Деньги миледи

Эпизод из жизни молодой девушки, рассказанный Уилки Коллинзом

Лица, действующие в рассказе:

Женщины.

Леди Лидиард (вдова лорда Лидиарда).

Изабелла Миллер (ее приемная дочь).

Мисс Пинк (из Соут-Мордена).

Досточтимая мистрис Дромблед (сестра досточтимого А. Гардимана).

Мужчины.

Досточтимый Алфред Гардиман (коннозаводчик).

Мистер Феликс Свитсэр (племянник леди Лидиард).

Роберт Муди (фактотум[1] леди Лидиард).

Мистер Трой (юрист леди Лидиард).

Старый Шарон (из закоулков юридической богемы).

Животные

Томми (собака леди Лидиард).

Часть первая

Исчезновение

Глава I

Старая леди Лидиард сидела, задумавшись, перед камином, на коленях у нее лежали три открытых письма.

Бумага выцвела от времени, и чернила приняли рыжеватый оттенок. Все письма были адресованы одному и тому же лицу, высокочтимому лорду Лидиарду, и все были одинаково подписаны: «Преданный вам кузен Джемс Толмидж». Судя по этим образчикам его корреспонденции, мистер Толмидж обладал одним великим достоинством в писании писем – достоинством краткости. Письма его не истощили бы ничьего терпения. Поэтому предоставим ему говорить самому за себя.

Первое письмо: «Отчет мой, согласно желанию вашего лордства, будет краток и точен. Я имел успех в качестве портретного живописца в провинции; у меня есть жена и дети, о которых я должен заботиться. При таких обстоятельствах, если бы мне приходилось решать самому, я, разумеется, подождал бы, пока соберу несколько денег, прежде чем решиться на серьезные издержки, сопряженные с наймом дома и студии в Лондонском Вест-Энде. Я положительно заявляю что вы, милорд, поощрили меня сделать этот опыт преждевременно. И вот теперь я, без известности и работы, беспомощный художник, затерявшийся в Лондоне, с больною женой и голодными детьми и угрожающим мне банкротством. На чьи плечи должна пасть тяжкая ответственность за это? На ваши, милорд!»

Второе письмо: «После недели ожидания вы почтили меня, милорд, кратким ответом. Могу быть столь же краток со своей стороны. Я с негодованием отрицаю, чтоб я или моя жена когда-нибудь имели в мысли пользоваться именем вашего лордства как средством рекомендации для заказчиков без вашего на то дозволения. Какой-нибудь враг оклеветал нас. Я заявляю свое право знать имя этого врага».

Третье (и последнее) письмо: «Прошла еще неделя, и я не получал ни одного слова в ответ от вашего лордства. Но это все равно. Время это я употребил на розыски и, наконец, открыл враждебное влияние, которое удалило вас от меня. Я, как кажется, имел несчастие оскорбить (каким образом – не могу себе представить) леди Лидиард, и всемогущее влияние этой благородной дамы употреблено теперь против борющегося художника, которого соединяют с вами священные узы родства. Пусть так. Я смогу пробить себе дорогу, милорд, как это делали другие люди прежде меня. Еще может настать день, когда ряд карет, ожидающих у дверей модного портретиста, будет заключать в себе экипаж миледи, который принесет мне запоздалые выражения сожаления ее лордства. Предсказываю вам, лорд Лидиард, этот день!»

Когда леди Лидиард прочла касающиеся ее тяжкие обвинения мистера Толмиджа во второй раз, раздумье ее внезапно кончилось. Она встала, взяла письма обеими руками, чтоб изорвать их, поколебалась и бросила их обратно в ящик бюро, где они были найдены между другими бумагами, которые не были приведены в порядок со времени смерти лорда Лидиарда.

– Идиот! – проговорила леди Лидиард, думая о мистере Толмидже. – Я никогда даже не слышала о нем, пока муж мой был жив, я не знала даже, что он в родстве с лордом Лидиардом, пока не нашла этих писем. Что теперь следует делать?

Задав себе этот вопрос она взглянула на брошенную на стол газету, извещавшую о смерти «талантливого художника мистера Толмиджа, по слухам, состоявшего в родстве с известным знатоком и любителем искусства лордом Лидиардом». В следующих строках автор некролога оплакивал бедственное положение мистрис Толмидж и ее детей, «оставшихся без всяких средств, на мирскую помощь». Леди Лидиард стояла пред столом, устремив глаза на эти строки, и ясно видела направление, куда они указывали – они указывали на ее книгу чеков.

Обратясь к камину, она позвонила. «Я ничего не могу сделать по этому поводу, – думала она, – пока не узнаю, можно ли полагаться на то, что здесь говорится о мистрис Толмидж и ее семействе».

– Вернулся ли Муди? – спросила она, когда слуга появился в дверях.

Муди (управляющий миледи) еще не возвращался. Леди Лидиард, отложив дальнейшие размышления о вдове художника до возвращения своего управляющего, обратила свои мысли ни предмет домашнего интереса, близко касавшийся ее сердца. Любимая ее собака заболела несколько времени тому назад, и сегодня утром она не получала о ней еще никакого известия. Она отворила дверь близь камина, которая вела чрез небольшой коридор, увешанный редкими картинами, в ее будуар.

– Изабелла! – крикнула она. – Что Томми?

Свежий молодой голос отвечал из-за портьеры в дальнем конце коридора.

– Ничуть не лучше, миледи.

Тихое ворчание, послышавшееся вслед за свежим молодым голосом, прибавило (на собачьем языке): «Гораздо хуже, миледи, гораздо хуже!»

Леди Лидиард затворила дверь со вздохом соболезнования о Томми и стала ходить взад и вперед по просторной гостиной, ожидая возвращения управляющего.

Выражаясь точно, вдова лорда Лидиарда была мала ростом и толста и достигла шестидесятого года со дня своего рождения.

Но можно было сказать, не делая ей комплимента, что на вид она была моложе, по крайней мере, на десять лет. Цвет лица ее имел нежный розовый оттенок, какой иногда можно встретить у хорошо сохранившихся старух. Глаза ее (также хорошо сохранившиеся) были светло-голубого цвета, который отличается прочностью и не смывается слезами. Прибавьте к этому ее короткий нос, полные щеки, не допускавшие морщин, седые волосы, завитые в тугие мелкие локоны, и, если бы кукла могла вырасти, леди Лидиард в шестьдесят лет была бы живым изображением этой куклы, легко смотрящей на жизненный путь, ведущий к прекраснейшей из могил на кладбище, где мирты и розы цветут круглый год.

Упомянув о ее достоинствах, беспристрастный рассказчик должен сознаться, что в числе ее недостатков было полнейшее отсутствие такта и вкуса в одежде. Истекшее время траура по смерти лорда Лидиарда давало ей право одеваться как угодно, и она украшала свою короткую полную фигуру цветами слишком яркими для женщины ее лет. Платья ее, при дурном выборе цвета, были, может быть, не дурно сшиты, но она дурно их носила. В нравственном отношении, так же, как и в физическом, внешность леди Лидиард была ее худшею стороной. Аномалии ее платья гармонировали с аномалиями ее характера. Были минуты, когда она чувствовала и говорила как прилично женщине высшего круга, но были также другие минуты, когда она чувствовала и выражалась как кухарка. Под этими резкими несообразностями скрывалось великое сердце, замечательно правдивая и великодушная натура, которая ждала только достаточного повода, чтоб обнаружиться. В пустых светских разговорах она была откровенна до смешного. Но, когда серьезные и непредвиденные случаи подвергали испытанию тот металл, из которого она была действительно сделана, люди, которые громче других смеялись над нею, останавливались в изумлении и не могли понять, что сталось с хорошо известною им особой, которую они привыкли встречать в повседневной жизни.

Миледи прошлась всего несколько раз по комнате, когда человек, одетый в черное, бесшумно появился у большой двери, выходившей на лестницу. Леди Лидиард сделала нетерпеливый знак, чтоб он вошел в комнату.

– Я ждала вас несколько времени Муди, – сказала она. – Вы имеете усталый вид. Сядьте.

Человек, одетый в черное, почтительно поклонился и сел.

Глава II

Роберту Муди было в то время около сорока лет. Это был застенчивый, тихий, смуглый человек с бледным гладко выбритым лицом, приятно оживленным большими черными, глубоко посаженными глазами. Рот его был, может статься, лучшею чертой его лица: у него были тонкие, хорошо очерченные губы, которые в редких случаях смягчались очаровательною улыбкой. Вся наружность этого человека, невзирая на постоянную его сдержанность, внушала полнейшее к нему доверие. Положение его в доме леди Лидиард было не совсем ничтожное. Он был ее секретарем и управляющим, распределял ее благотворительные пожертвования, писал деловые письма, платил по счетам, нанимал слуг, пополнял ее винный погреб, имел право брать книги из ее библиотеки и обедал в своей комнате. Такой особливой милости он обязан был своим происхождением. По рождению он принадлежал к классу джентльменов. Отец его потерпел неудачу в качестве провинциального банкира во время биржевой паники, он выплатил своим компаньонам хороший дивиденд и, с разбитым сердцем удалившись за границу, вскоре умер. Роберт старался поддержать приличное ему место в свете, но несчастная судьба не давала ему подняться. Незаслуженные неудачи преследовали его с одной службы на другую, пока он не оставил попытки бороться, простился со своею гордостью и принял деликатно предложенное ему место в доме леди Лидиард. В настоящее время никого из родных его не было в живых, друзей у него всегда было не много. В свободное от занятий время он вел уединенную жизнь в своей маленькой комнате. Среди женской прислуги дома было предметом всеобщего тайного удивления, каким образом он до сих пор не женат, несмотря на свои личные достоинства и многие случаи, которые без сомнения ему представлялись. Роберт Муди не входил в объяснения по этому поводу. Тихо и печально он продолжал вести свою тихую и печальную жизнь. Женщины, начиная с красивой экономки, потеряв надежду произвести на него впечатление, утешались пророческим предвидением его будущей судьбы и мстительно предсказывали, что «его время еще придет».

– Ну, – сказала леди Лидиард, – что вы сделали?

– Миледи, кажется, беспокоится о собаке, – отвечал Муди обычным своим тихим голосом. – Я, прежде всего, отправился к ветеринарному врачу. Он был отозван в деревню, но…

Леди Лидиард махнув рукой, прервала заключение речи.

– Нечего думать о докторе. Нужно найти кого-нибудь другого. Куда вы отправились потом?

– К вашему юристу, миледи. Мистер Трой поручил мне передать вам, что он будет иметь честь быть у вас…

– Оставьте юриста, Муди. Я хочу узнать о вдове художника. Правда, что мистрис Толмидж с семейством осталась в беспомощной бедности?

– Не совсем так, миледи. Я видел священника ее прихода, который принимает в ней участие…

Леди Лидиард прервала своего управляющего в третий раз.

– Вы не назвали моего имени? – спросила она резко.

– Конечно, нет, миледи. Согласно вашему поручению я описал вас как некую благотворительницу, которая ищет случая помочь действительной нужде. Совершенно справедливо что мистер Толмидж умер, не оставив ничего своему семейству. Но у вдовы есть собственное небольшое состояние, которое дает ей семьдесят фунтов доходу.

– Достаточно этого чтобы жить, Муди? – спросила леди Лидиард.

– Достаточно для вдовы с дочерью, – отвечал Муди. – Затруднение представляют некоторые долги и необходимость устроить двух сыновей. Говорят, что они хорошие мальчики и все семейство пользуется уважением соседей. Священник предлагает, заручившись несколькими влиятельными именами, открыть в пользу семейства подписку.

– Не нужно подписки! – запротестовала леди Лидиард. – Мистер Толмидж был родственник лорда Лидиарда. Для памяти моего мужа было бы унизительно собирать подаяние в пользу его родных, хотя бы и дальних. Двоюродный брат! – воскликнула леди Лидиард, внезапно спускаясь от возвышенных чувств к низким. – Мне противно даже их имя! Человек, который настолько близок мне, чтобы считаться со мною в родстве, и в то же время настолько далек, что не может пользоваться моим расположением, это какое-то двуличное существо, чего я терпеть не могу. Вернемся, однако, к вдове и ее сыновьям. Сколько им нужно?

– Подписка в пятьсот фунтов совершенно устроила бы их, миледи, если бы только можно было надеяться собрать такую сумму.

– Она будет собрана, Муди! Я заплачу ее из своего кошелька.

После этих благородных слов она испортила эффект своего великодушного порыва выражением скупости в дальнейшей речи.

– А ведь пятьсот фунтов хороший куш денег, не правда ли, Муди?

– Совершенно справедливо, миледи.

Зная богатство и щедрость своей госпожи, управляющий удивился, однако же, выраженному ею желанию покрыть одной всю подписку. Леди Лидиард со своею быстрою проницательностью угадала его мысль.

– Вы не знаете вполне моего положения в этом деле, – сказала она. – Когда я прочла в газете известие о смерти мистера Толмиджа, я стала искать в бумагах покойного мужа какого-нибудь доказательства, что они были действительно в родстве. Я нашла несколько писем мистер Толмиджа и убедилась, что он был двоюродный брат лорда Лидиарда. В одном из этих писем есть несколько прискорбных уверений, представляющих мое поведение в самом невероятном свете, одним словом – ложь, – загорячилась леди Лидиард, по обыкновению забывая свое достоинство. – Ложь, Муди, за которую мистера Толмиджа следовало бы избить хлыстом. Я бы сама исполнила это, если бы покойный лорд сказал мне об этом в то время. Но все равно теперь бесполезно толковать об этом, – продолжала она, овладевая собой и употребляя снова выражения, приличные даме с ее положением в свете. – Этот несчастный человек был в высшей степени несправедлив ко мне. Побуждения мои могут быть ложно истолкованы, если б я вошла в личные сношения с его семейством. Если же, не называя своего имени, я помогу им в настоящем затруднении, я избавлю их от публичной подписки, и, таким образом, исполню то, что покойный муж мой сделал бы сам, если бы был жив. Мой портфель на другом столе. Принесите мне его сюда, Муди. Помогите мне заплатить добром за зло, пока я расположена сделать это.

Муди молча повиновался. Леди Лидиард написала чек.

– Снесите это моему банкиру и принесите банковый билет в пятьсот фунтов, – сказала она. – Я пошлю его священнику от имени «неизвестного друга». Помните, я слабая смертная, Муди. Не давайте мне времени пожалеть о пятистах фунтах.

Муди вышел с чеком. Не предвиделось никакого повода к промедлению; контора банкира была очень близко, в Сент-Джеймс-стрит. Оставшись одна, леди Лидиард решила, чтобы поддержать свой ум в великодушном настроении, заняться составлением письма к священнику. Она уже вынула из портфеля листок почтовой бумаги, когда слуга появился в дверях и доложил о посетителе:

– Мистер Феликс Свитсэр.

Глава III

– Племянник! – воскликнула леди Лидиард голосом, в котором выразилось удивление, без всякой, однако, примеси удовольствия. – Сколько лет прошло с тех пор, как мы последний раз виделись? – спросила она со своею резкою порывистостью, когда мистер Феликс Свитсэр подошел к письменному столу.

Посетитель не был человек, которого легко можно было оконфузить. Он взял руку леди Лидиард и поцеловал ее со свободною грацией. В манере его был оттенок иронии, приятно смягченный шутливою нежностью.

– Лет, милая тетушка? – сказал он. – Посмотритесь в зеркало, и вы увидите, что время оставалось неподвижно с тех пор, как мы виделись в последний раз. Как замечательно хорошо вы сохранились! Когда будем мы праздновать появление первой вашей морщинки? Я слишком стар, я не доживу до этого.

Он взял кресло без приглашения, сел рядом с теткой и окинул глазами ее дурно выбранное платье с видом насмешливого восхищения.

– Превосходно! – сказал он со всею благовоспитанною беззастенчивостью. – Как удачно выбран этот яркий цвет!

– Что вам угодно? – спросила леди Лидиард, ни мало не смягченная комплиментом.

– Мне угодно было засвидетельствовать мое уважение милой тетушке, – отвечал Феликс, совершенно нечувствительный к неласковому приему и совершенно удобно поместившийся в широком кресле.

Нет надобности описывать портрет Феликса Свитсэра – фигура его слишком хорошо известна в обществе. Небольшого роста юркий человек, с блестящими беспокойными глазами, длинными седеющими волосами, падающими кудрями на плечи, с неслышною походкой и вкрадчивыми манерами, неизвестных лет, с неисчислимыми талантами и неограниченною популярностью – он известен всем и принят везде. С какою благодарностью принимает он ласковое внимание восхищенного света, как щедро отплачивает за это внимание! Всякий человек, которого он знает – «превосходный человек», всякая женщина, которую видит – «нежная красавица». Какие пикники устраивает он на берегах Темзы в летнее время! Как старается во время игры в вист, получая заслуженный небольшой доход от нее! Каким несравненным актером является он на всевозможных светских спектаклях (не исключая и брачных)! Вы никогда не читали повести мистера Свитсэра, набросанной в промежутках между теплыми ваннами на германских водах? В таком случае вы не имеете понятия, что такое блестящий вымысел. От никогда не написал второй повести. Он делает все, но делает только однажды. Один романс – отчаяние профессиональных композиторов. Одна картина, только чтобы показать, как легко джентльмен может овладеть искусством и потом бросить его. Поистине всесторонний человек, со всеми приятностями и талантами, постоянно сверкающими на концах его пальцев. Если эти скромные страницы не достигнут никакой другой цели, они окажут, по крайней мере, ту услугу лицам, не принадлежащим к высшему кругу, что познакомят их с мистером Феликсом Свитсэром. Его приятное общество оживляет рассказ, и читатель и писатель (пользуясь отраженным светом) лучше понимают друг друга, благодаря мистеру Свитсэру.

– Теперь, – сказала леди Лидиард, – когда вы, наконец, вернулись, что вы можете рассказать о себе? Разумеется, были за границей? Где?

– По большей части в Париже, милая тетушка, – единственном месте где можно жить, по той простой причине, что французы – единственный народ, который умеет взять от жизни как можно больше. Но в Англии есть родные и друзья, приходится время от времени возвращаться в Лондон…

– Когда проживешь в Париже все деньги, – добавила леди Лидиард. – Вы это хотели сказать, не правда ли?

– Что за блестящее существо! – воскликнул он. – Чего бы я ни дал за вашу быстроту ума! Да, в Париже проживешь деньги, как вы говорите. Клубы, биржа, скачки: попытаешь счастья и здесь, и там, и везде. Выигрываешь и проигрываешь, теряешь и получаешь и никогда не можешь пожаловаться на скуку, – он остановился, улыбка его исчезла, и он посмотрел вопросительно на леди Лидиард. – Как прекрасна должна быть ваша жизнь, – сказал он. – Вечный вопрос, тревожащий ваших ближних: «Где достать денег?» никогда не произносился вашими устами. Завидная женщина! – он опять остановился, удивленный и смущенный на этот раз. – Что случилось, милая тетушка? Вы как будто страдаете от какой-нибудь болезни.

– Я страдаю от вашего разговора, – отвечала леди Лидиард резко. – Деньги именно теперь мое больное место, – продолжала она, устремив пристальный взгляд на племянника, чтобы видеть, какое действие произведут на него ее слова. – Сегодня утром я истратила пятьсот фунтов одним росчерком пера. И не более недели тому назад поддалась искушению пополнить мою картинную галерею, – при этих словах она взглянула на противоположный конец комнаты, завешанный портьерой малинового бархата. – Я содрогаюсь при мысли, чего стоила мне покупка одной картины. Ландшафт Хоббемы[2], Национальная Галерея явилась моим соперником при покупке. Но что за беда! – добавила она, утешая себя, по обыкновению, расчетами на будущее. – Картина продастся после моей смерти дороже, чем я за нее заплатила, это меня успокаивает! – Она опять взглянула на Феликса, на лице ее появилась злорадная улыбка. – Что-нибудь случилось с вашею часовою цепочкой? – спросила она.

Феликс, рассеянно игравший своею цепочкой, вздрогнул, как будто слова тетки внезапно разбудили его. Пока леди Лидиард говорила, обычная живость мало-помалу оставляла его, он смотрел так серьезно и таким стариком, что ближайший друг едва ли бы мог узнать его. Пробужденный от задумчивости внезапно обращенным к нему вопросом, он, казалось, искал в уме первый попавшийся предлог, чтоб оправдать свое молчание.

– Я раздумывал, – начал он, – отчего мне недостает чего-то, когда я осматриваю эту прекрасную комнату, чего-то привычного, знаете ли, что я рассчитывал непременно встретить здесь.

– Томми? – подсказала леди Лидиард, продолжая не без злорадства наблюдать за племянником.

– Именно его! – воскликнул Феликс, найдя оправдание и снова оживляясь. – Почему я не слышу позади себя его ворчанья, почему не чувствую его зубов в моих панталонах?

Улыбка сбежала с лица леди Лидиард. Тон, принятый племянником в разговоре об ее любимой собаке, был в высшей степени непочтителен. Она ясно дала ему понять, что не одобряет его. Феликс, нечувствительный к подобным молчаливым упрекам, продолжал:

– Милый маленький Томми! Такой приятный толстячок и такой адский нрав! Не могу сказать люблю я его или ненавижу. Где же он?

– Болен, в постели, – отвечала леди Лидиард с важностью, которая изумила даже Феликса. – Я хотела поговорить с вами о Томми. Вы знаете всех на свете. Не знаете ли хорошего собачьего доктора? Я не довольна тем, к которому обращалась до сих пор.

– Доктор по профессии? – спросил Феликс.

– Да.

– Все шарлатаны, милая тетушка. Видите ли, чем хуже собаке, тем больше ему удастся получить. Я могу указать вам настоящего человека – джентльмена. Знает относительно лошадей и собак больше, чем все ветеринарные врачи вместе. Мы вчера ехали с ним вместе на пароходе через Канал. Вы, конечно, знаете его имя? Младший сын лорда Ротерфилда, Алфред Гардиман.

– Владелец конского завода, воспитывающий знаменитых скаковых лошадей? – воскликнула леди Лидиард. – Любезнейший Феликс, как могу я решиться беспокоить такое известное лицо для моей собаки?

Феликс залился своим веселым смехом.

– Никогда еще скромность не бывала более неуместна. Гардиман умирает от желания представиться вам, миледи. Он, как и всякий другой, слышал о великолепном убранстве вашего дома и жаждет осмотреть его. Он живет здесь близехонько, в Пелл-Мелле. Если он дома, то будет здесь через пять минут. Может быть, лучше прежде мне взглянуть на собаку?

Леди Лидиард покачала головой.

– Изабелла говорит, что лучше ее не беспокоить, – отвечала она. – Изабелла понимает ее лучше всех.

Феликс поднял свои подвижные брови с выражением любопытства и удивления.

– Кто такая Изабелла?

Леди Лидиард была недовольна собою, что неосторожно упомянула имя Изабеллы в присутствии племянника. Феликс был не такой человек, которого она желала бы посвящать в домашние дела.

– Изабелла прибавилась в моем доме после того, как вы были здесь в последний раз, – кратко ответила она.

– Молода и хороша? – спросил Феликс. – А! Вы смотрите серьезно и не отвечаете. Конечно, молода и хороша. Что мне посмотреть прежде: прибавление к вашему дому или прибавление вашей картинной галереи? Вы смотрите на картинную галерею. Это ваш ответ. – Он встал и пошел по направлению к арке, разделявшей комнату, но остановился при первых шагах. – Красивая девушка – большая ответственность, – сказал он с видом насмешливой серьезности. – Знаете ли, я не удивлюсь, если Изабелла будет стоить вам впоследствии больше Хоббемы. Кто это в дверях?

Человек, появившийся в дверях, был Роберт Муди, возвратившийся из банка. Мистер Феликс Свитсэр, будучи близорук, принужден был надеть лорнет и тогда уже разглядел первого министра дома леди Лидиард.

– Ба! Наш достойнейший Муди! Как он сохранился. Ни одного седого волоска в голове, а посмотрите-ка на мою! Чем вы красите волосы, Муди? Если б у него был мой откровенный характер, он бы сказал. Но теперь он держит язык за зубами. О! Если б я умел удержать мой язык, когда, знаете, я служил по дипломатической части, какое бы положение я занимал в настоящее время! Я не буду мешать вам, Муди, если вы имеете что-нибудь сказать леди Лидиард.

Ответив на веселое приветствие мистера Свитсэра вежливым поклоном, с важным видом изумления, который положил конец быстрому потоку юмора этого джентльмена, Муди обратился к своей госпоже.

– Достали вы банковый билет? – спросила леди Лидиард.

Муди положил банковый билет на стол.

– Я здесь лишний? – спросил Феликс.

– Нет, – ответила его тетка. – Мне нужно написать письмо, это займет не больше пяти минут. Можете остаться здесь или пойти посмотреть Хоббему, как хотите.

Феликс, припрыгивая, сделал вторую попытку достичь картинной галереи. Приблизившись на несколько шагов к входу, он опять остановился привлеченный отворенным шкафом итальянской работы, наполненным редким старым китайским фарфором. Будучи, разумеется, отличным знатоком, мистер Свитсэр остановился, чтоб отдать дань удивления содержимому шкафа. «Прелестно! Прелестно!» – проговорил он сам с собою, склонив одобрительно голову несколько набок. Леди Лидиард и Муди оставили его беспрепятственно любоваться фарфором и занялись своим делом.

– Не записать ли вам номер билета на всякий случай? – спросила леди Лидиард.

Муди вынул кусочек бумаги из кармана своего жилета.

– Я записал номер, миледи, еще в банке.

– Очень хорошо, сохраните его. Пока я пишу письмо, не надпишете ли вы адрес на конверте. Как зовут священника?

Муди назвал имя и надписал адрес. Феликс, оглянувшись на леди Лидиард и ее управляющего пока оба они писали, быстро вернулся к столу, как бы пораженный новою идеей.

– Есть еще третье перо? – спросил он. – Не написать ли мне теперь Гардиману, тетушка? Чем скорее вы будете знать его мнение касательно Томми, тем лучше, не так ли?

Леди Лидиард с улыбкой указала на подставку для перьев. Показать внимание ее собаке значило найти прямой путь к ее сердцу. Феликс принялся за письмо, крупным порывистым почерком, набирая много чернил и скрипя пером по бумаге.

– Мы очень похожи на клерков в конторе, – сказал он в своей веселой манере. – Уткнули носы в бумагу и пишем, как будто бы этим снискивая себе пропитание. Вот, Муди, прикажите кому-нибудь из слуг отнести это сейчас же в квартиру мистера Гардимана.

Посыльный был отправлен. Роберт вернулся и ждал, стоя близь своей госпожи с надписанным конвертом в руках. Феликс в третий раз направился, припрыгивая, к картинной галерее. Чрез минуту леди Лидиард кончила письмо и вложила в него банковый билет. Только что взяла она из рук Муди конверт, только что вложила в него письмо, как крик, раздавшийся из внутренней комнаты, где Изабелла нянчилась с собакой, заставил всех вздрогнуть.

– Миледи! Миледи! – отчаянно кричала девушка. – С Томми сделался обморок! Томми умирает!

Леди Лидиард уронила незапечатанный конверт на стол и побежала – да, невзирая на свой малый рост и толщину – бегом побежала во внутренние комнаты.

Оба оставшиеся взглянули друг на друга.

– Муди, – сказал Феликс в своей лениво-цинической манере. – Думаете ли вы, что, если бы с вами или со мной сделался обморок, леди Лидиард побежала бы бегом? Ба! Это такие вещи, которые колеблют веру в человеческую природу. Я чувствую себя адски измученным. Этот проклятый переезд чрез Канал. Я трепещу до глубины желудка, когда только вспомню о нем. Подайте мне чего-нибудь, Муди.

– Чего вам прислать? – холодно спросил Муди.

– Немножко кюрасао и сухарик. Прикажите мне принести это в картинную галерею. Черт бы побрал эту собаку. Пойду посмотреть Хоббему.

На этот раз ему удалось достичь арки, и он скрылся за портьерой, отделявшею картинную галерею.

Глава IV

Оставшись один в гостиной, Муди взглянул на незапечатанный конверт на столе.

Принимая во внимание ценность вложения, имел ли он право заклеить конверт в целях сохранности? Подумав об этом, Муди решил, что не имел права запечатывать письма. Леди Лидиард могла найти нужным сделать какие-нибудь изменения или прибавить постскриптум к написанному. Кроме этих соображений, было ли благоразумно поступать так, как будто дом леди Лидиард был отель, всегда отворенный для всякого входящего? Вещи, стоившие вдвое более пятисот фунтов, были разложены вокруг на столах и в незапертых шкафах. Без дальнейших рассуждений Муди удалился, чтобы велеть слуге подать мистеру Свитсэру просимый им напиток.

Слуга, который принес кюрасао в картинную галерею, нашел Феликса развалившимся на диване и восторгающимся картиной Хоббемы.

– Не мешай мне, – сказал он брюзгливо, заметив, что слуга остановился, устремив на него глаза. – Поставь бутылку и иди!

После запрещения смотреть на мистера Свитсэра, глаза слуги, когда он выходил из картинной галереи, невольно обратились с изумлением на знаменитый ландшафт. И что же он увидел? Он увидел вверху на небе большую тучу, которая грозила дождем, два поникших дерева, которые, казалось, ждали дождя, пыльную дорогу, которая стала еще хуже от бездождия, и маленького бродягу, который спешил домой, испугавшись приближения дождя. Такова была картина на взгляд слуги. Возвратясь в людскую, слуга выразил нелестное заключение о состоянии умственных способностей мистера Свитсэра.

– На чердаке не в порядке у бедняги! – так выразился слуга о блестящем Феликсе.

Тотчас же после ухода слуги тишина в картинной галерее была нарушена голосами, доходившими в нее из гостиной. Феликс приподнялся и сел на диван. Он различал голос мастера Гардимана, который говорил: «Не беспокойте леди Лидиард» и голос Муди отвечавший: «Я только постучу в двери комнаты миледи, сэр. Вы найдете мистера Свитсэра в картинной галерее».

Портьера на арке распахнулась и открыла фигуру высокого худощавого человека с коротко остриженною головою, несколько плотно посаженною на плечах. Неподвижная важность в лице и манере, какую приобретает, по-видимому, всякий англичанин, постоянно живущий в обществе лошадей, – таково было выражение джентльмена при входе его в картинную галерею. Он был хорошо сложенный мускулистый человек с резкими правильными чертами. Если б он не был вполне и исключительно занят лошадьми, он мог бы иметь большой успех в обществе женщин. Алфред Гардиман был в своем роде замечательный человек. Ему предлагали вступить на обычную стезю младших сыновей лордов – церковную или дипломатическую службу, но он отказался от того и другого. «Я люблю лошадей, – говорил он, – и хочу добывать себе средства к жизни лошадьми. Не говорите мне о положении в свете. Заботьтесь о положении моего старшего брата, к которому перейдет наследство и титул». Начав жизнь с этими благоразумными взглядами и небольшим капиталом в пять тысяч фунтов, Гардиман занял свое место в той сфере, которая вполне удовлетворяла его. В то время, к которому относится этот рассказ, он был уже богатым человеком и одним из величайших авторитетов по части коннозаводства в Англии. Богатство не изменило его. Он остался все тем же важным, спокойным, настойчивым и решительным человеком, верным немногим друзьям, с которыми сблизился, и чересчур откровенным в выражении своих чувств к людям, которым он не доверял или которые ему не нравились. Когда он вошел в картинную галерею и остановился на минуту, смотря на Феликса, сидевшего на диване, его большие, холодные серые глаза остановились на маленьком человеке с равнодушием, граничившим с презрением. Феликс, напротив, вскочил на ноги с торопливою вежливостью и приветствовал своего друга с преувеличенною любезностью.

– Добрый старый друг! Это очень любезно с вашей стороны, – начал он. – Я это чувствую, уверяю вас, я чувствую это!

– Вам нечего беспокоиться чувствовать, – последовал спокойный и неприветливый ответ. – Леди Лидиард пригласила меня сюда. Я пришел посмотреть на ее дом и на собаку. – Он окинул галерею своим важным внимательным взглядом. – Я ничего не понимаю в картинах, заметил он с видом покорности. – Я пойду назад в гостиную.

После минутного размышления Феликс последовал за ним.

– Ну, – сказал Гардиман, – что же?

– То дело? – сказал Феликс вопросительно.

– Какое дело?

– Вы знаете. Можно до будущей недели?

– До будущей недели нельзя.

– Можно до завтра?

– Да.

– В какое время?

– Между двенадцатью и часом пополудни.

– Между двенадцатью и часом, – повторил Феликс.

Он опять взглянул на Гардимана и взялся за шляпу.

– Передайте мои извинения тетушке, – сказал он. – Вы можете сами представиться ей. Я не могу больше ждать.

Он вышел из комнаты, с избытком отплатив Гардиману за его равнодушную презрительность тою же монетой на прощанье.

Оставшись один, Гардиман взял стул и взглянул на дверь, которая вела в будуар. Управляющий постучался в эту дверь и исчез за нею, но не являлся назад. «Как долго еще гостю леди Лидиард придется оставаться незамеченным в ее доме?»

Пока этот вопрос складывался в его уме, дверь будуара отворилась. В первый раз в жизни самообладание оставило мистера Гардимана. Он вскочил на ноги, как всякий обыкновенный смертный, пораженный совершенною неожиданностью.

Вместо мистера Муди, вместо леди Лидиард, в отворенных дверях показалась смущенная молодая девушка, появление коей заставило сильнее забиться сердце Гардимана, когда взгляд его остановился на ней. Была ли особа, которая при первом взгляде повергла его в смущение, лицом особенно значительным? Ничего подобного не было. Это была Изабелла по фамилии Миллер. Даже в имени ее не было ничего особенного. Просто Изабелла Миллер. Могла ли она иметь право на отличие по своей наружности?

Ответить на этот вопрос нелегко. Женщины (дадим прежде слово худшим судьям) давно уже нашли, что ей не достает того изящества фигуры, которое обусловливается тонкостью талии и длиной рук и ног. Мужчины (лучше понимавшие в этом) смотрели на ее фигуру со своей точки зрения, и, находя ее необыкновенно миловидною, не желали ничего большего. Может быть, светлый цвет ее лица или сильный блеск глаз (так думали женщины) ослеплял мужчин и делал их неспособными различать ее недостатки. Но в ней были и несомненно привлекательные черты, которых не отрицали самые строгие критики. Улыбка ее, появляясь на губах, мгновенно разливалась по всему лицу. Очаровательная атмосфера здоровья, свежести и добродушия, казалось, окружала ее, куда бы она ни шла и что бы она ни делала. Наконец ее темно-русые волосы низко спускались на широкий белый лоб и были прикрыты маленьким белым кружевным чепцом с темно-лиловыми лентами. Прямой воротничок и манжетки окружали ее нежную круглую шею и полные руки с ямочками. Мериносовое платье, покрывавшее, но не скрывавшее очаровательных линий ее бюста, было одного цвета с лентами и было украшено белым кисейным фартуком, кокетливо собранным складочками около карманов – подарок леди Лидиард. Краснея и улыбаясь, она затворила за собою дверь, и, застенчиво приблизясь к незнакомцу, сказала своим тихим ясным голоском:

– Позвольте узнать, сэр, вы – мистер Гардиман?

Обычная важность знаменитого коннозаводчика оставила его при первых ее словах. Он улыбнулся, отвечая утвердительно, что он мистер Гардиман, улыбнулся, подавая ей стул.

– Нет, благодарю вас, сэр, сказала она с легким грациозным наклонением головы. – Меня послали сюда только затем, чтобы передать вам извинение миледи. Она посадила собаку в теплую ванну и не может оставить ее. Мистер Муди не мог прийти вместо миледи, потому что я была очень испугана и не могла ничем помочь, так что ему пришлось держать собаку. Мы бы очень желали, сэр, знать, полезна ли ей теплая ванна. Пожалуйста, войдите в комнату и объясните нам.

Она направилась обратно к двери. Гардиман, естественно, не спешил следовать за ней. Когда человек очарован прелестью молодости и красоты, понятно, что он не станет спешить перенести свое внимание на больное животное в ванне. Гардиман воспользовался первым представившимся ему предлогом, чтоб удержать ее в гостиной.

– Мне кажется, что я буду в состоянии скорее помочь вам, – сказал он, – если вы прежде расскажете мне кое-что о собаке.

Даже его манера говорить несколько изменилась. Спокойный, сухой, монотонный голос, каким он говорил обыкновенно, несколько оживился под влиянием настоящего возбуждения. Что касается Изабеллы, то, будучи слишком озабочена состоянием Томми, она и не подозревала, что становится жертвой стратагемы[3]. Она отошла от двери и вернулась к Гардиману. Во взгляде ее выражалось нетерпеливое желание узнать, что он скажет.

– Что я могу рассказать вам, сэр? – наивно спросила она.

Гардиман безжалостно воспользовался представившимся ему случаем.

– Можете вы сказать мне, какой породы эта собака?

– Да.

– Сколько ей лет?

– Да.

– Как ее зовут? Какой у нее нрав? Чем она больна? Какие болезни бывали у ее матери и отца? Как…

Голова Изабеллы начинала кружиться.

– Не все сразу, сэр! – прервала она его с умоляющим жестом. – Собака спит на моей постели, и так беспокоила меня, что я дурно провела ночь, боюсь, что от этого я сегодня очень глупа. Ее зовут Томми. Нам приходится так звать ее, потому что она не откликается ни на какое другое имя, кроме того, каким ее звали, когда миледи купила ее. Но мы пишем его с i – e в конце, в отличие от обыкновенного имени на y. Мне очень жаль, сэр, что я забыла, что еще вам нужно знать. Пожалуйста, войдите и миледи все вам расскажет.

Она попыталась вернуться к дверям будуара. Гардиман наслаждаясь видом красивого подвижного личика, которое смотрело на него с таким невинным доверием к его авторитету, вернул ее от дверей единственным средством, бывшим в его распоряжении. Он возвратился к расспросам о Томми.

– Пожалуйста, подождите минутку. Скажите мне, какой породы собака?

Изабелла снова вернулась. Описывать Томми было ее любимым делом.

– Это самая красивая собака в свете! – начала девушка и глаза ее заблистали нежностью. – У нее самая прекрасная курчавая белая шерсть с двумя светло-коричневыми пятнами на спине и такие милые черные глаза! Ее называют шотландским терьером. Когда она здорова, аппетит у нее поистине изумительный, она ест решительно все, сэр, начиная с paté de foie gras[4] и кончая картофелем. Но вы, может быть, не поверите, что у нее есть и враги. Люди, которые не хотят простить ей, что она иногда кусается (есть же на свете такие дурные характеры!), называют ее чудовищем. Не правда ли, как стыдно! Но войдите, пожалуйста, и посмотрите на нее, сэр, миледи, вероятно, уж наскучило ждать, – за этими словами последовало новое путешествие к двери, встретившее новое препятствие.

– Постойте минутку! Вы должны сказать мне, какой у нее нрав, иначе я ничего не могу сделать.

Изабелла опять вернулась, чувствуя, что на этот раз дело серьезно. Важный вид ее был еще очаровательнее ее веселости. Когда она подняла свое лицо с широко открытыми серьезными глазами, выражавшими сознание ответственности, Гардиман отдал бы любую лошадь из своих конюшен, только бы иметь право взять ее на руки и расцеловать.

– У Томми ангельский нрав с людьми, которых он любит, – сказала она. – Если он кусается, то это обыкновенно значит, что ему не нравятся чужие. Он любит миледи, любит мистера Муди, любит меня. Теперь точно все. Пожалуйте сюда, сэр, мне кажется, я слышу, что миледи зовет меня.

– Нет, – сказал Гардиман со своим непреодолимым упрямством. – Никто вас не звал. Так каков нрав у собаки? Пойдет она ко всякому чужому? Каких людей она обыкновенно кусает?

Красивый ротик Изабеллы начал складываться в улыбку. Последний неразумный вопрос Гардимана начинал открывать ей истину. Но все-таки участь Томми была в руках этого странного джентльмена, она считала своею обязанностью помнить это. Кроме того, Изабелле не каждый день случалось очаровывать знаменитого человека, к тому же красивого и прекрасно одетого. Она рискнула потерять еще минутку-другую и вернулась к воспоминаниям о Томми.

– Я должна вам признаться, сэр, что он ведет себя несколько неблагодарно, даже с теми из чужих, кто хочет ему помочь. Когда он выбегает на улицу (что случается довольно часто), он садится на тротуаре и воет, пока не соберет вокруг себя кучку сострадательных людей. Когда кто-нибудь пытается прочитать на ошейнике его имя и адрес, он бросается на них. Слуги обыкновенно находят его и приносят домой, тогда он возвращается к дверям и бросается на слуг. Но я думаю, что это он шутит. Посмотрели бы вы на него за обедом, как он сидит на своем кресле, ждет, чтоб ему подавали, положив передние лапки на край стола, – как руки джентльмена на публичном обеде, когда он говорит спич. Но теперь, – воскликнула Изабелла, прерывая себя со слезами на глазах, – я так говорю о нем, а он так ужасно болен! Одни говорят, что у него бронхит, другие – боль в печени. Вчера еще я выпустила его на улицу немножко освежиться, и он остановился на тротуаре и был сам не свой. В первый раз в жизни он не бросился ни на кого из прохожих и бедняжка не имел даже охоты пойти понюхать фонарный столб!

Едва Изабелла успела рассказать это последнее печальное обстоятельство, как воспоминания о Томми были внезапно прерваны голосом леди Лидиард, которая на этот раз действительно звала ее из-за дверей будуара.

– Изабелла! Изабелла! – кричала миледи. – Что вы там делаете?

Изабелла подбежала к дверям будуара и отворила их.

– Войдите, сэр! Пожалуйста, войдите!

– Без вас? – спросил Гардиман.

– Я приду вслед за вами, сэр. Мне надо прежде кое-что сделать для леди Лидиард.

Она продолжала держать отворенную дверь, указывая вход в будуар.

– Меня будут бранить, сэр, если вы не войдете.

Это заявление не оставляло Гардиману другого выбора.

Он без промедления вошел к леди Лидиард.

Затворив за ним дверь гостиной, Изабелла остановилась, поглощенная своими мыслями.

Теперь она вполне сознавала, какое впечатление произвела на Гардимана. Тщеславие ее, надо сознаться, было польщено его восхищением – он был так знаменит и так высок, и у него были такие красивые большие глаза. Стоя с опущенною головой и разгоревшимся лицом и улыбаясь про себя, девушка казалась красивее, чем когда-нибудь. Часы на камине, пробившие полчаса, вывели ее из задумчивости. Проходя мимо зеркала, она заглянула в него и подошла к столу, за которым писала леди Лидиард.

Методичный мистер Муди, призванный помогать делать ванну Томми, не забыл об интересах своей хозяйки. Он напомнил миледи, что она оставила незапечатанным письмо с вложенным в него банковым билетом. Занятая собакой леди Лидиард отвечала:

– Изабелла ничего не делает, пусть она запечатает его. Попросите мистера Гардимана сюда, – продолжала она, обращаясь к Изабелле, – и потом запечатайте письмо, которое найдете у меня на столе.

– И когда запечатаете, – добавил заботливый мистер Муди, – положите опять на стол. Я возьму его, когда миледи меня отпустит.

Таково было поручение, удержавшее теперь Изабеллу в гостиной. Она зажгла восковую свечу, закрыла и запечатала открытый конверт, не полюбопытствовав даже взглянуть на адрес. Мистер Гардиман был главным предметом ее мыслей. Оставив запечатанное письмо на столе, она вернулась к камину и стала внимательно осматривать свое миловидное лицо в зеркале. Время проходило – Изабелла была занята своими мыслями. «Без сомнения он встречает многих красивых дам, – думала она, колебаясь между гордостью и смирением. – Удивляюсь, что он нашел во мне?»

Часы пробили час. Почти в то же мгновение дверь будуара отворилась и Роберт Муди, освободившийся, наконец, от забот о собаке, вошел в гостиную.

Глава V

– Что, – спросила Изабелла с жадным любопытством. – Что говорит мистер Гардиман? Надеется ли он, что может вылечить Томми?

– Мистер Гардиман, кажется, умеет обращаться с животными, сказал Муди. – Он приподнял веки собаки, посмотрел ей в глаза и сказал, что ванна была не нужна.

– Продолжайте! – сказала Изабелла нетерпеливо. – Я думаю, он сделал что-нибудь, кроме того, что сказал, что ванна не нужна.

– Он вынул из кармана ножик с ланцетом…

Изабелла всплеснула руками со слабым криком ужаса.

– О, мистер Муди! Он поранил Томми?

– Поранил? – повторил Муди негодуя на интерес, какой она чувствовала к собаке и на ее равнодушие к человеку (т. е. к нему). – Поранил, действительно! Мистер Гардиман пустил кровь скоту…

– Скоту! – повторила Изабелла, и глаза ее засверкали. – Я знаю некоторых людей, мистер Муди, которые действительно заслуживают этого ужасного названия. Если вы не можете сказать «Томми», когда говорите о нем в моем присутствии, то, будьте так добры, говорите просто «собака».

Муди уступил с неудовольствием.

– О, очень хорошо! Мистер Гардиман пустил кровь собаке и тотчас же привел ее в чувство. Мне поручено сказать вам…

Он остановился, как будто данное ему поручение было в высшей степени неприятно ему.

– Что же вам поручили сказать мне?

– Я должен сказать вам, что мистер Гардиман даст вам наставление как обращаться с собакой на будущее время.

Изабелла поспешила к двери, торопясь получить наставление. Муди остановил ее прежде, чем она успела отворить дверь.

– Вы очень спешите увидеть мистера Гардимана, – заметил он.

Изабелла оглянулась на него с удивлением.

– Вы только что сказали, что мистер Гардиман ждет меня, чтобы сказать мне, как обращаться с Томми.

– Может подождать, – угрюмо заметил Муди. – Когда я оставил его, он был достаточно занят выражением своего лестного мнения о вас.

Бледное лицо управляющего побледнело еще более при этих словах. С прибытием Изабеллы в дом леди Лидиард «время его пришло», как предсказывала женская прислуга. Наконец-то бесчувственный человек испытал влияние женщины, наконец-то он узнал муки любви, безнадежной любви к девушке, которая по летам годилась ему в дочери. Он уже не раз говорил с Изабеллой в таких выражениях, которые могли вполне открыть его тайну. Но тлеющий огонь ревности, раздутый в пламя мистером Гардиманом, обнаружился теперь в первый раз. Его взгляды, еще более, нежели слова, предостерегли бы всякую женщину, знающую натуру таких людей, чтоб она была осторожна в своем ответе. Молодая, безрассудная и неопытная Изабелла поддалась внезапному увлечению минуты, не думая о последствиях.

– Со стороны мистера Гардимана очень любезно хорошо говорить обо мне, – проговорила она с веселым коротким смехом. – Надеюсь, вы не ревнуете к нему, мистер Муди?

Муди не был расположен переносить необузданную веселость молодости и хорошего расположения духа.

– Я ненавижу всякого человека, который восхищается вами, – сказал он с порывистою страстностью, – кто бы он ни был!

Изабелла взглянула на своего обожателя с непритворным изумлением. Как не похож он на мистера Гардимана, который с начала до конца относился к ней, как к леди.

– Какой вы странный человек! – сказала она. – Вы не понимаете шутки. Поверьте, что я не желала оскорбить вас.

– Вы не оскорбляете меня, вы делаете хуже: вы делаете меня несчастным.

Изабелла начала бледнеть. Веселость сошла с ее лица, она серьезно посмотрела на Муди.

– Я не люблю, чтобы меня незаслуженно обвиняли, что я делаю других несчастными, – сказала она. – Лучше будет, если я уйду. Пустите меня, пожалуйста.

Сделав одну ошибку, оскорбив ее, Муди сделал другую, пытаясь примириться с нее. Под влиянием страха, что она действительно уйдет, он грубо взял ее за руку.

– Вы всегда стараетесь уходить от меня, – сказал он. – Желал бы я знать, как могу я сделаться приятным для вас, Изабелла.

– Я не позволяю вам называть меня Изабелла! – возразила она, делая усилие освободиться. – Пустите мою руку. Вы делаете мне больно.

Муди выпустил ее руку с коротким вздохом.

– Я не знаю, как обращаться с вами, – сказал он просто. – Пожалейте меня хоть немного.

Если б управляющий имел какое-нибудь понятие о женщинах (в такие юные годы), он никогда не обратился бы к ее жалости в таких прямых словах и в такую неудобную минуту.

– Пожалеть вас? – повторила она презрительно. – Это все, что вы имеете сказать мне, после того как повредили мне руку? Какой вы медведь!

Она пожала плечами и кокетливо заложила руки в карманы своего фартука. Вот как она жалела его! Его лицо становилось все бледнее и исказилось страданием.

– Ради Бога, не смейтесь надо всем, что я говорю! – воскликнул он. – Вы знаете, что я люблю вас всем сердцем и душой. Много раз я просил вас стать моею женой, и вы смеетесь надо мной, как если б это была шутка. Я не заслужил, чтобы со мной обращались так жестоко. Это сводит меня с ума – я не могу долее переносить этого!

Глаза Изабеллы были опущены в пол, она обводила кончиком своего изящного маленького башмачка линии узоров на ковре. Она также мало понимала то, что говорил Муди, как если б он говорил по-еврейски. Она была изумлена и смущена, слыша выражение страсти, которую бессознательно вызвала.

– Почему вы не можете говорить о чем-нибудь другом, – проговорила она. – Почему бы нам не быть друзьями? Простите меня, что я напоминаю об этом, – продолжала она, смотря на него с жестокою улыбкой, – но вы так стары, что могли бы быть моим отцом.

Голова Муди опустилась на грудь.

– Вы правы, – сказал он со смирением. – Но есть кое-что, что говорит в мою пользу. Другие люди моих лет бывали хорошими мужьями. Я посвятил бы всю мою жизнь, чтобы сделать вас счастливою. Я спешил бы исполнять малейшие ваши желания. Вы не должны считать мои года. Я не растратил свою молодость легкомысленною жизнью, я могу быть более верным и нежным мужем, чем многие молодые люди. Не может быть, чтобы сердце мое было соврешенно недостойно вас, если оно все принадлежит вам. Я вел такую одинокую несчастную жизнь, и вам так легко озарить ее. Вы добры ко всем, Изабелла. Скажите же, почему вы так жестки ко мне?

Голос его дрожал, когда он взывал к ней в этих простых словах. Наконец-то он избрал настоящий путь, чтобы тронуть ее. Она действительно пожалела его. Все, что было правдивого и нежного в ее натуре, начало выступать, принимая его сторону. К несчастию, он чувствовал слишком глубоко и слишком сильно, чтобы быть терпеливым и дать ей время. Он совершенно иначе понял ее молчание, превратно истолковал побуждение, заставившее ее отвернуться на мгновение, чтобы собраться с духом, прежде чем отвечать ему.

– А! – воскликнул он с горечью, тоже отворачиваясь. – У вас нет сердца!

Эти несправедливые слова вызвали в ней злобное чувство. В эту минуту они задели ее за живое.

– Вам лучше знать, – сказала она. – Я не сомневаюсь, что вы правы. Но помните одно, что хотя у меня и нет сердца, но я никогда не поощряла вас, мистер Муди. Я всегда говорила, что могу быть только вашим другом. Попомните это, пожалуйста, на будущее время. Я не сомневаюсь, что найдется много прекрасных женщин, которые будут рады выйти за вас замуж. Прощайте. Миледи будет удивляться, что сталось со мной. Будьте так добры, позвольте мне пройти.

Мучимый пожиравшей его страстью, Муди упрямо продолжал стоять между Изабеллой и дверью. Недостойное подозрение на ее счет, которое было в его уме во все время разговора, вырвалось теперь наружу.

– Никогда ни одна женщина не мучила так ни одного человека, как вы мучаете меня без всякого повода, – сказал он. – Вы замечательно хорошо сохраняли вашу тайну, но рано или поздно всякая тайна откроется. Я знаю, что у вас на уме так же, как вы сами это знаете. Вы любите другого.

Лицо Изабеллы вспыхнуло ярким румянцем, в ней заговорила гордость оскорбленной женщины. Она бросила на Муди негодующий взгляд, не давая себе труда выразить свое презрение словами.

– Пустите, сэр! – было все, что она сказала ему.

– Вы любите другого, – повторил он страстно. – Отрицайте это, если можете.

– Отрицать! – повторила она, и глаза ее заблистали. – Какое право имеете вы предлагать мне такие вопросы? Разве я не имею права делать, что хочу?

Он стоял и смотрел на нее, обдумывая свой ответ, и самообладание внезапно оставило его. Сдержанная ярость проглядывала в его сурово устремленных на нее глазах, сдержанная ярость обнаруживалась в его дрожащих руках, когда он выразительно поднял их, говоря следующие слова:

– Мне остается сказать еще одно, – отвечал он, – и я закончу. Если я не буду вашим мужем, никто другой не будет им. Помните это, Изабелла Миллер. Если между нами стоит кто-нибудь другой, я скажу ему только одно – нелегко ему будет отнять вас у меня!

Она вздрогнула и побледнела, но только на мгновение. Мужество, в котором у нее не было недостатка, заблистало в ее глазах, и она взглянула на него безбоязненно.

– Угрозы? – сказала она со спокойным презрением. – Вы объясняетесь в любви, мистер Муди, очень странным образом. Совесть моя чиста. Когда вы успокоитесь, я приму ваши извинения, – она остановилась и указала на стол. – Так лежит письмо, которое, запечатав, я должна была оставить для вас, – продолжала она. – Вероятно, вы получили о нем какие-нибудь приказания миледи. Не пора ли вам подумать о том, чтоб исполнить их.

Презрительное спокойствие ее голоса и манеры, казалось, уничтожило Муди. Не говоря ни слова, злополучный управляющий взял письмо со стола. Не говоря ни слова, он дошел до большой двери, выходящей на лестницу, остановился на пороге, чтобы взглянуть на Изабеллу, постоял с минуту, бледный и молчаливый, и быстро вышел из комнаты.

Этот безмолвный уход, эта безнадежная покорность невольно подействовали на Изабеллу. Сознание перенесенной несправедливости исчезло минуту спустя после того, как она осталась одна. Не прошло минуты, как она начала снова жалеть его. Предшествовавшее свидание не научило ее ничему. Она была не в таком возрасте, не имела достаточной опытности, чтобы понять, какой роковой переворот производит в характере человека любовь, когда она овладевает им впервые в зрелых годах. Если бы Муди поцеловал ее при первом представившемся случае, она рассердилась бы за свободу, которую он позволил себе с ней, но она совершенно поняла бы его. Его ужасная серьезность, его крайняя возбужденность, его внезапная жестокость, только смущали ее. «Я уверена, что не хотела оскорбить его чувство, – такова была форма, которую приняло ее размышление при настоящей ее готовности к покаянию, – но зачем он вызывал меня на это?.. Это бесстыдная ложь – говорить мне, что я люблю другого. Я готова ненавидеть всех мужчин, если все они похожи на мистера Муди… Желала бы я знать, простит ли он мне, когда мы с ним опять увидимся. Со своей стороны я готова забыть и простить, особенно если он не будет настаивать, что я должна полюбить его, потому что он меня любит. О! Как бы я желала, чтоб он вернулся пожать мне руку… Даже святой выйдет из терпения, если с ним будут обращаться таким образом. Я бы желала быть безобразною! Безобразные могут жить спокойно – мужчины не обращают на них внимания… Мистер Муди! Мистер Муди!» Она вышла на площадку лестницы и тихонько позвала его. Ответа не было. Его уже не было в доме. С минуту она простояла молча с досадой и огорчением. «Пойду к Томми, – решила она. – Из них двоих Томми, несомненно, более приятная компания. Боже мой! Там еще мистер Гардиман ждет меня, чтобы передать мне свои наставления! Желала бы я знать, на кого я похожа?» Она опять посоветовалась с зеркалом, поправила слегка волосы и чепчик и поспешила в будуар.

Глава VI

В течение четверти часа гостиная оставалась пустою. По прошествии этого времени совещание в будуаре окончилось. Леди Лидиард возвратилась в гостиную сопровождаемая мистером Гардиманом, Изабелла осталась смотреть за собакой. Прежде чем дверь затворилась за ним, Гардиман повернулся, чтобы повторить свои последние медицинские указания – или, говоря правду, чтобы взглянуть еще раз на Изабеллу.

– Давайте ей пить побольше воды, мисс Изабелла, и маленький кусочек хлеба или сухарик, если она захочет есть. Пожалуйста, ничего больше, пока я завтра не посмотрю ее.

– Благодарю вас, сэр, я буду заботиться…

На этом месте леди Лидиард прервала обмен инструкций и вежливостей.

– Затворите, пожалуйста, дверь, мистер Гардиман. Мне дует. Благодарю вас. Не нахожу слов выразить вам мою признательность за вашу доброту. Если бы не вы, бедная моя собачка была бы теперь уже мертвая.

Гардиман отвечал спокойным, меланхолически-монотонным голосом.

– Вам нечего больше беспокоиться, миледи, о собаке. Старайтесь только не обкормить ее. Ей будет хорошо под присмотром мисс Изабеллы. Кстати, ее фамилия Миллер, не правда ли? Не в родстве ли она с Ворвикширскими Миллерами из Дексборо-Хауза?

Леди Лидиард взглянула на него с выражением насмешливого изумления.

– Мистер Гардиман, – сказала она, – это уже четвертый раз, что вы опрашиваете меня об Изабелле. Вы, кажется, очень интересуетесь моею маленькою компаньонкой. Пожалуйста, не извиняйтесь! Вы делаете ей комплимент, а так как я очень люблю ее, то я, понятно, очень благодарна, когда вижу, что ею восхищаются. В то же время, – добавила она, по обыкновению быстро переходя в другой тон, – и поглядывала на вас и на нее, когда вы разговаривали в соседней комнате, и я не позволю вам одурачить девушку. Она не принадлежит к вашему обществу, и чем скорее вы это узнаете, тем лучше. Вы смешите меня, когда спрашиваете, не в родстве ли она со знатными фамилиями. Она сирота, дочь провинциального аптекаря. У родных ее нет ни гроша, кроме одной тетки, которая живет в деревне и имеет двести или триста фунтов в год. Я узнала о девушке случайно. Когда у нее умерли отец с матерью, тетка предложила взять ее к себе. Изабелла сказала: «Нет, благодарю вас, я не хочу быть в тягость родным, которые сами едва могут жить. Всякая девушка может честным трудом заработать себе хлеб, если захочет, и я хочу попробовать устроиться сама». Вот что она сказала. Мне понравилась такая независимость, – продолжала леди Лидиард, возвращаясь к более высокому порядку мыслей и выражений. – В то же время с выходом замуж моей племянницы я оставалась одна в этом большом доме. Я предложила Изабелле поступить ко мне в качестве компаньонки и лектрисы[5] сначала на несколько недель и потом решить самой, нравится ей такая жизнь или нет. С того времени мы не разлучались. Я бы не могла любить ее больше, если б она была моею родною дочерью, со своей стороны она привязалась ко мне всем сердцем. Она обладает прекрасными качествами – скромна, весела, добронравна, настолько умна, что понимает свое место в свете, не увлекаясь моим расположением к ней. Для ее пользы я постаралась, чтобы в этом вопросе не было сомнений. Было бы жестоко оставлять ее в заблуждении на этот счет в виду будущего ее замужества. Я буду заботиться, чтоб ее будущий муж занимал одинаковое с нею общественное положение. Мне хорошо известно, по одному случаю в нашем родстве, к каким несчастиям ведут неравные браки. Простите, что я так долго беспокоила вас моими домашними делами. Я очень люблю Изабеллу, а девушке так не трудно вскружить голову. Теперь, когда вы знаете ее настоящее положение, вы будете также знать, насколько может простираться ваш интерес к ней. Я уверена, что мы поняли друг друга, и не буду говорить больше.

Гардиман слушал эту длинную речь с неподвижною важностью, бывшею принадлежностью его характера и изменившей ему только, когда Изабелла застала его врасплох. Когда леди Лидиард дала ему возможность говорит, он имел сказать немногое, и это немногое обнаружило, что он не извлек для себя пользы из того, что только что выслушал. Мысли его были исключительно заняты Изабеллой, когда леди Лидиард начала говорить, они продолжали быть заняты ею также и теперь, когда леди Лидиард кончила свою речь.

– Да, – заметил он спокойно, – мисс Изабелла замечательно прекрасная девушка, как вы говорите. Очень красивая, с таким простым, безыскусственным обращением. Не отрицаю, что она очень заинтересовала меня. Светские девушки мне не по нраву. Но мисс Изабелла мне нравится.

Лицо леди Лидиард выразило полнейшее удивление.

– Боюсь, что мне не удалось понятно выразить вам то, что я желала.

Гардиман как нельзя более серьезно объявил, что он вполне понял ее.

– Прекрасно! – повторил он со своим непреодолимым упрямством. – Вы вполне точно передали, миледи, мое мнение о мисс Изабелле. Скромная, веселая и добронравная, как вы говорите – все эти качества для меня в высшей степени привлекательны в женщине. Кроме того, красива, разумеется, красива. Она будет истинным сокровищем (как вы только что заметили) для человека, который женится на ней. Я, кажется, имею право судить об этом. Два раза я сам едва избегнул женитьбы, и хотя я не могу в точности объяснить почему, но с тех пор женщине нелегко мне понравиться. Но мисс Изабелла нравится мне. Мне кажется, я уже прежде говорил вам это? Простите, что я повторяюсь. Я зайду посмотреть на собаку завтра в одиннадцать часов утра, если вы позволите. Позже этого времени я должен отправиться во Францию присутствовать при продаже лошадей. Очень рад, что мог быть чем-нибудь полезен вам, миледи. Прощайте.

«Он или очень ограниченный человек вне сферы своих конюшен, – подумала она, – или с умыслом отказывается понимать, когда ему делают ясные намеки. Ради Томми я не могу порвать с ним знакомства. Остается только держать Изабеллу подальше от него. Моя милая девочка не будет поставлена в ложное положение, пока я жива и могу уберечь ее. Когда мистер Гардиман пожалует завтра, она уйдет по моим поручениям. Когда он придет по возвращении из своей поездки, она будет наверху с головною болью. Если же он попытается явиться еще раз, она будет в деревне. Если он будет делать какие-нибудь замечания по поводу ее отсутствия, он увидит, что я могу быть так же бестолкова как он, когда это нужно».

Придя к такому удовлетворительному разрешению затруднения, леди Лидиард почувствовала непреодолимое желание позвать Изабеллу и приласкать ее. Это была неизбежная реакция горячо любящей женщины после того, как ее тревога о судьбе девушки успокоилась вследствие принятого ею решения. Она быстро отворила дверь и неожиданно вошла в будуар. Даже в выражениях горячей привязанности у леди Лидиард проявлялась резкость манеры, свойственная ей во всех житейских отношениях.

– Поцеловала я вас сегодня утром? – спросила она, когда Изабелла встала ей на встречу.

– Да, миледи, – отвечала девушка с очаровательною улыбкой.

– Так подойди и поцелуй меня также. Любишь ли ты меня? Хорошо, в таком случае считай меня своею матерью. Не называй меня больше миледи. Обними меня покрепче.

Что-то в этих простых словах или во взгляде, их сопровождавшем, пробудило нежность Изабеллы, которая проявлялась не часто. Улыбающиеся губы ее дрожали, слезы заблестели у нее в глазах.

– Вы так добры ко мне, – прошептала она, склоняя голову на грудь леди Лидиард, – могу ли я достойно отплатить вам моею любовью?

Леди Лидиард погладила красивую головку, прижавшуюся к ней с такою детскою нежностью.

– Хорошо, хорошо! – проговорила она. – Ступай и играй с Томми, друг мой. Мы можем сколько угодно любить друг друга, но зачем же плакать? Господь с тобой. Ступай, ступай!

Она быстро отвернулась, ее глаза были также влажны, но было бы несогласно с ее характером выказать это пред Изабеллой.

«К чему я делаю глупости? – думала она, направляясь к двери гостиной. – Впрочем, все равно. Я стала не хуже от этого, а лучше. Странно, этот мистер Гардиман заставил меня почувствовать к Изабелле более нежности, чем когда-нибудь».

С такими размышлениями она вошла в гостиную и невольно вздрогнула.

– Боже мой! – воскликнула она раздражительно. – Как вы испугали меня! Почему мне не сказали что вы здесь?

Оставив гостиную пустою, леди Лидиард по возвращении нашла в ней джентльмена, таинственно появившегося в ее отсутствие на предкаминном коврике. Нового посетителя можно было назвать совершенно серым. У него были серые волосы, брови и бакенбарды, на нем были серые сюртук, брюки, жилет и серые перчатки. Наружность его свидетельствовала о совершенном здоровье и респектабельности, и на этот раз наружность не была обманчива. Серый человек был ни кто иной, как юрист леди Лидиард, мистер Трой.

– Я очень сожалею, миледи, что имел несчастие испугать вас, – сказал он с резко выраженным замешательством. – Я имел честь передать вам чрез мистера Муди, что буду в этот час по делу, касающемуся вашего дома, миледи. Я надеялся, что вы ожидали встретить меня здесь, ожидающего чести…

До сих леди Лидиард слушала своего юриста, устремив на него глаза с выражением свойственной ей прямоты. Теперь она остановила его на средине речи переменой в выражении лица, которое ясно выразило тревогу.

– Не извиняйтесь, мистер Трой, – сказала она. – Я виновата, что забыла ваше предупреждение и не сумела сдержать своих нервов, как бы следовало, – она остановилась на минуту и села прежде, нежели проговорила следующие слова. – Могу ли спросить, – начала она опять, – есть что-нибудь неприятное в том деле, которое привело вас сюда?

– Решительно ничего, миледи, дело простой формальности. Если желаете, можно отложить его до завтра или до другого дня.

Леди Лидиард нетерпеливо забарабанила пальцами по столу.

– Вы знаете меня довольно долго, мистер Трой, и можете знать, что я не терплю отсрочек. Вы имеете что-то неприятное сообщить мне.

Юрист почтительно протестовал.

– Уверяю вас, леди Лидиард… – начал он.

– Так не годится, мистер Трой! Я знаю, как вы смотрите при обыкновенных обстоятельствах, и вижу, как вы смотрите на меня теперь. Вы очень ловкий юрист, но, к счастью для интересов, порученных вашей заботливости, вы, в то же время, вполне честный человек. После двадцатилетнего знакомства со мною вы не можете обмануть меня. Вы принесли мне дурные вести. Говорите сразу, сэр, и говорите откровенно.

Мистер Трой уступил, но постепенно, шаг за шагом.

– Боюсь, что известия мои могут наскучить вам, миледи, – он остановился и потом сделал еще шаг. – Это новость, которую я сам узнал, только войдя в ваш дом. – Он опять остановился и подвинулся еще на шаг. – Я случайно встретил в сенях вашего управляющего, мистера Муди…

– Где он? – прервала сердито леди Лидиард. – Его я могу заставить говорить и заставлю. Пошлите его сюда сейчас же.

Юрист сделал последнее усилие несколько замедлить приближавшееся разъяснение.

– Мистер Муди сейчас придет сюда. Мистер Муди просил меня приготовить вас, миледи…

– Позвоните вы в колокольчик, мистер Трой, или я сама должна сделать это?

Муди очевидно ожидал за дверями, пока юрист говорил за него. Он избавил мастера Троя от труда позвонить и сам вошел в гостиную. Леди Лидиард внимательно осмотрела его. Лицо ее мгновенно побледнело. Она не произнесла ни слова. Она смотрела и ждала.

Муди также молча положил на стол развернутый лист бумаги. Бумага дрожала в его руке.

Леди Лидиард первая пришла в себя.

– Это ко мне? – спросила она.

– Точно так, миледи.

Без минутного колебания она взяла бумагу. Оба присутствовавшие тревожно следили за ней, пока она читала.

Почерк был незнакомый. Письмо было следующего содержания:

«Я, нижеподписавшийся, удостоверяю, что податель этой записки, Роберт Муди, передал мне письмо, которое ему поручено было доставить, с адресом на мое имя и с нетронутою печатью. С сожалением должен прибавить, что тут вышла, по меньшей мере, какая-нибудь ошибка. Вложение, о котором упоминает неизвестный автор письма, подписавшийся „друг в нужде“, не дошло до меня. В письме, когда я вскрыл его, не было никакого банкового билета в пятьсот фунтов. Моя жена присутствовала при том, как я сломал печать и может, если нужно, подтвердить настоящее заявление. Не зная, кто такой мой благотворительный корреспондент (мистер Муди не имел разрешения сообщить мне о нем какие бы то ни было сведения), я могу только путем настоящего заявления передать о положении дела и предоставить себя в распоряжение писавшего письмо. Адрес моей квартиры помечен вверху письма. Самуил Брадсток, ректор церкви Св. Анны. Двинсбери, Лондон».

Леди Лидиард уронила бумагу на стол. В настоящую минуту, несмотря на ясность, с какою изложено было заявление ректора, она, по-видимому, неспособна была понять его.

– Ради Бога, что это значит? – спросила она.

Юрист и управляющий взглянули друг на друга. Кому из них следовало начать говорить? Леди Лидиард не дала им времени решить.

– Муди, – сказала она сурово, – вам было поручено письмо. Я жду от вас объяснения.

Черные глаза Муди заблистели. Он отвечал леди Лидиард, не думая скрывать, что не одобряет тона обращенного к нему вопроса.

– Я взялся доставить письмо по адресу, – сказал он. – Я нашел его запечатанным на столе. Вы имеете, миледи, письменное удостоверение священника, что я доставил ему письмо с неповрежденною печатью. Я исполнил то, что должен был сделать и не имею представить никаких объяснений.

Прежде чем леди Лидиард могла возразить, мистер Трой скромно вмешался. Он ясно видел, что требовалась его опытность, чтобы направить исследование на настоящий путь.

– Простите меня, миледи, – сказал он с тем счастливым соединением настойчивости и вежливости, тайной коего владеют только юристы. – Есть только один способ добраться до истины в прискорбных делах, подобных настоящему. Следует начать с начала. Смею ли я предложить вам один вопрос, миледи?

Леди Лидиард почувствовала успокаивающее влияние мистера Трой.

– Я к вашим услугам, сэр, – проговорила она спокойно.

– Вполне ли вы уверены, что вложили банковый билет в письмо? – спросил юрист.

– Я, конечно, думаю, что вложила его, – отвечала леди Лидиард. – Но, в то время, я была так расстроена внезапною болезнью моей собаки, что едва ли имею право говорить утвердительно.

– Был кто-нибудь в комнате кроме вас, миледи, в то время как вы вкладывали билет в письмо?

– Я был в комнате, – сказал Муди, – и могу клятвенно утверждать, что видел, как миледи вложила билет в письмо и письмо положила в конверт.

– И запечатала его? – спросил мистер Трой.

– Нет, сэр. Миледи позвали в другую комнату к собаке, прежде чем она успела запечатать письмо.

Мистер Трой опять обратился к леди Лидиард.

– Взяли вы, миледи, письмо с собою в другую комнату?

– Я была слишком расстроена, чтобы думать об этом, мистер Трой. Я оставила его здесь на столе.

– В открытом конверте?

– Да.

– Как долго пробыли вы в другой комнате?

– Полчаса или больше.

– Гм! – сказал мастер Трой сам с собою. – Это несколько усложняет дело. – Он подумал несколько минут и потом снова обратился к мистеру Муди. – Знал ли кто-нибудь из слуг о нахождении у миледи этого банкового билета?

– Никто, – отвечал Муди.

– Подозреваете ли вы кого-нибудь из слуг?

– Конечно, нет, сэр.

– Есть ли в доме посторонние рабочие?

– Нет, сэр.

– Не имел ли кто-нибудь доступа в комнату во время отсутствия леди Лидиард?

– Здесь были двое гостей, сэр.

– Кто такие?

– Племянник миледи, мистер Феликс Свитсэр, и досточтимый Алфред Гардиман.

Мистер Трой раздражительно покачал головой.

– Я не говорю о джентльменах с высоким положением и репутацией, – сказал он. – Нелепо даже упоминать мистера Свитсэра и мистера Гардимана. Мой вопрос относился к посторонним, которые могли получить доступ в гостиную, являясь например, с согласия миледи, по поводу благотворительных подписок, или принося платья или какие-нибудь вещи для миледи.

– Подобных лиц, сколько мне известно, не было в доме, – был ответ мистера Муди.

Мистер Трой перестал расспрашивать и задумчиво прошелся по комнате. Теория, на которой он основывал свое исследование, не привела ни к какому результату. Опытность его подсказала ему, что не следовало долее терять время в этом направлении, а нужно было вернуться к исходному пункту, то есть к письму. Изменив точку зрения, он опять обратился к леди Лидиард и направил свои вопросы в другую сторону.

– Мистер Муди только что упомянул, – сказал он, – что вы, миледи, были отозваны в другую комнату, прежде чем успели запечатать письмо?

– Я была занята собакой, – отвечала леди Лидиард. – Изабелла Миллер ни для чего не была нужна в будуаре. Я поручила ей запечатать письмо.

Мистер Трой встрепенулся. Новое направление, которое он дал своему исследованию, начинало уже казаться правильным.

– Мне кажется, мисс Изабелла Миллер недавно живет у вас в доме?

– Около двух лет, мистер Трой.

– В качестве вашей компаньонки и лектрисы, миледи?

– В качестве моей приемной дочери, – отвечала леди Лидиард с заметным ударением.

Благоразумный мистер Трой правильно понял ударение в смысле предостережения прекратить дальнейшие расспросы леди Лидиард и обращаться с имевшими последовать более серьезными вопросами к мистеру Муди.

– Кто-нибудь передал вам письмо пред тем как вы вышли с ним из дома, – спросил он управляющего, – или же вы сами взяли его?

– Я взял его сам вот здесь, на столе.

– Было оно запечатано?

– Да.

– Присутствовал ли кто-нибудь при том, как вы брали письмо со стола?

– Мисс Изабелла Миллер была здесь.

– Застали вы ее одну в комнате?

– Да, сэр.

Леди Лидиард открыла было рот, чтобы говорить, но остановилась. Мистер Трой, расчистив пред собою почву, задал роковой вопрос.

– Мистер Муди, – сказал он, – когда мисс Изабелла Миллер получила поручение запечатать письмо, знала ли она, что в него вложен банковый билет?

Вместо ответа мистер Муди со взглядом ужаса отступил от юриста. Леди Лидиард встала со своего места, опять собралась говорить и опять остановилась.

– Отвечайте ему, Муди, – сказала она, делая над собою величайшее усилие.

Роберт отвечал очень неохотно.

– Я взял смелость напомнить вам, миледи, что вы оставили письмо незапечатанным, – сказал он. – И в извинение мое упомянул, – он остановился и поправился, – кажется упомянул, что в письме есть ценное вложение.

– Вам кажется? – повторил мистер Трой. – Не можете ли вы говорить положительно?

– Я могу отвечать положительно, – сказала леди Лидиард, устремив глаза на юриста. – Муди упомянул о вложении, бывшем в письме, в присутствии Изабеллы Миллер и моем. – Она остановилась, внимательно следя за собою. – Что же из этого, мистер Трой? – прибавила она очень спокойно и твердо.

Мистер Трой отвечал также спокойно и твердо.

– Удивляюсь, что вы, миледи, предлагаете мне этот вопрос, – сказал он.

– Я настоятельно повторяю мой вопрос, – сказала леди Лидиард. – Я говорю, что Изабелла Миллер знала о вложении в письме, и спрашиваю – что же из этого?

– Отвечаю, – сказал невозмутимый юрист, – что подозрение в покраже падает на вашу приемную дочь, миледи, и ни на кого более.

– Это ложь! – воскликнул Роберт в порыве благородного негодования. – Клянусь Богом, я желал бы никогда не говорить вам ни слова о пропаже банкового балета! О, миледи, миледи! Не позволяйте ему расстраивать вас! Что знает он в этом деле?

– Тшш, – сказала леди Лидиард. – Успокойтесь и выслушайте, что он имеет сказать.

Она положила руку на плечо Муди, отчасти чтоб успокоить его, отчасти чтобы самой удержаться, и, снова устремив взгляд на мистера Троя, повторила его последние слова:

– Подозрение падает на мою приемную дочь и ни на кого более. Почему ни на кого более?

– Готовы ли вы, миледи, подозревать ректора церкви Св. Анны в утайке, или же ваших родственников и людей равного с вами общественного положения в краже? – спросил мистер Трой. – Падает ли хотя тень подозрения на слуг? Нет, если верить свидетельству мистера Муди. Кто, как нам достоверно известно, имел доступ к письму, пока оно было не запечатано? Кто оставался один в комнате, где оно лежало? Кто знал о бывшем в нем вложении? Предоставляю вам самим дать ответ, миледи.

– Изабелла Миллер так же мало способна совершать кражу, как я сама. Вот мой ответ, мистер Трой.

Юрист поклонился с видом покорности и направился к двери.

– Должен ли я считать ваше великодушное утверждение, миледи, окончательным ответом в вопросе о пропавшем банковом билете? – спросил он.

Леди Лидиард без колебания приняла вызов.

– Нет, – сказала она. – Пропажа балета известна не только в моем доме. Другие люди могут подозревать невинную девушку, как вы подозреваете ее. Для репутации Изабеллы, для ее незапятнанной репутации, мистер Трой, необходимо чтоб она узнала о том, что случалось, и имела случай защитить себя. Она в комнате рядом, Муди. Позовите ее сюда.

Мужество Роберта оставило его, он содрогался от одной мысли подвергнуть Изабеллу ужасному испытанию, которое ожидало ее.

– О, миледи! – сказал он умоляющим голосом. – Подумайте еще раз, прежде чем вы решитесь сказать бедной девушке, что ее подозревают в воровстве. Пусть это останется тайной от нее – сердце ее разобьется от стыда!

– Оставить в тайне, – сказала леди Лидиард, – когда и ректор, и его жена знают об этом! Думаете ли вы, что они оставят дело так, как оно есть, даже если б я могла согласиться замять его? Я должна написать им и после того, что случилось, я не могу писать без имени. Поставьте себя на место Изабеллы и скажите – были ли бы вы благодарны тем, кто, зная, что вас невинно подозревают, скрыли бы это от вас? Идите, Муди. Чем долее откладывать, тем это становится тяжелее.

С опущенною на грудь головой, со страданием, написанным в каждой черте лица, Муди повиновался. Пройдя медленно короткий коридор, разделявший две комнаты, и продолжая с ужасом думать о возложенном на него поручении, он остановился, смотря чрез портьеру, которою завешана была дверь в будуар.

Глава VII

То, что увидел Муди, тронуло его до глубины сердца. Изабелла играла с собакой. В числе многообразных своих талантов Томми мог принимать участие в игре в прятки. Ему завязывали голову шалью или носовым платком так, чтоб он не мог видеть, и потом прятали между мебелью записную книжку или портсигар, или кошелек, предоставляя ему найти спрятанную вещь, руководясь своим тонким чутьем. После обморока и кровопускания Томми оживился, Изабелла только что начала с ним игру, когда Муди заглянул в комнату, собираясь передать свое ужасное поручение. «Горячо, горячо, Томми!» – кричала девушка, смеясь и хлопая в ладоши. Чрез минуту она случайно оглянулась и увидела Муди, стоявшего у раздвинутой портьеры. По лицу его она тотчас же поняла, что случилось нечто серьезное. Она приблизилась на несколько шагов, глаза ее были устремлены на него с выражением тревоги. Он был слишком возбужден и огорчен, чтобы начать говорить. В соседней комнате леди Лидиард и мистер Трой не обменялись ни словом. Посреди царившего глубокого молчания слышно было только, как собака пыхтела и скребла по мебели. Роберт взял Изабеллу за руку и ввел ее в гостиную.

– Ради Бога пощадите ее, миледи! – прошептал он.

Юрист услыхал его.

– Нет, – сказал он, – будьте милостивы и скажите ей всю правду!

Он обращался к женщине, которая не нуждалась в его советах. Врожденное благородство натуры леди Лидиард обнаружилось: ее великое сердце с покорностью было готово ко всякому горю, ко всякой жертве.

Обняв Изабеллу – отчасти чтобы приласкать, отчасти чтобы поддержать ее – леди Лидиард приняла на себя всю ответственность за последствия и рассказала ей всю правду.

После первого потрясения бедная девушка овладела собою с замечательным мужеством. Она подняла голову и смотрела на юриста, не говоря ни слова. В непритворном сознании невинности взгляд ее имел в себе какое-то величие. Указывая на Изабеллу, леди Лидиард обратилась к мистеру Трою.

– Считаете ли вы ее виновною? – спросила она.

Мистер Трой не отвечал. В печальной опытности, на которую осудила его профессия, он видал преступников, имевших самый невинный вид, и беззащитную невинность, имевшую все признаки преступности, а потому и в том и в другом случае самое внимательное наблюдение не могло открыть истины. Леди Лидиард превратно истолковала его молчание как упрямую самоуверенность бессердечного человека. Она презрительно отвернулась от него и протянула руку Изабелле.

– Мистер Трой еще недоволен, – сказала она с горечью. – Милая моя, возьми меня за руку и смотри на меня как на равную себе, в такие минуты я не понимаю различия общественного положения. Пред Богом, который слышит тебя, скажи, что ты неповинна в похищении банкового билета.

– Пред Богом, который слышит меня, – отвечала Изабелла, – я невинна.

Леди Лидиард опять взглянула на юриста ожидая услышать, верит ли он этому.

Мистер Трой прибегнул к дипломатии молчания – он кивнул головой. Это могло означать, что он верит Изабелле, или же могло значить, что он скромно отодвигает собственное мнение на второй план. Леди Лидиард не сочла нужным осведомиться, что именно означал этот кивок.

– Чем скорее окончим мы эту тяжелую сцену, тем лучше, – сказала она. – Я буду рада, мистер Трой, воспользоваться вашею профессиональною помощью в известных пределах. Я прошу вас вне моего дома не пощадить усилий к отысканию того, кто действительно похитил билет. С другой стороны, я положительно настаиваю, чтобы в моем доме о пропавших деньгах не упоминалось ни под каким видом до тех пор, пока усилия ваши не увенчаются отысканием вора. А пока мистрис Толмидж и ее семейство не должны терпеть ущерба от моей потери, я заплачу деньги вторично. – Она остановилась и сжала руку Изабеллы с порывистою нежностью. – Дитя мое, сказала она, – еще одно слово тебе и я кончила. Ты останешься здесь, моя вера и любовь к тебе ни мало не поколебались. Ты стала дороже мне, чем когда-нибудь. Не забывай этого никогда!

Изабелла наклонила голову и поцеловала нежную руку, которая продолжала держать ее. Ее присутствие духа, возбужденное примером леди Лидиард, не сломилось под тяжестью положения, в какое она была поставлена.

– Нет, миледи, – сказала она спокойно и печально. – Этого не может быть. Нельзя отрицать того, что сказал обо мне этот джентльмен – очевидность говорит против меня. Письмо было открыто, я была одна в комнате, и мистер Муди сказал мне, что в нем было ценное вложение. Я недостойна оставаться в этом доме, недостойна жить вместе с честными людьми, которые служат у вас, пока моя невинность находится под сомнением. Для меня достаточно, что вы не сомневаетесь в ней. После этого я могу ожидать того дня, который возвратит мне доброе имя. О, миледи, не плачьте об этом, прошу вас, не плачьте!

В первый раз самообладание леди Лидиард покинуло ее. Мужество Изабеллы сделало ее еще дороже миледи. Она опустилась на стул и закрыла лицо платком. Мистер Трой внезапно отвернулся и принялся рассматривать японскую вазу, ни мало не заботясь о том, на что он смотрит. Леди Лидиард была в высшей степени несправедлива к нему, считая его бессердечным человеком.

Изабелла подошла к юристу и слегка прикоснулась к его руке, чтоб обратить его внимание.

– У меня есть одна родственница, сэр, тетка, которая примет меня, если я к ней отправлюсь, – сказала она просто. – Есть ли какое-нибудь препятствие к моему отъезду? Миледи даст вам мой адрес, если я буду нужна вам. Прошу вас, избавьте, насколько возможно, леди Лидиард от всяких хлопот и горя.

Наконец сердце юриста заявило о своем существовании.

– Вы благородное создание! – сказал он с восторженным порывом. – Я согласен с леди Лидиард и так же, как она, считаю вас невинною. И я не пожалею никаких усилий, чтобы доказать это.

Он снова отвернулся и принялся рассматривать японскую вазу.

Когда юрист не мог видеть его, Муди приблизился к Изабелле.

До сих пор он стоял в отдалении, наблюдая и слушая ее молча. Ни одного ее взгляда, но одного слова, которое она произнесла, не ускользнуло от его внимания. Бессознательно с ее стороны, бессознательно с его стороны, она произвела теперь на его натуру очищающее и облагораживающее влияние, которое воодушевило его новою жизнью. Все, что было себялюбивого и жестокого в его страсти к ней, оставило его навсегда. Беспримерная преданность, которую он впоследствии поверг к ее ногам, непоколебимое мужество, с каким он радостно решился на самопожертвование, когда того потребовали обстоятельства – зародились в нем именно теперь. Не стараясь скрывать слез, быстро бежавших по его щекам, напрасно пытаясь выразить те новые свои мысли, которые не поддавались выражению, он стоял перед нею, самый преданный друг и самый верный слуга, какого когда-либо имела женщина.

– Друг мой, сердце мое исстрадалось за вас. Позвольте мне помочь и послужить вам. Я уверен, что миледи со своею добротой разрешит мне это.

Он не мог сказать ничего более. Выразившийся в этих простых словах его сердечный порыв тронул ее.

– Простите меня, Роберт, – отвечала она с благодарностью, – если что-нибудь в моих словах огорчило вас, когда мы разговаривали несколько времени тому назад. Я не желала этого. – Она подала ему руку и смиренно взглянула через плечо на леди Лидиард. – Позвольте мне уйти, – сказала она тихим, надломленным голосом, – позвольте мне уйти.

Мистер Трой услыхал ее и приблизился, чтобы вмешаться, прежде чем леди Лидиард успела ответить. Человек этот теперь овладел собою, юрист выступил в нем на первый план.

– Вы не должны оставлять нас, друг мой, – сказал он Изабелле, – пока мистер Муди не ответит мне на вопрос, в котором вы заинтересованы. Не сохранилось ли у вас случайно номера пропавшего банкового билета? – спросил он, обращаясь к управляющему.

Муди подал ему клочок бумаги с записанным номером. Мистер Трой снял с него две копии, потом возвратил бумажку. Одну из копий он положил в свой карман, другую подал Изабелле.

– Сохраните это, – сказал он. – Ни вы, ни я не знаем, как скоро это может вам понадобиться.

Взяв от него бумагу, она машинально ощупала карман своего фартука, ища записную книжку. Она спрятала ее играя с собакой, но после того она страдала и еще продолжала страдать так сильно, что не была способна сделать усилие вспомнить. Ища случая помочь ей даже в малейших вещах, Муди догадался о случившемся.

– Вы играли с Томми, – сказал он, – не осталась ли она в другой комнате?

Собака чрез отворенную дверь услыхала свое имя. Через минуту она вбежала в гостиную, держа в зубах записную книжку Изабеллы. Это был сильный, хорошо выхоленный шотландский терьер крупной породы, с блестящими умными глазами и крупно-волнистою белою шерстью с двумя светло-коричневыми пятнами на спине. Добежав до средины комнаты и осмотрев одного за другим всех присутствующих, собака, со свойственною этой породе животных тонкою симпатией, поняла, что ее человеческие друзья в горе. Хвост ее опустился, она тихонько завизжала, подойдя к Изабелле, и положила книжку у ее ног.

Изабелла опустилась на колени, чтобы поднять книжку и приподняла товарища своих игр в лучшие дни, чтобы проститься с ним. Когда собака, отвечая на ее ласки, положила передние лапы к ней на плечи, у нее в первый раз выступили слезы.

– Как это глупо, – проговорила она слабым голосом, – плакать о собаке. Но я не могла удержаться. Прощай, Томми!

Опустив его тихонько на пол, она направилась к двери. Собака последовала за нею. Она во второй раз освободилась от нее. Но собака не уступала, она опять последовала за нею и ухватилась зубами за складки ее платья, как бы желая удержать ее. Роберт попытался высвободить платье, но собака ворчала и противилась всеми силами.

– Не будьте жестоки с нею, – сказала Изабелла. – Положите ее на колени к миледи, там она будет спокойна.

Роберт повиновался. Отдавая собаку, он сказал леди Лидиард несколько слов шепотом. Она, казалось, все еще не могла говорить и молча кивнула в знак согласия. Роберт поспешил догнать Изабеллу, прежде чем она успела выйти в дверь.

– Вы не уйдете одна! – сказал он умоляющим голосом. – Леди Лидиард разрешила. Позвольте мне проводить вас до дома вашей тетки.

Изабелла взглянула на него и уступила.

– Да, – сказала она тихо, – чтобы загладить то, что я говорила вам, когда была безрассудна и счастлива! – она подождала несколько времени чтобы собраться с силами, прежде чем обратиться с прощальными словами к леди Лидиард. – Прощайте, миледи. Доброта ваша не была обращена на неблагодарную девушку. Я вас люблю и благодарна вам от всего сердца.

Леди Лидиард встала, положив собаку на свое кресло. Казалось, она состарилась на несколько лет в немногие минуты, которые прошли с тех пор, как она закрыла свое лицо.

– Я не могу перенести этого! – воскликнула она сиплым надорванным голосом. – Изабелла! Изабелла! Умоляю вас, не покидайте меня!

Только один человек мог решиться удержать ее. Этот человек был мистер Трой, и мистер Трой знал это.

– Успокойтесь, – сказал он ей шепотом, – девушка поступает так, как всего лучше и приличнее в ее положении, и делает это с изумительным терпением и мужеством! Она будет находиться под покровительством ближайшей родственницы, пока не будет восстановлено ее доброе имя, и ее положение в вашем деле будет вне всяких сомнений. Время ли теперь противиться ей в этом? Будьте достойны себя, леди Лидиард, и подумайте о том дне, когда она вернется свободная от всякой тени подозрения!

Невозможно было спорить с ним – справедливость его слов была слишком очевидна. Леди Лидиард уступила, с терпением, которое вполне было достойно ее, она скрыла мучительное состояние, в которое повергло ее собственное решение. Обняв Изабеллу, она поцеловала ее с горячностью любви и горя.

– Бедная, милая девочка! Дочка моя дорогая! Не думай, что это был прощальный поцелуй! Мы опять увидимся, я буду часто-часто навещать тебя у тетки!

Мастер Трой сделал знак. Роберт взял Изабеллу под руку и увел ее. Томми, следивший за нею со своего кресла, приподнял свою белую мордочку, когда подруга его игр оглянулась, выходя в дверь. Протяжный, грустный прощальный вой собаки был последним звуком, который слышала Изабелла Миллер, выходя из дома.

Конец первой части

Часть вторая

Находка

Глава VIII

На другой день после того, как Изабелла оставила дом леди Лидиард, мистер Трой отправился в главное полицейское управление в Уайтхолл, чтобы посоветоваться по вопросу о пропавших деньгах. Предварительно он послал извещение о краже в Английский Банк и напечатал в газетах объявления об утрате банкового билета.

Воздух был так приятен, солнце светило так ярко, что он решил пройти пешком. Едва он потерял из виду свою контору, как встретил приятеля, который шел также в направления Уайтхолла. Этот джентльмен обладал в значительной степени житейскою мудростью и опытностью, в качестве официального лица он участвовал в процессах о важных преступлениях, в которых правительство оказывало содействие к разысканию и преследованию преступников.

Мнение такого человека могло иметь весьма важное значение для мистера Троя, практика которого как солиситора[6] никогда еще до сего времени не приводила его в столкновение с ворами и таинственными обстоятельствами. Вследствие этого он решил, в интересах Изабеллы, сообщить своему другу по какого рода делу он шел в полицию. Не называя имен, но, не скрывая ничего другого, он рассказал, что случилось накануне в доме леди Лидиард, и затем предложил своему спутнику прямой вопрос:

– Как бы вы поступили на моем месте?

– На вашем месте, – спокойно отвечал его друг, – я не стал бы тратить ни времени, ни денег на сношения с полицией.

– Не обращаться в полицию! – воскликнул мистер Трой в изумлении. – Вероятно, я не ясно выразился. Я иду в главное управление, у меня есть рекомендательное письмо к главному инспектору следственного департамента. Боюсь, что я забыл упомянуть об этом.

– Это не делает разницы, – продолжал его друг также равнодушно. – Вы спрашивали моего совета, и я дал вам совет. Изорвите ваше рекомендательное письмо и не делайте более ни шагу по направлению Уайтхолла.

Мистер Трой начал понимать.

– Вы не доверяете следственной полиции? – сказал он.

– Кто из читающих газеты и помнящих, что он читал, может доверять ей? – возразил его друг. – К счастью для следственной полиции, публика обыкновенно забывает, что читает. Отправьтесь в свой клуб и пересмотрите в газетах отчеты о современных уголовных процессах. Всякое преступление есть более или менее тайна. Вы увидите, что тайны, которые раскрывает следственная полиция, почти без исключения, такого рода, что их мог бы раскрыть человек с самыми ограниченными способностями благодаря необычайной глупости, с какою виновные обыкновенно принимают меры к сокрытию преступления. С другой стороны, пусть преступник или преступница будут люди умные и энергичные, способные надлежащим образом противопоставить свой ум догадливости полиции, другими словами: пусть тайна будет действительно тайной, и тогда укажите мне, если можете, случай (действительно трудного и запутанного дела), когда преступник не остался неоткрытым. Видите ли, я не обвиняю полицию в небрежном отношении к делу. Несомненно, они прилагают величайшие старания и усилия, следуя рутинному пути, к какому привыкли. Это несчастие, а не вина полиции, что в среде ее нет человека со светлым умом, то есть такого, который в важных случаях возвысился бы над обычными способами и пошел по собственному пути. В составе полиции были такие люди, от природы одаренные способностью умственного анализа, который может разложить тайну на составные ее элементы и найти ключ на дне, как бы далеко ни пришлось уклониться от обычных способов суждения. Но эти люди или поумирали, или повыходили в отставку. Один из них был бы бесценен для вас в том деле, с которым вы меня познакомили. Если вы не обманываетесь в вашей уверенности в невинности молодой особы, то найти человека, похитившего банковый билет, будет очень нелегко. По моему мнению, есть только один человек в Лондоне, который, вероятно, будет в состоянии оказать вам хоть некоторое содействие, и этот человек не принадлежит к составу полиции.

– Кто это такой? – спросил мистер Трой.

– Старый негодяй, занимавшийся когда-то такими же юридическими делами, как вы, – отвечал его друг. – Вы, может быть, даже помните: его зовут «Старый Шарон».

– Как! Мошенник, который много лет тому назад был исключен из списков атторнеев[7]? Он еще жив?

– Жив и благоденствует. Он живет во дворе или в переулке, прилегающем к Лонг-Акру и дает советы людям, заинтересованным в отыскании всякого рода пропаж. Если у вас пропала жена или портсигар, старый Шарон может быть одинаково вам полезен. Он имеет врожденную способность разгадывать загадки в больших и в малых делах. Словом, он обладает тою способностью к анализу, о которой я только что упомянул. Если вы думаете, что стоить попробовать обратиться к нему, у меня в конторе есть его адрес.

– Можно ли верить такому человеку? – возразил мистер Трой. – Он наверняка обманет меня.

– Вы совершенно ошибаетесь. Со времени своего исключения старый Шарон постиг, что прямой путь во всяком случае лучший, даже в собственных интересах. Плата за его совет одна гинея и он наперед дает подписанную смету дополнительных расходов, если таковые понадобятся. Я могу сообщить вам (разумеется, совершенно между нами), что мои сослуживцы пользовались его советом в одном правительственном деле, в котором полиция ничего не могла сделать. Мы, разумеется, обратились к нему чрез посредство надежных лиц, на которых могли положиться, что они не выдадут источника своих сведений. И оказалось, что совет старой ракальи[8] стоил того, чтобы за него заплатить. Но очень может быть, что он не будет иметь такого же успеха в вашем деле. Во всяком случае, попробуйте обратиться к содействию полиции, в случае же безуспешности у вас останется последнее средство – обратиться к Шарону.

Такой совет согласовался с профессиональною осторожностью мистера Троя. Он отправился в Уайтхолл и обратился к следственной полиции. Официальные агенты тотчас же пришли к заключению, свойственному людям посредственных способностей, что кража сделана Изабеллой.

Действуя в этом убеждении, полиция отправила опытную женщину в дом леди Лидиард пересмотреть платья и вещи бедной девушки прежде, нежели они были упакованы для отсылки к ней в дом ее тетки. Поиски ни к чему не привели. Из числа вещей те, которые имели какую-нибудь ценность, были подарками леди Лидиард. Никаких счетов ювелиров или золотых дел мастеров не было найдено в ее конторке. Никакого признака тайной расточительности в нарядах. После этой неудачи полиция решила частным образом следить за Изабеллой. Не было ли у нее расточительного возлюбленного, которому грозило разорение без помощи пятисот фунтов. Леди Лидиард (согласившаяся на розыски только под давлением настоятельных убеждений мистера Троя) отвергла это хитроумное измышление как оскорбительное. Она объявила, что если за Изабеллой станут следить, девушка тотчас же узнает об этом от нее самой. Полицейские агенты выслушали это с покорностью и достоинством и переменили план. Большее или меньшее подозрение (говорили они) всегда падает на слуг. Не позволит ли леди Лидиард произвести тайное дознание о характере и предшествовавшей жизни служащих в доме? Леди Лидиард тотчас же воспротивилась этому в самых решительных выражениях. После того инспектор полиции пожелал переговорить с мистером Троем.

– Вор, несомненно, принадлежит к числу лиц живущих в доме леди Лидиард, – заметил агент своим вежливо-настойчивым тоном. – Если миледи настоятельно отказывает нам в производстве необходимого расследования, то у нас связаны руки и дело должно прекратиться не по нашей вине. Если же леди Лидиард изменит свое мнение, может быть, вы черкнете мне об этом строчку-другую, сэр? До свиданья.

Таким образом, попытка обратиться к содействию полиции окончилась безуспешно. Единственным результатом было близорукое мнение чинов следственного департамента, что неоткрытым вором были или Изабелла, или кто-нибудь из слуг. Обдумывая это дело в уединении своей конторы и вспоминая обещание, данное Изабелле, не оставлять неиспытанным ни одного средства для доказательства ее невинности, мистер Трой видел, что ему оставался единственный выбор. Он взял перо и написал своему другу… Ему оставалось только рискнуть посоветоваться со старым Шароном.

Глава IX

На следующий день мистер Трой (взяв с собою Роберта Муди как важного свидетеля) позвонил у низкой и грязной квартиры, где старый Шарон принимал своих клиентов, нуждающихся в его советах.

Их провели по лестнице в заднюю комнату второго этажа. Войдя в комнату, они увидели сквозь густое облако табачного дыма небольшого, толстого, лысого, грязного старика, сидевшего в кресле, одетого в изношенный фланелевый халат, с коротенькою трубочкой во рту, с мопсом на коленях и французским романом в руках.

– По делу? – спросил старый Шарон грубым голосом с одышкой, внимательно устремляя свои блестящие наглые черные глаза на обоих посетителей.

– По делу, – отвечал мистер Трой, смотря на старого негодяя, запятнавшего честную профессию, таким образом, как мог бы смотреть на гадину, которая внезапно очутилась у его ног. – Какая ваша цена за совет?

– Вы дадите мне гинею, я вам дам полчаса времени, – при этих словах старый Шарон протянул свою немытую руку через поломанный испачканный чернилами стол, около которого сидел.

Мистер Трой не взял бы тысячи фунтов, чтобы прикоснуться к этой руке концами своих пальцев. Он положил гинею на стол.

Старый Шарон разразился яростным смехом, причем странным образом хмурил свои брови и страшно раскрывал рот во всю ширину.

– Я не достаточно чист для вас, а? – проговорил он, по-видимому, очень забавляясь. – В этой книге описан грязный старик, который немножко похож на меня. – Он приподнял свой французский роман. – Читали вы? Замечательная история, хорошо составлена. А, не читали? Вы удостоили меня чести пожаловать ко мне. Не мешает вам табачный дым? Мысли у меня живее, пока я курю.

Респектабельная рука мистера Троя своим движением выразила согласие, соединенное с некоторой брезгливостью.

– Ладно, – сказал Шарон. – Теперь начинайте.

Он откинулся на спинку кресла и стал пускать дым, лениво прищурив глаза, как мопс, лежавший у него на коленях. В эту минуту они действительно представляли любопытное сходство. Оба они, казалось, готовились с одинаково ленивым видом к покойному сну.

Мистер Трой в ясном и последовательном рассказе изложил обстоятельства, при которых пропал билет в пятьсот фунтов. Когда он кончил, старый Шарон внезапно открыл глаза. Мопс тоже внезапно открыл глаза. Старый Шарон уставился на мистера Троя. Мопс тоже уставился на мистера Троя. Старый Шарон заговорил. Мопс зарычал.

– Я знаю кто вы такой – вы юрист. Не ужасайтесь! Я никогда прежде не видывал вас, и не знаю вашего имени. Я узнал в вас юриста, когда услышал ваше изложение фактов. А это кто?

Произнося эти слова, старый Шарон пытливо глядел на мистера Муди.

Мистер Трой представил Муди как надежного свидетеля, вполне знакомого с обстоятельствами дела и с охотой готового отвечать на все относящиеся к нему вопросы. Старый Шарон помолчал, сильно потягивая дым из своей трубочки и крепко задумавшись.

– А вот теперь-то, – воскликнул он со своею порывистою манерой, – я доберусь до самого корня дела.

Облокотился на стол и начал свой допрос Муди. Несмотря на величайшее презрение, какое мистер Трой чувствовал к старому негодяю, он слушал с изумлением и восхищением, с каким удивительным искусством каждый вопрос был направляем к достижению предположенной цели. В четверть часа старый Шарон узнал от свидетеля все, буквально все, до мельчайших подробностей, что только Муди мог сообщить ему. Добравшись теперь, по его выражению, до самого корня дела, он положил трубку с мычанием, выразившим удовольствие, и снова откинулся на спинку кресла.

– Что же? – сказал мистер Трой, – составили вы свое мнение о деле?

– Да, я составил свое мнение.

– Какое же?

Вместо ответа старый Шарон таинственно подмигнул мистеру Трою и со своей стороны предложил вопрос.

– Вот что я вам скажу: очень вас стеснит расход в десять фунтов?

– Это смотря по тому, – отвечал мистер Трой, – на какой предмет требуются эти деньги.

– Видите ли, – сказал старый Шарон, – я могу сказать вам мое мнение за вашу гинею, но помните, что это будет мнение, основанное на слухах, а вы как юрист понимаете, чего это стоит. Рискните израсходовать десять фунтов, говоря английским языком, заплатите их за мое время и труды в запутанном сложном деле, и я сообщу вам мнение, основанное на моей опытности.

– Говорите яснее, – сказал мистер Трой. – Что вы обещаете сказать нам, если мы заплатим десять фунтов?

– Я обещаю назвать вам лицо или лиц, на которых падает подозрение. И если вы пожелаете далее пользоваться моими услугами, я обещаю (прежде чем вы заплатите мне еще хоть полпенни) доказать, что я прав, схватив вора.

– Послушаем прежде ваше мнение за гинею, – сказал мистер Трой.

Старый Шарон снова открыл рот во всю ширину, смех его был еще громче и яростнее.

– Вы мне нравитесь! – сказал он мистеру Трою, – вы так чертовски любите ваши деньги. Боже! Как вы должны быть богаты! Теперь слушайте. Вот мое мнение за гинею: подозревайте в этом деле решительно всякого, на кого только может пасть подозрение.

Муди, внимательно слушавший, вздрогнул и переменился в лице при этих словах. Мистер Трой казался совершенно разочарованным и не старался скрывать этого.

– Это все? – спросил он.

– Все? – цинически повторил негодяй. – Хорош юрист! Что же еще я могу сказать, когда я не уверен, что свидетель, давший мне показание, не ввел меня в заблуждение. Разве я говорил с девушкой и составил о ней собственное мнение? Нет! Разве я был введен к слугам (в качестве бродяги, человека который чистит сапоги или чего бы то ни было) и составил мое мнение о них? Нет! Я принимаю ваши мнения на веру и говорю вам, как бы я взялся за дело, если б они были также моими мнениями, и это стоит гинеи, чертовски стоит для такого богатого человека, как вы!

Логика старого Шарона невольно произвела некоторое действие на мистера Троя. Взгляд этот был согласен с его собственным – отрицать этого было нельзя.

– Если бы даже я согласился на ваше предложение, – сказал он, – я буду против того, чтобы вы беспокоили молодую девушку назойливыми допросами, или могли быть введены в качестве шпиона в респектабельный дом.

Старый Шарон сжал свои грязные кулаки и с комическим нетерпением барабанил ими по столу, пока мистер Трой говорил.

– Какого черта вы понимаете в моем способе вести дела? – разразился он, когда юрист кончил. – Один из нас двоих говорит, как прирожденный идиот, и (заметьте) это не я. Смотрите, ваша молодая девица отправляется на прогулку и встречает грязного оборванного старого нищего – я и теперь похож на оборванного старого нищего, не правда ли? Хорошо. Старый бродяга ноет и стонет, рассказывает длинную историю, получает от девицы пятипенсовую монету и тем временем узнает ее со всех сторон так же хорошо, как если б она была его произведением, и, заметьте (!), не сделав ей ни одного вопроса, и вместо того, чтобы докучать ей, он еще сделает ее счастливою, дав ей повод к доброму делу. Постойте! Я еще не покончил с вами… Кто чистит вам сапоги? Смотрите! – Он сбросил своего мопса с колен, нагнулся под стол, снова появился со старым сапогом и банкой ваксы в руках и с неистовым усердием принялся чистить его. – Я, знаете ли, выхожу иногда прогуляться, должен же я принарядиться. – Продолжая работать, он принялся напевать сентиментальную песню, хорошо всем известную в Англии в самом начале нынешнего столетия:

Все приятности в ней вижу,

Как мила и как прекрасна,

Но моей она не будет,

Отдала другому сердце.

Тра-ла-ла-ла тра-ла-ла.

– Люблю песнь о любви. Чисть живее! Чисть сильнее! Пока не увижу свое прекрасное лицо в сапоге, как в зеркале. Ага! Вот славный, безобидный, веселый старикашка, поет и шутит за работой, и всем в кухне становится весело. Что вы скажете? Скажете ли: «Это чужой человек, не говорите с ним слишком откровенно?» Вам будет стыдно за себя, если вы вздумаете говорить так о бедном старикашке, который одною ногой уже стоит в могиле. Добрая кухарка даст ему хороший кусок на обед, лакей Джон поищет для него что-нибудь из старого платья. А когда он выслушает все, что ему нужно было слышать, и не явится на следующий день работать, что, вы думаете, будут говорить о нем слуги? Скажут ли они: «К нам приходил шпион?» Ага! Вы и теперь знаете, что нет. Бедного веселого старикашку, должно быть, зашибли на улице или лихорадка его схватила, а то так отправился на приходское кладбище – вот что будут говорить в людской. Испытайте меня в вашей собственной кухне и посмотрите, сочтет ли меня ваша прислуга за шпиона. Ну, ну, господин юрист! Выкладывайте-ка десять фунтов и не будем больше терять драгоценного времени на разговоры об этом предмете!

– Я подумаю и извещу вас, – сказал мистер Трой.

Старый Шарон захохотал яростнее прежнего и поспешно заковылял к тому месту, где сидел Муди. Положив одну руку на плечо управляющего, он насмешливо указал другою на мистера Троя.

– Вот что, мистер Молчун! Держите пари в пять фунтов, что я никогда больше не встречусь с этим юристом!

Молчаливо внимательный (кроме ответов на расспросы) во все время свидания, Муди ответил возможно кратко: «Я не держу пари». Он не выказал неудовольствия по поводу фамильярности Шарона, и, казалось, ему даже нравилась его странная болтовня. Старый плут, по-видимому, произвел на него серьезное впечатление. Когда мистер Трой, подавая ему пример, встал, чтоб идти, он продолжал сидеть и смотрел на законника с таким видом, как будто ему жаль было расстаться с атмосферой табачного дыма, наполнявшего грязную комнату.

– Имеете вы сказать что-нибудь прежде, чем мы уйдем? – спросил мистер Трой.

Муди медленно встал и посмотрел на старого Шарона.

– Не теперь, сэр, – отвечал он, снова отворачиваясь после минутного размышления.

Старый Шарон по-своему объяснил взгляд и ответ Муди. Он тотчас же отвел его в другой угол комнаты.

– Вот что, – начал он шепотом. – Скажите мне правду, по чести, знаете ли, вы так же богаты как этот юрист?

– Разумеется, нет.

– Видите ли, для небогатого человека я согласен на половинную цену. Если вы вздумаете вернуться и заплатить мне из собственных денег, с вас я возьму пять фунтов. Да-да. Подумайте-ка об этом, подумайте!

– Ну что же? – сказал мистер Трой, держа отворенную дверь в ожидании своего спутника.

Когда Муди присоединился к нему, он оглянулся на Шарона. Старый плут снова уселся в свое кресло, держа собаку на коленях, трубку в зубах, а в руках французский роман, представляя ту же картину неряшливого комфорта, какую они увидели, входя в комнату.

– Всего доброго, – сказал мистер Трой с высокомерной снисходительностью.

– Не мешайте мне! – возразил старый Шарон, поглощенный чтением. – Вы получали все, что следовало за вашу гинею. Боже! Какая прекрасная книга! Не мешайте мне!

– Наглый негодяй! – сказал мистер Трой, когда они вместе с Муди были снова на улице. – Что это вздумалось моему другу рекомендовать его? Подумать, чтоб я решился дать ему десять фунтов! Я считаю пропавшею даже гинею, которую дал ему.

– Прошу извинить меня, сэр, – сказал Муди, – я не вполне согласен с вами.

– Как! Разве вы хотите сказать, что поняли его изречение оракула: подозревайте решительно всякого, на кого только может пасть подозрение. Какой вздор!

– Я не говорю, что понял, сэр. Но эти слова заставали меня задуматься.

– Задуматься о чем? Вы подозреваете, кто именно совершил кражу?

– Простите меня великодушно, мистер Трой, но я желал бы подождать, прежде чем ответить на этот вопрос.

Мистер Трой внезапно остановился и недоверчиво посмотрел на своего спутника.

– Вы хотите пригласить за свой счет агента сыскной полиции? – спросил он.

– Нет ничего, что бы я ни решился испытать, чтобы помочь мисс Изабелле в этом деле, – отвечал Муди твердо. – Я скопил на службе у леди Лидиард несколько сот фунтов и готов истратить их все до последнего фартинга, если бы мог надеяться открыть вора.

Мистер Трой снова пошел.

– Мисс Изабелла, по-видимому, имеет в вас хорошего друга, – сказал он.

Он был (может быть, бессознательно) несколько оскорблен независимым тоном, каким говорил управляющий, после того как он сам принял за себя заботу о восстановлении доброго имени девушки.

– Мисс Изабелла имеет во мне преданного слугу и раба! – отвечал Муди с порывом отрасти.

– Охотно верю и ничего не могу возразить против этого, – проговорил мистер Трой. – Но не забудьте, что у молодой особы кроме вас есть и другие преданные друзья. Я, например, тоже преданный ее друг. Я обещал помочь ей, и намерен сдержать слово. Вы простите меня, если я прибавлю, что моя опытность и осторожность может быть не менее полезна, чем ваш энтузиазм. Я достаточно знаю свет, чтобы с разбором и осторожностью доверяться посторонним людям. Вам это не повредит, мистер Муди, если и вы будете следовать моему примеру.

Мистер Муди принял этот упрек с примерным терпением и покорностью.

– Если вы имеете предложить что-нибудь, сэр, что послужило бы в пользу мисс Изабелле, – сказал он, – я буду счастлив оказать вам в этом хоть бы ничтожную помощь.

– А если нет? – спросил мистер Трой, сознавая при этом вопросе, что не может ничего предложить.

– В таком случае, сэр, я должен буду поступить по-своему и не винить никого, если не буду иметь успеха.

Мистер Трой не сказал более ни слова. На ближайшем повороте он расстался с Муди.

Обсуждая про себя все происшедшее, он решил воспользоваться ближайшим случаем, чтобы посетить Изабеллу в доме тетки и предупредить девушку при дальнейших сношениях с мистером Муди не слишком полагаться на его осторожность. «Я угадываю, – думал юрист, – что он хочет предпринять. Безрассудный простак пойдет опять к старому Шарону!»

Глава X

Возвратясь в свою контору, мистер Трой нашел в числе ожидавшей его корреспонденции письмо от той самой особы, забота о коей занимала главнейшим образом его мысли. Изабелла Миллер писала в следующих выражениях:

«Милостивый государь, тетка моя, мисс Панк, весьма желает при первой возможности посоветоваться с вами по делу. Хотя Соут-Морден находится с небольшим в получасе езды по железной дороге от Лондона, мисс Пинк не осмеливается, однако же, просить вас посетить ее, слишком хорошо зная, как для вас дорого время. Потому не будете ли вы так добры, дать мне знать, когда вам будет удобно принять мою тетку в вашей конторе в Лондоне? Верьте, милостивый государь, всегдашнему уважению вашей Изабеллы Миллер.

„Р. S. Мне поручено еще сообщить вам, что предметом совещания будет прискорбное событие, происшедшее в доме леди Лидиард“.

„Лужайка“. Соут-Морден. Вторник.

Мистер Трой улыбнулся, прочтя письмо. „Слишком формально для молодой девушки“, – подумал он про себя.

„Каждое слово письма написано под диктовку мисс Пинк“. Он не долго раздумывал, как поступить. Он видел настоятельную необходимость предостеречь Изабеллу, и теперь представлялся удобный случай. Он послал за своим старшим клерком и просмотрел список свиданий, назначенных на этот день. В числе дел не было ничего такого, что его клерк не мог бы исполнить так же хорошо, как он сам. Мистер Трой справился с расписанием поездов, велел подавать экипаж и с ближайшим поездом выехал в Соут-Морден.

Соут-Морден был в то время (остался и до ныне) одною из тех первобытных деревень, не затронутых ходом новейшего прогресса, какие еще попадаются в ближайшем соседстве Лондона. Только тихие поезда останавливались здесь на станции, и дела было так мало, что начальник станции со сторожем разводили цветы на насыпи и ухаживали за чахлой лианой над окнами пассажирской комнаты. Обратившись спиной к железной дороге и идя вдоль единственной улицы Соут-Мордена, вы очутитесь как бы в старой Англии за два столетия назад. Коттеджи старинной постройки с плотно притворенными окнами; свиньи и куры, спокойно прогуливающиеся по дороге; почтенная церковь, окруженная тенистым кладбищем; бакалейная лавка, где продается все, что угодно, и мясная лавка, где ничего не продается; немногочисленные жители, которые любят позевать на прохожего, и немытые ребятишки, представляющие картину неопрятного здоровья; бряцанье цепи с бадьей у общественного колодца и стук падающих кеглей на заднем дворе трактира; пруд для лошадей на небольшой открытой площадке и старый вяз с деревянными скамьями вокруг на другом открытом месте – вот что можно было видеть и слышать в Соут-Мордене, проходя вдоль по деревне.

В расстоянии около полумили за последним старым коттеджем снова встречалась новая Англия в виде ряда небольших вилл, выстроенных предприимчивым лондонским строителем, купившим здесь землю за бесценок. Каждая вилла окружена была особым садиком, примыкавшим к каменистой дороге, за которою шли поля, ограниченные поросшими лесом холмами. В солнечный день эти виллы неприятно блестели краснотой нового кирпича, и каждая назойливо представляла вашему вниманию свое бессмысленное название, начертанное яркими красками на косяке ворот. Справляясь с этими надписями, мистер Трой в свое время дошел до виллы называвшейся „Лужайка“, по-видимому, оттого что пред домом была маленькая круглая куртина[9], поросшая травой. Так как ворота оказались запертыми, то он позвонил.

Впущенный нарядною, опрятною и застенчивою маленькою служанкой, мистер Трой оглянулся вокруг в молчаливом изумлении. Куда бы он ни обратил свои взоры, повсюду встречала его прибитая на дощечке или написанная на стене инструкция для посетителей, воспрещавшая делать одно, предписывавшая другое, по мере перехода от ворот к дому. В стороне куртины надпись на дощечке предостерегала его, что он не должен ходить по траве. С другой стороны нарисованная рука указывала вдоль стены на надпись, предварявшую, что следует идти в этом направлении, если желают попасть в кухню. Пред крыльцом на площадке, усыпанной гравием, надпись, аккуратно выложенная из мелких белых раковинок, напоминала ему „не забыть снять калоши“. Надпись свинцовыми буквами на ступеньке крыльца приглашала его словами „Добро пожаловать!“ На ковре в сенях большие черные буквы остановили его внимание, приглашая „Вытирать ноги“. Даже вешалке в передней не было дозволено говорить самой за себя, над ней была надпись: „Для шляп и верхнего платья“, другая надпись в повелительном тоне выражалась касательно мокрых зонтиков: „Ставьте здесь!“.

Передав нарядной маленькой служанке свою карточку, мистер Трой приглашен был войти в приемную нижнего этажа. Он не имел еще времени осмотреться, как внутренняя дверь отворилась и в комнату на цыпочках вошла Изабелла. Она имела вид утомленный и встревоженный. Когда она пожимала руку старому юристу, он не видел на лице ее хорошо памятной ему былой очаровательной улыбки.

– Не говорите, что вы видели меня, – прошептала она. – Я не имею права входить в комнату, пока тетушка не позовет меня. Прежде чем я убегу, скажите мне две вещи. Как поживает леди Лидиард? И нашли ли вы вора?

– Леди Лидиард чувствовала себя хорошо, когда я в последний раз виделся с нею, в розысках же наших до сих пор мы еще не имели успеха.

Ответив таким образом на предложенные вопросы, мистер Трой решил, воспользовавшись случаем, предупредить Изабеллу касательно управляющего.

– Один вопрос с моей стороны, – сказал он, удерживая ее за руку. – Ожидаете ли вы, что Муди посетит вас здесь?

– Я уверена, что он будет у меня, – сказала Изабелла с чувством. – Он обещал приехать вследствие моей настоятельной просьбы. Я не подозревала, какое у него доброе сердце, пока это несчастие не обрушилось на меня. Моя тетушка, которая нелегко сходится с чужими, почувствовала к нему восторженное уважение. Не могу передать вам, как внимателен он был ко мне на пути сюда и с какою добротой и благородством он говорил при прощании, – она замолчала и отвернулась. На глазах ее показались слезы. – В моем положении, – проговорила она слабым голосом, – становишься особенно чувствительною к добрым отношениям. Не беспокойтесь обо мне, мистер Трой.

Юрист помолчал несколько минут, чтобы дать ей оправиться.

– Я совершенно согласен, друг мой, с вашим мнением касательно Муди, – сказал он. – В то же время я считаю долгом предупредить вас, что его рвение послужить вам может вывести его за пределы осторожности. Он может слишком увлечься кажущеюся возможностью проникнуть в тайну, какою окружена пропажа денег и если вы не будете осторожны, может возбудить в вас ложные надежды. Во любом случае вы можете принять к сведению всякий совет, какой он может вам дать, но прежде чем вы решитесь принять окончательно его мнение, посоветуйтесь со мной и послушайтесь того, что я вам скажу по этому поводу. Не думайте, что я пытаюсь вселить в вас недоверие к этому доброму другу, – прибавил он, заметив, что Изабелла глядит на него с недовольным изумлением. – Я только предостерегаю вас, что рвение Муди быть вам полезным может увлечь его на ложный путь. Понимаете вы, что я хочу сказать?

– Да, сэр, – холодно ответила Изабелла, – я вас понимаю. Теперь позвольте мне уйти. Тетушка сейчас выйдет и не должна застать меня здесь.

С холодно почтительным поклоном она вышла из комнаты.

„Это в награду за все старания втолковать что-то девушке!“ – подумал мистер Трой, оставшись один. – Дурочка, по-видимому, думает, что я завидую месту, какое занимает Муди в ее расположении. Как бы то ни было, я исполнил свой долг и не могу сделать ничего более!»

Он окинул глазами комнату. Ни один стул не был сдвинут с места, не говоря уже о том, что на них не было ни пылинки. Стол был отполировав так, что за него больно было смотреть; украшения на нем имели такой вид, как будто их не касалась рука ни одного смертного; фортепиано было вещью, коею можно было любоваться издали, а не инструментом для игры; вид ковра заставил мистера Троя с нервною дрожью взглянуть на подошвы своих сапог, а диван (защищенный белыми вязаными накидками), казалось, говорил всеми словами: «Сядьте на меня, если осмелитесь!» Мистер Трой подошел к книжному шкафу, стоявшему в дальнем углу комнаты. Книги были в таком совершенстве и так плотно расставлены на полках, что немалого труда стоило вынуть одну из них. Когда он, наконец, преуспел в этом, он увидел, что в руках у него была История Англии. На обертке он встретил новое письменное предостережение: «Книга эта принадлежит учебному заведению для девиц мисс Пинк и не должна быть уносима из библиотеки». Год, сопровождавший эту надпись, указывал, что она была сделана десять лет тому назад. Оказывалось, таким образом, что мисс Пинк бывшая школьная учительница, и мистер Трой начал понимать некоторые из своеобразных особенностей ее жилища, которые до того времени ставили его в тупик.

Только что удалось ему поставить книгу на место, как дверь снова отворилась, и тетка Изабеллы вошла в комнату.

Если бы мисс Пинк по каким-нибудь обстоятельствам таинственно исчезла из своего дома, полиция была бы поставлена в величайшее затруднение в виду необходимости составить описание примет пропавшей особы. Самый тонкий наблюдатель не мог бы подметить ничего выдающегося или примечательного в ее наружности. Пишущий эти строки в отчаянии вынужден изобразить ее портрет рядом отрицаний. Она была ни молода, ни стара, не высокого и не низкого роста, не толста и не худощава; никто бы не мог назвать черты ее лица привлекательными, равно как никто бы не назвал ее безобразною; в ее голосе, выражении, манере или одежде не было ничего, что хотя бы малейшим образом отличалось от голоса, выражения, манеры и одежды пятисот тысяч других незамужних особ ее возраста и положения в свете. Если бы попросить ее, чтоб она сама характеризовала себя, она ответила бы: «Я благородная девица»; если бы вы простерли свои расспросы далее, желая узнать, каким из своих многочисленных талантов она дорожит всего более, она отвечала бы: «Искусством вести разговор». Кроме того, она была мисс Пинк из Соут-Мордена. И сказав это, мы сказали о ней все.

– Прошу садиться, сэр. Сегодня прекрасный день после продолжительной сырой погоды. Говорят, что такое время года неблагоприятно для шпалерных плодовых деревьев. Не могу ли я предложить вам подкрепиться чем-нибудь после вашего путешествия?

В таких выражениях и самым плавным голосом мисс Пинк начала разговор.

Мастер Трой в своем вежливом ответе сделал несколько общих замечаний о красоте окрестностей. Даже юрист не мог, сидя в присутствии мисс Пинк и слушая ее разговор, не чувствовать себя обязанным «быть паинькой», как говорят няньки.

– Очень любезно с вашей стороны, мистер Трой, что вы почтили меня вашим посещением, – продолжала мисс Пинк. – Я хорошо знаю, как дорого время для деловых людей, а потому буду просить вас извинить меня, если я поспешу перейти к предмету, по поводу которого я желала посоветоваться с вашею опытностью.

При этих словах мисс Пинк скромно разгладила свое платье на коленях, а юрист поклонился. Доведенный до высокого совершенства разговор мисс Пинк имел, может статься, один недостаток – выражаясь точно, он вовсе не был разговором. На слушателей он производил скорее впечатление чтения вслух бойко написанного условно вежливого письма.

– Обстоятельства, при которых моя племянница Изабелла оставила дом леди Лидиард, – продолжала мисс Пинк, – так невыразимо грустны, скажу более, так глубоко прискорбны, что я запретила ей упоминать о них в моем присутствии и рассказывать о них на будущее время кому-нибудь, кроме меня. Обстоятельства эти вам известны, мистер Трой, и вы поймете мое негодование, когда я в первый раз узнала, что дочь моей сестры подозревается в воровстве. Я не имею чести знать леди Лидиард. Она не графиня кажется? Да, да. Муж ее был только барон. Я не знакома с леди Лидиард и не решаюсь высказать, что я думаю о ее поведении в отношении моей племянницы.

– Извините меня, сударыня, – прервал ее мистер Трой. – Прежде чем вы скажете еще что-нибудь о леди Лидиард, я должен просить позволения заметить…

– Простите, – в свою очередь перебила его мисс Панк. – Но я никогда не делаю поспешных заключений. Поведение леди Лидиард не может быть оправдано никакою защитой, как бы искусна она ни была. Вы, может быть, не знаете, сэр, что принимая в свой дом мою племянницу, леди Лидиард приняла девицу благородную и по рождению, и по воспитанию. Оплакиваемая мною покойная сестра моя была дочь священника английской церкви. Едва ли мне следует напоминать вам, что в этом качестве она может быть названа леди. При благоприятных обстоятельствах дед Изабеллы со стороны матери мог бы быть архиепископом Кентерберийским и имел бы первенство пред всею палатой пэров, за исключением только принцев королевской крови. Я не решусь утверждать, чтобы со стороны отца племянница моя имела такое же хорошее родство. Сестра моя изумила, я не хочу сказать огорчила нас, выйдя замуж за аптекаря. Хотя аптекарь – не то, что простой торговец, он джентльмен, служащий благородной медицинской профессии и являющийся такою же уважаемой фигурой, как ученые доктора. Вот и все. Приглашая Изабеллу жить у нее, леди Лидиард, повторяю, обязана была помнить, что у нее будет жить благородная молодая девица. Она не помнила этого – это первое оскорбление, она заподозрила мою племянницу в воровстве – это второе.

Мисс Пинк остановилась, чтобы перевести дух. Мистер Трой сделал вторую попытку быть услышанным.

– Не позволите ли вы мне, сударыня, оказать два слова?

– Нет, – сказала мисс Пинк, выказывая величайшее упрямство под самою мягкою и вежливою формой. – Время ваше, мистер Трой, поистине слишком драгоценно! Да и ваш высокий ум не в состоянии оправдать поведение, которое очевидно не имеет оправдания. Теперь, когда вам известно мое мнение о леди Лидиард, вы не удивитесь, услышав, что я отказываюсь доверять ее лордству. Она может производить или нет необходимое расследование для восстановления доброго имени моей племянницы. Но в деле таком серьезном, касающемся, могу сказать, моего долга относительно памяти моей сестры и родных, я не оставлю ответственности на леди Лидиард. Я возьму ее на себя. Позвольте мне прибавить, что я в состоянии буду уплачивать необходимые расходы. Ранние годы моей жизни, мистер Трой, были посвящены воспитанию молодых девушек. Я имела счастье заслужить доверие родителей и строго соблюдала золотое правило экономии. Оставив занятия, я была в состоянии поместить мой скромный, очень скромный капитал в сохранную кассу. Часть его к услугам моей племянницы для восстановления ее доброго имени, и я желала бы передать производство расследования в ваши руки. Вы знакомы с делом, и оно, естественно, должно быть поручено вам. Я не решилась бы, поистине я не могла бы решиться, рассказать о нем постороннему. Вот дело, по поводу которого я желала посоветоваться с вами. Пожалуйста, не говорите ничего более о леди Лидиард – предмет этот невыразимо для меня неприятен. Я осмелюсь обратиться к вашей доброте, прося вас сказать только, удалось ли мне выразить мою мысль в понятной форме.

Мисс Пинк отклонилась к спинке креола в точности на такой угол, какой дозволен законами приличия, положила левый локоть на ладонь правой руки и слегка подперла пальцами щеку. В таком положении она ожидала ответа мистера Троя – живое олицетворение упрямства в самой респектабельной форме.

Если бы мистер Трой не был юристом, другими словами, если б он не имел способности настойчиво преследовать собственную цель, невзирая на всевозможные неудачи и затруднения, мисс Пинк продолжала бы невозмутимо оставаться при собственном мнении. Но теперь мистер Трой достиг, наконец, того, чтоб его выслушали, и мисс Пинк суждено было узнать другую сторону дела, как бы упрямо она ни закрывала на нее глаза.

– Я крайне обязан вам, сударыня, за выражение вашего доверия ко мне, – начал мистер Трой, – в то же время я должен просить вас простить меня, если я откажусь принять ваше предложение.

Мисс Пинк не ожидала такого ответа. Поспешный отказ юриста причинил ей досаду и изумление.

– Почему вы отказываетесь помочь мне? – спросила она.

– Потому, – отвечал мистер Трой, – что мои услуги уже обещаны, в интересе мисс Изабеллы, другому клиенту, делами которого я занимаюсь уже более двадцати лет. Клиент этот…

Мисс Пинк не дала ему договорить.

– Вам нет надобности беспокоиться называть имя вашего клиента, – сказала она.

– Клиент этот, – настойчиво продолжал мистер Трой, – горячо любит Изабеллу…

– Об этом можно иметь разные мнения, – снова перебила мисс Пинк.

– И верит в невинность мисс Изабеллы, – продолжал не сдававшийся юрист, – так же твердо, как вы.

– Если леди Лидиард верит невинности моей племянницы, – сказала мисс Пинк, внезапно выпрямившись на своем кресле, – почему же моя племянница, из уважения к себе, вынуждена была оставить дом леди Лидиард?

– Вы согласитесь, сударыня, – отвечал осторожно мистер Трой, – что мы все в этом испорченном мире можем стать жертвой кажущихся обстоятельств. Ваша племянница сделалась жертвой их, невинною жертвой. Она благоразумно удалилась из дома леди Лидиард до тех пор, пока не будет доказана ложность этих кажущихся обстоятельств, и положение ее в этом доме не будет восстановлено.

У мисс Пинк было готовое возражение.

– Другими словами, это значит признать, что на мою племянницу падает подозрение. Я женщина, мистер Трой, но даже и меня нелегко обмануть, как вы, по-видимому, предполагаете.

Мистер Трой обладал замечательною выдержкой. Но и он начинал сознавать, что способность мисс Пинк вывести человека из терпения, могла возыметь свое действие.

– Мне не приходило в голову намерение обманывать вас, – горячо возразил он. – Что же касается вашей племянницы, то с тех пор, как я знаю леди Лидиард, мне никогда не случалось видеть ее так расстроенною, как в то время, когда мисс Изабелла оставляла ее дом.

– В самом деле? – сказала мисс Пинк с недоверчивою улыбкой. – В обществе, к которому принадлежу я, когда мы беспокоимся о ком-нибудь, мы стараемся по возможности утешить этого человека письмом или спешим посетить его. Но ведь я не графиня.

– Леди Лидиард в моем присутствии обещала навестить мисс Изабеллу, – сказал мистер Трой. – Леди Лидиард одна из великодушнейших женщин в мире!

– Леди Лидиард приехала! – раздался веселый голос за дверью.

В то же мгновение Изабелла стремительно вбежала в комнату, в своем возбужденном состоянии не замечая грозного присутствия мисс Пинк.

– Простите, тетушка! Я была наверху у окна и увидела, что у ворот остановилась карета. Томми тоже приехал! Милый, он увидел меня в окно! – восклицала бедная девушка и глаза ее сияли восторгом, когда среди топота лошадиных копыт и шума колес раздавался лай собаки.

Мисс Пинк медленно встала с таким достоинством, какое могло быть прилично для встречи не только одной леди, но и всех пэров Англии.

– Успокойся, друг мой Изабелла, – проговорила она. – Благовоспитанная девица никогда не должна позволять себе неумеренных восторгов. Стань около меня сбоку, немного позади.

Изабелла повиновалась. Мистер Трой остался на месте и внутренне радовался своему торжеству над мисс Пинк. Если бы леди Лидиард была с ним в заговоре, она не могла бы выбрать более удобного времени для своего посещения. После минутного ожидания карета подкатила к дверям, послышался стук лошадиных копыт по гравию, колокольчик громко зазвонил, Томми, освобожденный из кареты и рвавшийся на свободу, удвоил свой хриплый лай. Никогда еще такое беспорядочное смешение звуков не нарушало спокойствия виллы мисс Пинк!

Глава XI

Нарядная маленькая служанка выбежала наверх из своей скромной маленькой кухни, смущенная необходимостью отворить дверь. Мисс Пинк, оглушенная лаем, только что успела проговорить: «Какая неблаговоспитанная собака», как шум от падения мелких предметов в прихожей и неистовое скребетанье когтей по клеенке возвестили вторжение Томми в дом. Когда появилась служанка, провожая леди Лидиард, вбежала и собака. Она порывисто бросилась на Изабеллу и, без сомнения, сшибла бы ее с ног, если бы та не успела сесть на стоявший позади нее стул. Принятое на колени преданное животное едва не задушило ее своими ласками. Собака лаяла и визжала от радости, что снова видела Изабеллу. Соскочив с коленей, она со всех ног принялась бегать вокруг комнаты, и каждый раз, пробегая мимо мисс Пинк, выставляла два ряда своих белых зубов и пыталась ухватить ее за щиколотки. Истощив, наконец, избыток своей энергии она опять вскочила на колени к Изабелле, высунув трепещущий язык, медленно помахивая хвостом и устремив на мисс Пинк взгляд который, казалось, спрашивал, как ей нравится присутствие собаки в ее гостиной?

– Надеюсь, что моя собака не обеспокоила вас, сударыня? – сказала леди Лидиард, приближаясь от двери, где она стояла, выжидая, пока утихнет бешеная радость Томми.

Мисс Пинк, колеблясь между ужасом и негодованием, встретила вежливый вопрос леди Лидиард церемонным поклоном и ответом, в котором заключался упрек полный достоинства.

– Ваша собака, миледи, кажется, не вполне благовоспитанное животное.

– Благовоспитанное? – повторила леди Лидиард, как будто это выражение было совершенно непонятно для нее. – Вероятно, вам мало случалось иметь дела с собаками, сударыня. – Она повернулась к Изабелле и нежно поцеловала ее. – Поцелуй меня, дорогая, ты не знаешь, как я была несчастна с тех пор, как ты меня оставила. – Она опят взглянула на мисс Пинк. – Вы, может быть, не знаете, сударыня, как привязана моя собака к вашей племяннице. Многие из великих людей (имена которых я не могу припомнить в настоящую минуту) говорят, что любовь собаки есть самая трогательная и бескорыстная из земных привязанностей. – Обратясь в другую сторону, она увидела юриста. – Как поживаете, мистер Трой? Приятная неожиданность встретить вас здесь. Дом мой стал так мрачен без Изабеллы, что я решительно не могла противиться желанию поскорее увидеть ее. Когда вы больше привыкнете к Томми, мисс Пинк, вы поймете и полюбите его. Ты понимаешь и любишь его, дитя мое, не правда ли? Ты выглядишь не совсем хорошо. Я возьму тебя с собою, как только лошади отдохнут. Мы никогда не будем счастливы друг без друга.

Окончив свои приветствия, выразив свои чувства и защитив свою собаку – по обыкновению все за раз, не переводя духа, леди Лидиард села около Изабеллы и раскрыла большой зеленый веер, висевший у нее да цепочке у пояса.

– Вы не можете себе представить, мисс Пинк, как толстые люди страдают в жаркую погоду, – проговорила леди Лидиард, усердно махая своим веером.

Мисс Пинк скромно опустила глаза в землю.

«Толстый», можно ли употреблять такое грубое выражение и вообще прилично ли знатной даме говорит об избытке мяса на своих костях!

– Не могу ли я предложить вам что-нибудь, – жеманно спросила мисс Пинк, – не угодно ли вам чаю?

Леди Лидиард покачала головой.

– Стакан воды?

Леди Лидиард отвергла последнее гостеприимное предложение восклицанием, выразившим отвращение.

– Нет ли у вас пива? – спросила она.

– Прошу простить меня, миледи, – сказала мисс Пинк, сомневаясь в верности показания собственных ушей. – Вы сказали – пива?

Леди Лидиард порывисто замахала своим веером.

– Да, точно так! Пива! Пива!

Мисс Пинк встала, слегка поморщившись, и позвонила.

– Я думаю, Сусана, у вас есть пиво внизу? – сказала она, когда девушка появилась в дверях.

– Есть, мисс.

– Принесите стакан для леди Лидиард, – сказала мисс Пинк, продолжая внутренне протестовать.

– Принесите пиво в кувшине, – закричала леди Лидиард, когда служанка уже скрылась за дверью. – Я люблю сама вспенить его, – продолжала она, обращаясь к мисс Пинк. – Иногда Изабелла наливала мне, когда была дома, не правда ли, друг мой?

Мисс Пинк выжидала случая заявить свои права на племянницу, после того как леди Лидиард выразила намерение взять Изабеллу с собою. Случай этот теперь представился.

– Простите меня, миледи, – сказала она, – если я замечу, что дом моей племянницы находится под моею скромною кровлей. Я надеюсь, что умею должным образом оценить вашу доброту к Изабелле, но пока она будет предметом оскорбительного недоразумения, она останется у меня.

Леди Лидиард сердито захлопнула свой веер.

– Вы совершенно ошибаетесь, мисс Пинк. Вы, без сомнения, сами того не желая, выражаетесь в высшей степени несправедливо, говоря, что ваша племянница служит предметом подозрения для меня или для кого бы то ни было в моем доме.

Мистер Трой, слушавший до того времени спокойно, теперь вмешался чтобы прекратить спор, прежде чем он мог перейти в личную ссору. Его тонкая наблюдательность и близкое знакомство с характером своего клиента вполне открывали ему, что происходило в уме леди Лидиард. Войдя в дом, она чувствовала (может быть, бессознательно) ревность к мисс Пинк, наследовавшей после нее расположение Изабеллы и естественной покровительнице девушки в настоящих обстоятельствах. Вдобавок к этому, прием, оказанный мисс Пинк ее собаке, рассердил старую леди. Она находила злобное удовольствие оскорблять щепетильное чувство приличия бывшей школьной учительницы и теперь была готова на новые крайности по деликатному вопросу, касательно права Изабеллы оставить дом тетки. Не говоря уже о других причинах, ради самой Изабеллы было чрезвычайно желательно поддержать мирные отношения между обеими дамами. Имея в виду эту добрую цель, мистер Трой воспользовался случаем в первый раз вмешаться в разговор.

– Простите меня, леди Лидиард, – сказал он, – вы касаетесь предмета, который был уже достаточно обсужден между мисс Пинк и мною. Мне кажется, лучше нам не останавливаться бесплодно на событиях прошлого и обратить наше внимание на будущее. Мы все одинаково уверены в безупречном поведении мисс Изабеллы и одинаково интересуемся восстановлением ее доброго имени.

Могли ли эти примирительные слова сами по себе достичь предположенной цели, в этом можно сомневаться. Но когда он умолк явилось могущественное вспомогательное средство в образе пива. Леди Лидиард схватила кувшин и нетвердою рукой наполнила кружку. Мисс Пинк, дрожа за чистоту своего ковра и возмущенная видом графини, пьющей пиво, как прачка, позабыла резкий ответ, бывший у нее на губах, пока говорил юрист.

– Молодо! – сказала леди Лидиард, ставя пустую кружку и относя это восклицание к качеству пива. – Но очень вкусно и прохладительно. Как зовут вашу служанку? Сусана? Вот что, Сусана, я умирала от жажды, вы спасли мне жизнь. Оставьте кувшин, я надеюсь опорожнить его, прежде чем уйду.

Мистер Трой, наблюдавший лицо мисс Пинк, увидел, что настало время снова переменить предмет разговора.

– Заметили вы, миледи, старую деревню по дороге сюда? – спросил он. – Художники находят ее одним из живописнейших мест во всей Англии.

– Я заметила, что это очень грязная деревушка, – отвечала леди Лидиард, все еще склонная быть неприятною мисс Пинк. – Художники могут говорить что угодно, я не вижу чем можно восхищаться в гнилых избушках, дурном дренаже и невежественном народе. Кажется, окрестности имеют некоторые достоинства. На мой взгляд, они скучны.

Изабелла до сих пор ограничивалась старанием, чтобы Томми спокойно сидел на ее коленях. Подобно мистеру Трою, она случайно взглянула на тетку и сочла своим долгом в отношении мисс Пинк сделать попытку защитить окрестности.

– О миледи! Не говорите, что окрестности скучны, – сказала она умоляющим голосом. – Кругом везде такие прекрасные места для прогулок. А когда взойдешь на холм, оттуда открывается превосходный вид.

Ответ леди Лидиард, выразивший добродушное презрение, был совершенством в своем роде. Она потрепала Изабеллу по щеке и проговорила только: «Ну-ну!»

– Миледи не восхищается красотами природы, – заметила мисс Пинк с сострадательною улыбкой. – С летами, без сомнения, зрение начинает слабеть…

– И перестаешь лицемерно восхищаться красотами природы, – добавила леди Лидиард. – Я ненавижу деревню. Мне нужен Лондон и удовольствия общества.

– Отдайте же справедливость и деревне, леди Лидиард, – вставил примирительно мистер Трой. – Вне Лондона также можно найти немало общества, и самого лучшего общества.

– Такого, например, – добавила мисс Пинк, – какое можно встретить в нашем соседстве. Миледи, по-видимому, неизвестно что нас со всех сторон окружают поместья значительных лиц. В числе других могу указать, например, на досточтимого мистера Гардимана…

Леди Лидиард наливавшая себе другую кружку пива внезапно опустила кувшин.

– О ком вы говорите, мисс Пинк?

– Я говорю о вашем соседе, леди Лидиард, досточтимом мистере Гардимане.

– Вы хотите сказать об Алфреде Гардимане, который промышляет лошадьми?

– Об известном джентльмене, владельце знаменитого конского завода, – сказала мисс Пинк, поправляя неучтиво прямую форму, в какой леди Лидиард предложила свой вопрос.

– Бывает он здесь у кого-нибудь? – просила леди Лидиард со внезапным видом тревоги. – Вы знакомы с ним?

– Я имела честь быть представлена мистеру Гардиману на последней нашей цветочной выставке, – ответила мисс Пинк. – До сих пор он еще не почтил меня своим посещением.

Тревога леди Лидиард, по-видимому, несколько уменьшилась.

– Я знала, что завод мистера Гардимана находится в здешнем графстве, – сказала она, – но я не имела понятия, что он в соседстве Соут-Мордена. Как далеко до него, десять или двенадцать миль, а?

– Не больше трех миль, – ответила мисс Пинк. – Мы считаем его нашим близким соседом.

Тревога леди Лидиард возобновилась. Она повернулась и пристально взглянула на Изабеллу. Голова девушки была так низко наклонена над головой собаки, что лица ее почти не было видно. Насколько можно было видеть, она, казалось, совершенно поглощена была нежным вниманием к Томми. Леди Лидиард вывела ее из этого состояния, слегка ударив своим зеленым веером.

– Изабелла, возьми Томми побегать в сад, – сказала она. – Ему наскучило сидеть смирно, и он может надоесть мисс Пинк. Мистер Трой, не будете ли вы так добры, помочь Изабелле управиться с моей дурно воспитанною собакой?

Мистер Трой встал и не совсем охотно вышел вслед и Изабеллой из комнаты. «Они теперь наверно перессорятся до смерти», – подумал он, затворяя дверь.

– Не знаете ли вы, что это значит? – сказал он своей спутнице, присоединяясь к ней при выходе из передней. – Чем мистер Гардиман мог возбудить такой интерес к себе?

Предательский румянец покрыл лицо Изабеллы. Она очень хорошо знала, что нескрываемое восхищение ею со стороны Гардимана было причиной расспросов леди Лидиард. Если б она сказала ему правду, мистер Трой, без сомнения, вернулся бы в гостиную, все равно, найдя для этого достаточный предлог или нет. Но Изабелла была женщина, и нет надобности говорить, что ответ ее был:

– Право, не знаю.

Тем временем свидание с глазу на глаз между оставшимися дамами началась таким образом, что могло бы удивить мистера Троя – обе они молчали. Первый раз в жизни леди Лидиард обдумывала то, что имела намерение оказать, прежде чем действительно сказать это. Мисс Пинк со своей стороны естественно ожидала услышать, что имела сказать леди Лидиард, ожидала до тех пор, пока небольшой запас ее терпения не истощился. Побуждаемая непреодолимым любопытством она заговорила первая.

– Вы желаете сказать мне что-нибудь без свидетелей? – спросила она.

Леди Лидиард еще не кончила своих размышлений. Она сказала «да» и не сказала ничего более.

– Что-нибудь, что касается моей племянницы? – настаивала мисс Пинк.

Все еще погруженная в свои размышления, леди Лидиард встрепенулась и по обыкновению стала говорить то, что думала.

– Вашей племянницы, сударыня. На днях мистер Гардиман был у меня и видел Изабеллу.

– Да, – сказала мисс Пинк, вежливо внимательная, но ни мало пока еще не заинтересованная.

– Это еще не все. Мистер Гардиман восхищен Изабеллой. Он сам сказал мне это в этих самых выражениях.

Мисс Пинк вежливо склонила голову. По-видимому, она была очень польщена и ничего более. Леди Лидиард продолжала:

– Мы смотрим с вами на многие предметы неодинаково. Но я уверена, что мы вполне сойдемся в чувстве живейшего интереса к судьбе Изабеллы. Я позволю себе намекнуть вам, мисс Пинк, что близкое соседство мистера Гардимана нежелательно, пока Изабелла остается в вашем доме.

Говоря эта слова с полным сознанием серьезной важности предмета, леди Лидиард невольно вернулась к манере и выражениям, свойственным даме с ее положением в свете. Мисс Панк, заметив эту перемену, приписывала ее выражению гордости со стороны своей гостьи, которая, говоря об Изабелле, задевала косвенно общественное положение ее тетки.

– Я совершенно не понимаю, что вы хотите сказать, миледи, – холодно сказала она.

Леди Лидиард со своей стороны смотрела с нескрываемым изумлением на мисс Пинк.

– Разве я не сказала уже, что мистер Гардиман восхищается вашею племянницей? – спросила она.

– Это естественно, – сказала мисс Пинк, – Изабелла наследовала личные достоинства своей покойной матери. Если мистер Гардиман восхищается ею, это доказывает, что у мистера Гардимана хороший вкус.

Глаза леди Лидиард открывалась все шире и шире от изумления.

– Возможно ли, – воскликнула она, – чтобы вы не знали, что когда мужчина восхищается женщиной, он не останавливается на этом? Вслед затем он (как обыкновенно выражаются) влюбляется в нее.

– Я так слышала, – сказала мисс Пинк.

– Вы так слышали? – повторила леди Лидиард. – Если мистер Гардиман будет встречаться с Изабеллой, я вам скажу, что вы узнаете. Вы увидите, что мистер Гардиман влюбится в вашу племянницу.

– В пределах дозволенного, леди Лидиард, и, разумеется, получив предварительно мое разрешение, я не вижу препятствия к тому, чтобы мистер Гардиман оказывал исключительное внимание Изабелле.

– Вы с ума сошли! – воскликнула леди Лидиард. – Вы серьезно полагаете, мисс Пинк, что мистер Гардиман может, несмотря ни на что, жениться за вашей племяннице?

Даже вежливость мисс Пинк не могла устоять против такого вопроса. Она с негодованием встала со своего кресла.

– Знаете ли вы, леди Лидиард, что выраженное вами замечание оскорбляет мою племянницу, оскорбляет меня?

– Знаете ли вы кто такой на самом деле мистер Гардиман? – возразила леди Лидиард. – Или же вы судите о его положении в свете по тому занятию, которому он безрассудно посвятил себя? В таком случае я могу сказать вам, что Алфред Гардиман – младший сын одного из старейших пэров Англии, и что его мать в родстве с Вюртембергским королевском домом.

Масс Пинк приняла все эти сведения, не отступив ни на волос от принятой позиции.

– Английская благородная девица может быть приличною партией для всякого, кто пожелает искать ее руки, – сказала мисс Панк. – Мать Изабеллы (вы, может быть, не знаете этого) была дочь священника английской церкви…

– Отец Изабеллы был аптекарь в провинциальном городке, – добавила леди Лидиард.

– Отец Изабеллы, – возразила мисс Пинк, – принадлежал в качестве наиболее ответственного лица к полезной и почтенной медицинской профессии. В самом строгом значении слова Изабеллу можно назвать девицей благородного происхождения. Если вы хотя на минуту усомнитесь в этом, леди Лидиард, вы сделаете мне одолжение, оставив мою комнату.

Эти слова произвели действие, какого мисс Пинк не ожидала – они пробудили достоинство леди Лидиард. Как обыкновенно в подобных случаях, она возвысилась над собственною эксцентричностью. Отвечая мисс Пинк, она говорила и смотрела теперь с вежливостью, исполненною грации, и полным сознанием своего общественного положения.

– Ради Изабеллы и для успокоения собственной совести, – отвечала она, – я скажу еще несколько слов, мисс Пинк, прежде, нежели избавлю вас от моего присутствия. Принимая во внимание мои года и обстоятельства, я могу сказать, что не менее вас знаю законы и обычаи, какими руководствуется современное нам общество. Не оспаривая общественного положения вашей племянницы и не имея и малейшего намерения оскорбить вас, я повторяю, что положение в свете, наследованное мистером Гардиманом, делает для него совершенно невозможным даже помышлять о женитьбе на Изабелле. Вы хорошо сделаете, не давая ему случая видеться с нею наедине. И сделаете еще лучше (ввиду того, что он ваш близкий сосед), если разрешите Изабелле вернуться под мое покровительство, хотя бы только на время. Я буду ждать вашего ответа после того как вы обдумаете его на свободе. А пока, если я чем-нибудь ненамеренно оскорбила вас, я прошу вас простить меня и желаю вам доброго вечера.

Она поклонилась и направилась к двери. Мисс Пинк со всегдашнею готовностью поддерживать свои претензии сделала попытку не уступить знатной даме на ее почве.

– Прежде чем вы уйдете, леди Лидиард, я прошу вас принять моя извинения, если я со своей стороны говорила слишком горячо, – сказала она. – Позвольте мне послать за вашею каретой.

– Благодарю вас, мисс Пинк. Моя карета у постоялого двора в деревне. Я с удовольствием пройдусь пешком по вечернему холодку. Мистер Трой, без сомнения, проводит меня.

Она поклонилась еще раз и спокойно вышла из комнаты.

Выйдя чрез боковую дверь из передней в небольшой садик позади виллы, леди Лидиард нашла Томми, с удовольствием валявшегося на цветочных клумбах мисс Пинк, и Изабеллу с мистером Троем в оживленном разговоре на дорожке. Она обратилась прежде к юристу.

– Лошади мои кормятся на постоялом дворе, – сказала она. – Дайте мне руку, мистер Трой, и проводите меня до деревни, я довезу вас в моем экипаже в Лондон. Я хочу спросить вашего совета по некоторым незначительным делам, и это будет удобный случай.

– С величайшим удовольствием, леди Лидиард. Я только прощусь с мисс Пинк.

– Один совет вам, мистер Трой. Будьте осторожны с мисс Пинк и опасайтесь задеть ее чувство собственного превосходства. Еще одно слово вам на ушко. Мисс Пинк – дура.

По уходе юриста леди Лидиард нежно обняла Изабеллу за талию.

– О чем вы толковала с таким деловым видом с мастером Троем? – спросила она.

– Мы говорила, миледи, об отыскании того, кто украл деньги, – отвечала Изабелла несколько печально. – Это, кажется, гораздо труднее, чем я себе представляла. Я старалась не терять терпения и надежды, но мне тяжело сознавать, что обстоятельства говорят против меня, и напрасно ждать изо дня в день открытия, которое может оправдать меня.

– Ты добрая, милая девушка, – сказала леди Лидиард, – и ты стала для меня еще дороже. Не отчаивайся, Изабелла. С теми средствами, какими располагает мистер Трой для производства следствия и с моими средствами платить, открытие вора не может затянуться. Если ты вскоре не вернешься ко мне, я опять приеду повидаться с тобою. Твоя тетка ненавидит меня, но мне это решительно все равно, – прибавила леди Лидиард, снова обнаруживая недостойную сторону своего характера. – Послушай меня, Изабелла! Я не желаю уменьшать твоего уважения к тетке, но я гораздо более полагаюсь на твой здравый смысл, нежели на ее. В настоящее время дела мистера Гардимана отозвали его во Францию. Может случиться, что тебе придется встретиться с ним по возвращении. Если это случится, держи его подальше от себя, разумеется, вежливым образом. Ну, ну! Нечего краснеть, я не упрекаю тебя, я даю тебе только добрый совет. В твоем положении никакая осторожность не лишняя. Вот и мистер Трой. Тебе придется проводить нас до ворот, Изабелла, а то мы никогда не разлучим Томми с тобой. Я у него на втором плане, первое же место в его расположении принадлежит тебе. Бог да благословит и наградит тебя, дитя мое. Молю Бога, чтобы ты была поскорее со мной в Лондоне. Что же, мистер Трой, чем вы кончили с мисс Пинк? Оскорбили вы эту ужасную «благородную девицу» (ненавистное слово), или же напротив, она поцеловала вас на прощанье?

Мистер Трой загадочно улыбнулся и переменил разговор. Его краткое прощальное свидание с хозяйкой дома было не такого рода, чтоб о нем следовало спешить рассказывать. Мисс Пинк не только положительно уверяла его, что ее гостья самая неблаговоспитанная женщина с какой она только встречалась, но и обвиняла леди Лидиард, что она поколебала ее доверие к аристократии родной страны. «В первый раз в моей жизни, – сказала мисс Пинк, – я почувствовала, что есть нечто говорящее в пользу республиканских взглядов. И я не затрудняясь готова допустить, что конституция Соединенных Штатов имеет свои преимущества».

Глава XII

Совещание леди Лидиард с мистером Троем на обратном пути в Лондон привело к некоторым практическим результатам.

Услыхав от своего адвоката, что следствие по делу о пропавших деньгах на время приостановлено, леди Лидиард сделала одно из тех смелых предложении, которыми она в решительные минуты привыкла удивлять своих друзей.

Ей была известна необыкновенная ловкость французской полиции, и теперь ей пришло в голову, по совещании со своим племянником, мистером Феликсом Свитсэром, послать в Париж, чтобы пригласить оттуда себе на помощь кого-нибудь из агентов парижской полиции.

– Феликс знаком с Парижем совершенно так же, как с Лондоном, – заметила она. – Он свободен и, по всей вероятности, избавит нас от всяких хлопот, взяв дело в свои руки. Во всяком случае, он наверняка может указать, к кому будет нужно обратится в нашем теперешнем положении. Что вы за это скажете?

Мистер Трой выразил сомнение, благоразумно ли будет посвящать иностранца в такое дело, которое требует совершенно полного знакомства с английскими нравами и обычаями. Но, кроме этого замечания, он одобрил мысли леди Лидиард касательно совещания с ее племянником.

– Мистер Свитсэр светский человек, – сказал он. – Объяснив ему дело, мы можем быть уверены, что он осветит его нам с новой точки зрения.

Под впечатлением этого разговора леди Лидиард написала письмо своему племяннику.

На другой день после посещения мисс Пинк все трое собрались у леди Лидиард. Феликс, никогда не отличавшийся аккуратностью, явился на свидание, опоздав по обыкновению. Он извинился, потирая рукой лоб, интонация его голоса выражала усталость и беспомощность страдающего человека.

– Отвратительный английский климат, – сказал мистер Свитсэр. – Страшная тяжесть здешней атмосферы, после живительного воздуха Парижа, невыносимая грязь и лондонская скука убийственно действуют на мои нервы. Ваше письмо застало меня еще в постели, милая тетушка. Вы не можете себе представить, до какой степени я был поражен известием о покраже, я упал на подушки, как убитый. Вам следовало быть несколько осторожнее, миледи, при сообщении подобных неприятных сюрпризов человеку, обладающему таким чувствительным организмом. Впрочем, не беда, мой камердинер настоящее сокровище, он тотчас же принес мне успокоительных капель на кусочке сахара. Одень меня Альфред (его зовут Альфредом), – сказал я ему, – он одел меня, мне это напомнило детские годы, когда на меня натягивали панталончики – с той поры я всегда одевался сам. Не забыл ли Альфред чего-нибудь? Надеты ли подтяжки? Не выскочил ли я в одном жилете?! Дорогая тетушка, мистер Трой, что я могу сказать? Что я могу сделать?

Не показав никакого участия к нервным страданиям племянника, леди Лидиард кивком головы предложила юристу объяснить дело.

– Вы расскажете ему, – сказала она.

– Полагаю, что я выражу желания миледи, – начал мистер Трой, – если скажу, что прежде всего мы желаем знать, как вы смотрите на это дело?

– Расскажите мне его снова, – сказал Феликс.

Терпеливый мистер Трой повторил с начала до конца всю историю.

– Что же? – сказал Феликс.

– На кого, – ответил мистер Трой, – по вашему мнению, падает подозрение в краже? Вы можете смотреть на это дело трезвым взглядом.

– Мне кажется, что вы сию минуту упомянули о священнике, которому были посланы эти деньги. Как его имя?

– Преподобный Самуил Бредсток.

– Вам угодно, чтоб я назвал человека, которого я подозреваю?

– Да, – ответил мистер Трой.

– Я подозреваю преподобного Самуила Бредстока, – сказал Феликс.

– Если вы пришли сюда говорить глупые шутки, – прервала его леди Лидиард, – я советую вам отправляться лучше назад в вашу постель, нам нужно слышать серьезное мнение.

– Я его высказываю, – спокойно ответил Феликс, – во всю свою жизнь я никогда не говорил серьезнее. Вы, миледи, незнакомы с приемом, употребляемым в подобных случаях, надо держаться того, что я назову системой исключений. Итак, падает ли подозрение на ваших честных слуг? Нет. На вашу приемную дочь, миледи? Обстоятельства дела говорят против бедной девушки, но вы ее слишком хорошо знаете. Подозреваете ли Муди? Нет. Гардимана, который был в то время в доме? Смешно и подумать! Но и я был тогда тут же. Не меня ли можете вы подозревать? Эта мысль не менее смешна. Теперь пересчитаем: люди, воспитанница, Муди, Гардиман, Свитсэр – все подозрения. Кто же остается? Преподобный Самуил Бредсток.

Это ловкое изложение «системы исключений» не произвело никакого впечатления на леди Лидиард.

– Вы заставляете нас терять время, – заметила миледи с горечью. – Вы хорошо знаете сами, что говорите вздор.

– Нисколько, – ответил Феликс, – по совести разбирая все возможные джентльменские профессии, я не знаю никого, кто был бы так жаден к деньгам и кто бы меньше стеснялся в способах их приобретения, как священники. Кто другой способен так наскучить с этим вечным клянчанием денег, кто другой вам станет совать под нос свой мешок для сбора, кто будет посылать своего клерка обивать пороги, чтобы выпросить несколько шиллингов под видом «пасхальной жертвы»? Все это делает священник. Бредсток священник, я ставлю вопрос на логическую почву, сбейте меня, если можете, с позиции!

Мистеру Трою хотелось попытаться разубедить Феликса, и он уже начал было говорить в этом смысле, но леди Лидиард благоразумно перебила его.

– Когда человек настойчиво желает говорить глупости, – заметила она, – тогда молчание самый лучший ответ. Поддерживая разговор, вы только поощряете его.

Обратясь к Феликсу, она продолжала:

– Я желаю вам предложить вопрос, но одно из двух: или вы ответите серьезно, или мы расстанемся.

После этого короткого вступления она потребовала мнения о применимости своего намерения касательно приглашения агента французской полиции. Феликс совершенно разделял взгляд мистера Троя на этот предмет.

– Хотя французская полиция, – сказал он, – превосходит английскую в развитии, но она далеко уступает ей в смелости. Французские агенты в состоянии делать чудеса у себя дома, между своими соотечественниками. Но, дорогая тетушка, на земном шаре не существует двух более различных народов, как англичане и французы. Агенты французской полиции хотя и владеют нашим языком, но они совершенно неспособны понять дух английской жизни, ее нравы и обычаи. Пошлите их в Пекин работать по какому-нибудь секретному делу, и по прошествии некоторого времени они вполне поймут китайцев, но отправьте их по такому же делу в Лондон, и английское общество останется для этих господ постоянно неразгаданною загадкой. По-моему, одно лондонское воскресенье способно заставить каждого француза в отчаянии возвратиться в Париж. Ни балов, ни театров, ни концертов, даже музеи и картинные галереи не открыты в этот день, все лавки заперты, кроме, разве кабаков, на улицах никакого движения, за исключением продавцов мороженого, и в воздухе слышится лишь звон церковных колоколов. Сотни французов навещают меня по приезде в Англию. Каждый из них убегает в Париж в следующую же субботу, не решаясь оставаться в Лондоне двух воскресений кряду. Но попробовать вы все-таки можете. Дайте мне письменное изложение этого дела, и я пошлю его к одному из официальных представителей Иерусалимской улицы, который, чтобы сделать мне одолжение, употребит все возможные усилия. Разумеется, – прибавил Феликс, обращаясь к мистеру Трою, – кто-нибудь из вас имеет номер украденного билета? Если вор спустил билет в Париже, мой тамошний агент может вам быть полезен.

– Трое из нас имеют номер украденного билета, – ответил мистер Трой, – мисс Изабелла Миллер, мистер Муди и я.

– Очень хорошо, – сказал Феликс, – пришлите мне его вместе с письменным изложением дела. Могу я еще что-нибудь сделать для отыскания пропавших денег? – прибавил он, обращаясь к тетушке.

– Во всем этом деле, – продолжал Феликс, – есть, по крайней мере, та хорошая сторона, что деньги пропали у особы достаточно богатой, которой будет не особенно тяжело перенести эту потерю. Боже мой, что, если б эти деньги украли у меня?

– Я теряю вдвойне, – сказала леди Лидиард, – и, во всяком случае, не достаточно богата, чтобы перенести это легко. Деньги были предназначены на одно благотворительное дело, и я считала своею обязанностью уплатить их вторично.

Феликс поднялся со стула и приблизился к креслу миледи нетвердою походкой, как подобало человеку одержимому разными недугами. Он взял руку леди Лидиард и поцеловал ее с восторженным благоговением.

– Удивительное существо! – проговорил он. – Вы, может быть, сами не сознаете этого, но вы меня примиряете с человечеством! Как великодушна! Как благородна! Я думаю, теперь можно отправиться в постель, мистер Трой? Если, впрочем, вам не нужно еще чего-нибудь от меня. Я чувствую, как кружится моя голова, как дрожат мои ноги. Но это ничего, мне станет легче, когда Альфред меня разденет. Да благословит вас Бог, тетушка, я никогда еще так не гордился родством с вами, как сегодня. Прощайте, мистер Трой. Не забудьте же о записке, не беспокойтесь провожать меня до дверей, я надеюсь, что не упаду дорогой, но если б это даже и случилось, в передней есть швейцар, который меня поднимет. О, швейцар, как я тебе завидую, ты жирен, как масло, и ленив, как боров! До свидания! До свидания! – и посылая рукой поцелуи, он расслабленною походкой удалился из комнаты.

– Он действительно болен, как вы думаете? – спросил мистер Трой.

– Моему племяннику за пятьдесят лет, – отвечала леди Лидиард, – а он все еще хочет жить, как будто бы был молод. От времени до времени природа говорит ему: «Феликс, ты уже стар!» Тогда Феликс отправляется в постель, приписывая все нервам.

– Полагаю, можно поверить, что он сдержит слово и напишет в Париж, – продолжал мистер Трой.

– О, да! Он, может быть, отложит, но сделает наверняка. Несмотря на его флегматическую, манеру, на него находят минуты, когда он удивляет своею энергией. Так как мы уже начали говорить о всевозможных сюрпризах, то я вам должна сказать нечто о Муди. За последние два дня я заметила в нем значительную перемену, и перемену к худшему.

– Вы удивляете меня, миледи. В какую же сторону изменился Муди?

– Вы сейчас услышите. Вчера была пятница. Вы взяли его с собой рано утром по делам.

Мистер Трой молча поклонился. Он не считал удобным говорить о свидании, при котором старый Шарон выманил у него гинею.

– В течение дня, – продолжала леди Лидиард, – мне понадобилось его видеть, и мне доложили, что Муди опять ушел со двора. Куда он уходил? Никто не знал. Сказал ли он когда вернется? Нет, ничего подобного он не говорил. Конечно, он не находится в положении обыкновенного слуги, и я не требую чтоб он просил позволения отлучаться, но все-таки я требую, чтоб он, по крайней мере, заявлял кому-нибудь из прислуги о времени своего возвращения. Когда он, спустя несколько часов вернулся домой, я, разумеется, потребовала у него объяснения. И можете ли вы поверить, что он мне ответил? Он сказал, что ходил по собственным делам, не выражая ни малейшего сожаления и не представляя никаких объяснений. Словом, он держал себя как совершенно независимый джентльмен. Вы не поверите, но я сдержала себя, я заметила ему только что надеюсь, это не повторится в другой раз. Он поклонился и сказал: «Дела мои еще не кончены, миледи, и я не могу поручиться, что они всякую минуту не заставят меня снова отлучиться». Что вы об этом думаете? Из десяти человек девять отказали бы ему от места. И я начинаю думать, что я необыкновенная женщина: я ограничилась лишь тем, что указала ему дверь. Иногда слышишь, что у людей неожиданно делается разжижение мозга, Признаюсь вам, я боюсь за состояние мозга Муди.

Во все время этого монолога мысли мистера Трой бродили по улицам, ведущим к дому, где жил Шарон. Остерегаясь, чтобы как-нибудь не выдать леди Лидиард того, что занимало его в настоящую минуту, мистер Трой объявил, что он слишком удивлен всем слышанным и не в состоянии высказать какое-нибудь мнение.

– Подождите, – сказала леди Лидиард, – я еще не достаточно удивила вас. – Вы, я думаю, видали здесь мальчика-грума. Это очень хороший мальчик, он отпросился дней на семь к себе домой, пожить со своими родными. Самый подходящий человек, которым следовало бы его заменить на это время, снабдив его башмаками сапогами и другими мелкими принадлежностями, был, разумеется, самый младший из лакеев, который всего года на два старше грума. Но как, вы думаете, поступил в этом случае Муди? Он для замещения грума пригласил в дом, который и без того уже набит достаточным количеством бесполезного народа, совершенно постороннего человека. Сегодня утром я услыхала в людской какой-то необыкновенный шум. Возгласы и хохот достигали столовой. Положим, я люблю, чтобы прислуживающие мне люди были веселы, но всему есть границы, сегодняшний же шум выходил из пределов приличии. Я осведомилась о причине такого веселья у моей горничной и узнала, что весь этот гам и хохот возбуждает своими шутками нанятый моим управляющим, вместо отпущенного грума, какой-то пожилой человек, смешнее которого, по ее словам, ничего нельзя себе вообразить. Я переговорила по этому поводу с Муди, и он, запинаясь, отвечал мне, что думал исполнить свою обязанность, нанимая этого человека, но что во всяком случае он предложит ему вести себя приличнее. Я спросила его, где он слышал об этом человеке, он ответил только: «Совершенно случайно, миледи», и больше я не могла добиться от него ни слова. Вам известно, что Муди всегда нанимает слуг, но до этого времени он обыкновенно советовался со мной, если случалась надобность нанять кого-нибудь. Я, право, беспокоюсь относительно этого человека, который был введен в дом таким странным образом – может быть, это какой-нибудь мошенник или пьяница. Мне бы хотелось, чтобы вы сами, мистер Трой, переговорили с Муди. Не будете ли вы добры позвонить?

Мистер Трой, разумеется, не замедлил исполнить желание миледи и позвонил.

Было бы излишним говорить, что он в эту минуту пришел к убеждению, что Муди не только ходил на свой страх советоваться к старому Шарону, но даже возымел невероятную дерзость ввести Шарона в дом в качестве шпиона. Сообщение об этом леди Лидиард, при настоящем ее расположении духа, повлекло бы за собой немедленное удаление управляющего из ее дома. Другой выход из того положения представлялся в разговоре с глаза на глаз с Муди. Мистер Трой имел в виду серьезно упрекнуть его за подобное поведение, потребовать немедленного удаления Шарона и только под этим условием огласился бы не доводить этого дела до сведения леди Лидиард.

– Я полагал бы, миледи, что дело с Муди может строиться лучше, если бы вы позволили мне переговорить с ним наедине, – обратился к ней мистер Трой. – Не разрешите ли вы мне сойти вниз и переговорить с ним в его комнате?

– Зачем вам беспокоиться, – отвечала леди Лидиард, – повидайтесь с ним здесь, а я на это время уйду в будуар.

Не успела она договорить, в дверях гостиной появился лакей.

– Пошлите сюда Муди, – приказала ему леди Лидиард. Ответ слуги в данную минуту представлял особую важность, которая, по-видимому, не заключалась в сказанных им словах:

– Миледи, мистера Муди нет дома.

Глава XIII

В то время как происходили переговоры леди Лидиард и мистера Трой по поводу странного поведения управляющего, Муди сидел, запершись в своей комнате, и писал к Изабелле. Не желая, чтобы кто-нибудь видел, кому было адресовано письмо, он сам отнес его на почту. К сожалению, выбранное им для этого время совпало со временем, выбранным леди Лидиард для разговора между нею и мистером Троем. Десять минут спустя после того как лакей объявил миледи о его отсутствии, Муди вернулся домой, но было уже поздно явиться в гостиную. Между тем мистер Трой простился с леди Лидиард, и акции Муди еще более упали в глазах миледи.

Изабелла получила письмо на другой день утром. Если некоторые пункты подозрений мистера Троя требовали подтверждения, форма письма Муди совершенно оправдывала эти подозрения.

«Дорогая Изабелла (надеюсь что я могу вас называя так в вашем теперешнем горестном положении), я имею сделать вам некоторое предложение, которое, примете вы его или нет, во всяком случае должно остаться тайной для всех, кроме вас самих. Вы поймете мое желание, когда я вам скажу, что дело касается отыскания следов пропавшего билета. Я нахожусь в сношениях с некоторым человеком, который, я полагаю, один в состоянии помочь нам в этом деле. Он уже сделал совершено секретно несколько попыток к открытию истины, некоторые из них мне известны, других же он не открыл мне. Человек, о котором я говорю, особенно желает видеться и переговорить с вами в моем присутствии. Я вас должен предупредить, что он очень странен, стар и безобразен, но я надеюсь, что вы не обратите внимания на его недостатки, ради той пользы, которую он может принести. Можете ли вы назначить нам свидание в конце той линии коттеджей, где живет ваша тетушка, послезавтра в четыре часа? Отвечайте мне в двух словах, принимаете ли вы это предложение, и удобно ли вам назначенное мною время. Остаюсь ваш покорный слуга и друг, Роберт Муди».

Предупреждение мистера Троя, чтоб она не слишком доверялась предложениям со стороны Муди, пришло на память Изабеллы во время чтения его письма. Будучи обязана молчанием, она не могла прибегнуть к советам мистера Троя и должна была предоставить все собственному решению.

Препятствия к исполнению решения, каково бы оно ни было, не предвиделось. После раннего обеда в три часа, мисс Пинк имела привычку удаляться в свою комнату для размышления, как выражалась она. Размышления эти обыкновенно принимали в конце концов одну и ту же форму продолжительного сна, длившегося обыкновенно несколько часов. И в этот промежуток времени Изабелла была совершенно свободна и могла делать все, что ей угодно. После довольно продолжительного колебания ее безграничная вера в преданность и правдивость Муди, соединенная с чувством любопытства увидать его странного спутника, заставили Изабеллу решиться идти на назначенное свидание.

Отправившись на назначенное место в условленный день и час, она думала, что совершенно приготовилась перенести худшее из впечатлений, какое мог бы на нее произнести самый неприятный человек. Но при виде Шарона, грязного по обыкновению, одетого в длинное потертое серое пальто, с мопсом у его ног и закоптелою трубкой в зубах, в белой высокой шляпе на голове, имевшей вид, как будто ее только что вытащили из водосточной трубы, при взгляде на подлое выражение его улыбающихся глаз и его ухарскую походку она была изумлена и едва могла ответить Муди на дружеское рукопожатие. Что же касается его спутника, то у нее не хватало сил взглянуть на него еще раз. Она устремила свой взор на собаку, которая, во всяком случае, имела вид более благородный, чем ее хозяин. При таких обстоятельствах положение становилось весьма затруднительным. Муди, сконфуженный молчанием Изабеллы, не знал, как начать разговор. Он, казалось, размышлял, как бы удобнее вернуться на станцию железной дороги, откуда он только что пришел. Но, к счастью, возле него находился человек, который (хоть раз в жизни) оказался на своем месте.

– Я не очень красивый старик, не правда ли, друг мой? – сказал он, прищуривая на Изабеллу свои хитрые, полузакрытые глаза. – Но Бог даст, вы скоро ко мне привыкнете, я из той материи, которая, как говорят, плохо моется, и все это от любви, клянусь жизнью! Еще в самом начале нынешнего столетия все мои юношеские увлечения были заморожены, и с той поры я перестал обращать на себя внимание. Разочарование принимает у людей разные формы, и я думаю, что за последние пятьдесят лет у меня даже не было желания хоть раз причесать себе волосы. О, мистер Муди! Она была прелестная женщина! Но она швырнула меня, как горячую картофелину! Ужасно! Ужасно! Не будем продолжать этого грустного разговора. Ах, какая это милая деревушка! Какое здесь чудное голубое небо! Я так люблю деревню, мисс, мне так редко удается бывать в ней. Вы ничего не имеете против прогулки в поле? О, поля, поля! Они возрождают всю поэзию моей души! А где собака? Погги, сюда, сюда! Порыскай и поищи себе травы, это, знаете, принесет пользу его желудку после лондонской мясной диеты. Боже мой, как укрепляются мои силы в этом благодатном воздухе! Не правда ли, что даже цвет моего лица становится свежее, мисс? Не хотите ли пробежаться со мной, мистер Муди, или, может быть, вы подставите мне свою спину для чехарды? Не бойтесь, я не помешался, моя дорогая, я только весел. Видите ли, я постоянно дышу испорченным воздухом Лондона, и на меня с непривычки слишком сильно действует запах травы и полевых цветов. Действительно он мне бросается немножко в голову и опьяняет меня. Я пьянею от свежего воздуха. Ах, какой чудный день! Боже, каким я чувствую себя молодым и невинным!

И он начал напевать:

Мне хотелось бы быть маленькой мухой,

Чтоб отдохнуть на груди моей милой.

– Ага, вот мы пришли на славную мягкую травку. Боже мой, что я вижу? Никак этот холмик спускается уступом в ту лощинку? Нет, я не могу удержаться, мистер Муди, подержите мою шляпу и берегите ее пуще зеницы ока. Ну, попробуем, – с этими словами он передал удивленному Муди свою ужасную шляпу. Взобравшись на холм, он растянулся во весь рост и покатился кубарем под гору. Полы его длинного серого пальто развевалось по ветру, собака бросилась за ним, с веселым лаем перескакивая через него. Шарон взвизгивал и вскрикивал, он катился книзу все быстрей и быстрей. Докатившись до ровного места, он вскочил на ноги и весело закричал стоявшим наверху спутникам:

– Я чувствую, как двадцать лет свалилось с моих плеч!

Человеческая серьезность не могла долее выдержать. Молчаливый и грустный Муди улыбнулся, а Изабелла покатилась от смеха.

– Ну вот, – сказал Шарон, – не говорил ли я, что вы ко мне привыкнете? Не правда ли, в старике еще есть сила? Мистер Муди, бросьте мне мою шляпу и теперь за дело. Дело, Погги! – крикнул он резким голосом, обращаясь к собаке, и Погги немедленно замолчал.

– Ну-с, теперь, – сказал он, присоединившись к своим спутникам, – будем говорить о вас, мисс. Говорил ли вам мистер Муди, кто я такой и что мне от вас нужно? Очень хорошо, смею ли предложить вам мою руку? Нет? Вы предпочитаете независимость, не правда ли? Все равно, как вам угодно, я очень любезный старик. Ну-с, теперь насчет леди Лидиард, вы мне расскажете, например, как вы с нею познакомились.

Хотя немного удивленная этим вопросом, Изабелла, тем не менее, рассказала свою маленькую историю. Наблюдая за выражением лица Шарона, Муди заметил, что тот не обращает ровно никакого внимания на то, что ему рассказывают. Взоры его черных, острых, бесстыдных глаз рассеянно бродили по лицу молодой девушки, его толстые губы складывались в сардоническую и самодовольную улыбку; было очевидно, что он готовил ей западню. Западня эта обнаружилась без всякого с его стороны предупреждения – как раз в средине рассказа Изабеллы Шарон открыл рот и произнес:

– Я говорю, каким образом вы запечатали письмо миледи?

Вопрос этот не имел ни малейшей связи с тем, что в эту минуту рассказывала Изабелла. Не ожидая вопроса, она вздрогнула и обратила на Шарона удивленный взгляд. Старый негодяй захихикал.

– Заметили вы? – шепнул он на ухо Муди. – Извините, мисс, – продолжал он, – я не буду прерывать вас больше. Боже мой, как это интересно! Не правда ли, мистер Муди? Пожалуйста, продолжайте.

Но Изабелла хотя и вежливо, но отказалась продолжать.

– Лучше я расскажу вам, сэр, каким образом мне удалось запечатать письмо миледи, и, как мне кажется, если я не ошибаюсь, это единственная сторона моей истории, которая привела вас сюда сегодня на свидание со мной.

Без дальнейшего вступления, она прямо рассказала все обстоятельства, которые заставили ее взять на себя гибельную ответственность запечатать письмо. Стало заметно, что внимание Шарона опять рассеивается, было ясно, что он готовил ей новую западню. Во второй раз он прервал Изабеллу в средине ее рассказа. Внезапно остановившись, он указал на барана, проходившего по полю, куда они шли.

– Вот прекрасный вид, – сказал он, – посмотрите на этих барашков, жующих траву и следующих по обыкновению один за другим. А там, у забора, видите ли вы хитрую собаку, которая ждет, когда бараны потребуют ее услуг. Это мне напоминает публику и старого Шарона.

Он захихикал от найденного им удачного сравнения публики с баранами и себя с собакой, и вдруг совершенно неожиданно предложил следующий вопрос:

– Послушайте, а не прочитали вы письма, прежде, нежели запечатали его?

– Конечно, нет! – отвечала Изабелла.

– Даже и адреса не читали? Нет, потому что думали в это время о чем-нибудь другом?

– Очень может быть, – отвечала Изабелла.

– Не о новой ли шляпке думали вы, моя дорогая?

Изабелла засмеялась.

– Женщины не всегда думают только о новых шляпках, – сказала она.

По-видимому, Шарон прекратил на этом свои вопросы. Он протянул свой худой коричневый палец и снова указал, в этот раз на дом, находившийся в недалеком от них расстоянии.

– Наверно, это ферма, – сказал он. – После моего катанья с горы, мне ужасно хочется есть. Как вы думаете, мисс, не дадут ли мне там молока?

– Я уверена, что не откажут, – отвечала Изабелла, – я знаю живущих на ферме. Хотите, я пойду и попрошу у них?

– Благодарю вас, моя дорогая. Только одно слово, прежде нежели вы уйдете, все насчет этого письма. Скажите, о чем вы думали, когда вы запечатывали его? – Он посмотрел на нее строго и вдруг взял ее за руку. – Не думали ли вы о вашем возлюбленном? – шепотом спросил он.

Этот вопрос напомнил Изабелле, что во время запечатывания письма она думала о Гардимане. Она покраснела при этом воспоминании. Роберт, заметя ее затруднительное положение, сурово сказал Шарону:

– Вы не имеете права предлагать подобных вопросов молодой девушке, будьте вперед осторожнее.

– Бога ради, не будьте ко мне слишком строги, – взмолился старый плут. – Такой старый урод, как я может, позволить себе от времени до времени невинную шутку. Так ли, мисс? Я убежден, что у вас слишком доброе сердце, чтобы сердиться на человека, который не хотел вас обидеть. Покажите мне, что вы не сердитесь, и ступайте, как прощающий ангел, за молоком.

Обращение к доброму сердцу Изабеллы никогда не бывало напрасно.

– Я с удовольствием исполню вашу просьбу, – сказала она и торопливо направилась к ферме.

Глава XIV

Едва Изабелла отошла на такое расстояние, что не могла их слышать, старой Шарон ударил Муди по плечу.

– Теперь, когда я ее устранил, выслушайте меня. Я докончил с этим маленьким ангелом, теперь хочу возвратиться в Лондон.

Муди посмотрел на него с удивлением.

– Боже мой, как вы мало знаете плутов! – воскликнул старый Шарон. – Друг мой, я испытывал ее двумя способами. Если вам были нужны доказательства ее невиновности, то они также ясны, как то, что нос у вас на лице. Слышали вы, как, я спросил ее, каким образом случилось, что она запечатала письмо, и спросил именно в тот момент, когда она думала совершенно о другом?

– Я слышал это, – сказал Муди.

– Заметили вы, как она вздрогнула и как посмотрела на меня?

– Да, заметил.

– Все, что я могу вам сказать – если б она украла деньги, она и не вздрогнула бы, и не посмотрела бы таким образом. У нее был бы уже приготовлен ответ. Я по опыту знаю, что если вор – женщина, то вы никогда не можете застичь ее врасплох, запишите это замечание, может быть, оно вам когда-нибудь пригодится. Заметили вы, как она покраснела и оскорбилась, когда я упомянул о ее возлюбленном? Как вы думаете, мог ли бы вор иметь такое выражение лица? Напротив, если б она была виновна, она бы обрадовалась, что я могу отнести ее смущение к вопросу о возлюбленном. Вор бы подумал: прекрасно, чем дольше этот старик справляется о любовнике, тем дальше он от истины. Так-то, почва расчищается все больше и больше, друг мой Муди! Я перебрал всех слуг, я допросил мисс Изабеллу, я навел справки везде, где только считал полезным, и что же выходит? Тот совет, который я дал вам с юристом (которого я, кстати сказать, ненавижу), когда вы оба пришли ко мне, остается во всей своей силе. Я заприметил вора, – проговорил старый Шарон и закрыл, а потом вдруг быстро открыл свои хитрые глаза. – Я вижу его так же ясно, как вижу вас в эту минуту. Ни слова больше об этом, – продолжал он, зорко присматриваясь к тропинке, которая шла за ферму. – Я имею сказать нечто особенное – и у меня на это хватит времени до возвращения этой милой девушки. Послушайте: знакомы вы с камердинером досточтимого мистера Гардимана?

Взгляд Муди остановился на Шароне, выражая недоумение.

– Камердинер Гардимана, – проговорил Муди, – я совершенно не ожидал, что вы произнесете это имя.

Старый Шарон в свою очередь посмотрел на Муди взглядом торжествующего демона.

– Ага! – сказал он. – Ужель мои уроки пошли впрок, и вы уже начинаете различать вора сквозь мои очки?

– Мне казалось, что я начинал догадываться, когда мы заплатили вам гинею за совет в вашей квартире.

– Шепните же мне его имя, – сказал Шарон.

– Не теперь, я боюсь еще ошибиться, я подожду, пока более очевидные доказательства не подтвердят, что вы правы.

Старый Шарон сдвинул свои густые брови и покачал головой.

– Если бы у вас было немножко больше смелости, вы были бы ловкий человек, – сказал он. – А теперь… – и вместо окончания фразы, он защелкал пальцами и презрительно улыбнулся. – Но к делу. Вы возвращаетесь в Лондон на одном поезде, со мной? Или останетесь здесь с молодою особой?

– Нет, я поеду… после вас.

– В таком случае я должен вам дать немедленно наставления, – сказал Шарон. – Познакомьтесь получше с камердинером Гардимана. Дайте ему денег, если они ему нужны, не пренебрегайте ничем, чтобы стать с ним в близкие отношения. Я не могу взяться за это – меня выдает моя наружность. Вы можете сделать это, у вас такой респектабельный вид с головы до пяток. Вас никто не заподозрит. Не возражайте. Можете вы поладить с камердинером? Да или нет?

– Я постараюсь, – сказал Муди, – затем что?

Старый Шарон приблизил своя толстые губы к уху Муди.

– Ваш друг скажет вам, кто банкир его господина и он один будет в состоянии снабдить вас образчиком почерка своего господина.

Муди отскочил так внезапно, как если б его собеседник приставил ему нож к горлу.

– Старый негодяй! – воскликнул он, – вы, кажется, хотите, чтобы я сделал подлог?

– Вы несчастный глупец, – ответил Шарон, – замолчите ли и дадите ли мне кончить?.. Вы должны отправиться к банкиру мистера Гардимана с запиской, писанною как будто его рукой. Письмо это будет написано в следующих выражениях: «Мистер Гардиман свидетельствует свое почтение такому-то и, не будучи уверен, был ли за последнюю неделю произведен платеж в 500 фунтов на его счет, покорнейше просит уведомить, поступила ли такая сумма и кем она была внесена». Вы получите ответ банкира и сообщите его мне. Очень может быть, что имя, которое вы боитесь произнести шепотом, будет красоваться в письме. Если так случится, то вор у вас в руках. Разве это вы называете подлогом, мой неразумный мистер Муди? Вот что я вам скажу: если бы, дожив до ваших лет, я знал людей также мало, как вы, я бы повесился. Тшш… вот наша прекрасная молодая особа и с молоком. Не забудьте моих наставлений и не падайте духом, если из моего плана ничего не выйдет, в таком случае я буду знать, как действовать дальше. Скажу вам больше: всю эту историю я беру на свой риск и страх. О, Боже мой! Неужели мне придется пить это молоко?

Он подошел к Изабелле, чтоб избавить ее от кувшина.

– Вот так праздник! – воскликнул он, искусно надевая маску поддельного удовольствия. – Я вижу милую, добрую девушку, которая хочет напоить старика из собственных хорошеньких ручек.

Он замолчал и взглянул на молоко такими глазами, как если бы пред ним была микстура.

– Не хотите ли кто попробовать прежде? – спросил он, предлагая кувшин Изабелле и Муди. – Вот видите, я, в сущности, не привык к настоящему молоку, я пью обыкновенно смесь из мела и воды, я не знаю, какого рода влияние добродетельная корова произведет на мой желудок.

Он попробовал молоко с самыми большими предосторожностями.

– Клянусь душой, это слишком жирно для меня. С вашего позволения я разбавлю молоко несколькими каплями джина. Эй! Погги, сюда!

Он поставил молоко пред собой, и, вытащив из кармана фляжку, опорожнил ее одним духом.

– Это по мне! – примолвил он, облизывая губы с видом бесконечного наслаждения. – Мне, правда, стыдно, мисс, что я так много наделал вам хлопот и все напрасно. Но виноват не я, а мое невежество, я, право, не знал, пока не попробовал, что я недостоин пить настоящее молоко, и знаете ли что, – прибавил он, посматривая на станцию железной дороги, – начинаю думать, что мне не к лицу даже дышать так долго свежим воздухом, и мною начинает овладевать какое-то неодолимое желание снова вдохнуть в себя вонючий воздух Лондона, и я уже начинаю чувствовать тоску по моей милой родной грязи! Здешний воздух слишком для меня прозрачен и небо слишком чисто и потом, сказать по правде, когда привыкнешь к шуму экипажей, омнибусов и карет, тишина этих мест для меня ужасна. Свидетельствую вам мое почтение, мисс, я возвращаюсь в Лондон.

Изабелла обратилась к Муди с выражением отчаяния.

– Это все, что он мог сказать нам? Вы говорили, что он может найти настоящего вора.

Шарон услыхал ее.

– Я действительно могу вам назвать его также легко, как в состоянии назвать вас.

– Так отчего же вы этого не делаете? – спросила его нетерпеливо Изабелла.

– Потому что время еще не пришло для этого, это первая причина. Потому что, если бы я при настоящем положении дела назвал вора, вы, мисс, сочли бы меня за сумасшедшего и сказали бы мистеру Муди, что я напрасно взял с него деньги, это вторая причина. Дело в ходу, имейте терпение подождать еще немножко.

– Если бы вы действительно могли назвать вора, – возразила Изабелла, – вы это сделали бы теперь же.

Она отвернулась, нахмурив свое хорошенькое личико. Старый Шарон последовал за ней. Даже на его притупленные чувства красота и молодость оказали свое влияние.

– Послушайте, мы должны расстаться друзьями, а то у меня разорвется сердце, – сказал он. – У вас есть на ферме молоко, это я знаю, а есть ли там бумага, перо и чернила?

Изабелла отвечала не поворачиваясь:

– Разумеется, есть.

– И сургуч есть также?

– Вероятно.

Старый Шарон положил ей на плечи свои грязные, костлявые руки, так как это быль единственный способ заставить ее повернуться, чтобы освободиться от этих рук.

– Пойдемте, – сказал он, – я успокою вас несколькими строками на бумаге.

– Зачем вам нужно чтоб это было написано? – недоверчиво сказала Изабелла.

– Потому что я хочу поставить несколько условий, прежде, нежели посвящу вас в тайну.

Через десять минут они были уже на ферме. Там никого не было дома, кроме жены фермера, которая при взгляде на Шарона задрожала от страха. Во всю свою безмятежную жизнь она никогда не подозревала, чтобы человеческий образ мог предстать пред ней в подобном виде. «Боже, спаси нас, – прошептала она. – Изабелла, как это могло случиться, что вы в обществе такого господина?»

По просьбе Изабеллы она принесла письменные принадлежности и затем скользнула в дверь.

– Извините меня, мисс Изабелла, – примолвила она, бросая взгляд ужаса на своего страшного гостя, – я не могу оставаться вместе с этим комком грязи, да еще в моей чистой гостиной.

С этими словами она исчезла и более ее уже не видели.

Оставаясь совершенно равнодушным к оказанному ему приему, Шарон стал писать. Написав, вложил бумагу в конверт и запечатал – за неимением чего-нибудь лучшего – мундштуком своей трубки.

– Теперь, мисс, – сказал он, – дайте мне честное слово, – он остановился и с улыбкой посмотрел на Муди, – и вы также дайте мне ваше, что ни один из вас до истечения недели, считая с сегодняшнего дня, не вскроет этого пакета. Вот условия, мисс Изабелла, на которых я вам сообщу желаемые вами сведения. Не спорьте, иначе, вы видите, на столе горит свеча, и я сожгу письмо.

Было бесполезно возражать ему, Изабелла и Муди дали обещание, которое он от них требовал. Он с низким поклоном передал Изабелле пакет и промолвил: «Через неделю вы убедитесь, что старый Шарон гораздо умнее, чем вы его находите теперь. Всего доброго, мисс. Погги! Погги! Прощай, отвратительная чистота деревни и да здравствует милая лондонская грязь и вонь!»

Он кивнул Муди, сделал глазки Изабелле и, щелкнув языком, удалился с фермы.

Глава XV

Изабелла, опустив глаза на письмо, молча его разглядывала. Затем, обратившись к Муди, сказала:

– Мне уже и теперь хочется его распечатать.

– Как, после того, что вы обещались этого не делать? – возразил тихо Муди, но Изабелла взглянула на это возражение с логикой женщины:

– Разве обещание что-нибудь значит, когда его дают такому грязному и скверному плуту как старый Шарон? Меня даже удивляет, как вы можете доверяться такой твари.

– Я ему также не доверял как вы, когда я впервые увидел его, будучи вместе с мистером Троем. Но в совете, который он дал нам при этом первом свидании, было нечто такое, что заставило меня переменить о нем мнение. Мне не нравится его наружность и его манеры, как и вам, скажу больше: мне даже стыдно показывать вам такого господина, и все-таки я не могу сказать, что поступил неблагоразумно, прибегнув к его помощи.

Изабелла слушала его рассеянно, ей хотелось еще что-то сказать, и она обдумывала в какой форме выразить это.

– Могу ли я вам задать вопрос, довольно смелый? – начала она.

– Какой вам будет угодно.

– Вы… – запнулась она и, казалось, была в затруднении продолжать, но вдруг, решившись, проговорила: – Вы много заплатили Шарону?

Вместо ответа, Муди заметил, что уже пора возвращаться на дачу мисс Пинк.

– Ваша тетушка, может быть, беспокоится о вас, – сказал он.

Изабелла молча вышла из дома. Муди последовал за ней.

Проходя полем, они все-таки опять заговорили о Шароне и о деньгах.

– Я уверена, что вы не обидитесь, если я вам откровенно признаюсь, что меня очень беспокоит этот расход. Я разрешаю вам располагать вашим кошельком, как моим собственным, но я должна вам сказать, что у меня почти ровно ничего нет.

Муди стал умолять ее не говорить об этом.

– Могу ли я лучше распорядиться деньгами, как тратя их для вашей пользы? – спросил он. – Единственное дело моей жизни состоит в облегчении вам тяжести настоящего положения. Я буду счастливейший человек, если вы хотя бы одною минутой счастья будете обязаны моей о вас заботливости.

Изабелла взяла его руку и взглянула на него со слезами благодарности.

– Как вы добры ко мне, мистер Муди, – сказала она. – Мне хотелось бы чем-нибудь доказать вам, как глубоко чувствую я всю вашу доброту.

– Вы это легко можете сделать, – ответил он с улыбкой, – зовите меня Робертом, а не мистером Муди.

Она схватила его за руку с такою откровенною доверчивостью, которая восхитила его.

– Если бы вы были моим братом, я бы называла вас Робертом, и, разумеется, никакой брат не мог бы быть преданнее вас.

Он трепетно посмотрел ей в лицо и проговорил застенчиво:

– Могу ли я надеяться стать вам когда-нибудь ближе и дороже брата?

Она опустила голову и не отвечала ничего. Муди вспоминался вопрос Шарона касательно «возлюбленного», – она покраснела, когда он спросил ее об этом, но что с нею сталось, когда Муди предложил ей свой вопрос? Ее лицо ответило за нее, она стала бледнее и серьезнее обыкновенного, и, хотя он и не был знатоком женщин, внутреннее чувство подсказало ему, что это дурной признак.

– Я надеюсь, что не оскорбил вас? – сказал он с грустью.

– О, нет.

– Лучше бы я не начинал этого разговора, мне не хотелось бы, чтобы вы могли подумать, что я стараюсь быть вам полезным из эгоистических целей.

– Я не думаю этого, Роберт, я никогда не могла бы ожидать от вас чего-нибудь подобного.

Но он все-таки не был удовлетворен.

– Если бы вы даже вышли замуж за другого, – продолжал он, – это не изменило бы характера моих к вам отношений. Как бы я ни страдал, я бы все-таки старался быть вам полезным.

– Зачем вы говорите так? – вдруг вспыхнула она. – Ни один человек в мире не имеет больше вас права на мое уважение и благодарность. Как можете вы допускать такие мысли? У меня нет тайн и нет друзей, которых бы вы не знали. Удовольствуйтесь этим, Роберт, и оставим этот разговор.

– Чтобы никогда больше не начинать его? – снова спросил он с настойчивостью человека, хватающегося за последнюю надежду.

В другое время и при других обстоятельствах Изабелла ответила бы ему, быть может, не так спокойно.

– Не теперь, – сказала она. – Я сама еще не знаю своего сердца. Дайте мне время обдумать.

Роберт ухватился за эти слова, как утопающий хватается за соломинку. Он взял ее руку и нежно прижал к своим губам. Она не показала неудовольствия, может быть, она жалела в эту минуту этого бедного безумца – не больше. Они продолжали идти молча рука об руку. Пройдя последнее поле, они вышли на дорогу, которая вела к аллее, где жила мисс Пинк. Головы обоих были заняты мыслями, ни один из них не заметил всадника, ехавшего к ним на встречу в сопровождении грума. Всадник приближался тихо, и только подъехав близко, заметил путешественников.

– Мисс Изабелла! – окликнул он.

Она вздрогнула, оглянулась и узнала Алфреда Гардимана.

Он был одет в прекрасный светло-коричневый костюм, на голове у него была высокая фетровая шляпа такого же цвета, немного темнее, которая очень шла к его наружности. Черты его лица, обыкновенно неподвижные, оживились от удовольствия при встрече с девушкой. Он остановил лошадь – превосходного гунтера, легкого и грациозного. Его руки были ловко обтянуты в желтые перчатки. Послушный слуга, тоже на великолепном коне, ожидал его приказаний. Мистер Гардиман казался воплощением благородства происхождения и благовоспитанности богатства и благоденствия. Какой контраст в глазах женщины он должен был представлять собою с этим застенчивым, бледным и грустным человеком в дурно сидевшем платье, с неуверенным и блуждающим взглядом, стоявшим ниже его в общественном положении и сознающим это! Невольный румянец покрыл щеки Изабеллы, ее стесняло присутствие Муди, устремленный на нее его пытливый взор.

– Вот счастливый случай, на который я не мог рассчитывать, – проговорил мистер Гардиман со своею холодной сухою и спокойною манерой, оживившись в присутствия Изабеллы. – Я только сегодня вернулся из Франции и отправился к леди Лидиард, в надежде встретить вас там. Ее не было дома, мне сказали, что вы в деревне, и люди не знали вашего адреса. Я ничего не мог от них добиться, кроме того, что вы отправились гостить к какой-то родственнице.

Во время этого разговора он посматривал на Муди.

– Скажите, не видал ли я вас где-нибудь прежде? – небрежно спросил он.

– Да, у леди Лидиард.

– Вы ее управляющий, не правда ли? Как поживаете?

Муди, с глазами, опущенными в землю, отвечал ему молчаливым поклоном. Мистер Гардиман совершенно равнодушный к тому, ответил ли ему управляющий леди Лидиард или нет, повернулся в седле и с восхищением посмотрел на Изабеллу.

– Я готов думать, что счастье начинает улыбаться мне. Я направлялся к себе домой, потеряв уже всякую надежду видеть мисс Изабеллу, как вдруг сама мисс Изабелла встречает меня на дороге. Хотелось бы мне знать, также ли довольны вы видеть меня, как я рад видеть вас. Вы живете в нашем соседстве?

Изабелле ничего не оставалось, как отвечать на этот последний вопрос. Гардиман встретил ее на прогулке и, разумеется, уже наводил справки, хотя был достаточно благовоспитан, чтобы сказать ей об этом.

– Да, сэр, – отвечала она застенчиво, – я живу здесь поблизости.

– А кто же ваша родственница? – продолжал Гардиман самым естественным тоном. – Леди Лидиард говорила, когда я имел удовольствие встречать вас у нее в доме, что у вас есть тетушка, которая живет в деревне, у меня хорошая память относительно всего, что касается вас, мисс Изабелла. Это ваша тетушка, не правда ли? Я знаю всех, живущих в этих местах. Как фамилия вашей тетушки?

Изабелла, продолжая держать Роберта за руку, почувствовала, как при последнем вопросе мистера Гардимана рука его задрожала. Если б она вела этот разговор с кем-нибудь равным себе, она бы знала, как устроить так, чтобы не отвечать прямо на вопрос, но что могла сказать этому великолепному джентльмену, на великолепном статном коне? Ему стоило только послать одного из своих лакеев, чтобы узнать с кем живет эта молодая особа, дюжина ртов поспешили бы удовлетворить его любопытство. Она бросила умоляющий взгляд на Муди и произнесла знаменитое имя мисс Пинк.

– Мисс Пинк? – повторил Гардиман. – Да ведь я ее знаю (на самом же деле он не имел о ней ни малейшего понятия). Где я видел ее в последний раз? – Он старался припомнить разные сельские праздники, на которых ему были представлены местные обыватели. – Было то на празднике Колейщиков? Или в начальной школе, когда раздавались награды? Нет. Ну так на цветочной выставке? Не правда ли?

Гардиман действительно видел мисс Пинк на выставке цветов, и Изабелла слышала об этом от своей тетушки, по крайней мере, пятьдесят раз, и теперь должна была в этом сознаться.

– Мне просто стыдно, что я до сих пор еще не был визитом у вашей тетушки, – продолжал Гардиман, – но, говоря правду, у меня столько дела, а вообще я не охотник до визитов. Вы идете домой? Позвольте мне проводить вас и лично извиниться пред мисс Пинк.

Муди взглянул на Изабеллу, она поняла его.

– Я боюсь, сэр, что тетушка не будет в состоянии принять вас сегодня, – сказала она.

Мистер Гардиман не настаивал, он улыбнулся и потрепал шею своего коня.

– В таком случае, до завтра, – сказал он, – я зайду после полудня.

– Позвольте, мисс Пинк живет в…?

Он остановился, как будто ожидая, что Изабелла еще раз поможет его нетвердой памяти. Изабелла снова затруднилась. Гардиман сделал движение, чтоб обратиться к груму. Грум, разумеется, узнал бы адрес, если он его не знал и без того. Кроме того, в конце дороги виднелась целая кучка дач. Изабелла должна была указать на дачи, так как приличие требовало, чтоб она сделала это прежде, нежели грум мог бы предупредить ее.

– Тетушка живет там, в доме, который называется «Лужайка».

– Разумеется, я должен был сам это помнить, но у меня столько дел, о которых я должен думать! Кроме того, мне кажется, что я начинаю стариться, моя память уже далеко не так свежа, как прежде. Я так рад, что виделся с вами, мисс Изабелла, не пожалуете ли как-нибудь с вашею тетушкой взглянуть на моих лошадей? Вы любите лошадей? Любите ездить верхом? У меня есть спокойная лошадь, которая привыкла находиться под дамским седлом, она как раз годится для вас. Я уже, кажется, просил передать мое почтение тетушке?

– Да.

– Как вы хорошо выглядите, вам полезен здешний воздух. Я боюсь, что заставил вас стоять слишком долго, под впечатлением удовольствия встречи я и не подумал об этом. Прощайте, мисс Изабелла, до свидания, до завтра.

Он поклонился Изабелле, кивнул Муди и поехал дальше. Изабелла взглянула на своего спутника. Глаза Муди были все еще потуплены. Бледный, неподвижный, молчаливый он напоминал собаку, ожидающую сигнала своего хозяина, чтобы двинуться в путь.

– Вы не сердитесь на меня за разговор с мистером Гардиманом? – спросила она его с некоторым беспокойством.

При звуке ее голоса он поднял голову.

– Сердиться на вас, моя дорогая? Да за что же бы я мог сердиться?

– Вы так изменились, Роберт, с минуты встречи с мистером Гардиманом. Разве я могла не говорить с ним?

– Конечно, нет.

Они направились к даче. Изабелле было не по себе, в молчаливой покорности Муди было нечто такое, что унижало и огорчало Изабеллу.

– Уж не ревнуете ли вы? – спросила она, робко улыбаясь.

Муди, стараясь казаться равнодушным, отвечал ей:

– Мне некогда ревновать, пока у меня на руках ваши дела.

Она с нежностью пожала ему руку.

– Не бойтесь, Роберт, никогда новые друзья не заставят меня забыть самого близкого и лучшего друга, который в эту минуту около меня.

Она замолчала и посмотрела на него с трогательною нежностью.

– Я могу не видеть мистера Гардимана, когда он придет завтра: ведь он придет к тетушке, а не ко мне.

Это было великодушно с ее стороны. Но Изабелла думала о настоящем, мысли же Муди проникали в будущее. Он уже начинал испытывать всю горечь самопожертвования.

– Поступайте, как вы сочтете за лучшее, – сказал он, – и не думайте обо мне.

В это время они подошли к забору дачи, он пожал ей руку и стал прощаться.

– Вы разве не зайдете? Зайдите.

– Не теперь, моя дорогая, я должен как можно скорее возвратиться в Лондон. Там еще нужно похлопотать по вашим делам, и чем скорее я это сделаю, тем лучше.

Она не обратила внимания на его объяснение.

– Вы не похожи на себя, Роберт, что с вами? О чем вы думаете?

Муди думал в эту минуту о краске, покрывшей лицо ее при встрече с мистером Гардиманом. Он думал о сделанном Гардиманом приглашении посетить его конный завод и покататься на его смирной лошади. Муди думал о том беспомощном положении, в котором он находился относительно Изабеллы – с одной стороны, и высокорожденного джентльмена, восхищающегося ею, – с другой.

Но ему не хотелось обнаружить этот страх и эти сомнения, и он еще раз протянул руку.

Изабелла была действительно расстроена.

– Не прощайтесь со мной так холодно. Она взглянула на него… губы ее слегка дрожали.

– Роберт, поцелуйте меня на прощанье.

Она выговаривала эти смелые слова нежно и грустно, они вытекали из чувства глубокого сожаления, с каким она относилась к нему.

Он вздрогнул, лицо его озарилось радостью, уже исчезавшая было надежда возродилась снова. Но еще минута и он понял, что это была не любовь, а жалость. Когда он коснулся губами ее щеки, он побледнел.

– Не забывайте меня, – проговорил он глухим голосом и удалился.

Глава XVI

Сделав на другой день визит бывшей школьной учительнице, Гардиман так ловко воспользовался благоприятными обстоятельствами, что посещение конского завода состоялось спустя сутки. В распоряжение Изабеллы и ее тетушки был предоставлен собственный его экипаж, а личное присутствие сестры его долженствовало придать особенное значение приему мисс Пинк.

В такой стране как Англия, где ради скачек ежегодно приостанавливаются даже законодательные собрания, весьма естественно, что на конском заводе делом первостепенной важности являлись заботы о лошадином комфорте.

Девять десятых всего поместья Гардимана так или иначе посвящались благородному животному с низким лбом и длинною мордой. Жалкое человечество довольствовалось кое-какими удобствами второго и даже третьего разбора.

Декоративные части, сад и прочее, скудно разбитые, отличались и ограниченностью размеров, что же касается жилой усадьбы, то это был простой коттедж. Зала, кухня, курильная комната, спальня и свободная комната для заезжих друзей, неприхотливо обставленные, совершенно удовлетворяли скромным потребностям владельца имения. Желавший насытиться зрелищем роскоши должен был отправиться в конюшни.

Описав конский завод, мы по порядку должны познакомить читателя с сестрой Гардимана.

Досточтимая Лавиния Гардиман, как это известно в свете, в довольно зрелых летах вышла замуж за генерала Дромбледа. Если назвать мистрис Дромблед самою злокозненною женщиной ее лет во всей Англии, то этим будет сказано все, хотя отнюдь не преувеличено. Она, так сказать, жила и дышала сплетнями: ставить людей в ложные положения, разглашать тайны и вредить чужой репутации, расстраивать дружественные связи и усиливать враждебные отношения – таковы были источники наслаждения, в которых эта опасная женщина черпала неиссякаемый запас отличнейшего расположения духа, делившего ее блестящим светилом общественных сфер. Она была одною из привилегированных грешниц современного общества. Самое злостное коварство с ее стороны приписывали «избытку живости ее характера». Она в высшей степени владела тою фамильярною развязностью, под видом которой (в ее кругу) так часто скрывается наглость. Самоуверенность ее так сильно влияла на всех, что где бы она ни появилась, что ей подчинялись беспрекословно. Это была одна из тех великолепных, подавляющих женщин, с резкими манерами, смелым взглядом, и бойких на язык, которые во всем идут напролом к цели. Высшее общество скромно считало себя рискующим потускнеть в отсутствии мистрис Дромблед. Даже сам Гардиман, почти не видавшийся с нею, так как его чистосердечная прямая натура инстинктивно уклонялась от столкновений с сестрой, и тот не нашел более подходящей особы для того, чтоб очаровать приемом мисс Пинк, в то время как сам он посвятит все свое внимание ее племяннице. Мистрис Дромблед взялась за предлагаемую ей роль с самою любезною готовностью. В глубине душа она истолковала себе намерения брата таким образом, что нельзя было оказать ему большой несправедливости. Она думала, что виды Гардимана касательно Изабеллы были самого порочного свойства. Помочь ему в этом деле, в то время как девушка, по-видимому, находилась под заботливым оком ближайшей своей родственницы, мистрис Дромблед считала величайшею «потехой». Злейшие враги ее находили, что у досточтимой Лавинии есть качества, искупающие ее недостатки, и ставили ей в заслугу тонкое понимание юмора.

Такова ли была мисс Пинк, чтобы воспротивиться обаянию мистрис Дромблед? Увы! Бедная учительница! Не успела она пробыть и пяти минут в обществе этой дамы, как сестра Гардимана уже закинула ей удочку, подсекла и подвела ее. Бедная мисс Пинк! Мистрис Дромблед умела надевать личину строжайшего достоинства, когда этого требовали обстоятельства. Она отличалась важностью и большим достоинством, когда Гардиман совершал церемонию представлений. Мало сказать, что она в восторге от встречи с мисс Пинк – эта банальная светская фраза оскорбила бы слух мисс Пинк – она считает это представление существенно для себя важным. В свете так редко приходится встречать людей истинно развитых. Мистрис Дромблед много наслышана о прошлых триумфах мисс Пинк как наставницы юношества. Саму мистрис Дромблед Бог не благословил детьми, но у нее есть племянники, племянницы, и она так беспокоится за их воспитание, особенно за племянниц. Какая милая, скромная девушка мисс Изабелла. Она была бы вполне счастлива, если бы племянницы ее походили на мисс Изабеллу, когда вырастут. Ее занимает вопрос о наилучшем способе воспитания. Она должна сознаться, что искала знакомства мисс Пинк с эгоистическою целью. На завод они приехали, конечно, посмотреть Алфредовых лошадей. Мистрис Дромблед не знает толку в лошадях, она интересуется вопросами воспитания. Она готова признаться, что и самое приглашение Алфреда приняла она единственно в надежде услышать мнение мисс Пинк. Быть может, найдется возможность посвятить несколько минут поучительной беседе об этом предмете. Пожалуй, оно и смешно в ее лета заявлять, что она чувствует себя как бы ученицей мисс Пинк, однако ж, это как нельзя вернее выражает то, что у нее на уме. Таким образом, пролагая себе путь с чрезвычайною ловкостью, мистрис Дромблед опутывала мисс Пинк сетями лести, пока не овладела вполне этою невинною особой. Не успели они осмотреть и половины лошадей, как уже потеряли из виду Изабеллу и Гардимана, а сами заблудились в лабиринте стойл.

– Как это глупо с моей стороны! Вернемтесь-ка лучше да усядемся поуютнее в зале. Когда брат хватится нас, они с вашею очаровательною племянницей станут искать нас в коттедже.

Под покровом такого соглашения, пары окончательно разлучились. Мисс Пинк читала в зале мистрис Дромблед лекцию о воспитании, между тем как Изабелла и Гардиман направлялись к небольшому загону на самом отдаленном конце имения.

– Кажется, вы немного устали, – сказал Гардиман, – дозвольте мне предложить вам руку.

Изабелла была настороже – она не забыла сказанного ей леди Лидиард.

– Нет, благодарю вас, мистер Гардиман. Я лучший ходок, нежели вы думаете.

Гардиман повел разговор по-своему, круто и решительно.

– Не знаю, поверите ли вы, – спросил он, – если я скажу вам, что это один из счастливейших дней в моей жизни.

– Я полагаю, вы всегда счастливы, – осторожно возразила Изабелла, – живя в таком прелестном уголке.

Гардиман спокойно противопоставил этому ответу одно из своих обычных резких возражений.

– Человек никогда не бывает счастлив, пока одинок. Он счастлив вдвоем. Я, например, счастлив с вами.

Изабелла остановилась и отшатнулась назад. Гардиман выражался уж слишком ясно.

– Мы, верно, потеряли мистрис Дромблед и тетушку, – проговорила она, – я нигде не вижу их.

– Сейчас увидите, они только поотстали от нас.

Вслед за этим уверением он, со свойственною ему настойчивостью вернулся к тому, что имел в виду.

– Мисс Изабелла, я хочу предложить вам один вопрос. Я не дамский угодник. Я прямо высказываюсь всякому – в том числе и женщинам. Понравилось ли вам сегодня у нас?

Сдержанность Изабеллы не устояла против такого вопроса в упор.

– Трудно было бы угодить мне, – сказала она, смеясь, – если б я не наслаждалась поездкой в ваше имение.

Гардиман храбро двинулся напролом сквозь препятствие имения к вопросу о его хозяине.

– Вам нравится здесь, – повторил он, – а я нравлюсь ли вам?

Это было серьезно. Изабелла немного отступила и смотрела на него. Он с непроницаемою важностью ждал ее ответа.

– Мне кажется, едва ли вы можете рассчитывать, что я отвечу на этот вопрос, – проговорила она.

– Почему же нет?

– Наше знакомство еще так непродолжительно, мистер Гардиман. И если вы так добры, что забываете разницу между нами, то я должна ее помнить.

– Какую разницу?

– Разницу общественных положений.

Гардиман вдруг остановился и оттеняя последующую речь, ударил тростью по траве.

– Если в моих словах что-нибудь оскорбило вас, – начал он, – скажите мне это просто, мисс Изабелла, и я попрошу у вас извинения. Но не бросайте мне в лицо моего общественного положения. Я покончил со всех этим вздором, заведя этот завод и добывая себе хлеб лошадьми. Что общего между общественным положением человека и его чувствами? – продолжал он, снова ударяя тростью. – Я совершенно серьезно спрашиваю вас, нравлюсь ли я вам, по той простой причине, что вы мне нравитесь. Да, это верно. Вы помните тот день, когда я пускал кровь собачонке старой леди, ну вот с тех пор я и вижу, что в жизни моей какая-то неполнота, которой я до этого времени не подозревал. Это вы пробудили в моей голове такие мысли. Разумеется, вы не хотели этого, но, тем не менее, вы это сделали. Вчера вечером, сижу я один, курю трубку – никакого удовольствия… Сегодня утром сел один пить чай – никакого удовольствия. Думаю, она приедет к завтраку, это будет утешение, позавтракаю с удовольствием. Вот каковы мои чувства в общих чертах. Кажется, не проходило и пяти минут без того, чтоб я не думал о вас то так, то этак с тех пор, как увидел вас в первый раз. Человек моих лет и с моею опытностью знает, что это значит. Это значит, попросту сказать, что сердце его отдано женщине. Женщина эта – вы.

Изабелла несколько раз пыталась прервать его, но без успеха. Когда же исповедь Гардимана достигла кульминационной точки, она настояла, чтоб ее выслушали.

– Вы меня извините, сэр, – серьезно перебила она, – мне кажется, лучше будет пойти в коттедж. Тетушка моя нездешняя и не знает, где нас искать.

– Нам тетушка ваша не нужна, – заметил Гардиман, высказываясь, по обыкновению, самым решительным образом.

– Нужна, – возразила Изабелла. – Я не решусь утверждать, мистер Гардиман, что вам не следовало бы говорить таким образом, но совершенно уверена в том, что мне отнюдь не следует этого слушать.

Он взглянул на нее с таким непритворным удивлением и растерянностью, что она, совсем было уж готовая оставить его, приостановилась и попыталась высказаться яснее.

– Я не имела намерения оскорбить вас, сэр, – сказала она с некоторым смущением, – я только хотела напомнить вам, что есть вещи, о которых джентльмен в вашем положении… – она запнулась, стараясь докончить фразу, но это не удалось, и она начала другую:

– Будь я девушка равного с вами положения в свете, – продолжала она, – я, может статься, поблагодарила бы за внимание и, пожалуй, дала бы вам серьезный ответ. Но при существующих обстоятельствах, кажется, я должна сказать, что вы удивили и огорчили меня. Я знаю, что не могу требовать многого по отношению к себе. Но я думала, что пока в моем поведении нет ничего предосудительного, я имею некоторое право на ваше уважение.

Слушая ее с возраставшим нетерпением, Гардиман взял ее за руку и разразился еще одним из своих отрывистых вопросов.

– Неужели вы могли это подумать? – спросил он.

Она не отвечала ему, только взглянула на него с упреком и пыталась освободиться. Гардиман еще крепче держал ее руку.

– Мне кажется, вы считаете меня чертовским негодяем? – сказал он. – Я могу многое вынести, мисс Изабелла, но этого я не вынесу. Чем же я оказал вам неуважение, скажите, пожалуйста? Я говорил, что вы женщина, которой отдано мое сердце. Ну? Разве не ясно, чего я хочу от вас, говоря это? Изабелла Миллер, я желаю, чтобы вы были моею женой.

Единственным ответом Изабеллы на это необычайное предложение был слабый крик изумления, сопровождаемый трепетом всего тела с ног до головы.

Гардиман обнял ее с такою нежностью, которой, конечно, не ожидал бы от него даже самый старинный из его друзей.

– Подумайте несколько времени, – сказал он, возвращаясь к обычному спокойному тону, – если бы вы хоть немного получше знали меня, вы меня поняли бы и не смотрели бы на меня теперь так, как будто боитесь поверить своим ушам. Что удивительного в моем желании жениться на вас? Ведь не в святые же мне готовиться. В молодости я был не лучше (и не хуже) остальной молодежи. Теперь я уже становлюсь человеком средних лет. Мне не нужно романов и приключений, я ищу спокойной жизни с милою любящею женщиной, которая была бы мне доброю женой. Эта женщина вы, опять-таки говорю вам. Я это знаю и по тому, что сам видел в вас, и по тому, что слышал о вас от леди Лидиард. Она говорила, что вы кротки, добры, способны к привязанности. К этому я должен присовокупить, что у вас именно такое лицо и фигура, какие мне нравятся, скромные манеры и, к счастью, полное отсутствие пошлости в разговоре, чего я не нахожу в молодых особах встречаемых в наши дни. Взгляд мой таков: прежде всего я забочусь о самом себе. Что мне за дело, чья вы дочь – герцога или скотника? Ведь я не на отце вашем женюсь, а на вас. Рассудите, дорогая моя. Надо решить один только вопрос, прежде чем вернемся к тетушке. Вы не хотели ответить, когда я спросил несколько минут тому назад. Не ответите ли теперь? Нравлюсь ли я вам?

Изабелла робко взглянула на него.

– В моем положении, сэр, – сказала она, – имею ли я право на это? Что скажут ваши родные и друзья, если я дам утвердительный ответ?

Гардиман в виде укора слегка сжал ее талию.

– Как! Вы опять за то же? Хорош ответ человеку – называть его «сэр» и прятаться за его общественное положение, точно это убежище от него! Я терпеть не могу говорить о себе, но вы меня вынуждаете на это. Вот мое положение в свете – у меня есть старший брат, он женат, сын его наследует титул и имения. Понимаете вы это? Хорошо. Вот уже сколько лет, как я свалил свою долю общественного положения (каково бы оно ни было) на братнины плечи. Он славный малый, и с тех пор нес за меня бремя почестей, ни разу не уронив его. Что же касается того, что скажут, то было уже довольно говорено, начиная с моих родителей и ниже, с того времени как я занялся конским заводом. Если они действительно умные люди, какими я их считаю, то едва ли они возьмут на себя труд говорить все это сызнова. Нет, нет. Судите как угодно, мисс Изабелла, будь я холост или женат, все же я останусь Алфредом Гардиманом, а всякому из моих знакомых известно, что я иду своим путем и ни в чьем одобрении не нуждаюсь. Если я вам не нравлюсь – это будет для меня самым горьким разочарованием во всю мою жизнь, но, тем не менее, скажите это прямо и честно.

Какая женщина в положении Изабеллы была бы способна ни мало не уступить в своем сопротивлении при подобном обращении к ней?

– Надо быть бессердечным существом, чтобы не ценить той чести, которую вы мне сделали, – горячо возразила она, – и я глубоко признательна вам.

– Значит, вы согласны выйти за меня замуж? – напрямик спросил Гардиман.

Она была прижата к стене, но (как женщина) попыталась в последнюю минуту выскользнуть у него из самых рук.

– Простите ли вы мне, – сказала она, – если я попрошу вас еще немного повременить? Я так растерялась, не зная, что мне сказать и как поступить, чтоб это было к лучшему. Вы понимаете, мистер Гардиман, что было бы невыносимо стать причиной вашего разрыва с родней. Я обязана подумать об этом. Вам было бы очень горько (о себе уж я не говорю), если бы ваши друзья заперли передо мной двери своего дома. Они могут сказать, что я интриганка, воспользовавшаяся вашею благосклонностью, чтобы приобрести более высокое положение в свете. Леди Лидиард всегда предостерегала меня от личного честолюбия и советовала не забывать своего места, хотя и обращалась со мной как с приемною дочерью. По истине… право, я не могу выразить до какой степени чувствую вашу доброту и внимание, которое вы мне оказываете!.. Сердце мое свободно, и, если б я последовала собственному влечению… – она остановилась, чувствуя себя на волосок от излишней откровенности. – Дайте мне несколько дней, – умоляла она, – я попробую спокойно обдумать все это… Я неопытная девушка, и меня просто ослепляет предлагаемая вами будущность…

Гардиман принял эти слова за желанное поощрение своему искательству.

– Действуйте по своему усмотрению в этом, как и во всем! – проговорил он с необычным жаром в речах и манере. – Я так рад слышать, что сердце ваше открыто мне и что влечения ваши на моей стороне…

Изабелла тотчас запротестовала против такого неправильного толкования ее слов.

– О, мистер Гардиман, вы совсем не так меня поняли.

Он отвечал ей почти то же, что говорил и леди Лидиард, когда та пыталась вразумить его касательно его отношений к Изабелле.

– Нет, нет, я понимаю вас. Я согласен с каждым вашим словом. Могу ли ожидать, что вы выйдете за меня замуж, как вы совершенно справедливо заметили, если не дам вам денька два на то, чтоб освоиться с этой мыслью и решиться? С меня довольно и того, что вам нравится этот план. Если леди Лидиард обращалась с вами как с дочерью, почему же вам не быть моей женой? Не подлежит сомнению, что вы совершенно правы, выходя замуж за человека, который может дать вам более высокое положение. Мне нравится, что вы честолюбивы, хотя, видит Бог, многого дать вам я не могу, за исключением любви от всего сердца. Все же меня сильно ободряет, когда я слышу что взгляды миледи сходятся с моими…

– Они не сходятся, мистер Гардиман, – протестовала бедная Изабелла, – вы совершенно переиначиваете…

Гардиман добродушно согласился и с этою точкой зрения.

– Да, да! Я не могу в точности передать выражения леди Лидиард или ваши, мне приходится говорить, как умею. Не расстраивайтесь: все хорошо, я понимаю. Вы сделали меня счастливейшим из людей. Завтра я проедусь верхом к вашей тетушке за вашим ответом. Смотрите же, будьте дома! Теперь не пройдет дня, чтоб я не видал вас. Я люблю вас, Изабелла, истинно люблю.

Он замолчал и поцеловал ее от всего сердца.

– Это награда, – пояснил он, – за то, что даю вам время подумать.

Она отошла от него решительно, но без гнева. Прежде чем она успела сделать новую попытку представить дело в настоящем свете, в коттедже прозвонили к завтраку, и показался слуга, очевидно, посланный искать их.

– Не забудьте завтра, – шепнул Гардиман. – Я заеду пораньше, а потом в Лондон за кольцами.

Глава XVII

События быстро пошли одно за другим после этого памятного Изабелле завтрака у Гардимана.

На другой день (девятого числа) леди Лидиард послала за своим управляющим и потребовала, чтоб он объяснил свое странное поведение, свои частые отлучки из дому безо всякого повода. Она не оспаривала его прав на свободу действия, недопускаемую для обыкновенного служителя. Недовольство ее относилось единственно к таинственности, которою он облекался, и к неизвестности времени его возвращения. На этих основаниях она считала себя вправе требовать объяснения. Обычная сдержанность Муди, усиливаемая в этом случае боязнью попасть в смешное положение, если его усилия в пользу Изабеллы потерпят неудачу, не дозволяла ему довериться леди Лидиард, пока его розыски встречали препятствия. Он почтительно просил миледи отсрочить требуемое объяснение на несколько недель. Горячность леди Лидиард возмутилась этою просьбой. Она прямо высказала Муди, что он совершает проступок против благоприличия, дерзко ставя свои условия нанимателю. Он принял выговор с примерною покорностью, но, тем не менее, настаивал на условиях.

С этой минуты результат свидания уже не подлежал сомнению. Муди было приказано прислать свои счета. Когда счета были проверены и найдены безукоризненно правильными, он отказался от получения следовавшего ему жалованья, которое ему предлагали. На другой день он оставил службу леди Лидиард.

Десятого числа миледи получила письмо от племянника.

Здоровье Феликса не улучшалось. Он решился опять ехать за границу в конце месяца. Между тем он писал своему парижскому другу и имел удовольствие получить ответ. Приложенное Феликсом письмо гласило, что утраченный билет в пятьсот фунтов был предметом самых бдительных розысков в Париже. Никаких следов не найдено. Французская полиция предлагала прислать в Лондон одного из лучших своих людей, хорошо знающего английский язык, если леди Лидиард пожелает воспользоваться его услугами. Он охотно возьмется вести следствие вместе с английским полицейским агентом, если это окажется необходимым.

Мистер Трой, когда к нему прибегли за советом по поводу этого предложения, восстал против требуемого денежного вознаграждения, которое он находил несообразно высоким. Он советовал обождать немножко, прежде чем посылать какой-либо ответ в Париж, а тем временем он войдет в сношения с одним лондонским солиситором, имевшим большую опытность в делах о краже, так что при его помощи можно будет совершенно обойтись без услуг французской полиции.

Став снова свободным человеком, Муди мог теперь следовать своим влечениям касательно инструкций, полученных им от старого Шарона.

Путь, указанный ему этим последним, не согласен был с его самоуважением и чувством деликатности, составлявшим врожденные качества Муди. Он отвращался от мысли войти в дружбу с лакеем Гардимана, он отступал пред необходимостью соблазнить этого человека, чтобы тот выкрал образчик почерка своего господина. Поразмыслив, он решился обратиться к управляющему лондонским домом Гардимана. Будучи старым знакомым Муди, это лицо, конечно, не задумалось бы сообщить ему адрес банкира Гардимана, если адрес был ему известен. Опыт, произведенный при таких благоприятных обстоятельствах, увенчался полным успехом. Муди в тот же день явился на квартиру Шарона с адресом банкира, записанным в памятной книжке. Старый негодяй, которого чрезвычайно забавляла совестливость Муди, ясно видел, что если он напишет это предполагаемое письмо Гардимана в третьем лице, то почерк будет иметь мало значения, так как никакой подписи не потребуется. Письмо было тут же сочинено по плану, уже переданному Муди Шароном, и респектабельный посыльный (по крайней мере, по внешности) понес его в банк. Чрез полчаса пришел ответ. К прежним затруднениям, которые пришлось преодолевать, прибавлялось еще одно. В упомянутые числа суммы в пятьсот фунтов не вносилось на текущий счет Гардимана. Старый Шарон, впрочем, отнюдь не был сконфужен первою неудачей.

– Передайте мой поклон милой молодой особе, – сказал он с обычным нахальством, – и скажите ей, что мы еще на шаг подвинулись к поимке вора.

Муди посмотрел на него, недоумевая, шутит он или говорит серьезно.

– Прикажете вдолбить еще кое-какие сведения в вашу тупую голову? – спросил Шарон. С этими словами он достал еженедельную газету и показал параграф, извещавший, под рубрикой спорта, о недавнем посещении Гардиманом конской ярмарки в одном из городков северной Франции.

– Мы знаем, что он не внес банкового билета на текущий счет, – заметил Шарон, – куда ж он его дел? Взял с собой для уплаты за лошадей, купленных им во Франции! Надеюсь, вы теперь яснее видите наш путь? Очень хорошо. Теперь надо разведать, в чьих руках эти деньги. Кто-нибудь должен переплыть канал на поиски билета. Кому же из нас двоих сидеть на пароходе с белым тазом на коленах? Конечно, старому Шарону! – он замолчал, пересчитывая деньги, остававшиеся от суммы врученной ему Муди на расходы по розыскам.

– Все в порядке! – продолжал он, – хватит на проезд туда и обратно. Не трогайтесь из Лондона, пока не получите от меня весточки. Не могу сказать, долго ли вы мне не понадобитесь. Если возникнут затруднения по розыску билета, вам придется опять раскошелиться. Не залучите ли вы и законника в долю? Господи! Как бы охотно посорил его денежками! Ведь это просто позор, что я вытянул из него всего только одну гинею. Я готов с себя шкуру спустить, как подумаю об этом.

В ту же ночь старый Шарон выбыл во Францию через Дувр и Кале.

Прошли два дня безо всяких вестей об агенте Муди. На третий день он получил некоторое извещение касательно Шарона не от него самого, но в письме от Изабеллы Миллер. «Во-первых, дорогой Роберт, – писала она, – мое суждение оказалось проницательнее вашего. Этот ненавистный старик оправдал мое дурное мнение о нем. Пожалуйста, накажите его. Отдайте его под суд и обвините его в мошенническом вымогательстве у вас денег. Я прилагаю запечатанное письмо данное им мне. Недельный срок, по истечении которого я должна была распечатать его, наступил вчера. Может ли быть что-нибудь бесстыднее и бесчеловечнее? Я слишком огорчена и раздосадована тем, что вы даром потратили кучу денег на этого старого негодяя, и не в состоянии писать больше. Ваша признательная и преданная Изабелла.»

Письмо, в котором старый Шарон обещал (ради успокоения Изабеллы) назвать вора по имени, содержало следующие строки:

«Вы очаровательная девушка, друг мой, но все же вам кой-чего не достает до совершенства – это урока терпеливости. Я горжусь и счастлив тем, что преподаю его вам. Имя вора до сих пор остается: мистер… (пробел)».

С точки зрения Муди тут можно было сказать лишь одно: это совершенно в духе старого Шарона! Письмо Изабеллы было для него бесконечно интереснее. Он не мог наглядеться на слова, предшествовавшие подписи: она подписалась «Ваша признательная и преданная». Неужели его последнее слово означало, что она начинала любить его? Поцеловав это слово, он написал ей утешительное письмо, в котором обязывался зорко следить за Шароном и не доверять ему вперед денег, пока он честно их не заслужит.

Прошла неделя. Муди (томительно желая повидать Изабеллу) все еще напрасно ждал вестей из Франции. Он уже решил было не откладывать поездки в Соут-Морден, как вдруг посыльный мальчишка Шарона принес ему следующее известие: «Старик дома и ждет вас».

Глава XVIII

Шарон привез невеселые вести. Он встретил серьезные затруднения и, пытаясь преодолеть их, потратил деньги Муди до последнего фартинга.

Впрочем, он сделал одно, несомненно важное, открытие. Изо всей ярмарки только одна лошадь пришлась Гардиману по вкусу. Он приобрел ее по высокой цене, за двенадцать тысяч франков, что составляет четыреста восемьдесят фунтов на английские деньги, и заплатил английским банковым билетом. Продавец (французский барышник, живущий в Брюсселе) вернулся в Бельгию тотчас по окончании торговых сделок. Шарон добыл его адрес и написал ему в Брюссель, приложив номер утраченного банкового билета. Чрез два дня он получил ответ, сообщавший ему, что барышник был вызван в Англию болезнью какого-то родственника и не прислал оттуда адреса, по которому следовало ему посылать письма. Узнав это и уже истощив свои фонды, Шарон вернулся в Лондон. Теперь Муди оставалось решить следует ли направить розыски по стопам барышника. Затем налицо был счет, на что употреблены деньги. Налицо был сам Шарон с трубкой во рту и собакой на коленах, ожидающий приказаний. Муди благоразумно пожелал подождать и подумать, прежде чем решиться. А между тем осмелился предложить новый план действия, который пришел ему на ум вследствие доклада Шарона.

– Мне кажется, – сказал он, – что вы выбрали окольный путь к достижению нашей цели, тогда как пред нами лежала прямая дорога. Если мистер Гардиман истратил украденный билет, вам это также хорошо известно, как и мне, что он сбыл его неумышленно. Вместо того, чтобы тратить время и деньги на выслеживание чужеземца, почему не рассказать мистеру Гардиману о случившемся и не попросить его, чтоб он сообщил нам номер билета? Я знаю, что невозможно думать обо всем ничего не теряя из виду, но мне кажется странным, что эта мысль не пришла вам в голову до вашего отъезда во Францию.

– Мистер Муди, – казал старый Шарон, – мне предстоит прервать мое знакомство с вами. Вы человек недоверчивый и не нравитесь мне. Как будто я не думал о Гардимане неделю тому назад! – презрительно воскликнул он. – Или вы в самом деле настолько добродушны, чтобы допустить что джентльмен в его положении станет говорить со мною о своих денежных делах? Вы о нем довольно мало знаете, если только знаете хоть что-нибудь. Недели две тому назад я послал одного из своих молодцов (одетого наиприличнейшим образом) пошататься около конского завода, не разузнает ли чего. Молодец мой свел пренеприятное знакомство с каблуком сапога. Сапог-то был тяжеловат, сэр, и принадлежал Гардиману.

– Я рискну познакомиться с сапогом, – ответил Муди с обычным спокойствием.

– И предложите вопрос Гардиману?

– Да.

– Очень хорошо, – сказал Шарон. – Если вы добьетесь ответа языком, а не сапогом, тогда и делу конец – если только я не совсем обманулся в его сути. Слушайте Муди! Если хотите оказать мне добрую услугу, скажите законнику, что мой совет за гинею пригодился. Пусть он знает, что дураком был он, а не вы, когда он застегнул карман и отказал мне в доверии. И вот что я вам скажу, – продолжал старый Шарон, с обычным бесстыдством, – вы ведь влюблены в эту славную девочку! Она мне нравится. Когда женитесь, позовите меня на свадьбу. Я принесу жертву: причешусь и умоюсь в честь этого торжества.

Вернувшись на свою квартиру, Муди нашел на столе два письма, пришедшие в его отсутствие. На одном из них была почтовая марка Соут-Мордена. Он распечатал это письмо первым.

Оно было от мисс Пинк. В первых строках его заключалась убедительная просьба о том, чтоб обстоятельства, связанные с утратой пятисот фунтов хранились в строжайшей тайне от всех вообще и от Гардимана в особенности. Причины этого странного требования слагались далее таким образом: «Имею счастье сообщить вам, что племянница моя Изабелла помолвлена с мистером Гардиманом. Если до него дойдет малейший намек на то, что над нею тяготело, хотя бы в высшей степени несправедливое и жестокое, подозрение в краже, свадьба расстроится и последствием этого как для нее, так и для всех близких ей будет позор на всю жизнь». На остававшемся свободном местечке внизу страницы было прибавлено рукой Изабеллы: «Какие бы ни произошли перемены в моей жизни, никто не вытеснит вас из моего сердца как лучшего моего друга. Пожалуйста, пишите мне и уверьте меня, что вы не огорчены и не сердитесь. Единственное мое желание – чтобы вы вспомнили, что я всегда говорила вам о своих чувствах. Единственное мое желание – чтобы вы позволили мне по-прежнему любить и ценить вас, как родного брата».

Письмо выпало из рук Муди. Ни слова, ни даже вздоха не вырвалось у него. Молча и без слез покорился он терзавшей его пытке. Молча и без слез смотрел на крушение разбитой жизни.

Глава XIX

Повествование снова переносит нас в Соут-Морден к событиям, сопровождавшим обручение Изабеллы.

Сказать, что мисс Пинк, напыщенная торжеством, духовно вознеслась от земли и носилась в облаках, было бы весьма слабым изображением действия, произведенного на бывшую школьную учительницу рассказом племянницы о том, что произошло при посещении конского завода. Осаждаемая, с одной стороны, теткой, с другой – Гардиманом и слабо защищенная лишь собственными сомнениями и предчувствиями, Изабелла в конце концов сдалась на капитуляцию. Подобно тысячам других женщин в ее положении она была до крайности не уверена касательно влечений своего сердца. Разобрать, в какой степени высокое положение Гардимана существенно влияло на ее уверенность в том, что она искренно к нему привязана, это превышало ее способность к самоисследованию. Он вдвойне ослеплял ее и происхождением, и знаменитостью. Не только в Англии, но и во всей Европе его признавали авторитетом в его профессии. Могла ли она – могла ли какая бы то ни была женщина – противиться влиянию его твердого ума, его настойчивости в достижении цели, мужественной решимости во всем быть обязанным самому себе, а не общественному своему положению, причем эти привлекательные качества еще возвышались внешними и личными преимуществами, которые и без того покоряют людей? Изабелла была очарована, но все же ей было не по себе. В минуты уединения ее смущали полные сожаления мысли о Муди, тревожившие и раздражавшие ее. Она всегда честно относилась к нему, она никогда не подавала ему ни малейшей надежды на то, что любовь его к ней может встретить взаимность. Но, сознавая вполне, что поведение ее относительно его было безупречно, она, тем не менее, ощущала в себе какое-то непонятное сочувствие к нему. Ночью, в часы бессонницы, в глубине души ей слышались какие-то голоса шептавшие: «Подумай о Муди!» Не росло ли в сердце ее расположение к доброму другу, неведомо ей самой? Она старалась исследовать это, узнать его истинную цену. Но чувство это залегало слишком глубоко для того, чтоб его можно было найти и определить, если только оно существовало в действительности, если оно имело более глубокий источник, чем болезненное воображение. А когда наступал белый день со всеми его крошечными надоедливыми заботами, она снова забывала это. Она могла думать о том, что наденет в день свадьбы, могла даже тайком забавляться пробами пера, какова будет на взгляд новая подпись: «Изабелла Гардиман», когда она получит право так подписываться. Вообще же, можно сказать, время проводилось приятно, за исключением некоторых недоразумений и столкновений, которые тем легче было перенести, что они вытекали из поведения самой Изабеллы. При всей ее уступчивости было между прочими два обстоятельства, относительно которых нельзя было преодолеть ее решимости действовать по-своему. Она отказалась собственноручно уведомить Муди и леди Лидиард о своей помолвке, и осуждала мисс Пинк за ее политику скрытности по делу о пропаже в доме леди Лидиард. Тетка насилу обеспечила себе ее пассивное соучастие, изложив ей соображения семейного свойства в возможно сильных выражениях.

– Если бы позор касался одной тебя, душечка, я могла бы предоставить это твоему усмотрению. Но и я замешана в нем, как ближайшая твоя родственница, и, что еще важнее, тень эта может коснуться даже священной памяти твоих отца и матери.

Эти преувеличенные слова, как и всякое преувеличение, коварное оружие в арсенале слабости и предрассудка, подействовали на Изабеллу. Она согласилась хранить молчание, хотя весьма неохотно и с досадой.

Мисс Пинк прежде всего черкнула словечко Муди о помолвке, откладывая до другого дня высокое наслаждение уведомить леди Лидиард о том самом событии, которое эта дерзкая женщина прямо объявила невозможным. К удивлению тетки, как раз в то время, когда она хотела запечатать письмо, Изабелла подошла к ней с самою непоследовательною просьбой о дозволении ей сделать приписку в том самом письме, которое она отказалась написать сама. Мисс Пинк не дали даже взглянуть на постскриптум. Изабелла, положив перо, сама заклеила пакет и на весь день удалилась в свою комнату с головною болью (которая, в сущности, была сердечною).

Пока вопрос о свадьбе все еще оставался открытым, произошел случай, имевший серьезное влияние на грядущие планы Гардимана.

Он получил с материка письмо, требовавшее немедленного исполнения. Один из государей Европы решился произвести кое-какие коренные изменения в снаряжении какого-то кавалерийского полка и просил помощи Гардимана в той немаловажном части задуманной реформы, которая касался выбора и покупки лошадей. Не говоря уже о личной выгоде, Гардиман был кое-чем обязан внимательности высокопоставленного корреспондента и потому не мог отделаться, послав письменное извинение. Недели чрез две, никак не больше, необходимо было выехать из Англии, а до возвращения мог пройти месяц или более.

В таких обстоятельствах он, со свойственною ему внезапностью, предложил поспешить со свадьбой. Требуемый по закону срок дозволит совершить церемонию через две недели. Изабелла будет сопутствовать ему в поездке и проведет блистательный медовой месяц при иностранном дворе. Но она решительно отказалась не только принять это предложение, но даже и обдумать его. В то время, как мисс Пинк красноречиво распространялась о краткости срока, племянница мисс Пинк основывала свое решение на более важных причинах. Гардиман до сих пор еще не объявлял своей родне и друзьям о предполагаемой женитьбе, а Изабелла решилась не выходить за него замуж до тех пор, пока не убедится в том, что новая семья примет ее вежливо и снисходительно, если уж не приходится рассчитывать на более радушный прием.

Гардиман нелегко уступал даже в пустяках. В этом же случае самые дорогие интересы его заставляли побуждать Изабеллу переменить свое решение. Он все еще безуспешно пытался поколебать ее упорство, как вдруг с послеобеденною почтой мисс Пинк получила письмо, подавшее повод к новым усложнениям спорного вопроса. Письмо это было не что иное, как ответ леди Лидиард на письменное извещение о помолвке Изабеллы, посланное мисс Пинк накануне.

Ответ леди Лидиард был изумительно краток. В нем заключались лишь следующие строки:

«Леди Лидиард имеет честь уведомить, что она получила письмо мисс Пинк, в котором ее просят ничего не говорить мистеру Гардиману о пропаже банкового билета в ее доме на том основании, что мисс Изабелла Миллер помолвлена с мистером Гардиманом, и если случившееся получит огласку, то это может повредить ей в его мнении. Мисс Пинк может успокоиться. Леди Лидиард не имеет ни малейшего намерения взять мистера Гардимана в поверенные своих домашних дел. Что касается предположенного брака, то леди Лидиард не сомневается в совершенной искренности и добросовестности мисс Пинк, но в то же время она положительно отказывается верить, чтобы мистер Гардиман намерен был жениться на Изабелле Миллер. Леди Лидиард уступит очевидному доказательству надлежаще скрепленного свидетельства, но ничему иному».

Сложенный клочок бумаги, адресованный Изабелле, выпал из этого высокомерного письма, когда мисс Пинк перевертывала страницу. Леди Лидиард обращалась к приемной дочери со следующими словами:

«Я совсем было собралась выехать из дому и еще раз повидаться с вами, как вдруг получила письмо вашей тетушки. Бедное, сбитое с толку, дитя мое! Нет слов, чтобы выразить, как я скорблю за вас. Вы уже стали жертвой дурачества глупейшей женщины в мире. Бога ради, поберегитесь, чтобы вслед затем не стать жертвой злонамеренности развратного человека. Приезжайте ко мне немедля, Изабелла, и я обещаю позаботиться о вас».

Подкрепясь этими письмами и поощряемый негодующею мисс Пинк, Гардиман с новым рвением настаивал на своем предложении Изабелле. Она не пыталась отражать его доводов, она только крепко держалась своего решения. Если не будет некоторого поощрения со стороны отца и матери Гардимана, она все также твердо отказывалась выйти за него замуж. Достаточно раздраженный уже и письмом леди Лидиард, он потерял самообладание, которым в высшей степени отличался в обычных житейских делах, и выказал деспотическое властолюбие, составлявшее врожденную черту его характера. Жесткий язык, которым он заговорил с Изабеллой, с первых слов уязвил ее гордость. Она сказала ему прямо, что освобождает его от данного слова и, не дожидаясь извинений, вышла из комнаты.

Оставшись наедине, Гардиман и мисс Пинк изобрели план, который, рассеивая сомнения Изабеллы, в то же время отвечал на оскорбительное недоверие к честности намерений Гардимана формальным и публичным оглашением брака. Предположено было через неделю устроить званый завтрак в саду нарочно для того, чтобы представить родне и друзьям Гардимана Изабеллу в качестве его нареченной невесты. Если его родители примут это приглашение, то единственное возражение Изабеллы против спешности их союза падет само собою. Гардиман, в таком случае, мог выпросить у своего царственного корреспондента несколько дней отсрочки, и свадьба могла состояться до отъезда из Англии. Изабелла, по настоянию мисс Пинк, вынуждена была принять извинения своего поклонника, и, в случае благосклонного приема ее родителями Гардимана, дать обещание (хотя все еще не слишком охотно) устроить совершение обряда, делавшего ее женой Гардимана. На другое утро все приглашения были уже разосланы, за исключением приглашения отцу и матери Гардимана. Не сказав об этом Изабелле, Гардиман решился лично обратиться к матери, прежде чем осмелится посвятить в свои дела главу семейства.

Свидание это увенчалось не полным успехом. Лорд Ротерфилд отказался принять младшего своего сына, притом же у него есть другие приглашения, которые ни в каком случае не позволят ему присутствовать на завтраке в саду. Но, по особенной просьбе леди Ротерфилд, он согласен на некоторые уступки.

– Я всегда считал Алфреда вполне здравомыслящим человеком, – сказал его лордство, – с тех пор как он отвернулся от своих надежд и стал конским барышником. Если мы откажемся санкционировать этот новый, не скажу сумасшедший, но бессмысленный поступок с его стороны, то нельзя предвидеть, к каким предосудительным крайностям он может прибегнуть. Надо как-нибудь помедлить с ответом. Между тем я постараюсь собрать кое-какие сведения об этой молодой особе – как ее? Миллер, кажется, ты сказала, ныне проживающей в Соут-Мордене. Если я уверюсь в том, что эта женщина безупречной репутации, с некоторым образованием и приличными манерами, Алфреду можно будет предоставить свободу действия. Он и теперь уже вне общественного круга, у мисс Миллер нет ни отца, ни матери, что составляет явное преимущество в ее пользу, так как иначе неизбежны были бы новые усложнения, словом, если эта женитьба не безусловно позорна, то, не имея возможности предотвратить ее, умнее всего будет согласиться. Алфреду ничего не говори о моем предположении. Попросту сказать, я ему не доверяю. Можешь лишь известить его от моего имени, что мне нужно подумать, и что если он до того дня не получит отрицательного ответа, то может считать вероятным твое присутствие на этом завтраке, или полднике, или на чем бы то ни было… Мне на этих днях надо съездить в город, я разузнаю, какого мнения Алфредовы друзья об этой новой глупости, если встречу кого-нибудь из них в клубе.

Вернувшись в Соут-Морден не в особенно веселом расположении духа, Гардиман нашел Изабеллу в состоянии такого уныния, что это его и огорчило, и встревожило.

Весть о том, что мать жениха, вероятно, будет присутствовать на празднике, оказалась совершенно бессильною против этого упадка духа. Единственным объяснением происшедшей в ней перемены она выставляла то, что пасмурная сырая погода в последние дни нагнала ей скуку и подействовала на нервы. Естественно, неудовлетворенный таким ответом на его расспросы, Гардиман осведомился о мисс Пинк. Ему сказали, что мисс Пинк не может его принять. Она от природы расположена к одышке, и теперь вследствие признаков возврата этой болезни (по совету доктора) не выходит из комнаты. Гардиман вернулся домой в таком расположении духа, которое не замедлила почувствовать вся прислуга, начиная с берейтора до грума.

Если оправдание мисс Пинк было вполне справедливо, то надо сознаться, что Гардиман был прав, отказываясь удовольствоваться извинением Изабеллы. В это утро она получила письмо от Муди в ответ на приписку в конце письма ее тетки и еще не оправилась от произведенного им впечатления.

«Не могу сказать по чести, – писал Муди, – что я не огорчен известием о вашей помолвке. Поразивший меня удар очень тяжел. Заглядывая теперь в свою будущность, я вижу лишь ужасающую пустоту. Это не ваша вина – вас ни в чем нельзя упрекнуть. Мне помнится время, когда я был еще слишком вспыльчив, для того чтобы сознать это, когда я мог наговорить или наделать чего-нибудь такого, в чем горько бы раскаялся в последствии. То время прошло. Характер мой укротился с тех пор, как ваше горе скрепило вашу дружбу. По крайней мере, хоть эту пользу принесли мои глупые надежды, а может быть, и неподдельное участие, которое я питал к вам. Искренно прошу вас принять мои сердечные пожелания вам счастья, остальное же я в силах сохранить про себя.

Позвольте мне теперь сказать несколько слов относительно усилий, употребленных мною для того чтобы помочь вам с того грустного дня, когда вы покинули дом леди Лидиард.

Я надеялся (по причинам, о которых бесполезно было бы упоминать здесь) настолько заинтересовать мистера Гардимана в наших розысках, чтоб он сам помог нам в этом деле. Но желания вашей тетушки, выраженные в письме, заставили меня молчать. Я прошу только вашего позволения когда-нибудь в более удобное время изложить вам последние сделанные нами открытия, предоставляя вам самой, когда мастер Гардиман будет вашим мужем, предложить ему те вопросы, которые при иных обстоятельствах я сделал бы ему лично.

Само собой разумеется, что, считая мистера Гардимана способным помочь вам, я, может быть, и ошибаюсь. В этом случае, если вы все еще желаете, чтобы следствие в тайне шло своим чередом, я прошу вашего позволения руководить им, как величайшей милости вашему преданному старому другу.

Не беспокойтесь о расходах, в которые мне может быть придется войти. Я неожиданно наследовал весьма порядочное для меня состояние.

Та же почта, с которою пришло письмо вашей тетушки, доставила мне извещение от одного адвоката, просившего меня повидаться с ним по делам покойного моего отца. Я переждал денька два, пока собрался с духом настолько, чтобы видеться с ним или с кем бы то ни было, потом отправился в его контору. Вы знаете, что контора моего отца приостановила платежи во время биржевой паники. Банкротство его главным образом произошло от недобросовестности одного приятеля, который занял у него крупную сумму и ежегодно платил проценты, не сознаваясь в том, что капитал весь до последнего фартинга погиб в неудачных спекуляциях. Сын этого человека разбогател своими предприятиями и честно пожертвовал частью своего состояния на уплату отцовским кредиторам. Таким образом, половина суммы, должной им моему отцу, ныне уже перешла в мои руки, как ближайшего наследника, остальная половина будет уплачена в последствии. Если бы мои надежды сбылись, как радостно разделил бы я мое богатство с вами! Теперь же у меня гораздо более, чем нужно одинокому человеку, а следовательно, весь излишек к вашим услугам.

Да благословит вас Бог и да пошлет он вам счастье, дорогая моя. Я попрошу вас принять и от меня небольшой подарок в числе прочих, которые получите ко дню вашей свадьбы. P. М.».

Изысканно-внимательный и деликатный тон этого письма подействовал на Изабеллу как раз противоположно тому, на что рассчитывал писавший. Она залилась потоком горячих слез, и в уединении ее комнаты у нее вырвались полные отчаяния слова: «Лучше бы мне умереть, чем встретиться с Алфредом Гардиманом».

По мере того как тянулись дни, всевозможные неудачи и затруднения каким-то роковым образом скоплялись над предполагаемым оглашением брака.

Болезнь мисс Пинк, разыгравшаяся не на шутку вследствие неблагоприятной погоды, ставила доктора в тупик при всем его искусстве и грозила удержать эту злосчастную особу в четырех стенах ее комнаты во время предстоявшего праздника. Приглашения, посланные Гардиманом, частью вовсе не были приняты, частью приняты мужьями с извинением за отсутствие их жен. Старший брат его извинился и за себя, и за жену. Феликс Свитсэр писал: «С удовольствием, любезнейший Алфред, если здоровье позволит мне выехать из дому». Леди Лидиард, приглашенная по особенной просьбе мисс Пинк, ничего не ответила. Ободряющего только и было, что молчание леди Ротерфилд. Пока сын не получал извещения в отрицательном смысле, это значило что лорд Ротерфилд позволял жене скрепить союз сына своим присутствием на свадьбе.

Гардиман написал своему царственному корреспонденту, обещая выехать из Англии в возможно скором времени и прося извинения в том, что не может выразиться определеннее вследствие домашних дел, которые необходимо устроить до поездки на материк. Если он не успеет отправить письмо, то пошлет телеграмму о своем выезде. Долгое время спустя Гардиман не раз вспоминал предчувствия, смущавшие его, пока он писал это письмо. В черновом наброске он приводил в оправдание своего неопределенного положения то, что он на днях женится. При переписке набело смутное опасение чего-то неожиданного в ближайшем будущем до того тяжело угнетало его ум, что он вычеркнул слова относившиеся к его женитьбе и заменил их умышленно неясным выражением «домашние дела».

Глава XX

Наступил день праздника в саду. Дождя не было, но воздух был тяжел и небо покрыто низко спускавшимися облаками.

За несколько часов до времени, назначенного для приезда гостей, Изабелла явилась одна в усадьбу, принеся извинения злополучной мисс Пинк, которую болезнь все еще удерживала в комнате. Среди суматохи приготовлений единственная комната, где Гардиман мог без помехи принять Изабеллу, была курильня. В это прекрасное убежище он повел ее, все еще сдержанную и молчаливую, далекую от прежней веселости.

– Если гости явятся раньше времени, – сказал Гардиман слуге, – говорите им, что я занят в конюшнях. Мне нужно хоть часок спокойно поговорить с вами, – обратился он к Изабелле, – или я буду в слишком дурном расположении духа, чтобы принимать гостей с обычною вежливостью. Не могу выразить, как для меня тяжел и утомителен предстоящий праздник. Я желал бы ограничиться представлением вас моей матери и с удовольствием послал бы к черту остальных гостей.

Полчаса прошли спокойно, и первый гость, неизвестный слугам, появился у дверей коттеджа. Это был человек средних лет, не желавший тревожить мистера Гардимана. «Я буду ждать в саду, – сказал он, – и не обеспокою никого». Человек средних лет, выражавшийся так скромно, был Роберт Муди.

Пять минут спустя у ворот остановилась карета. Из нее вышла полная дама, сопровождаемая толстым белым шотландским терьером, лаявшим на всякого встречного. Было бы излишним говорить, что это была леди Лидиард и ее Томми.

Услышав, что мистер Гардиман находится в конюшнях, леди Лидиард подала слуге карточку.

– Передайте это вашему господину и скажите, что я задержу его не больше как на пять минут.

С этими словами миледи выпрыгнула на землю. Она внимательно осмотрела все вокруг и, заметив раскинутую на траве палатку для гостей, вошла в нее и посмотрела на слуг, занятых сервировкой завтрака. Выйдя из палатки, она заметила, что лужайка пред домом была совсем заброшена. Трава местами выгорела от солнца и на обнаженных местах были впадины и трещины, образовавшиеся от жары. Было очевидно, что лужайка, как и все остальное в усадьбе, была в совершенном пренебрежении, вследствие исключительных забот об удобствах лошадей. Дойдя до кустарника, окаймлявшего лужайку с одной стороны, миледи заметила медленно приближавшегося человека, по-видимому, погруженного в глубокую задумчивость. Человек приблизился. Она подняла лорнет к глазам и узнала Муди.

Оба они не смутились при этой неожиданной встрече. Леди Лидиард несколько времени тому назад приглашала к себе своего бывшего управляющего. Сожалея о своей горячности, она желала загладить резкие выражения, вырвавшиеся у нее при расставании с ним. В дружелюбной беседе, последовавшей за примирением, леди Лидиард не только узнала о полученном Муди наследстве, но, заметив перемену к худшему в его наружности, сумела также побудить его к откровенному признанию о его несчастной страсти к Изабелле. Встреча с ним здесь, после всего, что он открыл ей, прогуливающимся в саду мистера Гардимана, в высшей степени удивила леди Лидиард.

– Праведное небо! – воскликнула она своим громким голосом, – что вы здесь делаете?

– Когда я имел честь быть у вас, миледи, вы сообщили мне о готовившемся празднике у мистера Гардимана, – отвечал Муди. – После, когда я думал об этом, мне казалось, что я не могу найти более удобного случая сделать маленький свадебный подарок мисс Изабелле. Я думал, что с моей стороны не будет слишком смело, если я попрошу мистера Гардимана позволить мне положить мой подарок на ее тарелку, так чтоб она могла видеть его, садясь за завтрак. Если вы не одобряете этого, миледи, я уйду и пошлю мой подарок по почте.

Леди Лидиард посмотрела на него внимательно.

– Вы не презираете девушку, – спросила она, – за то, что она продала себя за деньги и почести? Могу вам сказать, что я ее презираю!

Истомленное бледное лицо Муди слегка вспыхнуло.

– Нет, миледи, – отвечал он, – я не могу слышать, чтобы вы говорили таким образом. Изабелла не согласилась бы выйти за мистера Гардимана, если бы не полюбила его, не полюбила его так, как я надеялся когда-то, что она может полюбить меня. Нелегко признать это, но я признаю, отдавая ей справедливость: Бог да благословит ее!

Великодушие, выраженное в этих простых словах, затронуло нежные струны в доброй натуре леди Лидиард.

– Дайте мне вашу руку, – сказала она, с великодушным порывом, осветившим ее лицо. – У вас великое сердце, Муди. Изабелла Миллер глупо поступила, что не вышла за вас, и настанет день, когда она поймет это!

Прежде чем один из них успел сказать еще слово, с другой стороны кустов послышался голос мистера Гардимана, сердито приказывавший слуге отыскать леди Лидиард.

Муди удалился на дальний конец дорожки, пока леди Лидиард направилась в противоположную сторону, чтобы встретить мистера Гардимана при выходе из-за кустов. Он сухо поклонился и спросил, чему он должен приписать, что леди Лидиард сделала ему честь посетить его.

Не обращая внимания на холодность приема, леди Лидиард отвечала:

– Я была не совсем здорова, мистер Гардиман, иначе вы увидели бы меня еще прежде. Единственная цель моего посещения – лично извиниться, что я писала о вас в выражениях, выказывавших сомнение в вашей чести. Я была несправедлива к вам и прошу вас простить меня.

Гардиман принял это извинение с такою же искренностью, с какою оно было высказано.

– Не говорите больше ничего, леди Лидиард, и позвольте мне надеяться, что, так как вы уже пожаловали сюда, вы не откажетесь почтить мой маленький праздник вашим присутствием.

Леди Лидиард с достоинством выказала причины, препятствовавшие ей принять приглашение.

– Я до такой степени не одобряю неравные браки, – сказала она, медленно идя в направлении дома, – что не считаю удобным быть в числе ваших гостей. Я никогда не перестану интересоваться счастьем Изабеллы Миллер, и по совести могу сказать, что буду рада если ваша семейная жизнь докажет, что мои старосветские предрассудки были в настоящем случае неосновательны. Примите мою благодарность за ваше приглашение, и позвольте мне надеяться, что мои простые откровенные слова не оскорбили вас.

Она поклонилась и, подходя к карете, стоявшей у ворот, оглянулась, ища Томми. Изумленная встречей с Муди она позабыла оглянуться на собаку, когда входила в аллею. Теперь она кликнула ее, посвистала в свисток, висевший у нее на часовой цепочке, но Томми нигде не было видно. Гардиман послал слуг искать в доме и вокруг дома. Приказание было исполнено деятельно и внимательно, но безо всякого успеха. Томми решительно пропал.

Гардиман обещал распорядиться о поисках собаки по всей усадьбе и прислать ее с одним из своих людей. Леди Лидиард пришлось удовольствоваться этим любезным обещанием. Она уехала совершенно расстроенная. «Сперва Изабелла, – думала она, – теперь Томми. Я теряю единственных друзей, которые делали жизнь мою сколько-нибудь сносною!»

Когда Гардиман возвращался от ворот после отъезда посетительницы, слуга подал ему целую пачку только что полученных писем. Проходя медленным шагом через лужайку и распечатывая их, он находил во всех извинения гостей, которые прежде приняли приглашения. Он сунул письма в карман, услышав позади себя шаги и, обернувшись, увидел Муди.

– Ага! Не пришли ли вы завтракать? – спросил он грубо.

– Я пришел, сэр, намереваясь передать мисс Изабелле маленький подарок по случаю ее свадьбы, – отвечал Муди спокойно, – и прошу вас позволить положить его на стол так, чтоб она увидела его, когда будет садиться за завтрак с вашими гостями.

Говоря это, он открыл футляр, в котором был гладкий золотой браслет с вырезанною внутри его надписью: «Мисс Изабелле Миллер с искренним желанием счастья от Роберта Муди».

Несмотря на всю простоту, рисунок браслета отличался необыкновенным изяществом. Гардиман заметил волнение Муди в тот день, когда встретил его вместе с Изабеллой близь дома ее тетки и вывел из него свои заключения. При взгляде на браслет лицо его омрачилось мгновенною вспышкой ревности.

– Ладно, друг мой! – сказал он с презрительною фамильярностью. – К чему так скромничать, дождитесь ее и передайте ей браслет из рук в руки.

– Нет, сэр, – сказал Муди, – я предпочитаю оставить его, если позволите, чтоб он говорил сам за себя.

Гардиман понял деликатность чувства, внушившего эти слова, и безотчетно готов был ответить резкостью. В это время из дома раздался голос Изабеллы, звавшей его.

Лицо Муди мгновенно исказилось выражением страдания, когда он узнал этот голос.

– Я не смею удерживать вас, сэр, – сказал он печально. – Всего доброго.

Гардиман без церемонии оставил его. Муди медленными шагами вошел в палатку. Все приготовления к завтраку были уже кончены, в палатке никого не было. Места для гостей были отмечены карточками с их именами. Муди нашел карточку Изабеллы и положил браслет под салфетку, лежавшую на тарелке. С минуту он постоял, задумавшись, не отрывая руки от стола. Искушение обратиться к Изабелле с несколькими словами, прежде чем утратить ее навсегда, было так сильно, что он не мог ему противиться. «Если б я мог убедить ее написать мне словечко, что ей понравился браслет, – думал он, – это было бы для меня утешением, когда я вернусь к своей одинокой жизни». Он вырвал листок из своей записной книжки и написал на нем: «Напишите одно слово, что вы принимаете мой подарок и мои благожелания. Положите записку под подушку вашего стула, я найду ее, когда гости уйдут из палатки». Он положил бумажку в футляр вместе с браслетом, и, вместо того чтобы тотчас оставить усадьбу, как намеревался прежде, вернулся в уединение кустарников.

Глава XXI

Войдя в дом, Гардиман нашел Изабеллу в некотором возбуждении. Возле нее, тихо помахивая хвостом и устремив глаза на Гардимана, в ожидании, может быть, толчка, стоял Томми.

– Леди Лидиард уехала? – с живостью спросила Изабелла.

– Да, – сказал Гардиман. – Где вы нашли собаку?

На самом деле собака нашла Изабеллу при следующих обстоятельствах. Появление карточки леди Лидиард в курильной комнате смутило и испугало ее приемную дочь. Она сознавала себя виновною в том, что не ответила на записку миледи, вложенную в ее письмо к мисс Пинк, и не послушалась совета миледи касательно удаления от искательства Гардимана. Когда последний встал, чтоб идти встретить свою гостью в саду, Изабелла умоляла его не говорить что она здесь, разве только леди Лидиард обнаружит готовность простить ее и будет сама о ней спрашивать. Оставшись одна в курильной комнате, она вдруг услышала в коридоре знакомый лай. Она отворила дверь, и Томми вбежал, визжа от радости: любопытство привело его в дом. Он услышал голоса в курильной комнате, узнал голос Изабеллы, и выжидал, с обычною своею хитростью и недоверием к чужим, когда Гардиман уйдет. Изабелла приласкала его, поцеловала и выпустила на лужайку, опасаясь, что леди Лидиард может хватиться его. Возвратясь в курильную комнату, она стала у окна, поджидая возвращения Гардимана. Когда слуги искали собаку, она могла сказать им только, что видела ее в последний раз на лужайке недалеко от дома. Когда бесплодные поиски были оставлены, и карета миледи выехала за ворота, Томми вылез из-за шкафа, где были сложены пустые корзинки. Трудно было сказать, каким образом удалось ему опять попасть в комнату, разве только, возвращаясь, она забыла плотно припереть дверь. Как бы то ни было, но он был тут, решившись остаться с Изабеллой и скрываясь, пока стук колес не дал ему знать, что его законная госпожа уехала из дому. Изабелла тотчас же позвала Гардимана, надеясь, что можно еще было остановить экипаж. Но он уже скрылся из вида и никто не знал, по какой из двух дорог, ведущих в Лондон, он поехал. При таком затруднении Изабелла могла только спросить Гардимана, что делать.

– Я не могу оторвать ни одного из слуг, пока не разъедутся гости, – сказал он, – надо привязать собаку в конюшне.

Изабелла покачала головой. Томми не привык, чтоб его привязывали. Он поднял бы визг и грумы стали бы бить его.

– Я буду смотреть за ним, – отвечала она, – он от меня не отойдет.

– Найдется о чем позаботиться, кроме собаки, – раздраженно возразил Гардиман. – Посмотрите на эти письма, – говоря это, он высылал из кармана целую пачку. – Вот семь человек, которые все называются моими друзьями, которые приняли приглашение и теперь, пред самым завтраком, извиняются, что не могут быть! Знаете отчего? Все они боятся моего отца. Я забыл сказать, что он не только лорд, но и кабинет-министр. Трусы и негодяи. Они прослышали, что он не приедет, и думают своим отсутствием снискать благоволение сильного человека. Так-то, Изабелла! Надо снять их имена со стола и ни один из них никогда больше не осквернит порога моего дома!

– Я виновата во всем этом, – печально ответила Изабелла. – Я удаляю вас от ваших друзей! Есть еще время, Алфред, вы можете изменить ваши намерения и позволить мне уйти.

Он обнял ее с грубою нежностью.

– Я пожертвовал бы всеми друзьями в мире скорее, нежели расстаться с вами. Так-то!

Они вышли из дома. При входе в палатку Гардимана заметил собаку у ног Изабеллы и сорвал свою злобу, как обыкновенно делают мужчины, на первом попавшемся невинном существе.

– Прочь, безобразный скот! – крикнул он.

Томми поджал хвост и бросился со всех ног в свое убежище за шкафом в курильной комнате. Это была одна из тех мелочей, к которым женщины относятся серьезно. Изабелла не сказала ничего, но подумала про себя: «Желала бы я, чтоб он выказал свой нрав, когда я впервые узнала его».

Они вошли в палатку.

– Я буду читать имена, – сказал Гардиман, – а вы отыскивайте карточки и рвите их. Постойте! Я лучше спрячу карточки. Вы как раз такая женщина, каких любит мой отец. Он помирится со мной, когда увидит вас после нашей свадьбы. Если кто-нибудь из этих людей когда-нибудь попросит места у моего отца, я постараюсь помешать ему, даже если это будет годы спустя. Возьмите карандаш и ставьте на карточках метку, чтоб я не забыл. Такую же метку я ставлю в своей книжке против имен лошадей, которые мне не нравятся – крест в круге.

Он вынул записную книжку, руки его дрожали от злости, когда он подавал карандаш Изабелле и клал книжку на стол. Только что он прочел первое имя, а Изабелла нашла карточку, как вошел слуга.

– Мистрис Дромблед приехала, сэр, и желает видеть вас по очень важному делу.

Гардиман не особенно охотно вышел из палатки.

– Подождите здесь, – сказал он Изабелле. – Я сейчас вернусь.

Она стояла около своего места за столом. Муди оставил один угол футляра неприкрытым салфеткой, чтоб она заметила его. Чрез минуту браслет и записка были у нее в руках. Она опустилась на стул, подавленная разнообразными ощущениями, возбужденными в ней видом браслета и чтением записки. Голова ее опустилась, и глаза наполнились слезами.

«Неужели все женщины также мало умеют различать доброе и благородное в мужчинах, которые любят их? – печально гадала она про себя. – Но все к лучшему, – подумала она с горьким вздохом. – Я не стою его».

Она взяла карандаш, чтобы написать ответ Муди на обороте обеденной карточки, как слуга вновь появился у входа в палатку.

– Господин мой просит вас, мисс, поскорее прийти в дом.

Изабелла встала, положила браслет и записку в отделанную серебром кожаную сумочку (подарок Гардимана), висевшую у нее на поясе. Второпях проходя около стола, она не заметила, как зацепила платьем записную книжку Гардимана, лежавшую на самом краю и уронила ее. Книжка попала в одну из тех трещин, которые леди Лидиард заметила как признак небрежного содержания усадьбы.

– Послушайте приятные вести, только что привезенные сестрой, – сказал Гардиман, когда Изабелла вошла в комнату. – Мистрис Дромблед слышала из верного источника, что матушка моя не пожалует завтракать.

– Разумеется, этому должны быть какие-нибудь причины, дорогая Изабелла, – прибавила мистрис Дромблед. – Не знаете ли вы, отчего бы это могло случиться? Я сама не видела матушки, и все мои расспросы не привели ни к чему.

Говоря это, она пытливо смотрела на Изабеллу. Маска сочувствия на ее лице была вполне непроницаема. Никто, кроме разве лиц, слишком коротко знавших характер мистрис Дромблед, не мог бы заподозрить, как велика была ее тайная радость при виде замешательства, в какое привело ее брата привезенное ею известие. Инстинктивно сомневаясь в полной искренности дружелюбного тона мистрис Дромблед, Изабелла отвечала, что она незнакома с леди Ротерфилд и потому не имеет возможности объяснить причину отсутствия миледи. Пока она говорила, гости начали собираться одни за другими, и разговор прекратился сам собою.

Общество не отличалось веселостью. Предстоящая свадьба Гардимана стала предметом многих злых пересудов, и характер Изабеллы, как обыкновенно в подобных случаях, сделался предметом всевозможных лживых измышлений, какие только могла выдумать сплетня. Все мужчины чувствовали себя более или менее неловко. Женщины не могли простить, что наружность Изабеллы не поддавалась никакой злобной критике. Красота ее была прямым оскорблением для них, ее изящные и скромные манеры были объявлены искусным актерством: «Право, друг мой, даже отвратительно видеть такую искусственность в такой молодой девушке». Генерал Дромблед, высокий толстый ветеран в состоянии хронического изумления (вследствие собственного брачного опыта) по поводу неразумного решения Гардимана жениться вообще, распространял вокруг себя обширный круг скуки, куда бы он ни шел и что бы ни делал. Его талантливая жена, с кошачьею игривостью обращавшая внимание всякого на свое прекрасное расположение духа, еще усиливала угнетающее действие всеобщей скуки подобно всякому резкому контрасту. Прождав напрасно полчаса прибытия своей матери, Гардиман в отчаянии открыл шествие в палатку. «Чем скорей я наполню их желудки и выпровожу их, – думал он свирепо, – тем будет приятнее для меня».

Гости накинулись на завтрак с какою-то молчаливою жадностью, на которую даже слуги обратили изумленное внимание, несмотря на свою долговременную привычку. Мужчины пили много, но вино непонятным образом очень мало содействовало их оживлению, женщины, за исключением любезной мистрис Дромблед, держали Изабеллу в стороне от общего разговора. Генерал Дромблед, сидя около нее на одном из почетных мест, тихо рассказывал Изабелле «об адском характере своего шурина». Молодой маркиз, сидевший около нее с другой стороны, почти мальчик, которому во уважение к его титулу предоставлено было произнести приветственный спич, встал с нервною дрожью, чтобы предложить выпить здоровье нареченной невесты хозяина дома. Бледный и дрожащий, сознавая, что забыл до последнего слова все, что заранее выучил, этот молодой человек начал так: «Леди и джентльмены, у меня нет мысли…». Он остановился, взялся рукой за голову, широко раскрыл глаза и опять сел, выразив замечательно кратко и вполне правдиво собственное состояние в речи из семи слов.

Разочарование некоторых из гостей и веселость других еще не успокоились, как вошел слуга Гардимана и, подойдя к нему, сказал шепотом:

– Могу я передать вам, сэр, несколько слов наедине?

– Какого черта вам нужно? – сердито спросил Гардиман. – У вас в руках письмо ко мне? Дайте сюда.

Лакей был француз, другими словами, имел чувство собственного достоинства. Гардиман забыл это. Слуга с достоинством подал письмо и вышел из палатки. Гардиман вскрыл письмо. Прочтя его, он побледнел, скомкал его в руках и бросил на стол.

– Черт побери! Это ложь! – воскликнул он с яростью.

Гости в смущении начали вставать. Мистрис Дромблед, видя, что письмо недалеко от нее, взяла его и, увидав почерк матери, прочла следующие строки.

«Мне только теперь удалось убедить твоего отца позволить мне написать тебе. Ради Бога, откажись от этой свадьбы, чего бы это тебе ни стоило. Отец твой слышал из источника, не подлежащего сомнению, что мисс Изабелла Миллер оставила дом леди Лидиард вследствие подозрения ее в воровстве».

Пока сестра его читала письмо, Гардиман подошел к Изабелле.

– Я должен немедленно поговорить с вами, – шепнул он. – Мы должны выйти отсюда.

Он взял ее под руку и обернулся к столу.

– Где мое письмо? – спросил он.

Мистрис Дромблед подала ему записку, вновь старательно смятую в том виде, как она нашла ее на столе.

– Надеюсь, ты не получил дурных известий, Алфред? – опросила она самым любезным тоном.

Гардиман, не отвечая, вырвал у нее письмо и вывел Изабеллу из палатки.

– Прочтите это, – сказал он, когда они остались одни. – И говорите сейчас, правда это или ложь.

Изабелла прочла письмо. Пораженная открытием, она в первую минуту не могла выговорить ни слова. Оправившись, она отдала ему письмо.

– Это правда, – сказала она.

Гардиман отшатнулся назад как подстреленный.

– Правда, что вы виновны? – спросил он.

– Нет, я невинна. Всякий, кто знает меня, верит в мою невинность. Правда, что обстоятельства говорили против меня. Они и теперь еще против меня.

Проговорив это, она стала ждать твердо и спокойно, что он еще скажет.

Он провод рукой по лбу со вздохом облегчения.

– Это и так довольно плохо, – проговорив он спокойно, – но поправить это легко. Вернемся в палатку.

Она не двигалась с места.

– Зачем? – спросила она.

– Думаете ли вы, что я также не верю вашей невинности? – спросил он. – Единственное средство для вас оправдаться пред всеми – это стать моею женой, не взирая ни на какие призрачные подозрения. Я слишком люблю вас, Изабелла чтобы решиться отказаться от вас… Возвратимся в палатку, и я объявлю о нашей помолвке моим друзьям.

Она взяла его руку и поцеловала ее.

– Это великодушно и любезно с вашей стороны, – сказала она, – но этого не должно быть.

Он приблизился к ней.

– Что вы хотите сказать? – спросил он.

– Против моей воли, – продолжала она, – тетушка скрыла от вас истину. Я дурно поступила, согласившись на это, я не буду продолжать поступать дурно. Ваша матушка права, Алфред. После того, что случилось, я недостойна быть вашею женой, пока моя невинность не будет доказана. Она еще не доказана в настоящее время.

Гневный румянец снова покрыл его лицо.

– Берегитесь, – сказал он, – я не расположен, чтобы со мною шутили таким образом.

– Я не шучу с вами, – отвечала она тихим печальным голосом.

– Вы серьезно говорите то, что думаете?

– Да.

– Не будьте упрямы, Изабелла, подумайте несколько времени.

– Вы слишком добры, Алфред. Для меня вполне ясно, что я должна делать. Я готова выйти за вас – если вы будете продолжать желать этого – когда будет восстановлено мое доброе имя, но не прежде.

Он положил одну руку ей на плечо, указывая другою рукой на гостей в отдалении, которые выходили из палатки, направляясь к своим экипажам.

– Вы возвратите себе доброе имя, – сказал он, – в тот день, когда станете моею женой. Злейший ваш враг не будет иметь возможности соединить мое имя с подозрением в воровстве. Помните это и подумайте прежде, нежели решиться. Видите этих людей. Если вы не перемените вашего решения прежде, чем они дойдут до дому, мы с вами простимся, и простимся навсегда. Я не хочу ждать, не хочу условного согласия. Подумайте прежде. Они идут медленно, у вас есть еще несколько минут.

Он все еще держал руку на ее плече, смотря на гостей, как они медленно скрывались из виду. Не прежде, как все они собрались у дверей дома, он начал говорить.

– Теперь, – сказал он, – вы имели время обдумать хладнокровно. Хотите ли вы взять мою руку и присоединиться к этим людям, или же вы хотите, чтобы мы простились навсегда?

– Простите меня, Алфред, – начала она кротко, – из уважения к вам я не могу согласиться прикрыть себя вашим именем. Это имя вашего семейства, и они вправе ожидать, что вы не унизите его…

– Я желаю прямого ответа, – перебил он сурово, – да или нет?

Она взглянула на него грустным сострадательным взглядом. Голос ее был тверд, когда она ответила ему одним слов, согласно его желанию. Слово это было «Нет».

Не отвечая ничего, даже не взглянув на нее, он повернулся и пошел к дому. Пройдя молча мимо группы гостей, – из которых каждый знал о случившемся из рассказа его сестры – он вошел с опущенною головой и сжатыми губами в свою комнату и позвонил в колокольчик, проведенный к квартире управляющего около конюшен.

– Знаете, что я уезжаю за границу по делам? – сказал он, когда управляющий явился на зов.

– Знаю, сэр.

– Я еду сегодня с вечерним поездом в Дувр. Прикажите сейчас же заложить лошадь в кабриолет. Не нужно ли чего-нибудь, прежде чем я уеду?

Дела, требующие немедленного решения, тотчас были представлены ему управляющим… Гардиман принужден был сесть к конторке, подписывать чеки и текущие счета в то время, как запряженный кабриолет ожидал на конном дворе.

Среди занятий, стук в дверь привлек его внимание.

– Войдите, – крикнул он резко.

Он поднял голову, ожидая увидеть кого-нибудь из гостей или слуг. В комнату вошел Муди. Гардиман положил перо и сурово уставился на человека, осмелившегося помешать его занятиям.

– Какого черта вам нужно? – спросил он.

– Я видел мисс Изабеллу и говорил с нею, – отвечал Муди. – Мистер Гардиман, я уверен, что вы можете поправить это дело. Ради молодой девушки, сэр, вы не должны уезжать из Англии, не сделав этого.

Гардиман обратился к управляющему:

– Этот человек пьян или безумный? – спросил он. Муди продолжал также спокойно и решительно, как будто этих слов вовсе не было сказано.

– Простите, что я обеспокоил вас, сэр. Я не стану утруждать вас объяснениями. Я предложу вам только один вопрос. Не записан ли у вас номер того чека в пятьсот фунтов, которыми вы произвели уплату во Франции?

Гардиман совершенно потерял терпение.

– Вы негодяй! – воскликнул он. – Вы, как шпион, следите за моими частными делами. Ваше ли дело знать, что я делал во Франции?

– Это ваша месть женщине, которой вы не хотите сказать номер билета? – возразил Муди твердо.

Этот ответ затронул чувство чести Гардимана, невзирая на его гнев. Он встал и приблизился к Муди. С минуту оба они молча глядели друг на друга.

– У вас довольно смелости, – сказал Гардиман, внезапно переходя от гнева к иронии. – Я буду справедлив к этой девушке и взгляну в мою записную книжку.

Он опустил руку в верхний карман сюртука, осмотрел другие карманы, перебрал вещи на конторке. Книжки не было.

Муди следил за ним с отчаянием.

– О, мистер Гардиман! Не говорите, что вы потеряли книжку!

Гардиман снова сел к конторке с видом покорности новой неудаче.

– Все, что я могу сказать вам – поищите ее, – отвечал он. – Я, вероятно, где-нибудь обронил ее.

Он нетерпеливо повернулся к управляющему.

– Что еще? Какой вам еще чек? Я сойду с ума, если не уеду сейчас же из этого проклятого места!

Муди оставил его и пошел в людскую.

– Мистер Гардиман потерял записную книжку, – сказал он. – Поищите ее в доме, на лужайке и в палатке. Десять фунтов награды тому, кто найдет ее!

Слуги немедленно разошлись на поиски в ожидании обещанной награды. Одни пошли смотреть на лужайке и в цветочных клумбах, другие вошли в опустевшую палатку, где второпях не заметили, как спугнули собаку, завтракавшую остатками с тарелок. Собака спряталась, выжидая, пока люди уйдут, и потом опять вернулась в палатку продолжать прерванный завтрак.

Муди поспешил в ту часть сада, где Изабелла ожидал его возвращения.

Пока он передавал ей о своем свидании с Гардиманом, она глядела на него с таким выражением, какого он никогда прежде не видал у нее и которое заставило сильно биться его сердце и прервать свой рассказ, не доведя его до конца.

– Я понимаю, – сказала она спокойно, когда он остановился в замешательстве. – Вы принесли новую жертву моему благополучию, Роберт! Я твердо верю, что вы благороднейший из людей, когда-либо живших на земле!

Он опустил глаза и вспыхнул как мальчик.

– Пока я еще ничего не сделал для вас, – сказал он. – Но не теряйте надежды, если книжка и не отыщется. Я знаю, кто получил чек, и мне стоит только найти этого человека, чтобы знать, тот ли это самый чек, который пропал или нет.

Она грустно улыбнулась его энтузиазму.

– Не хотите ли вы опять идти за советом к Шарону? – спросила она. – Шутка, которую он сыграл со мною, заставила меня потерять всякую веру в него. Он так же мало, как и я, знает имя вора.

– Вы ошибаетесь, Изабелла. Он знает, и я знаю.

Он остановился и сделал ей знак не говорить. Один из слуг подходил к ним.

– Нашлась книжка? – спросил Муди.

– Нет, сэр.

– Уехал мистер Гардиман из дому?

– Только что уехал, сэр. Не имеете ли еще чего приказать?

– Нет. Вот мой лондонский адрес, на случай, если книжка будет найдена.

Слуга взял поданную ему карточку и удалился. Муди подал руку Изабелле.

– Если вы желаете вернуться к тетушке, я к вашим услугам.

Они почти дошли до палатки как заметили джентльмена, шедшего им навстречу со стороны дома. Он был незнаком Изабелле. Муди тотчас узнал в нем мистера Феликса Свитсэра.

– А! Любезнейший наш Муди! – воскликнул Феликс. – Я завидую вам – вы все молодеете.

Он приподнял шляпу, кланяясь Изабелле, его светлые быстрые глазки тотчас остановились, как он взглянул за нее.

– Я имею счастье говорить с будущею мистрис Гардиман? Позвольте мне поздравить вас. Что сталось с нашим другом Алфредом?

Муди ответил вместо Изабеллы.

– Если вы потрудитесь навести справки в доме, сэр, – сказал он, – вы узнаете, что по меньшей мере вы ошиблись, обращаясь с вашими вопросами к этой молодой особе.

Феликс опять снял шляпу с выражением величайшего изумления.

– Боюсь, не случилось ли чего, – сказал он, обращаясь к Изабелле. – Я поистине пристыжен, если причинил вам хоть минутное неудовольствие. Прошу вас принять мои искренние извинения. Я только что приехал, здоровье мое не позволило бы мне присутствовать на завтраке. Позвольте мне выразить уверенность, что все может устроиться к общему удовольствию. Всего доброго.

Он раскланялся с изысканною любезностью и направился опять к дому.

– Кто это? – спросила Изабелла.

– Племянник леди Лидиард, мистер Феликс Свитсэр, – отвечал Муди со внезапною суровостью в голосе и внезапною холодностью в манере, что немало изумило Изабеллу.

– Он вам не нравится? – спросила она.

Пока она говорила, Феликс остановился, чтобы выслушать грума, по-видимому, посланного к нему с каким-то поручением. Он повернулся так, что Изабелла опять могла видеть его лицо. Муди выразительно пожал ее руку, лежавшую в его руке.

– Заметьте хорошенько этого человека, – прошептал он. – Пора, наконец, предостеречь вас. Мистер Феликс Свитсэр ваш злейший враг.

Изабелла слушала с немым изумлением. Он продолжал голосом, дрожавшим от одерживаемого волнения.

– Вы сомневались, что Шарон знает вора, Вы сомневались, что я знаю вора, Изабелла! Так же верно как то, что небо над нами, вон там стоит негодяй, укравший банковый билет!

Она отняла свою руку с криком ужаса. Она смотрела на него, как будто сомневаясь, не лишился ли он рассудка.

Он взял ее за руку и переждал минуту, стараясь овладеть собой.

– Слушайте меня, – сказал он. – При первом свидания с Шароном он дал мне и мистеру Трою такой совет: «Подозревайте всякого, на кого только может пасть подозрение». Эти слова, сопоставленные с теми вопросами, какие он делал мне, прежде чем высказать мне свое мнение, поразили меня как удар ножа. Я сразу заподозрил племянника леди Лидиард. Постойте! С того времени до сих пор я ни слова не говорил об этом ни одному живому существу. Я знал про себя, что подозрение это зародилось во мне оттого, что я всегда не любил мистера Свитсэра, и потому я не доверял себе. Несмотря на то, я отправился к Шарону и передал дело в его руки. По его расследованиям оказалось, что у мистера Свитсэра были «долги чести» (как называют их джентльмены), вследствие проигранных пари, многим лицам, в том числе пятьсот фунтов, проигранные мистеру Гардиману. Дальнейшее расследование показало, что мистер Гардиман стал во главе движения, объявив, что он выставит мистера Свитсэра обманщиком, выгонит его из клубов и из кружка держащих пари на скачках. Ему грозила гибель, если он не заплатит своего долга Гардиману в день последнего срока, приходившегося на другое утро после утраты билета. Этим самым утром леди Лидиард, говоря со мной о посещении ее племянником, сказала: «Если б я дала ему возможность высказаться, Феликс занял бы у меня денег, я видела это по лицу его». Минуточку, Изабелла. Я не только убежден в том, что мистер Свитсэр взял пятисотфунтовый билет из открытого пакета, я твердо уверен, что он же сообщил лорду Ротерфилду о тех обстоятельствах, при которых вы покинули дом леди Лидиард. Выйдя замуж за мистера Гардимана, вы были бы в состоянии открыть кражу. Вы, а не я, могли бы в таком случае узнать у вашего мужа, что украденный билет был тот самый, которым мистер Свитсэр заплатил свой долг. Он и приезжал сюда, будьте уверены, лишь затем, чтоб убедиться, удалось ли ему разрушить ваши планы. Бессердечнее этого негодяя не бывало еще и между висельниками, – на этих словах он сдержался. Внезапность разгадки, страстность и сила его выражений ошеломили Изабеллу. Она дрожала, как испуганный ребенок.

Пока он старался успокоить ее, у ног ее послышался тихий визг. Они опустили глаза и увидали Томми. Видя, что его наконец-то заметили, он выразил свое облегчение лаем, и выронил что-то изо рта. Пока Муди наклонялся поднять, собачка бросилась к Изабелле и ткнулась ей в ноги. Изабелла протянула было руку приласкать Томми, как вдруг ее остановило восклицание Муди. Теперь настала его очередь дрожать. Он едва пролепетал: «Собака нашла бумажник».

Он открыл бумажник дрожащими руками. В нем была подшита книжка для записывания пари с обычным календарем. Он перелистывал ее до дня, следовавшего за кражей.

Тут было внесено: «Феликс Свитсэр. Получено 500 фунтов. Номер билета № 70.564; дата 15 мая 1875».

Муди вынул из жилетного кармана записанный для памяти номер утраченного билета.

– Прочтите это, Изабелла, – сказал он, – я не хочу полагаться на одну память.

Она прочла. Номер и дата билета, внесенные в записную книжку бумажника, как раз соответствовали номеру и дате вложенного в письмо леди Лидиард. Муди подал бумажник Изабелле.

– Вот доказательство вашей невинности, – сказал он, – благодаря собачке! Вы напишете мистеру Гардиману все и сообщите ему, что случилось? – спросил он, потупясь и глядя в землю.

Она отвечала ему ярким румянцем, внезапно разлившимся по ее лицу.

– Вы сами напишете ему, – сказала она, – когда настанет время.

– Какое? – спросил он.

Она обняла его и скрыла свое лицо у него на груди.

– Время, – прошептала она, – когда вы назовете меня своею женой.

Тихое ворчанье Томми напомнило им, что он также имеет право на внимание.

Изабелла опустилась на колени и приветствовала старого товарища своих игр самыми горячими поцелуями, каких он не получал с самого начала их знакомства.

– Милый, милый! – говорила она, опуская его опять на землю, – чем я могу наградить тебя?

Томми перевалился на спину медленнее, чем делал это всегда, вследствие плотного завтрака в палатке, поднял все четыре лапки вверх и лениво смотрел на Изабеллу своими светло-карими глазами. Если собачьи глаза могут говорить, то глаза Томми ясно высказали теперь: «Я слитком плотно поел, погладь мне брюшко».

Постскриптум

Лица, занимающиеся спекуляциями, сим извещаются, что продается нижеследующий документ, просят обозначить сумму, какую желают за него дать:

«Обязуюсь уплатить леди Лидиард пятьсот фунтов стерлингов (500 ф. с.). Феликс Свитсэр».

Леди Лидиард получила эту денежную ценность при обстоятельствах, придавших ей романтический интерес. Это было последнее известие, какое ей суждено было получать от своего высокоталантливого племянника. К документу была приложена записка, которая не может не иметь значения в глазах каждого благоразумного человека, следящего за обращением ценных бумаг.

Нижеследующие строки совершенно конфиденциальны:

«Наш несравненный Муди известил меня, любезная тетушка, что вы решили (вопреки его совету) отказаться от преследования. Я не имею ни малейшего понятия о том, что он разумеет под этими словами; тем не менее, я очень благодарен ему, что он напомнил мне об одном обстоятельстве, имеющем некоторый интерес для вас лично.

Я удаляюсь на континент для поправления здоровья. Во время приготовлений к путешествию всегда что-нибудь забудешь. Пока Муди не зашел ко мне, я совершенно забыл, что имел удовольствие несколько времени тому назад занять у вас пятьсот фунтов.

При том свидании, о котором я упоминаю, ваш разговор и обращение дали мне понять, что я не получу денег если прямо попрошу их. Оставалось одно: взять их, не спрашивая. Я их взял, пока Муди отлучился, чтобы прислать мне рюмку кюрасао, и вернулся в картинную галерею как раз вовремя, чтобы принять этот очаровательный напиток из рук слуги.

Само собою, вы спросите, зачем я нашел нужным сделать этот „принудительный заем“ (употребляя финансовое выражение) в свою пользу. Я руководился побуждениями, которые, надеюсь, делают мне честь: положение мое в то время было в высшей степени критическое. Кредит мой у ростовщиков совершенно иссяк, все друзья отвернулись от меня. Мне оставалось или взять деньги, или обесчестить имя моего семейства. Если есть на свете человек, искренно привязанный к своей семье, – человек этот я. Я взял деньги.

Представьте себе положение ваше как моей тетушки (я ничего не говорю о себе), если б я выбрал другой исход. Исключенный из Жокей-клуба[10], исключенный из Таттерсолза[11], лишенный права держат пари, одним словом, публично объявленный обманщиком пред благороднейшим в Англии учреждением – Терфом[12], – и все это за неимением пятисот фунтов, чтобы зажать рот величайшему негодяю, Алфреду Гардиману! Я не буду огорчать вашу чувствительность (и мою также), останавливаясь на этом. Дорогая и изумления достойная женщина! Вам принадлежит честь спасения семейного имени, себе я могу приписать только низшую заслугу – я доставил вам случай сделать это.

Моя расписка, как вы увидите, прилагается при этом письме.

Не могу ли я сделать для вас что-нибудь за границей? Ф. С.».

К этому остается только прибавить, во-первых, что Муди был вполне прав в своей уверенности, что Феликс Свитсэр сообщил отцу Гардимана об обстоятельствах, при которых Изабелла оставила дом леди Лидиард, и, во-вторых, что Феликс Свитсэр передал французской полиции вполне точно рассказ мистера Троя о покраже, не изменив в нем ничего, кроме номера похищенного билета.

Конец

«Русский Вестник», №№ 2–4, 6, 1878

Сноски

1

Доверенное лицо, выполняющее всяческие поручения.

2

Мейндерт Хоббема (1638–1709), нидерландский живописец.

3

Военная хитрость, действие, которое вводит в заблуждение противника.

4

Паштет из фуа-гра.

5

Женщина, профессионально занимающаяся чтением вслух, чтица.

6

Категория адвокатов в Великобритании, ведущих подготовку судебных материалов для ведения дел барристерами – адвокатами высшего ранга.

7

Особый тип адвокатов в английском судопроизводстве, доверенный представитель, защитник интересов доверителя.

8

Негодяй, мерзавец.

9

Клумба, цветочная грядка в саду.

10

Организация, контролирующая проведение конно-скаковых состязаний.

11

Организация, осуществляющая наблюдение и контроль за игрой на скачках.

12

Лондонский аристократический клуб завсегдатаев скачек, основан в 1868 г.

Content

Деньги миледи
Эпизод из жизни молодой девушки, рассказанный Уилки Коллинзом

Лица, действующие в рассказе:

Часть первая Исчезновение

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть вторая Находка

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Постскриптум

Сноски