживец и ещё один знакомый полезли ввинчивать пробки. А тётя Люся стояла посреди кухни и возмущённо отчитывала Кешку:

– Что это у тебя за мода, не понимаю… Людей пригласили на день рождения, а ты свет портишь.

– Ну, ничего страшного не произошло, – убеждала её мамина сослуживица. – Они ведь дети ещё.

Кешкина мама стояла у плиты, смотрела на притихших ребят.

Мишка и Толик подталкивали Кешку в бока: извинись – и дело с концом. Но мама не стала ругать Кешку. Она даже потрепала его по голове. Она, наверно, простила ему: ведь у Кешки был день рождения, а в этот день наказывать ребят не принято.

И. Пивоварова

Рис. С. Сачкова. Из книги «Рассказы Люси Синицыной, ученицы третьего класса»

Сочинение

Однажды нам велели написать в классе сочинение на тему «Я помогаю маме».

Я взяла ручку и стала писать:

«Я всегда помогаю маме. Я подметаю веником пол и мою посуду. Иногда я стираю носовые платки».

Больше я не знала, что писать. Я посмотрела на Люську. Она так и строчила в тетрадке.

Тут я вспомнила, что один раз постирала свои чулки, и написала:

«Ещё я стираю чулки и носки».

Больше я уж совсем не знала, что писать. Но нельзя же сдавать такое короткое сочинение! Тогда я написала:

«Ещё я стираю майки, рубашки и трусы».

Я посмотрела вокруг. Все писали и писали. Интересно, о чём они пишут? Можно подумать, что они с утра до ночи помогают маме!

А урок всё не кончался. И мне пришлось продолжать:

«Ещё я стираю платья, своё и мамино, салфетки и покрывало».

А урок всё не кончался и не кончался. И я написала:

«А ещё я очень люблю стирать занавески и скатерти».

И тут наконец зазвенел звонок!

…Мне поставили «пять». Учительница читала моё сочинение вслух. Она сказала, что моё сочинение ей понравилось больше всех. И что она прочтёт его на родительском собрании.

Я очень просила маму не ходить на родительское собрание. Я сказала, что у меня болит горло. Но мама велела папе дать мне горячего молока с мёдом и ушла в школу.

Наутро за завтраком состоялся такой разговор.

Мама. А ты знаешь, Сёма, оказывается, наша дочь замечательно пишет сочинения!

Папа. Меня это не удивляет. Сочинять она всегда умела здорово.

Мама. Нет, в самом деле! Я не шучу! Вера Евстигнеевна её хвалит. Её очень порадовало, что наша дочь любит стирать занавески и скатерти.

Папа. Что-о?!

Мама. Правда, Сёма, это прекрасно? – Обращаясь ко мне: – Почему же ты мне раньше никогда в этом не признавалась?

– А я стеснялась, – сказала я. – Я думала, ты мне не разрешишь.

– Ну что ты! – сказала мама. – Не стесняйся, пожалуйста! Сегодня же постирай наши занавески. Вот хорошо, что мне не придётся тащить их в прачечную!

Я вытаращила глаза. Занавески были огромные. Десять раз я могла в них завернуться! Но отступать было поздно.

Я мылила занавески по кусочкам. Пока я намыливала один кусочек, другой совсем размыливался. Я просто измучилась с этими кусочками! Потом я по кусочкам полоскала занавески в ванной. Когда я кончала выжимать один кусочек, в него снова заливалась вода из соседних кусочков.

Потом я залезла на табуретку и стала вешать занавески на верёвку.

Ну, это было хуже всего! Пока я натягивала на верёвку один кусок занавески, другой сваливался на пол. И в конце концов вся занавеска упала на пол, а я упала на неё с табуретки.

Я стала совсем мокрая – хоть выжимай!

Занавеску пришлось снова тащить в ванную. Зато пол на кухне заблестел как новенький.

Целый день из занавесок лилась вода.

Я поставила под занавески все кастрюли и сковородки, какие у нас были. Потом поставила на пол чайник, три бутылки и все чашки с блюдцами. Но вода всё равно заливала кухню.

Как ни странно мама осталась довольна.

– Ты замечательно выстирала занавески! – сказала мама, расхаживая по кухне в галошах. – Я и не знала, что ты такая способная! Завтра ты будешь стирать скатерть…

Как меня учили музыке

Однажды мама пришла из гостей взволнованная. Она рассказала нам с папой, что дочка её подруги весь вечер играла на пианино. Замечательно играла! И польку играла, и песни со словами и без слов, и даже полонез Огинского.

– А полонез Огинского, – сказала мама, – это моя любимая вещь! И теперь я мечтаю, чтобы наша Люська тоже играла полонез Огинского!

У меня похолодело внутри. Я совсем не мечтала играть полонез Огинского!

Я о многом мечтала.

Я мечтала никогда в жизни не делать уроков.

Я мечтала научиться петь все песни на свете.

Я мечтала целыми днями есть мороженое.

Я мечтала лучше всех рисовать и стать художником.

Я мечтала быть красивой.

Я мечтала, чтобы у нас было пианино, как у Люськи. Но я совсем не мечтала на нём играть.

Ну, ещё на гитаре или на балалайке – туда-сюда, но только не на пианино.

Но я знала, что маму не переспоришь.

Мама привела к нам какую-то старушку. Это оказалась учительница музыки. Она велела мне что-нибудь спеть. Я спела «Ах вы, сени, мои сени». Старушка сказала, что у меня исключительный слух.

Так начались мои мучения.

Только я выйду во двор, только мы начнём играть в лапту или в «штандр», как меня зовут: «Люся! Домой!» И я с нотной папкой тащусь к Марии Карловне.

Мария Карловна учила меня играть «Как на тоненький ледок выпал беленький снежок».

Дома я занималась у соседки. Соседка была добрая. У неё был рояль.

Когда я первый раз села за рояль разучивать «Как на тоненький ледок…», соседка села на стул и целый час слушала, как я разучиваю. Она сказала, что очень любит музыку.

В следующий раз она уже не сидела рядом на стуле, а то входила в комнату, то выходила. Ну, а потом, когда я приходила, она сразу брала сумку и уходила на рынок или в магазин.

А потом мне купили пианино. Однажды к нам пришли гости. Мы пили чай. И вдруг мама сказала:

– А сейчас нам Люсенька что-нибудь сыграет на пианино.

Я поперхнулась чаем.

– Я ещё не научилась, – сказала я.

– Не хитри, Люська, – сказала мама. – Ты уже целых три месяца учишься.

И все гости стали просить – сыграй да сыграй.

Что было делать?

Я вылезла из-за стола и села за пианино. Я развернула ноты и стала по нотам играть «Как на тоненький ледок выпал беленький снежок».

Я эту вещь играла очень долго. Я всё время забывала, где находятся ноты фа и ре, и везде их искала, и тыкала пальцем во все остальные ноты.

Когда я кончила играть, дядя Миша сказал:

– Молодец! Прямо Бетховен! – и громко захлопал в ладоши.

Я обрадовалась и говорю:

– А я ещё умею играть «На дороге жук, жук».

– Ну ладно, иди пить чай, – быстро сказала мама. Она была вся красная и сердитая.

А папа, наоборот, развеселился.

– Вот видишь? – сказал он маме. – Я же тебе говорил! А ты – полонез Огинского…

Больше меня к Марии Карловне не водили.

О чём думает моя голова

Если вы думаете, что я учусь хорошо, вы ошибаетесь. Я учусь неважно. Почему-то все считают, что я способная, но ленивая. Я не знаю, способная я или не способная. Но только я точно знаю, что я не ленивая. Я по три часа сижу над задачами.

Вот, например, сейчас я сижу и изо всех сил хочу решить задачу. А она не решается. Я говорю маме:

– Мам, а у меня задачка не получается.

– Не ленись, – говорит мама. – Подумай хорошенько, и всё получится. Только хорошенько подумай!

Она уходит по делам. А я беру голову обеими руками и говорю ей:

– Думай, голова. Думай хорошенько… «Из пункта А в пункт Б вышли два пешехода…» Голова, ты почему не думаешь? Ну, голова, ну, думай, пожалуйста! Ну что тебе стоит!

За окном плывёт облачко. Оно лёгонькое, словно пух. Вот оно остановилось. Нет, плывёт дальше.

Голова, о чём ты думаешь?! Как тебе не стыдно!!! «Из пункта А в пункт Б вышли два пешехода…» Люська, наверное, тоже вышла. Она уже гуляет. Если бы она подошла ко мне первая, я бы её, конечно, простила. Но разве она подойдёт, такая вредина?!

«…Из пункта А в пункт Б…» Нет, она не подойдёт. Наоборот, когда я выйду во двор, она возьмёт под руку Лену и будет с ней шептаться. Потом она скажет: «Лен, пошли ко мне, у меня что-то есть».

Они уйдут, а потом сядут на подоконник и будут смеяться и грызть семечки.

«…Из пункта А в пункт Б вышли два пешехода…» А я что сделаю?.. А я тогда позову Колю, Петьку и Павлика играть в лапту. А она что сделает? Ага, она поставит пластинку «Три толстяка». Да так громко, что Коля, Петька и Павлик услышат и побегут просить её, чтобы она дала им послушать. Сто раз слушали, всё им мало! И тогда Люська закроет окно, и они там все будут слушать пластинку.

«…Из пункта А в пункт… в пункт…» А я тогда возьму и запульну чем-нибудь прямо в её окно. Стекло – дзинь! – и разлетится. Пусть знает.

Так. Я уже устала думать. Думай не думай – задача не получается. Просто ужас какая задачка трудная! Вот погуляю немножко и снова стану думать.

Я закрыла задачник и выглянула в окно. Во дворе гуляла одна Люська. Она прыгала в классики. Я вышла во двор и села на лавочку. Люська на меня даже не посмотрела.

– Серёжка! Витька! – закричала сразу Люська. – Идёмте в лапту играть!

Братья Кармановы выглянули в окно.

– У нас горло, – хрипло сказали оба брата. – Нас не пустят.

– Лена! – закричала Люська. – Лен! Выходи!

Вместо Лены выглянула её бабушка и погрозила Люське пальцем.

– Павлик! – закричала Люська.

В окне никто не появился.

– Пе-еть-ка-а! – надсаживалась Люська.

– Девочка, ну что ты орёшь?! – высунулась из форточки чья-то голова. – Больному человеку отдохнуть не дают! Покоя от вас нет! – И голова всунулась обратно в форточку.

Люська украдкой посмотрела на меня и покраснела как рак. Она подёргала себя за косичку. Потом сняла с рукава нитку. Потом посмотрела на дерево и сказала:

– Люсь, давай в классики.

– Давай, – сказала я.

Мы попрыгали в классики, и я пошла домой решать свою задачу. Только я села за стол, пришла мама:

– Ну, как задачка?

– Не получается.

– Но ведь ты уже два часа над ней сидишь! Это просто ужас что такое! Задают детям какие-то головоломки!.. Ну давай показывай свою задачу! Может, у меня получится? Я всё-таки институт кончала. Так. «Из пункта А в пункт Б вышли два пешехода…» Постой, постой, что-то эта задача мне знакома! Послушай, да ведь вы её в прошлый раз вместе с папой решили! Я прекрасно помню!

– Как? – удивилась я. – Неужели? Ой, правда, ведь это сорок пятая задача, а нам сорок шестую задали.

Тут мама страшно рассердилась.

– Это возмутительно! – сказала мама. – Это неслыханно! Это безобразие! Где твоя голова?! О чём она только думает?!

И. Антонова

Рис. С. Сачкова

Подарок

Витя Тарасов с утра был озабочен. Его пригласил к себе на день рождения Саша Скворцов. Хотелось подарить другу что-то особенное, чтобы угодить, поразить, обрадовать.

Тарасов долго перебирал в голове разные варианты. И вдруг вспомнил: Скворцов обожает собак! Сто раз твердил ему об этом! А когда на уроке литературы они читали рассказ Чехова «Каштанка», Скворцов даже плакал. Тихо так. Никто не заметил, только он, Тарасов, это видел, но промолчал.

И ещё. У Скворцова была особенность – при виде собаки застыть столбом и стоять так, пока она не скроется из виду. Об этом весь класс знал.

Отличная идея! Тарасов подарит Скворцову щенка!

И на примете подходящий имеется. У соседки Марьи Ивановны месяц назад ощенилась Марта. Десять забавных щенят. Тарасов иногда заходил поиграть с ними и одного приглядел для себя. Но родителей уговорить пока не удалось. Так что лучшего щенка он подарит другу!

Со спортивной сумкой в руках Тарасов позвонил в квартиру соседки.

– Марь Иванна, я за щенком. У друга сегодня день рождения! – выпалил Витя, когда пожилая женщина открыла ему дверь.

– А родители друга согласны? – первым делом поинтересовалась она.

– Согласны? – глаза Тарасова сделались круглыми. – Да они просто мечтают о собаке! – для убедительности закричал он.

– Ну, тогда проходи, – согласилась Марья Ивановна.

Она отвела Витю в комнату, где на подстилке возле Марты возился с мячиком лохматый щенок.

– Вот этот подойдёт? – спросила Марья Ивановна.

Тарасов растерянно поискал по сторонам.

– А где остальные? – залезая под диван, поинтересовался он.

– Остальных разобрали. Вот только этот остался, – сказала Марья Ивановна. – Не подойдёт, что ли? – насторожилась она.

– Подойдёт, подойдёт, – затараторил Тарасов, сажая щенка в сумку. – У вашей Марты всегда щенки самые лучшие. Спасибо, Марь Иванна, – и выскочил за дверь.

Тарасов нетерпеливо трезвонил в квартиру друга. Дверь открыла Сидорова.

– Привет, Сидорова! Все уже собрались? А где Скворцов?

Сидорова ничего не ответила, молча провела Тарасова в комнату.

Возле праздничного стола переминались с ноги на ногу растерянные одноклассники. Сам именинник соляным столбом застыл рядом. Взгляд его был устремлён в одну точку, словно он увидел там нечто и не может от этого отвести глаза.

Тарасов, не замечая ничего вокруг, достал из сумки щенка и протянул другу.

– Держи, Саша! С днём рождения! – захлёбываясь от восторга, сказал он.

Но Скворцов не отреагировал. Стоял, словно загипнотизированный.

– Ты чего? – испугался Тарасов. – Ты же мечтал… я знаю! – неуверенно начал он, разглядывая одноклассников.

И тут позади него раздалось весёлое тявканье. Тарасов обернулся.

На диване с полотенцами на головах, держась за сердце, сидели Сашины родители. По ним и по дивану бегали девять Мартиных лохматых щенков.

– Здрасте, – только и смог вымолвить Тарасов.

Надпись

Лагутин неторопливо подходил к пятиэтажному дому. В одной руке, как пику, он держал щётку для мытья окон, в другой мерно покачивалось ведро, на две трети заполненное водой.

В этом доме на первом этаже жила его одноклассница Фокина.

Войдя в подъезд, Лагутин остановился и по-хозяйски оглядел окрашенную масляной краской стену. По зелёному фону в разные стороны разбегались сделанные мелом рисунки, очень схожие с наскальной живописью дикарей, и более современные надписи типа «Димон – козёл», «Маша + Саша = дружба», «Не влезай – убьёт!» и прочие.

Какое-то время Лагутин с интересом изучал их, затем вздохнул и, окунув щётку в воду, стал отмывать стену.

Из квартиры за зелёной стеной выглянула старушка.

– Чего это ты творишь, хулиган? – подбоченилась она. – Я сейчас милицию вызову! Мало вам мела, так вы теперь ещё и швабрами орудуете!

Лагутин молча окунул щётку в ведро и, глядя перед собой, продолжил облагораживать стену.

Старушка пригляделась и охнула:

– Ах ты, милый! Ах, касатик! Вот молодец! – Но тут же спохватилась, заподозрив неладное: – А с чего это ты вдруг такой хороший? Небось сам стену исписал, а теперь совесть замучила – вот и драишь!

– У-у, – помотал головой Лагутин.

– А что же тогда? Неужели за деньги? Подрабатываешь, да? На карманные расходы…

– У-у, – отрицательно промычал Лагутин.

– Неужели сам?

Не отвлекаясь на старушку, Лагутин всё так же усердно тёр стену.

– Молодец! Да ты у нас просто тимуровец! – распрямилась от гордости за мальчишку старушка. – Прям такой же, как моя внучка Наташка!

Швабра на секунду замерла в руках Лагутина, а затем забегала с удвоенной скоростью. Наташкой звали Фокину.

– И скромный какой! Ну, ладно, ладно, не буду мешать! А ты, если чего надо, – ну там чистой воды набрать, швабру сполоснуть, – не стесняйся, звони прямо ко мне! – И она скрылась за дверью.

Когда стена была полностью отмыта, Лагутин отошёл в сторону. Сначала он склонил голову на одну сторону, затем на другую, полюбовался делом рук своих и тихо пробормотал под нос:

– Ну, скромный… Ну, тимуровец… Ну, молодец… – и достал из кармана баллончик с краской. Как же широко размахнулась его молодецкая рука! И вот…

ФОКИНА – ДУРА!

…гордо, во всю свою зелёную длину, похвасталась надписью подъездная стена.

Фамилия

Известно, каждая девчонка с пелёнок мечтает о женихе.

С самого утра у Фокиной было лирическое настроение. Сидя за партой и уставившись в окно, она щурилась на тёплое весеннее солнышко и размышляла: какая фамилия у неё будет после замужества.

Фокина перебрала все варианты, которые ей щедро предлагал заоконный пейзаж: Фонарёва, Тёткина, Липова, Воронина, Дворникова, Асфальтова, Газонова, Милиционерова… Всё не то! Она недовольно поморщилась и перевела хищный взгляд на одноклассников. Здесь выбор был победнее: Марочкин, Белкин, Самохин, Петров, Пузырёв (бр-р-р!), Лагутин (бя-а-а!)…

Тут взгляд её упёрся в новенького. ГРАНАТКИН. А что? Звучит вроде ничего. Гранаткин… Гранат… Гранатовый браслет… Откуда это? Ах, да! «Гранатовый браслет» написал Куприн. Это же классика русской литературы! Там один человек влюбился в графиню…

Точно! Фокина станет Гранаткиной. ГРАФИНЕЙ Гранаткиной! И она, подперев рукой голову, погрузилась в сладкие девичьи грёзы. Ей привиделось, как она грациозно покидает карету… нет, лучше пусть это будет красный лимузин, дверь которого любезно придерживает личный шофёр, скажем, Скворцов; вот её изящная ножка в туфельке, усыпанной кристаллами Сваровски… нет, пожалуй, натуральные гранаты выглядят дороже… вот её изящная ножка ступает на…

И вдруг.

– Граната! Граната! Слышь, Граната! Ты чё сегодня после уроков делаешь? – разрушил высокие мечты Фокиной яростный шёпот Тарасова.

Вот так всегда! Вечно этот Тарасов всё испортит! Ну, кто она после этого? Графиня Граната? Лучше уж оставаться Фокиной!

Ну-ка, ну-ка. А здесь что получается? Фокина… Фокина… Фокс! «Фокс» по-английски – лис. А лисица – особа хитрая. Это прямо про неё, про Фокину. Ведь и Фокину на мякине не проведёшь, просто так не обманешь!

И на губах у девочки заиграла счастливая улыбка. Что ж, замуж, конечно, когда-нибудь выйти придётся, но фамилию… Решено! Фамилию она оставит свою – девичью: ЛЕДИ ФОКС!

Жил-был у бабушки…

ЖИЛ-БЫЛ У БАБУШКИ СЕРЕНЬКИЙ КОЗЛИК

А вот и не правда. Бабушка жила одна в деревне. И были у неё городские внуки – Ленка да Ванька. Но бабушка звала их ласково Алёнушкой да Иванушкой.

Обычно они приезжали к ней погостить летом, на каникулы. Вот и в этом году, ещё только март на дворе, а бабушка уже засуетились, задумалась, что бы такое необычное внукам приготовить, чтобы не очень по городской жизни скучали. А то Иванушка вечно канючит, что дома без него компьютер ржавеет. А Алёнушка всё переживает, что за лето от моды отстанет, что, кроме сельского клуба, здесь и сходить-то некуда.

Думала, думала бабушка и решила: «Пойду к Андреевне, у её козы Дашки козлята народились. Вот и попрошу одного для внучат».

– Зачем городским козлёнок? – удивилась Андреевна, услышав бабушкину просьбу. Но потом сжалилась: – Козушек не дам, самой пригодятся, вырастут – молоко от них. А вон того белого козлика – забирай, всё одно от козла, как известно, толку не будет.

Так появился у бабушки беленький козлик. И назвала она его Зайкой.

БАБУШКА КОЗЛИКА ОЧЕНЬ ЛЮБИЛА

Бабушка козлика вправду очень любила. Многое ему позволяла и прощала. А козлёнок ей достался бедовый. Скачет по всей избе. На стол обеденный заберётся во время бабушкиного чаепития, та его слегка полотенцем огреет, мол, убирайся озорник, а Зайка думает, что с ним играют и – боком, боком на бабушку наскакивает, чашки так в стороны и летят. Ох, сколько посуды перебил! С разбегу мог и на печь взгромоздиться и смотреть сверху на бабушку, словно орёл из поднебесья. Герань всю слопал и занавески крахмальные, до которых смог дотянуться, изжевал. А ещё любил непоседа невзначай бабушку боднуть, причём в самый неподходящий для неё момент.

Несёт, к примеру, бабушка миску с молоком с накрошенным в него белым хлебом, чтобы Зайку покормить. И вдруг сзади – бац! – удар под коленки. Бабушка от неожиданности вскрикнет, миска – на пол и вдребезги, молоко с хлебом – по всей кухне.

– Ах ты, хулиган какой! – сердится бабушка. – Вот и оставайся голодным! Больше я тебя сегодня кормить не буду!

А Зайке хоть бы хны! Подойдёт к луже, понюхает, соберёт языком молоко с хлебом с пола и доволен. Дочиста всё подлижет, так что бабушке не слишком и убираться приходилось.

ВЗДУМАЛОСЬ КОЗЛИКУ В ЛЕС ПОГУЛЯТИ

Время бежит стремительно. Вот и гости дорогие пожаловали. Алёнушка и Иванушка. Бабушка суетится, не знает, где посадить, чем угостить, как угодить. Внуки дуются – опять каникулы в деревне проводить придётся. Вон все их друзья на морях да по заграницам отдыхают.

Спохватилась бабушка:

– А я вам, внучата, сюрприз приготовила. Айда за мной!

Нехотя Ленка с Ванькой за ней последовали. Какого ещё сюрприза ждать от старой?

Зайка к их приезду подрос и теперь жил на дворе, в хлеву. Распахнула бабушка воротца хлева, козлик пулей из неволи вырвался. Беленький, пушистый.

– Какой хорошенький! – одобрила Алёнушка.

– Он что, настоящий? Живой? – не поверил Иванушка.

А бабушка и рада – по глазам видит, что внукам угодила.

И потекла у них жизнь вроде нормальная. Зайка малым хозяевам скучать не давал. Всюду по пятам за ними, словно собачонка, следовал: и в поле, и на реку, и в магазин. Ванька его даже дрессировать начал – через палочку прыгать учил, а ещё голос подавать. Посыпет кусок чёрного хлеба солью и Зайку дразнит. «Голос! – приказывает. – Голос!» Поднимется козлик на задние ноги, приплясывает, пытаясь из поднятой Ванькиной руки хлеб вырвать. А тот не даёт, ждёт, пока Зайка не выдержит и дурным голосом не заорёт-заблеет. Вот тогда угощение и получай!

А больше всего Зайке и Ваньке бодаться нравилось. Опустится мальчишка на четвереньки, упрутся они с козлёнком друг в друга лбами и ну толкаться – кто кого с места сдвинет.

У Алёнки с козлёнком свои игры – в прятки. Зазевается Зайка, глядь, а девчонки поблизости нет, пропала. Искать надо. Вот и обследует близлежащие окрестности. То за копной сена её обнаружит, то за колодцем рыжую девчачью коску углядит.

Так и развлекались.

А к июлю в лесу земляника поспела. Пошли бабушкины внучата по ягоды. И Зайка, конечно, тут как тут, семенит следом. Куда ж без него-то?

НАПАЛИ НА КОЗЛИКА СЕРЫЕ ВОЛКИ

Неожиданно Ленке с Ванькой в лесу удивительная полянка попалась. Земляники на ней – словно кто специально горстями ягоды под ноги пораскидывал.

Увлеклись ребятишки сбором, даже вроде как соревнуются, кто быстрее свой бидон наполнит. И Зайка от них не отстаёт, языком, как серпом, работает. Вон уже вся белая мордочка душистым алым соком пропиталась.

Вдруг Алёнке как-то зябко на солнечной поляне стало. Будто налетел с севера ветерок и холодит лопатки. Обернулась девчонка, не поймёт, что её так растревожило. Головой по сторонам завертела, пока на неприветный колючий взгляд не наткнулась. И замерла.

А Ванька давно уже сидит, не шелохнётся, словно пень. На тёмные кусты смотрит. А там… Сначала два жёлтых глаза его буравили, потом ещё пара добавилась.

«Кто это? – страшатся дети. – Леший, что ли? Или кикимора болотная за нами подглядывает?» Наслушались бабушкиных сказок – кроме нечисти, ничего путного в голову и не приходит.

Меж тем ветви раздвинулись, и из кустов на поляну выскочили два огромных… Волка? Нет, пса. Похоже, овчарочьей породы. Бегают вокруг Ленки да Ваньки, постепенно круги сужают. И не понятно, чего им от ребят надо. Может, простое любопытство? Да кто ж знает.

Поднял Зайка голову от сочного лакомства. Стоит, за псами наблюдает, а сам не спеша кустик земляники пережёвывает. Доел и так же не спеша в сторону собак двинулся. Те на него – ноль внимания. А когда козлик достаточно приблизился, то голову слегка наклонил и на зверюг кинулся. Отгонять, значит, от детей стал.

Псы сперва от такой козлиной наглости оторопели и попятились. Потом робко гавкнули, сердито рыкнули и зашлись остервенелым лаем, а сами пятятся, пятятся. А Зайка знай на них наступает.

Не известно, чем бы дело кончилось, но на поляну вышел Митрич – лесник. И псов отогнал. Его это собаки были. А Зайка и Митричу чуть не наподдал. Тут уж пришлось Ваньке за лесника вступаться.

– Фу! – приказал мальчишка козлёнку. – Не трожь! Это свои!

И тот послушался.

Митрич в усы усмехнулся, но Зайку за храбрость похвалил. Чем Ванька тут же и возгордился. А ребятам Митрич велел далеко в лес не соваться, а то ищи-свищи их потом по чащобам с собаками.

Ребятишки для себя ту полянку приметили, никому про неё не рассказывали, а сами ещё не раз её посещали. Ох, и много им бабушка ароматного земляничного варенья на зиму наварила!

ОСТАЛИСЬ ОТ КОЗЛИКА НОЖКИ ДА РОЖКИ

Кончилось лето. Ленка и Ванькой в город вернулись. Долго перед отъездом они Зайке втолковывали, чтобы без них не скучал. Обещали следующим летом непременно приехать. Да разве он понял что?

Первое время всё по деревне бегал, жалобно блеял – ребят искал.

Потом осерчал, хулиганить начал: кур гонять, вёдра с водой у хозяек возле колодца переворачивать, а если увидит незапертую дверь в чужой огород, то и там набедокурит, да и собакам деревенским от него тоже немало доставалось.

Посыпались бабушке на Зайку от соседей жалобы – решай, сердешная, что со своим козлом делать будешь, а нас от него избавь.

Кто на дворе верёвкой к колышку привязать советовал, кто – в хлеву запирать, а были и такие, кто предлагал на мясо скотину пустить.

Стала бабушка воспитанника в хлеву держать. Но тот уже привык к вольной жизни, никак не желает взаперти сидеть: копытами да рогами стены хлева охаживает, бьётся. Да тут ещё, видать, умная мысль ему в голову пришла – а ну как ребята в лес пошли и заблудились?

Ударил Зайка со всей дури крепким лбом в дверь хлева, да так и снёс её с петель. Со всех ног в лес кинулся.

Быстро заветную полянку отыскал. Слышит, вроде как голоса из-за деревьев доносятся. Обрадовался. Да рано. Не Ленка с Ванькой это, а грибники пришлые с утра по лесу намотались, устали, проголодались, решили костёр разложить – обед на огне приготовить. Сучьев наломали, шалашом высоким сложили и подожгли.

– Здорово горит! – радуются грибники. – Надо ещё веток в костёр подбросить.

Тут один из грибников Зайку и заприметил.

– Эй, мужики, гляньте-ка, а вон и шашлык к нам пожаловал! – и к козлику направился. Видимо, и впрямь решил мясом разжиться.

А Зайка только того и ждал. Пока он за грибниками наблюдал, понял, что недобрые люди на его полянку забрались: вон сколько молодых деревьев поломали, да ещё и костёр запалили. Надо чужаков проучить. И первым на мужика в атаку пошёл.

Тот не сразу понял, что происходит, пока ощутимый удар в бок не получил.

– Э! Э! Ты что, сбесился что ли?!

Тут приятели мужику на помощь бросились. Решили общими усилиями обед изловить. А Зайка не даётся, ногами и рогами защищается. То один мужик охнет и присядет, то другой с ног свалится. Так в пылу борьбы ни собачьего лая не услышали, ни как на поляне лесник Митрич возник не увидели.

Туго пришлось мужикам. Навалял бы им козлик как следует, только строгий окрик знакомый услышал и остановился.

– Фу, Зайка! Фу! Оставь их. Теперь я уже и сам с ними разберусь! – потребовал Митрич.

А потом заставил браконьеров костёр потушить и под конвоем в деревню повёл. Конвой у мужиков знатный случился: два громадных пса овчарочьей породы, козёл Зайка и лесник Митрич. Всю дорогу грибники растирали синяки да шишки, что оставили на них козликовы рожки да ножки.

Зайка с тех пор к Митричу жить перебрался. Вместе с ним и его псами лесные угодья дозором обходит, от браконьеров охраняет.

А как же бабушка? Она ведь опять од-на осталась? Да нет. Митрич ей котёнка подарил. Шкодливого, правда. Но про него – другая история.

М. Дружинина

Рис. Н. Кондратовой

Мой приятель – супермен

На уроке русского языка нас ожидал сюрприз.

– Диктанта сегодня не будет! – объявила Татьяна Евгеньевна. – Зато сейчас вы будете писать сочинение под условным названием «Мой друг». Надеюсь, вы отнесётесь к этому заданию ответственно и творчески. Итак, жду от вас кратких и ярких портретов друзей, одноклассников или просто знакомых!

«Напишу-ка про Петьку! – решил я. – Может, он не очень-то мне и друг, но что знакомый – это факт. Да и сидит прямо передо мной – очень уж удобно его описывать!»

В этот момент Петька как будто почувствовал, что я за ним наблюдаю, и пошевелил ушами.

Поэтому сочинение я начал так: «Мой друг здорово шевелит ушами…»

Описывать Петьку оказалось очень интересно. Я даже не заметил, как подошла Татьяна Евгеньевна.

– Вова, очнись! Все уже закончили работу!

– Я тоже закончил!

– А про кого это ты с таким упоением писал?

– Так, про одного человека из нашего класса, – загадочно ответил я.

– Прекрасно! – воскликнула учительница. – Читай вслух, а мы будем угадывать, кто этот человек.

– Мой друг здорово шевелит ушами, – начал я. – Хотя они у него огромные, как лопухи, и с первого взгляда очень неповоротливые…

– Да это же Пашка Ромашкин! – выкрикнула Людка Пустякова. – У него как раз такие уши!

– Вот и неправильно! – отрезал я и продолжал:

– Мой друг не любит учиться. Зато он очень любит поесть. В общем, прожорливый такой друг. Несмотря на это, он тощий и бледный. Плечики у друга узенькие, глазки маленькие и хитрые. Он очень невзрачный с виду – так, сутулая спичка в школьной форме. Или бледная поганка…

– Тогда это Владик Гусев! Вон он какой тощий! – снова закричала Людка Пустякова.

– А уши-то не сходятся! – закричали другие ребята.

– Перестаньте шуметь! – вмешалась учительница. – Вова закончит, тогда и разберёмся!

– Иногда мой друг бывает ужасно вредный, – прочитал я дальше. – А иногда не ужасно. Он обожает смеяться над другими. И зубы у него торчат в разные стороны. Как у вампира.

– Ребята! Да это же сам Вовка! – вдруг завопил Петька. – Всё совпадает! И плечи! И вредный! И зубы торчат!

– Правильно! – подхватили другие ребята. – Вот так Вовка! Здорово сам себя описал! – некоторые девчонки даже захлопали в ладоши.

– Раз все хором угадали, значит, действительно похож, – сказала учительница. – Но очень уж ты к себе критически относишься. Карикатуру какую-то изобразил!

– Да не я это! Ничего вы не понимаете! – я прямо-таки взмок и охрип от возмущения. – Это Петька! Разве неясно?!

Все захохотали, а Петька показал мне язык и запрыгал на стуле.

– Петя, уймись. Сейчас мы послушаем, что ты написал, – сказала Татьяна Евгеньевна. – А тебе, Вова, между прочим, есть над чем подумать.

Я сел, а Петька встал. И провозгласил:

– У моего друга безумно красивое лицо! Он потрясающе сложён, умён и силён. И это сразу заметно. У него длинные крепкие пальцы, стальные мускулы, толстая шея и широченные плечи. О голову моего друга можно запросто разбить кирпич. А друг и глазом не моргнёт. Только засмеётся. Мой друг знает всё на свете. Я люблю с ним поговорить о том о сём. То и дело друг приходит мне на помощь. И днём, и ночью!

– Вот это друг! – восхитилась Татьяна Евгеньевна. – Позавидуешь! Я бы сама не отказалась от такого супердруга! Ну-ка, ребята, быстренько: кто это?

Но мы ничего не понимали и недоумевающе переглядывались.

– А я знаю! Это Сильвестр Сталлоне! – неожиданно выпалила Пустякова.

Но никто даже не отреагировал на такую глупость. Будет ещё Сталлоне с Петькой болтать о том о сём!

А Татьяна Евгеньевна всё же уточнила:

– А друг-то из этого класса?

– Из этого! – подтвердил Петька. И мы опять стали вытаращивать глаза и вертеться во все стороны.

– Ладно, Петя, сдаёмся! – наконец сказала учительница. – Кто же герой твоего рассказа?

Петька потупил глаза и застенчиво произнёс:

– Это я.

Ой, цветёт калина…

Галка Воробьёва сидела на уроке «Окружающий мир», а в голове у неё задушевно пел хор «Бурёнушки».

Вчера голосистые красавицы выступали по телевизору. Да так здорово! Галка с мамой даже подпевали им! Ну а сегодня «Бурёнушки» переместились всем хором прямиком в Галкину голову, не умолкая ни на минуту. Они, безусловно, тоже являлись частью окружающего мира – чего только нас не окружает! Но тема урока была, к сожалению, другой.

– Обитатели нашего леса! – объявила учительница Мария Николаевна и начала записывать тему на доске. И тут у неё в руке – хрусть! – сломался мел.

– Ой! – вскрикнула от неожиданности Мария Николаевна. Да так громко! В точности как солистка «Бурёнушек». Ну, Галка сразу и подхватила: «…цветёт калина в поле у ручья…» Все захохотали. А учительница вместо того, чтобы продолжить: «…Парня молодого полюбила я…», коротко скомандовала:

– Воробьёва, дневник на стол!

И написала замечание: ПЕЛА НА УРОКЕ!

Ох, как не хотелось Галке огорчать маму!

«Что бы такое сделать с этим замечанием? – размышляла Галка после занятий. – Как превратить его в мамину радость? Может, добавить ШИ? Получится: ШИПЕЛА НА УРОКЕ. Или СО – получится СОПЕЛА. Или ХРА – будет ХРАПЕЛА. А если добавить СВИРЕ, получится СВИРЕПЕЛА НА УРОКЕ! Но всё это тоже вряд ли порадует маму… Ага, придумала!» – Галка довольно заёрзала на стуле и приписала к слову ПЕЛА буквы У и С. А перед ними вывела слово ВСЁ.

Замечание превратилось в прямо-таки восторженное послание от учительницы: ВСЁ УСПЕЛА НА УРОКЕ!

«Хотя, стоп! Успокаиваться рано! – спохватилась Галка. – Не очень-то понятно, что именно я успела. Может, как раз то, чего делать ни в коем случае нельзя!» И решительно стёрла добавления, а заодно и букву П.

Получилось: ЕЛА НА УРОКЕ!

«Вот теперь то, что надо! Молодчина! – от души похвалила себя Галка. – Мама наверняка будет довольна, что у дочки отличный аппетит – даже на уроке ест! А руки, скажу, на переменке помыла!»

Вечером мама открыла дневник и… совсем не обрадовалась, а, наоборот, возмутилась:

– Почему замечание наполовину стёрто чуть ли не до дыр? Что здесь было написано? Может, ты свистела на уроке? Или гудела? Гремела? Дудела, ревела, тарахтела?!

– Нет! Нет! Нет! – мотала головой Галка.

– Тогда что же ты делала?

– Пела!

– У-у-ф, – облегчённо вздохнула мама. – Это ещё ничего. А вот дневник портить – форменное безобразие. Так что сегодня мультики отменяются, – и мама пошла на кухню, задумчиво напевая: «Ой, цветёт калина в поле у ручья…»

Открытка

Вовка грустно разглядывал разложенные на столе открытки. И зачем он их купил! Все открытки, конечно, очень красивые. Глаз не оторвёшь! Но ни одна, ни одна из них не подходила для поздравления бабушки с днём рождения! Ужасно жалко, что все они адресованы кому угодно, только не бабушке:

ЛЮБИМОЙ ДЕВУШКЕ

МИЛОЙ ТЁТЕ

ДОРОГОЙ МАМОЧКЕ

НЕНАГЛЯДНОЙ ДОЧЕНЬКЕ

Других открыток в магазине не оказалось. Вовка и набрал сгоряча таких, какие были. День рождения-то завтра! Открытку «ОБОЖАЕМОМУ ШЕФУ» тоже прихватил на всякий случай. Уж больно хороша! А теперь вот сиди и ломай голову, что с ними со всеми делать.

– Придумал! – наконец радостно хлопнул себя по лбу Вовка. – Допишу кое-чего, и порядок!

Он схватил фломастер и старательно засопел над первой открыткой. Через пару минут на открытке красовалось: «ЛЮБИМОЙ ДЕВУШКЕ моего дедушки». Вовка ещё немножко подумал и решительно добавил: «…которая стала его женой».

Чтобы уж точно никто не сомневался, что открытка предназначена именно Вовкиной бабушке.

Но, к сожалению, необходимое пояснение оказалось длинноватым и неряшливо уползло далеко вниз. Не пойдёт!

Вовка принялся обрабатывать вторую открытку. Он долго что-то высчитывал, хмурил брови, щёлкал языком. В конце концов и эта открытка стала убедительно адресована бабушке. Кому же ещё, если на ней написано: «МИЛОЙ ТЁТЕ Асе моего двоюродного дяди Васи»!

Но во время чудесного превращения открытки Вовкина рука предательски дрогнула. В результате – отвратительная помарка. Опять вся красота насмарку!

Вовка тяжело вздохнул и взялся за следующие открытки.

Для третьей и четвёртой подробных дополнений не потребовалось. Получилось изящно и коротко: «ДОРОГОЙ МАМОЧКЕ моей мамы» и «НЕНАГЛЯДНОЙ ДОЧЕНЬКЕ моей прабабушки». Выбирай любую!

– Вот теперь супер! Класс! – довольно крякнул Вовка. Причём так громко, что разбудил котёнка Классика, дремавшего на диване. Классик решил, что хозяин приглашает его полюбоваться своей работой, бод-ро вскочил на стол и немедленно опрокинул прямо на открытки стакан с томатным соком, который Вовка собирался выпить, да так и забыл.

Вовка застонал от досады. Он вышвырнул истошно орущего Классика за дверь, забегал по комнате, бешено вращая глазами, потом снова плюхнулся на стул. Еле взял себя в руки.

Итак, оставалась одна открытка – «ОБОЖАЕМОМУ ШЕФУ».

«ШЕФ», к счастью, от сока не пострадал.

– Сейчас и ты у меня станешь бабушкой, – зловеще прошипел Вовка и начал шевелить мозгами со страшной силой.

Надо сказать, что не напрасным было это шевеление. Через некоторое время на открытке нарядно извивалось: «ОБОЖАЕМОМУ ШЕФУ-повару нашей семьи». То есть опять-таки бабушке!

Но буква «у»! Букву «у» из слова «шефу» необходимо было убрать! Иначе неграмотно! Ножичком, что ли, соскрести?

Буква «у» стремительно исчезла под натиском лезвия. А на её месте с точно такой же скоростью образовалась дырка.

Всё! Последняя открытка испорчена!

Вовка в сердцах швырнул «Шефа» на пол и рухнул на диван.

Утром все поздравляли бабушку с днём рождения.

Вовка тоже чмокнул «новорожденную» в щёчку и вручил ей открытку небывалых размеров.

– Спасибо! Какая прелесть! – обрадовалась бабушка. – Это ты сам смастерил?

Вовка скромно шмыгнул носом.

Открытка действительно удалась на славу: с цветами и сердечками, вырезанными из послания «ЛЮБИМОЙ ДЕВУШКЕ»; с голубями и ленточками из «МИЛОЙ ТЁТИ»; с ящиком шампанского и задорной обезьянкой в галстуке из «ОБОЖАЕМОГО ШЕФА» и, конечно же, с поздравлением от всей Вовкиной души.

Ручка и ножка

Диктант на этот раз начался просто замечательно: Татьяна Евгеньевна посадила меня за одну парту с Ножкой, то есть с Надькой Ножкиной, отличницей!

Давно мне так не везло! Теперь, считай, пятёрка, или уж, во всяком случае, не двойка у меня в кармане, а точнее – в дневнике! Ура!

Мы подписали новые тетрадки и приступили к работе.

История, которую диктовала Татьяна Евгеньевна, оказалась очень занятной – про весёлую цирковую обезьянку по имени Ручка. Чего только не вытворяла эта Ручка! И на лошади скакала, и танцевала, и строила рожи зрителям!

Все внимательно слушали и старательно – кто записывал, а кто списывал. Как я у Ножки. А что делать, если в каждом предложении каверза на каверзе сидит и каверзой погоняет. Ну и Ручка! Такое представление устроила, что простыми словами не опишешь.

Наконец выступление неутомимой обезьянки завершилось, и Татьяна Евгеньевна сказала:

– Проверьте, что вы написали, и я соберу тетрадки.

Все начали тщательно – кто проверять, а кто сверять свои записи с соседскими. Как я, например.

В общем, сверяю я, сверяю – всё верно. Всё как у Ножки: вот мягкий знак в слове «обезьянка», вот – в слове «Ручька»… И вдруг меня стукнуло: а что, если моя фамилия Ручкин тоже с мягким знаком? А я на обложке тетрадки написал без него. Как же правильно? И у Надьки, ясное дело, не подсмотришь. Эх, надо было перед диктантом на ней жениться! Мигом превратилась бы из Ножкиной в Ручкину! И я спокойненько списал бы с её тетрадки нашу общую фамилию. А теперь придётся спрашивать.

– Ножка, – зашептал я, – в «Ручкине» есть мягкий знак?

– Сам должен знать, чего в тебе есть, а чего нет, – проворчала Ножкина. – Отстань!

Ух, вредина! Счастье, что я на ней не женился! Ну и ладно, разберусь как-нибудь. Хотя чего, собственно, разбираться? Невооружённым глазом видно, что «Ручка» и «Ручкин» одного поля ягоды. А значит, пишутся одинаково.

И я мастерски втиснул мягкий знак в свою фамилию между буквами «ч» и «к». Получилось очень даже аккуратно.

Я скорчил Ножке такую рожу, что обезьянке Ручке и не снилось, и сдал тетрадку. В числе первых!

А на следующий день было вот что.

Урок русского языка начался с меня.

– Ручкин, – сказала Татьяна Евгеньевна, – ты меня поразил. Причём дважды за один диктант! Во-первых, ты с ошибкой написал свою собственную фамилию. Таких учеников я ещё не встречала! Запомни: нет мягкого знака в слове «Ручкин»!

«Эх, промахнулся, – пожалел я. – Значит, всё-таки Ручка Ручкину не товарищ!»

– Но при этом, – продолжала учительница, – ты написал диктант на удивление хорошо. Как будто знаешь все правила, чего я раньше за тобой не замечала. Или, может, ты списал у Нади Ножкиной?

– Нет! – убедительно замотал я головой. – Я вообще не смотрел в её сторону!

– Молодец! – похвалила Татьяна Евгеньевна. – Но одну грубую ошибку ты сделал: в слове «Ручка» поставил всё тот же мягкий знак. Единственный из всего класса!

– Как это единственный? – возмутился я. – А Ножкина? У неё был мягкий знак! Я точно видел! Два раза проверял!

Тут ребята ка-ак захохочут! А Ножка – громче всех.

– Да я его стёрла, когда ты побежал тетрадку сдавать, – сквозь смех еле выговорила она. – Это была описка!

Вот такая история. Остаётся только добавить, а точнее, убавить – убрать мягкий знак из моей фамилии на обложках тетрадок, куда я успел его впихнуть.

А всё-таки я правильно сообразил, что «Ручка» и «Ручкин» пишутся одинаково!

Мой весёлый выходной

Тёмка раскрашивал весёлых зверушек и поглядывал на Саньку – старшего брата. Санька сидел у телевизора мрачнее тучи – опять здорово влетело от родителей из-за отметок.

Тёмке стало жалко Саньку: «Сейчас я его развеселю!» Тёмка тихонечко выбрался из-за стола, подкрался к Саньке и ка-ак прыг-нет! Ка-ак защекочет! Но Санька даже не взвизгнул, как обычно.

– Отстань! – закричал он и скинул братишку с кресла.

Но Тёмка не обиделся – чего на Саньку обижаться! Он бодро заплясал, замахал платочком и запел:

– Как у Саньки на макушке

Пировали три лягушки!

А с горчицей бутерброд

Положили Саньке в рот!

– Не мешай! Ещё раз сунешься – получишь! – Санька вытолкал братишку из комнаты и снова уставился на экран.

Тёмка всё равно не обиделся. Но приуныл – ничего на Саньку не действует! А раньше только покажешь «козу рогатую», и он уже хохочет и «бодается» в ответ. Санька на самом-то деле весёлый! И вообще, классный брат!

И тут Тёмку осенило. Как же он забыл? Вчера по телевизору известный учёный Карапузиков рассказывал, как можно поднять даже самое плохое настроение: нужно вспомнить что-нибудь хорошее из своей жизни. И всё! Но в трудную минуту обычно всплывает только плохое, а приятные события забываются. Поэтому их необходимо записывать в дневник. А когда станет грустно, откроешь дневник, и настроение сразу – хоп! И подскочит!

Дневник у Саньки есть. Это Тёмка точно знал. Интересно, что там написано?

Тёмка вытащил из Санькиного рюкзака дневник и ахнул: сплошные тройки! Местами даже двойки! Только одна четвёрка – по поведению, а пятёрок и в помине нет! Зато есть замечание учительницы: «Вопиющая неграмотность и небрежность! Родители, срочно примите меры!»

«Ну и дневник! – ужаснулся Тёмка. – Профессор Карапузиков зарыдал бы! Нужно всё сделать по-человечески! И поскорее! Чтобы Санька радовался каждый раз, открывая дневник!»

Тёмка заулыбался, предвкушая Санькину радость, и на свободном месте в графе «Предметы» старательно вывел: «Воскресенье. Катание на верблюде в зоопарке». Санька тогда отлично покатался! Поэтому в графе «Оценка» Тёмка поставил заслуженную пятёрку. И расписался.

Потом он вспомнил о других Санькиных приятностях и продолжил:

Просмотр боевика

«Свисток для крокодила» 5

Прыжок со шкафа на диван 5

Сделал Тёмке воздушного змея 5

В общем, много хорошего написал Тёмка. Можно было бы, конечно, ещё больше, но позвала мама: «Тёма, пора спать!»

Тёмка положил дневник в рюкзак и отправился умываться. Через некоторое время печальный Санька тоже улёгся спать, не подозревая, в какого бодрячка превратился его дневник.

На следующий день на уроке русского языка Татьяна Евгеньевна первым делом обратилась к Саньке:

– Семечкин! Мама видела моё замечание? Расписалась? Покажи-ка дневник!

Санька раскрыл дневник и остолбенел:

…Научил нашего попугая Кешку всем говорить:

«Я Бэтмен, а ты кто?» 5

Десять раз подряд обыграл бабушку в «дурака» 5

«Какой кошмар! Тёмкина работа! Ух, врежу! – Санька стал красным от негодования и смятения. – Что теперь будет!»

– Чего ты замер? Первый раз дневник свой увидел? – Татьяна Евгеньевна взяла дневник и удивлённо воскликнула:

– Ого! Как красиво написано! И грамотно! Ты, оказывается, всё можешь, когда захочешь! Молодец! – учительница одобрительно похлопала по дневнику. – Какую необычную форму ты придумал для сочинения «Мой весёлый выходной»! С отметками! Надо, пожалуй, за оригинальность и старательность добавить тебе ещё одну пятёрку! – и Татьяна Евгеньевна прямо под Тёмкиными воспоминаниями написала: «Домашнее задание по русскому языку – 5». – Только в следующий раз ты всё-таки в тетради пиши. Так же аккуратно и без ошибок!

Санька вернулся домой весёлый, как никогда. Тёмка сразу всё понял.

– Дневник открывал? – заговорщицки шепнул он. – Вспомнил о хорошем?

– Открывал! – засмеялся Санька и щёлкнул Тёмку по лбу. Но совсем не больно, легонько. – Пошли змея запускать!

Олег Кургузов

Из книги «Рассказы маленького мальчика»

Как мы на люстре висели

Рис. С. Сачкова

С самого утра маминого праздника мы с папой шептались на кухне. Мама ещё спала, а мы придумывали праздничную неожиданность.

– Когда я был маленьким, – шептал папа, – подарки для моей мамы я вешал на люстру. Проснётся моя мамочка, посмотрит вокруг: ах! подарок на люстре болтается. Это была радость.

– Давай и мы на люстру цветы с духами прицепим, – шепчу я.

– А не придумать ли нам что-нибудь поинтереснее? – предлагает папа. – Давай рассуждать: сегодня мы всю мамину работу выполнять будем. Ну, там, пол подметём, обед сготовим, рубашки постираем… Значит, мы сами сегодня целый день будем для неё подарками! Поэтому я предлагаю взять в руки цветы, духи и самим прицепиться к люстре. Это же сразу двойной подарок получится!

– Ура-а-а… – шепчу я. Мне давно хотелось на люстре покачаться.

Мы с папой взяли верёвки, привязались за пояса к люстре и повисли. Висим, висим, а мама всё спит. Тогда мы пробудную песню запели:

Кто висит на люстре нашей?

Это мы висим с папашей!

Мама с постели вскочила, нас на люстре увидела, да как обрадуется:

– Что с вами?! – кричит.

А мы как ногами замотаем, как закричим:

– Па-здра-вля-ем!!!

А люстра от нашего мотанья и крика хрястнула, из потолка вырвалась и вместе с нами на пол рухнула!

Шуму было, конечно, много. Но зато получилась полная праздничная неожиданность, как мы и хотели.

А мама кричит:

– Эй, вы не разбились?

– Нет! – кричим мы из-под обломков. – Не разбились, это люстра разбилась.

– Вот здорово! – кричит мама. – Она мне уже давно надоела. Я вместо неё новую купила, только боялась, что вам не понравится.

– Понравится, понравится! – закричали мы. – Вместо разбитой нам что хочешь понравится.

Тут мы перестали кричать, подарили маме цветы с духами, повесили новую люстру и сели за стол мамин праздник отмечать.

Джем твоего письма

(Сказка нежная)

Мальчик Киря печатал на пишущей машинке письмо своей бабушке. У бабушки было плохое зрение, и печатные буквы она разбирала легче, чем рукописные.

Мальчик Киря умел печатать на машинке только одним пальцем, поэтому он часто промахивался мимо нужной клавиши и нажимал не ту букву. Поэтому в письме у Кири было много ошибок.

Закончить своё письмо к бабушке Киря хотел фразой: «Ждём твоего письма». Но он перепутал очерёдность букв «Ж» и «Д», и у него получилось «Джем твоего письма».

Бабушке очень понравилось всё письмо внука. Но особенно ей понравилась последняя фраза: «Джем твоего письма».

«Значит, – решила бабушка, – для Кири моё письмо – это такое же счастье, как его любимый джем».

Бабушка прослезилась от радости и вместе с ответным письмом отправила внуку баночку его любимого клубничного джема.

А на бумажке, которой была закрыта баночка, она написала большими бабушкиными буквами: «Джему моего сердца».

Зверская фотография

Рис. А. Власовой

У папы болели зубы. И от боли он делал зверское лицо. А ему надо было на новый паспорт фотографироваться.

– Немедленно получите новый паспорт! – говорит ему дяденька милиционер.

– Не могу же я с таким лицом на пас-порт фотографироваться, – возражает па-па, мычит от боли и снова делает зверскую физиономию.

– Как хотите, только у нас в стране без паспорта нельзя, – говорит милиционер. – С таким лицом и без паспорта вас запросто могут в тюрьму посадить.

– Эх-х! – вздыхает папа и идёт фотографироваться.

А тут у папы зубная боль и прошла. Отправились мы с ним к морю отдыхать. Только нас в самолёт не пускают. Потому что теперь у папы лицо нормальное и на паспортную фотографию не похоже.

– Это не ваш авиабилет и паспорт не ваш, – говорит папе милиционер в аэропорту. – Вы на себя не похожи.

– Конечно, не похож, – соглашается папа. – Я теперь здоровый, а тогда больной был.

– Может, вы и теперь больной, – не верит милиционер. – Потому что не свой паспорт предъявляете. А у нас даже здоровых без паспорта в самолёт не сажают.

– Ну и дела! – говорит папа и в сторонку отходит.

Я боюсь, что папа домой вернётся, и хнычу:

– Папочка, к морю хочется…

– И мне хочется, – отвечает папа. Потом грустно вздыхает и зверское лицо корчит, будто у него зубы болят.

– Вот теперь другое дело, – говорит милиционер. – Теперь у вас и в паспорте, и наяву одно лицо. Всё по правилам. Можете в самолёт садиться.

Прилетели мы с папой к морю и в Дом отдыха пришли. Стали нас в комнату поселять и паспорт у папы спросили. А папа забыл зверское лицо сделать.

– Гражданин! Почему у вас паспорт чужой? Там ведь совсем другой человек сфотографирован, – говорит ему начальник Дома отдыха. – Мы по чужим паспортам не селим.

– Ох, извините! – говорит папа, быстренько в сторонку отходит и зверское лицо делает.

– Совсем другое дело! – хвалит папу начальник Дома отдыха. – А то ишь вздумали – паспортную внешность изменять.

И поселяет нас в комнату.

Сложили мы с папой вещи в уголок и обедать пошли. Папе есть очень хотелось, он про зверское лицо-то и позабыл. А навстречу – начальник Дома отдыха.

– Гражданин! Гражданин! – кричит начальник. – Вы тут не живёте! У нас жильцов с такими лицами нет. Прошу покинуть столовую!

Весь обед папа зверское лицо делал. От этого у него зубы снова разболелись.

– Эх! – вздохнул папа. – Если я с таким лицом постоянно ходить буду, меня зубы вконец изведут. А с нормальным лицом меня отсюда выгонят…

– Ладно! – говорю я и тоже вздыхаю. – Ну его, это море, если здесь с нормальным лицом нельзя.

Папа обнимает меня, и мы возвращаемся домой. Мама радуется, паспорт у папы не требует и из дома не выгоняет. Потому что она папу просто так любит. А не за документы.

Лион Измайлов

Лукоморье

Когда я был мальчишкой и учился в пятом классе, нам задали на дом стихотворение «У лукоморья дуб зелёный».

А я его совсем не учил. Вернее, не совсем. Сначала я его учил, а потом уже совсем не учил. А Иван Иванович, наш учитель, как чувствовал это, – и именно меня вызвал в конце урока к доске.

И тут я понял, что надо тянуть время, тогда он, может быть, не успеет поставить двойку.

– Измайлов, – говорит Иван Иванович.

– Что? – спрашиваю я.

– Иди к доске.

– Кто, я?

– Ты Измайлов?

– Конечно, я Измайлов.

– Вот и иди к доске.

– А-а-а, – догадался я, – к доске. А я думал, вы перекличку делаете.

– Какая может быть перекличка в конце урока, иди к доске и рассказывай, что задано.

– А может, я с места лучше? – Делаю вид, что забочусь о классе. – Чтобы всем слышно было.

– Ничего, ничего, – успокоил меня Иван Иванович. – Тебя услышат. Иди к доске.

Пришлось идти к доске.

– Ну, начинай.

– Стихотворение, – начал я, – «У лукоморья дуб зелёный». Стихотворение Пушкина, правильно?

– Правильно. Рассказывай.

– А может, я лучше другое расскажу: «Мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой».

– Я на сегодня Пушкина задавал, – прервал Иван Иванович, – вот и рассказывай то, что задано.

И я начал:

– Александр Сергеевич Пушкин родился в 1799 году, а умер в 1837, правильно?

– Правильно, только мне биографию Пушкина рассказывать не надо. Давай сразу стихотворение.

– А, стихотворение, это уже проще. Я думал, сначала биографию, а стихотворение – это раз-два – и готово.

– Ты учил или не учил?

– Конечно, учил.

– Тогда рассказывай и не отрывай время понапрасну.

– Хорошо, тогда я сначала. Стихотворение Александра Сергеевича Пушкина из поэмы Александра Сергеевича Пушкина «Руслан и Людмила» Александра Сергеевича Пушкина.

Тут все ребята не выдержали и засмеялись. Пришлось начать стихотворение.

– У лукоморья дуб зелёный… – тут я прервался. – Вот, я пока учил, всё думал, что такое «лукоморье» – это вроде Рижского взморья, да?

Иван Иванович начал сердиться.

– Ты рассказывай стихотворение, а потом я всё объясню, и не тяни время, а то сейчас два поставлю.

– Да нет, я сразу стихотворение, это раз-два – и готово. У лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том, и днём и ночью, и вечером, и даже утром иногда…

Кто-то прыснул со смеху, и я сделал вид, что сбился.

– Можно, я сначала?

– Хорошо, начни сначала.

– Стихотворение, – громко начал я, но Иван Иванович закончил: – Пушкина. Начинай.

Пришлось начинать.

– У лукоморья дуб зелёный. Золотая…

– Златая, – поправил учитель.

– Одно и то же, – возразил я.

– И всё же, златая.

– Златая цепь на дубе том, и днём и ночью кот… вот… значит…

– Нет там таких слов, «вот» и «значит», – ставлю два.

– Учёный! – закричал я. – Просто одно слово забыл. И днём и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом. Так?

– Так. А дальше?

– Идёт направо, песнь заводит. Идёт налево и уходит.

– Кто уходит? – не выдержал и засмеялся Иван Иванович. – Кто уходит?

– Кот. Он когда налево идёт, то всё время уходит, потому что там чудеса, там леший бродит.

И тут прозвенел долгожданный звонок.

– Ну, повезло тебе, Измайлов, а то бы пришлось тебе с двойкой уходить.

Всю перемену я ликовал. Как ловко мне удалось обмануть Ивана Ивановича. А когда начался следующий урок, в класс вошёл Иван Иванович и сказал:

– Учительница ботаники заболела, и сейчас снова будет урок литературы. Измайлов, иди к доске и расскажи нам стихотворение «У лукоморья дуб зелёный».

И всё. Я получил два.

Э. Успенский

Из книги «Рассказы про мальчика Яшу». Рис. И. Глазова

Как мальчик Яша везде залезал

Мальчик Яша всегда любил везде лазать и во всё залезать. Как только приносили какой-нибудь чемодан или ящик, Яша сразу же в нём оказывался.

И во всякие мешки он залезал. И в шкафы. И под столы.

Мама часто говорила:

– Я боюсь, приду с ним на почту, он в какую-нибудь пустую посылку залезет, и его отправят в Кызылорду.

Очень ему за это попадало.

А потом Яша новую моду взял – стал отовсюду падать. Когда в доме раздавалось:

– Э-э! – все понимали, что Яша откуда-то упал. И чем громче было «э-э», тем больше была высота, с которой Яша летел. Например, мама слышит:

– Э-э! – значит, ничего страшного. Это Яша просто с табуретки свалился.

Если слышится:

– Э-э-э-э! – значит, дело очень серьёзное. Это уже Яша со стола шлёпнулся. Надо идти шишки у него осматривать.

И в гостях Яша везде залезал, и даже в магазине на прилавки старался залезть.

Однажды папа сказал:

– Яша, если ты ещё куда-нибудь залезешь, я не знаю, что с тобой сделаю. Я тебя верёвками к пылесосу привяжу. И будешь ты повсюду с пылесосом ходить. И в магазин с мамой с пылесосом пойдёшь, и во дворе в песочек будешь играть к пылесосу привязанный.

Яша так испугался, что после этих слов целых полдня никуда не залезал.

А потом всё-таки залез к папе на стол и вместе с телефоном грохнулся. Папа взял и в самом деле его к пылесосу привязал.

Ходит Яша по дому, и пылесос за ним как собачка. И в магазин с мамой он с пылесосом идёт, и во дворе играет. Очень неудобно. Ни тебе на забор залезть, ни на велосипеде покататься.

Зато Яша научился пылесос включать. Теперь вместо «э-э» постоянно стало раздаваться «у-у».

Только мама сядет носочки для Яши вязать, как вдруг по всему дому – «у-у-у-у». Мама так и подпрыгивает.

Решили по-хорошему договориться. Яшу от пылесоса отвязали. А он обещал больше никуда не лазить. Папа сказал:

– В этот раз, Яша, я строже буду. Я тебя к табуретке привяжу. А табуретку гвоздями к полу приколочу. И будешь ты при табуретке жить, как собачка при будке.

Яша очень боялся такого наказания.

Но тут как раз очень замечательный случай подвернулся – купили новый шкаф.

Сначала Яша в шкаф залез. Он долго сидел в шкафу, лбом о стенки стукался. Это – интересное дело. Потом соскучился и вылез.

Он решил залезть на шкаф.

Яша подвинул к шкафу обеденный стол и влез на него. Но до крыши шкафа не достал.

Тогда он поставил на стол лёгкий стул. Залез на стол, потом на стул, потом на спинку стула и стал на шкаф перебираться. Наполовину уже перебрался.

И тут стул у него из-под ноги выскользнул и на пол упал. А Яша так и остался наполовину на шкафу, наполовину в воздухе.

Кое-как он на шкаф перелез и затих. Попробуй-ка скажи маме:

– Ой, мама, я на шкафу сижу!

Мама мигом его на табуретку переведёт. И будет он, как собачка, всю жизнь около табуретки жить.

Вот он сидит и молчит. Пять минут, десять минут, ещё пять минут. В общем, целый месяц почти. И Яша потихоньку начал плакать.

А мама слышит: что-то Яши не слышно. А если Яши не слышно, значит, Яша что-то не то делает. Или спички жуёт, или в аквариум влез по колено, или Чебурашку на папиных бумагах рисует.

Мама стала в разные места поглядывать. И в чулан, и в детскую, и в папин кабинет. И везде порядок: папа работает, часы тикают. А если везде порядок, значит, с Яшей наверняка что-то трудное случилось. Что-то экстраординарное.

Мама кричит:

– Яша, где ты?

А Яша молчит.

– Яша, где ты?

А Яша молчит.

Тогда мама думать начала. Видит – стул на полу лежит. Видит – стол не на месте стоит. Видит – Яша на шкафу сидит.

Мама спрашивает:

– Ну что, Яша, ты теперь на шкафу всю жизнь будешь сидеть или вниз будем слезать?

Яша не хочет вниз. Он боится, что его к табуретке привяжут.

Он говорит:

– Не буду слезать.

Мама говорит:

– Ладно, давай живи на шкафу. Сейчас я тебе обед принесу.

Она принесла Яше суп в тарелке, ложку и хлеб, и маленький столик, и табуретку.

Яша на шкафу обедал.

Потом ему мама на шкаф горшок принесла. Яша на горшке сидел.

А чтобы ему попку вытереть, маме пришлось самой на стол вставать.

В это время к Яше два мальчика пришли в гости.

Мама спрашивает:

– Ну что, тебе Колю и Витю на шкаф подавать?

Яша говорит:

– Подавать.

И тут папа из своего кабинета не вытерпел:

– Сейчас я сам к нему в гости на шкаф приду. Да не один, а с ремешком. Снимайте его со шкафа немедленно.

Яшу со шкафа достали, и он говорит:

– Мама, я потому не слезал, что я табуретки боюсь. Меня папа обещал к табуретке привязать.

– Эх, Яша, – говорит мама, – ты ещё маленький. Шуток не понимаешь. Иди играй с ребятами.

А Яша шутки понимал.

Но он также понимал, что папа шутить не любит.

Он запросто может Яшу к табуретке привязать. И больше Яша никуда не залезал.

Как мальчик Яша плохо ел

Всем Яша был хорош, только плохо ел. Всё время с концертами. То мама ему поёт, то папа фокусы показывает. А он своё ладит:

– Не хочу.

Мама говорит:

– Яша, ешь кашу.

– Не хочу.

Папа говорит:

– Яша, пей сок!

– Не хочу.

Маме и папе надоело его каждый раз уговаривать. А тут ещё мама прочитала в одной учёной педагогической книге, что детей не надо уговаривать есть. Надо поставить перед ними тарелку каши и ждать, когда они сами проголодаются и всё съедят.

Ставили, ставили перед Яшей тарелки, а он не ест и не ест ничего. Ни котлеты не ест, ни суп, ни кашу. Стал худенький и дохленький, как соломинка.

– Яша, ешь кашу!

– Не хочу.

– Яша, ешь супик!

– Не хочу.

Раньше на нём штанишки с трудом застёгивались, а теперь он в них совсем свободно болтался. Можно было в эти штанишки ещё одного Яшу запустить.

И вот однажды подул сильный ветер. А Яша на участке играл. Был он очень лёгонький, и ветер его по участку покатил. Докатил до забора из проволочной сетки. И там Яша застрял.

Так и сидел он, прижатый к забору ветром, целый час.

Мама зовёт:

– Яша, где ты? Иди домой с супом мучиться.

А он не идёт. Его и не слышно даже. Он не только сам стал дохленький, но и голосок у него стал дохленький. Ничего не слышно, что он там пищит.

А он пищит:

– Мама, забери меня от забора!

Мама стала беспокоиться – куда это Яша делся? Где его искать? Не видно Яшу и не слышно.

Папа так сказал:

– Я думаю, нашего Яшу куда-нибудь ветром откатило. Давай, мама, мы кастрюлю с супом вынесем на крыльцо. Ветер подует и запах супа к Яше принесёт. На этот вкусный запах он и приползёт.

Так и сделали. Вынесли кастрюлю с супом на крыльцо. Ветер запах к Яше понёс.

Яша, как учуял запах вкусного супа, сразу на запах пополз. Потому что замёрз, много сил потерял.

Полз он, полз, полчаса полз. Но цели достиг. Пришёл он на кухню к маме и как съест сразу целую кастрюлю супу! Как съест сразу три котлеты! Как выпьет три стакана компота!

Мама была поражена. Она даже не знала: радоваться ей или огорчаться. Она говорит:

– Яша, если ты каждый день так будешь есть, у меня еды не хватит.

Яша её успокоил:

– Нет, мама, я не бубу так много каждый день есть. Это я прошлые ошибки исправляю. Я бубу, как все дети, хорошо есть. Я бубу совсем другой мальчик.

Хотел сказать «буду», а у него получалось «бубу». Знаете почему? Потому что рот у него был забит яблоком. Он никак остановиться не мог.

С тех пор Яша всё ел хорошо.

Как мальчик Яша всё в рот себе запихивал

Была у мальчика Яши такая странная привычка: что ни увидит – сразу к себе в рот тащит. Увидит пуговицу – в рот. Увидит денежку грязную – в рот. Увидит, гайка на земле валяется – тоже старается её в рот запихнуть.

– Яша, это же очень вредно! А ну выплюни эту железку.

Яша спорит, выплёвывать не хочет. Приходится у него всё это изо рта силой выковыривать. Дома стали всё от Яши прятать. И пуговицы, и напёрстки, и игрушки мелкие, и зажигалки даже. Просто нечего стало человеку в рот запихнуть.

А как быть на улице? На улице всё не уберёшь…

И вот когда Яша приходит, папа берёт пинцет и всё у Яши изо рта вынимает:

– Пуговица от пальто – раз.

– Пробка от лимонада – два.

– Винтик хромированный от машины «Вольво» – три.

Однажды папа сказал:

– Всё. Будем Яшу лечить, будем Яшу спасать. Будем ему рот лейкопластырем заклеивать.

И действительно стали так делать. Яша на улицу собирается – на него пальтишко наденут, ботиночки ему завяжут, а потом кричат:

– А куда у нас лейкопластырь подевался?

Когда лейкопластырь найдут, приклеят Яше такую полоску на полрожицы – и гуляй сколько хочешь. Уже ничего в рот не запихаешь. Очень удобно.

Только для родителей, а не для Яши. А Яше каково? Дети его спрашивают:

– Яша, ты будешь кататься на качелях?

Яша говорит:

– Бубу!

– На каких качелях, Яша, на верёвочных или деревянных?

Яша хочет сказать: «Конечно, на верёвочных. Что я, дурак?»

А у него получается:

– Бубу-бу-бу-бых. Бо бя, бубах?

– Чего, чего? – спрашивают дети.

– Бо бя, бубах? – говорит Яша и бежит на верёвочные.

Одна девочка, очень симпатичная, вся с насморком, Настя спросила у Яши:

– Яфа, Яфенька, фты прифдёшь ко мне на фень фождения?

Он хотел сказать: «Приду, конечно».

Но он ответил:

– Бу-бу-бу, бонефно.

Настя как заплачет:

– Фего он дразнится?

И остался Яша без Настенькиного дня рождения.

А там мороженое давали.

Зато никаких пуговиц, и гаек, и пустых флакончиков от духов Яша больше домой не приносил.

Однажды Яша пришёл с улицы и твёрдо заявил маме:

– Баба, бя бобо не бубу!

И хотя у Яши на рот был лейкопластырь наклеен, мама всё поняла.

И вы, ребята, тоже всё поняли, что он сказал. Правда?

Content

Сборник
Все-все-все весёлые рассказы

Аркадий Аверченко Рис. А. Власовой

Серёжкин рубль

Кривые углы

Страшный мальчик

Берегов – воспитатель Киси

Надежда Тэффи Рис. С. Бордюга и Н. Трепенок

Кишмиш

Приготовишка

Нигде (Отрывок)

А. Лисаченко Из книги «Правдивые истории про Митю Печёнкина». Рис. М. Салтыкова

Митя и Галилей

Как я провёл лето

Митя и знаменитость

Как Митя всех боялся

Митя и страшная сказка

Цепкохвостый зелёный журавль

Яблочки от яблонек

Что я вижу из окошка

Митя и конец света

Из надёжных источников

Выпускной

Митя и балет

В. Драгунский Из книги «Денискины рассказы». Рис. С. Сачкова

Тайное становится явным

Слава Ивана Козловского

Когда я был маленький

Живой уголок

Третье место в стиле баттерфляй

Что любит Мишка

Л. Пантелеев

Буква «Ты» Рис. И. Нюренберг

Фенька Рис. И. Нюренберг

На море (Из цикла «Про Белочку и Тамарочку»). Рис. Ю. Молоканова

В. Осеева Рис. А. Кукушкина

Хорошее

Навестила

Новая игрушка

Весёлая ёлка

Девочка с куклой

Папа-тракторист

Рекс и Кекс

Подарок

Мечтатель

Р. Погодин Рис. Н. Беланова

День рождения

И. Пивоварова Рис. С. Сачкова. Из книги «Рассказы Люси Синицыной, ученицы третьего класса»

Сочинение

Как меня учили музыке

О чём думает моя голова

И. Антонова Рис. С. Сачкова

Подарок

Надпись

Фамилия

Жил-был у бабушки…

М. Дружинина Рис. Н. Кондратовой

Мой приятель – супермен

Ой, цветёт калина…

Открытка

Ручка и ножка

Мой весёлый выходной

Олег Кургузов Из книги «Рассказы маленького мальчика»

Как мы на люстре висели Рис. С. Сачкова

Джем твоего письма (Сказка нежная)

Зверская фотография Рис. А. Власовой

Лион Измайлов

Лукоморье

Э. Успенский Из книги «Рассказы про мальчика Яшу». Рис. И. Глазова

Как мальчик Яша везде залезал

Как мальчик Яша плохо ел

Как мальчик Яша всё в рот себе запихивал