Александр Бубенников

Царь опричный

1

Царь-вдовец и поминовение царицы

Всего через восемь дней после трагической кончины царицы Анастасии митрополит Макарий, первые святые отцы Русской Православной Церкви и думские бояре пришли в покои Ивана Васильевича и предложили сильно горевавшему о супруге 30-летнему царю-вдовцу искать новую невесту.

– А как же законы человеческой пристойности? – еле слышно спросил чёрный лицом, выплакавший глаза государь. – Даже наши деревенские вдовцы-мужики через семь дней себе баб для женитьбы не подыскивают… Законы пристойности блюдут строго… Полгода, год, а то и пара лет требуется, чтобы церковные законы исполнить… Как там, владыка, какая правда?.. Что скажешь на этот счёт?..

Митрополит Макарий, к которому был обращён вопрос, только тяжело вздохнул, пожевал губами застывшие на языке слова «надо, государь, если это тебе и всем надо», но ничего не ответил. Застыл с печальным лицом, как вкопанный, выдерживая многозначительную паузу.

– Мужикам-вдовцам нечего торопиться с новой женитьбой и поиском невест. А за тобой, царь, стоит целое государство, и царю нужна царица, чтобы Русь новыми землями и народами прирастала, да и себя от врагов и недругов защищала. – Сказал велеречивый думский боярин Данила Романович Захарьин. – Пусть мужики как-то перебьются и даже перепьются в долгих поисках невест, а за скорым браком русского царя интересы Москвы должны стоять.

Царь дёрнул щекой, покривился, не то, улыбаясь легонько, не то, гневаясь, но не сильно, скорее снисходительно, и сурово оглядел замерших в почтительном поклоне советчиков «искать невесту. На глазах государя выступили слёзы, когда он со слёзным комком в горле обратился к ближайшим родичам почившей, только что похороненной любимой царицы:

– Настасьюшка-то не обидится там? – он сделал неопределенный жест рукой, показывая куда-то ввысь и вдаль… – Ведь душа после лютой смерти государыни девять дней ищет в новый духовный мир… Телесная жизнь моей любимой супруги завершилась восемь дней назад… Завтра девятый решающий… Не рано ли разговоры вести о поисках новой невесты, когда место души погибшей царицы не определилось…

– Правильно молвишь государь о душе нашей любимицы… – Сказал, погладив окладистую бороду боярин Василий Михайлович Захарьин-Юрьев, двоюродный брат царицы. – В эти дни и, особенно, на девятый день нам, самым ближайшим родичам усопшей Анастасии, важно не только быть верным русским православным традициям, но и своими душами в живых наших телах отпустить душу из умершей телесной оболочки на волю… Иначе душа моей любимой сестрицы долго не сможет обрести покоя… Душа её должна обрести покой… А завтра во время поминовения определимся со всем и с невестой, в том числе… Главное, чтобы ты был готов к принятию государственного решения о твоём новом браке…

– Именно нам, родным… – поперхнулся боярин Иван Петрович «Хирон» Захарьин-Яковлев, троюродный брат Анастасии, но тут же, откашлявшись, восстановив нормальное дыхание, продолжил. – …и самым близким царицы, на завтрашнем дне поминовения в честь девяти ангельских чинов, которые являются защитниками душ усопших, надо просить о помиловании безгрешной души сестрицы.

– Завтра?.. – царь вытер слёзы и, горько выдохнув из горла слёзный комок, внимательно посмотрел на митрополита, а потом обвёл взглядом родичей-бояр. – А владыка мне уже на четвёртый день после кончины царицы напомнил, что её душа с личным Ангелом-хранителем заходит в райские врата и может обозревать всю тамошнюю райскую красоту… Правильно, владыка?

– Да, государь, – кротко ответил митрополит Макарий. – С четвёртого по девятый день душа её на шесть дней забывает всю мировую скорбь, которую она чувствовала, будучи в телесной живой оболочке. Раба божья Анастасия никогда не была грешна, я знаю, что говорю, и говорю истинную правду. Но даже, если бы душа Анастасии была в чём-то грешна, то душа начинает в райских пенатах укорять себя. А на девятый день Господь Бог, Царь Небесный приказывает Ангелам душу грешную на поклонение… И там душа грешная Анастасии…

– Душа у неё, моей нежной женушки была безгрешной, – прошептал Иван Васильевич, и его глаза снова наполнились слезами мучимого душевными страданиями несчастного вдовца. – Безгрешная у неё душа, владыка, безгрешная…

Митрополит грустно вздохнул и, выдержав многозначительную долгую паузу, продолжил:

– Безгрешная или грешная, это неважно… Всё равно душа на девятый день после телесной смерти, выйдя из оболочки тела, со страхом и трепетом предстаёт перед Небесным Троном Всевышнего… И именно в этот день наша церковь будет молиться о милосердии Бога к усопшей, несказанно рано почившей рабе божьей Анастасии…

– Владыка, хочу переговорить с глазу на глаз на девятый день сразу после молебна перед скромной трапезой поминовения. Хочу задать один прямой вопрос. – Царь усмехнулся с жалкой улыбкой страждущего раба божьего. – Как ответишь, так и будет… С невестой… И, вообще, как жить теперь мне…

Затянувшееся молчание прервал боярин Фёдор Иванович Умной-Колычев, дальний родич Анастасии и всех Захарьиных, любимец Грозного, отлично выполнявший поручения царя окольничим в Посольском приказе.

– Господь отпустит муки душе грешной или безгрешной всё равно…

– У Анастасии была безгрешная душа… – еле слышно выдохнул прослезившийся царь-вдовец. – Слышишь, Фёдор…

– …Слышу, государь, – промямлил побледневший боярин. – Но даже попав в ад после девятого дня земной смерти, душа может искренне покаяться, увидев все муки грешников в аду. Душа должна вспомнить свои неправильные действия и поступки, признать неправоту своих действий и помышлений вольных или невольных. А мы на поминовении вспомним всё только хорошее и светлое в земной жизни Анастасии. Авось, и наши добрые слова о царице помогут её на Божьем суде… Я-то знаю, где ей предстоит коротать вечность – в раю, конечно…

Сразу после молебна на девятый день после кончины Анастасии царь задал митрополиту мучивший его несколько дней вопрос:

– Скажи, владыка, могу я жениться на сестре короля Сигизмунда-Августа?

Без долгого раздумья митрополит ответил уверенным спокойным голосом:

– Можешь, государь…

– Только одна незадача выходит с выбором невесты. Насколько мне известно, владыка у бездетного Сигизмунда-Августа, сына короля Сигизмунда Старого и Боны Сфорца есть две сестры, старшая Анна Ягеллонка и младшая Екатерина Ягеллонка…

– Есть из кого выбирать, государь…

– Но старшей, точнее, старой Анне уже тридцать восемь лет, а младшей тоже не мало, тридцать четыре года… На рождение детей рассчитывать не приходится… Но брачная овчинка стоит серьёзной выделки: любая сестра бездетного Сигизмунда-Августа может перенести при замужестве со мной в Москву права королевского дома Ягеллонов на Литовское княжество, разумеется, временно. Трудность в том, как утвердить на литовской земле права царя Москвы и его престолонаследника…

– Царевича Ивана Ивановича?

– Да, Ивана… Или Фёдора… И совсем легко можно будет договориться с королем Сигизмундом-Августом, в случае моей удачной женитьбы на одной из его сестёр-невест, насчёт соглашения с Польшей о разделе союзниками побеждённой Ливонии…

– Можно будет напомнить королю, что твоя тётка Елена Ивановна была женой невестиного дяди Александра Казимировича. – Митрополит задумался и осторожно напомнил. – У твоей тётки, между прочим, возникли большие сложности в браке при её нежелании принимать латинскую веру. Но с другой стороны, при нежелании польских невест креститься по православному обычаю, можно привести другой приме, не как у твоей тётки. Великая княгиня Софья Витовтовна при замужестве с твоим прадедом Василием Дмитриевичем была крещена по-нашему обычаю.

– Главное для меня, владыка, что ты дал согласие на мой второй брак.

Действительно, за скромным поминальным столом тихого поминовения без горячительных напитков вспоминали только хорошее и доброе из жизни Анастасии. Бояре вели себя достойно, скромно и сдержанно, говорили почти шепотом, время от времени поглядывая на молчаливого мрачного царя, отдавшегося своим тревожным государевым думам. Как в 1557 году к ливонским границам выступило сильное московское войско под началом сидящего за поминальным столом боярина-воеводы Данилы Романовича и касимовского правителя Шаха-Али. Поначалу всё шло великолепно для Москвы, большая часть Ливонии была сильно разорена, к весне 1559 года русские войска заняли множество ливонских городов-крепостей, учредив московские порядки на этой земле. Но в 1560 году в затянувшуюся войну на стороне Ливонского ордена выступили опасные противники Москвы Польша и Швеция. Великий магистр Ливонского ордена Кетлер стал вассалом Польши, а Москва неожиданно для себя вместо одного слабого противника получило несколько сильных врагов – Польшу, Швецию, Литву и присоединившуюся к союзу Данию. «Ведь король Сигизмунд может за перемирие при моём браке с сестрой и перенесении прав на Литву Ягеллонов в Москву может потребовать от меня возвращения Польше Смоленска, а там и до Пскова или Новгорода дело может дойти. Лиха беда – начало кроить земли… Что же делать, как брак устроить и земель не потерять, а приобрести?»

Неожиданно очнувшийся митрополит Макарий, прервав его мысли, обратился с вопросом, как бы, ко всем присутствовавшим на поминовении, но в значительной степени к царю:

– Князю Владимиру Старицкого сообщали о поминовении на девять дней?

– На сороковины сообщим, – пообещал Данила Романович, – он же нашей Анастасии седьмая вода на киселе… Да к тому же двоюродный брат царя Ивана Васильевича не особенно жаловал царицу Анастасию…

– На поминовение девятидневное приглашают только самых близких родных усопших, владыка, – сказал боярин Василий Михайлович. – Государь сам знает, кого приглашать сюда, а кого не приглашать… Сказал бы, нужен ему брат Владимир, сообщили бы и доставили…

– …И безопасность личную обеспечили бы, – поддакнул боярин Иван Петрович, – в лучшем виде, если бы государь нам приказал.

Царь неторопливо поднял руку, призывая к вниманию и отчеканил строгим голосом не терпящим возражения:

– Фёдор Колычев подберёт в своём посольском приказе послов в Литву с брачным предложением польской невесте, сестре короля Сигизмунда-Августа… Благословения на брак в этот день просить у владыки не буду… Рано и туманно всё… К тому же и сегодня вопрос с крещением невесты стоит так же остро, как и во времена свадебного поезда моей тётки Елены Васильевны к королю Александру. А пока решим так, что и послы в Литву, и бояре во время сговора с панами вопрос крещения не подымают.

– Мы уже вчера после встречи с тобой, государь, обсудили с боярами, как будем встречать в Москве невесту-королевну, где ей надобно жить до перехода в православие, до свадьбы…

– Разумеется, до вступления во второй брак я составлю новое завещание, в котором будет закреплён новый порядок престолонаследия, имущественное положение царицы…

– Хорошо, государь, – вырвалось одновременно из уст Ивана Петровича и Фёдора Ивановича…

– Хорошо, да не всё, – повысил голос царь, – в завещании я укажу расширенный состав душеприказчиков, которые войдут в опекунский совет при престолонаследнике. А главными опекунами царевича Ивана Ивановича будете вы бояре… – Царь цепко глядел в глаза каждому, имя и отчество которого называл. – …Данила Романович, Василий Михайлович, Иван Петрович и Фёдор Иванович… Всякое может случиться, и брак с польской королевной не выгорит, так другой брак придумаем с вами, опекунами будущими… Нельзя русскому царю жить без царицы, правильно мне на молебне сегодня утром сказал…

– Нельзя, государь, – согласно кивнул головой Макарий. – Будет тебе царица, не так, так эта, не эта, так та…

2

Брачное посольство в Польшу

Московскому послу Фёдору Сукину, отправленному Великое Литовское княжество с брачным предложением от царя Ивана Васильевича было дано следующее письменное предписание:

«Едучи дорогою до Вильны, разузнать накрепко про сестёр королевских, сколько им лет, каковы ростом, как тельны, какова которая обычаем и которая лучше? Которая из них будет лучше, о той ему именно и говорить королю. Если большая королевна будет так же хороша, как меньшая, но будет ей больше 25 лет, то о ней не говорить, а говорить о меньше».

Перед отъездом Сукина в Вильну государь вызвал к себе своего любимца, главу посольского приказа Фёдора Колычева и полюбопытствовал насчёт содержания письменного предписания послу. Колычев на память осветил это содержание.

Царь хмыкнул с лёгкой улыбкой на устах:

– Надо же, какие телячьи нежности относительно лет, стати большей и меньшей королевен. Дородность пусть оценивают.

– Что не так государь?

– Не важно, так или не так, – усмехнулся Иван Васильевич, – текст письма, приказа для посла не менять… В этом приказе есть нечто трогательное и забавное, смешное даже…

– Но ты, государь, что-то заметил в этом приказе смешное и странное, поясни, если ты считаешь это нужным.

– Я знаю, сколько лет сёстрам, и об уродстве старшей и красоте младшей сестры наслышан от моих верных людей в Литве, из иудейской и русской партий, держащих мою сторону.

– Так я прикажу Фёдору Сукину связаться с ними…

– А вот этого делать не надо, Фёдор Колычев, только засветишь моих людей, отрежешь уши и выколешь глаза моих тайных приверженцев, разведчиков своего рода…

– А-а… Понял государь… – Промямлил Фёдор. – Приказ не меняем, ориентируемся на месте и тут же все детали переговоров с королём и его сановниками тут же передаём тебе… Ведь брачное дело не терпит…

– Не терпит, Фёдор, это верно. – Царь взметнул руку, призывая к вниманию главы посольского приказа. – Вот о тебе, Фёдор Колычев, я знаю, что ты дальний родич царицы Анастасии. Просвети меня о степени родства твоего к роду Захарьиных. Я ведь любознательный и любопытный государь, вот и восполни мой пробел в знаниях…

– Слушай, государь, раз тебе это нужно, – пылко, покраснев, ответил Колычев. – Основатель нашего рода Фёдор Александрович Колыч был внуком Андрея Кобылы и двоюродным дядей Захарьина-Кошкина. Так что с твоей царицей Анастасией, нынешними Захарьиными из регентского совета и прочими из сильной боярской московской партии… я одной крови…

– …Крови Кобылы, – тонко пошутил государь. – Я понял, что княжеской крови Рюриковичей у тебя и всех членов партии Захарьиных-Романовых не течёт…

– Не течёт, государь, – согласно кивнул головой Колычев. – Через царицу Анастасию наш род, в жилах которого течёт кровь Кобылы, к трону приблизился, знатность свою увеличил…

– Ступай, Фёдор, и твоего тёзку Сукина вразуми, что он едет в Литву с государевым поручением особой важности. Многое зависит от этого брачного предложения, судьба мира и войны на наших западных границах. Выполняй царское поручение и Сукину накажи, пусть потроха живота выложит, но добьётся исполнения царского приказа в тонких политических играх государя Московского.

– Слушаюсь, государь. – Рявкнул с пьяным куражом исполнителя повеления Грозного царя Колычев и подумал тут же, трезво и мрачно: «Может, я зря огорчил государя тем, что в жилах его любимой супруги, как и во всех Захарьиных, Колычевых текла и течёт доныне «кобылья» кровь? Надо же угораздило наших предков обозначить своё место в истории нашего государства с прозвищем, а потом и фамилией Кобыла… Но ведь потомки Андрея Кобылы изменили смешное прозвище на более благозвучные фамилии Колычевых, Юрьевых, Захарьиных, Романовых…»

Прибывший в Вильну посол Сукин быстро и бесхлопотно выяснил, что младшая королевна значительно краше и образованней старшей королевны, потому панам, ведшим переговоры с ним от имени короля, было предложено Сигизмунду-Августу выдать за царя Ивана Васильевича его младшую сестру Екатерину. Как не выпытывал панов-переговорщиков о возрасте Екатерины, паны только разводили руками: «О возрасте невесты-королевны даже высокородные женихи не будут знать всё до конца».

Ещё одним «техническим» препятствием для заключения брака оказалось родство короля Сигизмунда и королевны с императорскими и королевскими домами Европы. Сукин напирал на то, что московский царь тоже не лыком, ведёт своё родство от Римских императоров через отца Василия III и деда Ивана Великого, а через мать княгиню Елену Глинскую со знатными родами великого княжества Литовского.

А в ответ паны-переговорщики от имени короля Сигизмунда Второго Августа: мол, отец короля и королевны Сигизмунд Первый, умирая, приказал всё семейство Императорам Священной Римской империи. Посему Сигизмунд Второй должен сослаться с нынешним императором Фердинандом Первым, королём Германии, а также с другими королями Европы, а также своими близкими родственниками, в первую очередь, с зятем герцогом Брауншвейгским и с племянником королевичем Венгерским. Услышал Сукин от панов, что король должен обсудить брачный вопрос с польским сеймом, радой по-московски. Сукин удивился: «А зачем усугублять брачное дело подключением лишних инстанций – сейма-рады?» А от панов услышал о пикантном положении короля Сигизмунда Второго: тот является последним королём польским и великим князем литовским, получившим корону через наследование, не будучи избран сеймом-радой.

«И что ваша рада может запретить брату-королю выдать замуж сестру-королевну за русского царя? – искренне ужаснулся Сукин. – Наша боярская дума сделает то, что её скажет царь». На что паны-переговорщики только посмеялись над московскими порядками, а потом уже серьёзно просветили посла царя пикантными обстоятельствами «приданого невесты»: поскольку королевна Екатерина родилась в Польше, то и приданое её хранится там, и распоряжаться им король без согласия сейма-рады не может.

Сукин почесал глубокомысленно затылок и грустно ответил панам-переговорщикам: «Мы видим из ваших слов нежелание вашего короля приступить к брачному делу, если он такое великое дело для наших государств откладывает в долгий ящик». Но у Сукина была последняя возможность сыграть на чувствах панов и он спросил: «И со страшненькой сестрой короля Анной будет та же долгая история?» Паны ответили: «Всё едино и долго, что с Екатериной, что с Анной, тем более у Анны старый конфликт с братом, Так что пусть русский царь остановит свой выбор на Екатерине и добивается своего, но это дело не простое…»

Сукин доложил всё, как есть, Колычеву и царю. Решено было послать новое посольство к брату-королю, поехали Кошкин и тот же Сукин. Так этим послам паны-переговорщики именем короля сказали, что брак с сестрой- королевной возможен тогда, когда этот брак доставит королю и Польше выгодный мир, а это так или иначе связано с уступками царя по Смоленску.

Московские послы поняли, что и здесь дело откладывается в долгий ящик. Но они имели приказ царя самолично рассмотреть невесту Катерину и передать свои впечатления царю Ивану Васильевичу. Но и здесь паны-переговорщики были непреклонны: «И между незнатными людьми не ведётся, чтобы, не решивши дело, сестёр своих или дочерей давать смотреть кому-либо посторонним». Послы противились: «Мы не посторонние люди, а выполняем поручение жениха-царя, – не увидев королевны Екатерины и челом ей не ударивши, что, приехав в Москву, царю своему говорить? Кажется нам, что у короля вашего нет желания выдать свою сестру за нашего царя».

Паны московским послам терпеливо объяснили, что иноверцам, исповедавшим греческую веру, не положено видеть королевну латинской веры, поскольку у неё все придворные и слуги поляки-латиняне. И они о конфузе разглядывания иноверцами королевны всё расскажут своим, и у польской рады с королём выйдет конфликт. Паны-переговорщики сжалились над сильно огорчёнными московскими послами, посоветовав тайно посмотреть на королевну Екатерина, когда та пойдёт на службу в костёл. Послам пришлось согласиться на такой способ дальнего пригляда за королевной по простой причине значимости русской поговорки – на безрыбье и рак рыба. Нечего было докладывать государю по приезде в Москву, ибо брат-король соглашался на брак с царём Иваном сестры Екатерины только в том случае, если это брак будет с выгодным перемирием для Сигизмунда.

Поскольку на этот раз перемирие при брачном договоре не было сопряжено с оговорками насчёт Смоленска и других городов, московские послы отъехали к себе с предложением Сигизмундом следующего выхода из брачного тупика. Прежде чем решать дело о сватовстве царя к королевне надо заключить короткое перемирие или даже длительный мир между двумя конфликтующими сторонами – Сигизмундом Вторым и Иваном Четвёртым – для переговоров об этом воеводы и послы должны съехаться на границе стран, а до этого съезда послов-воевод не вести никаких боевых действий в Ливонии. Предполагалось, что московские послы передадут царю устное предложение короля, а письменную государственную грамоту от Сигизмунда-Августа привезёт знатный посол-вельможа с особыми королевскими полномочиями, князь Иван Шимкович, к тому женатый на дочери Ивана Михайловича Вишневецкого, Александре.

Сразу после отъезда московских послов, король собрал у себя в замке своих доверенных приближённых: князя Шимковича и главу иудейской партии в Литве Илью, осуществлявшего тайную челночную дипломатию между Вильной и Москвой с Бахчисараем. Илья был вхож как во дворец ханов Гиреев через их старого советника Моисея, так и в московские царские палаты Грозного, через родственные связи с Глинскими. Опытный дипломат Илья выполнял роль двойного или даже тройного агента, в услугах которого нуждалась Москва Грозного царя, Вильна короля Сигизмунда-Августа и Крымское ханство хана Девлет Гирея. Именно от Ильи и его ставленников Грозный знал и о возрасте королевен Анне и Екатерине, их физических и духовных качествах, о достоинствах и недостатках воспитания и образования. К тому же Илья напрямую контактировал с магистром Кетлером, выполняя поручения заинтересованных сторон, в первую очередь короля и хана.

Король Сигизмунд в красивом меховом кафтане и мягких кожаных сапогах предложил присесть его приближенным у камина, и тут же перешел к делу. Голосом, не терпящим возражения, обратился к Шимковичу:

– Ты, Иван, завтра или послезавтра едешь с моей верительной грамотой к царю. В грамоте будет написано то, что устно было сказано московским послам. Воеводы с двух сторон собираются на границе двух стан и договариваются о подтверждение перемирия и брака царя и королевны…

– Но ведь царь Иван никогда не пойдёт на пограничные переговоры, – жёстко усмехнулся черноглазый черноволосый Илья неопределённого возраста. – Это ловушка для царя, ибо нарушаются древнерусские традиции, великокняжеские прародительские обычаи вести мирные переговоры с врагами в столице русского государства… И царь не поддастся на эту хитроумную королевскую уловку…

– Конечно не поддастся, – кивнул головой Сигизмунд, – но мы вынудим его посвятить в планы Вильны не только свою боярскую думу, но и многих князей и воевод…

– И что из этого, – мрачно спросил широкоплечий коренастый Шимкович с выразительными синими глазами, – где наш интерес? Где наша выгода, король?

– А выгода в том, что должны проснуться противники царя, князья и бояре, противники его действий на востоке и западе, ущемлённые в правах удельные князья и доморощенные феодалы. Ему ведь будут ставить в вину, что он сорвал дипломатические переговоры с мной, с Литвой, Польшей, Ливонией. Мы ведь всё равно начнём скоро военные действия против Москвы в Ливонии. Ударим по царю извне, а изнутри он получит русскую княжескую и боярскую измену как его династических противников, так и недовольных, ущемлённых царём бояр, воевод…

– Это уже по моей части… – прошипел Илья. – Есть такие силы в столице и во многих ущемлённых крупных городах, в том же Новгороде, Пскове, Твери, да и в Смоленске тоже…

– Ведь не только Москве привечать литовских князей, недовольных притеснением латинянами их греческой веры… – Сигизмунд привстал для сообщения главного пассажа. – Пора и Вильне встречать знаменитых русских изменников и предателей из царского стана, князей и бояр, греческой веры, что они именуют православной… Пусть изменники-беглецы приобщаются к латинской вере… Надо помочь Литве и Польше в разжигании заговоров против царя и измен изнутри Русского государства… Надо ломать хребет царю и его союзников изнутри… Когда война идёт на страну извне, легче огонь сопротивления тирану изнутри раздувать…

– У меня есть надёжные люди в Москве, недовольные правлением царя, – сказал с угрозой в голосе Шимкович. – Во время моего посольского визита я успею переговорить с глазу на глаз с противниками царя.

– А мне не надо давать никакие посольские поручения, – игриво хохотнул Илья, – я и так через доверенных людей во двор вхож, хоть в гости к самому Ивану Васильевичу… Он меня ценит как своего тайного агента в Вильне… Аж плачет, когда я ему о его матушке Елене Глинской напоминаю…

– Ничего не поделаешь, – заключил король, – дела марьяжные скоро уступят место делам ратным нового этапа Ливонской войны. И в это опасное тревожное время неплохо бы спровоцировать заговоры и измены изнутри Московского государства… И царя изолировать, отстранить от управления войсками, государством…

– Отстранить или устранить, – спросил Шимкович.

– Как угодно, – Сигизмунд, – русско-литовской войны не избежать. А раз так, отстраняйте, устраняйте русского царя-полководца…

– Если травить ядами, то у нас по этой линии старик Моисей Старый, его племянник Моисей Молодой и их доверенные люди поднаторели в отравлении князей и княгинь… Разумеется чужими корыстными руками, чтобы подозрение не пало на истинных исполнителей-грешников… – Илья вздохнул. – Надо снова какого-нибудь повара при царском дворе за мзду великую найти и задействовать напрямую по своему природному предназначению отравителю… С повара Поганки всё на Руси когда-то началось – и пошло-поехало…

– Помню-помню… Старый Моисей мне рассказывал… – улыбнулся король. – Ты, Илья с твоим Моисеем Старым были всегда великолепные памятливые рассказчики на исторические мистические темы… Есть чему у вас поучиться в искусстве плести политические государственные интриги с дьявольским напором…

– Завтра поеду в Москву, не послезавтра, – сказал Шимкович, – хоть на один день, да ускорю начало литовско-русской войны… Проявлю личный напор воеводы без всякой дьявольщины и мистики…

3

Внешние политические и внутренние интриги

После зимнего наступления 1559 года русские войска, разгромив 10-тысячную армию нового магистра Готхарда Кетлера, дойдя до Риги, в конце февраля вернулись на старые позиции с огромными трофеями и множеством пленных. Тогда же Иван Грозный предоставил Ливонской конфедерации – объединению ряда епископств Римской католической церкви и немецких рыцарей Ливонского ордена – перемирие с марта по сентябрь, не закрепив однако свой военный успех. В сложившейся ситуации магистр Кетлер, воспользовавшись данной ему передышкой, обратился за помощью к королю Сигизмунду-Августу, обеспечить защиту от Литвы и Польши Ливонии. Уже 31 августа 1559 года в Вильне был заключен «Виленский договор» между Кетлером и Сигизмундом о вступлении всей Ливонии под протекторат Польши. Согласно неожиданному для Москвы «Виленскому договору» король Сигизмунд был обязан защищать Ливонию от военных посягательств Московского государства. По этому договору магистр отдал королю под залог девять волостей Ливонии с дополнительным условием, что если Польша захочет эти волости выкупить когда-либо, то должна заплатить 700 тысяч польских гульденов.

Король Сигизмунд через своих послов велел довести до сведения царя Ивана, что отныне вся Ливония отдалась под польское и литовское покровительство, и чтобы московские войска не могли вступать в Ливонские земли под патронатом короля. Царь ответил королю:

«Тебе очень хорошо известно, что Ливонская земля от предков наших по сие время не принадлежала никакому другому государству, кроме нашего, платила нам дань, а от Римского государства избирала себе духовных мужей и магистров для своего закона по утвержденным грамотам наших прародителей. Ты пишешь, что когда ты вздумал идти войною на Ливонскую землю, то я за неё не вступился и тем показал, что это не моя земля. Знай, что по всемогущего бога воле начиная от великого государя русского Рюрика до сих пор держим Русское государство и, как в зеркале смотря на поведение прародителей своих, л безделье писать и говорить не хотим. Шёл ты и стоял на своих землях, а на наши данные земли не наступал и вреда им никакого не делал: так зачем было тебе писать о твоих землях? Как хотел, так на них и стоял. Если какую им истому сделал, то сам знаешь. А если магистр и вся Ливонская земля вопреки крестному целованию и утвержденным грамотам к тебе приезжали, и церкви наши русские разорили, то за эти неправды огонь, меч, расхищение на них не перестанут, пока не обратятся и не исправятся».

Король, найдя логическое противоречие в послании царя, отвечал:

«Ты называешь Ливонию своею, но как же при деде твоём была лютая война Москвы с ливонцами и прекращена перемирием? Какой государь со своими подданными перемирие заключает?»

Только желание доказать свои права на Ливонию словесными умозаключениями и политическими ухищрениями в дипломатической переписке первых лиц государств-соперников не могло привести к разрешению политического кризиса в отношениях Москвы и Польши. А тут, как всегда не вовремя для Москвы, умер старый король Швеции Густав Ваза, и до царя дошли первые опасные слухи, что жители Ревеля «во избежание невыносимого соседства агрессивной Москвы» готовы присягнуть новому шведскому королю, престолонаследнику Эрику. Ивану Грозному надо было сохранить как-то мир со Швецией, закрывая глаза на мрачные перспективы потери Ревеля, но широко открывая глаза на вопросы мира или войны с Сигизмундом-Августом в случае неудачного сватовства к его сестре.

Посол Сукин и глава Посольского приказа Колычев доложили царю, что переговоры с панами зашли в тупик, нельзя решать брачное дело на границе стран. К тому же буквально через день прибыл посол Сигизмунда Иван Шимкович с верительной королевской грамотой относительно перемирия и просьбой личной встречи с царём.

– Чего ему надо, выяснили?

– Пан хочет по-особому изложить вопросы брачного дела и мягкого перемирия, без силовых действий противостоящих сторон.

– И как он это представляет, – повысил голос царь, – пусть лучше отменять патронат короля над Ливонией… И мы останемся на землях наших предков…

– Но союз Польши и Швеции очень опасен для нас, – осторожно донёс свои опасения Колычев. – Надо как-то разъединить Польшу и Швецию, пусть временно, но не допустить их союза на Ливонской земле.

– Сам ломаю голову над этим… У моего деда Ивана Великого всегда в кармане был крупный козырь, его союзник крымский хан Менгли-Гирей, который всегда держал Литву в страхе постоянного нападения по первому призыву Ивана Великого… А у нас сейчас другая ситуация, ждём сами постоянного нападения на нас крымчаков, потому и задабриваем ханов Гиреев богатыми подарками, почитай по-прежнему дань платим… Как раньше платили дань ханам Золотой орды… Хорошо, что деду удалось столкнуть лбами ханов Волжского и Крымского ханства…

– Ну, так будем принимать посла Шимкевича, государь?.. – спросил Колычев.

– Немного помурыжим и примем, как не принять королевского любимца, посла-воеводу… Мне надо малость подумать относительно внутренних проблем… Есть доносы, что князья некоторые в Литву засобирались, узнав, что брачное дело у царя с королевной не выгорает… Хоть с боярской думой советуйся, куда, в какую сторону смотреть царю в поисках невесты, к кому свататься…

Шимкевич поклонился и передал верительную грамоту своего короля царю. Спокойным уверенным голосом пояснил:

– О сути предложения встречи на границе ты, государь, знаешь от донесений послов. Я Колычеву и Сукину разъяснил вопрос брачного дела с уступками по Смоленску, Новгороду и Пскову. Но, разумеется, не до конца, не до главной сути предложения польского короля русскому царю.

– Я понимаю так, что ты, воевода, хочешь мне передать нечто с глазу на глаз – не так ли? Насколько мне важно знать эту суть главную, может, без неё обойдёмся. Ты же воевода знаешь о моём скором отрицательном ответе на предложение решать брачное дело на границе.

Шимкович улыбнулся добродушно и решился на комплимент царю:

– Я и нашему королю много раз напоминал, что государь Иван Васильевич умён, просвещён и проницателен в необыкновенной степени. Разумеется, это было бы счастье для короля польского породниться с царём русским, через брак сестры Екатерины. Но я уполномочен волей пославшего меня сюда короля обратиться не к сердцу царя-жениха, а к его тонкому проницательному уму, трудному для понимания королём… Но именно остроумная комбинация при заключении твоего брака, государь, с королевной должна произвести на твой большой ум впечатление от открывающихся политических государственных перспектив на многие десятилетия, если не на века… Чтобы быть откровенным перед тобой, я получил разрешение на подобное предложение тебе, государь, не только от короля Сигизмунда, но и согласование деталей от важной особы при дворе короля, причём этот человек является и моим, и твоим другом…

– Назови его имя, – встрепенулся государь, вскинув очи и вперив взгляд в переносицу посла-воеводы…

– Его имя содержит букву сущностного имени каждого человека, «я» стоит на последнем месте, что самое удивительное, а не на первом месте, как обычно в эгоистичном корыстном мире… Но этот человек служит династии Ягеллонов, у которых буква «Я» выпячивается на первое место… Ты должен знать, государь, через твоего союзника Дмитрия Вишневецкого, что я породнился с этим славным родом через свой брак… Имя Иеремия в этом роду поизносится не то, что с уважением, но и с придыханием… Видишь, государь, я тебе, как пароль, сообщил и первую букву имени нашего общего друга и союзника, вхожего во многие королевские дома Европы, да и в ханские покои тоже…

– Оставьте нас вдвоём с воеводой, – царь сделал указующий на дверь жест рукой, – но не уходите, дождитесь окончания нашего разговора, чтобы проводить посла… Ах, напомни своё настоящее имя, тебя наши послы именуют то Ян, то Иван, фамилию тоже коверкают, то Шимкович, то Шимков, то ты православной веры придерживаешься, то латинской…

Пока Сукин и Клычев покидали царские палаты, чтобы замереть за массивными дверями, дожидаясь конца аудиенции посла-воеводы, готовые откликнуться на любой царский сигнал, Шимкович спокойно и уверенно пояснил:

– Православный я, государь, но ничего против католической веры не имею, думаю, как быть дальше, хоть Бог один для всех католиков и православных – Христос… До родства с княжеским родом Вишневецких, был я из простого рода литовских православных воевод Шимковых, и звался я Иваном Шимковым, а после родства с подачи жены-княжны, будучи замеченным и приближенным к двору королевскому Сигизмунда-Августа, стал придворным Яном Шимковичем…

– Всё понятно с тобой, воевода Иван.

– Вот и король меня тоже зовёт Иваном, Яном кличет, когда я ему должен наложниц и молодых девиц подгонять…

– Однако ты, откровенен, Иван, это тебя так глава иудейской партии Илья настропалил на откровенность с государем русским…

– Да, богатей-жид Илья, – усмехнулся Шимкович, – без его денег и подношений король обойтись не может, ведь с любовницами надо расплачиваться всегда дорогими подарками…

– Будя… – усмехаясь, примирительно буркнул царь. – Говори по делу и коротко…

– Так ведь коротко суть предложения Сигизмунда не выйдет, государь… Придётся издалека начать…

– Хорошо, начинай издалека, воевода Иван… Тёзки мы с тобой, это меня радует… И хорошо, что у нас есть общий богатый друг, жид Илья…

И Шимкович начал «издалека» о судьбе своего несчастного монарха, единого в двух ипостасях короля Польши и великого князя Литвы. В 1543 году в возрасте 23 лет он по любви женился на королевне Елизавете Австрийской, но та внезапно умерла через два года, не оставив Сигизмунду-Августу потомства. Шимкович без обиняков сообщил, что среди шляхты ходили слухи об обоснованных подозрениях, что Елизавета была отравлена свекровью, матерью Сигизмунда-Августа, Боной, которая чересчур ревностно относилась к опасному дурному влиянию невестки на сына. Наперекор своей матери Сигизмунд-Август тайно женился на красивой княжне-вдове Барбаре Гаштольд из знаменитого литовского рода Радзивиллов. Но королева Бона почему-то возненавидела свою вторую невестку не меньше, чем первую, окончательно рассорилась с непутёвым сыном и вернулась к себе на родину в Италию, забрав с собой все драгоценности и деньги, «наказав» таким образом сына.

Когда в конце 1550 году Сигизмунду-Августу удалось устроить публичную коронацию Барбары, то это вызвало негодование и польских сенаторов и Боны в Италии. Однако несчастной Барбаре не удалось долго радоваться своему королевскому положению. Придворные считали, что Барбара была отравлена на пиру тайным агентом Боны, которая умерла в начале мая 1551 года. Но до смерти отравленной матери Боны в 1557 году Сигизмунд успел жениться в третий раз на сестре своей первой жене, на Екатерине Австрийской. Но королевская чета и в этом браке оставалась бездетной, потому последовал развод короля, ударившегося в жуткое распутство, окончательно подорвавшее здоровье вдовца, не способного больше зачать престолонаследника или даже произвести потомство от многочисленных любовных связей.

В связи с последним бездетным королем из династии Ягеллонов польские и литовские князья и воеводы были серьёзно обеспокоены крушением союза между Польшей и Литвой после смерти короля с подорванным похотью здоровьем. Причём при дворе, начиная со смерти Барбары, шептались, что Август и Барбара подцепили «французскую болезнь» или сифилис, отсюда и невозможность короля произвести здоровое потомство. Необходимость скорейшего более прочного союза Польши и Литвы с осуществлением идеи общей для стран Речи Посполитой понимала и польская шляхта и литовские князья и вельможи, желающие в то же время сохранить автономию Великого Литовского Княжества. Это было возможно только в том случае, если принять сеймами Польши и Литвы нового закона о престолонаследии, согласно которому каждый новый король должен избираться объединённым сеймом Польши и Литвы.

Шимкович сделал многозначительную паузу и внимательно разглядывал лицо царя, когда сообщил ему дополнительный пункт «брачного предложения» короля: раз всё равно новый король Речи Посполитой будет избираться, то лучшей кандидатуры в ближайшей перспективе, чем царь Иван Васильевич, не найти шляхте. Нельзя, чтобы трон занял какой-нибудь безродный шляхтич, а с родословной царя Московского надо будет считаться, по матери Елене Глинской царь – литвин из знатного литовского княжеского рода. К тому же из-за родства Глинских с ханским родом Мамая легко будет улаживать королю с Крымским ханом Девлет-Гиреем. Учитывая родство царя Ивана по бабке Софии Палеолог с Византией и даже с Римом, легко получить королевские преференции от нынешнего турецкого султана и правителей Священной Римской империи.

– Московские цари Рюриковичи ведут свой род от Рюрика… Москва – это Третий Рим… Во мне течёт кровь римских императоров Пруса, Октавиана Августа, других…

– На польских и литовских вельмож это не произведёт должного впечатления, государь, на которое ты рассчитываешь…

– Почему?

– Спроси, государь, на этот счёт жида Илью, он объяснит тебе, что царём Третьего Рима называться почётно, а быть в родстве с Прусом, как бы это помягче сказать, не очень, чтобы очень…

– Что король предлагает для успешного разрешения брачного дела с его сестрой-королевной?..

– Тебе надо на словах, а не на деле, признать претензии короля, точнее нынешних Польши и Литвы и будущей Речи Посполитой на Смоленск, Новгород, Псков…

– Ещё чего…

– Но ведь князь Витовт уже владел Смоленском…

– Вот именно, владел… А мой отец отбил у Литвы его, сделал форпостом на западных рубежах Москвы…

– Государь, но ведь ты, беря в жёны королевну, тем самым подтверждаешь претензии на трон Речи Посполитой, всё будет твоё и Литва, и Ливония, и Смоленск… И твоё стремление выйти к морю, совпадает со стремлением Польши и Литвы распространить своё влияние от моря до моря, как говорит шляхта, «от можа до можа». И Девлет-Гирея прижмём, и султана уломаем… Соглашайся, государь, вот оно решение брачного дела… В ближайшей перспективе всё твоё: и Литва, и Ливония, и русские земли, которыми будет править твой престолонаследник от царицы Анастасии, Иван Иванович…

– А вера?..

– В твоём новом царстве, в объединении Речи Посполитой и Руси Московской, с твоей лёгкой руки уживутся латинская с православной верой… В Литве-то всё как-то уживалось раньше…

– То-то беглые литовские князья и дворяне метнулись в сторону Москвы при притеснении их с верой отцов и дедов…. Нет, Шимкевич, трудно сопрячь две противоборствующие веры…

– А ты, государь, попробуй… И не ломай через колено свою возможную невесту-королевну Екатерину… Пусть она потом, не сразу переходит в православие из католичества… – Видя перед собой серьёзное печальное лицо царя, Шимкович решился выложить главный козырь. – Я хочу, чтобы из нашей доверительной беседы, ты, государь, постарался извлечь пользу для своего царства через своё сватовство к королевне, но и был предупреждён… В случае разрыва «брачного предложения» тебе придётся принять как данность отъезд многих княжеских семейств из рода Гедиминовичей под крыло короля Сиизмунда и будущей Речи Посполитой в ближайшей перспективе… Внутренние интриги у тебя, государь, разгораются с невиданной силой, а ты закрываешь на это глаза, стараясь не видеть последствий приближения к себе боярской партии Захарьиных, введения их в опекунский совет для охраны престолонаследника, царевича Иван, и задвижки, отстранения от власти некогда влиятельных в государстве Гедиминовичей…

Шимкович уловил неторопливое движение рукой, мол, продолжай, «с этого места поподробнее» и начал говорить в уши царя то, что обсуждал перед отъездом в Москву с жидом Ильёй, после контактов в Москве с пролитовской партией Гедиминовичей, с недовольными князьями и боярами, отодвинутых родичами царицы Анастасии, шустрыми и нахальными Захарьиными. Возглавив совет опекунов над первенцем царя и царицы Иваном Ивановичем, партии Захарьиных удалось рассадить своих близких и подчинённых людей в бюрократическом государственном аппарате – в казенном приказе, главном финансовом ведомстве – в других приказах московских. Резкое усиление власти приказной бюрократии вызвало необычайное озлобление титулованной знати, в первую очередь, Гедиминовичей, да и отстраненных от государственной кормушки старомосковских боярских партий Рюриковичей. И многим Гедеминовичам Шимкевич уже передал устное предложение переезжать или бежать в Литву:

– Многие Гедиминовичи ждут письменного обращения короля – добро на измену царю Рюриковичу, как, впрочем, и многие Рюриковичи… – Шимкевич усмехнулся. – Решай вопрос, государь, с браком на королевне, и никто из этих вельмож не побежит к королю. Наоборот, будут ждать твоего восшествия на трон Речи Посполитой… Вижу, что ты, государь, хочешь знать имена тех, кто хочет быстро переметнуться под руку короля…

– Хочу, Иван, буду или нет королём, Речи Посполитой, это дело моей совести и чести, а вот за то, что ты предупредил меня о внутренних интригах, тебя благодарю… Но тебе придётся привести пример, хоть один…

– Я знаю, что ты, государь, не терял времени даром, отправил своих послов в Швецию за шведской принцессой-невестой, в Кабардинские земли за черкесской царевной. Смотреть дочерей шведского короля был послан дьяк Федор Беклемишев с подьячим. Видишь, я всё знаю. Послы вернутся скоро и сообщат об отказе шведского короля породниться с русским царём. Так все Сигизмунд устроил, ибо он хочет тебя, именно, тебя, государь, видеть первым избранным королём на троне Речи Посполитой в течение пяти, максимум, десяти лет. Но помни, государь, о своей уникальной возможности стать королём-царём огромной Речи Посполитой и Руси «от можа до можа», прежде чем отказываться от брака с королевной Екатериной, любимой сестрой бездетного несчастного короля Сигизмунда-Августа…. Ты же видишь, государь, нет нужды мне, опытному воеводе, породнившемуся со знаменитым литовским родом Вишневецких, тебя обманывать, хитрить… Сам бы хотел встать под твою королевскую, нет, уже императорскую руку, твоим верным приближенным… Ты хотел услышать одно имя беглеца из твоего царства?.. Вот это имя – знаменитый полководец Дмитрий Вишневецкий, предлагавший тебе, государь, всю южную Малороссию…

Грозный кивнул головой и, закрыв глаза, произнёс не своим голосом, глотая слёзный комок:

– Зря я его не послушался тогда… Надо было присоединять его южные земли вовремя по его почину… Знай, Иван, если он собирается отъехать от меня, я его не трону, не накажу… Я сильных и честных воевод, не интриганов уважаю, но быстро забываю беглецов от царя – за их ненадобностью в построении могучего Русского государства… Я решу скоро, кому быть моей невестой… Королевна?.. Или царевна Черкесская?.. Как говорил слепой, завтра посмотрим… Скажи Илье, чтобы тот наведался к хану Девлет-Гирею, а потом сразу ко мне для дружеской беседы, заинтриговал ты меня царя Рюриковича посылом, мол, не надо гордиться родством от Пруса – от него четырнадцатого колено до великого князя Рюрика … Королю об этом знать не обязательно о моём желании видеть жида Илью, да и о коленах от Пруса до Рюрика…

4

До второй женитьбы царя

После присоединения к Москве Астраханского ханства, Русское государство вновь вплотную приблизилось к землям Северного Кавказа, бывших в подчинении или под протекторатом древнерусских князей Святослава Игоревича, Владимира Святославовича, Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха. Нарушенные за три с лишним столетия связи с народами Северного Кавказа при царе Иване Грозном стали восстанавливаться. В 1556 году делегация из Кабарды прибыла ко двору московского царя Ивана с богатыми дарами и с целым табуном породистых кабардинских скакунов. Кабардинские вельможи от имени властителя Кабарды Темрюка Айдаровича просили царя принять их народ в русское подданство. Кабардинцы устали от набегов татар крымского хана Девлет-Гирея на границе и всем народом решили, что под защитой могучей Москвы и царя Ивана Грозного им будет жить спокойнее. Царь дал тогда войско для защиты от крымчаков и отправил знатных вельмож восвояси с присказкой, когда вы понадобитесь, мы к вам обратимся.

В 1560 году после гибели царицы Анастасии среди членов боярской оказались ярые сторонники союза и дружбы с великим народом отменных воинов, и они в свою очередь тоже обратились к царю с нижайшей просьбой закрепить союз с кабардинским народом царской женитьбой на одной из знатных кабардинок. В том же году царь послал сватов-дьяков Вокшерина и Мякинина в Северный Кавказ «у черкасских князей дочерей смотрети». Красивая, статная невеста для царя нашлась среди дочерей верховного князя Кабарды Темрюка, правнука князя Инала, который по родовому преданию до владения Кабардой некоторое время был мамелюкским султаном Сирии и Египта. Жители Кабарды в Москве и во всей Руси именовались черкесами. Дочь-княжну Темрюка звали Кученей, и строгий отец передал московским послам, что отпустит любимую дочь к царю лишь после того, как тот лично письменно подтвердит, что готов жениться и примет у себя в московских хоромах Кученей и её брата Салтанкула.

Готовящимся к встрече невесты, крещению её и организации свадьбы царя застал посланник Илья, приехавший в Москву с небольшой свитой прямо из Бахчисарая. Царь принял Илью без всяких проволочек.

– Удалось договориться с ханом не терзать наши земли набегам крымчаков, особенно, тогда, когда мы находимся в преддверие военных действий с войсками Сигизмунда и Кетлера?

– Удалось. – коротко ответил Илья и удивил царя такой предельной лаконичностью без желания посвящать в подробности важного дела.

– Ты уже знаешь, наверное, о моём решении не свататься к королевне Екатерине. Или нет?

– Наслышан, государь, земля наша слухами полнится. Дошли до меня, а ещё раньше до хана Девлет-Гиея сведения о твоём решении искать царицу в Кабарде. Хана это ужасно расстроила весть о союзе русского царя с его старым противником Темрюком. Он ощетинился, мол, коварству царю не занимать. Только дорогими подарками его умаслил, добавив, что меня царь надоумил такие драгоценности хану доставить…

– Значит, в спину не ударит хан?

– Какое-то время не ударит… Будет смотреть, как у тебя, государь, пойдут военные дела в Ливонии с войсками Кетлера и Сигизмунда… Но хан напуган тем, как русский государь возвышает царскую власть, уподобляясь византийским императорам… Ему ещё его покойный советник Моисей Старый нашептал, что брак твоей бабки и деда, Софьи Палеолог и Ивана Великого, несёт большую угрозу султану турецкому в перспективе… Хан ведь вассал султана, хоть и пытается проводить независимую от Турции политику… Вот Моисей старый…

– Моисей умер? Он, по рассказам моей матери казался Кощеем бессмертным…

– Сейчас у хана новый советник, племянник Моисея Старого, Моисей Молодой из той же литовско-польской иудейской партии… Так вот Моисей Молодой внушил также нынешнему хану Девлет-Гирею, что через родство Софьи Палеолог с византийскими императорами, и через родство Елены Глинской с ханом Мамаем московский царь Иван Васильевич может ослабить вассальную зависимость хана Девлет-Гирея от султана при попытке создания нового союза царь-хан по примеру союза Ивана Великого и Менгли-Гирея…

– Что для этого надо, Илья?

– Подарки богатые и ещё раз подношения хану… – Илья усмехнулся. – Вкупе с военными успехами царя в Ливонской войне, плавно перетекшей в кровопролитную русско-литовскую войну… Может, зря ты, государь, отказался от трона императора Речи Посполитой…

– Не зря… – царь тяжело вздохнул. – Противоречия исповедания серьёзные и неистребимые пока или навечно… С жидами легче договориться, чем с поляками-латинянами…

– Я так понимаю, что государь готов поставить вопрос о Москве – Втором Израиле, с приоритетом, а потом уже достраивать Москву – Третий Рим?..

– А четвёртому не бывать… – царь задумался. – Слушай, Илья, воевода Шимкович, по его словам, не хотел меня обидеть меня, московского царя Рюриковича, через связь Пруса и Рюрика четырнадцатью коленами… Не мог я отгадать загадки и сути противоречия… Посвети государя, если сможешь…

– А чего не просветить, если учение – свет, а не учение – тьма… Внимай просвещённому иудею Илье… Только без обиды, в знак нашей долгой дружбы и моей верности тебе, государь… Это с твоего отца, Василия Ивановича, с подачи просвещённого отца Филофея и мудрствующих православных митрополитов пошло: мол, прародитель Рюриковичей Рюрик ведёт своё происхождение от Августа кесаря. Вот и пошло, и царь московский и его князья да бояре вывели любопытную, отчасти остроумную, но парадоксальную генеалогию государей московских. Слушай, государь, и не обижайся исторической правде, – ведь на правду глупо обижаться, не так ли? Даже когда правда глаза может уколоть и сердце ранить?..

– Согласен, Илья, на правду не обижаются.

– Так вот переходим к деталям правды, ведь дьявол всегда в деталях, не поверхностных, а глубинных… Август кесарь, обладавший всем миром в древности, поставил своего родного брата Пруса на берегах Вислы по реку Неман. А от Пруса четырнадцатое колено до великого древнерусского государя Рюрика. Складно? Вроде складно… Только из римской истории следует любопытный исторический парадокс: ведь и император Октавиан Август, и император Юлий Цезарь вели свой род по официальным римским языческих богов и богинь в корне, а дальше цепочка Первый Рим, Второй Рим – Византия, Третий Рим – Москва… Четвёртому Риму не бывать… Приехали, Рюриковичи, праправнуки Венеры-Афродиты, богини любви и похоти… Венерины дети…

Царь вздрогнул и не нашёл ничего лучшего, как спросить главу литовско-польской иудейской партии:

– Правда, что Сигизмунд-Август из-за венерического заболевания, из-за «французской болезни», сифилиса бездетен?..

– Говорят при дворе злые языки, – усмехнулся Илья, – а добрые языки помалкивают в тряпочку, чтобы язык не отрубили… Похотлив король, не кандидат на трон Речи Посполитой из-за бездетности…

– Все короли, цари, императоры похотливы, – побурчал себе под нос Иван Васильевич, – работа такая опасная и напряжённая… легко венерическую болезнь неверным мужьям-государям подцепить… потому и жёны им молодые и верные нужны, чтобы проворней справляться с подданными и всеми делами государства…

Хотел царь рассказать Илье о своём покровителе в духовных и государственных делах, деревянном образе Николы Можайском с языческими корнями в святительских одеждах святого Николая Мирликийского, держащем в руках охраняемый град, и меч, который необходим для охраны града, но надолго замолчал, подумав про себя: «Не в коня иудейского духоподъёмный русский православный корм с языческой первоосновой, богиня похоти Венера ему ближе».

Но Илья прервал высокие думы царя, немного скривив губы в лёгкой усмешке, заметил как бы между прочим:

– У людской молвы, слухов придворных – глаза слепого крота, уши дикого ослёнка, зато и язык ядовитой змеи… Вот и до Литвы и Польщи на радость развратного короля долетели слухи и молва с языком змеи ядовитой… Мол, не успели тело царицы Анастасии предать земле, как похотливый царь предался самым низменным страстям, погрузился в самый грязный разгул с развращением юных невинных дел, вдовами не брезгуя… Стал прелюбодействовать зело… Ты же, государь, дал мне высокое царево задание – быть ушами при дворе короля, собирать все слухи о тебе… Между прочим, эти слухи и ядовитая змеиная молва пришлась по сердцу похотливого короля…

– …Даже так? – удивился царь, прервав Илью. – Отчего же?.. Чем я порадовал короля.

Илья со строгим непроницаемым лицом произнес с металлическими нотками:

– Сигизмунд мстительно возрадовался тому, что царь, сменивши свой «многомудрый ум» на «нрав ярый и похотливый» быстрее подорвёт своё здоровье, сердце своё разорвёт или подцепит «французскую болезнь».

– Наши невинные девки, которых я портил, не больны сифилисом! – Царь отреагировал мгновенно и гневно. – не то что наложницы короля…

– Пусть так, государь… Но я должен сказать тебе и о мнении, которое сложилось при королевском дворе, мол, податливость царя нежным чарам царицы Анастасии, любимицы народа, объясняется склонностью царя к шутовскому актёрству и вопиющему лицемерию… Анастасия чаяла видеть царя богобоязненным и смиренным, не способным изменять супруге, ещё бы, она чуть ли не каждый год тебе рожала детей… А тебе, государь, нравилось, разыгрывать перед супругом и всем двором, народом русским роль царя-супруга в этом благородном образе… «Маска благородства царю идёт, а маска похотливого сатира отвращает» – так о тебе сказал король, передаю слово в слово. А ещё, бездетный король Сигизмунд безмерно завидовал царю и царице, когда рождались в Москве подряд шесть царевичей и царевен… И я буду справедливым к королю, он по-своему скорбел горю царя, когда погиб царевич Дмитрий, а потом умерли две маленькие княжны… Хотя как-то страшно обмолвился: «Их всех не перетравишь», словно знал, что царевен и царицу будут травить, а он, как Пилат, зная обо всём, только умоет руки…

– Вот как?..

– Ещё до начала брачного дела с его сестрой-королевной, король, видя некоторое родство душ с царём, по-своему рад был твоему лицедейскому перевоплощению, когда после смерти царицы, царь-вдовец дал волю своим похотливым наклонностям, сбросив благородную личину, обнаружив похотливое истинное лица законченного мерзавца…

– Ну, это уж слишком даже для верного агента-жида…

– Так ты же хотел всё знать о короле. Не гневайся, в правде вся сила и мощь быстро летящего вечного времени. Кто тебе, государь, такое расскажет, государь о том?.. О чём ни одна живая душа в подлунном мире, в твоей Москве не узнает… Хорошо ещё то, что я королю не рассказал о твоём историческом родстве, сочинённым попами, о родстве Руса с Рюриком, а на самом деле, все корни в богине похоти Венере-Афродите… Ведь король и его архиепископы наслышаны о похотливой метаморфозе с царем московским, после кончины царицы… Вследствие чего митрополит Макарий с духовенством обратились к царю с духовным ходатайством, чтобы царь быстрее женился хоть на ком-то, чтобы «себе бы нужи не наводил». Не удалось тебе, государь, примерить лавры императора Речи Посполитой через брак с королевной Екатериной, так будь счастлив в браке с Кученей, что при переводе с кабардинского языка на русский означает «глаза княжны».

– Глаза?

– Именем «Гуэщинэ» или Кученей горцы подчёркивают необычайно красивые глаза своих девушек, которые потрясают воображение их возлюбленных и мужей верных…

– Хоть этим порадовал, Илья…

– Жди от меня подарка на свадьбу…

– Лучше дай денег или злата на мой царский подарок княжне, чтобы привязать её земли и народ к Москве, получить сильных союзников и верных воинов в моё московское войска, чтобы осадить хана Крымского Девлет-Гирея надолго, обезопасить Москву и русские земли от его набегов…

– Хану я ужа дал большие подарки от тебя, пришлю и тебе денег на твою свадьбу государь, для подарков княжне с красивыми проницательными глазами, да и своём личном подарке не позабуду… Не поминай лихом Илью, как ты выражаешься жида-агента… Жид утрётся и дальше будет работать на пользу своего библейского народа… Прими моё искреннее уважение к тебе, царь Иван Васильевич и поздравления с грядущей свадьбой…

5

Свадьба царя и перемены

До своей женитьбы царь Иван повелел через своих послов сделать портрет юной 15-летней Кученей Темрюковны, «парсуну», и доставить «парсуну» в Москву перед царские светлые очи. Ещё до своей женитьбы, рассматривая портрет кабардинской красавицы, царь понял, что Кученей ему очень нравится, в её образ на холсте нельзя было не влюбиться. Она была невероятно хороша тем необыкновенно изящным типом восточной красоты, который нравится понимающим толк в девичьей, женской красоте 30-летним женихам-мужчинам. К таким ценителям красоты, исходящей от юной княжны относился и царь жених, сразу же отметивший про себя: «Не обманул меня верный Илья насчёт пленяющих глаз юной красавицы»,

Действительно царь подолгу любовался образом Кученей на «парсуне»: под черными изогнутыми бровями сияли огромные выразительные чёрные антрацитовые глаза с невероятно длинными изогнутыми, ресницами, на щеках играл живой привлекательный румянец, губы призывно алели, точно спелые вишни, для их поедания поцелуями. Царь знал, что 15-летняя юница совсем молода по возрасту, ей ещё не скоро исполнится шестнадцать лет, к тому же на портрете она была изображена застенчивой скромницей, но с призывом, вызовом женственности, плотской притягательности.

С политической точки зрения был идеальным, кандидатура невесты Кученей не вызывала у царя никаких претензий и сомнения. Царь уже был наслышан от близких бояр о военных подвигах её соплеменников, особенно, о её брате Салтанкуле, после крещения Михаила Темрюковича Черкасского, объявившегося в Москве за два года до сватовства царя к его сестре. О подвигах князя Михаила царю докладывал его любимец князь Дмитрий Иванович Вишневецкий, мол, тот со своими горцами «истребил целый конный отряд неприятеля. От послов царь был наслышан об удивительной охотнице-юнице, ловко и бесстрашно убивающей диких зверей и безобидных животных на охоте, добивающей раненых птиц, любящей ездить с братьями и отцом не только на охоту, но в военные походы соплеменников. Поему-то это не страшило, а наоборот, поражало такого же опытного охотника-воина Ивана Грозного. Что поделаешь так ей воспитали в семье воинов, Кученей была горянкой по рождению и с детства была обязана лихо скакать на коне и отлично, без страха и упрёка, владеть оружием. Единственно, что насторожило царя, так это странное замечание послов, вроде бы шутливое. Выдавая крутую норовом дочь замуж, посылая «парсуну» царю отец красавицы-кабардинки, хорошо знакомый с детства с ее воинственным жестоким нравом, простодушно и с потаённым тёмным смыслом пошутил: «Глядите, чтобы она царю случаем шею не свернула!»

Уже летом 15 июня 1561 юница-княжна Кученей «из черкас пятигорских девица» вместе со своим братом Михаилом-Салтанкулом прибыла в Москву. Им по распоряжению царя были отведены роскошные хоромы рядом с Кремлём. В летописи и «Повести о женитьбе Ивана Грозного на Марии Темрюковне» сказано: что вскоре царь «княжне Черкасской быть на своём дворе, смотрел её и полюбил» с любопытным дополнением повествования «Повести»:

«Господине Теврюге! Аще сицевая доброта дщери твоея, а нашия великия государыни Марии Теврюговны, то государю нашему и великому князю Ивану Васильевичу будет, а нас он, государь, за сие великое дело жаловать станет, а сия дщерь твоя с ним, государем, царствовать в великой славе станет».

Когда Иван Васильевич впервые вживе, а не на «парсуне» увидел юницу-невесту, то на какое-то время потерял дар речи, настолько красота статной рослой Кученей затмевала всё вокруг. Назначенные заранее регенты-бояре Захарьины из опекунского совета воочию увидели остолбеневшего царя, когда красота черноглазой черноволосой кабардинки вскружила царю голова, ввела его в ступор. Царь-жених остолбеневший не мог ни слова произнести, молчала и разрумянившаяся стыдливым румянцем невинная и очаровательная невеста – по уважительной причине, она совсем не говорила на русском языке. К тому же Кученей не была крещена. Но красавица совсем не противилась обряду крещения. Об этом необходимом для брака обряде сестру заранее предупредил старший брат, уже крещеный с именем Михаил.

В Благовещенском соборе 6 июля духовенству и боярам было торжественно объявлено, что Кученей готовится к крещению. Обряд православного крещения княжна Кученей 20 июля 1561 года, а крестил её сам митрополит Московский и всея Руси Макарий. Юнице-невесте дали при крещении имя Мария, в честь «святой грешницы» Марии Магдалины, день празднования которой по старославянскому церковному календарю должен был отмечаться на следующий день. Русская история не оставила имён крёстных Марии: кто стал её крёстным отцом и матерью, неизвестно до сих пор. Хотя сочетание имён «святой грешницы» с именами крёстных многое могло бы рассказать сегодняшним ясновидцам и мистикам о судьбе невесты, брака, да и судьбе самого жениха-царя тоже…

В тот же день 20 июня царь Иван назвал Марию своей невестой и по древнерусскому обычаю преподнёс своей суженой Марии кольцо и драгоценный платок, унизанный жемчугом. По завершению знакового обряда крещения Иван Васильевич ритуально вручил невесте золотой крест-складень, а малолетние царевичи Иван и Фёдор преподнесли ей кресты, украшенные бриллиантами и жемчугами, среди которых был знаменитый чёрный бриллиант «Ясманд» с мистической исторической судьбой.

Царское венчание-бракосочетание состоялось в Успенском соборе Кремля. В этот знаменательный день 21 августа 1561 года в Москве с утра раздался мощный перезвон пяти тысяч колоколов московских церквей и монастырей, такой редкостно-оглушительный, что люди на расстоянии вытянутой руки в разговоре не могли слышать друг друга. Венчал молодых митрополит Макаий. Свадебным подарком новой московской царице Марии Темрюковне было уникальное золотое блюдо – весом в 3 килограмма и диаметром 42,3 сантиметра – декорированное чернью. На этом драгоценном блюде среди художественного орнамента было расположено шесть клейм с надписью: «Божиею милостию благочестивого царя и великого князя Ивана Васильевича государя всея Руси зделано благоверной царице великои кнагини Мареи в лето 7000 шестьдесят девятого».

В хрониках того времени, перекачивавших в воспоминания современников и более поздних историков говорилось, что когда юница-царица вышла из Успенского собора, то она и тоном своим, и высокомерными манерами дала всем понять, что теперь она настоящая московская царица, «и никто, кроме её мужа, не смеет становиться на одну ступеньку с нею».

А в другой исторической реплике, основанной на данных московских хронистов-современников можно почитать: ««Царскую свадьбу сыграли с невероятным размахом с диковинной пышностью. Денно и нощно царь канителил молодую, горячую жену. А едва восставши с ложа, сыпал новыми и новыми указами, направленными против старинных княжеских и боярских родов. К примеру, ограничены были права князей на родовые вотчины: если какой-то князь помирал, не оставив детей мужского пола, вотчины его отходили к государю. Желаешь завещать брату или племяннику, спроси позволения государя, – а даст ли он сие позволение? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сразу угадать: нипочём не даст! И не давал».

По случаю вступления во второй официальный брак царь составил новое завещание, где кроме порядка престолонаследия определялись имущественное положение царицы и возможных детей царя Ивана и царицы Марии. В состав опекунского совета кроме главных старших членов Данилы Романовича Захарьина, Василия Михайловича Захарьина, Ивана Петровича Захарьина и Фёдора Ивановича Колычева вошли новые младшие члены – князь Телятевский и кравчий князь Горенский-Оболенский – занимавшие в совете подчинённое положение.

Все регенты целовали крест на верность царевичам Ивану и Фёдору и царице Марии. Они клялись на кресте не искать себе нового государя «мимо престолонаследника» и управлять Московским государством по царскому завещанию Ивана Грозного, следуя тому, «что есми государь наш царь написал в своей духовной». А в каноническом тексте присяги говорилось: «А правити нам сыну твоему государю своему царевичу Ивану по твоей духовной грамоте.

Но многие бояре противились переменам в Москве в связи с новым вторым браком царя. И причиной были тут не душевные качества и прихоти царицы, о которых московские вельможи не знали и даже не догадывались. Многие пугались восточного деспотического начала, которое шло новым ордынским игом бывших мусульман – Марии, ее братьев, племянников и дальних родственников. Самые отчаянные и развязные бояре кричал: «Опять Орда на Москву, на нас грядёт» и театрально хватались за сабли и кинжалы, чтобы прилюдно на глазах сочувствующих убить себя, перерезать горло, чтобы избежать «великого московского позора».

Пока князья и бояре шептались о диком нраве князя Темрюка и его сына Михаила Темрюковича, хитрые и опытные члены боярской партии Захарьиных искал повод, как породнить своих родичей с близкими и даже дальними родственниками царицы. Наиболее знаковым союзом стал брак Бориса Камбулатовича Черкасского с Марфой Никитичной Романовой, дочери боярина Никиты Романовича Захарьина-Юрьева, родной сестре приснопамятного Фёдора Никитича Романова (будущего патриарха Филарета, отца царя Михаила из царской династии Романовых).

Ситуация на престоле в Москве после воцарения Марии стала аховой, потому что, в случае смерти Грозного царя, вся власть в стране переходила в руки ведущих бояр партии Захарьиных. Заранее царём с боярами Захарьиными было оговорено, что в случае скоропалительного похода царя с войском на русско-литовскую войну, 8-летний царевич Иван остаётся в Кремле «ведать Москву». А реально управлять хозяйством и всей страной надобно было боярам Даниле Романовичу, Никите Романовичу и Василию Михайловичу, Василию Петровичу Захарьиным вместе с князем Сицким (мужем Анны Романовны Захарьиной).

Надо отдать должное партии Захарьиных, будущих Романовых: они не стали кичиться доставшейся им власти благодаря родству с царицей Анастасией, не стали нагло и бесцеремонно местничать с князьями Рюриковичами, а начали проводить разумную дальновидную политику глубокой перспективы, целью которой могла стать неограниченная власть в Москве партии Захарьиных-Романовых после смерти Ивана Грозного. Со сложностями престолонаследия, запутанного претенденства на трон. Тем временем Сигизмунд-Август, видя, что Ливония как никогда слаба, решил по союзному соглашению подчинить её себе уже в конце 1561 года. А в мае-июле 1561 года жители Ревеля полностью отдали себя на милость королю Швеции Эрику XIV из династии Ваза. Потом, согласно договору от 21 ноября 1561 года, подписанному в Вильно ливонским магистром Тевтонского ордена Готхардом Кетлером и королем Сигизмундом, Ливонский орден был ликвидирован, а Ливония стала польским вассальным государством. После этого король Сигизмунд-Август поспешил заключить со Швецией выгодный Польше и Литве матримониальный союз: его младшая сестра Екатерина Ягеллонка была отдана в жены сводному брату Эрика XIV Юхану, герцогу Финляндскому, позднее ставшему шведским королем под именем Юхана III.

Первым высокопоставленным «отъехавшим беглецом» из Москвы от государя Иван Грозного в преддверии русско-литовской войне стал князь Дмитрий Вишневецкий. В том же 1561 году князь Вишневецкий письменно попросил короля Сигизмунда-Августа взять к себе в Литву. Уже в начале развернувшейся войны князь Дмитрий с большим отрядом приближенных вернулся к себе, трогать его было не велено. Его царь не собирался уничтожать за прошлые заслуги, но в злой словесной мести себе не отказал. Царь не представлял до конца, чем обернутся его отчаянные попытки дискредитировать всех московских беглецов. Многие князья и бояре были потрясены наказом царя отправленному в Литву послу Андрею Клобукову: «Если спросят о Вишневецком, то отвечать: притёк он к государю нашему, как собака, и потёк от государя, как собака же, а государю нашему и земле убытка никакого не учинил».

6

Иван да Марья в царской опочивальне

Иван Васильевич как с цепи сорвался в любовных ласках с юницей-красавицей Марией, наслаждаясь её девичеством и неопытностью в плотских схватках. Как когда-то царь потерял дар речи от красоты лица и чёрных глаз кабардинки-невесты, так буквально сошел с катушек от её юного женственного тела. Упругой плотской оболочки души, девической призывной плоти во всей её привлекательности и магнетизма греховности только от осознания того, что только муж видит и ласкает тело жены, которое никогда не увидит чужой похотливый взгляд и не дотронется рука непосвященного в любовные игрища. Конечно, юницу напугал напор и неутомимость мужа в бесконечных супружеских схватках, где победы случаются только тогда, когда оба рыцаря мужского и женского пола одновременно познают чудовищное наслаждение плоти, когда душа будет парить в чуде «маленькой смерти», от которой на белом свете по божьей воле или без высшей воли рождаются младенцы.

Но ведь и государь понравился, полюбился с первого взгляда черноглазой кабардинке с выразительными глазами и удивительным именем в переводе на русский язык – красивые очи княжны! – как не полюбить такого, не отдаться навек… Ведь хорош собой был внешне московский государь: высокий, стройный, пластичный в движениях с широкой грудью, да и лицо его было благородно и красиво по-своему: с пронзительными иссиня голубыми глазами, с рыжеватой бородой и породистом большим тонким крючковатым носом. Сочетание красивых проницательных, всё видящих глаз с породистым большим тонким носом, не портило облик 30-летненго государя, наоборот, придавало лицу черты воина-победителя не только в битвах с врагом на поле боя, но и в любовных постельных схватках с неопытными девами и умудрёнными в плотском деле женщинами. Как устоять перед таким мужчиной, обладавшим не только сильной мужской харизмой, но и властность великого государя расширяющегося государства.

Не смутило государя, что его 15-летняя девственная невеста-красавица, ставшая по его воле супругой-царицей, не говорит по-русски, так это ничего, муж сам её всему обучит: и ласкам, и языку русскому, и новой пластике души и тела юницы-государыни, готовой покоряться только одному мужу-государю, но властвовать над подданными страны и над покорённым миром. И Иван только догадывался, что его «дикая черкешенка», получив только начальное дворцовое образование, будет скоро блистать при дворе не только удивительной красотой и смелостью, сноровкой конницы-охотницы, но и памятливым проницательным умом.

Царь знал, что в первую брачную ночь его юница не поймёт ничего из того, что он будет говорить, но он любовно смотрел Марии в глаза, которые говорил гораздо больше того, что он нежным шёпотом шептал ей в объятьях – глаза в глаза, синие глаза в чёрные глаза. Откуда царю было знать, что придётся по вкусу дикой царице и любовный опыт царя, да и сама она окажется невероятно способной ученицей в плотских схватках-игрищах в царской опочивальне. Понравится юнице-царице быть любимой женой царя, щедрого на плотские ласки, даром что ли преподнёс ей на свадьбу такой знаковый мистический подарок – золотое блюдо, на котором лежал драгоценный платок в жемчугах…

А в их первую ночь Иван шептал Марье в чистых предварительных ласках перед тем, как лишить юницу девичества и похитить её девство:

– Не бойся меня, потому что я люблю тебя, и никогда не обижу, потому что у нас с тобой, любимая один Бог в сердце, имя которому Любовь… Хочу любить тебя одну и только одну, как любил Анастасию, которой никогда не изменял при её жизни… Только ты одна, и больше мне никакой женщины не надо, я не варвар и не мусульманин, которому по Корану положено четыре официальные жены… Я русский православный государь Иван, бесконечно влюблённый в свою юную невинную царицу Марью…

Потом Марья быстро обучится и азам русского языка, и азам любовной технике, причём в последнем преуспеет гораздо больше, чем в первом, ибо обнаружит в себе тёмное дикое природное начало женской разбуженной плоти, превращающейся инструмент невероятного наслаждения тела и необузданной рамками приличия похоти в царской опочивальне.

Своему такому же дикому в проявлениях чувств и поступках брату Михаилу Темрюковичу, царица Марья признается через какое-то время:

– Царь Иван был верен мне в первую нашу брачную ночь, когда дико наслаждался моим девичеством и потом, когда, сделав из меня опытную женщину, внушил мне, что только в тёмном чудовищном наслаждении открываются райские врата на нашей грешной земле… И ещё он невероятно силён и нежен как мужчина… Даже когда я кричала от боли и страсти, умоляла оставить меня в покое, от его безумных нечеловеческих ласк, он снова набрасывался на меня, как на новую женщину… Ему требуется много женщин для его плотской любви, а он твердит мне одно: ты только одна у меня, любимая, принимающая разные ипостаси женственности… Он приучил меня к тому, что ему мало одной женщины… И он восходит на ложе опочивальни для ласк со мной, как на плотскую битву со многим женщинами… возможно со всеми красивыми женщинами мира… Он приучил меня к тому, что боль и сладострастие в двух своих ипостасях слились у меня в одну ипостась чудовищного, просто безумного наслаждения любви и ненависти одновременно… Что-то тёмное природное царь Иван пробудил в Марье на царском ложе…

Откуда было знать дикой кабардинке-юнице, которую за глаза в Москве придворные называли «невежественной черкешенкой», что Иван-царь в этом втором браке нашёл то, что искал, обрёл для себя «тёмную пару» для любовных похотливых игрищ, в чём царь преуспел, сорвавшись с цепи благочестивого первого брака с царицей Анастасией. Как он был рад, что Мария в их любовных схватках не понимает его язык, на котором он выговаривал все свои комплексы и подозрения… Как он был рад, что он обрёл тёмную пару, в которой ему можно выговориться без осознание того, что его собственную темноту души поймёт «тёмная невежественная черкешенка», кусающая его от боли и чудовищной чувственности…

А Иван говорил о своих детских комплексах, страхах, мучающих его из глубины подсознания, ведь он вынужден был на смотринах и свадьбе познакомить свою невесту со своим глухонемым несчастным братом Юрием. И надо же Марья и Юрий понравились друг другу с первого взгляда, потому, что не говорили на русском языке, только изъяснялись жестами и какими-то только им понятными телодвижениями.

А в опочивальне, Иван говорил, что Юрий дан ему божьим Провидением, сравнимым с божьим наказанием: быть с родовым грехом в каждый миг и навсегда, навечно чувствовать напоминание о грехе матушке Елены и батюшки Василия. Ведь перед своей казнью любовник Елены Глинской признался юному Ивану-государю, что к его появлению на свет он, Иван Овчина, не имеет никакого отношения. А ведь тогда многие придворные с подачи опекунов-казнокрадов Шуйских намеренно распускали жестокие слухи, что Иван-государь – бастард и выблядок от порочной связи Елены Глинской и Овчины…

Овчина клялся и божился, что государь родился от любви матери Елены и отца Василия. А вот с рождением глухонемого Юрия оказия греховная вышла, грешок малый, плавно переходящий в большой грех. По примеру древнего царя, показывающего свою обнажённую жену своему телохранителю, стал Василий развивать античный опыт в своих великокняжеских пенатах, показывать голую Елену боярину Овчине, чтобы возбудиться, чтобы члены его взыграли для любовных схваток. Стал принимать Овчина активное участие в совместных любовных играх с голой Еленой, преуспевать стал… Овчина перед смертью божился, что и глухонемой Юрий родился от государя Василия, но абсолютной уверенности в его словах не было… Ведь в любовных играх – втроём «атруа» – всякое случается. Но в одном Овчина убедил Ивана, что он не бастард, а доподлинный сын Елены и Василия, а вот с Юрием такой полной уверенности нет, в конце концов, через плотский грех и измену супружескую мог родиться глухонемой Юрий, когда Василий возбуждался показывая голую жену боярину, при нескромных ласках которого голышом – до самого конца или до середины конца…

А ещё царь Иван предупреждал часто Марию в их первые соития денно и нощно, чтобы та не удивлялась его необузданной похоти, ибо их род Рюриковичей ведёт свой царский род от императоров Пруса и Августа, а те – от богини Венеры-Афродиты…

– Когда-нибудь всё поймёшь и не осудишь супругу за языческую природную мощь на супружеском ложе в царской опочивальне…

Почему-то царица-юница послушно кивала головой, ничего не понимая в словах супруга, а он призывал её к бесконечному повторению плотских уроков, и дикая чувственность юницы не пугала царя, наоборот распаляла его на новые любовные плотские подвиги. Неужели радовала царя такое, когда он неожиданно для себя нашёл себе «тёмную пару» в лице юницы с тонкой восточной красотой лица, с бесподобной фигурой, притягательной женственностью и раскрывающейся необузданной чувственностью. Мария становилась тёмной владычицей царского ложа и опочивальни…

– Ты чудо, моя черноглазая, черноволосая царица любви… Твоя тёмная чувственность бодрит и возбуждает меня и совсем не нужен мне любовный опыт моих грешных родителей, приглашающих в из плотские игры голышом третьего… Мне по сердцу твоя бешенная сладострастная чувственность, даже вспыльчивость и гнев твой на меня и на всех не отвращают меня от тебя… Я хочу чтобы ты мне в наших сладострастных ласках подарила сына… И чтобы он не был глухонемым, как брат Юрий, через грех родителей его и моих… У нас с тобой, юница, нет и не может быть греха, потому что мы любим друг друга как крещёные христиане… У нас с тобой навсегда в душе и сердце Бог-сын Христос, и Бог-отец, имя которому для нас Любовь… И святой дух любви в нас, возлюбленных и любящих друг друга…

Царица-юница снова послушно кивала головой, ничего не понимая в словах мужа а перерыве между бесконечными любовными схватками – денно и нощно – в царской опочивальне…

А «пресветлый в православии» Иван Васильевич с посерьёзневшим лицом, говорил о том, что многие придворные бояре завидуют их «тёмной паре», словно хотят сглазить царицу-юницу. Чтобы она зачала какого-нибудь несчастного урода или глухонемого юродивого по примеру Юрия, князя Углицкого, раз в кремлёвский дворец вторглась азиатчина, черкесская, деспотия, насилие с ордынским проклятием Руси Московской… Ведь глухонемой Юрий Васильевич Углицкий родился всего через два года после рождения Ивана Васильевича и производил на окружающих впечатление умственно отсталого юродивого. Но всё равно глухонемого женили, за него вышла замуж княжна Юлиания Дмитриевна из рода князей Палецких, которые и управляли уделом Углича, собственно, в этом браке заключалась корыстная выгода Палецких.

Неожиданно на ложе Иван, обнимая молча Марию, вскрикнул. У него искрой промелькнула в памяти печаль, когда во время его болезни в 1553 году происходил спор его сторонников и противников о престолонаследии. Кто-то хотел видеть на престоле вместо «пелёночника Дмитрия Ивановича» глухонемого брата Юрия Васильевича, а кто-то из бояр этому противился ибо тот якобы «безумен, бессловесен, без нормальной памяти». А ещё царю его верные люди в окружении Палецких доложили, что тесть князь-боярин, воевода Дмитрий Фёдорович Палецкий Щереда во время спора о престолонаследии тогда послал сказать двоюродному брату Владимиру Андреевичу и его матери-княгине Ефросинье следующее. Что если те дадут глухонемому Юрию и его жене Юлиании удел Углицкий, назначенный ему в завещании отца Василия Ивановича, то все князья Палецкие не будут противиться восшествию на московский престол князя Владимира Старицкого.

– Так что у нас с тобой, любимая, только одна цель в нашей любви, чтобы ты подарила царю сына здорового… – сказал царь, обнимая царицу для новой плотской любовной схватки. – Не глухонемого, как мой брат, поставленный перед моими глазами Провидением за грехи родителей и нашего рода московских Рюриковичей… А здорового, сильного и красивого – в тебя, царица, нежная и горячая… чувственная… обожаемая…

7

Начало Русско-Литовской войны 1561–1570 гг

В медовый августовский месяц царю стали поступать первые донесения военных столкновениях между литовскими и московскими отрядами на территории Ливонии. Не дожидаясь окончания заключённого ранее срока перемирия литовский отряд, починённый гетману Николаю Радзивиллу, напал на крепость Тарваст, где засели русские воины. После непродолжительной осады город был взят штурмом, русский гарнизон пленён. Радзивилл проявил неожиданную для царя снисходительность: ограбленных русских воевод, их отпустили восвояси с позором: «Это наш свадебный подарок царю московскому. Но высланные на помощь московские войска под командованием воевод Василия Глинского и Петра Серебряного-Оболенского настигли литовский отряд и разбили под Пернау (нынешний эстонский град Пярну).

Уступленная и разграбленная крепость Тарваст была возвращена, но по «государеву приказу», но как символ позора, была разрушена до основания и сожжена. Однако, после обмена сторонами взаимными ударами, столкновения Литвы и Москвы на этом не закончились. В начале сентября 1561 года литовские войска вторглись в юрьевские и керепетские земли и в Новгородский уезд, нарушив нечёткие государственные рубежи Русского государства. Дело в том, что границы между Литвой и Московской Русью, несмотря на все мирные договора, были зыбкими и передвигаемыми. Местным жителям этих земель было виднее изнутри, где в действительности проходят границы. При этом возникали значительные «споры на меже», взаимные набеги, грабежи, пленение крестьян. Но всплеск жестоких пограничных конфликтов возникал чаще всего, когда государства – в конкретном случае, Литва в 1561 году – срывали перемирия. Уже в январе 1562 года по приказу царя смоленский воевода Морозов двинулся воевать Мстиславльские волости, а 25 марта дополнительная Рать двинулась в литовские земли на Оршу, Добровну и Мстиславль. Одновременно из Стародуба был совершен рейд отряда под началом Путивльского наместника Мещерского с целью разгрома очагов сопротивления в Могилевских, Чечерских и Попойских земель.

Наконец, 21 мая 1562 года сам царь Иван Грозный выступил в поход на Литву. Войско под его начало двинулась из Москвы к Можайску. Царя провожал его двор и, разумеется, царица Марья, только начинавшая понимать русскую речь и говорить по-русски. Царь сказал на прощание царице:

– Можайск – священный для всех русских и их государя город. Все государи московские, мой дед Иван Великий, отец Василий Третий, и я тоже молились за победу русского оружия у деревянного образа Николы Можайского Чудотворца. Сейчас я тоже буду молиться у этого святого образа, который больше всего любила моя матушка Елена, в жилах которой текла литовская кровь, и в моих жилах тоже течёт литовская кровь. На чьей стороне будет Никола Можайский Чудотворец с мечом в руках, тот и победит…

– Он, что иногда бывает на стороне литовского войска? – спросила Мария.

– Иногда бывает на стороне противника, потому что у иконы есть языческие природные корни литовского племени голяди. И сам нынешний Можайск является историческим преемником града голяди Голяда…

Царь вспомнил, как часто ездил в Можайск на молебны с матушкой Еленой, женой Анастасией, подумал, задумавшись глубоко о том, что обязательно возьмёт с собой туда Марию, но не сейчас, ибо всё впереди так зыбко и неопределённо.

– Когда ты, государь, возьмёшь, меня с собой в Можайск к драгоценному чудотворному образу?

– Как только ты подаришь мне сына, царица, – весело и радостно ответил царь. – Ты должна знать, любимая, что цари рождаются на русской земле не для того, чтобы показывать свою удаль в схватках с девами в царских опочивальнях, а для того, чтобы сражаться за честь русского православного государства с серьёзными противниками на западе и востоке.

– Ты, государь из царей победителей не только на царском супружеском ложе, но и на поле битвы…

– Не сглазь, царица души моей, всегда боялся и боюсь внутренней измены… О том и буду молиться у Николы Можайского, чтобы не было в моём войске и вообще в Русском государстве, предателей и изменников… Я должен победить короля Сигизмунда, заставить пойти на выгодный Москве мир… А ты, царица должна родить мне сына-воина… Тогда мы поедем на молебен к чудотворному образу Николы Можайского и осыплем дарами, воистину, царскими…

А русско-литовская война разгоралась не на шутку, развернулись настоящие полномасштабные военные действия. Под городом Невелем (ныне земли Псковской области) 15-тысячное русское войско под началом Андрея Курбского сразилось с крупным 4-тысячным литовским войском, где за Литву выступили полторы тысячи польских наёмников во главе с воеводой Станиславом Леснопольским.

Несмотря на значительный численный перевес войско Курбского не смогло разгромить противника, к тому же понесло ненужные большие потери убитыми и ранеными. Войско Лесновольского, состоящее из польского вспомогательного корпуса и литовского ополчения, не могло выполнить свою главную задачу опустошения земель под Невелем, понеся значительные потери и отступив восвояси. Но формальная ничья Невельской битвы вызвало сильное раздражение царя Ивана и могла стать одной из главной причин скорой опалы князя-боярина из знаменитого рода Ярославских Рюриковичей.

Весь 1562 год прошёл в опустошительных грабительских набегов с обеих сторон, где трудно было хронистам выделить чьи-то значительные успехи. В Ливонии же Литва и Москва практически прекратили активные действия друг против друга, стараясь сохранить и защитить уже захваченные позиции-владения. Главной причиной выжидательной тактики русских войск стало продвижение вглубь Ливонии шведской хорошо вооруженной армии. Швеция, ведя открытую завоевательную политику, претендовала на передел всей Ливонии.

В данной ситуации король Сигизмунд, не имея ни средств, ни желания вести боевые действия с царём Грозным, решил тянуть время через мучительные переговоры с ним. Грозный, опасаясь союза против Москвы Литвы и Швеции, был вынужден принимать королевского посла Корсака и отвечать на жалобу Сигизмунда, мол, после неудачного их «брачного дела», вступив в новый брак, царь обижает короля и не хочет с ним желанного мира.

Царь отвечал королю без обиняков и околичностей: «Во всём твоём писанье не нашли мы ни одного такого дела, которое было бы прямо написано: ты писал все дела ложные, складывая на нас неправду…»

В ноябре 1562 года в Москве было принято кардинальное решение о подготовке похода многочисленной русской армии на Полоцк. Выбор Полоцка узловым местом нападения на Литву был связан с тем, что с 1513 года государь Василий III пытался предложить Священной Римской империи признать право Москвы на Полоцк, Витебск и Киев, в обмен на права имперских войск на вторжение в Прусские земли, захваченные у древнерусского государства Ягеллонами Великого Литовского княжества. А начиная с 1517 года Москва, в лице государя Василий III, упоминала Полоцк во всех случаях декларирования претензий на «исконно русские земли», перешедшие «незаконно» к династии Ягеллонов. А сейчас эта воинственная и успешная династия выродилась по мужской линии, оборвалась на бездетном, больном неприличной болезнью (по придворным слухам) короле Сигизмунде-Августе. Ведь завоевание Полоцка Москвой Иван Грозного могло бы произвести колоссальный эффект в умах польской и литовской шляхты: русский царь, своим вторым браком привлекший на свою сторону воинственные народы Северного Кавказа, на время обезопасив себя от набегов крымчаков хана, от слов дипломатии перешёл к языку огня ружей и пушек и сабель. И за Полоцком падут Киев и Вильно и Литвы и Польши будут отобраны многие утерянные Русью «законные» древнерусские земли.

Русские войска 30 ноября двинулись через Можайск и Торопец к Великим Лукам, а 5 января 1563 года туда прибыл царь и, встав во главе армии с числом воинов около 50 тысяч, двинулся на Полоцк. Это был один из крупнейших военных заграничных походов русской армии в 16 веке и он обязан был стать для короля Сигизмунда-Августа и литовских и польских полководцев. Царь великолепно от своих тайных агентов, включая богатея-иудея Илью, в стане противника, что Полоцк являлся к тому времени крупной и хорошо укреплённой крепостью, которую никоим образом не возьмёшь с кондачка. Поэтому несколько тысяч обозных крестьян тащили к Полоцку двести пушек и одну стенобитную пищаль «Единорог», стреляющую пудовыми снарядами.

Воеводы обещали своим воинам свободу грабежа «богатого жидовского города», где проживало преобладающее еврейское население торгашей и ремесленников. Видя по мере приближения его войска к конечной цели опьянение от скорой битвы и свободы грабежа города, царь постоянно мрачнел рассуждая на давно мучающую его тему: «Война – это всегда кровь и смерть. Победу в кровавых битвах и в белоснежных перчатках полководцы не добывают никогда. Придётся искупаться по локоть в крови виновных и невинных. Но неужто моим воеводам и воинам ничего кроме вражеской крови и свободы грабежа ничего не надо? Неужто не нужны никакие другие божьи свободы, кроме свободы жечь, резать и грабить? Но ведь эти воеводы и воины могли сейчас сидеть дома, лежать в холод за окнами на печи, баб обнимать, детей стругать в плотских схватках… А ты, царь, бросаешь своё войско в кровавое дело, подчиняясь идеи фикс – расширить жизненные пространства Московского государства, вернуть утраченные предками, погрязшими в удельных княжеских усобицах, прорваться Руси к морю… Но за прорыв придётся заплатить своей и чужой кровью, увидеть кровавого демона насилия и грабежа… Но чтобы восторжествовала бессовестная свобода ограбления и добывания трофеев надо ещё взять этот хорошо укреплённый город… Без осадной артиллерии здесь царю делать нечего, только утереться и возвращаться восвояси на радость изменническим боярским партиям, удельным князькам-феодалам…»

Его отвлекли от мыслей дружинники-телохранители: «К государю посланник с важным сообщением первостепенной важности». Это был добравшийся с трудом до царя Илья радостными известиями:

– Крымский хан не ударит своим войсками тебе в тыл, государь, а король Сигизмунд не готов выслать городу большое подкрепление, рассорился со многими воеводами…

– В чём суть и причины ссоры?..

– Многие воеводы настаивают на более глубоком военном союзе Сигизмунда со шведским королём, но тесть не желает утруждать своими нуждами зятя, откладывая союз на отдалённую перспективу, даже не обозримую…

– Не хватало ещё сейчас со шведами воевать, не взяв Полоцка, увязнув там в длительной осаде…

– Возьмёшь, возьмёшь ты, Полоцк, государь, мои люди оттуда, что войско и ополчение из иудеев не намерено слишком усердствовать в кровавой обороне… Но при одном условии…

– Условие до битвы? – царь гневно сдвинул брови. – Ты вправе диктовать мне условия для моей победы…

– Не придирайся, государь, к словам… Ты же приучил говорить тебе только правду и суть твоей царской выгоды…

– Какая же выгода, Илья?

– Тебе надо будет отпустить воинственных шляхтичей, которые тебе сдадутся, не слишком утруждая себя кровавым смертельным сопротивлением, а также богатых иудеев из моей партии… Ведь иудеи помогали тебе раньше… – Илья многозначительно посмотрел на царя. – И дальше будут помогать… Но твои воины ради грабежа и добычи трофеев могут выместить свою свирепость на жидах… А шляхту надо отпустить и даже подарками наградить за слабое сопротивление трофейными или какими ещё… Ведь Полоцк – самый богатый город Литвы, и добыча, трофеи там …

– …А зачем мне отпускать шляхтичей? Где интерес московского царя в твоих интригах?

– Вот это уже вопрос не рядового воеводы, а государственного мудрого мужа-царя… Ведь при скором объединении Литвы и Польши в Речь Посполитую шляхта может сама пригласить тебя на трон, без всякого брачного дела с королевной Екатериной… Вот такой исход возможен, если тебе не помешают твои беглецы и внутренние изменники-заговорщики…

– И такие есть?..

– И уже есть… и ещё будут… – интригующе пообещал Илья. – Такова традиция не только Польши и Литвы, но и Руст в большей степени… ваши государи молятся на свои святыни и пепел войн и поражений традиционно, а над вперёд глядеть, без шор, с перспективой…

– Русская православная традиция – это не только жертвенное поклонение пеплу, а передача святого огня потомкам от государей и героев, идущих на жертвы. Вот так-то, жид Илья… Но я от тебя услышал суть предложения по шляхте и жидам-богатеям и по перспективам тронным… Только так скажу о своей возможности стать императором: со своими бы внутренними русскими интригами и изменниками разобраться. Ведь в той же Литве и Польше свои интриги общие на виду и закулисные – там чёрт ногу свою костяную сломит.

8

Полоцкая битва и развязка

Царь приказал в походе армии на Полоцк везти всё продовольствие с собой для скрытности и устранения грабежа население. Подразумевалось само собой: будет взят город, и он будет отдан на разграбление. Но тайну похода при самом подходе к Полоцку не удалось сохранить, ибо первым сбежал и переметнулся на литовскую сторону воевода Богдан Хлызнев-Колычев. Когда царю доложили о первой измене в войске, он закрыл руками перекошенное от ужаса и презрения лицо. Подумал: «Сколько ещё будет на моей стезе государевой измен и предателей из воевод, бояр, князей, родичей дальних м близких», но тут же взял себя в руки, прошипев свистящим шепотом:

– Собаке собачья смерть, убить изменника, надо же назвали Богдан при рождении… Жизнь ему Бог дал, а после измены его Бог возьмёт жизнь нашими мстительными руками за измену…

– Как бы король не прознал через изменника про нас и подкрепление не выслал для спасения Полоцка, вдруг очухаются и нам в спину ударят? – Спросил воевода Пётр Иванович Шуйский.

– Не успеет ничего предпринять Сигизмунд, поверь, Пётр, на слово царю. Он знает, что говорит. Ни король, ни хан не ударят в спину. А изменника, как собаку бешеную, убить, чтоб другим не было повадно.

Только гетман Литвы, узнав от изменника Богдана о подошедшем войске царя к стенам Полоцка, начал собирать полки. Но под Полоцк они могли успеть только в том случае, если осада крепости затянулась на недели и месяцы. Городской гарнизон с главным воеводой Полоцка Станиславом Довойны был брошен на произвол военной судьбы. Грозный догадывался о печальной судьбе гарнизона, но держал в уме просьбу своего тайного агента Ильи насчёт шляхты и иудеев-богатеев. Подойдя к Полоцку к 31 января 1563 года и расставив полки вокруг крепости для осады и штурма, царь послал в крепость своего доверенного посла с предложением сдачи и перехода под начало Русского государства православного царя на условиях самих осаждённых полочан. Но посла убили. Потом уже выяснили, что посла убил предатель Богдан, чтобы этим актом выразить презрение к царю и его войску захватчиков и насильников. Убийство посла разъярило всех от царя до простого воина и обозника-крестьянина.

Полоцк, расположенный на высотах, в углу, образованном слиянием реки Полоты с рекой Западной Двиной, состоял из Большого города, Острога и Стрелецкого города, укреплённых крепостной оградой из внутренней и внешней стены. Первая попытка штурма была предпринята утром 5 февраля. Отчаянные стрельцы под началом Ивана Голохвостова умело подожгли крепостную башню над Двиной, взяли её и вошли в Острог, однако не смогли там удержаться и вынуждены были отступить без поддержки артиллерии. До вечера Полоцкую крепость обстреливала только лёгкая и средняя артиллерия, но и её мощи хватил на то, чтобы воевода Довойна запросил двухдневных переговоров на предмет сдачи. Воевода надеялся на подход войск гетмана Радзивилла, по слухам численность в 40 тысяч воинов.

А русским воинам хватило всего дня, чтобы на позициях прямого выстрела установить тяжёлую артиллерию. К тому же царь от своих агентов, включая Илью, знал, что кроме преобладающего населения иудеев, в Полоцке было много православных жителей, готовых вместе со своими священниками на компромисс добровольной сдачи и подчинения без репрессий царю. Против войска Радзивилла, оказавшегося в десять раз меньше численности, приписываемой слухам, был выдвинут сильный смешанный отряд воевод Репнина и Ярославова с тридцатью пушками. От боевого столкновения Радзивилл уклонился и ушёл восвояси, не в силах помочь осажденному Полоцку.

После срывов переговоров вечером 8 февраля заговорила тяжёлая артиллерия, подведённая под самые городские стены. Современники в хрониках записали: начался такой пушечный гром, что «казалось, небо и вся земля обрушились на Полоцк. Крупнокалиберные снаряды взламывали стены, разрушали строения, страшный пожар вспыхнул на посаде, уничтожая тысячи и тысячи дворов полочан. Польский гарнизон был «втоптан» в замок, но не сдавался. Тяжёлая артиллерия была передвинута к стенам замка на выжженное место посада: огнём тяжёлых пушек было разрушена четвёртая часть укреплённых участков стены – «городен» – составляющих бастион замка. Цитадель поляков могла пасть в любой момент из-за лютых пожаров в самом замке, защитники которого больше тушили огонь, чем отстреливались.

Но утром 15 февраля 1563 года открылись городские ворота, из которых вышла процессия православных священников во главе с епископом Арсением, объявляя о сдаче города воеводой Давойна и призывая к милосердию царя. Грозный слово своё сдержал. Польский гарнизон был отпущен из цитадели с развёрнутыми знамёнами и оружием в руках, командиры-ротмистры получили от царя богатые дары – соболиные шубы, подшитые драгоценными тканями, и золотые монеты. Даже простые польские воины получили царские подарки и золотые и серебряные монеты за проявленное мужество в обороне. После договоренности с воеводой Давойной навстречу русскому войску из Полоцка вышло «3907 мужского полу, а жонок и девок 7253 и обоего пола 11160 человек». Много было убитых, а одном из них, разорванным снарядом, узнали изменника-воеводу Богдана, о чём передали царю его же словами: «Бог дал и Бог взял изменника».

Царь был рад, что обещание, данное агенту Илье, было выполнено и с польской, литовской шляхтой, и с богатеями-иудеями, принявшими крещение. Шляхте было велено сказать королю, что царь не желает войны с королём. Богатые иудеи были отпущены на все четыре стороны, а бедные полоцкие евреи, не пожелавшие принять обряд православного крещения, были утоплены в Двине. О том первая Псковская летопись повествует: «Которые были в городе люди жидове, князь великий велел их в воду речную вметати и утопили их»

Въехав на коне в побеждённый Полоцк, Иван Грозный принял титул князя полоцкого, слушал обедню в Софийском соборе и написал послание митрополиту Макарию: «Исполнилось пророчество русского угодника, чудотворца Петра митрополита, о городе Москве, что взыдут руки его на плечи врагов его: бог несказанную свою милость излиял на нас недостойных, вотчину нашу, город Полоцк нам в руки дал».

После взятия Полоцка, где был оставлен гарнизон с князем Иваном Шуйским и воеводами-братьями Василием и Петром Серебряными-Оболенскими пятнадцать тысяч всадников русской и татарской конницы вышли на виленскую дорогу, на которой не было крупных крепостей до столицы Литвы. Литовская и польская шляхта была в ужасе оттого, что защищать Вильну, фактически некому. В Литве и Польше зимой 1563 года стали популярными слухи о «серебряном гробе», заказанном царём Иваном Грозном для короля Сигизмунда-Августа, который скоро будет выставлен перед войском Москвы при походе на Вильну. Этот слух сочетался с реальностью грабежей и погромов в окрестностях Полоцка на виленской дороге, вослед умчавшейся в Вильну русской и татарской конницей. «Законное, по праву победителей» мародёрство московских воинов сочеталось с тем, что «в иные имения и сёла вступают и посягают на их собственность, и людей на присягу приводят клятвами верности, а иных, кто не даст такой присяги, в полон берут». Захваченные земли и крестьян дети боярские «тянули к Полоцку».

Узнав о взятии Полоцка король Сигизмунд отправил к царю послов с предложением длительного перемирия. Одновременно коварный король отправил свои грамоты шведскому королю Эрику, где призывал того начать войну с Москвой. Агент Ивана Грозного осуществил свою тонкую диверсию с перехватом этих грамот русскими воинами. По сему поводу Иван Грозный имел право поиздеваться над послами, обслуживающих интересы королей-родичей с недавнего времени и писал по сему поводу: «К нам пишет, что Лифляндская земля его вотчина, а к шведскому пишет, что он вступился за убогих людей, за повоеванную и опустошенную землю. Значит, это уже не его земля!»

9

Счастье и горе Грозного

После победного взятия Полоцка в самом начале марта Иван Грозный покинул свои новые литовские владения и пошел назад к себе восвояси. Он должен был вернуться в столицу триумфатором, он хотел подгадать своё возвращение с ожиданием разрешения супруги бременем, Мария была на сноснях и вот-вот должна была благополучно разродиться. Царь знал, что в случае рождения девочки, он назовёт её Еленой в честь своей матери, если родится мальчик, то он должен носить имя отца царя, великого князя Василия. Царь ведь обладал не только артистическими врождёнными способностями, но и мистическими, в мать и бабку Софью. По святцам он определил, что именины Елена далеко, а вот день памяти святого мученика, страстотерпца Василия Акирского приходится на 22 мая – как раз… Младенцу мужеского пола надо бы родиться вблизи этой даты, но не после. А до дня поминовения христианского богослова 4 века епископа Анкирского, который в период «арианского спора» с арианами выступил как ярый сторонник Никейского символа веры.

«Как повезёт, как на роду новорождённому написано, – думал весело Грозный, – как на роду написано его любящим родителям, царице Марии и царю Ивану». Царь был на седьмом небе от радости отцовства, переполнен вдохновеньем, причём счастлив вдвойне: и победой над бездетным королём Сигизмундом с взятием Полоцка, и известием о новорождённом сыне, которого подарила ему любимая царица Мария. «Царь победен и плодовит в отличие от короля, я дарю жизнь младенцам и подданным верным, а не пустошь тщетную, – мыслилось весело и вдохновенно Грозному, – русский царь из победных природных и народных государей».

Известие о новорождённом младенце привёз гонец Василий Траханиотов 21 марта уже под Москвой, и царь на радостях трижды облобызал по-русски долгожданного вестника удачи и счастья человеческого. Грозный царь во время своего триумфального возвращения из Полоцка нарочно остановился в обители преподобного Иосифа Волоцкого, в Иосифо-Волоцком Успенском монастыре, где его встретил, как положено, старший сын 9-летний Иван. На последней остановке в подмосковном селе Крылатское отца встретил меньшой 7-летний сын Фёдор, родной брат глухонемой 29-летний Юрий и двоюродный брат 30-летний Владимир Старицкий, ростовский архиепископ Никандр и другие отцы церкви, тужа же прискакал гонец Василий с радостной вестью о рождении царевича.

– Никуда не денешься, придётся новорожденного царевичу дать имя Василий, будет он полным тёзкой моего славного батюшки, государя Василия Ивановича, – сказал, прослезившись царь. – Это знак божий…

– Какой знак, батюшка, – неуверенно спросил старший сын Иван, – что брат Василий займёт место на царском троне?

– Нет, что ты, сынок, ты мой первый престолонаследник… – Он обнял растерянного Ивана. – Потом очередь Фёдора, и только третья очередь царевича Василия Ивановича… – И пошутил с подначкой. – …Если мой братец Владимир Старицкий не будет возражать против такой очерёдности…

Князь Старицкий нервно замахал руками и запричитал:

– Господь с тобой, государь, какие могут быть возражения от меня, никаких претензий к твоим сыновьям, престолонаследникам… Прими лучше поздравления от всех твоих Старицких родичей… – И уже с понижением голоса, до еле слышного. – Правда, говорят, беременность у царицы тяжёлая была, никак Мария не могла разродиться из-за тяжёлых родов…

Грозный сделал вид, что не расслышал угрожающего шепотка братца Владимира и обратился к гонцу Василию Трахниотову:

– Скачи, Василий, обрадуй жителей, царь возвращается с победой, жизнь давший с царицей Марией царевичу Василию Ивановичу…

Уже на подходе к столице царь спросил князя неожиданно громко и с некоторым вызовом к Старицкому:

– Скажи честно, завидуешь такому триумфальному возвращению?

Князь не отвёл взгляда и ответил с достоинством:

– Да, завидую тебе, брат… Но завидую белой доброй завистью, а не чёрной… О таком триумфальном возвращении в первопрестольную столицу мог бы мечтать любой из предков Рюриковичей… да из потомков Рюриковичей…

– Если только этих потомков не загубят недруги, не затравят, к ногтю не придавят смуты… – неслышно выдохнул Грозный, далеко от Старицкого, ближе к сыновьям Ивану и Фёдору, ничего не понявшим из стона души отца.

Царя-триумфатора в столице у арбатской церкви встречало московское духовенство с крестами и праздничными хоругвями, во главе с сияющим, вдохновенным митрополитом Макарием. Владыка и отцы православной церкви благодарили царя Ивана Васильевича за проявленную волю и решительность, и мужество государево. Такое торжество в Москве было уже достаточно давно при взятии Казани. А при взятии Полоцка не меньший, если не больший триумф царя и русского оружия. Грозный царь пешком триумфально прошел от Арбата до Успенского собора Кремля, купаясь в народной любви и слезах благодарности подданных.

Он хотел скорее видеть супругу и новорожденного сына, хотя бы издали «одним глазком». Царевича Василия он увидел и обрадовался, когда повивальная бабка, акушерка, выписанная из европейской Тмутаракани с помощью Ильи, кремлевские врачи говорили о здравии младенца – всё в норме. О царице рассказали подробно: она долгое время была без сознания, сейчас спит, лучше её не тревожить.

– Тяжёлые роды выдались для девицы, государь…

– Ясное дело, в первый раз рожает, боялась супруга огорчить рождением девочки, – грустно ответил царь. – Главное, что всё удачно вышло… Головой отвечаете за здоровье царицы!

Через несколько дней государь пришёл снова к Марии. Она постепенно поправлялась, но была очень грустной.

– Что с тобой, касатка?

– Заграничный доктор напугал меня тем, что мне больше нельзя будет рожать…

– Но, главное, ты уже родила, милая, мне нашего первенца…

– Я очень боялась, что рожу царевну… – слабо улыбнулась бледная Мария. – Но я так хотела подарить тебе, царевича…

– А я, касатка, почему-то был уверен, что родится сын, и у него обязательно будет имя Василий, как у моего отца. И он родился в тот день, который мне привиделся, и наш сын стал полный тёзка моему отцу-государю…

– …Эта как полный тёзка, милый?.. Я ещё не столь хорошо знаю ваш язык и русские родовые обычаи…

– По имени и отчеству твой сын Василий полный тёзка с прославленным дедом, отбившим у Литвы Смоленск…

– А ты перед рождением Василия вовремя отбил у Литвы и Польши Полоцк…

– Вот видишь, как всё у нас с тобой здорово… А ты кручинишься по пустякам, как мне сказывали…

– Я тебе причину кручины сказала… Когда я была вместе с отцом при дворе грузинского царя, местный колдун, чернокнижник предупредил меня, что у меня будут очень тяжёлые первые роды, а вторых может и не быть совсем… Я же знаю, что ты тоже доверяешь магам-колдунам, во дворец приглашаешь… Может, они проверят то зловещее предсказание мне в детстве…

– Глупости всё это, – твёрдо и нарочно сердито проговорил Грозный. – Некогда мне разыскивать чернокнижников и справляться о твоей судьбе и возможности новых родов…

– Не сердись, любимый… Я обязательно поправлюсь и буду ухаживать за Василием, не доверяя никому, чтобы не сглазили злые и завистливые люди…

– Завистников и злодеев много, это правда, царица… Но, поправившись, не перетрудись… Я хочу тебя снова любить… Любить и беречь… Беречь и любить…

– Хочешь проклятье колдунов восточных проверить?..

– И проверить, и снять это проклятие…

– Ты хочешь ещё детей, государь?

– Конечно, милая, много детей, теперь уже без разницы, девочек и мальчиков, если даст Господь, то и двойни, и тройни… Ведь такие случаи были в вашем роду Темрюка?.. Не правда ли?..

– Откуда ты знаешь об этом?

– Мне твой брат Михаил о двойнях и тройнях рассказывал… Вот и хочу отличиться на это поприще…

– Доктор сказал, что какой-то срок тебе нельзя будет ласкать меня, так надо, милый…

– Да, знаю я, царица, так у всех баб какое-то время нельзя… А царю и хочется и колется…

– Потому что у меня были тяжёлые роды?..

– Поправляйся быстрей, Мария, и я снова запугаю царицу бешеными царскими ласками… Ведь наш род Рюриковичей от римских императоров Августа и Пруса происходит, а эти императоры – от богини любви Венеры… Это мне один учёный жид-богатей разъяснил. Это через него к тебе акушерок и врачей женских пригнали, но это к слову… Об этом распространяться не надо, во дворце, в царских палатах даже стены имеют уши… И знай ещё, любовь моя, что Бог – это любовь…

– Государь, будешь любить меня хотя бы мысленно?.. – У Марии появился неожиданно на бледном лице стыдливый девичий румянец. – Любить, пока я абсолютно беспомощна, не изменяя мне, пока я… – она отвернула голову и прошептала. – …готова всю свою жизнь положить ради нашего первенца Василия…

– Я люблю тебя, царица, владычица моя… и буду любить тебя до самой смерти своей… Прощай, меня ждут государевы дела…

Пристав с постели, опираясь на подушки, она привлекла за шею царя и тихо и нежно сказала:

– Прими наш горский счастливый обычай, он в нашем роду испокон веков счастье приносит любящим супругам… Только закрой свои глаза… – Она прижала руки к своей груди, перед тем, как поцеловать супруга в закрытые глаза, сам закрыла глаза. И поцеловала царя в его закрытые очи. – Я хочу, чтобы мы и наш сын были счастливы… и спастись всем от сглаза злодеев и завистников…

Только долгожданный сынок Василий Иванович не долго радовал государя Ивана Васильевича долго: прожив всего пять недель здоровым и любимым родителями, он неожиданно заболел и 6 мая 1563 года скончался. Его похоронили в царской усыпальнице в Архангельском соборе.

А в июне того же года, всего через три месяца после успешного возвращения царя из Полоцка, по наущению Захарьиных, разжигающих ненависть к Старицким, он приказал арестовать и привести к нему князя Владимира Старицкого и его мать Ефросинью. Царю поступил донос некого Савлюка Иванова, дьяка при удельном князе. Дьяк был за непослушание наказан и посажен на цепь. Чтобы «досрочно» освободиться, дьяк через знакомых писцов накатал серьёзный донос, мол, князь Владимир собирает пол своё знамя всех недовольных бояр и удельных князей, недовольных политикой централизации царя.

При «досочном» освобождении дьяк обещал царю глаза в глаза рассказать, как его брат Владимир и его мать Ефросинья «неправды» чинят. И ещё был тонкий намёк дьяка, что партия Старицких причастна не только к гибели младенца Василия, но и к гибели малолетних царевен и самой царицы Анастасии. Царь был слишком потрясён смертью маленького царевича Василия, чтобы в своём горе проводить разбирательство с братом тут же. Но отложил в памяти ранние смерти дочерей Анны (10 августа 1549 – 20 июля 1550), Марии (17 марта 1551 – 8 декабря 1552), Евдокии (26 февраля – 10 июня 1558), чтобы заняться смертями всех царских младенцев, когда руки до этого дойдут и гнев будет опираться на найденные доказательства злодейств.

– Может быть такое в православном государстве русского царя, скажи, владыка. – Царь обратился напрямую с жёсткими вопросами к любимому митрополиту. – Хватать брата Владимира с тёткой Ефросиньей, пытать? И допытавшись, что, казнить?..

– Успеешь, государь, ещё… Утро вечера мудренее… Нет у тебя прямых доказательств вины Старицких… Повремени… Это страшно, когда за счастьем вдруг неожиданно приходит горе, что к простолюдину, что к царю-государю…

Благодаря вмешательству митрополита Макария, царь простил Старицких, но с дальним прицелом лишил Владимира его свиты, бояр со слугами, пообещал удел старый забрать в обмен на новый удел. И разумно поместил брата под пристальный присмотр своих надёжных людей и тайных агентов в окружении Владимира. Ефросинья, видя крушение своих надежд увидеть своего сына на троне, обратилась к Грозному царю с нижайшей просьбой разрешить ей принять монашество. Просьба была удовлетворена, и 5 августа того же года она стала инокиней, выбрав своей обителью Воскресенский монастырь на реке Шексне в селе Горицы – на своё собственное горе рода Старицких. Царь приказал относиться к ней уважительно, содержать ее в достойных хороших условиях и назначил следить за оказанием ей всевозможного уважения трех чиновников. Они были проинструктированы Захарьиными из опекунского совета наблюдать за ней и мешать ее связи с политическими противниками Ивана Васильевича.

Страшный 1563 год принес еще несколько смертей, потрясших Ивана Грозного. Вот уж воистину от триумфа до печали и от счастья до горя всего один шаг, а то и полшага. После трагической смерти невинного младенца Василия 24 ноября 1563 года, после которой царица Мария надолго слегла больной и опустошенной, тихо скончался младший брат царя Юрий Васильевич. Он тоже был погребен в Архангельском соборе, и его жена, по настояния отца, князя Палецкого после этого постриглась под именем Александры в монахини.

А в самом конце года, 31 декабря, царя ждал новый удар, пришлось печалиться по поводу ещё одной знаковой для Московского государства кончины почтенного, добрейшего, светлого и славного митрополита Московского и всея Руси Макария. Он хоть и был слишком старым (ему было за восемьдесят, и он давно просил царя от ноши митрополита), но он был мудрым и твёрдым хотя бы для того, чтобы противостоять царю в его жестокостях и винах, или хотя бы упрекать за то, на что другие не имели духовного права. Владыка любил Ивана Васильевича, зная его с детства, стремился всегда направлять государя на путь истинный, но, даже не всегда добиваясь этого, давно довольствовался тем, что молился о светлом будущем царства Грозного царя. Но ведь надо было царю Ивану Грозному жить дальше, надеясь, что время всё залечит, как-то зарубцуются на сердце все раны от большого горя в середине-конце этого памятного, так славно начавшегося 1563 года…

10

Военные неудачи и бегство бояр

До начала опричнины и террора было рукой подать в этом опасном времени для царя и царицы и всего Московского государства. Перемирие царя с королём, подписанное в марте, где Двина признавалась пограничной между царскими и королевскими владениями, заканчивалось 6 декабря на Николу Зимнего. В январе 1564 года по приказу Ивана Грозного русское войско под командованием воеводы Петра Шуйского выступило из Полоцка, а войско воеводы Петра Серебряного – из Вязьмы. Целью ударного похода армии Шуйского были Орша, потом крепость Новогрудок. После объединения войск Шуйского и Серебряного 40-тысячное войско должно идти через Минск на Вильну.

Грозный знал, что воеводы не ладили между собой, местничали из-за взаимных претензий из удельных княжеств друг к другу, но царь надеялся, что в общем походе князья «как-то стерпятся и слюбятся» при начальном необременительном задании «чинить плен и шкоду» в королевских землях. Потом уже задним числом, когда войско Шуйского потерпит жестокое поражение, до Грозного дойдут сведения, что полководцы не столь великого литовского 10-тысячного войска, гетман Николай Радзивилл Рыжий и князь Григорий Ходкевич были предупреждены предателем, другом царя Андреем Курбским, ещё до его побега в Литву.

Да, Грозный давно знал от своего агента Ильи, что король Сигизмунд обращается с устными и письменными просьбами к боярам и воеводам переходить на его сторону. Эти обращения к будущим русским изменникам так или иначе были связаны с указом Грозного от 15 января 1562 года, о резких ограничениях вотчинных прав, практически уравнивающих удельных князей с поместным дворянством. Дважды пытался бежать в Литву Иван Бельский, и дважды был прощён. Потом при попытках к бегству были пойманы и прощены царём князья Шереметев и Глинский.

– Измена только будет разрастаться, шириться до страшных пределов при первых наших военных неудачах, – говорил государь, навещая больную слёгшую царицу Марию, потрясённую потерей сыну. – Только наши победы в Литве могут раздавить ядовитую гадину предательства.

– Вызревала измена и созрела настолько, что с ней справиться можно только чрезвычайными ответными мерами. – Не печалься, государь, что-нибудь с тобой придумаем…

– Да, утро вечера мудренее, будем думать вместе и по отдельности кумекать, как нам нынешнюю и новую измену выявить и уничтожить. А пока, суть да дело, бери моих сыновей, кого хочешь, Ивана и Фёдор, или одного из них, и поезжай на богомолье по монастырям Суздаля и Ростова. Мои подданные должны знать, что ты выздоравливаешь и что ты моим сыновьям не злая мачеха, а добрая мать. Я знаю, что в далёкие обители Белоозера тебе пока рано паломничать из-за болезни… Вместе поедем туда, если Бог даст поехать… Поезжай, милая, и помни, царица, о большой любви к тебя царя, пекущегося о своём государстве и царском семействе.

– Конечно, поеду, государь с Иваном Ивановичем… Фёдор Иванович нездоров, как и я, может, даже пуще меня… Люблю тебя…

– И я люблю тебя, моя нежная ласточка, только больше не целуй меня в закрытые глаза по вашему обычаю. Царь не должен часто закрывать свои очи, потому что он должен всегда разглядеть зреющую измену – слепым царям это не дано.

Заранее предупреждённый изменником Курбским, Радзивилл знал, куда идёт войско Шуйского. Курбский предупредил также, что из-за местничества удельных князей воевода Василий Серебряный не будет торопиться с войском на соединение с воеводой Петром Шуйским. Высланная гетманом разведка подтвердила поход русского войска в направлении стратегического удара, указанным Курбским, и оценила его численность без соединения с более мощной армией. Радзивилл приказал подтянуть к Чашникам, к Ивановскому полю близ реки Уллы значительные силы и выставить свои войска в боевые порядки.

По донесениям литовской разведки гетману стало известно, что войско Шуйского устраивается на ночлег неподалёку, под Чашниками. Причиной неосторожного, легкомысленного поведения воеводы и всех русских воинов, конечно, было то, что никто не ожидал увидеть перед собой крупные силы литовских войск гетмана. Шуйский настраивался на мелкую скоротечную стычку, ожидая скорого подхода соединения князя Серебряного, чтобы потом вместе ввязаться в серьёзные боевые столкновения с армией гетмана.

Хитрый Радзивилл воспользовался сонным состоянием русского войска, готовящегося к ночлегу, и, не дожидаясь глубокой ночи, поздним вечером ударил по лагерю. По словам летописца-современника: «Царевы же воеводы не токмо доспехи не успели на себя положить, но и полки встать не успели… не бережно доспехи и всякий наряд везли в санях». Войско Шуйского было застигнуто врасплох, готовясь без доспехов устраиваться на ночлег. Воины всё же оказали ожесточённое сопротивление коварно напавшему на них врагу, но сражение было явно не в их пользу.

В «сонной» битве под Чашниками погиб командующий войском князь Шуйский, а его полки были рассеяны и разбежались. Были также убиты видные военачальники, князья Палецкие. Были пленены воеводы Плещеев и Охляблин. К стыду сонных воевод русский обоз из трёх тысячей санных возов и вся артиллерия оказались добычей литовских воинов адзивилла Русские летописцы существенно занизили потери Шуйского, до 150–200 человек, литовские хроники значительно преувеличили число убитых и пленных русских, доводя их дл 20 тысяч.

Царь был взбешен не только военной неудачей войска Шуйского, сколько последующими действиями князя Серебряного с его сильным отмобилизованным 50-тысячным войском. Узнав о разгроме Шуйского, войско Серебряного, отказавшись брать рассеянные отряды, отступило на русскую территорию, перед этим сильно пограбили земли Оршанские, Могилёвские, Шкловские и прочие. Срыв зимнего наступления русской армии на Минск и Вильну нарушил завоевательные планы царя, тем более, когда в ходе боевых действий начала неудачно начавшегося 1564 года на литовскую сторону к королю перебежали бояре Пухов-Тетерин, Сарохозин, Колычев. Наместник Стародуба князь Фуников вступил в переписку с королём Сигизмундом, его письма были перехвачены.

Царь пощадил Фуникова, наверное, потому, что получил тревожные известия из Полоцка: литовское войско осадило этот стратегически важный для Москвы город и потребовало от воеводы, князя Петра Щенятьева сдать крепость. Щенятьев отказался сдаваться, но послал гонца к царю за подмогой, своими силами ограниченного в ресурсах гарнизона выстоять и, тем более, отогнать войска Радзивилла было трудно. Но войска Щенятьева артиллерийским огнём отбили несколько штурмов и отбили охоту гетмана брать «свой» город.

А весенней ночью 30 апреля 1564 года из захваченной в ходе Ливонской войны русской крепости Дерпта бежал его воевода князь Курбский со своими верными двенадцатью слугами. От своего агента Ильи Грозный царь получил сведения, что уже в январе Курбский установил свои изменнические связи с подданными короля. Более того, агент царя сообщил, что Сигизмунд-Август в письме к раде великого княжества литовского благодарил воеводу Николая Радзивилла за «старания в отношении Курбского» с переманиванием князя на сторону короля. Выяснив, кто стоит за передачей сведений врагу о скрытном передвижении войск Шуйского и Серебряного, что способствовало январскому разгрому и убийству Шуйского, царь послал в Дерпт воеводу Малюту Скуратова с отрядом.

Курбский, боясь ареста и расправы с неминуемой казнью за предательство, бежал, перелезши через крепостную стену с захваченной казной крепости из 300 польских злотых, 500 немецких талеров, 30 дукатов и 44 московских рубля. Царя поначалу позабавили данные своего агента Ильи, что на границе вельможного беглеца Курбского обобрали на литовской границе, и только потом король отблагодарил изменника за лютую измену.

Но, по сути дела, царь был потрясён чередой боярских измен, тем более, изменой близкого друга, из древнерусского рода Ярославских, Смоленских Рюриковичей. Думал тревожно и печально: «Кому довериться, если кругом измены, если только что загублена Анастасия с малолетними дочками? А тут ещё подозрительно быстрая смерть 5-недельного царевича Василия Ивановича. Ведь Мария твердит об его отравлении, можно ли ей верить? Сначала утопили первенца Анастасии царевича Дмитрия Ивановича, потом извели до царевен Анны, Марии, Евдокии, вот и до царевича Василия добрались. Значит, жизнь взрослых сыновей-царевичей Ивана и Фёдора в опасности… Значит, и жизнь моя и царицы тоже в опасности… Может, что-то не так в моём царстве-государстве?.. Как же лютой измене бояр противостоять, через какие новые преобразования?.. Как с изменой, что на руку королю и хану, бороться?»

Царь подолгу размышлял, как гармонично создать сильное централизованное государство, найти управу против феодальных удельных князей, которые хотел раздробить и ослабить Московскую Русь, вынужденную защищать свои земли и нарды на востоке, западе и юге. Да и с порядком престолонаследия и с регентскими советами было много лазеек для корыстолюбивых боярских партий. Регенты своих людей во все бюрократические дыры суют, что само по себе подрывает основы государства, если люди боярских партий сидят не на своём месте. А почему бегут к врагу удельные князья и их бояре. Может потому, что чувствуют притеснение боярской партии Захарьиных из регентов, окруживших царевича Ивана своими родичами и сделавшего и царевича-сына и даже царя-отца послушными исполнителями боярской партии Захарьиных-Романовых. Ведь приказной аппарат ими формируется. Возвратили Фуникова-Курцева, бывшего в немилости у Сильвестра, поставили главой казённого приказа. Захарьины не обошли вниманием другого противника Сильвестра, дьяка Висковатого, тот стал главным помощником Фуникова в казённом приказе и начал с «реформы увеличения царской печати: «Орёл двуглавый, а среди его человек на коне…» и пропажи казённых денег. Был донос царю на Фуникова с Висковатым и на их покровителя боярина Данилу Захарьина.

Царь высказал претензии Даниле Романовичу Захарьину:

– Объяснись, боярин, чем тебе старая печать не угодила?

– Не знаю, не ведаю, государь, – залопотал хитрый боярин, это прихоть не моя, в целом.

– В следующий раз придёшь с ревизией расходов, трат и поступлений казённого приказа.

Следующего раза не случилось. Умер при подозрениях в казнокрадстве дворецкий Данила Романович Захарьин, не объяснившись по доносу на него лично и его ставленников.

По такому же доносу во время многих беглецов, соратников Ивана Петровича Захарьина, в Литву, был арестован и этот член опекунского совета. «Так ведь распадается опекунский совет по первому чиху, по доносу, на который никто из моих родичей не может объясниться.

– Знал о бегстве бояр и князей, своих приспешников, при первой же нашей военной неудаче? – спросил царь Ивана Петровича, приведенного для дознания по доносу. – Почему мне не сообщил заранее? Мы бы перехватили, а теперь ищи ветра в поле…

– Ни сном, ни духом, государь… – выдавил из себя боярин. – Не ведаю, ведал бы, тотчас сообщил бы тебе…

И был отпущен Иван Петрович на поруки партии Захарьиных, ходатаем которых к царю Никита Романович Захарьин, брат сестры царицы Анастасии. Разговорился царь с Никитой Романовичем на тему неувязок в государстве. Обозначилась неустранимая пока проблема усиления централизации государства и усиления армии.

– Напомни, где служил и где отличился, если был боевой опыт и прецеденты военного отличия…

– Было такое дело, государь… – Никита Романович напомнил, что в начале Ливонской войны был вторым воеводой в передовом полку, затем первым воеводой в сторожевом полку. Поскромничал: – особых отличий не было, воевал, как все воевали.

– Изменять царю не собираешься, как Курбский?

– Господь с тобой, государь… И на нашего Ивана Петровича напраслину злые люди возвели…

– Пойдёшь воеводой в Каширу, родич, и чтобы твоё войско было всегда надеждой и опорой царю…

Царь ещё долго говорил с заступником боярина Ивана Петровича, которого тот брал на поруки рода Захарьиных. Проблема-то была не из простых. Ведь во время войны каждый удельный князь приходит со своим удельным войском и это войско феодальных отрядов, как в случае князя Серебряного, могло в любой момент сворачивать свои знамёна и уходить с войны. А нужна была новая регулярная царская армия – без предателей и изменников в голове её и в массе…

– А предателей бог дал и бог взял, – заключил Грозный царь, вспомнив о первом предателе-перебежчике полоцком Богдане. – А предателей мы всех переловим, отомстим, и уничтожим… Род их пусть проклянёт… А не будет проклинать измену, будет и род вырезан…

– Жестоко, государь.

– А ты как думал, боярин? Или они нас или мы их.

– Мы, – сказал, загадочно усмехнувшись, Никита Романович.

11

Введение в опричнину и террор изменникам

Почему после смерти крохотного царевича Василия Иванович стал царь равнодушен к царице Марией, невольно напоминая ей, что все годы после смерти своей первой жены Анастасии в память ей наделял богатой милостыней монастыри Афонские? Может быть, потому, что попытки сблизиться с царицей в прежних плотских любовных схватках ни к чему хорошему не приводили. Память о тяжёлых родах Марии давала о себе знать, и это знание мучило и царицу, и царя. И ещё какое-то тёмное воспоминание Марии о грузинских колдунах с предсказанием, что не будет у женщины светлой возможности второго рождения ребёнка.

Невозможность зачать дитя сделало Марию жестокой сердцем к государю, твердившей даже на царском ложе в опочивальне о ядовитой измене, разлитой во всех углах государства.

– Я даже к колдунам дворцовым обращался с советом, как поберечься от боярских и воеводских измен царю, чтоб дали чудесный заговор от измен и напраслин на царя подданных…

– А я, ладо моё, спрашивала твоих колдунов – смогу ли я родить от супруга-царя снова?

– И я спрашивал, Мария, их о том же, могу ли я ждать от царицы дитя, царевичу или царевну…

– Если мы спрашивали одних и колдунов, ответ один и тот же отрицательный, – печально сказала Мария и на глазах её выступили слёзы. – Ведь это всесильные колдуны и пророчества их всесильные. Я сама видела, как на моих глазах маг-колдун брал горсть земли из-под ноги прошедшего человека, шептал заговор, и мог предсказать его судьбу, а то и излечить словом, или погубить проклятием. Мои боли и болезни особые, женские колдун снял, а по горсти земли из-под босой земли предсказал мне бесплодие…

– Милая, когда-то давно, когда ты ещё не говорила и ничего не понимала по-русски, я рассказал о грехе моего отца Василия Ивановича, благодаря которому появился на свет мой глухонемой брат Юрий…

– Я смутно помню, но ничего толком не поняла тогда… А что изменилось сейчас, ладо моё? Почему ты вспомнил о грехе отца?

– И о грехе матери Елены тоже, – напомнил он. – Но нынче уже нет на белом свете невинного царевича Василия Ивановича, полного тёзки отца, и умершего в расцвете лет глухонемого сына отца-грешника… Значит, и нет старого греха… Но остаётся возможность нового греха непостоянства, который я никогда не смогу простить царице, зато царица легко может простить этот грех царю…

– Я поняла тебя, государь, ты свободен… и волен всё делать без укора совести и стыда… только потому что мы уже не сможем вместе зачать дитя… а плотские ласки без цели зачатия подобно блуду… хотя я могу и ошибаться в русских православных традициях…

– Благодарю, милая, что ты правильно поняла меня. К тому же кроме колдунов, к которым мы обращались каждый по отдельности и получили от них один и тот же ответ, помимо них я обратился к лекарям, лучшим врачам, европейским светилам…

– И что же врачи-лекари?

– Врачи мне тоже подтвердили, что ты больше не родишь… – Царь задумался и со злой гримасой на лице простонал. – Выходит, врачи оказались согласны с предсказанием колдунов. Просветили царя, что нет ещё таких медицинских возможностей, чтобы восстановить твоё женское плодородие… Но знай, царица, я буду с тобой до сметного часа, тебя никогда не брошу на произвол судьбы… Но и ты мне должна уступить и простить моё непостоянство… Я не использую слова «измена», «предательство»… Я верен тебе душой… А тело моё жаждет баб и девок… Не обессудь, царица… Родители меня зачали в монастырских паломничествах по совету великого святого праведника, владыки Макария… Вот, таким я уродился, люблю женскую плоть… Но нет в живых моего учителя, преподобного Макария… Некому на меня обижаться, царица, так и ты на меня не обижайся, раз Бог дал нам сына и раз Бог взял его… Был у меня в Полоцке такой воевода Богдан, первый изменник в войне с бездетным королём… А я тебе не изменник душой… Только, ладо моё, на мои плотские непостоянства, своего рода супружеские измены, не ожесточись душой…

– Царь, против тебя я не ожесточусь никогда… Ожесточение моё будет против злодеев и завистников, которые отняли у меня радость и любовь мою, крохотного царевича Василия Ивановича, их я никогда не прощу…

– И я их, ладо моё, никогда не прощу, изменников… Но их столько много, дьявольских изменников царю и присяге царёвой, что иногда мне кажется весь мир состоит из изменников… Есть у меня подозрения, что не случайно умерли так рано три моих маленьких дочурки, Анна, Мария, Евдокия…

– Мария, как и я…

– Да, царевна, крещеная с именем Мария, как и ты царица… За мои супружеские измены не суди, да не судимой будешь… А с изменой государственной против веры и царя, с поруганием присяги крестоцелованием, вместе воевать, биться насмерть будем… я склоняюсь к тому, что мне надобно для борьбы с внутренней изменой…

– …Набрать верное надёжное войско из нескольких сотен воинов, до тысячи бойцов, готовых идти за царя в огонь и воду, чтобы очистить Русь от измены, готовых жизнь отдать за царя-праведника… – У Марии на глазах выступили слёзы. – Верных царю и царице воинов, света готовых отомстить за поругание нашего брака убийством нашего царевича Василия…

– Ты уверена?..

– Уверена… Ты ещё царь узнаешь, какой мстительной и жестокой к твоим врагам, к моим врагам, к нашим врагам может быть царица Мария, дочь отца-воина по призванию Темрюка… Набери из незнатного, даже бедного народа русского полтысячи бойцов-стрелков, пожалуй их одеждой, оружием, деньгами, златом, не скупясь, щедро, от души, не расставайся с ними денно и нощно, чтобы они ездили и ходили с тобой повсюду, охраняя тебя, ожесточаясь на врагов царя и отечества русского…

– Недавно я эту идею обсудил с одним боярином из первой московской партии Захарьиных, Никитой Романовичем, ходатая за своего родича… Прежде чем простить и отпустить его родича, замешанного в покровительстве беглецов в Литву, я с ним об этом отряде кромешников тоже же переговорил… Отпустил арестованного боярина-родича, и всё время мучился: а вдруг это авантюра на собственную шею погубит не только изменников государство, но и само государство… Так ты только подтвердила правоту будущего осуществления идеи опричнины… Благодарю тебя, царица, у тебя государственный ум, а за плотские мои измены прости, они ничто в сравнении с государственными, присяге и вере…

Ничего не сказала в ответ царица, только поцеловала царя в лоб с открытыми глазами своими и супруга – ведь нельзя царю закрывать глаза на измену, творящуюся в его государстве, на изменников на каждом углу в темени! – и перекрестила царя с душевным то ли стоном, то ли шёпотом: «Люблю тебя, Иван, твоя Мария всегда будет верна тебе».

Потом в других временах царь Иван Васильевич Грозный, великолепно говорящий на английском языке, будет похваляться перед послом-англичанином Горсеем, что растлил тысячу невинных дев, и с красивыми бабами тоже не церемонился, но больше любил юных и невинных. И главные плотские подвиги в его жизни случились после разрешения изменять плотью, а не душой его второй жены-красавицы, черкешенки Марии Темрюковны, о которой перед её замужеством отец Тепрюк сказал: «Глядите, чтобы она ему шею не сломала». Не сломала шею царю царица, но разрешила ломать ему «целки» невинным юницам и знатным, простым, ожесточившись на злобный мир, который отнял у него её первенца, царевича Василия Ивановича.

«Во дворце и в лагере у царя Ивана, – писал в своих воспоминаниях переводчик царского лекаря Альберт Шлихтинг. – Многими женщинами он злоупотреблял для своей похоти. Которая ему нравилась, он удерживал возле себя, а которая переставал навиться, ту приказывал отпустить, а то и бросить в реку».

Приказал, он вывести всех юных и благородных женщин и выбрал из них несколько для своей постыдной дикой похоти, остальных разделил между своей дворцовой челядью» – рассказывали в своих воспоминаниях служившие у Грозного царя ливонцы Иоганн Таубе и Элерт Крузе. Из этих отголосков тёмного прошлого следует что в отряд телохранителей, кромешников Грозный набирал не только из своих соплеменников из простого народа, но и из иноземцев, организовав из них избранный отряд. И организовывал порядки и земли земские и опричные.

Можно ли полностью доверять запискам о Грозном царе иноземцам? Вряд ли. Они пристрастны и полны преувеличений о половом монстре Иване Васильевиче, любителе прекрасного пола, к тому же активном бисексуале, но ни в коем случае не пассивном гомосексуалисте. Но ни в одном воспоминании современников нет случаев упоминания царя как сифилитика, заразившегося постыдной «французской болезнью» от русских баб, в отличии от подцепившего заразу от иноземных дам короля Сигизмунда-Августа. О чём это говорит? О том, что даже в плотских сношениях царь интуитивно тянулся к женской красоте русских юниц и женщин, оставаясь верным душой красавице Марии. А русская девичья и женская красота не может болеть постыдными «французскими болезнями».

В Грозном царе после решающего разговора с царицей Марией об измене как таковой, когда супружескую измену телом можно не считать изменой, при верности супруге душой, неожиданно и вдруг открылась любовь к буйному веселью, пирам, кончающимися тем, что соратники царя приводят царю для плотских утех разных молодых девиц и женщин. Ещё бы, ведь царь в самом мужском соку, ему супруга разрешила прелюбодействовать, и он в возрасте Христа, сказавшего: кто без греха, бросьте камень в грешницу… И никто не бросает камня в Грозного царя, потому что в его пьяной компании одни верные государю грешники. Как писали летописцы тогда: «…начал царь яр бытии и прелюбодействен зело».

И царю во дворец девок для растления подгоняли не прежние любимцы Ивана Васильевича из «Избранной рады» а весёлые и наглые прожигатели жизни, влезшие с некоторых пор в доверие государя: князь Афанасий Вяземский, думный дворянин Василий Грязной, боярин-воевода Алексей Данилович Басманов и его сын Фёдор, и архимандрит Чудова монастыря Левкой. Их непрерывный пир подобен оргии с музыкой и скоморохами. Допившись до бесчувствия, по праву старшего 50-летний Алексей Басманов с помощью оружничего Вяземского, по кивку головы царя, вливали вино в глотку тех, кто отказывался пить горячительное зелье. До приглашения девок и баб на выбор царю, которому можно всё и которому царица прощает все плотские измены, лишь бы государь не изменял душой и выкорчевал из отечества лютую измену, пляшут и изгаляются шуты и скоморохи…

Все приглашенные от первых до последних на пир-оргию знают любимые поговорки царя: «Прежде чем каяться, надо нагрешить вволю. Прежде чем чистым обратиться с молитвами к Богу, надо хорошенько в грязи и похоти изваляться и измазаться. Только после такого покаяния и только после таких молитв Господу можно выйти на битву с изменой, устраивая праведный террор изменникам православия, нарушив присягу цареву с крестоцелованием». И пьяные собутыльники верят в праведный террор измене и изменникам Грозного царя.

12

Отъезд царя с семейством в Коломенское

Вот и настало время государю Ивану Грозному ополчиться на измену, родиться заново для добрых дел своему государству Русскому, по-своему выйти на его святую защиту от коварных внешних врагов и не менее коварных внутренних изменников. Он начал подготовку к отъезду из боярской предательской Москвы, причём не одному, а со всем царским семейством к истокам своей жизни и любви, чтоб начать жить по-новому, всё начать по-новому – с новыми порядками, планам и мечтами на обозримое будущее, и совсем далёкую новь…

Это же было воскресенье, чудесный день, когда можно было воскреснуть, отринув жалкие узы смерти и несвободы мёртвого бытия из праха и тлена измен и неудач, поражений жизни, по библейскому примеру Бога-сына. «В Коломенское! В этот чудный день жизни, судьбы царской сначала, как на роду написано мне, зачатому моими обожаемыми матушкой и батюшкой. – Думал государь, решивший коренным образом изменить жизнь, судьбу. – Здесь отец Василий по случаю моего счастливого для страны рождения церковь Вознесения Господня. И святой Николай Мирликийский, и Никола Можайский Меченосец-Чудотворец за меня сегодня!..»

В праздник Николы Зимнего, 3 декабря 1564 года Грозный царь выехал со всем своим семейством – царицей Марией, 10-летним царевичем Иваном, 8-летним царевичем Фёдором – со слугами и большим государевым обозом в любимое дворцовое село, ставшее с лёгкой руки Василия царской резиденцией. Только этот праздничный выезд был совсем не похож на будничные обычные выезды Ивана Васильевича на богомолье и прочие дела и потехи.

В день поминовения святителя Николая Чудотворца пассионарный Грозный царь взял в обоз всю накопленную раньше государственную казну, драгоценные иконы и кресты, украшенные золотом и жемчугами, царский гардероб свой и всех членов семейства. С собой Грозный царь взял несколько сотен преданных ему, незнатных дворян московских и иногородних – по совету мудрой и проницательной царицы Марии Темрюковны – причём и своим «телохранителям» было приказано взять с собой семьи, если есть, и оружие с одеждой.

Никто, кроме царицы и царевича, не знал планов и распорядка действий на обозримое будущее царя. Родные Ивана Васильевича знали: после богомолья задержатся они здесь в Коломенском неделю-другую, в зависимости от знака Николая Чудотворца на зимнем небе или на снежной земле.

– Красота-то какая, царица, одно из самых красивых мест в Москве, – обратился государь к Марии, вдохнув в лёгкие ядёрный морозный декабрьский воздух.

– Согласна с тобой, государь, мне холмистые пейзажи Коломенского, виды с холмов на Москву-реку всегда нравились во все времена года.

– Это моё любимое место в столице, – согласно кивнул старший царевич Иван.

– И моё это любимое место в Москве, батюшка, – взметнул руки вверх, глотая свежий морозный воздух, младший царевич Фёдор.

Пропусти вперёд санный поезд, государь сделал призывное движение рукой, чтобы приблизить к себе, сгруппировать сыновей и супругу вокруг себя.

– Есть, о чём рассказать… Объясню вам первым, почему здесь в воскресенье и день Николы Зимнего… Батюшка Василий по случаю моего радостного для государя рождения воздвиг вот эту церковь… – Он показал на сияющую на солнце куполами церковь Вознесения. – А уже потом после смерти его, мне моя образованная, начитанная матушка, привившая мне любовь к знаниям, книгам на разных языках рассказала об истории возникновения и названия Коломенского… Слушайте о здешнем Гении Места, пусть он даст мне знак победы над русской изменой и врагами Руси святой…

И царь стал рассказывать то, что когда-то в детстве услышал от матери Елены и что сам вычитал об этой чудной резиденции великих государей Московских. С одной стороны, есть печальная сторона в навеваемом Гением Места старинном образе этих земель, связанном с местом массового захоронения «коломнища» древних финно-угорских племён, обитавших здесь. Иван Васильевич улыбнулся и напомнил о первом упоминании Коломенского в духовных грамотах, его прапрадеда великого князя Ивана Калиты. Прежде чем стать вотчиной государей Василия Первого, Василия Второго и Василия Третьего, это имение принадлежало внуку Калиты, Владимиру Серпуховскому. Иван Васильевич, ещё шире улыбаясь, стал рассказывать, что, возвращаясь с победной битвы на Куликовском поле с ханом Мамаем (родичем Елены Глинской) прапрадед Дмитрий Донской проезжал мимо Коломенского, где князь Серпуховский, верный союзник Донского, устроил триумфатору торжественную грандиозную встречу…

– Не то, что твой братец князь Старицкий, – вставила лыко в строку острая на язычок Мария Темрюковна. – Невольно или вольно напоминая вины Владимира Старицкого и его семейства ранее перед государями Московскими. – Ради обвинения брата ты, государь, мог бы использовать любой предлог. А ты простил злокозненного брата, порвал донос его дворянина, на цепи сидевшего у князя Владимира…

– Не надо, Мария… Захарьины тоже настропаляют против Владимира Старицкого, но как-то излишне неуклюже… Ведь против измены мне в этот день даст меч в руки Николай Чудотворец, вот я и жду счастливого знака… – И заключил весело. – … Не будет царь лить слёзы от гремучей ядовитой измены, наоборот, рассмеётся ей в лицо и погонит прочь с русской святой земли мечом Николы Можайского Чудотворца, защищающего священным мечом град-отечество, неприступный для врагов и изменников…

И царь восторженно с пафосом стал рассказывать о том, что во время нашествия Золотой орды в этом месте оказалось много поселенцев-беженцев из Коломны на московской границе с Рязанским удельным княжеством. Так и Коломна сыграла определённое значение в названии Коломенского. И он стал подробно рассказывать о возведение православного храма Даниловского благочиния Вознесения Господня, первого на Руси каменного шатрового храма, спроектированного и построенного итальянским архитектором Фрязиным на правом берегу Москвы-реки.

– Коломенское… Коломна… – чувствуете, сыны-царевичи, чувствуешь, царица, какая мощь в русских словах Коломенское, Коломна, ведь это чудо языка русских предков: «Колом НА!». Но колом на измену и изменников ничего не решишь, извернутся ядовитыми змеями, снова ужалят и отравят…

Он поглядел печальными влюблёнными глазами на 18-летнюю царицу-красавицу, вспомнил о потере пятинедельного младенца Василия, а ещё раньше о потерях крошечных дочек Анны, Марии, Евдокии, отравленных, наверное, об утопленном первенце Дмитрии, и с радостью и ужасом царского отцовского разорванного сердца выдохнул:

– Не колом на измену и изменником, священным мечом Николая Чудотворца в ипостаси Николы Можайского, охраняющего денно и нощно… Господи, дай мне силы и знак для…

– …Смотри, отец, какое чудо, – воскликнули одновременно Иван и Фёдор, показывая на двойную радугу в зимнем небе. – Разве такое бывает, отец?.. Не может быть…

– Всё может быть, – взволнованно, с чувством внутренней гордости произнесла Мария. – Когда великий государь Руси, царь Иван Васильевич Грозный и царица Мария Темрюковна одновременно загадали на русское чудо, явленное в божьем знаке воскресенья на Николу Зимнего…

Они смотрели на невероятный природный феномен двойной зимней радуги – счастья странного, разумеется – со слезами на глазах и истово молились чуду неба, явленного в воскресенье на Николу Зимнего.

В Коломенском царь с семейством после счастливого молебна в морозный день Николы Зимнего задержались на две недели, потому что всед за декабрьским морозом и ясным солнечным небом, вдруг тучи заволокли небеса, снег сверху сменился дождём, наступила неожиданная оттепель с непрерывными ливнями. Дороги сделались непроходимыми для людей и непролазными для коней и повозок.

Великий царский обоз, объехав испуганную затаившуюся Москву, остановился не денёк-другой в селе Тайнинском на Яузе-реке. Потом царь, не отделившись от обоза, молился с семейством и верными людьми в Троице Сергиевской обители, а потом уже прямиком в Александровскую слободу.

Уже на Николу Зимнего, заручившись поддержкой небес и святителя Николя в ипостаси Николы Можайского с мечом в руках и охраняемым градом, после молебна в батюшкиной церкви Вознесения объявил об опричнине, об избранном отряде и устроении опричных и земских порядков. Вот как о том пелось в народной песне о его царской женитьбе и выборе государя: «Царь Иван сударь Васильевич, Содержатель он всей Руси, Сберегатель Москвы, при блаженной его памяти, поизволил царь жениться: Он берёт не у нас в Москве, Он берёт в иной земле, У того-ли Темрюка-Мамстрюка, молодого черкешинина, тoe малую сестру. Да свет Марию Темрюковну, Он и много приданого берёт: двести татаринов, полтараста бояринов и семь сот Донских казаков, что ни лучших добрых молодцов…» Вот как народ оценивал в отрывке их песни о второй царской женитьбе, откуда взялся отборный отряд опричников Грозного царя.

13

По дороге в Александровскую слободу

Никогда Иван Васильевич не поводил столько много времени с женой детьми, как в дороге из Коломенского в Александровскую слободу… Можно было бы опечалиться только из того, что чудо из чудес: зимняя двойная радуга победного счастья Николы Чудотворца обернулась ливневыми слезами, оттепелью, хлябью снегов и грязи. «Неужто всё это к хляби грязи и крови, здоровой алой и гнилой, зловонной, а потом гноя? – думал он, передёргивал плечами и качал головой. – Но ведь без крови измену не выкорчевать, ожесточившись на неё!». И снова отдавался беседам с детьми и женой, любящей не только охотиться и у себя в Кабарде, в окрестных подмосковных лесах, но и любительницей борьбы и кулачных боёв.

– У нас все мальчики, как встают на ноги, сразу учатся бороться и биться на кулаках, – поучала сопящих царевичей Ивана и Фёдора мачеха Мария. – А подрастая, совсем ещё маленькими обучаются бою на саблях, кинжалах, стрельбе из ружей…

– А девочки? – спросил Иван-царевич. – Они тоже умеют драться с детства?

– Конечно, их только старшие братья обучают, – ответила красавица-мачеха. – А старших братьев обучают отцы и деды. У горцев такой закон: каждый должен уметь постоять за себя и своих близких, за честь и достоинство рода…

– Я знаю, что ты великолепно держишься в седле, отлично стреляешь из лука и ружья, сам видел и удивлялся, – сказал Иван-царевич. – Скажи бороться и биться «на кулачках» ты тоже умеешь?

– Конечно меня борьбе и основам кулачного боя обучил мой брат Мамстрюк Темрюкович, лучший боец Кабарды, первый поединщик на всём Кавказе, не проигравший ни одного боя в своих особых золотых шароварах, которые передаются победителя.

– Ты тоже носишь золотые шаровары, значит, и на кулачках можешь сразиться с моим старшим сыном Иваном, – сказал равнодушно будничным голосом Иван. Васильевич. – Я в юности тоже был отменный боец, один из лучших в Москве. Вот сыновей пытался обучить отцовскому искусству боя на кулачках. Иван всё схватывает на лету, словно рождён для поединков, а вот Фёдор… Не в коня корм отцовское обучение бою… Ему проще и радостней молитвенные книги читать и молиться… Но Фёдору всё же надо научиться драться… А Иван хоть сейчас готов сразиться с тобой, ладо моё… Роста вы одинаковые, стройные, гибкие… Твоего брата Мамстрюка, как приедет, в Александровской слободе испытаем боем против нашего какого-нибудь опричника… А сейчас, ладо, покажи свой искусство потешного боя кулачках с сынком… Не убейте друг друга, вы мне, бойцы оба дороги…

– Я не возражаю, государь, – насмешливо сказала Мария, – я всегда готова к бою, только по правилам, а не так, как в Москве при дворе…

Через пару минут всё было кончено. Гибкая, как лоза, Мария не попустила ни одного удара по корпусу и в плечевой пояс, уклонялась и порхала, как бабочка в шароварах, не нанося никаких ударов по царевичу. А потом, змеёй подкралась к царевичу, облепила его своим сильным девичьим телом, обхватила за шею и применила изящный удушающий приёмчик. Царевич охнул от боли и прохрипел:

– Хватит… Сдаюсь… – и побледневшими ледяными губами пошелестел. – Отец, а разве можно в русском кулачном бое применять приёмы борьбы с удушением…

– Значит, можно, – сказал Грозный царь. – Меня тоже в юности один кулачный боец решил придушить, но я вывернулся с помощью одно запретного удар двойкой…

– Это как, – спросил раскрасневшийся Фёдор, – которого тоже заинтересовал кулачный бой брата и мачехи. – От удушения не спастись, здоровенный мужик, как его не бей, не отпустит… Удушит…

– Или горло сломает, – угрюмо подтвердил Иван-царевич.

– Отпустит мужик, если его сначала ударить под дых, а потом в пах, прицельно по яйцам…

И с ходу, интуитивно почувствовав движение юных чистых душ молодой мачехи-царицы и неопытных, не битых жизнью мальчиков, Иван Васильевич резко сменил тему беседы и обсуждения игрищ.

– Слушайте внимательно и не перебивайте. – Сказал царь обращаясь сразу к троим. – Я был круглый сирота, и знаю чем пахнут слёзы сиротства и попрание достоинства моими опекунами… – Он вспомнил, как его третировал и унижал своим советами главного опекуна Иван Шуйский, положив грязные сапоги на кровать и подушку отравленной им матери. Но это всё в прошлом, и прошлые страхи потрясения души тоже его. А дальше жить надо царевичам-сыновьям и жене-царице, а их отца супруга, царя могут убить и отравить раньше их. И за спасением они бегут втроём с отрядом телохранителей в Александровскую слободу. Царь приосанился и продолжил доверительным голосом. – Хорошо, что есть возможность выговориться, как очистить душу, предупредить к борьбе, битве не на кулачках потешной, «до смешного удушения» шутейного… Всё всерьёз и надолго… И корни борьбы, битвы не на живот а на смерть – от деда-государя Ивана Великого, не нам, грешным, чета остались… Все мои враги и недруги могут встать на сторону брата моего Владимира Старицкого, такого же внука, как и я великого нашего деда Ивана Васильевич, не нам чета, грешным и слабым в сравнении с дедом, повторю ещё раз…

И царь стал рассказывать, его тётка Ефросинья не простит ему никогда за униженье рода Старицких. Ведь отец её сына Владимира Андреевича Старицкого, Андрей Иванович Старицкий (сын Ивана Великого) после его мятежа против правления Елены Глинской был с семейством арестован и сгнил там. и заключён на три года. Уже после смерти от отравления Елены Глинской Владимир Старицкий с матерью Ефросиньей именем царя были освобождены возглавившим опекунский совет временщиком Бельским.

– Такое не забывается, – рявкнул Иван Васильевич, – потому тётку Ефросинью я сослал… – он задумался. – А надо бы сослать всё семейство к чёрту на куличики…

– А почему не сослал, – спросила Мария, – ведь по доносу цепного дьяка вины у Старицких были огромные и в прошлом, и в настоящем?

– Пожалел Владимира и его семейство, ладо моё…

– А они пожалели нашего маленького сынка Василия, царь. Когда твою жену отравят или сыновей Ивана с Фёдром поздно будет локотки кусать…

Царь, глядя, на яростное, невероятно красивое лицо Марии, вместо того, чтобы гневно осадить её, неожиданно хлопнул себя по лбу, и воскликнул, не переставая удивляться природной красоты его суженой, которая разрешила ему изменять телом, оставаясь ей верной душой:

– Мне понравилась, как ты дралась с моим Иваном, не причиняя ему никакого ущерба здоровья ответными ударами… Уходила от его ударов, ловко уклонялась, используя гибкость тела, свою природную от Бога пластичность… Так вот мне тоже нужна твоя хитрость и пластичность ума в переписке твоей с женами хана Девлет-Гирея и султана турецкого… Хан вассал султана… Надо как-то защитить Москву от набегов хана, используя его вассальную зависимость от султана… Кому, как не тебе, завести переписку с жёнами, только не именем царя-мужа, а от себя, царицы… Так охмурить хана, как ты охмурила в битве на кулачках сынка моего неопытного… Надо, чтобы коварные удары хана мимо царя проходили… А когда-нибудь мы в решающий миг, по твоему примеру, царица, придушим его, заманив в ловушку… Ведь ты же знаешь их язык, ханш и султанш… Или не обучена?..

– Знаю, государь…

Тогда всё просто, пиши письма ханшам и султаншам, привлекай помощь своих родичей в Москве и на местах, на своей родине, ещё кого из тех, кто с твоим отцом бился с ханом во время его набегов на вас…

– Конечно, царь. У меня и самой раньше такие мысли были о посланиях… Но тяжёлые роды, смерть сына подкосили меня, только сейчас немного оклемалась, как говорят у русских…

– Так теперь ты и есть настоящая русская царица, раз имеешь держать удары судьбы, уклоняться, если надо, в битвах на кулачках, и порхать, как бабочка в бою, и жалить, удушать красиво…

– Спасибо, царь, рассказывай дальше о Старицких. Я ведь всё должна знать о твоих противниках… Может, совет дельный дам, подскажу тебе вовремя… Неспокойно моё сердце после гибели крохотного беззащитного сына, ангелочка нашего… Не верю я в его болезнь…

– А сейчас, ладо моё, я тебе, ладо моё, расскажу о моей болезни, после которой всё со Старицкими завязалось в узел, который не развязать, разрубить только можно… И вы сынки внимательно слушайте об испытаниях вашего отца, на ус мотайте…

И царь стал рассказывать о том, как он серьёзно заболел в марте 1553 года, был при смерти, как тогда решался вопрос, кому сидеть на троне, Владимиру Старицкому или пелёночнику Дмитрию. Тогда многие боярские партии переметнулись на сторону озлобленной за загубленного мужа Ефросиньи и её сына Владимира. Благодаря, в первую очередь, партии Захарьиных, которые были за их родича Дмитрия по его матери Анастасии Захарьиной, победа была за сторонниками царя, а не за сторонниками Владимира Старицкого. Была составлена крестоприводная запись на верность царевичу Дмитрию. От крестоцелования Ефросинья Старицкая категорически отказалась и сыну запретила «крест целовать». Потом Захарьины как-то уломали подписать крестоприводнуя запись, обещая его поставить главой опекунского совета над Дмитрием. А к Ефросинье Старицкой Захарьины и другие боярские партии трижды посылали требование, чтобы «и она привесила свою печать к крестоприводной записи», что, в конце концов, мстительная княгиня и сделала, но «много она бранных речей говорила…

– А потом после похода на Полоцк, где Владимир был со мной руководителем похода и где была победа, был донос на него и его мать цепного дьяка… Наверняка дьяк, посаженный Владимиром на цепь, правду мне писал в доносе… Если б не было победы в Полоцке, конечно, я бы его вместе с матерью сослал и удел отобрал бы… А то и к ногтю прижал всех, придушил до конца или шутейно, как ты это сделала, ладо моё, царица души моей… Если бы не заступничество за него покойного Макария…

– …Я бы придушила Старицких до конца, а не шутейно, – тихо с внутренней болью, перебивая супруга, отозвалась покрасневшая от еле сдерживаемого гнева Мария, – я-то пощадила в кулачном бою твоего сына, государь, а они моего сынка не пощадили и меня не пощадят, отравят…

14

Престольный кризис

Отбыв из первопрестольной Москвы – через Коломенское и Троицкую обитель – в Александровскую слободу, царь поставил в недоумевающее духовенство и думское правительство в тупик: как управлять государством, за что молиться? Уже до ушей московских правителей долетело словцо царево «опричнина». Ещё никто кроме царя и его верных подданных в Александровской слободе не понимал сути скорых новаций государя в выделении части земли русской исключительно под нужды государства и его опричных государевых служивых и войска – из дворян и детей боярских. А пока на основании слухов, долетевших до Москвы и других крупных городов Русского государства гадали об общих политических и доморощенных расшифровок кода «опричь» – то есть «кроме», «отдельно», «вне», «снаружи», «за пределами», «особливо – особо».

Только особо прозорливые люди в Москве и за её пределами догадывались о чрезвычайных мерах царя, «чрезвычайном положении – ЧП», в котором оказалась Москва и всё государство в череде внутренних измен, внешних угроз, войны с Литвой и Польшей Ливонией, принимающей затяжной изнурительный характер. А тут ещё угрозы со стороны шведского короля (с морской блокадой шведами русских), соединенного брачными узами с сестрой-королевной Екатериной короля Сигизмунда-Августа, и вдобавок опасность набегов и нашествия хана Девлет-Гирея из набравшего силу Крымского ханства, вассала Османской империи. А куда деваться при эпидемиях чумы и засухах, которые часто сопутствуют войнам и блокадам Руси?..

Ровно через месяц – с Николы Зимнего – 3 января 1565 года царь прислал письмо занявшему престол владыки Макария, митрополиту Афанасию (духовник Ивана Грозного) письмо с объявлением о своём отречении и передаче царской власти старшему сыну Ивану Ивановичу, по причине гнева на бояр, церковных, воеводских и приказных людей. В послании были подробно описаны все большие измены этих людей, которые были содеяны до совершеннолетия – с разграблением московской казны без её пополнения – и дальше по мере царствования. Будто дорвавшись до потаённых струн души, Иван Грозный огласил в первой знаковой грамоте список измен князей и боя, воевод и дьяков, архимандритов и игуменов монастырей, положив на них особый царский гнев, подобный божиему. Среди доскональных «казённых» обвинений были и страшные, неподвластные пониманию христианину: в отравлении царицы Анастасии, в убийстве маленьких царевен и царевича. Посему царь, которому невмоготу, душа которого не может терпеть государеву измену, оставил свой трон и государство изменников и отъехал где-нибудь найти приют, как частное лицо, где Господь Бог укажет.

После прочтения царского послания в Москве накалилась обстановка, когда против московских бояр и чиновников приказов вышли многие тысячи москвичей, разъяренных боярскими изменами и неурядицами в государстве. Оказывается, царь написал и вторую дополнительную грамоту купцам, ремесленникам и всем бедным православным христианам, где говорилось, что именно на них царь гнева не держит в душе, и опалы, наказаний для них царём не предусматривается. А вот с изменниками жить вместе не собирается, пусть даже под угрозой нашествия иноземцев с запада, востока и юга. И ахнул простой русский православный народ, вопрошая: «Кто же их теперь защитит? Зачем ты нас покинул, заступник?»

Хитрый и мудрый Иван Васильевич, словно зверь в лесу, кожей, нюхом чуял и знал, что в его огромной стране легче было представить бытиё русское без придавленного жизнью народа, без бояр и воевод, чем без государя царя.

Царице Марии и сыновьям царевичам он в день отсылки писем в столицу сказал:

– Вот сейчас у многих моих противников в мозгу мелькнёт шальная мыслишка: а не поставить ли нам на сильную фигуру в шахматной партии, раз сам царь от престола отрёкся…

– Но ты же, отец, отрёкшись от престола, передал его мне, – спросил Иван-царевич, обиженно надув губы, – не так ли? или всё это было шутейно, как в драке на кулачках?

– Ты же со мной рядом, – Грозный положил руку на голову сына, – и мои противники догадываются, что ставить на слабую фигуру в запутанной шахматной игре политической жизни опасно. Можно проиграть быстро, поставивши на пешку… Неизвестно, когда пешка продвинется, пробьётся через разные хитросплетения и интриги в ферзи…

– Я не слабая, фигура и не пешка, – мальчишеским звонким голосом выкрикнул царевич, – давай мы снова подерёмся с Марией, я ей холку надеру, устрою ей по седьмое число…

– Конечно, ты не слабая фигура в шахматных политических играх царя, совсем не пешка… Но ты не видел, как дерутся настоящие бойцы, совсем не шутейно, но по правилам, честно… Скоро к нам приедет мой брат Мамстрюк, его увидишь в бойцовском деле с опричниками… И тебя брат обучит высоким боевым искусствам, когда можно сражаться не только мечом и копьём, но и голыми руками… Жизнь – это бой, и к этому надо быть готовым уже с раннего детства…

– И шахматы – это бой, война… – задумчиво произнёс царь. – И жизнь царя и его царевичей и царевен – это тоже бой, война… И неизвестно, чего ждать, ладо моё…

– А ждать долго, государь, нельзя тебе, – Мария сняла руку с головы царевича и, взяв руку царя в свои тёплые ладони. – Промедление, безде6йствие подобно смерти…

– Я многое предусмотрел… Но всё не предусмотришь… Если кто рванётся из Москвы к Старицкому или, не дай бог, к королю, из перехватят мои люди… Но на все случаи жизни ловушек и западней не наготовишь на своих врагов и противников-соперников… Правильно, Фёдор?

– Молиться надо, батюшка…

– Тебе б только молиться, а драться за Русь кто будет, сынок?

– Всё равно, отец, больше надобно за царство молиться…

– Вот и молись… Но запомни, если только молиться, Фёдор, и ни хрена не делать, не драться, не умея властвовать – хана царству и царю…

– Твои сыновья ещё многому научатся: и драться у моего брата Мамстрюка, и искусству управлять и властвовать… Брат привезёт много персидских и арабских книг из библиотеки моего отца с восточной мудростью, там коварства не занимать…

– Если не придут на поклон ко мне с просьбой сменить гнев на милость, придётся действовать по-иному…

– Как? – удивлённо встрепенулся старший брат Иван-царевич.

– Как, молитвами? – серьёзно спросил меньшой брат Фёдор.

– Не «какайте», обкакаетесь, – отрезал царь и грубо пошутил, – а то и обосрётесь в борьбе за Русь, в войне с изменой. – Никуда не денутся они… Всё рассчитано точно и прочно, прочтут и придут ко мне и упадут в ножки – царствуй, царь Иван Васильевич, сын государя Василия Ивановича, внук государя Ивана Великого…

Боярская дума, митрополит Афанасий, прибывшие в столицу архиепископ Новгородский Пимен и архиепископ Ростовский Никандр могли бы на законных основаниях «добровольной отставки» принять отречение государя. Но «если бы, да кабы» в Москве, не верящей слезам кого угодно, не считается, даже тогда, когда в послании царя указано имя преемника. Но Дума боярская испугалась массовых народных волнений в Москве и Русском государстве, тем более, в ситуации практически чрезвычайного положения, продолжающейся войны на границах страны.

Но после выступления простого народа в поддержку любимого царя Боярской думе ничего не оставалось делать, как нижайше просить Ивана Васильевича возвратиться на царство, занять покинутый им по недоразумению трон. В результате, буквально через два дня в Александровскую слободу прибыла депутация во главе с архиепископом Пименом из духовенства и бояр Думы, которая «уговорила» царя вернуться на царство, с присказкой: «Правь нами, как тебе угодно, лишь бы в твоих руках будет надёжное правление государством и меч на изменников».

Иван Васильевич согласился только при принятии государственного решения об учреждении опричнины. По словам летописца-современника: «И потом, по грехам Русской всей земли, восстал мятеж велик и ненависть во всех людях, и междоусобная бань и беда велика, и государя на гнев подвигли, и за великую измену царь учинил опричнину». И ещё, чтобы жалостливое духовенство не чинило государю запретительных докук, волокит с применением кар заслуженных изменникам.

Царя насторожили странные перемены на духовном престоле, зримо говорившие о том, что высокопоставленное духовенство противится опричнине. Он удивился, что не приехал «уговаривать» его духовник, митрополит Афанасий, которому он всё, как на духу, выговаривал на исповедях о своих мыслимых и немыслимых для рассудка духовника грехах. Грешил и каялся царь, и ничего не таил на исповедях Афанасию, которого он поставил на митрополичий престол после смерти владыки Макария. А поставленный на престол Афанасий ещё до введения опричнины рвался назад в свой Чудов монастырь простым монахом.

Царь перебирал в уме, кого он может двинуть на митрополичью кафедру, если Афанасий будет шибко молить за «своих» князей и бояр с воеводами, удерживая государя от кровопролития. Пимена Новгородского опасно, по слухам, к нему подбирают подходы литовские лазутчики от короля, чтобы склонить на свою сторону свободолюбивый Новгород… Агент Илья тоже сообщал, что владыка Пимен сам себе на уме, «сам с усам», со своей гордыней, царя не боится… Казанского архиепископа Германа? Но тот тоже несколько раз выражал несогласие с царём а его политике прав ущемления удельных князей, жестокостей в землях запада и востока. «Но всё равно из кандидатов в митрополиты архиепископа выбрасывать рано… – думал прозорливый Иван Грозный. – Но надо, как и в случае набора в опричное войско, кандидатов в митрополиты поискать среди низших чинов духовенства, архимандритов и игуменов… Может, предложить кафедру митрополита игумену Соловецкого монастыря Филиппу?.. А если и тот поставит условие восшествия на митрополичий престол – уничтожения опричнины?..»

Царь долго думал, уединившись после отъезда депутации, что надо и духовенству дотошно объяснить свои чрезвычайные меры в условиях войны, но доходчивей и проще смысл «опричнины», например, как «вдовьей доли», что положено вдове князя после его смерти. Здесь же тоже в судьбе царя, практически убитого изменами вокруг и всюду, униженного, оскорблённого, есть последняя возможность восстать из небытия грозным, а для некоторых ужасным с его «вдовьей долей», наказывая и карая. А испуганный митрополит Афанасий отказался поддержать его выбор, практически, тонкий изящный ход в разворачивающейся шахматной игре не на шахматном поле, а на полях страны.

Пусть духовенство встанет на сторону царя, думал сосредоточенно Иван Васильевич, при вынужденном в чрезвычайных обстоятельствах разделении страны на две неравные части – опричнину и земщину. Само собой, в опричнину царь определить самые богатые, ухоженные и обрабатываемые земли. А пустынные, необрабатываемые земли останутся за земщиной, например на севере и северо-востоке: Печерский край, Вятская и Пермская земля и прочие земли с худородными дворянами.

Опричнине же отошли уезды с богатыми торговыми городами: Вологда, Холмогоры, Великий Устюг, Можайск, Дмитров и другие с центром в Александровской слободе, разумеется. В его царскую, «вдовью долю» отходит всё самое важное и лакомое – под сильную руку царя опричного, защищаемого войском опричным, а всё остальное «земщины» оставляется под управление Думы боярской с её порядками и правилами управления.

Даже столица Русского государства Москва была разделена на опричную и земскую части. Например, по одну сторону Никитской улицы начиналась опричнина, а по другую – земщина. Царь, знамо дело, всегда думал о своём династическом сопернике Владимире Старицком. Первоначально Грозный поделил и Московский Кремль, где под опричнину был взят большой наследный двор удельного князя Старицкого, подворье митрополита, царицыны хоромы и другие служебные помещения.

– Всю страну поделил царь в своих и ваших интересах, – говорил удобным случаем, обращаясь к своим любимым царевичам и царице. – Так надо делить государство неокрепшее, пропитанное кровью преедкой, но пронизанное, как прокаженное изменой – боярской, княжеской, воеводской, дворянской…

– Опричнина – это жизнь в землях без изменников? – спросил смышлёный Иван-царевич. – А в земщине, что – измена и изменники возможна?

– Опричь изменников найдутся достойные вельможи и воеводы, сынок, и в земщине опричнине найдётся добро силы и сила добро…

– …Где должно быть сильное войско, ибо добро надо всегда защищать, – подхватила мысль царя Мария. – Слабое добро легко вырезают т травят злые люди в тёмные злодейские времена…

15

Войско опричное

По образцу монашеского ордена учредилось Грозным царём отмобилизованное опричное войско. Царь придумал для этого войска любопытные символы: для избранных опричников к луке седла привязывались собачьи головы и метла; иногда собачьи головы привязывались к шее лошади, а метла на кнутовище. Это означало, что они вынюхивают врага и кусают, как собаки, а затем метлой выметают измену прочь из государства. Настоящий опричник охраняет царя, как верный пёс, от изменников-бояр, и их измена будет выметена, чтоб больше не воняло на Руси изменой…

Летом 1565 года приехал Мастрюк Темрюкович в Александрову слободу со своим кабардинским отрядом в гости к царю. Аскетическое житье было не по душе Мастрюка, и он загрустил, несмотря на перспективу скоро стать опричником, как его брат Михаил Черкасский. И тогда Грозный царь с подачи Марии и царевичей предложил ему бойцовскую забаву подраться на потеху опричного войска слободы.

С самого раннего детства Мария, воспитываемая воинственным отцом Темрюком, любила наблюдать бойцовские поединки, особенно те, где участвовал её брат Мамстрюк, один из лучших знаменитых на Кавказе бойцов.

– Выстави, государь, против брата какого-нибудь своего опричника, ведь ты же сам, рассказывал, что в юности любил подраться…

– Любил, царица. Сам бы против твоего братца выступил в честном поединке… Но не до этого царю русского, чтоб силой и удалью похваляться на глазах жены и детей, но в одном ты права…

– В чём, государь? – спросила разрумянившаяся Мария. – Поясни в чём права без права первенства над тобой и даже царевичем?

– А том, что в святой Руси борьба и драки на кулачках были всегдашним развлечением мальцов и молодых мужчин для поддержания боевого духа нации. Ты царица, дала хороший урок царевичу Ивану…

– Я должна была поддаться ему, чтобы тот утвердился в своей мужеской силе?

– Ни в коем случае, ладо моё, ты была молодцом, и сыну дала показать, что в поединке надо думать головой, а не головкой…

– Я не поняла, государь…

– Не важно, сейчас я тебе тоже преподам царский урок… Твой брат Мамстрюк хочет какое-то время служить мне в опричном войске, считая себя самым сильным и непобедимым…

– Ты его увидишь в деле, и утвердишься в этом мнении, это пописная истина… Мамстрюк самый сильный боец на Кавказе, его даже ханские поединщики побаиваются, он их всех побеждал…

– А сейчас, ладо моё, царь с царицей и царевичами будут внимательно следить за кулачным боем непобедимого Мамстрюка… с одним моим опричником-замухрышкой… Мы будем покровительствовать бойцам и награждать победителя.

– Хорошо, государь…

– Ты, Мария, будешь награждать, брата-богатыря или… – Грозный усмехнулся, – может быть, мой замухрышка-опричник тебе больше понравится…. Иностранцы радуются разнообразным боям «стенка на стенку», но у нас есть и мастера русского кулачного боя и борьбы совсем не богатырского телосложения.

И собрались в Александровой слободе многочисленные зрители, и место судей заняли царь, царица и царевичи. Известный боец Мамстрюк был высок ростом и богатырского атлетического сложения. А против него на арену вышел невысокий худощавые боец, припадающий на левую ногу, бокц по прозвищу «Потаня-Хромоножка». Потаня и не знал, что его вызвали биться с богатырём, думал для битвы с каким-либо опричником. А один из командиров полка опричников воевода Михаил Черкасский пригласил его побиться на публике с братом царевны, богатырём Мастрюком.

Потаня был обучен поединкам против нескольких любителей кулачного. Привыкнув биться с противником богатырского сложения и, тем более, одновременно с несколькими сильными бойцами, Потаня разработал полезную для боя тактику активной обороны, не подставляли себя, лицо и туловище под сильные удары. Сводил силу атаки нападающего на нет, заставляя противника промахиваться, бить в воздух, «взбивать молоко», потея и теряя силы. И такой боевой стиль единоборства при усталости противника решался мгновенно: резкой подсечкой, броском через себя или нокаутирующим ударом под дых или «по зубам», если зубов противника не жалко.

Но перед самым боем князь Михаил Темрюкович предупредил:

– В лицо, по зубам, не бить брата – понял?

– Понял, – спокойно сказал Потаня, – зубы у твоего брата, будут целы, князь…

– Поддайся малость Мамстрюку, порадуй сестру-царицу, Потаня…

– Это вряд ли… Не приучены с детства поддаваться… – пробубнил еле слышно, не для ушей князя Михаила, Потаня.

Перед боем Мария спросила бойцов:

– Что хотите получить от царицы в случае победы?

– Деньги… золото… – сказал, подумавши немного, Мастрюк, – Если битва будет проведена честно, без запрещённых приёмов, «на буйну голову».

Крестьянский сын Потаня, повергший ранее не одну тихую или буйную голову, тоже задумался согласился биться только «на цветные платья от царицы».

– Деньги, злато мне ни к чему, а вот платья все прохудились. Часто приходится драться на радость братьев своих, вот и хорошие «цветные платья от царицы» пригодятся мне в тревожной жизни опричного войска.

По взмаху красавицы-царицы началась схватка Мамстрюка с Потаней. Первая схватка была какой-то удивительно невзрачной и скоротечной, Потаня подсечкой повалил Мамстрюка Темрюковича и взял на болевой приём левую ногу.

Крикнул весело Мамстрюку:

– Кричи «сдаюсь», а не то хромоножкой сделаю, как меня когда-то брат озорной сделал, обучая борьбе…

– Сдаюсь, – простонал горец.

Но, встав, отряхнувшись, проверив ногу, шевелится ли, царский шурин стал уверять сестру-царицу, что побежден нечестно, требуя нового поединка без подножек и только на силу.

– С подножками только одни грузины и татары борются. Я думал, что русские борцы борются без подножек. Я был уверен, что мы будем биться на кулачках…

– На кулачках, так на кулачках, – пожал плечами Потаня, – значит, царица, пока я не заслужил себе цветные платья?

Мария покраснела и спросила царя:

– Как быть? Брат требует второй схватки… Я обижу брата, присудив победу Потане – как быть?

– Тебе решать, ладо моё, прояви своё дипломатическое искусство лавирования между различных противоборствующих сторон. Тебе же надо будет всё равно списываться с ханшами и султаншами, там дипломатия важнее прямого напора и давления…

– Хорошо, государь, – улыбнулась Мария, – так вот, каково решение моё: Потаня за первую схватку получит от меня три красных платья. Но если он выйдет биться на вторую схватку, то независимо от исхода схватки, получит дополнительно ещё платьев, только в два раза больше…

– Я готов, – заулыбался Потаня, – я всегда готов… Сколько там уже платьев выходит… Я не шибко силён в счёте…

– Получишь кроме трёх первых платьев ещё шесть, итого девять… Это только за выход на схватку… А за победу платьев ещё в три раза больше…

– Это ж сколько?

– За победу двадцать семь… Плюс девять… Это тридцать шесть, – сказала Мария. – Выходишь биться за победу, Потаня?..

– Это же на всю деревню нашу… Конечно, выхожу, царица…

– Мне платья не нужны, – сухо и зло сказал посрамленный в первой схватке Мамстрюк…

– Ты, брат, получишь деньги за победу…

– Лучше золото, сестра…

– Ты, Мамстрюк, в случае победы, получишь золотыми трофейными деньгами, добытыми нами с твоим братом Михаилом в Полоцке – согласен?..

– Согласен.

Мамстрюк был гораздо здоровее Потани и сильней, он стал осыапать хромоножку градом ударов. Но Потаня ловко уклонялся от них, иногда, правда, редко выбрасывая навстречу противнику кулаки. Бились уже долго, Мамстрюк взмок, да и Потаня выглядел не таким свежим и шустрым, как в начале боя.

– Ничья, – зашептались царевичи.

– Может, правда, ничья, – спросила царица царя.

Тот пожал плечами, и громко произнёс:

– При ничье, при отсутствии победителей, вознаграждение никому не выдаётся, к сожалению…

– Это как не выдаётся, – рявкнул взбешенный Потаня, – а как же обещанные платья?..

С этими словами Потаня по летописи «приподнял Мастрюка-от повыше себя. И ударил его о сыру землю». Он припечатал соперника, потерявшего сознание от удара головой о землю, спиной, припечатал намертво и к «земле коленцем прижал». Царь ликовал победе Потани «вот такие у меня бойцы в опричном войске», радовалась и Мария, но выражала радость не столь громко, как супруг, ведь она любила брата-горца, научившего её, горянку, бороться и драться за жизнь свою и близких.

– Вот и скрытые уроки борьбы вам, на всю жизнь, царевичи, – заключил царь в объятья Ивана, и Фёдора, – вам царить и править страной богатырей и хромоножек.

– Поясни, отец, скрытность урока борьбы, я не понял, – признался Фёдор, с явным недоумением глядящим то на царя, то на царицу.

– Ты пояснишь, царица, или мне лучше начать?

– Сыновьям отец лучше объяснит, – уклончиво сказала Мария, мачеху они могут не послушать, или будут слушать вполуха – в одно ухо влетит, в другое вылетит…

– Хорошо, слушайте, сыны, и ума набирайтесь… Вы же видите, что в моём опричном войске служат дворяне, неродовитые и бедные, и даже крестьяне, как Потаня-хромоножка, удалые, но ещё беднее дворян… И ещё учтите, царевичи, что жаднее богатых вельмож только бедные бойцы, удалые и драчливые, как Потаня… Им надо поживиться, ничья без награды их не устраивает… Победа – это не только платья от царицы для Потяни, но и возможность пограбить земских, удельных князей…

И царь подробно, в красках стал говорить детям, какая польза от изгнания бояр и князей, изменников, или сочувствующим изменникам. Отнимая лучшие земли – через опричнину – силой войска опричного, состоящего из бедняков типа Потяни, не на ничью ориентирующегося, а только на безоговорочную победу и обязательно на заслуженное вознаграждение сродни праведному грабежу изменников и соучастников измены. Таким образом, при наведении порядка на земле предков, можно отстоять эти земли от посягательств врагов с запада и востока, и прирастать новыми землями через общее войско опричное и земское. И царь стал подробно пояснять сынам-царевичам структуру опричного войска, состоящего из ударного государева полка и четырёх приказов: постельного, бронного-оружейного, конюшенного и сытного-продовольственного. И метла везде нужна, чтобы вымести измены и непорядки, нелады бытийного Руси Московской. И войско росло: сначала от пятисот и тысячи воинов до около 7 тысяч бойцов.

– И таких сильных опричников, как Потаня-хромоножка, злых, охочих до богатств изменников бояр и удельных князей в моём опричном святом войске большинство, – гордо за заключил Грозный царь, – и они очистят Русь от измены… – Потом задумался о чём-то тяжёлом и мучавшем его и произнёс с надрывом в голосе. – Или опричнина даст урок стране, всегда стонавшей и обречённый на стон от измен в будущем, авось, измен и изменников будет поменьше в очищенной как-то мной земле от грязи и сора…

16

Царь – игумен ордена иноков

Царь встал во главе учреждённого опричного ордена иноков в качестве игумена-наставника. И смыслом игумена-царя и всей опричной обители в Александровской слободе стало просеивание от измены всей повседневной будничной жизни Московской Руси для отделения «добрых семян истинной православной соборности» от «плевел еретических мудрствований, чужебесия в русских нравах». Имея право ношения боевого оружия, иноки опричного ордена носили чёрные головные уборы и такие же чёрные монашеские подрясники. Каждый опричник при вступлении в орден приносил клятву на верность Грозному царю, служить ему и быть готовым за него отдать свою жизнь, а также обязывался никоим образом не общаться с земским внешним миром, с земскими.

Будучи опричным игуменом, Грозный царь с явным удовольствием, ибо знал толк в данном деле, исполнял все иноческие обязанности, будучи непререкаемым авторитетом в служении Богу и всей веной ему братии. Постепенно, при увеличении численности опричного ордена, появились ближайшие сподвижники Грозного царя. К таким, бесспорно, относился келарь Афанасий Иванович Вяземский, второй после игумена, и звонарь Малюта Скуратов (полное имя Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский), глава опричного сыска, следом отец Алексей и сын Фёдор Басмановы.

Царь-игумен в опричном ордене показывал пример настоящего служения и благочестия: сам звонил к заутрене, обладая хорошим голосом и слухом, с удовольствием пел на клиросе, уподобляясь ангелу, воспевающего славу божию. Царь сам усердно подолгу молился, во время общей трапезы громко, складно и красиво читал Священное Писание. Особой гордостью царя было то, что многочасовое богослужении, занимающее от семи до девяти часов в день, смиренно выдерживала царица Мария, словно замаливая грехи прошлого, настоящего и зримого будущего, связанного с пытками и казнями изменников.

Царь, поручивший царице списываться с ханшей и султаншей, был серьёзно озабочен положением дел не только в Полоцке и на западных границах с королем Сигизмундом-Августом, но и на южных рубежах отечества. Собственно, последней «политической каплей», переполнившей чашу испытаний правителя, перед бегством из Москвы, отбытием в Коломенское и Александровскую слободу, перед «странным отречением», стал сообщение агента Ильи о кознях и совместном союзе короля и хана. А именно, осенью 1564 года король и хан, договорившись, ударили по царю с противоположных сторон: 16 сентября король штурмовал осажденный им Полоцк, а в это же время хан Девлет-Гирей, разоряя южные земли Руси, дошёл до Рязани и угрожал осадить и взять её.

Хорошо ещё, что прежний соратник предателя Курбского воевода Пётр Михайлович Щенятев (князь из рода Гедеминовичей) сильным ответным огнём из всех пушек Полоцкой крепости отогнал литовскую армию Николая Радзивилла 4 октября. Но больше всего в сообщении агента Ильи Грозного возмутило желание некогда его друга Курбского участвовать в штурме Полоцка в составе войск Радзивилла. Вместе с другими русскими беглецами Курбский набрал отряд из 200 хорошо вооруженных всадников-изменников, король заплатил ему за это около 200 тысяч злотых, по уверениям Ильи. И, самое главное, предатель Курбский был назначен один из трёх полководцев литовской армии в осенней военной компании короля и гетмана.

– Как тут не сойти от ужаса предательской эпохи? – сокрушался игумен Иван Васильевич в окружении келаря Вяземского и звонаря Скуратова. – В Полоцкой крепости сидит воевода из Гедеминовичей, Щенятев, литовский князь по происхождению, а его атакует командир литовской армии, из Ярославских Рюрикович, чей святой предок Федор Чермный, первым святым Можайска и первым князем Николина града, давшем православному миру великую святыню, деревянный образ Николы Можайского Чудотворца с языческими корнями литовского племени голядь.

– Хорошо, хоть литву отогнал от Полоцка князь Щенятев, – угрюмо пробасил келарь, – а мы под Рязанью хану врезали. Хорошо, государь ты через своего агента указал ход конницы хана, мы её в ловушку заманили и отбили набег с малыми нашими потерями…

– А я бы, государь, повнимательней пригляделся к воеводе Полоцка, князю Щенятева, – заговорщицким тоном начал невысокого росточка, но широкий в груди, с простым грубым лицом Скуратов. – У моей личной разведки есть опасные сведения, что Курбский подбивал клинья к Щенятеву, хотел склонить на свою изменническую сторону…

– …Но ведь не склонил… – возвысил резко свой голос Грозный. – Отбил штурм, не открыл ворота… Не сдался на милость победителей, как некоторые слабаки…

– Тебе видней, государь, – кивнул головой Скуратов. – Против овец был молодец. А против молодца в других обстоятельствах сам будет сам овца… На что воевода Пётр Шуйский опытен и силён был, не чета Щенятеву, ан нет, дал маху, погиб ни за понюх табаку…

– Это точно, Шуйского жалко, – тяжело вздохнул высокий статный келарь Афанасий Вяземский с породистым, словно высеченным из дорогого камня, лицом. – Мог бы побиться, если бы братья Василий и Пётр Оболенские подошли на подмогу вовремя…

Грозный, неожиданно к месту вспомнив донесение своего агента Ильи, тоже тяжело вздохнул и решил поделиться своими тяжкими государевыми думами. Морщась, как от сильной зубной боли, начал говорить издалека:

– С Щенятевым я не прогадал, поставив его на Полоцк… Там он молодцом себя показал… То, что Курбский пытался подбить клинья, это звонок нам всем, Малюта, но Щенятева пока не трогать… Я его перекину на другое менее хлопотное дело… На Полоцк поставлю другого воеводу, буду думать, кого… А печаль другая, как мы Курбского прозевали…

– Это моя вина, государь, – признался Скуратов, – я должен сразу тебе доложить о подозрительном отказе Андрея Курбского прийти со своим войском из Дерпта под Полоцк. А он на рану свою сослался и не пришёл, уже побег готовил, получив письмо короля…

– Это и моя вина, – покачивая головой, проговорил Грозный, – меня мой агент предупреждал, что король свои письма моим боярам и воеводам рассылает, вербуя их, преференции и дары богатые за службу ему обещая… А теперь ещё одну интригу король затеял. Слушайте и на ус мотайте. Король недаром устроил пышные похороны Петру Шуйскому в Вильно, славя его как героя. Представляете официальные похороны чуть не в королевской усыпальнице Шуйского… Только мне кажется это ко мне обращен его вызов, зная, что родич Петра Шуйского были моим опекуном, а князя Андрея Шуйского, самого борзого, я приказал умертвить псарям с собаками. Король тем самым на свою сторону перетягивает московское боярство, мол в лице боярина Шуйского признаёт земских бояр ровными себе…

– Вот тебе и бездетный слабый король Сигизмунд, – удивился искренне келарь. – Так он к себе зовёт таким знаком уважения к боярам Рюриковичам новых предателей по тропе изменнической Курбского…

– Сейчас услышите не только про этого негодяя… Слушайте и ужасайтесь, мои любезные келари-звонари… От моего агента у короля знаю, что Курбский меняет свои неблагозвучную фамилию Ярославского Рюиковича на шляхетскую – Крупский… Но это только присказки, а сказка будет впереди, слушайте и гневайтесь, келарь и звонарь… Тайные послания от короля Сигизмунда-Августа и главы сейма Григория Ходкевича давно уже посланы многим нашим князьям и боярам… Приглашение в Литву, на службу к королю, получили, в частности, князь Иван Дмитриевич Бельский, князь Иван Фёдорович Мстиславский, князь Михаил Иванович Воротынский, а также боярин Иван Петрович Фёдоров-Челяднин…

– Так всех их надо к ногтю, – рявкнул Скуратов, – доставить сюда в Александровскую слободу, запытать и казнить, чтоб другим не было повадно изменничать…

– Так они ещё не изменили, успокойся, звонарь, – осадил царь Скуратова. – Бояре-то хитрецами оказались…

– Это как, государь, сразу не побежали в Литву? – спросил келарь. – Или к Старицкому сразу советоваться, бежать или не бежать?

– Братец Владимир осторожничает, он первым почему-то подтвердил донесение моего агента у короля. Назвал имена бояр, получивших послание короля. – Грозный дёрнул щекой, задумался и продолжил. – Братец посоветовал боярам заручиться поддержкой нового митрополита Филиппа, которого я на престол поставил, раз другие епископы отказались взойти на кафедру. Братец – хитрован ещё тот. Я ему удел переменил, вместо его родового города Старицы и Вереи дал большие года Дмитров и Звенигород, но всё равно родовой корневой зацепки в Старице лишил. А он не возражает, даже благодарит…

– Хитрец… – согласился звонарь. – И что же Владимир Андреевич Старицкий посоветовал боярам, потенциальным беглецам к королю и заговорщикам против царя?

– Что он советовал боярам, мне, честно говоря неведомо, келарь и звонарь. – Со скрытой угрозой в голосе произнёс игумен. – Только намедни все бояре доложили мне о приглашении короля Сигизмунда и Ходкевича отъехать к ним на службу…

– И-и-и… – одновременно потянули Вяземский и Скуратов.

– Я им посоветовал отправить назад Сигизмунду и Ходкевичу язвительные ответы, вложить каждый по-своему саркастическое и даже оскорбительное содержание в закономерный отказ передаваться королю от царя. Мол, не гоже русским боярам зад королю лизать… Один изменник Курбский-Крупский постарается угодливо за всех… У него язык холуйский ого-го какой влажный и сладкий… А то и отсосёт по детской и юношеской привычке у короля, не побрезгует, не побоится сифилисом заразиться…

Посмеялись вместе игумен, келарь и звонарь, обдумывая каждый по-своему, нанесёт ли подобный оскорбительный ответ подданных царя королю и его правой руке в сейме, отобьёт ли у них охоту сманивать на свою литовскую сторону новых земских бояр. Опричная братия ведь верна царю до гроба, крест целовали – идти с царём до конца самого… Только какого конца?..

– Как быть с князьями Серебряными-Оболенскими, что Петра Шуйского подставили в литовском походе? – спросил Малюта.

– Василия не трогать, он мне верен… А к другому брату присмотрись повнимательнее, звонарь Малюта, почитай доносы. Мне докладывай, не доверяю я ему, ставленнику и другу Владимира Старицкого… А начнём мы с боярина Ивана Петровича Фёдоров-Челяднина… Как-никак я его чином конюшего удостоил когда-то очень давно…

– В Москве всегда считался не только первым боярином, но и первым судьёй, причём самым справедливым и неподкупным. – Молвил с тихой грустной подначкой Вяземский. – Но всегда держал сторону Старицких, я-то знаю, что говорю… Потому простолюдины и торговые люди были шибко к нему расположены… И московские бояре, разумеется, расстилались перед конюшим…

– Значит, будем его наблюдать и давить понемногу или посильней, – встрял Скуратов, – как скажет государь, так и будет…

– Так и будет… – заключил государь. – Я Марию под него подставлю, чтобы его выдать с головой, как союзника Старицкого… Вот всё и разузнаем о боярском заговоре… Если он существует… И ниточках от бояр к королю Сигизмунду…

17

Приманка для бояр царицы Марии

Как видели со стороны жители Москвы после смерти через пять недель после рождения сына Марии, Василия Ивановича, внешне на людях царь Иван Васильевич уже не проявлял к жене «супружеского интереса». Всем в Москве было известно, что царь подолгу не выбирался из Александровской слободы, где им был выстроен целый город, отлично приспособленный для жизни. И церковь там была, в которой он молился по многу часов с опричниками и царицей, которая составляла изредка компанию ему на царской охоте, да пытках и казнях. В народе московском упорно ходили слухи о том, что идею опричнины царю подкинула царица вместе с боярской партией Захарьиных. И немного отдохнув от пыток и казней, оттуда из опричной Александровой слободы рискованно управлял государством. Было заметно даже придворным, что, отпустив царицу в её кремлёвские палаты, даже бывая наездами в Москве, Грозный не часто встречался с женой, не говоря уж о том, чтобы часто навещать ее опочивальню. Да и царица не больно-то горевала в своём одиночестве, если царь ей разрешил «девичьи шалости», а та разрешила супругу любые телесные ей измены при верности ей душой. В Москве во дворе и вокруг шушукались: «Зачем царю часто наведываться в опочивальне царицы, если та из благородства или невозможности зачинать новых детей позволила царю, как раньше, снова завести себе обширный гарем из наложниц, в котором чувствовал себя прекрасно?»

Предчувствовала ли Мария Темрюковна, что ее отношения с мужем-царём после гибели ребёнка дадут трещину? Но она была одержима желанием мести тем, кто отравил её дитя, врагам мужа, которые хотят согнать его с престола, объединившись вокруг Владимира Старицкого, чтобы посадить его на царство. Враги готовы ударить царя и царицу в каждый момент, а когда – неизвестно.

А царь ей всегда твердил одно:

– Мы отомстим нашим врагам за отравление нашего дитяти, за то, что от всех этих передряг и волнений, или по злому умыслу, потеряла способность к чадородию… Но я тебе помогу в твоей мести твоим врагам, погубителям нашего дитяти, как и моим врагам, готовым смести меня с престола… Я измену выметаю метлой из государства, а у них своя метла, чтобы меня с престола смести, вместе с тобою… Так давай объединимся в мести, ладо моё…

– Я всегда готова, государь, – она вспыхнула огнём и желанием мести, – ты что-то придумал?..

– Да, придумал ловушку для бояр-изменников и, ты, нежная красавица, станешь для них медовой ловушкой… Как мухи, полетят и завязнут в густом мёде…

– Я не всё поняла… Какой мёд?.. Какая ловушка медовая?

– А такая ловушка медово-плотская, чтобы многие мои враги потеряли бдительность при голизне моей супружницы. Мы же договорились ранее с тобой, что я всегда верен тебе душой, изменяя тебе плотью своей. А я хочу немного изменить наш супружеский договор для мести нашим врагам: ты должна быть мне, по-прежнему, верна душой, но верна телом лишь на половину или четверть…

– Ты хочешь, чтобы я изменила тебе телом с врагами, оставаясь верной тебе душой? – спросила напрямик Мария. – Но зачем околичности – на четверть, половину?

Грозный насупился и отчеканил:

– Я не хочу, чтобы ты мне изменила, ты должна быть мне верной и душой и телом… Несмотря на потерю способности к чадорождению, ты мне по прежнему дорога и мила, к тому же нас связывает прежняя любовь, с которой надо считаться и тебе и мне… Но голизна и красота дьявольская обнаженной женщины есть её оружие, которым грех не воспользоваться для мести врагам…

– И всё же намекни, государь, как правильно я должна истолковать твои слова?..

– Ты же умница, должна понимать меня с полуслова… Вот в этой голизне твоей и таится знаковая четверть и половина твоей якобы «измены», что вовсе не является изменой, если на всё это посмотреть здоровым, а не больным взглядом со стороны… Просто прихоть, просто весёлость и открытость заскучавшей царицы, у которой муж-царь загулял на стороне со своими наложницами-девками, которые под него подкладывают лихие опричники…

– Вот теперь я тебя поняла, государь, ты хочешь, чтобы я организовала оргии на своей половине дворца и пригласила туда твоих врагов – не так ли?

– Твоих врагов, Мария, погубивших нашего царевича Василия, – грустно сказал Грозный, как раньше отравили моих дочек Анну, Марию, Евдокию от обожаемой первой жены Анастасии.

– А меня ты обожаешь, государь?

– Конечно, обожаю, ладо моё! Я же верен тебе душой…

– …Когда с удовольствием изменяешь мне телом, – подыграла в тон мужу Мария. – Я поняла, милый, я тебе не изменю ни душой, ни телом, если обнажение среди твоих и моих врагов не считается, по-твоему, даже телесной изменой. Я устрою для мести оргии с нашими врагами, буду голой их искушать, чтобы месть свершилась. Ты мне напомнил когда-то, что твоя мать Елена тоже обнажалась перед мужем Василием Ивановичем и любовником-конюшим… Я тоже обнажусь перед конюшим, чтобы вывести его из себя скомпрометировать его – для мести ему и казни… Жалко мне не будет ни конюшего, ни других врагов наших… Дух пятинедельного Василия Ивановича взывает к мести…

– Взывает к мести, Мария, – подтвердил царь, – ты свободна в выборе средств и оружия для мести… Голизна – это страшное и главное оружие твоё, ладо драгоценное моё… Отпускаю тебя для мести, любовь моя.

Мария, словно вспомнив свою юность, когда её обучал приёмам борьбы брат Мамстрюк, снова начала носить национальные кабардинские одежды, выгодно подчеркивавшие ее прекрасную, возбуждающую мужчин фигуру, с тонкой талией, вызывающей грудью. Эти восточные одежды разительно отличались от закрытых наглухо одежд целомудренных русских девиц и женщин. И поползли слухи о вольной нравом царице, «которую отпустил на волю царь из-за её бесплодности», и о том ужасе разгула плотского, что творится во дворце царицы. Распространялись среди жителей Москвы и откровенные нелепицы, принимающих часто гротескные легендарные формы. Рассказывали, что царица, озверев от пыток и казней, на которых она постоянно присутствовала вместе с царём, ради похотливого возбуждения собственного и мужского показывается приглашенным мужчинам совершенно обнаженной, что она с удовольствием в своих хоромах принимает любовников-опричников, которых она по «живой очереди» требует к себе.

Конечно же, все эти слухи про «фаворита царицы Афанасия Вяземского» про «тридцать любовников-опричников», с явным преувеличением доходили до царя, но не шокировали его, занятого государственными делами, да и собственным гаремом наложниц. Царь, выметая измену государственную бояр-предателей из страны, по странным обстоятельствам супружеские измены для женщин в те грозные, опасные времена не считал страшным грехом, раз приглашал на собственные опричные оргии молодых девок, а то и замужних девок. Много девств похитил у юных девок венценосный государь с крутым нравом, до которого скоро через его агентов стали доходить слухи о «непотребных забавах царицы с девками и их «женихами»».

В любом случае, царица, не особо стеснявшаяся и раньше на охоте и в схватках борцовских, в ответ тоже полностью дала волю своим диким мстительным инстинктам, раз у неё злодеи отнял дитя, отравили и оказались неотомщёнными. В результате, с молчаливого согласия царя прямо в кремлевском дворце, на его женской половине, начались сексуальные оргии, нисколько не уступавшие опричным оргиям, которые происходили в это время Александровской слободе.

Любимым занятием царицы были так называемые «девичьи смотрины женихов». Это она якобы устраивала «браки на небесах» для своих придворных полуобнажённых девок, приглашая во дворец и молодых мужчин, и уже женатых бояр, осматривая их со всех сторон и решая, кто подходит на роль жениха, а кто нет. И девки оголялись до конца, и женихи старались не ударить своей голой статью при появлении голой царицы, трогающей за выпуклости девок и за мужское достоинства избранных ею бояр-женихов, среди которых был и сексуально озабоченный Иван Петрович Фёдоров-Челяднин.

Осмотры эти, руководимые голой царицей, порой заходили очень далеко. Ивану Птровичу и его высокопоставленным друзьям-боярам было уже мало одной невесты-девки, заскакивал, как жеребец, на многих лошадок и всё норовил поближе к царице пристроиться. А та ни в какую, с другими девками боярина спаривает, а с собой не даётся…

– Почему, царица? – стонет конюший.

– Потому что не положено, – отвечает, сияя голизной, Мария. – Престол царский можно осквернить…

– Так мы и так его скоро оскверним, – говорит, словно, бредит конюший Фёдоров-Челяднин, наяривая очередную девку-невесту.

– Как это так, скоро? – спрашивает голая Мария.

– Дашь с тобой плоть насытить, скажу, когда скоро, – исходит слюнями Фёдоров-Челяднин. – Очень скоро, царь и пикнуть не успеет, как его братец Владимир с королём охмурят и с престола выметут, пока он метлой своей трясёт – измену ищет…

– Не боишься, что я царю передам о твоём заговоре со Старицким против него?..

– Так тебе перед этим надо будет рассказывать царю, как ты голой скачешь в оргии, спаривая баб с мужиками… Какой там заговор при оргиях плотских реальных?.. А заговор – это дело эфемерное, не доказать…

– Не собираюсь я ничего доказывать сейчас царю, раз ничего не доказала после отравления сынка Василия…

– Знаю, поэтому и я ничего не боюсь говорить о давнем заговоре против московских Рюриковичей, когда у того же царя малых детей изводят, династию зачищают… и любимые царём советники и опекуны здесь тоже… Захарьины – как же без них?..

«Вот ещё один боярин Фёдоров-Челяднин в ловушку медовую угодил, – подумала Мария с присущим ей диким бешенством во время очередной «маленькой смерти», достижимой судорожным сжатием бёдер среди голой оргии. – Сколько ещё в эту ловушку угодит… Только удастся ли мне порадоваться праведной мести за загубленного злодеями-боярами сынка Василия Ивановича».

– Присоединяйся к нам, – ободрил пригрустнувшую царицу Фёдоров-Челяднин, – ты же бесплодная, предохраняться не надо во время царской оргии.

– Как-нибудь потом, когда приведёшь мне на потребу «достойного жениха», когда государь со своим бабским гаремом мучится в Александровской слободе.

– Не поймёшь вас, непутёвых, – осклабился Фёдоров-Челяднин, – и стоил ли понимать, раз всего и всех только оргия мне понятна при безумии учрежденной царём опричнины.

В оргиях «непотребных забав с девками и женихами», Мария Темрюковна, давая полную волю своей безудержной плотской фантазии, ловила всегда себя на странных мыслях, что ей всё труднее камуфлировать свою «плотскую озабоченность покинутой царём бездетной цариц». А хочется прямо в ходе смотрин женихов, удушить какого-либо боярина – не придушить, как царевича Ивана в шутливой битве – а именно удушить, не дожидаясь «законной мести» государя. «Не будет по поводу этих шутливых потешных оргий Иван Васильевич судить свою тронувшуюся от горя бесплодную жену слишком строго, поскольку сам пробавляется подобными оргиями со своим гаремом в опричной слободе. Поскольку русский царь лучше его бездетной царицы помнит мудрые слова Христа: «Кто без греха, пусть бросит камень». Сам царь никогда без греха не был, потому и камнем в грешную мстительную царицу никогда не кинет».

Впрочем, московские слухи о том, что занятый опричными делами царь Иван Васильевич уже давно не проявляет к бездетной жене никакого интереса, это было явным преувеличением. Он всё же охотно приходил к ней в царскую опочивальню, не только когда его «начинала одолевать переполненная семенем плоть». Он с особой мстительной радостью заглядывал к Марии, чтобы выведать у неё, кто ещё попался и проболтался в медовой ловушке Марии в её царских оргиях, плотских играх с девками и боярами, которых раскусывала государыня – с пылу, с жару разгоряченной плоти.

18

Смерть отравленной царицы

Много в подвалах «Ивановой обители» опричной Александровой слободы было пытано и замучено до смерти Малютой Скуратовым и его присными, чтобы узнать об участниках ордена боярской измены против царя, поимённого списка заговорщиков. В эти подвалы ради любопытства часто заглядывали и царь, и царица в перерыве между оргиями в кремлевском дворце. Откуда было знать царице, что её саму скоро привезут отравленной из опричной Вологды, где царём был поставлен воеводой Афанасий Вяземский, в истерзанном опричниками царстве. Ведь опричники обшарили всю страну, даже те уголки, на какие царь не давал им своего согласия лихоимствовать там. Опричники сами давали себе жуткие наказы, будто царь указал, убить того или другого из боярского или купеческого рода, если опричники подозревали, что у того есть деньги. Многие опричники вооруженными шайками рыскали по голодной стране и якобы в интересах опричнины, убивали по большим дорогам всякого, кто им попадался навстречу. В ответ население стало вооружаться для защиты жизни и имущества, а думское правительство земщины практически утратило контроль над ситуацией в Русском государстве. В такой плачевной ситуации и отравили царицу Марию в Вологде.

Иван Васильевич, закрывшийся на время в своей любимой Александровской слободе, решил отправить царицу Марию в небольшое путешествие в Вологду. Некогда цветущей на вид Марии Темрюковне в последнее время нездоровилось, и это казалось подданным царя каким-то плохим признаком. Что-то изнутри её подтачивало. И у царя была надежда как-то улучшить её здоровье в небольшом путешествии. Царь какую-то часть дороги сопровождал ей, но потом срочные неотложные дела, о которых царю доложили гонцы, заставили его вернуться в Москву.

Весна и лето того года были дождливыми и холодными. На лесных дорогах, пролегавших вдоль речушек, озер и болот того северо-восточного края Руси стоял тяжелый сизый туман, и во время этого путешествия царица тяжело заболела. В Вологде она почувствовала себя получше, лечась у лекаря, которого ей порекомендовал Вяземский. Путешествие не задалось. После короткого пребывания в Вологде, Мария решила возвращаться домой, не зная ни сном, ни духом, что это будет её последним путешествием в жизни. Сырой сизый туман стал ещё тяжелее при возвращении назад. Ей было тяжело дышать от охватившего тело жара. Она вдруг почувствовала явные усилившиеся симптомы отравления с тошнотой и помутнением сознания. Вдобавок ко всему при поездке домой она сильно простудилась и окончательно слегла.

У неё хватило решимости приказать ехать не в Москву, во дворец, а в Александровскую слободу, когда она прохрипела:

– Я хочу быть с государем вместе, не в предательской Москве, а в центре опричнины, куда мы с ним прибыли после знака чудной радуги в Коломенском на Николу Зимнего. Оттепель, ливни, туманы, непогода случились потом… А тогда было чудо, которое я запомнила на всю жизнь…

– Мы послали за царём, – сказали ей брат Михаил, – он приедет в Александровскую слободу, не волнуйся.

По всей видимости, у неё кроме сильнейшего отравления было двухстороннее воспаление легких, а может быть. Но Мария отказывалась верить в самое плохое, она считала, что у неё другое предназначение в жизни: вместе с царём в ходе придуманной ими опричнины выкорчевать и вымести из её государства русскую измену, чтобы началось чудесное возрождение страны под двойной зимней радугой победного счастья. Кто-то рядом из сиделок плакал, а царица их и себя подбадривала, когда обретала вновь сознание, говоря:

– Не плачьте попусту и не хороните меня раньше времени… Если даже я умру, то помогу царю отомстить за меня и сынка Василия Ивановича, потому что точно знаю, что мы с Василием были отравлены… Теперь я знаю и скажу об этом точно… Если потеряю дар речи, то ты, брат, передай мой наказ царю отомстить за меня и Василия…

У постели больной, то обретающей ясное сознание, то теряющего его, постоянно находились супруг Иван Васильевич, весь в слезах, ее брат Михаил Черкасский, не проронивший ни слезинки, в острой жажде мести отравителям-погубителям, и личный царский врач голландец Арнольд Линзей. Царица была в страшном жару, бредила, твердя о мести её врагам, и почему-то ей никакие лекарства и снадобья не помогали.

Лишь изредка она приходила в сознание, шепча о праведной мести, но потом снова надолго теряла его. У неё в проблесках сознания сил хватало на жалкий стон, но она, словно старалась накопить последние силы, чтобы сказать перед своим уходом в иной мир самое главное царю. Иван Васильевич подходил к ней, но она не открывала глаза, только тихонько постанывала.

Только судороги, пробегавшие по телу, доказывали, что она еще жива. То были последние усилия живой трепетной души, уже готовой отлететь в мир иной, но желающей высказаться «как на духу», сказать самое главное супругу, опричному царю. Иван Васильевич давно не выпускал горячую, дорогую для него руку жены, словно желая удержать её, пульсирующую, подольше подле себя. В последнюю ночь глаза больной вдруг приоткрылись. Они так красноречиво молили о чем-то, что Иван Васильевич невольно спросил:

– Ты хочешь что-то сказать?

Царица утвердительно кивнула.

– Я умираю… И хочу сказать, что ты вправе отомстить отравителям, и брату Старицкому, и конюшему Фёдорову-Челяднину и всем-всем, кто отравил Василия и меня… Мсти праведным мстителем, имеющим божье право на месть.

– Отомщу, будь уверена, – сказал он, – за мной не заржавеет.

– Знай, что я тебе была верна душой и телом, и я выявила главных изменников, имена которых ты теперь знаешь, через мой грех «игрищ девок и женихов. Но я была верна тебе всегда, даже творя зло и добро опричнины. Я любила тебя, и буду любить тебя даже на том свете.

– Я тоже люблю тебя.

– Но перед смертью я хочу попросить у тебя прощение за вольное или невольное зло, которое я тебе причинила, став твоей женой, не уберегшей нашего сынка и не подарившей тебе много детишек…

– Что ты, голубка моя, окстись! Не думай о причинённом зле, за Василия-царевича я отомщу, будь уверена! Ты была со мной все последние прекрасные и тяжёлые мгновения жизни… И тебе не за что просить у меня прощения… Я виноват, что не сберёг Василия и тебя.

– Поцелуй меня, любимый… В последний раз… Я вижу снова двойную радугу счастья, это добрый знак того, что ты меня прощаешь и отомстишь за меня, сына и …

Иван Васильевич осторожно коснулся своими сухими губами мокрого от пота лба ещё не отомщенной отравленной царицы. А 6 сентября 1569 года Москва с изумлением узнала о смерти воинственной царицы Марии Темрюковны, одного из главных создателей опричнины и опричного царя Гозного.

– Отравили изменники! Царицу отравили изменники! Смерть изменникам! – кричал народ на площадях.

В Москве в те дни только о странной скоропостижной смерти царицы Марии Темрюковны и говорили. Никто не сомневался, что она была отравлена.

– Но вот кем отравлена несчастная царица?

– Царь знает, кто отравил её, – говорили самые осведомлённые люди, опирающиеся на тёмные слухи из Александровской слободы. – Шепнула она напоследок.

– Неужто Афанасий Вяземский?

– Кого первым царь накажет, тот и буде отравителем, про которого того царица перед смертью шепнула.

– Тогда, конечно, это будет боярин Вяземский, второй человек в опричном войске…

– Ведь её отравление и болезнь случились в Вологде, где воевода Вяземский поставлен царём…

И в толпе стали, как всегда, об амурных делах покойной царицы Марии, которая своим главным фаворитом избрала породистого лицом и статью Афанасия Вяземского. А ещё припомнили другие прегрешения покойной, так как боярин Вяземский приезжал в Москву не каждый день, она дарила своим вниманием многих других бояр и воевод. Опираясь на слухи придворных о «смотринах девок и женихов» в играх царицы, припомнили ей, что та совершенно перестала стесняться. На пирах, которые устраивались во дворце чуть ли не каждый день, в отсутствие царя, она появлялась простоволосой, что в те времена для замужней женщины считалось совершенно непозволительным и даже обнаженной – для возбуждения похоти девок и «женихов».

– Кому первым отомстит царь, тот и отравитель царицы, вот что я вас скажу, братцы, – заключил споры и острые обвинения покойный местный юродивый. – Слепой сказал, посмотрим, кого первым царь своей царской выметет на тот свет…

Оплакать несчастную Марию Темрюковну в Александровской слободе, воистину, было почти некому. Скорбели лишь несколько прислужниц, приехавших с ней из Кабарды, да брат Михаил. Царь Иван Васильевич на людях выглядел печальным, сосредоточенным, но слёз понапрасну не лил, не бился, не голоси и не рыдал, как по Анастасии, когда его под руки вёл брать Владимир Старицкий.

Наконец, настал день и час, когда по знаку царя в холодный полдень сентября Михаил Черкасский, Афанасий Вяземский, Алексей и Фёдор Басмановы, Борис Годунов, Глинский, Вельский и Милославский вынесли из царских покоев «Ивановой обители» покрытый чёрными шелковыми материями гроб с телом царицы Марии и аккуратно погрузили его на траурную погребальную повозку.

Марию отпели в главном соборе Александровской слободы, и на траурной повозке процессия двинулась в Москву. Покоиться ей полагалось в усыпальнице великих княгинь – кремлевском Вознесенском монастыре. Девятого сентября состоялись похороны, на которые собралось много народа – не из большой любви или уважения к усопшей царицей, а просто из любопытства. Царь Иван с сыновьями Иваном и Фёдором спокойно, без слезинки в глазах шел за гробом.

Сыновья плакали и с изумлением глядели на отца, не проронившего ни слезинки. Фёдор спросил отца:

– Тебе не жалко Марию?

– Жалко, очень жалко.

– А почему ты не плачешь?

– Потому что смерть и эти похороны не должны меня отвлечь от главного после похорон.

– От чего главного, – спросил недоумевающий царевич Иван.

– От мести за неё, – царь показал глазами на гроб. – Ваша мать не указала, кому её муж должен отомстить… А Мария…

– …Указала Мария, отец? – пылко спросил Иван.

– Да, – тихо и грустно отозвался, – не сомневаясь ни в чём, призвала к мести…

– И ты отомстишь, отец?..

– Конечно, жестоко отомщу и за Марию, и за вашу мать Анастасию, и всем изменникам будет неповадно…

– И скорая будет месть?

– Скорая и жестокая, чтобы другие устрашились…

– Но ведь и тебе, и твоим детям могут отомстить тоже, – напомнил отцу набожный Фёдор. Хотел посоветовать не мстить «скоро и жестоко», но только махнул рукой.

Многие сподвижники-опричники были сильно удивлены, что не плачущий Иван Грозный сосредоточенным видом своим нисколько не был огорчен смертью Марии. А царь даже не счел нужным притворяться, проливая слёзы по усопшей, он хорошо знал, что блюдо мести надо подавать холодным. Пусть вокруг царя, потерявшего 23-летнюю жену-красавицу, все трепещут в ожидании, кого он назовет виновным в её отравлении и гибели. Пусть вельможные бояре и воеводы делают вид, что сильно скорбят по кабардинке, и даже надевают траур бархатные чёрные кафтаны без особого – для красоты – золотого шитья.

Как шушукались тогда простолюдины, обратившие на спокойствие и бесслёзную сосредоточенность царя, имело право на существование и нечто потаённое в узком кругу доверенных опричников, мол, тот обещал ещё больший террор, стращал, что скоро вообще всю страну заберет в опричнину. А кто-то распускал слухи, что царь держался с боярами вызывающе-грозно, открыто гневался: «Изменники! Всё на Литву и Польшу коситесь? О другом государе мечтаете? Знаю, ведаю, что Марья Темрюковна невзначай выпила яд, для меня приготовленный, а не то и я сам, и дети мои лежали бы бездыханны вам на радость, бояре-изменники».

Кто-то уверял: «Хотя Иван Грозный мог быть косвенно повинен в ранней смерти Марии Темрюковны, сам он так не считал, потому что муж голова, а жена в его подчинении должна находиться, хоть до самой смерти». ми Но всё это были не более, чем слухи, а очевидным было одно, что «царь не был так безмерно, ошалело печален, как после смерти первой жены, Анастасии. Тогда он не отомстил за Анастасию, а за Марию отомстит»

19

Месть царя

После торжественных похорон в Москве Иван Васильевич надолго снова удаляется в Александровскую слободу, не называя виновного в гибели цариц – ещё пока. Когда все не так, как хотелось бы, человеку нужно найти виновного. В народе шутили: найти бы виноватых, вина отыщется сама. Если б знали, что царю не надо было искать виноватых. Мария перед смертью подсказала, куда направить орудие мести. Вот и ее безвременную кончину царь решил использовать для того, чтобы нанести знаковый последний удар по Владимиру Старицкому и его семейству.

Царь решил покончить с двоюродным батом, явно мечтавшим завладеть троном, обвинив его в отравлении царицы. Для этого было «сфабриковано дело», то есть придумана история о том, что Владимир Андреевич якобы пытался уговорить царского повара подсыпать ему в еду отраву. Получить соответствующее признание царского повара было делом несложным. После этого князя со всей семьей вызвали в Александровскую слободу. В начале 1569 году царь назначил князя Владимира Андреевича командующим армией, направленной на защиту Астрахани. Получив приказ срочно вернуться, он помчался в Александровскую слободу, но уже на подъезде к ней его лагерь внезапно окружили опричники. Скуратов и Грязной предъявили князю полученные под пыткой показания царского повара и забрали его «на суд к царю». Князь был безмерно удивлён, что в Александровскую слободу были доставлены его жена Евдокия и дети.

Однако реальных доказательств вины князя Старицкого, кроме желания мести отравленной Марии, у царя не было. Все изменилось, когда «следствие» возглавил лично глава сыска опричнины Малюта Скуратов. Главным свидетелем обвинения стал царский повар по прозвищу Молява. Он, естественно, во всем «сознался». А при нем был «найден» порошок, объявленный ядом, и крупная сумма денег, целых пятьдесят рублей серебром, якобы переданная ему на расходы преступления князем Старицким. При этом сам Молява странным образом не дожил до конца «процесса», наложил на себя руки, осознав вину перед Господом и царём.

Знал или догадывался повар, что двоюродный брат царя был его соперником, главным и реальным претендентом на престол, неким «знаменем» для всех недовольных государем, бояр, воевод, дворян и даже поваров. А раз так, то окруженный опричниками под пытками повар оклеветал Старицкого, потом порешил с собственной жизнью, чтобы на его примере душегуба и высшего зачинщика князя Старицкого царь Иван Васильевич начал перебирать видных людей государства и размышлять, кого во всем обвинить в мятеже и отправить на смерть.

Всё было сработано быстро и наверняка, а иного и не требовалось, и уже 9 октября 1569 года Малюта Скуратов «зачитал вины» князю Владимиру Старицкому: «Царь считает его не братом, но врагом, ибо может доказать, что он покушался не только на его жизнь, но и на правление».

Тут Владимир Андреевич, его жена Евдокия и их дети пали в ноги Ивану Грозному, стали говорить о своей невиновности, просили разрешения удалиться в монастырь.

– Предатели, – вскричал царь, – вы хотели умертвить меня ядом после царицы Марии, так пейте его сами, злодеи!

После этого он велел принести приговоренным кубок с отравленным сильным ядом напитком. Князь Старицкий никак не решался взять бокал с ядом, но решительная Евдокия Романовна Одоевская, двоюродная сестра князя Андрея Курбского с твердостью заявила:

– Лучше принять смерть из рук православного царя, нежели из рук палача-душегуба.

Владимир Андреевич попрощался с женой, благословил детей и сделал глоток. За ним выпили яду Евдокия и маленькая 9-летняя дочь Мария. Пока смертоносное действие яда не наступило, все четверо принялись молиться. А затем мстительный Иван Васильевич удовлетворенно наблюдал за предсмертными судорогами. Летописец-современник написал: «И заехал князь велики на ям на Богону и тут же его опоил зельем и с княгинею и с дочерью большею. А сына князя Василия и меньшую дочь пощадил. Конечно же, по приказу мстительного царя потом были перебиты все слуги князя и княгини.

– Пусть потом не удивляются, что ребёнка отравил, – царь обратил голову ввысь, словно обращаясь к ушедшей на Небеса Марии Темрюковне. – За твоего младенца Василия Ивановича Бог взял, как дал, дитя Марию Владимировну.

После этого князь Старицкий был торжественно похоронен в родовой усыпальнице в Архангельском соборе Московского Кремля. В отношении имущества князя царь сделал следующее распоряжение: «А что был дали есьми князю Володимеру Ондреевичу в мену, против его вотчины, городов, и волостей, и сел… и князь Володимер предо мной преступил, и те городы отдать сыну моему Ивану».

Всего через неделю с небольшим, по приказу царя, 20 октября была убита мать несчастного князя Владимира Андреевича, княгиня Ефросинья, причастная к отравлению царицы Анастасии и её дочерей-младенцев. В живых остались двое из детей князя – сын Василий (он умер бездетным в 1574 году) и дочь Мария (она была выдана по политическим соображениям замуж за короля Магнуса Ливонского, брата короля Фредерика II Датского, и умерла в 1597 году).

Поскольку никто толком не знал, что же на самом деле произошло с царицей, вскоре пошел слух такого содержания: мол, это боярин Иван Петрович Федоров-Челяднин, один из самых близких к царю людей, поддался на ляшские посулы, продался врагу и на пиру подлил в царский кубок яду. Опытный государев лекарь самого Ивана Васильевича спас, а вот Мария Темрюковна, «по ее слабому женскому естеству», скончалась до того, как ей была оказана первая медицинская помощь.

И вот этот честный боярин-конюший был зван во дворец на царский пир. Знал бы похотливый конюший, чем все это для него может закончиться. Царь собрал в парадных покоях Большого Кремлевского дворца членов думы и столичное дворянство. Конюшему он приказал облечься в царские одежды и сесть на трон».

Понятно было, что Грозный царь, склонный к артистическим и шутовским приёмам, что-то задумал, но вот что? А он тем временем преклонил колена и обратился к боярину, мало что понимающего в разворачивающейся театрально трагедии со следующими странными словами:

– А что, боярин-конюший, хотел бы ты прямо сейчас стать царем и быть им до скончания времён?

Конюший Федоров-Челяднин, видя, что дело тут не совсем чисто и даже опасно чуть под землю не провалился, не знает толком, что на такой вопрос надо ответить, не обидев смеющегося, не страшного пока царя.

– А на что мне, батюшка, – уклончиво, с заметной боярской хитрецой, пророкотал он, – такими пустыми грешными мыслями башку засорять, коли ты у нас есть один и навсегда! Ты на престоле сидишь – ты и царь православный!

– Что же, по-твоему, русский православный царь – это только тот, кто на престоле сидит? – разочарованно воскликнул Иван Васильевич. – Нет, это было бы слишком просто и смешно!

Конюший Федоров-Челяднин, почуяв изменение в опасном ходе мыслей царя, весь внутренне сжался от страха и ожидания ужасного, всё еще не понимая, что от него хочет венценосный монарх, предлагающий посидеть на престоле «на дармовщинку».

– Ну, конюший, посиди какое-то на моём месте, а потом расскажешь всем нам, как ты себя почувствовал в облачении государевом и занятым государевым делом?

В Большой палате на скамьях полукругом у стен тихо сидели сановные бояре и прочие вельможи. Все они в богатых златотканых одеждах и высоких шапках сидели неподвижно, боясь шевельнуться. Наверное, каждый думал лишь об одном: слава богу, не я оказался сейчас на месте конюшего Федорова-Челяднина.

А царевы опричники сунули тому, ошалевшего от тревог и ожиданий, в одну руку любимый посох Ивана Васильевича, а в другую чарку с крепким мёдом.

– Это тебе, боярин, вместо державы и скипетра, – пояснил с недоброй усмешкой Грозный царь. – С собой-то я сии знаки государевой власти не ношу, в Кремле оставляю. Впрочем, как и жену мою, красавицу, между прочим…

Федоров-Челяднин теперь не просто сжался от страха, а весь трясся как осиновый лист, поняв, куда клонит царь, зная про игрища «в девок и женихов» при управительнице бала голой царице.

– Ну, конюший-боярин, – угрожающе продолжал Иван Васильевич, – как тебе быть царем? А хороша ли показалась тебе государыня в игрищах опасных для больного развращенного ума?

Теперь конюший Федоров-Челяднин окончательно понял, куда клонит Иван Грозный, что значит его вопрос: «Хороша ли показалась тебе государыня?» Мог бы добавить: «Хороша ли показалась тебе голая и блудливая государыня?». В ответ он суетливо заерзал на месте и попытался оправдаться:

– То всегда было царево обладание, а не наше, сиволапое. Я на государыню и взора никогда не поднимал, просто ехал позади или рядом был с ней … Так, как бы для охраны…

В самом деле, это была чистая правда. Он не раз сопровождал покойную царицу в ее поездках. Но они с Марией Темрюковной лишь пару раз «беглым словом перемолвились». Да и не до царицы ему было. Он никогда и в мыслях не имел… Но были же и срамные игры голышом…

– Ты, конюший-боярин, небось, думаешь, – продолжал с некоторым давлением Иван Васильевич, – что царь для бояр неблагодарный? Ты мне, дескать, услугу оказывал, а я добра не помню… А я помню, все помню. Видишь, на трон тебя посадил. Ты, наверное, и не мечтал о такой чести? Или мечтал? Говори, этого ты ожидал от короля Сигизмунда-Августа? Чурбан, только я могу человека на трон посадить! Только я! И не тебя одного, но и царицу твою…

– Какую царицу мою? – сдавленно икнул Федоров-Челяднин, у которого помутилось в глазах, и зуб на зуб не попадал от лихорадочной дрожи и лязганье.

В ответ царь громко хлопнул в ладоши, и по этому условному знаку распахнулись двери, и в них втолкнули толстую красивую женщину в богатом боярском наряде.

– Батюшка светы, мой дорогой Иван Петрович! – вскрикнула боярыня, всплеснув руками, но вдруг испуганно замерев и от ужаса раскрыв рот, только сейчас разглядев, где и в каком виде восседает ее драгоценный похотливый муженёк.

Фёдоров-Челяднин оторопело уставился на толстуху-жену, не понимая, откуда та взялась во дворце, ведь, уезжая, он оставил её дома. Кто же и зачем пригласил её на пир?

– Поди сюда, матушка-царица всея Руси! – нарочито приветливо замахал рукой Иван Васильевич, и какой-то опричник снова грубо толкнул толстую боярыню в спину. – Поди сюда, присядь, а ты, Иван Петрович, подвинься малость. Дай жене местечко. Зовут-то тебя как, боярыня?

– Маа-а-рья-я-я… – пролепетала, заикаясь, боярыня она трясущимися бледными губами.

– Ишь ты! – изумился Иван Васильевич. – И та старая царица была Марья, и эта новая тоже Марья. Немудрено было перепутать Маш… А, Иван Петрович – каково, одни Маши, и все ваши?

Тот не ответил, лязгая без остановки зубами, а Иван Васильевич зло, прямо в лицо боярину усмехнулся:

– Как я погляжу, ты у нас вообще большой путаник при переменах и изменах. Свою жену с моей перепутал, Литву и Польшу с Московской Русью го, верность с изменой…

Лицо царя, суровое и красное от отблесков огня и волнения, перекосилось неприкрытой злобой.

– Ты – предатель, и уж не взыщи, изменник царю и даже собственной жене изменник!

– Батюшка-государь, Иван Васильевич! Помилуй!

Но рассвирепевший царь даже не посмотрел на трепетавшего от ужаса конюшего-боярина.

– Малюта, сюда! Быстро!

Малюта Скуратов, глава сыска опричного войска Ивана Грозного, стоявший рядом с троном, выхватил из ослабелой руки Федорова-Челяднина царев посох и ударил точно в левый висок. Несчастный боярин тут же закинул голову, начал судорожно сучить ногами, но очень скоро притих и вытянулся.

– Поднимайся, собака! – грубо толкнул его ногой царь. – Ты думал сесть на мое место. Так вот же тебе!..

А потом по его приказу царя все присутствовавшие в зале бояре и воеводы стали наносить все новые и новые удары по телу, даже когда Федоров-Челяднин перестал подавать признаки жизни.

А потом совсем обезумевший царь, глядя на то, что еще минуту назад было живым человеком, осенил себя крестным знамением и сердито крикнул:

– Унесите его! Псам бросьте! Изменник и могилы не заслуживает! А платье мое выкиньте, я его больше не надену. Негоже мне с чужого плеча обноски носить, пусть они и царские.

Слова царя – закон для подданных. Труп убитого протащили за ноги по всему Кремлю на площадь и бросили на всеобщее поругание в навозную яму на берегу речки Неглинки.

20

Поход на изменников Новгорода

Всего через несколько дней после убийства Владимира Старицкого и конюшего Фёдорова-Челяднина, подозревая новгородскую знать и митрополита Пимена в намерении переметнуться к королю Сигизмунду-Августу, царь во главе опричного войска выступил походом на Новгород. Всё совпало: и смерть царицы Марии, потребовавшей перед кончиной у мужа отмщения изменникам, и донесение из Польши агента Ильи после Люблинской унии для объединения Польши и Литвы в единую Речь Посполитую. В тайном послании агента-иудея в королевском стане речь шла о том, что изменники Новгорода и Пскова желают пойти под сильную руку Сигизмунда-Августа нового могучего государства по соседству с Московской Русью, Речи Посполитой с желанием посадить на престол внука Ивана Великого князя Андрея Старицкого.

Грозный давно догадывался, что в Новгороде созрел заговор изменников, об этом был сигнал оттуда: некий бродяга, волынец Пётр, за что-то жестоко и несправедливо наказанный, писал в доносе царю о винах новгородских вельмож, снюхавшихся с митрополитом Пименом, желающих пойти под власть короля, посадив на престол Владимира Старицкого.

У Грозного были иллюзии, что он получит желаемое благословение на поход и разгром измены в Новгороде и Пскове у митрополита Филиппа, и он перед декабрьским походом на изменников спросил у Малюты Скуратова:

– Как, благословит митрополит или отлуп даст?

– Это вряд ли, не жди благословения от Филиппа, он с Пименом снюхался… Получишь отлуп с поводом для унижения… – Ответил мрачно Скуратов. – Прикажешь наказать строптивого митрополита..

– Если не даст благословения, накажи его, Малюта, чтоб другим отцам церкви было неповадно поперёк воли царя выступать…

– Наказать, как конюшего недавно? – спросил лукаво Скуратов. – Так мы его того… – Скуратов не захотел лишний раз напоминать, что именно царь убил конюшего, а остальные просто добивали уже мёртвое тело. – Мы его приговорили…

Грозный царь ответил не сразу. Конечно, он не хотел убивать митрополита Филиппа, как конюшего. Он вздрогну и лицо его исказила гримаса ужаса. Ведь впервые в Русской истории царь своей рукой покарал «изменника», якобы за измену с женой и государственную измену на стороне династического соперника и, более того, принудил Скуратова и придворных участвовать в публичной расправе. Безусловно, убивая очередного изменника, Иван Грозный каждый раз преследовал какую-то цель, но не людоедскую же. Безусловно, он жил в тяжелой обстановке непрерывных заговоров и измен в Москве, том же Новгороде, Пскове, Твери.

Царь с ужасом от содеянного – убийства своими руками конюшего – подумал с ужасом: «Но разве безграничная царская власть тирана дает одному человеку право без суда и следствия убивать другого, себе подобного? Что? Вспомнить заповедь тиранов, мол, цель в очередной раз оправдывает средства? Или думать с тоской обречённого, которого тоже когда-нибудь отравят, как Марию, изменники и отравители у него под носом, мол, в любом случае, справедливым остается правило выживает сильнейший, пусть даже убитый всегда лучше убийцы».

Он сделал неторопливый знак рукой, призывая внимание послушного и венного Малюты:

– На твоё усмотрение митрополит Филипп – в зависимости от его решения по совести: благословить или не благословить…

– Понял, – пробасил, ухмыльнувшись, Малюта.

– Ничего ты не понял, – Грозный посмотрел на главу сыска прямо и жестко, – даже царю, лично убившего изменника-конюшего, не желательно карать смертью митрополита православного…

– Правильно, – тряхнул головой Малюта, – пусть за царя чёрную неблагодарную работу делают другие, те, кому это по чину положено.

После отказа митрополита Филиппа благословить поход опричного войска царя на Новгород и Псков, Малюта Скуатов лично задушил владыку в Тверской обители Отроч, куда заявился с отрядом опричников ещё до подхода основного войска, насчитавшего свыше 10 тысяч, включая полторы тысячи стрельцов.

А грабить и чинить разор опричники начали сразу в начале похода, едва выйдя из Александровской слободы. Уже на подходе к Новгороду, в Клину, Торжке и Твери опричники отличились массовыми грабежами и убийствами. В летописях и документах современников подтверждено убийство 1505 человек, в основном, сидевших в темницах литовских и татарских пленников, подданных короля и хана. Участвовавшие в походе иноземные наёмники завысили данные тверских убийств до 9 тысяч приписав царю приказ грабить всё в церквях и монастырях Твери при 5-дневном разорении города с 23 декабря.

Уже 2 января передовые отряды опричного войска во главе с воеводой Зюзиным (сменившего отстраненного от командования воеводу Афанасия Вяземского) подошли к Новгороду, моментально, выполняя приказ царя, оцепили город заставами, опечатали казну в монастырях, церквях и частных богатых домах и поставили «на правёж» игуменов, монахов и новгородских вельмож. После этого появился в «мятежном» Новгороде сам Грозный царь.

Самое любопытное зрелище свершилось 8 января 1570 года на Великом мосту через Волхов (построенном ещё в 12 веке), во время встречи опричного войска и царя местным духовенством. Там Грозный царь публично обвинил в государственной измене архиепископа Пимена и обозвал скоморохом на пиру у короля Сигизмунда и предложил ему на старости лет жениться. А для большего унижения изменника с владыки сорвали рясу и кресты, привязали к лошади, которую назвали женой безбрачного архиепископа, и в таком унизительном виде водили по городу.

Грозный мог бы не унижать владыку, вспомнив хотя бы тот факт, что во главе петиции бояр и духовенства с просьбой царю вернуться на покинутый им царский престол стоял именно Пимен и ограничиться лишь его арестом. Но царем правила месть к изменникам за их желание перейти к королю, поставить на престол князя Старицкого. Потому и было публичное мстительное унижение владыки. Лишенный сана Пимен был сослан в Никольский Веневский монастырь под Тулой, униженным и оскорблённым он прожил недолго там, и 25 сентября 1571 года умер.

А почему же был отстранён от руководства Новгородским походом второй человек в опричном войске, после царя, оружничий Афанасий Вяземский. На него царю поступил донос от боярского сына Григория Левчикова, что «фаворит царицы» Вяземский вёл в обход царя опасные переговоры с архиепископом Пименом, предуведомив того о гневе царском и походе опричного войска на Новгород с непременным арестом владыки. Потом уже современники совместят в одно целое: предательство оружничего с тайными переговорами с Пименом, гнев царя на «фаворита царицы» с возможным адюльтером, да и на одного из главных отравителей Марии Темрюковны в Вологде, где он был воеводой. Самое интересное, что имя Афанасия Вяземского не значится в «синодике опальных» Грозного, рассылаемого в монастыри и церкви для молений за упокой душ. Значит, Грозный что-то не простил своему другу Афанасию – отравление царицы или неправильно понятое царское поручение быть фаворитом царицы Марии – и концы в воду?.. Или здесь кроется скрытый намёк, что Грозный сам оказался втянутым в длительный процесс отравления ядами царицы – ртутью и мышьяком – что подтвердили при вскрытии гробницы царицы Марии Темрюковны в Кремле археологи-исследователи на стыке 20 и 21 веков?..

Летописцы сообщают о Новгородском погроме царя: «И начал великий царь громить Новгород», конечно, с большим преувеличением жертв погрома, аж до 60 тысяч перебитых царём, не забывающих молиться о их душах и именах: «А имена же ты их, Господи, веси…»

Но население Новгорода в то время не превышало 30 тысяч человек. Таким образом, 1505 убитых по минимуму в «синодике опальных» Грозного относятся к общим жертвам Твери и Новгорода, возможно, всего похода в новгородские и псковские «мятежные» земли. Устроив суд в так называемом Рюриковом городище над знатью города, Грозный казнил – при начальном строгом подсчёте жертв – 211 помещиков и 137 членов их семейств, 45 дьяков и приказных.

Летописцы писали, что по тысяче человек в день привозили на суд царю и его сыну-царевичу Ивану, который во всех злодействах, чинимым Грозным, был рядом с отцом – учился царствовать, не считаясь с пролитой кровью жертв-изменников.

– Пусть кровь взыщется с изменников, – поучал неопытного сына Ивана умудренный опытный царь.

И страшно было царевичу остановить зверства отца – мстителя за очевидную и неочевидную измену – произнести: «Может, хватит губить русских царю Русскому?», но он только шмыгал носом и повторял за потерявшим страх отцом:

– Пусть с них взыщется кровь…

Людей обливали зажигательной смесью и поджигали, забивали палками и забитых сбрасывали в реку Волхов «остудиться», кого-то поджаривали в раскалённых углях. Царь объяснял причину своих зверств не только изменой жителей ему в пользу короля и желании целовать крест на престоле династическому сопернику, князю Старицкому, но и неоправданными требования вольного города к московскому властителю.

– Слишком о многом размечтались вольнолюбивые новгородцы, о возвращении былых вольностях… о власти народной вместо царской… об отделении вольного города от Москвы… куда угодно от царя – к королю, хоть к чёрту лысому…

– Пусть теперь на своей шкуре познают, почём фунт лиха, – осторожно подыграл царю царевич и тут же испуганно спросил. – Но зачем, отец, разрешив опричникам грабить город, отбирать у жителей самое последнее, смертное? А вдруг неурожай, голод – тогда что?..

– А не надо изменничать, – зло ощерился Грозный, подумав: «А вдруг и правда, напророчил сынок не жестокосердный? Ведь это же твои, подданные русские, царь… А ты даже оставшихся в живых жителей без пропитания на смерть лютую глада и мора обрекаешь».

И, действительно после разгрома Новгорода в эти земли придёт страшный неурожай, голод, во время которого на этой земле погибнет гораздо больше жителей города и окрестных деревень, чем от рук лихих опричников царя Грозного.

21

Разгром Новгородско-Псковской и Московской измены

Царь перед дальнейшим продолжением карательного похода на Псков наложил на Новгородские монастыри, подчинявшиеся изменнику Пимену, огромную денежную дань опричнине. Поставив в Новгороде на осиротевшую кафедру владыку Леонида, в епископском чине, Грозный потребовал от архимандритов разгромленных монастырей внести в опричную казну по две тысячи золотых рублей, от настоятелей соборных старцев требовалось от тысячи до трёхсот золотых рублей. Менее состоятельное белое духовенство церквей города было обязано внести а казну опричнины по 40 рублей с человека. Это был грабёж, ничем не уступающий грабежам крымским ханов, только те грабили чужую для них страну, а опричный царь громил и грабил своё собственное родное отечество.

К приходу из Новгорода в Псков карательного опричного войска, напуганные псковичи исповедовались и причащались, готовясь к неминуемой смерти, приготовились основательно. По приказу воеводы Токмакова встречали царя на пороге своих домов хлебом и солью в руках, падали на колени, завидев Грозного царя. «Псковская измена» обошлась жителям малой кровью и минимальным количеством жертв: всего-то убитых опричниками-грабителями было под сорок человек.

Жертв и крови могло бы оказаться значительно больше не повстречайся на подходе к Пскову юродивый, протянувший царю кусок сырого мяса.

– Как тебя зовут, юрод?

– Никола, – ответил тот и без всякой угрозы в голосе ласково предложил, – откушай мясца моего, царь, тебе в подарок от Николы.

«Надо же, этого юрода зовут тоже Никола, – с тихим ужасом подумал Грозный, вспомнив свой отъезд в Коломенское с Марией и сыновьями на Николу Зимнего, отрекаясь от царства, вот тебе испытание в христианский пост».

– Я православный христианин, – возмутился моментально севшим голосом царь, – и не ем мяса в пост…

– Ты хуже делаешь своему народу, царь, – ответил с потемневшим лицом юродивый Никола, – ты ешь человеческое мясо своего народа…

«Сейчас стыдить начнёт этот юрод, – подумал царь, – но придётся его выслушать. Николу казнить – это как царству своему вредить». И выслушал до конца царь юродивого Николу, что предрек ему всяческие беды, если царь устроит бойню в Пскове, как в Новгороде.

– И знак тебе будет от Николы, конь твой скоро прямо в Пскове издохнет… И ты помянешь добром Николу, что тебя предупредил не творить зло в Пскове.

И издох конь царский, и в психическом расстройстве царь запретил убивать и грабить псковичей своим лихим опричникам. Только разве их остановишь в твёрдой памяти и здравом рассудке – при желании обогатиться трофеями без боя на псковской и новгородской земле. За неделю пребывания в Пскове, невзирая на приказ царя, кромешники сумели основательно вымести дома богатых горожан. Как свидетельствует псковская летопись о разгроме, учиненном опричным войском: «Кроме церковного причта взяли также казну монастырскую и церковную, иконы, кресты, пелены, сосуды, колокола, книги». Кто сопротивлялся кромешникам при грабеже и разгроме Пскова, того били и убивали, но не сильно: около сорока убитых детей боярских, двух городовых приказчиков и одного подьячего – так мало по сравнению с кровавыми жертвами Новгорода…

В «Синодике опальных» игумен Псково-Печерского монастыря Корнилий был отмечен первым в списке лиц, казнённых в Пскове по приказу Грозного царя, царские слуги убили почему-то старца Вассиан Муроцева, не отмеченного среди жертв Синодика.

В 1569–1571 годах, ещё до нашествия хана Девлет-Гирея общество сотрясала эпоха террора мстительного царя, немыслимого ранее числа казней, жестоких опал и конфискаций нажитого «непомерным трудом» более или менее мирной передышки. По своим размерам и интенсивности террор Грозного царя далеко превосходил кризис 1563–1564 годов и престольный кризис начала 1550-х во время «смертельной болезни» и присяге пелёночнику Дмитрию. В эту пору погибают убитыми приказом Грозного ближайшие родственники царя: вдова слабоумного, глухонемого брата Юрия Юлиания, первая жена царевича Ивана, инокиня Александра. Их топят вослед княгине Ефросиньи (из знатного рода князей Хованских). В первую партию казненных опричнины вошли князь Александр Горбатый-Шуйский с сыном Петром, родичи Захарьиных князья Иван Кашин и Дмитрий Шевырев.

Перед походом на Новгород от реки Скуратова погибает митрополит Филипп, заступавшийся за гонимых вельможных князей и бояр, сам из старобоярского рода Колычева. Такжн погибают во множестве представители старой аристократии, давно находившиеся под подозрением, а также и даже многие видные опричники, вчерашние любимцы царя. Уже после Псковского похода первый воевода Вяземский и любимец царя Алексей Басманов (женатый на дочери князя Сицкого, жена которой была сестрой царицы Анастасии) подвергаются жестоким пыткам Скуратова, по обвинению в предупреждении Пимена о походе на Новгород, они погибают во время пыток. Смертные приговоры, опалы и убийства помимо суда совершаются над новыми изменниками через связь с Вяземским, якобы одним из отравителей царицы Марии. Открываются все новые и новые предатели, которые подготовляли передачу Новгорода и Пскова Литве; другие изменники, которые связаны с ханом Девлет-Гиреем, готовящим новую измену, позволяющим крымчакам незаметно подойти к Москве, сжечь её и прогнать с трона излишне мстительного царя.

А в Москве опричники сразу после погрома Новгорода и Пскова готовы учинить подобный разгром приказной Москвы, то ли по распоряжению царя, то ли по собственной преступной инициативе – против главных земских дьяков, которых до этого поставила на тёплые доходные места боярская партия Захарьиных. Арестовываются глава Поместного приказа думный дьяк Степанов, глава Большого приказа Булгаков, глава Разбойничьего приказа Шапкин. Все они так или иначе связаны были с думным дьяком И. М. Висковатым, государственным печатником, человеком высокоодаренным, который пользовался неограниченным доверием Ивана Грозного и чуть ли не единственный из времени «избранной рады» уцелел при первом правительственном кризисе 1563–1564 года. Судя по тому мнению, которое он подал на соборе 1566 года, он был против продолжения войны за Ливонию и работал в пользу заключения мира с Литвой и Польшей. Борьба за Ливонию, ускользавшую, несмотря на величайшие усилия завершить так удачно начатое дело, становилась для Грозного настолько больным вопросом, что уже всякое возражение в этой области он готов был принять за измену.

Допросив с пристрастием захваченных новгородцев в казематах Александровской слободы, опричники под началом Скуратова выявили, что за дьяком Висковатым числилась и более серьезные вины, чем одно только открытое противоречие по поводу продолжения войны с Ливонией. Висковатова обвинили в том, что он связался с королем на предмет передачи ему Новгорода и Пскова. Заодно Висковатого обвинили также в несанкционированных связях с крымским ханом, он-де хотел, чтобы крымский хан захватил Москву и забрал Русскую землю.

Незадолго до этого был казнен окольничий Михаил Колычев, вместе с ним были жестоко убиты и трое его сыновей. Они пострадали за то, что были родственниками несговорчивого, не давшего благословения царю митрополита Московского Филиппа (в миру Федора Степановича Колычева), известного своими публичными обличениями опричных злодейств Ивана Грозного. А уже 25 июня 1570 года в присутствии Грозного царя и царевича Ивана были казнены дьяки Висковатый, Фуников, Степанов и Шапкин с семьями. Опричники хотели заставить Висковатого публично признать свои преступления и просить царя, дружившего с ним во времена «избранной рады» просить о помилования.

Поскольку дьяк Иван Михайлович Висковатый как бы попал в ступор и не реагировал на слова опричников, то к нему обратился царевич Иван:

– Слушай, тёзка Иван, покайся и попроси отца помиловать тебя… Отец ведь любил тебя… Царь милостивый, неужели ты упустишь возможность обратиться с нижайшей просьбой подарить тебе жизнь?

– Будьте вы все прокляты, кровопийцы, вместе со своим царём-иродом, кровопийцей…

– И меня проклянёшь, Иван Михайлович, за что? – царевич глядел прямо Висковатому в глаза. – Меня-то за что, дьяк?

– За то, что ты сын кровопийцы-царя, – не отводя гневных глаз от взгляда царевича, прохрипел Висковатый. – Отец твой кровопийца, знай это.

– Зачем ты так? – простонал царевич. – Так словами не бросаются. Не проклинай – попусту, без прав на проклятье.

– Проклинаю!

Казначея Фуникова, отказавшегося считать себя виновным, казнили изощренным способом, попеременно обливая, то крутым кипятком, то холодной, почти ледяной водой. Царь, заставивший исполнять роль палачей земских бояр и глав опричнины, с удовольствием пояснял ничего не понимающему сыну-царевичу Ивану:

– Смотри и учись наводить порядок в стране, выметать измену изменников дьяков и главных приказов государства. Видишь, дьяка Шапкина казнит боярин, князь Тёмкин…

– Вижу, отец…

– А дьяка Булгакова казнит земский боярин Иван Петрович Захарьин, между прочим главный член опекунского совета, что тебя, сын, от изменников охранял… Видишь, как исполнительный боярин управился с поручением царя?

– Да, вижу, отец…

– А теперь Малюта, покажет тебе с главным злодеем нашего государства… Злодей великий и коварный, но он даже не догадывается, за что он сейчас будет казнён…

– Но он проклял нас, тебя и меня, отец…

– Главную тайну своей казни он унесёт с тобой… Но не от тебя, мой наследник на престоле… Ему были предъявлены смешные обвинения… А главное ты узнаешь, когда с ним покончат… О его тайне в Русском государстве знаю только я, а в Польше ещё один человек, мой агент… А теперь опасную для всех государственную тайну будешь знать и ты, Иван, и хранить её, как зеницу ока, от чужих глаз и ушей… Договорились?..

– Договорились, отец…

Дьяка Висковатого повесили на крест и живьём разрезали на кровоточащие части тёплой человеческой плоти. Казнь начал Малюта Скуратов, он вспотел, когда резал человечье мясо, позвал на помощь двух опричников трезвого подьячего Реутова и пьяного подьячего Бугаёва. Приказал хриплым голосом:

– Режьте помельче, бродячим собакам скормим…

Когда они остались на некоторое время одни вдвоём, царь, криво усмехнувшись, сказал:

– Ведь когда-то я Ивану Висковатому по гроб жизни был обязан. Он был моим доверенным лицом во время моей неизлечимой смертельной болезни. Именно он в деле о престолонаследии подал мне мысль о назначении наследника крошечного Дмитрия. И сам поддержал кандидатуру Дмитрия против его противника Владимира Старицкого, за которого поначалу большинство бояр выступило, подняв опасную дворцовую смуту. Именно он производил крестоцелование князей и бояр, держа перед ними святой царский крест. За что и получил от меня чин печатника, соединив в своём лице хранение царской печати с руководством посольским приказом, со всеми моими послами к королям всех стран. Ни одно моё послание не могло быть отправлено без его прочтения содержания на русском языке и иноземных языках, без его печати на документе… Понял?.. Если что не понял, спрашивай…

– Понял, отец…

– А теперь пойдёт самое тайное и необычайное, сынок, тёмная мистика, в которой чёрт ногу сломит. На церковном соборе, собранном владыкой Макарием против разновидности жидовской ереси Матвея Башкина, дьяк Висковатый неожиданно выступил против западных канонических нововведений в иконописи, в частности, против изображения Бога-Отца, Софии Премудрой и иных основополагающих аллегорических изображений. Как следствие, собором ретивый дьяк был обвинён в жидовском возмущении народа православного и на три года отстранён от причастия, должен был каяться в своей хуле на святыни и в своих хулительных помышлениях. Но связь Висковатого с еретиками жидовствующими, с тем же еретиком Башкиным не была доказана ни собором, ни потом… Проскользнул Висковатый между дождевыми струями, посольством Адашева руководил в переговорах с ливонскими, литовскими, шведскими и датскими послами. К тому же он хранитель посольского архива, опись которого он сделал по моему поручению… Всё понимаешь о главе посольского приказа?

– Пока всё понимаю… Но ему же представили обвинения, что он сносился с королем, обещая ему передать Новгород, а также сносился с султаном, чтобы тот взял под свою руку татарскую Казань и Астрахань, призывал в письмах хана идти воевать Москву и опустошать все южные земли Руси…

– Всё верно, – усмехнулся с горькой усмешкой и тяжело вздохнул, – а сейчас самое главное услышишь, сын. Все эти письма королю, султану и хана он посылал не непосредственно первым лицам, а одному важному лицу, посреднику между королём, ханом и султаном, считай, еретику жидовствующему, возглавляющую иудейскую партию в Литве и Польшу… Только Висковатый не знал что жид Илья – это мой агент с давних времён и работает на меня… Разумеется, за большие деньги работает денно и нощно… Ему, Висковатому, были предъявлены чёткие обвинения за государственную измену – не мог же я ему рассказать, откуда ноги растут у его разоблачения. Жид Моисей, что у хана советником был, поставлен был ещё моим дедом Иваном, когда у него дружеские отношения сложились с ханом Менгли-Гиреем… который помог Москве на Угре освободиться от ордынской зависимости Волжской орды… Теперь у хана племянник старого Моисея в советниках ходит… С иудеем Ильёй дружит… Вроде все они Моисеи, Ильи мне помощники, но не спокойно сердце моё… Ведь казнив Висковатого, я поставил себя, Илью на опасную грань, приблизил к краю пропасти, хан может переиграть меня, и ему не понравилось, что отравлена царица Мария.

– Вон, отец, как всё завязалось в тугой узелочек…

– Для печатника чему хуже в стране, тем лучше для врагов А ты как думал, по идее я должен был бы взаимодействовать с агентом Ильёй через Висковатого. Я все концы на себя замкнул, потому и разоблачил изменника.

– Что-то много у нас с тобой, отец, изменников…

– А ты как думал, сын, если бы мы с тобой только на печи лежали, могли бы и с королём, и с ханом дружить и миловаться… Пока они нас с тобой с печи не согнали и не заняли престол в Москве… А мы с тобой, царевич, к морям рвёмся, а это хлопотное дело…

– И так долго будет?

– Пока к морям не выйдем… Только дальше пойдут морские дела с войнами и блокадами на море… Не будет спокойно жизни у московских царей – от восшествия на престол до смерти – пока династию Московских Рюриковичей злодеи не придавят ногтём, а то и сковырнут, как прыщ на здоровом теле…

– Могут сковырнуть?

– Могут царевич, поэтому я и опричнину ввёл, чтобы власть централизованную укрепить, войска особые обученные специального назначения устроил – спецназ…

– Так они воровать и грабить только могут, отец, ты же сам видел в Новгороде… А против настоящей армии короля или хана не выстоят, побегут опричники… кромешники…

– Потому и опричнину царь чистит, гнилое семя от здорового отделяет среди опричников государь-батюшка. От старых друзей-воевод и их сыновей приходится избавляться, чтобы опричнина не сгнила раньше времени… Понимаешь?..

– Понимаю, тяжело тебе, отец…

– Ещё как тяжело. Расставаться и бросать в пыточные Малюты на дикие нечеловеческие пытки. Того же первого воеводу Афанасия Вяземского, воевод Плещеевых Захария и Иону…. Вот недавно казнили по приказу царя, – Грозный даже не заметил, что говорить о себе в третьем лице. – Боярина и воеводу-героя Алексея Басманова велел казнить, его сына, моего любимца тоже хотел казнить, но передумал царь казнить Фёдора Басманова и просто сослал в обитель северную иноком. Царь подумал с нежностью: «Моего дорогого любовника-красавца Федьку, к которому даже жена-юница ревновала до ужаса, готова была Федьке глаза выцарапать. Федька мне пожаловался, что боярин Дмитрий Овчина-Оболенский попрекнул его, мол, я и мои предки государям служили всегда с пользой, а ты служишь царю гнусной содомией. И ведь защитил царь своего любовника Федьку с чувством, толком и расстановкой. Пригласил на пир царь Овчину вино за здоровье вино, а тот отказался выпить за здоровье царя, боясь, наверное, отравления. И тогда царь приказал отвести оскорбителя Федьки в подвал и придушить там, чтобы царю дальше миловаться с красивым любовничком Федькой». – Ещё как тяжело, сын, – сказал он, отгоняя тяжёлые думы о смерти, вообще и смерти своей и сына, в частности.

22

Люблинская уния, перемирие с Польшей перед нашествие хана

Для Русского государства и опричного царя заключение Люлинской унии и образования Речи Посполитой из Польши и Литвы означало только одно: переход литовских претензий к Польше, с которой прямые контакты на уровне первых лиц стран прервались в середине 13 века, точнее, с 1239 года. Став после поглощения Польшей Литвы снова историческими соседями, Польша и Русь Московская катастрофически быстро обнаружили, что они друг для друга совершенно чуждые и вопиюще враждебные государства. Но ведь русско-литовская война, которая к 1570 году велась между Литвой и Москвой почти десять лет, потеряла всякий смысл и значение, потому что Литвы уже не существовало. Речь Посполитая и главная её часть Польша не захотела нести полную ответственность за войну, начатую Литвой. Потому и отношения Речи Посполитой и Москвы начались не с войны, а разумного в таких условиях мира и перемирия на три года с момента ратификации договор.

И, в конце концов, 22 мая 1570 года в Москве подписали перемирие, а ратификация произойдёт в Варшаве 2 мая 1571 года. Перед перемирием договаривающиеся стороны долго и бесполезно спорили о полоцких границах и, разумеется, не пришли к согласию для взаимовыгодного соглашения. Тогда послы Ян Кротошевский и Николай Тавлош настояли на личной беседе с царем, поскольку были уверены, что в нынешних обстоятельствах террора и набегов с угрозой нашествия со стороны крымского хана, мир более выгоден царю, чем королю.

Иван Грозный спросил, почему, и послы ответили царю: «Рада короля нашего Короны Польской и Великого княжества Литовского советовались вместе о том, что детей у короля нашего нет. И если господь бог короля нашего с этого света возьмёт, то обе рады не думают, что им короля себе взять от басурманских или иных земель, а желают себе избрать короля от славянского рода, по воле, а не в неволю, и склоняются к тебе, и к твоему потомству».

Грозный ответил: «И прежде эти слухи у нас были. И нас божиим милосердием и прародителей наших молитвами наше государство и без того полно, и нам вашего для чего хотеть? Но если вы е хотите, то вам пригоже нас не раздражать, а делать так, как мы велели боярам своим с вами говорить, чтоб христианство было в покое…»

А потом государь увлёкся и с упоением говорил больше часа, убедив послов в тесте перемирия «полоцких и ливонских рубежей не писать», дипломатически стороной обходить острые территориальные вопросы, в том числе в занятой обоими противодействующими войсками Ливонии. Грозный убедил послов признать по умолчанию фактические местные владения сторон. Но послы попросили царя дать им его речь в письменном виде, поскольку не поняли значения некоторых слов.

– Хорошо, вы получите текст, писарь мой всё слышал – напишет.

Писарь испугался и тут же взмолился:

– Милостивый государь! Таких великих дел запомнить невозможно: твой государский от бога дарованный разум выше обычного моего человеческого разума… – он намекал, что практически ничего не смог запомнить и, тем более, записать за царём. – Государь, что же желать?

Послы встрепенулись и наперебой, повторили свою первоначальную просьбу:

– Государь, мы хотели бы передать письменный текст речи королю Сигизмунду-Августу?

– А зачем ему это, он же не собирается избираться королем в новой Речи Посполитой… Или вы хотите ознакомить с речью сейм и новых кандидатов на трон королевский?

Царь понял, что своим вопросом он смутил послов, но ему было очень интересно выслушать послов на щекотливый вопрос первых выборов польского короля из нескольких кандидатов. От своего агента Ильи царь подробно знал не только положение дел в Литве, где в конце 1569 года и начале 1570-го из-за неурожая и природных аномалий начался страшный голод, перекинувшийся и в польз. Царь знал и положение дел в Польше, где из-за политического кризиса, когда король разругался с сеймом, а также из-за сильно пошатнувшегося своего здоровья, всё было хрупко и нестабильно.

Агент Илья писал царю, что больной Сигизмунд-Август вряд ли дотянет до 1572 года (король умрёт 7 июля 1572года), и именно голод в Литве и шаткое положение на польском троне призвало польскую и литовскую шляхту быстрее форсировать избрание короля при создании Речи Посполитой.

– Да, государь мы хотели бы ознакомить с программной речью Русского царя и сейм и кандидатов от сейма на королевский трон. – Сказал Талош. – Но писарь признался, что не запомнил всей твоей речи…

– Я могу переписать свою речь, – улыбнулся, на память никогда не жаловался. Но я поручу это своему сыну, царевичу Ивану Ивановичу. И не го память не хуже моей, а то и получше… Много страниц выйдет при переписке выйдет… Справишься, сын-царевич, или тебе потребуется помощь царя?..

– Конечно, справлюсь, отец.

Грозный вспомнил о том, о чем писал ему агент Илья: при дышащем на ладан больном Сигизмунде-Августе шляхта уже очертила круг претендентов на королевский трон: Семиградский воевода Стефан Баторий, шведский король Иоанн, принц Эрнст, сын германского императора Максимилиана I, принц Генрих Анжуйский, брат французского коля Карла I. Самое интересное в тайном послании Ильи было то, что в списке претендентов на корону польскую нашлось место и московскому царевичу, это был 14-летний Фёдор Иванович.

Тепло расставшись с послами, царь попросил остаться сына Ивана, которого он давно, ещё с подачи Марии Темрюковны стал подключать к переговорам с иноземными послами, мол, пусть набирается опыта.

Начал царь разговор с сыном издалека:

– Что скажешь о перемирии?

– А куда Литве деваться? Голод косит людей, в армию не набрать воинов. Вот военная слабость и голод высветили неспособность Литвы в одиночку нам противостоять. Как-никак мы остаёмся в выигрыше, победа за нами, раз Полоцк наш с прилегающими землями…

– Но теперь соперник вырисовывается поопытней и пострашней прежнего – Польша в лице объединенной Речи Посполитой… С этим уже надо считаться… А там на горизонте в дымке союзники поляков – шведы, датчане, не разгромленные до конца рыцари Ливонии…

– Это серьёзно, отец, конечно, но за три года можно и нам усилиться…

– Если хан нам это позволит сделать… Что-то он затевает, затаился, к прыжку, как зверь, готовится, только куда, как прежде на Астрахань или на Рязань?.. Моих людей к своим тайным планам не подпускает… Значит, что-то опасное для Москвы задумал, и мои агенты Илья, Моисей мне в состоянии весточку об опасных планах набегов передать – нечего… Зато есть потрясающе любопытные сведения от Ильи о скорых выборах короля Речи Посполитой… Там, ждут не дождутся, смерти короля Сигизмунда…

– Ждут – со дня на день, а получается с года на год второй и третий, пошутил царевич, – твой агент, отец, обещал смерть короля к началу перемирия, а срок это вышел… Или в течении трёх лет перемирия, под самый конец его надобно ожидать, когда, наконец, преставится смертельно больной король?..

– Дождёмся, – сухо, с металлом в голосе ответил царь, – не ждут нас с тобой, сын Иван, на польском троне…

– А чего нас ждать-то, отец?

– Ради этого я к сестре-королевне короля бездетного сватался когда-то. За меня было бы всё православное население Литвы и Польши с их представителями в сейме Речи Посполитой… А меня не ждут на троне, и даже мой кандидатуру претендента на трон никто там обсуждать не вздумает… Закинул я своему агенту вопрос – а как насчёт другого претендента от Москвы, моего сына-царевича Ивана, умницы в отца и хорошего воина…

– И что, – вскинулся заинтригованный рассказом отца Иван, – и что тебе сказал твой верный человек?

– Насчёт тебя такой же отрицательный ответ, как и насчёт меня, пугаются поляки сильной руки московского государя на польском престоле. А слабого здоровьем, богобоязненного Фёдора, несмотря на его малолетство, с радостью включили в узкий список претендентов на польский трон. Илья мне сообщил, что о слабости молитвенника Фёдора шляхта польская и литовская от наших изменников сведения получили. Мол, царь Иван Васильевич и царевич Иван Иванович и на землях Речи Посполитой могут террор опричнины устроить, как и на землях Московского государства. А Фёдора мы с тобой шляхте не отдадим, слаб он царствовать и здесь, и там.

– И чему же быть?

– А тому, что всё зыбко и нестабильно будет и после трёх лет перемирия с поляками, сынок. Мы Польше нужны как боевая сила, почитай, что смертники для битв с султаном турецким. Стремление же расширить и сберечь польские владения в стороне Германской империи и Турции также требует боевой силы русской… Но нам-то это к чему, биться за интересы Польши и Речи Посполитой с турками и немцами?..

– Правильно, отец, это нам ни к чему…

– И ещё латинские шляхтичи надеются, что из богобоязненного Фёдора легко сделать царя, который сможет быть и вашим и нашим, обратить в католичество или быть православным государем, терпимым и к греческой вере, и к латинской…

– Вот и нужен Речи Посполитой такой богобоязненный царь-король Фёдор, а не я и не ты… А ещё полякам нужна наша кремлевская казна и драгоценности государей московских, о которых в Речи Посполитой, да и во всей Европе ходят фантастические слухи…

– Какие слухи, отец…

Грозный машинально произнес:

– Разные слухи… – думая тревожно о делах минувших дней, совсем недавних, когда усилились набеги крымских татар на русские земли. – Меня сейчас больше всего скрытые угрозы хана интересуют, и как от этих угроз избавиться… Одной опричнины здесь мало… И земское войско за годы опричнины ослабло под рукой слабаков и трусов…

Грозный царь размышлял об узле противоречий русских и крымско-турецких интересов на южных рубежах страны. Собственно, и брак царя с Марией Темрюковной заключался, чтобы привлечь на сторону Москвы воинов Кабарды под началом Темрюка и его сына Мамстрюка для сдерживания поползновений хана и султана Русь. И летом 1569 года, когда объединенная армия османского султана Селима под началом Касим-паши двинулись на Астрахань, чтобы захватить город. Однако турки не смогли прорыть канал и перетащить свои суда волоком на Волгу. Касим-паша вместе с ханом отправился походным порядком к Волге на Астрахань. В сентябре турки и крымские татары подошли к Астраханской крепости, но из-за отсутствия артиллерии не решились штурмовать крепость. Русский гарнизон в крепости был усилен стрельцами и пушками, к тому же тогда царь отправил на помощь Астрахани по Волге на судах сильную речную рать. Узнав о русском подкреплении и о том, что и на землях адыгейцев крымско-татарское войско отбито войском верховного князя Кабарды Темрюка, Девлет-Гирей с войском отступил в Крым. Скоро и Касим-паша приказал турецкой армии начать отступление на Дон, причём во время отступления турки в мелких сражениях понесли большие людские потери.

Весной 1570 года Девлет-Гирй организовал новый поход на русские владения с 50-тысячным войском, сильно опустошив рязанские и каширские земли. Но союзник Грозного князь Темрюк Идарович вместе с сыновьями Мамстрюком и Булгайруком сумели нанести несколько сильных ударов по крымчакам на землях, контролируемых царём. Это отвлекло Девлет-Гирея от битвы за Рязань. Но в решающей битве на притоке реки Кубань войско Темрюка было разгромлено, сам он был смертельно ранен, чтобы умереть через несколько месяцев от ранений.

Его сыновья, храбрые и сильные воины Мамстрюк и Булгайрук ранеными в бою были захвачены крымчаками в плен. Раненый Булгайрук скоро скончался, а Мамстрюк вошел в сношения с людьми Грозного, требуя от него освобождения из плена. Через своих агентов Илью и Моисея Грозный повёл сложные переговоры об освобождении своего шурина Мамстрюка Темрюковича. В начале торгов крымчаки требовали от царя 8 тысяч золотых, а на весну 1571 года подняли сумму освобождения знатного знаменитого воина, брата царицы Марии до 10 тысяч золотых. Царь, наконец согласился на эту бешенную сумму в память о любимой Марии – памятуя знаковую схватку Мамстрюка с Потяней-хромоножкой! на счастье! – перед самым началом весеннего нашествия полчищ хана.

23

Нашествие Девлет-Гирея и сожжение Москвы

В обстановке строжайшей секретности, не посвящая в свои ближайшие планы мурз и советников, при общей моральной поддержке Османской империи Османской империи и Речи Посполитой, весной 1571 года хан Девлет-Гирей предпринял со своим 140-тысячным свой знаменитый набег, сродни нашествию, на русские земли. Никто в Москве, включая царя и его воевод земского войска и опричных командиров не предполагал, что это нашествие обернётся не только погромом и разорением многих южнорусских районов, но сожжением Москвы. Для опричного царя Грозного, утратившего бдительность с заключением трёхлетнего перемирия с Речью Посполитой, поход крымчаков был полной неожиданностью, потому что и набег хана не имел строгих стратегических контуров, и был порождением тактической импровизации хана.

Вначале хан Девлет-Гирей собирался ограничиться только набегом на козельские места и для вожделенной добычи повёл своё войско к верховьям реки Оки. Хан сумел обмануть земских воевод и опричников и, как сказано в летописи «неизвестно где переправился через Оку. Перейдя Оку, крымчаки хана устремились на беззащитные города Болхов и Козельск. Но на пути хан принял предложение одного из перебежчиков с русской стороны идти на Москву, которая в данный момент также беззащитна. История сохранила имя этого предателя: Кудеяр Тишенков, настропаленный пострадавшими от террора опричнины родичами жертв, обещал хану провести его войско через незащищённые «перелазы» в верховьях реки Жиздры, где русские воеводы никак не ожидали нападения.

Узнав о подходе войска Девлет-Гирея, навстречу к Оке двинулось 50-тысячное земское войско под командованием воевод Ивана Дмитриевича Бельского, Ивана Фёдоровича Мстиславского, Михаила Ивановича Воротынского и Ивана Петровича Шуйского. К позициям сбора русских войск отправился и сам опричный царь Грозный с тремя полками опричников. Впереди шел сторожевой полк боярина Василия Петровича Захарьина, за ним в небольшом отдалении двигался полк Михаила Темрюковича Черкасского и государев поле под началом Фёдора Михайловича Трубецкого.

Еще на Оке, не вступая в соприкосновение с «растворившемся» войске хана, опричный царь принял близко к сердцу распространяемые тайными изменническими слухами со стороны опричников, недовольных возвышением Михаила Черкасского, занявшего место первого воеводы вместо казненного Вяземского. Якобы вместе с ханом Девлет-Гиреем выступил и верховный князь Кабарды Мамрюк, отец Михаила.

– И тут измена… – Изменился в лице Грозный, неожиданно вспомнив о подозрительном родстве Михаила с Захарьиным Василием Михайловичем, выдавшим дочь за князя Черкасского. Подумал с осознанием безнадежности: «Насколько глубоко пустила корни измена, сплетши боярскую партию Захарьиных с главным воеводой опричного войска, отец которого Темрюк выступил на меня с ханом. Недаром под пытками дьяк-печатник Висковатый показал, что Захарьин с Черкасским искали связи с ханом, чтоб согнать при ханском набеге с престола царя. И Висковатый обещал всё это устроить. И вот за спиной царя вошли изменники вошли в сношение с ханом и обеспечили тому тайный поход. Так ведь эти родичи из моего ближайшего окружения и царя сдадут хану на растерзание и поругание. Не хватало ещё позорной ничтожной смерти царю, выданного хану своими же родичами, клявшимися в верности царю опричниками».

Долго не раздумывая, как и в случае с воеводой Вяземским, опричный царь приказал казнить Михаила Темрюковича, почему-то с неприязнью вспомнив о почившей его сестре, своей супруге Марии Темрюковне. Почему так быстро и жестоко расправился царь со своим шурином. А потому что сыграло нескрываемое раздражение случившимся: он только что согласился на выкуп за громадные деньги из крымского плена Мамстрюка Темоюковича, брата Михаила, а ту на него вместе с ханом идёт сам их отец Михаила и Мамстрюка Темрюк.

Чего с Михаилом Черкасским церемониться в ходе поголовной измены в русском войске, когда опричники поймали ещё одного перебежчика к хану некого служилого волжского татарина «царевича Барымского», показавшего на первом допросе, что тот связан с первыми думскими боярами: главой думы Иваном Мстиславским и Василием Захарьиным. Грозный приказал пытать «царевича Барымского», чтобы вытащить у него клещами о предателях в думе, дождавшегося их часа в испытаниях нашествием хана.

– А Черкасского казнить как можно быстрее, не дожидаясь признаний перебежчика Барымского, – приказал Грозный, – чтоб другим предателям изменничать было неповадно.

Обман хана русских воевод удался: в середине мая многотысячное войско Девлет-Гирея, обойдя русские полки, под Перемышлем перешло через реку Жиздру и двинулось по направлению к Москве. Опричный царь Иван Грозный, опасаясь за свою жизнь, больше всего того, что его выдадут хану «свои изменники», стремглав бежал с «берега» мимо Москвы в Ростов и Ярославль, испугавшись дать «решительное сражение». Ещё бы в рядах войск хана сам верховный князь Кабарды Темрюк, а во главе опричного войска стоит сын Темрюка, Михаил. Потом только выяснится, что смертельно раненый Темрюк не мог быть в первых рядах наступающего войска Девлет-Гирея. С ханом шел на Москву сторонник союза с Крымским ханством и противник Мамрюка, знаменитый князь Большой Кабарды Пшеапшок Кайтук, но всё равно страх перед изменой везде у царя остался. Потому так безумно быстро был казнен Михаил Черкасский: «Ведь враги не предают, предают свои, и эти свои изменники Черкасские, Захарьины готовы выдать царя в руки хану», с этими мыслями Грозный уже не мучился своим приказом казнить брата своей любимой отравленной царицы Марии.

Русские князья-воеводы Бельский, Мстиславский и Воротынский, узнав о вторжении крымского войска и преступной нерешительности запаниковавшего царя, не сумевшего организовать ранний отпор на Оке, отступили из Коломны к Москве, стараясь опередить хана. 23 мая русские полки подошли к Москве и расположились в окрестностях столицы, внутри Земляного города, приготовившись к серьёзной обороне. А уже 24 мая в жаркий солнечный день передовые отряды крымских татар подошли к столице. Вскоре русские воеводы, в отсутствие покинувшего войско царя вступили в бой с передовыми крымско-татарскими отрядами и заставили их временно отступить на исходные позиции. Но от решительной битвы за русскую столицу, защищая ей святыни и мирных жителей, познавшие на себе опалы покинувшего войско царя «битые царём» воеводы уклонились.

Уже 25 мая сам хан Девлет-Гирей с главными своим военными силами подошёл к окрестностям Москвы и встал лагерем в селе Коломенском. Хан отправил на Москву 20-тысячное войско, приказав поджечь городские предместья. Сильный ветер в жаркий день занёс огонь сначала в Земляной город, затем в Белый город, пожар не проник только в Кремль через белокаменные крепкие стены. За три часа бешенного пожара русская столица, брошенная на произвол судьбы опричным царём почти полностью выгорела. По словам летописца-современника: «Людей погорело бесчисленное множество. Митрополит с духовенством посидели в соборной церкви. Первый боярин, князь Иван Дмитриевич Бельский, задохнулся на своём дворе в каменном погребе. Других несчастных погибших в пожаре князей, княгинь, бояр, боярынь и всяких людей кто перечтёт? Москва-река мёртвых не пронесла: нарочно поставлены были люди спускать вниз по реке. Хоронили только тех, у кого были приятели».

Девлет-Гирей смотрел с Воробьёвых гор на исчезающую в пожаре и дыме столицу Русского государства, с невероятным сожалением, что в сожженной Москве грабить уже нечего, город с людьми исчез. На взятие Кремля у него не было ни сил, ни времени, ни желания; всё же хан боялся, что «опальные» воеводы очухаются и дадут ему бой на пепелище сожженной Москвы, ведь хан ничего не знал о позорном бегстве от него царя Грозного. Он с войском отступил из-под столицы на юг в направлении Кпширы и Рязани, по дороге распустив часть своих отрядов для грабежа и захвата пленных. И, действительно, в окрестностях Москвы и на обратном пути в Крымское ханство татарам кроме награбленного добра удалось захватить около 150 тысяч пленных мирных жителей.

По дороге в Крым, удовлетворенный своим губительным для Москвы походом послал грамоту следующего содержания:

«Жгу и пустошу всё из-за Казани и Астахани, а всего света богатства применяю к праху, надеюсь на величество Божие. Я пришел к тебе, город твой сжёг, хотел венца твоего и головы. Но ты не пришёл и против нас не встал, а ещё хвалишься, что-де я московский государь! Были бы в тебе стыд и дородство, так ты б пришёл против нас и стоял. Захочешь с нами душевною мыслию а дружбе быть, так отдай наши юрты – Астрахань и Казань. А захочешь казною и деньгами всесветное богатство нам давать – не надобно. Желание наше – Казань и Астрахань, а государства твоего дороги я видел и опознал.

В результате московского похода Девлет-Гирея, сродни нашествию адскому, хан получил прозвище «Взявший Трон». В этом аду убиты десятки тысяч русских, более 150 тысяч уведены в рабство. Видя, что положение критическое, очухавшийся Грозный, ставший вдруг вежливым и покладистым в переписке с победившем его сопернике, предложил передать Девлет-Гирею в личном письме: «Ты в грамоте пишешь о войне, и если я об этом стану писать, то к доброму делу не придём. Если ты сердишься за отказ по Казани и Астрахани, то мы Астрахань хотим тебе уступить. Однако, хан, почувствовав слабость опричного царя в несчастливый для него май 1571 года, отказался от «незначительной уступки» Грозного, считая, что теперь можно подчинить Крымскому ханству всё Русское государство целиком в следующем походе на Москву крымчаков.

24

Конец опричнины и победная битва при Молодях

После ухода войск Девлет-Гирея и возвращения в Москву опричного царя-беглеца, тот с ужасом для себя, усидевшего чудом на престоле, стал оценивать погром и разор с невероятными людскими потерями в стране, не защищенной опричным и земским войском – сами по себе, без единения. Больше всего царя возмутило, что разложившаяся опричнина, умеющая только жировать и наживаться в грабительских битвах с собственным населением Новгорода и Пскова, продемонстрировала полную неспособность в войне с сильным врагом, при нашествии крымского хана. Опричники под начало-командование первого воеводы Михаила Черкасского в своём большинстве не явились: из ожидаемых трёх полков набрали только один государев полк – против собранных пяти земских полков. Отсюда и бешенство царя на первого воеводу единственного опричного полка, своего шурина Михаила Черкасского. Даже если бы тогда Грозный царь моментально разобрался, что в войске хана нет князя Темрюка с его людьми, а есть другой кабардинский князь, вечный соперник Темрюка за верховенство власти в Большой Кабарде, – что Грозный простил бы Михаила за то, что тот вместо трёх полков опричников с трудом собрал государев полк?

Как объяснить и своим подданным и иноземцам своё позорное бегство в Ростов Ярославль из отданной на сожжение Москвы, какие главные аргументы привести опричному царю, серьёзно задумавшемуся о скорой отмене опричнины? Естественно виноваты крамольники-изменники из близкого окружения опричнины, как Михаил Черкасский да земские бояре, давно точащие зуб на православного государя, желающие прервать династию последних Московских Рюриковичей, смести Грозного царя, самим на трон запрыгнуть. В беседе с польским посланником, сообщившим царю весть о смерти короля Сигизмунда-Августа царь, недвусмысленно высказал свои обоснованные подозрения о предательских действиях земских бояр-воевод:

– Ваши подданные своих государей, даже таких, как бездетный, больной король Сигизмунд-Август, любят, а мои на меня навели татарское войско, вынудили бежать, а сами палец о палец не стукнули, чтобы спасти Москву от сожжения ханом…

– Как будто бояре-воеводы отомстили отцу за унижение земства и земской думы во время опричнины, – заметил царевич Фёдор.

Когда послы удалились в полном недоумении от положения царя, казавшимся им довольно устойчивым и стабильным, царь дал волю своим гневным чувствам:

– Опричнину я отменяю, а с боярами поквитаюсь… Возможно, кто-то из них и головы лишится…

– Отец, скажи спасибо, что эти бояре тебя хану не выдали, останься ты с ними во главе земского войска, – выдохнул накопившееся царевич Иван.

– Хорошо, отец, накажешь, казнишь бояр-воевод, – тихо, но уверенно осадил пыл отца царевич Фёдор, только скажи, что через полгода или год встанет против войск хана? Ведь хан предупредил тебя, ты же сам рассказывал, что ему не нужна Астрахань, даже Казань не нужна… Ему нужно всё твоё царство… Хан с новым избранным королём Речи Посполитой могут закрыть последнюю страницу книги Руси и выбросить её в печку, сжечь Русь, как хан сжёг Москву…

Хотел царь сказать ему, что именно Фёдора хотя видеть на троне Речи Посполитой местные православные люди, да и некоторые представители шляхты, но раздумал пугать своего богобоязненного сына-молитвенника такими мрачными для него перспективами, только махнул обреченно рукой.

Но с отменой опричнины царь захотел разобраться с боярской земской изменой на финише уходящего в небытие опричного времени. Вернувшемуся к исполнению своих обязанностей царю доложили, что в застенке пытаемый перебежчик-татарин «царевич Барымский» сознался в том, что его послал к хану главный воевода земского войска, глава Боярской думы Иван Мстиславский, а опальный воевода боярин Михаил Воротынский знал о сговоре Мстиславского с Девлет-Гиреем.

Грозный решил не расправляться с князем Воротынским, с родом которого некогда породнился можайский беглец в Литву князь Иван Андреевич Можайский ослепивший Василия Тёмного. Грозный рассудительно подумал: «Хватит князю Воротынскому прежней моей опалы, ссылки с семьёй на Белоозеро, конфискации княжеского имущества. Может, нерасторопность и неудача князя Михаила при отражении набега Девлет-Гирея на Мценск десять тому назад сослужит ему добрый урок для отражения нового набега хана, ведь хан обещал вернуться в Москву. Ведь в десятилетней опале князя главным обвинением его был, якобы тайный сговор Девлет-Гирея с Воротынским, земли которого хан почему-то щадил, а смежные земли и народы карал. Пригодится мне воевода Воротынский, если мне агенты Илья и Моисей помогут раздобыть маршрут движения ханского войска в окрестностях Москвы… А с Мстиславским нечего церемониться, выставим его крайним, погубившим своей изменой Москву во время нашествия войска хана…»

Князя Ивана Мстиславского после его ареста представили народу как главного виновника военной трагедии, завершившейся сожжением Москвы и разором Русского государства. Но вместо полагающейся за такие преступления казни боярина, дело царем, разочарованным опричниной и думающим над укреплением земщины, было спущено на тормозах. Униженный и прощенный царем Мстиславский был назначен Грозным главным наместником Новгородским восстанавливать разгромленный опричниками Новгород. Более того, несмотря на опалу, за Мстиславским осталось главенство в Боярской думе, где опальный глава думы не имел ничего против опалы и репрессий против старомосковской боярской партии Захарьиных. И партии Захарьиных при этом уже ничего оставалось, как использовать своё влияние на наследника престола Ивана, сильное ещё со времён начала действия опекунского совета после смерти царицы Анастасии.

Вести о конфликтах и даже публичных ссорах отца-царя с сыном-царевичем Иваном Ивановичем, науськиваемым партией Захарьиных, дошли в искаженном виде до Речи Посполитой, откуда папский нунций Портико направил в службу папы Римского письмо следующего содержания: «Между отцом-государем и его старшим сыном возникло величайшее разногласие и разрыв, и многие пользующиеся авторитетом знатные люди с благосклонностью относятся к отцу, а многие – к сыну, и сила в оружии».

Только Грозный знал цену слов «и сила в оружии», ни сном, ни духом не зная о содержании письма нунция папе, но из донесений агента Ильи прекрасно информированном о том, что партия Захарьиных специально раздувает пламя престольного конфликта между отцом-царем и старшим сыном-престолонаследником. И последуют репрессии царя в отношении зарвавшихся родичей по первой жене, царице Анастасии, ко многим представителям партии Захарьиных-Романовых, словно чуял царь, кто копает под трон последних Московских Рюриковичей, уничтожить старую династию, чтобы посадить на престол какого угодно представителя новой династии Захарьиных-Романовых (через отравление престолонаследников Ивана Ивановича, Федора Ивановича, да и самого царя Грозного Ивана Васильевича).

Получив, наконец-то от своих агентов Ильи и Моисея сведения, что злокозненный хан Девлет-Гирей готовит на Москву новый финальный поход, царь срочно назначил Воротынского главным воеводой земского войска и призвал того к активным оборонным действиям и быть готовым к наступлению в кульминации сражения. Объяснил суть донесений своих агентов: получив финансовую и материальную – оружием – поддержку от султана Османской империи, Девлет-Гирей собрал для нового похода на русские земли 120-тысячную армию. В этой сильной армии хана было около 80 тысяч крымских татар и ногайцев, 33 тысячи турок и 7 тысяч турецких янычар. «Прощенному» Воротынскому за прошлый учиненный ханом погром Москвы царь поручил ему организовать первоначальную оборону на Оке и следовать его инструкциям в оборонных перемещениях по следованию противника уже в подмосковных землях, где надо устраивая ловушки и засады.

Когда опытный и битый воевода Михаил пожаловался царю, мол, в его распоряжении ныне находится сильно поредевшее и, в основном, не обученное войско, в котором не хватало опытных бойцов из служилых дворян заняться обучением доставшегося воеводе полков без переброски значительного подкрепления из земель Ливонии и пограничных полоцких земель на северо-западе. Царь лично присутствовал на смотре войска Воротынского в Коломне и приободрил воеводу:

– Не дрейфь, воевода, где наша правда, там наша сила не пропадала!

– И не пропадёт, князь Михаил, – поддержал отца царевич Иван Иванович. – Вот хотел остаться с тобой на бой с ханом, так царь не отпускает…

– Я думал, что царь войско возглавит, – усмехнулся в бороду догадливый воевода. – У царя дел и без битвы с ханом всегда выше крыши. А царевич в бою мне бы пригодился, легче было бы с ним мне и моим воинам не на живот, а на смерть драться…

– Зачем тебе нужен царевич, удивился Грозный? Возглавлять армию не пришло его время. Быть с тобой? Зачем?.. К тому же нам надо, воистину ехать из Коломны, наставлять Мстиславского в его сложных делах наместника в Новгороде… Зачем царевич-то нужен?..

– Затем, чтобы было кому сообщить царю, что в войске воеводы Воротынского нет духа измены…

– Это хорошо, что ты, воевода, отказался от воинских услуг опытных служилых волжских татар, которые нам когда-то помогли при осаде и взятии Полоцка. Значит, от них и измены не будет… – Весело поговорил с улыбкой царь. – Некому, воевода, у тебя изменять царю, и сыну и тебя по такому случаю желать нечего.

И царь с царевичем уехал на север, сославшись на неотложные дела в Новгороде с Мстиславским.

– Какие могут быть дела в Новгороде, когда здесь под Москвой судьба нашего царства решается… – пылко поговорил царевич, взяв отца за руку. – Зачем уезжаешь и меня с собой тащишь.

– На всякий случай… – спокойно сказал царь. – От моих агентов я получил только общий маршрут передвижения войск хана. Это поможет Воротынскому на каком-то этапе боевых действий, а дальше надо проявлять свои таланты полководца и свою воинскую смекалку… Так что на всякий пожарный случай царю с царевичем лучше на северах отсидеться и осмотреться… Бог даст, и вручит царю и царевичу опальный воевод Михаил трофеи, которые он взял у кованого хана… И, вообще, отобьёт охоту у хана соваться в русские земли царя…

– Мало у воеводы сил, отец, по сравнению с силами хана…

– Зато опытный воевода предупреждён о месте и времени прорыва хана и, значит, вооружён для боя с врагом не на живот, а на смерть…

Войско Воротынского, действительно, было небольшое и состояло всего из 20 тысяч человек, в том числе небольшого отряда хорошо вооружённых немецких наёмников, давних союзников Москвы. Правой рукой Воротынского был сильный и талантливый 35-летний воевода Дмитрий Хворостинин. Ему, а не первому воеводе передового полка Андрею Хованскому, Воротынский поручил ответственные маневры и организации подвода войск врага под пушки в западне.

Войско Девлет-Гирея, шедшее на Москву в июле 1572 года, превосходила русское войско, как минимум, в два с половиной раза. Тщетно попытавшись пересечь Оку, где его поджидало основное войско Воротынского, Девлет-Гирей переместился к Сенькиному броду под Серпуховом, где войско хана переправилось на северный берег и устремилось на Москву. По серпуховской дороге Девлет-Гирей двинулся к прямым ходом Москве. Воротынский снялся с берега и начал преследовать ханское войско. Передовой же полк во главе с Хворостининым и Хованским ударил по арьергарду крымчвков. Девлет-Гирей, осознав опасность дальнейшего быстрого продвижения к Москве, принял решение развернуться и дать бой. 30 июля началось генеральное сражение. Хан послал против сторожевого полка 12 тысяч всадников, Хворостин целенаправленным отступлением своего полка подвёл крымских татар под смертоносный артиллерийский огонь из передвижного укрепления «гуляй-города», возведённого на холме близ деревни Молоди. Войска хана понесли здесь огромные, ничем невосполнимые потери от огня пушек, бивших по врагу прямой наводкой. Хан ударил по гуляй-городу всеми своими силами, спешив всадников. Одна волна за другой накатывались на гуляй-город, устилая холм телами, отступающих громили с флангов конница казаков, расположенных за холмом. В плен был взят крупный татарский вельможа и полководец Дивей-мурза погибли ногайский мурза Теребердей, среди погибших оказались сыновья хана, царевичи Шардан-Гирей и Хаспулад-Гирей.

Татары взяли двухдневную передышку, тогда как в гуляй-городе катастрофически не хватало продовольствия и припасов, так как обоз был брошен сзади, при преследовании армии хана. Когда хан дал 2 августа приказ для решающего штурма, то многих татар, лезущих на укрепления, посекли саблями, застрелили из пищалей. При этом в решающий момент сражения, Воротынский оставил командование в гуляй-городе Хворостинину, а сам совершил незамеченную вылазку с большим полком долом по берегу реки и вышел в тыл крымскому войску. Его удар сзади был поддержан вылазкой Хворостинина с немецкими наёмниками. Не выдержав двойного удара, татары и ногайцы дрогнули и побежали, многие из них были перебиты при преследовании до Оки.

Ночью 3 августа войско хана поспешно отступило на юг, преследуемое и уничтожаемое русскими отрядами Воротынского и Хворостинина. Из огромного стотысячного войска, перешедшего в 1572 году русскую границу, в Крым возвратилось менее 5 – 10 тысяч человек. Русское царство Грозного царя было спасено. Этот знаменательный поход – с победной битвой для русского оружия при Молодях – стал последней крупной военной кампанией Крымского ханства против Русского государства.

25

Исторический эпилог

Тёмное царство опричного царя сгорело в московском пожаре в 1571 году, когда он был вынужден после позорного военного поражения от хана Девлет-Гирея вынужден бежать с поля боя к чёрту на куличики, чтобы его не сдали в лапы врага свои же, отменить опричнину.

Сжатое повествование об опричном царе мы оборвём не в трагический 1571 год самого конца опричнины, когда царство Грозного могло просто исчезнуть, а через год, когда Русское царство – с победной мистической битвой при Молодях – было спасено-возрождено для того, чтобы продлиться в непрерывной Русской истории и скоро ввергнуться в пучину Смутного времени.

Для понимания возникновения опричнины как средства для борьбы с боярской изменой и оценки необходимости действий опричного царя имеет смысл коснуться переписки изменника Андрея Курбского и Ивана Грозного. Переписка завязалась после того, как весной 1564 года Курбский отказался прибыть в Москву для объяснения к царю и бежал с двенадцатью сподвижниками в расположение литовских войск в ливонском местечке Вольмар. Оттуда беглый амбициозный воевода написал царю своё первое письмо с объяснением своего предательского поступка, не собираясь раскаиваться в акте измены царской присяге, но обвиняя Грозного царя в тирании и вопиющем попрании христианских норм.

Дореволюционные и современные историки неоднократно ставили вопрос, что же заставило сильно занятого царя вступить в переписку с бывшим другом, а ныне изменником и обвинителем. Почему царю надо было выговориться с изменником-другом из одного и того же корня – рода Рюриковичей. Ведь царю можно было и не заметить обвинений и оскорблений изменника, обласканного королём и шляхтой на чужбине. Но уже в июле 1564 года царь отправляет изменнику-другу ответное письмо большого объёма, которое Курбский нагло оценил как «широковещательное и шумное». А ведь изменник-князь был по-своему прав: царь отвечал не только потомственному князю из Ярославских Рюриковичей, но всем князьям, вынашивающем в сердце ядовитую змею-измену православному царю.

Переписка изменника Курбского и Грозного царя прекращалась из-за закрытия границ Московского государства и возобновлялась в знаковые моменты, как в 1577 году, когда после похода русских войск в Ливонии ими был взят Вольмар, откуда Курбский написал царю своё первое письмо из общей переписке в пять писем, известных исследователям проблемы.

А ларчик тайны «Почему царю нужна была переписка с Курбским» открывается двумя поворотами исследовательского ключа. Во-первых, это было общение двух князей из разных ветвей рода Рюриковичей, а не случайный контакт раболепствующего холопа с господином-князем. А во-вторых, Грозный с большим пиететом относился к предку Курбского, святому благоверному Фёдору Чермному, князю Смоленскому, Можайскому и Ярославскому. Ведь значение благоверного Фёдора Чермного усиливалось тем, что тот был самым первым князем Можайска и первым святым в этом древнем граде, хранившем в Никольской церкви деревянную святыню Николы Можайского Чудотворца с мечом и градом в руках. Эта святыня боготворилась царём и царицей Анастасией.

Более того, чудотворная икона Фёдора Можайского с сыновьями Давидом и Константином была домашней настенной иконой в покоях царицы Анастасии. Именно этой иконе Грозный царь молился о здравии любимой Анастасии, когда она слегла. Грозный писал Курбскому, что после своих многочасовых молитв иконе предку Фёдору изменника Андрея царице становилось лучше. А ведь была и третья причина родственно-политическая письменных сношений царя с изменником Курбским: тот с некоторых пор выступил на стороне Андрея Старицкого, династического соперника Грозного, а вторая жена Старицкого была двоюродной сестрой Курбского. Так что изменник Курбский был втянут в боярский заговор против царя ещё давно во время присяги «пелёночнику» Дмитрию при тяжёлой. Почти смертельной болезни Грозного, и Курбский мог надеяться на большие преференции у Старицкого, прогони он с престола брата.

И сам изменник Курбский в письменных сношениях с царем неоднократно с гордостью указывал на своё знатное княжеское и даже «святое» происхождение через родство с предком Федором, святым благоверным князем Ярославским, Смоленским и Можайским. Он писал: «Хотя я много грешен и недостоин, однако рождён от благородных родителей от племени великого князя Смоленского Фёдора Ростиславича, а князья этого племени не привыкли свою плоть есть и кровь братьев своих пить, как у некоторых издавна ведётся обычай. Первый дерзнул Юрий Московский в Орде на святого великого князя Михаила Тверского, а за ним и прочие. Ещё у всех на свежей памяти, что сделано с углицкими и с ярославскими единокровными, как они всенародно истреблены – слышать тяжко и ужасно».

Здесь «равный царю» соплеменник Курбский бросает обвинение не только сумасбродному тирану Грозному, но и его отцу Василию II, убийце законного наследника престола, и всем потомкам великого князя Даниила Московского, запятнавшими себя сотнями кровавых преступлений.

И как красноречиво Курбский защищал своё священное право бегство свободолюбивых вольных людей, таких, как он от кровавых тиранов: «Если же кто во время прелютого гонения не бегает, тот сам себе убийца, противящийся слову Господню: «Аще гонят вас во граде, бегайте в другой». Образ тому Господь Бог наш показал своим, бегая не только от смерти, но и от зависти богоборных жидов».

Но как же ловко умница-царь в актуальной на все времена полемики с изменником показывает корыстное мурло измены, заставляя Курбского нелепо и жалко защищаться. Грозному стал известен во всех подробностях карательного похода отряда Курбского в составе литовских войск на Новгородские земли. Тогда многие русские деревни и даже церкви и один монастырь были разграблены и сожжены. В знаменитом письме Грозного царя и из Вольмара в Ливонии, написанном в 1577 году Курбский прямо и без околичностей обвинён в осквернении и сожжении многих церквей и святых мест. В ответном письме жалкий русский изменник, выступивший на стороне врага против своих же русских братьев по крови, оправдывается. Мол, во время того набега на Великие Луки он «особенно» заботился о том, чтобы изо всех сил предотвратить сожжение монастырей воинами войска литовской армии, которые были под его началом. А единственная церковь и монастырь были осквернены и сожжены литовскими татарами-мусульманами в его отсутствие, будь он рядом, не допустил бы осквернения и, тем более, сожжения.

В этом знаковом эпизоде переписки царя, далеко не праведника и прикрывающегося святой славой предков изменника Курбского, принципиально не упоминается о сожжении деревень и страдания проживающих там крестьян: каждая воюющая сторона, и русская, и литовско-польская считала это нормальным и не требующим покаяния. В случае с русским изменником из знатного рода Смоленских и Ярославских князей следует подчеркнуть, что бедные крестьяне, чьи дома и деревни сжигались, были русскими соотечественниками изменника. Между прочим, ради чистоты исторической истины и неистребимой Божьей Правды, что святой благоверный князь-воин Фёдор Смоленский, Ярославский и Можайский в составе татарского войска Дюденя сжигал многие города, включая и Можайск, куда он пришел править, выгнанный братьями из стольного Смоленска.

Переписка Ивана Грозного с изменником Андреем Курбским любопытна прежде всего тем, что она началась с начала реализации вынашиваемой идеи опричнины как борьбы с боярской изменой до конца опричнины страдающего русского царя, мучившегося тем, что его, «тирана» в 1571-м и 1572-м году могли бы сдать врагу сами же воеводы русские, испытавшие на своей шкуре тиранство. Грозный внёс лепту в историческую борьбу русского инакомыслия с тиранией великодержавной. Пусть Курбского многие тогда, да и сейчас считают первым русским диссидентом, бросившим через свою измену Отечеству вызов «кровавому тирану». Но просвещенный тиран Грозный знал истинную цену своему бывшему другу, совпавшую с мнением о Курбском польских проповедников: князь был поистине великим человеком по происхождению и близости к царю, по должности высшего военачальника в Московии; имел счастливую судьбу изгнанника, раз его такими почестями и богатствами осыпал король.

Только такие «счастливые» изменники-перебежчики, как Курбский или Власов, свободно могли бы сдать в лапы врагов Руси и России кровавого тирана Грозного – крымским татарам хана Девлет-Гирея в 1571 и 1572 годах, и тирана Сталина гитлеровцам в Отечественной войне 1941–1945 годов.

Выступление Сталина на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) 9-8-1946 г.: «Или другой фильм – «Иван Грозный» Эйзенштейна, вторая серия. Не знаю, видел ли кто его, я смотрел, – омерзительная штука! Человек совершенно отвлекся от истории. Изобразил опричников, как последних паршивцев, дегенератов, что-то вроде американского Ку-Клукс-Клана. Эйзенштейн не понял того, что войска опричнины были прогрессивными войсками, на которые опирался Иван Грозный, чтобы собрать Россию в одно централизованное государство, против феодальных князей, которые хотели раздробить и ослабить его. У Эйзенштейна старое отношение к опричнине. Отношение старых историков к опричнине было грубо отрицательным, потому что репрессии Грозного они расценивали, как репрессии Николая Второго, и совершенно отвлекались от исторической обстановки, в которой это происходило…. В наше время другой взгляд на опричнину. Россия, раздробленная на феодальные княжества, т. е. на несколько государств, должна была объединиться, если не хотела подпасть под татарское иго второй раз. Это ясно для всякого и для Эйзенштейна должно было быть ясно. Эйзенштейн не может не знать этого, потому что есть соответствующая литература, а он изобразил каких-то дегенератов. Иван Грозный был человеком с волей, с характером, а у Эйзенштейна он какой-то безвольный Гамлет. Это уже формалистика. Какое нам дело до формализма, – вы нам дайте историческую правду. Изучение требует терпения, а у некоторых постановщиков не хватает терпения и поэтому они соединяют все воедино и преподносят фильм: вот вам, «глотайте», – тем более, что на нем марка Эйзенштейна. Как же научить людей относиться добросовестно к своим обязанностям и к интересам зрителей и государства? Ведь мы хотим воспитывать молодежь на правде, а не на том, чтобы искажать правду».

Запись беседы с С.М. Эйзенштейном и Н.К. Черкасовым по поводу фильма «Иван Грозный» 26-2-1947 г.:

Сталин: «Царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета. Все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения… Царь Иван был великий и мудрый правитель, и если его сравнить с Людовиком XI (вы читали о Людовике XI, который готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику на десятом небе. Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния. В показе Ивана Грозного в таком направлении были допущены отклонения и неправильности. Петр I – тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустив онемечивание России. Еще больше допустила его Екатерина II. И дальше. Разве двор Александра I был русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет. Это были немецкие дворы. Замечательным мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввел государственную монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто ее ввел, Ленин – второй».

Сталин: «Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было бы быть ещё решительнее».

Итоги правления царя Грозного, находившегося на престоле 51 год, с трёхлетнего возраста, за это время:

1. Прирост нашей государственной территории составил почти 100 % (с 2,8 млн. кв. км до 5,4 млн. кв. км). К Русскому государству были присоединены ханства Казанское, Астраханское, Сибирское, земли ногаев и Кабарды).

2. Прирост населения составил 40–50 %.

3. Усиление централизации страны, Русский государь принял царский титул, равный императорскому.

4. Проведена военная реформа: созданы воинские части стрельцов и специальное царское (опричное) войско.5. Проведена масштабная реформа судопроизводства, создан Судебник. К смертной казни за это время были внесудебной процедурой приговорены 3–4 тысяч человек.

6. Проведена административная реформа, введена всеобщая выборность местной администрации.

7. Бурное развитие торговли с Англией, Персией и Средней Азией.

8. Основано 155 городов и крепостей, построено 40 церквей и 60 монастырей.

9. Создана государственная почта, основано около 300 почтовых станций.

Духовная и культурная жизнь в правление Грозного

1. Положено начало регулярному созыву Земских соборов.

2. Прошел знаменитый «Стоглавый» собор Русской Православной Церкви.

3. Созданы Четьи Минеи святителя митрополита Макария.

4. Положено начало книгопечатанию, созданы две типографии, собрана книжная сокровищница царя.

5. Придан государственный характер летописанию, создан «Лицевой свод».

6. Создана сеть общеобразовательных школ.

7. В русской литературе стараниями царя появился новый жанр – публицистика, на примере публичной полемики с изменником Курбским.

Content

Александр Бубенников
Царь опричный

1 Царь-вдовец и поминовение царицы

2 Брачное посольство в Польшу

3 Внешние политические и внутренние интриги

4 До второй женитьбы царя

5 Свадьба царя и перемены

6 Иван да Марья в царской опочивальне

7 Начало Русско-Литовской войны 1561–1570 гг

8 Полоцкая битва и развязка

9 Счастье и горе Грозного

10 Военные неудачи и бегство бояр

11 Введение в опричнину и террор изменникам

12 Отъезд царя с семейством в Коломенское

13 По дороге в Александровскую слободу

14 Престольный кризис

15 Войско опричное

16 Царь – игумен ордена иноков

17 Приманка для бояр царицы Марии

18 Смерть отравленной царицы

19 Месть царя

20 Поход на изменников Новгорода

21 Разгром Новгородско-Псковской и Московской измены

22 Люблинская уния, перемирие с Польшей перед нашествие хана

23 Нашествие Девлет-Гирея и сожжение Москвы

24 Конец опричнины и победная битва при Молодях

25 Исторический эпилог

Запись беседы с С.М. Эйзенштейном и Н.К. Черкасовым по поводу фильма «Иван Грозный» 26-2-1947 г.: