Артур Самари

Мастер и Воланд

Иногда Воланд возвращается,

Если хорошие люди молчат.

Так говорил Эдмунд Бёрк.

ЗАМЫСЕЛ

Москва, 1929 год. Минуло уже одиннадцать лет, как большевики совершили в России государственный переворот и захватили власть. Уже позади гражданская война, которая унесла сотни тысяч жизней, хотя от разрухи страна до сих пор не оправилась. Чтобы прокормить город, большевики отбирают у крестьян зерно. В селах начинается массовый голод. Кто не отдает, тех под конвоем в товарных поездах ссылают в Сибирь. В лагерях заключенные живут в деревянных бараках, спят на нарах. В крае вечного холода их заставляют рубить леса – и не важно, мужчины это или женщины, юноши или старики.

Однако в самой Москве живется не столь плохо, как в провинциях. В столице люди посещают театры, кино, издаются газеты, книги. И с каждым годом новая власть крепнет: растет армия и количество чекистов НКВД (спецслужба). Тем не менее, интеллигенция живет тайной надеждой, что однажды усталый народ восстанет и сметет власть коммунистов.

В этот летний день, как обычно по утрам, корреспондент газеты «Гудок» Булгаков спешил на работу. В руке – старый кожаный портфель, который достался ему от отца, профессора богословия в Киеве. Михаил был средних лет, голубоглазый, в широких серых брюках и светло-желтой рубашке. Так как время было утреннее, то улица Маркса была оживленной, а по дороге неслись редкие автомобили чиновников и трамваи с громкими сигналами. Вдруг сзади Михаил услышал выкрики людей и резко обернулся, как и другие люди, и застыл на месте. В их сторону двигалась колона молодых рабочих: парни и девушки с транспарантами и плакатами. А впереди не спеша двигался грузовик, на борту которого спереди был укреплен большой цветной плакат. На нем изображена Дева Мария с большим животом – беременная, и под ним – синим цветом надпись: «Блудница!» Там же у двух бортов стояли две девушки-комсомолки, правда, одетые, словно Дева Мария: на голове – белый капюшон, а тело укрыто голубой накидкой. Время от времени девушки раскрывали свой балахон, и прохожие замечали их обнаженные тела с темным пятном на лобках. При этом девушки улыбались, как это делают проститутки.

На тротуаре потрясенные люди не могли поверить своим глазам. Хотя им было известно, что большевики объявили войну церкви, так как идеи христианства не соответствуют коммунистической морали. И всё же причина была в другом – в одном государстве не могут существовать две морали. Отныне место учителя Иисуса Христа должен занять вождь коммунистов Ленин, который скончался пять лет назад. И народ обязан жить по его принципам, по идеологии коммунистов. «Так они укрепляли свою власть», – сказал вслух Булгаков, и рядом стоящий интеллигент – в пенсне, в черном костюме и шляпе – сплюнул в сторону комсомольцев:

– Ироды, совсем не ведают, что творят, все человеческие качества утеряли.

Рядом стоящая барышня средних лет, в шляпке с вуалью тоже возмутилась:

– Это же просто вакханалия! Наверно, грядет эпоха сатаны, – и спешно зашагала прочь, не желая видеть столь гнусную картину.

– Вот и дожили до такой дикости, – произнес Михаил и закурил сигарету.

Однако на тротуаре были и другие голоса. Это веселые возгласы молодых рабочих парней, у которых сверкали глаза от увиденных «живых» лобков. «Вот это по-нашему! Да здравствует свобода!»

Хотя за последние годы журналист Михаил Булгаков видел много безобразий со стороны новой власти, но это никак не укладывалось в голове. Столь безрассудное святотатство потрясло Михаила до глубины души, и он с отвращением проводил эту веселую колонну. За грузовиком двигалась колонна воодушевленных комсомольцев в серых куртках, на груди – красные значки, а у девушек на головке – алые платки. Символ коммунистов – цвет крови. В толпе несли еще один большой плакат, где был изображен Иисус Христос с глупой улыбкой на лице, и внизу надпись: «Мошенник!». При этом они выкрикивали лозунги: «Долой Иисуса – мошенника! Нет Бога, нет религии! Смерть попам – обманщикам народа!»

Булгаков шагал дальше, нервно куря сигарету. Эта сцена слишком встревожила его. Хотя Михаил был неверующим человеком, но почитал моральные принципы христианства. В этой религии ему нравились идеи общечеловеческих ценностей, как «не убий», «не желай чужого имущества», «любовь к ближнему». С приходом власти коммунистов всё это стало уходить из жизни России. Подобные бичевания церкви начались еще год назад. Стали заколачивать двери церквей, сажать в тюрьмы священников; иных расстреливали – за ними по ночам приезжали чекисты на автомобилях и увозили. Больше они домой не возвращались. Просто исчезали. А совсем недавно взорвали два больших храма. Булгаков, как журналист, был там и видел, как рабочие на грузовиках увозят обломки храма. Люди стали бояться ходить в церковь и молились дома.

В раздумье Булгаков не заметил, как очутился у своей редакции. Это трехэтажное желтого цвета здание, где краска местами осыпалась. Здесь были редакции разных газет и журналов. На первом этаже находилась его редакция «Гудок». Взволнованный, он вошел прямо в кабинет редактора Остроумова – лет пятидесяти, с широкой лысиной. Сев напротив, он начал рассказывать об увиденном на улице Маркса, где комсомольцы глумились над верой православных людей. И, закончив, твердо заявил:

– Николай Ефимович, позволь, я напишу на эту тему фельетон, уже молчать невозможно, до чего дошли коммунисты. Разве это мыслимо: Дева Мария – это проститутка, блудница. В России уже ничего святого не осталось.

– Без всякого сомнения, это просто безобразие, даже хулиганство. Но оно исходит «сверху». Я уже не раз говорил тебе и другим: я не могу идти против партии. Они не простят мне этого. Раньше нас защищали товарищи Каменев, Зиновьев – более образованные люди, однако Сталин оказался сильнее и смог их сместить со своих постов в правительстве. Теперь у них мелкие должности. А со Сталиным нужно быть осторожным. Хоть он улыбается всем, но опасен и хитер, ведь даже с могучим Троцким сумел расправиться и сослать его в ссылку в далекий Казахстан. А ведь в первые годы революции авторитет Троцкого был выше, чем у Ленина. Теперь вся власть в руках Сталина, он – наш бог.

– Какой бог, он просто тиран, как все они.

– Ладно, я даю тебе добро на этот фельетон, но пиши об этих безобразиях мягко, как будто ты сомневаешься, это хорошо или плохо. Прикинься эдаким наивным журналистом. Иначе мы не сможем напечатать. Я не хочу, чтоб нашу редакцию закрыли, как и другие, которые не прислушивались к советам товарищей из партии. Я не хочу, чтоб моя семья осталась без куска хлеба и голодала. Мы все в таком положении. Ты – тоже. У меня хоть жена имеет работу, а твоя – чем она занята, как и многие люди, сидит на барахолке?

– Но если нет острых статей, то газету не будут покупать.

– Согласен с тобой, но у нас нет выбора. Сталин – очень опасный человек. Два дня назад я виделся с писателем Пильняком, он мне рассказал удивительную историю. Он уверяет, что Сталин решением Политбюро настоял, чтобы командующему Фрунзе сделали операцию по удалению язвы желудка, хотя тот был против. Как тебе известно, он умер на операционном столе. Теперь и армия в руках Сталина, не говоря про НКВД.

– Меня внутренние дела коммунистов мало интересуют. Чем больше они убьют друг друга, тем лучше.

– Ты не прав, когда в партии было коллективное руководство, мы могли слегка критиковать, иногда говорить правду, а теперь этого почти нет. Сталин стал единоличным правителем. Еще есть надежда на Бухарина и Рыкова, которые еще могут с ним спорить, хотя они тоже побаиваются его.

И тут в кабинет с шумом вошли два молодых корреспондента, и редактор, не договорив, резко сменил тему:

– Я думаю, в этом вопросе товарищ Сталин в чем-то прав.

– В чем прав Сталин? – спросил один из корреспондентов с широкой улыбкой.

– В вопросах религии.

– Помилуйте, Николай Ефимович, что вы говорите, они даже арестовывали архимандрита Тихона, потому что он не согласен с политикой коммунистов.

Другой сотрудник добавил:

– А взрывы храмов? Они даже это засняли на кино.

– Значит, коммунисты уверены, что действуют правильно, – сказал редактор, – у них свое видение, свои убеждения.

Тут Михаил пояснил:

– Христианство – это не идеология, это нравственные проповеди о добре, о любви к ближнему. Почему коммунисты так ненавидят религию? Они хотят завладеть душами людей, а религия им мешает. Поэтому они обливают ее грязью.

– Может, и так, – сказал редактор, – давайте работать. Итак, Михаил, у тебя есть тема, занимайся. А вы, двое, куда собираетесь?

Булгаков покинул кабинет. Выйдя из здания с портфелем, он кинулся догнать антирелигиозную колонну комсомольцев, чтобы описать весь ход этого шествия. Затем он побывал на месте сноса еще одного храма XVII века, там была груда развалин. Старики и старушки стояли рядом и плакали. Они рассказывали Михаилу, как в этой церкви крестили их, а также их родителей и бабушек.

Когда настало обеденное время, журналист зашел в дешевую столовую, которая прежде была рестораном, с богатой лепкой на стенах и потолке, покрытую золотой краской. Там Михаил заказал тарелку борща без мяса и два куска серого хлеба.

Оттуда он зашагал в сторону Патриархии, чтобы взять интервью у какого-нибудь важного сановника. Во дворе огромного храма «Христа Спасителя» Михаил застал помощника архимандрита Тихона, старика лет семидесяти, в черном одеянии, без головного убора и длинной светлой бородой. Он давал указания двух молодым монахиням. Как только те ушли, он обратился к старцу. Тот согласился ответить на вопросы корреспондента.

– А вы не будете записывать? – спросил священник.

– У меня хорошая память.

– В таком случае, погуляем между соснами, дубами. Нынче столь тревожное время для нас, что я забыл, когда гулял тут.

– Ваша светлость, я хочу сразу предупредить, что из нашей беседы мы не всё сможем опубликовать: наш редактор опасается за газету.

– Я понимаю Вас, хотя то, что Вы осмелились явиться к нам, уже хорошо.

Около часа они вели беседу, и в конце помощник Тихона спросил:

– Я заметил, что Вы маловерующий человек, хотя к вере относитесь уважительно.

– Раньше я был атеистом, но нынче я стал чувствовать, что Россия без христианских заповедей погибнет. Хотя в загробную жизнь я не верю.

– Вы не верите, потому что оттуда еще никто не возвращался. Надо помнить, что вторая часть нашей жизни, то есть продолжение, – это духовная форма нашего бытия.

В конце беседы отец Вениамин произнес фразу, которая запала в душу Михаила:

– Если большевики отказываются от Иисуса, то ему на смену явится Сатана. Это место пусто не бывает, он тоже борется за души людей. И Сатана также будет делать добро, иначе он не сможет вести народ за собой, хотя истинные его цели – это черные дела.

ЛУНА

Ближе к вечеру Булгаков вернулся домой. Он вошел в подъезд и поднялся на второй этаж. Дверь открыла жена Люся – в розовом халате, с улыбкой. Он вошел в темный коридор коммунальной квартиры, в конце которой находились общая кухня и ванная на четыре семьи. До переворота эта квартира была собственностью профессора медицины, но затем коммунисты стали отбирать жилье у состоятельных граждан и делить между рабочими, так как именно этот класс являлся опорой власти. Так, старому профессору Бирс с его женой оставили лишь одну комнату. Старики радовались лишь одному – что их дети успели сбежать в Германию. Вскоре профессор умер, и вдова осталась одна. Другие комнаты достались работнице фабрики – Варваре с пятилетней дочкой, которую мать брала собой на работу, а также две комнаты – семье милиционера с женой и сынишкой. И год назад освободившуюся комнату отдали корреспонденту Булгакову. Как оказалось, ранее эту жилплощадь занимал доцент университета Муравьев – историк, который был уволен за свои антисоветские взгляды и лишился квартиры. Когда Булгаков узнал об этом, то попросил своего редактора подыскать ему другую комнату. Остроумов возмутился: «Разве ты не знаешь, с каким трудом досталась тебе эта комната? Или забыл, где жил до этого?»

Как только супруги Булгаковы зашли к себе, он сразу бросил портфель на пол, заключил Люси в объятия и припал к ее губам. А она начала расстегивать пуговицы на его рубашке, затем скинула со своих плеч халат и молча, с лукавым взглядом, повела мужа к кровати. «Сегодня я хочу по-парижски», – сказала супруга по-французски, словно девица легкого поведения, и села на тело мужа.

– Только прошу, тише, – напомнил муж, и, как обычно, жена ответила:

– Это не в моей власти, – не знаю, как получится на этот раз.

– Ах ты, распутница! – тихо засмеялся Михаил.

– Да, я такая, – в шутливом тоне ответила она, – не зря я жила во Франции.

– Это ты у Мопассана научилась?

– Не успела, его уже не было в живых.

И оба тихо рассмеялись.

Вскоре на кухне Люси с двумя женщинами уже готовили еду. У каждого – свой примус. Сначала они лили туда керосин через воронку и начинали качать воздух, когда огонь вспыхивал. Уже затем ставили на него кастрюлю с водой и опускали туда картошку и морковь. Когда Варвара приготовила кашу и ушла к себе с кастрюлей, госпожа Бирс тихо заговорила:

– Вы знаете, у меня пропало серебряное кольцо с дорогим камнем, я забыла его в ванной комнате, а когда вернулась, то там не оказалось. Мне думается, это дело рук Варвары или жены милиционера. Как мне быть?

Не успела Люси открыть рот, как за спиной услышала злобный голос Варвары, которая стояла в дверях.

– У вас, бывших буржуев, во всем виноваты мы – пролетарии. Это вы говорите от злости, что нынче власть в наших руках. Эту историю с кольцом, я уверена, придумала это злая Баба-яга, чтобы нас очернить – мол, смотрите, какие они воришки. Мы – простой народ, нам дорогие украшения не нужны. Поняла?

– Я не желаю с Вами говорить, я разговариваю с Люси, а не с Вами.

– До революции вы глядели на нас с презрением, и теперь не можете привыкнуть, что мы управляем вами, бывшими капиталистами.

– Мой муж был профессором, а не капиталистом. И, самое главное: сначала вы научитесь как следует убирать за собой унитаз, а затем будете управлять страной.

– Сама ты вонючка, – с визгом произнесла работница, – таких, как ты, надо в тюрьму сажать, от вас нет никакой пользы.

И тут Люси прервала их ссору:

– Милые соседи, ну хватит, всё-таки живете под одной крышей, в одной стране. Не надо обижаться из-за мелочей. Всё, забудьте свои обиды.

За год жизни в этой коммуналке Люси научилась их успокаивать, иногда делая мелкие подарки соседям, тем самым располагая их к себе.

Когда Люси вернулась в свою комнату, Михаил сидел за столом и писал фельетон об увиденном. Жена поставила кастрюлю на розовую скатерть и разлила суп по тарелкам. За обедом муж рассказал о шествии на улице Маркса – блудная Мария, обнаженные комсомолки с черными лобками.

– О Господи, что творится, коммунисты совсем голову потеряли. Как можно, ведь тысячу лет это были наши святыни… Я не совсем верующая, и всё же так нельзя. Хотя в поведении этих комсомолок нет ничего странного. Сама Коллонтай – вождь пролетарских женщин – вот что пишет: теперь женщины свободны и сами решают, с кем спать сегодня и завтра. А брак надо отменить как отжившее, это капиталисты придумали. Главное в жизни – служить партии коммунистов.

– Это еще ничего! Вот что она сказала на одном из женских собраний: «Вот, к примеру, я беременна – и не знаю, от кого. И это не важно – это пережиток прошлого». Совсем с ума сошла со своей любовью к партии.

– Сегодня, после увиденного, тема религии стала для меня очень важной. Если из нашей жизни исчезнут заповеди Христа и заменят их коммунистическими проповедями, то для России наступят черные дни. Как жить без добра, без любви друг к другу?

– Ты стал слишком пессимистичным, ведь у коммунистов тоже есть мораль добра, любви.

– Да, есть. Церковь призывает любить людей. А наша власть заявляет, высшая ценность – это любить идеи Ленина. Заметь, даже не своих близких, родных людей, а быть преданным лишь партии. Я считаю, что без Иисуса Христа нам нельзя. Особенно сейчас, когда народ разделен на два лагеря: пролетарский и интеллигенцию, и в своих речах коммунисты так и стравливают рабочих против нас. И всё это – когда у многих нет работы, люди злые, экономика слаба, кругом бедность.

– И это говоришь ты, почти неверующий человек?

– Мое мнение начинает меняться. То, что увидел сегодня, меня потрясло. До сих пор не могу прийти в себя. Всё думаю, как написать свой фельетон, чтоб выставить на обзор гнусные дела коммунистов и комсомольцев и при этом лишь слегка задеть власть. Иначе редактор не пропустит, он предупредил меня.

– Ну, насколько я знаю, ты мастер на такие хитрости, – улыбнулась жена, убирая посуда со стола.

– Пока мне это удается, но мои фельетоны начинают всё больше раздражат власть.

– Будь осторожен, если ты останешься без работы, то мы окажемся на улице и помрем с голоду.

– Это и сдерживает нас, газетчиков, писателей, писать правду жизни, хотя вокруг столько безобразия, а мы лишь намеками пишем. А ведь об этом надо кричать на всех углах.

– Ой, давай не будем говорить о политике – это опасно, и я устала… Лучше – о театре, о литературе. Да, как у тебя продвигается твой роман «Белая гвардия»?

– Почти закончил, но вот вопрос, смогу ли его издать, ведь тема запретная. Коммунисты не хотят вспоминать о прежней жизни, когда людям жилось гораздо лучше, но у них ностальгия. Вот этим я и хочу воспользоваться. В душе мы все мечтаем вернуться в прошлое, даже рабочий класс, не говоря о крестьянах, которые голодают в своих селах.

– Говорят, в деревнях уже умирают люди. Как такое возможно? – и жена села рядом.

– Коммунисты уже какой год отбирают у них зерно подчистую, теперь им нечего сажать, да и на еду не хватает. Этим хлебом город кормят и еще продают за границу. Главное для них – чтобы город не взбунтовался, а с бунтующими крестьянами Красная Армия легко справляется. Однако если крестьянство объединится, то оно одолеет власть большевиков.

– Какой год об этом мечтает интеллигенция, но не происходит. С каждым годом надежды тают. Я очень жалею, что поверила советской пропаганде о светлой жизни и вернулась в Россию. К нам туда приезжали деятели советской культуры и заверяли, что в России всё хорошо, как прежде. Мы верили этим подлым людишкам, которые оказались просто пропагандистами. Даже заверяли, что если нам не понравится, в тот же день сможем вернуться в Париж. Это оказалось ловушкой.

– Я удивляюсь, как вы могли клюнуть на такое? Коммунистам очень не нравилось, что вы за рубежом ругаете Советскую власть, а ведь они мечтают о кредитах в Европе, Америке для строительства новых заводов. Иначе страну ждет бунт, а значит, захват власти народом.

– Ладно, я пойду на кухню мыть посуду. Вроде мы не хотели говорить о политике… Только одно расстройство.

Когда Люси вернулась из кухни, муж писал на желтых листах. Жена легла на кровать и раскрыла книгу Золя. И тут она вспомнила:

– Ты знаешь, сейчас на кухне Люба готовила в кастрюле курицу, такой вкусный запах, аж слюнки потекли. Наверно, муж у кого-то отнял, ведь он милиционер.

– Вот когда издам свою книгу, то и на нашем столе будут и курица, и мясо.

– Скорее бы этот день настал! Вся надежда – на твой роман.

За окном стало темно, и Михаил зажег лампу на столе. Спустя час Люси заснула, книга лежала у ее лица. Закончив черновой вариант фельетона, Булгаков отложил листы в сторону, налил в чашку чая и продолжал свои размышления о религии. Он вспомнил разговор с отцом Вениамином, то есть его слова: «Если отказаться от Иисуса, то его место сразу займет дьявол, ибо это место пусто не бывает».

Затем с чашкой Михаил подошел к открытому окну. На улице стояла темень, и лишь слабый свет – в окнах людей, словно в этом черном дьявольском просторе лишь свет лампы в домах говорил о том, что там еще теплится божья искра. «Если коммунисты изгнали Иисуса, то нынче Россией управляет Сатана, – заключил Булгаков, – и его имя – Иосиф Сталин? Значит, нами управляет Сатана, диктатор. Тогда куда же девался Иисус с идеей о добре? Он исчез? Нет! Дело в том, что тьма не может существовать без света». И тут Михаил обратил свой взор на светящуюся Луну в темном небе. «Вот где сейчас обитает Иисус, хоть далеко от нас, и всё же светит, хотя его лучи слабо греют сердца людей. Но он дает нам надежду, как луч света в темном царстве. Да, сегодня его власть совсем слаба, и балом правит Сатана. Эту мысль мне следует донести до людей, чтобы они поняли, кто на самом деле управляет ими. Любой диктатор – это Сатана, и единственная его цель – удержаться у власти как можно дольше. Безграничная власть позволяет ему грабить страну и карать своих противников – честных людей, которые хотят изгнать зло».

Такая философская мысль так захватила его сознание и душу, что он решил написать роман на эту тему и тем самым раскрыть людям глаза. Если Россией управляет Сатана, но такая страна обречена, у нее не может быть светлого будущего, как обещают коммунисты. Людям не следует отворачиваться от церкви, от Иисуса. Тогда Сатана станет еще сильнее, и изгнать его будет крайне трудно. «Каждый честный человек, если таковым себя считает, должен хоть как-то бороться против Зла. И этот роман – моя борьба за будущее России». Эта мысль сильно взволновала писателя, автора повести «Собачье сердце». Еще час он стоял у окна, разглядывая то тьму, то Луну.

Внезапно из соседней комнаты донеслись женский крик и плач ребенка. Михаил вздрогнул и глянул на жену, которая вмиг открыла глаза.

– Это Люба, опять муж явился со службы пьяным и бьет ее, – сказал Булгаков. – Как это надоело, может быть, поговорить мне с ним?

– Ты уже один раз это сделал, и он чуть не посадил тебя в тюрьму. Ты хочешь, чтобы в этот раз милиционер тебя точно посадил?

Женский плач и брань ее мужа – стражника порядка – длились минут пять. Оба супруга сидели за столом и читали книгу, заткнув уши ватой. После всё стихло.

– Наконец-то, – легко вздохнула жена, – давай спать, хотя какой тут сон, – и снова принялась за свою книгу.

Вскоре жена легла спать, Михаил снова вернулся к окну и уставился на темень и Луну. Возникшая мысль об Иисусе, о Сатане, о Сталине не давала ему покоя. Так длилось более часа. Так возник замысел будущего романа. Затем он резко вернулся к столу, взял из стопки бумагу и спешно записал: «Роман. “Явление Воланда в Россию”». Первую главу он назвал «У Патриарших прудов». И стал писать: «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке». Затем он задумался, и возник образ второго героя, и его тоже описал. Эти люди были ему знакомы: один – пожилой редактор, другой – молодой поэт из рабочих. Писалось легко и свободно, хотя автор еще не знал, какой будет следующая глава и чем завершится весь роман.

Когда Михаил закончил первую главу, то стальное перо опустил в пенал, устало открыл крышку серебряных часов и глянул на циферблат. Время близилось к четырем утра. Затем он бесшумно залез под одеяло жены и не заметил, как заснул.

Обычно Люси просыпалась поздно. Увидев спящего мужа, она тихо поднялась с кровати, накинула на плечи халат и подошла к столу. Там лежали исписанные синими чернилами листы. Было ясно: муж работал до глубокой ночи. Вообще, он любил работать по ночам в тиши, когда квартира замирала. Правда, бывало, что сосед сверху, молодой слесарь с женой, устраивали гулянку, и тогда гармошка гремела до полуночи, сотрясая потолок. В такие часы Михаил и Люси отправлялись в гости к друзьям.

Михаил проснулся ближе к полудню, на столе его уже ждала тарелка манной каши. Жена пила чай. Миша сел рядом и произнес со сверкающими глазами:

– Вчера ночью меня озарила идея написать роман о дьяволе, который решил посетить нас, Россию.

– А что, вполне разумно, если раньше мы молились Иисусу, то теперь станем поклоняться дьяволу. Довольно интересный замысел, мне нравится.

– Я рад, что мой замысел понравился тебе.

Михаил хотел сказать еще о Сталине, который предстанет в его романе в образе Сатаны, но почему-то воздержался. Такая мысль была слишком опасной. Если о ней узнают в НКВД, то тюрьмы ему не миновать. Он доверял жене, и всё же… пока не стоит говорить. Когда Люси со своим бывшим мужем – публицистом и другими писателями, журналистами вернулись в Россию, то гуляли смутные слухи, что они как-то связаны с НКВД. Ведь именно это ведомство организовало их возвращение домой. Михаил верил Люси, иначе бы не женился на ней. «Возможно, другие имели связь с чекистами, но не она», – говорил он себе. «Будет лучше, – решил Булгаков, – если об истинном замысле романа никто не будет знать, пусть читатели сами догадаются. Сам сюжет должен привести их к этой мысли. Задача очень сложная».

– Я очень надеюсь, что этот роман принесет тебе славу, деньги. Мы купим свой дом, будем к себе приглашать известных людей, а летом отдыхать на берегу Чёрного моря. Это моя мечта!

– А для меня самое главное – я брошу свою работу в газете, и дома в своем кабинете, в тишине буду писать свои произведения. Есть уверенность, что с этим романом у меня всё получится, если коммунисты не станут мешать. Только это пугает меня.

– Избегай острых сцен, диалогов, если даже важно для тебя. И вообще, у тебя богатая фантазия, пиши про любовь, детективы, фантастику – люди любят такое, это быстрее принесет тебе славу, деньги.

– Деньги всем нужны, но я не хочу дешевую временную славу.

– Ты хочешь стать Достоевским, Толстым?

– Да, хочу писать, как они.

На это жена засмеялась, а Михаил ответил:

– Я знаю, ты не веришь в это, и все же я стану настоящим писателем, как наши классики.

– А мы это сейчас проверим. Я вижу, ты уже написал одну главу, ну-ка, прочитай, как тебе известно, во Франции я работала в литературной редакции и способна оценить текст.

– Ладно, только убери со стола кастрюлю и тарелку.

Ему хотелось узнать, догадается ли жена, что в образе дьявола по имени Воланд скрывается Сталин.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Михаил взял в руки лист и стал читать. Вдруг остановился и сказал:

– Название первой главы нужно изменить, пусть она будет называться «Никогда не разговаривайте с неизвестными». Тем самым я хочу намекнуть читателю, что в советской стране опасно говорить с незнакомыми людьми, кто знает, может быть, это агент НКВД, а ты ему сболтнешь лишнее – скажешь что-то плохое о правительстве. И тем более – с иностранцем, которых считают шпионами.

– То есть тонкий намек на нашу жизнь.

Писатель продолжил чтение и описал первых героев – редактора Берлиоза и пролетарского поэта Бездомного. Далее местность – это Патриаршие пруды – и погоду – невыносимую жару. И тут Михаил пояснил жене:

– Дьявол является во время небывалой жары. А почему людей не оказалось на Патриарших прудах – они боятся дьявола, – и чуть не выскочило слово «Сталин», – поэтому все скрылись. Никто не хочет встречи с Сатаной.

Далее Михаил рассказал, что Берлиоз заказал поэту Бездомному антирелигиозную поэму об Иисусе, и писатель тем самым намекнул, что в стране идет борьба против Бога. И в первых рядах этой борьбы должна быть пролетарская молодежь. Но вот беда – они малообразованны и пишут очень плохо. И ко всему – поэт Бездомный, который написал об Иисусе целую поэму, совсем мало знает о своем герое.

И тут Люси усмехнулась:

– Это очень забавная фраза: «Полное незнание вопроса, по которому Бездомный собирался писать». Ты здорово задел.

Булгаков продолжил читать: «И редактор, человек весьма образованный, был вынужден прочитать поэту целую лекцию, всячески доказывая, что Иисус не существовал, а то в поэме Бездомного пророк получился как живой».

– Какая сволочь этот Берлиоз, он умышлено толкает этого пролетария ненавидеть пророка.

– Ты верно заметила, сами рабочие не додумаются до такой гнусности. Всё это делает наша продажная интеллигенция, которая служит коммунистам. Тем самым она укрепляет их власть, за это получая приличные гонорары и почти бесплатное питание в ресторанах типа МАССОЛИТа.

– Читай дальше, это интересно.

Когда Булгаков описал внешность Воланда, жена сразу насторожилась:

– Это образ Сталина, ведь тот низкого роста?

– Нет! Да, Сталин низок, но не хромает, и у него нет золотых зубов.

Михаил сделал хитрый ход – лишь вначале указал на сходство со Сталиным и далее привел другие черты, которые не свойственны вождю. Однако первые приметы – это низкий рост – запомнятся сильнее, чем последующие, – решил про себя писатель.

– А трость у иностранца – с черным набалдашником в виде головы пуделя – ты это взял у Фауста? Там Сатана ходил с такой тростью.

– Очень верно заметила. Так и есть.

Затем Берлиоз называет этого незнакомца «немцем», а молодой поэт – «англичанином». Редактор был более образован и знал, что именно немцы помогли коммунистам деньгами, и те совершили переворот в своей стране. Для чего? Чтобы свалить Россию, которая входила в блок Антанта – противник Германии. Булгаков помнил, как в 1917 году оппозиционные газеты называли Ленина предателем, немецким шпионом.

Михаил стал читать дальше, и оказалось, что Сатана Воланд говорит с акцентом. И жена встревожилась:

– Сталин тоже говорит с акцентом?

– Но я же вначале сказал, что он немец.

Люси кивнула головой. И едва муж прочитал еще абзац, как снова заговорила:

– Мне понравился этот отрывок, где Бездомный, как всякий наш пролетарий, презирает иностранцев. Так оно и есть, коммунисты все свои неудачи в политике валят не на себя, а на врагов – капиталистов, иностранцев, шпионов. «Это они мешают нам жить, потому мы бедны». И простой народ верит.

– Как не верить, если каждый божий день кормят народ такими баснями. Даже Фома неверующий и тот поверил бы.

Михаил продолжил: «“Нет, он не англичанин…” – подумал Берлиоз, а Бездомный подумал: “Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!” – и опять нахмурился». И тут Люси остановила его:

– Подожди, если Воланд так хорошо говорит по-русски, выходит, это наш человек? Это намек на какую-то личность?

– Нет, это просто дьявол, он может легко перевоплощаться. Да и ты думаешь, у нас нет своих дьяволов? Это обобщенный герой.

Едва писатель дочитал слова поэта Бездомного: «“Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки!” – совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич», как Люси сказала:

– В нашей жизни такое становится обычным делом, если твои взгляды не нравятся коммунистам. Уже десяток профессоров сослали в Сибирь, не говоря о том, что двести ученых – цвет науки – еще при Ленине посадили на пароход и выслали за границу. Наверно, в душе эти ученые благодарят Ленина, иначе сейчас оказались бы в Соловках. Ты думаешь, редактор или цензор пропустит такое? Ведь они дотошно читают каждое предложение. Да и Воланд у тебя согласен с политикой коммунистов и чуть не кричит: «Именно, ему там самое место». Он случайно не член партии?

Булгакову хотелось крикнуть: «Ведь это же Сталин! Потому так говорит».

Муж и жена тихо засмеялись. И автор пояснил:

– Ведь это дьявол, его дело – творить зло, под маской добра. Если цензор уберет эти слова – пусть. От этого роман сильно не пострадает.

Михаил взял новый лист и стал читать о том, как Воланд вмешался в разговор редактора и поэта. И был удивлен, узнав, что они атеисты, как и многие россияне. Тогда встал вопрос: «Коль Бога нет, то кто управляет человеком?» – «Сам же человек управляет своей судьбой». – Воланд возразил: «Порой человек бывает внезапно смертен, так что же получается, если он хозяин судьбы, то сам себе устроил смерть? Или кто-то другой?» – «Если считать, что была случайность, скажем, кирпич упал на голову…» На что Сатана возразил, что кирпич сам по себе не может упасть, если кто-нибудь не толкнет его. То есть с умыслом. И далее Воланд предсказал, что Берлиоз умрет не своей смертью, а ему комсомолка Аннушка отрежет голову. А поэту Бездомному – что тот окажется в психушке. Так и случилось. Берлиоз направился к турникету, чтобы перейти трамвайную линию, и там очутился под колесами трамвая.

Увлеченная сюжетом, за всё это время Люси не задала ни одного вопроса. Лишь после гибели редактора она тяжело вздохнула и принялась рассуждать о случившемся:

– Интересно и таинственно. У меня вопрос. Так кто же управляет нашей судьбой, если не мы? Если из России изгнали Иисуса? Выходит, Сталин решает наши судьбы? Так и есть! Теперь не мы – хозяева своей судьбы. Он стал хозяином. Только он и его люди могут бросить кирпич нам на голову.

Булгакову опять хотелось сказать: «Да, ты права, это Сталин в образе Воланда», но вместо этого ответил:

– Нет, это не Сталин. Если мы изгнали Бога, то на смену явился дьявол. Это будет мистическое произведение – фантастика. Об этом я буду всем говорить, чтобы чекисты не подумали, что речь идет о вожде коммунистов.

– Я не поняла, если Воланд – дьявол, то зачем ему доказывать существование Иисуса, какой ему интерес, ведь это его враг?

– Видишь ли, если мы отрицаем Бога, то и Сатаны не существует. Это свет и тьма, и друг без друга они не могут существовать. Потому Воланд так усердно спорит с ними, что Христос – это не вымысел, так же, как и Воланд-Сатана.

– Из-за этого Воланд разозлился на редактора и решил доказать, кто в России – хозяин страны. И это он поручил Аннушке разлить масло, и преданная комсомолка выполнила волю своего вождя? Опять получается – Сталин.

– Выкинь из головы Сталина, – это всё дьявол, это – полуфантастический роман. Дьявол хотел доказать, что отныне страной управляет он. И после казни Берлиоза, то есть отсечения ему головы – самого важного места у образованного человека, – лишь тогда поэт Бездомный поверил в существование Сатаны. Дьявол сам не казнит, он это делает чужими руками.

– А комсомольцы служат дьяволу. Мне вспомнилось, как на судах над неугодными людьми часто активисты кричат в зале: «Смерть врагам народа!» И после судья выносит смертный приговор. Значит, прокуроры, которые невинных людей посылают на смерть, тоже дьяволы?

– Нет, они трусливые бесы, которые служат Сатане.

Едва Михаил прочитал фразу Воланда «Не прикажете ли, я велю сейчас дать телеграмму вашему дяде в Киев?» – И опять передернуло Берлиоза: «Откуда же сумасшедший знает о существовании Киевского дяди?», как Люси сказала:

– Я знаю, что ты имел в виду: чекисты шпионят за гражданами и собирают на них досье.

Михаил улыбнулся, похвалив жену:

– До чего же ты умная.

– Здесь много ума не надо. А эти двое – говорящий кот и Коровьев – в клетчатом костюме, словно клоун – кто они?

– Это близкое окружение дьявола, они исполняют волю хозяина. Тоже темные личности.

Булгаков под ними подразумевал конкретных личностей из окружения Сталина, но от жены скрыл. Кот – это был Молотов, а в клетчатом – Каганович, старые партийцы, их за глаза называли холуями Сталина.

– Люси, обрати внимание на этот диалог между Берлиозом и Воландом о существовании Иисуса: «А не надо никаких точек зрения! – ответил странный профессор, – просто он существовал, и больше ничего». – «Но требуется же какое-нибудь доказательство…» – начал Берлиоз. – «И доказательств никаких не требуется, – ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал». Так с нами – с интеллигенцией – разговаривают коммунисты. Заявляя, что Ленинская теория о социализме верна и не нужно никаких доказательств, никаких точек зрения, никаких партий.

– Я не обратила на это внимания.

Дочитав первую главу, муж спросил:

– Ну, как?

– Начало интересное… Надеюсь, цензура пропустит, ведь это же мистическое произведение, хотя события кажутся реальными.

– Дальше будет более фантастично, и это усыпит бдительность цензоров. Всем говори, что муж пишет о дьяволе: то ли мистику, то ли фантастику.

ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ

Только Михаил вернулся домой, как за окном услышал голос госпожи Бирс. Он выглянул на улицу. Под окном стояли две старушки, в коричневой шляпе и черной вуали. Они говорили о политике.

– Я уже устала ждать, – жаловалась Бирс, – когда придут наши и прогонят коммунистов.

– Быстрей бы это случилось, хоть напоследок пожить бы в свободной России.

Такие опасные речи насторожили писателя, и он тихо предупредить соседку:

– Мадам Бирс, будьте осторожны, Вас могут подслушивать. У наших стен есть уши.

– Мне всё равно: без прежней России жизнь потеряла смысл.

– Поверьте мне, они не пощадят даже Ваш возраст.

Такие слова вразумили, и старушки сменили тему, заговорив о прежней жизни, словно с этой жизнью их уже давно ничего не связывало. А Михаил устроился за столом и начал писать вчерашний фельетон, пока на кухне жена с другими соседками на примусе жарили лук и картошку. Люси старалась со всеми женщина вести беседу, чтобы не возникало ссоры, порой из-за пустяка. Когда жена вернулась в комнату с кастрюлей, вместе стали ужинать, и Михаил рассказал о городских новостях. Затем за чашкой чая Люси попросила его прочитать новую главу романа, которую он сочинил за ночь. Она называлась «Погоня» – о том, как Бездомный гнался за Воландом и его свитой. После того как Воланд отправил редактора на казнь, поэту стало ясно, что это был Сатана, а значит, он может много бед принести народу, который ни о чем не догадывается. Как патриот Бездомный решил задержать Воланда и сдать его в милицию, таким образом спасти страну от Сталина, то есть от дьявола. Однако тот с дружками словно растворились среди людей, домов и коммуналок. В конце концов погоня привела поэта к Москве-реке. И тут поэту стало ясно: дьявол скрылся на другой стороне. Тогда он переплыл холодную реку и оказался у ворот. Он стал стучаться, но два охранника остановили его.

– Ты хотел сказать, что Воланд живет за Москвой-рекой, но ведь там Кремль, там живет Сталин.

Писатель был озадачен, так как допустил прямой намек. И всё-таки он не хотел сознаваться и объяснил ей так:

– Ты опять про Сталина, это же Сатана, он просто укрылся за кремлевской стеной, но там не живет.

– Но у меня сложилось впечатление, что Воланд со свитой там живет.

– Если так, то это место я изменю. Скажем, поэт поплыл по реке, но вернулся из-за холодной воды.

– Так будет лучше.

– А зачем Бездомный нацепил на грудь старую иконку? – спросила и сама же ответила: – Икона – это символ веры, то есть пролетарский поэт снова стал верующим человеком, когда узнал Истину.

– Да, именно так, это против Сатаны. Победить зло может только добро, а добрые идеи, которые стали этикой цивилизованного мира, нам заповедовал философ Иисус. В иконе «Образ Божьего Милосердия». Без него Россия погибнет, так как мораль коммунистов идет против природы человека. Пока не знаю, о чем дальше писать, как будет развиваться сюжет, буду думать, не знаю, когда придет новое озарение.

– Хоть смутно, но замысел твой ясен. Ну, что ж, будем ждать. А пока чем займешься?

– Я должен закончить «Белую гвардию» и предложить театру. Говорят, так легче пробиться к читателям.

ТЕАТР

Завершив роман «Белая гвардия», Булгаков все исписанные листы сложил в папку, и с портфелем в руке зашагал по улице в крупное издательство «Социализм». Михаил остановился возле бывшего особняка Рябушкина – в стиле барокко, который был отобран у банкира и передан издательству. Главный редактор Берлизов, из бывших интеллигентов, принял писателя тепло и указал на стул напротив. Ему было приятнее иметь дело с авторами из интеллигенции, чем с малообразованными пролетариями. Михаил знал его по статьям в газете «Известия», где тот развивал идеи социалистического реализма. Доказывая, что это подлинная литература и другой не может быть. Это было требование коммунистов. Хотя такая работа было противно его душе, но Берлизов аккуратно выполнял ее, чтобы прокормить свою семью. Таким образом, многие выживали. Едва глянув на название романа, редактор сразу сморщился.

– Это роман о белогвардейцах? – воскликнул он и снял круглые очки. – Вы, случайно, не больны?

– Позвольте объяснить: да, это о них, но в конце мои герои понимают, что сражаться бесполезно, потому что народ идет за коммунистами. А значит, в этой борьбе они правы. Конец таков.

Редактор задумался и произнес:

– Если это так, то вы меня успокоили, и всё же сама тема: белогвардейцы – враги коммунистов… Нет, такое я не могу опубликовать. Да и цензура не пропустит… Как такая тема могла в голову вам прийти, всё-таки Вы в газете работаете и прекрасно знаете, что можно, а что нельзя писать. Может, Вы напишете какую-нибудь повесть о Красной Армии, о рабочем классе в борьбе за социализм. Партия от нас этого требует. С Вашим талантом для Вас это пустяк. Я до сих пор в подробностях помню Ваше «Собачье сердце» – это шедевр, жаль, что запретили повесть. Итак, что Вы скажите о моем предложении – книгу о социализме? За нее вы получите приличный гонорар и не будет жить бедно.

– Увольте, таких писак и без меня хватает.

– Верно заметили, но вот беда в том, что писать интересно могут лишь единицы. Остальные приносят мне столь ужасные вещи, что после первой страницы меня начинает тошнить. Что касается «Белой гвардии»… Одно лишь упоминания о белой гвардии их, там наверху, бросит в дрожь. В других редакциях Вам дадут такой же ответ, хотя можете обратиться к Ангарскому, он упрямый человек, не боится потерять работу. А над моим предложением Вам стоит еще раз подумать. Смотрите, как живет Пильняк – свой автомобиль, даже в Америку съездил. Такое даже во сне не приснится.

Булгаков молча покинул кабинет. Таких людей он не любил. Из редакции «Социализм» Михаил прямо зашагал на улицу Энгельса, и спустя полчаса он вошел в кабинет редактора и протянул папку с рукописью. Седоволосый, с белыми усами редактор также с удивлением глянул в лицо автору и молча, с интересом принялся читать. И после двух страниц поднял голову:

– Пишете грамотно, слог приятный. Расскажите о сюжете и замысле романа, хотя название пугает меня.

Булгаков вкратце изложил суть произведения. Ангарский задумался и произнес:

– Интересную тему выбрали, никто не осмелился писать о белогвардейцах. Я уверен, читателей это очень заинтересует, многие люди живут с ностальгией. Но как отнесутся коммунисты? Скорее всего, цензура не пропустит, хотя концовку Вы сделали в духе коммунистов. Как бы подыграли властям или это сделали искренне?

– Вы же сами знаете, зачем спрашивать.

– В самом деле, – улыбнулся редактор, достал из кармана круглые часы на серебряной цепочке и глянул на циферблат. – Вы извините, но мне пора, опять зовут на собрание, как они надоели, не дают работать. Давайте поговорим по дороге.

Булгаков последовал за ним, и в темном коридоре редактор продолжил:

– По тому, что Вы изложили, сюжет Вашего романа мне понравился – очень теплая обстановка, хотя и тема войны. Вот мой совет: будет лучше, если Вы предложите ее Большому театру. Там есть сильные режиссеры, как Станиславский, Немирович-Данченко, эти люди имеют вес среди коммунистов и могут себе позволить некоторые вольности. А когда там получите признание, то нам легче будет опубликовать эту книгу. К сожалению, жизнь у нас стала такой гадкой, что приходится нам хитрить, иначе при этом режиме не выжить.

Они вышли на улицу, день был теплый – синее небо, хотя дул легкий ветерок. У дороги Ангарский махнул рукой, и к ним подкатил фаэтон.

– Вам в какую сторону, Вас подвести?

Молодой писатель зашагал по тротуару с портфелем в руке. Он был доволен: хоть какая-то надежда появилась.

Вечером за ужином Михаил рассказал о своем разговоре с Ангарским, который пришелся ему по душе. «Это настоящий интеллигент. Хотя он выпускает научную литературу, но тема моего романа понравилась ему, и он готов издать. Этот человек показался мне смелым, он бережет свою совесть.

На другой день Булгаков уже находился у здания Большого театра. Он передал свою рукопись секретарю, и ему сказали явиться через две недели.

– Мне очень хочется, чтобы рукопись попала в руки Станиславского, потому что тема романа непростая, и нужно дочитать его до конца.

В ответ молодой секретарь пояснил, что сначала с рукописью знакомится редакционная коллегия, и если ее одобрят, только тогда роман окажется на столе главного режиссера Станиславского.

Когда Булгаков спустя три недели снова вернулся в театр, то в большой комнате за столом собрались три человека средних лет. Автор сел напротив, и в их глазах заметил живой интерес к «Белой гвардии». На душе стало как-то тепло – значит, его роман им по душе. Они спрашивали о работе в газете, когда вошел Станиславский – седой худощавый старик в пенсне. С улыбкой на лице он протянул руку писателю. Михаил был взволнован и сразу поднялся со стула.

– Мы ознакомились с вашим «опасным» произведением – нам понравилось, хотя кое-какие места нужно смягчить. Да, и название следует изменить: слишком резкое для слуха коммунистов. Одним словом, это достойное произведение. И еще: хорошо, что в романе нет сцены войны «белых» с «красными». Всё происходит в одной квартире, где собрались белые офицеры в канун Нового года. Вроде мирная сцена. Если начало им не понравится, то конец вполне удовлетворит их. Хочу сразу предупредить: я не уверен, что нам позволят показать его, но мы будем бороться.

Случилось так, как предсказал главный режиссер ведущего театра. Минуло полгода, а цензура так и не дала «добро». Тогда Станиславский встретился с министром культуры Луначарским и попросил его помочь. Однако тот не мог отменить решения цензуры, а обратиться с этим вопросом к Сталину он не мог из-за страха пред вождем. Тогда он зашел в кабинет к Рыкову, который был вторым человеком после Сталина и получил добро. Такэта повесть под названием «Дни Турбиных» вышла на сцене Большого театра. Московская публика встретила ее восторженно, как глоток свежего воздуха. Вся интеллигенция потянулась в театр – билеты купить было сложно – а за ними и рабочий класс. Вся Москва только и говорила об этой пьесе. То была ностальгия о потерянной России, и словно они очутились в том «золотом» времени. И никто из них не обратил внимания на концовку, где герои – белогвардейцы смирились с новой властью. Когда занавес опускался, публика громко аплодировала и просила автора на сцену. Так родилась новая литературная звезда. Когда этот оглушительный успех дошел до Сталина и его окружения, те тоже решили посетить Большой театр.

Однако советская критика встретила эту пьесу враждебно, в штыки. Почти все главные газеты эту пьесу назвали белогвардейской, враждебной, а автора – скрытым врагом Советской власти. Такие обвинения были опасны, так как на этом основании чекисты могли завести уголовное дело на писателя. Однако Булгаков надеялся, что громкая слава спасет его от тюрьмы.

Когда Сталин со своими людьми в темно-зеленых кителях появился в ложе, все зрители стали поглядывать наверх. Затем раздались жидкие хлопки, но публика не поддержала их. Это задело нового вождя, и в груди вспыхнула злоба, а впрочем, он быстро успокоился, так как знал настроение интеллигенции. Сталин продолжал улыбаться, гладя свои пышные усы. В зале свет стал тусклым, зато сцена с декорацией – гостиная комнаты с дорогой мебелью и новогодней елкой – ярко осветилась. И по залу плыла классическая музыка.

Все смотрели пьесу затаив дыхание, лица зрителей светились, словно они сами очутились в той эпохе, хотя после госпереворота минуло всего девять лет. Сталин обратил на это внимание, сверху разглядывая лица людей, которые не любили его. И первым желанием было запретить пьесу. Но после раздумий вождь успокоился.

Когда на сцену опустились массивные бордовые шторы, публика с восторгом стала аплодировать. Актеры в красивой военной форме царской армии предстали пред зрителями. Между ними стоял счастливый седой Станиславский в пенсне. Было такое ощущение: всё это происходит в прежней России. Из зала стали кричать: «Автора! Автора!» Волнуясь, Булгаков вышел на сцену и стал с краю, но главный режиссер позвал его к себе. Сталин и его окружение тоже поднялись. Люди не хотели покидать зал, ведь на улице их ждала голодная Советская Россия. И тут Булгаков увидел улыбающегося вождя, который сдержанно хлопал. Внешне он имел лицо доброго человека.

Так в сорок лет Булгаков стал знаменитым автором. Он получил признание не только среди интеллигенции, но и среди образованного рабочего класса. К Булгакову пришла не только слава, но и большие гонорары. Теперь появилась уверенность, что он сможет купить отдельную квартиру и в тиши будет писать новые романы и пьесы, а лето проводить на берегу Чёрного моря.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Когда Сталин со своей свитой – Молотовым и Кагановичем, а также маршалом Ворошиловым вернулись в Кремль на черных автомобилях, в гостином зале их ждал ужин из разных деликатесов и лучшие водка и вина. За столом говорили обо всем, даже о женщинах, и порой рассказывали непристойные анекдоты. Каждый старался угодить вождю. Каганович был шутником, мог развеселить кого угодно, а Молотов был в словах сдержан, зато начитан и мог дать хорошие советы. Он мог работать сутками, сидя за столом, и не зря Ленин назвал его «каменной жопой».

Спустя два часа товарищи разъехались по домам, а Сталин вернулся в свой кабинет. Как обычно, он ложился поздно и просыпался ближе к полудню. Вождь уселся за массивный черный стол, раскрыл папку и стал читать различные документы и донесения. Одна из бумаг очень заинтересовала его. Она поступила от Ягоды – начальника НКВД. «Дорогой Иосиф Виссарионович, мои сотрудники (чекисты) получили сведения от надежных агентов, что писатель Булгаков уже два года как пишет роман о дьяволе. Есть подозрения, что это политический роман, так как в образе дьявола скрыт образ не то Ленина, не то Сталина. Мы установили за ним наблюдение. О том, что писатель плохо относится к рабоче-крестьянской власти, он этого не скрывает в беседе со своими друзьями». Прочитав это, Сталин написал снизу: «Пока его не трогать, продолжать наблюдение. Меня интересует его роман о дьяволе. Сталин». Это донесение взволновало генсека: когда известный писатель пишет о тебе роман и представляет тебя в образе дьявола – это слишком опасно. Ему было известно, что художественное произведение оказывает на людей сильное воздействие, и таким тебя запомнят в истории. Сталин закурил трубку. Затем стал ходить по комнате, говоря себе: «Неужели этот подлец смеет поднять руку на меня? Может, расстрелять его, объявив врагом народа?» Он ходил по комнате в слегка скрипучих сапогах, выпуская клубы дыма. Вдруг остановился у картины на стене, где были изображены лес и голубая река. «Нет, пока трогать нельзя, иначе интеллигенция сделает его своим символом, как мученика Христоса. Тем более его имя сейчас гремит. Да и пока нет достоверных сведений, обо мне ли роман. Надо это проверить».

Сталин вышел в приемную, и секретарю средних лет сказал:

– Привезите ко мне Луначарского.

– Есть, товарищ Сталин! – и секретарь поднял трубку, чтобы кому-то позвонить.

Время было за полночь, когда в просторной квартире министра культуры раздался телефонный звонок. Трубку со стены сняла его взрослая дочь, которая в это время еще читала книгу в кресле. «Да, папа дома, – ответила она спокойно, – я ему передам». Длинный коридор заканчивался спальней родителей. Да и отец уже сам вышел в халате.

– Сейчас машина приедет за тобой, от самого Сталина. Надеюсь, там тебя не арестуют, как других?

– Будем надеяться, что это не так, – и тяжело вздохнул. От страха он почувствовал в ногах слабость.

Спустя пять минут министр уже ехал в черном автомобиле по слабоосвещенным улицам. Он думал лишь об одном: зачем среди ночи стал нужен хозяину? Тревога была не напрасной, ведь за последний год ряд старых коммунистов был арестован. И для этого достаточно доноса.

А через десять минут Луначарский уже шел по коридору, вошел в приемную и оттуда – к Сталину, который сидел в кожаном кресле за обычным столом из зеленого сукна. Хозяин указал тому на стул напротив себя. Старый интеллигент с волнением опустился на край кресла, словно явился на допрос. «Из Сталина получился бы хороший министр НКВД, – подумал в тот миг старый коммунист, – он хитер, смышлен, но никак не генсек страны».

– Как дела, Иван Петрович, всё хорошо, как жена, дети, внуки? Надеюсь, всё хорошо?

– Спасибо, Иосиф Виссарионович, за внимание.

– Ну, зачем так официально, мы с тобой – старейшие члены партии, скрывались от жандармов. Скажи мне, как получилось, что в Большом театре дают спектакль «Дни Турбиных»? Сегодня я с товарищами был в театре. От нее попахивает царской властью, белогвардейщиной.

У Луначарского еще сильнее застучало сердце, и он с трудом заговорил:

– В самом начале я был против, когда ко мне обратился Станиславский с письмом. Я ему ответил, что я не могу решать единолично, так как здесь белогвардейцы. И тогда его письмо я отправил Рыкову и Бухарину – членам правительства. И они дали добро. Заверяю Вас, что я лично был против.

– Значит, ты решил свалить вину на своих товарищей. Нет, я не против пьесы. Сегодня в театре я наблюдал за народом и понял, о чем думают образованные люди в стране, – генсек с минуту помолчал и спросил: – Да, а как поживает твой брат, Алексей, говорят, он сидит в тюрьме за связь с Троцким – моим врагом? В свое время вы все восхищались Троцким – великий соратник Ленина, который совершил революцию, выиграл гражданскую войну – а где он сейчас? В Казахстане, в ссылке. Народ скоро забудет его. Но ты оказался хитер, не то что твой брат-дурак, ты выжидал, пока в этой борьбе один из нас не победил.

– Я всегда был с Вами.

– Ладно, скажи мне, этот писатель Булгаков в самом деле талантлив? Только говори правду.

– На литературном небосклоне он появился недавно. О нем мало что известно. На днях Булгаков принес в одну из редакций новый роман. Тоже о белогвардейцах, которые бежали на Запад. Читается очень интересно, концовка такая же: белые смирились, так как поняли, что против коммунистов – а значит, против народа – нельзя идти, и их тянет домой. Цензура отказала ему. Я тоже считаю, такое нельзя публиковать, хотя роман написан интересно – у него есть талант.

– Может, он напишет роман о большевиках, о нашей армии?

– Ему это уже предлагали, сулили приличные гонорары, но отказался. Говорит, такая тема для него не интересна, у него другие убеждения.

– Понятно, как и вся интеллигенция, он мечтает вернуться в прошлое. И надо сказать, что его пьеса «Дни Турбиных» именно об этом, она тянет людей в царское время. Я вот думаю, а не сослать ли его в Сибирь, на лесоповал, лет на десять, другим человеком вернется. Что скажешь?

– Говорят, он не из трусливых людей. Я один раз беседовал с ним, и у меня тоже создалось такое впечатление о нем, – соврал министр культуры, желая спасти талантливого писателя. – Да и сейчас, при его популярности, это нанесет большой вред Вашему авторитету. Интеллигенция совсем отвернется от Вас, даже часть рабочих. Посадив его, мы сделает его мучеником.

– Ты прав, я не могу допустить, чтоб у нас появился новый пророк, при всем том, что мы еще до конца не избавились от Иисуса и его церкви. Они мешают нам.

– Будет лучше, если Вы сделаете Булгакова и интеллигенцию, которая любит его пьесу, своими людьми.

– Такая мысль очень хорошая, но как это сделать?

– Чаще ходите на «Дни Турбиных», и люди поймут, что эта пьеса тоже нравится Вам, а значит, товарищ Сталин – на стороне интеллигенции.

– А ты умен! Очень хитрый ход, ты мне нравишься.

На лице министра возникла улыбка, на душе стало легко. И тогда Сталин отпустил его:

– Ладно, Иван Николаевич, иди спать, уже поздно, а я еще поработаю.

Луначарский направился к двери, и тут Сталин остановил его:

– Иван Николаевич, а почему ты не хлопочешь предо мной о своем брате? Разве он тебе не дорог?

– Смею ли я просить, ведь его признали Вашим врагом. Его с толку сбил Троцкий.

– Говорят, ему дали десять лет, я подумаю о том, чтоб ему скосили лет пять.

– Большое спасибо, Иосиф Виссарионович, век буду помнить Вашу доброту.

Министр не помнил, как очутился в коридоре, надел шляпу и готов был заплакать, ведь его брат Алексей перед законом был чист.

Когда вождь остался один, он стал расхаживать по кабинету, о чем-то думая. Затем взял трубку и закурил, выпуская изо рта густой дым. И вдруг его лицо засияло: ему в голову пришла удачная мысль. Он вышел в приемную и сказал секретарю:

– Ну, срочно ко мне пригласи нашего главного цензора. Сейчас, ночью, отправь к нему домой мою машину. А по телефону скажи ему, пусть не пугается, это не арест. Все они трусливые.

Спустя полчаса Фринов – главный цензор лет пятидесяти, лысый, в кителе, с волнением вошел в кабинет. Хозяин сидел в кресле с трубкой и указал на такое же кресло напротив.

– Благодарю, товарищ Сталин.

– К чему эти буржуазные словечки – «благодарю», надо проще, ведь мы простому народу служим.

– Спасибо, товарищ Сталин, Вы верно сказали, – присел тот на край кресла с ровной спиной.

– Как у тебя дела, как дома в семье, нужна ли моя помощь? Не стесняйся, говори. Мы, коммунисты, – простые люди.

С натянутой улыбкой благодарности Фринов заверил, что у него всё хорошо.

– В таком случае, у меня есть к тебе разговор. Итак, ты знаешь такого писателя – Булгакова?

– Да, товарищ Сталин, это автор «Дней Турбиных».

– Так вот, скажи своим главным редакторам, чтобы всячески ругали его в своих газетах. А я со своей стороны буду хвалить Булгакова.

Фринов сделал удивленное лицо и спросил:

– Я Вас не совсем понял, товарищ Сталин.

– И не надо понимать, делай свое дело – и все. И вот что, – сказал напоследок хозяин Кремля, – об этом разговоре – никому. Если завтра по Москве пойдут слухи, что я дал тебе указание ругать Булгакова, то окажешься в тюрьме. Да, вот еще что, пусть ругательные статьи пишет старая интеллигенция. Если кто откажется, то пусть им чекисты займутся.

– Всё ясно, будет исполнено, товарищ Сталин.

– А теперь иди домой, наверно, женушка заждалась тебя в постели, – и тихо засмеялся.

В тот год, пока шла пьеса «Дни Турбиных», Сталин одиннадцать раз посетил театр. И по Москве уже ползли слухи, что генсек поддерживает интеллигенцию, несмотря на то, что в газетах чиновники от культуры продолжают травить Булгакова, называя его «белогвардейцем», «скрытым врагом пролетария» и так далее. И создавалось мнение, что Сталин – единственный защитник культуры, а враги – это госчиновники из числа старой интеллигенции, которые тайно вредят народу. И тогда Сталин начал их сажать в тюрьму, в Сибирь и даже расстреливать, тем самым подняв свой авторитет в глазах народа.

ВАРЬЕТЕ

Прошло полгода. Теперь Булгаков работал в Большом театре – писал пьесы. Он был счастлив, как никогда. Конец его мучениям в коммуналке, он купил отдельную квартиру в доме, где в основном жила интеллигенция. У них часто собирались актеры, художники, поэты со своими женами. Однажды Анна Ахматова привела собой молодого поэта Осипа Мандельштама. Все сидели за круглым столом. После сытного ужина – Булгаков был рад, что может досыта угостить друзей – стали пить чай. Хозяин дома попросил Анну почитать свои стихи, и все зааплодировали. Едва она закончила, Михаил дал слово поэту Танаеву, но вдруг Мандельштам поднялся с места и стал читать свои стихи. Всех удивило столь странное поведение молодого поэта. Однако его стихи оказались умными и пришлись всем по душе. Все разом захлопали. И лишь тогда на серьезном лице поэта гости заметили легкую улыбку. Он был самоуверен, так как знал цену своим стихам.

– Я еще один прочитаю, – сказал Иосиф и стал вновь хмурым. – Как вам известно, друзья, два месяца назад арестовали двух пожилых литераторов – Эрдмана и Каблукова. Это в память о них, то есть в отместку тирану.

С первых же строк стихи потрясли, у всех по телу пробежал холодок.

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

И слова, как пудовые гири, верны.

Тараканьи смеются глазища

И сияют его голенища.

А вокруг его сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей…

В эту минуту испуганный Михаил специально двинул чашку с блюдцем к краю стола, и она с шумом разбилась о пол. Все вздрогнули. Люси кинулась к мужу и подняла осколки, а муж громко сказал, словно ничего не произошло:

– Прошу, гости, угощайтесь конфетами.

И жена тоже поддержала мужа:

– Попробуйте вот это варенье, уверяю вас, всем понравится.

Так хозяин дома прервал чтение опасных стихов в своем доме. Среди гостей могли быть люди, которые сотрудничают с НКВД. Ахматова сразу поддержала хозяев дома и произнесла:

– А ну-ка, попробуем, – и взяла две конфеты, одну дала поэту. – Осип, и ты попробуй.

Однако обиженный поэт даже не взглянул на нее и продолжил стих:

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

Как подковы кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него, – то малина,

И широкая грудь осетина

Осип сел на место, довольный своим поступком, и за столом воцарилась гнетущая тишина. И тут Михаил вспомнил про поэта Танаева и дал ему слово.

– Между прочим, – заметил кто-то из гостей, – наш друг Игорь Танаев получил квартиру от писательской организации. Пусть хоть одна комната – все же своя. Давайте поздравим его.

Все были рады за друга, кроме поэта Мандельштама, который воскликнул:

– Чему радуетесь, ведь эти квартиры – подачки от коммунистов. Сталин таким путем подкупает интеллигенцию России. Это ужасно! Лучше жить в сарае, чем брать у них жилье.

Люси возразила:

– У Игоря двое детей, давно скитаются по чужим людям. Что делать, если жильем распоряжаются коммунисты.

– Что удивительно, – добавил Михаил, – наш Игорь не пишет хвалебных статей о партии, о пролетариате, – и всё же получил. Потому что и в Союзе писателей понимают, что отрицать талант нельзя.

Когда хозяева закрыли дверь за последним гостем, Люси словно вспыхнула:

– Зачем Анна привела этого Мандельштама – выскочка, бестактный, а еще – явный провокатор. Прийти в чужой дом и читать такие опасные стихи, а вдруг среди гостей доносчики?

Михаил помогал жене убирать посуду.

– Этот Осип хоть и надменный, всё же его стихи хороши. Я читал их. Он слишком честный и не может жить иначе, как бы не закончил свои дни в тюрьме.

– Скажи Анне, пусть больше его не приводит в наш дом. И без того тебя ругают в газетах, так еще этого не хватало…

– Анна сама не ожидала от него такого. И всё-таки талантливых людей нужно поддерживать.

Спустя два дня супруги Булгаковы сидели в театре в первом ряду. На балконе сидел Сталин со своей свитой. Со стороны вождя это было девятое посещение пьесы «Дни Турбиных». Это всех удивляло, и в зале люди стали шептаться между собой, что Сталин поддерживает интеллигенцию, а значит, он за свободу слова в стране. Такое могло лишь радовать и давать надежду на лучшее. Хотя в действительности аресты деятелей культуры – артистов, писателей, поэтов, художников, а также педагогов, не говоря об инженерах – стало еще больше. Это оказались люди, которые осмелились критиковать вождя в своем кругу, и об этом узнали чекисты через своих агентов.

Когда занавес опустился, как всегда, бурными аплодисментами автора вызвали на сцену. Булгаков, в дорогом импортном костюме с бабочкой делал легкие поклоны зрителям. И в какой-то миг его счастливый взгляд застыл на Сталине. Вождь тоже был доволен: на лице – сдержанная улыбка, вялые хлопки.

Писатель задумался: «Зачем он снова явился, уже в десятый раз, неужели ему не надоело? Или на самом деле в восторге от моей пьесы? Вряд ли, – ответил он себе, – он умышленно выбрал такую тему, которая у народа вызывает ностальгию по тем временам, когда Россия была намного свободнее. А может, и вождь тоже предался ностальгии, ведь это годы его молодости, когда он со своими товарищами по партии грабил банки или устраивал собрания, митинги? Чему он так улыбается?» В эти секунды Булгаков в своем кармане брюк нащупал пенсне, которое он надевал в своем кругу для забавы, как символ прежней красивой жизни. В царское время его носили умнейшие люди: профессора и иные образованные люди. Даже мода была на нее. Нынче пенсне носили лишь старики. И писатель нацепил его, с золотой цепочкой, на левый глаз. В зале это вызвало еще большее волнение. Словно пред ними стоял человек той эпохи.

– Зачем он нацепил эту буржуазные очки? – спросил Сталин и глянул на Луначарского, который сидел с края.

Министр сразу догадался, но правду решил скрыть, иначе талантливый автор пострадает:

– Должно быть, ради забавы, говорят, Булгаков любит шутки, розыгрыши.

– А может, это намек о прошлых временах, как сама его пьеса?

Никто из товарищей не ответил. Они также недоумевали, с каких пор белогвардейцы, которых Сталин ненавидел и расстреливал в гражданскую войну, теперь стали нравиться. Но с вождем лучше не спорить, если тебе дорога должность.

Сталин молча встал и тяжелыми шагами направился к выходу, за ним – другие. Спереди шли два охранника в военной форме, с кобурой по бокам.

На следующий день Люси стала уговаривать мужа посетить Варьете, где шло цирковое представление. Михаил отказался, так как ему хотелось написать новую главу к роману о дьяволе. Теперь работа в Большом театре, где он писал пьесы по произведениям классиков, отнимала много времени. Жена обиделась.

– У нас и без того мало культурных заведений, – пожаловалась она.

Так как она была права, муж быстро согласился. Он засунул исписанные листы в белую папку, подошел к шкафу и стал одеваться. Красивые костюмы доставляли ему удовольствие, так как прежде он их не имел и лишь мечтал об этом. Он надел белую накрахмаленную рубашку и затем – черный пиджак, сшитый на заказ по его фигуре. В такой одежде он чувствовал себя настоящим интеллигентом. Да и при его популярности он должен был выглядеть красиво.

Не прошло и получаса, как супруги Булгаковы уже стояли в очереди у круглого здания Варьете. Здесь была разная публика, и тем не менее, в основном – служащие. Женщины – в летних платьях и шляпках, а мужчины – в летних светлых костюмах, правда, наряды уже давно изношенные. Несмотря на бедность, всем хотелось выгладить прилично.

Они купили места на балконе, где цены – в три раза дороже. Обычно там сидели важные чиновники, и для них места были бесплатными, как и в других заведениях, а также для советской элиты были дешевые спецмагазины.

Сцену варьете украшал рисунок красного цвета: колхозница с серпом в руке и рабочий с молотом – символ страны Советов. И надпись: «Даешь пятилетку (план) в три года!» На сцену вышел конферансье во фраке с бабочкой и прежде, чем начать представление, он вынул из кармана листок и зачитал оду Советской власти: «Славься, наша страна, под руководством коммунистической партии, которая верно ведет народ к процветанию!» И завершил пафосными словами о том, что недалек тот день, когда они обгонят Европу и будут жить намного лучше, чем капиталисты в своем загнивающем строе. «Верь, товарищ, этот день не за горами!» В зале раздались редкие хлопки. После начался сам цирк. На сцене появились мускулистые гимнасты, которые взбирались на плечи друг другу, держа в руках серп и молот. После них выбежали четыре пуделя – два черных и два белых – под руководством пожилых супругов. Следующим был фокусник с молодой напарницей, которая держала в руках две корзины: одну с кроликом, другую с голубем. Девушка в тюрбане, словно Шахерезада из восточной сказки, накрывала корзину цветным платком. Далее фокусник-маг в наряде араба говорил какие-то слова, и корзина оказывалась пуста. Но после какой-то молитвы животные снова возникали. А еще у них был номер, где девушка исчезала за черной ширмой и так же появлялась. Такие фокусы заинтересовали Михаила, он не мог понять, в чем хитрость, и решил – это массовый гипноз.

Ближе к концу на сцену вышел настоящий гипнотизер, лет пятидесяти, в кителе, который носили Сталин и другие коммунисты. Такая одежда становилась модной, людей в таком наряде, как обычно, милиция не останавливала на улице. Артист вывел на сцену десять человек и выстроил их в ряд, сам же сидел за их спинами в кресле. Это были юноши и девушки из пролетарских семей. Он начал отдавать им приказы, и те молча исполняли чужую волю. Сначала они дружно спели гимн, затем по приказу стали маршировать, как солдаты. А затем гипнотизер уже просто издевался над ними, и тебе безропотно исполняли, изображая, как ходит пьяный медведь, качаясь из стороны в сторону, и при этом рычали друг на друга. Зал хохотал до слез. И в конце они танцевали под народную мелодию. На балалайке играл сам артист. В самом начале Булгаков смеялся со всеми, но вскоре перестал, лицо его стало задумчивым. Эта забавная сценка натолкнула писателя на мысль, что с каждым годом Россия всё больше подпадает под гипноз коммунистов. И народ безропотно, как эти люди на сцене, выполняют порой даже нелепые указы. Их жизнь становится похожей на этот цирк, где людей обманывают, развлекают, обещают золотые горы. И простой народ верит. Всё оставшееся время Булгаков рассеяно глядел на сцену и думал о своем. Люси веселилась, еще долго не могла успокоиться.

Когда супруги вернулись в свою квартиру на втором этаже, Михаил зашел в спальню. Там, у платяного шкафа, он снял костюм, и в жилетке, с цветным галстуком, устроился за письменным столом и принялся писать новую главу под названием «Варьете». Жена из кухни принесла ему чашку кофе. В хорошем настроении муж поблагодарил ее по-французски: «Бонжур, мадам!» Затем с книгой в руке – это была серия любовных французских романов – Люси легла на диван, пока не заснула. Михаилу писалось легко и даже смешно, так что он иногда тихо хихикал. Когда завершил главу и поставил точку, уже уставший, он зашел в гостиную и взглянул на старинные часы на стене. Серебряные стрелки близились к двум ночи.

Утром после завтрака за чашкой чая Люси спросила:

– Ты мне прочитаешь новую главу?

Почему-то с хитрой улыбкой он согласно кивнул головой. Далее зашел в спальню, там с рабочего стола взял папку и сел рядом с женой на диване. Глава называлась «Варите». Жена сделала удивленное лицо и сразу поняла, откуда у мужа этот сюжет. Люси увлеченно слушала, словно сама вновь оказалась во вчерашнем Варьете. Она даже не спрашивала, в чем смысл фокусов Воланда и его свиты, хотя понимала, что этот забавный сюжет Михаил писал не для развлечения – у него каждая глава имеет смысл. Он – серьезный писатель, хотя создает смешные или фантастические ситуации из жизни людей. Когда Миша стал читать о том, как женщины прямо на сцене оказывались в парижских салонах и выбирали европейские наряды, Люси воскликнула:

– Как бы мне хотелось очутиться там!

– Не спеши, – остановил ее муж, – как бы тебе не пришлось пожалеть.

И тут жена поняла, что далее последует подвох: красивая жизнь так просто не дается.

И когда он стал читать, как эти женщины, выходя из Варьете, оказались пред мужчинами лишь в одном нижнем белье, то Люси возмутилась:

– Разве так можно издеваться над нами?

– Это не я – это Воланд так сделал. Мне их тоже жалко.

Завершив чтение главы, Михаил вопросительно взглянул на жену.

– Восхитительная сцена, хотя я так и не поняла смысла этих фокусов. Зачем этот цирк понадобился Воланду?

– А тебе не кажется, что наша жизнь стала подобно этому цирку? Помнишь, как деньги стали сыпаться на головы людей? И что стало с ними потом? Они превратились в пустые бумажки.

– Да, советские деньги также обесценились и стали как фантики от конфет. Вроде их стало много, но…

– Верно говоришь, а кто в этом виноват, кто устроил этот цирк в стране?

– Воланд, то есть Сталин?

– Именно он, – вырвалось у Булгакова, сам не заметив, как выболтал свой секрет.

В комнате стало тихо. Испуганными глазами Люси смотрела на мужа.

– Михаил, это же опасно!

– Да, опасно, но как докажешь, что речь идет о нем? В этом тайна этого романа. Хотя такие же хитрости я использовал и в «Днях Турбиных». То, что белогвардейцы в конце соглашаются с коммунистами – это только для цензоров, отвлекающий маневр. А людям это не нужно, им важны те чувства, которые в целом вызывают описанные события. Люди хотят видеть то, что живет в их душе. И получается: у коммунистов – свои идеи, а у народа – своя жизнь.

– Верно, хотя в душе я смутно чувствовала: Воланд в своих поступках похож на Сталина, на коммунистов. Ах ты хитрец, и всё же мне страшно!

– Не надо бояться, об этом знаем ты и я, если только мы сами где-нибудь не проболтаемся. Если даже кто-то догадается, то доказать эту связь будет невозможно. А умные люди эту связь между Воландом и Сталиным почувствуют. Но это лишь чувства, предположения и не более, а в остальном это мистическое произведение: дьявол, говорящий кот и так далее. Итак, продолжим разбор главы «Варьете»: как ты поняла сцену, где наши женщины кинулись одеваться в европейские салоны?

– Это просто. Советская власть нам уже десять лет твердит, что мы будем жить не хуже европейцев. Это лишь на словах, а если взглянуть на нас, женщин, то мы просто нищие, словно в нижнем белье, как те женщины, что выбегали из Варьете. Так и есть, нас дурит Воланд. А мы, дуры, верим, что однажды станем модницами, как в этом Варьете. Нам всегда хочется красиво одеваться, а не носить дешевые тряпки. Как жалко наших женщин!

– Видишь, если задуматься, то главы раскрывают свой смысл. Умные люди поймут, а вот простые – вряд ли. Я знаю, что мои книги не будет читать рабочий класс, им нужно развлечение, чтоб меньше думать.

– А зачем Коровьев и кот оторвали голову конферансье? Я не поняла, сам скажи. В нем тоже есть смысл?

– Хорошо, начнем с самого начала. Воланду подают кресло – заметь, не стул, а кресло. Это трон. И он пронзительными холодными глазами изучает свой народ. Все молчат, охваченные волнением. И первая его фраза гласит: это всё тот же народ (что был до революции, до переворота), и лишь квартирный вопрос испортил их. Воланд прав, коммунисты отобрали квартиры у состоятельных людей и стали раздавать тем, кто готов служить партии. Кто против, те окажутся на улице, без крыши над головой. Раздача квартир, как самый сильный способ принуждения, изменила сознание людей. И ради этого интеллигенция готова на подлость. Например, наши литераторы состязаются между собой в написании лживых романчиков о подвигах коммунистов, восхваляя новую власть и ругая прежний строй. Также тем, кто вступил в партию, раздаются должности, да и просто рабочие места на фабрике. Квартирный вопрос растоптал души людей, сделал нас угодниками, словом, низкими людьми.

– Эта игра коммунистов мне ясна. Я спросила тебя о конферансье, зачем ему голову оторвали?

– Он поплатился, потому что невольно сказал правду о Воланде, что его фокусы – это не более чем гипноз народа. Сталин такое не прощает, как и любую критику.

– Тихо говори, – зашептала жена, приложив палец ко рту, – ты же знаешь, что у нас тонкие перегородки стен, и соседи могут услышать.

Увлеченный Михаил понизил голос:

– Вот за это и поплатился конферансье. И заметь, идею оторвать ему голову исходила не от самого Воланда, а народа в зале. То есть получается, что Сталин тут ни при чем, и, более того, он выступает в роли гуманного вождя, который сам предлагает вернуть голову конферансье.

– Я вспомнила толпу людей перед зданием суда, которые кричали: «Смерть предателям!», когда судили людей, недовольных политикой Сталина. И действительно, создавалось впечатление, что их смерти требовал народ, а не вождь.

– Ну как, я ловко замаскировал суть этой главы?

– Да, удалось, хотя на душе всё равно страшно. Михаил, прошу тебя, не пиши этот роман, а вдруг чекисты узнают? Тогда мы потеряем всё и опять окажемся в бедности, а ведь сейчас мы так счастливы. Да и тебя могут арестовать.

– Я понимаю тебя, сам счастлив, но иначе не могу. Я не могу молчать, когда процветает столько зла, несправедливости. Ты не бойся. Я всем буду говорить, что это мистический роман про дьявола, это фантастика. И в самом начале романа я поставлю цитату из Фауста, и это собьет с толку цензоров.

Люси задумалась и все же согласилась с мужем, так как была увлечена этим романом, и ей хотелось продолжения.

– Если Воланд – Сталин, то кто же Коровьев и кот? Это, должно быть, приближенные вождя.

– Сама догадайся, на кого похож кот Бегемот? Вспомни близкое окружение Сталина.

Жена воскликнула: «Неужели Молотов? А ведь он похож, его усы, глаза».

Миша тихо засмеялся и кивнул головой.

– А на кого же похож Коровьев? Не отгадаешь. Внешне он не совсем похож, но своим характером – подхалим, услужливый, всем готов угодить – это Каганович – новый человек в его окружении, и говорят, что предан, как верный пес.

КРЕМЛЬ

Сталин с трубкой во рту расхаживал по широкому кабинету. Через полчаса он должен был ехать в Большой театр на спектакль «Дни Турбиных». Каким по счету было это посещение, вождь уже не знал. Вдруг он открыл дверь в приемную, где за столом сидели и печатали два секретаря – женщины средних лет, – и сказал им ласково:

– Надюша, вызовите ко мне нашего министра культуры Луначарского.

Секретарь подняла черную трубку и попросила соединить ее с министром культуры. На том конце трубку подняла секретарь Луначарского и ответила, что в данный момент Анатолий Васильевич дома, возле умирающей матери.

– Позвоните ему домой и сообщите, что его ждет товарищ Сталин.

– Но у него мать при смерти, Анатолий Васильевич поехал, чтобы проститься с нею.

– Государственные дела важнее, чем личные. Пусть срочно явится в Кремль, – и опустила трубку на рычаг.

Спустя пятнадцать минут Луначарский уже спешил по коридору в кабинет генерального секретаря. Среди старых коммунистов он пользовался уважением своей образованностью и культурой. Он спешил к Сталину, так как стал его бояться, хотя в прежние годы отношения были дружескими. Он видел, что случилось с лидерами революции, такими как Троцкий, которого он выгнал из страны, а также с Каменевым и Зиновьевым, которые сидели в тюрьме. Теперь, изгнав из Политбюро всех старых большевиков и став единоличным правителем, Сталин показал свое истинное лицо. Если царь ссылал бунтовщиков в Сибирь всего на три года за призывы к свержению власти, то Сталин меньше десяти и расстрела не давал. И это – лишь за несогласие с его политикой, хотя такие репрессии начались еще при Ленине.

– Заходи, Анатолий Васильевич, садись, – и указал на диван, и сам присел рядом. – Как идут дела в культуре, как наша интеллигенция переходит на сторону Советской власти? – спросил генсек своим глухим голосом.

– Переходит, но медленно.

– Почему так, ведь дал Вам такой мощный инструмент, как «квартирный вопрос»?

– Да, это помогает, но квартир мало, а желающих стало много. Например, в Союзе писателей собралось пять тысяч писателей и поэтов, а мы лишь двести квартир имеем.

– Нет у нас нет больше квартир, мы почти не строимся – нет денег.

– Но сейчас строятся шесть дорогих, красивых зданий…

– Столица должна быть красивой, чтобы гости из-за рубежа видели, что новая власть тоже может строить. Это для украшения. Надо квартиры давать только тем, кто пишет хорошие книги, воспевающие социализм и его достижения.

– Таких произведений много, но они слабые.

– Почему до революции наши писатели писали хорошо, а теперь у них не получается?

– Можно, я скажу откровенно, Вы не обидитесь?

– Конечно, говори, ведь мы с тобой – старые коммунисты, много трудностей повидали.

– Эти писатели и поэты пишут не от души, поэтому у них не получается, тема социализма им чужда. Они пишут ради квартир и куска хлеба.

– Ладно, ты у нас министр, ты и думай, как сделать так, чтоб писали лучше, сделайте им бесплатные путевки на море, – стал сердиться вождь.

– Это мы делаем…

– Я говорил, чтобы при Союзе писателей открыли дешевые рестораны с деликатесами, хотя народ еще живет впроголодь.

– Это мы уже организовали, спасибо Вам за заботу. И деятели искусства ценят это и выражают Вам благодарность.

– Мне не нужна их благодарность, – закричал Сталин и, встав, с места, стал ходить по кабинету. – Мне нужны такие произведения, чтобы люди поверили в идеи социализма, чтобы верно служили нам. А вместо этого что вы ставите в театре? «Дни Турбиных». Разве это то, что нам нужно? Это ностальгия по прошлой жизни, это шаг назад, а не вперед. Хотя в конце белые офицеры признают торжество большевизма.

– Иосиф Виссарионович, я лично был против этой постановки в Большом театре, и цензура против, но за эту пьесу заступились Бухарин и Рыков, члены правительства, и мне сказали, что Вы тоже дали добро.

Сталин закурил трубку и хитро улыбнулся:

– Да, я дал добро. Меня убедили, что это не белогвардейская пьеса – я согласился. Это произведение с двойным умыслом. Говорят, что вся Москва только и говорит об этом спектакле. Теперь отменять поздно – это сильно настроит интеллигенцию против меня, а она нам нужна, без нее не поднять страну. Хоть у нас рабоче-крестьянская власть, но они плохо управляют страной. Я вот зачем тебя вызвал: меня беспокоит этот Булгаков-выскочка. Он стал слишком популярен и способен повести за собой интеллигенцию. А я знаю о нем мало. А вдруг он поведет их против нас? За ним НКВД наблюдает, но пока ничего. Говорят, что даже рабочий класс стал ходить на его пьесу «Дни Турбиных». Между прочим, сейчас я снова иду в театр с товарищами Молотовым и Кагановичем. Честно говоря, меня от этой пьесы уже тошнит, но…

– О Булгакове нам мало что известно. Его звезда внезапно вспыхнула. Он приехал из Киева, его отец был профессором богословия, мать – тоже образованная женщина. У него второй брак, эта молодая женщина после революции покинула Россию и в Берлине вращалась в кругу русских литераторов, ее муж был журналистом. Как Вы знаете, мы смогли убедить их вернуться на родину. Сама она ничем не занимается, но любит вращаться в красивом обществе, как говорят, в богеме. Покупает дорогие вещи, часто писателей, артистов, художников приглашает к себе.

– Меня Булгаков интересует. Я заметил, что он очень точно описал среду белогвардейцев. Случайно, он не из бывших «белых»?

– Я плохо знаю его прошлое, но говорят, в годы Гражданской войны он работал доктором в какой-то глубинке. Он окончил медицинский институт.

– Со временем из него может получиться пролетарский писатель?

– Честно говоря, я сомневаюсь. Те, кто читал его повесть «Собачье сердце», говорят, что замысел этого произведения в том, что рабочий класс не может управлять страной.

– Вот сейчас Булгаков стал богатым человеком, может быть, теперь он изменится? Возьмите Алексея Толстого, он стал жить как советский барин. Мы дали ему большую квартиру, дачу, дорогую машину, и он стал нашим писателем. Даже Горький с нами, хотя ничего не пишет. Это неважно!

– Я не могу сказать, как он поведет себя дальше.

– А вы намекните ему, что если будет писать пьесы о нас, то такие гонорары будут постоянны. Говорят, благодаря «Дням Турбиных» театр поправил свое финансовое положение?

– Так оно и есть.

– В таком случае, театр пусть тоже воздействует на него.

– Значит, Булгаков талантлив?

– Я не могу сказать, что «Дни Турбиных» – это сильное произведение. Его успех, мне думается, – это ностальгия по прошлой жизни. – А у тебя нет ностальгии, ты же тоже из интеллигентов? Только говори честно, – спросил Сталин с хитрой улыбкой, смотря ему в глаза по-свойски, как в прежние годы.

Луначарский сразу догадался: новый вождь прощупывает его, желая вызвать на откровенность. Министр решил не рисковать.

– Нисколько, я не сомневаюсь в правоте нашей партии.

– Говорят, ты дружишь с нашими врагами Зиновьевым и Каменевым, хотя они сидят в тюрьме?

– Это кто-то клевещет на меня. Когда эти два товарища отвернулись от Вас и захотели переизбрать вас на Пленуме ЦК, то я порвал с ними отношения.

В это время дверь кабинета открылась, и вошел низкого роста Молотов, вечно одетый в черный костюм, с кошачьими усиками и в круглых очках. За ним – Каганович, выше ростом, с веселым лицом, в кителе, как у Сталина.

– Ну, что, поедем? – сказал Сталин и обратился к министру культуры. – Да, ты не хочешь поехать с нами?

Луначарский хотел было отказаться, ведь дома умирает мать, и вместе этого улыбнулся:

– С удовольствием, Иосиф Виссарионович!

Сталин подошел к черной машине и велел министру культуры сесть рядом. Они расположились на заднем сиденье, а остальная свита – на второй машине. Спереди стояла машина с тремя охранниками в военной форме. Такая же машина – сзади. Когда три автомобиля выехали из ворот Кремля, вождь спросил у Луначарского:

– Сегодня это мое то ли десятое, то ли одиннадцатое посещение этой пьесы. Как думаешь, зачем это я делаю?

Министр сделал задумчивое лицо и отрицательно покачал головой.

– Слабый ты стратег. В театре соберется интеллигенция, которая нас не любит, а мы покажем ей, что мы с ней, коль явились на такую пьесу. Ей будет приятно. Так я притяну интеллигенцию на свою сторону. Только смотри, о нашем разговоре не болтай.

– Ну, что Вы, Иосиф Виссарионович.

В восемь вечера спектакль закончился. На черных автомобилях Сталин, Молотов и Каганович вернулись в Кремль. В небольшом зале их ждал ужин. Его организовал помощник генсека Постышев, который стоял возле накрытого стола с широкой улыбкой.

Садясь в кресло, вождь спросил:

– Что у нас сегодня?

– Как просили, Ваш любимый шашлык, – ответил Постышев, который шел за вождем, – А еще вот – креветки, ведь Вам хотелось попробовать их. И вино из Франции, тридцать лет выдержки.

– Всй равно, я уверен, что лучшие вина – это грузинские из долины Кахетия.

Все согласились с хозяином Кремля, рассаживаясь за круглым столом с белой скатертью.

– Нам бы лучше водочки, – с улыбкой сказал Каганович, и помощник наполнила два фужера и три хрустальные рюмки.

Вождь произнес тост за здоровье, и все выпили. Затем он обратился к министру культуры:

– А почему в газетах мало критики в адрес Булгакова?

– Все центральные газеты писали о нем критические статьи.

– Это надо делать часто, особенно после каждой премьеры в театре.

– Завтра же будет сделано.

– Не проще ли отменить этот спектакль? – предложил Молотов своему хозяину.

– Ни в коем случае! Мы это сделаем по-умному. Мне уже надоело ходить на эту пьесу, с ней пора кончать, но не моей рукой, – и, пальцем указав на Кагановича, вождь сказал: – Через три месяца у нас будет Пленум, там будут твои друзья из Украины. Пусть они на одном из заседаний обратятся ко мне с просьбой, чтобы мы сняли со сцены «Дни Турбиных». Они должны будут заверить меня, генсека, что это вредная пьеса для социализма. Так как события происходят в столице Украины, то это задевает чувства украинских пролетариев. А я буду защищать эту пьесу.

– А зачем это? – удивился Каганович.

– А ты сам додумайся. С народом надо вести тонкую игру, особенно с интеллигенцией, она умна. Только после нескольких жалоб я сниму эту пьесу. И это появится в газетах, пусть все знают, что на меня оказали давления и я вынужден был… А теперь давайте выпьем! И вот что, о работе – ни слова, лучше о женщинах.

Все дружно рассмеялись.

ПОЭТ

Булгаков был счастлив. Невероятный успех длится уже год. Большой театр полон зрителями. А лето Михаил и Люси провели на берегу Чёрного моря. Многие писатели ему завидовали и никак не могли понять, как пьесу с намеком на царское прошлое разрешили ставить в самом большом театре станы? Поползли слухи, что у автора объявился покровитель в Кремле, ведь не зря сам Сталин – частый гость его спектаклей. Значит, генсеку тоже понравилось пьеса. Выходит, Сталин также испытывает ностальгию и понимает интеллигенцию. Чаще всего в театре он бывает один, другие руководители редко мелькают на «Днях Турбиных». Это наводило на мысль, что в бедах России повинен не Сталин, а его окружение. И Сталину трудно противостоять им, хотя он и убрал из ЦК Троцкого, Зиновьева, Каменева и других.

После отпуска на море супруги Булгаковы вернулись в столицу на поезде, с загорелыми лицами. На следующий день по случаю приезда они устроили у себя вечеринку для близких друзей. Тем более, стало известно, что из Ленинграда приехала Анна Ахматова и остановилась у Мандельштама. Вечером все собрались в гостиной за круглым столом. Это были писатель, два актера из театра, режиссер с супругой, художник и школьный учитель – друг детства – с женой. После мясного блюда, от которого все были в восторге, так как мясо ели редко, гости перешли к торту – тоже большей редкости. Такое себе могли позволить только известные люди или советские чиновники среднего и высокого ранга. Для них были организованы спецмагазины внутри учреждений. За чаем кто-то спросил у Михаила, над чем он работает.

– Пишу мистический роман о дьяволе, который однажды посетил Москву.

Тема оказалась столь необычной, что у всех загорелись глаза, и сразу начались расспросы.

– Сейчас нам мистики не хватает, – сказал артист Сабянов, – может быть, прочитаешь нам отрывок?.

За столом все захлопали. Люси бросила на мужа испуганный взгляд. В ответ муж хитро подмигнул ей – мол, не стоит тревожиться. Люси решила, что муж выпил лишнего. Михаил зашел в спальню и вернулся с желтой папкой.

– Я прочитаю первую главу, – и вынул из папки исписанные листы.

С первых строк всем понравилось, и гости затаили дыхание. И когда автор закончил, все дружно аплодировали. По этому поводу Михаил пошутил:

– Вы так дружно хлопали, как на съезде партии.

Все стали смяться.

– Очень захватывающе, прямо мистика, хочется узнать дальше, – сказал писатель Сафонов, и все подержали его, – думаю, такой роман будет иметь успех.

– А кто такой Воланд, он имеет прототип? – спросил артист Сабянов.

– Разве дьявол может иметь прототип? – ответил автор. – Он сидит в каждом из нас – в ком-то больше, в ком-то меньше. И если его слишком много, тогда он начинает уже управлять человеком.

И вдруг Сабянов всех удивил:

– Этот Воланд в чем-то напоминает мне Сталина в его борьбе против религии.

В зале стало тихо, и все уставились на Булгакова, и автор, улыбаясь, в шутливом тоне возразил:

– Тебе, наверно, везде только Сталин мерещится. Должно быть, очень любишь его.

За столом разнесся смех.

– Еще у меня готова пьеса «Бег», это о белой гвардии в эмиграции.

– Все твои темы на острие, – заметил кто-то.

– После «Дней Турбиных» должны ее пропустить на сцену, – заметил художник Петров. – Сам Сталин часто приходит туда. Мне кажется, он на нашей стороне, однако его товарищи давят на него.

– Меня тоже удивляет, почему так часто генсек бывает на моей пьесе. Более десяти раз смотреть одно и то же – это же ненормально.

– Я не исключаю, что его политические взгляды изменились, и он решил дать свободу слова деятелям культуры, – задался вопросом художник Ляпин, и сразу ему возразил артист Белов:

– Усилились репрессии, правда, теперь чаще стали сажать и расстреливать своих коммунистов. В партии идет грызня, и Сталин избавляется от всех противников. Сейчас они большую опасность представляют для него, чем интеллигенция.

– Моя сестра написала мне, – сказал артист Трельман, – что в Киеве еще усилились аресты старых коммунистов и также интеллигенции – кто недоволен Сталиным.

– Разве у нас не так? – не смогла промолчать жена писателя, – у нас в университете за год арестовали двух профессоров и ряд педагогов. А почему? На собрании они осмелились критиковать политику партии. И в школах, на заводах тоже сажают людей, моего дядю – главного инженера – сослали в Сибирь. Мы рады, что еще не расстреляли, как других.

И тут Булгаков вспомнил:

– Что слышно о критике Ардмане, уже месяц, как сидит в тюрьме? Блестящий литератор, честный человек…

От такой темы всем стало грустно, и хозяйка дома решила взбодрить:

– Давайте о чем-нибудь другом, приятном. Анна, может быть, Вы прочитаете нам новые лирические стихи?

– Сегодня я как-то не готова, можно, в другой раз, – ответила Анна Ахматова и пожала руку рядом сидящей хозяйке дома, чтобы та не обиделась.

Михаил только сейчас заметил, что весь вечер Анна молчалива и грустна, видимо, что-то случилось.

– Давайте я спою старинный романс, – предложил артист Самойлов, и Люси быстро сняла со стены гитару и вручила ему.

Вскоре гости стали расходиться. Михаил тихо шепнул Анне за столом:

– Останься, посиди с нами, ты редко бываешь в Москве.

Оставшись наедине, Михаил спросил у Анны:

– Что случилось, в твоих глазах словно жизнь померкла?

– Осипа Мандельштама арестовали, в его квартире чекисты искали стихи, видимо, те, что были написаны про Сталина, помнишь, он читал нам. Славу Богу, не нашли. Его жена рассказала, что во время одного из допросов Осип пытался покончить собой и бросился из окна вниз. Остался жив, только руку сломал.

Люси стала бледной.

– О Господи, как помочь ему? – воскликнул Булгаков, – а что, если мне пойти на прием к Сталину, ведь он часто бывал на «Днях Турбиных».

– Как мне известно, это Сталин приказал арестовать, и только он может отменить. Я уже была у Пастернака, он обещал помочь через Бухарина. Хотя должность у него сейчас невысокая, но еще имеет доступ к Сталину.

– Как себя чувствует Осип, его кто-то видел?

– Да, жена Надя там. Весь исхудал, нервы совсем… По ночам его вызывают на допрос, и при этом в лицо светит лампа. Это длится не один час. А днем в камере ему не дают спать. Он сильно напуган. Наверно, его сильно били, но об этом не хочет говорить, чтобы не пугать жену. Вы же знаете, каким он был смелым, а теперь живет в страхе. Вот что сделали с ним эти палачи.

– Если нужно, я готов помочь ему деньгами.

В эту ночь они еще долго говорили. В основном о жизни в стране. Анна сообщила невероятную новость:

– Один наш знакомый – его брат работает в НКВД, и недавно ездил в Украину – сказал, что, оказывается, там в селах царит страшный голод, люди умирают целыми деревнями. Уже умерло два миллиона, он даже сделал фотографии для отчета о своей поездке. Я видела три фотографии: дети лежат на полу пустого дома полураздетые: кости да кожа, то же самое и со взрослыми – только одни глаза остались. И горы сложенных трупов.

– Какой ужас! – промолвила Люси, – а мы здесь ничего не знаем, ходим на парады, восхваляем вождей партии.

– Я слышал о голоде, но о таком размахе… – и Булгаков покачал головой. – А причина этому – неурожай и вдобавок – ежегодная конфискация зерна у крестьян, точнее сказать, просто отнимают – грабят народ. И при всем этом говорят, что коммунисты экспортируют зерно в Европу.

– Давайте о чем-нибудь другом поговорим, – попросила Люси и налила всем чай.

Ахматов слабо улыбнулась Михаилу:

– Я очень рада твоему успеху, хотя газеты пишут о тебе много всяких гадостей. Странная ситуация: с одной стороны, сам вождь в восторге от твоей пьесы, и с другой – ругают. Ты умница: твоя пьеса – словно глоток живой воды в нашей мрачной жизни.

Жена усмехнулась, вспомнив:

– Вы не поверите, но Миша собирает все эти статьи о себе в альбом, их там уже накопилось около двухсот. Как бы это плохо не закончилось.

– В самом начале это пугало меня, теперь такое развлекает меня, – пояснил он.

Ночью, когда супруги легли спать, Люси тихо спросила, зачем он читал новый роман о Сталине, ведь это опасно.

– Мне хотелось проверить, догадаются ли читатели, о ком роман? Я на верном пути. Мне нужно писать так, чтобы возник смутный образ Сталина, и, главное, без всяких намеков – именно за это цепляются цензоры. Они ищут критику в словах, а не в образах и чувствах.

ОБЫСК

В одну из ночей, за полночь, когда супруги Булгаковы крепко спали, их разбудил стук в дверь. Оба разом проснулись и в темноте открыли глаза.

– Кто это может быть? Миша, не открывай дверь, а вдруг бандиты?

Снова раздался громкий стук. Тут Михаил раздвинул шторы и глянул вниз. Там стояла черная легковушка, на которой ездят сотрудники НКВД.

– Это чекисты, ничего не бойся.

Накинув на плечи персидский халат, писатель включил свет в гостиной, а затем – и в прихожей.

– Кто там? – с волнением спросил Михаил.

– Мы из НКВД, откройте дверь, – раздался стальной голос за дверью.

В самом деле, у порога стояли два хмурых лица, в гимнастерке и фуражке.

– Мы с обыском, вот решение, – и, протянув бумажку, сразу вошли квартиру.

Пока Булгаков глядел на печать и подпись, те уже оказались в гостиной. Сдержав страх, он последовал за ними и спросил:

– Что вы будете искать у нас?

– Это не Ваше дело, – ответил Воробьев – старший из них, стараясь быть вежливым – всё-таки известный писатель.

– Я мог бы Вам помочь, – съязвил по привычке писатель и пожалел о сказанном.

Воробьев бросил на него суровый взгляд и произнес заученную фразу:

– У Вас имеется антисоветская литература?

– Такие книги мы не храним.

Обыск начался в спальне, вернее, с письменного стола. Супруги стояли у двери и молча наблюдали. Люси прижалась к мужу, ее тело трясло, и Михаил опустил руку ей на плечо и тихо зашептал: «Не бойся, милая!» Воробьев, средних лет, собрал все папки на столе, там же уселся в кресло писателя и стал изучать их содержимое. Открывая одну папку за другой, он изучал первые листы, исписанные крупным почерком. Среди них были «Дни Турбиных», на которые он взглянул лишь вскользь. Также его не заинтересовала повесть «Собачье сердце», а про «Белую гвардию» чекист удивленно спросил:

– Этот роман уже написан? Он о чем, неужели о белогвардейцах? .

– Да, завершен, и скоро его поставят в Большом театре, – соврал Булгаков.

– А этот роман о чем? Кто такой Воланд? – спросил чекист, читая первую страницу.

– Это о дьяволе по имени Воланд.

После они перешли в гостиную, из книжного шкафа достали все папки и стали изучать. Там были его фельетоны и статьи из газет. Обыск длился два часа, даже заглянули на кухню – в шкафы, а также в туалет и ванную. К этому времени супруги успокоились, и когда чекисты вернулись в гостиную, то Булгаков тихо что-то сказал жене.

Два чекиста переглянулись между собой, и Воробьев приказал супругам встать с дивана. И далее младший чекист стал втыкать длинный штырь в сиденье. Но там было пусто. Завершив обыск, Воробьев заявил, что он забирает дневник писателя и папку, где лежала первая глава романа о дьяволе.

– Но это мой дневник – личная вещь.

– Социализм отменил частную собственность. Мы ознакомимся с ее содержанием, и если там нет ничего антисоветского, то вернем.

Когда Михаил закрыл за ними дверь и вернулся в комнату, жена спросила:

– Где твой новый роман?

– Я спрятал его, а на столе была только первая глава.

– А если они догадаются, о ком роман, то тебя могут арестовать.

– Я прямо не пишу, что Сталин – это дьявол, да и по описанию он не похож на вождя. Но умный читатель догадается, кто есть Воланд и что происходит в Москве, в стране.

Прошло четыре дня, утром Михаил собирался в театр, как в прихожей затрещал телефон. Он поднял трубку со стены и услышал мягкий мужской голос:

– Это Булгаков? Я следователь Лебедев из НКВД. Мне нужно с Вами побеседовать, зайдите ко мне в комнату 27.

– У Вас я буду через полчаса, – ответил писатель и повесил трубку.

Михаилу стало страшно, и он задумался: вернется ли он оттуда домой? Такие случаи бывают: вызвали на допрос – и человек исчез, а через год объявился в Сибири, в одном из тысяч лагерей.

Из кухни пришла Люси, и он рассказал о звонке.

– О Господи, что будем делать! Если бы можно было бежать из страны!

– Будем надеяться на лучшее. И всё же, если я не вернусь, то сразу иди к Станиславскому – у него есть связи.

И муж обнял жену, взял в руку портфель и стал по лестнице спускаться вниз.

Дул осенний прохладный ветер, небо затянуло тяжелыми облаками. Булгаков в легком коричневом пальто зашагал к центральной улице, где народу было много. У дороги он махнул рукой, остановил извозчика и назвал площадь на Лубянке. Булгаков думал лишь о том, какие вопросы может задавать следователь. Ему хотелось быть готовым, если вопросы окажутся провокационными. Михаил не заметил, как его фаэтон очутился у здания НКВД.

– Ну, вот, приехали, барин, – произнес бородатый кучер лет пятидесяти в старой темной шляпе.

Писатель спросил с улыбкой:

– Разве я похож на барина?

– Да, только Вам не хватает трости и цилиндра, как в добрые времена.

У входа в здание стояли два чекиста в военной форме. Сердце Булгакова забилось сильнее, он показал им удостоверение и зашел внутрь. В широком холле за столом сидел еще один чекист. Тот глянул на документ писателя и объяснил, где комната следователя.

Темный коридор привел его в кабинет Гершензона. Булгаков за столом увидел высокого худого чекиста, и тот указал на стул у стены. По нему было заметно, что он не пролетарского происхождения.

– Вы стали известным писателем, и нам хотелось бы знать о Ваших политических взглядах. В своем дневнике в 1924 году Вы записали (и, раскрыв книжку в синем переплете, зачитал): «Надежды белой эмиграции и внутренних контрреволюционеров на то, что история с троцкизмом и ленинизмом приведет к кровавым столкновениям или перевороту внутри партии, конечно, как я и предполагал, не оправдались. Троцкого съели, и больше ничего». Судя по этой записи, Вы сожалеете, что так случилось с Троцким?

– Таких слов нет в моем дневнике, меня мало интересуют их политические игры.

– Вы еще пишете, Вам чужд пролетариат и большевики, что по складу ума Вы ближе к интеллигенции. Не означает ли это, что Вы ненавидите Советскую власть?

– Я такое не писал, к новой власти отношусь терпимо.

– По этой причине не хотите писать о рабочем классе и крестьянстве?

– Мне интересно писать о более сложных явлениях жизни, но такие произведения рабочему человеку неинтересны, ему нужно что-то проще.

– А Вам известно, что товарищ Сталин и Каганович не оканчивали университеты?

– Об этом я не знал, – соврал писатель.

– Еще вопрос: Ваш новый роман о ком? Кто такой Воланд?

– Воланд – это Сатана, это мистика.

– А что это Вас на мистику потянуло, ведь Вы серьезные вещи пишете, даже политические?

– Хочется разнообразия, Гоголь тоже писал фантастику.

– Некоторые товарищи в Вашем новом романе нашли схожие черты с товарищем Сталиным.

– Я удивлен, у меня такой мысли не было, да и сходства нет. Внешне это другой человек.

– Да, но этот Воланд иногда говорит с акцентом, как товарищ Сталин, да и возраст совпадает.

– А Вы хотели бы, чтобы немец чисто говорил по-русски? Возраст – это случайность.

– Ну, хорошо, Вы свободны.

– Я хотел бы, чтобы Вы вернули дневник и рукопись: мне нужно писать продолжение.

Следователь протянул Булгакову папку и сказал:

– Дневник получите позже, мы его еще не изучили до конца: там есть крамольные мысли.

Булгаков молча покинул кабинет, спустился вниз и вышел на улицу. Первым делом он легко вздохнул и направился к извозчикам. Оттуда приехал в Большой театр и сразу – в приемную директора. Там Михаил позвонил жене и успокоил ее. Затем в своем кабинете он опустился в кресло и задумался о случившемся. Он не сомневался, что чекисты искали у него дома рукопись романа о Воланде. Они подозревают, что этот роман о Сталине. Кто-то из его друзей донес в ОГПУ. Об этом знали Люси и гости. Кто-то из них – агент. Эта мысль не сильно расстроила его, потому что в стране доносительство стало нормой. Это они делают из-за страха перед чекистами. Зато за услугу агенты получают работу, даже должности. Такие люди есть в любой организации. Михаилу было обидно, что такие появились и среди его друзей. Установить, кто из них агент, невозможно, но и жить без друзей тоже не нельзя. Булгакова успокаивало одно – следователь поверил ему, что Воланд – это не Сталин. Теперь его оставят в покое. А ведь это могло разрушить его столь успешную карьеру писателя.

Вечером по дороге домой Михаил купил бутылку дорогого вина. Такое удачное событие следовало отметить. За столом муж рассказал жене о допросе. Глаза Люси сияли радостью, он подняла бокал вина за возвращение мужа домой.

– Я нисколько не сомневаюсь, что именно этот роман принесет мне настоящую славу, – твердо заявил Михаил.

Они осушили свои бокалы, и жена с хитрой улыбкой призналась:

– Какой ты хвастунишка! Тебе кажется, что ты пишешь шедевр? Но я так не думаю. Да, я согласна с тобой: читается легко, интересно, однако ты должен понимать, что ты не Достоевский.

В ответ Михаил скромно пожал плечами. Такие слова задели мужа, и всё же он решил не обращать внимания, так как суждения Люси, которая до свадьбы казалась ему знатоком литературы, на самом деле оказались поверхностными. И не только в литературе, а также в искусстве в целом. Это он заметил позже. Значит, он в ней ошибался, а ведь его любовь к ней возникла именно по этой причине. Он восхищался не только ее внешностью, культурными манерами, но самое главное – тем, что она любила цитировать слова великих людей. И на окружающих это проводило эффект высокого ума. Это мнение о своей жене возникло у писателя еще год назад. «Пусть говорит обо мне, что хочет, – сказал себе муж, – самое главное – я свободен. В тюрьме мне не дадут писать».

За ужином Люси рассуждала о том, кто же из гостей мог донести на ее мужа. Сам Булгаков не желал говорить на эту тему, чтобы случайно не бросить тень на невинного человека. Однако Люси не могла успокоиться и продолжала рассуждать, вспоминая о том, кто и как вел себя в тот вечер. И вдруг воскликнула:

– Это мог быть артист Сабянов, он сказал, что своими действиями Воланд напоминает ему Сталина. Артист сказал умышленно, чтобы эту опасную тему развить среди гостей, к счастью, гости его не поддержали.

– Люси, не надо! Это лишь догадки, тем более он был прав.

Когда Люси убрала посуду со стола, она попросила мужа прочитать новую главу. Михаил удивился:

– Ты же сказала, что роман не настолько интересен…

– Я так не говорила, я сказала, что ты не Достоевский. Ну, не обижайся! Роман интересен, и я просто хочу знать продолжение.

– Ладно, – согласился муж и, взяв с письменного стола листы, сел рядом с женой на диван.

Это глава называлась «Дело было в Грибоедове». В погоне за Воландом поэт Бездомный говорит себе: «Я знаю, куда направился Сатана». И в нижнем белье, с иконкой на груди и свечкой поэт явился в Дом писателей, где члены МАССОЛИТа веселились в ресторане в ожидании Берлиоза, хотя время было позднее. Вначале они спорили между собой, кому достанется новая квартира, дача. Затем от скуки спустились в свой дорогой ресторан. Пили водку, кушали деликатесы – почти бесплатно – и танцевали под оркестр. Хотя стране жилось тяжело. И вот туда явился Иван Бездомный и стал искать Воланда.

– Подожди, Михаил, а почему Иван именно туда явился?

– Разве ты не знаешь, что такое Дом Грибоедова? Это рассадник лжи, всех их купил Сталин за вкусную еду в дешевом ресторане, за квартиры, дачи. И теперь они состязаются между собой, чтобы угодить Хозяину. Пишут хвалебные романы, поэмы о большевиках, о социализме. Они продали свои души дьяволу. Коммунисты уничтожили храмы и заменили их Домами писателей – это цеха по производству пропаганды. Теперь душами людей управляет Сталин. Они стали его пропагандистами. Это уже не искусство, – Булгаков уже говорил горячо. – Ты думаешь, они не знают, что работают на дьявола Воланда? Разумеется, знают. Однако об этом не догадывается рабочий класс, который верит в Сталина. А верят почему? Потому что их обманывают с помощью продажной интеллигенции, что собрались в Доме писателей – Доме Грибоедова. Одним из них был поэт Иван Бездомный, который вдруг прозрел, так как своими глазами увидел казнь Берлиоза – своего учителя. А казнь совершила комсомолка – водитель трамвая, орудие Сталина в борьбе против инакомыслия. А почему Воланд отрезал Берлиозу голову? Потому что тот смел ему перечить, не соглашаться, иметь другое мнение. Для дьявола, коммунистов это недопустимо, это преступление, за это сегодня сажают в тюрьму или казнят, то есть расстреливают. И в этом ему помогла Аннушка-чума – люди из низших слоев общества – которая специально разлила масло, чтобы Берлиоз поскользнулся. Разумеется, если бы Берлиоз знал, с кем имеет дело, то не стал бы спорить, но продажный литератор не знал об этом и поплатился головой.

– Я поняла, почему ты ту главу назвал «Не разговаривайте с незнакомыми людьми». Действительно, сегодня опасно говорить на улице с незнакомыми людьми, ведь могут донести в ОГПУ. Даже друзьям стало опасно доверять свои мысли, вспомни историю с твоим новым романом. И всё же я думаю, что донес артист Сабянов.

– Ну Люси, давай сейчас не будем об этом.

– Хорошо, продолжай, я прервала твою мысль. Только говори потише.

– И тогда, после безуспешной погони, поэт Иван явился в Дом интеллигенции, чтобы схватить Воланда. Но откуда этому простаку было знать, что МАССОЛИТ – это контора Воланда, где в основном собрались продажные писатели и поэты, которые укрепляют его власть над народом. И прозревший Иван искренне желает спасти свою страну от дьявола. То, что страной управляет дьявол, потрясло его до основания. Однако члены МАССОЛИТа прекрасно знали, на кого работают. Чтобы этот пролетарский поэт не мешал им работать, они решили упечь его в психушку. Вернее, это тюрьма под видом лечебницы.

– А иконка и свечка – это луч света в темном царстве Сатаны, именно они указали Ивану, где прячется Воланд?

– Так и есть. Ни стены, ни башни Кремля не способны спасти дьявола. Он – дух, черная душа, и только общество, где царит зло, способно дать ему защиту от добра. И иконка привела Ивана в Дом Грибоедова – в общество продажных людей. Знаешь, чем страшны эти люди? Они осознанно творят зло, а пролетарии не понимают, что творят зло, так как они малообразованны, и их легко обмануть путем пропаганды. Вот почему весь свой гнев я хочу обрушить на интеллигенцию. Этим романом я хочу сказать, что в своих душах мы должны сохранить любовь к религии, к ее моральным ценностям, иначе нам не победить Сатану и его власть. Своим произведением я хочу раскрыть глаза всей России, и тогда народ найдет в себе силы противиться власти коммунистов и освободить страну от зла. Первые главы для меня очень важны, если верно понять их, то дальше всё станет ясно.

– Ты пишешь легко, даже смешно, однако тебе не хватает глубины мысли классиков. Честно говоря, замысел твоего романа меня пугает. Да, читается легко, интересно, даже захватывает, но зачем тебе скандальный роман? Ты и так уже знаменит, – вскрикнула жена и стала ходить по комнате. – Что тебе еще нужно? Хорошо, оставь этот сюжет, но убери этот затаенный опасный замысел. Роман от этого не сильно пострадает, поверь мне!

Тут ее остановил муж:

– Ты знаешь, почему я написал пьесу «Дни Турбиных» и почему до сих пор театр полон людьми, хотя сюжет простой? Ты думаешь, я случайно написал ее, и зрителям тоже случайно понравилось? Истинный писатель должен всегда быть честен с собою и с читателями. Если в тебе этого нет, то должен оставить это ремесло.

– Ты хочешь разрушить нашу счастливую жизнь? Ведь все писатели завидуют тебе.

И тут жена расплакалась и ушла в другую комнату. Там села на кровать и не могла успокоиться.

Михаил пожалел, что потратил на нее время, а ведь ему было известно, что она к этому роману не относится серьезно – в основном ее увлекает захватывающий сюжет.

Этим же вечером Бухарин приехал в Кремль к Сталину. Они являлись старыми членами ленинской партии, которых осталось мало, так как за последние годы Сталин изгнал их с высоких постов. Некоторых посадили в тюрьму, объявив предателями партии, и даже расстреляли. С тех пор, как Сталин показал свое истинное лицо, все стали бояться его. Однако Бухарин был не из трусливых и еще верил в Сталина.

Войдя в кабинет, Бухарин пожал ему руку и сел за стол, который примыкал к рабочему столу вождя.

– Как Надя, дети? – спросил Николай о жене вождя. – Надеюсь, уже перестала тебя ревновать к женщинам?

Сталин хитро улыбнулся:

– Еще больше стала. Даже вчера устроила скандал, хорошо хоть не при детях. Характером вся в отца пошла. С чем ты пришел ко мне?

– С необычной просьбой. Есть такой поэт – Мандельштам, вот пришел за него просить. Говорят, он какой-то глупый стишок написал про тебя. Ты прости его, они, поэты, чувствительные люди, от любой обиды сразу изливают в стихах душу, а потом жалеют. Он немного нервный. Да и Пастернак отзывается о нем как о талантливом поэте – настоящий мастер.

Лицо Сталина стало злым, и он нервно произнес:

– А ты читал его «стишок»? Это не стишок, это бомба, которая способна разрушить мой авторитет среди народа, – и Сталин из задвижки стола достал напечатанный лист. – Вот что написал этот еврейчик. Кем он себя возомнил?

Бухарин взял лист, прочитал и сразу произнес:

– Да, это слишком… Видимо, он такое написал от какой-то обиды, от бедности.

– Говоришь, от бедности? Пусть пишет о социализме, о партии, как другие, и будет у него всё: и квартира, и осетрина на столе, как у Толстого, и даже автомобиль. Скажи, у тебя есть машина? А у него будет, так как он талантлив. Ты говоришь, он написал от обиды? В этих стихах – не обида, а его убеждения. А это уже опасно.

– Да, он тебя обидел. И всё же прояви снисхождение, и тогда старая интеллигенция оценит твой благородный поступок. Нам нужно этих образованных людей перетянуть на нашу сторону. Если Мандельштам окажется в тюрьме, как жертва политическая, то его сделают мучеником, а тебя – палачом. Это сильно ударит по авторитету вождя и партии.

– Я еще не решил, как быть с этим наглецом. Да, хотел бы знать твое мнение о писателе Булгакове, он стал кумиром интеллигенции. Насколько он талантлив – ты много читаешь?

– На сегодня он – один из лучших.

– Но темы его произведений опасны для нас – он тянет народ в прошлое, вызывает ностальгию. А это может привести к бунту. Как бы нам перетянуть его в нашу сторону, чтобы служил социализму? Такой талант нам нужен.

– Мне думается, он не из тех, кто легко отказывается от убеждений.

– Но ведь другие служат нам?

– Чтобы не умереть от голода.

– Значит, он никогда не будет нашим?

Бухарин пожал плечами. На этом они расстались. Когда Сталин остался один, он задумался на минуту и затем поднял трубку и произнес:

– Люба, соедините меня с начальником ОГПУ (тайная полиция).

И через минуту генсек услышал мягкий голос Ягоды.

– Товарищ Сталин, я весь внимание к Вам.

– Мне сказали, что поэт Мандельштам пытался покончить с собой?

– Да, товарищ Сталин, так получилось. Следователь немного перестарался, и тот не выдержал. Он с третьего этажа бросился вниз. Кое-что сломал, но жив.

– И каков результат допроса?

– Поэт заверил следователя, что больше никогда не будет писать плохие стихи о Вас и о нашей партии. Он искренне сожалел о случившемся и обещал, что каждый год о товарище Сталине будет писать по одной поэме, где будет славить социализм и его успехи во главе с товарищем Сталиным.

– Это хорошо, – протяжно произнес вождь. Хотя в душе была злость и хотелось расстрелять его, но Бухарин был прав. – Вот что, отпустите Мандельштама, пусть живет в каком-нибудь областном городе, только не в Москве и Ленинграде.

– Будет исполнено, товарищ Сталин.

– Да, как дела обстоят с обыском у Булгакова?

– Роман о дьяволе мы нашли – там была лишь одна глава. Это какое-то мистическое произведение о дьяволе в образе профессора магии Воланда. Мы не нашли намека, что это как-то связано с Вами. Это иностранец – немец, который внешне не схож с вами.

– А события, которое он описывает?

– Они больше фантастические, хотя Булгаков и описывает Москву наших дней, но не в мрачных тонах. Так что сведения нашего агента оказались неточными.

– Тем не менее, держите Булгакова на крючке, кто знает, что он напишет в других главах. Работайте аккуратно, чтобы тот ничего не заподозрил.

– Будет сделано, товарищ Сталин.

Опустив трубку, Сталин начал расхаживать по комнате с трубкой во рту, выпуская густые клубы дыма. Ему хотелось быть вождем – любимцем народа, пред которым все кланяются, но пока это не получалось, хотя в газетах ежедневно восхваляли его в деле строительства социализма. В школах, институтах и на всех заводах, фабриках, которых было еще мало, везде проводились собрания, где хвалили генсека Сталина. На концертах, на спектаклях, где собирались образованные люди, это делалось реже, так как это раздражало интеллигенцию. И советская пропаганда там не имела особого успеха. Самой удобной площадкой для пропаганды были школы, университеты – это подрастающее поколение, а также малообразованный рабочий класс, которые с легкостью верят всему, что пишут газеты. Однако крестьянство ненавидело Сталина, ведь коммунисты каждый год у них отнимали зерно. Всё это приводило к голоду, с миллионными жертвами. А тех, кто с вилами и топорами защищали свое зерно, солдаты просто расстреливали. Во время самого крупного восстания голодных крестьян было убито около ста тысяч крестьян. В газетах их называли ярыми врагами народа, которые на деньги капиталистов США и Англии хотели захватить власть в стране и вернуть капиталистам. И простой народ верил таким статьям и искренне радовался, что советская доблестная армия смогла разгромить крестьян-предателей. По этому поводу во всех организациях проводились собрания и митинги в поддержку новой власти, и от имени народа требовали, чтобы власть к врагам родины была беспощадна, чтобы их расстреливали на месте, без суда и следствия. Лозунг партии был таков: «Чем больше уничтожим врагов, тем скорее жизнь народа станет лучше. Все беды от них!» Так твердили коммунисты простому народу.

Сталина, расхаживающего с важным видом по кабинету, осенила удачная мысль. Он поднял трубку со стола и сказал, чтобы его соединили с именитым поэтом Пастернаком.

Время было вечернее, около девяти, поэт читал книгу, устроившись на диване, когда в прихожей раздался телефонный звонок.

– Это с Вами говорит товарищ Сталин. Как Ваши дела, Борис Леонидович?

Услышав голос вождя, Пастернак сильно удивился.

– Здравствуйте Иосиф Виссарионович, у меня всё хорошо.

– Вы слышали об аресте Вашего друга Мандельштама?

– Да, слышал и был удивлен. Хотя мы не были друзьями, и всё же это талантливый поэт. Если есть возможность, то просил бы Вас облегчить его участь или освободить.

– А почему Вы сразу не обратились ко мне, я помог бы? А то получается, что судьба Мандельштама беспокоит меня больше, чем Вас.

– Я как-то счел это неудобным.

– Напрасно, я – простой человек и не держу зла на людей.

– Иосиф Виссарионович, я хотел бы поговорить с Вами.

– У вас ко мне какая-то просьба? Говорите, не стесняйтесь.

– Нет, просто хотел побеседовать о жизни, о смерти.

Сталин задумался и не сразу ответил:

– Я бы с удовольствием, но не знаю, как это сделать. Видите, даже сейчас звоню Вам так поздно, потому что я еще на работе. Но уверен, что мы встретимся и еще поговорим. Желаю Вам творческих успехов.

– Большое спасибо за внимание к творческим людям!

И после вождь опустил трубку. Довольный собой, Сталин опять задумался. Ему хотелось, чтобы об этом разговоре знала вся Москва, а значит, вся страна. Однако это следовало сделать неофициально, в форме сарафанного радио – так у народа больше доверия. Вождь снова поднял трубку и очень быстро его соединили с министром культуры.

– Анатолий Петрович, я звоню с Кремля, ты еще не спишь? – этот вопрос был задан намеренно, чтобы подчеркнуть, что вождь работает до глубокой ночи.

Когда в квартире Луначарского раздался звонок, он читал газету в кресле. Жена зашла в комнату и сказала, что на проводе Кремль. Министр в халате вмиг заспешил в прихожую и услышал голос Сталина. Его охватило волнение: неужели что-то случилось? Но голос вождя был миролюбив.

– Я хочу освободить Мандельштама, как ты отнесешься к этому?

Это вопрос сильно напугал министра: «Почему спрашивает, может быть, он хочет узнать, в каких отношениях я был с этим опасным поэтом? Как бы и меня не записали в его компанию, и не оказаться бы мне в тюрьме. Сталин – мастер провокаций».

– Мне думается, такие дела должно решать ОГПУ, им виднее. Мне неизвестна причина его ареста.

– Об этом вся Москва знает, а ты нет?

– Это лишь слухи…

– Зато Пастернак заступился за него и просил меня освободить. И я тоже считаю, что такой мастер не заслуживает ареста. Наше ОГПУ работает грубо.

Далее вождь рассказал о своем телефонном разговоре с известным поэтом. Сделал он это умышленно, зная, что завтра о том, как Сталин спас талантливого поэта Мандельштама из рук чекистов, будет говорить вся Москва.

Так и случилось. Через неделю вся столица уже судачила о том, что Сталин столь прост, человечен, что звонит поэтам домой. А также о том, как он спас от тюрьмы Мандельштама, хотя поэт его сильно оскорбил. Всё же вождь добр, хотя в стране о нем гуляют слухи о его жестокости. На самом деле всё зло творит его окружение – товарищи по партии, и поэтому он их арестовывает и даже расстреливает. И это не первый случай, когда Сталин помогает деятелям культуры. Так было и с Булгаковым – вспомнила интеллигенция – несмотря на чудовищную критику в газетах, пьесу «Дни Турбиных» продолжают ставить на сцене Большого театра. И всё – благодаря Сталину, который лично смотрел эту пьесу уже пятнадцать раз и таким образом спасает ее от своих же товарищей. А те беды, что творятся в стране – в этом виноват не генсек, а противники Сталина, которые обманным путем проникли в партию. Поэтому в стране частые аресты, и даже видных людей – Сталин даже своих соратников не жалеет, настолько он честен и справедлив.

Спустя неделю Мандельштама отпустили и позволили ему с женой поселиться в провинциальном Воронеже. Там его сразу приняли в Союз писателей и обещали, что его стихи будут ежегодно издаваться, если он будет каждый год писать по одной поэме, посвященной вождю пролетариата.

ЗАПРЕТ

В понедельник все артисты Большого театра обедали в своем ресторане, где цены были ниже. Это делалось по указанию большевиков, желающих поддержать интеллигенцию, чтобы она верой и правдой служила новой власти. Обычно такие обеды проходили весело: беседовали, шутили, смеялись. В тот день Булгаков появился в ресторане позже – не мог оторваться от работы над новой пьесой. За столом он сидел один. К нему подсел главный режиссер Станиславский – высокий, седой, в пенсне. Они говорили о новой пьесе, и когда Михаил опустошил тарелку и выпил компот, голос режиссера стал таинственным:

– У меня для Вас неприятная весть. К нам в театр пришло сообщение: «Дни Турбиных» запретить.

– От кого? – вырвалось у писателя.

– Отдел цензуры Министерства культуры. На самом деле это указание пришло свыше.

– От Сталина? – чуть не вскрикнул со злобой писатель.

– Говорите тише, я не знаю, но уже полгода, как вождь не посещает Вашу пьесу. В других городах тоже отменили. Неделю назад в газете «Правда» была статья о беседе украинских коммунистов, которые приехали в Москву на Пленум с товарищем Сталиным. В статье говорится, что украинцы стали настаивать, чтобы «Дни Турбиных» отменили, так как в пьесе неверно показана гражданская война у них на Украине. И это оскорбляет чувства украинских коммунистов и народа. Однако, как написано в статье, Сталин защищал пьесу, но не смог убедить товарищей из Украины.

– Но в пьесе нет исторических искажений.

– Я знаю, если бы была ошибка, то о ней нам сказали бы еще два года назад. На самом деле украинцам нет никого дела до театра. Они – бывшие рабочие, редко ходят в театр и читают книги.

– Мне думается, за этим – Сталин.

– Мне тоже так кажется.

– С помощью Вашей пьесы вождь привлек на свою сторону интеллигенцию, теперь пьеса не нужна ему. Сам не стал запрещать, пусть все думают, что в этом виновны украинцы. Говорят, он дьявольски хитер. Для театра тоже сильный удар, ведь мы получали хорошую прибыль, зал всегда был полный.

– Может, нам Бухарин поможет?

– Говорят, у них отношения испортились, и его вывели из состава правительства.

– В какое ужасное время мы живем! Никогда в истории России такого не бывало, может быть, во времена Ивана Грозного, когда его опричники казнили невинных людей.

– Мне жалко Вас и наш театр, но я не знаю, как помочь. Да, в народе Вы стали знаменитостью, но в глазах коммунистов Вы – их враг. Таким они Вас считают. Будьте осторожны. Вы смелый и честный человек, и прошу Вас сдерживать себя. Смотрите, что случилось с писателем Пильняк: несмотря на популярность, его расстреляли за последний роман. Храни вас Господь!

И высокий старик тяжело вздохнул и покинул ресторан.

Булгаков задумался, и ему стало ясно, что отныне его ждут тяжелые времена. Он лишился покровителя в лице вождя, а без него пробиться в массы почти невозможно, тем более если ты пишешь на острые темы, где цензоры взвешивают каждое твое слово. Булгаков осознавал: то, что ему удалось протащить на сцену тему о белогвардейцах, было чудом. Ему удалось обмануть коммунистов своей тонкой литературной игрой. Повторить такое будет крайне сложно. Единственный путь – если произведение понравится вождю. Но теперь у Сталина почти нет оппозиции, и репрессии усилились. Булгаков уже не надеялся, что голодные крестьяне с вилами поднимутся на борьбу против сил Сатаны, последние мятежи были жестоко подавлены во главе с Тухачевским. Расстреляны и зарублены шашками были не только сами восставшие, но и их семьи. Отныне испуганные крестьяне от голода умирали в своих домах молча и тихо. По рассказам очевидцев, заходишь в любую хату, а там вся семья лежит, все мертвые. Говорят, на Украине и в Казахстане умерших от голода более миллиона. Солдаты грузят их на тележки и тела бросают в большие ямы или овраги. Крестьянам запрещено покидать села и ехать в города. В областных центрах люди живут мирно, хотя и бедно, и есть развлечения: кино, театр, библиотеки.

Тема власти и народа всегда волновала Булгакова. И ему хотелось писать именно об этом, потому что человеческое счастье зависит от этого. Даже получая высокие гонорары, он не мог не думать об этом. И сидя за столом в ресторане, писатель задал себе вопрос: «Что будет с моим творчеством, ведь я не могу писать хвалебное о тиранах! Я не могу низко пасть. Может, мне сочинять истории из жизни других стран? Нет, не могу! Мне хочется писать о своей родине, тут такое происходит… моя душа и боль здесь».

На душе стало тревожно, и Булгаков подошел к стойке и попросил налить ему стакан водки. Прямо там же он опрокинул стакан и даже не почувствовал жгучего вкуса. За столом группа артистов заметили это и сразу зашептались. Из ресторана Булгаков вышел на улицу, где слегка моросил дождь, а небо затянуло темными тучами. Ему был нужен свежий воздух. Сегодня он уже не сможет работать, так как перед его творчеством закрыли путь. Что будет дальше – непонятно. Неужели счастливым дням пришел конец?

Задрав ворот пальто, он побрел по улице, делая глубокие вдохи. Некоторые люди, узнав знаменитого автора, учтиво кланялись ему, как это делали в царское время. Булгаков стал для них символом той потерянной эпохи – эпохи Тургенева, Толстого, Чехова. Этот человек своей пьесой «Дни Турбиных» словно дал им такую надежду. Они стали надеяться, что то «золотое» время для России еще вернется. Писатель отвечал им тем же, слегка подняв край шляпы, будто говоря «Честь имею!», но с грустной улыбкой, и шел дальше.

Домой Михаил вернулся с бутылкой коньяка, завернутой в какую-то советскую газету. Еще на пороге Люси стало ясно, что у Михаила какие-то неприятности, и жена про себя взмолилась: лишь бы это не было связано с чекистами.

– Что случилось? У тебя подавленный вид.

Муж молча снял пальто, повесил на вешалку, зашел в комнату и сел за стол. Затем сообщил ужасную новость, что «Дни Турбиных» запретили. Возможно, за этим стоит сам Сталин, сказал он.

– Будь проклят этот Воланд, – вырвалось у Люси.

Муж глянул на нее с упреком:

– Смотри, чтоб в другом месте не вырвались эти слова. Тогда со мной поступят так, как с Пильняком.

– Это нечаянно, впредь я буду осторожна.

Михаил открыл бутылку коньяка и наполнил две рюмки. Жена из кухни принесла на тарелочке кусочки желтого сыра.

– Значит, больших гонораров ты не будешь получать? – унылым голоском спросила Люси, – и будем жить бедно, как раньше?

– Не надо так драматизировать, я еще напишу стоящую пьесу, типа «Дни Турбиных», – к нам всё вернется… Напишу что-нибудь фантастическое или историческое…, хотя мне не совсем хочется этого. Впрочем, у меня есть роман про Воланда, и я постараюсь быстро завершить его. Но над ним надо еще работать. Сейчас мне в голову пришла интересная мысль: включить в роман историю христианства – сегодня это востребовано нашим обществом, они с ностальгией вспоминают о своих взорванных или закрытых церквях. Я создам образ Иисуса не как пророка – Бога, а просто как человека, философа. Мне кажется, в самом начале он таким и был, и уже после из него сделали Бога. Мне Иисус симпатичен в большей степени своими нравственными мыслями, чем божественными чудесами. И именно его Нагорная заповедь в дальнейшем помогла христианскому народу сохранить в душах людей истоки нравственности, заложенные в нас природой. Черт побери, это прекрасная идея! – воскликнул писатель, забыв о том, какого ответа ждет от него жена и продолжил: – И самое главное, такой подход устроит коммунистов. А я смогу их убедить, что это почти атеистический роман. То есть у меня Иисус будет не божьим творением, а просто человеком – умным, который разносил идеи любви и добра. Хотя на самом деле читатели поймут этот образ по-своему, каким он сохранился в душах их предков. И умный читатель за фантазией автора разглядит нашу реальную жизнь, нашу чудовищную эпоху разрушения вековой морали. Ведь что нам предлагают коммунисты взамен: доносительство на близких и друзей, нетерпимость к другим мнениям, идею социализма любить больше, чем отец и мать? Хотя цензоры цепляются за каждое слово, я смогу обвести их вокруг пальцев. Уже десять глав я написал и туда введу новшества. Это история про город Ершалаим (Иерусалим), философа Иешуа, под которым подразумевается Иисус Христос, и Понтия Пилата – прокуратора Иудеи, который решает судьбы людей – кому жить, а кому умереть. Этот образ будет схож с нашими прокурорами, которые каждый день отправляют невинных людей в тюрьмы и на расстрел. Это будет роман в романе, то есть две истории, текущие параллельно, и, возможно, в конце я соберу их вместе. Как это случится, я еще не знаю…

И тут возбужденный писатель умолк, выплеснув всю свою пробудившуюся фантазию, словно вулкан. В комнате стало тихо, и тогда Люси спросила:

– Михаил, о чем я говорю, ты не слушаешь. Меня беспокоит, как мы будем жить дальше? Значит, мы больше не сможем ходить в рестораны, отдыхать у моря, красивые платья…

– Не думай об этом, хотя какое-то время будут трудности, как у многих, но я что-нибудь сочиню, у меня богатая фантазия, но хвалебные вещи о партии, о социализме никогда писать не буду. Совесть моя не позволит.

– Но другие делают это – ничего с их совестью не случается!

– А ты у них спроси, мучает ли их совесть по ночам, когда они глядят на Луну? Я уверен: от мук им хочется плакать.

Обиженная, Люси молча встала и ушла на кухню. Михаил словно не заметил это, так как в голове еще вращался зародившейся исторический сюжет. Он вскочил из-за стола и устремился в спальню, за письменный стол, который писатель обожал. Булгаков положил перед собой чистый лист, макнул ручку в чернильницу и спешно вывел новую главу: «Пилат». Писалось легко, так как история христианства была ему хорошо известна, и все же он почувствовал, что ему еще не хватает знаний.

На следующий день Булгаков отправился в библиотеку, но там пожилая заведующая за столом, со слезами на глазах, рассказала, что однажды к ним явились люди из горкома партии, и все книги, связанные с религиозной тематикой, собрали во дворе библиотеки и затем сожгли. Многие сотрудники глядели на эту дикость из окон здания и тихо плакали. А молодые комсомолки радовались, вслух повторяя слова Ленина, как великую цитату: «Религия – это опиум для народа».

В душе писателя, узнавшего об этом, вспыхнуло пламя ненависти к коммунистам. Он выразил благодарность библиотекарю, которая вытирала свое мокрое лицо, и зашагал по пустому читальному залу к двери, когда вслед услышал ее голос: «Религия – это лишь часть, они сожгли много других книг дореволюционной России, объявив их вредными для народа, а ведь среди них была и мировая классика». С грустью и злобой на сердце Булгаков покинул библиотеку.

Уже возвращаясь в театр на извозчике, писатель продолжал возмущаться в душе: «Нельзя нам мириться с такой дикостью – надо что-то делать, как-то бороться! Но кто будет бороться? Самых смелых ученых, политиков еще в начале двадцатых тысячами выслали – кого за границу, а кого – в глубинку страны, и они словно сгинули».

Уже в театре за обеденным столом, где рядом сидел Станиславский, угрюмый Булгаков рассказал об уничтоженных книгах в библиотеке – так было по всей стране. «Как можно, – воскликнул он, – ведь библиотеки – это главное богатство страны, без них не будет развития общества». За столом стало тихо: всех это задело за живое.

И тут Станиславский признался:

– Меня тоже хотели включить в эту компанию по отбору книг для уничтожения. Я им ответил, что еще не совсем потерял совесть и честь.

– Коммунисты ведут страну к явной гибели, мы должны как-то бороться – не молчать, – горячо произнес артист Сабянов. – Мы, интеллигенция, должны объединиться и повести за собой рабочий класс…

От таких слов всем стало страшно. Кому-то такая речь показалась даже провокационной – иногда агенты чекистов специально заводят такие разговоры, чтобы узнать о враждебных настроениях народа, особенно среди образованных людей. Пока артист говорил, Булгаков пристально уставился на Сабянова и задумался: «Может быть, Люси права относительно его».

– Виктор, говори тише: нас могут подслушать, – кто-то напомнил артисту за столом.

Чтобы не развивать опасную тему, главный режиссер обратился к Булгакову:

– Михаил, не переживайте, я найду вам литературу о христианстве, в моей домашней библиотеке кое-что есть.

– Буду весьма благодарен.

– Я тоже помогу тебе: от папы осталась богатая библиотека, – сказал художник Ремпель. – Правда, три месяца назад чекисты устроили у нас обыск и кое-что забрали.

Несколько дней Люси держала обиду на мужа, затем ей стало ясно, что Михаил не изменит своего решения и не будет, как другие, угождать властям ради больших гонораров. С этим она быстро смирилась. Да и ей хотелось узнать о дальнейших похождениях Воланда.

За ужином, когда стали пить чай, Люси сказала:

– Я знаю, вчера ты завершил новую главу, не хочешь мне почитать, как прежде? – и на лице женщины возникла загадочная улыбка, словно у Моны Лизы.

Это было жестом ее примирения. Муж согласно кивнул головой, и из спальни вернулся с исписанными листами.

За столом он прочел главу «Пилат». И это оказалось нечто новое, словно из другого романа. И эпоха – две тысяча лет назад, и место – Иерусалим, и другие герои: Пилат и Иешуа. И затем у жены начались вопросы:

– Иисуса ты назвал Иешуа, и почему он у тебя философ, а не пророк?

– Я тебе в день нашей ссоры говорил об этом. Итак, начну с имени. «Иешуа» по-еврейски и «Иисус» по-гречески означает «спасение». А «Христос» с греческого – «Мессия». Я выбрал имя Иешуа по двум причинам. Мой герой – не пророк, а философ. И второе: имя «Иисус» будет раздражать цензоров. Хотя пророки – это философы своего времени. Что такое религия? Это прежде всего философия о загробной жизни – о рае и аде. Я не верю в Бога, но у религии есть очень сильная сторона – это нравственное учение. Нагорная заповедь Иисуса считается краеугольным камнем в христианстве. Сегодня эта мораль нужна нашему народу как никогда. Смотри, что творит народ, оказавшись под властью Сатаны. Идеи коммунистов основаны на насилии. И, естественно, миролюбивые заповеди Иисуса мешали им в осуществлении их замыслов по превращению людей в рабов, не способных самостоятельно мыслить и лишенных чувств жалости, доброты, любви к ближнему. Иешуа – это наша совесть, ведь мы стали забывать это слово. Коммунисты-сатанисты изгнали это понятия из нашей души и заменили его кодеком строителя коммунизма. Вот почему в душе мы смирились с насилием. С каждым годом мы Иисуса всё больше отдаляем от себя. И он для нас стал, словно Луна, которая светит в ночи, но не способна разогнать мрак. Поэтому наша жизнь погрузилась во тьму, а Иисус – это слабый маяк вдали. Его свет – это надежда в темном царстве.

– Я не поняла, где был Воланд во время беседы Пилата с философом?

– Сатана находится в душах людей. Он был в душе Пилата, и поэтому тот оказался столь жестоким человеком и с легкостью отправлял людей на распятие.

– И вот появился философ Иешуа, который своими речами пробудил в душе Пилата совесть?

– Именно так, он изгнал дьявола из души прокуратора. И поведение правителя стало меняться в лучшую сторону. Его стало мучить совесть, что он невинного человека должен послать на смерть, и он ищет пути, как спасти Иешуа. И заметь, прокуратор и философ вели беседы лишь на нравственные темы: о добре в природе человека, о насилии тиранов над душами людей. По этой причине Иешуа называет прокуратора «добрым человеком», и палача Крысобоя тоже считает таким же, если из души изгнать темные силы зла.

– Теперь я поняла речь Иешуа, который всех людей называл добрыми. Даже Пилата и Крысобоя, которых чуть не рассмешили такие слова. И далее мудрые слова философа сразили сердце Пилата, – правильно я поняла? И в нем пробудилась совесть, которая уже не давала ему покоя, и теперь, как прежде, с легкостью, он не мог казнить людей. Красивая мысль, хотя не нова.

– Верно, всё новое – это забытое старое. Мне думается, сила нашей религии в словах, а не в историях о чудесах загробного мира. Только мудрые слова пророков, философов способны изменить сознание людей в лучшую сторону. Сила религии – в заповедях, а не в ритуалах.

– Твой Пилат получился очень живым, Он думает, как спасти Иешуа – невинного человека. Как я поняла, прокуратор хотел отпустить философа, но на допросе тот произнес дерзкие слова против императора, что всякая власть – это насилье. Такие опасные слова были услышаны и записаны писарем. Теперь он не мог отпустить невинного Иешуа, поскольку стал бояться, что на него самого могут донести императору, что он отпустил человека, который плохо отозвался о тиране. Но какая связь между тем далеким прошлым и днем сегодняшним?

– Как и сегодня, агенты чекистов пишут доносы о том, что тот или иной человек плохо сказал о Сталине. И прокуроры, судьи уже не могут опустить их, хотя это не преступление, лишь слова – мнение человека, но при тиранах, диктаторах не может быть своего мнения. Если ты думаешь иначе, это преступление.. И, боясь потерять свои должности, они невинных людей отправляют на расстрел. Так у нас работают советские суды – без доказательств, на основе доноса, просто слов лишают человека жизни. Например, профессор биологии Гинзбург под пытками признался, что он создал тайную организацию, чтобы убить товарища Сталина и свергнуть Советскую власть. И его расстреляли. И неважно, что нет доказательств. Как на Патриарших прудах Воланд говорил литераторам: «А не надо никаких доказательств!» Говорят, уже более тысячи таких расстрелянных. И число их растет.

– Пилат мог спасти Иисуса своим решением?

– Да, мог, но боялся доноса – это могло стоить ему должности наместника Иудеи. Поэтому он вынес Иешуа смертный приговор и при этом надеялся, что сможет спасти его решением первосвященника иудейского Каиафа – этого не случилось. Хотя и сам философ мог спасти себя, стоило ему соврать, но этого Иешуа не сделал. Честность, честь были для него дороже жизни. А Пилат струсил и отправил невинного на смерть. Наши прокуроры в таком же положении, боятся потерять звания, должности. Трусость – величайший грех людей, который приводит к ужасным преступлениям. И Пилата начинает мучить совесть.

БЕДНОСТЬ

Минуло шесть месяцев. Отныне супруги Булгаковы жили обычной жизнью, то есть на мизерную зарплату сценариста в театре. Так как его произведения уже не ставились, ему приходилось писать пьесы для театра то по произведениям классиков, то по произведениям русских классиков . О том, что в театрах больше не ставят Булгакова, заметили все. И по столице стали ползти слухи: значит, власть отвернулась от автора, чем-то не угодил им. Это насторожило советских чиновников: с Булгаковым надо быть осторожнее. Писатель был подавлен и не знал, что делать. Его жизнь словно застыла на месте. Лишь новый роман о Воланде согревал душу и давал надежду вновь засиять на литературном небосклоне.

Жизнь супругов стала скучной: они уже не могли часто приглашать друзей, как бывало раньше. Денег едва хватало на жизнь. Зато друзья являлись со своими скромными угощениями, кто с вином, кто с конфетами или пирогами. Им хотелось поддержать друга, талантливого автора, смелого человека, которому удалось сделать немыслимое: в самом главном театре страны поставить пьесу о белогвардейцах, хотя чекисты еще продолжали искать людей, которые служили в «Белой армии», и сажали их или расстреливали. Булгаков всегда был рад гостям. Иногда он читал им главы из нового романа о Сатане. Пусть все знают, говорил он себе, что это мистический роман о дьяволе, а не о Сталине, пусть интеллигенция Москвы знает, что знаменитый автор жив-здоров и пишет такой фантастический роман. Булгаков верил: он добьется разрешения на ее публикацию, и публику нужно готовить сегодня. Все слушали с интересом.

Роман писался тяжело из-за сложной композиции. Нужно было много времени для развития фантазии. Ко всему прочему следовало шлифовать содержание, чтобы замысел романа оставался завуалированным. Пока его читаешь по главам, сложно понять замысел. Булгаков надеялся: замысел начнет проявляться с прочтением всего романа, и то – для умного читателя. И в этом ему помогут не только знания, но еще и чувства, которые подтолкнут читателя в нужном направлении. Именно такую хитрость он использовал в «Днях Турбиных», хотя «Белую гвардию» – о белогвардейцах, бежавших во Францию – так и не пропустили. Станиславский еще не терял надежды поставить ее в своем театре. Об этом же мечтали и актеры.

На другой день, сидя в кабинете за столом, Булгаков завершил пьесу по повести Пушкина, и занес ее главному режиссеру. В это время за круглым столом сидели два его заместителя и что-то обсуждали с чашками в руках. Писателя пригласили к столу. Булгаков передал Станиславскому папку и сразу заговорил о «Белой гвардии».

Станиславский протянул ему чашку чая и сказал:

– Вчера с цензорами мы обсуждали эту Вашу пьесу. Они согласны, но предлагают сократить и сделать из нее забавную историю наших эмигрантов, которые бежали на Запад от Советской власти и там вкусили буржуазный образ жизни, который надо показать в уродливой форме. Вот в таком виде он может выйти на сцену. От такого предложения я сам отказался, да и Вы будет против.

– Это же глумление над произведением, и к тому же ложь.

– Я буду говорить еще с Бухариным, хотя его положение… Это всё, что я могу сделать. Михаил Афанасьевич, не подайте духом. Если этот роман появится на сцене, он будет иметь такой же успех, как «Турбины». Я буду молиться, чтобы это случилось, – и, тяжело вздохнув, он протер свое пенсне платочком и снова нацепил на лицо.

– Михаил Афанасьевич, – обратился один из сидящих – Кривощеин, который был поставлен от партии, чтобы следить за работой артистов, – почему бы Вам не написать пьесу о рабочем классе, о героическом труде на заводах? Такая пьеса нам очень нужна. Получите хороший гонорар, дачу в Переделкино, войдете в состав Союза писателей, Вас будут приглашать в Кремль, о Вас будут писать газеты.

И тут Булгаков его прервал:

– Обо мне и так много пишут, уже около трехсот статей, и все они гадкие и неправдивые.

Кривошеин будто не слышал писателя и продолжил:

– Смотрите, как Алексей Толстой живет – машина, дача, как барин, а ведь Вы тоже талантливый. И перед Вами все двери откроются. А вместо этого Вы пишете какие-то опасные произведения, которые трудно ставить на сцене.

На такие слова Станиславский и его помощник усмехнулись. А Булгаков покачал головой и сказал:

– Я пишу то, что мне интересно, волнует меня. Конечно, деньги мне нужны, как всякому человеку, но не таким путем. Я не могу лицемерить, и прежде всего перед своей совестью. Ведь мне с ней жить до конца своих дней. Мне ли Вам говорить, ведь Вы стали интеллигентом не в советское время.

– Я понимаю Вас. Но Вы должны понять, что надо мной стоят люди и требуют этого от меня. Ну хорошо, Вы написали о белогвардейцах, и это чудом прошло. Может, теперь стоит написать то, что требует партия? То есть чередовать, как делают это другие. Так нет! Вы опять хотите ту же опасную тему – о белой гвардии, но уже за рубежом. Надо совмещать, следует быть более гибким.

– Извините, но я так не могу. У меня одно лицо.

И после этих слов он вышел из кабинета.

– Я же Вам говорил, слишком совестливый и к тому смелый, чего не хватает нам, – с грустью сказал Станиславский.

– Он просто высокомерный, а ведь мы сделал его знаменитостью, – недовольно произнес Кривошеин.

– Булгаков сам прославился, своим талантом, – возразил главный режиссер.

– Если бы наш театр не поставил его пьесу, никто не знал бы о нем. Большие гонорары вскружили ему голову, почувствовал себя великим, а завтра останется без гроша и приползет к нам. И будет писать то, что нужно стране. Разве не так было с другими авторами?

– Мне кажется он другой, и слава Богу, что есть такие.

Покинув здание театра пораньше, Булгаков решил прогуляться. Домой тоже не спешил, не желая видеть печальное лицо жены из-за того, что им стало трудно жить. Да и ко всему Люси потеряла интерес к его новому роману и уже слушала главы без особого интереса. А может быть, это ему показалось? Но было явным, что в их отношениях возникла мелкая трещина, как в окне, и с каждым днем становится заметнее. Это была духовная трещина. Люси стала жить своими интересами, – часто пропадала у подруг. Он стал чувствовать: к жене стал остывать. Это пугало, и ему не хотелось, чтобы любовь ушла из жизни.

Он шел по аллее в коричневом пальто и шляпе. Там было тихо, деревья уже стояли голые, а желтая, красная листва была под ногами. И вдруг сзади кто-то окликнул его. Это был друг Лямин, художник.

– Ты куда, домой?

– Просто решил прогуляться.

– Тогда идем со мной. Один мой друг организовал свою выставку в доме доктора Пикуля, там будут все свои.

Михаил согласился, и они вышли к дороге. У дороги он махнул кучеру, и они сели в фаэтон. И тощая лошадка уже неслась по указанному адресу.

Дверь на втором этаже открыл сам хозяин, с рыжей бородкой и густой шевелюрой. Он был рад Булгакову и крепко пожал руку в прихожей, сказав:

– Между прочим, я звонил Вам, но дома никто не поднял трубку.

Доктору коммунисты оставили три комнаты, так как они лечились у него. Две другие отдали молодому партработнику завода. Доктор, большой любитель живописи, иногда устраивал выставки для тех художников, которых не пускали в официальные галереи. На стенах были развешаны небольшие картины, и по комнатам бродили гости, разглядывая их. Иногда тихо обсуждали между собой. Заметив Булгакова, все спешили к нему, что пожать руку и сказать несколько теплых слов в знак уважения к личности, осмелившейся поднять запретную тему. Писатель был им благодарен и всех одаривал мягкой улыбкой. Картины этого художника были посвящены жизни дореволюционной России. Такая тема злила коммунистов, так как прошло более десяти лет, а они даже не смогли побороть голод в стране, а ведь обещали рай на земле. И люди тосковали по прошлому. В этом доме собирались именно такие люди, то есть старая интеллигенция. Они не теряли надежды, что прежние времена еще вернутся.

После просмотра всех пригласили в гостиную, где плотно уселись на стульях и диване. Так как Булгаков был самой известной личностью в Москве, то ему указали на диван. Всем хотелось, чтобы писатель прочитал им что-нибудь. Однако в этот раз писатель явился с пустыми руками и кланялся всем, как бы извиняясь. Тогда рассказы и стихи стали читать другие авторы. Ничего критического против новой власти в них не было – среди гостей был агент чекистов. Об этом все знали, так как те были везде, но установить доносчика было невозможно. По всей стране гулял невидимый дух доносов, обычно к доносам принуждали чекисты, но были и добровольцы из числа коммунистов и комсомольцев. Они искренне верили, что своими доносами уничтожают врагов народа и жизнь станет лучше. Это новое поколение, выросшее на насилии и крови, без Бога, с верой в социализм. И оно ненавидело старую интеллигенцию, обзывая интеллигентов буржуями, продажными тварями, агентами капитализма, врагами народа и так далее…

Когда Михаил вернулся домой, жены еще не было, а на столе лежала записка: «Я с подругами у Самойловых». Самойлова, мужа ее подруги, который еще недавно работал в МИДе, назначили на высокую должность в НКВД. Узнав об этом, Михаил посоветовал жене поменьше общаться с такими людьми.

Булгаков на кухне разжег примус и в сковородке поджарил себе два яйца. Когда за столом он пил чай, в комнату вошла Люси.

– Я же говорил тебе, – резко произнес муж, – чтобы не общалась с ними. Все, кто работает в НКВД, – это опасные люди.

– Напрасно ты злишься, – ответила жена, сняв с шеи дорогой мех, – муж Светланы не такой, он образованный, вежливый.

– При людях они милые, вежливые, а когда выходят на службу, то… На допросах еще ведут себя культурно, чтобы не запачкать кабинет кровью, а в камерах они показывают свое истинное лицо. А впрочем, для пыток приглашают уголовников.

– Пойми, Михаил, этот человек будет полезен, если, упаси Боже, ты окажешься в тюрьме на Лубянке, – сказала жена и опустилась на диван.

– Я не верю, что чекисты способны на благородство, на истинную дружбу. У них работа такая – уничтожать людей, которые не согласны с политикой Сталина, коммунистов. А уголовников они ловят в свободное от работы время.

– Михаил, надо как-то приспосабливаться к этой жизни, иначе нам не выжить.

– Раньше, когда мы познакомились, ты так не говорила, –напомнил ей муж и опустил чашку на блюдце.

– Да, верно, тогда была надежда, что большевики не удержатся у власти. Теперь другая ситуация – они пришли надолго. Без связи с этими людьми нам не выжить.

– Но другие живут – и ничего…

– Да, пусть живут в бедности, но я так не хочу. У тебя есть талант, и его нужно правильно использовать. Разве ты не хочешь славы, денег?

– Да, я хочу славы, но не таким путем, я не пойду в услужение коммунистам, потому что они проповедуют утопию и уже принесли народу бедность, беззаконие и ложь. Такие люди не могут быть мне друзьями. Это слуги Сатаны.

Люси ничего не ответила и зашла в спальню, чтобы сменить одежду. Оттуда вышла в синем халате из китайского шелка. И муж снова напомнил о деньгах:

– Прошу тебя, экономь деньги: неизвестно, что нас ждет в дальнейшем.

– Мы и так живем слишком скромно. О Господи, неужели у нас больше не будет тех дней… Слава, цветы, дорогие подарки, банкеты… Тогда мы были счастливы.

Спустя месяц Булгаков получил новый удар, а случилось это так. Когда он сидел в кабинете и писал, к нему вошли Станиславский и его помощник с газетой в руке. Помощник сел на стул, а главный режиссер стал расхаживать, не решаясь начать разговор.

– В газете «Правда» снова появилась гнусная статья о Вашем творчестве.

Булгаков усмехнулся и ответил, что такие газетные вырезки он собирает давно – у него целый альбом, где его ругают пролетарские критики.

– В этот раз очень серьезно. Они требуют изгнать Вас из Большого театра. Они так и пишут: как враг может работать в главном театре страны? и сами же дают ответ, что, видимо, у Булгакова, который так и не желает принять новую народную власть и тянет народ в темное прошлое, есть высокие покровители в Министерстве культуры. Это камень в огород Луначарского. Одним словом, к нам пришел приказ уволить Вас, как ни прискорбно. Как я ненавижу эту власть!

– Не вы один, – поддержал его помощник.

– За этим стоит Луначарский или кто-то выше? – спросил растерянный писатель.

– Думаю, министр испугался за свое место. Как Вы понимаете, теперь о Вашей пьесе, что мы пытались пробить, не может быть и речи.

И тут Булгаков ударил кулаком по столу и крикнул:

– Будь они прокляты, сначала они убили меня морально, а теперь физически, материально!

– Тише, тише, дорогой друг, – стал успокаивать режиссер. – Вы всё равно пишите, мы будем бороться за Ваши пьесы, сколько у нас хватит сил. Мы хоть и творческие люди, но живем в мире политики. Раньше такого не было. Смотрите, сам Сталин позвонил Пастернаку и стал защищать поэта Мандельштама. Значит, у нас есть надежда, если убедить вождя. Но достучаться до него непросто. После того как коммунисты устроили переворот, мне хотелось быть подальше от политики, но они искусство превратили в политику. Это уже не искусство. Хорошо, что нам еще не запретили ставить классику, а впрочем, Достоевского уже запретили.

С минуту все молчали, и тут Станиславский вспомнил:

– Да, Михаил Афанасьевич, мы будем Вам иногда подбрасывать кое-какую работу и немного платить, чтобы Вам не пришлось голодать.

– Благодарю! Извините, иной раз я сильно спорил с Вами, и порой от злости мне казалось, что Вы такой же, как Луначарский. Тогда я плохо знал, с каким трудом там, наверху, Вы боролись за мои пьесы.

– Я хочу спасти искусство – ставить на сцене настоящие произведения. Однако с каждым годом это становится всё сложнее.

ОТКАЗ

Прошел год. Жизнь супругов стала тяжелее. Прежние накопления уже иссякли, и Булгаков довольствовался случайными заработками. Люси впала в еще большее унынье. И всё же писатель не сдавался и мечтал вновь пробиться на сцену. Он писал новые пьесы и выбирал темы, уже не связанные с Россией. Последняя была под названием «Адам и Ева» – с фантастическим сюжетом о газовой войне. Театр благосклонно принял пьесу, и ее отправили в управление цензуры. И лишь через месяц явился ответ: данная пьеса вредна для советского народа. Станиславский не знал, как утешить даровитого автора. В тот день Михаил вернулся домой подавленный, с бутылкой водки в руке. Открыв дверь, Люси всё поняла. Ему отказали в очередной раз, а значит, гонораров не будет. Выпив за обедом, они пошли гулять в парк. Была весна, на улице стало тепло, и все деревья вдоль аллеи зазеленели свежей листвой. Теплые лучи слегка согрели их души. Булгаков старался не думать о своем творчестве, в том числе о новом романе о Воланде и Пилате. Он пытался отвлечься природой, теплым долгожданным солнцем. Как истинный интеллигент, он был в костюме, галстуке и шляпе. А Люси – в модном светлом плаще и шляпе. Шли по аллее молча, каждый думал о своем.

Спустя два дня Булгаков успокоился и принялся за новую пьесу о гибели Пушкина. Писатель не сомневался, что с такой темой у него не будет никаких проблем с цензурой. Это же классика – Пушкина изучают в школе. Два месяца Булгаков провел в Государственной библиотеке, которая стала называться Ленинской, хотя вождь большевиков к ее созданию не имел никого отношения. Писалось ему легко, так как это был любимый поэтом, и, сидя за столом, листая биографические книги дореволюционных авторов, ему вспомнилось: с приходом к власти коммунисты сначала хотели запретить Пушкина, объявив его буржуазным поэтом. Но вскоре отказались, так как своих – пролетарских было еще мало.

Минуло два месяца, и пьеса была готова. И в этот раз Булгаков заспешил в театр Вахтангова. Собравшимся артистам в кабинете главного режиссера читал сам автор. За круглым столом слушали с наслаждением, так как русская классика оставалась своего рода отдушиной от коммунистических пропагандистских сочинений, от которых тошнило. Едва Булгаков дочитал последнюю фразу, как раздались аплодисменты со словами «Браво! Вы мастер!» Это была высшая похвала – когда тебя называют Мастером. В стране писателей было слишком много, несколько тысяч, а мастерами были единицы. И в тот же день на автомобиле сам Вахтангов отвез пьесу к цензорам. Театр не сомневался, что эти гнусные цензоры, как их обзывали, не посмеют отказать великому поэту страны – Пушкину. Так и произошло, и довольно гладко. Театр приступил к репетиции. Но как иногда случается – гром грянул средь ясного дня. И опять всё началось с газеты. В «Правде» появилась статья о проблемах советского театра, и там упомянули Булгакова, назвав его пьесу «Мольер» реакционной. Об этом автор узнал, когда ему домой позвонил главный режиссер. Михаил сразу кинулся на улицу, купил в киоске газету и там же прочитал. От злости он скомкал газету и бросил себе под ноги. Еще с минуты стоял у киоска, свесив голову, будто придавили его плитой. Некоторые прохожие, узнав Булгакова, глядели в его сторону в недоумении. Затем писатель купил еще одну такую же газету и побрел домой. Уже в квартире он протянул «Правду», сидящей на диване супруге и стал ходить по комнате. Как только Люси дочитала статью, глаза ее засверкали злостью, и в гневе она спросила:

– Что это за сволочь Платон Керженцев?

– Председатель Комитета по делам искусства. Я думаю, моему «Пушкину» пришел конец.

Так и случилось. На другой день в театр пришло указание – запретить «Пушкина». Все понимали: дело не в Пушкине, а в авторе пьесы, о котором плохо отозвались коммунисты. С таким автором иметь дело – опасно. Если ты даешь «добро» опальному писателю, то там, наверху, могут решить, что ты поддерживаешь этого человека. Именно этого боялись цензоры, да и всякие советские чиновники, и от таких людей держались как можно дальше. Задача любого чиновника – это удержаться у власти.

В доме Булгаков не находил себе места. Вечером он позвонил главному режиссеру и спросил о судьбе пьесы. Голос Вахтангова был спокоен:

– Та статья еще накануне выхода спектакля – это опасно. Тем не менее, Вам не стоит беспокоиться – не отменят. Мы на нее затратили много времени и денег, да и цензоры дали согласие, потому что убийца поэта – человек, близкий к царю, а коммунисты, как Вам известно, ненавидят царей. Так что через три дня будет генеральная репетиция, приходите в театр.

Михаил вернулся в комнату уже с довольным лицом и передал жене разговор с главным редактором. Лицо Люси засияло, отложив книгу, жена вскочила с дивана и поцеловала мужа в губы. Михаил чувствовал себя счастливым – значит, как писатель он еще жив. «Если народ не видит твое творчество, такая проза мертва», – говорил Булгаков друзьям, жалуясь на судьбу. И таких произведений, которые лежат в его столе уже три года, было пять. Он читал их лишь узкому кругу людей, когда собирались в гости, или в доме доктора. Все были в восторге. Иногда он жаловался: «Вся моя трагедия в том, что я способен создавать удачные произведения, а до народа не могу их донести. Будь они слабыми, я давно смирился бы и забросил это ремесло».

В этот вечер на радостях жена попросила Михаила прочитать новую главу романа о Воланде. Муж охотно согласился. По обыкновению, он сел за стол с листами, а Люси устроилась на диване. Михаил стал читать главу о том, как из Дома писателей поэта Бездомного, в кальсонах, доставили в психиатрическую лечебницу. И доставил его туда поэт Рюхин. Там профессор признал у Бездомного шизофрению.

– А зачем советские писатели отправили Ивана в лечебницу? Как я понимаю, это тюрьма.

– Так и есть. Заметь, Иван искал Воланда именно в Доме писателей. Именно здесь создаются образы великого вождя, коммунистов, социализма. Так они укрепляют его власть путем обмана народа, который им верит. А взамен советские писатели – инженеры душ – получают квартиры, дачи, гонорары и дешевую еду в ресторане. Вот такая сделка. Дом Грибоедова – это бастион Воланда. А служители его – бесы. Правда, там есть несколько порядочных людей. Так как теперь Иван прозрел, то стал им не нужен – он будет мешать им в деле восхваления Сатаны. Испугавшись этого, они решили упрятать его в тюрьму, признав поэта психически больным, чтобы такие, как Бездомный, не мешали им сытно жить.

– Мне очень понравилось, как Иван назвал Рюхина, который доставил его в лечебницу, бездарностью. Там они все такие, и поэтому ненавидят честных талантливых людей.

– Обращаться в милицию было бесполезно, так как там тоже служат Воланду, хотя делают вид, что готовы изловить его. И в дальнейшем я напишу главу, как все попытки НКВД поймать Воланда и его банду окажутся тщетными. Надеюсь, чекисты нас не подслушивают, – вдруг произнес Михаил, и свой таинственный взгляд бросил на дверь – и тут же тихо засмеялся.

– Такие шутки пугают меня.

Спустя три дня Булгаков явился в театр, одетый в дорогой черный костюм, с желтоватым галстуком и в шляпе. В зал его привел Вахтангов и усадил рядом. А в первом ряду устроились три важных чиновника в кителях, какие носил Сталин. Это было сотрудники ЦК и Министерства культуры. Перед выходом пьесы в народ они должны были увидеть ее, чтобы в ней не оказалось чего-нибудь враждебного. Это было обычным делом, хотя за этим следила цензура и их человек – в должности директора.

Когда артисты сыграли финальную сцену, в пустом зале все захлопали. Затем все поднялись с мест, и в зале включили свет. Лица чиновников были довольны, а значит, в пьесе они не нашли ничего враждебного против политики партии и ее идеологии. И главный режиссер представил им автора. Они пожали руку Булгакову. Три партийца последовали к выходу, и за ними – директор и главный редактор, они направились в кабинет директора. А счастливый Булгаков поднялся на сцену, всем артистам крепко пожал руки и похвалил каждого. Затем ушел из театра. На радостях писатель позволил себе поехать домой на извозчике.

Когда дверь открыла Люси, то по довольному виду мужа было ясно, что всё прошло успешно. И это подтвердил Михаил:

– Там были люди из ЦК и тоже аплодировали. Лица вроде довольные, хотя и без улыбки.

– Да, три минуты назад звонил Вахтангов. Он ждет твоего звонка.

– Наверно, хочет поздравить меня.

Булгаков снял трубку телефона на столике и набрал номер. Его соединили с театром, и он услышал голос главного режиссера:

– Михаил Афанасьевич, к моему великому сожалению, они отменили Вашу пьесу.

В трубке наступило молчание. С лица автора сошла улыбка, голубые глаза его словно потеряли цвет и стали сероватыми. В душе наступила пустота, он повесил трубку, хотя главный режиссер еще что-то говорил. С минуту он стоял в раздумье, пока не зашел в гостиную. Там на столе Люси раскладывала карты и сразу заметила бледное лицо мужа. Она не успела открыть рот.

– Они запретили Пушкина, будь они прокляты, отродье дьявола! – и муж скрылся в спальне.

Люси громко заплакала, и карты выпали из ее рук.

Писателю потребовалась неделя, чтобы успокоиться. Тогда он принялся за новую пьесу для Большого театра – он не терял надежды, да и другим делом ему не хотелось заниматься, хотя в годы Гражданской войны он был врачом и на фронте лечил раненых и больных. Он служил в Белой армии и, когда белогвардейцы покидали Крым, хотел с ними бежать в Европу, но в те дни его свалил тиф. Так он остался в России. Это Михаил скрывал от всех, так как за участие в Белом движении расстреливали.

Когда муж сел на диван, Люси спросила:

– Может, тебе заняться врачебным делом? А в свободное время будешь писать.

На это Булгаков резко ответил «нет», словно этот вопрос был давно решен.

– Я хочу заниматься только любимым делом. Мне уже за сорок. У меня одна жизнь и другой не будет. Да я и забыл врачебное дело, – соврал муж, желая успокоить жену.

Булгаков был человеком сильной натуры. Много смертей повидал в годы Гражданской войны, а затем – в голодные годы при коммунистах, а еще – постоянная борьба за правду, когда он писал фельетоны. В этот раз, успокоившись, Булгаков решил писать пьесу о Мольере. Об отношениях великого актера и короля. Прямо эта тема не коснется нынешней России, решил про себя автор, хотя отношение властей к художникам, актерам, поэтам во все времена было сложным. Тем не менее, писатель был уверен, что с цензурой проблем не будет, так как речь идет о Франции XVII века. С верой в удачу Булгаков стал часами пропадать в библиотеке. Он изучал эпоху Мольера, театр того времени, мысли тех людей, их речь и был доволен, что литературы по этой теме оказалось достаточно. И когда он изучил эпоху, то взялся за написание пьесы. За своим письменным столом в спальне ему писалось легко и приятно не только из-за увлекательного сюжета, а прежде всего из-за важности и глубины темы. В эти дни Люси пропадала у подруг, так как потеряла интерес к творчеству мужа. Она считала его обреченным на неудачу из-за его упрямого характера. Люси не понимала: дело не в характере писателя, а в его убеждении, что нельзя одновременно служить добру и злу, как это делают многие. Одним словом, теперь у Люси была своя жизнь.

Спустя два месяца пьеса была готова. Едва дописав последние строки, Булгаков выскочил из дома, у дороги остановил извозчика и тронулся в сторону Большого театра. На прочтение пьесы в кабинете Станиславского собрался редакторский отдел и три актера. За длинным столом читал сам автор, как всегда не спеша, с интонацией. Его Мольер всем понравился, ему долго хлопали. На фоне советских произведений это было нечто живое и интеллектуальное. В тот же день пьесу доставили к цензорам. Через месяц в театр пришел ответ. По этому случаю Станиславский пригласил Булгакова к себе. Едва автор вошел в кабинет, то по мрачному лицу режиссера всё понял. Они сели на диван, и тот зачитал: «Тема, выбранная автором, удачна, но взаимоотношения актера-бунтаря и короля имеют намеки на нашу страну. По этой причине пьеса вредна для народа». Однако режиссер успокоил:

– Сегодня я имел беседу с цензорами, и они сказали: если снизить конфликт творца и тирана, то пьеса пригодна для нашего театра. Я прошу доработать ее, Ваша пьеса – это свежий воздух, новая мысль. Нам надоело ставить пьесы, где коммунисты, рабочие совершают подвиги во имя социализма. Или колхозники против кулаков. Залы полупустые, рабочим на заводах уже бесплатно раздают билеты, и то не все приходят. Финансовое положение неважное. Когда мы ставили «Дни Турбиных», это было «золотое» время.

– Если снизить конфликт короля и актера, то пьеса сильно пострадает – это уже будет не умное произведение, а развлечение для публики. Я могу изменить другие места в пьесе, только не это, – так отказался писатель.

Станиславский знал, что ответ будет именно таким: он тонко чувствовал настроение автора. И откровенно спросил:

– Скажите, этой пьесой Вы хотели показать, что не только во Франции XVII века, но и при Советской власти конфликт между властью и писателем сохраняется?

Булгаков кивнул головой.

– Цензоров обмануть непросто. Но поверьте, если смягчить конфликт, как они того требуют, то наш зритель, пусть не сразу, всё равно поймет замысел автора. Эта пьеса нужна нам.

– Хорошо, я переделаю острые места для цензуры.

– Вот и славно! Поймите, Вы – в опале, и сейчас для Вас очень важно, чтобы хоть что-нибудь из Ваших произведений появилось на сцене. Если это случится, то будет означать, что власть к Вам снова лояльна. И тогда чиновники перестанут бояться Булгакова и двери театров снова откроются для Вас.

Через пять дней новая редакция пьесы о Мольере вновь поступила в управление к цензорам. Уставший, Булгаков уже не надеялся на положительное решение, однако он ошибся. Театр получил «добро», и лишь с мелкими замечаниями. Об этом Булгаков узнал от Станиславского, когда его помощник позвонил ему домой. Хотя автор был рад, всё же новость принял сдержанно. Люси же вмиг вся засияла, обняла мужа за шею и зашептала: на этот раз всё получится. Булгаков лишь произнес: «Дай Бог!» Затем он опустился на диван и сказал себе:

– Я завидую людям, которые посещают церковь. У них есть вера и покровитель. Мне ужасно хочется очутиться там, как это бывало в детстве с родителями.

– А мы прямо сейчас может отправиться в храм.

– Я не могу переступить его порог по причине моего неверия. Мне никто не может помочь: ни церковь, ни театр, ни поклонники, и лишь Сталин своим росчерком пера может положить конец моим мучениям. В этой стране мой Бог – это Сталин, но я не могу служить тирану, дьяволу. Если стану его рабом, то превращусь в беса.

– Своим романом ты помешался на Сатане.

– Через эти библейские образы мы лучше понимаем поступки людей.

– Сегодня у меня хорошее настроение, прочитай новую главу о Воланде! Ты давно не читал.

Михаилу не хотелось, потому что он чувствовал, что жена теряет интерес к этому роману. Но из-за приятной новости он решил прочитать главу о «нехорошей квартире», где жили Лиходеев и покойный Берлиоз. Муж устроился за столом напротив жены, которая пила чай. Голос Михаила звучал таинственно:

«И вот два года тому назад начались в квартире необъяснимые происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать.

Однажды в выходной день явился в квартиру милиционер, вызвал в переднюю второго жильца (фамилия которого утратилась) и сказал, что того просят на минутку зайти в отделение милиции в чем-то расписаться. Жилец приказал Анфисе, преданной и давней домашней работнице Анны Францевны, сказать, в случае если ему будут звонить, что он вернется через десять минут, и ушел вместе с корректным милиционером в белых перчатках. Но не вернулся он не только через десять минут, а вообще никогда не вернулся. Удивительнее всего то, что, очевидно, с ним вместе исчез и милиционер.

Набожная, а откровеннее сказать – суеверная, Анфиса так напрямик и заявила очень расстроенной Анне Францевне, что это колдовство и что она прекрасно знает, кто утащил и жильца, и милиционера, только к ночи не хочет говорить. Ну, а колдовству, как известно, стоит только начаться, а там уж его ничем не остановишь. Второй жилец исчез, помнится, в понедельник, а в среду как сквозь землю провалился Беломут, но, правда, при других обстоятельствах. Утром за ним заехала, как обычно, машина, чтобы отвезти его на службу, и отвезла, но назад никого не привезла и сама больше не вернулась.

Горе и ужас мадам Беломут не поддаются описанию. Но, увы, и то и другое было непродолжительно. В ту же ночь, вернувшись с Анфисой с дачи, на которую Анна Францевна почему-то спешно поехала, она не застала уже гражданки Беломут в квартире. Но этого мало: двери обеих комнат, которые занимали супруги Беломут, оказались запечатанными.

Два дня прошли кое-как. На третий же день страдавшая всё это время бессонницей Анна Францевна опять-таки спешно уехала на дачу… Нужно ли говорить, что она не вернулась!

Оставшаяся одна Анфиса, наплакавшись вволю, легла спать во втором часу ночи. Что с ней было дальше, неизвестно, но рассказывали жильцы других квартир, что будто бы в № 50-м всю ночь слышались какие-то стуки и будто бы до утра в окнах горел электрический свет. Утром выяснилось, что и Анфисы нет!

Об исчезнувших и о проклятой квартире долго в доме рассказывали всякие легенды, вроде того, например, что эта сухая и набожная Анфиса будто бы носила на своей иссохшей груди в замшевом мешочке двадцать пять крупных бриллиантов, принадлежащих Анне Францевне. Что будто бы в дровяном сарае на той самой даче, куда спешно ездила Анна Францевна, обнаружились сами собой какие-то несметные сокровища в виде тех же бриллиантов, а также золотых денег царской чеканки… И прочее в этом же роде. Ну, чего не знаем, за то не ручаемся».

На этом месте Люси остановила его:

– Михаил, ты открыто рассказываешь, что у нас в стране пропадают люди после прихода милиции? Хорошо, что ты не пишешь, что затем они объявляются в Сибири или расстреляны. А некоторые до сих пор не знают о своих близких. С нашего дома только в этом году уже двоих забрали ночью, с обыском.

– Но ведь я в конце пишу, что эти люди из квартиры № 50, возможно, были ограблены неизвестными, так как у них, по слухам, набожная Анфиса хранила бриллианты своей хозяйки. То есть это не чекисты, хотя все догадываются, кто стоит за этими делами. Тут хитрость нужна, чтобы обмануть цензоров.

– А история с Анфисой мне напоминает времена Ленина, когда чекисты являлись с обыском и отбирали все золотые украшения, мол, это нужно для страны. И все-таки ты подумай над арестами людей, хоть это звучит, как мистика. А квартира № 50 мне напоминает Москву, где сажают интеллигенцию в тюрьму или расстреливают, а затем коммунисты забирают квартиры и отдают своим. Так у нас решается квартирный вопрос. Зачем строить новые дома, если можно отобрать?

– Да, ради жилья мы теряем совесть перед властью.

– Но не стоит их так сильно ругать за это, ведь люди хотят нормально жить.

Михаил хотел возразить жене, но ничего не ответил и продолжил чтение. Он рассказал об исчезновении Степы Лиходеева из своей квартиры, так как эта квартира приглянулась Воланду. По этой же причине он убил Берлиоза, а Степу отправил в Ялту.

– Может быть, мне Степу отправить в Сибирь, в какую-нибудь лечебницу, где лечатся холодом – это новая методика советских медиков по заказу НКВД? – с усмешкой спросил Михаил у жены.

– Да, смешно, но лучше не надо. Это прямой намек.

Эта глава очень понравилась жене. От нее веяло мистикой, хотя и проглядывалась реальная жизнь: аресты, исчезновения людей. В это время в прихожей затрещал телефон, Люси заспешила туда – должно быть, это была одна из ее подруг. Однако жена быстро вернулась и сказала, что это – Станиславский. И в душу писателя снова закралось мысль: неужели опять отказ? Хотя он был готов к этому. Михаил спокойно взял трубку и услышал тяжелый голос:

– Не знаю, как сообщить Вам, но недавно мне позвонил цензор Сазонов. Он пересмотрел свое отношение к пьесе о Мольере и наложил запрет на ее постановку. Он это объяснил так: «Есть более важные темы для нашей страны». Я не понимаю, что происходит, почему так играют с нами. Если цензоры дали добро, а после отменили, это значит, кто-то свыше дает им такое указание.

– Это Сталин, – твердо заявил автор, – потому что все отказы происходят по одному сценарию. Это не случайность.

Станиславский промолчал, хотя был того же мнения, но говорить об этом по телефону было опасно, так как связистки-чекистки прослушивают разговоры таких опальных личностей, как Булгаков. Режиссер с грустью произнес:

– Я даже не знаю, чем Вас утешить. Но не будем терять надежды… – и опустил трубку.

В бордовом халате и тапочках Станиславский зашел на кухню. Там в чашку он налил несколько капель успокоительного и выпил – после тяжелого разговора сердце забилось. Он переживал за талантливого автора, за свой театр, который всё более превращается в пропагандистский кружок. И-за этого артисты начинали охладевать к своей профессии. Благодаря русской классике они еще держались. Творчество без свободы немыслимо. Ко всему, театр уже потерял четырех актеров, которых арестовали и отправили в Сибирь за их смелые высказывания на собрании или в гостях.

В течение года Булгаков написал еще две пьесы, и снова цензура отклонила их из-за нецелесообразности темы. И более – никаких разъяснений. Никто ему не мог помочь – Бухарин, Рыков сидели в тюрьме. Булгаков был подавлен и считал себя обреченным.

Некоторые друзья, в том числе и жена, не раз просили его написать что-нибудь угодное для Сталина, но Булгаков, как истинный писатель, не мог потерять совесть.

ПИСЬМО СТАЛИНУ

Жизнь супругов Булгаковых стала тяжелой. О том, что Булгаков оказался опальным автором и не желает служить коммунистам, уже давно гуляли слухи по Москве. И чем больше газеты ругали его, называя белогвардейцем, гнилью, затаившимся врагом, бездарностью, тем больше его любила интеллигенция. Изо дня в день Булгаков становился иконой, мучеником – живой Иисус, его называли совестью России.

В один из таких дней, сидя на диване рядом с женой, Михаил снова сказал жене:

– Тебе надо продать некоторые твои украшения, чтобы мы не голодали. Я обещаю, как только ко мне вернутся прежние гонорары, то первым делом мы купим украшения и дорогую одежду.

У Люси по щекам потекли слезы, она молчала и затем сказала:

– А не лучше будет, если мы продадим твою библиотеку?

– Ты что говоришь! – чуть не вскрикнул писатель.

От таких слов Михаил вскочил с места, словно ужалили его, и стал расхаживать по комнате.

– Книги – это единственное, что согревает этот дом. Без них мне нет жизни, нет творчества, нет идей. Да и продав их, мы много денег не получим.

Со слезами на глазах Люси согласилась, и вскоре она кое-что продала своим состоятельным подругам, у которых мужья занимали высокие должности.

Как-то Михаил заехал в Большой театр. Там ему заказали небольшие тексты с описанием трех постановок. За них он получил гонорар. Оттуда на фаэтоне он отправился в Министерство здравоохранения, где ему дали отредактировать книгу по истории медицины в России. Деньги маленькие, и всё же это лучше, чем ничего. Далее он решил ехать в театр Вахтангова, где его тоже просили написать тексты к новым пьесам. Проезжая возле здания на Лубянке, где располагалось ОГПУ – серое пятиэтажное здание, вдруг увидел жену. Она вошла в это здание. Это сильно напугало его, и он крикнул молодому извозчику:

– Ну-ка, останови, я сойду.

Михаил выскочил из коляски и хотел было кинуться за женой. Ему показалось, что жену вызвали на допрос. Сделав несколько шагов, он задумался и остановился на тротуаре: «Если это допрос, то почему Люси мне ничего не сказала? Тогда зачем она пришла сюда? Может быть, к Самойлову – мужу ее подруги? Но зачем, почему мне ничего не сказала?» Михаил был в смятении: что ему делать? От страха и неведения сердце забилось. Он решил дождаться, когда жена выйдет оттуда, ведь его всё равно не пустят внутрь. Михаил спрятался за угол здания и стал ждать. А в голове всё крутилась мысль: зачем она сюда явилась? «А вдруг Люси доносит на меня, ведь чекисты могли ее заставить!» От такой мысли по телу пробежала дрожь. Время тянулось медленно. Он вынул из внутреннего кармана круглые часы на цепочке и глянул. Прошло десять минут, а ее всё не было. И вдруг появилась. Муж хотел броситься к ней с расспросами, но сдержал себя. Он решил: дома Люси сама должна всё рассказать. А пока нужно следовать за ней.

На расстоянии, между прохожими муж шел за ней. Жена зашла в какой-то большой магазин. Михаил стал ждать ее. Она вышла из стеклянных дверей с бумажной сумкой. Затем у дороги Люси остановила коляску и уехала. Михаил тоже кивнул извозчику и сказал старику: следуй за этим фаэтоном.

Люси сошла у дома, и муж последовал за ней в подъезд. Они встретились у двери, когда она открывала ключом дверь. Уже в гостиной, когда жена хотела зайти в спальню, Михаил крепко схватил ее за руку:

– Ты откуда едешь? – спросил муж твердым голосом.

Жена испугалась: муж прежде никого не был грубым. И голос ее слегка задрожал:

– Была в магазине, вот, кое-что купила.

– Это можно было купить здесь, недалеко от дома. Я заметил, ты приехала на извозчике?

– Да, я была у подруги и там по дороге купила.

– А кроме подруги где еще была?

Глаза жены забегали по сторонам, и она не сразу ответила:

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты обманываешь меня.

– Ты ревнуешь? – улыбнулась жена, и на душе ее сразу стало легко.

– Да, ревную, ревную тебя к Лубянке.

И снова на лице женщины возник страх.

– Я не понимаю, – с трудом улыбнулась жена, – это какая-то грубая шутка твоя?

Поскольку она не хотела признаваться, то Михаил решил схитрить:

– Мой один знакомый не раз видел тебя на Лубянке.

– Твой знакомый врет, он провокатор.

– Этот знакомый я и есть. Сейчас ты едешь сюда с Лубянки, я следил за тобой. Да, по дороге ты зашла в стеклянный магазин, а затем села в фаэтон.

Когда жена услышала это, лицо ее стало каменным.

– Ты – доносчица! Что ты сообщила обо мне?

Люси молчала, опустив глаза. От обиды Михаила трясло, он отпустил ее руку и начал ходить по комнате, желая успокоиться.

Наконец она заговорила:

– Я тебе всё скажу. Прошу, верь мне. Я о тебе ничего плохого не сообщила, клянусь Богом. Они заставили меня. Угрожали арестом моего брата. Я согласилась, но ни разу не предала тебя. Ничего плохого… Они хотели знать о твоем романе, о Воланде. Когда тебя не было дома, я переписывала некоторые главы и относила Самойлову. И еще писала к ним комментарии, но сути не раскрыла. Я ни разу не сказала, что речь идет о Сталине. Именно это интересовало Самойлова. Я клянусь, что говорю правду. Прости меня! Я слабая женщина…

Потрясенный, Булгаков стал задыхаться, и тогда открыл окно, оттуда повело холодным воздухом, и он закурил сигарету, жадно вдыхая и выпуская густой дым. Спустя минуту муж произнес без злобы в голосе:

– После всего, что случилось, ты уже не можешь быть мне женой. Хотя чужими мы стали еще раньше.

– Михаил, не прогоняй меня, ведь мне некуда идти. Позволь пожить здесь.

– Живи, – ответил он и зашел в спальню, чтобы сменить одежду.

С этого дня бывшие супруги почти не общались, однако Михаил помнил, что она знает его тайну о Воланде. Если Люси напишет донос, то его жизнь закончится в тюрьме. Это в лучшем случае. И всё же для него это было не главным. Писатель боялся другого – ему хотелось завершить главный роман своей жизни. Отныне это являлось смыслом его жизни. Он не сомневался: именно это произведение сделает его бессмертным. Михаил уже не держал злость на бывшую жену, так как она не выдала его. Но донос на близкого человека он не мог простить.

Теперь у писателя не осталось сомнения, что Сталин заподозрил в образе Воланда себя, но пока у него нет доказательств, иначе автора арестовали бы. Вождя это сильно беспокоило: ему не хотелось в истории остаться в образе дьявола, хотя он был таковым по сути. Вот почему все его пьесы под запретом. Как ему быть? Что делать? В своей стране он находился словно в тюрьме. Ему стало казаться, что его положение безнадежное. Булгакову не стало хватать воздуха, он покинул квартиру и с зонтом отправился гулять по дождливому парку. Вдоль сырой аллеи стояла тишина – лишь редкие прохожие. Шел он медленно, словно больной человек, и всё думал и думал. Как ему жить дальше?

Через час писатель вернулся в квартиру и за столом принялся за письмо. Оно было адресовано самому Сталину. Писал в отчаянии, в надежде хоть как-то смягчить сердце дьявола, ведь даже Сатана иногда творит добро, чтобы любили его. Без любви нет поклонения народа своему вождю. Булгаков решил сыграть на этих чувствах тирана, но при этом быть искренним. Пусть дьявол знает, что он, Булгаков, никогда не откажется от своих моральных принципов. И самое главное – если он не нужен в этой стране, где он под жестким запретом, то есть «заживо похоронен», то пусть его выпустят из страны. Другого выхода Булгаков не видел, хотя очень любил свою родину. Но уехать из СССР было крайне сложно, коммунисты выпускали из страны лишь благонадежных, и то – в командировку, на время. А их семьи брали в заложники, если они вздумают не вернуться назад. Но Булгаков хотел, чтобы его выгнали из страны, как это делали в первые годы правления коммунистов, когда двести самых видных ученых, не согласных с политикой Ленина, выслали в Европу на пароходе.

«Я доказываю с документами в руках, что вся пресса СССР, а с нею вместе и все учреждения, которым поручен контроль репертуара, в течение всех лет моей литературной работы единодушно и с необыкновенной яростью доказывали, что произведения Михаила Булгакова в СССР не могут существовать.

И, наконец, последние мои черты в погубленных пьесах «Дни Турбиных», «Бег» и в романе «Белая гвардия»: упорное изображение русской интеллигенции, как лучшего слоя в нашей стране… Такое изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с интеллигенцией.

Но такого рода изображение приводит к тому, что автор их в СССР, наравне со своими героями, получает – несмотря на свои великие усилия стать бесстрастно над красными и белыми – аттестат белогвардейца, врага, а, получив его, как всякий понимает, может считать себя конченым человеком в СССР…

Я прошу правительство СССР приказать мне в срочном порядке покинуть пределы СССР.

И тут Михаил задумался и дописал:

… в сопровождении моей супруги. Я обращаюсь к гуманности Советской власти и прошу меня, писателя, который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на свободу…»

Он не хотел, чтобы Люси оставалась здесь в качестве заложника. Если в Европе он будет критиковать советский строй, – что вероятнее всего, – то жена окажется с Сибири. Далее в письме Булгаков, жалуясь на нищету, сообщил вскользь о том, что он сжег свой роман о дьяволе в знак протеста против цензоров, которые душат его творчество. Тем самым писатель дал понять, что он сжег роман, который так беспокоил вождя. И теперь, может быть, Сталин оставит его в покое – и шесть его пьес, а также три романа увидят свет.

Желая успокоить тирана и открыть дорогу своим произведениям, Булгаков решил сжечь роман. Однако это следовало делать при свидетелях, чтобы завтра по Москве начали гулять слухи о сожженном им романе. Разумеется, об этом сразу узнают чекисты и доложат вождю. И тогда Сталин поверит его письму. Но ему уничтожить свой любимый роман было непросто. Он долго не решался, сидя за столом в раздумье. Другого выхода не было. Для этого писатель вынул из стола папку с романом и зашел на кухню. В это время Люси готовила ужин на примусе. Булгаков стал бросать листы в горящую печь. Люси всё сразу поняла и решила, что у мужа нервный срыв от постоянных неудач.

– Что ты делаешь? – вскрикнула она.

Михаил молчал, бросая листы в огонь. Люси не стала его останавливать, так как этот опасный роман разрушил ее семью. В душе она была рада: теперь чекисты оставят ее в покое. В это время в дверях раздался звонок. Люси открыла дверь. Это оказалась ее близкая подруга – Елена Шкловская, жена генерала, большая поклонница творчества Булгакова. Именно она печатала на машинке роман о Воланде. Когда подруга сняла шляпу и пальто, то хозяйка дома завела ее в гостиную; они сели на диван, и Люси спешно рассказала о случившемся. Молодую женщину охватил ужас, глаза стали круглыми и она готова была кинуться на кухню, чтоб остановить писателя. Но тот сам появился в комнате, весь охваченный волнением, что сжег свой любимый роман.

– Михаил, что Вы натворили! – вскрикнула Елена, и слезы потекли по щекам.

– Елена, я благодарен за Ваши труды, но так надо было.

И тут Елена вскочила с дивана и кинулась на кухню. Люси последовала за нею и увидела, как та вынимает горящие листы из печки и на полу тушит руками. Часть рукописи уцелела, хотя края обгорели. У двери Люси молча смотрела на подругу, которая была влюблена в ее мужа. Теперь у Люси в этом не было сомнения. Шкловская любила не только его произведения, которые перечитывала не раз, но и самого писателя. Люси это удивило, и у себя она спросила: «Что особенного она нашла в бедном Михаиле – такая красивая, богатая жена генерала, у которой всё есть? Даже муж еще молод и красив, а в большой квартире есть прислуга. Я не понимаю ее! Неужели она не понимает, что Михаил обречен на неудачу?» Елена собрала уцелевшие листы, вытерла слезы запачканными сажей пальцами и зашла в спальню, где за столом сидел Михаил в раздумье. Она опустила листы перед ним и с мольбой произнесла:

– Здесь кое-что сохранилось, прошу Вас, не делайте больше так. Я очень люблю этот роман, не бросайте его. Я знаю, Вы сильный человек… Вы должны победить…

От таких слов на душе стало тепло. Писатель поднял голову и улыбнулся ей, сказав:

– Поглядите на себя в зеркало.

Елена подошла к трельяжу и увидела на лице следы от сажи. Она тихо засмеялась.

– Елена, я подготовил письмо в правительство, Вы сможете его напечатать прямо сейчас? – он указал рукой на столик, где стояла машинка.

– Я готова, вот только лицо помою, а то Вы будет постоянно смеяться надо мной.

Письмо было отправлено в тот же день. В ожидании ответа Булгаков сидел дома и редактировал медицинскую книгу. Это отвлекало его от тяжелых мыслей, да и деньги были нужны, чтобы не голодать. Все эти дни Люси пропадала у подруг.

ЗВОНОК ДОМОЙ

Прошел месяц – ответа всё не было. Булгаков сомневался: Сталин будет отвечать на его письмо, да и попало ли оно к нему? Но в эти дни случилась еще одна неприятность. Об этом он узнал, когда к ним приехала Анна Ахматова. Увидев ее на пороге, Булгаков обрадовался – это был желанный друг, с кем он мог делиться мыслями, чувствами. Правда, их разделяло расстояние. Она жила в Ленинграде, и виделись они редко. Анна жила в бедности, ее стихи издавались редко, так как ее вольные мысли были не по душе властям. За такими личностями был установлен надзор – в основном этим занимались доносчики – соседи и знакомые, а иногда это могли быть и друзья. Для коммунистов такие, как Анна, были опасными людьми, и некоторые свои произведения они читали в узком кругу.

Булгаков обнял поэтессу и завел в комнату. Люси была рада, и женщины поцеловались. Затем хозяйка заспешила на кухню, чтобы поставить чай. Михаил с улыбкой сел рядом на диван и спросил у нее:

– Ну, рассказывай, как ты там? Да, скажи, твоего сына отпустили? Ведь он еще малолетка, в школе учится!

– О чем ты говоришь, если в стране появился закон, по которому можно расстреливать детей с 12 лет?

– Какой ужас! Им «врагов народа» мало, так теперь добрались до детей.

– Мне думается, всё это придумал Сталин для шантажа своих противников, которые не разделяют мнение вождя. Теперь во время следствия все арестованные будут оговаривать себя, лишь бы спасти своих детей от расстрела. Славу Богу, моего Леву отпустили. Страшно вспомнить те дни. Я, как сумасшедшая, бегала по кабинетам всяких начальников. Я думаю, таким путем коммунисты хотели напугать и закрыть мне рот. И всё же я буду писать то, что угодно моей душе.

– А ты как…слышала, ты совсем под запретом…

Михаил махнул рукой:

– Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– К сожалению, я приехала сюда с печальной новостью. Снова арестовали Мандельштама. Я получила письмо от его жены из Воронежа. Осипа ждет суд, говорят, ему дадут лет пять. Он слаб здоровьем, если его отправят в Сибирь, то не перенесет этого. Я прибыла в столицу в надежде найти здесь покровителя в советском правительстве.

– Увы, кто в прежние годы нас поддерживал, те лишились должностей, некоторых посадили в тюрьму. Да, есть такой заместитель прокурора – Крылов, образованный человек, университет окончил, я с ним дважды имел беседу на торжественном вечере в Большом театре. Мои пьесы ему нравятся. Может быть, к нему обратиться, хотя о нем дурные слухи ходят. И все-таки следует попробовать, вдруг поможет.

– Было бы хорошо.

На другое утро Михаил и Анна приехали на фаэтоне к массивному серому зданию с колоннами. На первом этаже приемной прокуратуры они предъявили свои документы и спросили о Крылове.

– Его еще нет, – ответил молодой человек в военной форме за столом.

И тут за спиной Булгаков услышал знакомый голос:

– Неужто это Михаил Афанасьевич!

Они обернулись и увидели высокого Крыленко, лет пятидесяти, в зеленоватом кителе и фуражке с красной звездой.

– А мы к Вам, – сказал писатель и уже хотел представить гостью.

– Неужели это Анна Ахматова? – воскликнул заместитель прокурора. – Очень рад такой встрече, идемте ко мне.

Они поднялись на второй этаж. В приемной Крылов попросил молодую секретаршу принести кофе. По тем временам это было редкостью. Когда гости сели на черный кожаный диван, а прокурор – в старинное кресло, вошла секретарша и поставила на столик чашки и дорогие конфеты в вазочке. Между образованными людьми сразу возникла теплая среда. Хозяин кабинета начал спрашивать о творческих делах Булгакова, хотя всё было известно. С улыбкой писатель махнул рукой – мол, не стоит говорить.

– Мне искренне хотелось бы помочь Вам, но увы… А вы, Анна Андреевна? Я слышал, отпустили Вашего сына. Я очень рад, это было какое-то недоразумение?

– Самое главное, мой сын – дома, всё остальное переживем. Хотя нет, мы пришли к Вам с просьбой. Нашего замечательного поэта Осипа Мандельштама опять арестовали. Говорят, его ждет Сибирь, он этого не перенесет, слаб здоровьем.

Крылов тяжело вздохнул и опустил чашку.

– Мне об это известно, и сразу скажу, помочь я не могу, так как в своем стихе он задел нашего вождя.

– За это безобразие он уже три года провел в Воронеже, – сказала Ахматова. – И в знак искупления он каждый год писал по одной поэме, посвященной товарищу Сталину.

И Ахматова протянула ему три книжки в твердом переплете и добавила:

– Может быть, там, наверху, вождь не знает об этом?

Крылов задумался и не сразу ответил:

– Вы хотите, чтобы я показал эти книжки ему?

Булгаков кивнул. Прокурор покачал головой:

– Я не могу: это опасно, – тихо произнес Крылов, – он решит, что я поддерживаю поэта, а значит, разделаю его взгляды. Поверьте, он не будет читать эти книжки, потому что ему известно, что старая интеллигенция в душе не изменит своих убеждений. Сталин вам не верит.

Булгаков удивился:

– Но ведь Вы – прокурор страны, и разве не можете повлиять на решение Воронежского суда?

Крылов слегка задумался: стоит ли этим людям доверять?

– Буду с Вами откровенен. Да, я могу. Но вопрос, на кого замахнулся Ваш друг? Вот в чем дело. А что, если кто-нибудь донесет Сталину, что я стал на защиту опального поэта?

– Но ведь он не виноват. Его арестовали на основе доноса какого-то писателя, который в его стихах нашел намек на клевету Советской власти. И на основе этого его вторично судят.

– Неужели Вы не понимаете, что у нас законы не работают, и суды могут выносить решения без всяких доказательств. Забудьте слово «закон».

– А может, вы рискнете, – заговорил Булгаков, – а может быть, Сталину не донесут, ведь речь идет о жизни человека, поэт там умрет.

– Нет, нет, это опасно – могу лишиться должности, а у меня – семья. Мне жаль Мандельштама, он талантлив, но… Я уверен, что наша беседа останется между нами.

Булгаков и Ахматова поднялись с дивана.

– Посидите еще немного, поговорим о литературе. Так хочется отвлечься от работы и поговорить о чем-нибудь красивом, возвышенном!

Оба литератора ничего не ответили, им хотелось скорее убраться из этого душного кабинета. Уже у двери Булгаков набрался смелости и спросил:

– Скажите, Вас не будет мучить совесть, что Вы послали невинного человека на смерть? И причина тому – Ваша трусость. Наверно, это один из худших пороков человека. Вы мне напоминаете прокуратора Иудеи Понтия Пилата.

Прокурор сделал удивленное лицо и спросил:

– Вы хотите сказать, что Мандельштам или Вы есть Иисус?

– Нет, мы просто свободные философы – мыслящие своей головой.

Михаил и Анна направились по полутемному коридору, а прокурор остался стоять на месте. Ему было стыдно за свою трусость. Стыдно, что не смог побороть в себе это унизительное чувство. Чтобы успокоиться, Крыленко подошел к рабочему столу, оттуда из шкафчика достал бутылку водки, налил в стакан и разом выпил, без всякой закуски.

Мандельштама не смогли спасти. Все понимали, что ниточка этого дела ведет к Сталину. В тот день вождь вызвал к себе в кабинет Ягоду – начальника ОГПУ. Лет сорока, в военной форме, он стоял напротив стола генсека, весь вытянувшись, боясь пропустить хоть одно слово хозяина Кремля.

– Как у тебя идут дела с «врагами народа», ведь до съезда, где оппозиция хочет выбрать другого генсека, остался всего год. Ты не забыл это?

– Я ничего не забыл, товарищ Сталин. Работа идет полным ходом, всех неугодных людей мы выискиваем в ходе оперативной розыскной работы. То есть, как Вы сказали, мы внедряем наших людей среди разных руководителей и узнаем их мнения: будут ли они голосовать за товарища Сталина или против. По всей стране ведется такая работа. Врагов, к сожалению, у Вас оказалось много, но не беспокойтесь, мы знаем, что с ними делать.

– Смотри, головой будешь отвечать, если меня не изберут. Ладно, можешь идти, – сказал Сталин и остановил главного чекиста у двери. – Подожди, а что с этим Мандельштамом? Этот негодяй, наверно, думает, что я забыл, как он меня оскорбил. Такое я никому не прощаю.

– Расстрелять его?

– Нет! Слишком мягкая смерть. Дайте ему лет пять лагерей, чтобы люди не говорили, что я суров и свожу счеты с поэтом. Но пусть это будет ад, из которого он вернется.

Мандельштама со всеми заключенными посадили в товарный вагон для скота и отправили на Дальний Восток. Там с другими политзаключенными поэт работал на лесоповале. С утра до ночи в снежной тайге они валили топорами и пилами лес. Через год поэт умер от истощения – у него остановилось сердце. С неделю его тело лежало в тайге на холоде, и когда таких тел набралось еще с десяток, тогда заключенные выкопали общую яму и всех закопали.

Как обычно, Булгаков работал по ночам. В тот день после обеда, писатель прилег на диван, чтобы часок вздремнуть. И тут в прихожей раздался телефонный звонок. Люси была на кухне и подняла трубку. Затем она открыла дверь в спальню и с тревожным голосом произнесла:

– Тебя к телефону, говорят из ЦК.

Удивленный писатель взял трубку. Люси стояла рядом.

В трубке он услышал:

– Михаил Афанасьевич Булгаков, сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин.

– Что? Сталин? Что за шутки, кто это?

И тут же Булгаков услышал голос с явно грузинским акцентом. И в самом деле, это был он. От волнения забилось сердце, ведь от одного слова этого человека зависит судьба любого человека в стране. «Неужели он прочитал мое письмо?»

– Да, с Вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков.

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

– Мы Ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… Вы проситесь за границу? Что, мы Вам очень надоели?

Хотя голос был дружеский, зато вопрос звучал провокационно. Сказать правду? Но это было крайне опасно. Писатель растерялся и не сразу нашел, что ответить.

– Я очень много думал в последнее время, может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может, – ответил Булгаков, и вполне искренне: на самом деле он любил родину и не хотел ее покидать.

– Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?

Этот вопрос о театре говорил о том, что вождь о нем всё знает.

– Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.

– А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с Вами.

Последняя фраза потрясла писателя: значит, Сталин расположен к нему, коль хочет познакомиться с ним поближе. А может, в его бедах не вождь виноват, а трусливые чиновники?

– Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с Вами поговорить, – радостно ответил писатель – ведь в таком случае все театры откроют свои двери пред ним, а также книги будут издаваться.

– Да, нужно найти время и встретиться, обязательно. А теперь желаю Вам всего хорошего.

Затем в трубке раздались гудки.

Довольный собой, за столом вождь положил трубку и усмехнулся. Он знал, что завтра вся Москва будет говорить об этом телефонном разговоре. И будут говорить о том, что вождь, узнав о бедственном положении любимца интеллигенции, сам позвонил ему домой и помог с работой. А это означает, что писателя травили чиновники Министерства культуры и цензура, но только не Сталин. Вождь – на стороне интеллигенции, за свободу в творчестве. И тут же Сталина осенила другая мысль, и он поднял трубку: «Любаша, соедини-ка меня с Ягодой». И вскоре он услышал голос начальника ОГПУ:

– Слушай меня, Ягода, завтра арестуй парочку цензоров, редакторов и объяви, что эти люди – «враги народа», то есть душат творческую интеллигенцию всякими запретами и умышленно создают такой образ, будто бы коммунисты – враги свободы слова и мысли.

– Всё ясно, товарищ Сталин, завтра же будет исполнено.

Затем Сталин начал расхаживать по кабинету. Он был доволен собой. Ему удалось сразу убить двух зайцев: во-первых, он опять проявил благородство и показал интеллигенции, кто истинный защитник их творчества. И второе – он дал понять этому Булгакову, что его жизнь, а также творчество – в руках вождя. И еще. Этим миром управляет не Господь, а он – Сталин. Это он довел писателя до нищеты в жизни и в творчестве, а теперь проявит благородство и даст ему слегка свободы. Пусть этот гордый Булгаков знает, что в этой стране всё подвластно ему – жизнь и творчество любого человека. Без Сталина все эти писатели, поэты – ничто.

– Завтра вся Москва будет говорить, как я спас Булгакова от таких подлых министров, как Луначарский, – и снова смешок прошелся по его тараканьим рыжеватым усам.

Такая игра доставляла тирану удовольствие. Он чувствовал себя сильным и могучим, даже перед интеллигенцией, которая с презрением глядит на его портреты в стране.

С минуту потрясенный Булгаков держал в руках трубку. «Почему он решил проявить ко мне такую милость? Наверно, сработало мое письмо, где я упомянул о сожженном романе о дьяволе, и это успокоило его».

– Неужели это был Сталин? – спросила Люси.

– Как ни странно, это был он. Сталин обещал мне работу в театре, и еще: он хочет поговорить со мной.

– О Боже, какая радость! – воскликнула Люси, – Значит, твои пьесы опять будут ставить.

Она хотела сказать, что снова будут большие гонорары, но вовремя прикусила язык, так как знала, что для Михаила главное – творчество, а деньги – на втором месте.

Они вернулись в гостиную, и Люси восторженно произнесла:

– Видишь, он не такой, он не Воланд, это зло творят чекисты. Такое событие нужно отметить, я сбегаю в магазин за вином.

– Пока не надо, завтра я схожу в театр, и тогда всё станет ясно. Пока это лишь телефонный разговор.

И всё же Булгаков в душе радовался.

На другой день Булгаков уже сидел в кабинете директора Большого театра. Лицо Лаврова сияло, и было заметно, что ему уже позвонили «сверху».

– Да, мне позвонили из Министерства, чтобы по распоряжению товарища Сталина восстановили Вас на работе. Мы хотим предложить должность помощника редактора. Я понимаю, что эта должность для вас низкая, однако сейчас ничего другого нет.

– Честно говоря, я рассчитывал на прежнюю должность.

– Я понимаю вас, но… – и директор развел руками.

– Согласен, я готов на любую работу, так как нуждаюсь в деньгах.

– Вот и хорошо! Видите, как товарищ Сталин заботится о театре, о творческих людях, таких как Вы.

Директор пожал ему руку через стол и сказал:

– Рад, что будем работать вместе.

– А мои пьесы будете ставить?

– Про это разговора не было. Если будет указание, то поставим.

Затем Михаил зашел в кабинет Станиславского. Главный режиссер был весьма рад и, указав на диван, спросив:

– Вам уже сказали о должности?

– Унизительно, но у меня нет выбора.

– Разговор между нами. Я предлагал восстановить Вас в прежней должности, но пришло указание из Министерства, что именно на это место. Очень странно, им какая разница – это всегда мы сами решали. Но главное – Вы с нами. Вам действительно звонил Сталин? Мы были удивлены.

И писатель рассказал о вчерашнем звонке.

– Вот видите, не так уж плох Сталин. Звонит людям домой, беспокоится, хотя и управляет огромной страной. И Мандельштаму помог в первый раз, хотя тот ужасный стих написал.

– Я всю ночь думал об этом человеке. С одной стороны, в стране – голод, аресты, суды, расстрелы, а с другой – нам помогает. Как это понимать? Не могу я закрыть глаза на все эти ужасы, где страдают тысячи людей, и лишь довольствоваться тем, что лично мне хорошо. Почему мы должны вымаливать у него то, что принадлежит нам по божьему велению – свободно мыслить, как человек по рождению? А может быть, вождь ведет игру с нами? Я сам теряюсь в догадках. Сталин сказал, что хотел бы со мной встретиться и поговорить. Я тоже жду этой встречи, потому что хочу до конца понять, что это за человек. Если в самом деле он порядочный человек и не злодей, то смогу убедить его, что без свободы слова немыслима настоящая литература. В душе каждого человека есть доброе начало, просто это чувство нужно пробудить в нем, каким бы он ни был человеком.

Таким путем Булгаков надеялся спасти себя, как писателя, как творческую личность, и других. Седой режиссер сразу понял его замысел и в ответ лишь улыбнулся ему.

В эту ночь за своим столом Булгаков вновь принялся за свой уничтоженный роман. Дело в том, что писатель уничтожил лишь первый экземпляр, а второй он хранил у верного друга – Петрунича. Это на случай, если чекисты вновь явятся с обыском. В новой главе он решил рассказать о том, как Воланд иногда делал людям добро. Хоть по природе он – дьявол, тем не менее, Сатана должен творить и добро, чтобы скрыть от людей свою сущность. Иначе люди отвернутся от него, и в этой стране ему будет делать нечего. В предыдущих главах Воланд наказывал плохих людей, но делал это в своих личных интересах. Так, наглого Лиходеева в одних подштанниках он «отправил» в Ялту по той причине, что Воланду приглянулась его просторная квартира. То же самое случилось и с Берлиозом, который занимал вторую часть этой квартиры. Обычно так делают коммунисты и чекисты, когда им хочется расширить свою жилплощадь. Они отправляют несчастных в Сибирь (Булгакову очень хотелось написать слово «Сибирь», но он не мог, так как цензоры сразу догадаются, и заменил словом «Сочи»), а когда те возвращаются, то чекисты сажают в тюрьму, как Лиходеева. А иных, типа Берлиоза, – просто убивают. Однако Воланд иной раз проявлял справедливость, так он наказал председателя жилищного товарищества Босого, который попался на взятке. Народу это понравилось, хотя на взятку соблазнили его люди Воланда. Второй случай – когда в «нехорошую квартиру» № 50 явился буфетчик варьете, который обманывал народ, продавая испорченную осетрину. Воланд наказал его смертельной болезнью. То есть Сталин все-таки иногда делает полезные дела для народа. И народ это ценит и терпит его.

ТЕАТР

Когда Булгаков пришел на работу в театр, на сцене шла репетиция. Михаил приблизился к сцене, и тут все узнали его. Все артисты стали аплодировать ему, поздравлять с возвращением. Он был тронут, и на глазах чуть не выступили слезы. В знак благодарности писатель кланялся им. Затем сел рядом со Станиславским, который сказал:

– Должно быть, Вы соскучились по театру?

– Еще как!

Жизнь Булгакова слегка наладилась. Зарплата была мала, зато стабильные деньги, то есть голодать не придется. Писатель весь отдался работе – в его жизни появился хоть какой-то покой и радость. Его приглашали на разные вечеринки, где собиралась интеллигенция и велись беседы об искусстве, о жизни. О политике говорили редко, так как среди гостей могли быть доносчики. Тем более в стране шли аресты, иногда предъявлялись нелепые обвинения, такие как шпионаж, совсем не думая о том, что деятели искусства не имеют секретных сведений. А впрочем, это не интересовало ни прокуратуру, ни суд, коль такое обвинение выдвинули чекисты. Их боялись все, даже генералы и партийные руководители, так как Ягода подчинялся только Сталину и исполнял все его приказы.

Минуло два месяца, и в кабинете главного режиссера Булгаков поднял вопрос о своих запрещенных пьесах.

– Я про них не забыл, – ответил Станиславский, поправив на лице пенсне, – в этом месяце я отправлю к цензорам «Мольера». Коль Сталин за Вас заступился, то и в этом вопросе должны дать Вам свободу.

Через неделю пьеса Булгакова поступила к цензорам. Ждать пришлось долго: в течение двух месяцев не было ответа. Тогда в присутствии автора, который сидел рядом, Станиславский сам позвонил им и получил ответ:

– Относительно пьес Булгакова у нас нет указаний «сверху».

– А вы обращались «наверх»? – спросил режиссер.

– Да. Там тоже ничего не знают и не могут дать добро – вдруг это кому-то не понравится? – и на другом конце опустили трубку.

Станиславский сразу понял, о ком идет речь. Выходит, Сталин дал «добро» лишь на трудоустройство писателя, но не на творчество. От злости режиссер тихо ударил кулаком по столу. Подавленные, оба молчали.

Для Булгакова мало что изменилось. Разрешили ему работать, чтобы известный человек не умер от голода: это будет позором для страны и Сталина, а заниматься творчеством запретили, как прежде.

– Ведь для творческого человека это равносильно убийству! – воскликнул Булгаков и стал ходить по комнате. – Я – как живой труп. Я ведь немного стал верить в Сталина, в его человечность и… А может быть, – сделал предположение автор, – Сталин забыл им сказать о моих пьесах, а те не решаются спросить у него?

– Ну что же, вполне такое возможно, – решил утешать Станиславский несчастного автора.

– Если бы вождь был настроен против меня, то зачем ему говорить о том, что хочет поговорить со мной? – рассуждал Булгаков и снова сел за стол.

Станиславский, как мудрый человек, стал догадываться, что Сталин ведет игру с Булгаковым, желая сломить его честный смелый дух. Но сказать не посмел, чтобы автор совсем не потерял надежду. Это убьет его. Таких, как Булгаков, которые своим творчеством еще ведут борьбу за лучшую жизнь в стране, остались единицы. Другие смирились и ведут двойную жизнь, временами восхваляя социализм, который они в душе ненавидят. Станиславский был таким же. Из-за этого он иногда себя не любил, так как его мучила совесть.

– В Ваших словах есть логика, – решил обнадежить режиссер. – Будем ждать лучшихе времен. Однако товарищи просили передать Вам, если Вы напишете что-то приятное для коммунистов, то к Вам отношение изменится. Поймите меня правильно, я лишь передаю их слова.

– Такое я слышу не впервые. Я не могу пойти против своей совести, ведь мне с ней жить. А Вы как поступили бы?

– Это слишком личный вопрос. Каждый должен решать сам.

Прошло полгода, но Сталин так и не позвонил, и Булгакова не пригласили в Кремль. Его пьесы так же не ставились в театре, зарплаты хватало лишь на еду.

А между тем Булгаков продолжал писать роман о Воланде. Писатель не терял надежды: Сталин ему еще позвонит и пригласит на беседу. Надо еще подождать. Булгаков понимал, что мир тирании подчиняется одному человеку. Нужно будет убедить, что его роман получит мировое признание, и это, в свою очередь, возвеличит страну и его лидера. А слава Сталину нужна.

В роман он решил ввести нового героя, и возможно, главного. Это будет современный Иисус, вернее, писатель имел в виду себя, так как чувствовал себя философом, каким был Иешуа. Какая судьба ожидает его самого – он не знал. Неужели всё для него закончится так, как тогда в Иерусалиме на кресте, где правил император Тиберий? Там, где у власти тираны, судьбы мыслителей схожи. И в эту ночь за столом Булгаков пишет о том, как в психушке Иван знакомится с пациентом Мастером. Хотя в самом начале Иван назвал его писателем и тем самым оскорбил: «Вы писатель?» – спросил Иван, и в ответ тот показал ему кулак».

Дело в том, что в те безработные годы в Союзе писателей только в Москве пишущей «братвы» числилось пять тысяч. Писали все, даже рабочий класс, чтобы получить гонорары. Таким образом образованные люди выживали в голодной стране. И слово «писатель» стало ругательным, типа «прихлебатель», который далек от настоящего искусства. Однако коммунистам очень нужны были писатели, восхваляющие новый строй. Только пропагандой они могли удержаться у власти. И при всей бедности денег на это не жалели.

Минуло еще полгода, но жизнь Булгакова не стала лучше, будто застыла на месте. Так, цензура не пустила ни одну пьесу в театре, а редакции отказывались печатать его произведения. На нем все еще висел ярлык опасного человека, и на всякий случай с такими не связывались, боясь какой-нибудь неприятности. Лучше от таких людей держать подальше, говорил тогда. Тем не менее, как и прежде, интеллигенция любила Булгакова за честность, за смелость. В их глазах писатель стал словно мученик, подобно Иисусу.

Однажды Булгакова пригласили на Пречистенку, где жила старая интеллигенция, на выставку художника Моисеева. Такие встречи приносили ему утешение, и там он словно забывал о реальности своего времени. Выставку организовали в квартире доктора Гинзбурга. Перед началом в большой гостиной хозяин квартиры познакомил гостей с художником, хотя он был многим известен по прежней выставке. Затем все разбрелись по комнатам, разглядывая картины на стенах. Михаил застыл у полотна, которое его потрясло. Был изображен взрыв купола церкви, а внизу прихожане, задрав головы, застыли с глазами, полными ужаса, как на картине Брюллова при взрыве вулкана Везувия.

– И ты здесь, – услышал Михаил за спиной голос Люси и обернулся.

Рядом стояла Елена – жена генерала, с которой он давно не виделся.

Она не сводила глаз с писателя. Михаил был так же рад этой встрече: от нее веяло теплом. И раньше он был неравнодушен к ней, но не смел себе признаться в этом.

– Я смотрю, тебе понравилась эта картина, – сказала Люси бывшему мужу и стала изучать ее, как и подруга. – Смысл есть, – сделав задумчивый вид, произнесла Люси, – но с эстетической стороны какие-то мрачные цвета, тоску наводят. Вообще-то не опасно такую картину выставлять?

Михаил ничего опасного не видел в ней и сказал:

– Ничего опасного, коммунисты гордятся этим, об этом пишут в своих газетах, даже документальное кино сняли.

В это время Люси увидела другую подругу и заспешила к той.

– А вы, Елена, что скажете об этой картине?

– Мне нравится, она напомнила мне ваш роман о Воланде, который Вы сожгли. Я до сих пор с содроганием вспоминаю тот день.

Такое признание тронуло его, и в душе он произнес: «О Боже, как она переживает за мой роман, словно это ее дитя!» И у него возникло желание сообщить, что он продолжает работать над романом. Ему хотелось доверить свою тайну человеку, который понимает его. Хотя это было опасно, он всё же решился и сказал с легкой улыбкой:

– Елена, я хочу сообщить Вам одну тайну, о которой никто не знает. В тот день мой роман не погиб, ведь у меня сохранился еще один экземпляр.

И тут глаза женщины вспыхнули от радости:

– Ах Вы хитрец, а я думала, Вы бросили в огонь всё… Вы себе не представляете, как я рада – и по щеке потекла слеза.

Они не сводили глаз друг с друга.

– А почему Вы именно мне доверили свою тайну?

– Вы – тот человек, который не просто любит мои произведения, но и понимает мою душу. Кому, как не такому другу, можно довериться? К Вашему сведению, я пишу продолжение этого романа.

– Очень приятно слышать такое, а почему об этом Вы не хотите сказать жене?

– Теперь я сообщу Вам вторую тайну. Дело в том, что мы уже не супруги, хотя живем вместе. Просто Люси пока негде жить.

С лица Елены сошла улыбка, и оно стало задумчивым.

– Только не спрашивайте причину, я не могу сообщить, но поверьте, это серьезно.

– Я не сомневаюсь, – ответила она, зная характер писателя.

С минуту оба молчали, размышляя над новостью.

– Я всё жду, когда вновь появятся на сцене «Дни Турбиных». Хочу увидеть их в десятый раз.

– Так мало? – пошутил писатель. – Говорят, Сталин смотрел тринадцать раз.

Оба тихо засмеялись. Тут сзади появилась Люси и на ухо зашептала ему: «Будь осторожен, здесь артист Сабянин, он ищет тебя, я не сомневаюсь, что он агент». И уже вслух сказала Елене:

– Нас ждут подруги, – и, взяв ее под руку, увела, хотя Елене хотелось еще поговорить с писателем.

Михаил стал разглядывать другие картины, и к нему присоединились три друга и среди них оказался Сабянин. Писатель был смущен, ему не хотелось протягивать руку этому артисту – и всё же пожал, из-за вежливости. Они тихо обсуждали работы Моисеева. Это был талантливый художник, хотя советские газеты называли его буржуазным художником. Когда они дошли до широкой прихожей, где висели картины малых размеров, сзади услышали знакомый голос. Михаил обернулся – рядом стояла Елена.

– Извините, что я Вас отрываю, не могли бы поставить свой автограф? – и протянула ему альманах «Недра», где была опубликована его повесть «Дьяволиада».

Изумленный автор произнес:

– Откуда у Вас этот журнал? А Вы знаете, это единственный раз, когда меня опубликовали.

– Я заметила его в руках у одной знакомой, она хотела принести Вам на автограф. Я отозвала ее в сторонку и за этот журнал предложила приличную сумму. От такой суммы знакомая не смогла отказаться. Ручка, чернила в той комнате – идемте туда.

Они направились к черной кушетке, перед которой стоял столик с вазой живых цветов. Михаил и Елена устроились там, и он написал в журнале: «На долгую память милой Елене Сергеевне от автора и друга».

Получив автограф, радостная поклонница призналась:

– Я должна Вам сказать, что я читала даже пьесу «Бег», которая так и не вышла на сцене. Дело в том, что моя сестра работает в театре секретарем главного режиссера. Я была в таком восторге, что три раза подряд прочитала.

– Я должен сказать, что в написании этой пьесы я обязан Люси. Как Вы знаете, в те годы она жила в Париже, будучи сама эмигранткой. Так вот, когда я слушал ее живые воспоминания о тяжелой жизни белой эмиграции, у меня зародилась мысль написать эту пьесу.

Тогда Булгаков завел разговор об этой пьесе и затем как-то незаметно они перешли на повесть «Собачье сердце». Он заметил, что Елена тонко чувствует замысел его произведений. Даже Люси не могла сразу понять, пока он сам не разъяснит. Елена явно начитана и мыслит глубже – не поверхностно, как другие. С каждой минутой она нравилась ему всё больше.

– Почему раньше я не уделял Вам внимания, – вырвалось у писателя, – хотя Вы не раз бывали у нас дома? Я воспринимал Вас лишь как подругу Люси и машинистку.

– Когда я бывала у вас в гостях, Вас окружали знаменитости: я стеснялась, да и не хотела быть навязчивой, тем более что Вы не обращали на меня внимания.

– Я немного знаю о Вас, Вы оказались необычной особой, расскажите о себе.

– Мне весьма приятное слышать такое от любимого писателя, – смутилась она и кратко рассказала о себе:

– В девичье я была Нюренберг, родилась в Риге. Отец – учитель, журналист. Мама – дочь православного священника. Окончив гимназию, я уехала в Москву вместе с родителями. В 18-м году обручилась с Юрием Неёловым, офицером. Через два года мы расстались. Вскоре я снова вышла замуж, и тоже за военспеца Евгения Шиловского. У нас два сына. Как видите, у меня скучная биография.

– Но о такой жизни мечтает каждая женщина: любимый муж-генерал, в доме достаток, важные гости.

– Мне завидуют многие подруги, и всё же я смотрю на это иначе. Должна признаться, хоть я обеспечена и муж – хороший человек, но жизнь моя скучная. Мне хочется самой что-то творить, создавать или быть кому-то полезной. Праздная, бесцельная жизнь угнетает меня.

– А что Вам по душе?

– Играю на рояле, могла бы преподавать, но муж против. Знаю два иностранных языка, люблю книги, театр, даже мечтала стать актрисой.

– Да, Вас не назовешь просто красивой женщиной, я чувствую, у Вас богатый внутренний мир.

– Знаете, у меня огромное желание быть Вашей помощницей и, как прежде, печатать Ваши произведения. Ты творите шедевры, и я хочу быть полезной Вам – это придаст смысл моей жизни. Для меня быть хорошей женой и матерью – это мало, ведь я личность, и у меня должна быть еще своя жизнь. Не все подруги понимают меня. Может, я буду печатать продолжение о Воланде? Я ужасно этого хочу, прошу, не отказывайте мне. Сейчас я живу у родни, так как мой муж в частых разъездах и жить одной довольно скучно. Приходите ко мне со своей рукописью, – и Елена назвала адрес.

– Весьма вам благодарен.

В это время к ним подошла Люси с подругой, сказав:

– Вот ты где! Я не сомневаюсь, что Вы увлечены беседой о литературе. А теперь мы хотим забрать нашу подругу: у нас свои, женские секреты.

Все засмеялись. Елена снова поблагодарила писателя за автограф и ушла с подругами. А Булгаков, сидя на кушетке, всё еще думал о ней. «Какая чудесная женщина! – сказал он себе, – умна, красива и цельная натура. Именно такие женщины нужны умным мужчинам». И Михаил позавидовал ее мужу, который до революции служил в царской армии, а сейчас – начальник штаба в Московском округе.

ЛЮБОВЬ

Выставку на Пречистенке Михаил покинул один, без жены, так же, как и явился. Это заметили друзья и знакомые. Ко всему, и на других торжествах, мероприятиях супруги стали редко появляться вместе. У Люси был свой круг знакомых. И даже кто-то видел, как однажды вечером ее провожал какой-то военный, высокий, в кителе и фуражке. Все начали шептаться, что в семейной жизни писателя возникла трещина, как в разбитом стекле.

Михаил вернулся домой в хорошем настроении. Люси еще не было, но это его мало беспокоило. Теперь они спали раздельно: он – в спальне, где за рабочим столом работал допоздна, а она – на диване в гостиной. Михаил всё еще думал о Елене – ему теперь не заснуть. И под впечатлением решил написать новую главу о Воланде. За письменным столом он включил лампу, положил лист перед собой и синими чернилам стал писать. Эта глава была о том, как Мастер случайно знакомится с молодой женщиной, подобной той, что встретил он сегодня на выставке, хотя знал ее и раньше. Но именно сегодня между ними возникло слияние душ. Беседа доставила им наслаждение: они понимали друг друга с полуслова. «Именно такая женщина нужна моему герою – Мастеру, то есть мне. Елена очаровала меня. Вот готовый образ для романа, и назову ее Маргаритой».

За столом Булгаков стал сочинять романтическую сцену знакомства. Это случилось на безлюдной улице. Она шла навстречу ему в сером легком пальто, с желтыми цветами в руках, а Мастер – в темном пальто, с короткой стрижкой. Они не могли не заметить друг друга на пустой улице – то была судьба, посланная им свыше. Обычно так и бывает – любовь возникает ниоткуда и сразу сражает их сердца. «Что было дальше? – задал себе вопрос писатель, и красная ручка со стальным пером застыла в руке. – Что было бы, если бы я и Елена влюбились и стали бы тайно встречаться? По ее рассказу, она не чувствует себя счастливым человеком. Жизнь ее – унылая, скучная, бессмысленная. Для образованной женщины это трагедия, хотя ее простые подруги завидуют ей. Итак, влюбленным нужен дом, где они смогут встречаться. Но, черт побери, но у Мастера нет и не может быть своего угла, как у честного интеллигента! Что делать? То, что случилось с ним – с пьесой «Дни Турбиных»: это случайность, чудо. Единственное, если мастер выиграет лотерею. Другого пути нет, так как коммунисты отменили частную собственность и стать богатым невозможно, если не воровать или не брать взятки. Мой герой нравственно чист, словно Иисус наших дней. Получив деньги, герой покупает квартирку в полуподвальном помещении, что бы жить уединенно – подальше от социализма, с которым не хочет иметь ничего общего. Всё, что ему нужно, – это книги, которые он покупает в большом количестве, и любимая женщина. И тогда в тиши Мастер приступает к написанию романа о Понтии Пилате. Его интересует не историческая личность, а его должность – прокуратора. Оказалось, что судьбы советских прокуроров при Сталине – вершителей людских судеб – мало чем отличаются от судьбы Пилата – прокуратора Иудеи при тиране – императоре Тиберии. Почему? Там, где тиран, законы бессильны, и все прокуроры, суди и чиновники лишь думают о том, как удержаться у власти. И ради этого они посылают невинных людей на смерть. Причина – трусость. И Булгаков не сомневается: отправляя невинных людей на смерть, их мучает совесть, как случилось с Пилатом. А случилось это потому, что Иешуа своими речами изгнал из его души Сатану-Воланда, и совесть в прокураторе пробудилась. И стала терзать душу, чего прежде прокуратор не знал. Однако его трусость перед императором мешала ему спасти невиновного умного философа.

Спустя три дня Михаил решил часть рукописи отнести Елене. Она показалась ему искренним человеком, он доверялся ей. Они могут стать хорошими друзьями, так как эта женщина – личность. Сложив листы в папку, надев новый костюм, он вышел из подъезда. По пути у магазина на последние деньги он купил букетик роз и далее отправился на фаэтоне.

Когда он хотел войти в подъезд, то за спиной женский голос окликнул его. Михаил обернулся и между деревьями увидел Елену с детьми – у скамейки. С волнением подошел к ней и протянул белые розы. Счастливые глаза женщины уже светились.

– Мои любимые цветы, – сказала она, приняв букет.

– Я тоже люблю розы.

В этот миг им хотелось говорить лишь нежные слова, но смущали дети, да и они не настолько близки…

– Я принес Вам рукопись своего нового романа. У Вас будет время напечатать его?

– С радостью! Это украсит мою серую жизнь. Единственная радость – это дети.

– Милые малыши, я завидую Вам. Дети – это прекрасно, – с грустью произнес он.

– Женя у нас старший, ему уже десять, а Пете пять. Идемте в дом. Не стесняйтесь, в доме – племянница, а брат на работе.

В гостиной Елена поставила на стол конфеты, печенье и кофе. Для бедного писателя то была роскошь, он даже забыл запах кофе. Они беседовали с полчаса и в основном говорили о литературе, театре. И тогда они заговорили о продолжении его мистического романа.

– В нем кроме Иешуа, Пилата Бездомного появятся новые герои – это Мастер и Маргарита.

И затем дал краткие характеристики героям и описал, как будет развиваться сюжет. Идея романа привела ее в восторг, и глаза ее загорелись.

– Захватывающий сюжет, ничего подобного не было в нашей литературе.

– Пока я не знаю, как после их любви будут развиваться события. Мне надо думать и думать. У меня будет одна просьба: о том, что я опять пишу роман о Воланде, никто не должен знать, даже Люси, ведь, как Вы помните, в письме к Сталину я написал, что роман сжег.

– Я понимаю Вас, и весьма приятно, что свою тайну Вы решили доверить мне.

На этом приятная беседа закончилась, хотя им не хотелось расставаться.

Когда глава была готова, Булгаков снова появился в той же гостиной, но уже с букетиком розовых полевых цветов, которые женщина с благодарностью прижала к груди. В глазах обоих была радость, и если кто-нибудь увидел бы это со стороны, то сразу догадался бы об их чувствах. За столом за чашкой чая они обсуждали новую главу. Ко всему оказалось, что Елена имеет дар редактировать художественные тексты, так как много книг прочитала. Когда они заговорили о Воланде, то Елена не могла не спросить, кто скрывается за образом Сатаны, автор задумался на секунду и ответил:

– Никто, просто дьявол, как у Гёте, который иногда вынужден творить добро, хотя в душе…

Булгакову хотелось и эту тайну доверить ей, и всё же он решил, что пока рано. Но Елена уже сама начала подозревать:

– У меня такое чувство, что над нашей страной витает призрак дьявола.

– Видите ли, я мистический автор и люблю этот образ, потому что невозможно понять добро, не будь зла.

– Сейчас зла стало слишком много, кругом зло. Добра почти не осталось.

Булгаков был полностью согласен и с грустью кивнул головой.

Минуло три месяца. Булгаков явно чувствовал, что общение с Еленой дают ему творческие силы, вдохновение, словно он стал пробуждаться от унылой жизни. И уже перед написанием новых глав он стал делиться с нею мыслями. Да и Елена изменилась. И как-то, гуляя в парке, она призналась, что ее жизнь стала интересней, она занимается полезным делом, кроме как быть женой и матерью.

– Вероятно, по своей природе Вы – творческая натура, а вас держали в золотой клетке, где, кроме развлечений с подругами, Вы ничего не видели.

– К сожалению, муж не понимает меня, считая избалованной, у которой всё есть и это портит меня. Из-за этого у нас ссоры. Он считает, что женщину, кроме семьи, модной одежды и развлечений, ничто не может интересовать. В чем-то муж прав, но мы не все такие. В силу природного характера, образования люди бывают разные. Об этом не раз папа говорил.

– Я с пониманием отношусь к вашим взглядам на жизнь, потому что я сам из таких. Мы с вами духовно близки.

И оба тихо засмеялись, сидя на зеленом диване. А между тем два ее сына сидели на персидском ковре и листали детскую книгу с картинками. У женщины на душе было тепло от того, что рядом – любимые дети и понимающий ее человек. Но открыть свои чувства они не решались: иногда молчание говорит больше, чем слова. Они просто слушали, как старший – Женя читает сказку младшему. В это время раздался стук в дверь. Дверь открыла племянница. В комнату вошел лет сорока мужчина, похожий на Елену.

– Это мой брат, – представила его Елена, – я рада, что сегодня ты пришел раньше обычного и я могу познакомить тебя с Михаилом Афанасьевичем.

Булгаков встал с места и пожал руку ее брата. Лица мужчин были довольными. Алексей сел напротив гостя и признался:

– Давно хотелось с Вами познакомиться, для меня это честь. Я Ваш поклонник.

Два интеллигента быстро сошлись, и оказалось, что Алексей – главный инженер на литейном заводе. О своей работе он не стал говорить и лишь махнул рукой.

– Что может быть приятнее, чем беседа о книгах, театре, о чем-то светлом?

Женщины быстро накрыли стол, и вечер провели в общении, а в конце брат Елены взял гитару и спел три романса.

– Наш отец тоже любил петь романсы, и я аккомпанировала ему на рояле, а Алексей – на гитаре, – вспомнила Елена. – Какие чудесные времена были, аж плакать хочется!

– Моя мама тоже красиво пела, – сказала дочь инженера.

И за столом стало как-то тихо, и лица – печальные. Елена пояснила:

– Два года назад супругу Алексея арестовали и сослали в Сибирь. Она работала экономистом на тракторном заводе. Вместе с ней судили еще пять человек, как врагов народа, мол, они занимались вредительством и потому завод не выполнил годовой план.

– Хотя причина была в том, что им вовремя не поставляли комплектующие запчасти, – пояснил инженер, – но мне кажется, чекистам просто нужны были «враги народа», чтобы Сталин похвалили Ягоду за верную службу.

– Хорошо, хоть не расстреляли ее, как других. Ей десять лет дали. Мы каждый месяц туда отправляем посылки, иначе там не выжить. Да и то, только половина достается ей, так как другую часть забирают охрана и уголовники. Вот такое горе у нас.

– Я весьма сочувствую Вам.

– Говорят, Вас тоже арестовывали? – спросил Алексей.

– Нет, просто был обыск, допросы на Лубянке.

– Храни вас Господь! – сказала Елена, – А ведь за Вашу пьесу о белогвардейцах Вас могут арестовать. Я этого очень боюсь.

– Если у чекистов были бы такие планы, то давно сделали бы.

– Я уверена, что Сталин не разрешает им – такие слухи ходят по Москве.

Вскоре муж Елены вернулся из командировки на Дальнем Востоке, и жена вернулась домой. А через неделю она решила поехать на юг в санаторий – из-за сильных болей в желудке. Перед отъездом Елена позвонила Михаилу и попросила какую-нибудь серьезную книгу, если там будет скучно. Было по-летнему тепло, они встретились в парке. На ней было цветное платье и светлая шляпа, а он – в бордовой рубашке и серых брюках с двумя книгами в руках. Они гуляли вдоль Патриарших прудов, и Елена спросила:

– Где произошла встреча Берлиоза с Воландом?

– Вон на той желтой скамейке, под старыми липами, – так уверено сказал писатель, словно эта история имела место. – Идемте, посидим там.

Когда они опустились на широкую скамейку, Михаил с сожалением произнес:

– Значит, увидимся через месяц?

– Да, так и есть. Врачи еще в прошлом году советовали ехать туда, там минеральные воды. Я буду скучать по Вам, по нашему Воланду.

– Мне тоже не будет хватать наших теплых бесед. Вы стали моим вдохновением.

– Когда я приеду, Вы уже, надеюсь, напишете новые главы.

– Признаться, я еще не знаю, как дальше будут развиваться события.

– Можно, я Вам напишу в Сочи письмо?

– Это меня лишь обрадует, я Вам отвечу.

Спустя полчаса они расстались, пожав друг другу руки.

Прошло более недели. Ближе к вечеру, гуляя вдоль берега, на закате солнца, Елена раскрыла конверт. В письме лежали два лепестка желтой розы. Это тронуло женское сердце, и что изумительно – от них еще шел нежный запах цветка. Письмо было о том, что происходит в культурной жизни Москвы. Всего понемногу – о театре, о прочитанном им романе и просто размышления о своей жизни. В конце было написано: «Целую Вас». Это обрадовало замужнюю женщину и вместе с тем напугало ее.

В тот же вечер, после просмотра немого кино, Елена стала писать ответ. Соседка по комнате – тучная женщина с грубым голосом, главный бухгалтер конфетной фабрики, – сидя на кровати, спросила:

– Небось, любовнику пишешь? Я – старая большевичка, в жизни много чего повидала.

– А почему Вы так решили? – раздраженно ответила Елена, потому что чужой человек вмешивается в ее личную жизнь.

– Всего неделя прошла, как ты здесь, я не думаю, что ты заскучала по мужу.

– Я подруге пишу о своих первых впечатлениях.

– Ну что же, такое вполне возможно, ведь подруга – это тоже своего рода любовница, только без мужского…

– Угадали, – кратко ответила Елена, не зная, как отвязаться от этой назойливой, как муха, толстушки.

– Должно быть, твой муженек – большой начальник: здесь простых людей редко увидишь. Я сама в Гражданскую воевала, многих белогвардейцев лично сама уложила, ордена имею, моя фамилия Свиридова, небось, слышала?

Елена покачала головой и сказала: «Нет, никогда не слышала», и в душе добавила: «И знать не хочу!».

Но старая коммунистка не унималась, видимо, ей было скучно:

– Итак, выкладывай, где работает твой муж, небось, в системе снабжения?

– Не могу сказать, нельзя, – решила схитрить Елена.

– Что-то не поняла тебя?

– Хорошо, Вам скажу, но только Вы – никому. Он генерал, в НКВД работает, – соврала Елена: их все боятся, иначе коммунистка не даст покоя.

Это сразу подействовало, и «толстушка» сказала, что ей пора спать. Елена включила лапу и принялась за письмо. «Дорогой Михаил Афанасьевич, я тоже уже скучаю без нашего общения. Хорошо, что есть письма». И далее Елена описала путешествие на поезде, впечатления о Чёрном море, где она бывала не раз. Первое письмо получилось коротким, и после некоторого раздумья в конце она тоже написала: «Целую Вас». Это говорило о многом – отныне они не просто друзья. Да, давно ее влекло к нему, с первых дней, когда она оказалась в его квартире среди гостей. Всё это время Елена сдерживала свои чувства, боясь, что это – просто увлечение знаменитостью. Говорят, так бывает.

Получив письмо от молоденькой девушки-почтальона, на радостях Михаил вручил ей рубль и заспешил в гостиную. Там, у раскрытого окна, он принялся с наслаждением читать. И стало ясно, что Елена также любит его. Он дважды прочитал письмо, особенно слова «Целую Вас», они звучали в его душе, как яркая музыка Вивальди. От волнения забилось сердце в груди, он уже не мог сидеть в тесной квартире и отправился в парк рядом с домом. Булгаков гулял между старинными дубами, липами, березами и чувствовал себя счастливым человеком. Но при этом его мучили сложные вопросы: ведь она – замужняя женщина, у нее двое детей. И с ее слов, муж – хороший человек. Хотя сам генерал когда-то отбил Елену у своего помощника, отправив того служить в далекий Туркестан. Но самое трудное – как быть с детьми, которые любят отца? И еще не менее сложная задача – он беден, а она привыкла жить в достатке и ни в чем не нуждаться, хотя Елена не раз говорила, что это не столь важно для нее. А что, если со временем Елена начнет сожалеть? «Она станет несчастной женщиной. И в этом в первую очередь виноват буду я, так как жизненного опыта у меня больше».

В ту же ночь Михаил написал ей письмо – в основном то были размышления о жизни. «Она должна знать, какой я человек, если решится связать свою судьбу со мной. Елена не имеет права на ошибку: слишком много теряет». И он вложил в конверт новые лепестки – уже розовые.

Они стали получать письма друг от друга почти каждые три дня. И уже всё больше говорили о чувствах. Слова сами лились из души и красиво ложились на белую бумагу под скрип синего пера. За два дня до отъезда Елена в своей комнате, сидя на кровати, вскрыла новое письмо. К счастью, «большевички» не было, она была еще в столовой. И от счастья снова забилось сердце. Она не заметила, как на одном дыхании прочла его. Затем молодая женщина достала все письма из-под матраса и задумалась: как быть с ними? Как их сохранить, ведь в них чувства, мысли о любви. «Куда их спрятать? Дома – это опасно, а вдруг…» И после раздумий всё же решила их сжечь. С ними Елена спустилась вниз и вдоль высоких кипарисов зашагала к морю. У безлюдного берега на песке сложила письма и поднесла спичку. С печальными глазами она смотрела, как они сгорают. Чем закончится вся эта история – она не знала? Было ясно одно: любовь, будто пламя огня, вырвалась наружу, и теперь уже нет сил сдерживать свои чувства.

Влюбленные встретились на Патриарших прудах у «скамейки Воланда» – так они окрестили это место. Елена – в цветастом платье и шляпке, он – в светлом летнем костюме. День был будничный, прохожих на аллее было мало. Михаил взял ее под руку и по зеленой траве повел к берегу. В тени старого дуба они были менее заметны. Разглядывая загорелое лицо Елены, он невольно прижал ее к себе. Щеки влюбленных прикоснулись, и оба застыли. Михаил гладил ее волосы и вдыхал аромат нежных женских духов. У влюбленных голова шла кругом – любые слова были излишни. Какое-то время с улыбкой они вглядывались в лица друг друга. Они были безумно счастливы. Затем вернулись к скамейке и долго беседовали о разном. Когда нужно было расстаться, Михаил из внутреннего кармана светлого костюма вынул исписанные листы бумаги и протянул ей.

– Это новая глава.

Женщина обрадовалась и воскликнула:

– Я очень скучала по нашим героям, хотелось знать, что далее случилось с ними.

– Эта глава о том, как Пилат встретился с главой Синедриона Каиафа в надежде спаси философа Иешуа, хотя сам же был вынужден приговорить его к смерти. Прокуратор не хотел этой казни, так как после беседы с этим чистым умным философом в душе жестокого прокуратора проснулась совесть. Иешуа смог из его сердца изгнать Сатану, который в эти годы владел им.

– А разве своей властью Пилат не мог отпустить его?

– Мог, но философ оказался слишком честным и сказал такое о цезаре, что это не понравилось бы Тиберию, если бы кто-либо донес. И к тому же при повторном допросе Иешуа не отказался от своих опасных речей. Он оказался человеком чести. Пилат мог спасти его, но это могло стоить ему должности. И тут он проявил трусость, зато решил спасти через решения Синедриона, но те не захотели спасти его. И прокуратора стала мучить совесть, чего не было прежде, когда он отправлял на смерть тысячи евреев.

– Это похоже на наших прокуроров, судей, которые боятся потерять свои теплые местечки. И Вы правы, мой муж сказал, что этих людей тоже мучает совесть, как и Пилата. За последний год немало военных расстреляли, видимо, они где-то плохо сказали о Сталине. И их объявили «врагами народа». Мой муж стал очень осторожным.

Теперь они встречались на Патриарших прудах, куда Елена приносила в папке отпечатанные листы романа, или в квартире ее брата, когда муж уезжал в командировку. С каждой встречей их любовь становилась все сильнее, и вскоре стало ясно: теперь они не могут жить друг без друга. Как-то раз, гуляя с ним по алее, Елена сказала ему об этом:

– Я с тобой счастлива, но у нас есть другая сторона жизни. Так не может продолжаться: я более не могу обманывать мужа, потому что он не заслуживает этого. Евгений – хороший человек. Когда вечером он возвращается домой, мне совестно смотреть ему в глаза. Он заметил это и считает, что я больна, что мне нужно лечь в больницу. Михаил, нам нужно что-то делать.

– Ты права, – задумался Михаил, сидя на любимой скамейке, – может быть, нам следует на какое-то время расстаться? Это будет испытанием наших чувств. Скажем, если спустя три-четыре месяца, как и прежде, нас будет сильно тянуть друг к другу, то это – весьма серьезно.

– Да, мы так и должны сделать, – согласилась она.

– И еще, тебе известно, какая у меня зарплата? Ты должна учесть, что твоя жизнь будет скромной, и когда у меня появятся приличные гонорары – не известно.

– Мне Люси не раз жаловалась на это. Это меня совсем не пугает.

Михаил дал понять, что, если она станет его женой, ее ждет бедность. А ведь генеральская жена привыкла к ресторанам, к обществу знатных людей, к дорогим одеждам и вкусной еде. Пусть задумается, с кем она связывает свою судьбу.

С того дня минуло два месяца. Для Михаила эти дни оказались мучительными, и каждый вечер, возвращаясь домой, он думал о ней. Работалось тяжело, вернее, слова с трудом ложились на бумагу. Мысли ускользали, пред взором возникал образ Елены, и тогда писатель уже не мог думать о романе. И вот в один из таких дней – это был юбилей театра – Булгаков был приглашен в дорогой ресторан «Астория». Туда артисты приехали на двух автомобилях. Это было высокое угловое здание, освещенное вдоль улицы желтыми фонарями. Сняв свои пальто, они направились в зал. Но в фойе он заметил Елену, сидевшую на диване с двумя нарядными женщинами, а их мужья, в военных формах, стояли рядом и беседовали. Они кого-то ждали, должно быть, свое начальство, и не осмеливались войти без него. С лица Елены, когда она заметила его, сошла улыбка, и глаза стали печальными. Михаил сделал ей легкий поклон и скрылся в зале с коллегами. Теперь он думал только о ней и водил глазами по залу, желая знать, за каким столиком она сидит, однако не заметил – возможно, Елена сидела где-то за его спиной. Михаилу очень хотелось увидеть ее и хоть немного поговорить с ней, ведь он ужасно скучал. Нервничая, он вышел курить в фойе, а затем решил и вовсе покинуть ресторан, не желая мучить себя. И вдруг увидел Елену, которая вышла из зала и шла прямо к нему. От радости голубые глаза Михаила стали светиться. Но ее лицо осталось серьезным, и она твердо заявила ему в лицо:

– Михаил, я не могу жить без тебя. Эти два месяца оказались мучительными, я так больше не могу.

– Я тоже страдаю и не знаю, как дальше жить.

– Завтра я жду тебя на Патриарших, не забудь взять с собой роман.

– С того дня, как мы расстались, я не написал ни одной строчки.

Только тогда Елена улыбнулась ему.

В КРЕМЛЕ

Каждый месяц Ягода, с красной папкой в руке, являлся в кабинет Сталина и докладывал о «врагах народа». Тот, как всегда, стоял перед столом вождя. Речь шла о людях, которые хотели избрать на съезде нового генсека. В основном это были старые партийцы, соратники Ленина, в высоких должностях, которые пользовались заслуженным авторитетом, чего не имел Сталин. Им было известно, что до революции, по приказу Ленина, Сталин грабил банки в Закавказье, а деньги отправлял Ленину для содержания партии. Не все коммунисты одобряли это. Ягода принес новые списки, человек сорок, кого следовало расстрелять. Почти всех их вождь давно знал. Сталин изучал список, сидя за столом, а Ягода стоял смирно с папкой в руке. Затем вождь кивнул головой и синим карандашом написал: «Согласен» и подписался. Документ был составлен в одном экземпляре.

– Еще какие новости?

– Писатель Булгаков опять начал писать свой роман о дьяволе.

– Как, ведь в письме он написал, что сжег его? – удивился хозяин Кремля.

Ягода пожал плечами.

– Рукописи не горят, – сказал вождь и усмехнулся, – можно бумагу сжечь, но роман всё равно остается в голове. Значит, писатель может его легко восстановить. Так что роман невозможно уничтожить, если он сидит в головах людей. А в новых главах что он пишет?

– Пока нам неизвестно, прежний агент наш вышел из строя, но мы скоро приставим к нему нового.

– Вот подлец, решил со мной хитрить, думает, что он умнее меня.

– Может, его арестовать и сослать в Сибирь?

– Пока нет, это отразится на моем авторитете, его еще любит интеллигенция. Когда его начнут забывать, вот тогда… Меня тревожит этот его новый роман. Булгаков слишком умен, смотри, как он хитро написал «Дни Турбиных». Каждый понимает его пьесу по-своему. Нам, коммунистам, нравится, что «белые» офицеры смирились с новой властью и приняли ее. Мы довольны этим. Однако интеллигенция восприняла пьесу иначе. Это ностальгия, сожаление по утерянной власти. Даже часть рабочих приняла эту пьесу. Другая его пьеса о «белой» эмиграции, говорят, он так же хитро написал. То есть интеллигенция поймет его по-своему, как надо. Так что с ним надо ухо держать востро.

– Иосиф Виссарионович, есть еще одно донесение о Булгакове. Он завел роман с женой генерала Шкловского. Этот роман длится у них более полугода.

– А почему только сейчас докладываешь?

– Мы не были уверены, но теперь точно знаем, – и главный чекист рассказал, как Елена в Доме отдыха у берега моря сожгла его любовные письма. – Они не раз встречались на Патриарших прудах.

Это сообщение взволновала вождя, он встал с места, закурил трубку и стал расхаживать по кабинету, говоря себе под нос: «Это более чем любопытно!» Затем спросил:

– А этот генерал – смелый человек или хитрый тип, из тех, которые присосались к нам?

– Он искренне служит нам, хотя до революции был капитаном, храбро воевал в Первую мировую. Ему за сорок, грамотный специалист.

– Это очень интересно, – снова сказал вождь, и у него созрела мысль, – Вот что! Этот генерал нам поможет убрать Булгакова. Это будет любовная драма, и никто не подумает на нас. Если этот генерал сильно ревнив, то убьет писателя. А затем в газетах мы распишем, как он соблазнил замужнюю женщину и разрушил карьеру генерала, а его детей сделал сиротами, без отца. Будет замечательная история, можно даже роман написать потом. И тогда интеллигенция возненавидит его как человека, а значит, и его творчество. Он будет опозорен, его забудут. Ягода, как тебе моя идея?

– Великолепно! Умно! И мы, чекисты, в глазах народа останемся чистыми. Очень тонкая работа.

Вождь был доволен собой и дал задание:

– Итак, подберите удобное время и сообщите ему об измене его жены. Но в этой позорной истории всё свалите на писателя. Мол, пользуясь своей популярностью, он соблазнил ее и затащил постель.

– Есть, будет исполнено, – четко произнес чекист, – разрешите идти?

– Не спеши, я думаю, это будет красивый спектакль. И имя Булгаков останется в истории, как мерзкого бабника. Знаешь, эта идея мне настроение подняла. Давай съездим в гости к нашему главному писателю – Толстому. Поговорим о литературе, узнаем, чем живут наши писатели. Запомни, писатели – это самые опасные люди. Если роман окажется удачным, то это на века.

– Иосиф Виссарионович, будьте осторожны с этим Толстым. Он так и не стал по-настоящему нашим, ему доверять нельзя. Идеи социализма для него чужды, хотя в своих романах он хвалит нас.

– Ты думаешь, я не знаю этого? Нам нужна его былая слава, талант. Главное – что он служит нам. Это главное для нас. Пусть он собирает вокруг себя старую интеллигенцию и управляет ею в нашу сторону, а не наоборот, как это делает Булгаков своими хитрыми пьесами.

На двух черных автомобилях Сталин и Ягода с охраной приехали на улицу Спиридоновка и остановились возле двухэтажного дома, который до революции принадлежал купцу Шувалову и был отнят новой властью. Писатель, лет пятидесяти, грузный, спешно вышел из дома, едва накинув на плечи коричневое пальто с мехом. С одышкой он устремился навстречу важным гостям. С широкой улыбкой он пожал руки гостям в шинелях и затем повел их дом. Охрана осталась снаружи.

В прихожей Сталина встретили третья жена писателя и дочь лет пяти. Таким гостям, от которых зависит жизнь каждого человека в стране, все были рады. Вождь склонился над ребенком, поцеловал в голову и вручил большую плитку шоколада.

– Вот, решил посмотреть, как живут наши знаменитые писатели, – сказал вождь, снял шинель, фуражку и передал писателю, который повесил ее на вешалку. Он также хотел взять у Ягоды, но тот сам подошел к вешалке. Хозяин, в дорогом синем костюме и галстуке, привел их в просторную гостиную, где над столом висела метровая люстра из богемского стекла. Вдоль стен – старинная французская мебель, белоснежный диван и старинная картины на стенах.

– Это, кажется работа самого Брюллова? – спросил Ягода, указав пальцем – он немного разбирался в искусстве.

– Да, купил в антикварном магазине, очень дешево. Много красивых вещей можно там купить, люди за бесценок продают.

– Должно быть, бывшие богачи продают последние свои вещи, – сказал Сталин, улыбаясь, – наверно, кушать стало нечего, ведь они привыкли хорошо жить. Я должен сказать, у Вас очень красиво, у меня всё скромнее.

Такие слова насторожили писателя: на что вождь намекает? Но ответ был уже давно готов:

– Видите ли, я известный писатель, и ко мне могут приехать гости из Европы. Надо показать, что советские писатели живут не хуже их.

– Очень верно, – заметил вождь. – Вы – люди культуры, и без этого не можете жить. Да и к тому же пусть наши писатели и поэты видят, как власть заботится о достойных деятелях социалистического искусства.

В это время жена и молодая кухарка стали быстро накрывать на стол. Сталин их остановил:

– Прошу, не беспокойтесь, мы ненадолго и кушать не хотим, просто выпьем вина, чаю с тортом – и всё. Мы с товарищем Ягодой хотим отвлечься от работы, поговорим о чем-нибудь красивом, о литературе, о театре. Покажите нам свой кабинет, – попросил вождь, – наверно, Вы там создавали свой шедевр «Хождение по мукам».

Личная комната оказалась также просторной, с дорогой старинной мебелью.

– Мы сядем у камина, – сказал вождь.

Там стоял круглый столик с тремя кожаными креслами. В середине кабинета – старинный письменный стол, а у стены – два шкафа с книгами. Над головой вспыхнула круглая люстра из богемского стекла.

Женщины вмиг накрыли стол белой скатертью, и на нем появились вино и бокалы, а также тарелочки с тортом. Гости расселись, хозяин дома разлил вино, и вождь предложил тост за писателя и его уютный дом.

Глядя на пламя в камине, Сталин спросил о литературных новинках этого года, на которые стоит обратить внимание. Толстой, кушая торт, назвал трех авторов и рассказал, чем их творчество любопытно. И вдруг Сталин сказал, что произведения двух авторов он читал. Вождь соврал. На самом деле сюжеты этих книг ему рассказал Луначарский. Для вождя было важно, чтобы в беседе с народом он выглядел образованным человеком, ведь всем известно, что Сталин окончил лишь духовную семинарию.

Вдруг Сталин спросил у главного писателя:

– А почему Вы не помогаете литератором, когда их арестовывает люди Ягоды? Вот Горький, он защищает их и обращается ко мне с просьбами. А Вы – нет, хотя мы с Вами тоже друзья.

Такой резкий вопрос смутил Толстого, и всё же нашел верный ответ:

– Я верю сотрудникам ОГПУ, они не станут арестовывать невинных людей. Я не юрист, в таких делах плохо разбираюсь.

– А я вот, – сказал Сталин, – защитил поэта Мандельштама, несмотря на то, что он меня грубо оклеветал. Даже друзья не встали на его защиту, а я позвонил прокурору, и его отпустили. Но говорят, что поэт опять что-то натворил, социализм оклеветал в стихах. Вот его благодарность. Я слышал, у Вас была с ним стычка, говорят, он даже дал Вам пощечину? Что это за хулиганство?

Толстой тяжело вздохнул, ему не хотелось об этом говорить.

– Это случилось здесь, в этом доме. Я собрал талантливых писателей, поэтов и беседовал с ними. Мандельштам тоже был приглашен. Я сидел там, за своим столом, а они – напротив, на стульях, человек десять. В споре я стал защищать партию. Тут нервный поэт вскочил с места, с горящими глазами подошел ко мне и ударил по лицу.

– Это просто безобразие, – возмутился Сталин, – так оскорбить знаменитого писателя!

– Мне кажется, у него психоз, он не может вести себя в культурном обществе. Я простил ему, так как он больной человек и к тому же талантлив. У меня нет злобы к нему.

Сталин умышленно рассказал о том, как в первый раз он спас поэта, зная, что об этой беседе Толстой непременно расскажет своим коллегам.

– Такие люди не знают, что такое доброта, – с обидой в голосе произнес вождь. – Говорят, Булгаков тоже был на том вечере. В самом деле он талантлив, то есть мастер слова?

– Да, широкий кругозор, богатая фантазия.

– Как Вы думаете, со временем его можно будет перетянуть на нашу сторону? Видите ли, когда я узнал, что Булгаков остался без работы, без денег, я сразу позвонил ему домой, и на другой день он был принят в Большой театр. Я думал, он это оценит и изменит свое враждебное отношение к нам. Но этого не случилось, он так и ничего не написал. Хотя талантлив.

– Вы правы, мне его жалко, а ведь мог бы стать лучшим писателем страны. Все-таки надо учесть, что он сын священника, хоть и был профессором.

– А ведь мог бы жить не хуже Вас, в таком же особняке, ездил бы на отдых во Францию, Италию. Кто в этом виноват? Мы, коммунисты?

– Мне думается, некоторые не могут понять, что коммунисты пришли навсегда, что это народная власть. Я думаю, со временем они поймут это, им нужно дать время.

– У нас нет столько времени. Да, я хотел спросить: может, вам нужна дача побольше? Или новая модель автомобиля? Мы получили из Америки.

– Спасибо товарищ Сталин, за заботу об интеллигенции, но дача у меня хорошая. А вот от автомобиля не откажусь. Сами понимаете, мы из Европы приглашаем к себе в гости известных писателей… Пусть видят, как живут советские писатели. То есть прошу ради дела.

– Верно мыслите, друг мой! Из Вас хороший дипломат получился бы. На днях получите.

– Иосиф Виссарионович, если можно, еще просьба. Сыну моему квартиру обещали, уже год пошел…

– Хоть и трудно с квартирами, но для Вас найдем. Ну, нам пора, спасибо за беседу, работа ждет.

– Это Вам спасибо за заботу!

– Друзьям надо помогать. А вот Вы не очень хотите помочь нам.

Такие слова напугали Толстого, и по телу пробежал холодок:

– Это почему же? Я предан вам.

– Вы мало пишете про успехи социализма, идеи социализма, коммунизма, о рабочем классе.

– Но мой роман «Хождение по мукам» посвящен этому, и сейчас я пишу его продолжение.

– Это только одно произведение, это мало для такого таланта, как Вы.

– Я учту Ваши наставления.

ДУЭЛЬ

Все эти дни чекисты следили за Булгаковым, как дома, так и в театре. Такая же слежка велась и за домом Елены, где старые чекисты сидели на скамейке и читали газету. А когда она отправлялась в магазин, за ней следовала молодая влюбленная парочка под ручку.

В тот день, во второй половине дня, Булгаков вышел из театра в коричневом пальто и шляпе. За колонной за ним наблюдал молодой чекист в сером плаще и фуражке. Когда у дороги писатель остановил извозчика и сел в коляску, агент сделал то же самое и двинулся за ним. Тем временем Елена уже была в квартире брата и ждала его. Михаил вошел в подъезд с синей папкой в руке, где лежала новая глава романа. Чекист спрятался за старым дубом, напротив дома. Затем стал оглядываться по сторонам, пока не заметил своих коллег – влюбленную парочку, которая гуляла по дорожке. Он пошел за ними и, поравнявшись с парочкой, тихо сказал:

– Мой объект на месте.

– Женщина тоже уже в квартире, – сказал другой чекист.

– Оставайтесь здесь, а я пошел звонить.

И первый чекист зашагал быстрее, вскоре он зашел в здание двухэтажного банка. Там, у стойки администратора, он стал звонить по телефону:

– Это Харитонов, гости собрались в квартире ее брата, – и опустил трубку.

На другом конце, в здание на Лубянке, на связи находился сам Ягода. Он даже подготовил текст для мужа Елены, который лежал на его столе. Так как это было личное поручение Сталина, главный чекист решил всё сделать сам, чтобы избежать случайного провала. Да и как можно меньше людей должно было знать об этом деле. Как только его помощник Харитонов позвонил ему, Ягода за столом набрал номер телефона в штабе Московского округа. Трубку поднял генерал Шкловский – муж Елены.

– Это Евгений Александрович? С Вами говорит сотрудник ОГПУ, к сожалению, фамилию свою не могу назвать, сами понимаете… Пусть этот разговор останется между нами. Уже год, как мы следим за писателем-антисоветчиком Булгаковым, надеюсь, он Вам известен. Так вот, мы заметили, что у него роман с Вашей супругой. Этот бабник уже обесчестил многих женщин. Также он бросил двух своих жен и теперь втерся в доверие Вашей жены. Видимо, Елена Сергеевна сама не заметила, как влюбилась в популярного писателя. Мы подслушали их разговор. Елена Сергеевна хочет отвязаться от него, но Булгаков – опытный бабник, шантажирует Вашу жену, что всем расскажет и опозорит ее семью. Нам жалко Елену Сергеевну. Этот мерзавец опозорил и Вашу честь – офицера, честь Вашей жены и детей. Если не верите мне, то именно сейчас они в квартире брата Елены Сергеевны – Булгаков заставил ее явиться под угрозой разоблачения. Если Вы там их застанете обнаженными… я просто хочу, чтобы для Вас это не было сильным ударом.

От последних слов из рук Шкловского выпала трубка, и он изо всех сил ударил кулаком по столу. Генерал был в ярости, ревность разрывала его сердце на куски. Он кинулся к сейфу, извлек оттуда пистолет, однако уже у двери задумался: а может быть, это провокация чекистов? Шкловский решил позвонить домой, а вдруг жена дома, а не у своего брата? Он набрал номер, и в трубке услышал голос домработницы.

– Где Елена Сергеевна?

– Она ушла к брату, а дети – со мной.

И снова его охватила безумная ревность. Генерал выскочил из кабинета, зашагал по коридору, забыв шинель и фуражку. Увидев молоденького шофера у печки в караульной, он крикнул:

– Вася, поехали!

У входа в здание их ждал темно-зеленого цвета автомобиль квадратной формы. Когда они сели в машину, начальник округа нервно произнес:

– Вася, гони машину изо всех сил!

– А что случилось, товарищ генерал? – удивлено спросил шофер средних лет.

– Не твое дело.

Когда Булгаков постучался в квартиру, дверь открыла сама Елена. Повесив пальто в прихожей, они крепко обнялись и долго целовались. Затем зашли в гостиную и сели на диван. Михаил протянул ей папку:

– Что в этой главе? – спросила она.

– О том, как распяли Иешуа, сцена почти схожа с Евангелием, и лишь в конце тело философа забирает Левий Матвей и хоронит, как человека. Я не верую в его воскресение. Мне думается, исторический Иисус – это странствующий философ. Это после, спустя лет сто, его сделали пророком. Если почитать Евангелие от Матвея, то там божественного мало, и Иисус ведет себя, как философ. Поэтому прежде всего мы ценим Иисуса по его Нагорной проповеди, где говорится: не убий, люби ближнего, почитай родителей и другое. Эти заповеди Иисуса стали символом добра, любви и милосердия, без которых наш мир немыслим – в наших душах наступит тьма. Без них наши природные инстинкты полностью овладеют нами. Что и случилось с Россией.

– Хотя ты исказил евангельский сюжет, но наши люди всё равно воспримут его как религиозный, и Иешуа будет для них всё равно Иисусом, потому что они соскучились по нему и поняли, что с религией утеряли нравственность. Я испытала то же самое, читая главы твоего романа, хотя об этом ты не говоришь открыто. Ко всему, вместе с религией коммунисты отняли у нас тысячелетние обычаи и традиции, запретив их справлять.

– Пусть этот роман люди понимают по-разному. Для кого-то Иешуа – пророк, для кого-то – философ, но суть одна – без любви, добра жизнь погружается во тьму. С другой стороны, если на меня будет давить цензура, то я скажу, что это не религиозный мотив, что Иешуа – это просто философ.

– Опять ты решил схитрить, как и в других своих произведениях, – улыбнулась она.

– Иначе нельзя, когда вокруг волки, готовые тебя растерзать, но я никогда не буду вместе с ними выть, то есть петь их песню. Просто я хочу выжить – и при этом не потерять свою совесть и свободу, без чего немыслимо истинное творчество.

Стоило Елене услышать слово «совесть», как лицо ее стало задумчивым, и она принялась нервно ходить по комнате:

– Михаил, так не может более длиться. Мне стыдно, я сегодня же расскажу мужу о нашей любви. Не знаю, чем всё это закончится, но мы должны жить вместе.

– Но еще не прошло трех месяцев, хотя испытание мы не выдержали и встретились. Я не о себе думаю. Выдержишь ли ты мою бедность, не наступит ли разочарование?

– С тобой я обрела смысл жизни, я счастлива. Лучше быть бедной и счастливой, чем богатой и несчастной. Да и ты не настолько беден: у тебя своя квартира, работа… другие, миллионы, живут хуже. Единственное, что меня беспокоит – мои дети.

– Поверь, я буду хорошим отцом. Я люблю детей.

И тут в дверях раздался громкий стук. Елена вздрогнула и направилась в прихожую. Когда она открыла дверь, то увидела своего мужа. Увидев его горящие глаза, она испугалась.

– Я знаю, он здесь! – крикнул муж и, втолкнув ее назад, ворвался в прихожую. – Говори, он твой любовник? – закричал муж.

– Да, я его люблю, сегодня об этом хотела…

Генерал кинулся в гостиную и застыл в дверях, сказав про себя: «Вот он, так и есть!» Булгаков был смущен и медленно встал с дивана в другом конце комнаты. Ему стало ясно: теперь скандала не избежать, так как в глазах мужа Елены пылает ревность. И вдруг Шкловский вынул из кармана пистолет и резко выстрелил. Пуля пролетела у головы Булгакова, и за его спиной разбилось окно. Все случилось так быстро, что Михаил даже не успел испугаться. Теперь генерал слегка остыл и направил пистолет ему в лицо.

– Я убью тебя, мерзавец! – вскрикнул он, и его рука затряслась.

Писателю стало страшно: дуло смотрело ему в лицо, если генерал нажмет на курок, то уже не промахнется. «Неужели мой конец будет таким нелепым? Нет, я не хочу такой позорной смерти. Надо как-то успокоить его».

– Ну что же, стреляйте в безоружного человека, – выдавил из себя Михаил.

Писатель вел себя спокойно, словно не испытывал никакой вины, и это удивило мужа Елены. Да и слова о безоружном человеке подействовали на него. Евгений слегка успокоился и опустил оружие.

– Хорошо, мы встретимся в другом месте, я дам Вам пистолет, и будет дуэль, – резко произнес он.

– Я согласен, – спокойно ответил Михаил.

Желая как можно скорее уйти, генерал резко обернулся и увидел жену с бледным лицом.

– А с тобой я дома поговорю, – и быстро шагал к выходу.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Какое-то время Елена и Михаил молчали, пока она не сказала:

– Я рада, что это случилось, как гора с плеч, хотя я это не так представляла. Какое счастье, что пуля не задела тебя. Главное, он уже знает…

– Дома он не поднимет на тебя руку?

– Нет, он не такой. Я была удивлена, что он стрелял в тебя. Это не похоже на него.

– Может, сегодня вечером тебе не стоит идти домой? Пусть совсем успокоится.

– Я не могу, там мои дети, он уже не опасен.

В тот вечер Шкловский вернулся домой с запахом водки, но уже спокойным, вернее сказать, лицо было грустным. Елена смотрела на мужа с жалостью, и слезы текли по ее щекам. Уединившись в спальне, они долго и горячо говорили, даже спорили. Муж готов был простить ее.

– Но за что? – воскликнула Елена и стал ходить по комнате, а он сидел на стуле, свесив голову. – Разве я виновата, что любовь возникла в моей душе? Разве я виновата, что ты не понимаешь меня и видишь лишь в роли обеспеченной домохозяйки? Михаил Афанасьевич понимает меня с полуслова, у нас много общего в мыслях, в чувствах. Мы часами можем беседовать о культуре, а с тобой даже десяти минут не о чем говорить, кроме как о домашних делах. Я любила тебя, ты хороший человек, но наша голая любовь как-то сама по себе закончилась. И тогда я поняла: в семейной жизни одной любви мало, оно всё равно уйдет, если нет духовной близости.

Спустя неделю супруги расстались. Решением суда старший сын остался с отцом, а младший – с матерю. Елена переехала жить к Михаилу.

ДВА ГОДА

Со дня их совместной жизни минуло два года. Супруги были счастливы. Елена стала Михаилу не просто женой, но еще и близким другом и секретарем. Новые главы они обсуждали вместе, и далее вечерами она печатала под его диктовку. Этот роман так полюбился ей, что она не сомневалась в его успехе среди читателей. Но вот вопрос, когда издадут этот роман? Булгаков верил, что это должно случиться при его жизни. Елена Сергеевна в душе сомневалась, и всё же поддерживала мужа. В ответ писатель твердил ей: «Маргарита – это ты». Супруги были счастливы, и маленький Сережа украшал их жизнь – в доме стало тепло и уютно. Михаил сам занимался с малышом и полюбил, как своего ребенка. А в выходные дни они забирали к себе и старшего сына. Прошло два года, а финансовое состояние Булгакова не улучшилось – жилось им трудно, так как зарплата писателя не выросла. Елена Сергеевна уже редко покупала мясо, а конфеты – только для малыша. Несмотря на неудачу, Булгаков писал новые пьесы, как и прежде, не связанные с идеями социализма. И главный режиссер снова и снова пытался убедить цензоров, но те лишь разводили руками. И уже никто не сомневался – это был заговор Сталина против писателя.

Однажды Станиславский вызвал его в кабинет и прямо сказал:

– Михаил Афанасьевич, Вам пора смириться, как это сделали другие. У Вас нет другого выхода, иначе Ваша творческая судьба будет погублена. Нам больно на все это смотреть. Да и театру очень нужны Ваши пьесы. Сегодня я имел беседу с Луначарским, нашим министром. Он советует Вам написать пьесу о Сталине, а мы ее поставим на сцене нашего театра. Все, кто писали о вожде, как Вам известно, живут хорошо, их произведения издаются большими тиражами, они получают огромные гонорары. Вон Толстой написал повесть о Сталине, то есть о событиях под Царицыным в Гражданской войне.

Булгаков удивился:

– Но ведь за Царицыно было два крупных боя, и, насколько мне известно, все их Сталин проиграл. О чем же писал наш великий писатель?

– Я не знаю, не читал. Но знаю точно, что этот советский барин получил Сталинскую премию. Я это говорю к тому, если Вы напишете что-то подобное, то двери перед Вами везде откроются. Хоть одно произведение напишете – этого уже достаточно. Прошу Вас, заглушите свою совесть на время – и напишите. Что поделаешь, в такое время мы живем. Одним словом, нужно смириться. Именно это сказал мне министр. Этот разговор Луначарский затеял сам, – и перешел на шепот. – А значит, этого хотят там, в Кремле. Вы понимаете? Хозяин хочет пьесу о нем. Для Вас это удачный шанс, если сам он просит. Именно Вас, а не другого автора. Подумайте. Этот разговор должен остаться между нами.

За столом, тяжело свесив голову, Булгаков задумался. Стоит сказать «да» – и его жизнь вмиг изменится фантастическим образом – слава, деньги… Главный режиссер ждал ответа. Затем писатель тяжело встал с места и подошел к открытому окну, словно ему не хватало воздуха. На улице было тепло, светило солнце, все деревья были в зеленом ярком наряде. И на душе стало легко и приятно. Булгаков вернулся на место и спокойно сказал:

– Я и раньше говорил, и сейчас скажу: я не смогу побороть свою совесть, да и честь не позволяет. Когда по незнанию люди совершают зло, их надо прощать. Нельзя простить, если это делается осознанно…

После Булгаков направился к двери, там остановился и произнес:

– Не будь у меня нового романа, жены и сына, я бы застрелился, как белый офицер.

И это было правдой: в Гражданскую войну Михаил был против «красных», и в Крыму с войсками Врангеля на пароходе хотел бежать в Европу, но тиф свалил, и он чудом спасся. Выйдя из кабинета, Булгаков пожалел, что сообщил о своем опасном прошлом – чекисты ищут таких врагов. Но писатель доверял Станиславскому.

Знаменитому режиссеру было как-то стыдно, что в душе он не такой сильный человек, как Булгаков. И это не могло не мучить его. Седой старик опустил голову и уставился на стол, где лежала открытая страница романа Шолохова «Поднятая целина» о кулаках-бандитах и колхозниках-коммунистах. Режиссеру было поручено поставить ее на сцене. От злости он швырнул книгу на пол.

Через месяц Булгаков с супругой были приглашены на вечер поэзии в квартире в Пречистенке, где они познакомились на выставке художника Моисеева. В этот раз свои стихи должен был читать талантливый поэт Абрамов, из дворянского рода, стихи которого редко публиковались в советской прессе. Когда Булгаков вошел в широкую гостиную, все гости встали с мест и стали аплодировать писателю. Он был удивлен и смущен, что до сих пор его помнят и любят. Он поклонился всем. Ему и Елене предложили кресло у камина, рядом с поэтом и хозяином квартиры. Затем стало тихо, и Абрамов, лет сорока, с темной бородой и пенсне, начал читать стихи из тетради. После стиха о первой любви гости стали высказывать свои мнения. Больше всех говорили дамы, одетые в свои дореволюционные наряды. Их мужья в костюмах, жилетах и галстуках или бабочках были сдержанны и чаще улыбались. Второй стих был посвящен святому Сергию Радонежскому. Тут уже чаще говорили мужчины, и при этом соблюдали правило, что про политику коммунистов – ни слова, иначе через некоторое время их могут арестовать. Но вдруг один из молодых гостей, музыкант, все-таки произнес крамольную речь:

– Великий святой Радонежский, когда говорил о детях Сатаны, имел в виду коммунистов, а темные времена – это наши дни. Вот они и сбылись.

После столь опасных слов в гостиной воцарилась тишина. Вслух никто не поддержал его, хотя в душе были согласны с ним. Затем тот же смелый молодой гость добавил:

– Это внутренняя борьба любого интеллигента против сил зла в образе коммунистов.

Да, именно такая мысль была в стихе Абрамова, но в завуалированной форме, и об этом не следовало говорить вслух. Всех удивило, почему этот музыкант нарушил правило их кружка. И у некоторых закралась мысль: а не провокатор ли он?

Абрамов стал читать другие стихи. Прошло минут двадцать. Внезапно в комнату вошли три чекиста, в кожанках, с хмурыми лицами и в фуражках с красной звездой. Гости затаили дыхание. Всем стало страшно: появление чекистов всегда опасно.

– Что это за тайное сборище? – грозно произнес низкий чекист, смуглый, лет сорока.

– Это мои гости, – улыбаясь, ответил доктор и подошел к ним. – Сейчас мы слушаем стихи, а после будет слушать музыку, – соврал хозяин квартиры.

– Я считаю Вас тайным обществом. Вы арестованы, внизу Вас ждет машина.

– Подождите, это совсем не так, – стал объяснять хозяин, – я – известный доктор, и лечу таких людей, как министр Сольников, Ульбрих. Прошу Вас, отпустите моих гостей.

– На Лубянке разберемся, все – в машину, – резко оборвал главный чекист, подошел к поэту и выхватил из его рук тетрадку.

– Но позвольте, это мои стихи!

– Там разберемся.

И тут Булгаков спросил у низенького чекиста:

– Извините, товарищ, Ваше лицо мне очень знакомо, фамилия Ваша случайно не Швондер?

Некоторые гости, кто был знаком с повестью Булгакова «Собачье сердце», сдержанно усмехнулись. Испуганная, Елена сзади дернула мужа за полу костюма, как бы говоря: что ты делаешь, зачем его дразнишь!

– Вы ошиблись, гражданин, Вам не обязательно знать мою фамилию.

Когда супруги Булгаковы с другими вышли из подъезда, было уже темно, у двери стояли два грузовика, крытые брезентом.

– Все – по машинам!, – скомандовал чекист, которого писатель назвал Швондером.

Булгаков подошел к «Швондеру» и сказал:

– Будет с Вашей стороны благородно, если женщин Вы отпустите, иначе как они полезут на этот грузовик?

– Ты оставь свои буржуйские культурные словечки! На этих грузовиках каждый день на работу ездят фабричные женщины – и ничего. И вам пора быть простыми – ближе к народу, для этого мы и делали революцию.

– Нет, я не обознался: в самом деле, ваша фамилия Швондер?

– Хватит говорить глупости, я тебе уже ответил. Лучше помогите своим бабам, или хотите, чтобы это мы сделали? – засмеялся чекист, и за ним – другие.

Но в грузовиках оказалось по одному пустому ящику, которые арестованные использовали, как подставку для ног. Мужчины поднялись в кузов и подали руки своим дамам. Когда все уселись по краям, главный чекист сел в кабину, и грузовики тронулись. В машине было прохладно, и Михаил обнял жену.

– Извини, что я тебя втянул в неприятную историю, – сказал Михаил.

– Кто знал, что так случится. В этой стране отныне наша жизнь непредсказуема.

Тут Михаил вспомнил того музыканта, который открыто сравнивал бесов с коммунистами, хотя знал, что так делать нельзя, он здесь не в первый раз. И после этого появились чекисты. «Он был похож на провокатора, – подумал Булгаков, – хотя это могло быть просто совпадением. До чего гадкой стала наша жизнь: постоянно бояться, трястись за каждое сказанное слово».

Елена беспокоилась о сыне Сереже, которого оставили у брата. Задержанных на вечере поэзии доставили в какое-то отделение милиции и заставили ждать в полутемном коридоре. Оттуда их вызывали по одному на допрос в кабинет какого-то начальника. Те, кто выходили от следователя, тихо сообщали, о чем их там спрашивали. Когда вошел Булгаков, то следователь узнал его, улыбнулся и вежливо указал на стул напротив своего письменного стола. В углу кабинета за пишущей машинкой сидела девушка, тоже в кожанке и синей косынке.

– Не думал увидеть Вас в такой компании, ведь Вы – писатель Булгаков? Я Ваш поклонник, не раз смотрел «Дни Турбиных». Вы знаете этих людей?

– Да, некоторые из них – мои друзья, мы не первый год собираемся на квартире у доктора, где проводятся творческие вечера с художниками, писателями, поэтами.

– А Вы читали им свой новый роман о дьяволе?

Булгаков задумался: «Неужели этот арест как-то связан с этим романом?»

– Нет, не читал.

– А почему?

– Видите ли, это многоплановый роман, и его следует читать целиком или большими частями. А если читать отдельные главы, то будет непонятно, о чем идет речь.

– У этого романа есть глубокий смысл?

– Нет, это мистика, фантастика.

– Вы – серьезный автор, и пишите мистику? Это на Вас не похоже.

– У меня три повести написаны в духе фантастики.

– На этом собрании были антисоветские речи?

– Нет, как обычно, мы не касаемся политических тем.

– А вот другие гости дали показания, что один из выступающих сравнил коммунистов с бесами, и все дружно его поддержали. Что скажите?

– Я не знаю, что говорили другие, но любой человек должен отвечать за себя. Я не припомню, чтобы на этом вечере звучали антисоветские речи.

После того, когда машинистка перестала печатать, его отпустили.

Когда Елена вышла от следователя, супруги не поспешили уйти домой, а решили дождаться своих друзей. Другие поступили так же – стали ждать остальных. Когда всех отпустили, они вышли из здания на улицу и тут легко вздохнули. В душе все радовались, а ведь могло кончиться тюрьмой – это в стране становилось обычным делом. Время было за полночь. На улице уже не видно ни одного извозчика. Как добираться домой?

– Это совсем не страшно, ходить пешком даже полезно для здоровья, говорю вам как бывший врач, – сказал Булгаков, – самое главное – мы на свободе, хотя в творчестве мы уже давно находимся в тюрьме.

На другое утро за завтраком, глядя на тарелку с манной кашей, Михаил задумался. Рядом сидели жена и сын, который дул на горячую еду.

– Знаешь, я всю ночь думал о вчерашнем, – сказал Михаил, – и мне кажется, что арест был связан со мной, возможно, чекисты думали, что в тот вечер я буду им читать новый роман.

– А мне думается, что тот музыкант, кажется, Смирнов, – провокатор, доносчик, он хотел, чтобы мы поддержали его опасные речи и оказались в тюрьме.

– Нельзя так говорить, ведь мы можем оклеветать человека, но, в любом случае, его не следует более приглашать.

– Да и тебе не следует ходить туда, – твердо заявила жена. – Они все смотрят на тебя, как на живого Иисуса, они хотят принести тебя в жертву – сделать из Булгакова мученика – символ русской свободы и честности. Я это прочла в их глазах. Я им такое не позволю.

– Ты слишком драматично смотришь на это. Да, я боюсь за себя, за семью, и всё же, как жить без людей, близких по духу, и в каждом подозревать доносчика?

– Но у нас есть узкий круг друзей, зачем большее?

– А ты уверена, что среди них нет агентов ОГПУ?

Супруги перестали кушать, и на душе стало тревожно: как жить без друзей, без доверия? И снова заговорила Елена, уже более спокойно:

– Пойми меня, ты должен завершить свой роман. Я уверена, это вершина твоего творчества – сам не раз говорил об этом. А если ты закроют в тюрьму, то мир не увидит этого замечательного романа. Поэтому я не отдам тебя этой старой интеллигенции из Пречистенки. Да и боюсь потерять любимого человека, свое счастье, талантливого писателя – всё то, что является смыслом моего жизни, и ради этого я даже готова стать ведьмой. Но на время, пока ты не завершишь роман всей жизни. Разумеется, такая роль мне не очень приятна, тем не менее, я готова.

От такой забавной мысли муж весело рассмеялся.

– Ради моего романа ты готова служить дьяволу? – удивился писатель. – Ты знаешь, о ком идет речь?

– Да, я готова служить на время Сталину, лишь бы вышел твой роман. Я готова пожертвовать своим честным именем. Да, я готова унизиться пред дьяволом.

– Я ценю твою преданность, готовность принести себя в жертву за выход моего романа, но я не хочу, чтобы таким образом моя книга увидела свет. Это нечестно, безнравственно.

– Но почему же, ради доброго дела – твой роман несет людям добро и свет – можно на время пойти на сделку с дьяволом!

– Ты хочешь сказать, пойти на сделку со своей совестью? Нет и нет! Мне не раз советовали написать роман о Сталине и социализме, а потом писать о чем-то чистом, светлом. Нельзя писать роман, прославляющий зло, а потом – о добре.

– Но у нас жизнь такая, мы вынуждены таким образом приспосабливаться.

– Нет, так нельзя…

– Хорошо, ты не можешь пойти на такое. Это сделаю сама – я возьму грех на душу ради твоего романа о добре. И думаю, Бог меня простит. Я готова стать ведьмой и служить дьяволу.

– Да, многие интеллигенты так живут: между злом и добром. Это неправильно. Тогда понятие «добро» потеряет свой смысл. Человек, который сочетает в себе белый и черный цвет, становится серым.

За столом стало тихо, и Сережа никак не мог понять, о чем спорят родители. И Булгаков продолжил:

– Знаешь, сейчас ты дала мне очень интересную тему для новой главы. О том, как Маргарита хочет помочь своему возлюбленному, который пишет роман о Понтии Пилате.

– А почему он пишет о Пилате?

– Я же тебе говорил, что Пилат – это прокуратор, который судит невинных людей, это совесть. Это борьба любого человека между трусостью и совестью. Я пойду писать.

ПОЕЗКА ЗА ГРАНИЦУ

На одном из совещаний, где во главе длинного стола сидел Сталин, присутствовал и министр культуры. Когда члены правительства стали расходиться, Сталин велел Луначарскому задержаться. В малом зале, стены которого были обшиты дубом, они остались одни.

– Это личный разговор, – начал вождь и закурил трубку. – Месяц назад у нас с тобой был разговор, где я сказал, что мне хотелось бы, чтобы Булгаков написал какую-нибудь хорошую пьесу обо мне. Надеюсь, Булгаков уже пишет такую пьесу?

От страха глаза министра забегали по сторонам. Луначарский не знал, как сообщить об отказе писателя, так как это вызовет гнев вождя.

– Об этом с ним говорил Станиславский, как авторитетная личность среди людей искусства. Но почему-то Булгаков даже ему отказал. Должен заметить, у него капризный характер, он какой-то обидчивый, нервный, не лучше ли это кому-нибудь другому поручить? Скажем, знаменитому Толстому – таким путем министр культуры решил защитить талантливого писателя.

– Нет, не нужно, – и лицо вождя стало задумчивым, он с трудом сдержал злость. – Кем он себя возомнил? Неблагодарная сволочь! Он до сих пор популярен среди интеллигенции?

– Да, товарищ Сталин, он даже стал у них своего рода символом свободы.

– Вот поэтому я хочу, чтобы эту пьесу написал сам Булгаков. Ему интеллигенция доверяет, а вот твоему хваленному Толстому – нет.

В раздумье Сталин достал трубку, заправил ее табаком от сигареты и резко спросил:

– А если Булгакова сослать в Сибирь лет на пять, чтобы сломать его высокомерие? Я и не таких людей ломал. Оттуда вернется шелковой подстилкой.

Министр культуры решил защитить талантливого писателя.

– Товарищ Сталин, это нежелательно, иначе Булгаков в глазах интеллигенции станет еще большим мучеником, подобно Иисусу.

От таких слов вождь сразу остыл – разжал кулаки на столе: Луначарский был совершенно прав, иначе Сталин останется в сознании народа как убийца Понтий Пилат.

– Я сам виноват – не надо было разрешать «Дни Турбиных». И сейчас он остался бы мало кому известным писателем. Но тогда я вынужден был это сделать, так как на меня давила оппозиция во главе с Каменевым и Зиновьевым, и я нуждался в поддержке интеллигенции. Ладно, ты свободен. О нашем разговоре никому – понял?

Луначарский кивнул головой: «Да, понял, товарищ Сталин». От такого унижения старому коммунисту, который с Лениным создавал партию, стало совсем нехорошо. Луначарский вышел из малого зала, держась за сердце. Он не мог простить Ленину, что этого проходимца Сталина тот принял в партию и дал ему важную должность. А причина была в том, что в молодые годы Сталин занимался грабежом банков в городах Кавказа, особенно в Баку – самом богатом городе, а ворованные деньги тайно отправлял Ленину в Европу для содержания партии. И когда коммунисты захватили власть, то пролетарский вождь дал Сталину высокую должность и держал возле себя, чтобы тот от обиды не стал всем болтать, на какие деньги создавалась партия коммунистов. Так как многие соратники Ленина были уже расстреляны или находились в тюрьме, то Луначарский опасался за свою жизнь.

Оставшись за столом, Сталин пребывал в раздумье и гладил свои пышные усы. Он не мог успокоиться, что какой-то писатель посмел отказать ему – вождю огромной страны. А ведь его боятся и уважают даже такие смелые партийцы, как образованный Луначарский, который до революции шесть раз сидел в тюрьме.

В тот вечер Булгаков принялся за новую главу, идею которой невольно подбросила Елена, которая готова была стать ведьмой – то есть служить Воланду – Сталину, лишь бы роман мужа был напечатан. И Булгаков пишет о встрече Маргариты с Азазелло на скамейке во время похорон Берлиоза. Этот омерзительный тип Азазелло выступает агентом ОГПУ, то есть человеком Сталина, и от имени Воланда он предлагает Маргарите «грязную» сделку: обнаженная – то есть безнравственная Маргарита, в качестве хозяйки, на балу у дьявола (Воланда) принимает темных личностей – всякого рода убийц – в истории человечества. Взамен она получает свободу для своего возлюбленного, который пишет роман о Пилате – о трусости и совести. Именно эти два качества делают людей злодеями. В это время Мастер находился в тюрьме, под названием лечебница, с решетками. Маргарита готова на время отказаться от совести и связаться с этими преступниками, то есть сотрудничать с режимом Сталиным. Маргарита, как и его Елена, готова принести себя в жертву – она будет навечно опозорена.

В один из теплых дней главный режиссер в своем кабинете собрал группу актеров и объявил им невероятную новость:

– Друзья, партия позволила нам ехать в Париж на гастроли.

От радости артисты вскочили с мест и стали громко хлопать. Среди них был и Булгаков, однако ему не верилось, что в этом списке значится и его фамилия. Это просто фантастика!

– Прошу, садитесь, – сказал режиссер со счастливым лицом.

Булгакову еще верилось, что ему дали «добро» на выезд за границу, ведь поездка в капиталистические страны – это большая редкость. Из страны почти никого не выпускают. И писатель с недоверием спросил:

– Этот список уже утвердили там, наверху?

– Так и есть! Давайте будем готовиться! Мы там поставим две пьесы, правда, это будут советские произведения. Я не знаю, как французская публика отнесется к ним, но будем надеяться на лучшее.

О том, что французская публика может не явиться на советские спектакли, артистов совсем не беспокоило. Главное, они будут в Париже – в свободной стране, в лучших музеях мира, на концертах. Одна эта мысль кружила головы, и от счастья они точно опьянели. Их лица сияли, они пожимали друг другу руки, покидая кабинет главного режиссера.

– Михаил Афанасьевич, задержитесь на минутку, – сказал Станиславский. – У меня к Вам разговор. Я Вас включил в список. Когда в министерстве обсуждали этот список, то спросили в первую очередь о Вас: «А не получатся ли так, что Булгаков останется за рубежом и не вернется?» Я их заверил, что это исключено, зная Вашу любовь к Елене Сергеевне и ее сыну; Вы никогда бросите их. То есть я поручился за Вас. Там был один чекист, который предупредил: «Передайте Булгакову, если он останется там, то его жену арестуют, а сына сдадут в Дом для сирот». Вот такой был разговор.

– Я благодарен Вам за доверие ко мне и за эту поездку. От радости у меня нет слов.

Вечером Булгаков вернулся домой с веселым лицом. Открыв дверь, жена поняла: в его жизни случилось нечто очень приятное, тем более из внутреннего кармана светлого костюма он извлек бутылку вина.

– Неужели театр будет ставить твои запрещенные пьесы? – воскликнула Елена, и ее охватила радость.

– Нет, это что-то другое. Угадай!

Лицо жены стало задумчивым.

– Всё равно не отгадаешь. Наш театр едет в Париж – и я тоже!

Елена не могла поверить и спросила:

– Это розыгрыш? Я знаю, ты любишь подобные шутки.

– Клянусь Богом, – и он перекрестился, что делал редко. – Я так благодарен Станиславскому…

Жена бросилась на шею Михаила и крепко обняла.

– Жаль, что мы не можем поехать вместе!

– Не думай об этом. Эта поездка тебе очень нужна, а то твои нервы совсем расшатались. Вдохнешь там воздух свободы, будешь наслаждаться искусством, как это замечательно!

– И снова вернусь в родную тюрьму? Если честно, у меня дикое желание остаться там. Не будь Вас, я так и поступил бы. Хотя нет, тогда из-за меня могут арестовать Станиславского – его обвинят в том, что это он организовал мой побег. И жизнь великого режиссера закончится в тюрьме. Для меня это недопустимо.

В последующие дни театр репетировал пьесы, которые хотели показать в Париже. Цель СССР – показать, что в стране процветает социализм, и им следует брать пример у коммунистов. Булгаков вместе с режиссером тоже сидел в зале, наблюдая за игрой актеров. За неделю до отъезда, ближе к вечеру, режиссер с мрачным лицом сам зашел в кабинет драматурга Булгакова и тяжело опустился на стул у окна. У Булгакова забилось сердце: неужели отменили гастроли?

– Михаил Афанасьевич, я пришел с грустной вестью: Вас вычеркнули из списка для поездки в Париж, так решили в Министерстве, хотя я сомневаюсь, ведь вначале они дали добро. Я не знаю, какие интриги против Вас там, наверху… Мне жаль… – и режиссер вышел из комнатки.

У писателя по щекам потекли слезы, и он произнес: «Вот тебе и Лувр, и Версаль! А впрочем, чего ты ждал от Воланда, если ты отказался склонить колени пред ним – отказался писать пьесу о нем?»

Прошло шесть дней. В день поездки в Париж – в страну его мечты – все собрались у театра. Возле колонн здания стоял автобус и грузовик, куда погрузили ящики с декорациями. Булгаков сидел за столом в своей комнатке и слышал внизу веселые голоса артистов, которые садились в автобус. Он был так подавлен, что ему не хватило сил подойти к окну и пожелать коллегам счастливой поездки. Он курил сигарету за сигаретой, окутав комнатку дымом.

Булгаков довольно быстро успокоился и вернулся к прежней жизни. Он уже привык к таким ударам судьбы. В тот вечер он продолжил писать свой роман. В этой главе Маргарита становится ведьмой и участвует на балу Воланда. Она вынуждена раздеться догола, как и вся мировая нечисть, которая собралась там. Все эти злодеи, убийцы – это люди дьявола. Они явятся на бал из ада, где нынче обитают. Маргарита должна стать королевой бала. Для добропорядочного человека – это не только пытка, но и позор, и унижение. Такое выдержать совсем непросто, та как в душе Маргарита – другой человек, и на самом деле она презирает всех их, хотя вынуждена улыбаться. И всё это – лишь ради любимого Мастера и его романа.

Булгаков проснулся поздно – ближе к полудню. После обеда жена убрала посуду со стола, и Михаил поставил туда пишущую машинку. Елена вставила в нее белую бумагу, и муж стал читать новую главу, прохаживаясь по комнате, а сынишка устроился на диване и листал книжку сказок с картинками. Многие из этих сказок он уже знал, ему читал папа. Вдруг в дверях раздался стук. Елена открыла дверь, и на пороге увидела молодую интеллигентную женщину в шляпке, с сумочкой и зонтом в руках. Лицо ее было бледным, будто у больной.

– Вы не узнаете меня? Я – жена поэта Абрамова, мы с вами встречались в квартире доктора на Пречистенке, помните, когда нас арестовали.

– Как же, вспомнила, проходите в комнату.

В гостиной Булгаков указал жене поэта на диван. Елена попросила мужа убрать машинку со стола, чтобы постелить белую скатерть. Однако женщина сразу возразила:

– Я всего на несколько минут. Дело в том, что неделю назад моего супруга арестовали. Они явились ночь, сделали обыск и увели его.

– О Господи! – в один голос воскликнули супруги.

– Я каждый день ходила на Лубянку и хотела узнать о нем. Но у них ответ один: «Не положено, когда нужно будет, сами вызовут». А вчера получила вот эту записку, кто-то ее засунул под дверь.

И она протянула свернутый листок. Булгаков стал читать вслух: «Дорогая Наталья! Меня обвиняют в заговоре против Сталина. Что я якобы состою в тайной организации Бухарина и Рыкова, которые якобы хотят убить Сталина. Я сразу заявил чекистам, что это дикая ложь. Да, я знаю Бухарина, когда он был членом правительства, он помог мне издать сборник моих стихов. Но я не встречался с ним – в этом деле мне помог Луначарский. А Рыкова и вовсе не знал, кроме как по газетам – Председателя Совета министров. Но чекисты хотят лишь одно: чтобы я оговорил себя и также других невинных людей. Я отказался. И тогда они устроили ад. В особой камере два молодых чекиста с комсомольскими значками почти каждый день избивали меня – а ведь я им в отцы гожусь. Когда я сказал им это, они лишь усмехнулись, а затем с каменными лицами продолжили свое дело. Один сзади держал меня, а второй бил кулаками по моим почкам. От ужасной боли я кричал, далее они стали сапогами наносить мне удары между ног. Это уже настоящий ад! И всё же с трудом я выдержал, потому что боль страшна в самом начале, а после долгих истязаний она уже притупляется, словно в тумане. Они обещали сохранить мне жизнь, лишь бы я подписал, то есть «признал» себя виновным и оклеветал других, в том числе писателя Булгакова. Лучше я умру, чем буду Иудой. А еще чекисты шило втыкали мне под ногти и не давали по ночам спать, устраивая допросы. Оказывается, по ночам воля измученного человека сильно ослабевает, и ему становится всё равно. Но я выдержал. Знаешь, страшно в самом начале, а после, если ты выдержал и не оговорил себя, то страха становится меньше. На пятый день следователь стал угрожать, что арестуют мою жену и дочь. Я думаю, это серьезно – и вот тогда им удалось сломить мой дух. На следующем допросе я дал признательные показания, мол, я состою в этой организации. Я не знаю, что ждет меня, а в общем – всё равно, главное, чтобы вы были живы и здоровы. Будьте счастливы! Возможно, это мое последнее письмо, которое чудом попало к вам. Когда наша Анечка вырастет, расскажи обо мне правду. Прощай, моя милая, любимая!»

Последние строки Булгаков прочитал за столом, с дрожью в голосе, а лицо было мокрым от слез. Женщины на диване тихо плакали. С минуту все молчали, опустив головы. И тут маленький Сережа подошел к матери и с испуганными глазами спросил: «Мама, почему вы все плачете?» Елена не могла говорить, лишь посадила сына на колени и крепко прижала к груди.

– Всё это так ужасно… – с болью в сердце произнес Михаил и вернул ей письмо.

– Михаил Афанасьевич, Вы можете как-то помочь мужу, ведь на Ваш спектакль сам Сталин не раз приходил? – с мольбой в голосе спросила она.

Булгаков тяжело встал с места и начал ходить по комнате, затем признался:

– К сожалению, всё это осталось в прошлом, сегодня я никто, все мои произведения под запретом.

И жена писателя добавила:

– Поверьте, в самом деле Михаил не может помочь, сам ходит по острию лезвия. Сами опасаемся ареста.

– Я знаю, вам самим трудно, но не знаю, почему явилась к вам. Наверно, от того, что мы все уважаем вас за честность. Извините, мне пора!

– Нет, нет, – возразили Булгаков и его жена, – посидите с нами, не уходите!

– Я не могу, дома дочь одна, я боюсь за нее.

И тут Булгаков сказал:

– Завтра же я буду просить Станиславского, может быть, у него есть связи с чекистами. Раньше начальник ОГПУ Ягода иногда приходил в наш театр, но три месяца назад его расстреляли, обвинив том, что он в стране устроил репрессии и тем самым бросил тень на Сталина, якобы за всем этим стоял вождь.

– А может, теперь, при новом министре, репрессии прекратятся? – появилась надежда у несчастной супруги поэта, но Булгаков покачал головой:

– Нет, аресты продолжатся, не надо на это надеяться.

Когда супруга Абрамова направилась к двери, Елена вложила в ее руку немного денег и зашептала: «Прошу, не отказывайтесь, к сожалению, больше мы не можем, Михаил Афанасьевич уже давно не получает гонораров». И тут обе женщина заплакала и крепко обнялись. Елена Сергеевна понимала ее, как никто, ведь завтра сама может оказаться в такой роли.

Проводив гостью, супруги Булгаковы уже не могли работать, и всей семьей отправились гулять в парк. Природа успокаивала их, отвлекала от мысли об аресте.

Спустя два дня в театре Булгаков узнал еще одну ужасную новость: арестовали доктора Пикуля на Пречистенке, где обычно старая интеллигенция проводила выставки и литературные вечера – это был островок относительно свободной мысли Москвы.

Писатель был подавлен и напуган: «Вполне вероятно, следующим буду я, – сказал он себе». Не находя себе места, он стал ходить по кабинетам – к тем, кто бывал у доктора. Затем зашел к Станиславскому, и возле открытого окна, где гулял свежий ветерок, они обсуждали, как помочь доктору. Режиссер развел руками:

– Просто ума не приложу, к кому обратиться. Всех заместителей Ягоды тоже арестовали, Луначарский уже не министр, да и доктор проходит по делу Бухарина, а им занимается сам Сталин. Нам остается лишь молиться, чтобы доктора не расстреляли. Куда катится Россия – в черную пропасть?

– Она уже давно там, с того дня, как коммунисты, обманув рабочий класс, захватили власть.

– Я старый человек, и мне осталось жить недолго. А вот вам, кто моложе, кто был воспитан до революции – как жить дальше? Я не говорю про новую, советскую молодежь, которой уже не нужна свобода, они – слуги коммунистов и готовы выполнить любой их приказ.

Вечером того же дня Булгаков решил навестить семью доктора Пикуля и поддержать его жену и двух сыновей-студентов. Им будет приятно, если к ним явится Булгаков с друзьями, которые не раз бывали у них. И поэтому у себя писатель собрал двух артистов и художника и сказал о том, что они должны поддержать семью доктора. Но все отказались, заявив, что это опасно: их могут причислить к заговорщикам. Булгаков возразил им:

– Мы идем к его семье, а не к самому доктору, который в тюрьме. И в этом я не вижу опасности. Доктор для нас организовывал выставки, вечера и, самое главное, мы все знаем, что Пикуль невиновен, так как ему совсем неинтересны были ссоры, склоки старых коммунистов.

И всё же все отказались.

– Ну, какие же вы после этого интеллигенты? – с обидой упрекнул их Булгаков.

И в это время в кабинет вошел артист Сабянов и спросил:

– О чем спорите, господа?

Хотя это слово было запрещено и нужно было говорить «товарищ», но он словно жил в дореволюционной эпохе.

– Вот Сабянова возьмите с собой, – предложил кто-то из них и рассказал о посещении семьи доктора.

– Я готов пойти с Булгаковым – это благородный поступок. Чекистов я не очень боюсь.

От последних его слов писатель насторожился и не знал, что ему ответить. «А что, если Сабянов и в самом деле – агент ОГПУ? Отказаться – артист обидится, ведь я не уверен, что он – доносчик. Нет ничего страшнее для порядочного человека, если его оклеветать, назвав предателем».

– Ну что же, коль Вы готовы, идем прямо сейчас.

И через полчаса на фаэтоне они добрались до района Пречистенки. Когда постучались в квартиру, ее не сразу открыли. Они уже хотели уйти, как в двери появилась щель и в ней – испуганные круглые глаза седой женщины. Булгаков не сразу узнал супругу доктора. И та шепотом сказала:

– Это Вы, Михаил Афанасьевич? Но ради Бога, простите меня! Прошу Вас, уходите, а то могут подумать, что и Вы состоите в каком-то тайном обществе. За нами следят соседи, уходите.

Булгаков кивнул головой и зашептал:

– Нужна будет какая-нибудь помощь – звоните мне.

– Благодарю, да хранит Вас Господь! – ответила женщина.

И они тихо спустились вниз, чтобы не слышно было их шагов.

С этого дня Булгакову стало казаться, что следующим будет он. К тому же писатель не мог забыть слов супруги доктора: «Да хранит Вас Господь!» Это намек, что и за ним скоро придут? «Может, чекисты хотят и меня включить в эту организацию? Для них это удобный случай – я не раз бывал в этой квартире.».

На этой почве у Булгакова усилились страхи. Как и все люди, он боялся ареста, и тем не менее, находил силы побороть в себе природную трусость. И в этом ему помогали твердые убеждения и вера, что зло приходит туда, где хорошие люди молчат от страха. В последний год в стране было много арестов интеллигенции, и это не могло не сказаться на его психике, ведь его натура не может молчать и борется за злом, как может. По ночам ему уже плохо спалось, так как он ждал стука чекистов в дверь, да и на улице оглядывался по сторонам, пытаясь среди прохожих установить агента ОГПУ. Писатель боялся, что его арестуют раньше, чем он успеет завершить свой роман. Вследствие этого он уже боялся ходить по улице один, и в театр его провожала жена. Булгаков пытался побороть страх, однако не хватало сил. За свою слабость ему было стыдно перед женой. Раньше он не был таким. И тогда Елена отвела мужа к доктору, который стал его лечить гипнозом. После пяти сеансов страх уменьшился. «Дальше он должен бороться сам», – сказал доктор и отказался от денег, а взамен получил фото Булгакова с автографом.

И в этот вечер за столом Елена со всей серьезностью заявила:

– В твой болезни только ты сам можешь помочь себе. Мне думается, если они хотели тебя посадить и расстрелять, как других, то уже сделали бы это. Ты должен думать только о своем романе, иначе мир лишится красивого умного произведения. Я уверена, люди запомнят Булгакова именно по этому роману о Воланде. Ты сам не раз говорил об этом.

– Ты права, это зло, опасность теперь стали частью моей жизни, и мне нужно научиться жить с этим страхом. Я смогу преодолеть эту болезнь, ведь у меня есть красивая, умная жена, а еще сын, не говоря про мой уникальный роман. С вами мне будет не страшно, и депрессия отступит.

Спустя месяц писатель одолел болезнь и вновь принялся за роман.

ВЕДЬМА

Однажды ночью, когда Булгаков писал за столиком на кухне, к нему в розовом халате явилась жена. Она села против мужа и сказала:

– Что-то не спится, на душе как-то тревожно.

Муж вопросительно взглянул на нее, и желтая ручка застыла в руке.

– Уже какую ночь я думаю о тебе, о твоем романе. И с каждым днем в душе растет уверенность, что у твоего романа нет будущего. То есть в обозримом будущем не издадут. Не надо надеяться, что однажды Сталин проявит к тебе благосклонность и, как и «Дни Турбиных», издадут этот роман.

– Я согласен с тобой, чудеса случаются в одном случае из ста, и нельзя жить такой надеждой. «Дни Турбиных» – это была случайность, и больше такое не повторится.

– Я вот к чему говорю всё это: этот роман о Воланде – смысл твоей жизни, а так же и моей. Но миллионы людей, которые любят настоящую литературу, могут его не увидеть. Нет, лет через тридцать-сорок его всё равно опубликуют, здесь или за рубежом. Словом, его будущее туманно. Потому надо решать сегодня, тем более он уже скоро будет готов. Да и надо думать о других, не изданных до сих пор, работах. Михаил, больше тянуть нельзя. Ты должен найти в себе силы и написать какую-нибудь пьесу о Сталине. Иначе они доведут тебя до психоза, и ты больше не сможешь писать. У тебя просто нет другого выхода. Я ради этого готова стать ведьмой, и как в твоем романе, служить Сталину – всего один раз, забыв о своей совести. Но зато люди снова увидят твои пьесы, начнут издавать повести и романы огромными тиражами. Только всего раз надо унизиться.

– Я знаю, меня прижали в угол, как зверька.

Булгаков положил ручку в пенал и встал возле окна, за которым были мрак и редкие огоньки из квартир.

– Поверь, наступит время, и люди поймут тебя. Ты сделал это не ради подхалимства, как делают многие… Да и эту повесть о Сталине никто читать не будет. Вон, смотри, поэмы Мандельштама о Сталине – кому они нужны? Пылятся на книжных полках библиотек.

– Понимаешь, нельзя творить добро, совершая зло – укрепляя власть тирана. В душе я осуждал таких людей, даже самого Станиславского, за мягкость. А теперь сам стал таким?

– Ах, если я могла бы стать ведьмой и помочь моему мужу – Мастеру. После – пусть, что хотят, то и говорят обо мне. Великий твой роман искупит мой грех.

– Пойми, для меня это – словно лишиться чести.

– Я прекрасно понимаю твои мысли, чувства. Ты не способен на обман, лицемерие, угодничество. Совесть не позволит.

Булгаков молчал, нервничал, жадно затягиваясь сигаретой. В суждении его жены была разумная логика, свой рационализм. Но духовность – это истина, которая испытана веками, и она не всегда поддается логике.

– Ведь это то, чем нельзя интеллигенту торговать, – сказал Михаил.

– А если завтра тебя арестуют? Что будет с незаконченным романом? Скажу тебе честно, многих наших друзей удивляет, что ты до сих пор на свободе. Другие за мелкие высказывания уже сидят в тюрьме – а Булгакова не трогают. Тебе это не кажется странным? Об этом я говорила с одним большим начальником, другом моего бывшего мужа. Кстати, тебе известно, что Шкловский скоро женится на дочери Алексея Толстого? Ладно, это не имеет отношение к нашему разговору. Так вот, я думаю, тебя не арестовывают лишь потому, что Сталин еще надеется, что ты напишешь хорошую повесть о нем. Разумеется, вождю хочется, чтобы это было написано талантливым автором. В газетах он хорошо о тебе отзывался после «Дней Турбиных».

– Мне нужна похвала от дьявола, тем более плохо смыслящего в литературе, и я должен этому радоваться?

– Речь идет о твоей судьбе, которая в его руках, как и всех писателей России. Вождь хочет сказать, что даже самый талантливый без него – ничто.

– Как это ужасно! Он и без того всем управляет: экономикой, жизнью людей – расстреливает без суда и следствия, даже в церкви – «красные» попы, а теперь хочет завладеть душами последних интеллигентов.

– Знаешь, почему Сталин боится честных писателей, историков? Такие, как ты, могут в дальнейшем написать правду о коммунистах. И миф об их величии падет. Твой роман о Воланде как раз разрушит эту легенду, которую вождь создает вокруг себя. Это есть твоя борьба за правду.

Взволнованный Михаил у окна закурил новую сигарету и глянул в темень московских улиц, где царила власть Воланда. Затем – на небо – на слабый свет Луны, где обитал Иешуа.

И вдруг Елена пала пред писателем на колени и стала умолять:

– Прошу, не отказывайся. Я буду всем говорить, что это я, ведьма, толкнула тебя к этой мысли – написать о Сталине. И это – правда. Твоей вины тут нет.

Михаил поднял жену и сказал, улыбаясь:

– Кажется, ты слишком вошла в роль Маргариты!

– Да, я готова сотрудничать с властью коммунистов ради любимого человека и твоего романа. После я как-нибудь искуплю этот грех.

– Хорошо, я подумаю, а сейчас идем спать, этот разговор меня сильно утомил.

На следующее утро за завтраком Булгаков сказал жене, что он долго думал, и всё же отказывается писать о Сталине.

С того дня прошло три месяца. В эти дни театр, как и вся страна, готовился к юбилею товарища Сталина. Директор театра Аркадьев вызвал Булгакова к себе в кабинет. Там уже сидели за большим столом главный режиссер и другие актеры.

– Заходите, Михаил Афанасьевич, садитесь рядом со мной, – и указал на место.

Писатель решил про себя: коль сам директор просит сесть рядом, значит, сейчас ему предложат более высокую должность, чем эта унизительная – помощник ассистента, которую дают начинающим. «А может быть, речь пойдет о моих забытых пьесах?» – мелькнула в голове радостная мысль.

Однако Аркадьев заговорил о другом:

– Товарищи, как вам известно, скоро юбилей товарища Сталина, и наш театр должен поставить пьесу о юбиляре. Я вчера говорил об этом событии с Луначарским, и он сказал, что только Булгаков способен написать хорошую пьесу о товарище Сталине. Он назвал Вас самым талантливым драматургом страны.

– В таком случае, почему мои пьесы не ставят в театрах? – вырвалось из уст писателя.

В ответ директор сделал хитрую улыбку:

– Вы правы, но будем надеяться – и в этом мы не сомневаемся – что если Вы напишете замечательную пьесу о товарище Сталине и мы поставим ее на сцене, то все запрещенные Ваши пьесы начнут выходить. И снова наш театр будет полон людьми, благодаря Вашему таланту. Я уверен, что такой день близок. Но это зависит от Вас. Михаил Афанасьевич, мы просим Вас…

– Но почему я, ведь есть Толстой и другие?

– Я не знаю, но «наверху» сказали, что хотят именно Вас, да и мы тоже просим.

И заместитель директора добавил:

– Видите ли, товарищ Сталин помогает нашему театру и в знак благодарности нам нужна хорошая пьеса.

Булгаков погрузился в раздумье и спросил:

– О каком периоде жизни Сталина Вы хотите, чтобы я написал?

– Это молодые годы Сталина. – уточнил главный режиссер.

– Но ведь в те годы он грабил банки, – удивился Булгакова.

На лицах актеров появилась улыбка: об этом им было известно. А лицо директора сделалось испуганным, и он тотчас возразил:

– Так нельзя говорить, это сплетни, которые распускают враги народа!

И главный режиссер пояснил:

– Есть интересный сюжет, когда товарищ Сталин, молодой коммунист, организовал в Батум крупную демонстрацию. Должна получиться интересная пьеса.

И директор Аркадьев добавил:

– За пьесу Вы получите особый гонорар от правительства.

– Я напишу пьесу, а если цензура запретит?

– Независимо от этого Вы получите свой гонорар.

– Я должен подумать.

– Завтра мы ждем ответа, – сказал директор и вместе с Булгаковым вышел в коридор, где снова заговорил:

– Я не хотел говорить при коллегах, но эта просьба исходит от самого товарища Сталина. Надеюсь, Вы понимаете, как это важно для нашего театра. Да, еще забыл сказать. Как мне известно, Вы хотите свою двухкомнатную квартиру поменять на трехкомнатную. Так вот, эта просьба тоже будет решена.

Вечером Булгаков с женой опять обсуждали эту тему. На другой день, зайдя в кабинет директора, писатель сказал:

– Я согласен.

От радости лицо директора засияло. В благодарность он крепко потряс руку автору.

В тот же день помощник директора занес в его кабинет книгу «Батумская демонстрация 1902 года». В этом сборнике были собраны воспоминания участников этой демонстрации, организованной молодым Джугашвили (Сталиным). Булгаков стал внимательно читать, чтобы представить картину происходящего события. И пред глазами начал вырисовывался интересный сюжет пьесы. Булгаков решил показать вождя романтиком, который мечтает о справедливом обществе. Писатель не сомневался, что в самом начале пути Сталин был идеалистом, и уже позже стал тираном, когда познал сладкий вкус власти. Тем более такой огромной, как вся Россия. Разве юноша из Кавказа, из бедной семьи, где отец – пьяница, мог мечтать о таком чуде? Изучая и другие материалы, Булгаков заметил странности в биографии вождя. Находясь в ссылке, каким-то образом ему удалось изготовить удостоверение полицая и по нему бежать из Сибири. Далее писатель узнал, что таких побегов у него было три. И тут Михаил вспомнил, что одно время по Москве ходили слухи, что в царское время Сталин был агентом полиции (охранки). И писал доносы на своих товарищей. «Неужели это правда?» – улыбнулся про себя Михаил, читая новые книги о Сталине. Хоть это и интересный факт, всё же дела коммунистов его мало интересовали. Всё, что хотелось писателю, – чтобы оставили его в покое и чтобы он мог творить свои произведения. Еще в одном месте Булгаков прочитал о том, что один из участников Батумской забастовки рассказал, как Сталин обратился к ним со словами: «Солдаты и офицеры не будут в вас стрелять, так что бейте их по головам». Это явно походило на провокацию. Сталин подтолкнул рабочих к беспорядкам, и те бросились на солдат. В ответ войска открыли огонь. Некоторые рабочие так и остались лежать на булыжной мостовой. Сталина и других организаторов арестовали.

Через два месяца пьеса была готова. С рукописью Булгаков явился в театр на читку. В зале вокруг большого круглого стола собралось не только руководство театра, и министерства культуры, но и партийные работники из Аппарата вождя. Все слушали внимательно, боясь пропустить даже малую идеологическую ошибку, тем более что пьеса написана опальным автором. Читка длилась более часа. Когда Булгаков закончил, все начали аплодировать. Пьеса получилась интересная, нескучная и главное – с живым, решительным образом молодого Сталина.

Через неделю театр передал рукопись в Министерство культуры. Все с волнением стали ждать ответа. В этом спектакле хотели участвовать многие. Им было известно, что если пьеса понравится вождю, то актеры будут отмечены наградами и денежными призами. О том, что Сталин одобрит пьесу, никто не сомневался, и поэтому, не дождавшись одобрения вождя, главный режиссер решил направить Булгакова с художниками и актерами в Батум для сбора дополнительной информации. Это требовалось для декораций, а еще нужны были народные песни, костюмы того народа. Перед отъездом, собрав всех в кабинете, директор с веселым лицом сказал: «Заодно отдохнете там на море».

МЕСТЬ

Рукопись пьесы в Кремль доставил Луначарский. Когда он вошел в кабинет, то заметил, что у Сталина, сидяшего за столом, неважное настроение. С хмурым лицом тот листал какие-то бумаги. «Садись», – сказал вождь, продолжая свое дело. Луначарский сел сбоку, где у стены стоял ряд красных стульев. Наблюдая, как Сталин своими жирными пальцами перебирает листки, он вспомнил стихи Мандельштама о вожде – «Его толстые пальцы, как черви, жирны». Сейчас министру хотелось бы знать, что случилось с поэтом после ареста: жив ли, ведь у него туберкулез, и в Сибири, на лесоповале тот долго не продержится? Никаких сведений о нем. Хотя к тому времени уже два года как умер Мандельштам, но об этом не знали даже близкие люди. Его тело вместе с другими сбросили в общую яму и закопали. Когда его жена поэта поехали к нему, то на полпути, у станции Хмельное, сотрудники НКВД сняли женщину с поезда, затем посадили на обратный поезд и через неделю вернули в Москву.

Сталин отложил сторону бумаги и недовольно произнес:

– Вот опять донесение от Ягоды – выявили новых врагов народа – целую организацию. И среди них есть бывшие товарищи по партии. Они хотели убить меня. Вот в такой обстановке я живу и работаю. Надеюсь, ты не предашь меня во время выборов?

– Иосиф Виссарионович, Вы же знаете меня давно…

Но тут Сталин перебил министра:

– Я их тоже знал давно, вместе с Лениным начинали… и что, захотели лишить меня должности.

На столе затрещал телефон, вождь поднял трубку и сказал, как обычно:

– Сталин слушает.

И тут Луначарский вспомнил свою первую встречу с этим человеком. Тогда ему не было и тридцати. На собрание партии его пригласил Ленин. Они собрались в Москве на конспиративной квартире. За столом сидели Ленин, Богданов и он. Остальные устроились на диване и на стульях. В комнату пригласили Сталина (Джугашвили), человека из Грузии, которого должны были утвердить в руководящий состав Закавказского ЦК. Ему стали задавать вопросы. Было заметно, что этот человек малообразован, плохо знает историю страны и теорию революционного движения, не говоря уж о трудах Маркса, Энгельса. И тогда Луначарский сказал ему:

– У Вас слабые знания, а революционер должен быть образован, именно это придает ему силу, убеждения в борьбе за свободу рабочего человека. Вы еще не готовы быть одним из руководителей нашей партии на Кавказе. Вам надо саморазвитием заняться, иначе как Вы поведете за собой массы?

Однако Ленин возразил:

– Товарищи, не будем так строги к этому молодому человеку. У него есть организаторские качества, а знания в ходе борьбы будет познавать, старшие товарищи ему помогут. Нам нужно укреплять партийную организацию на Кавказе.

И многие товарищи согласились с Лениным и подняли руки. Но любовь к знаниям, даже к работам Маркса и Ленина, у Сталина так и не появилась. Теорию марксизма-ленинизма знал поверхностно – иначе не удержался бы в руководящем составе партии. Его поддерживал Ленин, так как в свое время Сталин и Камо грабили банки для содержания партии.

Когда Сталин за рабочим столом опустил трубку, то спросил у Луначарского:

– Итак, с чем ты пришел ко мне?

– Я принес Вам рукопись Булгакова, это пьеса посвящена Вам, ее хотят поставить в художественном театре. Но для этого нужно Ваше одобрение.

Лицо генсека сразу ожило, потому что вождь уже не надеялся услышать такое. От злости он стал думать о том, не сослать ли этого упрямого Булгакова куда-нибудь в Туркестанский край, на окраину, чтоб скорее забыли о нем, и тот там умрет от какой-нибудь болезни, как Мандельштам.

Сталин взял папку и спросил:

– О чем повесть?

– О Батумской забастовке 1902 года, которые Вы организовали.

На лице Сталин появилось улыбка – видимо, приятно было вспомнить молодые годы:

– Да, это были интересные времена. Мне удалось поднять на борьбу шесть тысяч рабочих, представляешь, какую массу людей? И всё это я сделал почти один. Это хорошая тема для пьесы. Как ты думаешь, Булгаков это сделал искренно?

Луначарский не хотел говорить правду:

– Не знаю, может быть, со временем его взгляды стали меняться?

– А я знаю, он ищет дружбы со мной, так его творчество зашло в тупик. И он понял, что без Сталина ему не обойтись. Эта его пьеса – это мостик ко мне в Кремль. Ладно, я прочитаю и позвоню тебе.

Когда Сталин остался один, то весело засмеялся, сказав себе: «Наконец-то я добился своего! Я сломал его, где его честность, где его сильный дух? Теперь он понял, что в стране я – хозяин и всё зависит от моей воли». Затем Сталин начал расхаживать по комнате, как победитель, лицо его сияло радостью: «Булгаков думал, что он смелый, честный, неподкупный. Вот наконец он приполз ко мне и просит у меня помощи. Теперь интеллигенция отвернется от него – нет у них больше вождя типа Иисуса. В стране должен быть один вождь».

Это были счастливые часы его жизни – торжество власти. «Даже самые талантливые, смелые люди не могут обойтись без меня. Теперь этот выскочка будет исполнять любую мою прихоть. Он в моей власти».

Сталин решил отметить это событие, так как ненавидел любую оппозицию и видел в них своих кровных врагов. Из стеклянного шкафа вождь достал коньяк и рюмку. Налив, он выпил дважды без закуски. После вернулся к своему столу и закурил трубку. Вдруг радость сменилась злостью. «Теперь, когда я добился своего, нужно наказать его – я его так унижу, что больше никогда к нему не вернется уважение и забудут о нем. Это будет моя месть за то, что пришлось его уговаривать два года, чтобы он написал эту пьесу. Даже известные люди в стране мечтают о таком заказе, а он смел отказывать мне… Я унижу его в глазах всей интеллигенции. Он строил из себя героя, а теперь я всем покажу, что он такой же подхалим, как другие, и готов чистить мои сапоги. Завтра об этом будет знать вся Москва. «Может, об этом написать статью в газетах – о его подхалимстве ко мне? Нет, интеллигенция не верит советским газетам. Слухам больше поверят».

И Сталин поднял трубку и сказал, чтобы его соединили с Луначарским.

Едва министр вошел в свой кабинет, как он поднял трубку и снова услышал голос вождя. Его охватил страх: что стряслось, что-то он сделал не так?

– Я слушаю Вас, товарищ Сталин, – сказал министр, хотя раньше называл его просто Коба – дружеским псевдонимом.

– Скажи мне: о том, что Булгаков написал пьесу о Сталине, все в театре знают?

– Да, и более того, они уже приступили к репетиции этой пьесы, уверенные, что Вы не будете против. Что-то не так, товарищ Сталин?

– Всё правильно сделали. Скажи, об этой пьесе, наверно, уже вся культурная Москва говорит?

– Так и есть, сами знаете, слухи у нас быстро расползаются.

– Это очень хорошо.

Такие слова успокоили министра: «Значит, Сталин не будет против постановки ее в театре, однако как он мог так быстро прочитать пьесу?» И услышал голос вождя:

– Вот что, я уже прочитал пьесу Булгакова, я не хочу, чтобы ее ставили в театре. Слышите, так и скажите: Сталин против. И вот почему: этой пьесой писатель Булгаков хочет угодить мне, а мне подхалимы не нужны.

И телефон умолк. Министр тоже опустил трубку. Он задумался: что бы это значило, как вождь мог так быстро прочитать пьесу? Это невозможно. Почему отказался, ведь сам хотел этого? «Видимо, еще с самого начала ему не нужна была эта пьеса и потому не стал ее читать. Сталин просто хотел унизить талантливого автора, который еще в самом начале посмел ему отказать. Это была игра вождя. Теперь он через своих людей пустит слух по Москве, что Булгаков, желая угодить вождю, написал хвалебную пьесу о Сталине. Это дьявольский ход. Теперь интеллигенция отвернется от своего кумира – борца за правду. А впрочем, Коба всегда был таким, и благодаря таким интригам пришел к власти, рассорив всех партийцев».

Луначарский поднял трубку и связался с директором театра.

– Борис Самойлович, я по поводу пьесы Булгакова «Батум». К сожалению, товарищ Сталин не одобрил ее. Причины я не знаю.

– Как мне это объяснить автору и коллективу?

– Скажите, что товарищу Сталину – нашему вождю не подходит романтическая роль, да и он считает, что этой пьесой автор пытается построить мостик к вождю.

– Но ведь это не инициатива самого Булгакова, она пришла к нам «сверху». Мы с трудом уговорили его.

– Жаль Булгакова, но… Мне больше нечего сказать. Ищите другую пьесу, с другим автором. Спешите, времени до юбилея осталось мало.

В тот день Булгаков с коллегами из театра только приехали поездом в Батум и устроились в лучшей гостинице курортного городка. Их разместили по комнатам, и администратор пригласил гостей в ресторан. За столом было весело, после обеда артисты решили искупаться в море, которое виднелось из окон гостиницы. Когда столичные гости принялись за пирог, к ним подошел седой директор и вручил телеграмму из Москвы. После прочтения ее лицо помощника директора театра изменилось, и он сказал:

– Товарищи, у меня неприятная весть. Мы должны вернуться в Москву, потому что пьесу «наверху» не утвердили.

За столом наступила гробовая тишина. И краем глаза все поглядывали на автора. Булгаков выпил стакан минералки, встал и молча удалился из зала.

На следующий день они уже сидели в вагоне поезда, которые покидал теплый городок. Коллеги пытались успокоить автора, а тот говорил:

– Это даже к лучшему, зато моя совесть осталась чиста. Значит, так угодно Богу.

В купе, глядя на горный пейзаж через окно, Булгаков всё размышлял о том, почему Сталин отказался. «Со стороны вождя это походило на издевательство. Сам просил, и сам же сразу отказался. Как это понимать? Неужели таким способом решил унизить меня? Это к лучшему – зато мое имя останется незапятнанным. С другой стороны – это крест на моем творчестве. Воланд убил меня как писателя. Ни моих спектаклей, ни книг. Нежели жизнь так и закончится? Будь я бездарен, я давно смирился бы с судьбой, но ведь это не так. Отныне я – живой покойник».

БОЛЕЗНЬ

Три дня актеры ехали обратно в Москву. Они быстро смирились с неудачей. Все дни его коллеги пили вино – три бутыля, которые они купили в Грузии. Всю дорогу в купе артисты веселились, рассказывали анекдоты, играли в карты и пели под гитару. Однако Булгаков был безучастен, целыми днями спал на верхней полке и, желая забыться, пил вино. В творчестве он чувствовал себя мертвецом и жил лишь физически, благодаря своей жене и сыну. Ему казалось, что жизнь потеряла смысл. Но оставалась надежда, что его произведения увидят свет после смерти тирана. Но кто придет на смену? Ясно одно: это будет коммунист с теорией Ленина о социализме. Вряд ли коммунисты позволят народу открыто выражать свои мысли. Выходит, его повести и романы будут опубликованы лет через пятьдесят, когда в стране сменится власть коммунистов. Такое мутное будущее не могла радовать писателя.

Когда Михаил вошел в квартиру с легкой улыбкой и обнял жену, Елена удивилась:

– Что случилось, так быстро вернулся из Грузии и весь пропитан запахом вина?

– Моя пьеса не понравилась Воланду.

Это была их последняя надежда. «Теперь ему пришел конец», – почему-то она сказала себе. Но еще надежда – это после смерти дьявола. И в душе она пожелала скорейшей смерти тирана, будь то от болезни или если кто-либо застрелит его. Это станет спасение не только для ее мужа, но и для всего народа, и особенно – свободно мыслящих людей.

– Теперь я скоро умру – это я чувствую всем своим нутром, – сказал муж в прихожей, опустив чемодан.

– Не говори такие глупости, – стала успокаивать жена. – Всё еще может измениться, ведь настроение тиранов непредсказуемо. Ты же сам писал в романе, где Воланд говорит: «Ничего не просите – сами дадут». Так и случилось: когда им нужна стала пьеса, сами предложили тебе и даже новую квартиру обещали. Могут еще раз попросят, когда станет нужно. Будем ждать. Мы с тобой сильные люди, и у нас достаточно терпения. Сейчас будем пить чай с малиновым вареньем, а после я приготовлю что-нибудь вкусное с мясом.

Два дня Булгаков не появлялся в театре. Много времени с семьей он проводил в заброшенном парке. Елена старалась о литературе не вспоминать. Это в основном были забавные случаи из ее жизни, и жена требовала, чтобы и он рассказал что-нибудь необычное, смешное из своей жизни. На третий день Булгакову позвонил главный режиссер и спросил о самочувствии. А затем настоял, чтобы писатель с недельку отдохнул дома и не думал о творчестве. Даже предложил свою дачу в Переделкино. Булгаков отказался. В тот же день Елена Сергеевна позвонила литератору Струве и рассказала о состоянии мужа.

– Будет хорошо, если Вы пригласите нас в гости. Михаилу надо развеяться и как можно скорее забыть о случившемся. Мы уважаем Вас, потому что Вы не бросили нас, когда муж попал в опалу и стал опасным писателем. Вы же помните, как много было у нас гостей, когда имя Булгакова гремело… Михаил – стойкий человек, но даже и сильных людей власть ломает. Я боюсь за него.

– Мы с супругой будем рады видеть Вас у себя. Я для него приготовлю веселые композиции, даже анекдоты… Вот только у нас угощение будет скромным, даже не у кого занять деньги, чтобы купить вино, сладкое.

– Об этом не думайте, мы сами принесем.

И в самом деле, Михаил отдохнул в гостях. Хозяева не спрашивали его о случившемся. Соломон изумительно играл на пианино, а его супруга пела веселые куплеты. Лицо писателя засияло, затем стали вместе петь, шутили. Ближе к концу вечера сын с невесткой Соломона ушли. Михаил подошел к окну и закурил. Друг стоял рядом с фужером красного вина, который он привез из Грузии. Женщины же сидели на диване и шептались о чем-то своем с тихим смехом.

– Приятное вино, не кислое, с ароматом, – сказал Соломон.

– Сам выбирал, говорят, его изготовили из уникального винограда из горной долины Кахетии. Соломон, тебе известно, зачем я ездил в Батум?

– Да, Елена Сергеевна мне рассказала.

– А что говорят об этом в Москве? Прошу, только правду, ведь я всё равно узнаю, но хочу услышать от друга.

– Все наши друзья говорят об этом.

– Должно быть, они разочаровались во мне?

– Да, всех это удивило.

– А что говорят о пьесе? Только правду.

– Говорят, ты написал пьесу о Сталине, где изобразил его как героя.

– Что еще? – и уставился в лицо друга, которому не хотелось об этом говорить.

– Что Сталину пьеса не понравилась. Вождь считает, что таким путем ты пытался проложить к нему мостик. Это разозлило Сталина, и он отказался.

– И что же вождь обо мне сказал? Говори, ведь он еще кое-что сказал.

– Заявил, что он в подхалимах не нуждается. Но это лишь слухи – как обычно, их преувеличивают, и не стоит верить.

– Так и было, я хотел таким путем поправить свои дела. Я не видел иного выхода. Конечно, это унизительно, но коммунисты зажали меня в угол. И самое главное, сам Сталин хотел этой пьесы, Это не было моей идеей. Ты же знаешь, как я всячески противился.

– Я понимаю тебя и не осуждаю.

– Какой же подлец этот Сталин, – возмутился Михаил, – сам же обратился ко мне через Луначарского и сам же отказался. И затем распустил обо мне грязные слухи.

– Это очень странно, почему он вдруг отказался, хотя в театре говорят, что пьеса удачная.

Нервничая, Булгаков глубоко затянулся сигаретой и произнес:

– Теперь я понял, что случилось. На самом деле Сталину не нужна была эта пьеса. Просто он решил сломить мой дух и унизить в глазах интеллигенции. Он – дьявол, хитрый, коварный. Ему удалось растоптать меня. Я сам виноват, что согласился на сделку с дьяволом. Я совершил безнравственный поступок.

– Ты слушком суров к себе

– Нет, я сам виноват, что поддался уговорам. Меня люди уважали за честность… Теперь у меня не осталось ни достойного имени, не произведений.

– Михаил, мнение людей еще изменится.

– Дело не во мнении людей. На самом деле я совершил низкий поступок, и совесть будет мучить всю жизнь.

– Ты не виноват, это Сталин довел до этого.

– Сталин – это дьявол, который играет судьбами людей. От Сатаны нельзя ждать другого. Он для всего народа устраивает испытание на совесть. Я долго терпел – и в конце концов не выдержал.

– Тебя уговорили, ты это сделал не ради должности, денег, как другие.

– От этого мне не легче, вся наша жизнь – это искушение, соблазн. И если ты слаб духом, то не выдержишь. Ладно, уже поздно, нам пора домой. Спасибо, друг, за веселый вечер.

Булгаков не спал всю ночь, а жена думала, что он работает. Писатель склонился над столом и смотрел на чистый лист бумаги. Он всё думал и думал. То, что он был раздавлен творчески, это, оказалось, полбеды. Ко всему в глазах образованных людей он был унижен в том, чем дорожил всю жизнь. Казалось, жизнь для него потеряла смысл. Теперь он не нужен Сталину, и его арестуют. И этот арест не вызовет особого сожаления среди интеллигенции, которая прежде его почитала почти как Иисуса. Как он будет смотреть всем в глаза? От мучительных мыслей голова нагрелась, точно котел, готовый взорваться на мелкие кусочки. Он не мог заснуть и пребывал в каком-то ужасном бреду.

Булгаков проснулся в полдень, но в голове стоял какой-то шум. Мысль о случившемся снова начала сверлить его мозги, и его мучила совесть. За столом во время обеда он поел немного супа и отказался.

– Что с тобой, Миша? Ты не должен так убиваться. У твоего романа еще нет концовки. И ты не имеешь права унывать. Во всем виновата я – ведьма, которая соблазнила тебя, подобно Еве.

– Виноват я сам. А тебе я благодарен за все. Ты очень близка мне по духу. Для любого творческого человека такая жена – это золотой клад.

После этого случая Булгаков стал во всем теле ощущать слабость. В театре в его комнате ему уже не хватало воздуха, и после обеденного времени он отдыхал на скамейке в городском парке. И как-то сразу заметил, что с ним стали реже здороваться люди. Видимо, решил про себя писатель, город полон слухами о его подхалимстве к Сталину. И от такой мысли стало ему хуже – в ногах возникла слабость, и он сразу опустился на скамейку, где сидели две молоденькие женщины в шляпах, видно, из интеллигентных семей. «Теперь, должно быть, в их глазах я выгляжу жалким, ничтожным, потому что продался Советской власти. Так и надо! Мне нужно было слушаться лишь своего сердца». Девушки узнали знаменитого писателя и стали шептаться, краем глаза поглядывая в его сторону. Неожиданно они встали с места и удалились. С грустью в душе писатель провожал их взглядом, сказав себе: «Эти тоже презирают меня, даже не хотят сидеть рядом».

Спустя полчаса Булгаков тяжелыми шагами направился в сторону дороги. Дойдя туда, он заметил, что его глаза плохо видят крупные надписи над магазинами. «Ко всему у меня что-то с глазами, надо показаться врачу». Затем вошел в свободный трамвай и сел у входа.

Войдя в квартиру, он поцеловал жену и сказал о глазах:

– Теперь с глазами плохо стало. Я чувствую: смерть близка.

– Перестань наговаривать на себя. Должно быть, общая слабость передалась и на глаза.

– Меня не обмануть, я же – бывший врач. Мой внутренний голос говорит, что мои дни сочтены.

На другой день Елена Николаевна повела мужа к другому доктору – профессору Ильину, который лечил ее мужа и важных начальников. Там Булгаков сделал разные анализы, далее зашли в кабинет глазника, который так и не смог объяснить причину резкого ухудшения зрения. После с анализами в руках они снова пошли к профессору. Там, сидя напротив старого доктора, Булгаков прямо спросил:

– Доктор, как Вам известно, я бывший врач, и я подозреваю, что у меня некрофилит – болезнь почек, как у моего отца. Поэтому скажите правду, мне это важно, я должен уладить свои писательские дела.

Елена сидела рядом и испуганными глазами смотрела на доктора, словно ожидая приговора.

– Если сами догадались, то мне остается лишь подтвердить Ваш диагноз. Мне очень жаль. Вероятно, у Вас был сильный стресс?

– Да, так и есть.

– Это и спровоцировало наследственную болезнь.

Жена заплакала и закрыла лицо руками.

– Сколько мне осталось?

– Месяца три-четыре.

– Успею закончить роман.

Супруги Булгаковы вернулись домой. Когда сын открыл дверь и увидел маму с красным заплаканным лицом, то испугано спросил:

– Мама, ты плакала? Тебя кто обидел?

– Да, сынок, твой папа заболел.

– Это очень плохая болезнь, – добавил отец.

Затем Михаил опустился пред сыном на колени и крепко обнял его. Сереже стало жалко папу, и он крепко обхватил его за шею. Десятилетний мальчик почувствовал, что в их дом пришло горе. Елена снова заплакала и быстро ушла в комнату.

В этот вечер Булгаков снова принялся за роман о Воланде. Вернее, писатель решил внести изменения в концовку. Так как из-за плохого зрения Михаил уже не мог писать, то жена села рядом за письменный стол с ручкой в руке. Он стал диктовать. Но прежде писатель пояснил ей:

– Я хочу внести изменения в главу о том, что случилось с героями после бала у Воланда. Когда Сталин, то есть Сатана, спрашивает у Маргариты, чего она желает взамен того, что приняла участие на балу, то есть низко пала, к большому удивлению дьявола, Маргарита просит освободить несчастную Фриду, которая на том свете сполна искупила свой грех. А ведь Воланд был уверен, что эта женщина попросит много денег, золота, большой дом. Дьявол ошибся. Хоть Маргарита и совершила грех, став в ту ночь ведьмой и общаясь со всякой нечистью, но в ее душе сохранились доброта и сострадание к другим людям. Так же и наша интеллигенция – хоть и служит коммунистам, но в сердцах еще теплятся нравственные заповеди нашей церкви. И когда Воланд спросил у Маргариты, а что же она желает лично для себя, женщина выбрала любовь к своему Мастеру и его роману и просит вернуть его к ней из психбольницы. В этом подлинное счастье, а не в серебре. И Воланд должен понять, что мы всё равно не из его круга. И Маргарита стала служить Воланду не по доброй воле, а чтобы спасти любимого человека. Так же, как и ты готова стать ведьмой ради спасения мужа и его творчества.

– Прости меня, что я толкнула тебя на этот грех – написать пьесу о Сталине.

– Не говори так, ты хотела, как лучше, ты хотела спасти меня.

– В самом деле я оказалось ведьмой. Но и это нам не помогло, а стало еще хуже.

– Нельзя заигрывать с Сатаной, желая людям добра. Это несовместимые понятия жизни: зло и добро. Во всем я сам виноват, ведь я знал эту истину. И вот расплата. Сталин отнял у меня жизнь. Поэтому никогда нельзя идти на сделку с совестью. Эту мысль я хочу внести и в роман. Воланд всё равно убивает Мастера и Маргариту.

– А что же будет с домохозяйкой Наташей?

– Она намазалась кремом и стала невидимой, как и Маргарита – это ей понравилось. Все люди Воланда могут появляться и исчезать, как агенты ОГПУ. Это – власть и сила. Поэтому эта простушка уже не хочет быть прислугой Маргариты и просит оставить ее служить Сатане. То есть новой власти, чекистам. Простые люди, подобные Наташе, сегодня верно служат Сталину. Но сама Маргарита отказывается и более не желает служить дьяволу, хотя это соблазнительно – быть человеком Кремля, у которого всё есть: и вкусная еда, и квартиры, и дачи, и даже машины. Так Мастер и Маргарита возвращаются к себе, в подвальчик, который в свое время занял доносчик Алоизий.

ПОКОЙ

Со дня болезни прошел месяц, и Булгаков уже перестал видеть. И за ним начались частые головные боли. В основном он лежал на диване, рядом – жена, которая читала ему последние главы романа, а он вносил изменения. В эти дни приходили друзья, и писатель беседовал с ними на разные темы. Однажды, когда это были актеры театра, он спросил:

– А почему Сабянов не пришел? Передайте ему, что я хочу его видеть.

Артисты затихли, и один из них сказал с грустью:

– Две недели назад Сабянова арестовали чекисты, прямо в театре, во время репетиции. Когда они уводили его из зала, он нам крикнул: «Да здравствует свободная Россия!» В гримерке у него нашли пачку листовок антисоветского содержания.

После столь печальной новости в комнате воцарилась тишина.

– Он был слишком смелым, – сказал Булгаков. – Я хотел кое в чем извиниться перед ним. У него жена и дочь – не оставляйте их в беде.

После этого писателю стало плохо, и друзья ушли. Иногда больной становился раздражительным и не хотел никого видеть. Однажды пришел новый секретарь Союза писателей – Фадеев. Он принес корзинку фруктов и передал Елене. Булгаков устроился на диване, и гость сел рядом. В конце беседы Булгаков просил лишь одно – чтобы его семью не оставили без внимания.

– Мы всё сделаем, что возможно, – заверил Фадеев и добавил: – Если появится возможность, мы опубликуем Ваши произведения – Вы талантливый писатель. Будем надеяться, что такие дни настанут.

Фадеев имел в виду, что после смерти Сталина такое станет возможно. И от волнения его голос задрожал:

– Михаил Афанасьевич, Вы жизнь прожили мужественно и умираете так же мужественно, я восхищаюсь Вами…

Далее Фадееву не хватило слов, на глазах выступили слезы, и он спешно покинул квартиру, даже забыв свою шапку.

– На него можно положиться, – сказал Михаил жене, – он вас не оставит в трудные дни.

Это подняло ему настроение, и он принялся за роман. Сережа сидел рядом с книжкой в руке, и отец гладил голову сына. Елена за столом стала читать последнюю главу романа. Он слушал и, иногда останавливая ее, говорил, куда внести правку.

Итак, события развивались следующим образом: когда Мастер и Маргарита вернулись в свой подвальчик, казалось, что теперь они будут счастливы. И какое-то время так и было. Но однажды к ним явился Азазелло с дорогим вином и отравил их. Влюбленные умерли, но их души продолжали жить. Оказалось, что Воланд покидает Москву и хочет Мастера и Маргариту забрать с собой на тот свет. Отныне они будут навечно связаны между собой. Если вспомнят Воланда, то вспомнят и про Мастера. Это так же, как когда люди говорят о Пилате, то говорят и об Иисусе. И тут Булгаков вспомнил о себе и сказал:

– Если будут вспоминать о Булгакове, то о Сталине тоже вспомнят, который погубил писателя. Мы с ним навечно связаны, как добро со злом. Тиран сначала уничтожил меня морально – запретив издавать, а вот теперь – физически. Доктор сказал, что, не будь столь сильного морального удара, эта болезнь не проявилась бы.

– А что же будет с поэтом Иваном, он так и останется в лечебнице для умалишенных? – спросила Елена Сергеевна.

– Он выйдет из тюрьмы, но уже сломленным, то есть смирившимся человеком. И с тоской будет глядеть на Луну, вспоминая Иешуа. Это ждет всех честных людей в стране тирана. По-другому не может быть. А те, кого власть не смогла сломить, сгниют в тюрьме. А такие проходимцы, как Лиходеев и Семплеяров, после их ареста снова окажутся у власти, хотя и на других должностях. Они – люди тирана и верно служат ему. Вот так закончатся судьбы этих героев.

– А что будет с Пилатом, хотя понятно, он очутится в аду?

– Будет так: когда черные всадники Воланда со своей свитой достигнут Ада, там увидят Пилата. Прокуратор будет навечно прикован к своему креслу между гор и пропастью, где он пребывает уже две тысячи лет в мучениях за свой грех, что струсил перед тираном – императором Тиберием – и не спас Иешуа.

– Может быть, его следует простить, как и Фриду? Все-таки у него была совесть, и он пытался спасти философа Иешуа.

– Я думал о том же: пора дать свободу Пилату. Прокуратор Иудеи искупил свой грех – он не был полным негодяем. Я отправляю его по лунной дорожке в рай – к Иешуа. Им будет о чем вспомнить и поговорить. Судьба Пилата и Иешуа исторически едины. И, как ни странно, это сделает благородный Мастер, судьба которого схожа с жизнью Иисуса. Там, где правят тираны-дьяволы, жизнь честных умных людей трагически одинакова.

В эти дни Ягода позвонил вождю и сообщил, что опальный Булгаков заболел неизлечимой болезнью. В ответ Сталин сказал:

– Ему повезло, – и опустил трубку.

А через три дня вождь вызвал к себе Луначарского, Фадеева, Немировича-Данченко, а также главного редактора газеты «Известия». С волнением те вошли в кабинет, и каждый гадал о причине вызова. Всем было страшно. Разговор с вождем для чиновников иногда заканчивался тюрьмой. Тем более репрессии в стране шли полным ходом.

Сталин с трубкой во рту пригласил их к столу, а сам стал расхаживать за их спинами.

– Я вот зачем вызвал вас. Луначарский, Вы знаете, какая трагедия произошла с писателем Булгаковым?

Пожилой министр поднялся с места.

– Нет, товарищ Сталин.

– А Вы, Фадеев? Глава наших писателей?

– Он смертельно болен, умирает. На днях я был у него дома.

– А театр знает? – спросил вождь у главного режиссера.

– Да, нам известно о его болезни. Наши сотрудники навещают его.

Сталин продолжил:

– Плохо, что министр культуры не знает, что талантливый писатель, драматург России умирает. Да и Вам остальным – минус: почему не пришли ко мне, ведь его нужно срочно в правительственную больницу, к лучшим врачам. Всем должен заниматься я сам: спасать Булгакова, когда «Дни Турбиных» хотели отменить, и когда бедный Булгаков остался без работы и чуть ли не голодал. А ведь на мне – вся страна, тысячи проблем. А вы, деятели искусства, молчите. Я уже направил к нему домой министра здравоохранения. Надо быть внимательнее к талантливым людям – это наше достояние. Да, хотел у вас спросить, говорят, что Булгаков долгие годы писал какой-то интересный роман. Кто из вас читал его, о чем он?

Все молчали, и главный режиссер произнес:

– Нашим актерам у себя дома Михаил Афанасьевич читал некоторые главы. Они очень хвалили произведение. Это роман о дьяволе, который решил посетить Москву.

– Мне сказали, что у этого дьявола есть прототип, интересно, кто же? – широко улыбнулся вождь, делая вид, что это забавляет его.

У режиссера внутри похолодело: он понял, к чему этот вопрос.

– Я не заметил сходства с кем-либо. Это классический образ дьявола, как из поэмы Гёте. Должно быть, Булгаков оттуда заимствовал его, – такими словами он решил защитить писателя. – Еще раньше Булгаков писал что-то о дьяволе, он называет себя мистическим автором.

– Если так, то все свободны, кроме Ильина.

Когда в кабинете остался только редактор «Известий», Сталин сказал ему:

– Завтра опубликуйте статью об этой встрече. Пусть народ знает, что я забочусь о писателях, даже о тех, кто критикует меня. А вот что касается таких чиновников, как Луначарский, – они не думают о своих людях, пока товарищ Сталин им не укажет. Из-за таких чиновников у нас в стране медленно происходят изменения, хотя товарищ Сталин строго их наказывает. В таком духе надо написать статью.

И тут молодой редактор решил проявить инициативу:

– Товарищ Сталин, может быть, после этой статьи дать развернутую статью о писателе Булгакове? Как бы в подтверждение Ваших слов о талантливом писателе.

– Нет, не надо, – оборвал его генсек. – Делайте так, как я сказал.

– Будет исполнено, товарищ Сталин.

В этот час Симков – министр здравоохранения – сидел у кровати Булгакова. Он сообщил больному, что будет хорошо, если писатель две-три недели полечится в правительственной больнице.

– Там лучшие условия в стране, – пояснил министр, – может быть, Ваше здоровье пойдет на поправку?

Булгаков усмехнулся:

– Спасибо за заботу, но уже ничего не поможет, и Вам, как доктору, это хорошо известно.

– Согласен, и всё же это может продлить вам жизнь. Давайте поедем прямо сейчас.

– Я хочу быть дома, среди своих.

– Я умоляю Вас, понимаете, это приказ товарищ Сталина, и я должен его выполнить. Буду с Вами предельно откровенен, я боюсь Сталина. Меня не должность беспокоит, все-таки я из старых интеллигентов, как и Вы. Боюсь, после Вашей смерти меня обвинят, что я не спас знаменитого писателя. И это будет поводом объявить меня «врагом народа». Дело в том, что при Ленине я дважды на совещании критиковал Сталина. Вождь такое не прощает, и я жду своего часа.

Без всякого колебания Булгаков сказал жене, которая стояла за спиной министра:

– Лена, собери мои вещи в чемодан. Надо помочь Виктору Фёдоровичу, но одно условие: что обо мне говорит интеллигенция в Москве? Дайте слово, что скажите одну правду.

– Хоть и гуляют сплетни о Вас по Москве – всё же интеллигенция Вас любит. Вы держались очень долго, и для этого надо иметь мужество. Поверьте, люди Вас не забудут.

Из голубых глаз писателя потекли слезы. Ему было приятно слышать такое.

Больного усадили на коляску, и Елена укрыла мужа теплым одеялом, так как на дворе был февраль. Два медбрата спустили коляску вниз. Там коляску перенесли в широкую машину, где министр в каракулевой шапке сел спереди. У подъезда жена в пальто и сын в куртке стали махали отцу, и машина тронулась по заснеженной дороге.

Через два дня этот же автомобиль снова прибыл к этому месту и увез Елену и сына Сережу к писателю. Больница находилась за городом, в лесу, в бывшей усадьбе капиталиста Бертольда, которого большевики расстреляли, так как он не желал отдавать свой дом. Там они гуляли по заснеженной аллее, толкая коляску вперед. Булгаков сожалел, что уже не различает лиц – лишь светлые и темные силуэты. А ему напоследок хотелось увидеть лес и лица жены и сына. И муж рассказал, как ему здесь скучно, а процедуры не принесли облегчения. Затем они вернулись в просторный холл, где стояли большие горшки с пальмами. Там Булгаков сказал жене, что хочет внести некоторые изменения в роман и пояснил их суть. Елена на диване стала читать последнюю главу, а он временами говорил ей, где надо добавить или изменить. Простив Пилата, который по лунной дорожке отправился к Иешуа, в мир света, Воланд со своими людьми и Мастером и Маргаритой поскакали дальше по темному небу. И тут Маргарита заметила, как преобразился Коровьев. Оказалось, в прошлом это был вполне культурный человек, пока не оказался во власти Воланда. Так же и с Азазелло – тот не всегда был таким палачом, как чекисты Сталина.

– Видишь ли, я хочу сказать, что люди Воланда не сразу стали такими темными личностями. Я, как и Иешуа, считаю, что люди не рождаются злыми, такими их делает среда обитания. Сегодня долго думал, куда же попадут мои герои – Мастер и Маргарита – после смерти: в ад, где темень, или в рай – в мир лунного света? И решил, что они не заслуживают ни того, ни другого. Это будет между ними, там, где царит Покой. Наш Мастер всегда мечтал спокойно жить в своем домике и писать книги.

И тут Елена в изумлении спросила:

– Мастер не заслужил Луны? И всё из-за того, что его возлюбленная согласилась стать ведьмой на балу, то есть пошла служить к дьяволу? Ведь я тоже ради тебя была готова служить Сталину. Ты считаешь, что писатель Булгаков не заслужил Рая?

– Так и есть.

– Но ведь это я согрешила, я стала ведьмой и уговорила тебя написать «Батум».

– Неважно, кто уговорил, важно лишь одно – что я написал хвалебную пьесу о тиране. В таком же положении оказался и мой герой Мастер. Эта ошибка стоила мне жизни. Я из-за этого смертельно заболел. Не будь этого проклятого «Батума», я продолжал бы жить, хотя и это существование нельзя назвать жизнью.. Так мне и надо! И вместе с тем, я не заслуживаю Ада, как и Рая. Меня сломали, я не выдержал испытания на совесть, которое нам посылает Господь. Это называется – судьба. В моей жизни всегда не хватало покоя, чтобы творить, пусть он будет хоть на том свете.

– Да, ты заслужил этого Покоя. И всё же я не совсем согласна: твое место – рядом с Иешуа.

– Нет! В свою эпоху Иешуа выдержал испытание на честность, а я – нет. Кажется, в этом романе я сказал всё – счета оплачены, как и в моей жизни. Да, надо еще добавить, ты мне напомни, я могу забыть: когда Воланд будет покидать Москву, то Дом Грибоедова – Союз советских писателей – надо сжечь. С уходом дьявола и его власти большевиков это общество лгунов и подхалимов, которое оберегало этот лживый строй, тоже разбежится, как при пожаре.

– Интересно, когда же это случится? – задумалась жена.

– Что касается Советской власти – я не знаю, но Сталин пребудет у власти еще лет десять-пятнадцать и умрет после семидесяти, как и многие старики. Может, тогда мой роман и опубликуют?

– Будем надеяться. Я всю свою оставшуюся жизнь посвящу тому, чтобы твои произведения вышли в свет.

– Какое чудо иметь такую жену, друга! Тебя сам Господь послал ко мне в самые тяжелые дни моей жизни.

– Значит, ты заслужил это, – улыбнулась Елена.

Михаил со счастливым лицом пожал теплые руки жены. Ах, как ему хотелось увидеть самое красивое лицо на свете! Но это был расплывчатый силуэт. Затем он снова спросил:

– Скажи честно, ты не жалеешь, что оставила обеспеченного мужа и связалась со мной? Я хочу, чтобы и ты была счастлива.

– Михаил, я уже устала отвечать тебе. Снова повторяю: я была счастливой женой, и такой же останусь после, потому что я с тобой обрела смысл жизни – это твои произведения. А твой последний роман – это шедевр, классика и мне хочется как можно скорее донести его до читателей. Для них это будет настоящий праздник души.

– После таких слов даже умирать не страшно, хотя умирать всё равно страшно.

И после Булгаков провел глазами по стене и увидел большой цветной портрет Сталина. «Даже тут он преследует меня». Писатель опустил голову и уперся глазами в пол. Затем произнес:

– Моя жизнь оказалось тяжелой – и всё же я состоялся как писатель. Разумеется, не о такой жизни я мечтал – всё же я счастлив. Очень важно, чтобы каждый человек сказал о себе такое, покидая это мир.

Вскоре в раздумье его тяжелая голова поникла, и он сам себе сказал:

– Вот что тревожит меня: поймет ли замысел моего романа новое поколение читателей, ведь в романе мы многое завуалировали, чтобы люди Сталина не догадались о замысле автора?

Спустя два месяца Булгаков умер в возрасте пятидесяти трех лет в своей квартире, лежа на диване. Писатель слушал радио, откуда доносилась музыка Вивальди – «Времена года».

Сталин умер в 1953 году, но дух тирана и по сей день жив.

Елена Сергеевна лишь в 1966 году смогла опубликовать роман «Мастер и Маргарита» в журнале «Москва». Но для широкого круга Булгаков оставался малоизвестным писателем, хотя начали ставить его пьесы. Лишь во время перестройки Горбачева – с падением власти коммунистов (в 1990 году) – его романы стали издаваться миллионными тиражами. Сегодня это самый знаменитый писатель России.

Имена советских писателей со множеством наград, орденов и памятниками стали забываться. Булгаков же остался навечно, хотя многим замысел его романа «Мастер и Маргарита» до сих пор не совсем ясен.

Могилу поэта Мандельштама в Сибири так и не нашли. Ссыльных хоронили в безымянных могилах.

Елена Сергеевна ушла из жизни в 2000 году, полностью исполнив волю мужа.

Самарканд, 2020 год

Content

Артур Самари
Мастер и Воланд