Девочка из пустыни

Артур Самари

© Артур Самари, 2018

ISBN 978-5-4474-5164-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Домой

Эта удивительная история началась в 1933 году.

Уже третий день пассажирский поезд двигался по Средней Азии в сторону зии в напра направлении далекой Москвы. Дорога тянулась по бесконечной степи, и казалось, ей не будет конца.

Главный инженер механического завода Семен Розенталь в этот летний день возвращался домой вместе с женой и десятилетней дочкой. Они сидели в купе напротив своих спутников, уткнувшись в свои книги.

Около месяца Семен гостил в Самарканде у родного брата, который руководил там строительством консервного завода. А прибыл он туда из Ленинграда около года назад. Древний город привел его в восторг, и брат стал звать Семена в гости: «Вы с Надей должны непременно увидеть эту жемчужину Востока». Так в своих письмах он называл этот город, описывая его величественные памятники. Он уверял Семена: чтобы ощутить прелесть Самарканда, следует все увидеть своими глазами. «Особенно меня поразила красота Гур-эмира – усыпальницы правителя Тимура, который в XIV веке завоевал почти всю Азию и Индию, – писал брат. – Здесь мечети высотой более сорока метров, хотя сильно разрушены, но все же не потеряли своего величия. Из рассказа брата складывалось впечатление, что там и поныне народ живет в средневековье, хотя под решительным влиянием социалистических идей и русской интеллигенции рождается новая жизнь. Но большая часть писем касалась истории и культуры этого края: это царь Кир, Македонский, пророк Заратуштра. Эти рассказы так увлекли Семена, и особенно его жену Надю, историка средних веков Европы, что супруги решили отправиться в путешествие в этом же году, несмотря на тяжелую жизнь в стране. Их ждал таинственный край с загадками, приключениями.

Семен жил в Москве с родителями жены – это старые интеллигенты Горины. В самом начале родители Нади сочли такую поездку неразумной и опасной: центральные газеты иногда писали о положении в Средней Азии, что там еще бродят остатки разбитых банд басмачей, мешая строительству социалистического Туркестана. Они нападают на села, убивают активистов. Но письма из Самарканда немного успокоили стариков. Брат Семена сообщил, что во всем крае прочно установилась Советская власть. И хотя небольшие банды еще скрываются в горах, но к городам и крупным селам уже не приближаются. А в остальном происходят небывалые изменения: строятся фабрики, открываются школы и даже – университет. Одним словом, жизнь пробуждается, и детей из бедных семей сажают за парты, а женщин заставляют сжигать паранджи прямо на площади Регистан. «К великому сожалению, из-за этого, – писал брат, – некоторые фанатичные мужья убивают своих жен, дочерей и сестер. Такова плата за прогресс».

Молодые супруги Розенталь целый год готовились к поездке и копили деньги. Даже продали ковер и золотую цепочку. На этом настояла сама Надя, хотя непросто было решиться на такое: все-таки это подарок ее отца. Уже после этого дочь подошла к отцу, сидевшему за письменным столом, обняла за шею и сообщила о продажи цепочки. Узнав об этом, профессор Горин – семидесятилетний ученый-историк с длиной белой бородой – совсем не обиделся. Напротив, похвалил дочь со словами: «Настоящее золото – это знания, культура, и я весьма доволен твоим поступком». Затем старик нежно провел по ее гладкой прическе. Наде стало жаль отца, и она прижалась к его бородатой щеке. Сейчас известный ученый оказался не у дел, потому что его «небольшевистские» взгляды не устраивали руководителей Московской городской партии. По этой причине его лишили возможности заведовать кафедрой, а после и вовсе запретили преподавать студентам. Так крупного ученого определили в университетскую библиотеку рядовым сотрудником. Сама Надя работала там же.

Прежде чем отправиться в столь длительное путешествие, Семену и Наде нужно было пристроить своих детей. Всех троих оставить на попечении старых родителей не хотелось, как-то совестно было. Тем более в последние годы у Надиной мамы болели ноги и она выходила из дому редко. Однако на семейном совете старые родители заверили, что как-нибудь управятся с любимыми внуками. «Да и не такие они маленькие», – добавил профессор. Самой старшей – Леночке уже исполнилось десять. Она считала себя взрослой и старалась читать серьезные книжки, а также помогала маме. Училась Леночка в четвертом классе и всем говорила, что станет детским врачом и отправиться в Африку лечить бедных, умирающих детишек, фотографии которых она как-то увидела в газете «Правда». Вторым ребенком была Валечка, в этом году она пойдет в первый класс. И самым младшим и, разумеется, любимцем являлся пятилетний Петя.

Семен сожалел, что в Москве у него нет родни, у которой он мог бы оставить детей. Его мать с младшей сестрой жила на Украине, а отца убили в шестнадцатом, во время еврейского погрома. Спасая семью, с топором он вышел навстречу толпе.

Дети же, узнав о поездке родителей в Самарканд, стали приставать, чтобы их взяли собой. Однако на семейном совете было решено: все дети остаются дома. Как и следовало ожидать, малыши захныкали, но строгий взор дедушки успокоил их. И все же накануне отъезда Надя решила взять собой старшую, сказав следующее:

– Леночка уже большая, учится на отлично, много книжек прочла, в том числе персидские и арабские сказки. Ей будет там интересно.

Муж согласился, и Леночка закричала от радости и начала бегать по комнатам.

Этот день Надя запомнит на всю жизнь и до конца своих дней будет проклинать себя…

Древний Самарканд восхитил гостей. Целыми днями они бродили среди величественных, хотя уже обветшалых минаретов с потрескавшимися стенами, куполами и отвалившейся глазурью, которая валялась под ногами. Затем гуляли по пестрому средневековому базару: вокруг обилие редких фруктов, восточных сладостей, которые оказались не столь вкусными, как их описывают в сказках Шахерезады. В шумной толпе семья Розенталь держалась за руки, а вокруг люди в длинных халатах, тюрбанах и парандже. И прежде чем вернуться в русскую часть города, где жил брат Семена, туристы плутали по узеньким улочкам старого Самарканда среди глинобитных домов.

К вечеру московские гости возвращались в общий двор как всегда счастливые. А после ужина за круглым столом при керосиновой лампе взрослые вели свои оживленные беседы. Лене же их разговоры были не всегда интересны и она со свечей уединялась в дядиной комнатке. Там, на столике, лежала ее толстая тетрадь с карандашом. И увлеченная ученица записывала туда обо всем увиденном. А в дальнейшем Леночка мечтала написать для друзей детскую книжку о своем путешествии.

И вот теперь супруги Розенталь ехали обратно в Москву. Им хотелось поскорее очутиться дома среди родных деток, по которым соскучились. Синий поезд, выпуская клубы черного дыма, двигался между редкими станциями. Возле этих добротных домиков, построенных из жженого кирпича еще в царское время, собирались местные люди. У многих мужчин за плечами – мешки или хурджумы, набитые товаром для продажи в городах. Одни заходили в поезда, другие покидали общие вагоны, вечно набитые народом.

Уже остались позади синие горы, мутные воды Амударьи. Давно исчезли глинобитные кишлаки, а с ними раздетые голодные дети с протянутыми руками и женщины в паранджах, и хмурые старики в совсем выцветших халатах. Однако ближе к пустыни станции уже не встречались.

Теперь поезд двигался среди желтых барханов, куда ни глянь – пески, пески. Казалось, будто сам воздух застыл от жары.

– Здесь так жарко, что даже дышать тяжело! – возмутилась женщина старше сорока, сидя в купе напротив семьи Розенталь. – Не пойму, как люди могут жить в таких диких условиях!

Женщина вытерла мокрое лицо и бросила полотенце на колени рядом сидящего мужа, который махал газетой у лица. А между тем молодые супруги, отложив свои книги, уставились в окно, где барханы сменяли свои рисунки.

– А разве в пустыне живут люди? – удивилась Лена.

На детский вопрос ответил муж той женщины. Николай Владимирович был невысок, с закрученными черными усиками и бородкой, педагог.

– Хотя за пять часов мы не встретили ни одной души, но поверьте, здесь обитают казахи и туркмены. Они разводят овец и кочуют со своими стадами по пескам, а живут в юртах.

– Жалко их. А почему они живут здесь.

– Должно быть, у них мало поливной земли. Чего стоит земля без воды.

Однако Надя видела причину в другом:

– Если люди веками обитают в какой-то местности, скажем в пустыне, то они приспосабливаются к этим условиям настолько, что не могут жить иначе. То есть природная среда создает свой образ жизни, свои обычаи, свои привычки. Это стало их смыслом жизни, и отказаться от него не так просто. Нужно время, ведь им придется менять смысл жизни.

– По-твоему, культура людей – это просто привычки, которые нам привили с детства? – сделал задумчивое лицо загорелый худощавый Семен.

– Именно так, и отказаться от любой привычки дело весьма трудное. Особенно для простых, малообразованных людей. К примеру, некоторые народности сами признаются, что в их культуре есть глупые, вредные обычаи, которые мешают жить, но отказаться от них они не могут: очень сложно побороть укоренившие привычки, которые стали смыслом жизни. Обычаи – это наши привычки. Таково мое мнение, мнение историка.

– Забавная мысль. Значит, люди живут в этой пустыне в силу привычки? – заключил Николай Владимирович и был не согласен, как и Семен.

Взрослые были увлечены беседой, а Леночка скучала. Она сидела между родителями с хмурым лицом, пока обиженно не проговорила:

– Мама, я ничего не поняла!

Все рассмеялись. Голубоглазая, коротко стриженая Надя прижала к себе дочь, сказав, что когда она станет старше, то поймет. Леночка все же осталась недовольной, потому что не считала себя маленькой.

Взрослые продолжили свой разговор, и Семен сказал:

– Я заметил, что мы считаем этих кочевников несчастными людьми и питаем к ним жалость. А может, они сами не считают себя таковыми? Может, они счастливы, однако по-своему? Ко всему же в кочевой жизни немало романтики. Я был бы не прочь пожить с ними в пустыне. Хочется испытать себя, познать новую жизнь – жизнь средневекового человека. Понять их мысли, чувства, и для этого нужно побывать в их «шкуре». Леночка, ты хотела бы принять участие в такой экспедиции?

До конца своих дней Семен будет вспоминать этот разговор и проклинать себя за эти слова даже в тюрьме.

От радости глаза дочки загорелись. Она соскочила с места, вытянулась по стойке «смирно», как солдат, и отдала честь, вскрикнув: «Товарищ командир, я готова к походу и жду вашего приказа». Легкую смуглость лица и карие глаза Леночка унаследовала от отца, а в остальном походила на мать: такие же каштановые волосы, маленький носик.

Все улыбнулись, кроме жены Николая Владимировича.

Когда Семен говорил об этом походе, то его глаза сияли, как у юноши, и он не сомневался, что такие взгляды близки не только его Наде, но и этим милым попутчикам, все-таки они интеллигенты. Николай Владимирович и его супруга были работниками Министерства просвещения и с полгода провели в Ташкенте, а теперь возвращались в Москву. Семен ехал с этими людьми уже вторые сутки, и они успели хорошо познакомиться. Правда, жена Николая Владимировича оказалась не столь общительной, или, проще говоря, этой женщине не всегда нравились заумные разговоры молодых супругов и ее мужа.

– Семен Иосифович, не пойму я вас. Вроде вы серьезный человек, главный инженер завода, а рассуждаете точно мальчишка. Странные у вас мечты – путешествовать по пустыне. Какое от этого может быть удовольствие? Особенно сейчас, когда жизнь в стране и без того тяжелая. Не пойму, какая романтика может быть в этих песках? Видимо, вам скучно. Чудак же ваш муж, Надя!

Молодые супруги весело обменялись взглядами. Тогда Надя заступилась за мужа:

– Мне нравится философия Семена: может быть, по этой причине я полюбила его. Он любознательный человек, мечтатель, хотя порой я сдерживаю его, напоминая о семье. Правда, с его должностью времени на культурные развлечения почти не осталось.

Такое признание Нади тронуло Николая Владимировича, и педагог не мог не высказаться.

– Как прекрасно, когда супруги понимают друг друга. Тогда и семейная жизнь становится интересной, а в доме любовь и согласие. Все-таки основа семьи – это духовная общность супругов.

В его словах сквозила грусть, и всем стало ясно: в его личной жизни не хватает взаимопонимания. Это супруги заметили еще в первый день знакомства, и им стало жаль его, захотелось как-то утешить, но при Евдокии Матвеевне это было невозможно. Эти супруги имели различия во всем: в мыслях, в поведении. Николай Владимирович был худощав, весьма учтив, с широким кругозором. Евдокия Матвеевна, напротив, слегка полноватая, с красивым лицом, знания ее были очень поверхностны, то есть, к примеру, она знала, кто такой Достоевский, и даже читала «Преступление и наказание», но сути романа так и не поняла. Для нее это было неважно. Ей хватало сюжета, чтоб в обществе культурных людей не выглядеть «деревенщиной».

И тут Евдокия Матвеевна произнесла:

– Здесь совсем душно. Выйду в коридор, может, там есть ветерок.

– Мама, можно и мне пойти, а то скучно? – и Лена взяла с собой узбекскую самодельную куклу, которую ей купили на самаркандском базаре у старушки-мастерицы.

Надя чувствовала, что Николаю Владимировичу хочется высказаться до конца, и сама попросила рассказать о том, каким образом он познакомился с женой.

– Должно быть, вас изумило, как мы, два несхожих человека, оказались супругами? Об этом расскажу с удовольствием: приятно будет вспомнить молодость и романтичную историю нашей любви.

Лицо попутчика оживилось, хотя в глазах была грусть:

– В 1902 году я окончил Московский университет и одержимый идеей служить простому народу уехал работать в одну из деревень Тверской губернии. Разумеется, мои родители не одобрили такой выбор, но переубедить сына не смогли. Они, обедневшие дворяне, считали такую работу недостойной для нашей фамилии, хотя от нее осталось лишь пыль времен. А ведь они жаждали увидеть единственного сына каким-нибудь важным чиновником, даже министром. Однако я был непреклонен, и родители отступили, хотя не сомневались, что через год сам сбегу из этой глухомани. Почти так и случилось.

В деревне меня встретили хорошо, и я весь ушел в работу. Я получал радость, видя, как дети бедняков умнеют на глазах. Даже после уроков стал задерживаться в школе. Как обычно, я занимался с отстающими учениками, проверял тетрадки и готовился к следующему уроку. В этой школе работала молоденькая уборщица по имени Евдокия. Обычно она приходила мыть полы после занятий. Иногда в пустой школе мы оказывались одни. Евдокия была общительная, и мы частенько беседовали с ней на разные темы. Я рассказывал ей об истории российских царей, чтобы просветить малообразованную девушку, а она рассказывала мне о деревенской жизни. Так мы сдружились, и я стал помогать ей – носить ведра из колодца, особенно в морозные дни.

Тогда ей шел восемнадцатый год. Ее простота и открытость тронули меня, ко всему же она была красивой, и деревенские парни давно поглядывали на нее. Однако Дуня знала себе цену и не подпускала их к себе. Это злило их. И вот однажды по деревне пошел слух, что, мол, Евдокия и молодой учитель занимаются в школе непристойными делами. И очень скоро разразился гром. Как сейчас помню, это случилось перед Пасхой. Евдокия вымыла полы, и я читал ей рассказ Мопассана, сидя рядом. Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге явился ее отец. Это был мужик лет сорока, обросший, изрядно пьян, с красными глазами, лицо злое. Шатаясь, в грязных сапогах он подошел к нам. Мы медленно встали, а пьяный мужик забормотал: «Значит, вы тут вдвоем, одни. Выходит, люди болтают правду». Не успел я и рта открыть, как получил сильный удар в грудь. Я отлетел и ударился спиной об стенку. Когда мужик двинулся на меня с кулаками, испуганная Евдокия завизжала: «Папенька, не бейте учителя: он из дворян, у него важная родня в полиции, они сошлют вас на каторгу». Видимо, дочь знала слабости отца, и мужик остановился. Словом, кончилось тем, что ее отец объявил дочери: «Отныне тебе нет места в нашем доме». В слезах девушка кинулась за отцом – тот выругался матом и сильно хлопнул дверью.

Евдокия вернулась за парту и заплакала еще сильнее: «Куды мне тепереча идти?» Я чувствовал себя виноватым и не мог бросить ее в беде. Тогда предложил ей пожить у меня, пока что-нибудь не придумаем. Об этом она и слышать не хотела. Я долго уговаривал ее, а затем взял ее за руку и повел за собой. На школьном дворе было уже темно, и мы зашагали по полям, задними дворами, чтобы нас никто не заметил. К тому времени я успел полюбить ее и в душе ликовал. К счастью, я жил у одинокой старушки, которую мало занимали деревенские сплетни. Она была довольна, ведь теперь я стану платить за двоих. И старуха взяла Евдокию в свою комнату. Однако я успокоился рано. На другое утро уже вся деревня шепталась о нашем «сожительстве». Придя в школу, я сразу заметил, как мои коллеги уже остыли ко мне. И стало ясно: здесь я долго не задержусь. Но тяжелее всего пришлось Евдокии: она начала избегать сельчан, которые глядели на нее косо, словно на развратную девицу. Чтобы хоть как-то защитить ее, мы стали вместе ходить в школу и таким же путем возвращались, на виду баб и мужиков, сидевшие на лавочках возле своих изб. Уже дома мы могли легко вздохнуть. Нам не было скучно. Вечерами мы были заняты просвещением. Дело в том, что последние годы Евдокия не ходила в школу: отец-пьяница не позволил дочери учиться дальше и заставил ее работать в школе. Поэтому вечерами я учил ее грамматике, разъяснял законы физики, химии и другие предметы. Так мы еще больше полюбили друг друга.

Как и следовало ожидать, вскоре меня вызвали в губернскую управу и после недолгого разбирательства уволили за недостойное поведение. Я вернулся в деревню и рассказал Евдокии о случившемся. Девушка горько заплакала и решила, что теперь-то я брошу ее. Тогда я обнял ее, горячо поцеловал и предложил стать моей супругой.

Мы обвенчались в той же деревенской церквушки и уехали в Москву. Я привез ее домой, и, как и следовало ожидать, мои родители приняли ее довольно холодно. Это обидело меня, и мы уехали в Рязань, к моей одинокой тетушке. В Москву же вернулись через десять лет. Спустя много лет я стал понимать, как правы были мой родители, ах, молодость!

Николай Владимирович закончил свою историю любви с печальной улыбкой. Не успел он вытереть полотенцем вспотевший лоб, как Надя спросила:

– А что было дальше? Куда же девалась столь трогательная любовь?

– Ах да, забыл рассказать о самом важном. Несмотря на трудности, первые годы супружества были счастливыми. Я служил в гимназии, а вечерами еще занимался с женой. Хотел сделать ее образованной, культурной, чтоб нас связывала не только любовь, но и дух высокой культуры. Знания давались Евдокии нелегко, потому что в ее душе я не заметил особой тяги к просвещению. И все же она старалась, терпела, чтобы не быть чужой в обществе культурных людей, куда приглашали меня друзья по университету и коллеги по службе. Была еще другая причина: в первые годы мы любили друг друга, и она сносила мои требования по учебе, если даже ей не нравилось. Почти вся моя зарплата уходила на театр, концерты. Еще Евдокия стала посещать уроки танцев, осваивая светский этикет. Тогда она чувствовала себя робкой и во всем слушалась меня. Однако это длилось недолго. Освоив городскую жизнь, то есть внешнюю сторону культуры: модно одеваться, правильно вести себя за столом, танцевать и так далее, она перестала расширять свой кругозор. Я пытался убедить жену, что она сделала лишь первые шаги. Суть высокой культуры лежит глубже, в ее духовности. В ответ жена заявляла, что этого ей достаточно, чтобы выглядеть культурной женщиной среди умных людей. С горячностью я стал убеждать, что культура – это не показное приличье, а, прежде всего, то, что возвышает душу человека. Привел еще довод: «Поверь, милая, в обществе культурных людей ты все равно будешь выглядеть отсталой, стоит тебе принять участие в беседе. Твои поверхностные суждения сразу бросятся в глаза. И никакие модные платья и утонченные манеры не спасут». Но, увы! Никакие слова не помогли. К тому времени Евдокия считала себя достаточно культурной, и мои разговоры ее лишь раздражали. Она перестала читать серьезные произведения. Я не сумел сделать ее своим единомышленником, близким другом, я не сумел сблизить к себе, к своему уровню культуры. И пока между нами была любовь, она как-то сглаживала эту разницу в культуре. Но именно это различье с каждым годом отчуждало нас. И именно это стало убивать нашу любовь. С тех пор наша семейная жизнь стала скучной: нам не о чем было беседовать, кроме обыденных тем о быте. А затем возникли и ссоры. С годами мы стали чужими. Впрочем, Евдокия так не считает. Наша жизнь ей кажется вполне успешной.

Излив свою душу, Николай Владимирович легко вздохнул.

– Я вам сочувствую, – поддержать его Семен. – Вы считаете свою личную жизнь неудачной?

– Что поделаешь, жизнь уже близка к исходу, уже поздно что-либо менять. Лишь об одном жалею: не послушался совета родителей. Тогда я был молод, самоуверен, и казалось, что наша любовь будет вечной, а я смогу сделать Евдокию близким мне по духу человеком, то есть интеллигентом.

– Мы понимаем вас, – утешала его Надя.

Поезд остановился

Наступил вечер. Поезд все мчался. Красное, раскаленное солнце повисло у самого горизонта, над желтыми песками. Перед взором русских пассажиров возникла фантастическая картина. Такое они еще не видели и припали к окнам купе.

И в эти часы поезд встал среди барханов. Людей это не удивило, ведь в пути таких остановок было немало, все-таки техника состарилась. Прошло минут двадцать, и среди пассажиров началось недовольство. Вагон, где ехал Семен, обслуживал пожилой русский мужчина. Грузная фигура проводника в синей рубашке изредка мелькала в открытой двери купе. Чаще его видели в его комнатке в мокрой майке: он любил пить горячий чай, обливаясь потом. И всем пассажирам, проходящим мимо, он разъяснял, что этот напиток – лучшее средство от жары. Вот и сейчас он советовал им чай, когда собрались три возмущенных пассажира из-за задержки поезда. Семен был среди них. Опытный проводник знал, что нужно говорить в таких случаях:

– Граждане, спокойно! Если стоим, значит, есть на то причина. Вы думаете, самим машинистам приятно торчать в этом пекле? Сейчас все выясню и доложу вам, – и проводник, надев синюю рубашку, покинул свою тесную комнатку.

– Мы же тут сжаримся! – раздался в коридоре нервный женский голос, и все согласно закивали.

Прошло минут пять. Проводник вернулся и тяжелыми шагами взобрался в вагон. Тем, кто еще стоял в коридоре, он громко объявил: поезд стоит из-за поломки. Поломка серьезная, и ремонт затянется на час.

Затем он добавил:

– Граждане, пока можете выйти наружу и подышать воздухом. Только прошу, от поезда далеко не уходить.

– Куда уходить, в пустыню, что ли? – донесся шутливый голос одного из студентов в круглых очках, и пробежал смешок.

Проводник улыбнулся и сделал еще одно объявление:

– Граждане, в тамбуре двери открыты только с правой стороны. И еще, не оставляйте вещи без присмотра. И тут бывают воры.

Люди стали расходиться. Сам проводник ушел в соседний вагон, к своим коллегам: там было веселее.

Многие спустились вниз. Хотелось размять застывшие ноги.

– Николай Владимирович, мы хотим прогуляться, не желаете с нами? – тихо сказал Семен, боясь разбудить Евдокию Матвеевну, которая спала на нижней койке.

– Я вас догоню, – зашептал он.

Леночка и Семен надели свои цветные самаркандские тюбетейки. Надя – соломенную шляпу и взяла собой книгу.

Когда они ступили на землю, ноги казались вялыми, плохо слушались, да еще мягкий песок. Из других вагонов тоже вышли люди. И все сразу замирали на месте и с трепетом смотрели на барханы, чудо природы. Оттуда веяло горячим дыханием, словно пустыня живая. Бескрайние пески таили в себе смертельную опасность. «Будет что рассказать дома», – говорили себе приезжие. Местные же пассажиры в халатах и темных папахах глядели на пустыню с равнодушием, усевшись на песке вдоль вагонов. Пустыня для них не экзотика, а вот поезд – это чудо. Они все недоумевали, как такая железная махина, да еще забитая народом, движется без божьей помощи. Среди пассажиров была и местная молодежь, которая ехала в Москву на учебу и уже одевалась по-европейски: широкие брюки, светлые рубашки и тюбетейки. Эти скромные ребята с любопытством наблюдали за русскими студентами, которые играли футбол. У будущих историков закончилась в Бухаре практика, и теперь они ехали домой. Их было шестеро, они с шумом носились по песку, догоняя друг друга. Услышав веселые голоса, изумленные азиаты высунули головы из окошек. Одни улыбались их ребячеству, а пожилые хмурились из-за легкомысленности русской молодежи.

Когда Николай Владимирович спустился с вагона, то глянул по сторонам и заметил семью Розенталь. Те шли к началу поезда. Чтобы догнать их, Николай Владимирович ускорил шаги. Супруги же вели себя словно на прогулке: легкую обувь они несли в руках, и босые белые пятки обжигал раскаленный песок. Их спутник по купе тоже снял штиблеты.

– Я слышал, что горячий песок полезен, особенно при ревматизме, – сказал Николай Владимирович.

– Об этом я тоже читала, – согласилась Надя, – да и просто приятно ходить, хотя слегка жжет.

– Будьте осторожны и смотрите себе под ноги, – предостерег Семен. – В пустыне водятся каракурты. Это маленькие черные пауки, их укус смертелен.

Николай Владимирович прошел метров десять и надел обувь. А супруги Розенталь решили устроить испытание своей смелости. Молодым было приятно чувствовать себя героями – это же романтично. Они дошли до локомотива, где два машиниста что-то ремонтировали под колесами поезда. Пройдя еще немного, они остановились. Впереди – бескрайние желтые пески и темно-голубое небо. И больше ничего. Без сомнения, пустыня красива, но она все-таки пугает своей жарой и безжизненностью. Окажись в ее пасти без воды – тебя ждет мучительная смерть.

– Вроде красиво, но не дай бог заблудиться здесь, – произнесла Надя.

– Это будет ужасная смерть, – согласился Николай Владимирович, но Семен не был склонен драматизировать ситуацию.

– И все же здесь живут пастухи – значит, можно выжить.

– При определенных условиях можно выжить, но не всегда, – возразила жена и привела факты из истории Средней Азии. – Более двух тысяч лет назад местный пастух Ширак заманил в эту пустыню войска могущественного персидского царя Дария, и, как гласит легенда, они все погибли здесь. Так что пустыня весьма коварна.

Любовались барханами недолго, потому что безжизненная картина вызывала гнетущее чувство.

Так же не спеша они вернулись к своему вагону. Однако заходить в душный поезд не хотелось, и было решено посидеть на земле. Для этого Надя принесла из купе тонкое одеяло и постелила на песке. Все расселись по краям.

– Моя жена еще спит? – поинтересовался Николай Владимирович и, получив утвердительный ответ, удивился. – Как в такую жару может заснуть? В общем-то, не стоит удивляться, она и дома любит спать днем. А может, это к лучшему, так жара переносится легче? Говорят, еще сутки нам ехать по пустыне.

Семен предложил попутчику сыграть в шахматы. Партия в песках Каракумов – уникальный матч. Эта идея понравилась и Николаю Владимировичу, он охотно согласился. Семен быстро сбегал в купе за шахматами, и через минуту они уже выстраивали свои фигурки. Для удобства Семен сел по-восточному, подложив под себя ноги, и снял рубашку.

– Семен, постыдись людей! – с укором сказала жена.

– Чего стыдиться, вон студенты тоже разделись. Да и к чему эти буржуазные условности. Надо быть проще, ближе к простому народу.

– Согласна, но эта простота должна быть в разумных пределах, иначе мы скатимся до бескультурья. А культура – это не пустые условности – это уважительное отношение к окружающим тебя людям.

– Надя, успокойся, я не собираюсь раздеваться догола, все-таки я не папуас!

Все рассмеялись и даже Леночка, хотя не совсем поняла смысл сказанного, но ей понравились слова: «голый» и «папуас».

Надя принялась читать толстую книгу, раскрыв ее на коленях. Это был серьезный роман, и его следовало читать неторопливо, вдумчиво. Леночка же устроилась рядом, выставив перед собой плетеную корзинку, где лежала кукла, книжки и цветные лоскутки. Чтобы не было скучно, она стала придумывать себе игры. Для этого две куколки она облокотила к корзине и, как учительница, принялась читать им книжку. А когда это надоело, стала наряжать их в разноцветные лоскутки. Впрочем, подобные игры были ей уже знакомы и быстро надоели. Тогда она взяла корзинку и поднялась с места.

– Мама, можно я погуляю, а то мне надоело сидеть.

– Одну я тебя не отпущу, посиди рядом с папой, научишься играть в шахматы.

– Ну, мама, это мне не интересно. Я устала сидеть, мне скучно! – почти захныкала дочка.

Семен, склонившись над фигурками, казалось, весь был поглощен игрой. Не отрываясь от доски, он попросил Надю отпустить дочь:

– Она уже не маленькая. Да и где тут потеряться.

– Ну ладно, только далеко не уходи.

– Хорошо мама. Вон там я буду собирать камушки и что-нибудь построю на песке.

И Лена с корзинкой пошла вдоль вагонов, разглядывая скучных пассажиров. По пути девочка собирала разноцветные камушки и бросала их в корзинку, затем обратно, так она гуляла.

Временами Надя поглядывала на дочь. Потом снова увлекалась чтением и погружалась в мир героев Марселя Пруста.

Последний раз, когда мать вспомнила о дочке, та сидела возле соседнего вагона и что-то строила на песке. Отец же был прикован к шахматной доске и ни разу не взглянул в сторону дочки.

Прошло немного времени, и наконец-то раздался долгожданный гудок поезда. Все облегченно вздохнули и устремились к своим вагонам. Надя поднялась с места и глянула туда, где сидела дочь. Но Леночки там не оказалось. Тогда мать окинула взглядом всех пассажиров – и среди них тоже не заметила дочь. Вот тогда от волнения ее сердце забилось быстрее.

– Семен, вставай, я не вижу Лены!

– Надя, напрасно беспокоишься. Я уверен, что Лена уже сидит в купе и пьет чай с Евдокией Матвеевной, – сказал Семен, собирая шахматы в коробочку, и при этом добавил. – Жаль, что не удалось закончить второй матч, а ведь у меня были все шансы отыграться.

Его жена успокоилась, решив, что муж вполне прав, где же быть Лене, как не в купе.

– Николай Владимирович, вы запомнили расположение своих фигур? Мы можем продолжить игру в купе? – спросил Семен и у вагона помог жене подняться.

– Все помню, но хочу сказать, что вы напрасно торжествуете: потеря королевы и двух слонов – это не всегда проигрыш.

Надя первой вошла в купе и застыла на месте. Там была только Евдокия Матвеевна с заспанным лицом.

– Вы не видели Леночку? – с трудом выдавила Надя, и от волнения ее ноги стали как ватные.

– Не видела, я только проснулась, – и попутчица заметила, как лицо Нади побледнело. – Что происходит? Почему мы стоим?

И тут в душе Семена пробудилось тревога. Надю же охватил такой страх, что она не могла понять, о чем ее спрашивают. Она выбежала из купе и, толкая в коридоре пассажиров, устремилась к выходу. Возмущенные люди ворчали вслед этой странной женщине. Один военный, здоровяк лет пятидесяти, крикнул ей: «Вот дура, слепая, что ли?!»

Семен кинулся за ней.

У вагона стоял проводник. От волнения Надя уже не могла говорить, и Семен сказал:

– Дочка пропала, нет ее в купе, что делать?

В ответ проводник усмехнулся:

– Что значит пропала? Сами подумайте, как она может потеряться тут? Это вам не город. Наверное, сидит в соседнем купе. Такое иногда бывает. Нечего панику разводить!

– Но наша дочь никого здесь не знает.

– Дети есть дети. Им ничего не стоит заглянуть в любое купе и завести себе подружку.

Уверенный тон опытного железнодорожника слегка успокоил родителей. Надо было ее искать.

– Надя, загляни к соседям по купе. Я же на всякий случай пройдусь вдоль вагонов, – сказал Семен и побежал к концу поезда.

Семен добежал до последнего вагона, он тяжело дышал, но Лены нигде не было видно. Тогда он посмотрел на другую сторону поезда: там и вовсе ни души. Семен помчался обратно – к своему вагону. Проводник стоял на том же месте и опять усмехнулся.

– Гражданин инженер, напрасно беспокоитесь, ваша дочь, наверное, сидит у добрых людей. Послушайте меня.

– Сейчас проверим это, – ответил на ходу Семен и вскочил в тамбур.

Оттуда – в коридор и сразу столкнулся с Надей. Жена не могла говорить, лицо залито слезами. Муж все понял: Леночки в их вагоне нет. Вот тогда ему стало по-настоящему страшно.

Поиски

Поезд опять дал гудок, и стало ясно: сейчас он тронется в путь. Глаза Нади наполнились безумным страхом, слезы по лицу потекли еще сильнее, и она стала кричать: «Нет, нет, поезд сейчас уедет! Надо его остановить!» Николай Владимирович находился рядом и не знал, как им помочь. Он был тоже растерян.

– Бежим к машинисту! – резко сказал Семен, овладев собой.

Все спустились с вагона и кинулись за бегущим Семеном. Проводник хотел успокоить их и крикнул:

– Куда вы, сейчас поезд двинется. Напрасно вы так… девочка ваша где-то в вагоне.

Надя кинулась за мужем и вдруг упала в песок. Николай Владимирович помог ей встать. «Скоро будет темно – надо скорее ее найти», – твердила несчастная мать. Люди у окон коридора были в недоумении. Что случилось, куда бегут эти люди? Казалось, кто-то преследовал их, а может быть, местные бандиты? И все сошлись на том, что их просто обокрали. Такое случается нередко.

Семен окликнул машиниста: «Эй, машинист!» Выглянул мужчина лет пятидесяти, с густо остриженной бородкой и пышными усами. Семен сообщил о пропаже дочери:

– Прошу вас, задержите поезд, мы найдем ее и тогда поедем. Нам нужно всего несколько минут.

Тяжело дыша, Надя добавила:

– Мы без дочки не уедем отсюда. Кто знает, может, она зачем-то ушла в барханы – это же ребенок.

– Ох, вашу мать! – выпалил злой машинист. – Надо было смотреть за своим ребенком. И без того мы застряли тут надолго, вон, народ ругается, как будто я виноват. Куда мог деться ваш ребенок? Должно быть, заплутал в каком-нибудь вагоне, а вы тут панику развели. Не могла же она уйти в пески. Поезд сейчас тронется, ищите дочь в вагонах.

– Гражданин машинист, у вас дети или внуки есть, войдите в их положение! – резким голосом застыдил Николай Владимирович.

– Такими словами меня не разжалобишь. Я уже сказал: идите и ищите ребенка в вагонах. Я не желаю нарушать порядок.

– О, боже милостивый! – взмолилась мать. – Что он говорит?.. А если моей дочери не окажется в поезде, то как мы вернемся сюда? – всплеснула руками Надя и затем закрыла лицо, готовая разрыдаться.

– Слушай меня, машинист, – уже с угрозой сказал Семен, – если поезд тронется, я жестоко расправлюсь с тобой и сам остановлю эту технику, я инженер.

– Ты меня не пугай. Я сам могу разбить ключом твою башку. Лучше иди в первый вагон, там милиционер, с ним и разбирайся.

Это было рядом. Семен оставил жену возле локомотива, а сам вбежал в вагон, где был милиционер.

Надя закрыла лицо ладонями и запричитала какую-то молитву, которой ее научили в детстве. Горина, бывшая комсомолка, не была верующей, как и многие молодые люди. Но страх за судьбу дочки затмил ее разум, да и материнский инстинкт оказался сильнее любой идеологии. В эти минуты она готова была верить в любого Бога – лишь бы нашлась дочь. А Николай Владимирович всячески утешал ее и повторял, что нужно верить в лучшее, что Леночка в купе у добрых людей.

Семен подошел с милиционером, одетым в белую гимнастерку и в такого же цвета фуражке с красной звездой. Молодой страж порядка представился, отдав честь:

– Александр Шведов, московская линейная милиция. Гражданка Горина, можете не сомневаться, ваша дочь жива, здорова и через несколько минут отыщется. Такое в моей практике уже бывало.

Уверенный тон светловолосого милиционера сразу подействовал на родителей. Затем Шведов позвал машиниста:

– Кузьмич, поезд тронется по моему приказу.

Машинист был недоволен:

– Саша, напрасно эти люди создают панику. Сам подумай, куда девочка могла уйти, не в пески же? Она где-то в поезде.

– Я тоже так думаю. И все же задержимся, хотя бы ради этих несчастных людей.

В знак благодарности Надя и Семен пожали руку милиционеру. Саша был на лет семь моложе этих супругов и смущено произнес, что это его работа. На железной дороге он уже третий год. Как он позже признался, его романтическую натуру всегда тянуло к приключениям, и вот тогда он решил стать сыщиком, как знаменитый Шерлок Холмс. После юридического факультета получил назначение в линейную милицию. Вначале это его расстроило, ведь Саша мечтал о службе в уголовном розыске. Но и здесь случаются интересные и порой опасные преступления. К примеру, год назад на этот поезд напала банда из четырех азиатов. Дело было ночью. Они отбирали у пассажиров деньги и дорогие вещи. Саша столкнулся с ними в коридоре, и началась перестрелка. Двух бандитов удалось застрелить, а остальные прыгнули из поезда. Правда, его самого тоже задела пуля, в плечо.

– Сейчас мы организуем поиск, но прежде вопрос, – деловито сказал милиционер Саша.

Супругов он просил вспомнить, когда последний раз они видели Леночку. И тогда сыщик принял решение:

– Разумеется, ваша дочка не могла уйти в пустыню, и все же нельзя этого исключать. Вы, Семен, пройдитесь вдоль поезда. Может, там остались детские следы, если она решилась на такое. А вы, Николай Владимирович, сделаете то же самое, но по правой стороне. Кроме следов, вы можете найти какие-нибудь детские вещи. Только все делать быстро, пока не стемнело. Если не обнаружите следов, значит, она где-то в поезде.

Получив задание, все спешно разошлись. Сам же милиционер вместе с Надей зашагал к месту, где мать видела дочь в последний раз. Надя привела к тому вагону, возле которой Леночка что-то строила на песке. Пассажиры высовывали головы из окон, желая угадать причину задержки. Вдруг Надя вскрикнула и с песка подняла детскую корзинку.

– Это ее? – спросил милиционер.

– Леночка собирала сюда камушки и хотела что-то строить.

Однако Саша показал рукой на песок и сказал:

– Вот для чего ей понадобились эти камушки.

Там были выложены имена: «Валя», «Петя».

– Это ее сестренка и братик. Они остались в Москве, с бабушкой и дедушкой.

– Не будем терять времени, идемте в вагон. Мне думается: она сидит у каких-то глупых людей, которым и в голову не приходит мысль, что ребенка будут искать. Поверьте, такой глупый народ встречается.

А между тем из окон доносились раздраженные голоса пассажиров с одним и тем же вопросом. «Когда, наконец-то, тронется поезд?» Страж порядка был краток: «Девочка потерялась, скоро тронемся». Затем они устремились к первому вагону.

Милиционер отворял одно купе за другим и задавал один и тот же вопрос: «Кто видел девочку лет десяти, зовут Лена, в цветастой тюбетейке?» В ответ пассажиры лишь вспоминали, как девочка гуляла с мамой и папой. И больше ничего.

Опрос в первом вагоне не дал ничего нового. Второй вагон также был купейным, и занимали его всякие чиновники, военные и интеллигенция. Кое-кто уже слышал о поиске девочки и с жалостью разглядывал несчастную мать, особенно женщины. И во втором вагоне ничего нового. Надя следовала за милиционером.

Когда они очутились в тамбуре третьего вагона, у Нади не выдержали нервы, и она снова заплакала: «Неужели мы не найдем ее? О Господи, что же это такое?»

– Надя, крепитесь, надо продолжать поиск, не может человек так просто исчезнуть, – сказал Саша и спросил. – Этот вагон ваш?

Вытирая рукой лицо, Надя кивнула головой.

– Тогда не будем терять времени и пойдем в следующий вагон. Хотя нет, давайте заглянет в ваше купе, а вдруг Лена сама объявилась.

От таких слов глаза Нади ожили, ей подумалось: может, в самом деле Леночка сейчас сидит в нашем купе, а я тут? Такая мысль так обрадовала мать, что она кинулась в купе первой и резко отворила дверцу. Там, кроме Евдокии Матвеевны, никого не было. И опять Надю охватил страх: ноги ослабли, тошнота подкатила к горлу.

– Леночка не нашлась? – спросила жена Николая Владимировича.

Надя покачала головой.

– Надя, может быть, и я пойду с вами искать?

За нее ответил милиционер:

– Будет лучше, если останетесь здесь: вдруг Лена объявится, и тогда вы нам сообщите. У меня вопрос: когда в последний раз вы видели девочку?

– Когда это случилось, я спала. Товарищ милиционер, неужели ее не найдут? Как это ужасно! А где мой муж?

– Он в пустыне.

– Как в пустыни? Что он там делает?

– Не тревожьтесь, здесь рядом, скоро придет. Надя, будет лучше, если вы останетесь в купе: вы очень бледны.

– Нет, нет, я не могу остаться: здесь я с ума сойду. У меня есть силы, только вот выпью чаю.

Волнуясь, Евдокия Матвеевна быстро налила чай и протянула стакан.

Четвертый вагон был общим, и народу было много, в основном местные жители. Там стояла духота. Милиционер знал, что в пути они все сойдут и до Москвы доедет малая часть. Как обычно, такие пассажиры везут свой товар в большие города, где его можно сбыть дороже и купить новый.

Их встретил молодой проводник этого вагона, казах с раскосыми глазами. Он доложил милиционеру, что уже опросил своих пассажиров о пропавшей девочке. Оказывается, ее никто не видел. Саша похвалил проводника за активность. Было заметно, что этот азиат дорожит своей работой. Тем не менее Шведов решил сам осмотреть вагон и поговорить с людьми. Он чувствовал, как это дело начинает принимать серьезный оборот. Поэтому милиционер заглянул в бытовые комнатки и под сидением пассажиров, набитых большими мешками и тряпочными сумками.

Люди с интересом наблюдали за работой важного начальника, и некоторые усмехались. Мол, нашли, где искать. Неужели, мы такие разбойники! И все же один белобородый казах осмелился спросить:

– Эй, сынок, неужели ты думаешь, что мы спрятали ребенка? Мы детей не крадем, и такого позора у нас не бывало.

– А воровать молоденьких невест – это не позор? – резко ответил Саша на их языке.

– Невеста, другое дело, это уже не ребенок. Это наш обычай, но сейчас такое случается все реже. Так что не обижай нас, мы не воры детей.

– Невеста в пятнадцать лет еще ребенок. И вообще, воровать людей – разве это не позор? – твердо спросил милиционер и сам ответил. – Это дикость!

Старик промолчал, хотя в душе был иного мнения. Он не желал вступать в спор с человеком, у которого большая власть. А вдруг арестует и бросит за решетку.

Сыщик был занят своим делом: он не доверял местным. Свой народ азиаты не выдадут, если даже он вор. Хоть русские живут тут уже более полувека, для азиатов они остаются чужими. И когда милиционер был уже в конце этого вагона и опрашивал людей, один старик с ухмылкой произнес:

– Этой русской жене надо было лучше смотреть за своим ребенком, а не полураздетой гулять средь мужчин.

Такие слова люди сочли весьма справедливыми, и все закивали головами. Надя же не знала тюркского языка и ничего не поняла. Но Саша бросил на старика пристальный взгляд. Старик опустил голову, не желая осложнять отношения. В ответ ему, мешая тюркские слова с русскими, Саша твердо произнес:

– У каждого народа своя одежда, свои обычаи, и не нужно травить их между собой. Это уже политика. Поэтому прежде чем говорить такое, хорошенько подумайте. Я вас предупреждаю.

– Что сказал этот старик, – спросила Надя, – он что-то знает о Леночке?

– Нет. Просто болтает всякую чушь и отвлекает от работы.

– Мне показалось, они осуждают мать, которая недоглядела за своим ребенком. Это заметно по их лицам. Если это так, они совершенно правы. Я сама проклинаю себя. Если бы Леночка сидела рядом, этого не случилось.

– Не мучайте себя, ведь невозможно уследить за каждым шагом ребенка. Да, эти люди осуждают вас, но не им судить. Они рожают детей десятками и совсем не заботятся об их образовании. И целыми днями их дети шатаются по улицам. Кто из них вырастит?

– Не будьте к ним так строги: они малообразованны, что они могут дать своим детям? Они не виноваты, это их беда.

Оставалось еще пару вагонов, а Леночки все не было. Надя чувствовала, как ее покидают силы, и уже еле плелась за милиционером.

И вот последний вагон. Он тоже ничего не дал. И тогда в тамбуре Надя разрыдалась, закрыв лицо руками. Саша сам оказался в растерянности, сам не мог ничего понять. Теперь сыщику нужна была новая версия, но сначала хотелось как-то успокоить бедную мать. И милиционер стал уверять, что поиски еще не завершены. Его голос звучал уже не столь уверено.

Когда Саша и Надя спускались с вагона, над барханами нависли сумерки. Внизу их ждали Семен и Николай Владимирович. Они были одни, без Леночки. Уже на последних ступеньках Надю покинули силы, и она стала валиться набок. Семен успел подхватить ее. Надя спросила: «Вы тоже не нашли, даже ее следов?» По щекам мужа текли слезы.

Между тем милиционер взял Николая Владимировича под руку и отвел в сторону, желая узнать:

– Неужели никаких следов? Совсем?

Тот лишь развел руками. Значит, совсем ничего.

– Мы весь поезд осмотрели. Не знаю, где еще искать. Прямо-таки какая-то чертовщина! – нервно воскликнул Саша.

– А может, случилось убийство? – шепотом спросил Николай Владимирович, искоса глядя на супругов, которые от горя крепко обнялись.

– Минуту назад я думал о том же. Но зачем? Ради чего, ведь на девочке не было золотых украшений? Нет мотива.

– Девочка могла быть очевидцем какого-либо преступления. И тогда этот злодей мог заманить ее в туалет или подсобку и там расправиться с нею.

– Это выглядит логично. Далее он мог бы уложить ее тело в мешок и, скажем, оставить на самом видном месте, чтобы никому в голову не пришло искать там. Ведь обычно тела прячут.

– А может, просто оставил в какой-то подсобке.

– Такой оборот дела тоже возможен. Одним словом, мы будем искать везде. Тем более другой версии у нас нет.

– Мне думается, об этой версии не следует говорить супругам Розенталь? Вы сами понимаете… Выходит, ребенка уже нет в живых?

Саша согласно закивал головой. Затем он подошел к бедным родителям и сказал, что поиски в вагонах будут продолжены, а сейчас поезд должен ехать: «Я не имею право более задерживать его».

– Нет! Нет! – резко возразила Надя и с мольбой глянула в глаза Саши. – Мы не можем оставить дочку в пустыне. Тогда я тоже останусь здесь.

Такие слова привели милиционера в замешательство. Женщина словно обезумела. В таких случаях нужно было проявить твердость – так их учили в университете. Это слегка остудит ее. И милиционер заговорил с нею официально:

– Гражданка Розенталь, я понимаю ваше состояние, и все же я твердо уверен, что в пустыне ее нет. Это может подтвердить и ваш муж. У нас имеется кое-какая версия, и мне думается: ваша дочка где-то в поезде. Так что сейчас поезд тронется, а мы возобновим поиск.

Не сразу, но все же это подействовало, и Надя подчинилась. Они направились к головным вагонам. Совсем разбитые супруги Розенталь шли сзади, тесно сжавшись и свесив тяжелые головы. У своего вагона они замедлили шаги, и милиционер сказал:

– Семен, вы идите к себе в купе, а мы с Николаем Владимировичем продолжим поиски.

Отец девочки хотел возразить, но старый учитель своим мягким голосом стал настаивать:

– Семен, в такой час вы должны быть рядом с женой. Сейчас она очень нуждается в близком человеке, и лучше вас никто этого не сделает. А тем временем мы с Сашей опять пройдемся по вагонам. У нас есть кое-какая мысль. Надейтесь на лучшее.

Супруги согласились и поднялись в свой вагон. Остальные направились в сторону машиниста, и на ходу милиционер крикнул, махнув рукой:

– Кузьмич, поехали!

– Значит, девчонку нашли, – спросил тот через окно, – я же говорил, ребенок в поезде.

– Кузьмич, нет ее нигде.

– Как это так? Куда она могла деться? Тут что-то нечисто, – и машинист перекрестился. – Двадцать лет вожу эту машину – такого случая не припомню.

Семен и Надя сидели в купе рядом и молчали. А когда раздался короткий гудок, супруги вздрогнули и с ужасом посмотрели друг на друга. Из опухших красных глаз Нади вновь потекли слезы. У матери было такое чувство, словно она оставляет свою дочь в пустыне.

Поезд дернуло, и он с шумом стал набирать скорость.

Прежде чем возобновить поиски, следовало обсудить создавшую ситуацию. Саша и Николай Владимирович вошли в комнатушку милиционера. «Присаживайтесь», – сказал хозяин и разлил остывший чай с металлического чайника. Во рту у них давно пересохло, и они разом осушили свои граненые стаканы. В эту минуту к ним заглянул молодой проводник и поставил на столик бутылку самогонки.

– Саша, надобно нам поесть, время уже позднее. Я ждал тебя. Вот самогонку добыл.

– Что-то не хочется: в горло не полезет. Да и сейчас расслабляться нельзя. Первым делом надо девочку отыскать: живой или мертвой.

– Ты думаешь, она уже мертва? – спросил проводник.

– Не задавай такие страшные вопросы, я сам ничего не пойму. Нет ни одной улики. Таких ситуаций у меня еще не было.

В тесном купе наступило молчание. И тут проводник пришел к мысли, что тут без чистой силы не обошлось:

– Если ты, Саша, был бы верующим, то взглянул бы на это иными глазами. Есть вещи, в которые стоит лишь верить.

Саша махнул рукой: мол, брось эти суеверия, они совсем не к месту. Проводник почувствовал: его друг не в духе, и ушел.

Саша и Николай Владимирович молча выкурили по папиросе и опять занялись поисками. Им не очень верилось в убийство, но других версий не было. Ко всему же надо было что-то делать, ведь иначе несчастные супруги Розенталь сойдут с ума.

И вот теперь они снова шли по вагонам и осматривали места, где убийца мог бы спрятать тело. Опять заглядывали к людям в купе. Николай Владимирович держал в руке керосиновую лампу, а Саша проверял содержимое некоторых мешков. Пассажиры особо не возмущались. Всякого рода проверки в стране стали обычным делом, правда, не столь дотошные. И все же люди недоумевали, почему девочку ищут в мешках. На такие вопросы милиционер отвечал кратко: «Так надо». Они заглянули и в купе Розенталь. Кто знает, вдруг чудесным образом девочка сама объявилась. Однако все сидели на прежних местах, только без Леночки. Супруги подняли головы, их глаза ожили, а лица застыли в ожидании. Николай Владимирович отрицательно покачал головой:

– Пока ничего, мы только начали. Так что крепитесь!

Было уже за полночь, когда они обследовали последний вагон и ни с чем вернулись в купе Саши.

Утомленный Николай Владимирович опустился за столик напротив милиционера. Хотя его ждали супруги Розенталь, он не спешил туда. Нечем было их обрадовать. Саша словно прочитал мысли учителя и сам просил его задержаться. И тогда Николай Владимирович признался:

– Вернусь к себе позже, когда Семен и Надя заснут, хотя в эту ночь им вряд ли удастся заснуть.

Саша вынул из деревянной коробки бутыль самогонки и сказал, что теперь-то можно выпить, потому что он раздавлен и не знает, где искать девочку. Разлив по стаканам, он выложил на столик помидоры, огурцы и большую тонкую лепешку.

– Угощайтесь, должно быть, вы тоже голодны? Но прежде выпьем. Может быть, на душе легче станет? Самогонка – чистейшая, изготовили из тутовника. Ее делает один русский агроном из Ташкента. Такой самогонки в Москве не сыщешь. Из винограда тоже делают, но из тутовника получается лучше. С нашей сивухой ее и близко не сравнить.

Николай Владимирович резко опрокинул полстакана и не смог закрыть рот: дыхание перехватило, выступили слезы.

– До чего крепкий, прямо, как спирт. Давно такое я не брал в рот. Вообще-то, я не любитель крепких напитков.

Саша выпил разом, слегка сморщился и откусил огурец.

– Николай Владимирович, почему вы не едите?

– Такое горе, ничего в горло не лезет.

Тогда они выпили еще по одной, и Николай Владимирович поинтересовался о планах сыщика. Смущенный Саша пожал плечами: «Видимо, такое дело мне не по плечу». Тогда Николай Владимирович выдвинул еще одну версию.

– А что, если этот злодей заманил ребенка, свидетеля, на другую сторону поезда, где во время остановки никого не было. И там ее лишил жизни и закопал в песок. Поэтому и нет следов.

– Но, позвольте, во время остановки некоторые пассажиры остались в купе: не все вышли из вагонов, и кто-то из них мог увидеть это.

– Такое возможно, хотя мотив не ясен. Да и кто этот злодей и что такого натворил, что пришлось убрать свидетеля? Мне думается: девочки уже нет в живых, иначе бы нашли. Да, ситуация тупиковая. Так много вопросов и ни одной улики. Признаться, ваша версия слабая и все же лучше, чем ничего. Давайте выпьем еще по одной, – сказал Саша и стал наполнять стаканы, держа бутыль двумя руками.

– А может быть, кто-то решил отомстить Семену или его брату и преследует их с самого Самарканда?

Милиционер хотел откусить яблоко и задумался.

– Это исключено, – возразил он. – Преступник не мог знать, что поезд остановится в пустыне на ремонт. Да и что за месть? Проще было бы осуществить ее в Самарканде: в большом городе легче скрыться.

– А мог ли этим человеком оказаться кто-то из азиатов? Дело в том, что когда поезд стоял, я видел одного местного. Это был юноша и шел по той стороне поезда, где никого не было. Он держал за уздцы свою лошадь. Я заметил эту фигуру всего на миг, между вагонами.

– Странное дело, откуда он взялся? Видимо, это пастух, из кочевников и живет где-то рядом. Как он выглядел?

– Раскосые глаза, на голове – лохматая шапка из овечьей шкуры, в легком выцветшем халате синего цвета. Может, это он убил?

Милиционер перестал жевать, и лицо его сделалось задумчивым. И тут его осенила какая-то важная мысль. Глаза Саши ожили, и он воскликнул:

– Зачем убивать такую красивую девочку, может быть, он украл ее? Насколько мне известно, у азиатов есть обычай красть девушек?

– О таком старом обычае я тоже слышал. До прихода сюда русских здесь часто похищали людей и сбывали как товар на рынках Хивы и Бухары. Этим делом занимались кочевники. И чаще всего пленниками оказывались русские люди. Но эта дикость уже осталось в прошлом.

– Но обычай красть невест у них еще сохранился. Мне о нем говорили сами местные. Правда, случается это все реже и в основном в кишлаках, аулах. И крадут своих девушек, потому что чужих девушек могут не принять в семью. Это было развито у кочевников, но сейчас многие из них осели в селах.

– Саша, вы полагаете, что этот пастух-кочевник мог похитить ее? Но для чего? Она еще ребенок, да и сами сказали, что русские невесты им не нужны. Тогда для каких целей?

– Может, у них нет дочерей, и они сделают из нее служанку? Конечно, не совсем удачное объяснение, но украсть могли.

Эта идея придала ему уверенность, и сыщик жадно закурил папиросу, а затем открытую коробочку протянул учителю. Тот вежливо отказался и добавил:

– Знаете, идея о похищении мне нравится, чем бессмысленная мысль об убийстве. Над этой версией нужно нам поработать. Давайте выпьем за эту идею, чтоб девочка нашлась.

Саша разлил в стаканы.

– Завтра же опросим всех пассажиров, – сказал милиционер. – Должно быть, этого пастуха видели и другие люди.

– Также нам следует выяснить, где ближайшая стоянка кочевников, откуда тот мог явиться. Хотя уже понятно, что пастухи живут где-то недалеко от железной дороги. Но найти их в пустыне будет непросто. Самим нам не справиться. Завтра мы прибудем на станцию Кизляр, и там товарищи помогут в поиске. Я сам не могу остаться тут.

– Это версия даст хоть какую-то надежду бедным супругам Розенталь. Потеря ребенка – самое ужасное горе для родителей. Смерть детей несравнима со смертью взрослых. Почему так? Я заметил, что природа дала родителям особый инстинкт любви к своим малым детям. Именно к малышам. Это чувство наблюдается и у животных для сохранения потомства от врагов. А связано оно с тем, что именно в этом возрасте дети нуждаются в особой заботе, иначе в дикой природе им не выжить. Этим и объясняется наша безумная привязанность к детям. Но когда они взрослеют, то слепая любовь проходит, потому что дети уже не нуждаются в защите. Однако не значит, что родительская любовь уходит бесследно. Мне думается, ей на смену приходит другая форма любви – привязанность.

– Интересное наблюдение. Выходит, что родители любят своих маленьких детей не по собственной доброте. Оказывается, это инстинкт заставляет взрослых любить своих детей независимо от их желания.

– Вы верно заметили, – и Николай Владимирович хлебнул чаю.

– В таком случае как жаль, что этот инстинкт любви не вечен и со временем остывает, теряя прежнюю силу.

– А может, это к лучшему? Представьте себе, если бы этот сильнейший инстинкт сохранился бы на всю жизнь. И родители продолжали бы опекать уже взрослых детей, как малолеток, и те выросли бы изнеженными и сами не выжили бы. Это навредило бы человеческому роду. Поразительно, как все умно устроено в природе.

– Не совсем согласен. Например, я стал взрослым, но, верьте, продолжаю любить своих мать и отца.

– Да, но эта любовь уже не так сильна, как было в детстве.

Саша согласился и закивал головой. На него нахлынули воспоминания о детстве. Это казалось «золотым» временем его жизни. Особенно теплая родительская постель, куда он любил забираться, прижавшись то к маме, то к отцу. Почему-то это запомнилось на всю жизнь. Должно быть, потому, что тогда они казались Саше самыми красивыми и умными людьми на свете. Сейчас же они иногда раздражали сына своим непониманием. Саша заговорил:

– Что касается родительского инстинкта, вы правы. Более того, даже в среде уголовников есть закон, который запрещает совершать насилия над детьми. Значит, и впрямь этот инстинкт любви так силен, что даже преступники бессильны перед ним. Не поверите, я долго помнил сладкий запах мамы. Видимо, и у малых детей существует такой же бессознательный инстинкт любви к своим родителям, потому дети прощают даже отцов-пьяниц, которые их бьют.

Николая Владимировича тянуло ко сну, глаза уже смыкались. Он вынул из кармана часы на цыпочке. Стрелки близились к четырем. Он решил вернуться к себе и тяжело поднялся. Саша тоже встал и пожал учителю руку.

– Вот самогонка, передайте родителям девочки. Это немного заглушит боль души, и еще скажите, что Леночка обязательно найдется.

В коридоре тускло светила керосиновая лампа у потолка. Николая Владимировича шатало по сторонам, и ему подумалось: «Неужели я так пьян или поезд сильно укачивает? Как-то нехорошо являться к Семену в таком виде. Что он подумает обо мне. А может, уже все заснули?»

Учитель как можно тише раскрыл дверь купе. На столике горела свеча. Супруги Розенталь вздрогнули и уставились на Николая Владимировича.

– Дела не так уж плохи, – зашептал тот и, глянув на спящую жену, поставил бутыль на стол.

Он сел напротив супругов и начал с главного: «Теперь нам известна причина исчезновения Леночки». И он рассказал про молоденького кочевника, который, вероятнее всего, и совершил похищение человека. Теперь они знают, где искать ее.

Впрочем, такая версия не могла утешить родителей.

– Что это за дикость, неужели такое возможно? – вскрикнула Надя на все купе.

– Самое главное – Леночка жива, – вторил учитель.

Семен слушал внимательно, хотя в такое ему верилось с трудом. Однако у несчастных родителей не было иного выбора, как принять такую версию. В ней была хоть какая-то надежда, чем ничего.

Николай Владимирович разлил самогонку по стаканам и велел всем выпить:

– Давайте выпьем за удачу. Да и надобно вам расслабиться и поспать: завтра нас ждет поисковая работа и нужны свежие силы.

– Сама мысль, что похитили мою дочку, не менее ужасна, – сказал Семен, – и все же пусть будет так, хоть есть надежда вызволить ее из плена.

Все выпили. От крепкого напитка Надя закашляла, и муж поднес ей стакан чая.

Прежде чем лечь на верхней полке взгляд учителя застыл на лице спящей жены. В нем пробудилась злость: у людей такое горе, а она спокойно спит. Ему захотелось встряхнуть супругу и крикнуть ей: «Разве можно быть столь бессердечной?» Уставившись на спящее лицо при тусклом свете свечи, муж заметил: она уже давно стала некрасивой. А ведь когда-то ее большие глаза, прямые брови казались самыми прекрасными, и даже большой рот имел свою прелесть. Почему он стал равнодушен к ее красоте? А ведь ей всего сорок. Может, из-за того, что они оказались людьми с разными уровнями культуры? «Я должен злиться только на себя, хотя тогда был молод, и все казалось по плечу. Ах, молодость!» По приезду домой Николай Владимирович твердо решил разойтись с ней. Отныне ничто не связывало его с Евдокией: ни взрослые дети, ни любовь, ни духовные интересы. Он будет искать настоящего друга, а если повезет, и любовь.

Супруги Розенталь так и не сомкнули глаз. А когда на горизонте начало светать, они глядели, как красное зарево восходит над барханами. Несчастные родители мучительно ждали утра, чтобы скорее приступить к поискам.

В шесть утра купе залило ярким светом. Надя отпустила выцветшие занавески. Семен вышел. Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, инженер стал ходить по пустому коридору взад и вперед. Однако это не принесло ему облегчения. А между тем люди пробуждались. Из купе выходили редкие пассажиры с полотенцем на плече и непременно спрашивали о его дочке. Мрачный Розенталь лишь разводил руками.

Саша явился в купе Розенталь к восьми, когда Семен и Николай Владимирович уже сами хотели идти к нему. В дверях выросла высокая фигура сыщика. Милиционер присел и сразу извинился, что проспал.

– Спасибо вам за самогонку, а то вчера чуть с ума не сошли, – сказала Надя, – Николай Владимирович рассказал нам о вашей новой версии. Мы во всем полагаемся только на вас, будем молить Бога, чтобы ваше профессиональное чутье не подвело вас.

– Эту идею предложил сам Николай Владимирович, а я лишь развил ее. Оказывается, наш учитель весьма наблюдательный человек. Итак, сейчас мы должны опросить всех пассажиров об этом молодом азиате. Вероятно всего, этот пастух живет недалеко от железной дороги, иначе не появился бы у поезда.

– Но как мы вернемся на место преступления? – спросил Семен, прервав следователя.

– Сделаем так. Сегодня, ближе к вечеру, мы прибудем в поселок Кизляр. Там местные милиционеры найдут вам проводников, и с ними вы отправитесь на поиски кочевника. Ко всему же в поселке живут русские геологи, которые также окажут вам помощь.

– Саша, а вы уверены, что местные милиционеры примут вашу версию и захотят искать девочку в пустыне?

– Начальника кизлярской милиции я хорошо знаю. Я напишу ему записку, можете не беспокоиться. А сейчас я должен опросить пассажиров.

– Мы хотим помочь, – и Надя встала с места.

– Спасибо, но сам управлюсь.

И милиционер покинул купе. Отец девочки проводил его до тамбура, еще кое-что обсудив. Когда Семен вернулся, то жена уже укладывала свои вещи в чемодан.

– Наденька, ты тоже хочешь остаться в Кизляре? – спросил муж.

– Разумеется, как же иначе! Пока не найдем Леночку, я отсюда не уеду.

Семен был против и не успел раскрыть рта, как Евдокия Матвеевна сказала за него:

– Надя, вы здесь ничем не сможете помочь мужу. Не пойдете же в пустыню.

– Если нужно будет, отправлюсь в пески.

Кажется, она не собиралась ни с кем обсуждать эту тему. Когда уложила в чемодан платье и сверху книжки дочери, на ресницах блеснули слезы.

– Надя, не забывай, что дома тебя ждут Валя и Петя, – пытался переубедить муж.

– За ними мама присмотрит.

– Пойми, милая, здесь небезопасно, да и ты не осилишь пустыню.

Николай Владимирович, сидя возле жены, счел Надино решение ошибочным и задал ей вопрос: чем женщина способна помочь мужу в пустыне? Не кажется ли, что она будете обузой и лишь усложнит поиск? «К тому же ходьба по пустыне – это не путешествие по лесу. Подумайте!»

Такие доводы заставили ее задуматься. Надя села у раскрытого чемодана и до ее сознания начали доходить сказанные слова. Тогда она бросилась лицом на подушку и зарыдала. Вскоре Надя подняла голову и тихо сказала мужу:

– Хорошо, пусть будет по-твоему.

– Поверь, милая, без Леночки я не вернусь домой. Это мужское дело.

И через какое-то время Надя уже собирала вещи мужа в черный саквояж.

За час до прибытия в Кизляр в купе зашел Саша. Говорил он уверенно. Ему не терпелось сообщить о результатах опроса. Оказалось, того кочевника видело еще семь пассажиров. Однако в его поведении они не заметили ничего особенного. А еще двое видели, как тот ускакал в глубь пустыни, словно за ним гнались. И задал я себе вопрос, почему этот юноша так вдруг поспешил в пустыню? Что случилось? Может, у поезда он что-нибудь натворил? Скажем, украл девочку и умчался в пески? Одним словом, им следует искать этого кочевника.

Кизляр

Станция стояла на ровной площадке, и вокруг тянулась бесконечная степь. Маленькое добротное здание было выстроено из кирпича еще в царское время. За станцией – низина, и там виднелись глиняные крыши поселка. И все же такая картина радовала глаз пассажиров: после мертвых барханов здесь была жизнь.

Станция вмиг ожила. К вагонам спешили местные женщины, дети предлагали свой товар. Некоторые пассажиры спускались вниз, делая покупки, другие же лишь смотрели из окошка. А жители станции, выставив свой товар, повторяли лишь одно слово: «купи!» «купи!» Женщины держали в руках вязаные вещи из верблюжьей шерсти: носки, шапочки, безрукавки. Другие с ведрами предлагали молочные продукты: сыр, кислое молоко и напитки. Детвора бегала вдоль вагонов с ведрами, в которых плескалась вода из колодцев.

Те, кто вышли проводить Семена, просто не замечали назойливых продавцов. В это время милиционер Саша искал кого-то, оглядываясь вокруг, пока они не зашли в здание станции. Там, вдоль стены, стояли пустые скамейки, а над ними красовались лозунги с революционными призывами, написанные красными большими буквами на белой ткани. «Да здравствует социализм!» «Дело великого Ленина живет!» На другой стене – черно-белые портреты Маркса, Ленина и Сталина. Большая комната была пустой.

Саша двинулся к двери, и оттуда вышла худощавая фигура чекиста азиатской внешности. Он был совсем молод, скуласт, глаза у него были слегка раскосые. Оба милиционера обрадовались и крепко пожали друг другу руки.

– Это Соат, здешний сотрудник, – представил Саша. – Знаю его не первый год, он добросовестный работник, и на него можно положиться.

С лица Соата не сходила улыбка, и он не сразу понял, почему у этих людей хмурые взгляды. Надя же смотрела на молоденького сыщика с недоверием. На вид ему было лет двадцать и, главное, какой-то несерьезный. Впрочем, его лицо вмиг изменилось, стоило Саше рассказать о пропаже девочке. От изумления он стал качать головой:

– Очень странный случай! Как будто шайтан замешан в этом деле.

– Сам ни черта не пойму. Представляешь, ни одного свидетеля. Такого у меня еще не бывало. Да, знакомься, это родители девочки. Семен – ее отец – останется в Кизляре, он окажет вам помощь в поиске дочери. Соат, отведи товарища Розенталя в поселок, к начальнику милиции, и передай ему вот эту записку.

Из кармана широких брюк Саша достал свернутый листок. В письме мелким почерком было описано данное происшествие, и вывод был таков: вероятно всего, девочку похитил азиат, которого следует искать в пустыне. Едва Саша закончил говорить и стали прощаться, Евдокия Матвеевна обратилась к местному милиционеру:

– Товарищ Соат, а почему у вас такое странное имя? Соат – по-русски переводится «часы», не так ли?

Лицо местного милиционера повеселело всего на миг, но затем, вспомнив о горе родителей, он робко ответил:

– У нас есть обычай, какую вещь первым увидел родившийся ребенок, та становится его именем.

– Надо же, как любопытно! Выходит, вы увидели часы?

– Так говорят мои родители, и в самом деле у отца были часы на цепочке. В тот день они висели на стене, на гвоздике. Вот эти часы, – и он достал их из кармана.

С перрона донеся гудок поезда. Этот протяжный звук испугал Надю, ей было страшно возвращаться домой без дочки, без мужа. Семен крепко обнял жену и прижал ее к своему щетинистому лицу.

Супруги остались одни. Остальные отошли к входу.

– У меня такое чувство, – сказала Надя, – будто все это какой-то ужасный сон, и я никак не могу дождаться утра, чтобы страшное видение закончилось. Кажется, я говорю что-то не то. Я уже плохо мыслю: в голове туман. Береги себя и без всякой надобности не рискуй. Не знаю, что еще сказать.

– За меня не тревожься. Леночку я обязательно найду, и мы вместе приедем домой. Да, зайди ко мне на завод и расскажи директору о случившемся. Пока не известно, как долго задержусь в пустыне.

– Странно. Если помнишь, еще вчера ты не прочь был совершить путешествие по пустыне, и вот… Что это – злой рок судьбы?

– Надя, не надо об этом. Простая случайность, совпадение.

Милиционер Саша стоял у дверей и напомнил супругам, что сейчас поезд тронется.

Все заспешили к вагону. Лишь они взошли на тамбур, как колеса поезда стали набирать обороты. С грустью все махали рукой Семену. А инженер с саквояжем в руке отвечал им тем же. Его глаза были прикованы к лицу плачущей жены. Они были красными.

Когда Семен очнулся, то увидел рядом милиционера. С Соатом они зашагали в сторону поселка, который стоял ниже, в полукилометре по пыльной дороге. С ними же возвращались сельчане из поезда и те, кто торговал на вокзале. Шагая, Семен оглянулся назад: вокзальная площадка опустела. На душе стало тоскливо, ведь его оторвали от всего мира. Следующий московский поезд прибудет в Кизляр через неделю.

Семен и Соат шли между сельчанами: женщинами, невестками и подростками с уже пустыми ведрами. Их довольный вид говорил об удачной продаже. Об этом они делились друг с другом, но, заметив рядом Семена, они переходили на шепот, глядя искоса на чужака.

– Соат, что за гостя ты ведешь к нам? – спросила самая говорливая женщина лет пятидесяти, закутанная в широкий платок, как и другие.

Семен догадался, о чем эти люди спрашивают у своего участкового. Приезжий человек слегка улыбнулся им. Семен обратил внимание, что многие степные женщины уже не носят паранджу, лишь большие платки.

– Он приехал к Кириллову, у него к нему дело.

– А какое дело?

– Мне не позволено обо всем говорить без надобности.

– Ох, какой важный стал! Все равно завтра весь аул будет об этом болтать.

– Вот тогда и узнаете, а пока нельзя: не имею на то право, все-таки я человек государственный.

Они близились к первым домам. Поселок был с глинобитными домами, с плоскими крышами из камыша. Теперь эти средневековые строения уже не казались Семену экзотикой и наводили тоску. После потери дочери этот сказочный край утерял свою прелесть и выглядел каким-то мрачным. В душу несчастного отца запала обида.

Милиционер решил отвлечь гостя от печальных мыслей и стал рассказывать о своем поселке:

– Спасибо товарищу Сталину, что прислал к нам геологов и наш аул начал расти. Говорят, через лет десять здесь будет город. Геологи нашли под землей много золото, а значит, будут строить большой завод. Вот тогда и у нас появятся большие дома, как в Москве. А правду говорят, что в столице имеются такие высокие дома, что облака задевают?

От упоминания о Москве у Семена защемило в груди. В этот миг ужасно захотелось очутиться дома, в кругу семьи. Но пока он должен шагать по пыльной дороге и разглядывать жалкие домишки. Милиционер Соат повторил свой вопрос, так как ему показалось, что гость его не расслышал. Тогда Семен рассказал о строительстве в Москве двух высотных зданий и добавил: возможно, их макушки и будут касаться облаков. А в общем, таких зданий хотят построить семь.

– Вот это да! Я никогда не видел этажных домов. Вот если бы у нас построили хоть один, пусть в три этажа.

– Если вашем ауле будет завод, то такие дома тоже появятся.

– Эх, скорее бы! Говорят, тогда нам построят и большие магазины, дом кино, театр, после, может быть, какой-нибудь институт откроют. Лучше – геологический, я пошел бы туда учиться.

Этот открытый юноша сразу понравился инженеру, в особенности его желание учиться и изменить жизнь своего поселка.

– Семен Львович, кем вы работаете?

– Главным инженером на электромеханическом заводе.

– Сколько людей там работает?

– Около двух тысяч.

– Неужели такой большой? А что делают на вашем заводе?

– Выпускаем электродвигатели для всей страны. А теперь ты скажи, где так хорошо научился русскому языку?

Лицо Соата засияло, когда он услышал похвалу от столичного человека, да еще большого начальника. Соат гордился этим, потому что образованных людей в ауле очень мало, а это прямой путь к высокой должности. Об этом мечтал каждый сельчанин, ведь труд пастуха тяжел и не дает высоких доходов.

– Русскому языку меня научил Тимофей Николаевич, он начальник милиции. Сейчас мы идем к нему. Это очень хороший человек, он мне как родной отец. Это он взял меня мальчишкой на станцию и обучил слесарному делу. После работал с геологами, а когда Тимофеевича поставили начальником милиции села, он взял меня к себе. Я горжусь такой работой, потому что земляки уважают меня. Еще мечтаю в институте учиться.

– Знание – это великая сила, особенно сейчас, когда страна возрождается и без образованных людей заводы, фабрики не построишь.

– Тимофей Николаевич сказал, что через два года, когда я закончу вечернюю школу, меня отправят учиться в Москву. Мне не терпится туда. Москва уже во сне снится. Вы далеко живете от Красной площади?

– Как тебе сказать: не далеко и не близко.

– А с крыши вашего дома виден Кремль?

– Нет, не видно.

Милиционер вел гостя по улицам поселка. Пыли здесь было меньше. И все же штиблеты Семена утопали в горячем песке. Глянув на ноги гостя, милиционер, обутый в кирзовые сапоги, усмехнулся:

– Здесь такая обувь не годится. В наших песках имеется черный мураш, каракурт. Если укусит, то человеку конец. Вам нужны сапоги или ботинки. Я попрошу наших геологов, они дадут.

– Спасибо. А местных ребятишек не кусают каракурты, ведь они бегают босиком.

– Иногда случается, и они тихо умирают. Жалко. Что поделать, если обувь дорогая и не каждый семье по карману. Вообще-то, в таких случаях наш народ не сильно переживает, люди говорят: «Бог дал – Бог и взял». Мы привыкли к смерти детей, потому что наши женщины рожают почти каждый год и многие дети умирают. Я заметил, у русских не так. Два года назад работал у нас один геолог с женой, учительницей. Их сыну было лет пять, и вот как-то в темном сарае его укусила гюрза и бедный мальчик умер. Родители так страдали, что его жена заболела, говорят, с головой что-то случилось. Потом они уехали в Ярославль, но каждый год приезжают на могилу сына, представляете, из такой дали. Наши женщины редко бывают на могилах, да и уже не помнят имена своих детей.

Рассказ Саота напомнил ему о дочери: неужели сейчас Леночка там, у кочевых пастухов? Что она делает? Опять стало страшно. Чтоб как-то отвлечься от тяжелых мыслей, Семен принялся изучать поселок. Дома в ауле были столь обветшалые, что со стен осыпался песок. Дворы были не огорожены, и жизнь людей текла на виду. Женщины в старых платьях до пят занимались во дворе по хозяйству: кто-то стирал в корыте, другие крутились возле очага, третьи чесали овечью шерсть, расстелив ее на циновках. Их головы были повязаны платками, а лица – иссохшие от жары и ветров, и все же глаза смотрели на чужака живо. Их дети с шумом выбегали на дорогу и спрашивали у Соата: «Это новый геолог приехал?» Милиционер лишь кивал головой, чтобы детвора отвязалась. Гордо шагая, Соат был приветлив со всеми: улыбка, легкий поклон, прижав руку к груди. Как такого не уважать: молод и уже при власти. Ему навстречу двигались два старика верхом на ослах. Они тоже спросили о незнакомце. Соат не мог соврать и сказал почтенным людям: «Он приехал к Кириллову по своим делам». По инструкции, милиционер не должен разглашать информацию без разрешения начальника. Как объяснил Кириллов, это может нанести вред делу построения социализма, и особенно сейчас, когда врагов народа становится больше. По теории товарища Сталина, с развитием социализма классовая борьба усиливается.

Ближе к центру картина аула сменилась, и Семен увидел ряд современных домов из жженого кирпича, стены, крашенные в белый, голубой цвет. На этой улице находилась местная власть, милиция, больница и контора геологов.

Там Семен заметил русскую девушку, светловолосую, с короткой стрижкой. Она явилась из соседней улицы. На ней было желтое платье в черный горошек и соломенная шляпа. Лицо Соата вмиг расцвело, и его понесло к ней, он только успел сказать гостю: «Я сейчас, всего минуту». Оставшись один, Семен укрылся в тени низенького карагача и не сводил с них глаз. Соат что-то говорил ей, а девушка мило улыбалась. Даже издалека были заметны сияющие глаза юноши. Впрочем, Семена это мало интересовало, и он стал разглядывать улицу. Так прошли минуты, и его начинали злить их любовные разговорчики. «Для этого он мог найти другое время. Мне бы скорее отыскать Леночку, тогда я буду самым счастливым человеком на свете», – сказал себе Розенталь.

– А я подумала, что вы геолог, – и Семен услышал женский голос за спиной.

– О вашем горе мне поведал Соат. Я весьма сочувствую вам, хочется быть чем-то полезной. Такое горе… Зовут меня Света, я из Самары, мои родители работают здесь геологами.

– Спасибо за теплые слова, за помощь. Вы тоже геолог?

– Будущий геолог, а пока студентка. Каждое лето приезжаю к родителям на практику. Приходите к нам – будем рады. Извините, мне надо идти: спешу в школу. По вечерам я еще даю уроки русского языка для местных жителей.

– Очень благородное дело – давать знания.

– Дело-то важное, а вот люди не понимают этого. Многие опять не ходят.

– Надо было мне сразу сказать! – возмутился милиционер. – Завтра же все будут ходить на занятия.

– Соат, мне не совсем по душе, что ты делаешь это насильно, под угрозой.

– Зато, когда станут образованными людьми, скажут мне спасибо, как я говорю Кириллову, что выучил меня грамоте. Семен поддержал Соата:

– По-своему, но Соат верно мыслит. Разве эти люди виноваты, что родились не в Москве, а здесь, в пустыне? Разве они виноваты, что их родители не знают, что такое образование, культура? Если их не заставлять, то в этой пустыне никогда не зацветут сады. Так что в этом случае сила оправдана. Надо быстро строить социализм, затем коммунизм, чтобы как можно больше людей увидели этот рай на земле.

– Лишь отчасти я согласна с вами. И все же лучше убедить людей, хотя, разумеется, на это потребуется время.

Однако Соат стоял на своем и даже готов был горячо спорить, твердя, что его народ понимает только силу и власть. Таким образом без принуждения тут не обойтись. Ему не терпелось изменить жизнь своего аула как можно скорее, и неважно, каким образом это будет сделано. Но Света прервала его, напомнив о своих занятиях в школе. Она заспешила по улице, перекинув кожаную сумочку через плечо. Соат проводил ее глазами и тяжело вздохнул.

– Она тебе нравится? – спросил Семен.

– Да, очень, – и юноша стыдливо опустил голову за свою откровенность.

Некоторое время они шли молча. Внезапно Семена осенила мысль: разговор о любви этого азиата к русской девушке может ему раскрыть психологию кочевника-похитителя и ответить на вопрос, способен ли кочевник на такое? Верна ли версия милиционера Саши, что девочку могли украсть, чтобы сделать из нее невесту?» Поэтому Семен завел беседу о чувствах Соата:

– Любовь – это прекрасное чувство, и не нужно его стыдиться.

– Я хочу, чтоб Света стала моей женой, но не знаю, как она… – и снова смутился.

– А чем тебе не по душе местные девушки. Это твой народ, они ближе.

Семен задал этот вопрос намеренно.

– Сам не раз думал о том же.

– Не стыдись меня, говори все, что на душе. Для меня это важно.

– Она нравится из-за желтых волос, белой кожи, глаза какие-то красивые. И одевается как-то просто, красиво. Наши девушки не такие, совсем не такие: кожа темная, глаза узкие, платье некрасивое, как мешок. Еще лицо скрывают платком, когда видят мужчин.

– Скажи, а другим вашим парням тоже нравятся русские девушки и они хотели бы иметь светлых жен?

– Думаю, да. Местные парни не отказались бы от таких невест, если те захотят жить по мусульманским обычаям.

– А как их родня отнесется к невестке-иноверке?

– Такая им не нужна. Например, я знаю, что моя мама будет против Светы, хотя весьма уважает ее родителей и вообще русский народ. Да, мама работает у геологов, уборщицей.

Здание милиции оказалось маленьким и прилегало к другим – из жженого кирпича с черепичной крышей. У крыльца стояла коляска, обтянутая черным брезентом. Как только они вошли туда, Семен ощутил приятную прохладу. В полутемном коридорчике на скамейке дожидались начальника двое мужчин средних лет в легких изношенных халатах и чалме. Как требует того обычай, Соат поздоровался с каждым, спросил о делах, о здоровье и после завел Семена в кабинет.

За столом сидел мужчина лет пятидесяти крупного телосложения с большой лысиной и пышными усами. Его фуражка лежала рядом с папками и стеклянной круглой чернильницей. Увидав приезжего с культурной внешностью, начальник милиции решил, что это какой-нибудь проверяющий чиновник из области. Кириллов вышел из-за стола и крепко пожал ему руку. Соат представил гостья:

– Это Семен Розенталь, он из Москвы.

Кириллов удивился еще больше: каким ветром занесло столичного человека в их степь? Тогда Семен рассказал об исчезновении дочери и просил срочно организовать поиски. Начальник выслушал столь невероятную историю, и его лицо приняло озабоченный вид. Даже для него – знатока Азии – этот случай просто загадочный. И тут Соат вынул из кармана свернутый листок и протянул начальнику:

– Это от милиционера Саши Шведова с московского поезда.

Кирилов вернулся к своему рабочему столу и уткнулся в письмо. Соат сел рядом с Семеном, и оба уставились на главного милиционера.

– Товарищ Розенталь, кем вы работаете? – спросил он, дочитав до конца.

– Главным инженером на электромеханическом заводе.

– Вы член партии?

– Да, с 1928 года. Но какое это имеет отношение к поиску моей дочери?

– Причина этого преступления мне видится в следующем. Я не исключаю, что это политическое дело: скажем, враги социализма решили навредить вашей семье, то есть семье большевика. Вы же сами знаете, да и в газетах постоянно пишут об активности врагов народа. Они хотят подорвать экономику нашей страны и политику товарища Сталина. Поэтому, согласно инструкции, в первую очередь я должен проверить версию политического преступления.

– В этом деле нет никакой политики, – возразил Семен. – Я не столь крупный начальник, чтобы затевали против меня такую провокацию, да ко всему же в пустыне. Ну, сами посудите?

– А вам не пришло в голову мысль, что поезд могли остановить умышленно, якобы для ремонта?

– Хорошо, но зачем им красть ребенка, для чего?

– Чтобы шантажировать вас и заставить заниматься вредительством на вашем же заводе. Я бывший слесарь и знаю, что моторы вашего завода весьма важны для страны, это сердце промышленности. Вы знаете не хуже меня.

– Чтобы нанести ощутимый урон нашему заводу, надо взорвать весь завод, это невозможно, потому что у нас огромная территория.

Начальник погрузился в раздумья и уже слегка остыл:

– А что, если они решили шантажировать вашего брата, желая сорвать строительство завода в Самарканде? Ведь такое возможно? – не унимался он.

– И тут не согласен. Если у врагов было такое намерение, эту провокацию устроили бы в Самарканде, незачем было ехать в пески.

Семен же начал злиться. Для него стало очевидным, что этот политизированный чиновник не желает принять версию Шведова. И это его напугало: «А вдруг Кирилов не захочет идти в пустыню?» Что же тогда делать? Он сам не может идти туда, это верная гибель.

– Семен Львович, расскажите о вашем попутчике по купе. Что за человек: прежде всего, из какого сословия и чем занимался в Ташкенте?

Семен уже с трудом сдерживал гнев, иначе послал бы его ко всем чертям. Но ради дочки сдержался, ведь судьба Леночки в его руках

– Он из дворян и более года работал в народном просвещении Узбекистана.

– Значит, из дворян, буржуа, это уже любопытно. А вам не приходило в голову, что он может быть причастен к исчезновению вашей дочери?

– Нет! Когда это случилось, Владимир Николаевич сидел напротив и мы играли в шахматы.

– Тогда, может, его жена? Что она за человек?

– Она из крестьянской семьи, – и голос Семена нервно задрожал.

Между тем Кириллов встал, закурил папиросу и открытую коробку протянул гостю, но тот отказался, качнув головой. После Кириллов принялся расхаживать по комнате, пока не застыл у яркого окна. Его раздумья были недолгими, и он обернулся к Семену:

– Ну хорошо, давайте обсудим версию Саши, хотя идея о похищении мне не по душе. Однако это не означает, что я не уважаю Сашу: он грамотный, преданный сотрудник.

И из души Семена вырвался облегченный вздох. Кирилов вернулся к своему столу и продолжил:

– Я понимаю ваше состояние, но и вы поймите меня. По всей стране развелось столько вредителей. Об этом часто напоминает товарищ Сталин, товарищ Ягода, говорят на всех собраниях, пишут в газетах. Потому мы, чекисты, должны быть бдительными.

– Тимофей Николаевич, прошу вас, давайте займемся моим делом. У меня пропала дочь, сейчас она ждет отца, а я сижу здесь! – воскликнул отец.

– У меня тоже есть дети и даже внук, – повысил голос начальник, давая понять гостью, кто здесь хозяин. – Версия Шведова мне кажется неправдоподобной, потому что таких случаев у нас не было, чтоб крали русских детей. У самих целая куча и не знают, как прокормить их. Да и мусульманам не нужна русская невеста. Уж поверьте мне, я живу среди них пятнадцать лет и знаю этот народ. Начал я мастером на станции, а в гражданскую воевал против басмачей и повидал всякого.

Кириллов взяв графин, наполнил стакан и поднес гостю. Семен поблагодарил и разом осушил стакан. Затем начальник обратился к своему помощнику:

– Соат, твое мнение по этому делу, что думаешь?

– Таких случаев у нас не было. Но такое могло произойти. Если такое случилось бы в ауле, то уже на другой день все узнали бы. Но в пустыне – это другое дело. Найти там человека непросто. В песках пастухи живут одной большой семьей, и больше никого. Иногда кочуют, когда в колодце высыхает вода. Нужно знать точное место их стойбища, иначе не отыскать.

– Ну что же, – заключил начальник милиции, – если и ты считаешь, что такое возможно, то будем искать девочку в пустыне. Путешествие будет трудным и опасным, ведь мы не знаем их точного места. Задачка не из легких.

– Но ведь нам известно, что кочевники обитают где-то рядом от железной дороги?

– Этого недостаточно: в пустыне не у кого спросить, там нет ни дорог, ни тропинок. Да и этот кочевник мог явиться туда издалека. Пока не узнаем точного места, нельзя туда отправляться.

– Я бывал с геологами в тех местах, но там нет стойбища пастухов, – сказал Соат. – Говорят, есть дальше. В таком случае этот пастух пришел оттуда.

– Сколько километров до того стойбища?

– Не знаю, но на верблюде можно добраться за три-четыре дня. Там бывали наши геологи, и говорят, там есть большой колодец.

Между тем Кириллов уже ходил по комнате, он стал рассуждать вслух: «Хотелось бы знать, по каким делам этот пастух шел к железной дороге, что ему там понадобилось? Может, любовался поездом, ведь для них это диковинка, чудо? Скорее всего, в тех краях он пас овец. Ладно, не будем гадать. Надо отправляться в пустыню.

В душе Семен возликовал и спросил у Соата, кто знает туда дорогу, кто поведет меня?

– Есть пастухи, которые бывали там, но они не пойдут туда. Как вам объяснить…

– Если нужны деньги, я отдам свое золотое кольцо.

– Дело не в деньгах, – ответил Кириллов и сам пояснил: местное население не хочет сотрудничать с милицией. Если они помогут иноверцу, то сельчане будут осуждать, мол, продал своего, то есть мусульманина. Этого они боятся больше всего.

– Но ведь речь идет о преступлении! – возмутился Семен.

– Все равно, против своих они не пойдут, ведь с этим обществом им жить. Они могут уважать русских, но… свой есть свой.

– Нам помогут геологи. Они не откажутся. От нас как представитель власти пойдет Соат. Он знает местные обычаи, язык и предан социализму. Если это версия подтвердится, наш человек арестует похитителя и доставит сюда. Соат, тебе хорошо известно, что дело опасное. Будь осторожен, они своего человека так просто не отдадут. Тем более это их родня. Главная ваша задача – отыскать девочку, а с разбойником после разберемся. А теперь идемте к геологам.

Контора геологов находилась рядом, через два строения. Во дворе лежали груды разных камней. Дверь оказалось заперта, когда Кириллов дернул на себя. В это время из дальней комнаты – лаборатории – вышла загорелая русская женщина средних лет в сером халате. Она-то сказала им, что начальник ушел домой. Так как дело было неотложным, то пошли к нему. Геологи жили на окраине. Дом имел приятный вид: стены ровно отштукатурены пахсой и окрашены в розовый цвет. Двор огорожен низким частоколом из камыша. Внутри росла яблоня, урюк и виноградник, который тянулся верх до крыши дома.

Дверь дома была отворена, и начальник милиции окликнул хозяина – Александра Ивановича. Из комнаты вышла его жена в легком цветастом платье до колен с большим вырезом. Ольга Михайловна глянула на них как-то равнодушно и без слов завела в комнату. У круглого стола хозяин дома успел надеть желтую рубашку и застегивал пуговицы. Александру Ивановичу было лет пятьдесят, а может, старше. Впрочем, трудно определить возраст человека, у которого густая борода и пышные усы. Геолог встретил начальника милиции довольно сухо и лишь гостью и Соату улыбнулся, крепко пожав руку. Когда садились за круглый стол, Семен успел окинуть комнату взглядом. Книжный шкаф был заполнен книгами, видимо, по геологии и художественной литературой. На нижних полках лежали какие-то толстые папки, еще ниже – образцы красивых минералов. В этой же комнате, в углу у окна, стояла железная кровать, заправленная старым цветным одеялом. Там же коричневая тумба с задвижными полками.

Хозяйка дома поставила на стол широкую тарелку с желтыми яблоками и красным виноградом. Хозяйка уже собралась выйти из комнаты, как слова Кириллова заставили ее задержаться у двери.

– Вот, знакомьтесь, это Семен Львович, он из Москвы, – и он стал рассказывать об исчезновении дочери инженера.

Едва Кириллов договорил, как хозяйка воскликнула: «Какой ужас! Какой ужас! Как такое могло случиться – это просто чудовищно!» Лицо Ольги Михайловны сразу оживилось, и она с жалостью глянула на несчастного отца. А ее муж от негодования нахмурил брови.

Далее Кириллов рассказал о версии Шведова, и тогда Ольге Михайловне стало ясно, зачем чекисты явились к ним:

– Без всякого сомнения мы поможем, ведь такое горе, – решительно сказала хозяйк

– Обязательно, как же иначе, – подтвердил муж.

– Вы уже догадались, что в пустыне нам нужен будет проводник, – сказал Кириллов начальнику геологической партии. – Соат сказал, что ваши люди бывали в тех местах?

– Есть в нашей партии человек, который изучал этот район. Сейчас он здесь: только вчера вернулся с полевых работ. Уверен, что он не откажется.

– От милиции туда отправится Соат и сам Семен Львович желает пойти.

Тогда главный геолог поинтересовался у Розенталя о его здоровье и предупредил, что путешествие будет тяжелым, особенно для него. И в пути никто не должен быть обузой, иначе придется вернуться.

– Ради дочери я все осилю, надо будет – камни буду грызть!

– Признаться, это версия, мне кажется не совсем убедительной. Как-то не верится, чтобы кочевник мог похитить ребенка ради такого дела. Хотя, кто знает, что на уме у этого азиата. Порой поведение местных людей нам кажется странным, однако это только на первый взгляд. Мы мало знаем об их духовной стороне жизни и судим о них поверхностно. Чтобы понять их, следует заглянуть в историю этих людей, обычаи и религию.

– У вас имеется другая версия? – спросил Кириллов.

Александр Иванович задумался и мотнул головой:

– Увы, к сожалению, ничего.

– Значит, решено, – заключил Кириллов. – Не будем терять времени, пусть завтра же отправляются в путь. Соат, я поручаю тебе сегодня же найти одного верблюда и продукты.

– Верблюда я найду, а вот с продуктами, вы же сами знаете, что сейчас трудно…

– Для доброго дела можно конфисковать у зажиточных пастухов немного мясо.

Такие слова задели Александра Ивановича, и он сразу занервничал.

– Вот этого не следует делать: тем самым вы настраиваете местный народ против нас, русских. И без того многие недовольны новой властью.

– Мы сами найдем продукты, – сказала Ольга Михайловна, и все мужчины обернулись к двери, – наши геологи поделятся своими пайками, только не учиняйте беззаконие.

Кириллов попытался оправдаться:

– Конфискация для доброго дела, для бедных людей и для защиты социализма, это оправдано, это вынужденная мера. На этот счет у нас даже есть негласная инструкция.

– Насильно отбирать у людей, пусть даже для нужд бедных, все равно это преступление. В конечном счете это приведет к массовому произволу и перегибам в политике. На эту тему мы уже говорили с вами, и наше мнение никогда не изменится.

– Я тоже непоколебим в своих революционных убеждениях. Во имя построения социализма иногда надо чем-то жертвовать.

– Но не таким же путем!

Кириллов не стал далее спорить, зная твердый нрав этой женщины. К тому же он уважал геологов за образованность, за их полезную работу для страны. Правда, чрезмерное свободомыслие этих людей и критика новых законов были ему не по душе.

На этом их разговор закончился, и Кириллов ушел к себе в контору, а Соат отправился к пастухам просить верблюда и бурдюки для воды. Семен же по просьбе хозяев дома остался у геологов. Эти добродушные люди сразу пришлись ему по душе.

– Я так благодарен вам, что не хватает слов.

– Не стоить благодарить, – сказал Александр Иванович и махнул рукой, когда они остались за столом одни. – Нам без доброты нельзя, иначе в полевых условиях не выживем.

А между тем хозяйка ушла на кухню, сказав: «Сейчас я принесу чая, варенья».

– К сожалению, в Москве с каждым годом доброты становится все меньше, – продолжил Семен. – Люди стали осторожными, потому что растет недоверие друг к другу. Впрочем, это вполне естественно, ведь кругом враги народа, и приходится быть бдительным. Уверен, что это временное явление. Без этого социализм не победит.

– Не знаю, какие у вас там враги, но у нас арестовали трех невинных людей. Один из них наш главный геолог, Самсонов, и еще два зажиточных пастуха из аула. Самсонов не только опытный специалист, но и ученый, и ко всему хороший человек. Тут мы друг о друге все знаем. И представляете, его объявили вредителем, якобы он умышлено срывал сроки геологических исследований. Какая дикая чушь! Все были возмущены. Такие обвинения могут выдвигать люди, которые ничего не смыслят в нашей профессии. На самом же деле арест Самсонова связан с его критическими высказываниями о политике Сталина. И вот по доносу нашего начальника милиции его посадили и дали десять лет лагерей. И самое страшное: Кириллов искренне верит в свою правоту. Мы боимся, как бы он не испортил Соата. Он хороший юноша, стремится к знаниям, но чему он научится у Кириллова?

В комнату вошла Ольга Михайловна с самоваром и установила его посередине стола. Затем строгим голосом обратилась к мужу:

– Ты опять о политике. Смотри, и тебя Кириллов может арестовать. А ты подумал обо мне, о Свете? Ты Кириллова не изменишь.

– Ну ладно, не будем об этом. И в самом деле, у нас гость, а мы о таких вещах. Семен Львович, расскажите нам о Москве, о культурной жизни столицы.

Хозяйка села напротив. Затаив дыхание, они слушали о новинках кино, жизни известных артистов, писателях, о новых книгах, театральной жизни.

Вскоре из вечерней школы вернулась их дочь Света. С гостем она уже была знакома. А когда за окнами начало темнеть, в комнату вошли еще два геолога с женами. Они жаждали увидеть московского гостя и узнать о новостях столичной жизни не из партийных газет, а из уст очевидца. По такому случаю Александр Иванович принес из кладовки два графина вина собственного приготовления. Правда, вино оказалось еще слегка недозрелым, но ради гостя… И прежде чем продолжить разговор о столичной жизни, обсуждали историю о пропажи Леночки. Оба геолога тоже выразили желание отправиться на поиски. Но Александр Иванович был против, потому что никто из них не знал туда дороги.

– Я пошлю Карыгина, он там был, – сказал начальник.

– Он сильный ходок и хорошо ориентируется в местности, – согласился один из геологов, – но имеет большой недостаток: во время маршрута может напиться и подраться с кем угодно. Когда он пьяный, с ним лучше не спорить.

– Перед дорогой я строго поговорю с ним.

Затем гости заговорили о новинках литературы, кино и разошлись за полночь.

Кочевники

На следующее утро, c первыми лучами восходящего солнца, к дому начальника геологической партии стали стекаться люди. В летнюю пору это самое приятные часы: жгучие лучи еще не успели накалить землю.

Первым с верблюдом на поводке пришел Соат. На горбу животного свисала большая вязаная сумка с карманами по бокам. Сам милиционер имел столь необычный вид, что Семен не сразу признал его. Теперь он походил на истинного азиата: старый халат с желтыми полосами и мохнатая шапка туркмена.

– Воды достаточно набрал? – с гостем Александр Иванович подошел к его верблюду, привязанному под окном дома.

Не говоря ни слова, Соат раскрыл сумку и показал два кожаных бурдюка. На другой стороне было еще два. Семен обрадовался: пока все складывается удачно, без задержек. Он даже подшутил над Соатом:

– В таком ватном халате тебе не будет холодно.

И впервые на лице московского гостья Соат заметил легкую улыбку.

– Смейтесь надо мной, но когда будем в пустыне, то вы будете умирать от жары, а я буду смеяться над вами.

– А ведь он прав, – подтвердила Ольга Михайловна, стоявшая у очага с шумовкой, – как ни парадоксально, но в теплой одежде жара переносится легче.

Хозяйка дома перемешивала в казане пшенную кашу. Затем положила ее в большую керамическую тарелку.

– Это только для вас, путешественников, – сказала хозяйка Семену, Соату и повела их в комнату.

Уже за столом, кушая необычную кашу, Семен сказал Соату, что лишь сейчас он догадался, почему в жару азиаты носят теплую одежду и при этом им прохладно. И затем объяснил природу этого явления на основе законов физики. Юноша не все понял, но в его глазах искрился большой интерес к науке.

В комнату вошел Александр Иванович с чайник и сел рядом. Заметив, что гость съел каши совсем мало, геолог стал настаивать:

– Я понимаю, эта каша вам не по нутру, тем не менее она весьма питательная и в дороге даст силы. Так что как-нибудь до конца съешьте.

Со двора кто-то окликнул хозяина дома. И когда Александр Иванович вышел из комнаты, Соат тихо спросил у Розенталя:

– Как вы думаете, если я стану более образованным, то Света полюбит меня?

– Это она тебе так сказала?

– Сам чувствую: она не любит меня, потому что я плохо разбираюсь в науках и ей со мной неинтересно, как с другими геологами. Мы просто хорошие друзья, но мне этого мало.

– Тогда учись, русские люди тебе здесь помогут. Если ты хочешь, чтобы Света полюбила тебя, стань к ней ближе по духу, по культуре. Как это бывает у близких друзей.

– Но придется долго ждать. А без этого духа Света не может влюбиться в меня?

– Мне думается, нет. Культурные люди, подобные Свете, предпочитают близких себе по духу. Скажу более точно: ей нужен человек, который интересуется литературой, музыкой, искусством, а также ценит доброту, честность. И неважно, какой профессии этот человек.

– Но ведь я же люблю Свету без всякой духовности. А разве она не может любить, как я. Я тоже имею приятное лицо.

– Красивая внешность для нее не главное, и вот почему. Красота с годами меркнет, а вот душа человека нет. Душа куда интереснее, чем лицо.

– Что-то не совсем понимаю вас.

– Давай об этом поговорим, когда вернемся. Тогда у меня будет совсем другое состояние.

Этот милый азиат пришелся гостю по душе, и Семен про себя отметил, что этому юноше явно везет: волею судьбы он очутился среди интеллигентных людей, иначе стал бы пастухом. Как важно, чтобы в твоей жизни встретились такие люди: сильные педагоги, умные и добрые люди, которые покажут тебе верный путь. У жителей Кизляра таких возможностей совсем мало, по сравнении с москвичами, а у парижан их значительно больше, чем у москвичей. И в этом смысле Соату очень повезло, что он вырос среди геологов. Его мать рано овдовела и осталась с тремя детьми. Тогда-то она устроилась уборщицей в контору геологов, а они обучили Соата читать книги, сличать минералы, пока не зародилась тяга к знаниям.

Со двора донесся чей-то молодой басистый голос.

– Это Карыгин пришел, – сказал Саот. – Значит, уже можно трогаться в путь. И выпив чая, они вышли во двор.

Карыгин оказался невысоким крепышом с большой лысиной на голове. Ему было около тридцати. Пожимая руку гостю, он выразил сочувствие и уверенно произнес:

– Если ваша дочь там, мы непременно отыщем ее. Вот еще что, Семен, вам надо бы сменить одежду, для такой «прогулки» она не подойдет.

Александр Иванович стоял рядом и ответил:

– Об этом я уже позаботился. Для Семена Львовича подыскали ботинки и полевую куртку. Что еще хочу сказать, если ваша дочь у пастухов, то сильно не переживайте: они не столь жестокие люди и не обидят ее. Не думайте о них совсем плохо.

– Они украли ребенка, разве это не злодейство, и вы говорите о сочувствии к ним?

– Я понимаю ваши чувства, и все же у азиатов своя культура, свое мировосприятие. Украсть девочку, как будущую невестку, для них не такой большой грех. На эту тему мы еще побеседуем, когда вернетесь сюда с дочкой.

Семен крепко пожал ему руку. В это время к дому геолога подошел Кириллов с цветастым мешочком и протянул его Семену со словами:

– Вот, от меня немного сухофруктов: урюк, изюм, орехи.

Следом за Кирилловым явились два геолога, с которыми Семен познакомился вчера вечером. Один из них скинул с плеч рюкзак, раскрыл его на земле, а там: сухари в мешочке, палочка конской колбасы, масло в стеклянной банке, старые ботинки и зеленая куртка из плотной ткани.

– Это от всех геологов, – сказал начальник партии. – Саот, забери продукты, а вы, Семен Львович, примерьте вещи.

Гость снял свои штиблеты, обвязал ноги портянками и засунул их в ботинки – они оказались по размеру, а вот куртка слегка маловата, рукава коротки.

Вот и выпал случай стать Семену путешественником, хотя мысль о дочери лишала его всякой романтики. Кто знает, может быть, именно в эту минуту Леночка стоит у юрты, плачет и ждет своего отца. Сегодня ночью Семен уже видел такой страшный сон и проснулся в поту.

Всем хотелось проводить в путь несчастного отца. Впереди шел Соат со своим начальником, ведя верблюда за поводок. Двугорбое животное шло неторопливо и важно, висячие сумки болтались по его бокам. Из той же сумки торчала винтовка Карыгина, а милиционер хранил свой пистолет внутри халата. Еще три года назад в песках скрывались басмачи, но говорят, они ушли в Иран. По оперативной сводке все-таки малые группы проникают в пустыню или в горы, чтобы грабить колхозное стадо. Начальник милиции шел рядом с Соатом и давал ему наставления, каким образом доставить похитителя в Кизляр, если это версия подтвердится.

Геологи следовали за верблюдом, и никто не собирался давать советов опытному путешественнику Карыгину. Света шла рядом с отцом, поглядывала в спину Соата и в душе усмехалась.

У железной дороги стали прощаться: дальше выжженная степь, а за ней – пески. Три путника направились туда, в бескрайнюю равнину. Все махали им вслед.

Первый день пути оказался для Семена не столь утомительным. Степь была ровной: ни подъемов, ни спусков. Иногда из-под высохшей травы выбегали ящерицы, бывало выползали змеи, а черепахи просто замирали на месте, сжав под себя лапки и голову. Среди змей встречались и ядовитые – коварная гюрза и красавица эфа. В таких случаях геолог молниеносно подбегал к рептилиям и с помощью рогатины ловко прижимал голову змеи к земле. Затем он рассказывал о них. Так геолог научил Семена распознавать ядовитых от безвредных. Громче всех шипела мощная гюрза, сдавленная к земле сапогом Карыгина. И геолог предупредил:

– Бойтесь гюрзу: она коварна и нападает без всякого предупреждения. Если ее укус глубокий, то шансов остаться в живых мало. Другие ядовитые сами убегают от людей, разумеется, если не наступить на них случайно. Так что чаще глядите под ноги.

– А гюрза может прокусить ботинок? – спросил Семен, и на его вопрос ответил Соат, усмехнувшись.

Он рассказал, как эта змея своими клыками вонзилась в его кирзовый сапог, к счастью, не задев саму ногу.

После этого на какое-то время Семен смотрел себе под ноги. Однако в середине дня он так устал, что стал забывать об опасности. Почти весь день путники шли молча и лишь во время короткого привала, сидя на земле, Карыгин рассказал о своих приключениях в Сибири: как чуть не утонул на реке Лене и о том, как охотились на медведей в тайге. Слушая геолога, Семен завидовал ему, потому что ему нечем было похвалиться, а хотелось бы. Вся его трудовая жизнь прошла на одном заводе, постоянная борьба за выполнение плана, на пределе нервов. Это он не считал чем-то героическим. И лишь редкие выходные удавалось сбежать из города в лес или к реке. А зимой – в театр, в библиотеку, на концерты.

В первый день они прошло большое расстояние и на ночлег остановились уже в песках. Начинало темнеть. Соат расстелил на земле плотное одеяло, и все вытянули свои уставшие ноги. Первым делом Карыгин закурил, свернув махорку в газетный листок.

– Запах табака напомнил мой завод, – сказал Семен, – там многие курят, кроме меня. В студенческие годы я тоже закурить, подражая старшим товарищам, но такое увлечение быстро прошло.

– А я с четырнадцати закурил, – усмехнулся Карыгин, – тоже хотел выглядеть старше своих лет, чтобы меня боялись ребята с Никитинской улицы – мы с ними частенько дрались. Зато нынче без махорочки не могу. Соат, а ты когда-нибудь курил?

– Как-то в поле геологи угостили, но увидел Александр Иванович и сказал, что это плохое дело. Я уважаю его и потому больше не курил.

– Ну и зря, не надо отказывать себе в удовольствии, ведь живем всего один раз. Лучше короткая, но красивая жизнь в удовольствие.

– Смотря что понимать под словом «красиво», – заметил Семен.

– У каждого свое удовольствие и неважно – глупое оно или умное.

– А разве не обидно будет прожить жизнь, а в старости понять, что это был обман, ненастоящее счастье?

– В своем счастье я уверен: люблю приключения, застолья, женщин, иногда могу почитать увлекательную книжку, правда, не слишком умную. Зачем усложнять жизнь?

Семен был не согласен и все же промолчал: как бы геолог не обиделся, ведь от него зависит жизнь его дочки.

После короткого отдыха все разбрелись в поисках сухих веток саксаула. Уже были сумерки. Далее Карыгин установил на треножке котелок, и под ним запылал костер. В этот день они сготовили рисовую кашу и добавили туда немного верблюжьего жира – так сытнее. И как только геолог объявил о ее готовности и сняли котелок, Соат мигом засыпал песком пылающие угли, пояснив гостю: «Ночью на свет огня могут приползти змеи и ядовитые пауки».

За едой, держа миски в руках, они делились впечатления первого дня. Особо много говорил Семен. Оказалось, безжизненная пустыня таит в себе много интересного. Остальные молчали: для них этот мир был давно знаком и даже надоел. Карыгин предложил лечь спать:

– Завтра будет трудный день, потому что начнутся барханы. Сегодня была прогулка.

Но прежде чем лечь на широкое одеяло, Соат принес мешок с овечьей шерстью и разложил ее вокруг ночлега.

– Что он делает? – спросил Семен, и геолог, который уже лежал на боку, усмехнулся:

– Так делают пастухи. Они думают, что шерсть остановит каракуртов, скорпионов. Я не верю. Мы с ребятами проделали этот эксперимент, и шерсть не остановила этих гадов.

– Значит, они могут заползти к нам?

– А почему бы нет, вы что святой? – и Карыгин засмеялся. – Да вы не бойтесь, такие случаи редки.

Семен успокоился. Все-таки обидно умирать от укуса какой-то маленькой твари в расцвете сил, к тому же сейчас, когда еще не нашел дочь.

Ночью пустыня стала пробуждаться. За дневным зноем из нор вылезли мелкие животные, и со всех сторон стал доноситься то шорох, то свист, то гудение, то далекий вой. Пустыня ожила. Прислушиваясь к звукам, Семен заснул – усталость взяла свое.

На рассвете первым встал Соат. Для азиатов это обычное дело: они просыпаются рано, чтобы успеть к первой молитве. Впрочем, как настоящий комсомолец, Саот был неверующим человеком, а вставал рано по семейной привычке. Пока все спали, юноша сварил кашу из пшена, а затем разбудил остальных.

Открыв глаза, Семен вспомнил о тварях. И первым делом окинул взглядом поверх своей одежды, но ничего не заметил. Затем поднялся с места, сделал пару шагов, но боль обожгла ноги – вчерашняя ходьба дала о себе знать.

Семен хотелось умыться, и он спросил об этом у геолога. В ответ Карыгин шутливо пояснил:

– Воду нужно беречь, и потому будем умываться своими слюнями – и, помочив палец во рту, провел вокруг глаз.

Все засмеялись.

Завтрак был коротким, затем Саот уложил вещи в мешок и повел верблюда между барханами.

В пути они стали узнавать друг о друге все больше. Оказывается, у Карыгина есть жена и сын. Еще год назад его супруга работала здесь геологом. Пробыв в Кизляре год, она с дочкой вернулась в Ленинград. А мужу сказала, что полевая жизнь ей надоела. На этот раз он не смог уговорить жену, и в доме был большой скандал. Так Карыгин остался один и почти не сожалел. По своей природе он бродяга и довольствовался своей профессией, говоря всем, что настоящему геологу в городе делать нечего. Там скучно, нет приключений.

Соат же о своей жизни поведал в двух-трех словах. Он ничего не видел, кроме этого поселка и пустыни.

У Семена была иная судьба. Он сын старого большевика. «До революции мы жили на Украине, в еврейском поселке. Отец погиб во время еврейского погрома, защищая семью. Я рано вступил в партию большевиков, чтобы изменить этот несправедливый мир, потом был московский институт. Мечтал стать историком, но наш горком партии рекомендовал мне стать инженером: страна очень нуждается в таких специалистах. Вот и все».

Если в начале пути картина барханов очаровала гостья, то на следующий день этот желтый ландшафт стал надоедать. Это словно приевшаяся картина, которая годами висит у тебя на стене, и ты уже не замечаешь ее красоту.

В пути, ступая по мягкому песку, Семен решил мечтать о чем-то приятном. Это придавало ему силы. И такой мыслью могла быть только встреча с Леночкой. В своем воображении он стал рисовать картину о том, как в юрте кочевников они все-таки нашли его дочь. Разумеется, то была весьма трогательная сцена. Далее – обратный путь. Но на этом история не заканчивается, потому что следом за ними идут кочевники, и временами они стреляют друг в друга, а по ночам в лагере они ведут дежурство с ружьем. С такими невероятными приключениями они, наконец-то, добираются до Кизляра. Затем на поезде счастливый отец и дочь едут домой, в Москву. На перроне их провожают добрые геологи. И уже в семейном кругу с волнением они рассказывают о своих приключениях. «Главное в этой истории, – себе Семен, – чтобы конец был счастливым».

А между тем путники устроили очередной привал, сев на песок. И первым делом Соат наполнил жестяную кружку водой из бурдюка и поднес ее гостю. Семен выпил залпом: ужасно хотелось еще. Казалось, палящее солнце иссушило всю его кожу, и он стал словно мумия. Однако нужно было беречь воду, кто знает, сколько еще дней они будут ходить по пустыни. Затем Соат – отвечающий за хозяйство – раздал сухари и сушеный абрикос.

– Нам надобно вздремнуть хотя бы с часок, – сказал Карыгин, зевая.

Хотя Семен был сильно уставший, и все же он воспротивился:

– Может, не стоит нам тратить на это время, я еще могу ходить?

– Короткий дневной сон даст свежие силы, и мы пройдем еще большее расстояние.

И стоило изнуренному телу Семена лечь на старое одеяло, как он мгновенно провалился в сон. Все заснули, закрыв головы шапками, и лишь верблюд остался стоять на месте.

Минул час совсем незаметно, будто то была минута. Первым встал геолог и разбудил других. В самом деле дневной сон дал силы. Идти стало гораздо легче, хотя к вечеру вернулась прежняя усталость. Ноги вязли в песке, и подъемы на барханы давались из последних сил. Все это замедляло движение.

Еще два часа, и Семен ощутил каменную усталость в ногах. Он стыдился своей слабости, ведь они идут ради его дочки, а ее отец плетется сзади, с трудом отрывая ноги от земли. Ко всему же во рту пересохло, а голова нагрелась, точно раскаленный шар. Самым крепким был Карыгин, который подбадривал гостя шутками.

И только с сумерками геолог объявил привал. Семен сразу опустился на горячий песок, и от покоя все тело испытало невероятное наслаждение. Казалось бы, всю жизнь так лежать и не двигаться. Однако нужно собирать дрова, пока не стемнело, и Семен встал на ноги.

– Семен Львович, сегодня вы можете лежать, мы сами, – сказал милиционер и зашагал к большим кустам саксаула.

Карыгин же сидел с котелком и чистил рис от камушков. Верблюд глядел на него, видимо, ждал еды. Внезапно вернулся Соат без дров, лицо у него было испуганное. Что случилось? Он показал рукой в сторону саксаула:

– Там кобра, на сухой ветке. Хорошо, что во время заметил.

Карыгин отложил котелок в строну, снял ружье с горба верблюда, и они пошли туда. Уставшему Семену хотелось увидеть живую кобру, поэтому он поплелся за ними.

Когда они дошел до кустов саксаула, змея уже вилась по песку, оставляя волнистый след. Карыгин резко преградил ей путь. Кобра встала как свеча, угрожая своим шипением и высовывая тоненький язычок. Карыгин усмехнулся и стал дразнить змею дулом винтовки, тыча ей в морду. Та же бросалась, безуспешно пытаясь укусить. Все смеялись.

– Поиграли, и хватит, – объявил Карыгин и выстрелил ей в голову, точнее, в капюшон. Змея упала на песок и более не шелохнулась. Затем Карыгин взял ее за хвост, раскрутил над головой и бросил как можно дальше. «Представление окончено», – крикнул геолог, и все вернулись к стоянке. Семену было жалко змею: убили ни за что. В душе Розенталь осуждал геолога за жестокость, но из-за дочери решил смолчать. И все же спросил:

– А зачем убили кобру, она же уползала?

– Это опасная тварь могла бы приползти к нам ночью. Это самая опасная змея. От ее укуса никто не выживает. Хороших животных я так просто не убиваю.

На ужин опять ели вареный рис с изюмом, а после уснули.

Утро в пустыне – самое приятное время: еще не палит солнце. Едва Семен поднялся на ноги, все мышцы разом застонали. А когда сели завтракать – это были сухари с чаем, – Соат спросил:

– Семен Львович, вы сегодня не будете умываться?

– Лучше я песком умоюсь, – ответил Семен, и все рассмеялись.

Семен был благодарен этим людям, о которых вчера подумал плохо из-за убийства змеи.

На четвертый день пути Карыгин всех обрадовал:

– Возможно, сегодня дойдем до стоянки пастухов.

– Это там, где стоял поезд? – обрадовался Семен.

– Нет, с того места до железной дороги далеко. Примерно один день ходьбы. Пастух мог явиться к поезду только оттуда.

Столь радостная весть дала всем силы, и Семен думал только об одном: сегодня он увидит свою дочь. В этом у него не было сомнений: Леночка у пастухов. И от этой мысли он шел впереди всех, хотя временами Карыгин не раз говорил, что не надо спешить, ибо силы нужны на весь день. И все же Семен забывал об этом. Карыгин понимал его состояние.

К полудню Розенталь сильно устал, его качало. Соат тоже был утомлен, ведь он уже давно не ходил с овцами в степь. Пришлось геологу объявить отдых, и все вытянулись свои ноги на песке.

Через пять минуту Соат стоял возле верблюда и разливал воду по кружкам из бурдюка. Карыгин подошел к нему и тихо сказал:

– Налей ему побольше, а то до вечера не дотянет, свалится.

– Не надо было так быстро ходить, не надо было его вперед пускать.

– Ладно, не ворчи. Когда станешь отцом, сам поймешь. Он уверен, что сегодня увидит дочь, он этим живет.

– Нам надо хорошенько отдохнуть. У нас есть жареное мясо, залитое жиром. Может, поедим?

– Согласен, от мясо я никогда не откажусь, – и Карыгин похлопал спутника по плечу, затем выпил свою порцию воды.

Соат дал инженеру полную кружку и сел рядом. Семен выпил разом, легко вздохнул и сказал, что готов идти дальше.

– Сидите, мы решили устроить обед и отдохнуть, иначе до стойбища не доберемся.

Разумеется, Семен догадался: эта задержка из-за него. Ему стало стыдно из-за своего бессилья, и он ударил кулаком по песку.

– Я должен идти впереди, а не плестись в хвосте, ведь там моя дочь, – нервно сказал Семен.

– Не переживайте. Мы тоже устали, всем нужен отдых. Скажу вам один секрет: в пустыне нельзя быстро ходить, иначе далеко не уйдешь. Вот верблюд, – и он показал на него рукой, – он ходит тихо, зато далеко.

В этот день они так и не дошли до пастухов. Все были расстроены, особенно Семен. Вечером даже не стали разжигать костер. Просто поужинали сухофруктами и сразу легли спать. Когда Соат укладывал оставшиеся продукты в сумку, в его голове мелькнула страшная мысль. Он подозвал Карыгина к верблюду и тихо спросил:

– А что если пастухи сменили свое стойбище и ушли в другое место?

– Всякое может быть, но два года назад Ибрагим-бобо, хозяин стойбища, был доволен колодцем. Будем надеяться, что они еще там.

Утро пятого дня началось вполне обычно, и лишь следы на песке говорили, что ночью их посетила необычная змея. Соат склонился над следом и сказал, что эту змею называют «Стрела». «Она тонкая, длинная и может лететь, как стрела, – пояснил он. – Наши люди говорят, она может сделать дырку в животе человека. Ее очень боятся, потому что от нее трудно убежать». Карыгин широко улыбнулся:

– Сказки это. Это змея сама убежит от человека. Меня она кусала за руку, и ничего. Вообще, азиаты про змей насочиняли такие невероятные истории, что теперь сами не поймут, где правда, а где вымысел. Этот малоизученный край для геологов и зоологов – настоящий клад для новых открытий. Ну что, в путь? Сегодня решающий день.

Минуло три часа, путники одолели очередной бархан и замерли на месте. Перед их взором возникла ровная площадка и на ней – четыре юрты темного цвета. Все обрадовались, улыбаясь друг другу, и лишь верблюд остался невозмутимым. Хотя, должно быть, и он радовался, ведь у колодца напьется воды вдоволь.

Когда до юрт осталось немного, им навстречу выбежали две огромные собаки, одна была черная, другая рыжая, лохматая.

Они громко лаяли, но на чужаков не бросались и шли рядом.

– Не обращайте на них внимания, тогда не укусят, – предупредил Соат.

На лай собак со всех юрт выбежали дети: остриженные, загорелые, в длинных штанишках. Девочки были со множеством косичек, а некоторые и вовсе остриженные наголо. Детвора с шумом устремилась навстречу гостям – чужие здесь в диковинку. Но стоило им разглядеть светлых людей, как они испугались и затихли. Дети шли впереди чужаков. Старший из них, лет десяти, заговорил с Соатом, признав в нем своего азиата. Правда ли, что эти светлые люди – русские? Малыши видели русских людей впервые и разглядывали их с любопытством. «Зачем они пришли сюда», – спрашивали дети у Соата, но тот молчал, потому что дети мусульман должны быть скромными со взрослыми, а не назойливыми. Впрочем, за него это сделал Карыгин, он заговорил на тюркском языке. Это потрясло детей: надо же, чужак владеет их языком. Где он научился?

С каждым шагом к юртам у Семена все сильнее билось сердце. Неужели он увидит свою дочь? Отец уже всматривался в темные проемы юрт и ждал: вот сейчас Леночка выбежит оттуда и с радостными криками бросится к нему. Но пока никого.

Из второй юрты вышел седой низенький старик. На нем был сине-черный полосатый халат и светлая шапочка, бородка в виде клина. Карыгин узнал его: это был Ибрагим-бобо, глава большого семейства. Старик же не сразу признал геолога и встречал людей с улыбкой, ведь любой путник – гость. Таков обычай кочевников.

Женщины в длинных платьях до земли, в широких платках, собрались возле юрты Ибрагим-бобо и тихо обсуждали происходящее. Им тоже было интересно. Приход людей в пустыню – это огромное событие.

Поразительно, но жены кочевников не носили паранджу, хотя были мусульманками. Такое необычное явление для любознательного Семена осталось незамеченным. Он думал лишь об одном: почему среди них не видно Леночки, значит, они прячут ее. Где? И Розенталю стало ясно: если ее похитили, то так просто не отдадут. Наблюдая за стариком, Семен задумался: «Чего он так улыбается? Должно быть, хитрит, хочет нас с толку сбить».

– Давно не было в наших краях геологов. А тебя я узнал, – сказал старик. – Мы очень рады, что нас не забывают, мы почитаем геологов – это самые умные люди, кого я видел в своей долгой жизни.

– Что говорит старик? – не выдержал Семен и спросил у милиционера.

Соат перевел его слова. Но Семен был так напряжен, что не желал их слушать ни одной минуты и начать поиски в юртах. К чему эти восточные любезности? Карыгин же думал иначе и не спешил:

– Почтенный отец, я рад, что вы помните, как два года назад мы искали здесь золото.

– О, золото, золото! Вы опять будете искать золото?

– Нет, у нас другое дело. Сейчас мы работаем в другом районе, это Чуст, наверное, слышали о таких местах?

– Доводилось, хотя сам не бывал там.

Старик жестом пригласил гостей в свою темную юрту, где оказалось не так жарко. Ибрагим-бобо усадил путников на мягкие одеяла и затем что-то крикнул молодой невестке, которая у входа ждала его указаний. Та тотчас скрылась, и ее место заняла любопытная детвора. Они знали, что эти геологи бывали в огромных городах и видели всякие чудеса. Однако дед был к ним строг, что-то вскрикнул, и те разом исчезли.

Семен спросил у геолога:

– Чего мы ждем, почему вы не спрашиваете о моей дочери?

– Семен, не торопитесь, по азиатским обычаям о делах сразу не говорят. И запомните: в пустыне они хозяева.

– Мне наплевать на их обычаи, я шел сюда не в гости.

Карыгин не ответил и снова завел беседу с хозяином. Хотя старик не знал русских слов, но все же насторожился. Между ними нет согласья. Что стряслось? Соат был вежлив, словно ничего особого не случилось.

Вскоре Семен успокоился. Все-таки жизнь его Леночки в руках этих людей. Ему надо проявить терпение, иначе он может испортить дело. И пока велась беседа, Семен стал разглядывать внутреннее устройство юрты. Его купол был обтянут плотным войлоком, а стены увешаны цветным сюзане. На восточных узорах изображали цветы, солнце, перец – древние символы, имеющие магический смысл. К примеру, перец отгоняет злых духов и оберегает жилье. Об этом он узнал в самаркандском музее. Но сейчас со своим горем Семен был равнодушен к азиатской экзотике. А как же иначе, ведь в эти минуты где-то рядом в заточении сидит его дочь. От отчаяния Семен уперся взглядом в темный угол, между стеной и сложенными одеялами, и там заметил старуху. В темном одеянии она казалось невидимой, и лишь на голове – белый женский тюрбан. Своим морщинистым лицом она разглядывала гостей.

Тут в юрту вошла невестка с медным подносом. Голова ее была опущена, чтобы не глядеть на чужих мужчин – это неприлично. Выложив на дастархан стопку лепешек и керамическую чашу с кислым молоком, невестка попятилась назад в той же позе, не смея обернуться спиной к гостям. Уже снаружи она осталась стоять в ожидания иных приказов. Столь унизительное поведение женщины поразило Семена. Другие же мужчины даже не заметили ее.

С шумом хозяин отпил из чаши три больших глотка и вручил ее гостю, сидящему рядом. Карыгин сделал то же самое и протянул ее Семену, который уже знал, что кислое молоко хорошо утоляет жажду. Однако отцу девочки совсем непросто было принять пищу от людей, которые могут оказаться его врагами. Да и подобная «любезность» – пить из общей посуды – вызывала брезгливое чувство.

– Семен, пейте, всему свое время, – настоял геолог.

Между тем старик разломал лепешку и разложил ее перед гостями.

Семен лишь коснулся губами и передал чашу Соату, а тот сказал по-русски:

– Я понимаю вас, но не стоит заранее думать плохо о хозяине, а может, это сделали не его люди.

– А где его сыновья, почему не видно других мужчин?

– Должно быть, пасут свои стада.

Тут Ибрагим-бобо известил гостей, что шурпа скоро будет готова, и просил их слегка потерпеть: «Наши гости шли сюда долго, и им надобно хорошенько поесть и отдохнуть. А пока утолите голод лепешкой и чаем».

Все стали макать кусочки хлеба в горячий чай. В эти минуты Соат заговорил о своем деле:

– Почтенный отец, мы не геологи, хотя среди нас есть один такой. Мы явились сюда по другому делу. Я милиционер из Кизляра, если хотите, могу показать свой документ с фотографией. А вот этот человек – зовут его Семен – он из Москвы. Хотя молод, но уже стал большим начальник на заводе, почти хозяин всего. С ним случилось несчастье. Наш гость возвращался домой на поезде и в пути утерял свою десятилетнюю дочь, когда их поезд встал недалеко от вашего стойбища.

Семен уже догадался, что речь идет о нем, и стал пристально наблюдать за стариком. Его могли выдать беспокойные глаза, если в этом деле замешана его родня. Но лицо Ибрагим-бобо лишь сделалось серьезным.

А Соат все продолжал:

– Во время ремонта к поезду прискакал молодой чабан, лет восемнадцати, а может, старше. Вот этого чабана-то мы ищем. Он украл девочку. Может, это был кто-нибудь из ваших сыновей или внуков?

Лицо старика не изменилось, он мотнул головой:

– Нет, мы живем далеко от железной дороги и туда не ходим.

– И все же ближе вас здесь никого нет.

– Да, верно говоришь, сынок, и все же в такую даль мы не ходим. Мы пасем скот на другой стороне от дороги.

– У вас имеется сын или внук лет восемнадцати?

– Есть такой внук, но подобными глупостями не занимается. Сейчас он с отцом пасет баранов. Все наши мужчины в пустыне.

– Когда ваш внук вернется?

– Должно быть, сегодня вечером, а может, и завтра.

– Нам бы поговорить с ним, может быть, ему что-либо известно об этом деле.

– Вы мои гости, так что отдыхайте, ешьте, а вечером увидитесь с ним.

Ничего не поняв, Семен не выдержал:

– О чем говорит старик?

– Говорит, что ничего не знает. А его внук будет сегодня вечером или завтра.

– Зачем ждать? – в недоумении воскликнул Розенталь. – Возможно, моя дочь здесь, в какой-нибудь юрте, а мы надеемся, что придет юноша и расскажет, как он украл девочку, да еще покажет, место, где ее прячут? Это смешно.

– Семен прав, – поддержал гостя Карыгин. – Если девочка здесь, то кочевники добровольно не отдадут ее. Надо произвести обыск и как можно быстрее, пока не вернулись их мужчины. Если найдем девочку, то быстро унесем отсюда ноги.

Милиционер же был против:

– Будет лучше, если все-таки дождемся юношу и все выясним – а вдруг это не он? Иначе они сильно обидятся.

– Ах, вот о чем ты печешься! – усмехнулся геолог. – Когда ваша милиция арестовала безвинного Юлия Августовича, то вы ни о каком приличии не думали, даже руки ему вывернули, будто бандиту.

– Зачем вы такое говорите, в том деле нет моей вины. Из-за этого я хотел уйти из милиции, но меня не отпустили, – жалобно ответил Соат и опустил голову, как провинившийся мальчишка.

В юрте воцарилась гнетущая тишина. Ибрагим-бобо не мог понять, о чем спорят гости. Вскоре сам Карыгин разрядил напряженную обстановку:

– Ну ладно, не обижайся, у меня это от обиды выскочило. Я знаю, ты не виноват, это все Кириллов. Давайте ближе к делу. Соат, чтобы старик не обиделся, объясни ему: мол, ты лично против обыска, но если этого не сделаешь, то тебя выгонят со службы.

Тогда милиционер рассказал старику об обыске. Ибрагим-бобо стал громко говорить, что нет здесь никакой девочки: «Да и зачем нам ваша русская девочка, вон своих сколько. Вот, дожил я до такого позора, что мой род подозревают в воровстве. Почему не веришь мне, ведь мы мусульмане». Соату стало неловко перед седобородым стариком, и все же, почему хозяин так упорствует? Да, это унизительно, но если никого тут нет, то все обвинения будут сняты. И вот тут в душе Соата закралось подозрения. «А что, если старик тянет время, чтобы спрятать девочку в более надежное место, ведь мы явились сюда внезапно?» Соат решил быть твердым.

В этот час в юрту зашла невестка с подносом и опустила его перед дастарханом. В касушках красовались большие куски мяса и наваристый бульон. Вмиг юрта заполнилась ароматным запахом мяса.

– Угощайтесь, гости, работа будет потом, – сказал хозяин.

Но милиционер, извиняясь перед стариком, ответил, что его служба прежде всего, таков порядок в органах.

– Э-э-э, разве так можно, ты же мусульманин, надо уважать наши обычаи. Что за молодежь пошла!

На это ответил геолог:

– Извините, отец, в другой раз мы обязательно посидим. Но не в этот раз. Вы старый, мудрый человек и должны понять, как тяжело нашему гостью из Москвы.

Все вышли из юрты и опять очутились в пекле.

Семен предложил начать с опроса детей. Они-то непременно скажут, если хоть раз видели такую девочку. Саот выразил сомнение: если взрослые предупредили их, то они будут хранить молчание.

– А мы их соблазним вот этим, – и Карыгин достал из кармана медные монеты, пятаки и трешки.

Они подошли к детям, которые уже не боялись чужаков. Хозяин стойбища остался у своей юрты. Вокруг старика сразу собрались женщины с расспросами.

Первым делом Соат завел знакомства с детьми. Для этого он пожал каждому руку и похвалил, словно старые приятели. Тогда дети сразу почувствовали в нем своего и забросали разными вопросами. И лишь погодя милиционер обратился к ним с вопросом: кто видел здесь светловолосую девочку? И сразу добавил: «Кто даст верный ответ, тот получит вот эту денежку». Соат даже дал им потрогать монету, и от восхищения глаза детей загорелись. Каждому хотелось иметь такую вещь, ведь на нее в поселке можно купить сладости.

– Ну, кто видел светлую девочку, похожую на вот этих русских?

Лица детей стали напряженными: все задумались. Однако они молчали. Стало ясно: дети не видели здесь Леночку. Первая неудача сильно расстроила Семена, и в его душе зародились сомнения.

Далее следовало опросить женщин. Когда приблизились к ним, разговоры кочевниц стихли. Они стыдились чужих мужчин, и свои глаза держали опущенными, словно разглядывали песок на земле. Им уже все было известно, и милиционер задал вопрос прямо: что им известно о русской девочке? Однако женщины говорили одно и то же: они не видел эту девочку. На это Карыгин усмехнулся:

– Этого и следовало ожидать. Разве они скажут правду? Если жены проболтаются, то мужья убьют их. Нужно самим искать и не тратить время на эти формальности. Давайте обыщем их жилища!

Первая юрта тоже была увешена одеялами, туркменскими коврами. Такой же, как у старика, большой сундук, на котором были уложены разноцветные одеяла. Где тут искать?

– А может, спрятали в сундуке? – возникла мысль у Семена.

Он постучался с боку и подал свой голос: «Лена, Леночка, это я, твой папа». Тишина. В душе Соат усомнился: «Вряд ли ее там держат». Тем не менее отец девочки был настойчив и сказал, что дочке могли закрыть рот тряпками.

– Пусть откроют сундук, – сказал Семен.

Соат обернулся к хозяйке юрты и перевел его слова. Женщина лет сорока начала аккуратно перекладывать одеяла на пол. Розенталь нервничал, его злила медлительность хозяйки. Оставшиеся одеяла он готов был сам столкнуть вниз, но сдержал себя. И вот Семен поднял крышку сундука: там оказались разные ткани, кожаные сапожки, платки, новые галоши, фарфоровые тарелки, чайник и всякая мелочь.

Они кинулись в следующую юрту. Там в сундуке оказалось почти то же самое. Затем в другую юрту. И опять ничего. Последняя оказалась забита всякой утварью, которая лежала на земле: корытами, тазами, ведрами. Одним словом, здесь не спрячешь человека.

Далее они решили искать в колодце, который был выложен коричневыми камнями. Все глянули вниз: темная бездна. Семен снова позвал дочь: «Леночка, доченька, это я, твой папа». Но ответа не последовало.

Они отошли от колодца. Где еще искать Леночку? Всех охватила растерянность.

Теперь стало ясно: версия милиционера Шведова ложная. По телу Семена пробежала дрожь, стало страшно: ноги уже не держали, и он сел на песок. Спутники молча опустились рядом. Семен же закрыл руками лицо и зарыдал. Соат еле сдерживал себя, а Карыгин опустил свою увесистую руку на плечо бедного отца и не знал, как утешить его.

– И все же не будем отчаиваться, – сказал геолог через минуту. – Отсюда мы двинемся к железной дороге, где это случилось. Еще раз обследуем местность, может быть, что-то новое узнаем там. А оттуда в Кизляр. Не могут люди исчезнуть бесследно.

К ним подошел старик, он выразил сочувствие горю несчастного отца и позвал гостей в свою юрту: «Чего сидеть тут под солнцем». Путники встали и, взяв московского гостя за руки, помогли ему подняться.

В юрте старика они опять расселись вокруг дастархана. Стояла гнетущая тишина, и казалось, говорить какие-либо слова утешения лишнее. Вдруг Семен заговорил тихо, словно сам с собой:

– Неужели я вернусь домой без Леночки? Надя с ума сойдет. Нет, это просто немыслимо!

И тут заговорил милиционер:

– Нам еще рано сдаваться. Мы еще не допросили внука старика. А может, он и есть тот юноша?

Семен был равнодушен и выдавил из себя:

– Если бы ее похитил этот пастух, то привел бы Леночку сюда: больше ему некуда. Так что кочевники не крали ее.

– И все-же этого внука надо опросить. А вдруг он кое-что знает.

Между тем Ибрагим-бобо вышел из юрты, все еще качая головой. Казалось, старик уже не держит зла за этот позорный обыск. Сейчас он желал хоть как-то утешить бедного отца. Поэтому Ибрагим-бобо зашел в загон, где под камышовым навесом спрятались несколько барашков. Он выбрал одного из них и за заднюю лапу потащил к своей юрте. Там же старик ловко связал ему ноги и ловким движением перерезал горло. За работой деда внуки наблюдали с восхищением. Дети догадались, что барашек для гостей, иначе бы не стали резать молодняк. Когда вытекла кровь, дедушка быстро снял кожу, а внутренности бросил собакам. Затем тушу отдал женщинам и велел хорошенько пожарить, а еще испечь лепешки, потому что люди из города не могут есть черствый хлеб.

Жасан

Первым вернулся Халил – самый младший. Он загнал стадо и сразу явился в юрту отца. Высокий, рябой, в выцветшем халате и мохнатой шапке, он пожал всем руку. Вроде слегка улыбался, но глаза оставались настороженными. Едва сын уселся, вознесли хвалу Аллаху, и отец спросил у Халила: слышал ли он о пропавшей девочке. Халил был краток: «Нет, ничего не знаю». Уже начинало темнеть, когда старик вдруг сказал:

– Слышу, как Керим и внук Жасан идут домой со стадом. Вот сейчас и спросите.

Однако гости ничего не услышали, хоть и напрягали слух. Лишь через несколько минут снаружи донеслись голоса овец и лай собак. Семен облегченно вздохнул: в его душе вновь родилась надежда, пусть даже слабая.

– Отец, а когда вы собираетесь женить Жасана? – спросил милиционер, и этот вопрос удивил старика.

– Думается, через год, все-таки уже взрослый.

– Сколько ему лет?

– Должно быть, лет восемнадцать. Я точно не могу сказать, ведь мы свои года знаем примерно: нам не нужен календарь.

– А невесту ему уже подыскали?

Такой вопрос еще более изумил старика. По обычаю, такие темы обсуждают в женском кругу. Карыгин догадался, к чему клонит милиционер, и в душе похвалил его за сообразительность.

Старик ответил:

– Невесту найти не трудно – трудно выкупить ее. Для этого придется отдать много овец, верблюдов. Говорят, русские люди женятся без калыма, неужели за дочь отец ничего не требует?

– У них все просто: молодые сами ищут друг друга, позже родители делают им небольшое угощение, и все.

– Надо же, как все просто! Это неверно, так нельзя. Дочку отец кормит, одевает и потом отдать просто так, без калыма? Ведь должна быть выгода. Иначе зачем такая дочь. Другое дело сыновья: я без них не выжил бы среди барханов, да и сам один не создал бы такое большое стадо.

Пока вели беседу, геолог дал совет рядом сидящему Соату:

– Будет лучше, если ты поговоришь с этим Жасаном наедине.

Саот покинул юрту. Снаружи было темно, свет огня шел от огромного котла, где собрались женщины. Они готовили еду и о чем-то беседовали. Милиционер зашагал к загону, откуда доносились голоса отца и сына, видимо, они заводили своих баранов, покрикивая на них. Увидав гостей, пастухи удивились. Кто это? Соат строгим голосом представился, добавив: «Дело важное, и даже государственное. Я должен допросить Жасана». Юноша бросил на отца тревожный взгляд. Кериму как-то не верилось, что Тогда Соат распахнул халат, и те увидели у него на боку чехол для оружия. А еще раскрыл документ с фотографией, хотя кочевники были безграмотны. Это подействовало, они испугались. Тогда милиционер задал свой вопрос:

– Нас уже известили, что пять дней назад тебя, Жасан, видели у железной дороги, возле стоящего поезда. Скажи, что ты там делал?

Юноша испуганно глянул на отца.

– Он не мог там быть, – ответил за него отец. – Пять дней назад мы пасли свое стадо в другом месте.

Жасан подтвердил слова отца и даже назвал место, где они были в тот день.

– Ты хорошенько подумал? Дело в том, что кроме тебя туда никто не мог явиться, – голос милиционера стал строже.

– Я не был, мы туда не ходили, – уверенно сказал молодой пастух.

Тогда милиционер сник, потому что был бессилен проверить его слова. Пустыня – это не поселок или город. Да и описание того кочевника довольно смутное: раскосые глаза, скуластый, смуглый, все кочевники имеют такие черты, кроме туркмен. Любого можно заподозрить. И тут Саот сказал себе: это дело безнадежное.

Милиционер вернулся в юрту. В это самое время старик рассказывал, как однажды на его стадо напали волки и как он вступил в схватку с ножом после гибели собак. Стоило Соату сесть на свое место, Карыгин посмотрел на него вопросительно. В ответ тот покачал головой.

Когда хозяин досказал свою увлекательную историю, в юрту вошел Керим, уже в светлой рубахе, голова его была обрита. Пришел он без сына. Жасан мог сидеть со взрослыми лишь после женитьбы, потому остался в своей юрте. Керим, как старший сын, опустился по правую руку от отца. После короткой молитвы все произнесли: «Омин», проведя ладонями у лица. Затем вошла невестка и передала Халилу поднос. В керамических чашах оказалось молочное вино, которое первым делом подали гостям.

– Вот эта хорошая вещь! – сразу повеселел Карыгин.

Старик был доволен, что угодил гостю. Геолог выпил все разом и дал совет Семену: сделать то же самое. Геолог заверил, что это снимет усталость, и вообще, на душе станет легче. «Давай, Семен, сейчас тебе это надо». И тогда несчастный отец выпил до дна и пустую чашу опустил перед собой. Соат же сделал несколько глотков, да и то ради приличия. Он стыдился пить такой напиток перед почтенным стариком. Таков обычай азиатов. За гостями и кочевники осушили свои чаши с вином. И тогда Халил опять разлил белый напиток прямо из бурдюка. Пили молча: у них не принято говорить тосты, да и какие могли быть тосты, когда у человека такое горе? От вина голова у Семена стала тяжелой.

– Вот и мясо принесли! – нарушил тишину хозяин.

Невестка занесла тарелку и передала Халилу. На большом блюде возвышалась гора мясо, пожаренная до темной корки. Следом вторая женщина внесла на подносе чашки с мясным бульоном с ароматным запахом.

Ложек у них не было, и мужчины кусочки лепешки погружали в суп. Затем пропитанный хлеб пальцами отправляли в рот. А оставшийся бульон выпивали. Уже после мужчины брались за куски мясо. Но прежде Халил снова разлил вино, и все выпили. За обильной трапезой пастухам хотелось беседы с московским гостем, однако тот был погружен в свою беду. Он даже не коснулся мяса, несмотря на уговоры. Лишь просил вина и пил с Карыгиным, желая залить свое горе.

Кочевникам же хотелось знать о многом: в каком дворце живет правитель Сталин, сколько у него детей и какие товары продаются в лавках Москвы? У Карыгина они спросили о любимой еде русских, о высотных зданиях и затем долго недоумевали, как в такой маленькой квартире может находиться туалет и не иметь неприятного запаха? А у Соата спросили о ценах на базаре Кизляра. Туда они не ходили – это слишком далеко. Им ближе большой поселок Черак. Там они скупают муку мешками, одежду, хозяйственные инструменты, а женщинам – ткани. Обычно таких запасов хватает на полгода.

Кочевники слушали Соата без особого интереса, потому что он не мог удивить их, хотя важный человек, может арестовать кого угодно. Видимо, за спиной у этого юноши стоит важная родня, иначе не дали бы такое доходное место. Однако кочевники его не очень боялись. Попробуй разыщи их в пустыне. Кочевники – вольный народ и всегда жили по своим законам. Ни могучий персидский царь Кир, ни Александр Македонский не смогли подчинить их себе. Тем не менее с властью нужно быть осторожнее. Говорят, Сталин жесток.

Керим задал вопрос:

– Верно говорят, что в городах, селах появились опасные люди, которые ломают заводы и травят скот, чтобы простому народу жилось плохо? Откуда они взялись, если раньше их не было?

Милиционер сразу догадался: он спрашивает о вредителях, террористах – о врагах народа, о врагах товарища Сталина. Об этом ему не хотелось говорить. Но пьяный Карыгин громко рассмеялся, сказав:

– Смотри, даже и они наслышаны о «врагах народа». Молодец, Соат, славно вы работаете. Вам, наверное, скоро Сталин ордена вручит, – и злобно добавил. – Так вот, вся наша милиция – сами враги народа. Вас самих надо сажать.

Карыгин был явно пьян. Четвертая чаша вина сделало свое дело, и лицо геолога стало красным, глаза блестели. Старик, улыбаясь, стал успокаивать гостья, хотя не знал, о чем их спор:

– Не надо так кипятиться, все будет хорошо.

– Ладно, будешь ты меня утешать, как бабу, – вспыхнул геолог. – Да что ты знаешь о нашей жизни, ведь никто из вас даже читать не умеет, вы живете, как дикие люди, что в своей жизни видели, кроме своих баранов и этой пустыни, какая польза от вас, живете только для себя?

– Не нужно так говорить, они могут обидеться, – пытался остановить его Соат.

– Ты, мальчишка, молчи. Научили мы его читать, стал милиционером и возомнил себя большим человеком. Твой Кириллов в сравнении с Юлий Августовичем, которого вы посадили в тюрьму… И далее перешел на бранные слова, размахивая руками.

Свесив голову, Семен был столь отрешен, что словно ничего не слышал. До него с трудом доходил этот скандал. Вино затуманило его сознание, и все же бескультурное поведение геолога задело Семена. В эту минуту ему подумалось: «Только этого позора не хватало. Вот, скотина, ведь знает, какое у меня горе и напился!»

– Карыгин, вы ведете себя недостойно, возьмите себя в руки.

– Семен, я не люблю, когда меня учат: у меня своя голова и в своей жизни я видел больше, чем ты на своем заводе. Я в одиночку ходил на медведя, дважды чуть не замерз в тайге, золото добывал вот этими руками, я такие красоты видел на Алтае, что тебе и не снились…

– Я говорю о другом. Карыгин, ведите себя культурно.

– Пошел ты со своей культурой… Хочешь, я тебе морду набью? Давай подеремся, кто сильнее. Ах, да у тебя горе! Ладно, в этот раз прощаю тебя. Между прочим я понимаю тебя лучше, чем эти дикари, – и геолог положил руку на плечо Семена. – А хочешь, мы сейчас за одну минуту узнаем настоящую правду. Соат, ну-ка дай мне свой браунинг!

– Зачем он вам?

– Дай, тебе говорят. Сейчас я направлю дуло на того мальчишку, и он мигом скажет правду.

– Карыгин, такая помощь мне не нужна, – сказал Семен.

– Ах, нынче я стал не нужен! Конечно, дело сделано, я привел вас сюда, но не забывай, что тебе надо возвращаться в Кизляр, а этот молокосос заблудится в песках. Вот так!

Пастухи догадались, что этот геолог выпил лишнего и теперь ссорится со своими. Они боялись, как бы эта ругань не стала причиной драки. Для кочевника такое поведение казалось недопустимым. Прежде всего, это позор для хозяина. Но поведение геолога не сильно удивило Ибрагим-бобо. Такое он уже видел, когда два года назад рядом с его юртами встали геологи.

Карыгин оказался столь пьян, что сзывать его к совести было бесполезно, и тогда Семен предложил всем лечь спать. Может быть, таким образом, он успокоится. Стыдясь за спутника, Соат попросил хозяина завершить эту угощение краткой молитвой. И после сыновья Ибрагим-бобо встали со своих мест. Но младшему Халилу, по указанию отца, пришлось задержаться и стелить одеяла гостям. Тут раздался голос Карыгина:

– Отец, еще выпить найдется?

– Для гостей всегда сыщется. А потом болеть не будешь?

– От такого вина разве заболеешь? Я крепкий мужик, – бормотал геолог.

– Ну что, принести? – тихо обратился старик к милиционеру.

– Что делать, несите: пока он не напьется, не успокоится и не заснет. Русские – хорошие люди, но много пьют.

Ибрагим-бобо вышел наружу, Соат следом за ним.

– Если геолог начнет безобразничать, – сказал старик, – позови меня, я буду вон в той юрте. Мои сыновья свяжут его.

– Не переживайте, сейчас напьется сполна и быстро заснет. Отец, извините за такого гостя.

Старик с улыбкой похлопал его по плечу.

На другое утро с первыми лучами солнца все стойбище проснулось, и стало шумно из-за детских голосов. Уже в котле кипела утренняя каша из молока, муки и желтого масла. Такая плотная еда готовилась для мужчин, которые целыми днями будут кочевать по пустыне без горячей пищи. Здесь издревле берегли мужчин, потому с гибелью хозяина семья обрекалась на голод. И даже сейчас за обедами лучшие куски мяса доставались мужчине.

В юрте гости спали в ряд. Соат разбудил Семена, тронув за плечо. Почти сразу он открыл красные глаза. Оказалось, он заснул только под утро. Карыгина же пришлось трясти за плечо дольше, пока он с трудом не поднял голову и уселся на одеяле. Так и не открывая глаза, геолог забормотал: «Ну что, пошли?»

– Сначала нужно умыться, – сказал ему Соат.

– Ах да, пастухи, – и начал вспоминать, – я, кажется, вчера хлебнул лишнего.

Для гостей у колодца стояло полное ведро. Возле них собрались любопытные дети. Первым умылся Семен. Затем Соат черпнул кружку воды, чтобы полить на голову геолога. Но Карыгин почему-то отказался и сам двумя крепкими руками поднял ведро над головой и опрокинул его на себя. «Ох, как хорошо! – воскликнул он. – Вот теперь я проснулся и чувствую себя человеком!» Дети стали смеяться: шалость гостя развеселила их.

На завтрак сыновья Ибрагим-бобо опять собрались в юрте отца. Все было, как вчера вечером: дастархан, лепешки, чай, вареное мясо и каша в двух больших тарелках.

– О, мясо! Это хорошо, – обрадовался Карыгин. – Нечасто нас балуют этим. Спасибо пастухам. Мне очень по душе ваш обычай встречать гостей.

Лица кочевников повеселели. Керим сказал милиционеру:

– Если мы что-нибудь узнаем о русской девочке, то отправим к тебе гонца.

– Спасибо. Со своей стороны я клянусь всеми святыми, что никто не узнает, от кого я получил эту весть.

– Что вы намерены дальше делать?

– Возвращаться, но прежде мы пойдем в сторону железной дороги, а уже оттуда в Кизляр. Большое вам спасибо!

Тут к старику обратился геолог:

– Ибрагим-бобо, я что-то не вижу еще одного вашего сына, кажется, его звали Касым? В те годы мы не раз с ним беседовали. Он мне понравился, потому что спрашивал о космосе, о Боге, вообще, любознательный человек.

– Сейчас он живет отдельно, это недалеко отсюда, один день езды на лошади.

– Это у малого колодца?

– Да, там стоит его юрта.

– А почему он не с вами? Почему живет один? – удивился Карыгин.

Старик не сразу ответил. Этот вопрос встревожил и его сыновей, и они переглянулись между собой.

– Дело в том, что наш Касым обиделся на отца, что я дал ему мало овец, а другим сыновьям больше, вот и ушел от нас. Я уверен, что пройдет какое-то время и он вернется к нам.

– Однако странный он человек: жить одному в пустыне очень трудно. В те годы Касым жаловался мне, что Бог не дает ему детей и он самый несчастный муж.

– Бедный Касым так и остался бездетным. Мы все молимся за него пред Всевышним, когда-нибудь Бог одарит его… Может быть, у тебя дело имеется к моему Касыму? Скажи мне, и я позову его сюда.

– Кажется, он живет недалеко от железной дороги?

– Да, в той стороне, – ответил старик и добавил. – Если вам нужна вода на обратный путь, мы дадим ее в достатке. В нашем колодце вода лучше: соли меньше, да и почти без запаха.

– Тогда мы запасемся водой у вас.

Завтрак кончился. Старик кликнул невестку, и та мигом унесла пустую посуду, сложив ее на поднос. В завершении всего Ибрагим-бобо закрыл глаза, и из уст старика полилась тихая молитва. Его последние слова уже звучали на родном языке, где он просил у всемогущего Аллаха здоровья всем гостям, легкой им дороги домой.

Проститься с гостями вышли все, даже женщины, правда, те стояли в сторонке.

На обратный путь старик наполнил водой бурдюки путников и в их сумку положил сушеное мясо, верблюжью колбасу и лепешки. Еще старик сказал:

– До железной дороги вас проводит Керим.

Геолог с улыбкой отказался:

– Ибрагим-бобо, вы обижаете меня: здешние места я хорошо знаю – не заблудимся. Так что не отрывайте сына от дел.

Соат поддержал геолога и еще раз извинился перед хозяином:

– Отец, за обыск не держите на нас обиду, мы люди государственные, такая служба.

Старик махнул рукой, мол, пустяки и не стоит вспоминать.

Семен прощался с кочевниками равнодушно, вяло пожимая им руки. Затем обвел взглядом стойбище и у входа в одну из юрты заметил того внука старика. Когда их глаза сошлись, Жасан скрылся в юрте. Сначала это насторожило Розенталя, а затем ему в голову пришла мысль: «Наверное, этот юноша думает, что мы еще подозреваем его в похищении. Потому боится нас».

Гости тронулись в путь, впереди Соат с верблюдом, и лишь детвора шла за ними до первого бархана.

Уже минуло три часа, как они покинули стойбище. Неожиданно Карыгин остановил всех и сделал невероятное сообщение:

– Я знаю, где они прячут Лену.

И вмиг глаза Семена ожили, засияли. Соат в ожидании замер, держа на поводке животное, которое осталось равнодушным.

– Мне кажется, Лену прячут в юрте Касыма. Это средний сын старика, он живет у малого колодца. Когда я заговорил о нем, то почему-то старик испугался. Видимо, Ибрагим-бобо решил, что на обратном пути мы зайдем к Касыму. Потому он принялся уверять меня, что вода в том колодце соленая с запахом, хотя это не так: я был там. И заметьте, этот Касым бездетный.

Это версия понравилась и Соату:

– Вы хотите сказать, если Жасан украл девочку, то, скорее всего, спрятал бы ее у дяди? Там никто не будет искать. Нужно идти туда. Однако пастухи не должны знать о наших планах, иначе опередят нас и спрячут девочку в другом месте. Случайно за нами не следят?

– Об этом не тревожься, – сказал Карыгин, – время от времени я оглядываюсь назад и пока никого не заметил. Кочевники уверены, что мы идем прямо к железной дороге.

– А далеко ли юрта Касыма от железной дороги? – спросил Семен.

– Около полдня ходьбы. Нам надо спешить.

Идея Карыгина столь захватила Семена и дала ему небывалую силу, что он готов был бежать туда. Так как Семен имел высокий рост, то шаги его были большие, и спутники едва поспевали за ним. Тяжелее всех пришлось Крыгину: вчерашнее вино давало о себе знать: тошнило, голова стала тяжелой, ноги ослабли. В душе геолог сожалел и ругал себя, хотя так бывало не раз, до следующей выпивки. На ходу Семен спросил о Касыме: «Что это за человек?» Как он смеет держать у себя краденого ребенка, неужели столь бессердечен?» По словам Карыгина, ему лет сорок, по характеру тихий, вежливый, на жестокого человека не похож. Дети у них рождались мертвыми, а после жена вовсе перестала беременеть.

В полуденный час устроили привал. Под знойным солнцем, на песке, ели хлеб с сухофруктами и все это запили водой из фляжки. Затем опять зашагали между барханами. Иногда геолог оборачивался назад: не следят ли за ними кочевники. Вроде никого.

Ближе к вечеру, обогнув высокий бархан, они добрались до юрты с загоном и веток саксаула. «Неужели здесь моя дочь? – мелькнула первая мысль. – Неужели конец всем моим мучениям?» Навстречу путникам уже бежала огромная рыжая собака, готовая укусить чужаков за ноги. Те бросали на нее гость песка, отпугивая ее. И все же собака вцепилась за ногу геолога. Тот выругался, успев ударить ее ногой со словами: «Вот гад, порвал брюки!»

– Если дочь здесь, я пришлю тебе из Москвы самый дорогой костюм.

– Костюм тут ни к чему. Куда ходить в этом наряде, даже на свидание не к кому. Вот если вяловые сапоги – другое дело. Буду век благодарен.

– Соат, а тебе что прислать?

– А вот мне костюм нужен, только не очень дорогой. Буду на свидание ходить, а после в нем поеду в Москву учиться.

Когда приблизились к юрте, из нее вышла женщина средних лет. Еще молодая, хотя на лице уже была сеть морщин. «Это Сарем – жена Касыма», – сказал геолог. Глаза у нее были грустные. Ко всему она испугалась чужих мужчин и укрыла часть лица белым платком. Карыгин сразу напомнил о себе:

– Сестра, вы не узнаете меня, я геолог. Два года назад я работал здесь. Я знаю вашего мужа. Где Касым-ака? Мы идем от большого колодца, от Ибрагим-бобо, и вот по пути решили зайти к вам.

И лицо женщины ожило, стало мягче. Геологи – хорошие люди, они не причинят зла.

– Мой хозяин пасет стадо, будет вечером. Заходите в юрту, будьте гостем.

Через минуту путники очутились в прохладной юрте. Та же обстановка, как у всех кочевников: сундук, ковры, стопка одеял.

Хозяйка спешно постелила новое одеяло, и гости уселись. Соат сразу представился:

– Извините, сестра, я милиционер из Кизляра, мы ищем русскую девочку, ее украли из поезда. Это случилось недалеко отсюда. Вот ее отец. Нам сказали, что эта девочка может быть у вас.

От такого обвинения глаза женщины стали круглыми, и было непонятно: то ли она изумлена, то ли это испуг.

– Мы живем только вдвоем с мужем, и здесь никого нет. Можете проверить, – ответила Сарем и опустила глаза, чтобы не смотреть на чужих мужчин.

– У меня приказ начальника – я должен осмотреть вашу юрту. Чтобы вы не думали о нас плохо, вот мои документы.

– Я не могу читать, но вам верю. Воля ваша, осмотрите наше жилище.

– Откройте ваш сундук, нам нужно глянуть туда.

Без всякого волнения Сарем сняла все одеяла с сундука и отворила его крышку. Милиционер и Семен заглянули, но там была лишь одежда, ткани и немного разной посуды. Затем женщина привела их в маленькую юрту для хозяйственных нужд. Там были мешки с мукой и всякая утварь: тазы, седло, веревки, овечьи шкуры и инструменты. И больше ничего. Оттуда направились к колодцу, и Семен стал звать дочь, опустив голову в черное отверстие. Тишина.

Совсем разбитые, они собрались у юрты, где стоял их верблюд, но внутрь не зашли, несмотря на приглашение хозяйки. Головы их сникли. И теперь Семен выглядел будто чахлый старик, весь сникший, лицо безжизненное. За убитым горем отцом Сарем наблюдала с жалостью и не выдержала, заплакала и ушла в юрту.

Когда путники двинулись в путь, внезапно Сарем окликнула их.

– Подождите, подождите.

Соат остановил животное, и все обвернулись.

– Она хочет что-то сообщить, – сказал милиционер.

Женщина тяжело дышала.

– Вы хотите что-то сказать? – спросил Соат.

Она задумалась всего на миг:

– Я, я забыла спросить у вас, может быть, вам вода нужна или продукты?

– Спасибо, сестра, у нас все это есть.

– Ну, тогда пусть Аллах хранит вас в пути, – и она побрела к своей юрте.

На следующий день путники добрались до ветвей железной дороги. Однако Семен так и не смог узнать то место, где поезд встал на ремонт. Тогда они двинулись вдоль дороги в сторону Кизляра. Все были подавлены. Всю дорогу Семен молчал, и было такое ощущение, будто гость потерял всякий интерес к жизни. Когда они собирали ветки саксаула, Карыгин сказал Соату:

– Я уверен, что его дочки уже нет в живых, иначе бы объявилась.

– Мне тоже так думается.

В Кизляре Розенталь сел на поезд и вернулся в Москву.

Спустя сорок лет

Москва, 1971год.

Особенно в летную пору в столицу устремляются миллионы людей со всех концов необъятной страны. И тогда центральная часть Москвы превращается в огромный муравейник. Каждому советскому гражданину хочется увидеть святыни родины: Красную площадь и, естественно, мавзолей, где лежит Ленин для общего обозрения, как музейный экспонат №1. И уже затем приезжий народ, отдав дань своему вождю, точнее, удовлетворив свое любопытство, идет по лучшим магазинам страны в поисках дефицитных товаров, которые можно купить только в столице. И первый в этом списке – это ГУМ, тем более он напротив Кремля. При виде там редких товаров провинциалы чувствуют себя необыкновенно счастливыми людьми. Следует заметить, что ГУМ тоже муравейник и, пожалуй, самый большой, где люди с большими сумками, хаотично носятся от прилавка к прилавку. Даже если закончились деньги, это не останавливает их. Разглядывать товары – это тоже удовольствие: будет, что рассказать дома. Особенно это касается жителей Средней Азии, которые живут в райцентрах или удаленных кишлаках. Приезд в Москву для них – историческое событие.

Старик в азиатском халате, тюбетейке сидел на лестничной площадке второго этажа ГУМа, склонив голову, он тихо плакал. «Может, у него сердце болит или его обокрали», – рассуждали посетители универмага, собравшись возле него. Однако понять старика было невозможно, потому что он совсем не говорил по-русски. Люди лишь разводили руками, не зная азиатскую речь.

– Нужно отыскать кого-то из Средней Азии. Пусть переведет, чего желает этот старый, – сказала пожилая украинка с большими сумками. Другой мужчина кавказской внешности внес ясность:

– Я понял, у него что-то с ногами: он указывает на них рукой.

А тем временем в зале нашли азиатку. Женщина лет пятидесяти в восточном наряде: широкое платье до пят, лоб повязан цветным платком. С ней были двое взрослых детей: юная девушка в ярком национальном платье, тюбетейке и юноша в новеньком черном костюме. Женщина присела возле старика на корточки.

– Салом алейкум, отец, что с вами стряслось?

– Будь проклят этот огромный магазин, зачем их строят? Я здесь первый раз, приехал сюда вместе с другом. Понимаете, в этом городе служил мой сын. После армии он остался здесь и поступил в техникум. Вот я решил навестить его. Слава Аллаху, сын жив-здоров. А сегодня захотели посмотреть на дедушку Ленина. Вот пришли сюда. А друг Хасан говорит, что у русских есть самый большой магазин в мире, давай зайдем сюда, а после увидим Ленина. Но здесь так много людей, что я потерял друга. Уже три часа хожу здесь и все ищу Хасана – куда я без него. Я так устал, так ноги болят, уже нет сил: вот и сижу на лестнице. Так домой хочется, но куда я без Хасана, даже выйти из этого проклятого магазина не могу.

– А ваш друг говорит по-русски?

– Да. Хасан был на войне и там научился. Без него я не приехал бы сюда.

Уже с улыбкой на лице азиатка передала собравшимся людям о беде этого человека. Случай оказался забавным. Перед тем как разойтись, они дали совет: отвести старика к фонтану в центре универмага, где сходятся все потерявшиеся.

Женщина так и сделала. Они спустились по лестнице вниз, а ее сын нес чемодан старика. У фонтана стали ждать его друга, а между тем старик стал расспрашивать о том, откуда она родом, по каким делам приехали сюда?

– Мое имя Зухра, а живу в степи, рядом с пустыней Кара-кумы. Вот захотелось увидеть Москву и, конечно, по разным магазинам погулять. Главное мое дело – это сделать покупки на приданое дочери. Я ей уже три платья сшила – еще пять нужно, а где взять красивые ткани. Вот и приехала в столицу за материалами и одеждой, да еще у внуков будет обрезание. Тоже надо подарки купить. А вы, отец, из каких мест будете?

– Я родился близ Бухары, из кишлака Тим. Слыхала о таком?

– Нет, первый раз слышу.

– Странно, – удивился старик. – У нас растет арча, которой более тысяча лет. Много людей бывает у нас, чтобы глянуть на это священное дерево, и в газетах писали. Ну ладно. Коль не слыхала, то еще услышишь. Так вот, я приехал сюда к сыну и совсем расстроился. Зачем мне под старость такое несчастья.

– Что натворил он, угодил в милицию?

– Э-э, хуже. Ты, мусульманка, и должна понять отца. Мой сын хочет жениться на русской девушке и остаться здесь. Ты представляешь, чего задумал этот глупец!?

– Да, это плохо.

– До меня сюда, в Москву, приезжал мой старший сын, хотел его уговорить, образумить – не смог. Вот вынужден был сам ехать в такую даль. Но и я не смог уломать этого дурака. Даже обещал купить ему машину, пусть только вернется домой, но один. Это тоже не помогло. И тогда я сильно обиделся и ударил его. Вот такое у меня горе. Он еще пожалеет, когда эта русская выгонит его. Однако я предупредил сына, что в свой дом не пущу и ничего не дам. Вот сыновья «благодарность» за всю нашу доброту, старания..

– Да, как-то нехорошо поступил сын, – согласилась Зухра. – Но не грустите: пройдет какое-то время, и он вернется домой, еще будет просить прощение. Большой город, девушки совсем закружили ему голову.

– Во всем этом моя вина. Не надо было ему позволять учиться в городе. Пусть оставался бы необразованным, зато при родителях.

У фонтана потерявшихся людей было много. Вдруг старик среди людей узнал своего друга и громко окликнул его. Тот в новеньком костюме, тюбетейке сам кинулся к другу. Возгласы радости, оба старика крепко обнялись, словно не виделись лет десять.

А вокруг все смотрели на эту трогательную сцену, уверенные, что вот, наконец-то, встретились два друга-фронтовика.

Простившись со стариками, Зухра с детьми вышла из Универмага и зашагала в строну метро. Сын спросил ее:

– Мама, а теперь куда мы пойдем?

– Одна добрая женщина сказала, что у метро «Кутузовская» тоже есть магазин, где можно найти блестящие ткани. Хочу еще купить материал «ганга» – очень красивый, весь блестит, я его видела на одной свадьбе. Думаю, купить его для нашей Айгуль, – и мать улыбнулась дочери, которая через год-два станет невестой. От таких слов юная девушка смутилась и опустила глаза.

Магазин нашли быстро. На витринах красовались три манекенщицы в блестящих тканях, которые в Средней Азии были в большой моде. Они сверкала золотом и серебром. Пораженные такой красотой, Зухра и ее дети замерли посреди тротуара. Лишь затем они вошли в магазин через стеклянные двери. Там Зухра купила два отреза и еще кофточку в соседнем отделе. Она была счастлива. Ей удалось найти все необходимое. Теперь-то со спокойной душой она могла ехать обратно. Но их поезд тронется лишь в полночь, а пока можно отдохнуть, хотя само хождение по магазинам тоже удовольствие.

В каком-то парке они снова купили мороженое. Сейчас им нужно было куда-нибудь сесть и освободить руки от полных сеток, да и ноги гудели от усталости, все же второй день в Москве. Рядом тянулась аллея, но все скамейки были заняты. Тогда мать предложила детям устроиться на газоне. Приятно было сидеть на сочной траве. В их селе такая зелень растет лишь ранней весной, и через месяц палящее солнце сжигает его до желтизны.

Жители столицы бросали на них косые взгляды.

– До чего же вкусно! – говорила юная Айгуль. – Сегодня это уже пятое, и все не могу наесться. Только из-за мороженого стоит жить в Москве.

– Как было бы здорово, если бы и у нас в ауле продавали мороженное.

– Это невозможно: кто в ауле построит завод, ведь его даже в райцентре нет.

– Мама, где вы научились так хорошо говорить по-русски, ведь вы не учились в школе? – спросила дочь, которая узнала об этом только по приезду в Москву.

Зухра задумалась, прежде чем ответить:

– В детстве у меня было несколько русских книг, я по ним сама научилась читать. Даже некоторые стихи знала.

– Прочитайте какие-нибудь.

– Думаю, тебе не интересно будет: ты же не знаешь русского языка.

– И все-таки прочитайте.

– Вот:

У лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом,

Идет направо – песен заводит,

Налево…

Забыла дальше.

– Странно, как вы смогли выучить чужой язык. Мама, а почему папа не поехал с нами, разве ему не хочется увидеть Москву? – спросила дочь и убрала длинную косу с плеча.

– Не знаю, может, боится приезжать сюда.

– А чего бояться, ведь здесь так красиво, и люди хорошие.

– Отец твой говорит, что большой город утомляет его: много людей, шумно… Он привык к тишине степи, пустыни. И меня не хотел отпускать. С трудом уговорила. Давно мечтала приехать в Москву: были нужны хорошие вещи на свадьбу твоего брата Сулеймана, но… об этом и слышать не желал.

– Мама, а вы помните своих первых родителей?

– Конечно, помню.

– Вы на кого похожи?

– На маму, она была очень красивой.

– У нее такие же коричневые волосы, как у вас, и такая же светлая кожа?

– Да, такая же.

Вдруг перед ними выросла фигура милиционера:

– Граждане гости, здесь не положено сидеть.

– Почему нельзя, разве мы что-нибудь плохое делаем? Ноги устали.

– Не положено, и все, это бескультурье, – и он повысил голос. – Да и бумажки от мороженного уберите за собой. В другой раз оштрафую.

В недоумении гости из Азии побрели по аллее.

И вот по дороге Зухру осенила мысль: «А что, если нам зайти в кино? До поезда у нас еще четыре часа». От таких слов дети разом пришли в восторг. В их в селе до сих пор нет телевизора. Говорят, для этого следует установить большую вышку. А пока два раза в месяц киномеханик Джура на своем мотоцикле «Урал» привозит им фильмы, и чаще индийские. Кино смотрят под отрытым небом. Сидят сельчане на ковриках, сжав под себя ноги.

Зухра встала на тротуаре, чтобы у прохожих спросить о ближайшем кинотеатре. Женщине не хотелось обращаться к молодым москвичам: они высокомерные, и не всегда от них дождешься ответа. Поэтому она остановила пожилую женщину, и та указала руками, как дойти до нового кинотеатра «Радуга». Оказалось, это недалеко, через два двора можно выйти туда.

Через подземный переход они вышли на другую сторону улицы. Там были старинные здания с белыми лепными узорами на окнах. Такие дома очень нравились Зухре: от них веяло стариной. На одном из них имелась овальная арка. Они очутились в старинном дворе с большими деревьями и дореволюционными строениями. Далее нужно было пройти через два таких двора и выйти к кинотеатру. Они зашагали по асфальтовой дорожке. Двор был почти пуст, кроме двух старушек на скамейке и читающей женщины с коляской. И почему-то шаги Зухри стали медленнее, пока она не застыла посреди двора. Изумленные дети окружили мать, а та их словно не замечала и все разглядывала дома.

– Мама, мама, мы заблудились? – спросила Айгуль с тревогой.

Зухра не ответила.

– Мама, что с вами? Чего интересного нашли в этих домах? – спросил Кират с волнением.

– Не бойтесь дети, я… У меня такое чувство, будто я бывала тут когда-то. Здесь все кажется знакомым: и эти старинные дома, и вон та школа с железными решетками. Я даже знаю, что в школьном дворе на квадратном камне должен стоять бюст Чехову, это русский писатель. Кират, пойди туда и глянь, если там памятник?

Сын не сразу решился исполнить просьбу матери:

– Мама, вы здесь первый раз и откуда можете знать, что там? И зачем вам сдался этот памятник, школа?

– Ну, сынок, прошу тебя. Сама не могу: ноги словно приросли к земле.

Нехотя Кират повиновался и обогнул здание школы. Прошло минуты две, и сын скоро вернулся, глаза взволнованы.

– В самом деле там – железный памятник Чехову.

Изумленные дети уставились на мать и ждали от нее объяснений. А с Зухрой творилось нечто странное: она была возбуждена и все еще рассматривала двор.

– Дети, подождите здесь, сейчас я приду, – молвила задумчивая мать и зашагала к школе.

С грустью Зухра прошла вдоль крашенных в синий цвет решеток, трогая каждую. В школьный двор она вошла через калитку, так как ворота были закрыты из-за каникул. Двор пустовал. Когда стала приближаться к школьному памятнику, то сердце забилось сильнее. Сразу за бюстом стояло трехэтажное здание с колонами у входа. Она замерла возле медного Чехова, затем коснулась рукой плеча писателя и стала гладить, точно живого человека. Далее она шагнула к школе и прочла на металлической табличке: «Средняя школа №23 им. А. П. Чехова г. Москвы». У Зухры выступили слезы. В ногах была слабость, и она села на ступеньки. А слезы все текли и текли по щекам.

А тем временем Кират и Айгуль с тревогой рассуждали о странном поведении матери.

– Что-то с ней случилось?

– Может, она заболела?

– Нельзя оставлять ее одну. В большом городе всякое может случиться. Идем к ней.

На ступеньках дети увидали плачущую мать. Они окружили ее.

– Мама, мама, что стряслось? – у Айгуль на ресницах выступили слезы.

– Это моя школа, я здесь училась, – слабо улыбнулась мать.

– Мама, что вы говорите? Что с вами? – чуть не крикнул Кират.

– Дети, вы только не пугайтесь, ваша мама в своем уме. Давайте пойдем в следующий двор, если там есть маленький бассейн с каменной рыбкой посредине, то я кое-что вам расскажу.

Сын и дочь с сумками поспешили за матерью во второй двор, через арку между домами. И там все замедлили шаги. Так и есть: во дворе трехэтажного дома круглый бассейн, а в середине «золотая» рыбка, выкрашенная в красный цвет. При виде этого из рук Зухры выпала сетка, и она кинулась к бассейну. Дети побежали за ней.

– Мама, прошу вас, уйдемте отсюда, – испугалась Айгуль.

В ответ Зухра указала глазами на рядом стоящий дом и сказала:

– Вот это мой дом. Я жила здесь, понимаете, я здесь родилась. Идемте быстрее, – уже кричала мать, – я покажу нашу квартиру. Может, еще кто-нибудь жив.

Зухра устремилась к подъезду. Растерянные дети кинулись за матерью. Уже в темном подъезде Кират схватил ее за руку и стал объяснять:

– Мама, вы что делаете, одумайтесь! Вы, кажется, больны. Вы не могли жить здесь, здесь живут только русские.

– Сынок, я и есть русская. Потом все расскажу, а сейчас идемте наверх. Я сорок лет мечтала об этом дне, – глаза матери блестели, как у одержимой. – Я хочу увидеть свой дом, а может, и родители еще живы. Идемте вместе.

Потрясенные дети не могли ослушаться мать, хотя в их сознании никак не укладывалось ее слова, она казалось безумной. Между тем Зухра взбиралась по лестнице с легкостью девочки.

Мать, тяжело дыша, встала у двери номер шесть. «Дверь все та же, лишь белого цвета», – сказала по-русски Зухра и тронула ее сухими пальцами.

От волнения сердце забилось с небывалой силой, и почему-то в этот миг ее оставили силы. Она попросила сына нажать на кнопку звонка, потому что сама не смогла.

– Сынок, нажми на кнопку двери, – еле произнесла мать.

– Мама, не надо этого делать, а то будет скандал.

– Я сорок лет ждала этого дня.

И все же Кират дотронулся до красной кнопки. Все затаили дыхание. Ждали не долго, за дверью послышались тяжелые шаги. Медленно открылась дверь, и показалась грузная, совсем седая женщина лет восьмидесяти.

– Вы ко мне? – удивилась старушка в халате.

Зухра молчала. Ее светящиеся глаза был прикованы к лицу старушки. Дети растерянно глядели на мать, ожидая скандала. Не получив ответа, изумленная старушка уже хотела закрыть дверь.

– Вы Надежда Розенталь? – дрожащим голосом спросила Зухра.

– Нет, моя фамилия Горина, хотя прежде была Розенталь.

– Мамочка, это я, ваша дочь Леночка.

С безумными глазами старушка принялась изучать лицо Зухры, и ее дрожащие руки сами потянулись к ней:

– Нет, не может этого быть! Доченька, Леночка!

– Мамочка, это я Леночка, приехала из пустыни.

Мама

Когда Кират и Айгуль увидели, как их мать обнимается с русской старушкой, называя ее «мамочкой», то уже не могли не верить. И все же это невероятно. Просто немыслимо! Бедные дети с трудом свыкались с этой мыслью.

На шум в подъезде из соседней квартиры вышла женщина в цветастом халате лет пятидесяти. Она никак не могла понять, что здесь происходит. Почему Надежда Николаевна в объятиях какой-то азиатки, обе плачут. Она даже бросилась в защиту старой соседки. Но у той лицо сияло от счастья, и она сама целовала эту азиатку. Очень странно. И соседка оказалась в замешательстве: ведь она знала всю родню Надежды Николаевны, кто же эта азиатка?

Через минуту терпение соседки лопнуло, и она спросила:

– Надежда Николаевна, что происходит? Я ничего не могу понять. Кто эта женщина?

Старушка нехотя отпустила незнакомку из своих объятий.

– Олечка, – воскликнула Надежда Николаевна, – неужели ты не узнаешь эту женщину? В детстве вы были самыми близкими подружками?

Оля уставилась на симпатичную азиатку в национальной одежде и призналась: «Вижу ее впервые».

– Разумеется, теперь ее совсем непросто узнать, ведь столько лет прошло. О, Господи! Это уму непостижимо. К своему стыду, я сама не сразу признала ее. Это моя старшая дочка, Леночка. Ты представляешь, это моя Леночка? И коль такое случилось, выходит, есть на земле Бог, который перед смертью решил меня осчастливить.

– О, боже! Надо же! – вырвалось у соседки, и Оля схватилась рукой за сердце. – Ведь столько лет прошло… Мне просто не вериться в такое.

Оля стала разглядывать ее лицо. Лицо азиатки сияло от безумной радости. С трудом верилось, что это ее неразлучная подружка. Она помнила Лену по детским фотографиям, которые хранились в альбоме Надежды Николаевны.

Не выдержав, Лена сама бросилась к ней. Стала целовать, гладить ее волосы. А Оля прижалась к ее щеке и тоже почувствовала теплоту этой встречи. История исчезновения подружки в пустыни ей была хорошо известно. И теперь нетрудно было догадаться, почему Лена говорит по-русски с восточным акцентом. Должно быть, с ней стряслась невероятное история, которая имеет место лишь в книгах или кино.

– Леночка, а ты узнаешь Олю? – нежно спросила мать.

– Я помню, помню у Оли было длинное желтое платье с красными бабочками. Мне очень хотелось такое же, но мама сказала, что пока у нас нет денег. Еще помню, как из-за этого платья в классе Олю стали обзывать «модница».

Лена говорила с акцентом, и это не могло не резать слух ее матери. Обидно, что внучка известного профессора Горина так плохо говорит на родном языке. Но сейчас Надежда Николаевна думала лишь об одном: самое главное, что Леночка вернулась домой – все остальное неважно. От волнения в груди Надежды Николаевны возникла жгучая боль, и старушка схватилась за сердце. Оля и Лена завели ее в комнату и там уложили на массивный кожаный диван.

Не зная, как помочь маме, Лена стала гладить ее ноги. В душе дочери вселился страх, она боялась потерять мать. Казалось, это немыслимо, пережив сорок лет разлуки. Соседка Оля пояснила, что последние годы у Надежды Николаевны боли в сердце:

– Сейчас дам таблетку, и все пройдет. Это у нее от сильного волнения, – деловито сказала Оля и взяла таблетки из серванта.

Слова подруги слегка успокоили, и в душе дочь обрадовалась, что старая мама не одна. Затем она принялась гладить ее руки, и мать улыбнулась ей:

– Леночка, не суетись, боль скоро стихнет. Это у меня от радости, не надо этого бояться. Теперь мне никак нельзя умирать.

С нежностью Лена провела рукой по ее белым волосам и далее коснулась ее глубоких морщин на лице. Было безумно обидно видеть мать уже совсем старой, ведь она помнила ее молодой, красивой, с улыбкой на лице. В детские годы Лена часто мечтала о встрече с мамой, папой, с сестренкой, братишкой, а также с бабушкой и дедушкой. Она жила этой надеждой, но, становясь старше, особенно после рождения детей, Лена все реже вспоминала о московском доме.

В гостиной Надежды Николаевны было светло. Уже здесь мать смогла разглядеть свою несчастную дочь. Лена была похоже на нее, особенно глаза, но азиатский наряд, степной загар и манера говорить скрывали ее русское происхождение. Впрочем, Надежда Николаевна старалась не думать об этом. Матери все еще не верилось, что перед ней родная дочь, которую они искали сорок лет, потеряв всякую надежду. Последние годы Надежда Николаевна совсем забыла о старшей дочке, и лишь старые фотографии в альбоме напоминали о трагедии в пустыни. И все годы ее мучил один вопрос: что же могло произойти с ее дочкой в тридцать третьем году в песках Кызыл-кума? Было очевидно: Леночки уже нет в живых, иначе сама объявилась бы. Но материнское сердце не могло забыть дочь, и она все ждала чуда.

Мать и дочь не могли наглядеться, изучая друг друга, мысленно сравнивая прошлое с настоящим. Затем Надежда Николаевна тихо сказала: «Поди ко мне, доченька». И прижала ее к груди. Лена же испытала небывалую радость от материнской теплоты. И тут ей вспомнилось далекое детство, когда еще ребенком по утрам любила заползать в теплую кровать родителей и прижималась к теплой маме. И тот сладкий запах мамы преследовал ее долгие годы. Позже, уже оказавшись без мамы, ей не хватало этого запаха. Дело в том, что другие матери имели другой запах, который совсем не радовал ее, иногда даже раздражал. Леночке казалось: среди тысячи других она могла бы различить тот единственный запах. И вот сбылась ее мечта, и она в объятиях матери. Однако очень странно: Лена уже забыла мамин запах. Это был уже другой, который не вызывал чувства счастливого детства. Ах, как жаль, что оно улетучилось!

– Лена, а где твои дети? – вспомнила бабушка.

Тут Зухра вспомнила про них. Она увидала их на площадке, у двери. Кират и Айгуль сидели на лестнице в глубоком раздумье. Дети были подавлены и никак не могли понять, как такое могло случиться: столько лет не знать правду о своей матери. И теперь они боялись, как бы мама не стала им чужой – ведь она русская. При виде матери они встали с места.

– О, дети мои, я совсем забыла про вас. Знаю, вы крайне изумлены, мне самой до сих пор не верится, словно я во сне.

– Значит, вы русская и ваше имя не Зухра? – спросил озабоченный Кират.

– Для вас я останусь Зухрой, а для мамы – Леной.

– Мамочка, мне страшно за вас, – призналась дочь. – Я ничего не могу понять. Почему об этом не говорили раньше? А папа знает?

Дети были испуганы, надо было их скорее успокоить.

– Я расскажу, как все это случилось. Я родилась в этом доме, и когда мне было десять лет, с родителями я поехала гостить в Самарканд, к дяде. На обратном пути, – и тут на секунду мать задумалась. – Одним словом, я потерялась в пустыне. Это длинная история, идемте к бабушке, там все расскажу, ведь она тоже ничего не знает. Говоря по правде, мне не хочется ворошить прошлое, потому что уже ничего не изменишь. Идемте в комнату, там вас ждет новая бабушка.

С некой боязнью дети следовали за матерью, пока не очутились у дивана, где лежала светлолицая бабушка. Оля поставила им стулья, а Лена опустилась на край дивана и стала рассказывать о своих детях:

– Вот, это Кират, ему уже девятнадцать, очень трудолюбивый, как его отец. К тому же учиться в поселке Черак на заочном отделении ветеринарного техникума. В этом году мы женили его. А вот эта Айгуль, наша красавица, самая младшая. Ей пятнадцать, уже всю работу по дому делает сама – моя помощница. Ее уже засватали, и через год будет свадьба. Сейчас я готовлю ей приданое…

– Лена, подожди, – остановила ее мать, – Лучше расскажи, как ты очутилась в пустыне.

– Ой, мама, это долгая история, давайте сначала расскажу о себе, о семье. Это куда интереснее и важнее.

– Конечно, расскажи о семье, это тоже интересно, – согласилась Надежда Николаевна, хотя в душе думала о другом: странно, для нее история ее семьи важнее, чем история ее исчезновения.

– В школе Айгуль была отличницей. Умеет очень красиво вышивать узоры.

– А что, дочь больше не учится, – удивилась бабушка.

– Понимаете, в нашем ауле школа-восьмилетка, и, чтобы учиться дальше, надо ехать в Черак, это райцентр. Я не могу отпустить ее одну, да и отец не хочет, чтобы она училась. Тем более ей скоро замуж, и семья ее будущего мужа тоже не захочет этого. Не всякому нужна умная жена. Быть образованным, я считаю, это хорошо, но в ауле в этом нет нужды.

Когда Надежда Николаевна заговорила с внуками, то оказалось, они слабо знают русский язык. И на душе стало еще грустнее, хотя она не подала вида и продолжала улыбаться. А Зухра все говорила о детях. Их оказалось шестеро: три мальчика и три девочки. Все они уже сами родители. Мать называла их по именам: Сулейман, Олжас, Саломат, Насиба. Также перечислила имена невесток, зятьев и внуков. Далее рассказала, как она женила детей, сколько было гостей, сколько калыма уплатили за невесток. И затем, как сделали обрезание своим внукам, сколько гостей пришло, сколько блюд подали.

Слушая дочь, Надежде Николаевне подумалось: хорошо хоть родной язык не забыла. Хоть с акцентом, но речь ее была довольно грамотной. Мать поразилась еще одному: дочь рассказывала о своей жизни с таким наслаждением, будто была довольна судьбой. Слушая ее, казалось, что Лена не нуждалась ни в жалости, ни в сострадании. Мать не раз задавала себе вопрос: «Неужели моя Леночка может быть счастливой, прожив всю жизнь в пустыни? Нет, такое немыслимо, – говорила себе мать.

Но, судя по ее лицу, с какой радостью она говорила о своей жизни, то она вполне счастлива. А может быть, Лена специально изображает из себя счастливую женщину, чтобы мать не сильно переживала за ее несчастную судьбу?

Внезапно Лена умокла, потому что на стене увидела свою фотографию детских лет. Медленно она подошла к желтой фотокарточке в деревянной рамочке. От волнения по щекам опять потекли слезы. Все глядели на нее с жалостью. И вдруг тишину нарушила Оля, которая вошла с серебристым подносом. Она выставила на стол чайник, чашки, варенье, печенье в вазочке и весело скомандовала: «Ну-ка, давайте все к столу. Будем чай пить!» Однако Лена была столь поглощена фотографиями детства, что никого не замечала. На одной из них – вся ее прежняя семья: отец и мать совсем молодые, какими она запомнила их. На коленках у мамы сидел братишка Петя, а у папы – сестренка Валя. Так как Леночка была уже большой, ее поставили за спиной родителей. Эти фотографии освежили память, и многое из московского детства стало возвращаться к ней. Увидав портрет отца, Семена Розенталя, дочка вскрикнула:

– Папочка, мой любимый папочка, – и нежно провела пальцами по стеклу фото. – Я помню, как мы вместе играли. Я была учительницей, а ты учеником. Помню, как еще бродили по лесу и собирали грибы в корзинку. А еще катались на лодке, были в музее природы, а в музее истории запомнились мне большие картины, скульптуры. Мама, должно быть, папы уже нет в живых, если его здесь нет?

Надежда Николаевна тяжело вздохнула:

– Ах, доченька, не повезло твоему отцу. В тридцать шестом году, в период культа личности Сталина, его расстреляли как врага народа. В действительности твой отец очень честный человек, настоящий коммунист и после смерти Сталина его реабилитировали.

– Бедный папочка, – и сквозь слезы дочь спросила, – а почему его убили? Что плохого он сделал?

– Если ты помнишь, твой отец работал главным инженером на заводе, а после стал директором. Это уже после твоей пропажи. Спустя год его оклеветали и по ложному доносу арестовали за вредительство и шпионаж. А причина была такая: их завод уже третий месяц не выполнял план. Кажется, это было так давно.

– Мама, и все-таки я не могу понять, за что бедного папу расстреляли? Что это за слова: «вредители», «культ личности Сталина»?

Надежда Николаевна поняла: ее дочь не знает историю страны. От этого снова защемило в груди. А ведь ее дед был известный историк России, человеком высокой культуры. За необразованную дочь стало очень обидно. «Ну ладно, – решила она про себя, – сейчас не стоит об этом думать, и надо только радоваться возвращению Лены. Это самое главное». Мать не знала, как объяснить ей такие понятия, как культ личности Сталина, репрессии, ведь для этого надо знать политическую историю страны, хотя бы немного. «Видимо, после исчезновения Леночка больше не училась», – решила мать.

– Понимаешь, – стала объяснять мама, – в те годы в правительстве страны оказалось много плохих начальников, и они расстреляли много честных людей, которые мешали им делать зло. И в этом виноват был Сталин и его помощник Берия. Как-нибудь я подробно расскажу, сколько бедствия причинили они, тысячи невинных людей погибло.

– Какой ужас, разве так можно? У нас в ауле тоже иногда бывает несправедливость, но разве можно, чтобы в Москве, главном городе, такое творилось?

Тут Оля снова позвала всех:

– Лена, иди к столу. Здесь варенье, сгущенка, мои печенья. Еще будет время разглядывать фотографии.

– Сейчас я не могу есть. Ничего в горло не полезет. Мне хочется здесь многое увидеть и вспомнить. И этот круглый стол, и эти кресла и стулья, дедушкин диван – мы на нем прыгали, и бабушка нас ругала. Почему-то детские годы кажутся самыми счастливыми. Так хочется, чтобы они вернулись.

И тут взгляд Лены упал на своих детей, которые стыдливо сидели за столом, не смея прикоснуться к еде.

– Дети, чувствуйте себя, как дома, ешьте и не стесняйтесь. Здесь вы не чужие. Сейчас я немного успокоюсь и буду с вами пить чай.

Впрочем, и детям было не до еды. Вдруг Лена кинулась к старинному книжному шкафу с резными узорами по бокам и воскликнула:

– Я хорошо помню этот шкаф, здесь было много дедушкиных книг. До сих пор они здесь, как это хорошо, – и Лена открыла стеклянную дверцу и провела рукой по старинным переплетам. – Я вспомнила, дедушка сам написал четыре большие книги. Они здесь?

Надежда Николаевна обрадовалась, что дочь многое помнит.

– Оля, покажи эти книги. Твой дедушка преподавал в Московском университете, он был маститый профессор по истории средневековой России. Истинный интеллигент, настоящий ученый, таких осталось мало. Нынче люди науки думают только о карьере, о званиях, о должностях. Высокой культуры становится все меньше, потому что интеллигенция мельчает. Лена, каким тебе запомнился дедушка?

– С белой бородой. Он всегда сидел за столом и что-то писал, читал. И перед ним была гора книг. Еще помню, как он громко спорил с папой.

– Просто у них были разные политические взгляды на социализм. Они действительно любили поспорить.

Лена подозвала детей к шкафу и, указав пальцами на дедушкины книги, стала рассказывать, каким был умным, знаменитым их прадед. «Запомните, фамилия вашего деда – профессор Горин. Обязательно расскажите своим друзьям, пусть знают, из какого вы рода». А меж тем Надежда Николаевна с интересом смотрела, как ее дочь говорит на непонятном языке. Было как-то странно. Неужели это ее родная дочь? Разглядывая ее, мать нашла в них какие-то азиатские черты. «Или мне это кажется?» – спросила она у себя.

– Лена, а ты помнишь нашу фамилию?

– Конечно, Розенталь.

– О боже, наверное, по этой фамилии все эти годы ты искала нас?

– Нет, я стала вас искать недавно. Я смогла попасть в Москву только два года назад, когда муж, наконец-то, отпустил меня. Тогда я приехала сюда со средним сыном и всего на два дня, чтобы сделать покупки перед свадьбой дочери. Задержаться дольше не могла: муж не позволил. Днем мы ходили по магазинам, и когда я видела милиционера, все хотелось попросить его, чтобы он разыскал мою маму. Сама забыла место нашего дома. Только фамилию помнила. И вот на Казанском вокзале подошла к молоденькому милиционеру и сказала о своей просьбе. Милиционер ответил, что такими делами он не занимается, и написал адрес, где мне помогут. Еще сказал: в Москве найти человека непросто, для этого нужно много времени. Я ему объяснила, что муж отпустил всего на два дня, а мне еще надо сделать покупки. Тот улыбнулся и подумал, что я учительница русского языка в каком-то азиатском селе. Я не стала искать вас, потому что боялась задержаться в Москве, в следующий раз муж не пустит. Мама, а почему вы сменили фамилию?

– Вынуждена была. После ареста твоего отца меня тоже держали в камере около месяца. Тогда следователь заставил меня отказаться от мужа и сменить фамилию. Если не сделала бы, меня ждала тюрьма, а Валю и Петю на долгие годы отправили бы в детский дом. Я не могла допустить, чтобы мои дети выросли детском доме и стали бы неизвестно какими людьми. Не для этого вас родила. Хотя я отказалась от мужа лишь на бумаге, но в душе продолжала любить, как прежде. Даже сейчас мне трудно вспоминать о тех ужасных годах. После твоего исчезновения минуло полгода, как умерла моя мама, должно быть, от сильных переживаний. Вскоре скончался и твой дед, за два месяца до ареста Семена. Так я осталась одна, с двумя детьми без работы, потому что меня уволили из университета, ведь я жена «врага народа». В душе стало так пусто. Даже вера в социализм пошатнулась, и жизнь показалось невыносимой. Тогда не раз стала думать о самоубийстве. Я выжила благодаря своим детям, потому что надо было их расти, дать образование. В этом родительский долг.

– Мама, где моя сестренка Валя и братишка Петя?

– Слава Богу, они живы и здоровы. Сейчас на работе. О, я совсем забыла про них. Оля, срочно звони им и расскажи о Лене. Пусть скорее едут сюда. Валя у нас большой человек, она профессор, директор Государственного музея искусств, а Петя, как и его дедушка, стал профессором истории, он заведует кафедрой в Московском университете.

От изумления Лена раскрыла рот и стала качать головой. Не сразу нашлось слов, чтобы выразить свое восхищение и радость за своих родственников.

– Надо же! Оба профессоры? Вот это да! Какие они молодцы! Не то, что я. Если об этом расскажу в нашем ауле, никто не поверит.

– Лена, ты совсем не училась?

– Нет. Где учиться в пустыне, – с грустью сказала Лена и быстро повеселела. – Зато я там продолжала читать книжки, и за это меня уважают. Я прочитала Пушкина, Крылова, Некрасова и еще много сказок. После, как стала старше, еще читала. И перестала, когда детей у меня стало много.

Надежда Николаевна не могла поверить: «Откуда в пустыне могли взяться русские книжки? Вероятно всего, Леночке обидно за свою необразованность, и она придумала эту историю, желая успокоить меня».

Похищение

В тот день молодой пастух по имени Жасан ехал верхом между барханами. На нем был сине-красный в полоску халат и мохнатая шапка из овцы. Юноша возвращался домой, в родовое стойбище Ибрагим-бобо, погостив два дня у дяди Касыма.

Пастух заметил поезд еще издали. Его удивило: почему эта железная арба стоит на одном месте? Почему люди из него гуляют вдоль вагонов? Жасану было известно от старших, что этот поезд едет в далекую, холодную Москву. «Дай-ка погляжу на этих светлолицых», – сказал он себе, поскольку кочевникам редко доводилось видеть русский народ и этот чудо-поезд.

Любопытный Жасан поскакал туда, ударив коня плеткой. Юноше было известно, что такие поезда могут доставить людей в города, где имеются огромные магазины, в которых продают все, что желает твоя душа. Он мечтал когда-нибудь очутиться там.

Жасан приблизился к поезду. В это самое время все пассажиры были на другой стороне. Он видел их, двигаясь верхом между вагонами, пока не сошел с коня. Он рассматривал чужаков с большим любопытством. Люди из поезда гуляли вдоль вагонов или сидели на песке, а молодые играли в мяч, словно малые дети. На своей стороне Жасан оставался почти незамеченным. Время от времени он глядел себе под ноги в надежде найти красивую бутылку или жестяную коробочку из-под конфет. Такие вещички выбрасывались из окон вагонов, и он не раз находил их на железных линиях. Иногда кочевник замирал на месте и разглядывал пассажиров. Смуглых людей он почти не замечал. Куда интереснее светлые люди, одним словом, непохожие на него. Русских людей ему доводилось видеть редко, только три раза в году, когда отец брал собой в поселок Черак, где они запасались продуктами. Строители из Воронежа появились там год назад со строительством кожевенного завода. Поэтому их женщин, детей можно было встретить на базаре или в большом магазине, куда заходил и Жасан с отцом. Особенно ему нравились их девушки: с открытыми лицами, светлой кожей, золотистыми волосами, небесного цвета глазами. Они казались ему красивее своих. Правда, в самом начале мусульманского юношу смущали их открытые платья, где явно вырисовывалась грудь и талия. Как-то нехорошо выставлять напоказ свои срамные места. Тем более у некоторых женщин груди были размером с арбуза. Хотя, с другой стороны, это оказалось любопытным зрелищем. Хотя, нет, как-то раз сквозь щель в юрте он подглядел, как в тазу мылась его тетя, и груди ее были не красивы, свисали, как две дыни. В последний приезд в Черак Жасан уже глядел на русских девушек все смелее. И однажды на базаре в ожидании отца уставился на двух девушек, которые стояли у овощной лавки и тоже кого-то ждали. Юноша стоял возле двух груженых лошадей. Заметив его назойливый взгляд, девушки сразу отвернулись. К кочевнику они были совсем равнодушны. И тогда пастух понял: такие девушки не могут быть его мечтой. А душе все же хотелось. А между тем к нему сзади подошел Керим и, заметив у сына любопытные глаза, все понял.

– Сын мой, – произнес Керим, и сын вздрогнул, – тебе не стоит заглядываться на русских девушек. Они иной веры, других обычаев, и нам совсем не подходят. У нас своих девушек хватает. «Но они мне по душе», – чуть не вырвалось у Жасана. И сын стыдливо опустил голову. Керим был доволен, что его смелый, работящий сын слушается родителя, а значит, чтит отца.

Жасан шел вдоль вагонов, всматриваясь в приезжих людей, среди которых были и русские девушки. И вдруг совсем рядом, на той стороне поезда, он увидел русскую девочку лет десяти. Она сидела у рельс и на песке что-то складывала из камушек. Тут девочка вскинула голову и, заметив пастуха, с интересом стала рассматривать его. Лицо Жасана коснулась улыбка. Красивая девочка с живыми глазами как-то сразу приглянулась ему. Девочка тоже улыбнулась. Она не сводила с него глаз, и юноша слегка смутился, а после сам догадался: ребенок восторгается не им, а его конем. Тогда Жасан потрепал животное за гриву и дал понять: и в самом деле у него славный скакун. Кочевнику было приятно, что городской человек смог оценить его лошадь. Затем жестом Жасан поманил к себе девочку, и та мигом скользнула между вагонами и стала гладить ее коня. Эта красивая девочка еще больше понравилась пастуху. И в душе Жасан сказал себе: «Жаль, что она еще ребенок и не может стать невестой. Но когда вырастет, из нее получится красивая жена. Вот бы мне такую заиметь, тогда я буду счастливым на всю жизнь». Жасан стоял рядом и восхищался ее личиком. И тут в его голове родилась мысль: вот бы посадить эту маленькую красавицу на лошадь и умчаться, как это делали его предки. «А что, ведь через пять лет она уже станет невестой. Только придется ждать, но ради такой красавицы я потерплю. У меня она будет жить сытно, я куплю ей много красивой одежды. Словом, жизнью будет довольна». Сначала такая мысль казалось ему сказкой, но когда он вообразил похищение этой девочки, то оказалось, все просто. Бросить мешок на ее голову, затем – на лошадь и ускакать в пустыню. И самое главное, никто не заметит этого похищения, потому что все люди на той стороне поезда. А когда люди опомнятся и кинутся искать, то за это время он скроется из виду. Даже если увидят, все равно никто не догонит, да и кто осмелится идти за ним в пески. Без сомнения, вся его родня будет против такой невесты, тем более еще ребенок. Но желание оказалось сильнее, и тогда он сказал себе: запомни, такого удачного случая в твоей жизни больше не будет. От столь тяжелой мысли весь лоб покрылся капельками пота.

Неожиданно девочка ушла обратно, будто прочла его темные мысли. Жасан растерялся, ему подумалось: «Может, это к лучшему?» – и он стал наблюдать за ней между вагонами. А та подбежала к своим родителям, которые сидели на цветастом одеяле. Молодая женщина, видимо, ее мать, увлеченно читала книгу. Рядом двое мужчин играли в какую-то игру: смотрели на желтые и черные фигурки. Видимо, молодой и есть ее отец, решил Жасан. Не говоря ни слова, девочка взяла с корзинки яблоко и снова побежала к лошади. Родители так и не взглянули, как та перелезла под вагонами. Улыбаясь, девочка протянула на ладошке яблоко.

К Жасану вернулась смелость: его замысел еще не остыл. Вновь заколотилось сердце. Нужно скорее исполнить задуманное. Кочевник глянул вокруг: вроде никого. Затем бросил взгляд на окна ближайших вагонов: тоже никого не видно. Можно было начинать. Он подкрался к ней сзади, закрыл ей рот тряпкой и затем бросил мешок на голову. Далее так же ловко уложил мешок на лошадь и ускакал в бескрайние пески.

Жасан гнал лошадь в сторону малого колодца, где стола юрта дяди Касыма. Ехать было далеко. Юноша заранее решил: будет лучше, если первое время она поживет у бездетного дяди. Там девочки никто не сыщет: об этом стойбище мало кому известно. Была и другая причина, по которой Жасан не смел сразу вести девочку в стан Ибрагим-бобо. Будет большой скандал, и отец отстегает его плетью. Впрочем, это не пугало, ибо ради будущей красавицы он был готов на все.

Жасан хлестал своего коня и изредка оборачивался назад: не гонятся ли за ним? Никого. Поезд стоит на месте, как и прежде. Значит, люди не видели, как увели девочку, иначе подняли бы большой шум.

Вскоре Жасан скрылся за барханами. Он перестал яростно бить коня: все-таки породистая, туркменская, и вспомнил о девочке: как она чувствует себя, как бы не задохнулась от такой скачки. Он слез с лошади, снял мешок и поставил ее на ноги. Девочка была бледна, выпученные глаза застыли в страхе, и светлое личико покрылось застывшими слезами. Жасан сразу освободил ей рот, и девочка начала просить его:

– Я к маме хочу, отпустите меня, дяденька, очень прошу вас.

Кочевник ничего не понял, хотя нетрудно было угадать, о чем она говорит. Жасан глядел на нее с жалостью, и тем не менее его желание, чувства оказалось сильнее. По своему характеру этот юноша не был жестоким. Просто такое похищение не казалось ему столь ужасным поступком. А девочка все лила слезы. Чтобы успокоить ее, Жасан сказал коряво: «Хорошо, хорошо». Это все, что знал кочевник по-русски. Такое слово часто звучало в устах русских на базаре Черака во время покупки. Однако это не помогло, и тогда Жасан улыбнулся: может быть, она перестанет его бояться. Но страх не спал с ее лица. «Пусть плачет, – сказал себе Жасан, – через два дня придет в себя. Теперь можно ехать дальше». И стоило кочевнику повернулся к лошади, как девочка кинулась бежать по следам на песке. Жасан взобрался на коня и устремился за ней. Догнав беглянку, схватил ее на лету и усадил перед собой. Девочка снова заплакала, продолжая умолять отпустить ее.

Так они ехали какое-то время, а девочка все скулила и скулила, как щенок. Это уже сильно злило его, и он пожалел, что освободил ей рот. Ничего не поделаешь, нужно терпеть этот ужасный плач. А между тем они удалялись от поезда все дальше и дальше.

Был уже вечер, солнце склонилось над самым горизонтом, над барханами, когда кочевник устроил привал. Жасан сошел с коня, взял девочку на руки и нежно опустил на свой старый коврик. Обессиленная, Лена сразу легла, потому что не могла сидеть. Сам пастух сел рядом, чтобы слегка отдохнуть, и погрузился в раздумья.

От железной дороги они находились так далеко, что Жасан вовсе перестал тревожиться. Его замысел удался. И все же везти ее сразу к дяде Касыму было опасно. Сейчас, должно быть, ее родители уже ищут свою дочку вместе с другими людьми, и если кто-то видел это похищение, то первым делом оправятся к стойбищу дяди: ближе здесь никого нет. Поэтому на некоторое время Жасан решил задержаться в пустыне. «Эту ночь мы проведем здесь», – сказал себя кочевник и подошел к лошади. Оттуда, из боковой сумки, вытащил бурдюк и наполнил кружку. Сначала сам выпил, затем поднес девочке. Лена жадно пила теплую воду и опять принялась плакать. Не желая слышать этот тоскливый голосок, Жасан удалился на десять шагов и сел на песок. Оттуда он глядел на нее: как бы опять эта глупая девочка не кинулась в бега. Сейчас это опасно: уже начинает темнеть, и отыскать человека в ночи будет совсем непросто. Для нее это означает смерть. Вскоре уставшая девочка затихла, и Жасан вернулся к ней. Казалось, девочка заснула или просто закрыла глаза. Это хорошо, подумалось ему, пусть отдыхает – так она быстрее успокоится.

Самому юноше было не до сна, ведь дело сделано лишь на половину. Есть и другая сторона: как его встретят в родовом стойбище? Тут была полная неясность, и юношу пугала встреча с родней. О том, что все они будут недовольны им, было известно заранее. Разрешат ли на ней жениться или вернут ее русским людям в Чераке? Так что трудности еще не закончились.

Ближе к полночи на звездном небе взошла яркая луна. Уставившись на светило, кочевник сказал себе: «Это хороший знак, он послан мне свыше». После Жасан склонился над спящей девочкой, разглядывая ее лицо: и впрямь она хороша, неописуемая красота. И душа его возрадовалась от счастья.

Тревожные мысли не давали ему покоя. А что если люди из поезда идут по моим следам? Нет, они не отважатся так просто отправиться в пески без проводника. Тут они погибнут. Значит, он может быть спокоен. Однако позже они все равно могут явиться и будут ее искать у Ибрагим-бобо»

После долгих раздумий унего стали возникать сомнения: нужно ему было красть девочку, тем более русскую, а ведь у этого народа большая сила. «Хотя в пустыне мы хозяева, и все же русские солдаты могут сюда добраться. Не стоит об этом думать, потому что дело уже сделано. Да и за это меня не расстреляют. Подумаешь, украл ребенка, не убил же». И пастух решил думать о том, как встретит его родня с русской девочкой. Встреча с дядей не пугала: у него доброе сердце и он любит племянника как родного сына. Ко всему же дядя Касым и тетя Сарем давно бездетны и мечтают о ребенке. Вот и будет у них помощница, наверное, они обрадуются такому случаю. Хотя их будет смущать, что приемная дочь оказалось не их веры. «Но ничего, девочка быстро освоит наш язык, обычаи и станет совсем нашей». Жасан рассчитывал на дядю, у которого нрав был мягче, чем у деда и отца. Он мог понять душу племянника и заступиться за него перед всем родом. Такие думы придали ему немного уверенности. И тогда Жасан почувствовал в теле усталость. Захотелось лечь, но он испугался: вдруг заснет, а тем временем девочка пробудется и кинется бежать куда глаза гладят. И если вовремя ее не разыскать, то без воды умрет. В пустыне есть и другая опасность – змеи, вараны. Жасан не мог допустить, чтобы с ней случилось какое-то несчастье. Он должен оберегать свою будущую невесту. Юноша склонился над ее нежным личиком. «Это сам Бог послал ее мне. Только у меня будет такая красивая невеста, и все будут завидовать мне».

Среди ночи делать было нечего и оставалось только думать о чем-нибудь. И Жасан прилег с краю коврика, спиной к девочке. Вскоре пастух стал засыпать. Внезапно девочка застонала. Жасан вздрогнул и резко глянул на нее: глаза были закрыты, должно быть, что-то плохое она увидела во сне. Пастух долго не мог отвести свои глаза от ее красивого лица. «Быстрей бы выросла», – подумал он.

Жасан снова стал мечтать и не заметил, как заснул.

Пастух очнулся на рассвете от непонятного крика. Он открыл глаза, и рядом опять раздался пронзительный детский крик. Кочевник вскочил на ноги. В двух метрах от них был большой варан и смотрел на девочку. А та, сидя на коврике, застыла от страха. Юноша не растерялся: он имел дело с такими драконами, хотя этот был крупнее, около двух метров. Жасан схватил с песка свою палку и закрыл собой девочку. Весь сморщенный, с растопыренными лапами, варан принял угрожающую позу – весь надулся, показывая свой красный язычок. Жасан двинулся на него и резко ударил по морде, по голове. Животное стало уползать, качаясь всем телом. И тут у кочевника мелькнула дерзкая мысль: «Может, догнать ящера и сразиться с драконом? Ему хотелось показать будущей невесте свою храбрость и силу. «Но чем убить варана, – задумался он, – тем более такого большого? Одной палкой сделать такое невозможно. У меня есть нож, и все же это весьма опасно: варан не подпустит к себе ни спереди, ни сзади. Он может вцепиться крепкими зубами или ударом хвоста сломать мне кости. Такая опасность сейчас не нужна: со мной девочка, и без меня она погибнет».

Когда варан отполз, Жасан обернулся к девочке, которая все еще тряслась, сжав свои кулачки у груди. Пастух улыбнулся ей, сказав: «Хорошо, хорошо».

Страх прошел. Такое чудовище Леночка видела впервые, и прежде ей казалось, что они существуют лишь в сказках. Это открытие потрясло ее. Она снова опустила голову на коврик и стала думать. Конечно, об этом драконе она расскажет всему классу, как только вернется домой, в чем она не сомневалась. И вся школа будут восхищена ее приключениям, и Лена станет героиней, и, возможно, о ней напишут в детской газете «Пионер». Конечно, не все поверят ей, особенно Катя и Изабелла – ее враги. С этими девочками почти весь класс не дружит уже полгода, как арестовали их отцов, которые оказались врагами народа. Об этом детям объявила директор школы на собрании в актовом зале. Но первым делом Леночка расскажет об этом своим родителям, и те будут поражены не меньше. «Где сейчас мама и папа? – спрашивала она у себя. – Почему этот человек привез меня сюда? Когда он отвезет меня к маме?» Все эти вопросы остались без ответа. Она ничего не могла понять.

Лена снова заплакала. Тогда Жасан поставил возле нее железную кружку и отошел. В пустыне всегда хочется пить. И в самом деле девочка подняла голову и с жадностью выпила до дна, хотя вкус воды был солоноватым. Теперь ей нужно было поесть, а затем трогаться в путь. И пастух поставил перед ней ломоть лепешки и сверху кусочки конской колбасы. Сам удалился, не желая смущать ее. Лене очень хотелось есть, но она не могла взять пищу из рук плохого человека, ко всему от колбасы шел не совсем приятный запах. От обиды Леночка снова расплакалась и жалобно застонала, просясь к маме. Лицо сидевшего на песке Жасана сделалось мрачным. «Ее плач убьет меня, – сказал он себе. – Есть она все равно не станет. Надо скорее доставить ее к тете Сарем, она знает, как говорить с девочками». Кочевник спешно собрал вещи в хурджум, усадил ее перед собой, и они поскакали.

– Ты везешь меня к маме? – спросила она и в ответ услышала слова: «Хорошо, хорошо».

В полдень Жасан остановил коня, дернув за поводок: им нужно было подкрепиться и отдохнуть, и особенно уставшей девочке, ведь всю дорогу ее тело болталось. И когда кочевник опустил ее с лошади вниз, Лена повалилась на песок. Жасан вмиг спрыгнул, расстелил коврик и перенес ее туда, с тревогой глянув на бледное лицо девочки. Лена же с полуоткрытыми глазами спросила:

– Мы едем так долго, а поезда все не видно. Ты обманул, ты не везешь меня к маме?

Не понимая языка, пастух не знал, что ответить. Впрочем, он заметил, что слово «хорошо» как-то успокаивает и опять повторил его. Затем поставил перед нею кружку воды и тот же хлеб с колбасой – больше ничего не было. Сам же отошел в сторонку, сел на песок и принялся откусывать лепешку.

Выпив воду, она опять опустила голову на коврик. А еду так и не тронула. Это разозлило кочевника, ведь в пустыне без пищи нельзя. Как заставить ее есть, он не знал. Тут ни угрозы, ни сила не помогут. Надо скорее доставить ее в юрту дяди.

– Эй, не надо спать, – крикнул кочевник, встав с места.

В ответ девочка медленно открыла глаза и снова сомкнула веки. Тогда Жасан, бросил колбасу на песок, спешно собрался в путь.

Ближе к вечеру за барханом показалась юрта дяди, и Жасан облегченно вздохнул, потому что у девочки был совсем плохой вид. Увидав всадника, две большие собаки отделились от юрты и с лаем кинулись навстречу. Еще издали они признали Жасана и завиляли хвостами. Дядя Касым вышел из юрты в белой рубахе и штанах. Выбритая голова хозяина блестела на солнце. Касым стал недоумевать: что же заставило вернуться племянника, ведь только вчера отбыл домой. А когда в руках разглядел девочку, то в душе поселилась большая тревога: «Откуда в пустыне ребенок? Где подобрал ее?

– Сарем, Сарем, иди сюда быстрее, – окликнул он жену, и из юрты вышла молодая худощавая женщина лет тридцати.

У нее были красивые глаза, и лишь прямой нос слегка портил лицо. Говорят, у нее таджикский нос от деда. Она тоже ничего не могла понять, и у нее мелькнула страшная мысль: а может быть, девочка уже мертва.

Да и странный наряд ребенка изумил женщину. Конечно, она не здешняя, тогда откуда взялась?

Едва племянник поравнялся с ними, Касым громко спросил:

– Жасан, откуда этот ребенок, где нашел?

– Сейчас все расскажу, – и Жасан слез с лошади и взял ребенка на руки. – Тетя, постелите одеяло, ей совсем плохо.

Сарем кинулась в юрту, и там Жасан опустил светлолицую девочку на ватное одеяло.

Изумленные до крайности супруги сели рядом и стали изучать ее, ощупывая лицо, грудь. Глаза девочки были полуоткрыты.

– Славу Аллаху, она жива, – легко вздохнула тетя.

– Она утомилась и голодна, – разъяснил племянник.

– Кажется, этот ребенок – русский. Говори скорее, где ты ее нашел! – почти вскрикнул дядя.

Жасан сидел напротив родни, скрестив ноги. Юноша колебался, не зная, как начать свой рассказ. Без сомнения, дядя будет ругаться и даже ударит камчой, хотя прежде не позволял себе такого. Не это его пугало.

– Я украл ее с поезда, – выдавил из себя Жасан.

Касым не поверил своим ушам. Пораженная Сарем лишь вскрикнула: «Вай-вай, что он говорит?!»

– Что ты сказал, повтори! – не мог поверить Касым.

– Я украл ее, когда поезд стоял в песках.

Сарем бросила на мужа испуганный взгляд. Казалось, их племянник лишился рассудка.

– Как ты мог украсть, разве она какая-то вещь? – и голос Касыма задрожал от злости. – Ну, хорошо, тогда скажи, зачем ты это сделал?

И Жасан рассказал о похищении и о своих чувствах, которые толкнули его на столь дерзкое дело. Какое-то время родня не могла вымолвить ни слова.

– Мне думается, ты сошел с ума, – с трудом произнес Касым.

– Я мечтаю только о красивой жене – другая не нужна.

– Ты глупец, каких только свет не видывал! Что ты натворил! Если об этом узнает их милиция, тебя посадят в их зиндан (тюрьму), а может, и расстреляют. Нынче другие времена, и власть может добраться и до нас.

– Но ведь никто не знает про ваше стойбище, и сюда не явятся.

– Разве дело в этом? Это девочка только через пять лет станет невестой, да еще русская. Твои родители не будут ждать. Твоя мать уже присмотрела невесту. Тебе разве мало наших девушек?

– Дядя, вы можете меня ругать, бить, но таких девушек у нас нет.

– Дурак, что ты говоришь? Зачем нам она, чтобы все смеялись, чтобы твои дети были светловолосыми? Аллах за это тебя еще накажет. Мы избаловали тебя, и вот, утерял всякий страх. В таких глупых делах я не стану тебе помогать. Да и твой отец не пустит ее в свою юрту…

И не находя более слов, Касым лишь махнул рукой и удалился из юрты.

– Сынок, – нежно заговорила тетя Сарем, – ты совершил грех. Людей нельзя так красть, особенно детей. Подумай, какое горе ты причинил родителям этой девочки. Они будут страдать.

– А разве мать этой девочки не может еще нарожать таких? У меня другого такого случая уже не будет.

– Твои суждения глупые.

– Почему я не могу этого делать, ведь наши деды тоже воровали невест, да и сегодня такое случается.

Между тем в юрту вернулся Касым, оказалось, снаружи он все слышал. Дядя так и не мог остыть:

– Запомни, наши предки не крали детей. Я мог бы понять, будь она мусульманской девушкой. Ты кого привел? И зачем ее привел ко мне? Вези в свою юрту, к своему отцу. Я не стану брать грех на душу, хотя мы родня и должны помогать друг другу, но не в таких делах. Это твой каприз.

– Пока я не могу вести ее к себе. Ко всему, мне подумалось: втроем вам будет веселее. Она станет тете Сарем как дочка.

– Будет очень весело, когда сюда явится милиция и заберет меня. Будет очень весело! Да и зачем нам русский ребенок, ты не подумал об этом?

– Они сюда не придут, о вашей стоянке никто не знает. А если даже явятся, то они пройдут через наше стойбище, и тогда мы успеем вас предупредить. Я сам прискачу сюда и заберу девочку.

– Знай, если ее отец большой начальник, то ее будут искать по всей пустыне.

– Я видел ее отца, на большого человека не похож: молодой, одет очень просто.

– Мне это неинтересно. Вот что, забирай свою девчонку и вези к своему отцу. Пусть он сам решает, что делать с ней. Я хочу жить в покое.

В юрте стало тихо. Племянник сидел с поникшей головой и не знал, что делать. Тишину нарушил мягкий голос тети:

– И все-таки девочку нужно вернуть. Для любой матери это большое горе. Ты, Жасан, еще молод и не понимаешь этого. Тем более у русских мало детей, и они будут искать ее долго.

– Слова твоей тети справедливы. Пока еще не поздно, нужно вернуть.

– Поезд уже ушел. Я сам видел, – соврал юноша.

– Есть другой путь, – предложил дядя. – Девочку надо оставить на станции Черак. Там ее заберут и отправят домой.

– Но тогда она расскажет о том, как ее похитили, милиция придет сюда, и меня арестуют. Нет, я не отдам ее.

В душе Касым был согласен с племянником: возвращать ее опасно, она выдаст Жасана. Вдруг все услышали стон девочки.

– Что с ней? – спросил дядя.

– Всю дорогу не хотела есть, сильно ослабла. В таком состоянии я не могу везти ее дальше, на наше стойбище. В пути может умереть.

– Ладно, пусть остается, но ненадолго. А ты, Жасан, завтра же отправляйся домой и извести отца о случившемся. Понял?

Изгнание

Уже второй год, как Касым живет в уединении, вдали от родового стана. Это выглядело как-то странно, ведь в пустыни жить одному трудно, да и по местным обычаям, сыновья редко уходят от отца. А коль такое стряслось, то в этом роду что-то неладное – это не мелкая обида или ссора. Чтобы скрыть истину, Касым сам рассказал братьям следующее. Оказалось, он повздорил с отцом из-за баранов и по своей воле ушел из родового стойбища. И далее пояснил, что при дележе семейного стада его родитель, то есть Ибрагим-бобо, дал Касыму меньше овец, чем другим братьям. Даже младшему Халилу досталось больше. Тем не менее даже такая причина казалась братьям несерьезной, чтобы из-за этого уходить. А что же сказал сам Ибрагим-бобо? Его речь была кратка: Касым был менее работящим, чем остальные. Об этом он сообщил в своей юрте. Старший же сын, отец Жасана, был не согласен с отцом, однако не смел возразить. Младший принял сторону отца: ему виднее, он хозяин стада. Но из-за этого не уходят, и поступок Касыма выглядел странным.

С годами все смирились, что брат живет отшельником. Однако истинная причина была в ином, и о ней знали лишь четыре человека: сам Касым, его отец, мать и Юлдуз – жена младшего сына, Халила.

Еще два года назад Касым и Сарем жили со всеми в родовом стане. Жили дружно, помогали друг другу и слушались отца. Вроде жизнь текла мирно, все были довольны и лишь среднему Касыму не везло. Ему уже тридцать пять, а детей еще нет. Никак тощий живот Сарем не становился круглым. И тогда стало ясно: ждать нет более смысла. Кому нужна такая жена, которая не способна рожать? Такую невестку давно выгнали бы или вернули в отчий дом, не будь Сарем родней Ибрагим-бобо. Посему мать Касыма уже не раз думала о том, что пора ее сыну найти вторую жену, которая заполнит юрту детскими голосами. Иначе несчастный Касым встретит свою старость в одиночестве. Кто будет его опекать, когда станет немощным? Для любой семьи это позор.

Как мы уже говорили, Халил был младшим сыном, на семь лет моложе Касыма. Восемь лет назад его женили на Юлдуз. Невеста была веселой, озорной, и молодой муж порой сдерживал ее нрав кулаками. От рождения Халил имел угрюмый вид. Юлдуз же любила смеяться и с наивностью рассказывать обо всем, что лезло в голову. Также любила повеселиться, особенно танцевать на свадьбах родни. Однако такое поведение было не к лицу мусульманке. Азиаткам следует быть скромными во всем, даже в близости с мужем. А свою бойкость и усердие нужно проявлять лишь в делах по дому. Но при всем этом Юлдуз оставалась хорошей хозяйкой и послушной женой. Будучи младшей невесткой, она ухаживала за стариками мужа и с женщинами стана готовила еду в огромном котле. И чаще всего ей помогала Сарем, у которой был тихий нрав. Юлдуз любила шутить, рассказывать веселые истории. Сарем же смеялась редко, чаще ее лицо было задумчивым, но всегда добродушным. Несмотря на различия, две невестки стали близкими подругами, и Юлдуз доверяла ей все сокровенные мысли.

И как-то раз в полутемной юрте между ними состоялся совсем необычный разговор. Эту беседу затеяла Юлдуз:

– Ах, Сарем, мне очень жалко вас. Я вижу, как вы мучаетесь без детей. А годы идут, и пора вам думать о том, как завести ребенка на стороне.

– Это как… на стороне? – изумилась Сарем, сидя на стеганом одеяле, после долгого мытья посуды.

– Надо вашему Касыму найти добрую женщину, которая родит для вас ребенка.

– Но где сыскать такую? Я не хочу, чтоб он привел сюда новую жену.

– Я могу вам помочь, – хитро улыбнулась невестка. – У меня есть одна дальняя родственница. Месяц назад она стала вдовой, с четырьмя малыми детьми. Этой бедняжке живется очень трудно. Сейчас самое удобное время: если она забеременеет, то все будут думать, что ребенок от покойного мужа.

– А желает ли она, все-таки такое дело?

– Я уговорю ее. Но этой бедняжке нужно будет дать денег, ведь ей одной трудно растить детей.

– Сегодня же я поговорю об этом с Касымом, хотя говорить о таком как-то стыдно.

– Милая Сарем, знайте, если вы не заведете ребенка, то у Касыма появится вторая жена, и тогда муж станет ласкать вас все меньше и меньше.

– В твоих словах есть истина, я благодарна тебе за умный совет. Если все получится, как ты сказала, то с меня дорогой подарок.

– Будьте уверены, все получится. А что вы подарите мне?

– Мне думается, это будет красивая ткань.

– Буду молиться за вас. Мне пора на кухню, надо готовить обед.

Вечером со стадом вернулся Касым. Поев у отца рисового супа, вернулся к себе и сразу лег спать. Пока муж не заснул, Сарем легла рядом и робко заговорила о деле, подбирая нужные слова.

Слова жены сильно удивили его. Он открыл глаза и задумался, глядя на свод юрты. Касым тоже мечтал о ребенке, но такая мысль не приходила ему в голову. То, что сказала жена, пришлось ему по вкусу. Он был не прочь испробовать другую женщину, а то худощавое тело жены уже надоело. В ответ муж равнодушно сказал, что прежде нужно посоветоваться с матерью. После этого Касым закрыл глаза, и жена задула фитиль светильника. Юрта погрузилась во мрак.

Вечером следующего дня Касым позвал к себе мать. Старуха явилась сразу и тяжело опустилась на старое одеяло. И тогда смущенная Сарем повела речь о деле, предложенном Юлдуз. Говорила она обрывками, с намеками, без подробностей. Далее Сарем пояснила, как это можно сделать, сохранив при этом тайну. Мать задумалась и очень скоро объявила, что такое решение подходит им.

Ранним утром, с уходом мужчин на пастбища, невестка Юлдуз зашла в юрту стариков забрать посуду. Не успела она сложить чашки на поднос, как свекровь велела: «Ну-ка присядь». Юлдуз сразу догадалась, о чем пойдет разговор. Свекровь заинтересовалась той женщиной, и невестка сообщила подробности, в конце добавив:

– Мне думается, что для Касыма и Сарем это хорошее дело.

– Я сама знаю, что им хорошо, а что плохо, – проворчала свекровь. – Прежде чем предлагать такое Сарем, нужно было сказать мне. Здесь я старшая из женщин.

– В другой раз так и сделаю, как вы велели.

Свекровь недолюбливала эту невестку из-за ее открытого и веселого нрава. Сама старуха имела всегда серьезное лицо и не любила шуток.

Юлдуз с подносом удалилась из юрты. Свекровь была довольна: это удачное решение. Нынче завести вторую жену стало делом опасным, потому что новая власть запретила многоженство, и народ стал бояться. Хотя кочевники далеко от властей, и все же… Вон, и геологи стали тут появляться.

Старуха перебирала старинные черные четки, когда в юрту вошел Ибрагим-бобо. Едва тот опустился, она рассказала о деле Касыма.

Недолго думая, старик дал свое согласие. И ему такое решение пришлось по душе, он даже похвалил Юлдуз. Старик мигом сообразил: это дело обойдется ему дешевле, чем женить сына опять.

На следующее утро Юлдуз в сопровождении племянника Жасана отправилась верхом к той женщине в аул. Вернулась через два дня и сразу сообщила свекрови, что вдова готова принять ее сына.

Теперь туда мог ехать Касым. Дорога была ему открыта. По такому случаю жена достала из сундука новый зелено-синий халат в полоску, тюрбан и вручила все это мужу.

Проводив мужа в дорогу, Сарем сразу вернулась в юрту и из открытого сундука достала кусочек красного бархата. Внутри лежала дощечка, исписанная арабским шрифтом. Это суры из Корана, ее привез Ибрагим-бобо из мечети Ясави в Туркестане. Сарем коснулась губами святую вещь, затем уложила ее на подушку перед собой и стала молиться. Она просила у Аллаха лишь одного – чтобы эта женщина одарила их ребенком.

Молитва молитвой, а у судьбы свои законы. Касым еще дважды ездил к этой женщине, но все оказалось напрасным. Она так и не зачала. Тогда стало ясно: беда кроется в самом Касыме, который не может иметь детей. А ведь прежде свекровь винила в этом Сарем и даже готова была прогнать ее. Но этому помешал Касым и его отец, которые ценили невестку за тихий нрав и уважительное отношение к старшим, не говоря уже о том, что она из зажиточного рода.

Слепая любовь

Это случилось весной, а весна в пустыне – самая желанная пора. Кругом все цветет. На короткое время желтые пески сменяются зеленой травой с красными, синими цветочками. А еще нежный ветерок ласкает лицо. Это самые счастливые дни в жизни кочевников. И вот в один из таких дней Ибрагим-бобо велел Касыму задержаться в стойбище и помочь в ремонте отцовской юрты, а то совсем расшаталась от зимних ветров.

Закончив эту работу, Касым не спеша побрел к себе. Но возле юрты младшего брата Халила его взгляд невольно упал на открытый полог, и он застыл на месте, словно камень. Внутри виднелась почти нагая Юлдуз. Она сидела на корточках, склонив голову над тазом, и лила воду из кувшина. Из одежды на ней были лишь цветные шаровары. Ее большие груди висели, как две сливы на ветке, и сотрясались от мытья головы. Тело ее было светлее, чем у Сарем. Невестка сидела к нему боком и не могла видеть пристального взгляда мужчины. И в тот миг какая-то дьявольская сила заглушила в Касыме чувство стыда. Его разум совсем ослаб, и он уже не мог оторвать своих глаз от нее. И все же он опомнился. Страх вернулся к нему, и тотчас Касым оглянулся вокруг. Вроде никто это не заметил, а дети бегали вдалеке по зеленой траве. Прежде чем удалиться, Касым решил еще раз глянуть на этот сладкий грех. И о, ужас! Юлдуз сама смотрела на него и мило улыбалась, совсем не стыдясь его. И страх разом исчез, и им овладела страсть. Ко всему Юлдуз сама поманила его рукой. Как удержать себя, ему никак нельзя туда заходить, это жена его брата. И все же Касым оказался слаб. Он шагнул в юрту и сам опустил плотную ткань полога. Там стоял полумрак. Юлдуз сама прижалась к его белой рубахе, и он ощутил ее горячее, влажное тело.

– Вы чувствуйте, какое у меня приятное тело? – зашептала она ему в ухо.

Ее упругие груди обжигали пальцы Касыма, и дыхание мужчины стало тяжелым. Ее крепкое строение несравнимо с худым телом жены.

Юлдуз снова зашептала, как змея-искусительница:

– Уже год, как муж не трогает меня. У моего Халила кончились силы. А я еще молода, и мое тело горит, словно огонь. Неужели от тоски оно должно сохнуть, ведь дерево еще молодое? Я дам вам больше, чем Сарем. Только не сейчас, потерпите, а то кто-нибудь войдет, и тогда моя жизнь кончится. Нынче в полночь мы сойдемся у загона вашего отца. Там, в низине, нас никто не заметит. А теперь ступайте, скорее.

С огромным трудом Касым оторвался от нее и покинул юрту совсем пьяный, точно выпил бурдюк кумыса. Озираясь, он зашагал к своей юрте. В голове Касыма все смешалось: и необузданная страсть, и страх, и стыд перед младшим братом. Мысли путались: ему хотелось побыть одному и успокоить себя. И Касым свернул к своему загону и укрылся за кучей сухого саксаула. Там сел на песок. Ему до сих пор не верилось в случившееся. Если не сама Юлдуз, он не смог бы даже пальцем дотронуться до нее. И Касыма поразила смелость и развратность невестки. Кто бы мог подумать, что она такая? Касым не знал: радоваться этому или огорчаться. Конечно, жалко брата, но что делать, если ему не повезло с женой. В этом деле нет моей вины, говорил себе средний брат. Так он искал себе оправдания, чтобы нынче ночью сойтись с ней.

Немного остыв, Касым вернулся в свою юрту. Тем временем жена сидела у прялки и спросила:

– Уже закончили починку юрты?

– Закончили, – и муж растянулся на одеяле. – Принеси мне горячего чая.

Отныне Касым не мог думать ни о чем, как о ней, о предстоящей ночи в низине. Он был так увлечен этой мыслью, что совсем забыл об опасности. Впрочем, временами его разум брал верх, и Касым ругал себя за греховные мысли овладеть невесткой. Однако чувство стыда было недолгим, и опять страсть брала вверх. Тогда Касым решил, что ему нужно отвлечься каким-нибудь делом. Он вышел из юрты и занялся ремонтом седла.

Наступил вечер, и со своими стадами братья начали возвращаться в стойбище. Как обычно, ужин у мужчин был общий – в юрте отца. Старик был доволен своим семейством.

Касым сидел рядом с Халилом и краем глаза поглядывал на брата. А тот уже выпил из чашки бульон и принялся за большую кость, откусывая мясо. Лицо его было вполне обычным. Значит, младший брат ни о чем не догадывается, успокоил себя Касым. Но вскоре его охватил стыд перед всей родней. Это тяжкий грех, ему этого не простят. «Аллах накажет меня». И после таких слов Касым нашел в себе силы, чтобы не осквернять себя этой близостью. На душе стало легче.

В тот вечер, немного поговорив о делах, мужчины разошлись по юртам.

Касым вернулся к себе без «грязных» мыслей. Прочитав короткую молитву, он сразу лег. Сарем же закончила шитье, задула свечу и вытянула ноги рядом.

Чтобы не думать о развратной невестке, Касым решил сразу уснуть. Однако сон никак не шел, и в голову лезли всякие мысли. И опять перед глазами возник образ нагой Юлдуз. Как такое забыть? А еще ее манящая улыбка любого мужчину сведет сума. И опять Касым ослаб, хотя и осознавал, что это проделки самого шайтана. В полночь он решился пойти на свидание, хотя его все еще мучила совесть. Он нашел своему греху оправдание: он давно недолюбливал Халила за грубые речи, за непочтение старших братьев и за то, что бил жену без всякого повода.

В полночь Касым тихо вышел из юрты, бросив на плечи синий халат. Так в темноте он был почти не заметен. Можно было идти. Его охватило волнение. Оглядываясь вокруг, он направился к загону, затем обогнул его и спустился в низину.

Юлдуз сидела на песке, обхватив ноги. Это был ее силуэт. И сердце Касыма забилось еще сильнее. Он опустился рядом и сразу обнял ее за плечи. Лицо Юлдуз светилось безумной радостью. Она тоже прижалась. На ней был узорчатый новенький халат, а под ним нагое тело, которое сияло от лунного света. Затем Касым скинул с ее плеч халат, и ее груди засияли при лунном свете. Он стал разглядывать ее, ведя с ней беседу. Оба были смущены.

– Не мучайте, скорее обнимите, теперь я ваша. Как бы хотелось быть вашей женой. Об этом я не раз мечтала, и вот этот день настал. Кажется, я теряю разум.

Затем и он сбросил свой халат, и они легли на теплый песок. Тела влюбленных сразу сплелись. После всего Юлдуз села рядом и спросила, надев халат:

– Ну как, вам понравилось мое тело?

В ответ Касым улыбнулся и кивнул головой.

– Нам нельзя здесь долго оставаться: муж может заметить.

– Разве он не заснул, когда ты ушла?

– Спал. И все же нужно быть осторожным, иначе плохо кончится. Если Халил узнает о нашей связи, то мне не жить.

В этом Касым не сомневался, ибо сам убил бы свою Сарем, случись с ней такое. Такой позор нельзя прощать женщине.

– Скажи мне, страсть для тебя дороже жизни? – задал вопрос Касым.

– Это у вас страсть – у меня же любовь. Я люблю вас давно и всегда наблюдаю за вами с юрты, когда возвращаетесь с пустыни. Но вы, словно слепец, не видели меня. И вот сегодня моя душа не выдержала. Я знала, что вы пройдете возле нашей юрты, и стала мыться в тазу. Я люблю вас, потому что вы не грубый, добрый…

– Ты совсем смелая или безумная, – сказал Касым.

– Только прошу, не думайте обо мне дурно. Я больна вами и ничего не могу с собой поделать. Когда мы еще раз сойдемся?

– Мы не можем часто видеться – это опасно. Давай через три дня.

Первой ушла Юлдуз и исчезла в темноте. Шла она быстро, озираясь вокруг: к ней вернулся страх. В ночи она не заметила никаких теней.

В ее юрте все было, как прежде: муж и дети спали. Легко вздохнув, Юлдуз тихо легла возле детей. Однако она была так взволнована, что до рассвета не смогла сомкнуть глаза. Да и как заснуть, коль стряслось в ее жизни просто немыслимое.

На другое утро, как обычно, Касым направился к юрте отца на завтрак и у котла увидел Юлдуз. Та стояла с женщинами и варила похлебку из муки, мешая большой деревянной ложкой. Ее глаза сияли от радости.

Касыму на душе стало легко: значит, все обошлось, ее муж ничего не знает. Всего на миг их взгляды сошлись. И когда он стал удаляться, услышал за спиной голос старшей невестки и сразу насторожился:

– Юлдуз, ты сегодня совсем счастливая, может, муж сделал тебе дорогой подарок? – и все женщины рассмеялись, зная скупость Халила.

– Сама не знаю почему, но весной я всегда такая, – ответила Юлдуз.

– А может быть, ты еще стихи слагаешь? – спросила Сарем.

– Для этого надобно быть ученой. Говорят, что теперь даже в аулах заставляют девочек учиться. Как им повезло.

– Зачем женщинам учеба, – возразила старшая невестка, мать Жасана. – Какая от этого польза в хозяйстве?

После того свидания минуло более месяца. По ночам они все так же сходились в низине за отцовским загоном, в самом укромном месте. И Касым стал замечать, что с каждым разом в его душе растет любовь к Юлдуз. Это чувство оказалось сильнее, чем просто страсть к женскому телу. Касым был счастлив, и отныне Юлдуз уже не казалось ему развратницей. Даже краткие общения приносили ему немалую радость, и они позволяли себе шутки, тихий смех и болтали обо все, что лезло в голову. И как-то раз после любовных игр, укрывшись мужским халатом, они стали разговаривать, и тут Юлдуз заплакала.

– Что с тобой стряслось? – спросил он.

– Утром муж опять бил меня. За то, что не успела сшить ему новую рубаху, – он к дяде в гости собрался. Халил сильно ударил в бок, что до сих пор болит.

– Мне больно это слышать, но зачем ты говоришь об этом, ведь сама знаешь: я ничем не могу помочь тебе.

– Говорю вам просто так, хочется, чтобы любимый человек узнал о моей боли. А вообще-то, я не должна обижаться на мужа: он делает верно, что бьет меня, ведь я развратная жена.

Любовники были счастливы, и им казалось, что так будет вечно и об этой тайне не узнает ни одна душа. Но как-то раз ночью мать Касыма вышла из душной юрты. Старуху тошнило, ей захотелось чистого воздуха. Она уселась возле своей юрты. Время близилось к полуночи. И вдруг недалеко от ее юрты мелькнула фигура человека. По высокому росту мать признала в нем Касыма. В темноте сын не заметил мать и скрылся за загоном. Старуху это не удивило: должно быть, по нужде, сказала она себе. Вскоре ее стало клонить ко сну, и она дважды зевнула. Пора было в юрту, и старуха не успела встать, как в десяти шагах от нее мелькнула еще тень, женская, которая шла туда же, видимо, за Касымом. Мать решила: это должно быть Сарем. И тут же она подумала: «Удивительное дело, что они там делают среди ночи?» Мать осталась сидеть на песке.

Прошло некоторое время, а детей все нет. «Кажется, там творится нечто странное», – сказала себе мать и направилась в ту сторону. Но у загона никого не заметила. Тогда она обогнула его. И опять там никого. «Куда они могли деваться?» – и старуха прошлась еще немного, как до ее слуха донесся тихий звук, женский стон, он шел из низины. «Что же там делается? – ее стало раздирать любопытство. – А может, Касым колотит свою жену? И тут ей все стало ясно. Старуха усмехнулась, мотнув головой: как же она сразу не догадалась? Тем не менее она была недовольна поведением невестки. Разве можно так громко стонать? Это не к лицу мусульманской женщине, она должна сдерживать себя и голосом, и движением бедер. «Ах, бесстыжая! – подумала мать. – Вот какая, оказывается, эта Сарем. Но почему они делают это тут, ведь у них есть своя юрта?»

Мать хотела было уйти, как женский голос из низины остановил ее. И старуха застыла на месте: «Как мне хорошо! Я такая счастливая! Может нам…» Остальные слова было не разобрать. Мужской голос ответил тихо – это был Касым. А вот женский совсем не похож на Сарем. Ведь это Юлдуз, ее звонкий голос ни с каким не спутаешь. Для главы семейства это был жестокий удар. У старухи разом ослабли ноги, и она села на песок и тихо застонала: «Какой ужас! О горе нашей старости! Какой стыд и срам нашему роду!» Старуха зашипела: «Ах ты, коварная змея, пролезла в нашу семью, чтобы опозорить нас! Вот до чего довел твой веселый смех! О Аллах, а ведь это закончится кровью моих сыновей!»

Матери пора было уходить, она с трудом встала и поплелась к себе, держась рукой за ветки загона.

Уже в юрте, прежде чем лечь на курпачу, старуха глянула на спящего мужа. Тот храпел, раскрыв рот. Жена позавидовала ему: спит себе мертвым сном и не ведает, какие ужасные дела творятся тут в ночи. Старуха села рядом и хотела разбудить мужа, но быстро передумала: пусть спит, а то в гневе схватится за нож, и тогда большой беды не миновать.

До рассвета мать так и не сомкнула глаз. Лежа на боку, снова и снова она вспоминала о том, как застала их в низине, и особенно мерзкий голосок Юлдуз. Она не раз спрашивала себя: как же ей быть? Рассказать всей родне – значит самой толкнуть сыновей на кровопролитие. Этого мать боялась более всего. Но и молчать не могла, ведь под боком немыслимый разврат.

В то утро мать вышла из юрты позже обычного и села у входа на коврик. Ей не терпелось глянуть в лицо этим бесстыжим. Невестка у котла грела воду для мытья посуды, а сыновья с овцами уже покидали стан. И вот, минуя котел, Касым бросил взгляд на Юлдуз. И на миг глаза любовников сошлись в улыбке. Такое не могло ускользнуть от старухи, и от негодования она сплюнула в сторонку. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не кинуться на эту бесстыжую и не вырвать ей все волосы.

Когда мужчины ушли, старуха вернулась в юрту. Настал час известить старика. Тем более муж уже хорошенько поел, а на сытый желудок он менее злой. Старуха села напротив. Старик допивал горячий чай глотками. Жена не знала, как начать такой разговор.

– Вот о чем хочу сказать. Дело весьма важное, прямо-таки не знаю, как… Одним словом, наша невестка Юлдуз тайно встречается с Касымом. Видела это своими глазами нынче ночью за нашим загоном в низине.

Лицо старика сделалось каменным, и пиала с чаем застыла у раскрытого рта. Он был словно оглушен, а затем выдавил из себя:

– Ты, старуха, соображаешь, что говоришь?

– Сама видела, – повторила она, – они сошлись в низине. И мало того, эта шлюха громко стонала.

Теперь потрясенный старик лишился дара речи. В юрте наступила гнетущая тишина. Старуха ждала взрыва. Ибрагим-бобо швырнул пиалу об стену юрты, его кулаки сжались.

– Я убью эту шлюху, ну-ка приведи ее сюда! – крикнул старик, задыхаясь от бешенства.

В гневе он бывает опасен. Прежде чем идти за невесткой, надобно было его успокоить.

– Отец, не кипятитесь так сильно, иначе будет еще большая беда.

– Ты, женщина, будешь учить мужа! Быстрее зови ее сюда, – закричал он.

– Сейчас приведу, но сперва выслушайте. Всю ночь я думала о случившемся. Никто не должен знать об этом, иначе Халил может зарезать Касыма.

– Ну и пусть. Этот негодяй заслужил этого. Он всегда был слабаком, с мягким нравом, и вот к чему это привело. Касым осрамил весь наш род. Будь он проклят!

– Отец, не нужно спешить. Будет нам совсем худо, если об этом узнают люди из аула. Тогда наш род будет опозорен, и не всякий согласится отдать своих детей в нашу семью. Вот о чем мы должны думать.

Слова старухи казались разумными, и гнев хозяина начал остывать, хотя для мужчины это было не просто. Он застонал, качая головой:

– О горе, о горе моему роду, что же делать? О, как мне хочется задушить эту шлюху!

– Отец, держите себя в руках. Сейчас я приведу сюда Юлдуз, и мы будем говорить с нею. Хотя должна сказать, что всему виной она, я уверена, это она соблазнила нашего сына. Сам он до таких мерзостей не додумался бы.

Старуха вышла из юрты и окликнула пятилетнего сына Юлдуз, который с детьми играл в кости на песке. Бабушка велела внуку позвать его мать в юрту деда. Сама же осталась ждать ее.

Увидев свекровь у юрты, Юлдуз заспешила к ней:

– Мама, вы звали меня? – спросила она услужливо.

– Ну-ка зайди в юрту, – сурово сказала свекровь.

Юлдуз шагнула за порог полутемной юрты, совсем ничего не подозревая. Свекровь всегда была с ней груба. Старик сидел, понурив лысую голову, как будто заснул на месте. Свекровь же у входа глядела на невестку с презрением, и тогда у Юлдуз мелькнула мысль: неужели они что-то узнали? По всему телу пробежал холодок, сердце бешено забилось. И тут Ибрагим-бобо с камчой в руке резко вскочил на ноги и стал яростно хлестать ее по спине, по голове. Невестка все поняла и сжалась. Эта боль не страшила ее, потому что ожидало худшее. Невестка не издала ни звука. Старуха была готова сама потрепать эту развратницу за волосы, но вместо этого она кинулась к мужу и ухватилась за кнут:

– Подождите, подождите, если на ее лице останутся шрамы, то мужчины все узнают.

Старик тяжело дышал. От злости он швырнул кнут в сторону и сел на прежнее место.

– Ну-ка рассказывай, шлюха, как ты с Касымом сошлась? – потребовал старик.

Не смея поднять глаза, Юлдуз едва слышно ответила:

– Мне совестно говорить, я не могу, – сказала она без всякой утайки.

– Ты, бесстыжая, вот что скажи, – сказала мать, – это ты соблазнила моего Касыма?

Юлдуз колебалась. От страха хотелось все свалить на Касыма, ведь за это его не убьют, однако не решилась из-за любви к нему.

– Да, моя вина, – еле слышно ответила она.

– Я же говорила, – злобно восторжествовала свекровь, – вот, кто во всем виноват!

– И давно вы развращаете мой род? – спросил старик.

– Недавно, всего два раза, – соврала Юлдуз.

– Тебе что, одного мужа мало?

– Уже год, как Халил потерял мужскую силу, – открыто сказала невестка и сразу пожалела о сказанном: за эту тайну Халил точно убьет ее.

– Разве ты не знаешь, что будет с тобой, если Халил узнает о твоем разврате? Он тебя живьем закопает! Должно быть, это греховное дело для тебя дороже жизни?

– Не знаю. Но я люблю Касыма, он меня тоже…

Дерзкий ответ невестки так поразил родителей, что те переглянулись. Вместо того, чтобы молить о пощаде, она говорит такие глупости. Совсем из ума выжила.

– Вот какая бесстыжая, даже не стыдится говорить такие вещи родителям своего мужа, – негодовала свекровь.

– Я сказала истину.

– О, Аллах, спаси наш род от позора. Отец, что будем делать с нею?

Ибрагим-бобо немного остыл и сидел в раздумье, гладя бородку. И вдруг он всех удивил своим решением:

– Вот что, на сей раз я пожалею тебя, хотя ты заслуживаешь смерти. Но если ты забудешь мою доброту и опять будешь распутничать, я сам стану твоим палачом. Запомни, ни одна живая душа не должна узнать эту тайну. Я делаю это ради спасения нашего рода. Я не могу допустить, чтобы мои дети Касым и Халил стали врагами и убили друг друга. Без сыновей мой род угаснет. А теперь, грязная женщина, убирайся из моей юрты.

Юлдуз не поверила своим ушам: как, ее отпускают с миром после столь ужасного разоблачения? Разве это возможно? Ведь такое не прощают.

Когда невестка удалилась из юрты, старуха похлопала мужа по плечу, воздав ему хвалу за мудрое решение, хотя душа требовала мщения. В жизни Ибрагим-бобо это был самый трудный день.

Вечером сыновья вернулись с пастбищ и, как обычно, обедали в юрте отца. Когда стали расходиться, то глава рода велел Касыму задержаться. Сын ни о чем не догадывался.

– Ну-ка скажи мне, ты давно по ночам занимаешься блудом с этой шлюхой, Юлдуз? – и колючими глазами он впился в сына.

Лицо Касыма застыло в страхе. Затем он опустил глаза на скатерть. Сын был сражен прямо в сердце. Отец повторил свой вопрос.

– Это было раза три-четыре, – выдавил сын и тоже солгал, хотя это длилось более двух месяцев.

Что странно, отец был в гневе, но при этом сдержан. Касым догадался: об этом он мог узнать только от Юлдуз и уже успел остыть. Скрывать бесполезно. И сын все рассказал, с трудом подбирая нужные слова.

– Знай, ты не мужчина, – объявил ему отец, – коль позарился на жену брата, и все это ради короткой радости.

– Мне стыдно, но я ничего не могу поделать со своим сердцем.

Если Ибрагим-бобо был бы моложе, то за такие слова отхлестал бы сына со всех сил. Увы, силы уже не те.

– Как ты можешь любить эту шлюху? – в гневе спросил отец. – Да и что это за слово «любовь»? Ты не молод! Тебе что, мало одной жены, тогда заведи вторую, третью…

Касым молчал. С ужасом он думал лишь о том, чем закончится эта история. А между тем Ибрагим-боб бранил сына за слабость и взывал к совести.

– Ответь мне прямо, – сказал отец, – если впредь она будет соблазнять, ты сдержишь себя?

– Скажу без утайки: я не знаю.

– Вот как! – в гневе старик схватил плетку из сапога, взмахнул, но бить не стал: понял, что это бессмысленно.

– В таком случае в моем стане для тебя нет места. Я не позволю рушить мою семью. Убирайся вон.

Старик остался один. Пока он не знал, что делать с этими развратниками, хотя было ясно: их следует разлучить. И вскоре отец понял: Касым должен откочевать из родового стойбища, иначе большой беды не избежать.

Когда старуха вошла в юрту и села рядом, Ибрагим-бобо известил о своем решении. У матери по морщинистому лицу текли слезы: ей не хотелось расставаться с сыном.

После мать вызвала сына. Касым явился быстро и со склоненной головой стал посреди юрты. Ему даже не позволили сесть.

– Вот что, – сказал отец твердо. – Ты будешь жить от нас уединенно, иначе, я чувствую, вы опять сойдетесь. Завтра же уходи от сюда – от греха подальше. Установишь свою юрту возле маленького колодца. Я знаю, что жить одному будет трудно, но ты сам виноват. А братьям своим скажешь, что, мол, мы с тобой повздорили из-за овец, и ты обиделся на отца и уходишь от нас. Чтобы тебе поверили, часть твоих овец я отдам братьям. Все, ступай.

Касым вернулся к себе. Сразу лег на курпачу, охваченный мыслями об изгнании. Жена сидела у сундука и что-то шила, установив светильник рядом. Взглянув на мужа, жена поняла: там, у отца, был неприятный разговор.

– Что-то стряслось? – спросила Сарем.

– Сейчас отец сильно обидел меня: отнял часть овец. По этой причине мы должны уйти отсюда на новое место, к маленькому колодцу.

От изумления глаза Сарем стали круглыми. Это казалось немыслимым. Жена ждала разъяснений. Тогда Касым, глядя на свод юрты, рассказал о раздоре с отцом и в конце добавил:

– Я не желаю оставаться тут, пока отец не вернет моих овец. Это уже решено, и не нужно мне задавать никаких вопросов. Я устал и хочу спать.

По щекам Сарем потекли слезы:

– Как же мы будем там без родни? Целыми днями я буду одна?

– Иногда будешь приезжать сюда в гости.

И Касым повернулся на другой бок. В эту ночь Сарем долго лила слезы и после сказала себе: «Может, к утру все изменится, ведь у Касыма не такой резкий нрав, как у его братьев»

Утром, когда братья со стадами ушли, Касым начал разбирать свою юрту. Все были потрясены, узнав об их уходе. Дети и женщины с грустью смотрели, как Касым и Сарем собирают вещи. Дяде помогал племянник Жасан. Они разбирали каркас юрты, сняв с нее всю кошму. Это погрузили на спины двух верблюдов. За всем этим Юлдуз наблюдала из своей юрты, слегка открыв полог.

Затем стали прощаться. Женщины и дети плакали. Жасан любил их как своих родителей. Он должен был проводить дядю на новое место. Это далеко отсюда. Тут к ним явилась Юлдуз вся в слезах.

С красными глазами Сарем всех обнимала, целовала. Все недоумевали: неужели из-за этого нужно уходить из родового стана? Сарем лишь отвечала: такова воля мужа. Ибрагим-бобо так и не вышел из юрты. Но свекровь со слезами на глазах явилась, когда все прощались, и увидела, как Сарем и Юлдуз крепко обнялись. Тогда ее охватила такая ненависть, что она готова была исцарапать ее лицо до самой крови. С трудом свекровь усмирила свой гнев. Вместо этого она прижала к себе Сарем, а потом сына, утирая мокрое лицо краем платка.

После всего Касым и Сарем взобрались на лошадей и двинулись между барханами, подгоняя свое стадо. За ними – верблюды с Жасаном.

Лена в юрте

Едва начало светать, как Касым разбудил спящего племянника. Жасану необходимо ехать домой и передать отцу о похищении русской девочки. Юноша открыл глаза и глянул по сторонам: Лена спала рядом с Сарем, которая уже убирала постель мужа.

– Ну, как она? – тихо спросил Жасан у тети.

– Ночью стонала, что-то бормотала. Мы должны молить Всевышнего, чтобы это дело кончилось добром. Я не желаю брать грех на душу.

И тетя вышла из юрты готовить завтрак.

Сарем сварила молочную похлебку в летней кухне, укрытая со всех сторон камышом. Затем еду занесла в юрту и керамические чашки поставила перед мужчинами. Те ели ложками молча. На душе у Касыма было как-то тревожно.

После сытной пищи Касым вышел проводить племянника в дорогу. Одним рывком Жасан взобрался на коня, и дядя напомнил:

– Передай своему отцу: пусть быстрее решает. Не хочу долго держать ее здесь.

Когда племянник ускакал в сторону большого бархана, Сарем вернулась в юрту, а Касым пошел к загону.

Услышав стоны, женщина кинулась к девочке. Она села у изголовья, но дитя больше не издала ни звука. Тогда Сарем стала разглядывать ее лицо: «И в самом деле Бог даровал ей приятное лицо – это будет красивая невестка. «И все равно я не одобряю поступок племянника, – сказала она себе. – До чего довел ребенка: бедняжка так слаба. Буду поить ее травами, что собрала весной».

Когда Лена открыла глаза, Сарем сидела рядом и что-то вязала. Девочка не испугалась, потому что у этой женщины было доброе лицо. Лена окинула взглядом юрту: над головой был купол, а на стенах – темно-серые ковры и цветное сюзане. В круглой комнате еще стоял раскрашенный сундук с горой одеял на нем. «Где же я очутилась?» Лена вспомнила про мать, отца и заплакала слабым голоском.

Сарем провела рукой по ее головке. Когда девочка успокоилась, то Сарем решила ее накормить и поднесла к ее губам пиалу с кислым молоком. Та сделала три глотка и отвернулась. Чужая женщина на своем языке умоляла ее еще выпить – это очень полезно. Но та не шелохнулась, ее глаза застыли на узоре в стене, и Сарем не стала настаивать. Вскоре Лена заснула.

Тем временем Касым отворил загон и выгнал своих овец, собираясь на пастбища. Сарем остановила его со словами:

– Девочка очень слаба, и ей нужен бульон из свежего мяса. Может, одного барашка разделаете?

Касым согласно кивнул и поволок молоденькую овцу к колодцу. Там же ловко связал ей ноги и спустил кровь на песок. Затем тушу подвесил на древко колодца. После всего Касым увел стадо в пески.

Через какое-то время Сарем приготовила густой бульон и стала ждать, пока девочка откроет глаза. Сидя рядом, женщина не сводила глаз с ребенка, о чем мечтала со дня замужества.

Когда Лена проснулась, то увидела ту же женщину, с той же улыбкой.

Сарем подняла ей голову и хотела напоить бульоном из мелкой чашки. Однако девочка отвернулась от еды и заплакала. Тогда Сарем прижала ее к груди и стала петь колыбельную песенку.

Так они сидели долго и после уговоров девочка все же сделала три глотка бульона. После был чай из какой-то травы.

В этот день Касым вернулся к юртам раньше, он тоже был обеспокоен здоровьем девочки. Если ей станет совсем худо, то кто поможет, ведь везти ее в поселок нельзя.

– Ну, как она? – спросил Касым, войдя в юрту.

– За весь день – три глотка бульона.

– Девочка изредка что-то спрашивает у меня, а чаще молчит или плачет. Бедное дитя тоскует по матери. Касым, еще можно как-то вернуть ребенка? За такой грех Аллах накажет нас, хотя и без того не милостив к нам.

– Это не наш грех, мы не крали ее. Пусть брат Керим решает, что с ней делать. Это дело зашло слишком далеко. Если сюда доберется милиция или солдаты, они могут арестовать Жасана. Но, думаю, они не найдут нас. И все же нужно быть осторожным.

В тот вечер девочка с плачем просыпалась еще дважды. И Сарем бросала все дела у котла и спешила в юрту, и там, прижав ее к груди, она ласково напевала долгую песню. Это была любимая песня Сарем о богатыре Рустаме. Ее передавали из уст в уста более тысячу лет. Мягкий голосок хозяйки успокаивал девочку, и Лене казалось, что такая добрая душа скоро приведет ее к матери. Поэтому Лена приняла из рук Сарем полную пиалу кислого молока с кусочками хлеба и стала есть.

Так минуло два дня. Лена уже чувствовала себя лучше, сама вышла из юрты и обошла этот круглый домик: куда ни глянь, кругом пески. Сарем следила за ней. Девочка заплакала.

– Где я? – спросила она у женщины, а та лишь грустно улыбнулась. – Я хочу к маме.

На душе у Сарем стало тоскливо: она догадывалась, чего может желать такой ребенок.

– Добрая тетенька, скажите, Москва далеко отсюда?

Сарем уловила знакомое слово «Москва» и испугалась. Как бы ей в голову не пришла мысль отправиться туда. Это верная смерть. Но как объяснить? И Сарем руками изобразила волнистую змею, которая бросается на людей. Затем – волка со скалистыми зубами и жутким воем. От испуга глаза девочки расширились, и Лена поняла, что эти пески кишат страшными тварями, а значит, дорога домой закрыта. Лена громко заревела, кинулась в юрту и бросилась на курпачу.

Сарем же легла рядом и стала гладить ее волосы и что-то нежно шептать. Однако чужая речь только раздражала ее. Она повернулась на другой бок и стала звать маму. Лена умоляла скорее забрать ее отсюда. Она не сомневалась, что ее папа, сильный и смелый, разыщет свою дочь. Но почему-то он медлит, почему до сих пор его нет? И Лена обернулась к хозяйке юрты, чтобы узнать об отце, но та тоже плакала.

Вскоре девочка заснула. Сарем легко вздохнула и тихо встала с места, хотя не хотелось. Роль матери ей нравилась все больше и больше. Жизнь наполнилась смыслом, стала интереснее. Пусть даже это чужой ребенок и не похож на них.

Пока Лена спала, Сарем успела надоить верблюдицу и стала раздумывать: какое же блюдо сготовить. Это должно быть очень вкусное блюдо, тогда не нужно будет уговаривать девочку. Что же такое сготовить? Ведь это не простой ребенок, а из самого большого города в мире. Конечно, будь у нас лук, помидоры, морковь – вкус бульонов был бы совсем иным. «Я пожарю нежное мясо барашка, – решила Сарем».

Вечером со стадом вернулся Касым.

Лена уже успела снова выплакаться. Глаза были воспаленные. Она лежала одна и равнодушно глядела по сторонам. Когда в полутемную юрту вошел Касым в лохматой папахе, то это испугало ее: она не сразу узнала его. Лицо Касыма сияло, и, сняв шапку и халат, он бросил вещи у порога. И тут он вспомнил частое слово геологов: «Хорошо, хорошо». А после удалился, так как у колодца с кувшином воды его ждала жена.

После все собрались в юрте за дастарханом. По случаю ее исцеления Лены Сарем достала из сундука новую цветастую скатерть. В чашках был жирный бульон, а в тарелке – вареная баранина и жареные кусочки мяса. В этот день она еще успела испечь лепешки.

– Ого, сегодня у нас свадебный обед! – произнес Касым, и жена расцвела от такой хвалы.

– Это в честь нашей гостьи.

– Как она? – спросил муж.

– Уже намного лучше, хотя ест еще мало.

– Ничего, привыкнет к нашей жизни, хотя неизвестно, какая судьба ее ждет. Ты с ней будь ласковее, забавляй всякими играми. Одним словом, отвлекай ребенка от мыслей по дому, и тогда она перестанет плакать.

– Это трудное дело: нельзя так быстро забыть своих родных.

– Но у нее, видимо, такая судьба. Так написано на роду, коль это случилось с ней.

– Стоит нам вернуть девочку, и судьба ее станет иной.

– Но я не могу пойти против брата, а если Жасана арестуют?

И Сарем умолкла. Она усадила девочку рядом и поднесла на тарелочке жареные кусочки мяса. Лицо девочки не изменилось.

– Может, ей нужна ложка, ведь русские не едят руками? – спросила жена у мужа.

– У нас нет ложек, пусть привыкает, иначе для чего Бог дал людям руки. Тем более это совсем просто, она быстро научится. А вот с ложкой есть труднее. У русских есть еще такая вещь, она называется «вилка». У нее ручка, как у ножа, а вместо лезвия – три острых гвоздика.

– Разве это не опасно, ведь могут язык изранить?

– Не знаю, сам не пробовал. Ты покажи девочке, как есть руками.

Сарем взяла кусочек мяса и поднесла ко рту девочки. Лена брезгливо отвернулась.

– Смотри, какая! – удивился Касым. – Если брезгует есть из твоих рук, то пусть сама ест.

И муж с женой принялись за еду. Лена сидела с опущенной головой. Через какое-то время она медленно протянула руку к тарелке. Девочка была голодна и не устояла перед ароматным запахом жареного мясо. Сарем глянула на мужа и улыбнулась. Касым был также доволен.

После ужина Сарем еще долго не убирала еду в надежде, что девочка захочет еще. Но Лена лежала к скатерти спиной и еще не спала. Хозяйка же принялась за пряжу при тусклом светильнике. Муж сидел рядом и точил свой большой нож о плоскую гальку.

И в самом деле утром тарелочка оказалась пуста, ни кусочка. Касым похвалил жену за умную идею, когда та складывала постель на сундук: «С тебя получилась бы хорошая мать».

Минул еще день. Закончив свои дела на кухне, Сарем решила развлечь девочку, а начала с того, что взяла ее за руку и подвела к большому сундуку. Затем отворила крышку, убрав сверху одеяла. Этот сокровенный сундук был куплен на базаре ее отцом, когда в ту пору Сарем была еще девочкой, как Лена. Там хранились самые дорогие ей и красивые вещи.

И Сарем достала оттуда свои лучшие платья, которые надевалааю каких-либо торжеств. От ярких тканей глаза девочки ожили. Тогда Сарем стала наряжаться в эти платья и ходить перед девочкой туда и сюда. Она вся расцвела, глаза сияли, иногда она стыдливо смеялась над собой, как озорная девчонка. А как же иначе? Эти наряды хранили память о лучших днях ее жизни. После Сарем вспомнила о свадебном платье и кинулась к сундуку. И нашла его на самом дне. К нему полагались украшения: браслеты, висячие серьги, тяжелые подвески из разноцветных камней. Изображая себя невестой, Сарем показывала ей разные поклоны, которые нужно делать мужу, новой родне и гостям. Для русской девочки это казалось забавным. Далее движения Сарем плавно перешли в танец. Она обрадовалась, заметив в глазах девочки интерес к этому спектаклю. Нужно было как-то продлить такое удачное зрелище, и Сарем сама стала наряжать Лену в свои украшения, словно невесту, хотя одежда болталась на ней. Это забавная игра увлекла девочку, и ее личико засияло. Затем Сарем показала, как следует танцевать, напевая веселую мелодию и хлопая в ладоши. Лена вторила за ней, и стало что-то получаться, хотя ее движениям не хватало плавности. Однако вскоре танец утомил девочку, и она опустила руки. Счастливая Сарем обняла ее и поцеловала. Именно так целовала Лену ее мама, и она вспомнила о родном доме. У девочки пропал интерес к этой игре, и глаза стали грустными. Тогда женщина усадила Лену у сундука и со дна вынула свои вещички, дорогие ей с девичьей поры. Это оказались пустые бутылочки из-под духов и одеколона, цветастые пуговицы, а также россыпь разных бус – все лежало в жестяной коробке из-под печенья, которые выпускали еще в царские времена. Сарем не знала, как объяснить, что это она собрала еще в детстве, при «белом» царе, то есть Николае II. Тогда людям жилось хорошо. Между тем Лена увлеченно рассматривала эту коллекцию и читала названия. Она сама собирала такие красивые вещички, правда, у нее была более красивая и богатая коллекция фантиков, пуговиц, бус.

Сарем была поражена, что такая маленькая девочка уже может читать. «Надо будет где-нибудь раздобыть ей книжки, – подумала Сарем. – Это занятие успокоит ее. В этом месяце Касым собирается в поселок, пусть купит там книги».

А пока Сарем отдала девочке свою коллекцию и руками объяснила: все это отныне ее. Лена была довольна и принялась за игру, разговаривая с этими вещами. Девочка не сомневалась, что скоро явится отец и заберет ее, а пока нужно хоть как-то развлечься. Улыбаясь ей, Сарем принялась за вязание ей безрукавки.

К середине дня хозяйка опять кормила ее жареным мясом. Позже они вместе спали, и затем Лена продолжила свою игру. Но ближе к вечеру она вновь думала о родителях и стала хныкать. Она никак не могла понять, почему до сих пор нет ее отца, почему он так медлит? «Может, папа заплутал в пустыне? Нет, он сильный, умный и всех победит. Быстрей бы дошел до этих юрт». Она уже сильно соскучилась по всем домашним и подружкам, даже по моднице Вере, которую прежде недолюбливала. «Как только я приеду домой, то сразу постучусь к Оле, лучшей подружке, – говорила себе Лена, – и расскажу о своих приключениях. Потом об этом узнает весь класс: о Самарканде, об азиатах, о похищении, о пустыне. В школе я буду героиней». Такие мысли слегка успокаивали ее. И лишь один вопрос никак не давал покоя: зачем ее держат здесь? Жаль, что эта добрая женщина не знает по-русски.

Вечером, едва вернулся Касым и сошел с коня, к нему подбежала жена с доброй вестью: девочка, наконец-то, улыбнулась – это добрый знак.

– Молодец, жена! – похвалил муж. – Если смогла развеселить такое несчастное дитя, ты истинная мать. Кто знает, может быть, Аллах пошлет нам детей. Мы еще нестарые.

Обычно мусульманские мужья редко хвалят своих жен, боясь сгладить. Посему Сарем была счастлива вдвойне: с появлением девочки муж стал более обходительным.

– Каждый день буду придумывать ей игры, – сказала Сарем.

– Гляди, разбалуешь ее. Меня беспокоит, почему брат не едет к нам.

На следующий день, к вечеру, Сарем сидела у очага и готовила еду под навесом. Вдруг собаки залаяли, и вдали возникла темная фигурка всадника. По одежде – это был кто-то из местных. Должно быть, отец Жасана или заблудший пастух. А вдруг, это милиционер? Сарем охватило волнение, и она кинулась в юрту. Лена сидела и мастерила куколку из палочек, цветных ниток и лоскутков. Этому ее научила новая тетя. Сарем схватила девочку за руку, спешно вывела из юрты и спрятала ее за стеной, сложенной из навозного кругляка для растопки. Лена не могла ничего понять, и тетя сделала страшное лицо и стала ее пугать руками и глазами, мол, там что-то страшное. И Лена поверила ей. Сама же Сарем вернулась к очагу и продолжила свое дело, мешая кашу. Когда всадник оказался ближе, она сразу признала в нем отца Жасана и успокоилась:

– Салом алейкум, невестка, – сухо приветствовал Керим и сошел с коня с усталым видом.

Этот брат совсем не походил на Касыма: крепкий, низкого роста, скупой на слова. Он привязал коня с боку юрты, и хозяйка завела гостя внутрь, усадив на новое одеяло, развернула перед ним скатерть. Так же быстро Сарем принесла кислое молоко в косушке, лепешки и верблюжью колбасу. Керим вознес хвалу Всевышнему и потянулся к еде. Разом осушив чашку кислого молока, он легко вздохнул. Затем настало время спросить о здоровье хозяина, о его делах, о жизни. Брат хотел еще спросить о больном сердце Сарем, но не осмелился. У мусульман как-то не прилично интересоваться делами чужой жены.

Настал черед, и женщина стала спрашивать о здоровье и делах всей родни. Ответ его был кратким, и Керим от имени всего стойбища передал ей привет. Едва завершилась эта часть беседы, гость сразу спросил о русской девочке.

– Сейчас приведу, я ее спрятала.

Сарем подошла к Лене с улыбкой, и та поняла, что опасность уже миновала. Взяв ее за руку, хозяйка вернулась в юрту и усадила рядом. Лену испугали хмурые брови чужака и его густая борода. Отец же Жасана первым делом обратил внимание на ее красоту, что и явилось причиной ее похищения. «Будь проклята эта красота! – выругался он в душе. – И кто придумал ее? Жили бы без нее спокойно».

– Как она, я слышал у нее недуг?

– Уже лучше, а было так худо, что отказывалась от еды. Но Аллах был к ней милостив, и она вчера встала на ноги. Она хорошая девочка, вы хотите вернуть ее домой?

– Это мы решим с твоим мужем, – так Керим дал понять, что женщине не следует лезть в мужские дела.

С чужой женой больше не о чем было говорить. Наступило молчание. И в это время издали донесся лай знакомых собак.

– Это Касым воротился, – обрадовалась Сарем и добавила. – Мы пойдем, встретим его.

Братья обнялисьисратьяился в юрте. Затем сели на одеяло и начали расспрашивать о здоровье, о делах в стане отца. И когда в беседе Касым упомянул имя Жасана, то брат безнадежно махнул рукой.

– Понимаю тебя, брат, он нам тоже доставил немного хлопот, – согласился Касым.

– В кого он такой уродился, не пойму? В нашем роду вроде таких нет. Наверное, я сам виноват. Разбаловал сына-наследника и теперь мучаюсь. В детстве его следовало чаще пороть, чтобы не вольничал.

– Не переживай так сильно. Зато твой Жасан работящий, смышленый в делах. Такой человек в жизни не пропадет, а глупость его – это по молодости.

– Брат, нам нужно поговорить о девочке. Когда Жасан рассказал об этой истории, то вся кровь закипела во мне, думал, что убью сына. А он, негодный, видит, что я собираюсь бить его, сам подал мне плетку и говорит: «Я не жалею, что похитил девочку. Представляешь, какой дерзкий стал?» Эти его слова так поразили, что моя злость разом исчезла, и едва хватило сил полосонуть его по спине. Тогда я стал кричать, объясняя ему, какую глупость он натворил, а после велел Жасану завтра же доставить ее на станцию Тош и оставить там, чтоб русские работники забрали ее. Дальше поездом они отправят ее домой. Однако мой Жасан отказался сделать это. Кажется, он потерял свой разум. Я был в гневе и отхлестал сына, сказав ему: в таком случае сделаю это сам. А в ответ этот негодяй заявил родному отцу, что уйдет от нас, и тогда я ударил его кулаком по лицу. А ведь он способен на такое. Я не хочу терять сына. Скоро я состарюсь, и без сыновей нам нельзя. К тому же люди будут насмехаться, мол, слабак, не смог удержать сына.

– А что сказал наш отец?

– Когда мы пришли к отцу и я рассказал о случившемся, то сначала дед хвалил внука, даже по плечу похлопал. Мол, молодец, что помнит наши древние обычаи – красть невест, а затем схватил камчу и отхлестал его за то, что в стан привел иноверку. В конце отец сказал: «Теперь вернуть девочку опасно: она все расскажет, и сюда явятся люди с оружьем в руках». И подумав, он добавил: «Если из нее сделаете мусульманку, то я готов принять ее в свой род».

– А тебе известно, что в молодые годы наш отец сам выкрал нашу мать у племени огузов? Вот почему он хвалил внука.

– То были другие времена. Тогда русские не вмешивались в наши дела, и жили мы по законам предков. Нынче стало опасно: большевики – народ злой. Ко всему девочка из Москвы, а значит, ее будут искать очень усердно. Самое лучшее убежище – это у тебя. Никто не знает, что ты живешь здесь один. Брат, я прошу, пусть какое-то время она будет у тебя. Что скажешь, Касым?

– Пусть остается, – сразу ответил Касым. – Видимо, у нее такая судьба. Да и как не помочь брату. Это грех.

– Я хочу, чтоб девочка жила здесь до замужества. Для вас она будет дочкой и помощницей. А как ее имя?

– Нам не известно. Мы дадим ей мусульманское имя, а Сарем обучит ее нашему языку.

– Мы купим ей одежду, и приданое будет с нашей стороны.

– Нет, – резко возразила Сарем, тем самым удивив мужчин. – Если это дитя стала нам дочкой, то приданое я сама соберу. Пусть все будет по обычаям.

Такие слова пришлись Касыму по душе, и он был согласен с женой.

– Вот и условились. Я уверен, что вы сделайте из нее мусульманскую невестку.

– За это можете не беспокоиться, – заверила Сарем. – Хотя ей совсем не просто будет свыкнуться с нашей жизнью.

Когда Лена подняла глаза, то лицо Керима стало мягче, и он отметил про себя: «Хорошо, что у девочки не совсем светлые волосы».

– Слушай, Касым, а мой сын не зря оказался таким упрямым, как осел, ведь девочка и в самом деле хороша.

– Теперь ясно, в кого пошел Жасан. Оказывается, не только в деда, как мы думали.

И братья весело засмеялись.

Керим не сомневался в доброте младшего брата и привез с собой бурдюк кумыса – молочного вина.

В этот вечер Сарем сготовила бешпармак – любимое блюдо кочевников, и все собрались за дастарханом. Больше всего говорили мужчины, они иногда шутили и смеялись, вели беседы обо всем, что лезло в голову. Сарем улыбалась, ведь приход гостя к кочевникам – это целое событие. И лишь Лена не изменилась в лице, все такая же серьезная, она брала кусочки мяса и ела без всякого аппетита. Она не могла знать, что эти люди уже решили ее судьбу, а это угощение по этому поводу.

В те минуты Лена думала о своем: «Прошел еще день, а папы все нет. А что сейчас делает мама? Может, с папой они ищу меня в песках? А бедные Валя и Толя тоже ждут меня и при каждом стуке в дверь бегут в прихожую. А что делает Оля? Наверное, уже вернулась с пионерского лагеря».

Ранним утром Керим отбыл к себе. Минуло два дня, как у малого колодца снова возникла фигура всадника. Его лошадь скакала по пескам. Сарем выглянула из юрты: вроде это Жасан. И все же хозяйка увела девочку в укрытие, за стену из кизяка. Да, это был Жасан. Племянник торопил своего коня. Спрыгнув с лошади, он сказал:

– Отец девочки, милиционер и геолог идут сюда.

От страха у Сарем затряслись колени и она села на песок.

– Не бойтесь, тетя, – стал утешать племянник. – Они не знают, что она тут. Просто хотят проверить: здесь ли девочка. Но я опередил их, скоро они доберутся сюда. Сейчас я заберу девочку, мы скроемся в песках и пробудем там дотемна. А когда милиция уйдет, вы дадите мне знак – разведете костер, и тогда мы вернемся.

– Жасан, ты говоришь, что отец девочки будет здесь, может, вернуть девочку?

– Нет, нет! Я не отдам ее, – закричал племянник. – Тогда милиционер заберет меня с собой и бросит в свой зиндан (тюрьму). Вы этого хотите?

– Нет, я не желаю этого. Но ты можешь бежать, и тебя не найдут.

– Тогда они заберут дядю Касыма, ведь девочку он прячет.

– Ладно, сейчас я подготовлю девочку, хотя…

Сарем и племянник зашли в юрту. Лена занималась шитьем узора на белой тряпочке. Она глянула на Жасана с презрением. Это он виноват, это он похитил ее, бросив на голову мешок.

Но в тот час племянник думал о другом:

– Тетя, спрячьте все ее вещи в мешок.

В страхе Сарем заметалась по юрте, собирая самодельные куколки, лоскутки. Все это она хотела спрятать в сундуке и скинула крышку. Однако Жасан остановил ее:

– Тетя, подождите. Когда они делали у нас обыск, то милиционер заглядывал даже в сундук. Поэтому ее игрушки я заберу с собой.

Из юрты Жасан вышел с узелком и засунул его в сумку, которая висела с боку лошади. Там лежали бурдюк воды, лепешки и копченое мясо. Сарем подвела девочку к коню, и та поняла, что ее хотят куда-то увезти. От этого Лена заплакала: она не желала ехать с этим юношей, потому что он злой. Сарем же стала успокаивать дитя, пытаясь объяснить, что скоро она вернется сюда, в эту юрту. Но Лена все плакала и не хотела садиться на лошадь. А между тем юноша уже сидел на коне и торопил тетю. Неожиданно девочка кинулась бежать. Жасан устремился за ней и на лету подхватил ее, усадив рядом.

– Осторожнее! – сквозь слезы крикнула Сарем и ждала, пока они не скрылись за барханами.

В пути Лена затихла от того, что в голову ей пришла чудесная мысль: «А вдруг этот пастух решил отвести ее к отцу?» Ехали они недолго, пока Жасан не остановил лошадь в низине, у склона бархана. Здесь он спустил девочку на землю.

Ничего не понимая, Лена опять захныкала. Впрочем, пастух не обращал на нее внимания, занятый своим делом. Он расстелил на песке коврик и над головой девочки натянул навес в виде шатра. Далее выложил перед нею игрушки: куколки, бутылочки, коробочки. Однако Лена была к ним равнодушна и легла на бок, уставившись вдаль. Так она уснула.

Когда Лена открыла глаза, уже было темно. Ей стало страшно от того, что над ней мерцали тысячи звезды, и казалось, будто она парит по небу. Но стоило повернуть голову на бок, как она увидала сидящего Жасан. Юноша тоже глянул на нее и сказал: нам пора, указав рукой. Они стали приближаться к юрте дяди, как Жасан сразу заметил вдали огонек – значит, милиция ушла. На душе стало легко. У костра их встретил дядя Касым. Пламя костра освещало его хмурый облик. Тут же возникла и тетя, которая обняла девочку и молча увела ее в юрту. Жасан сошел с коня и сел у огня.

– Ну как, они были тут? – спросил племянник.

– Тебе очень повезло, они ушли. Я не видел их: сам недавно вернулся со стадом. С ними вела беседу Сарем.

– Куда они ушли?

– В сторону железной дороги, а оттуда собираются в Кизляр.

– Надеюсь, они больше не явятся сюда, – обрадовался в душе Жасан.

– Кто знает. Но будет лучше, если до поры до времени никто не будет знать о ней, а то наши невестки болтливы, и глядишь, снова явится милиция.

– Дядя, а может быть, вы скажете нашим, что эту девочку-сироту вы подобрали в Ташкенте и привезли к себе?

– Для этого мне надобно посоветоваться с твоим дедом.

В это время к ним подошла Сарем, которая слышала разговор мужчин:

– Эх, Жасан, у тебя нет сердца. Если бы ты видел отца этой девочки. Это был самый несчастный человек на всем белом свете.

– Ну ладно тебе, – произнес муж, – уже ничего не исправишь.

Встреча с сестрой

– Олечка, срочно звони Вале и Пете и скажи, что нашлась Леночка. Пусть скорее едут к нам, – сказала Надежда Николаевна.

И соседка Оля, словно веселая девочка, кинулась к телефону и набрала номер музея изобразительного искусства, где Валя работала заместителем директора по науке. Как всегда, трубку подняла секретарша:

– Людочка, здравствуйте! Это говорит Оля. Мне срочно нужна Валентина Семеновна.

– Сейчас она занята – в кабинете ее нет, – это был мягкий голос женщины средних лет.

– Можете позвать ее к телефону?

– К сожалению, не могу. Она в большом зале с гостями из Франции – очень важные люди.

– Но у меня тоже срочное дело.

– Что-нибудь с Надеждой Николаевной, ей плохо? Вы скажите, я тотчас передам.

– Да нет, с ней, слава Богу, все в порядке. Тут другое дело. Если она не может, то передайте, что объявилась ее сестра Леночка.

– Извините, я не совсем поняла, чья сестра?

– Это сестра Вали, Валентины Семеновны, родная.

Секретарь опустила трубку ило тихо, с задумалась. Она хорошо знала семью своего начальника: у Валентины Семеновны нет сестры. Странно! Но ее беспокоил другой вопрос. Сегодня весьма важная встреча: французы хотят организовать выставку лучших работ музея в Париже. Это было настолько значимое событие, что Валентина Семеновна лично занималась этим делом, тем более свободно владела французским. И все же Людмила решилась сообщить о ее сестре. Но прежде она задержалась у старинного зеркала, где подкрасила губы.

В тот день Большой зал закрыт для посетителей, и лишь три гостя из Франции разглядывали картины. Секретарь на цыпочках приблизились к ним и замерла. Взгляды французских экспертов были прикованы к картине Дега «Голубые танцовщицы». Самый старый из них, слегка сгорбленный и весь седой, вздыхал от восхищения. Его глаза сияли, и из уст вырывались короткие реплики: «Восхитительно! Великолепно!» Трое коллег были того же мнения.

Людмила была уже в двух шагах от Валентины Семеновны, как старик обернулся к замдиректору.

– Это замечательная работа! – раздался восторженный голос старика, профессора Национальной галереи Жана Курье. – У меня не хватает слов, чтобы выразить свое восхищение. У вас прекрасная коллекция картин французских импрессионистов. Ваши меценаты Щукин, братья Морозовы, которые собрали такие произведения, должны быть национальными героями. Так, по крайней мере, отнеслись бы к ним во Франции.

В душе Валентина Семеновна была согласна с ним, но высказать свое мнение не могла. Она знала: за иностранцами следят сотрудники КГБ и их агенты. Нет, она не боялась потерять должность, просто ей не хотелось лишиться любимой работы, без которой она не мыслила свою жизнь.

Кажется, Курье догадался, почему его советская коллега промолчала о меценатах, которых коммунисты считали врагами социализма. Поэтому он сменил тему и поведал о том, как в молодые годы водил знакомства с художниками-импрессионистами, которые тогда не были никому знакомы. А нынче их картины самые дорогие в мире. «Это было в Париже в начале двадцатого века. Кто бы мог подумать, что спустя полвека их вознесут до уровня гениев? А ведь тогда их творчество не понимали, даже смеялись над ними, называя сумасшедшими. С трудом, за гроши им удавалось продать свои работы. Таковы парадоксы судьбы».

– Вы счастливый человек, – восхитилась Валентина Семеновна. – Надеюсь, вы расскажите нам об этих встречах?

– Для такой очаровательной дамы с большим удовольствием. Более того, скоро выйдут мои воспоминания. Я вам пришлю эту книгу. Ну что, пойдемте дальше?

И в это самое время, когда гости направились к полотну Ван Гога, замдиректор услышала за спиной шепот секретаря: «Сейчас звонила ваша соседка Оля, она сказала, что объявилась ваша сестра – Лена. Сейчас она у вашей мамы». Валя громко воскликнула:

– Этого не может быть!

Изумленные гости обернулись. Валентина Семеновна была в растерянности.

– Госпожа Антонова, у вас что-то случилось? – спросил Курье.

Она быстро овладела собой, стараясь скрыть волнение, и ответила, что ничего особенного.

– Госпожа Антонова, ваше лицо говорит мне, что у вас случилось что-то серьезное. Если вам необходимо покинуть нас, то прошу, не откладывайте это. Мы не обидимся, тем более ваши помощники – опытные специалисты и могут дать любую информацию.

– Вы извините меня, – сказала тогда Валентина Семеновна, – в самом деле вы правы. Сейчас мне передали невероятную новость, от которой я не могу прийти в себя. Дело в том, что сорок лет назад в десятилетнем возрасте пропала моя сестра. Это случилось в пустыне Средней Азии. И вот сейчас она объявилась в Москве, у моей мамы.

Такая новость потрясла и гостей, и сотрудников музея, и все обменивались взглядами. А старичок Курье сразу устремился к ней, сжал руку и поздравил с таким удачным событием.

– Это, должно быть, удивительная история, хотелось бы узнать подробности. Надеюсь, вы нам обо всем расскажете после встречи с сестрой?

Валентина Семеновна была так тронута, что на ее ресницах выступили слезы. Она еще раз извинилась, и они с Людмилой спешно покинули зал.

Уже поднимаясь по лестнице, Валентина взяла секретаря под руку и попросила рассказать о телефонном разговоре до мелочей. Шли они так быстро, что не заметили, как очутились в приемной комнате. Зам директор открыла дверь своего кабинета и там же остановилась со словами:

– Так волнуюсь… все это так невероятно, что никак не укладывается в моей голове.

– Я и не знала, что у вас есть сестра. Может, расскажете, как она пропала?

– Это случилось так давно, и мы уже забыли про нее. После расскажу, да и мы сами не знаем, как она исчезла. Ну ладно, я побежала, что-то сильно волнуюсь. Так много мыслей, вопросов, что голова идет кругом. Я не представляю, как она выглядит сейчас, ведь я помню ее девочкой.

– Может, дать валерианки?

– Не надо, без нее обойдусь. Это приятное волнение.

– Только не плачьте много, а то глаза будут красные. Я вас провожу.

Валентина Семеновна взяла сумочку, и они спустились во двор со служебного входа. Белая «Волга» оказалась пустой, и секретарша нашла водителя в комнате охраны, где он играл в шахматы с двумя милиционерами.

Валя села на заднее сидение и сказала:

– Алексей, отвези меня к маме.

Всю дорогу Валя только и думала о предстоящей встрече с сестрой. А что она знает о ней? Сейчас ей, должно быть, пятьдесят один. Лена была похожа на маму, значит, у нее ее черты лица, правда, должно быть, одета по-современному: косметика, прическа. Что еще? Не исключено, что Лена окончила школу на одни «пятерки», ведь была всегда «отличницей». Также не исключено, что сестра стала человеком науки или что-то в этом роде. Но почему она не объявилась раньше? Совсем странно и непонятно. И перед взором Вали всплыли ее детские годы после той трагической поездки родителей в Среднюю Азию. Те дни запомнились ей хорошо. В доме все плакали, а когда папа приехал из пустыни один, то у мамы началась истерика: она ходила по комнате и что-то кричала. Потом были похороны бабушки. И когда дети поинтересовались, куда делась Леночка, то опять все плакали: и мама, и папа, и дедушка. Но папа верил, что милиционеры найдут ее, потому что человек не может так просто исчезнуть. И с того дня Валя часто видела во сне огромную страшную пустыню. Потом умер дедушка, и вскоре ее папу отправили в очень долгую командировку, строить новый завод в Сибири, так говорила им мама. И лишь спустя два года, когда Валю не приняли в пионеры, как дочку врага народа, дети узнали правду об отце. Оказывается, его расстреляли. После этого жизнь стало совсем тяжелой: еды не хватало, одевались бедно. Но Валя и Петя верили, что славная советская милиция все равно разыщет их сестру. И снова дети заговорили о Лене, уже в старших классах, хотя сами чувствовали, что с каждым годом все меньше надежды на встречу с сестрой. Однако мама уверяла: Леночка жива и непременно вернется, только нужно ждать. Вся эта история казалось загадочной, таинственной, и однажды Валя с Толей сами решили раскрыть эту тайну, начитавшись рассказов о Шерлоке Холмсе. Для начала дети изучили географию той местности и в библиотеке собирали разные сведения о Кара-кумах. На втором этапе они приступили к расспросу мамы о самом исчезновении, даже пытались восстановить ход событий по часам. Мама рассказала, как их отец с геологами искал Лену в пустыне. Еще предоставила большую пачку милицейских справок из разных городов Средней Азии с одинаковым ответом: «Пока ваша дочь не найдена». Однако все эти данные так и не внесли ясности в дело, и поиск зашел в тупик.

Последний запрос о Лене мама сделала, когда Вале уже было тридцать два. И в этом году она защитила кандидатскую и родила второго ребенка. Постепенно стали забывать о сестре, и лишь фотографии в альбоме хранили память о ней.

Валя не любила вспоминать детские годы: после потери сестры их жизнь круто изменилось. Вот и сейчас, когда они всплывали в памяти, по щекам текли слезы. Водитель Алексей увидел ее лицо в зеркальце салона и не смог промолчать.

– Валентина Семеновна, у вас какие-то неприятности?

– Ты что-то спросил? – очнулась она и вынула платочек из сумочки. – Ах да, у меня слезы… Все хорошо – это слезы радости. Оказывается, моя родная сестра объявилась спустя сорок лет после исчезновения. Представляешь? Я тебе после расскажу. Сейчас мне трудно говорить.

– Это интересно! – удивился Алексей и даже свистнул.

Машина затормозила у подъезда.

Уже у маминых дверей Валя представила себе, как сейчас она крепко обнимет сестру и они будут долго плакать, и ее глаза наполнились слезами.

Дверь открыла Оля, которая сияла от радости. Когда в прихожей Валя снимала туфли, подружка тихо ее предупредила:

– Сейчас ты увидишь ее и не поверишь своим глазам.

Этим словам Валя не придала смысла.

Но едва Валя вошла в комнату, как застыла у порога, широко раскрыв глаза. Увиденная картина ее сразила. Мама лежала на диване, а рядом стояла улыбающаяся женщина в длинном азиатском платье. И еще: лицо загорелое, в морщинах, а лоб повязан цветастым платком. Валя никак не могла поверить, что эта женщина и есть ее родная сестра. Валя оказалась в замешательстве, ведь она ждала другого человека. И ей не хватило сил, чтобы броситься к ней в объятия.

Зато лицо Лены сияло от счастья, и по нему текли слезы. Это была ее родная кровь, и Лене этого было достаточно, чтобы с радостью кинуться к сестре. Они крепко обнялись.

Валя тоже плакала, испытав к ней лишь жалость: «Бедная сестра, бедная сестра, что они сделали с тобой». По ее азиатскому наряду Валя догадалась, из каких краев она явилась сюда. «Какая ужасная судьба!» – вторила она себе, и слезы лились еще сильнее. Лена же плакала громко, прижавшись к ней лицом. И все целовала и целовала ее беленькое лицо с приятным запахом духов и не могла налюбоваться родной, красивой сестренкой.

– Валечка, вот какая ты! Красивая! Умная! Ты на папу похожа, – сказала Лена с азиатским акцентом, и почему-то этот акцент, словно скрежет прозвучал в душе Вали. «Бедная сестра! Наверное, и у самой Лены душа разрывается от обиды, что ее жизнь сложилась так уродливо».

Лена же изучала сестру с восторгом. Какая она модная, важная! И Лена не сомневалась, что сестра любит ее столь же сильно, хотя видом и умом Зухра сильно отстает от нее.

Лена села рядом с мамой и вытерла лицо рукавом платья.

Валя лишь теперь заметила ее детей за столом. Их русская тетя подошла к ним, и они встали, оба смущенные. Дочка Айгуль была похожа на мать, и тетя обняла ее, поцеловав. А затем она обняла нового племянника с монгольским лицом. Детям все еще не верилось, что у них такая модная тетя, да еще и русская.

– Это ее младшие дети, их у нее шестеро, представляешь! – сказала Надежда Николаевна.

Она хотела назвать их «моими внуками», но почему-то язык не повернулся. Видимо, у новой бабушки еще не было тех любовных чувств, какие она питала к детям Вали и Пети. Она растила их, отдала душу, и поэтому те внуки были любимы. А эти внуки возникли как-то внезапно и были еще чужими.

Затем Валя поставила стул возле сестры и приготовилась слушать о ее приключениях, но вспомнила про маму:

– Ой, извини, мама, как ты? Наверное, для твоего сердца это был сильный удар?

– Ничего, уже лучше. До сих пор такое чувство, будто это сон. Вот сейчас проснусь – и Лена опять исчезнет.

– Я тоже не могу прийти в себя, – согласилась Валя и с жалостью глянула на сестру.

– Оказывается, она всю жизнь провела в пустыне среди кочевников-пастухов. Ее украл юноша и сделал своей женой. Выходит, прав был милиционер Саша, когда предложил версию о похищении. Интересно, жив ли он сейчас? Лет пятнадцать назад мы случайно встретились. Это было летом, я собиралась в санаторий, и на Казанском вокзале у меня украли кошелек. Со мной был Петя, он провожал меня. Тогда мы зашли к начальнику линейного отделения милиции, какому-то полковнику, и я стала рассказывать о краже. И вдруг я узнала его. Он тоже обрадовался, сразу вызвал помощника, и тот принес бутылку коньяка, шоколад. Затем дал поручение срочно разыскать воришку моего кошелька. Мы предались воспоминаниям. Сначала о том, как искали Лену. А когда рассказала ему о расстреле Семена, он прослезился. Так мы беседовали, пока не раздался сигнал поезда об отправке. Саша проводил меня до вагона, и когда прощались, он почему-то извинился, что тогда не смог найти мою дочь.

– А кошелок нашли? – спросила Оля.

– Нет, но его вернули позже: какой-то лейтенант доставил прямо домой.

Вдруг Надежда Николаевна заплакала и принялась гладить руки дочери со словами:

– Во всем сама виновата, это я не доглядела за дочкой. Если бы в тот злополучный день Лена сидела рядом, ничего этого не было бы. Доченька, прости меня, я погубила твою жизнь! Прости меня, доченька!

И сестры обняли мать с обеих сторон и стали успокаивать. Чтобы отвлечь ее, Валя спросила:

– Мама, а каким образом Лена нашла тебя?

– Оказывается, два года назад Лена уже приезжала в Москву по своим делам и заодно хотела найти нас. Конечно, адреса не знала и стала ходить по дворам в надежде найти наш двор. Но один милиционер объяснил ей, что надо обратиться в адресный стол. Лена так и сделала, однако она искала нас по старой фамилии – Розенталь и, конечно, не смогла найти. И вот в этом году совсем случайно, проходя через наш двор, узнала свою школу. Даже страшно подумать, что Лена могла бы пойти к универмагу по другой дороге и мы бы никогда не встретились.

– Выходит, случай привел ее домой, – заключила Валя.

– Мне кажется, это Бог сжалился надо мной и послал дочь ко мне, – сказала мама, и Валя удивилась:

– Мама, ты же неверующая, это не похоже на тебя. Если бы Бог был столь милосерден, то он сжалился бы над тобой еще сорок лет назад, там, в пустыне.

– Ой, Валя, не говори плохо о Боге, а вдруг он есть?

– Если бы он был, то разве допустил столько зла на земле? Ну ладно, сегодня не тот день, чтобы философствовать. Иногда мы любим рассуждать на такие сложные темы. Давайте лучше посмотрим фотографии.

– Вот это верно, – сказала мама, и Валя принести семейный альбом.

Они уселись на диване, окружив Надежду Николаевну, которая раскрыла на коленях бархатный альбом. Лена сразу узнала его. От него веяло запахом того времени. Как обычно, роль гида взяла на себя мама – это у нее получается лучше, хотя и Валя, и Петя знают историю своего рода во всех подробностях. С первых страниц альбома на них смотрели люди из 19 века, в старинных нарядах, они стояли на лестнице у входа в большой дом – это оказалась семья ее дедушки. Потом – молодые дедушка и бабушка. Всматриваясь в лица предков, они узнавали себя. Надежда Николаевна была похожа на отца и бабушку. Валя – на папу и на мать отца. Лена имела много общих черт с дедушкой-профессором. Такое открытие ее потрясло, и она слушала рассказы мамы о жизни своих предков с особым вниманием. Эти воспоминания были связаны с духом благородства, образованности, высокой культуры.

И тут Лену осенила мысль: обо всем этом ее дети должны знать непременно, и она стала рассказывать на своем языке. Кират и Айгуль с интересом рассматривали своих предков, держа в руках уже желтые карточки. Им верилось с трудом, что эти важные дамы и господа в столь причудливых нарядах могут быть их родней. Они совсем не похожи на мусульман в халатах и тюрбане.

Между тем Валя с жалостью глядела на сестру, которая изъяснялась со своими детьми на чужом языке. Было как-то странно слышать чужую речь из уст родной сестры. Но стоило Лене вернуться к русскому, обращаясь к маме, как Валя вновь чувствовала в ней сестру.

Мама раскрыла третью страницу, и появились фотографии, до боли знакомые. Это ее детские годы в кругу семьи – в разных местах: на Красной площади, в лесу с лукошками, у реки за обедом, на празднике Первого мая с флагами, транспарантами. При виде этого по щекам Лены полились слезы.

– Это папа, мой родной папа, – говорила Лена и нежно гладила пальцами. – Когда меня украли, я каждый день сидела у юрты и ждала папу. Я верила: однажды он явится и заберет меня домой. Я все ждала, ждала…

От столь трогательных слов все заплакали, и Надежда Николаевна опять стала целовать ее руки, извинялась перед дочерью.

– Мама, не надо так говорить, вы не виноваты – это моя судьба. Давайте не будем больше об этом. Папа, бедный, тоже не виноват, его убили в тюрьме.

В это время с подносом вошла Оля. Расставляя на стол чашки, ложечки, она спросила:

– Лена, а ты помнишь, как мы дружили?

– Конечно, я не забыла. Помню, как мы были на Новый год на елке с Дедом Морозом и Снегурочкой. Нас там фотографировали.

– Эта карточка сохранилась, – воскликнула мама и стала листать альбом, пока не отыскала фотографию.

– Вы были неразлучными, – напомнила мама, – И уроки делали вместе, а после я или моя мама проверяли ваши тетрадки.

– Бабушку я хорошо запомнила, вот только лицо Пети слабо…

Встреча с братом

– Валя, позвони Пете, почему до сих пор его нет? – сказала Надежда Николаевна.

В прихожей дочь набрала номер. Трубку подняла пожилая секретарша из кафедры истории Московского университета и ответила, что Петр Семенович еще на лекции.

– Тогда передайте ему, чтобы после лекции сразу ехал к маме.

– Валентина Семеновна, что-нибудь случилось? – спросила секретарь кафедры, которая хорошо знала семью профессора Горина.

– Ничего серьезного, то есть не знаю, как сказать… В общем, скажите моему брату, что объявилась его старшая сестра Лена, и сейчас она у мамы.

Опытный секретарь еле удержалась от расспросов, все-таки новость столь невероятная. Возможно, Петр Семенович сам все расскажет. И опустив трубку, секретарь вышла из кабинета и направилась по длинному коридору. Когда-то дедушка Пети, тоже профессор истории, заведовал на этой же кафедре. Многие его ученики стали известными учеными и с гордостью говорили, что учились у профессора Горина. Один из них, академик Боголюбов, как-то сказал Пете: «Петр Семенович, вы пошли в деда, даже лицом. Это был истинный ученый, настоящий интеллигент – жаль, таких людей мало». И Петр Семенович гордился таким предком и сожалел об одном: образ деда в его детской памяти сохранился слабо. И неудивительно: Пете было семь лет, когда умер дедушка, сидя за письменным столом.

Секретарь столкнулась с Гориным в начале коридора, у его кабинета. Молодой профессор вернулся из лекционного зала и открывал дверь.

– Петр Семенович, звонила Валентина Семеновна и просила передать, что объявилась ваша старшая сестра, сейчас она у мамы.

– Какая сестра, я ничего не понял? – удивился он. – Ну как же, это Лена! Это Лена!

Петр был потрясен. Он забормотал: «Это в голове не укладывается, ведь столько лет прошло. Это просто невероятно! Татьяна Васильевна, я после расскажу: сам еще ничего не знаю».

Уже в кабинете Петя бросил тетрадь лекций на письменный стол и опустился в кресло. Он впал в раздумье, говоря себе: «Столько лет прошло! Она на шесть лет старше меня, должно быть, сестре пятьдесят один – уже, наверное, бабушка. Интересно: потерялась она девочкой – объявилась бабушкой. Что же с ней могло случиться, почему столько лет молчала? Очень странная история. Что же я сижу, нужно немедленно ехать к маме, там ждут меня».

Петя вскочил с места и стал укладывать в кожаный портфель тетради, книги. Уже у двери он вспомнил: сейчас сюда должна прийти Алина. Этот вечер они хотели провести в кафе «Ласточка». Алина Ивановна тоже преподает, но на кафедре филологии. Они любят друг друга уже третий год.

Петр вернулся к своему столу, присел и опять вспомнил про сестру Лену. «Какая она? Должно быть, лицом похожа на маму, но еще не стара». И перед глазами возник лишь смутный образ, ведь Петя знал сестру десятилетней девочкой.

Когда Алина вошла, Петр устремился к ней. Это была еще молодая женщина, слегка полноватая и с милой улыбкой. Петя нежно обнял ее, и губы влюбленных слились в долгом поцелуе.

– Надо закрыть дверь, а то кто-нибудь может зайти без стука, – сказала женщина.

– Если закроемся, то черт знает, что могут подумать о нас.

– Как это надоело, – и она опустила голову ему на плечо. – Я устала так жить, словно мы какие-нибудь преступники. Если в самом начале эти встречи казались романтичными, таинственными, то теперь… Мне хочется любить открыто, с гордостью… Во имя любви люди идут на смерть, а мы скрываемся, как блудливые любовники. Я хочу сказать, что нельзя так больше жить. Я не любовница, я женщина, которая любит и ценит в мужчине прежде всего его душу. Мне хотелось бы, чтобы любовниц делили на тех, кому нужен только секс, и тех, кто любит человека за красивую душу.

– Согласен с тобой, это совсем разные женщины. Любить мужчину за его человеческие качества или за большой ****. Ты – филолог вот и подбери какое-нибудь благозвучное слово, а то «любовница» звучит как-то унизительно, – он усадил Алину на черную кушетку и сел рядом. – У тебя грустное лицо, что-нибудь случилось?

– Петя, я устала так жить, тебе пора принять решение. Мы должны жить вместе и стать истинными супругами. Мне стыдно так долго ходить в любовницах. А может быть, ты стал остывать ко мне и из-за благородства скрывать это от меня?

– Алина, твои слова просто обижают меня. Я люблю тебя, как и прежде. Ты же знаешь, сейчас я не могу оставить семью. Я знаю: ты устала, но потерпи еще немного, всего два года. Пусть мои дети станут старше, и тогда они поймут своего отца. А пока у них еще не окрепшие души, и им будет очень больно.

– Пойми, мне уже тридцать шесть, я тоже женщина и по вечерам хочу ждать любимого человека.

Петр не знал, что ответить, потому что Алина по-своему права. Однако именно сейчас он не был готов к такому разговору, хотя понимал, что это тема уже давно созрела.

– Алина, ты же умница, я прошу тебя еще потерпеть. Сегодня я не могу оставить Вадима и Аллу. У них такой возраст, когда они вступают во взрослую жизнь, и им нужен отцовский совет. Нужен ежедневно, а не от случая к случаю. А это можно сделать только в семье. Если я уйду, они перестанут доверять отцу и мои слова окажутся для них пустым звуком. К тому же Людмила будет всячески настраивать Вадима и Аллу против отца. И самое страшное, если жена будет воспитывать моих детей по своему подобию. Вот этого я не могу допустить. Тогда они могут стать как их мать: я таких людей называю поверхностными интеллигентами, потому что на самом деле в их душах нет истинной культуры. Для них интеллигентность – это лишь красивый фантик, в который они наряжают себя, чтобы вращаться в высшем свете. Они прекрасно освоили этикет, но в душе все равно мещане, потому что у них низкий образовательный уровень. Они хвалятся, что читали «Преступление и наказание», а сами так и не поняли смысла романа. Не зная сути вещей, разве можно быть умным. Зачем я это говорю, ведь тебе это хорошо известно. Потерпи еще годик.

Алина опустила голову и тяжело вздохнула:

– Вообще-то, не нужно было поднимать эту тему, ведь я прекрасно осознаю, как тебе нелегко. Сама не знаю, почему заговорила об этом. Наверное, оттого, что женщинам нравится, когда их жалеют, сочувствуют. А ты мой самый близкий человек, кому же, как не тебе, излить душу?

– Как замечательно, когда люди хотят понять друг друга! Поверь, я сам устал ждать. Эта двуличная жизнь замучила меня. С детства я ненавижу ложь, хотя теперь самому приходится лгать.

– Ну, все, не будем больше говорить о грустном. Пойдем скорее в парк, на природу, а затем в кафе, – и Алина встала с кушетки.

– Ты права.

Петя взял портфель со стола и тут вспомнил о сестре: «Как же я забыл об этом?»

– Алина, недавно звонила сестра Валя и сказала, что объявилась наша сестра, Лена, она потерялась сорок лет назад – и вот объявилась. Представляешь? Сейчас я должен ехать туда. От такой новости голова идет кругом. Подробностей еще не знаю и сам мучаюсь в догадках. Может быть, сегодня отложим посещение кафе?

– Как интересно. Конечно, скорее иди к маме. Надеюсь, завтра расскажешь.

Алина поцеловала его и ушла из кабинета первой. Семен же задержался на некоторое время, не желая, чтобы их увидели вместе. Минуты две он сидел за столом, а затем двинулся с портфелем к двери. И в эту минуту у порога возник Славин – секретарь партийной организации университета. Они чуть было не столкнулись. «Тебя только не хватало», – произнес про себя Горин.

– Петр Семенович, я всего на минутку, – сказал Славин и стал расхаживать по комнате. – Буду откровенен, я пришел к вам не в качестве парторга, а как друг. У нас в университете ходят всякие нехорошие слухи о вас и Алине Ивановне: якобы вы любовники. Мне думается, такие разговоры вам, как заведующему кафедры, совершенно ни к чему. Это отразится на репутации вашего коллектива.

Петр задумался: «Если уже гуляют такие слухи – это плохо, хотя следовало бы ожидать. Невозможно в течение трех лет держать такое в секрете. А может быть, все это сам парторг придумал, ведь знает, что я не переношу его».

– Вы же знаете, что мы с Алиной Ивановной просто хорошие друзья, – ответил Петр.

– Я вам верю, но такие слухи могут дойти до ректора, и тогда вам не видать должности декана. Если это будет продолжаться и дальше, то мы обсудим ваше поведение на собрании и сообщим наверх.

Такие слова не удивили Горина. Он недолюбливал Славина по простой причине: он никогда не был ни хорошим ученым, ни педагогом и решил делать карьеру в партии, всячески угождая ректору.

– Вы все сказали? Мне пора идти, срочное дело.

– Вас ждет потерявшаяся сестра? – спросил парторг, улыбаясь.

– Откуда вы знаете?

– Мне положено знать обо всем. Может, расскажете мне эту историю?

– Я сам многое не знаю. Извините, мне пора.

– Конечно, конечно, – и парторг покинул кабинет.

Петя сидел в такси и с волнением думал о встрече с сестрой. По идее, брату следовало бы радоваться, но в душе таких чувств не было. Скорее, это походило на любопытство, так как он помнит Лену смутно. Возможно, он полюбит сестру позже, когда узнает ее ближе.

По дороге Петя остановил машину у гастронома и купил там шампанское и коробку торта, а у цветочного киоска он выбрал букет из роз.

Такси затормозило во дворе, у фонтана с рыбкой. Дверь открыла Оля и, улыбаясь, тихо произнесла:

– Только не удивляйся.

Оля взяла с его рук коробку, бутылку и ушла на кухню.

Волнуясь, Петя у зеркала поправил свой красный галстук, шагнул в комнату – и сразу застыл у порога.

– Вот и Петя пришел! – сказала мама.

Его мама сидела на диване, рядом – какая-то азиатка, которая вмиг сползла вниз. «Вот, это наша Леночка», – сказала Надежда Николаевна. Вся сияющая, в слезах она приближаться к брату, как бы изучая его лицо. А у Пети чуть не вырвалось: «Не может быть! Может, мама что-нибудь напутала?» Но стоило Пете рассмотреть ее лицо вблизи, как он заметил ее сходство с мамой. Петя был в замешательстве и все же вручил ей цветы.

– Петя, не удивляйся, жизнь Лены прошла в пустыне, среди кочевников, – пояснила Валя.

Сестра сама крепко обняла Петю и долго не отпускала, говоря:

– Мой братик, ты стал совсем большой, высокий, как папа. Я никогда не думала, что когда-нибудь увижу тебя. А ведь я укладывала тебя спать в кроватку, мы даже в куклы играли, ты не помнишь?

Такое слова пробудили в брате чувства, и он дважды он поцеловал сестру. Ему стало жалко несчастную Лену, он крепко обнял ее, а в душе подумал: «О боже, бедная моя сестра, что сделали с тобой?»

От столь трогательной встречи все снова расплакались. Валя поставила на стол вазу, а Лена опустила туда цветы, сказав брату:

– До чего красивые цветы. Мне никогда не дарили цветы.

– У нас есть огород, – сказала Лена, – но там растет только урюк, виноград, немного моркови – на большее воды не хватает. Я же мечтаю, чтобы в нашем дворе росло много разных цветов. Это очень красиво.

– А разве в песках что-нибудь сажают? – спросил Петя.

– Мы уже давно не живем в пустыне. Теперь у нас в степи свое село, дома, огороды. Геологи нам сделали колодцы. Теперь хорошо стало. Только нет света и газа, как у вас. Свет обещают в этом году. А про газ сказали, чтобы мы пока не мечтали.

– А чем топите дом, ведь в степи нет дров?

– В пустыне собираем саксаул. Потом еще сушеный навоз хорошо горит.

– Вы еще успеете наговориться, – сказала мама и попросила Петю открыть шампанского и отметить это событие.

Мигом все засуетились. Валя из серванта достала фужеры и тарелочки, Оля разрезала торт, а Петя разлил шампанское. И затем Надежда Николаевна подошла к столу, взяла фужер и предложила тост за долгожданную встречу членов семьи Розенталь. А в конце добавила: «Как жаль, что ваш отец не дожил до этого дня». Все подняли бокалы, и гостиная наполнилась звоном. Лена сделала три глотка и заметила изумленные глаза своих детей. Их мать пьет спиртное – такое у них осуждается. Айгуль даже не прикоснулась к хрустальному фужеру, а Кират выпил только половину, далее не осмелился: у азиатов не принято пить спиртное перед старшими. Простодушная Оля спросила у Лены, почему ее дочь не пьет. И когда она узнала причину, то воскликнула:

– Надо же, какие строгие обычаи, как в средние века!

– Тогда мы дадим Айгуль серединку торта, где много крема: обычно девочки любят сладкое, – сказал дядя Петя.

– Какой же вкусный торт! – была в восторге Лена. – И вообще, здесь много чего вкусного и красивого продается. Как вам хорошо.

– В вашем селе нет тортов? – удивилась Оля.

– Для этого мы ездим в городок, а это далеко, туда мы ездим не так часто. Да и торт там не такой сладкий, как у вас. Нашему Кирату больше всего понравилось ваше мороженое. Сегодня он съел целых шесть штук и хотел еще, но я ему не позволила, а то заболеет.

Все засмеялись. Кират сразу смутился, он уже знал русский язык, так как учился в техникуме в том же городке.

– Лена, расскажи, как ты потерялась, мне не терпится узнать, – попросил брат.

Лена еще раз вспомнила о своем похищении, правда, уже без особых подробностей. Слушая ее, брат был удивлен: она говорила о случившемся с улыбкой, словно речь шла о каком-то забавном приключении из восточной сказки о Шахерезаде. В голосе сестры не чувствовалось трагедии.

– А ты не пыталась убежать? – спросил брат, глядя на сестру с жалостью.

– В самом начале очень хотелось. И однажды, спустя полгода, решила бежать, когда стало ясно, что папа туда не придет. Но до этого я у тети Сарем выведала: в какой стороне проходит железная дорога. Это оказалось далеко, тетя догадалась о моих намерениях и стала пугать змеями, варанами в пустыне. Меня было не остановить: очень хотелось домой, к маме Я была уверена, что как-нибудь доберусь до железной дороги, и там буду ждать московский поезд. Когда он появится, то пойду к нему навстречу, при этом буду махать красным платочком. И однажды, когда тетя Сарем чистила бараньи шкуры, я взяла мешок и, положив туда бурдюк воды и три лепешки, ушла незаметно. Я боялась пустыни, но все равно шла и шла. А когда совсем устала, то легла на песок и сразу заснула. А между тем тетя Сарем закончила свою работу, помолилась Аллаху и отправилась меня искать. Она знала, куда я могла уйти, и вскоре отыскала мои следы. Она могла сама погибнуть. Но тетя нашла меня спящей на песке и очень обрадовалась. Когда мы пошли обратно, было уже темно. Куда идти, она не знала. Тогда тетя Сарем сказала, что мы будем сидеть здесь, пока дядя Касым сам не разыщет нас. Тетя обняла меня, и мы сидели так долго. Когда дядя с овцами вернулся домой и зашел в юрту, то решил, что нас кто-то украл. Он выбежал из юрты и стал смотреть на песок, пока не заметил наших следов. Тогда ему стало ясно: я убежала в пески, а тетя отправилась следом за мной. Дядя вскочил на лошадь и поскакал за нами. Он сам догадался, в какую сторону я могла уйти. Он ехал и в темноте все звал: «Сарем, Сарем». И только к утру мы услышали его голос. Так мы вернулись в юрту. В этот день дядя сильно ругал тетю, что она плохо смотрит за мной.

После моего побега Жасан привез в мешке большую змею. Он выпустил ее пред мной и стал дразнить, а змея бросалась на палку, кусала ее, била хвостом. Страшно стало мне. Затем он отпустил эту змею и пытался объяснить, что таких змей здесь много и не надо больше туда ходить. Таким образом он хотел напугать меня. И я стала бояться пустыни. Был еще случай, когда одна из дочек Юлдуз не заметила в песке очень плохую змею, мы называем ее танцующей, и та укусила ее за ногу. Девочка в тот же день умерла.

Брат Петя опять спросил:

– Ну а когда ты стала старше, разве не могла вернуться в Москву?

– Через шесть лет тетя Сарем выдала меня замуж, и я переехала к Жасану. А из стойбища Ибрагим-бобо вовсе не сбежать, да и с рождением детей начала привыкать к новой жизни. Жасан любит меня: никогда не бил, покупает мне дорогие вещи, хотя строг – одним словом, настоящий хозяин, живем в достатке. Не каждый сельчанин может этим похвалиться. И еще, – и тут сестра усмехнулась, – Жасан долгие годы не брал меня собой в поселок Чирак. Он все боялся, что в поселке я могу увидеть милиционера и рассказать о похищении. Это было смешно, ведь к тому времени я имела на руках троих детей. Но Жасан не хотел слушать меня. И лишь через десять лет взял собой в Чирак, который стал маленьким городком. Там есть кинотеатр, магазины, большой базар. С тех пор я стала иногда ездить туда, правда, одну он меня не отпускал. А когда женила первого сына, то смогла побывать в большом городе – это была Алма-ата – там к свадьбе сына сделала удачные покупки.

– А почему в Алма-ате не обратилась в милицию? – опять спросил брат.

– Тогда Жасана арестовали бы, и я одна не смогла бы вырастить столько детей. Ко всему же давно простила мужа и уже не держу на него зла. Когда я была молодой, не раз уговаривала Жасана отпустить меня в Москву, чтобы увидеться с родителями. В душе он был не против и все же боялся, что моя родня не простит его и сообщит в милицию. Я плакала и говорила: мои папа и мама не такие люди. А Жасан все боялся… Но больше всего его пугало, что я могу остаться в Москве.

И тут Валя не удержалась от негодования:

– Выходит, лет двадцать мою сестру держали в пустыне, как пленницу – ведь это дикость, варварство. Разве такое можно прощать? И это в наше время. Просто уму непостижимо! Да твоего Жасана расстрелять мало.

Мама попыталась успокоить дочь:

– Валя, не надо: не стоит ворошить прошлое. Уже ничего не исправишь. Лена, лучше расскажи, как за эти годы ты смогла сохранить родной язык? Удивительное дело, но у тебя довольно грамотная речь.

– Я читала и перечитывала русские книги, – улыбнулась Лена, и на лицах всех возникло недоумение.

– Откуда в пустыне взялись книги на русском языке? – спросила Валя.

– О, это забавная история! Когда я стала жить с тетей Сарем, то часто думала о доме и от скуки сочиняла всякие сказки, записывая их на песке. Так я придумала много сказок, где мои герои возвращались домой, в Москву.

Дядя Касым с братьями иногда ездили в поселок: туда они добирались за четыре дня. Там скупали муку, соль и разные вещи – запасов на четыре месяца. В те годы в поселок стали приезжать русские геологи с женами, детьми. Оттуда дядя Касым не раз привозил мне игрушки, чтобы я не думала о Москве. Но такие вещи быстро надоедали и валялись в юрте. И как-то раз тетя Сарем сказала мужа найти для меня русские книжки, заметив, как я увлечена писанием сказок на песке. Но эта мысль была дяде не по душе: зачем будущей невесте заниматься такими делами? «Да и будет нехорошо, если невеста окажется умнее своего мужа. Родня будет насмехаться, да и что скажет брат?» – сказал дядя Касым. Но тетя уверяла, что такие книжки утешат девочку. И вот в следующую поездку дядя стал искать книги. Но детских книжек в магазине не было, кроме книг Ленина, Сталина и других. Тогда он зашел на базар – там все можно найти. И какая-то русская женщина прямо на земле у входа продавала старую одежду и книги. Она знала тюркский язык и объяснила дяде, что это самые хорошие книги для детей и даже для взрослых. Это были книжки Пушкина, Крылова, Гоголя, Толстого и других русских писателей, всего шесть штук. Дядя Касым скупил все книги. Женщина обрадовалась и в конце спросила, зачем неграмотному пастуху русские книги. Это испугало дядю, однако он нашел что ответить: «Это для моего сына, пусть ума набирается». Женщина похвалила его и вместо денег была согласна на мясо. Когда в юрте тетя Сарем показала мне книги с картинками, то я очень обрадовалась, все-таки это напоминали Москву, наш дом, лес, наши реки. С каким наслаждением я читала их! По несколько раз. Даже будучи невестой. И как-то раз дядя Касым сам попросил рассказать, что написано в этих книгах. Вечерами я стала пересказывать им сказки, рассказы и повести. Все это пришлось им по душе. А когда я стала женой Жасана, читала все реже и реже. Мужу это не нравилось, да и новых книг не было. Мои старшие дети не учились: в пустыне нет школ, и я сама стала заниматься с ними, и выучила их чтению и письму. А вот Кирату и Айгуль повезло: к тому времени мы уже жили в ауле, где имелась школа. Сейчас сын учится на ветеринара на заочном отделении техникума и часто ездит в Чирак. Может быть, он станет каким-нибудь начальником.

– Мы ему поможем, – уверенно заявил Петя, – не только техникум закончит, еще и в институт поступит. Мы сделаем из него настоящего ученого.

От таких слов у Лены на душе стало совсем тепло. Пете хотелось хоть как-то утешить сестру. Впрочем, брату показалось, будто сама Лена не считает себя такой уже несчастной.

– Айгуль тоже должна продолжить учебу, ей я сама займусь, – сказала Валя.

– И все-таки как замечательно, – сказала мама, – что Лена не забыла русский язык, иначе как мы сейчас общались бы?

– Я даже помню некоторые стихи Пушкина, хотите, расскажу? Мне особенно запомнилось про пустыню.

В пустыне чахлой и скупой,

На почве, зноем раскаленной,

Анчар, как грозный часовой,

Стоит – один во всей вселенной.

– Правда, до сих не знаю, что значит слово «анчар», – сказал Лена, и все зааплодировали.

Семейство Гореных

К вечеру следующего дня к Надежде Николаевне стала стекаться родня, чтобы отметить столь чудесное событие. Уже второй день все Горины только и жили этой новостью. Вале и Пете не терпелось скорее увидеть эту необычную тетю. Рассуждая об этом, большего всего их удивляло, почему эта метаморфоза выпала именно на долю их семейства. Почему внучка известного профессора провела всю жизнь в пустыне, среди кочевников, а ведь сама могла стать знаменитостью?

Первым явилась Валя с мужем. А затем их дочь Инна пришла к бабушке сразу после занятий в институте. Нужно было помочь тете Оле готовить салаты и жарить котлеты. Торт испекли еще утром с участием Лены и Айгуль. Вернее, они лишь помогали Оле и учились этому делу. Новая тетя не очень удивила Инну, которая нарядилась в бабушкин халат и слегка изменила прическу. Лене хотелось походить на столичную родню.

С мужем Вали, звали его Михаил Сергеевич, Лена познакомилась в прихожей. Он вручил ей букет цветов. Он был музыкантом. Хотя не достиг больших высот в своей профессии, но жизнь от этого не стала хуже. Михаил Сергеевич был по-своему счастлив и находил много радостных минут в живописи, на концертах классической музыки, в театре. Все, что хотелось ему в жизни, это маленького счастья, и он имел ее. Несмотря на изысканный темно-синий костюм с бабочкой, в общении оказался простым человеком. При знакомстве с Леной он даже поцеловал ей руку. Зухру это слегка смутило, хотя такая вольность задела ее детей: разве допустимо, чтобы чужой мужчина целовал их маму. А когда Лена обняла Игоря, сына Вали, то ее дети испугались, как бы их мама навсегда не осталось бы в Москве, полюбив новую родню. Затем высокий Игорь с интересом глянул на Кирата и Айгуль, пожав им руки. Уже в гостиной внук обнял бабушку на диване и поздравил ее с замечательным событием. Из всех внуков только Игорь пошел в технический вуз, и бабушка была рада: пусть хоть один пойдет по стопам деда Семена.

Спустя полчаса явился и Петя со своим семейством. Едва они вошли в комнату, Лене в глаза бросилось дорогое платье жены брата, то есть Людмилы, которая была ко всему же красива, будто артистка кино. Лена пожала руку важной даме, но так и не решилась поцеловать ее. Далее Петя представил своих детей. Вадим был крепкого телосложения, с тихим голосом, как у отца. В этом году он заканчивает исторический факультет и собирается в аспирантуру.

– Вадим обязательно должен стать профессором, и папа ему поможет в этом, —

уверенно заявила Людмила и глянула на мужа.

Такие слова не совсем понравились Пете, и все же он не подал виду.

– Я уверен: мой сын всего этого добьется сам, своими силами. Горины всего были такими.

– Петя, не будь наивным: времена изменились и сегодня без знакомства пробиться наверх нелегко.

Надежда Николаевна решила поддержать сына:

– Я надеюсь, Вадим будет настоящий интеллигент, как его дедушка. Мой папа

всегда был честен и смел, даже когда грозили изгнать из университета и лишить звания профессора. Быть честным трудно, но без этого справедливое общество немыслимо.

Затем Петя представил сестре и дочь. Алла оказалась на год старше Айгуль и была модно одета. Лену это сразу задело: короткая юбчонка с голыми ногами и блузка со слишком большим вырезом. Такие легкомысленные наряды Зухра считала непристойными. Ведь такие вольности могут вскружить голову любому юноше. Зачем дразнить мужчин, а после их же винить в недостойном поведении? Лене было обидно, что и ее племянница такая же бесстыдная модница. «Об этом следует поговорить с братом, – решила про себя сестра, – Все-таки так нельзя».

И тут заговорила Людмила, глядя на дочь: «Наша Алла почти отличница и в этом году должна непременно поступить в институт, где готовят дипломатов. А после его окончания она станет разъезжать по Парижу, Лондону и будет привозить нам подарки. Не правда ли, красивая жизнь! – с восхищением произнесла ее мать.

От таких слов на душе у Лены стало тоскливо, а ведь ее дети не образованы, и вся надежда на Кирата. Было немного обидно за своих детей, что они выглядят хуже. Впрочем, Зухру утешало лишь одно: ее семья живет в достатке и зарабатывает хорошие деньги, и должно быть, больше, чем ее московская родня.

Мужчины установили стол посреди комнаты, и Валя накрыла его белоснежной скатертью. Лена с восхищением провела рукой по столу и сказала себе: «И мне нужно купить такую же скатерть, и еще стол и стулья. Вряд ли муж согласится купить такую мебель. Он боится, что сельчане засмеют его: мол, корчат из себя культурных. Жасан не станет выделяться среди всех».

Затем Лена ушла на кухню помочь женщинам, но Валя вернула ее назад, усадив на диван рядом с мамой со словами:

– Сегодня ты именинница и работать тебе не положено.

Когда все собрались за столом, Михаил Сергеевич открыл шампанское, а Петя разлил водку. Вчера первый раз в жизни Лена испробовала вкус шампанского – оказалось сладким, с газом и не слишком мутит рассудок.

– У всех налито? – спросил Петя и произнес. – Не знаю, как назвать это торжество, но для нашей семьи его значимость очень велика. Я думаю, наша мамочка даст более точное название этому событию.

Надежда Николаевна поднялась со старинного кресла, хотя все в один голос упрашивали ее не вставать. Но в столь знаменательный день мать не могла говорить сидя. Подняв фужер, она объявила данное торжество вторым рождением Лены. «Я поздравляю тебя, доченька, с возвращением домой, в родную семью, и желаю, чтобы хоть вторая жизнь твоя оказалась счастливой. А вас, родню, поздравляю с обретением близкого человека. Одним словом, Леночка, добро пожаловать домой!» Мать и дочь обнялись, а все дружно захлопали.

Затем брат дал слово Лене. Она встала с фужером в руке смущенная. Столько ей внимания, будто она артистка. Хотя ее речь была не складной, зато говорила от всей души, и глаза ее сияли. Завершила Зухра вполне традиционно, как в мусульманских семьях: пожеланиями всем здоровья, благополучия, много детей и денег. Последние слова вызвали за столом веселую усмешку. Как-то не принято было у советских людей желать друг другу много денег, ведь это символ капитализма, бездуховности. Но для экзотичной Азии это было вполне допустимо.

– Пожелание Лены о деньгах прозвучало оригинально, – сказал Михаил Сергеевич. – В чем-то она права, и за это я выпью с удовольствием. Хотя у нас не принято так говорить, но о больших деньгах мечтают многие.

– Папа, я не согласна с тобой. Большие деньги – это признак мещанство, – уверенно заявила Инна и взглядом обратилась к молодежи, которая была на ее стороне.

– В таком случае скажите мне, – обратился Михаил Сергеевич к молодежи, – Вы хотели бы совершить путешествие по Италии, Франции, побывать в Египте? Конечно, вам хочется, а мне особенно – это моя мечта. А что для этого нужно? Верно, деньги, и немалые. А как вам известно, с нашей зарплатой далеко не уедешь.

– Мы не это имели в виду, – ответила дочь.

– Я понимаю вас, но, как видите, и для духовного развития тоже нужны финансы. Так что Лена права: нам всем нужны деньги. Деньги – это свобода, как сказал Булат Окуджава.

Все рассмеялись. После третьей рюмки за столом стало оживленнее. Даже Кират одолел робость и тихо заговорил с Игорем.

– Тетя Лена, а почему в молодости вы не приехали в Москву? Неужели не было никакой возможности? – спросила Алла, дочь Пети.

– Лет десять назад такое чуть не случилось. В тот год я собиралась женить второго сына, и недалеко от нашего села установили свои большие палатки геологи. По утрам они покупали у нас молоко, масло, сыр, редко мясо. Там был один геолог, звали его Володя, ему было лет тридцать пять, он свободно говорил на местных языках. Обычно вокруг него собирались наши люди. Володя рассказывал нам, что внутри Земли горит такой же огонь, как на Солнце. Но ему не поверили, и все смеялись, говоря: «Кто же под землей мог поджечь камни?» Тогда Володя вытащил из полевой сумки тетрадь и нарисовал землю, а затем объяснил, почему там горит огонь и где под землей вода, золото, железо. А еще – как растут горы, как появились люди на Земле. Было интересно. Обычно геологи покупали молоко у нас, потому что моя посуда всегда чистая. Бывая в ауле, Володя заходил к нам, и мы готовили бешбармак, плов, а еще он любил наше вино – кумыс. От других людей мы узнали, что его дом в Ташкенте, живет один, потому что от него ушла жена к другому мужчине. Вот какая оказалось распутница. Было жалко этого умного, доброго человека. Он рассказывал нам про историю России: о русских князьях, о Чингиз-хане, про Ивана Грозного, как Петр I построил Ленинград, о женах декабристах. Я любила его слушать, ведь это напоминало мои детские годы в Москве. Но Жасану больше по душе были рассказы о Тимуре, о монголах, о пророке Мухаммаде. Как-то раз Володя уставился на меня и сказал, что я очень похожа на русскую женщину. В комнате еще сидели два моих взрослых сына и муж. Все ели и пили. На это дети лишь улыбнулись, решив про себя, что геолог выпил лишнего. А вот Жасана это испугало, и после муж перестал звать Володю в дом. Но я или невестка также носили продукты к геологам. Я же ходила к ним, когда Жасана был в степи. Мне хотелось слышать родную речь, и тогда я вспоминала свое детство в Москве. Геологи были ко мне дружелюбны и всегда звали в палатку, угощали чай с вкусным вареньем. Иногда наливали вино, но я не трогала его, хотя их женщины пили и водку. С ними было хорошо, особенно когда пели русские песни. И тогда я плакала. Они удивлялись, что это со мной. Почему их песни так трогают меня? В ответ я лишь пожимала плечами. И вот однажды, когда Володя был один, я рассказала о своей судьбе, но просила никому не говорить об этом. Он был так потрясен, что был готов той же ночью увести меня в Москву. Я улыбнулась и сказала: «Не надо». У меня хорошая семья, живем в достатке, уже внуки пошли. Мне только хотелось увидеть маму, папу, Валю, Петю. И я просила Володю разыскать вас, так как он иногда ездил в Москву по делам. Я назвала фамилию – Розенталь. Однако он не нашел вас и сказал, что, должно быть, мои родители уехали из Москвы. Я заплакала. Володя знал, что мне будет больно, и привез большую книгу о Москве и много открыток. Еще он писал письма в разные города, но там тоже вас не нашли. А когда геологи уезжали, то Володя признался мне в любви и хотел забрать собой. Я не поехала: как я могла бросить детей, да и все-таки замужем. Даже думать об этом было стыдно.

– Этот геолог тебе нравился? – спросила Валя.

Сестра покраснела и не сразу ответила:

– Я не знаю, может быть. Как-то раз в палатке он стал целовать меня – я испугалась и убежала.

Всем стало грустно, что Лене тогда не удалось найти семью.

Вскоре мама предложила тост за их отца:

– Ваш отец был очень благородный человек. Ради семьи он пожертвовал собой. Я не сомневаюсь, Семен специально оклеветал себя, назвав себя шпионом, вредителем, лишь бы его семью не тронули.

Все поднялись с мест с рюмками и молча выпили.

И снова все взоры обратили к Лене, к героине этого вечера. Всем хотелось узнать о ней как можно больше.

– У меня семья маленькая, только шесть детей, – начала рассказывать она, и за столом раздался смешок.

Зухра была в недоумении: что же так развеселило молодых? Валя пояснила сестре: у городских жителей иметь троих детей – это уже большая семья.

– Никак не пойму, – удивился Игорь, – зачем вам столько детей, ведь вырастить их очень трудно, тем более в ваших условиях.

– Когда много детей – это хорошо, они будут помогать родителям в старости, защищать друг друга.

– Наверное, ваши женщины рожают каждый год, как кролики? – спросила Людмила, и молодежь тихо захихикала.

Петя бросил на жену осуждающий взгляд. Улыбка так и не сошла с ее лица.

– Да, рожают много, – ответила Зухра без всякой обиды, – но и умирают от всяких болезней немало детей. В таких случаях наш народ говорит: Бог дал – Бог взял.

– Забавная философия, – улыбнулся Михаил Сергеевич и покачал головой. – И

самое главное, вполне универсальная, то есть на все случаи жизни.

– Я уверена, причина такой многодетности в низком уровне культуры на селе и еще в необразованности, – высказалась Валя.

Однако у Пети было свое мнение. Основную причину он видел в тяжелых бытовых условиях: отсутствия света, нехватка воды, газа, тяжкий труд. Валя не могла согласиться – иногда они любили поспорить:

– Культура людей не может зависеть от удобства. Немало писателей, ученых вышли из бедных семей, из деревень, где не было бытовых условий. А вспомните обедневших дворян России. Они с достоинством хранили верность высокой культуре.

– Те, что сами выбились, – это единицы, в основном это люди с дарованием, сильным характером.

Мама решила остановить их спор, потому что Лена и ее дети были далеки от обсуждаемой темы, а значит, им было скучно.

– Дети, не увлекайтесь за столом философскими разговорами, – остановила их мама, – сейчас они неуместны. Не забывайте о сестре, ведь это ее день и она должна быть в центре внимания. Только не задавайте ей сложные вопросы.

– Тетя Лена, а почему азиаты не едят свинину? – спросила любознательная Алла.

– Не знаю, у нас, мусульман, такой обычай. Люди почему-то называют такое мясо «грязным», а почему, никто не знает.

Когда Лена произнесла «у нас, мусульман», то эти слова кольнули материнское сердце. Значит, она считает себя мусульманкой. Должно быть, Лена уже не помнит, как в детстве была крещена в православной церкви. Хотя ее родители были атеистами, они все же чтили христианские обычаи в память о своих предках. Надежда Николаевна сожалела, что не сможет показать дочке церковь, где Леночку крестили: ее взорвали перед войной.

– Лена, скажи честно, ты чувствуешь себя мусульманкой или русской? – спросила простодушная Оля, подруга детства.

Вопрос оказался столь интересным, что за столом воцарилась тишина. Все уставились на Лену, которая была в замешательстве, потому что прежде не задумывалась над этим:

– Даже не знаю… Внутри что-то тянет к русской жизни, к Москве, к приятным годам детства. Наверное, это из-за любви к маме, папе. И когда думаю о родителях, вспоминаю о прогулках по лесу, как катались по Волге на лодке, или Кремль с куполами. Но жизнь в пустыне нелегкая, и надо было думать о доме, о детях, теперь о внуках – я стала забывать о Москве. Я уже как-то свыклась с новой жизнью, с мусульманскими обычаями. Но это не значит, что я молюсь пять раз в день, и мои дети ходят в мечеть. Просто мы живем по обычаям предков и не задумываемся над религией. Вот сделала своим детям свадьбы, и не хуже других. Как положено, по мусульманским обычаям. Похоронила тетю Сарем тоже, как того требуют традиции села. Еще всем сыновьям сделали обрезания – это почти свадьба, а теперь на очереди внуки. Через полтора года и Айгуль отдаем замуж, уже есть жених, из зажиточной семьи.

– За невесту большой калым дают? – спросила Инна, дочь Пети.

Оказалось, все эти деньги уходят на проведение свадьбы, куда созывают все село. По ее словам, ныне их сельчане стали более культурные, как и русские, подают гостям водку. И чем больше на столах водки, мяса и всякой еды, тем свадьба богаче. Поэтому каждый сельчанин старается быть не хуже других, и деньги на свадьбу копятся еще с молодых лет.

– Как ужасно, что в нашей стране в двадцатом веке еще продают людей! – возмутилась Инна.

Молодежь была солидарна с ней, назвав калым средневековой дикостью. И Инна с жалостью глянула на Айгуль, хотя та не понимала слов ее новой сестры:

– Бедная Айгуль! Мне искренно жалко ее. Ее должны продать за нелюбимого человека, чтобы она всю жизнь была ему служанкой.

Петя решил успокоить молодых и напомнил им известную теорию, что Средняя Азия из феодального строя, минуя капитализм, сразу шагнула к социализму, и поэтому там еще сохранились пережитки средневековья. И чтоб искоренить это, нужны долгие годы.

– Тетя Лена, как вы считаете, калым – это нормальное явление? – не могла успокоиться Инна, которая в школе была активисткой и не могла оставаться равнодушной к таким диким явлениям.

Тут Петя тихо напомнил дочери, что она не на собрании, и не следует приставать к гостям. А впрочем, Лена нашла этот разговор забавным и готова была рассуждать.

– Как же отдать невесту без калыма? – сказала Лена. – Родители кормили невесту, растили – и так просто отдать в чужую семью? А еще ей свадьбу сыграли, которая длилась три дня. Вот так рассуждают наши люди. Да и без калыма никто свою дочь не отдаст. Я тоже не могу, а то подумают, что мы какие-нибудь бедняки.

Все с любопытством слушали «забавные» рассуждения Лены. И это натолкнуло Петю на грустную мысль о судьбе сестры: «До чего же странная человеческая жизнь. Попадись жить к дикарям – станешь дикарем. Окажись в семье гения, станешь гением. Выходит, сам по себе человек ничего не стоит. Все зависит от того, в какой семье ты родился. Бедная сестра, как же ей не повезло».

– Вот и голубцы пришли, – громко объявила Оля и глубокие тарелку поставила на стол. Такое блюдо Лене и ее детям пришлись по вкусу, но было одно неудобство: они не могли пользоваться вилками, и мать сказала им взять ложки.

Вскоре за столом стало шумно: все увлеклись разговорами. Михаил Сергеевич и Петр говорили о политике и осуждали президента США Никсона. Кират же был слегка пьян, глаза блестели, и он пытался что-то объяснить Игорю. Тот слушал с улыбкой и что-то уточнял у нового родственника. Особенно весело было молодым в другом конце стола. Алла рассказывала о своем туристическом походе в горах Кавказа, какие курьезы случились с ними там.

Сестры сидели рядом с мамой, и Надежда Николаевна поведала о судьбе Соата – это молоденький милиционер из Кизляра, который в свое время помогал Семену искать Лену в пустыне.

– После твоего безуспешного поиска, Соат и геологи уговорили Семена вернуться в Москву и обещали, что сами будут собирать информацию о пропавшей русской девочке. И действительно, через три месяца пришло от Соата письмо. Он перечислил пять населенных пунктов, откуда люди принесли ему информацию, однако, никто не слышал о тебе. Милиционер обещал продолжить поиски. Было еще одно письмо – и опять без результатов. Спустя полгода Семен сам отправился в Кизляр и с Саотам побывали в разных аулах. К сожалению, это не дало ничего. Однако, Соат, молодец, все искал тебя, выспрашивая у разных людей. И писал нам письма. Через полгода Соата направили в Москву, на учебу в милицейскую высшую школу. Иногда навешал нас и всегда приносил собой разные продукты. Тогда мы уже голодали: я осталась одна, без работы. Позже случайно узнала, что Соат, желая помочь нам, по выходным дням разгружал вагоны на станции. Тогда он сильно рисковал: если бы чекисты узнали, что курсант посещает семью врага народа, то сразу выгнали бы из школы. После учебы он вернулся в Кизляр и часто посылал нам фрукты через проводника поезда. Какая это была радость, ведь здесь фрукты большая редкость. Когда началась война, Саот ушел на фронт и снова появился в Москве через пять лет. Хромой на одну ногу, два ордена и медали, в звании капитана, а ведь ему было всего двадцать восемь. Одним словом, герой, красавец. Затем он долго работал у себя в Кизляре, начальником милиции, далее перевели в область – заместителем начальника. Я думала, генералом станет, но таким людям не суждено, слишком честен. Оказывается, он задержал сына первого секретаря обкома, который избил сокурсника и сломал ребра, челюсть. Сверху дали ему указание тихо закрыть это дело. Соат отказался исполнить и с этим делом хотел ехать в республиканское Министерство, но в аэропорту арестовали. По ложному обвинению – якобы, он избивал подследственных – осудили на три года. После тюрьмы он несколько раз приезжал в Москву, все хотел добиться правды. Ничего не получилось. Между прочим, Валя тоже виделась с ним. Валя расскажи.

– Как-то проездом в Бухару я сошла в Кизляре – это был уже городок. Встретил меня очень дружелюбно, тепло. Тогда дядя Соату было ему немного больше сорока, он работал рабочим в геологической экспедиции и учился на заочном отделении геологического факультета. Представляете, какая у него сила воля, вера. Вечером, когда ушли гости, он подробно рассказал, как искали Лену, об отце. Он восхищался папой и сказал: «Твой отец был очень смелым человеком, ведь ради спасения жены, он подписал себе смертный приговор. А ведь совсем не виноват. В тюрьме я иногда вспоминал о нем, и это придавало мне силы». К сожалению, через три года дядя Соат умер в степи, его укусила кобра. Об этом известил его сын, послав нам телеграмму.

Петя, услышав беседу женщин, обвернулся к ним:

– Хотя дядя Соата исключили из партии, но в душе остался настоящим коммунистом. Сейчас таких людей мало, многим партбилет нужен только ради карьеры. Как наш парторг – человек без чести, а еще учит других быть честным, культуре. Я выведу его на чистую воду.

– Кому нужно твое геройство, – недовольно сказала Людмила, его жена, – зачем наживаешь себе врагов. Один раз у тебя была неприятность – этого мало? Ты подумал о семье, о детях? Если тебя лишат должности, что будет с Вадимом? Тогда у сына не будет большого будущего. Опять хочешь стать героем?

– У меня нет желания быть героем – мне уже не семнадцать лет. Просто хочется всегда оставаться культурным, достойным человеком. В моем понятии, истинный интеллигент не может быть равнодушен, когда видит несправедливость. Высокая культура всегда подразумевала нравственность. А впрочем, моя жена считает иначе. В культуре она видит только эстетику, а все остальное не важно, то есть можно обойтись без совести, честности и добра. И таких людей с ложными представлениями немало. Это лжеинтеллигенция, так их назвал мой дедушка в одном из своих трудов. Неужели моей бедный папа отдал свою жизнь, чтоб я вырос равнодушным человеком? И чтобы его внуки стали такими?

– Петя, сынок, успокойся, – остановила его Надежда Николаевна. – Сегодня такой радостный день, так что серьезные разговоры не уместны, оставим это на трезвую голову.

– Я извиняюсь, – согласился Петя и обратился к сестре:

– Лена, скажи честно, ты довольна своей жизнью?

Такой вопрос оказался всем интересен.

– Об этом меня никто не спрашивал, и сама не задумывалась… Несмотря на мое похищение, я вроде довольна своей жизнью. У меня есть все: большой дом, дети, все устроены, муж хорошо зарабатывает. Вот ты, Петя, сколько получаешь?

Брат засмеялся, и все улыбнулись. Брат назвал свою зарплату – триста двадцать рублей.

– А мой Жасан порой в месяц имеет пятьсот рублей, да еще бесплатное мясо, молоко, шерсть. Не все сельчане живут в таком достатке, как мы. Конечно, для полного счастья мне всегда не хватало родителей, сестры, брата…

То, что она сказала, заставило всех задуматься. С минуты за столом воцарилась тишина, пока эту грусть не нарушила мама.

– Тебе понравилась Москва, ведь за эти годы город сильно изменился?

– Конечно, нравится. Много магазинов и много интересных вещей продается тут, а еще красивые дома, люди красиво одеты… Ночью много света.

– Тетя Лена, – удивилась вся та же неугомонная Инна, – вам не хочется жить в Москве? Ведь здесь много музеев, театров, концерты – без чего немыслима красивая жизнь. Все-таки жизнь дана один раз и надо ее прожить красиво, – говорила племянница быстро, с волнением и чувствовалось, как ей хочется вырвать тетю из той дикой среды.

Однако тетя думала иначе:

– Здесь хорошо, красиво, и все же я привыкла жить там. Лучше я буду часто приезжать сюда. Мне нравится зеленый лес, собирать грибы.

В этот вечер семья Гориных еще долго беседовали то о грустном, то о веселом. После, как обычно, были танцы, и, несомненно, вальс, а концу вечера молодежь запела под гитару, и все подпевали, даже у Лены получалось.

Ночной разговор

Было одиннадцать вечера, когда вся родня разошлись по домам. Только Валя осталась у мамы, потому что после гостей осталось много немытой посуды.

Когда в гостиной стали освобождать стол от тарелок, Надежда Николаевна перебралась на диван.

Чтоб не скучать, Кират достал из шкафа толстую книгу и удобно расположился в кресле. С любопытством он разглядывал цветные картинки в большой книге. На фотографиях были запечатлены русские лица, города, природа. Теперь все это представляло для него интерес, ведь оказалось, что он сам на половину русский.

Утомленная Надежда Николаевне попросила внука включить телевизор и объяснила, какую кнопку следует нажать. Там шел концерт из Кремлевского дворца, пел Могамаев – ее любимый певец.

Женщины собрались на кухне мыть посуду. Оля хотела помочь, но Валя насильно отправила подругу смотреть телевизор: «Хватит тебе: почти весь день не выходила из кухни. Мы сами». Валя и Айгуль стали наводить порядок на столе. Лена же выбрала для себя мытье посуды: ей нравилось возиться с горячей водой, которая сама течет из крана и не нужно ее греть в котле.

– Как хорошо: открыл кран – и сразу горячая вода. А дома я должна принести воду из колодца, потом костер разжечь и ждать. Много времени уходит, а еще надо каждый день еду готовить два раза.

– Это ужасно. Я тоже люблю готовить, но не каждый день.

– Тогда кто готовит, твой муж что ли? – засмеялась Лена.

– Иногда и муж готовит, иногда дочь. Чаще покупаем в магазине готовые блюда. Жалко тратить много времени на приготовление еды. Ко всему вечерами мы не всегда бываем дома, то в театр пойдем, то на концерт, иногда в гости. Там собираются люди близкие нам по духу – это ученые, художники, артисты. С ними интересно беседовать. Так мы украшаем свою жизнь.

– Ты верно говоришь. Я тоже стараюсь жить интересно, красиво, хотя свободного времени совсем мало. Я тоже люблю ходить в гости, и мы, женщины, долго общаемся. Говорим о ценах на базаре, о новых тканях, о жизни наших сельчан. Поговоришь и на душе – легко, приятно. Потом ходим на свадьбы, там тоже весело: много народу, смотрим наряды невест, обсуждаем их. Еще, на наших свадьбах очень вкусно готовят. Гостям подают три блюда: с начало жирный суп, потом – жареное мясо и плов.

Валя слушала сестру с улыбкой, хотя в душе творилось совсем другое, и чуть было не вскрикнула: «О, боже, неужели это говорит моя родная сестра!» А Лена все рассказывать, какие у них веселые свадьбы. Сдержав себя, Валя спросила, откуда они находят столько денег, чтобы накормить все село? «Деньги добывают по-разному, – ответила сестра. – Кто-то много работает и мало ест, другие воруют в колхозе, кто-то в долг берет или родня помогает. Поэтому хорошо тем, у кого большой род».

– Лена, ты довольна родней мужа, они не обижают тебя?

– Какие бы они ни были, невестка должна их любить. Без них жить там невыносима. Поэтому мы стараемся не ругаться между собой. Славу Богу, все мои дети дружные и помогают друг другу. Вот теперь и в Москве у нас новая родня. Это же хорошо.

– Тебе понравились наши родственники?

– Да, красивые люди. Умные слова говорят, хотя не все я не поняла. А они дружат между собой?

– Да. По праздникам мы собираемся у мамы. Когда нужно помогаем друг другу. Но такие ситуации редки, потому что городская жизнь легче, чем у вас, и нам не надо строить дом, устраивать большие свадьбы, да и детей-то у нас один или два. В деньгах мы друг от друга мало нуждаемся. В большей степени нас притягивает друг к другу духовное единство.

– Я не совсем поняла.

– Как это объяснить попроще… Понимаешь, наша мама смогла дать нам много общего: хорошее образование, высокий уровень культуры. Потому у меня и Пети много общего, нам интересно общаться, мы легко понимаем друг друга. Мы искренне дружим, любим друг друга и совсем не из-за денег или каких-нибудь вещей.

– Я тоже хочу быть культурной и чтоб мои дети стали такими же. Мне понравилась ваша скатерть, красивые тарелки, хрустальные рюмки, ложки, вилки. Хочется, чтобы у меня в доме был диван, кресло, красивая люстра.

– То, что ты перечислила – это совсем не главное в культуре. Многие люди имеют красивые дома, дорогие вещи, тем не менее не становятся культурнее. Высокая культура приходит через знания, через искусство, литературу. Культура – прежде красивая душа. Это мир чувств и его трудно объяснить словами.

Когда вся посуда была вымыта и расставлена по полкам, сестры вернулись в столовую. Между тем концерт уже близился концу, пела Эдита Пьеха. Дети Зухры не сводили глаза с экрана, ведь во всем ауле такую чудо-технику имеют лишь три семьи. Жасан же собирается купить в этом году.

Когда закончилась передача, Валя расстелила постель на широком диване. Это для Лены и ее дочки, а сына отправили на веранду – там имелась раскладушка. Сама Валя с мамой пошли в спальню. Там, по углам, стояли две старинные кровати с железными, ажурными спинками. Уставшая Валя заснула быстро и почему-то проснулась глубоко за полночь. Должно быть, непривычно спать на жесткой постели. Комнату озарял теплый лунный свет. Валя удивилась: дверь на балконе открыта и там темный силуэт мамы. В раздумье она сидела на стуле. «Что с ней, может ей плохо?» – подумала дочь. Со скрипом Валя поднялась с кровати, надела халат и вышла на веранду.

– Мама, что с тобой? – она провела рукой по ее седым волосам.

– Не знаю, что-то мне совсем не спится.

Летняя ночь была теплой. Балкон выходил на большой двор со старыми дубами и соснами. Совсем тихо – непривычно для слуха столичного человека.

– Какая приятная тишина. Мама, вроде, ты не страдала бессонницей. Что тебя беспокоит, кажется, ты плачешь?

– Уже вторую ночь не сплю. Все думаю о Лене, – и мать руками вытерла мокрые глаза. – Мне больно смотреть на нее, прямо сердце разрывается… Какая она отсталая – и это моя дочь. Понимаешь – моя родная дочь! Обидно за нее, за ее судьбу. Вас я вывела на большую, красивую дорогу жизни, а вот Лена словно осталась на обочине. Даже ниже, чем обочина. Разве для такой жизни я родила ее?

– Мама, не плачь, а то давление подскочит. Судьба Лены – это брошенный жребий, он мог выпасть и на мою долю. Это случай и порой пред ним мы бессильны.

– Все это понимаю, и все же от этого на душе не легче. Все равно чувствую себя виноватой: коль родила ребенка, то в ответе за ее судьбу. Иначе не стоит рожать.

– В жизни не возможно все предусмотреть, тем более это был нелепый случай. Ко всему же случилось так давно, что уже ничего не изменишь. Надо смириться и жить с тем, что есть.

– Нет, материнскому сердцу не может смириться.

– Сегодня на кухне, за мытьем посуды, я долго беседовала с Леной. И мне тоже было больно осознавать, что это моя родная сестра. Она такая отсталая, ограниченная в знаниях, культуре. Мы вроде родные сестра – а не понимаем друг друга: я ей говорю одно – она мне другое. Слишком разные взгляды на эту жизнь. Будь она чужим человеком – это другое дело, не обидно, но ведь это моя родная кровь. Может быть, не хорошо так говорить, однако я не чувствую ее сестрой, словно чужая. Нет к ней и чувства любви – только жалость к ее несчастной судьбе.

– Не надо так говорить. Мне больно слышать такое.

– Извини мама, я говорю то, что чувствую. От этого мне даже стыдно перед собой. Наверно, я – бессердечная, высокомерная сестра?

– Нет, ты не такая. Поскольку культурные люди не могут быть черствыми.

– Я вижу, мамочка, и в твоей душе твориться что-то неладное?

– Ах, доченька, ты права. Я тоже не знаю, что со мной твориться. Можно сказать: всю жизнь мечтала об этой встрече с дочкой. И не раз говорила себе: если Леночка объявится, то я буду самой счастливой женщиной на свете. Вот, этот день настал. Однако в душе нет той огромной радости. Разумеется, я рада, что дочь жива, здорова… Но для меня, матери этого не достаточно.

– Мама, тебе больно признаться, что ты не любишь Лену так же сильно, как нас?

Снова глаза Надежда Николаевна наполнились слезами, которые светились при лунном свете. Она опустила голову, словно стыдясь своих чувств, и вытерла мокрые глаза. Затем заговорила, тяжело дыша:

– Ты права. К Лене я не испытываю тех чувств, которые питаю к вам, она мне кажется чужой, – сквозь слезы призналась мать. – К ней испытываю только большую жалость и не более. От чего так происходит, я не знаю. Мне вдвойне стыдно, потому что вижу, как Лена любит меня. Но почему во мне нет взаимной материнской любви, почему я не могу свое сердце заставить любить ее так же, как и вас? Как мне это сделать?

– Ах, милая мама! – и дочь села рядом на табурет и обняла ее. – Мне кажется, я знаю причину твоих душевных мук. Ты дала мне, Пете свою душу, и потому мы очень дороги тебе. Твоя духовность сделала нашу семью единым целым. Поэтому мы дружны. С Леной этого не случилось. В ней сидит лишь твоя плоть, что-то материальное. А душа ее чужая. Потому между тобой и дочерью нет духовного единства, понимания. Но если ты дала бы Лене хорошие знания, высокую культуру – все было бы иначе. Искренняя любовь в семье невозможно без духовности.

– Возможно, ты права. Я не могу сказать, что Лена совсем чужая. Меня очень радует, что в ее душе много доброты, трудолюбия. Однако для моей дочери этого совсем недостаточно. Мне трудно с этим смириться, ведь это мое дитя.

– Мама, тебя не устраивает ее вульгарное понимание о счастье? Я тоже потрясена, что у моей сестры такие примитивные суждения о жизни, но стоит ли говорить об этом Лене? Она уже не молода – ее уже не изменишь. Если даже она познает наш мир, то это доставит ей огромную боль: она поймет в каком «темном» царстве» прошла ее жизнь. Будет лучше, если все останется, как есть. Так ей легче жить.

– Валя, я не могу согласиться. Познать истинную радость жизни никогда не поздно. Лена еще не стара, впереди у нее многие годы. Да и дело не в возрасте. Скажу тебе так, в зрелом возрасте люди более склоны к серьезной музыке, классическим произведениям, чем в молодые годы. Но им мешает стереотип сложившегося мнения: мол, в зрелом возрасте уже поздно что-то менять. Я хочу изменить жизнь моей дочери. Я обязана это сделать – это мой родительский долг, – твердо заявила мать. – Пусть даже в таком возрасте: она все равно мое дитя. Хочу дать ей настоящее счастье. Не знаю, удастся ли изменить ее жизнь через музыку, искусство, знания, но я попробую. Я не могу равнодушно смотреть на ее несчастную жизнь и успокаивать себя такими словами, мол, такова ее судьба.

– Ой, мама, ты не представляете, как это нелегко. Тем более при ее суровых условиях жизни. Там, в степи, не дадут ей развиваться.

– Новую культуру она получит здесь, в Москве. Надеюсь, теперь Лена будет часто приезжать к нам. И тогда мы восполнить этот пробел. Думаю, так Лена станет по-настоящему ближе к нам.

От таких рассуждений глаза матери стали живее. В ее душе росла уверенность.

– А что если Лена сама не захочет?

– Если об этом спросить ее напрямую, она, без сомнения, откажется и скажет: «Зачем мне это надо, тем более под старость лет и так далее». Так рассуждают многие люди. Поэтому нам следует делать это ненавязчиво: с посещением театров, музеев, концертов и так далее. Пока в ее душе не разовьется вкус, эстетические чувства, пока сама не почувствует: какое же это счастье.

– Но для этого два-три концерта ничего не дадут, еще надо прочитать много книг.

– В таком случае я уговорю Лену задержаться на месяц, а потом еще что-нибудь придумаю. Стоит начать…

– Мама, это нереально. Азиатские женщины не могут так долго отсутствовать дома.

– Пусть этот Жасан, вор, попробует не отпустить мою дочь! В милицию обращусь, он давно заслужил этого, сделав из моей дочери рабыню.

– Мама, не надо ворошить прошлое: уже ничего не изменишь, да и сама Лена будет против. Ты сделаешь дочери еще хуже.

– Ну, хорошо, не будем об этом. Надеюсь, ты поможешь мне? Для этого тебе надо будет взять отпуск. Я знаю, что ты хотела поехать в Италию, но пойми, это дело всей моей оставшейся жизни.

– Мама, я все прекрасно понимаю. Разумеется, Италия подождет. Хотя я не совсем уверена в успехе твоей затеи. Если Лена жила бы здесь, то это другое дело. В этом будет вся трудность. А в остальном мы все поможем сестре.

– Я уверена: должно получиться. Для Лены мы составим программу ее культурного развития. А начнем с произведений, которые ей понятны и по мере ее развития, будем усложнять. Если же сразу начать с современного искусства, то это ее оттолкнет.

– Такие ситуации часто возникают в нашем музее, когда неподготовленную публику ведут сразу в раздел современной живописи. Естественно, они смотрят на «размалеванные» картины и ничего не могут понять, ведь их глаза ничего не видели. Они привыкли к «живым» картинкам. А тут совсем другая живопись, и они начинают смеяться, как Хрущев на выставке авангардистов. Сегодня я говорили с Леной о культуре. В ее понятии: главная цель культуры человека – это модная одежда, красивая мебель, посуда и умение пользоваться за столом ложкой, вилкой. Это ужасно… Я не знаю, сможем ли мы изменить ее мышление. Впрочем, ради сестры я готова.

Тут мать почему-то улыбнулась и сказала:

– Если весь смысл культуры был бы в модной одежде и умении пользоваться вилкой, ножами, то за месяц всех обезьян можно было бы сделать культурными людьми.

От таких слов Валя тихо засмеялась, сказав:

– Я мысленно представила себе эту картину. Красивая гостиная с люстрой, дорогим гарнитуром и за роскошным столом сидят шимпанзе в изысканных костюмах, бабочках, с вилками в руках. Прямо аристократы! При этом у них милые манеры, улыбаются, но всегда молчат. Ибо слова, мысли могут выдать их низкий уровень знаний, и тогда станет очевидно, что они безкультурны.

Возвращение домой

На другой день Лена с грустью сообщила, что ей пора возвращаться домой. И заметив на лице матери обиду, Лена села на диван, обняла ее.

– Муж отпустил только на два дня – прошло уже четыре. Домашние будет волноваться.

– Может, еще задержишься на недельку? – с мольбой произнесла мать, – А между тем мы телеграмму пошлем твоему мужу, что ты – у нас.

– Это будет очень долго: почту из городка доставляют к нам один раз в неделю. Мама, я еще приеду. Теперь в Москву буду приезжать часто.

– Лена, тебе не хотелось бы остаться здесь навсегда, ведь это твой дом, ты родилась здесь.

– Мама, не обижайтесь, но я не могу, – ответила дочь. – Там у меня семья, муж, дом. Я давно привыкла к ним.

Надежда Николаевна задумалась.

– Хорошо, когда ты приедешь в Москву?

– Быстро. Я только оставлю детей, расскажу мужу о случившемся и сразу приеду.

– А он отпустит? – испуганно спросила мать.

– Не знаю, но мне думается, отпустит. Все-таки такой случай… Да и сама хочу немного пожить с вами.

– Если муж не отпустит, то скажи ему смело, мол, тогда моя мама пойдет в милицию и расскажет о похищении, и его посадят в тюрьму.

– О, мама, такие слова пугают меня. Вы хотите посадить его в тюрьму? Но я этого не хочу, ведь Айгуль на выданье, а еще внуки? Какой позор для семьи!

– Это лишь для испуга, и тогда ты сможешь чаще бывать в Москве. Помни, дочка, это твой дом и можешь здесь жить сколько желаешь.

Кират и Айгуль за столом пили чай с тортом. Они уже знали, что сегодня они уедут, и напоследок им хотелось объесться сладостей. Правда, с появлением русской бабушки, они будут бывать здесь чаще.

– А вы, мои внуки, хотите остаться в Москве? – спросила бабушка, улыбаясь. Айгуль пожала плечами, ведь такие вопросы дети не решают. Кират же с кремом на губах согласно закивал головой. Открытый характер внука пришелся бабушке по душе, и она сказала Лене, что все-таки рано женили Кирата, ведь он еще дитя.

– Такие обычаи, к тому же подвернулась хорошая невеста. Медлить было нельзя, иначе другие забрали бы ее.

В это время в комнате появилась Оля, и мама с грустью сообщила об отъезде дочери. Лицо подруги сделалось крайне удивленным: как же так, еще не успели наговориться – и уже уезжает! Оля тоже пыталась уговорить подружку детства. Лена объяснять, что по мусульманским обычаям жена, без разрешения мужа, не может долго находиться у матери. Иначе сельчане могут подумать, что жена ушла от мужа. Для мужчины – это неслыханный позор, потому только муж может разойтись с женой.

Мать тяжело вздохнула: умом она понимала дочь, а вот душой никак:

– Ну, хорошо, поезжай, и скорее возвращайся. Я старая, больная, и кто знает, сколько мне осталось. Оля, позвони Вале, Пете и скажи об отъезде сестры.

Через час приехала Валя на служебной машине.

Поезд дочери был на вечер. Оставшееся время мама решила показать Москву, и совершить экскурсию по исторической части города.

– Мама, зачем мне это экскурсия, я хочу побыть с вами.

– Москва – это твой родной город, твоя родина, и ты должна знать ее историю. Это наша культура. Не знать такое – стыдно. Ко всему же твои сельчане спросят тебя о Москве – а ты ничего не видела, кроме магазинов. Я сама поехала бы с тобой на экскурсию, если бы не больные ноги.

Петя пришел во время, когда Лена с детьми уже спустилась к белой «Волге». У Вали возникло срочное дело, и попросила брата рассказать историю города. Сама же уехала на такси, обещав вернуться ближе к вечеру.

Благодаря машине, Петя успел показать сестре всю Москву, правда, это была обзорная экскурсия. Брат сидел спереди, рассказывая историю города. Временами они выходили из Волги и разглядывали памятники с близкого расстояния. На большее времени не хватило.

Когда вернулись домой, мама спросила:

– Ну, как, надеюсь, получили удовольствие?

От восторга лицо дочери сияло. А ее детям еще понравилось катание на машине.

– Так много интересного узнала. Когда Петя стал рассказывать, то в моей памяти стали всплывать картинки из прочитанных книжек русских писателей. Оказывается, многое я еще помню, просто забыла.

Вечером вся родня снова собралась у мамы проводить Лену. Брат и сестра, словно сговорились и принесли для сестры одинаковые гостиницы: апельсины и по коробке зефира, шоколада и печения. Лена была тронута и, хитро улыбаясь, указала рукой на угол комнаты, где стояла сетка полных апельсинов. Оказалось, она тоже купила. Все в комнате дружно засмеялись.

– Ничего, пусть такого дефицита будет больше, – сказала мама и с дивана перебралась к столу. – Это раздобрит твоего мужа, и опять отпустит тебя Москву. Странное дело, мало того, что этот Жасан украл мою дочь, так я должна ему еще делать подарки. Где вы видели такую тещу?

Стало весело, и Михаил Сергеевич пожалел, что в свое время не украл Валю, а то каждый день получал бы от тещи сладости.

Когда Лене нужно было ехать на вокзал. Надежда Николаевна тоже захотелось спуститься во двор. Сын хотел помочь маме, но та отказалась: «Я сама, у меня еще есть сил». Лена с жалостью глядела на мать, следуя за ней по лестнице. Тяжело ступая больными ногами и, держась за перила, она вышла во двор. Прощаясь у белой машины, Надежда Николаевна просила дочь: чаще говаривать с детьми по-русски. Благодаря этому языку, они смогут прочитать много полезных книг и поступить в институт.

– Вот это тебе, – сказала Валя, сидя уже спереди в машине, и протянула сестре большую, красочную книгу, – это о нашем музее. Когда приедешь в следующий раз, я организую для тебя несколько экскурсий.

Машина тронулась. Остальные махали им рукой удаляющей со двора «Волге». Из окон смотрели соседи, уже наслышанные об этой удивительной истории.

Около суток их поезд мчался по российской земле. Лена, припав к окошку, под стук колес, долго любовалась лесами, полями, реками, деревнями, вокзалами разных городов. Отныне в ее жизни все это обрело особый смысл, и даже речушки, пьяные мужички и кривые избы, как в рассказах Чехова. Кират и Айгуль сидели в купе рядом и с волнением наблюдали за матерью. Она изменилась – сделалась какой-то грустной, задумчивой. Да они до сих пор не могли придти в себя. Однако самое интересное еще впереди, считали дети, когда все село узнает правду об их маме. Все будут изумлены до крайности: ах вот почему у тетушки Зухры светлая кожа. И это не все: их новая родня оказалась большими людьми: в одной семье два профессора. Кират и Айгуль мысленно представили, как им будут завидовать, что теперь они смогут часто ездить в Москву, и не придется ночевать на вокзале, так как в гостиницах вечно нет мест.

На третьи день пути состав уже двигался по выжженной степи. Когда поезд сделал остановку на станции Кизляр, Лена вышла из вагона, сказав детям, что сейчас придет. На вокзале было шумно. Местные женщины носились вдоль вагонов, желая сбыть свой товар: вязанные кофты, носки из верблюжьей шерсти, конская колбаса, а детвора предлагали в ведрах свежую воду из колодцев. Лене хотелось увидеть Кизляр. Внизу на равнине простирался городок с крышами домов и заводскими трубами. Лена разглядывала его внимательно, ведь здесь бывал ее отец. «Интересно, живы ли те геологи, которые помогали папе? – спросила у себя. – Надо будет как-нибудь посетить могилу милиционера Соата. Интересно, а почему Света – дочь геолога, так и не стала его женой? А ведь он был хороший человек?»

Зухра с детьми сошла на следующей станции, оттуда на желтом маленьком автобусе добрались до райцентра Чирак. Там, у дороги, на своем мотоцикле им попался Сулейман, друг ее среднего сына. Он приехал в райцентр за лекарством. Лену и Айгуль втиснулись в коляску, а Кирата – сзади. Сто километров они ехали по степи, по наезженной дороге, оставляя за собой клубя пыли.

В сумерках мотоцикл заехал в село и остановился у ворот Жасана, и уехал дальше. Когда Зухра вошла во двор, то из дома выскочили три два внука – это были дети среднего сына, который еще жил с родителями во втором доме. Следом вышла их мать, невестка. Зухра сильно соскучилась по внукам и расцеловала каждого. А так как детвора ждала бабушкиных гостинцев, она объявила: подарки, сладости дети получат завтра утром. Сейчас уже поздно – пора им спать. Жасан вышел во двор последним и в душе тоже радовался, хотя лицо осталось невозмутимым. Уже третий день муж не находил себе место, все думая: что же с ними стряслось, почему задержались. Внешне муж был спокоен: мужчинам в своих чувствах должны быть сдержаны, особенно перед женщинами.

– Почему вас так долго не было? – хмуро спросил он.

Радостная Зухра ответила: «После поговорим: все сразу не расскажешь. Сейчас мы голодны, есть хочется. Невестка, принеси нам что-нибудь поесть».

Когда за низеньким столом Зухра с мужем остались одни, улыбаясь, она объявила:

– В Москве я нашла свою мать.

Лицо Жасана сделалось каменным, глаза застыли. Муж был столь ошеломлен, что не мог скрыть этого. Слушая жену, ему стало страшно.

– Представляете, она живет в том же доме. О, какое это было счастье!

Муж не проронил ни слова. Он сидел в раздумье, свесив голову. Было заметно, что это невероятное событие его совсем не радовало.

– Еще у меня имеются брат и сестра, они оба стали профессорами.

Жасан хоронил молчание. С трудом ему верилось в услышанное, и тогда он решил проверить слова жены. Для этого вызвал Айгуль из соседней комнаты. Дочь вошла с волнением и села напротив отца. Жасан грубо спросил: «Ну-ка, расскажи, что там случилось?» Запинаясь, дочь подтвердила слова матери.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. А ведь Жасан был уверен, что теперь-то, под старость лет, об этой истории уже никто не прознает. Все кто знали, уже нет в живых, кроме дяди Халила, у которого была жена Юлдуз.

– Вот что, – сказал отец, – о том, что случилось с вами в Москве, пока никто не должен знать. А теперь Айгуль, ступай к себе.

В комнате снова стало тихо. Жасану было о чем задуматься. Как отныне изменится жизнь его семьи? Самое страшное, если жена уедет в Москву навсегда? Нет, нет, после стольких-то лет это немыслимо: за эти годы она глубоко вросла в эту землю. И этого ему не стоит бояться. Тогда что же тревожит? Может, милиция, которая может упрятать его за решетку? Да, это нехорошо: под старость лет угодить в тюрьму – обидно и как-то даже глупо. Сама тюрьма не пугало Жасана. Беспокоило другое: все село будет надсмехаться над ним, что оказался в тюрьме вместо того, чтобы в почтенном возрасте восседать на свадебных торжествах своих детей и внуков. Такое даже врагу не пожелаешь.

– Что говорит твоя родня об этом? – угрюмо спросил муж.

– Все очень обрадовались.

– Я не об этом спрашиваю. Они не собираются мстить мне?

– В голове у них нет таких мыслей, хотя мама немного обижена.

– Они говорили тебе остаться в Москве?

– Да, предлагали, но я сказала, что мой дом там, где дети, внуки. Уже жизнь не повернешь вспять.

– Молодец, верно рассуждаешь, – с легкостью в душе произнес он.

– А твоя родня не желают навестить нас?

– Я их пригласила на свадьбу – обещали приехать.

– Если они приедут в село, то твоя тайна откроется – я не хочу этого. Зачем нам такое под старость лет? Разве мы плохо живем?

– Но теперь без них нельзя – сами это понимаете.

– И все-таки пока это нужно хранить втайне от людей. Иначе это может расстроить помолвку нашей дочери. Сама знаешь, пойдут всякие ненужные разговоры, сплетни. Скажем об этом через год лишь в день свадьбы, тогда уже ничего не изменишь. Будет хорошо, если до свадьбы ты не станешь ездить к родне в Москву.

Такие слова задели Лену за живое:

– Вы на всю жизнь разлучил меня с родителями, а теперь говорите столь ужасные слова. Знайте, я свою мать люблю так же, как и вы. И очень рада, что это наконец-то случилось.

Эти слова вырвались из уст жены с такой силой, что муж сначала даже растерялся, хотя быстро овладел собой. Прежде она не позволяла себе столь резких выражений.

– Я гляжу, после поездки у тебя язык развязался, – раздраженно ответил муж и встал с места, желая подышать свежим воздухом во дворе.

И в эту самую минуту вошла Айгуль с двумя косушками еды. «Папа, вы будете есть, я принесу?» – спросила дочь. Жасан отказался и ушел. Уже во дворе, расхаживая взад вперед, он пожалел о своей грубости, все-таки он виноват, что на долгие годы разлучил дочь с матерю.

Когда отец вернулся в комнату, за низеньким столом дочь уже поела, а косушка матери осталась не тронутой. Зухра что-то шила: она не привыкла сидеть без дела. После дочь убрала посуду и вернулась с чайником и тарелкой, где лежали столичные гостинцы: конфеты, печенье и апельсины. Отец лишь выпил чаю, так и не тронув сладости. Айгуль чувствовала: между родителями возникла сора. После этого мать и дочь ушли спать, и Жасан остался один.

Как обычно, вся семья Жасана пробуждалась с рассветом, с криками ослов, петухов и всякой живности, чьи звуки доносились со всех дворов. И вскоре в доме дедушки Жасана стало шумно. Это явились внуки, которые с трудом дождались утра. Всех собрали в гостиной на утренний чай. Внуки уже знали, что их ожидают конфеты, апельсины и игрушки. Бабушка накрыла стол и перед каждым поставила горку сладостей, чтобы не было обид, сор. Сыновей и невесток Зухра пригласила к себе на вечер, потому что сейчас мужчины отправиться со стадами на ближайшие пастбища.

Ближе к вечеру вся семья собралась за длинным родительским столом. По сему случаю еще c утра Жасан зарезал барана, желая сгладить тот неприятный разговор с женой. Лена же с дочерью приготовила винегрет и салат, которому научились у Оли. А невестки сварили мясной бульон и плов.

Когда все расселись за длинный низенький стол, Жасан открыл бутылку водки и мужчины молча выпили. Стоило женщинам положить в рот новые блюда, как они начинали их хвалить. Особенно красный винегрет. Было ясно, что столь вкусным салатам их мать научилась в столице. Тогда возник вопрос: кто же научил ее этому, ведь в Москве у них нет знакомых людей? Тут Зухра насторожилась. Кират и Айгуль обменялись взглядами. И мать ответила как-то уклончиво: в московской столовой у одной русской женщины, куда они зашли обедать.

Жасану было приятно видеть всю семью вместе за большим дастарханом (скатертью). И страхи его улеглись. Все было, как и прежде. И тогда Жасан позволил себе зефир в шоколаде, апельсин и стал хвалить русский людей. К его жене тоже вернулось хорошее настроение, и она рассказывала о московских магазинах, хотя хотелось кое о чем другом.

Слушая жену, Жасан опять пожалел, что вчера был с ней очень строг: «Чего я испугался, – думал он, – ведь Зухра никуда не уедет. Разве она не счастлива? У нее есть все: и деньги, и большой дом, и семья, трудолюбивые дети, много внуков. Именно о такой жизни мечтают все сельчане».

После плотной еды Жасан вышел из жаркой комнаты в самом благодушном настроении. Еще было светло. А между тем довольные внуки уже съели свои сладости и играли во дворе. Сыновья же разошлись по домам и остались только женщины. Удивительный народ, они могли болтать весь день без умолку, видимо, у них такая порода, решил муж про себя.

От скуки Жасан заглянул в глинобитную конюшню, потому что не мог сидеть без дела. Вновь осмотрел свою лошадь, и место нарыва на шее обильно смазал мазью. Завтра его дети отправиться на две недели в дальние пастбища. Отец решил ехать с ними, все-таки на селе ему скучно. Его тянуло в степные просторы.

Когда Жасан вышел из конюшни, то окликнул жену.

– Жена, вот что я решил. Все-таки надобно рассказать нашим детям о твоей маме, о твоем брате, сестре. Все-таки они доводятся нам родней, и наши дети должны знать. Только невесткам пока не надо знать, иначе проболтаются своим.

От таких приятных слов лицо Зухры засияло, и она погладила мужа по плечу со словами:

– Я очень рада, что приняли верное решение.

– Да, вот еще что. Может твоей родне отправить посылку. Они нам подарки сделали, и нам тоже надо… Что, если какой-нибудь хороший платок, дорогие туфли послать им? А в общем, сама что-нибудь подбери: в таких делах я не смыслю.

– Спасибо за доброту. Моей родне будет приятно.

– Вот еще что. Ты говоришь, что твоя родня не держит на меня обиду?

– Да. Так и сказали: дело давно минувшее и стоит ворошить ее, ведь уже ничего не изменишь. У них нет злобы?

– Тогда они очень добрые люди.

В эти минуты муж еще пребывал в хорошем настроении, и Лена решила воспользоваться удобным случаем.

– Вот о чем хочу просить вас. У мамы больные ноги, и она редко выходит на улицу. Все время одна.

– А почему она живет одна? – прервал изумленный муж. – Неужели в доме ее сына не нашлось места для матери? Как-то не по-человечески получается – под старость лет и одна.

– Я сама не пойму, почему это так, но этого хочет сама мама. Может, в квартире брата тесно ей? И все же мама не одна. К ней каждый день заходит Оля – моя подружка детства, они стали как родня. Но дело не в этом. Моя мама уже старый больной человек и кто знает: сколько ей осталось? – и на глазах Лены выступили слезы, и муж угадал намерения жены.

– Ты хочешь снова ехать в Москву?

– Да, все-таки сорок лет не виделись мы, и я хочу побыть с ней. Это облегчит мамину душу. Она хочет, чтобы я немного пожила с нею.

– А кто будет в доме заниматься хозяйством?

– Слава Богу, у меня есть невестки и дочь.

– А может, у тебя есть намерения остаться там навсегда? Говори прямо.

– Я уже говорила: куда мне без детей, внуков. Теперь уже поздно. И не надо об этом больше.

– Ладно, когда ты собираешься туда?

– После завтра. А приеду домой в те дни, когда и вы вернетесь с пастбищ.

Жасан задумался, и жена затаила дыхание.

– Я согласен, однако, что скажем соседям? Они будут интересоваться: почему хозяйка дома так долго задержалась в Москве, и пойдут всякие сплетни?

– Скажем им, что я еду лечиться в больницу, в Ташкент – и все поверят.

– Пусть будет так. Только не хорошо, если женщина едет в большой город одна – мало ли что могут подумать люди. Возьми собой Айгуль.

– Спасибо. Какой подарок привезти вам из Москвы?

– Мне, старику, уже ничего не нужно. Хотя, может, добротные ботинки, как у геологов. В них легко ходить, чем в кирзовых сапогах. Если они окажутся очень дорогие, то не покупай.

– Вам нужно беречь здоровье, все-таки уже не молодой. К тому же вы отдали нашему дому так много сил, что давно заслужили хороших вещей. Знайте, если эти ботинки окажутся дорогими – я все равно куплю их. Вот, что еще привезу? В их магазинах я видела маленькие радио, размером с книгу. Будете брать его с собой на пастбища, не будет скучно.

– Неужели такие имеются? Как-то не верится. Надо же? Да, вот что хочу сказать: на подарки своей родне не скупить. А то подумают, что мы какие-нибудь бедняки.

Нынче муж был расположен к открытой беседе, и Лена кое-что решила прояснить.

– Жасан, мама рассказала, что мой отец с милиционером Соатом и геологом приходили на стойбище Ибрагим-бобо. Вы видели их?

Жасану не желал ворошить прошлое, тем более сегодня. Хотя, чего таить?

– Да, было такое дело, – как-то нехотя ответил и добавил. – Они даже дошли до стана дяди Касыма, однако я успел опередить их.

– Я вспомнила этот день: вы спешно прискакали и увели меня в пески. Значит, тогда за мной приходил отец. А я думала, что он забыл обо мне.

Лене стало совсем грустно, и слезы сами потекли по щекам. Молча, она ушла в дом. Ей хотелось быть одной, и она уединилась в своей комнате, закрыв за собой дверь на крючок. В раздумьях Лена застыла у окна с белыми занавесками, который выходил в сад. «Выходит, тогда мой папа был совсем рядом и ушел без дочки. Если б он нашел меня, то жизнь моя стала бы совсем другой. Может быть, я тоже стала бы профессором? А почему бы нет – в школе я была отличницей. Что же наделал ты, Жасан!» И Зухра расплакалась, утирая слезы руками. Ей стало жалко ту девочку по имени Леночка.

Вскоре Зухра успокоилась и спросила у себя: «Стоит ли сожалеть о прожитой жизни?» Никогда прежде она не задумывалась, но сейчас этот вопрос казался очень важным. Раздумье было коротким, и Зухра сказала себе: «Кажется, не стоит жалеть себя, все-таки моя жизнь сложилась не плохо. У меня, вроде, все имеется. Тогда не стоит злиться на Жасана, хотя очень обидно, что меня разлучили с родителями, сестрой, братишкой». Лена еще долго не выходила из комнаты, все размышляя о прожитой жизни.

А между тем Жасану стало скучно, и он решил сходить в чайхану, хотя на улице уже темнело – обычно там мужчины засиживались допоздна.

Он вошел во двор, окруженной глинобитной стеной. В ее середине стояла крытая веранда со столбцами в окружении деревьев: ореха, тутовника. В этом месте собираются взрослые мужчины, чтобы в беседах скоротать время. Именно сюда стекаются всякие новости села и отсюда растекаются по дворам. Жасан застал в чайхане лишь трех стариков, и один из них был его родной дядя – Халил. Это тот, у кого была жена Юлдуз, которая невольно влюбилась в Керима, где прошло свое детство Лена. Старики в чалме и халатах сидели на открытой веранде, пол которой был покрыт слоем войлока. Над их головами светилась лампочка.

– Ну, как там Москва? – спросил дядя, едва Жасан опустился на длинное стеганое одеяло. – Говорят, там такие высокие дома, что, если глянуть вниз, то люди будут, как муравьи?

От таких слов два других старика пришли в крайнее недоумение, и один воскликнул:

– Неужели такое возможно, неужели они выше наших минаретов в Самарканде? Такие же дома могут упасть на людей.

– Должно быть, у них очень глубокий фундамент в земле, – ответил Жасан.

– А твои видели Ленина, говорят он в каменной могиле? – спросил другой старик, поглаживая седую редкую бородку.

– Не довелось им, говорят, там такая очередь, что нужно стоять весь день. Да и к тому же я послал их туда не для гуляний.

– Жасан, тебе не кажется, что ты балуешь свою жену? Она уже второй раз ездит туда, – спросил дядя Халил в поучительном тоне.

Такой вопрос обидел Жасана, тем более прозвучал среди мужчин, которые, должно быть, в душе усмехнулись. Племянник уже давно не молод, чтоб поучать его таким образом. Еще с юношеских лет Жасан недолюбливал этого дядю. Но нынче он стал главой их рода и следует его чтить.

Не получив ответ, дядя снова спросил:

– Жасан, а почему тебе самому не отправиться в Москву?

– Что там делать? Мне женские тряпки не нужны, а Москву видел в кино, еще на многих открытках.

– Не об этом я толкую. По нашим обычаям, женщины сидят дома, а мужчина должен разъезжать по городам. Так делал и наш пророк.

– Дядя, я же сказал вам, что она поехала туда за тряпками и с двумя взрослыми детьми, – вырвался рассерженный голос.

– Ладно, не сердись: это я к слову сказал, чтобы не забывали обычаи предков.

Жасан сожалел, что зашел в чайхану, потому что колкие замечания дяди испортили приятное настроение. Хорошо, хоть людей здесь оказалось мало.

После недолгой беседы старики решили идти по домам. Они встали с мест и сунули ноги в свои черные галоши. Жасан и Халил покинули двор последними. На улице стояла темень, и лишь во дворах, окнах домов горел свет. И тут по дороге племянник рассказал о встрече его жены со своей матерью. Дядя должен был знать: все-таки старейший в роду, тем более ему известна история о похищении русской девочки. Если не сказать сегодня, то будет обижен.

Услышав такое, дядя прямо-таки ахнул и стал качать головой, все вторя: «Надо же, спустя столько лет»!»

А когда они прощались, он сказал:

– Не переживай! С тех пор много воды утекло, и уже ничего не изменишь. А ты не жалеешь о своем поступке?

– Мне другой жены не нужно. Я доволен ею.

– Теперь будь с ней осторожен, имея такую столичную родню, она возомнит себя важной птицей и перестанет слушаться мужа. Вспомни, что было с моей Юлдуз и чем все это кончилось.

Через два дня Лена и Айгуль уехали в Москву.

Развод

За день до приезда сестры весь день шел дождь, и тяжелые серые тучи нависли над самой Москвой, касаясь острого шпиля МГУ. В этот день настроение у молодого профессора было скверным, совсем не хотелось домой. И после лекций Горин еще на три часа задержался в своем кабинете, работая над новой книгой о влияние Запада на мировоззрения Петра I. И тут у него возникла мысль навестить Алину.

Сегодня Алина не ждала его и, открыв дверь, лицо светловолосой женщины засияло. Петя тоже был счастлив, как всегда с цветами и круглой коробкой торта. В прихожей влюбленные обнялись, и стали целоваться. Они даже не заметили, как из столовой комнаты вышла пятилетняя Наташа, которая с интересом разглядывала взрослых. Этого дядю она любила давно, и не раз девочке хотелось назвать его папой, но у Наташи был другой отец, который редко навещал ее.

– Мама, я хочу, чтоб меня тоже поцеловали.

– Извини дорогая, мы не сразу заметили тебя, – смутился Петя и, подняв ее на руки, расцеловал в обе щеки и прижал к себе.

– Дядя Петя, идем в комнату, я покажу что-то.

– Хорошо, идем, но при одном условии: теперь ты будешь называть меня папой. Ты согласна?

– Я согласна, согласна, – и снова обвила его шею.

И тогда у Алины закралась мысль: сегодня в ее жизни случиться нечто важное. Об этом говорили его возбужденные глаза.

Петр с Наташей в руке вошел в комнату. Алина же с тортом и бумажным пакетом, где лежало шампанское и апельсины, направилась на кухню. Там она закрыла за собой дверь, села на табурет и слезы потекли по щекам.

Однако вскоре Алина стояла у трельяжа и красила глаза и губы.

Уже в комнате она спросила у Пети, который с дочкой на диване разглядывали книгу про животных.

– Ты, наверно, голоден, кушать хочешь?

– Потерпи немного, сейчас я сготовлю яичницу с колбасой. А пока мы будем пить кофе и узбекское вино.

– Хорошее вино очень кстати.

Алина принесла на маленьком подносе два красных фужера и села рядом.

– У тебя все в порядке? – спросила она, загадочно улыбаясь, – Обычно ты звонил мне, да и чем-то взволнован – глаза светятся. Когда любишь человека, то сильно чувствуешь его настроение.

– Ты права. Сегодня я рассказал о тебе маме. Мы говорили долго и подробно. От мамы у меня нет секретов: мы понимаем друг друга, как близкие друзья.

– И что же сказала Надежда Николаевна? – и женщина затаила дыхание.

– Мама поняла наши чувства и мысли.

– Я тоже рада этому. Как приятно услышать такое.

Алина поцеловала его губы и выпили вино под звон хрусталя. Далее Петя вспомнил еще об одной новости и рассказал о сестре Лене.

– Завтра вечером Лена приедет в Москву, и я должен ее встретить. Мама хочет, чтоб сестра задержалась здесь как можно дольше и поставила перед нами сложную задачу: вытащить сестру из того мира, где говорят только о деньгах, тряпках, о вкусной еде и о богатых свадьбах. Мы должны убедить Лену, что все это не может быть смыслом жизни культурного человека. Для этого Лена должна познать искусства. Не знаю, сможем ли мы это сделать, ведь она будет бывать здесь наездами.

– Да, нелегкая работа вам предстоит, но идея Надежды Николаевны мне нравится. Только так, на основе духовного единства, Лену можно вернуть в семью.

– Я рад, что ты с нами. Но тут возникла проблема. Алина, мы с тобой хотели провести отпуск в Крыму, – и голос Пети поник – к сожалению, у нас не получится. Дело в том, я и Валя, по очереди, должны водить сестру по музеям, выставкам, на концерты, в театр, и даже на природу. Надеюсь, ты не обидишься.

– Я все понимаю – ни в коем случае. Мне тоже хотелось быть полезной в этом деле.

– Какая, ты у меня, замечательная. На твоем месте моя жена устроила бы такой скандал. Извини, что при тебе упомянул о ней, просто, иногда хочется поделиться своей болью.

– Говори обо всем, что у тебя на душе. Ведь я твой близкий человек.

И внезапно Алина вспомнила о яичнице. Вскочив с дивана, она кинулась на кухню с возгласом: «Там уже горит!» Петя и Наташа стали смеяться. И через минуту Алина вернулась с черной яичницей на сковородке, показая Пете:

– Вот видишь, какая я никудышняя хозяйка, а ты хочешь взять меня в жены. Тебя это не пугает?

– Совсем нет: мне жена-кухарка не нужна.

Алина ушла на кухню готовить новую яичницу.

Потом смотрели по телевизору кино, и Наташа заснула на диване. Петя поднял ее на руки, отнес в спальню и уложил на кроватку. Когда он вернулся в столовую, Алина закрыла дверь и включила торшер. Комната погрузилась в полумрак. Затем включила магнитофон, и танцевали вальс, шейк. И уже уставшие они вернулись к дивану и погрузились в объятия.

Петя вернулся домой поздно, было около десяти. Дверь открыла Людмила с недовольным лицом.

– Где ты был, от тебя пахнет вином. Опять творческие посиделки, новые друзья?

– Ты права, познакомился с одним талантливым поэтом, – нехотя пробормотал муж.

Петя сказал жене почти правду: и в самом деле вместе с Алиной он был у одного поэта, правда, три дня назад.

Жена в цветастом халате последовала за ним в столовую, где муж расположился в кресле и взял со столика «свежую» прессу:

– Последние годы ты зачастил по гостям и стал меньше времени уделять семье.

– Это тебе так кажется. Раньше мы ходили в гости только к известным писателям, художникам, артистам. Но со временем я стал замечать, что некоторые из них лишь популярны, но не талантливы. Да и скучно с ними: они почти не развиваются и живут прежней славой. Поэтому предпочитаю молодых, которые ищут что-то новое.

– Зачем ходить к этим молодым, – сказала Людмила, – ведь еще неизвестно, кто из них станет знаменитостью.

– Я давно замечаю, что само искусство тебя мало интересует. На самом деле тебе влечет слава авторов, чтобы хвалиться перед подругами о своих связях. Разве не так?

От таких слов лицо жены стало злым:

– Ты о себе очень высокого мнения. Я тоже разбираюсь в искусстве, литературе, но у меня свои взгляды.

– Это хорошо, когда люди имеют свои взгляды. Но, чего стоят эти взгляды, если у тебя поверхностные знания и не понимаешь их сути. Об этом мы говорили десятки раз.

– Я не позволю себя унижать, – вскрикнула Людмила.

– Неужели ты не видишь, как уже десять лет мы едем в разных поездах жизни, и расстояния между нами становятся все больше и больше. И с каждым годом твой поезд все отстает и отстает, потому что ты не развиваться. Я много раз пытался сократить этот разрыв, но ты этого не желаешь. Счастливая семья едут на одном поезде. Теперь я бессилен изменить твой духовный мир. Да и надоело мне быть учителем, все-таки я муж.

– Ты выпил лишнее. И не надо морочить мне голову своей философией и портить настроение, – голос жены стал выше.

Петр почувствовал, что сейчас Людмила устроит скандал, и ушел на кухню, где муж сам приготовил чай с лимоном. После заглянул в комнату сына, и они немного поговорили о делах Вадима. За письменным столом сын не был расположен к разговору и отвечал как-то вяло. Петя заметил, что сын более открыт к матери, чем к нему. Вероятно, взгляды матери ему ближе. Это пугало отца. Его жена смотрела на жизнь проще и не раз говорила сыну: «Стремись к славе, к благополучью и если на этом пути тебе будут мешать такие понятиях, как честность, то их можно иногда обойти. При этом ты все равно останешься культурным человеком».

А остальные полчаса до сна Петя решил посвятить прессе, за это время и дочь вернется с вечера. В спальне, за письменный столом, он принялся за «Известие». В это время в комнату вошла жена и села на кровать.

– Я слышала, завтра приезжает твоя сестра? – спросила Людмила. – Она к нам надолго?

– Пока на месяц, а там видно будет.

– От Инны я узнала, что вы хотите поднять у Лены культурный уровень. Но ведь это невозможно, она забитая, отсталая. Да и зачем это, ведь она не молода?

– Так хочет мама.

– Наверно, она хочет оставить Лену в Москве, то есть прописать в своей квартире?

– Если сестра захочет, то может остаться. Мама будет только рада. А что это так беспокоит тебя?

– Я думаю о судьбе нашего сына, Вадима. Мы же уже договорились с твоей мамой, что после свадьбы Вадима, молодожены будут жить с бабушкой. И вообще, это будет его квартира. Но, если Лена останется в Москве, то как быть…? Не пойдет же наш сын жить на квартиру. Как-то стыдно: сын профессора и…

– Ах, вот к чему ты клонишь. А почему молодым не пожить какое-то время в семейном общежитии или снять квартиру? И не вижу в этом ничего зазорного. Во-вторых, это мамина квартира и ей решать такие вопросы.

– Может, ты поговоришь с мамой. Пусть Лена живет у себя в ауле, ведь она там счастлива. Сама об этом сказала. А если вы дадите ей культуру, то Лене захочется остаться в Москве навсегда. А говорю так, потому что благополучье сына мне дороже всего.

– Ах, вот ты о чем! – и впервые глянул на жену с презрением. – Ради маминой квартиры, ты хочешь оставить нашу сестру необразованной, забитой и лишить ее настоящего счастья? Это же подло, ведь у Лены такая ужасная судьба…

– Но ведь Лена сама сказала, что она довольна своей жизнью. Пусть там и остается.

– Ты прекрасно знаешь, что пока сестра не осознает этого, и ты решила воспользоваться ее отсталостью. Ты все верно рассчитала: став культурной, Лена захочет остаться в Москве. Тогда Вадиму не достанется мамина квартира. На несчастье моей сестры, ты хочешь устроить жизнь нашему сыну, хотя у него все есть. Тем более эта квартира принадлежит ей по праву.

– Интересы сына мне дороже всего, чем эти красивые слова о культурности, о благородстве. Между прочим, это и твой сын.

– У всех людей есть дети и это не может быть оправданием подлости. А насчет Вадима теперь ты можешь не волноваться. У нас четыре комнаты и одну отдадим молодоженам.

– А где будет спать Инна? В гостиной, на диване?

– Нет, в нашей спальне.

– Не понимаю, а ты где будешь – на веранде что ли? – усмехнулась жена.

– Обо мне не беспокоиться. После этого разговора у меня нет сил жить с тобой. Уже давно мы чужие людьми, и я терпел тебя ради детей. Я ухожу из дома. Больше не могу…

От такой новости красивые глаза Людмила стали еще больше. Слова мужа сразили ее словно молния. Для нее это оказалось полной неожиданностью. А ведь Людмила была уверена, что муж никогда не бросит красивую жену.

И лишь спустя минуту Людмила с трудом выдавила из себя:

– Нет, не может быть, – голос был сдавлен. – Мы жили хорошо, без серьезных скандалов, я ни разу не изменяла тебе…

– Мы смотрим на этот мир разными глазами.

После таких признаний у Пети на душе стало легко, словно скинул с плеч тяжелый груз. Однако еще предстояло очень трудный разговор с детьми.

Первые уроки

Весь путь до Москвы, Лена учила дочь русскому языку. Она заучивала слова и целыми фразами. Айгуль обладала цепкой памятью и за три дня усвоила много слов.

На перроне Казанского вокзала ее ждал брат, который махнул им рукой. Они обнялись, затем дядя Петя взял у них сумки и в толпе двинулись к выходу. «Я так рада снова видеть Москву» – с восторгом сказала Лена, следуя за братом.

Через полчаса такси доставил их к поезду дома, у фонтана с рыбкой. И в прихожей Лена вновь очутилась в объятьях мамы и сестры.

Уже вечером, за круглым столом Лена рассказала родне о том, как ее встретили дома, и каким образом Жасан воспринял весть о ее встрече с мамой. «Когда муж услышал это, то долго молчал, и я испугалось, как бы его сердцу не стало худо, – вспоминала Лена с веселым лицом. – А взрослые мои дети были так поражены, что застыли с открытыми ртами и не могли поверить, что их мать – русская, пока их отец не кивнул им головой». Лена, увлеченная разговорами, совсем забыла о подарках, и Айгуль шепнула ей на ухо. И тут Лена вскочила с места и кинулась в прихожую. Там из большой сумки достала подарки и так же спешно вернулась. Маме поднесла теплую кофту, сестре и Оле – пуховой платок, а брату вручила безрукавку из верблюжьей шерсти. Еще привезла гостинцы: конская, верблюжья колбасы и фрукты.

Затем за столом Лена узнала невероятную новость. Оказывается, Петя разводится с женой. Сестра изумилась до крайности: как брат мог бросить такую красивую, культурную на вид женщину. И Лена бросила на брата вопросительный взгляд. Пете не хотелось говорить на эту тему, заранее зная, что сестра сейчас не поймет его:

– Давайте, поговорим о чем-нибудь другом. В мире так много интересного случается.

Тогда мама сама объяснила. Но на лице дочери сохранилось недоумение. Мать снова попыталась объяснить, чтобы у сестры не сложилось плохое представление о брате, как о легкомысленном человеке.

– Лена, придет время, и ты поймешь брата. Конечно, жалко его детей, но Петя не оставит их. В молодости, когда он задумал жениться на Люде, я была против и сказала сыну: не гонись за красотой – это чувство не вечно. Да и с годами лица женщин теряет свой прежний блеск, и лишь душа человека не стареет. Красивое лицо без красивой души – это просто кукла. К сожалению, в молодые годы это чувства слабо развито в нас.

Из всего сказанного у Лены осталось смутное представление. И все же она верила маме, и этого было достаточно, чтобы не думать о брате плохо.

Около восьми вечера Валя ушла домой, а брат не спешил. В родительском доме он чувствовал себя уютнее, потому что здесь хранится память о его детстве, юности, тут родились его дети. И неудивительно, что этих комнатах каждая вещь имеет свою историю – это своего рода домашний музей. И тут Петя вспомнил: он давно не заглядывал в дедушкин шкаф, где хранились не только старинные книги, но и чернильница с пером, дедушкины часы, бабушкины игральные карты, различные статуэтки. Петя распахнул дверца шкафа и долго разглядывал их. И душа заполнилась приятной грустью. С этим чувством вскоре и брат ушел домой.

Перед сном Надежда Николаевна позвала в спальню Лену, Айгуль и усадила их между собой на свою старинную кровать. На ее коленях лежал старинный ларец. Так мать приступила к задуманному – ей был дорог каждый час. Из ларца она достала миниатюрную шкатулку с цветным портретом ее бабушки на крышке. И с этой прелестной вещицы начался семейный экскурс. Оказалось, этот подарок был сделан одним знатным офицером, который добивался ее руки. Им оказался ее дедушка, то есть прадедушка Лены, который после Балканской войны закончил службу в чине генерала. «А его сын, то есть твой дедушка, – уточнила мама, – отказался от карьеры военного и стал известным историком. Кстати, мой дядя со стороны мамы, так же был известным профессором философии. Однако Ленин выслал его из страны и умер во Франции». Затем из ларца мама извлекла большой орден святой Анны – одну из наград дедушки. Пока Лена разглядывала красивую награду с потускневшей от времени ленточкой, Надежда Николаевна рассказала, за какие научные заслуги дед был удостоен ее. Лена слушала с восторгом, качая головой. И таких интересных вещей у мамы сохранилось много, и у каждого своя история. «На сегодня хватит – решила про себя Надежда Николаевна – как бы они не утомились от потока информации, иначе интерес пропадет. Впереди у них еще много дней».

На другое утро Лена проснулась рано, но вставать не хотелось. Рядом спала дочь, а мама – на другой кровати, и между ними стоял темный комод. Обычно в это время она уже доит свою корову. «Как здесь хорошо, – подумалось ей, – можно лежать беззаботно и не думать о домашних делах. Даже как-то непривычно». В такие часы не хотелось вспоминать о далеком доме. Эта железная кровать с узорчатой спинкой была знакома ей с детства: Лена иногда спала здесь с бабушкой. А вот на той, где сейчас мама, спал дедушка. Так из ее памяти стали всплывать детские годы, и от тоски слезы сами закапали на подушку. Ее детские видения продолжались. Вот, она с отцом на балконе делают зарядку, оба в трусах и майке. Оба веселые. Другая картинка. Леночка-школьница в коричневой форме стоит возле того черного старинного зеркала в рост человека, и совсем молоденькая мама надевает на дочку фартук и завязывает ей белые банты. И в этот миг Лене почудилось, что вся эта история с ее похищением, жизнь в пустыне – это просто сон. Она все та же девочка и сейчас за ней зайдет подружка Оля, и они побегут в школу.

Но эти видения вмиг исчезли, стоило увидеть спящую маму. И у Лены чуть не вырвалось: «О, боже, она уже совсем старая! Бедная моя мамочка!» Уже после Лена бесшумно сошла с кровати и замерла возле высокого зеркала. Она стояла в ночной сорочке, а слезы все лились и лились.

Сполна выплакавшись, Лена вернулась к своей кровати и натянула на себя одеяло.

– Мама, вы плачете? – спросила дочь спросонья.

– Уже нет. Я больше не буду плакать, потому что той Леночки больше нет. Спи, дорогая.

Но Лена так и не смогла заснуть и лежала с закрытыми глазами. Оказалось, уйти от мысли о прошлом не возможно: оно сидит в душе и теперь не дает покоя. Так не заснуть. И Лена тихо поднялась и ушла в столовую. Там, в шкафу, взяла большую книгу и удобно устроилась на диване, откинувшись на высокую спинку. Эту книгу по искусству написала сама Валя, и в ней много цветных фотографий, то есть скульптуры, картины знаменитых художников. Все это хранится в музее, где ее сестра работает замдиректором. Завтра Лене посетит это красивое место и все увидит своими глазами, а пока ей хотелось самой разобраться в этих картинах. В чем их сила, почему миллионы людей приходят смотреть на них. Лена с любопытство разглядывала картины: одни нравились – другие нет. Особенно пришлись по душе картины старых мастеров. Такие картины казались живыми, и Лена видела в них смысл истиной живописи. А впрочем, все было не так просто. Например, ее смущали частые изображения голых женщин. Такие картины вызывали неприятные чувства. Лена осуждала таких художника и этих женщин, которые осмелились выставить свою наготу на людях. Особенно картина «Даная», и Лена мысленно представила себя в роли этой натурщицы – как от ужаса по телу пробежали мурашки. Как она могла совсем головой лежать перед художником, чужим мужчиной. У мусульман даже раздетые жены стыдятся своих мужей, а тут они выставила свои срамные места всему миру. И уже четыреста лет чужие мужчины разглядывают ее. «Видно, это Даная совсем глупая и развратная. У нее даже не хватила ума подумать о своих внуках и правнуках, которые теперь вынуждены разглядывать свою бабушку в музее. Наверно, им очень стыдно, потому что их знакомые говорят: сегодня в музее я видел твою прапрабабушку совсем голой».

И когда глаза Лены устала от обилья картин, ей захотелось заняться чем-нибудь полезным. Пока все спят, решила сготовить молочный суп, который делала по утрам у себя дома. Но молока в холодильнике не оказалось.

Тогда с бидончиком она тихо спустилась вниз и вышла из подъезда. Молоко продавала толстая женщина в белом фартуке рядом с магазином прямо с бочки для кваса. Там выстроилась женщин – человек десять. «Эф, опять очередь!», – вырвалось у нее. Но что поделаешь, у них кругом очереди.

Когда Лена вернулась домой, в дверях ее встретила испуганная дочь. Айгуль все недоумевала: куда в такую рань могла уйти мама.

Затем мать и дочь приготовили молочный суп, с простым рецептом. Завариваете очень густой чай, туда добавляете молоко, топленый жир и в конце бросаете кусочки хлеба. И еще, перед ее подачей сыпет туда черный перец.

Когда встала мама, Лена решила обрадовать ее и сказала, что сготовила вкусное блюдо. Завтракали на веранде, и суп разлили в глубокие тарелки. Интересно было попробовать блюдо кочевников. И едва Надежда Николаевна положил в рот ложку, как ее лицо стало напряженным. От кусочка хлеба шел неприятный запах жира, и ни как не лезло в горло. Все же с трудом глотнула, запив сладким чаем. Чтоб дочь не обиделась, с улыбкой мать произнесла: «Ничего, кушать можно, но там жир, перец – мне это нельзя». В это время приехал брат. Лена усадила его за стол и поставила перед ним тарелку молочного супа. Хотя брат был сыт, все же решил изведать вкус экзотического блюда, которому, по словам Лены, более тысячу лет. «О, это интересно», – воскликнул брат. И после первой ложки с его лица сошла улыбка, и сказал, что у него больной желудок и жир ему вреден.

После завтрака, когда Айгуль убрала посуду со стола, мама объявила Лене, что планы слегка изменились: Валя сегодня занята, и Петя отведет их в исторический музей. А вечером ждет концерт. Лена изумилась:

– Мама, я приехала сюда, чтобы помочь вам по дому, быть рядом, а вы посылаете меня гулять по городу.

– Лена, в доме у меня нет работы, а говорить мы будем вечером. Еще успеем вместе книги почитать.

– Мама, я хочу побыть с вами. Это интереснее, чем ходить по музеям и концертам.

– Доченька, буду с тобой откровенна, я хочу, чтоб ты стала такая же культурная, как брат и сестра.

– Вы хотите, чтобы и я стала профессором?

За столом все засмеялись.

– Прежде всего, любой человек должен быть культурным, а для этого надо полюбить музыку, театра, книги, живопись. Именно это делает нашу семью по-настоящему счастливыми.

– Но мне и так хорошо.

– Доченька, это трудно объяснить словами. Это можно только чувствовать. Прошу тебя, не отказывайся и послушай свою мать, если ты любишь меня? Хочешь, ради этого я на колени стану перед тобой?

– Нет, нет, что вы! – испуганно вскрикнула дочь. – Я все сделаю, что скажите. Если это так важно для меня, конечно, все сделаю.

– Спасибо, что веришь маме. Для меня это очень важно. После поймешь и скажешь мне спасибо. Чтоб чувствовать всю прелесть высокого искусства нужно время.

Так и случилось. Если первые две недели казались им скучными, то следующие стали интереснее. Вкус и чувства росли в их душах. Так минул месяц, полный радужных впечатлений от классических концертов, театра, музеев и книг, прочитанных по вечерам с мамой. Иногда от обилья всего у Лены и Айгуль голова шла кругом. И с каждым днем они привыкали к новому образу жизни, и сознание менялось. Иногда им хотелось остановиться и осмыслить происходящее. Но времени было мало: завтра они возвращаются в степь, и уже там вы предадитесь размышлениям, сказала мама Лене.

А пока за день до отъезда у Надежды Николаевны собралась вся семья. Пришли дети Вали, ее супруг и лишь не было детей брата. Зато они впервые увидели Алину с ее дочкой. Петя был слегка расстроен, что его дети так и не пришли к бабушке. Было очевидно: Вадим и Инна еще хранили обиду на отца.

Лена внесла в комнату золотистый плов, и большое блюдо украсило середину стола. И в ту самую минуту кто-то позвонил в дверь. Оля открыла дверь и воскликнула: «Ой, наконец-то! Мы заждались». Петя услышал голос дочери, вскочил с места и – в прихожую. Там он крепко обнял Инну.

– Спасибо, что пришла. Я очень рад. Жаль, что Вадим не нет. Наверно, он все еще держит на меня обиду, а может быть, какое-нибудь срочное дело…

– Папа, он не придет. Ты сам знаешь, почему.

– Да, я понимаю. Это из-за маминой квартиры, – тяжело произнес отец.

Когда Инна с отцом появились в гостиной, все обрадовались. Сначала Инна обнялась с бабушкой. Прежде чем поцеловаться с тетей Леной, она сделал изумленные глаза:

– Тетя Лена, вас просто, не узнать, вы стали почти москвичкой, на вас модное платье, только брови надо подправить – этому я вас научу. И еще, нужна вам короткая прическу, сейчас это в моде.

– Что ты, что ты, с такой прической муж не пустит в дом.

Только с Алиной Инна не стала целоваться, хотя та потянулась к ней. Это была их первая встреча – они с интересом разглядывали друг друга. К ее удивлению, Алина оказалась не столь красивой, как ее мать.

Инна села рядом с Айгуль, которую тоже было не знать: в модной юбке, яркой блузке, и все такая же стеснительная. Две недели назад они уже виделись на даче тети Вали. Туда Инна ездила с отцом. Тогда они ходили в лес за грибами, и такие прогулки очень понравились гостям. А затем была поездка в Ленинград, в самый красивый город страны, где они провели пять дней.

Когда вспоминали о дачных днях, Алла, дочь Вали, рассказала о забавном случае:

– Как-то раз мы вернулись из леса, и тут началась гроза. Айгуль и тетя Лена сидели за столом и читали книгу. Вдруг раздался сильный гром, и от испуга Айгуль спряталась под столом. Тетя Лена стала успокаивать ее, мол, не надо этого бояться, это лишь гром. Айгуль вышла. Но стоило вновь загреметь, как опять ее занесло под стол. И так три раза.

Было забавно, и бабушка спросила у внучки:

– Ты все еще боишься грома или привыкла?

– Все равно страшно.

– Тетя Лена, а когда вы приедете к нам в следующий раз? – спросила Алла.

– Не знаю, как муж отпустит.

– А вы приезжайте с мужем.

На это бабушка усмехнулась и сама разъяснила: Жасан не приедет сюда, потому что боится, что здесь его арестует милиция. А про себя подумала: «Лучше бы этому Чингиз-хану не являться в наш дом. Он причинил нам такое ужасное горе, что я не смогу простить». Однако внук Игорь смотрел на это другими глазами и подал необычную идею:

– Конечно, Жасан заслуживает наказания. И не смотря на это, пусть приезжает в Москву. Когда он увидит красоту нашего города, то его отношение к тете Лене измениться, и она сможет чаще бывать здесь.

А внук прав, решила про себя Надежда Николаевна.

– Скажи Жасану, пусть приезжает, – согласилась бабушка. – Его никто не арестует. Пусть тоже увидит Москву, погуляет по лесу, надеюсь, это тронет его душу. И тогда в сердце бывшего кочевника будет меньше дикости.

На другой день Валя и Петя провожали сестру на вокзале. Перед выходом из дома Лена и ее дочь снова надели свои национальные платья и сплели волосы в косу. Они стояли возле вагона. Валя обняла племянницу, и та призналась, что ей грустно уезжать, хотя соскучилась по отцу, сестрам, братьям.

А брат обратился к Лене.

– Мы подобрали для вас книги. Вам нужно много читать. Когда закончите эти, то мы вышлем новые.

От благодарности глаза сестры сверкали:

– Спасибо вам: мы хорошо отдохнули, узнали много любопытного. Признаюсь, в самом начале было как-то скучно, и я не могла понять: ради чего все это делается? И тогда мне подумалось, может быть, все это лишь за тем, чтоб на людях выглядеть модным? Даже стало обидно, что наша родня нас заставляет заниматься такой «глупостью». Но я терпела, и все ради мамы. Теперь хочу сказать обратное: как хорошо, что послушались вас. Все это начинает нам нравиться все больше и больше. На самом деле искусство, литература намного интереснее, чем женские сплетни и пустые разговоры.

– Это лишь первые шаги, – пояснила Валя. – Дальше будет еще интереснее. Да, мы купили вам пластинки и забыли спросить: у вас дома есть проигрыватель?

– Нет, но я сама куплю в райцентре. Это вещь у нас не дефицитная. Не то что телевизор: надо в очереди постоять, и еще дать взятку заведующему магазина.

– Это просто безобразие! – возмутился брат, и в это время проводник объявил посадку.

Прощаясь, Лена сказала брату: «Твоя Алина мне понравилась: она живая, умная, простая, не то что Людмила – красивая, но какая-то холодная.

– Спасибо, я непременно передам твои слова. Ей будет приятно.

Другими глазами

На третий день поезд доставил их до станции Чирак. Оттуда они поехали в райцентр на маленьком желтом автобусе. Старая машина была не раз крашена и имела неприятный вид, чего прежде не замечали глаза Лене и ее дочки. Кроме всего в двух местах оказались выбиты стекла и вместо них – фанера, да и чехлы были совсем засалены. И Айгуль в новом розовом платье не хотела садиться на такое сидение, но Лена все же велела сесть. До райцентра час езды, и как объяснить пассажирам, почему дочь стоит, когда есть свободные места.

Райцентр, который раньше казался им самым красивым местом, теперь выглядел убогим: с грязными улицами и серыми кирпичными домами.

Далее до аула добирались на тележке трактора. С низкими бортами, его пол был грязный и чтобы смягчить тряску по ухабистой дороге, шофер – их сельчанин Салим – постелил сена.

В село прибыли вечером. Трактор остановился возле дома. Салим открыл задний борт, и мать и дочь спустились на пыльную дорогу. В благодарность Зухра пригласила шофера в дом, на чай, хотелось угостить конфетами, – тот отказался, его ждали дома. Тогда Зухра положила ему в руку горсть конфет и сказала: это детям.

Увидав бабушку, дети с радостными криками кинулись к ней. Они знали: она непременно привезла им сладкие подарки. Окружив ее, стали обнимать и первым делом спросили о гостинцах. От радости Зухра расплакалась, ведь она соскучилась по ним. На шум детворы из дома вышел Кират, и невестка из кухни. Сын крепко обнял мать и занес вещи в дом. Когда целовались с невесткой, та сразу заметила свежее лицо матери и крашенные лаком ногти. И ко всему, от свекрови шел нежный аромат духов, который отличался от дешевых.

Они вошли в дом. Здесь было прохладно и, как всякий дом, имел свой запах, по которому мать соскучилась. Все расселись вокруг низенького стола, и мать принялась расспрашивать о здоровье каждого. Оказалось, все живы, здоровы и она облегчено вздохнула.

– Где ваш отец? – спросила мать у сына.

– Он в чайхане, с мужчинами сидит.

С наступлением темноты Жасан вернулся домой. Жену свою приветствовал сухо и уселся напротив нее. Лицо мужа выражало недовольство: все-таки они задержались на неделю. И муж стал переживать: всякие тревожные мысли лезть в голову. Теперь же Жасан был спокоен: жена дома и все как прежде.

– Мы задержались там, так как маме стало плохо, – соврала Лена, и в душе стало неприятно.

Пока Зухра говорила о поездке, Жасан разглядывал жену из-под густых седеющих бровей. Ее помолодевшее лицо не ускользнуло от острого взгляда мужа. Она стала светлее и еще более походила на русскую. Жасан не мог понять, как это ей удалось сделать. То ли у женщин есть краска такая или русский климат повлиял? Затем ему в глаза бросились ее крашеные ногти – это немного расстроило мужа. Что скажут люди, ведь она немолодая и не какая-нибудь городская модница. Судя по всему, в Москве ей было хорошо, решил муж, и потому она не спешила домой. Да и это видно по ее настроению: стала чаще улыбаться.

– Наши подарки пришлись по душе твоей родне? – спросил Жасан.

– Все были довольны и в благодарность прислали тебе радио, – и маленькую коробку поставила перед мужем.

– Это такое радио? – поразился он, и лицо стали мягче. – Ведь меньше книги. Его можно и в карман положить. Надо же, до чего люди додумались.

В это время в комнату вошел средний сын Сулейман. Он был у друга и там узнал о приезде матери. Лена крепко обняла его, оба соскучились, ведь никогда прежде они так долго не разлучались. Сын сел рядом с отцом. От него шел запах спиртного, и мать закачала головой, осуждая его:

– Сынок, не увлекайся таким делом, из-за этого многие русские становятся больными, там их называют «алкашами». Говорят, излечиться очень трудно.

– За него не беспокойся, – заступился отец, – у него голова на месте. Сулейман, глянь сюда, какое маленькое радио. Даже можно сидеть на лошади и весь день слушать. Надо показать его в чайхане – люди сильно удивятся.

У Сулеймана загорелись глаза, и он принялся крутить кнопки. В следующий раз мать обещала ему привести такую же.

На другой день по случаю возвращения Зухры с «больницы» собралась вся родня. Еще с утра Кират зарезал барана, и туша висела на дереве. Весь день женщины готовили всякие блюда: из мяса, из теста. Был еще плов, однако это мужское дело, и за него взялся старший сын Жасана. С большой шумовкой в руке он крутился возле большого казана: говорят, настоящий плов может сготовить только мужчина.

Гостей собралось много: мужчины и женщины сидела на полу в разных комнатах.

У мужчин самым старшим являлся дядя Халил, и потому он восседал на почетном месте – подальше от двери. Совсем давно этот человек был женат на веселой, озорной Юлдуз, которая безумно влюбилась в Касыма. Потому их разлучили. Три года эта тайна оставалась под замком. И все же Халилу донесли. Многие полагают – это дело рук свекрови, которая возненавидела Юлдуз за вольный нрав. А случилось это в тот год, когда умер Касым от какой-то болезни, весь исхудав, как палка. Тогда свекровь уже не могла молчать, зная, что между ее сыновьями уже не будет кровопролития.

Узнав об измене, весь в ярости Халил забежал в свою юрту, и мужские кулаки посыпались на голову жены. Она укрывалась от него руками, моля пощады. Затем муж вынул нож из сапога. И тут Юлдуз поняла, что настал ее смертный час. Ее охватил безумный страх, она выбежала наружу, а там уже все собрались у своих юрт. Родня с ужасом наблюдала, как Халил гонится за женой между юртами. Что случилось? Почему Халил такой бешеный, да еще с ножом? Может, гашиша обкурился или сильно напился бузы? Испуганные дети сжались к подолу матерей. Никто не смел вмешиваться в чужие семейные дела. Халила мог удержать лишь Ибрагом-бобо.

Отец и мать тоже выглянули из своей юрты, услышав вопли невестки. Ибрагим-бобо понял: сейчас у всех на виду сын убьет жену. За что? Видимо, Халил узнал об измене. Но кто мог сообщить ему, и старик бросил острый взгляд на жену, и та увела свои глаза в сторону, страшась мужа. Ибрагим-бобо не желал, чтобы в его стане пролилась кровь. Юлдуз бежала в сторону главы рода, ведь спасти ее мог только он. Тогда отец шагнул навстречу сыну и схватил его за руку, еле удержав на месте. Глаза сына горели, налились кровью. Халил с ножом пытался вырваться, но старик держал крепко. Тогда сын начал остывать. После этого Ибрагим-бобо завел его в юрту и твердо произнес: «В моем стане не должно быть крови. Ты понял меня?» Сын задумался всего на миг и согласно кивнул головой. «Ладно, крови не будет», – заверил сын. Халил вышел из юрты и громко крикнул жене, которая сидела у своей юрты и вокруг собрались ее дети: «Отныне нет тебе здесь места, немедля убирайся к своим родителям, иначе зарежу. Клянусь всеми святыми именами!» Затем добавил: «Дети, оставьте мать и подойдите ко мне».

Муж отпускал ее, однако Халил не позволил жене взять в дорогу не только свои вещи, но и воды – это означало смерть. Если не уйти, то муж убьет. Женщины глядели на нее с жалостью и плакали, утирая лицо краем платка. На прощанье Юлдуз хотелось обнять своих детей, но не смела: отец держал их возле себя. А у Халила в руке нож. Четверо детей, от пяти лет до десяти, тихо хныкали: их тоже тянуло к матери. Тогда Юлдуз приблизилась к Сарем. Ее приемная дочь Зухра была рядом, обняв женщину от страха.

– Подруга, прости меня, – с мольбой сказала Сарем.

– Что стряслось, мы ничего не можем понять.

– Скоро узнаете, я мерзкая женщина. И еще, прояви заботу о моих детях.

– Что случилось, какой на тебе грех? – повторила Сарем.

– Не могу сказать, не могу. Прощай.

В ответ все услышали крик старухи:

– Ты кого жалеешь, она блудница!

Далее Юлдуз приблизилась к Ибрагим-бобо: «У меня просьба. Похороните меня рядом с Касымом: я уверена, мы с ним увидимся на том свете. То была единственная радость в моей жизни. Прошу, не откажите мне. Вы сами не раз говорили, что мусульмане должны быть милосердными, так исполните эту малость». Лицо старика осталось невозмутимым, но столь дерзкие слова изумили его до крайности. И все же у старика не было к ней жалости.

Босиком Юлдуз брела по песку в сторону барханов. Провожали ее глазами и слышались лишь всхлипы женщин, и плачь ее детей. А несчастная все шла и шла, удалялась от юрт. И вдруг застыла на месте, а затем ее тело медленно повалилось на песок. Все переглянулись между собой. Что с ней случилось? Тогда старик подозвал Жасана: «Почему она лежит? Ну-ка, иди туда и глянь. Она не должна здесь остаться». Внук побежал по песку и так же быстро вернулся. Глаза юноши были мокрыми и полны страха:

– Тетя Юлдуз порезала себе горло. Она истекает кровью.

– О Всевышний, прости эту грешную душу. Она сама выбрала такую судьбу, – воскликнул старик и вознес руки к небу.

Все повторили за ним и закончили словом «амин», и после женщины громко заплакали.

Юлдуз хоронили на другое утро. Халил не желал участвовать и отправился со стадом на пастбище. Перед уходом он зашел в юрту отца и сказал: «Я не хочу, чтобы их закопали рядом». Отец не молвил ни слова, сидя на курпаче. Сын ушел без ответа. А отец все пребывал в раздумье. Старик колебался: исполнить ли последнюю волю невестки – все-таки тоже человек? И в то самое время к старику заглянула Сарем совсем странной просьбой: «Отец, прошу вас, не откажите в последнем желании покойной подруги. Пусть они будут вместе».

И после этого глава рода велел Жасану вырыть яму рядом с могилой Касыма. А что касается Сарем, то ее отдали Халила, и стала она растить детей Юлдуз. Однако Халил остался таким же грубым, злым и бывало, что бил и новую жену. Лена не знала, как помочь тете и плакала вместе с ней. Спустя пять лет Сарем не стало. Это было в прошлом, и все старались об этом не вспоминать.

Нынче дядя Халил – почтенный старец, совсем седовласый и ходит сгорбившийся. Три года назад умерла его третья жена, и с тех пор он живет в семье младшего сына. А еще он стал набожным человеком и часто молится в своей комнатушке, чтоб Аллах продлил его дни.

Теперь же вернемся к гостям Жасана. В своей комнате женщины первым делом обсуждали болезнь хозяйки дома:

– Зухра-опа, чем вы болеете? Нам раньше не доводилось слышать о вашем недуге? – спросила средняя сестра Жасана.

– Что-то стало с сердцем, болит. Наши врачи не могли помочь, вот и пришлось ехать в Москву, – сочинила Лена.

– Но ваша старшая дочь сказала: у вас что-то с желудком, – удивилась мать старшего зятя.

Глаза дочери Зухры забегали, она оказалась в замешательстве, и ее мать кинулась на помощь, и все прояснила:

– Да, желудок я тоже лечила, но ездила туда из-за сердца.

Дочери Лены легко вздохнули. Вся это сцена ужасно злила Айгуль. Было неприятно, что ее мама так унижаться, вместо того, чтоб гордиться такими родственниками.

С того дня минул месяц, и жизнь Лены вернулось в прежнее русло с заботами о хозяйстве, о семье. Но теперь, едва появлялось свободное время, мать и дочь закрывались в спальне и рассматривали книги с изображением Москвы, Ленинграда и картины знаменитых художников, скульптуры. При этом они обсуждали работы таких мастеров, как Боттичелли, Рафаэль, Тициан, Караваджо, Рубенс, Рембрандт, Веласкес. Это увлечение сильно сблизило мать и дочь, и они стали словно близкие подруги. А еще читали книги из библиотеки Вали и Пети, которые собирались долгими годами, еще с юношеских лет. В основном это была классика: русская и зарубежная. Книги подбирались с учетом их уровня развития. Надежда Николаевна боялась, что если произведения окажутся для них сложными, то интерес к чтению может пропасть.

А Лене очень хотелось, чтобы и ее муж получил наслаждение от этой красоты, и просила его, хотя бы взглянуть на эти красочные книги. И как-то раз, после удачной продажи овец, Жасан согласился. Он сел у окна, положив увесистую книгу на колени, и стал листать. Разглядывая цветные фотографии Ленинграда, Жасан все качал головой, расхваливая. Как удалось соорудить такой красивый город? Сидя напротив, жена была довольна. Затем Лена протянула ему через столик другую книгу, тоже большую, красочную. Однако книга по живописи оказалось менее интересной.

Спустя несколько дней Лена еще раз подсунула Жасану эту же книгу – муж отказался, сказав, что большие города больше увлекают. А что касается ее взрослых детей, то красота цивилизованного мира поразила их своими размерами и яркими цветами. Однако это был разовый интерес, то есть забава. Сыновья даже усмехнулись и после заявили, мол, это не мужское дело: «Если мужчины в селе узнают о нашем увлечении, то будут над нами смеяться». То же самое сказала и взрослая дочь. Лена пыталась убедить детей в обратном, но безуспешно. Сыновья вежливо отмахнулись и вышли из комнаты. А средний сын задержался у двери и признался: «Мама, вы стали какая-то странная»

– Сынок, разве плохо быть образованным, умным?

– Но разве это образование – смотреть на картины художников, даже в одном месте есть раздетая женщина. Мама, вы нас удивляете.

– Конечно, голые люди – это нехорошо, но там есть и другие работы. Мне жалко, что вы бессмысленно убиваете время в чайхане, у друзей за пустыми разговорами. Это я виновата, что не смогла дать вам знания.

Уже давно наступила осень, и ближе к зиме задули холодные ветры с редкими дождями. А впереди скучная зима. В тот день Жасан кинул на плечо ватный халат и по дороге зашагал в чайхану. Во дворике стояло трое мужчин моложе Жасана. Они обсуждали что-то важное, с живыми глазами. Увидав его, все разом затихли и вежливо поздоровались, прижав ладонь к груди. Жасан ответил тем же и вошел в большую комнату. Кажется, там обсуждали эту же новость, и все смолкли. Жасан насторожился, присев вкруг со стариками. И после краткой молитвы ему протянули пиалу чая.

– Жасан, люди рассказывают о твоей жене удивительные вещи, – заговорил дядя Халил и хитро мигнул ему глазом. – Говорят, будто она русская, из Москвы, и ты ее украл с поезда, когда она была ребенком. И твоя Зухра ездила в Москву совсем не за лечением, а к своей матери. Еще говорят, у нее брат и сестра – оба профессора. Вот такие слухи гуляют по аулу. Про такое я слышу впервые. Это верно?

Жасан сразу догадался: кто-то из его сыновей выболтал своей жене, а та передала родне. Так и поползли слухи. Вот такие у него ненадежные сыновья. Теперь скрывать бесполезно, нужно во всем сознаваться.

– Было такое дело, – со вздохом признался Жасан, – Тогда мы жили в пустыне, я был совсем молод, горяч.

– А почему я не знал об этом? – прикинулся дядя Халил не знающим.

– Опасно было всем рассказывать. Только через два года дядя Касым привел ее в родовой стан и всем объявил, что эту девочку-татарку он взял из детского дома, она сирота.

– Если ее родня – такие большие люди, то они упрячут тебя в тюрьму, – сказал друг Рашид.

– Я не боюсь, моя совесть чиста. Их дочь живет хорошо, у нее все есть – чего им обижаться на зятя? Они даже зовут меня в гости, в Москву.

– Вот поедешь туда, а там схватит милиция. Русских все делают по закону. Это они заманивают.

– Жена говорит, что они хорошие люди и не сделают ничего дурного. Ну ладно, мне пора домой.

– Жасан, не уходи, поговорим еще, – стали его просить мужчины.

– Есть дома дела.

Обратно домой Жасан шел так же не спеша: было над чем задуматься. И ближе к дому, возникло жгучее желание узнать: кто же из детей проболтался? Ведь эти слухи могут расстроить помолвку дочери? Мол, мать невесты не наших кровей. Да и обидно, что твои сыновья не могут хранить тайну. Он был зол.

В ворот его встретил старый огромный пес. Он проводил хозяина до дома лег у порога. Жасан открыл дверь и в комнате увидел жену и дочь, которые сидели за столиком и разглядывали цветную книгу из коллекции музея изобразительного искусства. От восхищения их глаза сияли.

– Чем это вы занимаетесь, что в доме мало полезных дел? – заворчал хмурый отец.

Лена слегка растерялась и не сразу нашла, что ответить.

– Эту книгу подарила сестра. Здесь знаменитые на весь мир картины. Все они висят в ее музее. И каждая такая картина стоит около миллиона рублей.

– Не может быть! – вырвалось у Жасана, хотя злость еще не прошла.

Муж взял книгу и стоя, принялся изучать. Ему хотелось вникнуть, что в этих рисунках такого, что может стоить таких безумных денег.

В глазах мужа Лена заметила интерес и в душе обрадовалась. И решила она поддержать эту тему:

– В музее у сестры я видела одного художника. Он рисовал картины, и люди у него получались такие же живые, как здесь.

– Должно быть, тот очень богатый человек?

– Нет, по одежде похож на бедняка.

– Тогда зачем заниматься таким ремеслом?

– Нравится рисовать, создавать красоту, ведь от этого человек становиться добрее.

– Какая глупость: и без этого можно быть добрым человеком.

Жасан стал листать страницы, и вдруг там возникла голая фигура, совсем без одежды. Такого он еще не видел ни когда. Ко всему эта бесстыжая смотрит прямо ему в лицо без всякого стыда. Тем более в этой же комнате – жена и дочь, которые поглядывают на него. Жасан быстро свернул страницу. Но вскоре опять предстала такая картинка и самое ужасное – это был мужчина. В руках он держал шпагу, а на голове греческий шлем. Вот и вся его одежда. Как бедному Жасану было такое стерпеть, если даже срамное место забыли закрыть. Это безобразие разозлило его совсем.

– Что за картинки ты привезла? – закричал во все горло муж и швырнул книгу на пол. – И тебе не стыдно разглядывать такое и еще показывать своей дочке. Мне думается, твоя сестра очень легкомысленная женщина, если такое они показывают людям. Вот чем заняты их профессоры?

– Отец, вы напрасно кипятитесь, потому что эти картины были нарисованы очень давно, четыреста лет назад. Тогда люди были другими…

– Пусть хоть тысяча лет пройдет, но срамное место останется таким же.

– Конечно, я тоже не одобряю такие картины, они совсем не для мусульман, – стала его успокаивать. – И потому мы на них не смотрим и быстро переворачиваем.

– А ты думала о том, что будет, если эти картинки увидят соседи? И по аулу пустят слух, что мы стали развратными людьми.

– Папа, мы эти книги никому не покажем.

– Да, как ты, наглая девчонка, смеешь встревать в разговор старших! Надо скорее выдать тебя замуж, а то опозоришь наш род. Вот до чего довели твои поездки в Москву, – упрекнул он жену. – Если дочь еще раз осмелиться глядеть на такие вещи, я не знаю, что сделаю с нею.

Айгуль заплакала и стала оправдываться, что она не такая. Лена заступилась за дочь:

– Отец, верьте нам, мы не глядели на такие картины, – и мать говорила правду. – За дочь можете не беспокоиться: я сама смотрю за ней. Ко всему же эти книги были подарены, мы сами не покупали. Не выбрасывать же их за двух-трех нехороших картин.

– Тогда вырви все эти листы, иначе я сожгу книги.

Зухра была согласна с мужем: такие картины могут испортить глупую молодежь. И тогда Жасан приказал: прямо сейчас же, на его глазах, убрать с книги эти позорные страницы. Жена кинулась исполнять, лишь бы муж не злился. Иначе может не пустить к матери в Москву. Она собрала на столике все книги по искусству и принялась резать ножницами все вредные листы. Жасан сидел рядом и ждал, держа в руках пиалу чая.

Когда дело было сделано, Зухра передала их мужу, и тот порвал на мелкие части, бросив на пол.

– Вот еще что, – сказал муж и поднялся с курпачи. – Сейчас я был в чайхане. Все только болтают о тебе. Им все известно и о твоей московской родне. Мне думается, кто-то из наших детей проболтался. Может, это Сулейман? Я заметил, что стоит ему выпить лишнего, как язык развязывается, будто женщина. К тому же любит болтать с женой. Это не к лицу мужчине.

– Не стоит так сильно переживать, – сказала жена. – Я думаю, такая новость не сможет расстроить свадьбу нашей дочери. А может быть, все наоборот, это принесет пользу. Как ни как, моя родня – профессора, важные люди с большими связями, и каждая семья будет не прочь породниться с нами.

Такая мысль пришлась Жасану по душе, это его успокоило: «А ведь верно мыслит», – и в душе он похвалил жену.

На другой день эти слухи достигли своей вершины. Без всякого сомнения, столь невероятная весть потрясла всех сельчан, от детей до стариков. Об этом случае говорили всюду: в домах, в теплой чайхане, на колхозной ферме и просто на холодных улицах. И к дому Жасана потянулись близкие люди, желая знать истину из первых уст. Даже председатель колхоза, верхом на лошади, заглянул к Жасану и за малым угощением, спросил о том же.

По этой причине Жасан не стал заходить в чайхану и сидел дома или во дворе занимался по хозяйству, когда выглядывало солнце. Но разговоры о его русской жене не стихали, и тогда Жасан с женой решили уехать в райцентр, к Кирату, который жил у дальней родни и учился в техникуме.

Когда они прибыли в городок, то в комнате за накрытым столиком, Жасан сам рассказал новость о жене. Молчать было бесполезно и даже вредно, как бы родня не обиделась, что утаили такую важную весть. Весь вечер они только и говорили об этом.

А перед сном Лена написала маме большое письмо о событиях последних дней, которые потрясли село. Конверт Лена опустила в с сумку, что бы завтра зайти на почту.

Утром Жасан и Зухра сели на автобус и отправились на базар. Там они расхаживали между рядами, совсем не спеша – делать им было нечего. Затем бродили по центральной улице, заглядывая во все магазины. И в одном из них, наконец-то, Лена увидела проигрывать для пластинок и уговорила мужа купить его. Хотелось слушать пластинки, подаренные сестрой и братом. Это были произведения из мировой классики: Моцарт, Шопен, Чайковский, Вивальди и другие. Лена заранее знала, что такую музыку муж не одобрит, и для него купила песни известный певцов республики, хотя сама любила их слушать. Еще она купила десять красивых тарелочек, ложки и новые цветные занавески на окна. Хотелось купить еще вилок, но испугалась, как бы сельчане не засмеяли: мол, глядите, какие они культурные стали, то есть нехорошо отделяться от людей, иначе к вам на свадьбу не придут.

Через три дня, они вернулись в родной аул, в надежде, что страсти уже улеглись. Однако слухи еще гуляли, и тогда Жасан махнул рукой: пусть болтают.

Вечером вся семья собрались у отца, узнав о покупке проигрывателя. Такую технику здесь имели не все, и тем более с двумя колонками. В большой комнате за низеньким столом собрались дети, невестки и внуки. Все с волнением ждали, пока Айгуль установит пластинку – этому научилась у тети Вали.

– Какую пластинку поставить? – спросила она.

В первую очередь хотелось услышать московскую музыку – все-таки из самой столицы и должно быть намного интереснее, чем местные. Дочь взяла первую пластинку, и это оказался Бах. Все затаили дыхание. И внезапно грозный звук органа напугал всех сидевших на полу. И так длилось с минуты, и хотя звук стал мягче – все же резал им слух. Родня была в недоумении, они стали обмениваться взглядами, как бы вопрошая: и что хорошего в такой музыке? Вскоре это начало надоедать.

– Что за глупость? – не выдержал Жасан. – Ну-ка ставь другую.

Айгуль быстро сменила пластинку, на этот раз был Моцарт, симфония №24. Эта музыка оказалась намного легче и все же не тронула их сердца. У всех лица были скучные. Тогда разочарованный отец велел поставить местную. И вот по комнате полилась близкая к их душе мелодия рубаба и дойры. Пел народный артист Комилджон Отаев. Все оживились, стало веселее. Это была шуточная песня об упрямой девушке и неудачном женихе. Дети не могли удержаться и пустились в пляс, топая ногами, размахивая руками в разные стороны и тряся головой.

– Вот это музыка! – улыбаясь, сказал Жасан.

А женщины дружно хлопали в ладоши.

О том, что Зухра и ее дочь читают всякие книги, уже знали многие. Теперь такое не могло удивить сельчан: все-таки она русская, а этот народ любит читать книги. А про Айгуль говорили так: куда глядит мать – туда и дочь. Вообще-то, сельчане были терпимы к ученым людям, связанные с книгами. Однако такое увлечение совсем не для мусульманских женщин. Это им не нужно, иначе станут умнее своих мужей и перестанут их слушаться.

Лена заметила, что Айгуль серьезно увлеклась книгами и возникла мысль: не отправить ли ее учиться в техникум, как и Кирата? Глядишь, со временем и она станет профессором? А почему бы нет, у нее все впереди. Но как быть с замужеством? Нет, такое просто не немыслимо: кому здесь нужна образованная жена. Таких женщин ждет одиночество. Эта мысль напугала Зухру, и на душе матери стало тревожно: как бы книги не отразились на ее замужестве. «Пусть меньше читает. Конечно, жаль дочку, но что сделаешь, такая у нее судьба. Если бы она родилась в городе – другое дело».

Так минуло месяцев пять. Уже давно забылась холодная зима с сильными ветрами, которые наводили тоску своим воем. Это был второй месяц весны – самая красивая пора в степи. Когда бесконечная равнина покрылась ковром сочной зелени и красных маков. В такое время Лена не могла усидеть дома и с дочерью, невесткой, внуками отправилась в степь. Такой красотой можно было любоваться часами, а молодые невестки со своими детьми бегали по мягкой траве, догоняя друг друга. И еще лежали, наслаждаясь запахами цветов. Они знали: пройдет дней десять от этой красоты останется лишь выжженная трава.

Такое время Лена сочла вполне подходящим и решила заговорить с мужем о поездке в Москву, потому что в письмах ее мама не раз спрашивала об этом. Да и саму тянуло туда. И вот когда она решилась, вдруг сам почтальон занес им телеграмму от Вали. В ней сообщалось, что мама совсем больна и просит ее приехать. И сразу темные мысли стали лезть в голову.

На другой день Жасан со средним сыном вернулся с пастбищ. Уже все село знало о телеграмме, и женщины выражали Зухре сочувствие, которая не находила себе места.

Лена увидала мужа во дворе. Он расседлал лошадь и завел ее в темный сарай. Когда вышел оттуда, жена показала ему телеграмму и сама же прочла. Без сомнения, муж не мог не отпустить жену к больной матери, тем более об этом уже все знали и могли обвинить его в бесчеловечности. Лена решила взять собой Айгуль. Сначала муж согласился, но спустя минуту передумал: он боялся, что город испортит дочь, тем более перед свадьбой. Ему было достаточно того, что она увлеклась книгами.

– Пусть вместо Айгуль едет наша невестка, жена Сулеймана.

– Зачем она там нужна? Моя мама хочет увидеть свою внучку, а моя сестра – свою племянницу.

После раздумья Жасан дал согласие.

Невыносимая жизнь

И снова мать с дочкой сидели в купе и не могли дождаться, когда очутятся в Москву. Они припали к окошку, а там кругом зеленый цвет: леса, поля. Им, азиатам, казалось, что нет на свете лучшего цвета, чем зеленый. У них это редкий цвет и бывает лишь весной.

И вот поезд остановился на Казанском вокзале. Из вагонов разом высыпались пассажиры с сумками, чемоданами. Лена заметила Валю среди людей. Сестра же глядела по сторонам, чтоб не упустить их.

Лена с чемоданом в руке сама подбежала к Вале, и сестра крепко обнялись. Первым делом Лена спросила:

– Что случилось с мамой? Как она?

– Не беспокойся, уже все хорошо.

– Все-таки, что с ней случилось?

Валя сделала хитрую улыбку и ответила: «Потерпи, дома все узнаешь».

– А вот и Айгуль – наша восточная красавица, – и Валя заключила ее объятия.

Водитель Алексей, который иногда возил их на экскурсию, взял вещи гостей, и все направились к машине. Сестра села спереди, машина тронулась и, улыбаясь, Валя обернулась к ним:

– Давно не виделись. Уже я стала думать, самой ли поехать к тебе и привести вас в Москву.

– Я тоже скучила по маме, по тебе, по Москве и даже по Алексею.

Крупное лицо водителя поплыло в улыбке, и он сказал:

– Как приятно, что тебя знают даже в Азии.

Все рассмеялись. И Лена спросила о жизни брата.

– Мне кажется, Петя счастлив по настоящему, тем более Алина ждет ребенка.

– Это хорошо, что решилась родить. Один, два ребенка – это не семья. А как у тебя?

– Месяц назад я вернулась из Франции, ездила с нашей выставкой – тебе, наверно, об этом мама писала. На днях открываем новую выставку, из наших запасников. У нас очень богатый фонд. Думаю, тебе понравится.

«Волга» с широкой дороги свернула в мамин двор и остановилась у фонтана с рыбкой, благодаря которой изменилась ее судьба. Лена вышла из машины и с восторгом оглянулась вокруг.

Дверь квартиры распахнула добродушная Олечка, и подруги расцеловались. А бедную маму дочь застала в комнате на своем диване, и от радости у обоих уже лились слезы по щекам. Они прижались, и Надежда Николаевна сказала:

– Наконец-то, дождалась, а то думала, умру, больше не увидимся.

– Ну что вы, мама! Не пугайте такими словами. Как вы себя чувствуйте?

– За мое здоровье не беспокойся: все хорошо. Ты надолго? – уже озабочено спросила Надежда Николаевна.

Для нее это был очень важный вопрос.

– Даже не знаю.

– Ну, тогда побудешь с нами месяц. Надеюсь, твой муж не будет ругать?

– Поругает и успокоиться, самое главное, что вы здоровы. Теперь я сама буду ухаживать за вами.

– Доченька, я не болела. Мы специально послали эту телеграмму, чтобы ты смогла приехать в Москву. Иначе твой азиат не скоро отпустил бы. Это моя идея. Надеюсь, ты не в обиде?

– Вы удачно придумали, я очень рада, что снова здесь.

Весь месяц Лена, Айгуль провели в Москве и жили по более сложной программе, составленная мамой и Валей. Теперь они бывали и в опере, и на балете. Хотя дни были насыщенны, Лена находила время для уборки квартиры, стирки, ходили в магазин, готовили кушать. А вечерами вместе читали книги и не только художественные произведения, но и научно-популярные. А если в тексте оказывались непонятные места, Надежда Николаевна разъясняла более простым языком.

Однако, в театре, балете и на концертах не все выступления были им по душе. Об этом Лена как-то призналась маме, и та стала уверять:

– В самом начале у всех так бывает, и это нормально. Дело в том, что высокое искусство более сложное явление и для ее понимания требуется время. И терпение. Но зато взамен ты получаешь невероятную радость для души. А любовь к прекрасному, как известно, делает людей чище, добрее. Это и есть духовность. Так мать пыталась объяснить и добавила:

– Каждая семья сильна своим духовным миром. И чем выше этот дух, тем крепче род, тем искреннее там любовь. Скажу еще проще, если в семье один сын стал интеллигентом и стремиться к высокой культуре, а второму сыну достаточно лишь песни Аллы Пугачевой, то между такими братьями не будет искренней любви, как это бывает между очень близкими друзьями. Причина в том, что родные братья смотрят на этот мир разными глазами, разными чувствами и разным умом. Ио есть хочу сказать. Чем выше в семье культура, духовность, тем крепче родственные связи. Я это говорю к тому, что кровное родство уже теряет силу и братья, сестра в душе становятся чужими. Семья Гориных крепкая, благодаря культуре. Здесь царит искренняя любовь, понимание. Я хочу дать тебе то же самое – и после могу спокойно умереть. Поняла меня?

И Лена кивнула головой, хотя из сказанного многое осталось не ясным, но дочь не желала огорчать маму. И ответ Надежда Николаевна грустно улыбнулась. Мать не обмануть: дочь лукавит из-за вежливости. Чтоб почувствовать ее слова, нужна высокая культура. Лене пока этого не понять, потому что делает первые шаги к духовности.

Перед отъездом домой, Инна и Алла предложили Айгуль срезать длинную косу и сделать модную прическу. В душе Айгуль была согласна, хотя заранее знала, что за это сельчане осудят. Пришлось ей отказаться. Несмотря на уговоры племянниц, Лена об этом и слышать не хотела. Для азиатской девушки, тем более незамужней, лишиться косы – это легкомысленно. Такую девушку не всякий возьмет замуж, объяснила тетя. Правда, в больших городах замужние девушки позволяют себе такие вольности – но то, город.

Дни у Лени и ее дочери были насыщены культурными мероприятиями и не заметили, как истек месяц. За день до отъезда дочери, Надежда Николаевна собрала всю семью за столом. Сама мама с фужером шампанского произнесла тост и начала со слов благодарности. И обвела теплым взглядом всю родню, ведь они помогали ее дочери. Для матери это было очень важно. В этом ее родительский долг. И в самом деле, за эти дни Лена стала к ним ближе, роднее и все оттого, что стала понимать их образ жизни, мысли, чувства. Даже Айгуль в тот вечер о чем-то шепталась с Инной, Аллой и смеялись, словно близкие подружки. За столом все шутили, немного спорили, танцевали и даже взгрустнули, вспомнив о погибшем отце. Для Лены это было лишь началом новой жизни, связанное с более высокой культурой. Ее сознание стало меняться. Но еще многое предстояло ей познать.

Через три дня и мать с дочкой очутились в своем райцентре. После Москвы это был совсем иной мир. Оттуда они добрались до села на попутном мотоцикле.

День клонился к вечеру. Уже третий день Жасан ждал жену, вытянув ноги на одеяле и сложив под бок круглую подушку. Он соскучился по ним и уже начинал злиться, что до сих пор их нет. От тоски его тянуло в чайхану, но туда не мог, потому что кто-то распустили слух, якобы жена Жасана не желает возвращаться домой, коль до сих пор ее нет. Хотя это гнусная ложь, тем не менее в душе мужа закралась тревога. В таком состоянии Жасан встретил жену за столиком с пиалой горячего чая. Едва Зухра с дочерью вошли в комнату с тяжелыми сумками, как в груди мужа вспыхнула радость. Несмотря на это, муж сердито произнес:

– Разве можно так долго оставлять дом, семью? Что подумают люди? Может быть, русские женщины могут по месяцу гостить у своих матерей, но не наши.

«Я и есть русская», – чуть не вырвалось у Лены, но она сдержалась: не хотела и без того злить мужа. Иначе может запретить читать книги и больше не пустит к маме. Однако совсем смолчать Лена уже не могла. В ее сознании что-то изменилось.

– Теперь всем известно, что я русская и люди не будут приставать к нашей семье.

– Такие разговоры мне неприятны, как будто в нашем доме нет хозяина.

– Ну ладно, успокойтесь, я здесь и завтра же эти злые языки умолкнут. Им будет стыдно, что болтали глупости.

Слова жены показались ему разумными, и Жасан быстро успокоился и спросил о здоровье тещи.

– Уже лучше, а была тяжелой.

– Ну, Славу Аллаху! А чем вы там занимались все это время?

– Ухаживали за мамой, ведь она живет одна. Готовили еду, убирались в доме, стирали, сделала кое-какие покупки для детей, тебе привезла геологические ботинки, мой брат Петя помог найти их. Оказывается, это дефицитная вещь и не всегда бывает в продаже.

Уставшая жена опустилась за столик напротив мужа и спросила о его самочувствии, затем об остальных. Славу Богу, все живы-здоровы, все, как прежде.

К мужу вернулся покой, лицо смягчилось. И Жасан спросил:

– Я все удивляюсь, как там живут люди: в таких каменных коробках? Говорят, там же рядом и туалет. Разве так можно?

С улыбкой на щеках Лена заверила мужа, что в московских квартирах совсем нет запаха.

– Все равно, я не смог бы там жить. Конечно, в большом городе красиво, много высоких домов, магазины, но каждый день не будешь ходить по магазинам. Да и нам, пастухам, что там делать. Их образ жизни не для нас. Аллах нам дал эту землю.

«К чему эти слова? – задумалась Лена. – Может за тем, чтобы отбить охоту ездить в Москву? Интересно, когда в следующий раз смогу отправиться к маме? Может, удастся в начале осени? Для этого нужно найти какой-нибудь предлог. Нет, осенью не получится: в октябре – свадьба Айгуль».

На другой день в доме родителей собралась вся семья Лены. За длинным столом на коротких ножках сидели на одеяле мужчин и женщины. Снова устроили угощение – это единственная радость в жизни азиатов. Особо понравились столичные сладости, и опять были расспросы о жизни людей в Москве, жизнь, где все было иначе, чем здесь. После сытного угощения, Лена достала из конверта фотографии московской родни: мамы, Вали и Пети, племянницы, а так же карточки ее молодых родителей и деда с бабушкой. И фото пошли гулять по рукам, и каждый всматривался в эти лица, ища сходства с новой родней. Старший сын Жасана сказал:

– Глядите, как наш Сулейман похож лицом на маминого папу: у него такие же светлые волосы и глаза большие. И Айгуль тоже пошла в их сторону.

И все закивали головой.

Дольше всех изучал карточки Жасан. Он сразу узнал мать Лены, хотя видел ее только раз, когда она сидела у поезда, на песке и читала книгу. А вот ее отец запомнился лучше, ведь он приходил к ним в стан с милиционером Соатом и геологом. Эти лица, на старых фотографиях, в его памяти пробудили воспоминания о молодых годах, о жизни в пустыне. Забавное было годы, отметил про себя Жасан. И вдруг ему захотелось очутиться там, в стане Ибрагим-бобо.

С того дня минуло два месяца. Жизнь в семье Жасана стала течь в прежнем русле, но только не для Лены, потому что с каждым днем в ее душе росла тоска по московской жизни. И подавить это чувство было уже не просто. Даже не помогали чтение книг, живопись, пластинки. Разве книжная репродукция способна передать истинный цвет картин на холсте? Да и никакие пластинки не могут заменить живого звука скрипки, рояли и всего оркестра. Об этом как-то раз мать призналась дочери, сидя на ковре в полутемной комнате под окном. Оказалось: те же чувства живут и в душе Айгуль. Отложив в сторону книгу, мать крепко обняла дочь. Раньше Лена не замечала серую жизнь села. Теперь же беседы с соседками казались уже пустыми и скучными. И не удивительно, ведь женские разговоры чаще всего сводились к сплетням о жизни аула. По этой причине Лена стала бывать у соседей все реже. Тогда они сами зачастили к ней в дом. Как-то раз явилась Биби – лучшая подруга и стала рассказывать: «Вчера муж Матлюба – моей золовки приехал из города, где купил ей золотой браслет. И вот сегодня она созвала всех соседок, чтобы показать его. Ясное дело, желает похвалиться перед нами: мол, смотрите, какими мы стали богатыми. А сами в прошлом году, вы помните, какая у них была свадьба, когда женили сына. Всего два блюда подали гостям и то в плове – чуть мясо. Мужчины тоже остались недовольными, говорят: мало водки было. Лучше бы нормальную свадьбу сыграли, а не хвалились бы золотом. На самом деле денег у них немного, гляньте, какой у них дом, и как одеваются…». Лена слушала соседку рассеяно, занятая шитьем под старым тутовником. Ее мысли гуляли среди дворцов Ленинграда и далее по залам Третьяковки, Эрмитажа. «Вы слушаете меня, Зухра? Что с вами? – спросила соседка, заметив ее застывшие глаза.

– Ой, я задумалась. Вот что-то сильно разболелась голова.

Таким образом Лена дала понять, что ей дурно и нужен покой.

– А вы опустите голову на подушку: легче будет. Я еще не все рассказала, – сказала наивная соседка. – Так вот, купили они золото, а сами только раз в неделю видят мясо. Посмотрите, в каком халате ходит по аулу сама Мавлюда. Что-то на богатых они не похожи. Зухра, а что вы думаете об этом?

– Не знаю, что сказать. Давайте, об этом в следующий раз. Я что-то не в духе. Лучше я вас покажу открытки с видами Москвы и Ленинграда – вам они понравится.

И тогда изумленная соседка ушла, сославшись на дела в доме.

Все чаще Лена уединялась с дочерью, они понимали друг друга, как никто и новая культура доставляла им радость.

Минуло еще два месяца, стоял август, разгар лета. А тоска по концертам, по маме все росла и росла, и лишь домашние заботы спасали ее от воспоминаний по новой жизни. Хотя Айгуль помогала во всем, тем не менее, мать старалась не отвлекать дочь от чтения книг. Айгуль не должна повторить судьбу Лены – стать девочкой из пустыни. И в свободные часы, лежа на курпаче, уставшая Лена мыслями уходила в приятные думы о музеях, о театре. Это хоть как-то украшало ее серую жизнь. И с каждым днем Лена все более осознавала несправедливость своей судьбы. И обида в душе все росла: почему она – внучка московского профессора – должна жить в пустыни и каждый день бороться за свое физическое существование. Здесь вся радость жизни сведена к вкусной еде.

Порой от таких мыслей Лена закрывалась в темной комнате и плакала. Ей не хотелось оставшиеся дни провести так скучно, безрадостно. Такая жизнь уже угнетала ее. Да и родня ей стала казаться какими-то чужими и все оттого, что не понимали ее. И уже не поговорить по душам, потому что смотрели на мир разными глазами. Нет, Лена ни в чем не винила их и говорила дочери, что нельзя на родню обижаться. Наоборот, к ним следует проявить сочувствие и помочь им стать другими.

– Ведь в Москве нам тоже помогли, – говорила мама, – иначе сами мы не изменились бы.

– Но как это сделать, если родня совсем глуха к нашим попыткам? – воскликнула дочь.

Мать не знала ответа. Ей был нужен совет близких людей. И о своих горьких мыслях Лена поведала маме в длинных письмах в Москву. Столичная родня понимала ее состояние и всячески жалела. И чтоб облегчить ее жизнь, отправляли в Азию новые книги, то пластинки, а ее мужу – дорогую шапку и кожаные сапоги. Таким образом, Надежда Николаевна надеялась раздобрить сердце ее мужа для следующей поездки в Москву. «Но вряд ли это поможет, – писала Лена в ответ, – летом меня не отпустит, а осенью тем более: надо готовиться к свадьбе Айгуль. Да и после свадьбы – это не лучшее время, потому что все деньги кончатся. Выходит, в Москве я смогу оказаться лишь через восемь месяцев. «Ужасно долго! Да, разве это жизнь? Если с близкими по духу людьми ты видишься в полгода раз?»

Странное поведение Лены, то есть ее отрешенность, стали замечать родня и соседи. Ко всему добавилась еще одно чудачество: теперь мать поучала своих детей и невесток, чтобы те как можно меньше увлекались пустыми разговорами и читали книги. Вскоре эти разговоры дошли и до мужчин.

– По-видимому, под старость лет твоя мать решила стать городской модницей, – усмехнулась жена старшего сына.

Об этом она сказала мужу у сарая, когда тот хотел напоить лошадей. Ядовитое замечание жены задела его чувства, и оскорбленный муж дал ей пощечину, хотя в душе был согласен со словами жены. И вмиг с лица спала улыбка и молча удалилась в дом.

Жасан также отметил перемену в настроении жены и как-то раз, после завтрака, когда они остались в комнате одни, недовольным тоном сказал:

– Последнее время мне как-то не по душе твое поведение. Об этом даже соседи шушукаются.

– А разве вам не нравится, что я стала реже ходить к соседям, чтобы не заниматься сплетнями? Теперь у меня больше времени для воспитания внуков? – и ее уверенный голос удивил мужа.

– Все это хорошо, но твои увлечения книжками и слушанием глупой музыки – уже несерьезное дело. Наши люди так себя не ведут. И еще, ты заставляешь и наших взрослых детей заниматься этой глупостью. Зачем им это? Что даст? Не нужно отвлекать их от денежной, полезной работы. Больше к ним не приставай. Не выделяйся среди людей, иначе по селу будут гулять сплетни.

– Теперь мне все равно, что будут говорить обо мне. Самое главное, я им ничего плохого не сделала, наоборот, иногда помогала, деньги давала в долг. У меня своя жизнь, своя семья и своя голова. Я не хочу жить, как они. Почему я должна равняться на этих безкультурных людей.

– Знай, я хочу лишь одного, – сурово зазвучал голос мужа, – чтобы о нашей семье не ходили сплетни. Все!

Сердитый Жасан встал из-за низенького стола и быстро покинул комнату. По лицу жены потекли слезы. Она плакала не из-за этих сплетен, а от тоски к более интересной жизни. С тех пор, как она стала приобщаться к более высокой культуре, ее сознание стало меняться.

В то самое время в комнату вошла Айгуль и кинулась к матери, обняв ее.

– Папа обидел?

– Нет, просто на душе грустно.

– Я тоже мучаюсь. Вчера прочла «Алые паруса» Грина. Какая там красивая, светлая любовь! Хочу быть как Асоль!

– Любовь – это звучит красиво, но не забывай, что ты на выданьи, у тебя жених, и он парень неплохой.

Дочь заплакала:

– Мама, у меня нет к нему чувств, я не хочу быть его женой. Мы с ним даже не разговаривали, и я не знаю, что у него на душе.

– Понимаю тебя, но люди говорят, он неплохой парень.

– Мамочка, я не хочу здесь жить, не желаю такой жизни как у наших сельчан. Мамочка, умоляю вас, придумайте что-нибудь, отмените эту свадьбу.

Лена обняла дочь еще крепче и слезы хлынули из глаз. Затем сказала:

– Не могу ничем помочь. Это меня саму убивает. Свадьбу никак не отменить: твой отец не позволит этого, тем более остался месяц. Отец жениха очень зажиточный человек, председатель колхоза Зарбар. Каждая семья мечтает породниться с ним. Твой отец счастлив, что выбор пал на тебя, так что говорить с ним об отмене свадьбы – бесполезно. Это приведет его в бешенства.

– Но, мама, он совсем не нравится мне. Да и кое-что плохое слышала о нем, когда он учился в техникуме. Мама, мне так плохо, что хочется бежать куда глаза глядят.

– Ты говоришь «бежать»? – спросила Лена и задумалась, а дочь все говорила и говорила о своей душевной боли.

А Лена уже не слышала ее и вся погрузилась в свои мысли. И совсем неожиданно мать произнесла:

– Я не допущу, чтоб и моя дочка стала девочкой из пустыни. Страшно об этом говорить, однако ты сама подбросила эту идею: тебе нужно бежать. Бежать в Москву, к бабушке? О боже, что я говорю! Выбрось это с головы…

– Но мама, это кажется хорошая мысль. Сама не раз думала об этом, однако не хватало смелости.

– Разве тебе не страшно, ведь после всего ты больше не сможешь вернуться сюда? Такое отец не простит, он будет опозорен.

Я знаю, тем не менее у меня нет выбора. Тогда подскажите, что мне делать?

– У самой голова идет кругом, мне страшно. Дело очень серьезное и даже опасное.

Лена была удивлена, откуда у тихой Айгуль столь смелые мысли.

Побег

Эта страшная мысль о побеге всю ночь крутилась в голове у Лены. Мать понимала: Айгуль вздохнула другую жизнь – красивую, интересную и теперь не может жить как прежде. В ее душе пробудились более высокие чувства. И, когда Лена представила картину побега, то содрогнулась. Без сомнения, Жасан будет взбешен, и за ним – его сыновья, которых тоже коснется этот позор семьи. Всю злость муж вылет на жену, что та своими поездками в Москву испортила дочь.

Прошло пять дней, Айгуль все ждала маминого решения. Сама дочь была уже мысленно готова к побегу, хотя страх не давал покоя. А вдруг отец с братьями устроят за ней погоню и схватят ее в пути. Но мать почему-то медлила. И Айгуль сама заговорила с матерью, когда они стирали белье в большом корыте у колодца. Они сидели на корточках.

– Мама, вы все молчите. Что скажите о побеге? – зашептала дочь, оглядываясь вокруг – рядом в тени виноградника играли дети.

Лене все же не удалось побороть свой страх.

– Я боюсь за тебя, – стирая рубашку, сказала мать. – А вдруг отец пошлет братьев в Москву, и нас силой привезут сюда. Ты представляешь, что тогда будет с тобой? Нет! Я не могу отпустить.

Айгуль расплакалась и, бросив стирку, убежала в дом. Там дочь забилась в темном углу, прижав к себе худенькие коленки.

Лена отложила стирку и последовала за ней. В полутемной комнате мать опустилась возле дочери и стала гладить ее волосы. Больно было видеть, как страдает дочь.

– Доченька, не молчи, станет на душе легче.

– Мама, вы же знаете, о чем я думаю. Мои мысли далеко отсюда, а здесь в ауле бродит лишь моя тень. Мне надоело мечтать о красивой жизни, хочется так жить наяву. Неужели вы не понимаете: в эту пустыню не забредет никакой принц и не увезет меня, если я сама не решусь изменить свою жизнь.

Такие слова пугали мать. Вместе с тем Лена была рада, что ее дочь рассуждает так здраво. И тогда мать поняла: этот побег неизбежен. Лена была готова принять весть удар на себя, лишь бы дочь стала по-настоящему счастливой. Если даже, после этого Жасан запретит ей ездить в Москву. Это будет ее вторая трагедия жизни, но ради дочери стоило жертвовать. «Моя жизнь уже прожита – у дочери все впереди».

В тот день, когда мать готовили еду в котле, а Айгуль сидела на коврике и чистила морковь, Лена сама заговорила об этом:

– Я думаю, тебе пора уезжать отсюда.

И услышав долгожданные слова, дочь застыла на месте, и нож выпал из ее рук. Все-таки девушке было страшно. Одно дело, мечтать о чем-то и совсем другое, если нужно действовать. Лена села рядом, обняв дочь.

– Мама, все-таки мне страшно, – и голос ее задрожал. – А папа может вернуть меня обратно в аул?

– От одного учителя я узнала, что по закону, ты уже взрослая и сама отвечаешь за свою судьбу. Без твоего желания, отец не сможет привезти дочь обратно. К тому же моя родня не отдадут тебя. Я очень хочу, чтоб ты окончила вечернюю школу и поступила в институт.

– Как здорово. Но смогу ли там учиться, я много не знаю. Это пугает меня.

– Твои сестра, Инна и Алла помогут, они сами не раз говорили об этом.

– Мама, как я уеду отсюда не заметно?

– Об этом я тоже подумала. Вечером поговорим и обсудим план побега, до всех мелочей.

– Мама, может, мы сбежим вместе?

– Я бы с удовольствием, но как оставить детей, внуков?

Все оставшиеся дни до отъезда Айгуль словно ожила. К ней вернулась улыбка, желание работать по дому, хотя тревожные мысли крутились в голове: «А вдруг отец узнает, и побег сорвется, а вдруг меня настигнут в пути и вернут домой?

И этот день настал. Жасан, Лена и старший сын с женой должны были ехать в райцентр, на свадьбу к дальней родне. А за день до этого Лена сказала мужу, что хочет взять собой Айгуль, так как в Чираке нужно ей купить свадебную тюбетейку и всякую мелочь. Муж согласился, потому что весь их род жил предстоящей свадьбой Айгуль.

Получив добро, Лена закрылась в своей комнате. Там раскрыла сундук, скинув сверху груду одеял. Оттуда достала два документа Айгуль: паспорт и свидетельство о начальном образовании. Еще из приданного взяла два новых платья, кофту и туфли. Этого ей хватит, иначе большой узелок мог вызвать подозрение. Всю ночь ни мать, ни дочь так и не смогли заснуть. Они лежали в разных комнатах и думали об одном и том же. Лена без конца ворочалась в постели, вздыхая. Айгуль же глядела в окно и не могла дождаться рассвета. И едва стало светать, как Айгуль надела широкое платье и тихо вышла из дома. Жизнь в селе пробуждалась с криками петухов, ослов, овец. Айгуль направилась к холму на окраине села. С его вершины аул казался, будто на ладони и можно было заглянуть во многие дворы. С детских лет Айгуль любила это место. Вот пришло время расстаться со всем селом. Когда она еще вернуться сюда, хотя может никогда. Посидев на холме с полчаса, Айгуль спустилась вниз.

После завтрака семья Жасана, все нарядно одетые, дружно явилась в контору колхоза. Там, у здания, уже стоял трактор с низкими бортами, который должен отправиться в райцентр за лекарством для коров и привести еще шифер. Жасан взял собой упитанного барана – в подарок родне и средний сын вел его на привязи. Кроме них, желающих ехать в райцентр, было еще двоя мужчин средних лет, с мешками за плечами. Все собрались у техники, и вскоре появился молодой тракторист с опухшим лицом. Должно быть, вчера вечером принял лишнее, и имел хмурое лицо. Однако с семьей Жасана вел себя почтительно. Он постелил желтую солому и затем усадил их на тележку, чтоб меньше трясло.

Через два часа трактор добрался до райцентра.

Дальняя родня встретила Жасана с радостью. Их двор стоял на окраине городка и уже второй год Кират жил у них, учась в техникуме. Сам хозяин дома доводится Жасану двоюродным племянником и преподает химию в техникуме. Его жена – учительница школы – сразу расстелила одеяло и цветастую скатерть на открытой веранде. А их дочка вмиг принесла лепешки, чай, конфеты и фрукты на подносе. По традиции беседа началась о здоровье, о жизни в селе, о других родственниках. Между тем со двора доносились оживленные голоса: там готовились к свадьбе – завтра они женят сына. Друзья жениха расставляли во дворе длинные столы и к ним скамейки, а на стены забивали ковер и сюзане. Среди них был и Кират.

Вскоре гостям из аула подали суп и еще час вели беседу о разном: о учебе Кирата, о жизни людей в городке, о предстоящей свадьбе, о родственниках невесты, о ценах. После этого Лена сказала, что ей с дочерью надобно посетить магазины и купить кое-какие вещи для Айгуль. Мужчины остались одни.

За полчаса на автобусе они добрались до центра городка. Там остановились у низенького здания почты и рядом – железнодорожная касса. Перед тем, как войти туда, Лена с волнением огляделась по сторонам: не следит ли за нею кто-либо из родни. Вроде ни одного знакомого лица. Сначала она заглянула сама. В комнате у кассы стояла русская женщина и двоя мужчин. Над ними висело расписание поездов. На Лену никто не обратил внимание. Тогда она вышла и дала дочери деньги, назвав номер поезда, сказав при этом:

– Ты должна сама купить билет, кассир не должна видеть нас вместе.

– Мама, мне страшно. Может, вы сами купите?

– Не могу. Когда будут тебя искать, они обязательно придут сюда. Иди к кассе и ничего не бойся.

Айгуль зашла в комнатку. Когда дошла ее очередь, стараясь не смотреть на пожилую кассиршу в платке, девушка протянула деньги:

– Мне один билет на Москву.

– Ты одна едешь? – удивилась кассир, ведь такие молоденькие девушки не ездят одни, тем более так далеко.

Айгуль была не готова к такому вопросу и слегка растерялась.

– Это не для меня – для моей мамы, она сейчас на работе.

– Тогда это другое дело.

Айгуль взяла билет и выскочила из кассы, забыв о сдаче.

– Одно дело сделано, можно возвращаться, – легко вздохнула Лена, хотя на душе еще было тревожно. – Дальше тебе придется все делать одной.

– Мамочка, мне страшно.

– Мне тоже страшно, но ты должна бороть в себе страх – ради своего будущего. А теперь зайдет в разные магазины, чтобы не возвращаться с пустыми руками, иначе это вызовет подозрение.

Они вошли в универмаг и стали ходить между по полупустым стеллажами. Это большой магазин был главной достопримечательностью городка, кроме кинотеатра.

– Мама, купите папе какой-нибудь подарок, чтобы сильно не злился. Все-таки жалко его.

– Это не поможет ему. Наоборот, заподозрит неладное. Он умный и его не так просто провести.

– Мама, а как папа узнает о моем побеге? Кто ему сообщит?

– Ты это сама сделаешь. Когда через сутки твой поезд прибудет в Куйбышев, оттуда ты отправишь нам телеграмму, что мол, ты у бабушки в Москве и будешь жить там, так как хочешь учиться в институте. Поезд там будет стоять двадцать минут, телеграмму можно дать прямо с вокзала.

– Меня будет искать милиция?

– Какое-то время, но после твоей телеграммы, то сразу перестанут. К тому времени ты будешь очень далеко, и никто не сможет вернуть. А когда окажешься на Казанском вокзале, то садись на такси и назовешь адрес бабушки.

Когда Лена с дочкой вернулись к родне, во дворе стало еще оживленнее. Соседки расселись на тахте и чистили рис для плова, а так же занимались тестом. Мать и дочь сразу присоединились к ним, и это должно отвлечь их от мысли о побеге. Тем не менее Айгуль оставалась рассеянной: мало улыбалась и тесто на узкой доске катала как-то небрежно, будто будущую невестку не научила мать. Заметив это, Лена сама принялась раскатывать тесто в тонкий слой. Тогда дочь взялась за морковь и сразу порезала палец. Она даже не чувствовала боль, потому что вся была поглощена мыслю о побеге. Лена отвела дочь в сторонку, от женщин и под деревом перевязала палец, успокаивая ее: «Поверь своей матери, все будет хорошо, а пока забудь об этом».

На другой день, ближе к полудню, стали являться гости. К тому часу ряды длинных столов были уже накрыты цветной скатертью и там уже красовались тарелочки с кишмишом, орехом, восточными сладостями, персики, дыни и арбузы. На отдельной тахте восседал старый мулла, с седой бородкой в кругу таких же стариков. И когда заходили гости-мужчины и садились за стол, то перед угощением мулла читал короткую молитву. Женщины сидели отдельно, в другой части двора.

С утра Айгуль уже не находила себе места в этом доме. Помогая женщинам на кухне, она часто бегала в пустую комнату, чтоб взглянуть на настенные часы. От волнения ей казалось, что стрелки замедлила свой ход.

Лена же сидела с гостями. Это была крытая длинная веранда и в средине – скатерть со сладостями и разной едой. Взрослые женщины с интересом обсуждали, какие нынче ткани в моде в качестве приданого – это очень важно. По сундуку невесты люди будут судить о достатке ее семьи. Лена слушала их рассеянно, думая о своем. Одна из женщин обратилась к ней, спросив, какие блестящие ткани она купила своей дочери в приданое. В ответ улыбаясь, Лена извинилась, что не расслышала ее вопроса. Тогда женщина напротив повторила вопрос. И едва Зухра перечислила названия тканей, как все разом стали хвалить ее за богатые наряды. Ей явно завидовали. До чего же везет: муж такой работящий, зажиточная семья. Однако к таким речам Лена была равнодушна.

Время от времени мать Айгуль также бросала взгляд на часы, которые весели над дверью. И когда обе стрелки сошлись на двенадцати, Лена сказала себя: «Пора! Надо отравлять дочку». Она встала и прошлась за спинами женщин и затем заглянула в летнюю кухню, где Айгуль мыла посуду с какой-то молоденькой невесткой в блестящей тюбетейке и ярком платье. Та что-то увлечено рассказывала ее дочери. Увидев маму, Айгуль все поняла – ей пора. Оттуда Лена одна направилась в конец двора и скрылась за сараем. Через минуту туда пришла дочь. Мать и дочь крепко обнялись, и Лена почувствовала, как дрожит ее худенькое тело.

– Мама, может, вы поедете со мной?

– Очень хочется, но не могу. Иди скорее, а то я расплачусь. Вот твоя сумка, здесь твои документы, вещи и деньги. Будь осторожна, в пути никому не доверяй. Будь постоянно среди женщин, если в купе окажутся мужчины, то поменяйся местами.

У самой Лены защемило сердце и вот-вот слезы готовы были вырваться и залить лицо.

– Иди доченька, все будет хорошо. Обо мне не думай. Я свое отжила.

– Мамочка, неужели мы больше не увидимся?

– Увидимся, хотя очень не скоро. Когда выйдешь замуж, родишь детей, может тогда отец простить? Иди скорее, я сама тебе напишу письмо. Будем переписываться.

До прибытия поезда на станцию оставалось еще два часа, он следовал из Ташкента в Москву.

Айгуль ускользнула со двора через запасную калитку, которая находилась рядом с сараем.

Приехав в центр городка, Айгуль села там на маленький желтый автобус. Пассажиров было мало. Всю дорогу она молила бога, чтоб эта рухлядь не сломалась в пути. Тогда она опоздает на поезд. И как назло, по дороге автобус зашли двое ребят. Увидев одинокую девушку, они переглянулись, сделав хитрые улыбки. Как только они уселись за нею, то сразу пытались завязать с милой девушкой разговор. От испуга Айгуль не знала, как вести себя, ведь раньше никогда не приставал к ней.

– Как ты думаешь, как зовут эту красавицу? – громко произнес один из них.

По одежде и манере эти юноши походили на городских ребят. Только они могут вести себя так развязано. Айгуль придала своему лицу строгое выражение и уставилась в окно.

– Интересно, куда едет эта красавица? – захихикал другой.

Ответа не последовало. Девушка со строгим лицом старалась не замечать их. Тогда один из них тронул ее за плечо. Айгуль резко поднялась с места и села рядом со стариком, в тюбетейке и полосатом халате. При нем ребята не станут приставать к ней. Так и случилось и те успокоились.

В небольшом здании станции было многолюдно. У кассы стояло четверо, другие устроились на скамейках вдоль стен вокзала. Айгуль вышла на перрон: он был пуст. Тогда она вернулась и глянула на круглые настенные часы. До прибытия поезда еще полчаса. Айгуль присела рядом с женщинами, а в голове крутилась одна и та же мысль: «А может, отец уже заметил мое исчезновение и начал искать? Быстрей бы поезд приехал». Через окно напротив Айгуль не сводила глаз с пустого перрона. Время текло слишком медленно.

Так прошли эти мучительные полчаса, а поезда не было. Тогда Айгуль кинулась к кассе и спросила о московском поезде. Ответ был коротким: «Поезд задерживается в пути». – «Но как долго ждать?» – чуть не вскрикнула девушка и во время прикусила язык, иначе пожилая кассир заинтересуется ей: почему такая молоденькая едет в такую даль одна.

Айгуль вернулась на место, испугано глядя на двери откуда могут явиться отец или брат, а может и милиционер. И лишь спустя десять минут донеся гудок приближающегося поезда. От радости Айгуль устремилась на перрон. И как только сошли пассажиры, она первой взошла в свой вагон. В купе ее соседями оказались двое мужчин средних лет, в светлых рубашках и русская женщина лет сорока, в летнее платье – желтый горошек.

Расставшись с дочерью, Лена вернулась на веранду к гостям. При всем ее лицо сияло, как у всех гостей. Когда люди узнают о побеге, то сразу начнут вспоминать, как вела себя ее мать в тот день. Если была грустной, то значит, она знала о побеге. Поэтому Лена всячески улыбалась, но иногда становилась задумчивой. А еще часто смотрела на часы, спрашивая себя: «Наверно, она уже в автобусе, на полпути от вокзала». И в душе мать молила бога, чтоб в дороге не возникли никакие преграды.

Вскоре Лена снова бросила взгляд на стенные часы. Должно быть, дочь уже едет в московском поезде, решила она. Но ликовать еще рано. Мать и дочь условились: если через полтора часа после отъезда поезда, Айгуль не вернется к гостям, то побег удался.

Ужасно медленно тянулось минуты.

Вот и истекло время – полтора часа. Теперь мать могла поднять тревогу о пропаже дочери. А начала лена с того, что заглянула на кухню и спросила:

– Вы не видели мою дочь, что-то не могу найти?

– Уже соскучились по дочери? – спросила одна из женщин. – Наверное, со своими подружками в комнате.

Уже во дворе Лена нашла хозяйку дома и сказала:

– Вы не видели мою дочь, куда могла подеваться? Я весь двор осмотрела.

– Да не волнуйтесь. Должно быть, сидит у соседей с подругами.

– Здесь столько работы, а она занимается всякой болтовней.

– Пусть отдыхает: у нее все впереди, еще наработается по дому, – сказала родня-учительница.

– Она нужна, мое лекарство осталось у нее в сумочке.

Тогда хозяйка окликнула из летней кухни свою дочь и велела разыскать Айгуль. Сами же остались у казана, под навесом.

Вскоре девочка вернулась с тревожной вестью: Там Айгуль нет. Лена и хозяйка обменялись беспокойными взглядами. Тогда они послали ее к другим соседям. Может, там болтает с подружками? Через пять минут дочка хозяйки опять вернулась ни с чем. Тогда им стало страшно.

День клонился к вечеру, и гости стали расходиться. Двор почти опустел, столы остались без людей. Лена позвала мужа в сторонку, где тот восседал на тахте с мужчин. Жасан был выпивший, глаза сияли, он пребывал в хорошем настроении. Жена сказала:

– Уже больше часа, как я не могу найти Айгуль. Не знаю, что и делать.

– Должно быть, где-нибудь с подружками болтает. Зря ее взяли собой, если не умеет вести себя в гостях.

При этом муж нахмурил брови, и лицо само говорило, зачем его отвлекать из-за таких пустяков. Неужели он должен еще и здесь заниматься дочерью. И муж вернулся к мужчинам.

Однако через полчаса Лена снова позвала мужа и сказала: «До сих пор нам не удалось найти Айгуль». Отец задумался с тревогой в глазах. Лишь затем спросил:

– Кто видел ее в последний раз?

– Соседская девочка, это было в полдень: она шла в сторону остановки. В руках у нее матерчатая сумка.

– Куда она могла уйти, эта дурная девчонка? В райцентр, по магазинам? – и муж злобно сплюнул в сторону. – Кажись, наша дочь рассудка лишилась. И все это перед свадьбой. Я не знаю, что с нею сделаю, когда она вернется. Об этом никому не говорите, никто не должен знать: сами отыщем ее. Вот плоды твоего умного воспитания, – и зашипел на жену, – вот, до чего довели поездки в Москву и чтения книг. Кират, возьми двух ребят из родни и мигом отправляйтесь в центр и загляните в каждый магазин. Где она может быть?

– Папа, магазины уже закрылись.

– Тогда ищите по всему городу, в кинотеатре, – чуть не крикнул отец, с трудом сдерживая гнев.

Сын удалился. Родители остались одни. Воцарилась гнетущее молчание. От тихой дочки отец никак не ожидал такого своеволья. Да и совсем не понятно: с какой целью она сбежала в райцентр. А может быть, завела какого-нибудь любовника, от такой мысли на душе стало тяжело. Лена молчала, склонив голову – мать была в ответе за дочь.

Жасан снова подсел к старикам. В это время один из них рассказывал о том, как в юные годы он пас овец в пустыне и встретил на отряд красноармейцев, которые заблудились и уже были на краю гибели. Когда он вывел их из песков, то на них нападали басмачи. В короткой схватке, многие басмачи погибли, а часть бежала. Большевики наградили молодого пастуха грамотой, но спустя неделю глухой ночью басмачи убили всю его семью: отца, мать, братьев, сестренок. Сам пастух, убив двух бандитов кетменем, смог убежать. Даже такая захватывающая история не смогла увлечь Жасана от тревожных мыслей о дочери. «Как она смела уйти одна? Как!? Ну, ничего, пусть только приведут эту мерзавку, я задам ей! Будет сидеть в комнате, взаперти до самого замужества. Быстрей бы свадьба».

С наступлением темноты вернулся Кират с другом. Увидев их, отец пошел к ним навстречу. В ответ растерянный сын развел руками, хотя они побывали на всех главных улицах города, даже в больнице.

– Будь проклят день, когда она явилась на этот свет, – зашипел отец.

Лена стояла рядом. Роль беспокойной матери ей давалось с трудом, потому что в душе не хотелось лицемерить перед родными людьми. Но ради дочери была готова на все.

– Я чувствую: с нашей дочкой случилось что-то неладное, – сказала мать.

– Теперь молчи: об этом надо было думать раньше.

Жасану стало ясно: в этом деле самим не найти дочь. Придется ему обратиться за помощью, а значит, об этом узнают и другие люди, и это дойдет до их аула. Тогда он окликнул хозяина дома, то есть племянника в сторонку, который сидел в кругу друзей на другой тахте. Слегка шатаясь, весь довольный, тот подошел к дяде. И с тяжелым сердцем Жасан рассказал о случившемся, добавив: «Мне думается, надобно сообщить в милицию. Другого пути я не вижу». Вмиг с лица племянника сошла улыбка, он стал серьезным. Он также недоумевать: куда же могла уйти дочь гостя? До чего неприятная история. И тут он вспомнил: «В конце нашей улицы живет участковый, давайте поговорим с ним».

Молодого милиционера, в красной домашней рубашке, привел во двор сам племянник. Подробности дела он уже знал: ему рассказали по дороге. Оставалось уточнить ряд мелочей: внешность девушки, рост, особые приметы и еще, адреса ее знакомых в городке. Записав это в блокнот, вместе с Киратом, он сел на «Москвич» и уехал в отделение милиции.

Не прошло и часа, как они вернулись, и машина с шумом затормозила у ворот. Жасан сошел с тахты и заспешил им на встречу. Впрочем, милиционер не смог его утешать и сообщил, что его коллеги в горотделе начнут поиску лишь завтра к утру.

– Что это за милиция, почему ночью не работают, – возмутился отец.

Всю ночь родня Айгуль не сомкнули глаз, обсуждая ее таинственный уход.

И только на другой день, ближе к вечеру, они получили телеграмму от Айгуль.

После побега

Не успел Жасан вернуться в домой, как весть о побеге дочери облетела все село. Дети Лены ждали родителей, как никогда. И едва они ступить за порог, как все собрались у них за низеньким столом, начались расспросы у матери, так как отец сразу ушел в свою комнату. Задавали один и тот же вопрос: «Мама, неужели, это правда? Неужели Айгуль сбежала и опозорила наш род?» Лена передала историю побега с того часа, как стала ее искать. Ее дети были потрясены, как гром среди ясного дня. Всех поразило, откуда у такой тихой Айгуль столько дерзости, ведь даже вслух страшно произносить слово «побег». Какой позор! Их сестренка совсем, совсем ветреная. И это за месяц до свадьбы. Какой ужас! Сестры Айгуль плакали. Ведь позор коснется и их семьей, и зажиточные сваты будут стороной обходить их дом. А судьба самой Айгуль окажется куда ужасней, если вздумает воротиться домой. В лучшем случае, ее может взять в жены какой-нибудь вдовец с детьми. Так думали братья и сестра Айгуль. Лена слушала все это, понурив голову. А между тем их отец так и не вышел к ним.

Лишь через три дня Жасан смирился со своим позором. Выходит, так угодно Аллаху, такими словами он успокоил себя и покинул свою комнату. А во все случившемся муж винил только жену. Поэтому перестал общаться с Леной и на вопросы жены отвечал с хмурым лицом, лишь «да» или «нет».

По взглядам своих сыновей, по обрывкам фраз, Лена чувствовала, что они тоже винят свою мать в случившемся. А впрочем, Лену это уже не сильно волновало, потому что была уверена в своей правоте, хотя иногда в душу закрадывались сомнения: а вдруг я сделаю свою дочь несчастной?

О побеге дочери Жасана говорили в каждом доме. То была излюбленная тема. По значимости она могло сравниться с тем, когда сельчане узнали, что на самом деле Зухра – русская. И вот опять это семейство потрясло всех. Хотя следует сказать, что в аулах такие побеги девушек изредка случаются, правда, в Чираке – это первый случай. Чаще всего сбегают девушки из-за безумной любви или по причине беременности. А у Айгуль, что стряслось? То, что говорилось в телеграмме: о желании учиться в институте, не очень верили. Из-за этого еще никто не сбегал. Это просто глупо. Зачем девушке знания? Чтоб над мужем командовать и не слушаться его? Тогда, что же? И сельчане находили разное объяснение: одни говорил о московском любовнике, другие считали, что виною всему богатые магазины столицы, которые вскружили ей голову.

От столь ужасных переживаний Жасан не мог покинуть свой двор. Опозоренному отцу стыдно появиться на людях, ведь за его спиной будут шептаться. Но что поделаешь, без общества здесь нет жизни. И на пятый день душа Жасана не выдержала одиночества. В чайхану он явился вечером, как можно позже, когда людей будет меньше. При виде несчастного Жасана, мужчины сначала завели речь о его здоровье, и затем дядя Халил спросил о главном:

– Я к тебе дважды заходил, но твоя жена сказала, что ты нездоров и спишь. Ну-ка, расскажи, что стряслось с твоей дочерью. Почему я, твой дядя, узнаю об этом позже всех.

– Чего рассказывать, если и так ясно.

– Да, весьма неприятный случай для нашего рода, и я тоже переживаю. Кто б мог подумать, что твоя дочь оказалась столь легкомысленной, как моя Юлдуз.

Такое ужасное сравнение кольнуло отца прямо в сердце, и Жасан обиженно вскочил с места, воскликнув:

– Вы не путайте Юлдуз с моей дочерью! – он спешно надел свои галоши и ушел. Дядя растерялся и успел крикнуть ему в след:

– Жасан, подожди, я не это имел виду. Я хотел сказать, что…

Жасан был взбешен и быстрыми шагами, по пыльной дороге, устремился домой.

В то самое время Лена позвала внуков в дом внуков. Дети мигом собрали свои альчики (кости) в мешочек и забежали в комнату. Они знали: сейчас бабушка даст им по конфете, и затем покажет цветные фотографии городов и прочитает какую-нибудь сказку. Уже год, как бабушка устраивает им такую игру.

Когда дверь резко распахнулась, дети вокруг бабушки слушали сказку. Они вздрогнули увидав на пороге злое лицо деда. Глаза горели. Лене стало ясно: у Жасана опять неприятности, что случилось? У Жасана все кипело, злость рвалась наружу. Лена быстро закрыла книгу и подошла к мужу с вопросом:

– Отец, что-то стряслось?

– Теперь ты решила и внуков извратить своими книжками? – закричал и дал жене пощечину. Это был второй случай, когда Жасан поднял на нее руку.

Лена упала на ковер. От страха внуки замерли, вытаращив глаза. Как бы и им не досталось, что смотрят книжки. Жасан шагнул к детям, сидящим за столиком, схватил книгу и с яростью стал рвать листы, бросая на пол. Затем бросился к полкам в стене, схватил увесистую книгу по искусству и принялся делать тоже самое. И тогда внукам подумалось: наверно, в этих книгах есть какой-то грех, раз дед так бешено рвет. Далее Жасан кинулся к пластинкам и по ошибке схватил две пластинки, из национальной музыки и уже готов был сломать их надвое, как старший внук крикнул: «Дедушка, это наши пластинки». И дед застыли на месте, тяжело дыша, как внук пальцем указал, где на полке «московские» пластинки. Их было совсем не жалко, они раздражали дети.

Сидя на ковре, Лена была готова вскочить и защитить свои пластинки, но это разозлит его еще больше и тогда уничтожит всю классику. А Жасан брал пластинки, ломал их об колена и бросал на пол. Разбив последнюю, он удалился в свою комнату.

Лена заплакала. Кругом валялись изорванные цветные листы книг и куски пластинок. Здесь, это вещи были ее единственной радостью. Теперь их нет. «Как же мне жить?», – спрашивала она себя. И тут дети зашептали между собой, и Лена очнулась, утирая краем платка мокрое лицо.

– Дети, идите во двор, – обратилась она к внукам, – там, поиграйте, но на этом наши занятия не закончиться.

Внуки выскочили во двор и сразу помчались по своим домам, чтобы рассказать родителям об увиденном.

Лена тяжело встала и вышла из комнаты. Нужно было отвлечься от грустных мыслей. И она подошла котлу, бросила туда еще дров, затем на тахте принялась чистить морковь.

Когда обида прошла, Лена вернулась в комнату и с тяжелым сердцем стала собирать осколки культуры. Рваные страницы еще можно было склеить, и она завернула их в газету и спрятала в сундук, где хранились дорогие вещи. А вот с пластинками уже ничего не сделаешь, их пришлось выбросить. После Лена снова вернулась к котлу под навес, села на коврике и предалась раздумью. На душе было слишком тоскливо. Дочь уехала и теперь совсем не с кем поговорить по душам. Ей очень не хватало Айгуль: дочь поняла бы ее чувства. И все же, как замечательно, что она сбежала. Хотя у Лены здесь было много родни, но с каждым днем чувство одиночества росло. И в семье уже была чужой, так как ее взгляды на жизнь стали меняться.

В столь тяжелые сыновья Жасана стали уже собираться не в родительском доме, а у старшего брата. От скуки, по вечерам, они играли в карты, вели всякие беседы и иногда пили вино. Так им было легче перенести общую беду семьи. Отца они тоже звали – к нему ходил старший брат. Но тот сослался на головную боль и остался в своей комнате, слушая маленький приемник. Жалко было отца: он не заслужил такого позора. И в том сыновья винили мать. Хотя они любили свою мать не меньше, но в последнее время этих чувств стало меньше. И все это началось с поездки в Москву и встречи с ее матерью. Почему так случилось, почему сыновей любви стало меньше, они не могли понять. А теперь еще этот случай с побегом сестренки. Больше всех возмущался старший брат, сидя за столиком напротив младшего, с красными глазами:

– Вот до какого легкомыслия довели нашу сестренку эти книжки и рисунки с голыми телами женщин и мужчин. Ни как не пойму, зачем маме нужно было учить Айгуль всяким наукам? Она невеста, женщина. Еще нас хотела… До этой проклятой поездки в Москву мы жили хорошо: тихо, беззаботно. Может быть, нехорошо так говорить, но было бы нам лучше, если мама нашла бы свою родню. Это испортило нашу жизнь.

Сулейман был того же мнения и поддержал старшего брата:

– После этих поездок, мама стала какой-то другой, и ведет себя как-то странно. Даже соседи заметили это.

– Они уже шепчутся между собой, и косо смотрят на нас, – добавил брат.

– Как-то раз к нам зашла мама и дала нам ложки, вилки, она хотела, чтобы мы кушали ими. Я засмеялся и говорю, это не наш обычай, мы должны кушать руками, иначе для чего Аллах дал нам руки. А мама в ответ: не все наши обычаи хороши, некоторые из них уже устарели. Еще она говорит, что нельзя кушать из одной тарелки, потому что один больной может заразить всю семью. Но ведь это глупости, люди будут смеяться над нами.

Тут заговорил младший Кират, который в те дни был дома.

– Мама сказала правду, так образом и в самом деле можно заразить людей. Мы это проходили в техникуме, – в эти дни он пребывал дома.

– Ладно, тебе! Будешь здесь умничать, – махнул рукой старший брат. – Если мы начнем кушать с ложками, тарелочками, то весь аул станет над нами усмехаться. Надо жить как все, иначе нас будут сторониться.

Сулейман же объяснил поведение матери тем, что столичная бабушка учит их маму своим привычкам. И по этой причине в душе матери пробудилась русская кровь. «Мама должна реже ездить в Москву».

– Нам русские обычаи не подходят: мы мусульмане – у нас свое. Кират, а ты что думаешь? – спросил старший. – Ты же видел нашу русскую бабушку. Что она говорила?

– Ничему плохому она не учила маму.

– Может, оскорбляла нашего отца?

– Такого разговора тоже не было.

– Не может быть! Вероятно, они считают его вором. Запомните, что бы не говорили про отца, мы должны любить его. И вот почему. Да, был у него грех, зато он сделал нашу маму счастливой, и каждая женщина завидует ей. Мне думается: нашей маме и Айгуль в Москве заморочили голову. Вот почему они стали такими странными. Если мама и дальше будет так вести себя, то станет нам чужой. Смотрите, что случилось с Айгуль.

– Она уехала по другой причине, – сказал Сулейман, – она молода и город вскружил ей голову, а там – танцы, каждый день кино, магазины. Ну, ничего, когда это веселье надоест, она затоскует по родному дому.

– Будет лучше для всех, если она останется там.

– Айгуль сказала правду, – заступился за сестренку Кират. – В самом деле, ей хотелось учиться в институте, и других мыслей у нее не было.

– Нашел кого защищать! Конечно, у тебя еще нет детей, чтоб понять этого. Айгуль не какая-нибудь сирота, у нее есть родители, которые должны решать ее судьбу. Ко всему же она засватана и не имела право так делать.

После побега минула неделя, и Лена дождалась от дочери второй телеграммы. Ее доставил кассир колхоза Али, лет сорока, вместе с другой почтой. Он у ворот передал ее Лене со словами:

– Значит, она хочет учиться в институте? Конечно, это похвально, но не таким путем это делается, ведь весь уважаемый род опозорила. Я сочувствую вам.

– Мы сами не знаем, как такое случилось.

– Между прочим, говорят, отец жениха Самибая уже успокоился и не держит на вас зла. Говорит, что даже рад, что вся эта история всплыла до свадьбы.

– Я тоже рада, что их обида прошла, значит, они хорошие люди.

Кассир ушел, а Лена зашла в прохладную комнату, где муж слушал свое радио, вытянув ноги на одеяле. Звучал концерт народных песен. Лена опустила телеграмму на столик, тихо сказав:

– Телеграмма от Айгуль: пишет, что добралась нормально и устроилась у бабушки.

Жасан нахмурил брови и не промолвил ни слова. Отныне он не мог слышать имя дочери, при упоминании его отца охватывала злость:

– Это все проделки твоей матери. Это она надоумила нашу дочь бежать из дома, обещав там райскую жизнь. Я долго думал об этом. Истинная причина в том, что твоя мать живет одна, и она нуждается в помощнице по дому. Разве не так? Будь проклята она, что совратила нашу дочь.

От таких слов в душе у Лены возникла ненависть к мужу, который изуродовал ее жизнь и теперь смеет оскорблять ее мать – эту светлую, чистую женщину. Лена сжала кулаки:

– Вы не трогайте мою маму: она самая хорошая женщина на свете, – и голос ее задрожал. – Она никогда не причиняла людям зла. А вы, а вы – вор, который украл чужого ребенка и сделал ее своей рабыней. Вы изуродовали мою жизнь, в какого превратили меня? Мои брат и сестра стали профессорами – кем стала я? Разве мне такая судьба была уготовлена? И больше не смейте оскорблять маму.

Такие резкие слова просто потрясли его, что в какой-то миг он лишился дара речи.

– Ах ты, подлая, ты угрожаешь мне? – закричать Жасан, выпучив серые глаза, и вскочил с места. – Ты назвала меня вором, человека, который сделал так много для тебя, для семьи.

– У нас разное понятие о счастье.

В ярости Жасан дал пощечину, и жена упала на пол. Затем стал бить ее ногой в бок.

В то самое время в дом вошла невестка и тотчас застыла у порога, увидав, как свекор бьет жену. От страха молодая женщина попятилась назад и кинулась к сараю, где в полутемном коровнике работал Кират, который из сырого кирпича огораживал место для нового теленка.

– Кират, скорее, там твой отец бьет ногами мать, – крикнула невестка прямо с порога.

Сын бросил мастерок и побежал в дом. Мать стонала от ударов. Не раздумывая, Кират кинулся к отцу, схватил его сзади и оттащил в сторону. И тогда злость отца перешла на сына, и он крикнул: «И ты с нею заодно, и тебя они купили?» Отец ударил Кирата кулаком по лицу, и тот упал у ног матери.

– Убью, молокосос! Да как ты смеешь встать поперек отца? – завопил Жасан и двинулся на него.

– Прошу, не трогайте сына, лучше бейте меня! – стала умолять мать.

Жасан остановился, тяжело дыша, и снова закричал:

– Будьте вы все прокляты! Хотите под старость лет испортить мою жизнь?

И после таких слов в гневе Жасан удалился из дома, а затем и со двора.

Кират и невестка помогли маме встать на ноги и увели ее в дом брата Сулеймана в конце двора. Там ей будет спокойнее. И невестка вмиг постелила два слоя одеял для свекрови. Сам Кират сел у ее изголовья и спросил: «Как себя чувствуйте, может, врач нужен?» Лена отказалась: ничего страшного. И затем мать сама рассказала о телеграмме, и что было дальше, даже слово «вор». Сына поразила мамина смелость, ведь в доме никто не смел возразить отцу. При всем этом Кират не был до конца уверен, что его мать поступила верно, обозвав отца «вором». Это слишком, хотя правда. Но и отец не должен так бить, ведь мог покалечить.

О случившемся Кират сообщил братьям. Те забеспокоились. И вечером решили навестить одинокого отца и успокоить. Для этого купили бутылку водки, а невестка сварила бешбармак – любимое блюдо кочевников. Отца они застали у колодца, где тот собирался сменить кожаный навес над колодцем. Отец был сдержан и завел их в комнату за низенький столик. Как обычно говорили об овцах, о пастбищах; о том, как идут дела у других пастухов, какие у них заработки. При этом пили и кушали и ни словом не обмолвились о матери. И вскоре стало заметно, как сердце отца смягчилось. Старший сын понял: лучше лекарство для отца – это с сыновьями отправиться на пастбища: там к нему вернется душевный покой.

– Нынче сам думал о том же, – сказал Жасан. – Здесь мне плохо, в селе какой-то тяжелый воздух. В самом деле, нужно скорее уехать.

Затем дети навестили и мать, в доме Сулеймана. Невестка вмиг расстелила перед ними скатерть с лепешками и сладостями. В душе сыновья осуждали мать – за ее несдержанность к мужу, за слово «вор». И вместе с тем жалели ее: все-таки родная кровь. Узнав, что мать в полном здравии, сыновья решили уйти. Однако Лена упросила их задержаться: просто хотелось поговорить с детьми о чем-нибудь. Но с матерю им было скучно. О чем говорить? О Москве и все связанное с ним? Да и вообще, о чем можно говорить с женщинами! У них другие интересы.

На другой день Жасан собрал сыновей, чтоб поговорить о чем-то важном. Старший сын сидел рядом с отцом, двоя – напротив.

– Надо Айгуль доставить домой, – объявил отец, и сыновья в недоумении обменялись взглядами.

– После того, что случилось, кто возьмет ее замуж, кому тут она нужна, – возразил старший сын.

– Но пройдет два-три года, и люди начнут забывать, и тогда, с божьей помощью, мы выдадим ее замуж. Неужели не сыщется какой-нибудь юноша из бедной семьи или вдовец?

– Это унизительно для нашей семьи, – не соглашался старший сын.

– Что поделаешь, у нас нет иного пути. Поверьте, это лучше, чем иметь беглую дочь, которая неизвестно, чем там занимается, вдали от родни.

Для братьев это оказалось полной неожиданностью, и при этом чувствовалось, как отцу непросто было решиться на такой шаг. Сыновья согласились с ним. Даже Кират кивнул головой, хотя в душе был против такой затеи. Он боялся отца. Да и иначе не могло быть, если самого Жасана воспитывали на страхе.

– Но как вернуть домой? – спросил старший сын. – Сама Айгуль не приедет.

– Я хочу, чтобы ты, как старший брат, отправился в Москву и привез ее силой.

– Но я не владею русским языком, да и не бывал в больших городах. Я там затеряюсь.

– Ну ладно, пусть туда едет Сулейман.

Средний сын сказал почти то же самое, и добавил:

– Пусть в Москву едет Кират: он говорит по-русски, знает там дороги, улицы. Тем более он свободен, у него каникулы в техникуме.

С ответом Жасан не спешил, и было ясно, почему-то он медлит:

– Мне не хочется отправлять этого сопляка туда. Нет в нем мужской твердости. Но кроме него, больше некого послать. Ты смотри там, если твоя сестренка откажется ехать, то ударь ее как следует, а затем привези домой. Будь мужчиной, она опозорила всех и тебя тоже.

Кират молчал, понурив голову. Такая смиренность в азиатов в почете. Но в душе радовался, что снова увидит Москву, хотя очень сомневался, что ему удастся уговорить сестренка.

– Если Айгуль откажется, что мне делать? – спросил тихо Кират.

– Как это не захочет? Ты ее брат, и она должна слушаться. Если откажется, как я уже сказал, избей ее так, чтоб захотела. Ты ее брат и имеешь на то.

– Отец, но там столица, другие порядки. За это меня могут забрать в милицию. Даже когда я бросил бумажку на землю, то чуть не арестовал милиционер, представляете, за бумажку?

– Чтоб сдохла эта девчонка, зачем она только родилась? – злобно выругался Жасан.

– Отец, а может быть, сами поедете, Айгуль вас послушается, – предложил Сулейман.

– Что я потерял в этом большом базаре? Мне там не по душе. Я тоже не знаю их языка.

– Тогда остается только одно: пусть едет мама. Айгуль ее послушается и вернется, – заключил старший брат.

Такая мысль как-то сразу не понравилась Жасану. Эта русская старуха научила Зухру всяким вольностям. Сказав это, Жасан добавил:

– Нашим женщинам не нужны московские обычаи, они только портят их, делают непослушными. Зачем в доме нужна собака, которая не слушается хозяина. Верно, говорю?

Старший сын и Сулейман согласились с отцом и закивали головами, и лишь Кират промолчал. Это не ускользнуло от глаз отец:

– Кажется, ты не согласен со мной.

– Зачем вы нашу маму сравниваете с собакой.

– Может, это грубый пример, но вполне справедливый. Знай, насколько жена послушна, настолько муж и вся родня будут уважать ее. Ну ладно, давайте ближе к делу. Итак, получается, что кроме вашей матери больше некому ехать. Ладно, пусть будет так, хотя мне явно не по душе. Кират, передай своей матери, пусть завтра же едет в Москву и без дочери не возвращается. Во всем виновата она и пусть сама исправляет ошибку.

Снова побег

Когда все братья разошлись, Кират зашел к маме, которая беседовала невесткой. Сын опустился на одеяло возле матери и спросил о самочувствии.

– Слегка болит тело, а так ничего страшного.

– Сейчас я был у папы.

Кират передал весь разговор мужчин. Лена крайне удивилась. Ей казалось, что дорога на Москву для нее навсегда закрыта – и вдруг такое. Неужели это возможно? Неужели она снова увидит Москву, увидит маму – хоть на короткое время? Лицо Лены засияло, от радости даже слезы выступили.

Сын понял настроение матери, но напомнил:

– Отец сказал, что вы должны в тот же день сесть на поезд и домой.

– Да, разумеется, – ответила мать, готовая на любые условия.

– Завтра утром в райцентр едет Тагир на мотоцикле, он довезет вас. С ним я уже договорился. Но вам придется сидеть на заднем сидении, потому что на коляске будет его мать. Он везет ее в больницу.

– Ничего, я готова ехать хоть на арбе или осле.

Все тихо засмеялись. Затем невестка подала всем чай и ушла на кухню, чтобы принести еду. Лена была рада, что хоть этот сын не пошел в отца. Мать обняла его за плечи и стала гладить голову. Кирату было приятно – это напомнило ему детство.

– Мама, а почему Айгуль так поступила?

– Она не хочет жить, как мы, она хочет стать, как тетя Валя и дядя Петя. Разве это плохо? Весь смысл нашей жизни – это родить много детей и женить их. Именно ради этого мы много работаем в поте лица и копим деньги. Должно быть, ты тоже осуждаешь сестренку? Верь мне, Айгуль ни в чем не виновата и чиста душой. За тебя я тоже буду бороться, ты должен стать более образованным, более культурным, тогда почувствуешь, как прекрасна жизнь. Я не могу допустить, чтобы твоя жизнь прошла, как у твоего отца. Я не виню его ни в чем. Просто он родился в таком месте, среди таких людей – это его судьба. Но судьбу можно изменить.

– И все же Айгуль не должна была так поступать. Очень хочется, чтоб в нашу семью вернулся покой.

– Боюсь, это теперь невозможно. Прежнюю жизнь уже не вернуть. И это не зависит ни от меня, ни от Айгуль.

– Почему?

– Разве ты не видишь, как я и Айгуль изменились. Не хочу быть рабыней у своей судьбы. Я хочу изменить жизнь. Оставшуюся жизнь хочу прожить по настоящему красиво.

– Я не совсем понимаю.

Лена не могла выразить словами свои новые чувства.

Тут невестка занесла поднос с супом, и все принялись за еду. На дворе уже стояла темень, и после Лену ушла в свой дом. Нужно было собрать вещи на дорогу.

В спальне Жасана не оказалось. Значит, он остался в комнате для гостей и там же заснул. «Это хорошо, что его здесь нет», – подумала она.

И собирая свои вещи в чемодан, Лена вдруг поняла: в этот дом она больше не вернется. И вот почему? Это поездка – дар судьбы и нельзя упускать такую возможность. Это будет второй побег в семье. Для Жасана – это страшный удар. «А впрочем, сам виноват: не укради тогда ребенка, этого не случилось бы, и свою старость он встретил бы достойно. А сейчас Жасан расплачивается за грехи молодости». Тем не менее Лена не желала мужу зла: все-таки столько лет жили вместе, хотя стали совсем чужими из-за разного уровня культуры. Именно это разъединило их. Мысль, что Лена уезжает навсегда, ее радовало и вместе с тем пугало. «Неужели, я больше не вернусь в этот дом? Ведь здесь прошла вся моя жизнь, и каждая вещь хранит память обо мне. И какой бы ни была жизнь в ауле – плохой или хорошей – все равно мне дорога. Другой молодости у меня не будет». Но самое ужасное – это разлука с детьми, пусть даже взрослыми. Это никогда не даст покоя материнской душе. Если даже они не понимают свою мать. Но в этом нет их вины. Все наоборот, Лена чувствовала себя виноватой, что не может дать своим детям настоящего счастья. Как это сделала ее мама, спустя сорок лет. И еще, в эти минуты Лена с ужасом думала о том, что после побега, может быть, она никогда не увидеть своих детей. Поэтому ее душа разрывалась на части. Но в какой-то миг Лена поняла: сейчас нельзя ей расслабляться, иначе не хватит сил вырваться отсюда. Все-таки моя жизнь еще не прожита, говорила она себе. Ее можно изменить.

Из вещей Лена взяла купленную в Москве одежду, здесь их почти не носила: некуда было, да и стеснялась. Далее она освободила сундук из-под груды одеял и извлекла оттуда черную лакированную сумочку. Внутри, в узелке, хранились ее золотые украшения: кольца, серьги, браслет. Они были подарены в день свадьбы и позже. Лена колебалась: взять их собой. Хотя это ее вещи, и все же не хотелось. И совсем не потому, что в Москве они окажутся не модными. Сдерживало что-то другое, и Лена не могла понять. И взяла лишь кольцо и серьги – это приданное тети Сарем, которую очень любила. Остальные украшения вернула на место, в сумочку. «Пусть он знает, что я уехала туда не за золотом, не за вкусной едой, не из-за магазинов». Еще в чемодан она положила одно национальное платье с шароварами. Затем вспомнила: надо бы взять фотографии детей и внуков. Когда еще доведется увидеть! И из маленького альбома на полке Лена извлекла только шесть фотокарточек – и без того их мало – в глухие села редко заглядывали фотографы.

С наступлением рассвета, Лена умылась у колодца и вышла на улицу. Оттуда по безлюдной пыльной дороге зашагала к холму и взошла туда. Сидя на вершине, Лена всматривалась в дома сельчан, которые пробуждались под крики ослов и петухов. Это был прощальный взгляд. Историю этого аула она знала наизусть, а все начиналось тут с юрт. И теперь совсем не просто расстаться с этой жизнью. Ведь это и ее история, пусть даже слишком грустная.

Едва из домов стали выходить люди, Лена сошла вниз и вернулась к себе.

В летней кухне под навесом Лена в последний раз сготовила в этом доме молочную кашу, и пошла к старшему сыну: скоро тот уйдет пасти овец.

Его семья из пяти детей сидела на тахте, за столиком и кушали рисовую кашу из огромной тарелки с деревянными ложками. Лена села рядом сыном. Она тоже поела каши и известила всех о своей поездке в Москву. От радости внуки захлопали в ладоши, ведь бабушка привезет им гостинцев. Лена едва сдержала слезы, хотя глаза стали влажными.

После короткой беседы о том, что все внуки должны окончить школу и затем поступить в институт или техникум, мать сошла с тахты и начала прощаться. Сначала обняла сына, затем остальных. Никогда прежде она так трогательно не прощалась, даже когда ездила на месяц, а тут всего на неделю. Даже на глазах выступили слезы. Сын был удивлен, что это с ней.

Оттуда мать направилась к старшей дочери и рассказала о решении отца отправить ее в Москву. В дом она не стала заходить, несмотря на уговоры дочки и внуков. Отчего-то лицо матери было печальным.

– Я зашла попрощаться, – и сразу обняла дочь и сразу по щекам покатились слезы. – Дочка, береги детей, заставляй их хорошо учиться, это святое дело и деньги на это не жалей. Когда они вырастут, век благодарить будут. Поверь своей матери.

– Мама, что с вами? Вы так прощаетесь, словно уезжаете навсегда.

– На мои слезы не обращай внимания, – старалась улыбнуться мать. – Помни мои слова.

Уже в своем дворе мать простилась с семьей Сулеймана. Кажется, сыновья ничего не заподозрили, сказала себе Лена. Оставался только Жасан, который все еще сидел в комнате. Жасан не желал видеть жену без Айгуль. Уже у ворот Лена задумалась: стоит ли проститься с мужем, все-таки прожили столько лет? И решила не делать этого, потому что на свете нет больше Зухры. А есть Леночка, которая вернулась к жизни спустя сорок лет.

Время близилось к восьми, мотоцикл ждал ее в конце улицы. Но тут вернулся Кират и сообщил малоприятную новость:

– Мама, сегодня мотоцикла не будет. Я сейчас был у Тагира, почему-то он уже уехал со своей матерью. Странно, почему друг так поступил?

– Сынок, не переживай из-за этого. Наверно, его мать не захотела ехать со мной, потому что про меня люди говорят нехорошие вещи. Мы поеду на тракторе, идем в контору колхоза.

Кират взял чемодан. Мать у ворот простилась с невесткой и Сулейманом, и снова расплакалась. Средний сын изумился: «Мама стала слишком плаксивой, наверно, из-за всех этих неприятностей».

Кират должен проводить мать до райцентра и поэтому надел новый костюм, шляпу – в ней чувствовал себя солиднее, как культурные люди.

Возле здания колхозного управления водителя еще не было. Рядом с трактором, на бревне, сидело трое взрослых мужчин, которые тоже собрались в райцентр, по разным делам. Лена и Карат сели рядом.

Когда явился тракторист, техника громко загудела, выпуская из трубы черный дым. Пассажиры расселись на полу тележки, подложив под себя солому.

Ухабистая дорога тянулась посреди широкой степи, и тележку сильно трясло. Им предстояло ехать два часа. Кирата начало тянуть ко сну. Лена обняла рукой сына, и его голова легла на материнское плечо. Саму Лену также клонило ко сну: всю ночь она не могла заснуть из-за тревожных мыслей о побеге. Опять стало ей страшно: может, она совершает ошибку, может быть, эти чувства обманчивы?

Лена долго глядела в бескрайнюю степь, пока не стало скучно. Тогда она раскрыла сборник рассказов Чехова и принялась читать. С трудом дочитав «Дом с мезонином», – тряска мешала – Лена твердо решила: нет, она сюда больше не вернется.

У въезда в райцентр, через кирпичную арку, Кират открыл глаза.

Поезд на Москву будет завтра. Как обычно они остановятся у племянника Жасана. Но сразу ехать туда не хотелось во избежание долгих расспросов о побеге дочери. Лучше погулять по городку. Однако посещение магазинов теперь раздражало Лену, и сын предложил зайти в кино. Мысль была удачной, тем более кинотеатр – рядом. Однако стоило им глянуть на афишу у кассы, как эта идея разочаровала Лену: оказался индийский фильм, а последнее время такие фильмы все меньше нравились ей, хотя прежде была от них без ума. Зато Кират обрадовался. Как и все жители городка, он не пропускал ни одного индийского фильма. И мать не могла отказать сыну, глядя на его сияющие глаза.

В темном зале Лена смотрела фильм без всякого удовольствия: сюжет был наивным, а замысел слишком простым. И ей вспомнилось, что интерес к индийским фильмам у нее пропал, как только она увлеклась произведениями классиков. Мать взглянула на сына, а Кират был поглощен фильмом, глаз не сводил с экрана. Недолго им оставалось быть вместе, а матери очень хотелось поговорить с сыном о многом. Но вот беда, Лена заранее знала, что сейчас сын не поймет ее. Но в одном мать была уверена: у Кирата должна быть другая жизнь, не такая, как у старших братьев, и она будет бороться за него до конца.

После фильма Лене еще не хотелось идти к родне. Потому она уговорила сына задержаться в тихом парке и там, на скамейке, мать стала читать Чехова. Сначала это был рассказ «Смерть чиновника» – не очень понравился Кирату. Затем был «Хамелеон», от которого сын смеялся долго.

И прежде чем подняться со скамейки, Лена напомнила сыну:

– Когда вернешься домой, зайди в нашу комнату и забери оттуда все книги. И еще, я составила список, какие книги ты должен прочитать в этом году. Обещай мне, что все сделаешь, как я сказала.

– Мама, вы так говорите, будто уезжаете навсегда.

От таких слов у Лены возникло желание сказать сыну правду, но сдержала себя.

В сумерках они явились к родне. Когда вошли во двор, застали семейство за ужином, на большой тахте под виноградником. Хозяева обрадовались и усадили гостей за стол. Они уважали Лену, потому что ее родня были учеными людьми.

На следующее утро Лена и Кират простились с родней и на старом желтом автобусе уехали на станцию.

В то самое утро Жасан с сыновьями собрался на дальнее пастбище. Жасан вывел свою лошадь из сарая и готовил ее к долгой дороге, затянув седло ремнями, надев уздечку. Отец был рад опять вырваться в степь, волную, широкую. Там чувствовал себя лучше, чем в замкнутом ауле, где последнее дни ему не хватало воздуха.

Два сына стояли рядом. И когда речь зашла о поездке их матери в Москву, старший из них сказал с озабоченным видом:

– Чего-то неладное творится с нашей мамой.

– А что случилось? – заинтересовался отец.

– Вы видели нашу маму вчера, перед отъездом?

– Нет, уехала молча. Пока она не привезет дочь обратно, я не хочу с нею говорить. Пусть исправляет свою ошибку.

– Перед отъездом мама заходила к нам и вела себя как-то странно, будто прощалась навсегда.

– Навсегда? – и отец задумался.

– Она плакала, обнимала нас, – раньше так не делала, когда ездила в Москву на месяц.

– А ты что скажешь, Сулейман? – с тревогой спросил отец.

– Я тоже был удивлен. Мама плакала и сказала моей жене, чтоб каждый день та следила за учебой наших детей. Даже потребовала от невестки клятвы, что она будет заставлять их учиться. Это как-то странно, хотя мы уже стали привыкать к ее культурным причудам.

И тогда в голове Жасана мелькнула страшная мысль, глаза вспыхнули, он резко произнес:

– На пастбища отправляйтесь сами: мне срочно надо в райцентр.

Сыновья в недоумении переглянулись между собой.

– Отец, что случилось? – спросил старший сын.

– Мне кажется, ваша мать тоже решила бежать. Я должен остановить ее.

– Не может быть: она же не легкомысленная девчонка.

– Я уверен в этом, надо остановить ее любым путем. Когда поезд на Москву?

– В десять часов, – ответил Сулейман.

– Еще можно догнать, – вскрикнул Жасан, боясь потерять жену.

Жасан кинулся в дом, быстро надел зеленый в полоску халат, галоши и тут его посетила мысль: а может быть, это не побег? Для этого нужно проверить ее дорогие вещи. Он решил проверить черную сумочку жены и заметил ее на полке в нише. Жасан бросился и глянул вовнутрь: золотые вещи – на месте. «Может быть, я ошибся, – подумалось ему, держа на ладони украшения жены, – ни какая женщина не откажется от золота. Хотя подожди, здесь нет кольца и сережек тети Сарем». И все-таки надо догнать ее. Жасан стал ругать себя, что до сих пор не купил мотоцикл или машину, хотя Кират не раз говорил об этом, а он все медлил. Теперь надежда только на его лошадь. Жасан выбежал во двор, сел на коня и ускакал через распахнутые ворота.

Всю дорогу Жасан гнал лошадь, хлеща по мокрой спине. Это было опасно, потому что животное могло не выдержать. От усталости, сам Жасан тоже весь взмок. Но ради Зухры ничего ему не жалко, даже любимого коня. Лишь теперь он почувствовал это, теряя любимого человека.

Когда видел городок с трехэтажными домами, он перестал хлестать коня.

И в парке райцентра Жасан привязал лошадь к дереву. Он решил оставить его здесь и далее добираться на машине, иначе не успеть. С грустью хозяин глянул на нее и сказал: «Скоро я приду». Затем заспешил к дороге. До отправки поезда оставалось около получаса. У дороги он стал махать рукой, пока не затормозил старенький «Москвич». Жасан в окошко протянул молодому водителю красную десятку со словами: «Быстро на станцию, на поезд». Тот обрадовался – это слишком много и все насторожено спросил:

– Отец, от кого убегаете, не от милиции ли?

– Ну что ты, разве я похож на бандита? Я на поезд опаздываю.

– Тогда это другое дело, – сказал веселым голосом.

Лена с сыном прибыли на станцию раньше времени. Они сидели в зале, среди других пассажиров, было душно. Делать было нечего, и Кират сам достал из маминой сумки рассказы Чехова и сказал: «Мама прочитайте что-нибудь». Лена читала тихо, хотя ей было не до чтения. После некоторых раздумий, Лена решила открыться сыну. Закрыв книгу, она предложила сыну пойти к перрону, под навес.

– Я хочу сказать тебе что-то важное.

Там они уселись на бетонный выступ.

– Сынок, постарайся понять меня верно и не думай обо мне плохо. Наступит день, когда ты поймешь свою мать.

И обняв сына за крепкие плечи, Лена призналась сыну:

– Я останусь в Москве и больше не вернусь домой. Хочу начать новую жизнь. Здесь больше не могу, иначе от духовного одиночества я сойду с ума.

Кират был так поражен, что глаза у него стали круглыми, и он уставился на мать.

– Да, сынок. И Айгуль не приедет сюда. Я должна быть рядом с дочкой, а вы уже взрослые, семейные… Конечно, мне очень не будет хватать вас, я буду плакать. Между прочим, это я помогла Айгуль бежать отсюда.

С ужасом Кират слушал родную мать.

– Все услышанное в моей голове никак не укладывается, – сознался сын. – Разве все это нельзя было сделать по-другому?

– К сожалению, нет. Я оказалась в тупике. Только не спеши осуждать свою мать, верь, еще наступит день, когда поймешь меня. Я буду писать письма, а когда ты окончишь техникум, то я заберу в Москву, и станешь учиться в институте. У вас с Айгуль будет другая жизнь. Я добьюсь этого, чтобы не стоило. Это мой родительский долг. Да и свою жизнь хочу изменить. Разве я виновата, что твой отец украл меня и заставил жизнь в пустыне?

По лицу Кирата текли слезы, как у его матери.

– Мама, неужели я больше не увижу вас?

– Сынок, прости, но я не могу вернуться. Я хочу жить среди тех людей, которые понимают мою душу. Теперь в ауле я стала чужой даже своим детям. Как это ужасно! Теперь мы встретимся в Москве, я пришлю тебе денег на дорогу.

– Не обижайтесь, мама, мне лучше жить в Ташкенте. Среди своих, там тоже есть профессора, видные люди. Я сниму там квартиру и поступлю в институт, а потом – в аспирантуру. В Москву я буду приезжать в гости.

– Я понимаю тебя. Пусть будет так.

Показался поезд и с шумом остановился возле них. Их вагон оказался в начале поезда. Оставив чемодан в купе, они вышли на перрон. До отправления оставалось пять минут. Лена обняла сына, они тихо плакали.

Сидя рядом с водителем, всю дорогу Жасан торопил водителя. Тот был не рад, что связался с назойливым пассажиром. А водитель ответил ему, указывая пальцем на спидометр, что его машина и без того мчится на высокой скорости. Больше нельзя: и так ее сильно трясет. И едва «Москвич» затормозил у здания станции, как Жасан выскочил из машины.

Через зал он вбежал на перрон и увидел вагоны уходящего поезда. Люди покидали площадку. Жасан еще долго не сводил глаз с поезда. В душе уже злости не было – лишь глубокая печаль. Он даже не заметил сына, который шел в его сторону, к выходу. Увидав отца у дверей станции, сын замедлил шаги. «Если отец здесь, значит, что-то стряслось». А отец все смотрел на уходящий состав.

– Папа, вы ищете маму? – спросил Кират, и отец словно опомнился.

Вмиг лицо Жасана стало суровым, он сказал твердым голосом:

– Твоя мать сказала, что она больше не вернется сюда?

Кират испугался: откуда это ему известно. Он не желал обманывать отца, все-таки родитель:

– Да, но перед самым отъездом.

Гроза

Лена приехала в Москву утром. День выдался ясным, солнечным. Она сошла с вагона и встала среди многолюдного перрона. Опустив чемодан на землю, Лена легко вздохнула и вознесла глаза к чистому небу со словами: «Боже мой, неужели я дома!». И слезы сами потекли по щекам. Так она стояла с минуты. Прохожие люди искоса глядели на азиатку, говоря себе: «Кажется, ее обокрали, бедная женщина, осталась без денег».

На выходе с вокзала Лена остановила такси и села рядом с водителем. Всю дорогу она смотрела по сторонам и не могла налюбоваться: старинные особняки, столь же древние дубы, клумбы с цветами, памятник Пушкину, затем Тургеневу. В ее блестящих глазах был восторг. После выжженной пустыни все здесь казалось раем. А пожилой водитель такси с доброй улыбкой спросил: «Нравится?» – «Очень! Очень!» – вырвалось у азиатки. Водителю было приятно, когда туристы расхваливают его родной город.

– Наверное, здесь впервые? – спросил таксист.

– Нет, здесь прошло мое детство, а после я уехала отсюда надолго. И вот вернулась спустя сорок лет.

– Интересно, где все это время вы были? Не за границей ли? – усмехнулся мужчина.

– В пустыне, в большой пустыне.

Столь необычный ответ удивил водителя, но он воздержался от расспросов. Нельзя быть навязчивым, может быть, клиент не хочет говорить правду. Далее ехали молча.

Вот желтое такси подкатило к родному дому Лены – до чего же он красивый, милый.

Таксист вынул из багажника ее старый чемодан и отметил про себя: «С такими чемоданами за границу не ездят, какая-то подозрительная женщина.

– Так откуда же вы, ведь сорок лет – это целая жизнь, – не удержался он.

У Лены было хорошее настроение, и ей захотелось пошутить:

– В тюрьме я была.

– Я так и подумал, но об этом стеснялся спросить. Наверное, вы сидели в Средней Азии. За что вас, извините за вопрос?

– Двух мужей зарезала.

– Вот это да! А за что? – вырвалось у ошеломленного шофера.

Эта шутка так понравилась Лене, что она ответила вполне серьезно:

– Они изменяли мне, а у азиатских женщин такое не прощается.

– Надо же, как интересно, а я думал, у них все наоборот.

– Да я пошутила. Просто это долгая история.

Затем Лена взяла с его рук чемодан и зашла в подъезд. Уже в темном подъезде она села на лестницу и залилась тихим смехом. При этом сама недоумевала: откуда у нее взялось такое озорство? Спустя минуту она успокоилась, поднялась выше и нажала на звонок. Душа ее была полна радости. Дверь не спешили открывать. Лишь затем она услышала шаркающие шаги – это была мама. Сердце забилось сильнее. Вот щелкнул замок, и Надежда Николаевна протянула к ней руки и заплакала. Они крепко обнялись.

Уже сидя на кожаном диване с мамой, дочь рассказала о своем побеге.

– Правильно сделала, что сбежала, – сказала мама. – Отныне будешь жить у меня, все-таки это твой дом. Скоро придет Айгуль. Я представляю, как она обрадуется.

Затем мать отвела ее в свою комнату.

– Вот это твоя кровать, а та – для Айгуль. Я же буду в другой комнате, место всем хватит, если даже приедет Кират. Правда, будет нам немного тесновато, тем не менее это мелочи жизни. Чтоб дом стал теплым, уютным, важно родство душ.

– Мама, когда я была маленькой, то мне помнится, у нас было много комнат.

– Верно, было пять комнат, однако после революции две забрали и передали родителям нашей Оли: тогда ее папа работал слесарем на заводе и участвовал в революционном движении.

В дверях раздался звонок. «Это, должно быть, Айгуль», – сказала мать. Дверь открыла Лена. От неожиданности глаза дочери округлились, засияли, она закричала на весь подъезд «аяджон» (мамочка) и кинулась к ней на шею.

– Мама, как вы тут очутились? – и слезинки застыли на ее длинных ресницах.

– Не поверишь – сбежала, как и ты. У своей дочери научилась.

Обе засмеялись и долго беседовали прямо в прихожей. Они не могли наговориться, как близкие подружки.

Когда Надежда Николаевна позвала их в комнату, то внучка вспомнила: «Мне еще нужно в магазин, я вернулась домой из-за денег. И Лене захотелось погулять с дочерью. Все-таки трое суток без движения, ноги затекли.

Они шли по аллее между крупными раскидистыми дубами. Было тихо, и лишь редкие фигуры людей встречались им на дорожке. Как это прекрасно: кругом зелень, и над головой голубое небо с редкими облаками. Гуляя, Лена наслаждалась свежим воздухом, любовалась крепкими стволами, узорчатыми листьями на ветках. Беседуя с дочкой, мать отметила про себя: Айгуль совсем похорошела, ее не узнать. Легкое платье выделяло девичью фигуру, чего прежде она не замечала. Единственное, что задело мать, так это длина ее платье – выше колен. Парни будут разглядывать ее голые ноги. Но оказалось, что такое модное платье купила Валя, а туфли подарил Петя. Это немного успокоило. А когда они присели на скамейку, Лена еще заметила крашеные губы и ресницы, как у здешних модниц.

– Тебе не следует краситься, еще рано, – предупредила мама.

– Ну, мама, здесь все девушки так делают.

– У тебя своя голова. Ты, доченька, не гонись за внешней красотой, не за этим мы приехали сюда.

– Хорошо, – согласилась дочь. – Да, вчера я сдала документы в вечернюю школу. Я хочу быть такой же умной, как тетя Валя.

– Я рада слышать такое.

Когда Лена с дочерью вернулись домой, то ее мама сказала, что она уже звонила Вале и Пете и скоро они приедут.

– Мама, а где Оля? – вспомнила о своей подруге Лена, сидя на диване рядом с мамой.

– Я забыла тебе сказать. Она в больнице, у нее язва. Вчера Валя и Айгуль были у нее. Сейчас ей лучше.

– Тогда я завтра навещу ее, – сказала Лена.

– Она очень обрадуется.

– А как семейные дела у Пети?

– С Алиной он обрел настоящее счастье. Только вот Вадим редко приходит к отцу. Из-за этого Петя сильно переживает.

Вскоре приехала Валя с дочерью, они сильно удивились, узнав о втором побеге.

– Я просто поражена твоей смелости, – восхитилась сестра, и Айгуль протянула тете чашку чая.

– Это вы сделали меня такой, за что вас люблю. Да, я хотела бы устроиться на работу.

– Ну вот, не успела приехать и уже на работу, – сказала мама.

Валя поинтересовалась, где сестре хотелось бы работать? К чему душа лежит?

– Не знаю, у меня нет никакого образования, я всю жизнь была домохозяйкой. Хотя, погодите, могу коров доить.

Все рассмеялись.

– Мне думается, – сказала Валя, ей будет интересно в нашем музее. Есть у нас работа, не требующая специального образования, – это смотрители. Будешь иметь дело с произведениями искусства. Там ты расширишь свой кругозор, и, надеюсь, работа понравится. Зарплата, к сожалению, маленькая, но со временем можешь освоить какую-нибудь профессию на платных курсах.

Петя и Алина пришли позже: они были в гостях у профессора Радионова.

– Петя, как всегда, с букетом красивых цветов, – сказала Лена и крепко обняла брата.

– Цветы – это моя слабость. Ближе к пенсии займусь разведением цветов. Ты лучше расскажи, как удалось вырваться из степи? Наверное, Жасан будет в ярости? – спросил Петя.

– Для него это сильный удар: сначала дочь, а после жена. В душе мне жалко его, хотя сам виноват.

– Я боюсь, как бы отец не явился сюда и не забрал нас, – испугалась Айгуль.

Как это заберет? – удивилась бабушка. – Здесь ему не пустыня. Он уже один раз украл мою дочь, второго раза не будет.

Лена была уверена, что Жасан не осмелится в Москву: он не знает языка и боится затеряться в большом городе – об этом сам не раз говорил. А если решится на такое, то Кират отправит нам телеграмму.

– А твои домашние уже знают о твоем побеге? – спросил Петя.

– Еще нет. Завтра пошлю им телеграмму, что остаюсь в Москве навсегда. Хочу еще послать подробное письмо.

– Но стоит ли? Они не поймут твои мысли и чувства.

– Все равно напиши, – дала совет мама. – Пусть знают, что у тебя были чистые мысли.

Едва Жасан с Киратом вернулись в аул из райцентра, отец тотчас собрал сыновей в комнате. Когда все расселись за столиком, хмурый отец обратился к сыну:

– Ну-ка расскажи им, что сказала твоя мать перед отъездом.

Запинаясь, Кират передал беседу с матерью. Правда, о своем желании учиться и жить в Ташкенте он умолчал.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Совсем непросто было поверить в такое, ведь речь идет об их матери. Это не укладывалось в голове: как она могла бросить семью, где был достаток и благополучие? Почему столь жестокой оказалась их мать?

– Может, она заболела, что-то с головой? – высказался старший сын, иначе как объяснить ее поступок.

Отец молчал: он был совсем разбит – унижен, осрамлен перед всеми. Жена сбежала, какой позор!

– Точно, наша мама заболела, иначе такое не сделала бы! Это неслыханное дело! – возмутился Сулейман. – Отец, а вы что думаете?

Жасан молчал, потупив взор, но все же сказал глухим голосом.

– Ваша мать не похожа на сумасшедшую. Тут кроется что-то другое. Все ее слова о красивой жизни, об образовании – это пустая болтовня. Мне думается, в Москве ей нашли русского мужа.

Такие слова для сыновей оказались столь ужасными, словно их тела облили кипятком. Хотя в такое они не верили.

– Этого не может быть! – вырвалось у Кирата, который по своему возрасту чаще всего молчал.

– Тогда, ты, маменькин сыночек, объясни нам причину, – крикнул отец и ударил кулаком по краю стола.

От испуга Кират вздрогнул. «Лучше всего молчать, – решил он. – Иначе его могут обвинить, что он на стороне матери, а значит, замешан в этом заговоре против семьи».

В комнате воцарилась тишина, у всех на душе было тяжко. Особенно у Жасана. Ему не хотелось никого видеть, и он отпустил детей по домам, дав суровый наказ: «Об этом никто не должен знать, даже ваши болтливые жены.

В одиночестве Жасан погрузился в глубокие думы. Такого удара от жизни он никак не ожидал, тем более к старости. Отныне этот дом без Зухры совсем осиротел. «Неужели эти стены больше не услышат ее голоса?» Такая мысль страшила мужа, и совсем не из-за одиночества. Жасан мог бы заново жениться, но ему была нужна только Зухра. Разумеется, у жены после Москвы возникли какие-то странные увлечения, но это ничего, терпимо. Теперь с ужасом он думал о том, как будет жить без нее. Оказалось, за прожитые годы Жасан не только привязался к ней, но и сохранил чувство любви, поэтому его душа болела и стонала, словно раненый волк.

Спустя неделю у дома Кирата на своем осле остановился плотник Тулкин. Когда-то он был дружен с его братом Сулейманом, пока их отношения не испортились из-за дверей, которые не понравились его брату, и тот заплатил ему меньшую цену. Плотник окликнул Кирата и вручил телеграмму:

– Вот, пришла в контору. Сказали передать тебе: здесь твое имя. Наверно, это от твоей матери.

От волнения Кират тут же прочитал ее. В самом деле она пришла от мамы, где говорилось, что она навсегда остается в Москве и будет жить с Айгуль.

– Ну, что там? – спросил плотник.

– Мама пишет, что у нее все хорошо.

– И больше ничего? А то люди говорят, что она навсегда остается в Москве.

– Она скоро вернется, – и сын ушел в дом.

У двери в комнату отца Кират встал, он был озабочен, как сообщить о телеграмме. Хотя ему все известно, и все же свою злобу тот выльет на него. Может, эту телеграмму отнести к старшему брату, пусть он идет к отцу. И тут Кират вспомнил, что тот не может читать.

Его отец слушал маленькое радио, сидя на курпаче. Играла флейта и дутара – старинная задушевная мелодия.

– Отец, здесь телеграмма от мамы, – и он зачитал ее, стоя у двери.

Глаза отца вспыхнули. Оказалось, их отец еще не смирился с потерей жены. Он вскочил с места и стал расхаживать по комнате, проклиная свою судьбу и жену:

– О, Аллах, за что ты так покарал меня, неужели, за ошибку молодости? Но ведь тогда я был молод и уже искупил вину: я сделал ее счастливой – об этом сама говорила всем. Какой еще грех на мне? Зачем мне в старости эти мучения, я ничего не понимаю? Будь проклята такая жена! Я чувствую: в ее душе вселился шайтан, и новая родня мутит ей разум. Как быть: я раздавлен, как стерпеть такой позор? В нашем ауле никого так не унижали.

Прежде сын не слышал от отца такой открытой и долгой речи. Ему было жалко отца: не дай бог ни одному мужчине оказаться на его месте.

В тот же день весть о побеге Зухры уже кочевала по дворам. В основном ее разносили женщины – от соседей к соседям. Это просто неслыханно: в ауле ждали возвращения блудной дочери, а случилось еще худшее. Хотя такая история уже имела здесь место лет шесть назад. Тогда сбежала молодая невестка с ребенком, и сбежала не одна, а с младшим братом мужа. Говорят, они осели где-то в Алмате – в большом городе легко затеряться. После родители девушки уверяли сельчан, что их дочь страдала слабоумием – так им хотелось избежать позора. Однако на этот раз сбежала женщина, далеко немолодая, у которой уже внуки. Это немыслимая дерзость, которая не умещалась в голове. Разумеется, Лену все осуждали со словами: вот до чего доводит разглядывание картин с голыми мужчинами и женщинами, а также чтение книг о любви и долгое пребывание в Москве вдали от дома и мужа. Некоторые злые языки говорили и о московском любовнике, хотя в такое верили не все.

Два дня ни Жасан, ни его дети не показывались в чайхане, и тогда дядя Халил сам явился к племяннику. Все-таки старейший из рода Ибрагим-бобо и первым должен знать подробности, тем более люди спрашивают об этом. Когда сгорбивший старик зашел в комнату, Жасан лежал на курпаче с подушкой под боком и слушал радио. Увидав дядю, племянник нехотя встал для приветствия, хотя в душе не желал ни с кем видеться. Уже за дастарханом, хлебнув глоток чая, дядя спросил напрямую:

– Люди говорят, что сбежала твоя жена, это верно?

Жасан лишь кивнул головой. Однако такой ответ не устраивал дядю, и племянник вынужден был рассказать обо всем в подробностях.

– Вот почему ты занемог, – произнес дядя. – Конечно, от такого позора любой зачахнет. Да, Жасан, тебе тоже не повезло с женой. Как и мне с Юлдуз? Зато за свой грех она заплатила сполна. Ну, ладно, дело прошлое, не стоит ворошить. А вот о том, что нынче люди болтают о твоей семье, ты должен знать.

Нетрудно было догадаться, о чем они говорят, тем не менее слухи оказались куда более жестокими, чем он ожидал.

– Мне тебя жалко, потому что в нашем ауле никого так не унижали. И нынче многие опасаются, как бы дурной пример Зухры и ее дочки не стал заразительным для других. Я сам так не думаю, но люди так говорят. Мне думается: тебе не надо было подолгу отпускать жену к матери. Говорят, их женщины легко уходят от мужей и заводят себе новых. Поэтому надо жениться только на своих.

– Вы меня упрекаете, но тогда почему ваша Юлдуз изменяла, ведь она была из наших?

– Не горячись, всякое в жизни случается. И среди наших такое случается. Но мусульманку легче карать: большого шума не будет. Правда, некоторые грязные люди по сей день болтают, якобы я убил Юлдуз. Это неверно, да и ты все видел своими глазами, как я отпустил ее, а затем она сама убила себя. Хотя, как истинный мужчина, я должен был лишить ее жизни. Так что я чист, и нет на мне греха.

– Вы верно поступили. Только вот зачем мучили тетю Сарем, что она покинула этот мир раньше своего срока. Она была добродетельной женщиной.

– Я не мучил, это ее женская судьба. Конечно, в душе осталась обида на ее мужа, то есть на брата Касыма, который испортил Юлдуз. Не скрою, это душило меня. Я думаю, по своей натуре все женщины продажны, и потому их надо держать в узде. Будь моя воля, я заставил бы их носить паранджу и не выпускал бы из дому, как это было в прошлом. Дашь им волю – потом не рад будешь. Вот ты дал волю жене, и она на весь свет тебя осрамила. Как теперь отмыть позор?

– Дядя, об этом я не желаю говорить: и так тяжело на душе. Завтра хочу отправиться в пески, к большому колодцу, в стан дедушки Ибрагим-бобо. Нужно помолиться могилам нашей родни: отцу, дедушке Ибрагим, маме, бабушке и другим.

– Доброе дело затеял, если у меня хватило бы сил, то поехал с тобой. Так что за меня тоже помолись. Не забудь.

– Сделаю, как вы сказали. А над могилой дяди Касыма от вашего имени тоже произнести суру Корана?

Такой вопрос удивил старика, он погладил белую бородку и дал согласие:

– На брата я уже не держу зла. Кто знает, может быть, скоро мы увидимся на том свете. Но только за Юлдуз не читай поминальную… Истинный мужчина не должен такое прощать. Ну, ладно, я пойду в чайхану. Сильно ты не переживай, но если твоя жена и дочь вернулись бы, то позора стало бы намного меньше. Как ты думаешь, они сами приедут сюда?

– Не знаю.

Жасан проводил дядю до деревянных ворот и вернулся в комнату, лег на одеяло и вновь погрузился в раздумья. Он даже не заметил, как зашла невестка и стала убирать посуду со столика. Свою работу она делала бесшумно, чтобы не тревожить свекра.

Ранним утром Жасан вывел лошадь из сарая, затем набил дорожную сумку, которая висела у животного на боку, бурдюком воды, конской колбасой и лепешками. Далее он взобрался на коня и покинул двор через раскрытые ворота. Вскоре он уже ехал по степи в сторону пустыни, к местам молодости.

Лишь на третий день он добрался до большого колодца. Теперь это были глухие места. Кругом желтые пески, барханы. Но кладбище, обнесенное густым саксаулом, еще уцелело: кустарники сдерживают песок. Жасан сошел с лошади. Там, где стояли юрты деда, отца и другой родни, гулял ветер. Стало немного грустно. Но он еще помнил место каждой из юрт. «Вон там стояла дедушкина, затем шла моего отца, а далее – дяди Касыма, в конце – дяди Халила». Глянув дальше, Жасан обрадовался, ведь еще сохранились загоны, хотя уже наполовину их занесло песком. Он обошел отцовский загон – самый большой в стане, и вспомнилось ему беззаботное детство. Здесь Жасан играл с братьями и сестрами, а поодаль стоял огромный котел, где мама с женщинами варили в нем еду. Какие теплые воспоминания! Перед глазами возникли образы родных лиц. Как дедушка Ибрагим-бобо выходил по утрам из своей юрты, чтобы проводить сыновей. А также отец Зухры с милиционером, геологом и его веселая свадьба, которая длилась два дня. Какие это были счастливые дни! Как жаль, что прежнюю жизнь не вернуть!

Долго Жасан сидел на песке под палящими лучами в мохнатой шапке и темном халате, вспоминая молодые годы. Но не за этим он прибыл сюда. Он с трудом встал на ноги, снял лопату с седла лошади и подошел к семейному кладбищу: овальные валуны с арабской надписью местами заросли песком. И без этого Жасан помнил каждую могилу – кто, где похоронен. И только детские могилки забылись из-за большого их количества. Каждые три года Жасан являлся сюда с сыновьями, чтобы откапать могилы, иначе исчезнут.

Первым делом расчистил могилу деда и бабушки, потом своих родителей, тети Сарем, дяди Касыма и других, кроме грешницы Юлдуз. Ее могила с плоской галькой и буквой «Ю», сделанная самой Сарем, стояла в сторонке. И тут перед его взором появилась ужасная картина, когда тетя Юлдуз в отчаянии порезала себе горло. Он с ужасом смотрел, как из нее вытекает кровь и уходит в песок. В прежние годы сыновья Жасана тоже чистили ее могилу, не зная о семейной тайне. Однако сам Жасан не коснулся этого камня.

Затем бывший кочевник долго сгребал толстый слой песка у саксаула, который сдерживал песок. Закончив дело, он принялся за молитву, расстелив свой коврик и ступив на него босыми ногами. Пастух знал всего одну суру и часто вторил ее, перебирая в памяти имена родни, ушедшей в иной мир. От всего этого на душе стало легко. Теперь можно было тронуться в обратный путь.

В свой аул верхом на коне Жасан заехал вечером. Уже стемнело, на безлюдной улице ему не попался ни один человек. Тем самым он избежал лишних расспросов сельчан.

Утомленную лошадь Жасан отвел в тусклый сарай и там накормил. Лишь затем сам умылся у колодца, черпая воду с ведра. У дверей в дом он вдруг застыл, ему почудилось: вот сейчас выйдет жена и с улыбкой спросит: «Не устали ли вы с дороги?» Так было прежде. Жасан даже замер на месте, но чудо не свершилось. И опять его охватила тоска.

Когда в доме родителей вспыхнул свет, Кират был у брата. Надев галоши, Кират с Сулейманом зашли к отцу и увидели его на прежнем месте, словно он никуда не уезжал. Он слушал радио. Сыновья поздоровались, прижав руку к груди, и сели напротив. Отец выключил приемник и спросил о новостях в селе:

– Разговоры о побеге до сих пор не утихли, – сообщил Сулейман.

– Люди еще долго будут смеяться надо мной. Такой позор на всю жизнь!

Чтобы отвлечь отца от мрачных мыслей, Кират завел разговор о другом:

– Брат сказал, что вы ходили к большому колодцу, как там?

– Все хорошо, я очистил кладбище. Когда меня не будет, не забывайте наш родовой стан.

– Вы как-то хотели показать мне наше кладбище. Есть желание побывать там.

– Ты говоришь это серьезно или просто так?

– Интересно же увидеть своими глазами места, где жили мой прадед, дедушка и вы с мамой.

Упоминание о жене отдалось в сердце болью, но Жасан сдержал свой гнев и тихо произнес:

– Это хорошо, что ты имеешь такое желание. Я хочу, чтобы вы не забывали наше кладбище, иначе пески поглотят его. А теперь позови сюда старшего брата, есть разговор.

Дома его не оказалось, и Кират нашел брата у соседей. Тот был немного пьян, от него исходил запах водки. По темной улице они зашагали к отцу, и брат спросил о настроении отца.

– Все о чем-то думает.

– После того, что натворила наша мама, я не знаю, как к ней относиться.

Когда вошли в комнату, отец усадил старшего брата рядом. Тут же невестка внесла плов в большой тарелке.

– Во время пришел, – и отец рукой указал на плов. – Давай, ешь.

Сын улыбнулся, ему почему-то вспомнилось:

– В таких случаях, когда являешься прямо к еде, то у русских говорят, что теща любит тебя. Так говорила мама.

От таких слов Жасан перестал жевать, и лицо его сделалось хмурым. Сын пожалел, что так неудачно напомнил о маме.

– Не мог что-нибудь умнее вспомнить? – сказал отец. – Хоть ты не напоминай о ней, и без того на душе тоскливо.

Сын был сыт, тем не менее он протянул руку к плову, желая сгладить свою оплошность.

– Вот зачем я собрал вас. Завтра я еду в Москву и привезу их обоих.

Сыновья очень удивились:

– Отец, вы не знаете русского языка, – заговорил старший, – как найдете их? Может быть, Кирата возьмете собой?

– Нет, не хватало, чтобы и он остался там. У меня есть их адрес. Если показать его таксисту, то сам доставит прямо к этому дому. Об этой поездке никто не должен знать.

– А если Айгуль и мама не захотят домой?

– Такая дочь мне более не нужна, пусть там остается. Но вашу мать заставлю вернуться, ибо только так я смогу избавиться от позора, который покрыл мою голову.

– Отец, в Москве, говорят, порядки очень строгие, вас могут упрятать в тюрьму. Будьте осторожны.

На это Жасан не ответил и завел разговор о другом.

– Пока меня не будет, главным в роду ты, – обратился он к старшему сыну. – Будь умнее младших братьев и давай им верные советы. Да, еще, пей водку реже. Если родня спросит обо мне, то скажите, что отец в райцентре, мол, лечится там в больнице. Вот и все. Ладно, теперь ступай к себе. Я с дороги, сильно устал, хочется спать.

На следующее утро Жасан надел новый халат, тюбетейку, туфли и поехал в райцентр на мотоцикле соседа. Оттуда на станцию и – в Москву.

Последняя глава

Поезд близился к Москве. Все эти дни Жасан сидел в купе и не сводил глаз с окошка. Он любовался совсем иным миром, полным зелени, воды и больших домов. Столько больших деревьев, и им нет счета. Хоть бы малую часть в их аул, тогда можно построить добротные дома и много еще чего. Ну а если одну из этих рек направить в их края? Тогда мертвая степь мигом оживет, и вырастут там сады, поля. Все это так поразило пастуха, что злость к жене забылась.

Его путниками по купе оказались пожилой узбек, профессор, и два молодых инженера, которые ехали в столицу в командировку. Пожилой читал то газеты, то журналы, а молодые только и говорили о своей работе на заводе.

Для встречи с самым большим городом Жасан надел новый костюм, тюбетейку. А в дорогу взял дешевую черную сумку, куда уложил немного одежды и еду: конская колбаса, вареное мясо в жире, сухофрукты и лепешки.

Когда Жасан ступил на перрон Казанского вокзала, сердце забилось сильнее. Такого огромного мира людей и домов он еще не видывал. «Надо же! – не раз вторил себе пастух. – Итак, куда же мне идти?» Но людской поток сам повел его куда-то. Так он очутился в громадном зале и задрал голову, разглядывая купол потолка. Жасан был поражен: как люди могут строить такие большие комнаты? Но как выйти отсюда? От обилия людей голова шла кругом, и Жасан схватил за руку одного молодого смуглого азиата в красном галстуке с коричневым чемоданом в руке.

– Сынок, подскажи, как выйти отсюда. Мне нужно такси?

– Вы, я вижу, в Москве впервые. В случае чего сразу обращайтесь к милиционеру.

– Мне не нужна милиция, я ничего плохого не сделал.

– Отец, когда люди теряются в большом городе, то идут в милицию.

– Все равно не нужна милиция.

– Я учусь здесь, аспирант, – гордо заявил земляк, хотя Жасану было не ведомо слово «аспирант».

– Помоги мне разыскать вот этот адрес, – и он указал на конверт.

Аспирант ответил, что эта улица в центре города, все таксисты знают это место. Затем он вывел Жасана на улицу и у широкой дороги сам остановил машину. Аспирант передал водителю конверт с адресом.

– Я знаю этот адрес, – деловито сказал молодой шофер, и машина тронулась.

Всю дорогу Жасан глядел по сторонам, изумляясь таким высоким домам. «Теперь ясно, почему жена и дочь сбежали сюда, – говорил он себе. – Их соблазнил большой город, красивые одежды, вкусные конфеты, пирожное. Бесстыдницы, променяли свою семью, мужа, святые обычаи на эти украшения. Выходит, для них эта сладкая жизнь дороже, чем долг, верность, совесть». Злобные мысли пастуха прервал шофер:

– Отец, мы уже на месте. С вас три рубля двадцать копеек. Можете посмотреть на счетчик.

«Волга» встала у какого-то дома, и Жасан догадался: он уже на месте и следует дать денег. Он не знал, сколько платить, и на всякий случай дал десятку и хотел было выйти, но шофер остановил: «Отец, возьмите сдачи». Прежде чем уехать, водитель указал пальцем на подъезд.

Жасан очутился возле фонтана с рыбкой и уставился на старинный дом. «Значит, они осели тут. Как только люди могут жить в этих норах? Наша степь лучше». Жасан не желал быть на виду и быстро огляделся вокруг. Заметив удобное место, направился к ряду деревьев вдоль дорожки. Там же росли кусты, очень густые. Это самое надежное укрытие, решил он. Тут его никто не заметит.

За кустами Жасан вытянул ноги на влажной траве. Высоко над головой росли огромные деревья. И самое главное, сквозь ветки зелени был виден подъезд дома, где жила его жена. Он не знал, как долго придется ждать Зухру.

Вскоре у Жасана от голода заурчал живот. Вынув из сумки большой нож, он нарезал верблюжью колбасу и положил ее на кусок лепешки. Ел он без аппетита: его мысли были заняты скорым свиданием с женой. После жирной колбасы Жасану явно не хватало горячего чая, но где его взять? Впрочем, сейчас сгодилась бы и обычная вода. Жасан высунул голову над кустами и огляделся вокруг. За решеткой, в школьном дворе, пастух заметил кран, где струилась вода. Жасан зашагал туда. Школьный двор был безлюдным. Напившись воды, он вытер рукавом рот и посмотрел на бюст мужика с длинной бородкой – ну, прямо как живой! Внезапно раздался звонок, и из дверей школы стали выбегать дети с портфелями за спиной. Пастух заспешил прочь, в свое укрытие.

Опять Жасан принялся наблюдать. Ждал он долго, до самого вечера. Усевшись по-восточному, он забросил под язык насвай (зеленый порошок из табака) и не сводил глаз с подъезда. При этом размышлял о своей жизни, особенно о побеге. От возмущения иногда из уст вылетали слова: «Неужели Зухра не понимает, как она опозорила мужа и сломала мою жизнь? Да за такие дела наши предки разом отправляли своих жен на тот свет. Конечно, уже другие времена, и я готов простить ее, если вернется домой. А если откажется? Как быть? Неужели простить? С побегом жены его жизнь совсем изменилась: на душе сплошная тоска и обида. Только теперь он понял, как Зухра ему дорога.

В тот день у Лены, смотрителя музея, был выходной. Весь день она провела дома и к вечеру решила сходить в магазин.

– Мама, я схожу в магазин: сливочное масло кончилось, да и хлеба мало.

Лена надела туфли, а между тем Надежда Николаевна сидела на диване и смотрела телевизор.

– Ты не ходи одна. Позвони Айгуль, пусть все это купит по пути домой.

– Мама, мне хочется прогуляться по улице, я не привыкла целый день сидеть дома. Через двадцать минут я вернусь. Ничего не случится.

Надежда Николаевна опасалась, как бы в Москву не явился ее муж и что-нибудь не сделал с дочерью. Поэтому Лене запрещали выходить на улицу одной. Даже на работу в музей за ней заезжала на служебной машине Валя. Ее мать считала: надо какое-то время выждать, чтобы у этого разбойника Жасана прошла злость. И если в течение месяца он не объявится здесь, значит, оставил ее дочь в покое. Однако сама Лена была уверена, что муж не осмелится приехать сюда.

Когда она вышла из подъезда, Жасан не сразу узнал жену. На ней русское платье, волосы острижены коротко. «Стала совсем бесстыжей», – и муж выругался. При этом сердце заколотилось, в висках застучало. Зухра шла в его сторону с поднятой головой. Что же делать, где с ней встретиться наедине? На улице много прохожих.

Лена прошла мимо кустов, и Жасан уловил запах ее духов. «Для кого она так нарядилась, надушилась и еще губы покрасила? Выходит, у нее кто-то есть? Не зря болтают злые языки». В душе азиата пробудилась ревность.

Жасан пошел за ней следом на некотором расстоянии. В это самое время люди возвращались домой с работы.

Вскоре эта дорожка привела Жасана на широкую трассу, где мчались разные машины. Здесь людей было много: как бы не потерять жену среди спешащего народа. На этой улице Лена зашла в большой стеклянный магазин, а Жасан спрятался за деревом у дороги и стал наблюдать сквозь широкие окна. Вот Зухра взяла с прилавка сливочное масло, какую-то баночку, хлеб. Муж понял: сейчас она пойдет обратно домой, самое удобное место для встречи – это подъезд. Там нет людей. Он должен опередить ее.

По той же дорожке Жасан заспешил к ее дому и затаился в полутемном подъезде.

Лена с сумкой вошла в подъезд. Стоило ей подняться на площадку первого этажа, как она разглядела мужчину, сидящего на лестнице. От испуга Лена застыла на месте: по тюбетейке она сразу узнала мужа. Что делать? Бежать назад во двор – бесполезно: он догонит, да и убегать как-то унизительно. Была надежда, что сейчас кто-то войдет в подъезд. Жасан медленно поднялся на ноги:

Здравствуй, жена! – тихо сказал он.

В его голосе не было злости, и это слегка успокоило Лену.

– Здравствуйте, вы зачем приехали сюда, ведь в телеграмме я все объяснила?

Жасан задумался и произнес:

– Тебе очень хорошо известно, какой позор ты принесла в наш дом. Но несмотря на это, я готов простить твой грех и все забыть. Собирай вещи, поехали домой.

– За мной нет греха. Это ваш грех, грех молодости, – возразила ему Лена и ощутила, как страх покидает ее душу. – Теперь я не могу уехать.

– Это почему? Из-за больной матери?

– Причина в другом. Здесь моя настоящая семья, они близки мне по культуре и духу. Вот в чем смысл настоящей счастливой семьи. И если этого нет в семье, то никакое кровное родство не поможет.

– Значит, они тебе дороже родных детей, которые остались там?

– Да.

– Я гляжу, ты совсем обезумела. Чем же мы хуже твоей здешней родни?

– Там, в Азии, наше родство было построено по крови, и нас заставляли любить даже дядю Халила, нехорошего человека, лишь потому, что он наш родственник. В семье моей мамы все иначе: мы любим друг друга из-за духовности, из-за человечности, построенной на высокой культуре. Это словами не понять, это можно только чувствовать.

– Конечно, как безграмотному пастуху понять такое. Хватит мне голову морочить, – чуть не крикнул он. – Я не за этими разговорами сюда приехал. Последний раз спрашиваю, ты поедешь со мной или нет? – и его голос стал угрожающим.

Лена не испугалась: она восприняла это, как желание мужа напугать жену.

– Нет, к прежней жизни я никогда не вернусь, – без колебания ответила она и сама же испугалась своей смелости, ведь раньше не была такой.

В Азии ценность женщин в ее смирении и послушании. Но Лена уже начала отвыкать от азиатского образа жизни.

От злости глаза Жасана вспыхнули, но затем он стал каким-то задумчивым. Казалось, муж смирился со своей участью.

– Хорошо, иди к своей матери, – и он пропустил жену.

– Вы не зайдете к нам, я познакомлю вас с родней? – спросила Лена.

– Там мне нечего делать.

– Может, все-таки зайдете, а то как-то не по-человечески?

– Нет! Уходи скорее!

Едва Лена сделала шаг к лестнице, как пронзительная боль обожгла ее спину. Что-то острое вонзилось туда. От боли Лена застонала и обернулась к мужу. Тот держал в руке окровавленный нож. Он был в смятении и не знал, как быть дальше. Обеими руками Лена ухватилась за перила, и все же тело скользнуло вниз, прямо на площадку. И тут Жасан опомнился, бросил нож и выбежал из подъезда. Далее помчался по знакомой дорожке, толкая прохожих, а те ему вслед возмущались, называя его «идиотом», «слепым», а один молодой даже выругался матом.

В то самый час Айгуль шла домой по той же дорожке. На ней были модные синие брюки, желтая блузка, а в руке сумочка. Вдруг ее глаза расширились, когда она увидала отца, бегущего к ней навстречу. От ужаса дочь застыла на месте и смиренно опустила голову, готовая к самому худшему. Все тело дрожало. Но почему-то отец пробежал мимо, будто не заметил ее. Дочь ничего не могла понять: куда он мчится? И тут у Айгуль мелькнула ужасная мысль. Отец бежит от бабушки, значит, там что-то случилось. Неужели с мамой? Из глаз дочери брызнули слезы, и она кинулась к дому.

Забежав в подъезд, на площадке первого этажа она увидела маму. Айгуль бросилась к ней. Та лежала на боку, стонала, а под ней – лужа крови. Дочка, охваченная ужасом, стала кричать на своем языке:

– Мамочка, мамочка, не умирайте!

Надежда Николаевна в комнате услышала крики внучки и сразу поняла: с дочерью случилась беда. Сердце матери сразу заколотилось, и слезы хлынули из глаз. Не помня себя, она бросилась к двери, совсем не чувствуя боли в разбухших ногах. Далее, держась за перила, стала спешно спускаться. А снизу уже доносились голоса соседей, и среди них плач Айгуль, которая что-то кричала на своем. «Неужели я потеряла дочь? Неужели это правда? – сквозь слезы говорила себе мать Лены. – Нет! Нет!» Одна из соседок кинулась к Надежде Николаевне и помогла ей спуститься. И тут соседи расступились, и она увидела Айгуль, склонившуюся над матерью. Лена была жива. Она лежала на спине, к месту ранения ей уже приложили плотную тряпку, чтобы не вытекала кровь. Мать сразу догадалась, кто мог это сделать.

Тихо рыдая, мать опустилась у тела дочери и стала гладить ее лицо.

– Мама, не плачьте сильно, а то и я… – тихо застонала дочь.

– Хорошо, доченька, хорошо. Ты только крепись, сейчас «скорая» приедет.

– Айгуль, во всем слушайся бабушку, тетю и дядю, – сказала Лена. – И еще, мама, если Кират захочет начать новую жизнь, помогите ему.

– Мы все сделаем, ты только крепись. Много не разговаривай, тебе сейчас нельзя.

– Мама, вы настоящая мать. Только теперь я поняла, что значит быть матерью. Я так сильно люблю вас, больше, чем это было в начале нашей встречи. Да, спасибо за ваш эксперимент: он вполне удался, и вы оказались правы.

– Я тоже полюбила тебя очень сильно, как и остальных детей. Теперь я счастливая мать, но ты крепись, врачи обязательно спасут тебя.

– Мама, мне страшно, я не хочу умирать, особенно сейчас, когда пришло ко мне настоящее счастье. Теперь хочется жить еще больше, почему я должна уйти из жизни? Сейчас мне нельзя умирать… Мамочка, я боюсь…

– Леночка, умоляю, не говори так! Ты будешь жить, у нас опытные врачи, и твоя рана не столь опасная. Только крепись. Все, что ты сказала, это правильно, я рада за тебя, и потому ты должна жить.

– Ну, где эти чертовы врачи, почему до сих пор их нет? – вскрикнула Надежда Николаевна. – Прошу, еще раз позвоните.

Вскоре в подъезд вошли два врача с носилками. Соседи сразу освободили площадку, и лишь двое мужчин остались помочь. Лену аккуратно уложили на носилки и вынесли к машине «скорой». Айгуль за ними. А Надежда Николаевна не успела сделать и шагу, держась за перила, как в глазах стало темно, и она потеряла сознание. Соседи успели подхватить ее.

Мать Лены пришла в себя лишь после укола. Открыв глаза, обнаружила себя на своем коричневом диване. Ее дети, внуки сидели за столом и о чем-то тихо говорили. Михаил Сергеевич глядел в окно, вытирая платочком глаза. Валя же сидела за столом рядом со своими детьми с красными глазами. И сразу у матери мелькнула страшная мысль: «Они плачут… Неужели мою дочь не спасли?» Об этом она боялась спросить.

– Валя, Валя, – тихо позвала она, и все вздрогнули, а дочь бросилась к матери и присела на край дивана со словами: «Мама, как ты, тебе лучше?» Но мать словно не слышала и дрожащим голосом выдавила из себя лишь два слова: «Лена жива?»

– Да, жива, жива, не волнуйся.

И от радости все ее лицо залилось слезами.

– Тогда почему ты здесь, езжай срочно в больницу. Валя, умоляю тебя, найди лучших врачей, лекарства. Если она умрет, я не переживу этого.

– Мамочка, мы только из больницы. Сам профессор Коган оперирует ее, он лучший хирург. Петя и Алина остались в больнице – Лена там не одна. Сейчас опять поеду в больницу. А как ты сама?

– Сейчас не думайте обо мне. Надо спасать вашу сестру, ведь она только начала жить. Об этом Лена сама призналась: ей хочется жить так сильно, как никогда. Так что идите в больницу. Вдруг больной понадобится какое-нибудь дефицитное лекарство, только ты сможешь найти. Валя, подожди. Если я умру, то позаботьтесь о судьбе Айгуль. И еще – Кирата нужно привезти сюда. Пусть эта квартира будет их домом.

– Мама, я все сделаю, ты только крепись.

Совершив месть, испуганный Жасан бежал куда глаза глядят. Добежав до центральной дороги, он встал, тяжело дыша. Куда дальше, ведь здесь он никого не знает: ни родни, ни друзей. Слегка успокоившись, Жасану стало ясно: ему не скрыться. И тут он осознал нечто ужасное: больше он не увидит свою любимую жену. От горя он закрыл лицо руками и горько заплакал. Жасан стоял на тротуаре, и прохожие люди глядели на странного азиата в недоумении. Некоторые москвичи замедляли свои шаги возле несчастного и спрашивали о его горе. А тот никого не видел и не слышал.

Милиция прибыла на место преступления в ту самую минуту, когда Лену выносили из подъезда. О происшествии они узнали со слов Айгуль. Тогда двое оперативников с собакой устремились по следу беглеца. Нашли азиата очень быстро, недалеко от места преступления. Жасан сидел на скамейке, свесив голову.

Эпилог

Итак, что было дальше? Об этом рассказала мне Алла, то есть Валина дочь, когда мы учились на факультете истории. Как и эту саму историю.

Врачам удалось спасти Лену, хотя рана оказалось опасной. Ее оперировали дважды, и спустя месяц Лена вернулась домой. А через неделю смогла выйти на работу, в музей изобразительного искусства.

Надежда Николаевна же прожила с дочерью всего два года, и ее похоронили рядом с дедом и бабушкой. Перед смертью она сожалела лишь об одном, что не знает место захоронения Семена, чтобы быть рядом с мужем.

Петя вроде обрел счастье с Алиной, но мысль о сыне не давала ему покоя. Вадим не пришел даже на похороны бабушки – все из-за ее квартиры, которая не досталась ему. В этот день на поминках Петя горько заплакал и сказал:

– Кажется, я потерял сына. Как это ужасно, вроде живой и вместе с тем его нет. Но я буду бороться за душу моего сына до конца, как боролась моя мама за Лену.

За попытку убийства Жасан был осужден на восемь лет тюрьмы, однако через семь его выпустили досрочно за примерное поведение в лагере. Вернулся домой он больным туберкулезом. Похоронили его в пустыне, у большого колодца, рядом с Ибрагимом-бобо и отцом.

Старшие сыновья Лены так и не простили мать. И в самом деле, из-за этой истории с побегом у них были трудности при женитьбе своих детей. Правда, дочь Лены как-то изъявила желание поехать к матери, но мужья не пустили. Зять опасался, как бы и его жена не осталась в Москве у матери. Тогда Лена сама приехала в райцентр Чирак, где встретилась с Киратом. Однако дочь опять не отпустил муж. Мать ждала ее пять дней, так и уехала в Москву.

После техникума Кират уехал в Алмату и там поступил в институт.

Жизнь Айгуль сложилось удачно. К тридцати годам она окончила институт, вышла замуж за любимого человека и защитила кандидатскую диссертацию по искусству.

Content

Девочка из пустыни
Артур Самари

Домой

Поезд остановился

Поиски

Кизляр

Кочевники

Жасан

Спустя сорок лет

Мама

Похищение

Изгнание

Слепая любовь

Лена в юрте

Встреча с сестрой

Встреча с братом

Семейство Гореных

Ночной разговор

Возвращение домой

Развод

Первые уроки

Другими глазами

Невыносимая жизнь

Побег

После побега

Снова побег

Гроза

Последняя глава

Эпилог