Эдит Несбит

Освальд Бэстейбл и другие

Эдит Несбит

* * *

Моей дорогой племяннице Антонии Несбит

Ценный предмет искусства

Это случилось вскоре после того, как мы покинули наш скромный дом в Луишеме и поселились в Блэкхите, в доме нашего дяди, который вернулся из Индии. В его доме было полно всевозможных современных удобств, а рядом имелся большой сад и множество теплиц.

Нам преподнесли много потрясающих рождественских подарков. Например, наш папа подарил Дикки печатный станок. Не из тех дешевых, за восемнадцать пенсов, которые никогда не работают, а первоклассный – на таком можно было бы напечатать целую газету, если бы у нас хватило ума выдумать все то, что пишут в газетах. Уж не знаю, как люди умудряются издавать газеты. Это к делу не относится, но все же…

Но автор с сожалением понимает, что не рассказывает так, как его учили – по порядку. Печатный станок еще не скоро появится в моей истории, поэтому нет никакого смысла задаваться вопросом, что именно мы на нем печатали. Во всяком случае не газету и не стихи моего младшего брата, хотя он и сестры писали массу стихов. Нет, мы напечатали кое-что гораздо перспективнее, как вы сами поймете, если подождете.

В те каникулы мы не катались на коньках, потому что стояла, как говорится, «мягкая погода». Это значит, что было сыро и тепло, и взрослые отпускали нас играть на улице, не волнуясь, в пальто мы или нет, и не заставляя позориться на улице в вязаных шарфах… Конечно, если не считать маленького поэта Ноэля, который мог заболеть бронхитом, стоило ему взглянуть на пару мокрых сапог. Но девочки много времени проводили дома, пытаясь смастерить что-нибудь для распродажи. Соседи старшей сестры нашей экономки устраивали в деревне благотворительный базар в пользу бедной церкви, переживающей трудные времена. Ноэль и Эйч-Оу помогали сестрам складывать в пакеты сладости для базарной лотереи, поэтому мы с Дикки остались одни. Мы не сердились на остальных за то, что они ведут такую скучную жизнь, вот только трудно придумать, чем заняться вдвоем, разве что поиграть в «файвз»[1]… А у человека, заказавшего виноградные и ананасовые теплицы, буфетные и тому подобное, не хватило ума велеть строителям построить у дома корт для игры в «файвз». Некоторые не думают о самых простых вещах.

Итак, мы играли мячом Дикки, и Освальд – то есть я – сказал:

– Спорю, ты не сможешь перебросить мячик через дом.

– На что споришь? – спросил Дикки.

– Да на что угодно, – ответил Освальд. – Ты все равно этого не сделаешь.

– Мисс Блейк говорит, что заключать пари – плохо, – сказал Дикки, – но я считаю, что ничего плохого в этом нет, если только не спорить на деньги.

Освальд напомнил, как в рассказе мисс Эджворт[2] даже несчастная маленькая Розамунда, которой никогда не позволялось делать то, что она хочет, заключает с братом пари, а никто из взрослых и бровью не ведет.

– Но я не хочу заключать пари, – сказал он. – Я знаю, что у тебя ничего не выйдет.

– Держу пари на свой мячик, что выйдет, – возразил Дикки.

– Лады! Ставлю трехпенсовый моток бечевки и воск, которые тебе вчера приглянулись.

И Дикки тоже сказал:

– Лады!

А потом он принес теннисную ракетку – а Освальд-то думал, что брат будет кидать руками – ударил ракеткой по мячику, и мяч перелетел через крышу дома и исчез. Но когда мы пошли его искать, то нигде не смогли найти. Поэтому Дикки сказал, что мяч перелетел через дом, и он выиграл. А Освальд решил, что мяч остался лежать на крыше, и Дикки проиграл. И они никак не могли прийти к согласию, хотя ни о чем другом не говорили до самого чая.

Спустя несколько дней большая теплица начала протекать, и за завтраком взрослые спросили, не бросал ли кто-нибудь из нас камни. Но мы этого не делали. Только после завтрака Освальд спросил у Дикки:

– Как думаешь, что грозит тому, кто разбивает теплицы мячами для игры в «файвз»?

– Ага! Значит, ты признаешь, что мяч перелетел через дом, и я выиграл. Сдавайся! – сказал Дикки.

Но Освальд ничего не признавал, он только предположил, что теплицу разбил мяч.

Вы, наверное, заметили, что я говорю то «Освальд», то «я». Дело в том, что я не очень люблю все время повторять «я», «я», «я», потому что я ужасно скромный. Теперь вы будете знать, что когда я говорю «Освальд», я имею в виду себя.

После разговора за столом два или три дня шел дождь, и теплица протекала гораздо сильнее, чем могла бы протекать из-за жалкого мячика для игры в «файвз». Взрослые сказали, что человек, который делал теплицу, схалтурил, и послали за ним, чтобы он все починил.

И вот в назначенный срок явились люди с лестницами, замазкой, стеклом и штуковиной, которая режет стекло настоящим бриллиантом. Нам позволили посмотреть, как они работают. То был прекрасный день, мы с Дикки и Эйч-Оу почти весь его провели на улице, болтая с рабочими. С рабочими очень интересно разговаривать: они как будто знают намного больше о действительно важных вещах, чем джентльмены. Когда я вырасту, я постараюсь быть таким же и не стану вечно толковать о политике или о собаках на службе британской армии.

Рабочие были очень веселыми, и мы поднялись по лестнице, чтобы посмотреть на крышу теплицы – конечно, Эйч-Оу не позволили лезть, потому что он слишком маленький и носит сандалии. Когда рабочие отправились обедать, Эйч-Оу пошел посмотреть, не испеклись ли пироги, которые он сделал из кусочка замазки, полученной от рабочего. Он поставил пироги в духовку, как только кухарка отвернулась. Наверное, с Эйч-Оу что-то случилось, потому что назад он так и не вернулся. Итак, мы с Дикки остались вдвоем.

– Если бы я смог дотащить лестницу до крыши пекарни, я, наверное, нашел бы свой мячик в водосточном желобе, – сказал Дикки. – Я точно знаю, что мяч тогда перелетел через дом.

Что ж, Освальд, всегда готовый услужить, помог брату перетащить лестницу к черепичной крыше пекарни, и Дикки заглянул в водосток. Но даже он не смог притвориться, что видит мячик в желобе, а я не сомневался, что мяч не перелетал через дом.

Когда Дикки спустился, Освальд сказал:

– Опять облажался!

А Дикки сказал:

– Сам облажался! Ты тоже думал, что он там.

И это вместо благодарности Освальду за любезную помощь в перетаскивании лестницы? Несправедливо! Освальд отвернулся, небрежно бросив через плечо:

– Думаю, у тебя хватит порядочности поставить лестницу туда, где она была.

С этими словами он пошел прочь. Но у него было великодушное сердце – так однажды сказал дворник, получив от него полпенни – и, когда Дикки окликнул:

– Брось, Освальд, не будь паршивцем! – Он доказал, что вовсе не паршивец, вернулся и помог с лестницей.

Но он сторонился Дикки, пока вся история не забылась благодаря крысе, которую пинчер поймал в огуречном парнике.

Потом звон колокольчика велел всем умыться перед обедом, и нам бы следовало сразу отправиться за стол, но как раз в это время рабочие вернулись со своего обеда, и мы остались, ведь один из них обещал Освальду петли для хорьковой клетки, которую тот собирался мастерить. Пока Освальд разговаривал с этим рабочим, другой поднялся по лестнице. И тут случилось самое захватывающее и ужасное событие, какое я когда-либо видел. В мгновение ока ножки лестницы скользнули по гладким плиткам у теплицы, и наступили долгие, похожие на сон, минуты, когда Освальд осознал, что должно произойти. На самом деле прошла секунда, не больше, ведь никто не успел ничего предпринять, как верх лестницы соскользнул с теплицы, словно срезанное масло, и человек рухнул вместе с лестницей.

Еще никогда в жизни я не чувствовал себя так кошмарно. Рабочий лежал, не шевелясь, вокруг него столпились люди. Нам с Дикки было плохо видно из-за чужих спин, но мастер – тот, что дал Освальду петли – сказал:

– Лучше позвать врача.

До рабочих часто не сразу доходит, что от них требуется, и, прежде чем другие сообразили, что делать, Освальд крикнул:

– Я позову! – и полетел, как стрела, выпущенная из лука, а с ним и Дикки.

Доктор был дома и немедленно явился на зов. Освальду и Дикки велели уйти, но они не смогли заставить себя послушаться, хоть и знали, что колокольчик, должно быть, уже много раз напрасно звал их к обеду и теперь звенел от ярости. Они прятались за углом теплицы, пока доктор не сказал, что у рабочего сломана рука, а в остальном он в порядке. Когда беднягу отправили домой в кэбе, Освальд и Дикки уговорили своего друга-кэбмена позволить им поехать на козлах. Таким образом они выяснили, где живет пострадавший, и увидели, как его приветствует бедная жена.

– Боже милостивый, Густ, теперь-то что стряслось? – только и сказала она. – Вечно ты влипаешь в разные истории!

Но мы видели, что ее любящее сердце полно сострадания.

Когда она впустила мужа и закрыла дверь, мы ушли. Несчастному страдальцу (его звали Огастес Виктор Планкетт), повезло жить в комнате над конюшней.

Впоследствии Ноэль написал такую поэму:

– Пусть муза поэзии расскажет, а ты послушай

О человеке, который любит конюшни.

Только такое скромное жилище ему по средствам,

А кэбмен, что его подвез, живет по соседству.

Когда беднягу привезли домой,

Жена его в слезах сказала: «Бог мой!»

И так далее, и так далее. Поэма растянулась на двести двадцать четыре строчки, и напечатать ее не удалось, потому что печатному станку не хватило шрифта.

По пути от конюшен домой мы увидели козла. Я дал ему немного кокосового мороженого, которое ему ужасно понравилось. Козел – черно-белый, с рогами и бородой – был привязан к кольцу в стене; заметив, как мы рассматриваем животное, хозяин предложил задешево его купить. Мы спросили, сколько он хочет за своего козла – спросили из вежливости, а не потому, что у нас были деньги, если не считать двух с половиной пенсов Дикки.

– Семь и шестипенсовик, – ответил этот человек. – Дешевле не бывает, так что вы не прогадаете, юные джентльмены. И ей-же-ей, он стоит таких денег.

Освальд сделал мысленные подсчеты и понял, что за козла просят один фунт, два шиллинга и шесть пенсов. Осталось только уйти – с грустью, потому что мне очень хотелось иметь козла.

Мы еще никогда так сильно не опаздывали к обеду, и мисс Блейк не оставила нам пудинга, но Освальда подбадривали мысли о козле. Вот только Дикки, казалось, не могли подбодрить никакие прекрасные мысли, и он был таким унылым, что Дора сказала:

– Надеюсь только, что у него не корь.

Мы отправились спать, и Дикки все перебирал запонки, старые пуговицы и прочее барахло в бархатной коробочке, пока Освальд не лег.

– Послушай, Освальд, – сказал тогда Дикки, – я чувствую себя чуть ли не убийцей. Я уверен: все случилось потому, что мы передвигали лестницу. А теперь человек прикован к постели, а ведь у него жена и дети.

Освальд сел в постели.

– Ты прав, старина, – ласково откликнулся он. – Это ты двигал лестницу и, конечно, неправильно приставил ее обратно. Но ведь тот парень не погиб.

– Мы не должны были ее трогать, – убивался Дикки. – Или должны были сказать, что мы ее трогали. А вдруг у него начнется заражение крови, или воспаление, или еще что-нибудь ужасное? Я не смогу жить с таким грузом на совести.

Освальд еще никогда не видел Дикки таким расстроенным. Как правило, тот ко всему относился очень легко.

– Ну что толку теперь психовать, – сказал Освальд. – Лучше раздевайся и ложись. Утром мы к нему заглянем и оставим открытки с любезными расспросами о самочувствии.

Этим шутливым замечанием Освальд хотел лишь отвлечь своего грешного брата от угрызений совести, отравляющих его молодую жизнь – угрызений, которые, скорее всего, помешали бы Дикки заснуть и заставили ерзать не меньше часа, не давая уснуть и Освальду.

Но Дикки повел себя вовсе не так, как ожидалось. Он сказал:

– Заткнись, Освальд, скотина! – лег на кровать и зарыдал.

Освальд ответил:

– Сам скотина! – Потому что так полагалось отвечать.

Но он не рассердился, а только пожалел, что глупый Дикки неправильно его понял.

Освальд встал с постели, тихонько зашел в комнату девочек, которая находилась рядом с нашей, и сказал:

– Послушайте, загляните к нам на минутку. Дикки воет так, что вот-вот рухнет дом. Думаю, ему лучше всего поможет совет старейшин.

– Что случилось? – спросила Дора, надевая халат.

– Ничего, просто он – убийца. Заходите, только без шума. Не споткнитесь о коврик и о наши ботинки у двери.

Когда сестры пришли, Освальд сказал:

– Эй, Дикки, старина, здесь девочки, и мы сейчас все обсудим.

Девочки хотели поцеловать Дикки, но он не давался, только молча дергал плечами. Но, когда Элис взяла его за руку, приглушенным голосом сказал:

– Расскажи им, Освальд.

Вы, наверное, заметили, что когда Освальд и Дикки были наедине, справедливый старший брат обвинял такого достойного человека, как Дикки, в том, что тот поднимался на крышу пекарни за своим противным мячом, на который Освальду было наплевать. Кроме того, Освальд прекрасно знал, что мяча там нет. Но теперь, перед другими, Освальд, конечно, сказал:

– Видите ли, мы передвинули лестницу рабочих, пока они обедали. И вы знаете, что с лестницы упал человек. Мы ездили с ним в кэбе, а там был козел… Ну, Дикки только о том и думает, и мы виноваты, что парень упал, потому что не смогли поставить лестницу обратно так, как она стояла раньше. И Дикки считает, что если у рабочего начнется заражение крови, мы будем все равно что убийцы.

Дикки выпрямился, сел, шмыгнул носом, высморкался и сказал:

– Это я придумал передвинуть лестницу, а Освальд только помог.

– Разве мы не можем попросить дядю позаботиться о том, чтобы дорогой потерпевший ни в чем не нуждался, пока выздоравливает? – спросила Дора.

– Можем, конечно, – ответил Освальд. – Но тогда все дело выплывет наружу. И насчет мяча для игры в «файвз» тоже. А мы ведь не знаем наверняка, что теплица протекла из-за мяча, потому что он точно не перелетел через дом.

– Нет, перелетел, – заявил Дикки, в последний раз громко высморкавшись.

Освальд, снисходительный к побежденному, продолжал, как будто тот ничего не сказал:

– И насчет лестницы: может, она поскользнулась бы на плитках, даже если бы мы ее не переставляли. Но я думаю, Дикки почувствовал бы себя лучше, если бы мы что-нибудь сделали для того человека. Я бы точно почувствовал себя лучше.

Освальд говорил довольно сбивчиво, но он и сам был взволнован и сказал так, как уж получилось.

– Надо придумать, где раздобыть денег, – предложила Элис. – Как мы раздобыли, когда искали сокровища.

Вскоре девочки ушли, и мы услышали, как они разговаривают в своей комнате. Освальд уже засыпал, когда дверь отворилась, в комнату вошел некто в белом, склонился над ним и сказал:

– Мы кое-что придумали. Устроим распродажу, такую же, какую устраивают для бедной церкви соседи старшей сестры мисс Блейк.

И некто скользнул прочь.

По дыханию Дикки Освальд понял, что тот уже спит, поэтому повернулся на другой бок и тоже заснул. Ему снились козлы величиной с железнодорожный паровоз, которые все время звонили в церковные колокола. Они трезвонили, пока Освальд не проснулся, только разбудил его вовсе не козел, а колокольчик, в который, как обычно, звонила Сара.

Мысль о благотворительном базаре понравилась всем.

– Мы попросим всех знакомых в нем поучаствовать, – сказала Элис.

– И наденем лучшие платья, и будем продавать вещи в ларьках, – подхватила Дора.

Дикки сказал, что теперь, когда из большой теплицы вынесли все растения, можно устроить распродажу в ней.

– Я напишу для пострадавшего стихотворения и прочитаю на благотворительном базаре, – пообещал Ноэль. – Я знаю, на базарах читают стихи. На том, на который водила меня тетя Кэрри, читали стихотворение о ковбое.

Эйч-Оу сказал, что надо подготовить много сладостей, тогда все будут их покупать.

Освальд вспомнил, что сперва надо спросить разрешения у отца, и вызвался сделать это сам, если остальные не возражают. Такой поступок подсказал ему внутренний голос, который, по его опыту, мог заговорить в любой момент.

Итак, Освальд попросил разрешения и получил его. А потом дядя дал племяннику целый фунт на покупку вещей для распродажи, а отец вручил десять шиллингов для того же полезного и великодушного дела, и сказал, что ему радостно видеть, как мы стараемся делать другим добро.

Когда Освальд услышал эти слова, его внутренний голос, которого он иногда очень боялся, снова дал о себе знать, и Освальд рассказал о том, как они с Дикки передвигали лестницу, и о проклятом мяче для игры в «файвз», и обо всем остальном. Отец отнесся к рассказу с таким пониманием, что я был рад своей откровенности.

Девочки в тот же день разослали приглашения всем нашим друзьям. Мы, мальчики, пошли в лавки посмотреть, что можно прикупить для благотворительного базара. Еще мы заглянули спросить, как чувствует себя мистер Огастес Виктор Планкетт, а заодно посмотреть на козла.

Остальным козел полюбился почти так же, как Освальду, и даже Дикки согласился, что наш прямой долг – купить козла ради бедного мистера Планкетта. Потому что, как сказал Освальд, если козел стоит один фунт два шиллинга и шесть пенсов, мы легко сможем его перепродать и выручить пятнадцать шиллингов в пользу пострадавшего.

Итак, мы купили козла, разменяв для этого десять шиллингов. Его хозяин отвязал веревку и передал конец Освальду, который сказал, что надеется – мы не ограбили беднягу, приобретя козла так дешево.

– Ничуть, юные джентльмены, – ответил тот. – Даже не думайте. В любое время рад услужить другу.

И мы повели козла домой. Но через пол-улицы он вдруг остановился и отказался идти дальше. Вокруг собралось множество мальчишек и взрослых, которые глазели так, будто видели козла впервые в жизни. Мы уже начали чувствовать себя неуютно, когда Освальд вспомнил, что козел любит кокосовое мороженое. Ноэль зашел в магазин, купил мороженого на три пенни, и тогда дешевое животное согласилось пойти с нами домой. Мальчишки тоже потащились за нами. Кокосовое мороженое обошлось дороже, чем обычно, но оказалось не очень вкусным.

Наш отец не обрадовался, увидев козла, но Элис сказала, что это для распродажи, и папа со смехом разрешил нам оставить козла во дворе у конюшни.

Козел проснулся рано утром, вошел прямиком в дом и боднул кухарку в задней кухне. Сам Освальд не решился бы на такой поступок, и мы поняли, что козел – храбрец.

Конюху не понравился козел, потому что тот прокусил мешок с зерном, а потом взобрался на мешок, как на холм. Весь овес высыпался и забился между камнями двора – вот был скандал! Но мы объяснили, что козел пробудет тут недолго, ведь распродажа состоится через три дня.

Мы спешили все к ней приготовить.

Каждый из нас должен был торговать в своем ларьке: Дора взяла на себя ларек с закусками и освежающими напитками, и дядя попросил мисс Блейк их приготовить. Элис достался ларек с игольниками, расческами, сумочками и другими бесполезными безделушками, которые девочки мастерят из лент и всякой всячины. Ноэлю поручили поэтический ларек, где можно будет за два пенса получить стишок и завернутые в него сладости. Из сладостей мы выбрали сахарный миндаль, потому что он не такой липкий. В ларьке Эйч-Оу тоже будут продаваться сладости, если он даст честное слово Бэстейбла съесть всего по одной конфете каждого вида.

Дикки сперва хотел торговать в ларьке с механическими игрушками и деталями часов. У него накопилось очень много таких деталей, но из механических игрушек остался всего один заводной паровоз, давным-давно сломанный… В общем, он махнул рукой на это дело, а поскольку ничего больше не придумал, решил помогать Освальду и присматривать за Эйч-Оу.

Освальд решил торговать по-настоящему полезными вещами, но в конце концов в его деревянной будке оказались только штуки, которые никому больше не пригодились. Но он не расстроился, потому что остальные согласились доверить ему продажу козла, и Освальд напрягал свои юные мозги, пытаясь придумать, как бы получше все организовать, чтобы было интересно и необычно. Наконец он понял – как.

– Мы устроим лотерею, – сказал он. – Продадим билеты, а потом вытянем счастливый номер из шляпы, и тот, у кого окажется билет с таким номером, получит козла. Жаль, это буду не я.

– Но сперва надо дать рекламу, – подсказал Дикки. – Напечатать листовки и послать людей с рекламными досками на груди и спине.

Освальд навел справки в типографии в Гринвиче, и там за листовки запросили кошмарную цену, а уж люди с рекламными досками стоили столько, что такая роскошь далеко превосходила наши финансовые возможности. Когда Освальд грустно вернулся домой, Элис вдруг вспомнила о печатном станке.

Мы вытащили станок, почистили те места, которые были испачканы чернилами, починили, как смогли, сломанные части, и раздобыли еще типографской краски. Потом составили объявление и напечатали. Вот что в нем говорилось:

СЕКРЕТНАЯ ЛОТЕРЕЯ

Исключительный, редкий шанс

Ценный…

– Надо написать, что он предмет искусства, – сказал Дикки. – Я видел такое в магазине, который торгует старыми железяками, фарфором и картинами. Там продавался вырезанный из слоновой кости корабль, и на нем была этикетка: «Редкий предмет искусства».

– Козел, может, и предмет, – с сомнением проговорила Элис. – А вот что касается искусства, я не уверена.

Но Освальд решил, что это звучит здорово. К тому же предмет искусства – совсем не то же самое, что просто ценный предмет, а козел не только ценный, но и красивый, не хуже любого корабля из слоновой кости.

Поэтому мы так и написали:

СЕКРЕТНАЯ ЛОТЕРЕЯ

Исключительный, редкий шанс.

Ценный предмет искусства будет разыгран в лотерею в следующую субботу, в четыре часа. Билеты по одному и по два шиллинга каждый, в зависимости от того, сколько штук покупаете. Выигрыш будет держаться в тайне до конца лотереи, но он, честно, стоит крупную сумму – втрое дороже билета. Если вы его выиграете, вы все равно что выиграете деньги. Обращаться в Морден-Хаус, Блэкхит, в 3 часа в следующую субботу. Берите билеты пораньше, чтобы избежать разочарования.

Мы напечатали это, и, хотя строчки выглядели немного странно, у нас не было времени их переделывать, поэтому мы вышли перед наступлением сумерек и бросили объявления в почтовые ящики.

На следующий день Освальд, который всегда старался сделать все на отлично, принес из кухни два противня, просверлил в них буравом отверстия, наклеил на противни бумагу и кисточкой написал чернилами вот что:

СЕКРЕТНАЯ ЛОТЕРЕЯ

Ценный предмет искусства!

Билеты по 1–2 шиллинга!

Если вы выиграете, это будет то же самое, что выиграть деньги.

Лотерея в Морден-Хаус, Блэкхит, в субботу. Приходите к трем часам.

Он повесил противни себе на шею, завязал рот одним из вязаных шарфов, которые в других случаях так презирал, натянул на дерзкие уши отцовскую шапку и заставил Дикки выпустить его через боковую дверь. Потом храбрец отправился прямиком через пустошь и три раза прошелся туда-сюда по деревне, пока на углу Уэмисс-роуд к нему не прицепились мальчишки, которые раньше провожали домой его и козла. Освальд вступил с ними в бой, используя противни как щиты, но в конце концов ему пришлось бросить противни и бежать под натиском превосходящих сил противника, в чем нет никакого позора.

Суббота выдалась чудесной. Мы украсили теплицу вечнозелеными растениями и бумажными розами, которые смотрелись среди зелени почти как настоящие, а мисс Блейк позволила нам взять несколько занавесок, похожих на китайские, и задрапировать ими полки и подмостки. Садовник дал нам много азалий и всяких других цветков в горшках, поэтому все получилось очень зелено и разноцветно.

Самым нарядным оказался ларек Элис, потому что мисс Блейк отдала ей все ленты и вещи, оставшиеся после другого базара.

Ларек Эйч-Оу тоже был хорош – сласти лежали на серебряных чайных подносах, чтобы не прилипать больше необходимого.

Поэтический ларек украшало больше цветов, чем любой другой, чтобы компенсировать скучные с виду бумажки со стихами. Ведь сладости в пакете не разглядишь, пока его не откроешь. По-моему, красные азалии красивее стихов. Думаю, в тропических землях, описанных в книжке «Вперед, на запад!»[3] росли большие деревья именно с такими цветами.

Мы загнали козла в пекарню, потому что приз следовало держать в тайне до самого конца.

К половине третьего мы уже были готовы, умыты и принаряжены.

Накануне мы отбирали то, что, по нашему мнению, люди могли бы купить, и решали, без каких своих вещей сможем обойтись, а без каких – ни в коем случае. Большинство отобранных вещей лежали на столе Освальда; в числе прочего там было несколько коробок с играми, которые мы никогда не любили, несколько мешочков с мраморными шариками (в них теперь никто не играет), много старых книг, пара подтяжек (тетя когда-то вышила их для Освальда, а он их терпеть не мог), несколько мешочков с разрозненными пуговицами для тех, кто любит их пришивать, куча иностранных марок, садовые инструменты, сломанный паровоз Дикки и побитое молью чучело попугая.

Около трех часов начали приходить наши друзья: миссис Лесли, лорд Тоттенхэм, дядя Альберта и многие другие. То было грандиозное мероприятие, и все очень восхищались базаром и покупали вещи. Миссис Лесли купила паровозик за десять шиллингов, хотя мы честно сказали, что он никогда больше не поедет, а дядя Альберта купил чучело попугая и не сказал, зачем оно ему понадобилось. Деньги складывали на синее блюдо, чтобы все могли видеть, как они прибывают, и мы радовались всем сердцем при виде того, сколько серебряных монет лежит среди пенсов, а есть даже два или три золотых. Теперь я знаю, что чувствует человек, который держит поднос для пожертвований у дверей церкви.

Поэтический ларек Ноэля приносил куда больше прибыли, чем я думал. По-моему, никто на самом деле не любит стихи, но все притворяются, будто любят – то ли не хотят обидеть Ноэля, то ли считают, что хорошо воспитанным людям положено любить поэзию, даже такую, как стишки Ноэля. Само собой, Маколей и Киплинг – другое дело, против их стихов я и сам не возражаю.

Ноэль написал много новых стишат для базара. Он писал их непрерывно, и все равно ему не хватило бумажек, чтобы завернуть весь засахаренный миндаль. Поэтому он пустил в дело старые стихи, которые написал раньше. Дядя Альберта получил один из новых стишков и сказал, что гордится этим. Вот о чем там говорилось:

– Добрей и щедрей на свете вас нету,

Раз вы пришли на базар А. Планкетта.

Прошу, покупайте все и везде,

Ведь потерпевший в ужасной нужде.

Я знаю, жалеете вы его,

Нет благороднее вас никого.

Миссис Лесли достался такой стишок:

– Розы красны, у фиалок голубые цветы,

А лилии бледные, прямо как ты.

О, если б ты видела, как он упал

С лестницы высокой, на которой стоял!

Покупай же столько, сколько под силу,

За доброту тебя господь спаси и помилуй.

Лорду Тоттенхэму, однако, достался один из старых стишков – про крушение «Малабара». Раньше лорд Тоттенхэм был адмиралом, и все равно стих ему понравился. Он очень милый старый джентльмен, хоть его и называют «эксцентричным».

Отец получил такое стихотворение:

– Раскрой глаза пошире, друг,

И оглянись скорей вокруг.

На нашей распродаже не до скуки,

Засунь в карманы глубже руки,

Потрать все то, что в них найдешь,

Пока отсюда ты уйдешь.

Но когда миссис Моррисон, мать Альберта, получила стихотворение об отравленном черном таракане, она не очень обрадовалась и сказала, что это ужас, у нее от такого мурашки бегут по коже. Вы же знаете этот стих:

– О, таракан, оплачу я тебя!

Лежишь ты, бедный, на спине.

Гляжу я на тебя, скорбя,

О длинноногий, как печально мне!

Я так хочу, чтоб снова ползал ты по свету,

Хоть все твердят, что в этом смысла нету.

Как мы его ни отговаривали, Ноэль решил сам прочитать стихи. Он встал на стул, и все в приступе слепой щедрости заплатили по шесть пенсов, чтобы его послушать. Он декламировал свою длинную поэму о герцоге Веллингтоне, которая начиналась так:

– Привет тебе, о предводитель доблестных полков,

Заставил ты Наполеона уяснить,

Что он не будет главным до скончания веков,

При Ватерлоо ты сумел его разбить.

Я много раз слышал эту поэму, но теперь Ноэль так разволновался и оробел, что никто ничего не мог разобрать до самого конца, до строчек:

– Восславим же героев тех сражений!

Их Велингтона вел великий гений.

Все громко аплодировали, но Ноэль до того расстроился, что чуть не плакал, и миссис Лесли сказала:

– Ноэль, я чувствую, что снова бледнею, как лилия! Проводи меня в сад, чтобы я могла прийти в себя.

Вообще-то она была не бледной, а розовой, как обычно, но ее просьба спасла Ноэля от позора выставить себя юным ослом. И мы получили семнадцать шиллингов и шесть пенсов за его декламацию, так что все закончилось нормально.

С тем же успехом мы могли бы не раздавать рекламки, потому что приходили только те люди, которым мы написали сами. Конечно, не считая пятерых мальчишек, подравшихся с Освальдом, когда тот носил по деревне противни. Мальчишки явились, стали шляться повсюду и рассматривать вещи, но у них не было денег, чтобы что-нибудь купить: они пришли только для того, чтобы поиздеваться и посмеяться. Поэтому дядя Альберта спросил, не соскучились ли по ним их семьи, и мы с ним проводили мальчишек до ворот. Потом они стояли на улице и улюлюкали.

Тут появился какой-то незнакомый человек, и Освальд было подумал, что реклама начинает приносить свои плоды. Но незнакомец спросил, дома ли хозяин, и его провели к отцу.

Освальд как раз тряс свою шляпу с номерками для козлиной лотереи, а Элис и Дора продавали билеты по полкроны каждому гостю и рассказывали про ужасные страдания бедняги, из-за которого мы затеяли такие хлопоты. Все было очень здорово, и тут пришла Сара и сказала, что мастер Освальд должен немедленно идти в кабинет хозяина. По дороге Освальд все гадал, в чем же он провинился, но не смог вспомнить ничего конкретного. Когда же отец сказал:

– Освальд, этот джентльмен – детектив из Скотланд-Ярда, – Освальд обрадовался, что уже рассказал о мяче и лестнице, потому что знал: теперь отец его поддержит.

И все-таки Освальд невольно задумался, могут ли отправить в тюрьму того, кто оставил лестницу на скользком месте, и сколько лет дают за такое преступление.

Отец протянул ему одну из роковых рекламок и спросил:

– Полагаю, это твоя работа? Мистер Биггс обязан проводить расследование, когда люди нарушают законы страны. А денежные лотереи запрещены законом и за них могут наказать.

Освальд, мрачно гадая, что именно может сотворить с ним закон, ответил:

– Мы не знали, папа.

– Лучше тебе рассказать этому джентльмену все по порядку.

И Освальд начал:

– Огастес Виктор Планкетт упал с лестницы и сломал руку. Может быть, он упал из-за нас, потому что мы переставляли лестницу. Поэтому мы решили чем-то ему помочь, и отец сказал, что мы можем устроить распродажу. Как раз сейчас мы этим и занимаемся, и наша выручка составляла три фунта два шиллинга и семь пенсов, когда я в последний раз пересчитывал.

– А как насчет денежных призов? – спросил мистер Биггс, который, судя по всему, не собирался сажать Освальда в тюрьму, как того опасался наш юный герой. На самом деле у детектива был довольно веселый вид. – В вашей лотерее разыгрываются деньги?

– Нет… О нет! Но приз такой ценный, что выиграть его – все равно что выиграть деньги.

– Тогда это всего лишь обычная лотерея, – сказал мистер Биггс. – Вот что это такое, просто лотерея. Так что там за приз?

– А нам разрешат его разыграть? – настороженно спросил Освальд.

– Почему бы и нет. Раз это не деньги, почему бы нет? Так что там за ценный предмет?

– Ну же, Освальд, – сказал отец, видя, что Освальд молчит. – Что там за предмет искусства?

– Мне бы не хотелось об этом говорить, – ответил Освальд, чувствуя себя очень неловко.

Мистер Биггс сказал что-то насчет того, что долг есть долг, а отец упрекнул:

– Ну же, Освальд, не будь юным болваном. Смею предположить, тут нечего стыдиться.

– Наверное, и вправду нечего, – согласился Освальд, с нежностью думая о красивом козле.

– Итак?

– Ну, сэр, – отчаянно заговорил Освальд, удивляясь отцовскому долготерпению и видя, что терпение это иссякает, – видите ли, самое главное, чтобы никто не знал, что мы разыгрываем ко… Я имею в виду, приз секретный. Никто не должен знать, что это такое. Только когда его выиграют, тайна будет раскрыта.

– Что ж, – сказал отец, – если мистер Биггс выпьет со мной бокал вина, мы спустимся в оранжерею, и он сам все увидит.

Мистер Биггс сказал что-то о том, что благодарен за предложение, но сейчас он при исполнении.

Вскоре они спустились в оранжерею. Отец не представил мистера Биггса – наверное, забыл, и Освальд сделал это сам, пока отец разговаривал с миссис Лесли. Мистер Биггс был очень любезен с дамами.

Потом состоялась лотерея. Все получили билеты, и Элис попросила мистера Биггса тоже купить один. Она продала ему билет за шиллинг, потому что билет был последним, и все мы надеялись, что гость выиграет козла. Теперь детектив не сомневался: Освальд не шутит и приз в самом деле не денежный. Вообще-то Освальд зашел так далеко, что сказал ему наедине, что приз слишком большой, чтобы поместиться в карман, а если его поделить, он испортится. Это справедливо для козлов, но не для денег.

Все смеялись, болтали и с тревогой гадали, что же окажется призом.

Освальд пронес шляпу по кругу, и каждый вытащил бумажку с номером. Выигрышным числом было шестьсот шестьдесят шесть, и дядя Альберта впоследствии назвал это любопытным совпадением. Не знаю, что он имел в виду, но миссис Лесли рассмеялась. Когда все взяли бумажки, Освальд позвонил в колокольчик, призывая к тишине, и наступило молчание, полное тревожного ожидания.

– Призовой номер – шестьсот шестьдесят шесть! – объявил Освальд. – У кого бумажка с таким числом?

Мистер Биггс сделал шаг вперед и протянул ему бумажку.

– Приз ваш! Поздравляю, – тепло сказал Освальд.

Потом он пошел в пекарню, поспешно водрузил на голову козла специально приготовленный Элис венок из бумажных роз, вывел животное, потихоньку показывая ему кусочек кокосового мороженого, и тем же манером доставил к ногам счастливого победителя.

– Вот ваш приз, – сказал Освальд с чувством великодушной гордости. – Я очень рад, что он у вас. Он послужит вам утешением и компенсирует все неприятности, которые у вас были из-за нашей лотереи… Не денежной, а обычной.

И он вложил свободный конец веревки в неподатливую руку удачливого сыщика.

Ни Освальд, ни остальные дети так и не поняли, почему все взрослые так смеялись. Но они хохотали. Люди сказали, что лотерея стала лучшим событием дня. А дамы без конца поздравляли мистера Биггса.

Наконец, люди начали расходиться, и детектив, на которого внезапно свалилось неслыханное богатство, сказал, что ему тоже надо идти. Он привязал козла к двери оранжереи и пошел прочь.

– Вы забыли вашего козла! – закричали мы хором.

– Нет, – очень серьезно ответил мистер Биггс. – Я никогда не забуду этого козла, до самой смерти. Но мне надо навестить мою тетю, живущую неподалеку, и я не могу взять его с собой.

– Почему не можете? – спросил Эйч-Оу. – Это очень милый козел.

– Тетушка боится козлов, – объяснил детектив. – Когда она была маленькой девочкой, ее боднул козел. Но если позволите, сэр, – и он подмигнул моему отцу, что было не очень вежливо, – если позволите, я заеду за козлом по дороге на станцию.

Мы выручили за лотерею и распродажу пять фунтов тринадцать шиллингов и пять пенсов. Еще десять шиллингов мы должны были получить от отца, но ему пришлось отдать эти деньги мистеру Биггсу, которого мы заставили проделать долгий путь из Скотланд-Ярда. Дело в том, что детектив решил, будто наши рекламки – дело рук матерого преступника, пожелавшего обмануть легковерных простаков.

На следующее утро мы отнесли выручку Огастесу Виктору Планкетту, и тот был просто счастлив.

Мы ждали чуть ли не до ночи, когда же сыщик вернется за своим роскошным призом, но он так и не пришел. Надеюсь, на него не напали и не зарезали в каком-нибудь темном переулке. Если мистер Биггс жив и не попал в тюрьму, не понимаю, почему он не вернулся. Я часто с тревогой думаю о нем, ведь у детективов наверняка много врагов среди преступников, которые только и мечтают о том, чтобы пырнуть человека ножом в спину. Пасть от руки убийцы в темном переулке – с детективами такое частенько случается.

Беглецы

Это случилось после того, как мы переболели корью, подхватив ее от Элис, которая подобрала пять зараженных шиллингов: какая-то бесстыдная семья завернула деньги в бумажку, чтобы заплатить доктору, а потом беспечно уронила на улице. Элис взволнованно сжимала пакетик в муфте, слушая благотворительный концерт. «Отсель и слезы», как писал Вергилий, и если вы когда-нибудь болели корью, то знаете, что про слезы я говорю не фигурально, ведь во время этой болезни глаза слезятся, как сумасшедшие.

Когда мы снова начали выходить из дома, нас послали в Лимчерч к некой мисс Сандал, чьим жизненным принципом было: «Простая жизнь и возвышенные мысли». Брат мисс Сандал придерживался тех же принципов – как раз на организованном им благотворительном концерте Элис и сжимала в муфте роковые шиллинги. Позже этот брат в порыве легкомысленного рвения попытался вручить свои душеспасительные брошюрки каменщику и упал со строительных лесов. Мисс Сандал пришлось ухаживать за братом, поэтому мы, все шестеро, остались в ее доме без взрослых. Мы вели простую жизнь и предавались возвышенным мыслям, а старая миссис Биль из деревни каждый день приходила и занималась работой по дому. Она была скромного происхождения, но истинной леди во всем, что касалось работы: в ее руках спорилось то, что очень многие дамы вообще не умеют делать. Летом, в каникулы, мы могли участвовать в любых приключениях, а только приключения имеют в жизни настоящую ценность. Все остальное – лишь «время в промежутке», как говорит дядя Альберта, писатель.

В доме мисс Сандал, очень простом и чистом, многое было выкрашено в белый цвет. В таком доме не поиграешь как следует, поэтому мы много времени проводили на улице.

Дом стоял на морском берегу, рядом, конечно, имелся пляж, а кроме того, топь – просторные зеленые поля, где повсюду паслись овцы и тянулись мокрые насыпи, поросшие осокой. Еще там было много тины, в которой водились угри. По топи извивались белые дороги – вроде бы одинаковые, но такие интересные, как будто могли привести нас ко всяческим неожиданностям. На самом деле они, конечно, вели к Эшфорду, Ромни и Айвичерчу и к обычным деревушкам вроде нашей, но по их виду такого не скажешь.

В тот день, когда случились события, о которых я собираюсь рассказать, мы стояли, прислонившись к каменной стене, и смотрели на свиней. Все мы очень дружили со свинопасом. С нами не было только моего самого младшего брата, Эйч-Оу. Вообще-то его зовут Гораций Октавиус, а если хотите знать, почему мы звали его Эйч-Оу, вам лучше прочитать «Искателей сокровищ», тогда сами поймете. Так вот, брат ушел пить чай с сыном школьного учителя – отвратительным мальчишкой.

– Разве ты не дерешься постоянно с этим мальчиком? – спросила Дора, когда Эйч-Оу сказал, куда идет.

– Дерусь, – ответил брат. – Но у него есть кролики.

Тут мы все поняли и отпустили его.

Так вот, все мы с любовью смотрели на свиней, когда мимо прошли два солдата. Мы спросили, куда они направляются, и нам велели не совать нос, куда не просят. Грубый ответ, даже если ты солдат и идешь по личному делу.

– Ну и ладно, – сказал Освальд, самый старший из братьев, и посоветовал солдатам приглядывать за своими волосами. Те немногие, что у них остались, были острижены очень коротко.

– Думаю, они разведчики или что-то в этом роде, – сказал Дикки. – Наверное, сегодня учения или маневры.

– Пойдемте за ними и посмотрим, – сказал Освальд, всегда быстро принимавший решения. Мы так и сделали.

Сперва нам пришлось пробежаться, чтобы не слишком отстать от солдат. Красные мундиры на фоне извилистой белой болотной дороги помогали не упускать цель из виду. Но мы их не догоняли: солдаты, казалось, шли все быстрее и быстрее. Поэтому время от времени мы снова пускались бегом. Так мы довольно долго их преследовали, но не встретили ни одного из офицеров или военных отрядов. Мы уже начали думать, что, возможно, тратим время впустую – так иногда бывало.

Примерно в двух милях от Лимчерча есть разрушенная церковь. Неподалеку от нее мы потеряли красные мундиры из виду, поэтому остановились на маленьком мосту, чтобы осмотреться.

Солдаты исчезли.

– Вот и весь сказ! – заметил Дикки.

– Пустая трата времени, – сказал Ноэль. – Я напишу об этом стихотворение и назову его «Исчезающие красномундирники, или солдаты, которых не было, когда мы добрались до цели».

– Заткнись! – велел Освальд, чей орлиный глаз уловил проблеск алого под разрушенной аркой.

Никто другой не заметил бы этого. Вы, может, решите, что я слишком мало говорю о зоркости Освальда, но не забывайте: я и есть Освальд, и я очень скромный. По крайней мере, стараюсь таким быть, поскольку знаю, что истинный джентльмен обязан быть скромным.

– Они в развалинах, – продолжал Освальд (то есть, я). – Наверное, решили сделать передышку и покурить там, где нет ветра.

– По-моему, они ведут себя очень загадочно, – сказал Ноэль. – Не удивлюсь, если они собрались искать закопанный клад. Подсмотрим!

– Нет, – возразил Освальд – скромный и благоразумный. – Если мы будем подсматривать, они перестанут копать… Или делать то, что они там делают. Когда уйдут, проверим, не разрыта ли земля.

Итак, мы задержались на мосту, но больше красномундирников не видели.

Вскоре к нам подъехал на велосипеде унылого вида человек в коричневом костюме, остановился и спросил Освальда:

– Ты не видел тут пару солдатиков, парнишка?

Освальд терпеть не может, когда его называют парнишкой, особенно такие унылые личности. Но он не хотел испортить смотр, или маневры, или учебный бой, или что там намечалось, поэтому ответил:

– Видел, они там, в развалинах.

– Да что ты! – воскликнул мужчина. – И оба в форме, я полагаю? Конечно, в форме, иначе как ты понял бы, что это солдаты. Вот тупицы!

И он покатил на велосипеде по неровной дороге, ведущей к старым развалинам.

– Дело явно не в кладе, – сказал Дикки.

– Мне плевать, клад там или нет, – ответил Освальд. – Пошли посмотрим, что произойдет. Вот бы испортить дельце этому человеку. Будет знать, как называть меня парнишкой!

Итак, мы последовали за велосипедистом. Когда мы добрались до церкви, велик стоял, прислоненный к воротам кладбища, а его хозяин шел к развалинам, и мы двинулись за ним.

Он не окликнул солдат, что показалось нам странным, но не заставило задуматься, как задумался бы любой, у кого есть хоть капля здравого смысла. Человек крался, заглядывая за стены и под арки, как будто играл в прятки. В центре развалин возвышался небольшой холм, на котором во времена средневековья нагромоздились камни и всякая всячина, а после заросли травой. Стоя на этом холме, мы наблюдали, как незнакомец рыщет вокруг, словно хорек.

В развалинах есть арка, за ней вниз тянется лестница в пять ступенек, а дальше все завалено упавшими камнями и землей. И вот незнакомец остановился у этой арки, подался вперед, упершись руками в колени, и посмотрел туда, куда уходили ступени.

– А ну, вылезайте оттуда! – с яростью сказал он.

И солдаты вылезли. Я бы на их месте не стал вылезать. Их было двое против одного, но они вышли, съежившись, как побитые собаки. Человек в коричневом что-то надел им на руки… А в следующую минуту оказалось, что оба солдата скованы друг с другом наручниками, и он гонит их перед собой, как овец.

– Назад вы пойдете тем же путем, каким сюда пришли, – сказал велосипедист.

Тут Освальд увидел лица солдат, и ему никогда не забыть, как они выглядели. Он спрыгнул с насыпи и побежал к ним.

– Что сделали эти люди? – спросил он у велосипедиста.

– Дезертировали, – ответил тот. – Благодаря тебе, мой мальчик, я сгрябчил их легче легкого.

Один солдат – не очень старый, ростом с пятиклассника – посмотрел на Освальда, и, перехватив его взгляд, Освальд сказал:

– Я не доносчик и ничего бы не сказал, если бы знал, в чем дело. Надо было открыться мне вместо того, чтобы советовать не лезть не в свое дело, тогда я бы вам помог.

Солдат промолчал, за него ответил велосипедист:

– И ты бы отправился в тюрягу, мой мальчик. Помогать грязному дезертиру? Тебе достаточно лет, чтобы понимать, что можно делать, а что нельзя. А ну, топайте, мерзавцы!

И все трое ушли.

Когда они скрылись из виду, Дикки сказал:

– Как странно. Я ненавижу трусов, а дезертиры – трусы. Не понимаю, почему я так скверно себя чувствую.

Элис, Дора и Ноэль были в слезах.

– Конечно, мы правильно сделали, что рассказали о них. Только когда солдат на меня посмотрел… – пробормотал Освальд.

– Да, – кивнул Дикки, – именно.

В глубоком унынии компания пошла обратно, и по дороге Дора сказала, шмыгая носом:

– Наверное, велосипедист выполнил свой долг.

– Конечно, – согласился Освальд, – но у нас-то не было такого долга. И мне ужасно хочется, чтобы мы ничего подобного не делали!

– А ведь такой прекрасный день, – сказал Ноэль, тоже шмыгая носом.

Денек и вправду стоял прекрасный. Сперва небо хмурилось, но теперь лучи солнца озаряли болота, и все вокруг как будто было покрыто лучшим листовым золотом – и болото, и деревья, и крыши, и трубы и все остальное.

Тем вечером Ноэль написал стихотворение о случившемся. Стих начинался так:

– Бедняги солдаты, как вы налажали,

Когда в ясный день почему-то сбежали!

Ведь если бы вы в непогоду ушли,

Наверное, вас бы ни в жизнь не нашли,

Ведь Освальд, боясь промочить свои ноги,

Не слал бы ловца к вашей тайной берлоге.

Освальд отколотил бы брата за эти строки, не будь Ноэль таким слабачком. К тому же в поэтах, даже самых юных, есть что-то такое, отчего кажется, что бить их – все равно что бить девчонок. Поэтому Освальд даже не разругал дурацкий стих, ведь Ноэль плачет по малейшему поводу.

– Сходим к нашему свинопасу, – только и сказал Освальд.

И мы пошли, но Ноэль отказался. Его ни за что не стронуть с места, если на него накатывает вдохновение. Элис осталась с ним, а Эйч-Оу уже лежал в постели.

Мы рассказали свинопасу о дезертирах и о нашем смиренном раскаянии, и он заявил, что понимает наши чувства.

– За несчастным парнем, рванувшим в бега, и так слишком многие охотятся, и незачем остальным к ним присоединяться, – сказал он. – Не то чтобы я одобрял дезертирство – я называю его подлым трюком. И все равно шансы слишком неравны. Один против тысячи: вся армия, флот, народ, парламент и король Англии против единственного недалекого малого. Держу пари, ты навел на них погоню не нарочно.

– В общем, да, – мрачно ответил Освальд. – Хотите мятную конфетку? Она ядреная.

Съев конфету, свинопас продолжал:

– Возьмите молодого парня, сбежавшего недавно из Дуврской тюрьмы. Я знаю, за что он вляпался: стащил четырехфунтовый кекс с прилавка кондитерской Дженнера, на Хай-стрит. Отчасти потому, что хотел есть, отчасти из озорства. Но даже если бы я не знал, за что его задержали, неужели я натравил бы на него полицейских? Да никогда. Дайте парню шанс – я так считаю. Но не грызи себя из-за тех солдатиков. Может, их в конце концов поймали бы и без тебя. Я тоже их видел – самые большие разгильдяи, которые когда-либо натягивали солдатские сапоги. Просто в следующий раз остановись и подумай, а после уж открывай рот, понятно?

Мы сказали, что понятно и в следующий раз мы так и сделаем, и отправились домой. По дороге Дора заметила:

– Ну а если на свободу вырвался жестокий убийца? Тогда о нем надо сообщить.

– Да, – согласился Дикки. – Только прежде чем сообщить, надо быть абсолютно уверенным, что он жестокий убийца, а не парень, который с голодухи стащил кекс. Откуда ты знаешь, что сделала бы сама, если б как следует проголодалась?

– Воровать бы я не стала, – сказала Дора.

– Не уверен, – ответил Дикки.

Они спорили об этом до самого дома.

Не успели мы войти, как начался проливной дождь.

Когда разговор заходит о еде, начинает казаться, будто ты очень давно не ел. Миссис Биль, конечно, ушла домой, но мы сами отправились в кладовую. Это гостеприимная кладовая, на ее двери нет замков, только большая деревянная щеколда, которую можно поднять, потянув за веревочку, как в сказке про Красную Шапочку. Кладовая выложена чистым влажным красным кирпичом, и, если положить на пол пакет с имбирным печеньем, оно размягчится. Мы нашли половину пирога с ревенем и мясные котлеты с картошкой. Миссис Биль – предусмотрительная особа. Я знаю много людей гораздо богаче ее, которые вовсе не так предусмотрительны.

Мы удобно устроились за кухонным столом и отлично угостились, хотя ели стоя, как лошади.

Потом нам пришлось позволить Ноэлю прочитать стихотворение о солдатах. Ноэль бы глаз не сомкнул, если бы его не прочитал. Стих был очень длинным, начало я уже процитировал, а заканчивался он так:

– Бедные солдаты, вот вам урок:

Убегать – неправильно, какой в том прок,

Служить королю вам теперь пора,

А еще – стране, ура-ура!

Ноэль признал, что «ура-ура» звучит слишком бодро для стихотворения о солдатах с такими лицами, какие были у беглецов.

– Но тут не столько про солдат, сколько про короля и страну. Подождите секундочку, я кое-что вставлю.

И вот что он вставил:

– Постскриптум: бедные солдаты,

Не обижайтесь на меня, ребята,

Я не вам, а королю до утра

Готов распевать: «Ура-ура!»

– «Ура-ура» петь нельзя, – сказал Дикки.

Поэтому Ноэль пошел спать, распевая «ура», и Элис сказала – пусть лучше поет, чем спорит, что это спеть нельзя. Но от его пения было еще больше шума, чем от споров.

Освальд и Дикки всегда обходили дом, проверяя, заперты ли двери и закрыты ли ставни. Так обычно делает глава семьи, а Освальд остается за главного, когда рядом нет отца. На верхнем этаже окна были без ставней, только с занавесками. «Белый Дом», как называется жилище мисс Сандал, находится не в деревне, а «в двух шагах» от нее, по словам миссис Биль. Тому, кто идет по дороге с болот, этот дом попадается первым.

Каждый вечер мы с Дикки заглядывали в шкаф и под кровати в поисках грабителей. Об этом просили девочки, хотя сами не хотели смотреть. Не знаю, кой толк с таких проверок. Если где-то и притаился грабитель, иногда безопаснее о нем не знать. Вот уж когда справедливы слова, что в незнании – благо. Глупо искать грабителя, тем более что он наверняка вооружен до зубов! Впрочем, взломщик мало чем может поживиться в домах, обитатели которых следуют девизу: «Простая жизнь и возвышенные мысли», и мы ни разу никого не находили ни в шкафах, ни под кроватями.

Осмотрев дом, мы очень осторожно потушили все свечи, чтобы не случилось пожара – все, кроме свечки Ноэля. Ему не нравится темнота, он говорит, что в ней обитают твари, которые исчезают, когда зажигаешь свечу. Сколько ни тверди ему о разуме и науке, все без толку.

Потом мы надели пижамы. Именно Освальд попросил отца купить нам пижамы вместо ночных рубашек: в пижамах так удобно играть в клоунов, или в вест-индских плантаторов, или в любых других персонажей в свободных нарядах. Переодевшись, мы легли в постели и заснули.

Мы спали, и нас не заботила причудливая судьба, стремительно надвигавшаяся на нас в эти безмолвные ночные часы. Дождь все шел и шел, ветер дул в болотах с яростью маньяка, превратившегося в кузнечные мехи. И сквозь ночь, ветер и дождь наша ужасная судьба неумолимо приближалась. Я хочу, чтобы мои слова навели вас на мысль, будто что-то должно произойти. Надеюсь, мне это удалось. Надеюсь, сердце читателя замрет от страха за нас, но не хочу, чтобы оно замерло навсегда, поэтому сразу скажу: нас не убьют в постелях и мы не скончаемся во сне мирно, с ангельскими улыбками на юных красивых лицах. Ничего подобного!

На самом деле случилось вот что. Спустя некоторое время после того, как мы закрыли глаза и безмятежно уснули, Освальд проснулся оттого, что Дикки сильно толкнул его в спину и с ужасом спросил… Дикки утверждает, что ничуть не ужасался, но Освальду видней. Итак, Дикки спросил:

– Что это?

Освальд приподнялся на локте и прислушался, но ничего не услышал, кроме тяжелого дыхания Дикки да плеска дождевой воды, льющейся из водостока под окном.

– В смысле – «что»? – спросил Освальд.

Он спросил это без ярости, хотя на его месте многие другие старшие братья разъярились бы, если бы их разбудили внезапным толчком.

– Вот! – сказал Дикки. – Вот опять!

На этот раз Освальд расслышал стук – как будто кто-то молотил кулаками по входной двери. У тех, кто живет простой, но возвышенной жизнью, не бывает дверных молотков.

Освальд обуздал свой страх (если вообще испугался, а я не буду уточнять, боялся он или нет), и чиркнул спичкой. Не успело пламя свечи замереть, как шум раздался снова.

У Освальда железные нервы, но кто угодно вздрогнул бы, увидев в дверях две белые фигуры. Оказалось, прибежали Элис и Дора в ночных рубашках, но нельзя винить человека в том, что он не сразу это понял.

– Там грабители? – спросила Дора, стуча зубами.

– Думаю, это миссис Биль, – предположила Элис. – Наверное, она забыла ключ.

Освальд вытащил из-под подушки часы.

– Уже половина второго, – сказал он.

Снова раздался стук. Тогда бесстрашный Освальд подошел к окну на лестничной площадке, которое находилось как раз над входной дверью; остальные пошли за ним. И вот он открыл окно, высунулся в него в пижаме и спросил:

– Кто там?

Внизу послышалось шарканье, как будто кто-то отступил от двери, и мужской голос крикнул:

– Это дорога на Эшфорд?

– До Эшфорда тринадцать миль, – ответил Освальд. – Идите по дороге на Дувр.

– Я не хочу идти по дуврской дороге, – отозвался голос. – Хватит с меня Дувра!

Как мы потом признались друг другу, наши сердца тревожно забились.

– И все-таки до Эшфорда всего тринадцать миль… – начал Дикки.

– В доме есть еще кто-нибудь, кроме тебя?

– Скажи, что у нас тут люди, собаки и ружья, – прошептала Дора.

– Нас шестеро, – заявил Освальд, – и все вооружены до зубов.

Незнакомец рассмеялся.

– Я не грабитель, я заблудился, вот и все. Я рассчитывал добраться до Эшфорда прежде, чем стемнеет, но ошибся дорогой. С тех пор я все брожу по этим болотам, под дождем. Наверное, меня уже ищут, но я смертельно устал и не могу идти дальше. Ты не впустишь меня? Я могу посидеть у кухонного очага.

Освальд убрался из окна, и на лестничной площадке состоялся торопливый совет.

– Да, – сказала Элис.

– Вы слышали, что он сказал о Дувре и о том, что его ищут?

– Послушайте, вы могли бы меня впустить, – сказал мужчина на улице. – Я не преступник, я порядочный человек. Клянусь честью!

– Лучше бы он этого не говорил, – прошептала Дора. – Какой ужас! А мы ведь даже не спрашивали, преступник ли он.

– Судя по голосу, он очень устал, – сказала Элис.

– И промок, – добавил Освальд. – Я слышал, как вода хлюпает в его сапогах.

– А что будет, если мы его не пустим? – спросил Дикки.

– Его поймают и отведут туда, откуда он сбежал, как тех солдат, – сказал Освальд. – Знаете, я рискну. А вы можете запереться в своих комнатах, если боитесь.

И Освальд высунул храбрую юную голову из окна (дождь тек на его смелую юную шею с крыши, словно поливая из лейки прекрасный цветок) и сказал:

– У боковой двери есть навес. Обогните дом и спрячьтесь там, а я спущусь через полсекунды.

В ранней юности Освальд принял решение: никогда не встречаться с полуночными визитерами без сапог, поэтому слегка задержался. Он и Дикки надели сапоги и куртки и велели девочкам идти спать.

И вот мы спустились и открыли входную дверь. Незнакомец услышал, как лязгнули засовы, и уже ждал снаружи.

Мы вежливо придержали дверь, и этот человек, войдя, сразу накапал на дверной коврик, а когда дверь закрылась, дико огляделся.

– Успокойтесь, вы в безопасности, – сказал Освальд.

– Спасибо, – ответил незнакомец. – Вижу, так и есть.

Наши сердца были полны жалости к изгнаннику, и его вид вправду мог потрясти великодушного человека. «Даже тюремщики, – подумал Освальд, – или тот, у кого он украл кекс, сжалились бы, если б увидели его сейчас».

Незнакомец был не в тюремной робе. Освальду очень хотелось бы посмотреть на робу, но он вспомнил, что беглецы для безопасности обычно избавляются от одежды заключенного. Итак, гость носил серый, сильно перепачканный костюм. Наверное, подкладка его шляпы была синей, и синяя краска стекала по лицу, как у джентльмена в рассказе мистера Киплинга. Никогда в жизни я не видел человека, который промок бы сильнее – не считая тех, кто купался в ванной или в море.

– Пойдемте на кухню, – сказал Освальд. – Там кирпичный пол и вы сможете преспокойно на него капать.

Незнакомец последовал за нами на кухню.

– Вы что, одни в доме, дети? – спросил он.

– Да, – ответил Освальд.

– Тогда, наверное, бесполезно спрашивать, есть ли у вас капелька бренди?

– Нету, – ответил Дикки.

– Виски тоже сойдет, или джин… Любая выпивка, – с надеждой сказал перемазанный незнакомец.

– Ни капли, – сказал Освальд. – Но я посмотрю в аптечке. И лучше снимите одежду и положите в раковину, а я принесу вам другую. Здесь есть кое-какие вещи мистера Сандала.

Мужчина колебался.

– Это будет лучшая маскировка, – тихим многозначительным шепотом сказал Освальд и тактично отвернулся, чтобы незнакомец не чувствовал себя неловко.

Дикки принес одежду, и незнакомец переоделся в задней кухне. Единственный крепкий напиток, который смог найти Освальд – это соляную кислоту (гость назвал ее ядом) и камфарный спирт. Освальд дал ему немного камфарного спирта на кусочке сахара, зная, что такое лекарство хорошо помогает от простуды. Незнакомцу средство очень не понравилось.

Он переоделся в задней кухне, а мы тем временем попытались разжечь огонь в камине, только ничего у нас не получалось, поэтому Дикки поднялся наверх, чтобы попросить у Элис спички. Он обнаружил, что девочки не легли спать, как велел им Освальд, а наоборот, оделись. Дикки позволил им спуститься, а раз уж они сошли вниз, почему бы им было не развести огонь? Они так и сделали.

Когда несчастный вышел из задней кухни, он выглядел вполне прилично, хотя на его лице все еще синели пятна краски, натекшие с подкладки шляпы. Дикки шепнул мне:

– Как сильно человека меняет одежда!

Незнакомец вежливо, хоть и отрывисто, поклонился девочкам, и Дора сказала:

– Как поживаете? Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете.

– Так хорошо, насколько возможно, – ответил ставший опрятным беглец, – учитывая, через что мне пришлось пройти.

– Чай или какао? – спросила Дора. – Предпочитаете сыр или холодный бекон?

– Оставляю это полностью на ваше усмотрение, – ответил незнакомец и тут же добавил: – Уверен, что могу вам доверять.

– Конечно, можете, – серьезно заверила Дора. – Вам нечего бояться. С нами вы в полной безопасности.

Услышав это, незнакомец широко распахнул глаза.

– Он не ожидал такой доброты, – прошептала Элис. – Бедняга! Сколько он пережил!

Мы подали гостю какао и бутерброды с сыром и беконом, и он отдал должное угощению, поставив ноги в утепленных сапогах мистера Сандала на кухонную решетку.

Девочки выжали воду из одежды беглеца и развесили по другую сторону очага.

– Я очень вам обязан, – сказал он. – Вот что называется настоящим милосердием. Никогда вам этого не забуду, честное слово. Мне следовало бы извиниться за то, что я так колотил в дверь, но я уже несколько часов бродил по проклятому болоту мокрый до нитки, с полудня у меня во рту не было ни крошки, и я впервые за последние пару часов увидел свет в окне.

– Очень рада, что вы постучались именно в нашу дверь, – заметила Элис.

– Я тоже рад, что к вам постучался, – ответил беглец. – Не в каждом доме получишь такой прием, я это прекрасно понимаю.

Он говорил гладко, не как рабочий, а как джентльмен, и, казалось, обрывал концы фраз, как будто хотел прибавить: «мисс» или «сэр».

Освальд думал о том, как ужасно, должно быть, бродить одному под дождем, в темноте, когда по твоим следам идет полиция и нет никого, кто радушно бы встретил тебя, если ты постучишься в дверь.

– У вас, должно быть, был ужасный день, – сказал Освальд.

– Уж поверьте, – ответил незнакомец, отрезая себе еще бекона. – Спасибо, мисс…

На этот раз он действительно сказал «мисс».

– …всего полчашечки, если не возражаете. Уж поверьте! Не хотел бы я еще когда-нибудь пережить подобный день. Утром я успел закончить кое-какие дела, но потом то ли настроение пропало, то ли еще что… Вы же знаете, как это иногда бывает.

– Могу себе представить, – сказала Элис.

– А потом все затянуло тучами. Как вы помните, на закате небо прояснилось, но тогда уже было слишком поздно. А после начался дождь. Еще какой, клянусь честью! И все пошло наперекосяк. Я угодил в канаву и уж думал, настал мой последний час. Вылез, буквально цепляясь зубами, оставил там все свои вещи. Бывает же, чтобы парню так не везло! Ей-богу, после такого закаешься заниматься своим делом.

– Надеюсь, вы и вправду никогда больше не будете им заниматься, – серьезно сказала Дора. – Вы же знаете, что прибыли от него немного.

– Честное слово, готов с вами согласиться, хотя не понимаю, откуда вам это известно.

И незнакомец принялся за сыр и соленые огурцы.

– Я бы хотела… – начала Дора, но Освальд, считая, что нечестно читать бедняге проповеди, перебил:

– Итак, вы оставили все свои вещи в канаве. А где же вы раздобыли эту одежду? – Он показал на серый костюм, исходящий па́ром у очага.

– Да где обычно, – ответил незнакомец.

Освальд был слишком хорошо воспитан, чтобы спросить, где обычно получают серый костюм взамен тюремного. Он боялся, что обычный способ раздобыть такой костюм – тот же, каким был раздобыт четырехфунтовый кекс.

Элис беспомощно посмотрела на меня. Я прекрасно ее понимал.

Когда укрываешь беглого преступника, чувствуешь себя так, будто под твоим жилетом (или, если ты в пижаме, под пояском) спрятан лед. Нам очень повезло, что у нас еще осталось несколько ядреных мятных леденцов. Мы съели по две штучки и почувствовали себя лучше.

Девочки перестелили простыни с кровати Освальда на кровать, в которой обычно спала мисс Сандал, когда не оставалась в Лондоне ухаживать за сломанными костями своего братца – распространителя брошюрок.

– Если вы сейчас ляжете спать, – сказал Освальд незнакомцу, – мы разбудим вас вовремя. И можете спать крепко, мы не дадим вам проспать.

– Вы могли бы разбудить меня около восьми, – ответил тот. – Мне пора возвращаться. Просто не знаю, как отблагодарить за такой прекрасный прием. Спокойной ночи вам всем.

– Спокойной ночи, – сказали мы.

А Дора добавила:

– Не беспокойтесь. Пока вы будете спать, мы придумаем выход из положения.

– Не хлопочите из-за меня, – попросил незнакомец и рассеянно взглянул на свою одежду. – Если уж я во все это влип, значит, мне и выпутываться.

Он взял свечу, и Дикки проводил его в комнату.

– «Мне пора возвращаться», – повторила Элис. – Не хочет же он пробраться в тюрьму и притвориться, что все время был там, просто его не заметили?

– И что же нам делать? – спросил Дикки, присоединившись к остальным. – Он сказал мне, что его темная каморка в Дувре была кошмарной. Вот бедняга!

– Надо придумать, как его замаскировать, – сказала Дора.

– Давайте выдадим его за нашу тетю и оденем, как в романе «Тяжелые деньги»[4], – предложила Элис.

Было уже три часа ночи, но нам не хотелось спать. Никто и не думал ложиться, пока мы не отнесли свечи на чердак, не порылись в сундуках мисс Сандал и не нашли полный наряд, идеально подходящий для тетушки. Там нашлось все: платье, плащ, шляпка, вуаль, перчатки, нижние юбки и даже сапожки, хотя в глубине души мы знали, что они будут малы. Только разложив это на диване в гостиной, мы почувствовали, как сейчас поздно – все зевали, у всех слипались глаза. Поэтому мы вернулись в постели.

Элис сказала, что умеет просыпаться в нужное время с точностью до минуты. Зная, что она уже делала это раньше, мы доверились ей и договорились, что она разбудит всех в шесть утра.

Увы! Элис переоценила себя, и разбудила нас вовсе не она. Нас вырвал из глубокого сна голос миссис Биль:

– Приветствую, юные джентльмены! Просыпайтесь, уже половина десятого, и ваш друг встал, оделся и ждет завтрака.

Мы вскочили.

– Миссис Биль, пожалуйста, никому не говорите, что у нас гость! – воскликнул Освальд, который даже во сне не терял присутствия духа.

Миссис Биль вышла, смеясь. Наверное, она решила, что мы играем в какие-то дурацкие игры с секретами. Как мало она знала о происходящем!

Когда мы спустились, незнакомец глядел в окно.

– Я бы на вашем месте отошла от окна, – тихо сказала Дора. – Это небезопасно. Вдруг вас кто-нибудь заметит?

– Ну и что же, что заметит? – спросил он.

– Вас могут забрать, – напомнила Дора. – В одно мгновение. Вчера мы видели, как забрали двух несчастных людей.

Ее голос задрожал при этом мрачном воспоминании.

– Пускай забирают, – махнул рукой человек, на котором была одежда живущего простой жизнью, возвышенно мыслящего мистера Сандала. – Я на все готов, только бы с моей камерой все было в порядке.

– Мы хотим вас спасти… – начала Дора, но Освальд, проницательный не по годам, почувствовал, как горячая краска заливает его юные уши и ползет по шее.

– Скажите, пожалуйста, что вы делали в Дувре? – спросил он. – И что вы делали вчера?

– Я был в Дувре по делам, – ответил мужчина. – А вчера я снял только Хайт-черч и Бурмарш-черч, и…

– Значит, не вы украли кекс и попали в Дуврскую тюрьму, а после оттуда сбежали? – спросил Дикки, хотя я пнул его в знак того, что лучше ему помолчать.

– Сбежал из тюрьмы? – переспросил наш новый друг. – Да ничего подобного!

– Тогда кто же вы? Если вы не тот несчастный беглый вор, тогда кто вы? – яростно спросила Дора, прежде чем Освальд успел ее остановить.

– Я фотограф, мисс, – ответил гость. – Путешествую и делаю снимки здесь и там.

Потом до него медленно дошло, что происходит… И я уж думал, он никогда не перестанет смеяться.

– Завтрак остывает, – напомнил Освальд.

– Верно, – сказал наш гость. – Господи, вот так история! Теперь мне много лет будет о чем рассказывать друзьям.

– Не надо, – порывисто попросила Элис. – Мы ведь думали, что вы сбежавший вор, и все равно хотели вам помочь.

Она показала на диван, где лежал полный наряд, приготовленный для лже-тетки.

– Честь обязывает вас никому ничего не рассказывать. Подумайте, – увещевала Элис, – подумайте о беконе и сыре, и о соленых огурцах, которые вы ели, и об очаге, и о какао, и о том, что мы не спали из-за вас всю ночь… И о сухих утепленных сапогах.

– Ни слова больше, мисс, – с благодарностью ответил фотограф (ибо он действительно был фотографом). – Ваша воля для меня закон, я буду нем, как рыба.

И он принялся за яичницу с ветчиной так, словно уже несколько недель не пробовал ни яиц, ни бекона.

Но позже мы узнали, что из нашего дома он отправился прямиком в трактир «Корабль» и разболтал эту историю каждому встречному-поперечному. Интересно, все ли фотографы такие бесчестные и неблагодарные? Освальд надеется, что не все, но не уверен.

Многие потом потешались над нами, но свинопас сказал, что мы – честные молодые британцы. Приятно, когда тебя так называет человек, которого ты по-настоящему уважаешь, и не так уж важно, как о тебе отзовутся те, чье мнение тебе безразлично.

Когда мы поделились случившимся с нашим индийским дядей, тот сказал:

– Что за бред! Никогда не надо пытаться защитить преступника.

Но мы совсем по-другому смотрели на это тогда, когда преступник был в нашем доме (верней, мы считали его преступником) – мокрый, затравленный и несчастный, и сказал, что его ищут. Он-то имел в виду друзей, которые так его и не дождались, но мы подумали – речь идет о полиции. Иногда очень трудно точно понять, как правильно поступить. Как решить, что делать, когда чувствуешь, что если поступишь правильно, это будет неправильно?

Нас утешило лишь то, что на следующий день солдаты все-таки сбежали от коричневой скотины с велосипедом. Наверное, они внезапно поняли, что их двое против одного, спихнули его в канаву и убежали. Их так и не поймали, чему я очень рад. Наверное, радоваться дезертирству тоже неправильно – я, знаете, часто поступаю неправильно – но я все равно рад их побегу.

Поджигатели: история преступления

Именно миссис Биль убедила нас, что мисс Сандал живет простой жизнью, потому что она бедна. Сами мы знали только, что она возвышенно мыслит. Как еще должен мыслить человек, который не ест мяса и вечно ходит в утепленных сапогах?

И мы попытались раздобыть для мисс Сандал деньги так же, как когда-то пытались раздобыть для себя. И раздобыли – тем способом, о котором написано в другой книжке, «Искатели сокровищ». Теперь, когда у нас было два фунта золотом, мы, конечно же, стали думать, что нам с ними делать.

– Давайте положим их в банк, – предложила Дора.

– Зачем, ведь тогда мы их не увидим? – спросила Элис.

Ноэль считал, что мы должны купить что-нибудь красивое, чтобы украсить голое жилище мисс Сандал. Эйч-Оу хотел потратить деньги на хорошие консервы из местной лавки: они пойдут на пользу простой жизни и возвышенным мыслям. Но Освальд знал, что, хотя приятно получать подарки от других, куда приятнее потратить деньги на то, что хочется купить тебе самому.

И тогда Дикки сказал:

– Я считаю – деньги не должны лежать без дела. Отец всегда говорит, что так бизнес не сделаешь.

– В банке ведь дают проценты по вкладам, верно? – спросила Дора.

– Да, два пенса в год или что-то в этом роде. Нет, уж лучше пустить два фунта в оборот и постараться заработать побольше. Вот что мы должны сделать.

– Но эти деньги принадлежат мисс Сандал, разве мы можем трогать их без спросу?

– Они ей не принадлежат, пока она их не получила, и все-таки мы не можем их потратить, раз они – ее. Думаю, мы… Как там говорится? – станем распорядителями двух фунтов, потому что любому ясно: бедная мисс Сандал не умеет сама распоряжаться своими деньгами. И будет гораздо лучше, если мы вручим ей десять фунтов, а не два.

Так рассуждал Дикки.

Мы держали совет, сидя на песчаном пляже, и Элис предложила:

– Может, купим сеть для ловли креветок и будем продавать креветки из окна, надев красные головные косынки и белые французские береты?

Но мы спросили, как ей понравится в любую погоду заходить по шею в воду, и она призналась, что не подумала об этом. Кроме того, креветки ужасно дешевые – дешевле, чем может съесть человек, купив их всего на два пенса.

Только Дикки интересовался этим разговором, ведь тогда мы не верили, что у нас что-нибудь получится. Но мы продолжали выдвигать идеи просто из вежливости, чтобы его не обидеть… И тут увидели нашего хорошего друга, человека из береговой охраны, который махал нам рукой с волнолома. Мы пошли к нему, и он сказал:

– Послушайтесь моего совета, бегите домой. Вам там кое-что прислали.

– Может, целую груду еды, чтобы заедать простую жизнь, как я и предлагал? – спросил Эйч-Оу.

Яркие видения корзин, полных самых превосходных закусок, окрыляли наши юные ноги, пока мы бежали домой.

Но дома нас ждала не плетеная корзина, а большая коробка, а в придачу – два ящика, адресованные мне и Дикки. Сквозь щели между досками мы увидели скрученную солому, и наши сердца радостно подпрыгнули, потому что мы поняли: там велосипеды. Так и оказалось! Наш индийский дядюшка, неизменно добродушный, щедрый и уважаемый, прислал нам в дар этот благородный транспорт.

Пока мы с Дикки извлекали славные велосипеды из их темниц, остальные разбирали коробку, на которой были написаны их имена. В коробке лежали пирожные и конфеты, Доре прислали обшитую красным атласом рабочую корзинку с серебряными наперстками, всевозможными шпильками, ножницами и ножичками с серебряными ручками. Элис получила чудесную коробку с красками, Ноэлю тоже прислали коробку красок, а Эйч-Оу – очень хорошую игру. Еще там было много книг – не таких, как в доме мисс Сандал, сухих, как опилки, а замечательных, от которых просто невозможно оторваться. Но сейчас мы едва взглянули на обложки. Разве человек, в ком есть искра мужественного духа, может думать о книгах, когда новые велосипеды сочатся маслом и рвутся в путь, как боевая лошадь в балладе?

Перед ужином мы с Дикки проехали три мили, но упали всего пять раз. Три раза падал Дикки, один – Освальд, а еще разок мы столкнулись. Велосипеды ничуть не пострадали.

Время шло, мы понемногу привыкли к своим новым машинам и, поняв, что нельзя колесить весь день напролет, начали рассматривать книги. Только одна из них имеет отношение к моему рассказу. Она называлась «Руководство для юных ученых и механиков» и, конечно, никто за нее не брался, пока мы не прочли все остальные. Вот тогда выяснилось, что книга не так уж плоха. В ней объяснялось, как мастерить разные вещи: гальванические батареи, воздушных змеев и мышеловки; как электризовать вещи; как резать по дереву и шить из кожи. Мы потратили все карманные деньги на поделки, описанные в «Руководстве», и некоторые получились удачно. Под конец мы смастерили огненный шар, потратив на него уйму времени, но он загорелся и вспыхнул, прежде чем мы сумели его запустить.

Тогда мы сделали еще один. Вот только Ноэль бросил его возле бочки с водой, где оказалась лужа, а поскольку шар был склеен из папиросной бумаги, он не выдержал такого обращения.

Тогда мы сделали еще один. Но клей оказался никудышным.

Тогда мы сделали еще один… И с ним, наконец-то, добились успеха.

Когда все было готово, Освальд взобрался на свинарник миссис Биль. Пока Освальд крепко держал шар, Дикки поджег ватный фитиль, пропитанный этиловым спиртом и свисающий вниз, где у больших аэростатов находится гондола. Второй конец фитиля тянулся к свечке внутри шара (благодаря свече шар и называется огненным). В книге утверждалось, что когда свеча загорается, «шар легко поднимается и уносится ветром, иногда на значительное расстояние».

Что ж, на этот раз все произошло именно так, как сказано в книге, что случается не всегда.

Стояла ясная, темная ночь, светили только яркие звезды. И, к нашему облегчению и приятному удивлению, шар поднялся и поплыл прочь, волоча за собой светящийся хвост, как самодельная комета.

Он плыл над болотами, становясь все меньше и меньше и в конце концов пропал из виду, превратившись в приятное воспоминание. Некоторые из нас считали, что шар не стоил такой возни, но Освальд был рад, что настоял на своем: он очень не любил неудачи. Тем не менее никто не предложил склеить еще один шар, поэтому мы пошли спать.

В таких случаях Дикки всегда мгновенно засыпает, но Освальд, серьезный не по годам, иногда вспоминает события дня. Должно быть, он почти заснул, потому что как раз наблюдал за слоном, который летел с лампой в животе, смахивая на огненный шар, как вдруг пришла Элис и разбудила брата.

– Лучше бы мы были поосторожней, – с трепетом сказала она.

– Ну, что еще там случилось? – не очень злобно спросил Освальд.

– Огненный шар! – ответила Элис.

– А что с ним? – проворчал Освальд, по-прежнему добрый и спокойный, хоть его и разбудили ни с того ни с сего.

– Я тут подумала… Ох, Освальд, когда шар упадет… Ведь в болотах полно ферм. Вдруг он что-нибудь подожжет, когда опустится на землю? Это преступление! Поджог или как там оно называется, за такое могут повесить!

– Не будь дурочкой, – добродушно ответил Освальд. – Если бы это было преступлением, в детской книжке не писали бы, как смастерить огненный шар. Возвращайся в постель, ради бога!

– Надеюсь, ты прав. Очень надеюсь, – вздохнула Элис.

Но она отправилась в постель, как ей велели. Освальд хорошо ее обучил.

На следующий день страхи Элис развеялись без следа, и мы начали мастерить ловушку для барсуков – на случай, если когда-нибудь их найдем.

И тут Дикки поднялся на крышу мельницы с полевым биноклем, который одолжил у мистера Кэррингтона, чтобы посмотреть на далекие корабли, и вскоре ворвался в оживленный круг изготовителей барсучьих капканов с криком:

– Эй, идите, посмотрите – на болоте пожар!

– Ну вот! – сказала Элис, роняя плоскогубцы на ногу доброго старшего брата. – Что я тебе говорила?

Мы рванули на крышу мельницы – и действительно, далеко за освещенными солнцем зелеными болотами поднималось маленькое облачко дыма, и оттуда время от времени вырывались синие и желтые языки пламени.

Мы все по очереди посмотрели в бинокль, а потом Освальд сказал:

– Сейчас не время таращиться в полевой бинокль, разинув рты. Надо спешить на помощь. Вызвать пожарные машины или еще что-нибудь предпринять. В седла, Дикки!

Спустя мгновение мы оказались в седлах и помчались по ровному болоту туда, где горело.

Сперва мы останавливались на каждом перекрестке дорог и высматривали в бинокль, куда ехать, но то ли из-за того, что цель становилась все ближе, то ли из-за того, что огонь разгорался все ярче, а может, благодаря тому и другому, пожар вскоре стало видно невооруженным глазом. Горело гораздо дальше, чем мы думали, но мы с Дикки неустрашимо ехали вперед, позабыв про усталость и давно пропущенный обед.

Наконец, мы добрались до пожара. Он полыхал на ферме «Корона Овендера». Нам пришлось перебросить велосипеды через изгородь, а после вести их через распаханные поля, потому что мы не знали, как туда попасть по дороге.

«Корона Овендера» – это маленький фермерский дом, напротив дома стоит амбар, а еще там есть большой двор со стогами. Горели два стога. Они ужасно дымили, ветер нес нам в глаза горячий дым, время от времени мы видели огромные языки пламени – прямо в десятки ярдов длиной. Они рвались из сена в сторону, как будто им не терпелось добраться до дома.

Оставив велосипеды в канаве за полем, мы принялись искать кого-нибудь, кто скажет, чем мы можем помочь, но на ферме не было ни души.

Мы просто не знали, что делать. Даже всегда находчивый Освальд чуть не почесал в затылке. Кажется, некоторым людям лучше думается, когда они чешут в затылке, хотя мне такое никогда не помогало, не говоря уж о том, насколько глупо это выглядит.

– Жаль, мы не рассказали о пожаре в деревне, – сказал Дикки.

Да, увы, мы никому о нем не рассказали – потому, что хотели попасть на ферму раньше всех. Очень эгоистично, и автор не раз об этом жалел.

Пламя пылало все яростнее, смола на стене сарая рядом с двором таяла и стекала вниз, как патока.

– Смотри, колодец! – вдруг сказал Дикки. – Наверное, неглубокий, и я вижу рядом два ведра.

Освальд все ухватил на лету.

Он набирал воду, а Дикки тащил к сараю полные ведра и выплескивал воду на просмоленную стену. Вода шипела, превращалась в пар, и все же какая-то польза от нее была. Мы по очереди крутили ворот колодца – тяжелая работа, и нам было ужасно жарко. Вдруг мы услышали кошмарный звук, какой-то задыхающийся вопль, и через забор перелезла женщина, вся красная и вспотевшая.

– Здравствуйте, – сказал Освальд.

– О! Значит, горит не дом! – задыхаясь, воскликнула женщина. – Слава богу, что горит не дом! Господи боже, я уж думала, что это дом!

– Нет, не дом, – сказал Освальд. – Но очень скоро огонь и до него доберется!

– О, моя бедная Лили! – вскричала женщина. – При таком ветре дом через минуту вспыхнет. А она лежит там в кровати, бедняжка! Где же Ханисет?

– Здесь нет никого, кроме нас. Дом заперт, – объяснили мы.

– Да, я знаю, его заперли из-за бродяг, а ключ у Ханисета. Я пришла, как только убрала со стола. Лили больная, лежит в постели и, держу пари, спит сладким сном, ведать не ведая, что вот-вот превратится в угольки!

– Мы должны ее вытащить, – сказал Освальд.

Но женщина, казалось, не знала, за что хвататься, и знай твердила:

– Где Ханисет, черт бы его побрал? Где же Ханисет?

Тут Освальд почувствовал, что пришло время стать генералом, каким он всегда и собирался стать при первой же возможности.

Со словами:

– Вперед! – он взял камень, разбил кухонное окно, просунул руку в ощетинившуюся осколками дыру, отодвинул задвижку и забрался в дом.

Задняя дверь оказалась заперта, ключа в скважине не было. Входную дверь удерживала только задвижка, но дверь недавно покрасили, закрыли до того, как краска высохла, и створка прочно прилипла к косяку.

Освальд не смог ее открыть. Тогда он подбежал к кухонному окну и воскликнул мужественным голосом, которому все должны повиноваться:

– Идите к другой двери и толкайте изо всех сил!

Его приказ выполнили, хотя Дикки потом сказал мне, что женщина ни за что на свете не стала бы толкать дверь изо всех сил. На самом деле она вообще не хотела толкать, пока он не сделал из нее нечто вроде тарана, вот тогда она словно очнулась ото сна, и они вместе открыли дверь.

Мы последовали за женщиной вверх по лестнице в спальню. Там, на кровати, сидела вторая женщина; она дрожала, то открывая, то закрывая рот.

– А, это ты, Элиза, – сказала она, откидываясь на подушки. – Я уж думала, в дом ворвались бродяги.

Мы с Дикки, несмотря на спешку, выложили бы больной печальные новости как можно мягче, но Элиза рубанула с плеча:

– Слава богу, что ты не сгорела заживо в своей постели, Лили! Дом полыхает!

Она завернула женщину в одеяло, взяла за плечи и велела нам подхватить ноги больной.

Но Освальд был слишком хладнокровен, чтобы действовать очертя голову.

– Куда вы собираетесь ее перенести? – спросил он.

– Куда угодно! – дико вскричала Элиза. – Где угодно будет лучше, чем здесь!

– У нас еще много времени, – сказал Освальд.

Он и Дикки бросились в другую комнату, взяли пуховую перину и постельное белье, снесли вниз по лестнице и устроили постель посреди поля, в хорошей сухой ложбинке. И только потом позволили отнести туда бедняжку.

К тому времени дом был уже полон дыма, хотя еще не горел, и мы чувствовали себя героическими пожарными, когда, спотыкаясь, спускались по кривым узким ступенькам, держа ноги больной женщины. Освальд так жалел, что у него нет пожарного шлема!

Когда мы отнесли слабую Лили в сухую ложбинку, та схватила Освальда за руку и прошептала:

– Спасите барахлишко!

– Какое барахлишко? – спросил Освальд, решив, что она бредит.

– Она имеет в виду мебель, – сказала Элиза. – Но, боюсь, мебель обречена.

– Вздор! – добродушно сказал Освальд, и мы побежали обратно, таща за собой Элизу.

Мебели и прочего добра в доме было не так уж много, но, когда мы принялись все вытаскивать, вещи тут же начали размножаться с невероятной быстротой. Сперва мы вынули всю одежду из ящиков комода и корзин и завернули в простыни. Помощи от Элизы было мало. Все, что она могла делать, – это пытаться найти гаечный ключ, чтобы развинтить железную кровать.

Зато Освальд и Дикки трудились не покладая рук. Они вынесли стулья, столы и коврики для камина. Когда Освальд ковылял, согнувшись под тяжестью виндзорского кресла, чайного подноса и гладильной доски, которую он зажал под мышкой, он столкнулся с каким-то мужчиной.

– Что случилось? – спросил тот.

– Пожар! – ответил Освальд.

– Это я вижу, – сказал мужчина.

Освальд пихнул ему кресло и другую кладь.

– Тогда помогайте выносить вещи.

Люди приходили и приходили, все усердно работали, но Освальд и Дикки трудились больше всех. Элиза так и не нашла, чем развинтить кровать, потому что, увидев, как люди бегут по полям, словно спешащие домой муравьи, выскочила и принялась толковать всем про ключ от дома и про Ханисета.

Потом появилась какая-то женщина, Элиза отвела ее в угол у лестницы и стала болтать. Я услышал краем уха:

– Бедная миссис Симпкинс – ее муж вместе с тремя другими людьми погнал скотину на Эшфордский рынок, а мы с мужем сказали, что Лиз поживет у меня, ведь она моя сестра, тогда Ханисет смог бы отправиться в Ромни продавать овец. Но сестра не захотела никуда ехать, хотя мы явились за ней на коляске. Поэтому мы решили, что Ханисету лучше пока повременить с делами, а уж завтра разобраться с овцами.

– Значит, дом остался бы совсем пустым, если бы Лиз захотела с вами поехать? – услышал Освальд вопрос второй женщины.

– Да, – ответила Элиза. – И, как видишь…

– Держи-ка язык за зубами, – яростно сказала другая женщина. – Ты сестра Лили, а ее муж Том – мой брат. Если ты не заткнешь свой глупый рот, у них будут неприятности. Дом ведь застрахован, не так ли?

– Не понимаю, – пробормотала Элиза.

– Ты никогда ничего не понимаешь. Просто не говори ни слова, пока не спросят, а тогда тверди одно: что пришла проведать сестру и увидела пожар.

– Но почему…

Вторая женщина вцепилась в Элизу и потащила прочь, что-то тихо шепча.

Все это время бушевал огонь, но теперь множество людей таскали воду из колодца, и дом и сарай не загорелись.

Когда мы вынесли всю мебель, несколько человек принялись работать в сарае, и, конечно, Освальд и Дикки, хоть и устали, тоже были там. Они помогли вытащить все тюки шерсти, но, когда дело дошло до мешков с семенами репы и прочей ерунды, решили, что с них хватит. Они отправились туда, где лежали продукты, вынесенные из кладовой, взяли кувшин молока, хлеб и сыр и отнесли все это женщине, которая лежала в сухой ложбинке на удобной постели, любезно приготовленной для нее. Больная выпила молока и попросила нас тоже поесть. Мы с радостью согласились, закусив хлебом и сыром (голландским).

Как только с едой было покончено, раздался вопль пожарной машины, которая катила через поле.

Мне нравятся пожарные машины. Они такие быстрые и энергичные, похожие на драконов, готовых сражаться с всепоглощающей стихией огня. Но машина ничего не смогла поделать, несмотря на красивые костюмы пожарных, потому что вода была только в колодце, да и там ее осталось немного.

Оказалось, что человек по имени Ханисет уехал на своем старом драндулете, чтобы поднять по тревоге пожарных. Он положил ключ там же, где и всегда, только у Элизы не хватило ума его поискать. Ханисет оставил ей письмо, накарябанное красным карандашом на обороте счета за косилку. Там было написано: «Стага гарят уехал за пажаркой».

Освальд до сих пор хранит это письмо как память о былых счастливых днях.

Когда Ханисет увидел вереницу людей, передающих друг другу ведра, чтобы выплеснуть воду на просмоленную стену, он сказал:

– На кой вы это делаете, а? Ветер уже час как дует в другую сторону.

Так и было. Пламя рвалось в другую сторону, и горели еще два стога. Но просмоленные стены стали прохладными и очень влажными, и люди, плескавшие воду, ужасно удивились, обнаружив, что стоят в большой луже.

Теперь, когда дому и сараю не грозила опасность, Освальд перевел дух и с отчаянием вспомнил, кто запустил над мирным болотом опустошительный огненный шар.

К тому времени уже смеркалось, но даже великолепие скирд, горящих на фоне темнеющего неба, было для Освальда как соль на рану, и вскоре он убедился, что Дикки чувствует то же самое.

– Меня тошнит от всего этого, – пробормотал Освальд. – Давай домой.

– Говорят, при таком ветре все одиннадцать стогов обречены на гибель, – сказал Дикки.

– Мы тоже обречены, – отозвался Освальд.

– А мы-то на что обречены? – спросил не такой вдумчивый Дикки.

– На тюремное заключение, – ответил его дальновидный брат, отворачиваясь и направляясь к велосипедам.

– Мы не знаем наверняка, что виноват наш шар, – возразил Дикки, следуя за ним.

– Об этом легко догадаться, – с горечью сказал Освальд.

– Но люди не узнают, кто виноват, если мы будем держать язык за зубами.

– Мы не умеем держать язык за зубами. А если мы промолчим, обвинят кого-нибудь другого. Ты не слышал, что та женщина говорила о страховых выплатах.

– Мы могли бы подождать и посмотреть, не попадет ли кто-нибудь в беду. Если попадет, тогда и признаемся, – предложил Дикки.

Освальд понимал, что в таком варианте что-то есть, но его сердце было полно отчаяния и раскаяния.

Когда мы дошагали до велосипедов, нам повстречался какой-то человек.

– Все сгорело, небось? – спросил, ткнув большим пальцем в сторону пылающего двора фермы.

– Не все, – ответил Дикки. – Мы спасли мебель, шерсть и прочее…

Человек уставился на нас и мрачно буркнул:

– Очень любезно с вашей стороны, но все было застраховано.

– Послушайте, – серьезно сказал Освальд, – лучше никому об этом не говорите.

– Что-что? – переспросил мужчина.

– Если вы расскажете, могут подумать, что вы сами все подожгли!

Тот человек вытаращил глаза, потом нахмурился, потом рассмеялся, и, сказав что-то об устах младенца и истине, пошел своей дорогой.

Мы тоже продолжили путь, и наши души были погружены во мрак, который сгущался все больше по мере того, как мы приближались к дому.

В тот вечер, когда малыши легли спать, мы устроили совет. Дора и Элис, похоже, проплакали весь день. Они почувствовали себя немного лучше, услышав, что никто не сгорел заживо. Элис сказала, что все время думала о больших семьях, сгоревших дотла. Но насчет того, рассказать или нет об огненном шаре, мы не смогли сойтись во мнении.

Элис и Освальд считали, что мы должны сознаться. Но Дикки говорил:

– Подождем.

Дора сказала, что нужно написать о случившемся отцу.

– Какая разница, уверены мы или нет, что ферму поджег наш шар, – заметила Элис. – Думаю, виноват он… И в любом случае мы должны признаться.

– Я тоже так считаю, – согласился Освальд, – но хотелось бы знать, какой за это полагается тюремный срок.

Мы легли спать, так ничего и не решив.

Освальд проснулся спозаранку, встал и посмотрел в окно: от обреченного двора все еще поднималось большое облако дыма. Тогда он разбудил Элис и сказал:

– Вдруг полиция заперла бедного фермера в отвратительной камере? А виноваты-то мы.

– Я думаю точно так же, – призналась Элис.

– Оденься, – велел Освальд.

Когда Элис оделась и вышла на дорогу, там уже твердой походкой расхаживал Освальд, бледный, но решительный.

– Знаешь, давай пойдем и во всем признаемся, – предложил он. – Скажем, что мы с тобой смастерили шар. Остальные, если захотят, смогут остаться в стороне.

– Если нас действительно посадят в тюрьму, они не останутся в стороне, – ответила Элис. – Но с нашей стороны будет благородно постараться не впутывать младших. Давай так и сделаем.

И тут мы поняли, что не знаем, кому сдаваться.

– Сообщить в полицию? Нет, это слишком роковой поступок, – сказала Элис. – Тогда пути назад уже не будет. Кроме того, полицейский здесь всего один – Джеймсон, а он ужасно глупый.

Уверяю, вы понятия не имеете, каково это: иметь на своей совести такое преступление, как поджог, потратить столько душевных сил, чтобы решить сознаться, а потом не знать, кому же именно признаваться.

Мы провели ужасный день. И все это время стога пылали. Все жители деревни приезжали на телегах и велосипедах посмотреть на пожар – как на ярмарку или в балаган. При других обстоятельствах мы поступили бы точно так же, но сейчас у нас не было на это сил.

Вечером Освальд отправился прогуляться в одиночестве и понял, что ноги несут его к скромному жилищу старого моряка, который однажды помог нам в приключении с контрабандой.

Автор стремится говорить правду, поэтому признает: возможно, Освальд надеялся, что старый моряк, так хорошо разбирающийся в контрабандистах и разбойниках с большой дороги, сумеет придумать, как спасти нас от тюрьмы, не отправив туда вместо нас невинного человека.

Когда Освальд нашел моряка, тот курил закопченную трубку у двери своего коттеджа. Моряк, как обычно, подмигнул Освальду.

– Я хочу спросить вашего совета, но дело секретное, – сказал Освальд. – Я знаю, вы умеете хранить тайны.

Старик согласился молчать, и Освальд с большим облегчением выложил ему все.

Моряк слушал очень внимательно, и, когда Освальд закончил, сказал:

– На этот раз ты ни при чем, приятель. Видел я, как взлетал ваш воздушный шар – да еще какой красивущий.

– Все мы видели, как он взлетел! – с отчаянием воскликнул Освальд. – Вопрос в том, где он упал?

– В Бурмарше, сынок, – последовал неожиданный и несказанно замечательный ответ. – Племянница мужа моей сестры показала мне сегодня утром шар, на котором красными чернилами были написаны ваши имена. Шар упал на их грушевое дерево и запутался в ветвях.

Освальд, задержавшись лишь для того, чтобы пожать руку своего спасителя, помчался домой как на крыльях, чтобы поведать обо всем остальным.

Не думаю, что мы когда-нибудь в жизни чему-нибудь так бурно радовались. Это ужасно угнетает – считать себя отъявленным поджигателем.

Как только мы слегка пришли в себя, мы начали бояться, что Тому Симкинсу, фермеру из «Короны Овендера», не поздоровится. Но он вышел из этой истории, как и мы, без единого пятнышка на своем честном имени, потому что и он, и его сестра, и его работник Ханисет поклялись, что в ночь перед пожаром фермер разрешил бродяге переночевать у них на сеновале, где потом нашли трубку и спички. Итак, Том получил страховку, но бродяга сбежал.

Когда мы рассказали обо всем отцу, он сказал, что на месте директора страховой компании поступил бы совсем по-другому.

Больше мы никогда не мастерили огненных шаров. Хотя в тот раз виноваты оказались не мы, но ведь могло бы случиться иначе, а теперь нам слишком хорошо известны треволнения жизни преступников.

Закладованный дом

Приключение, о котором я собираюсь поведать, случилось очень давно, и в случившемся никто не был виноват. Та его часть, которая больше всего походила на настоящее преступление, была делом рук Эйч-Оу, в то время еще недостаточно взрослого, чтобы вести себя осмотрительно (и в этом тоже нет его вины). Но мы уж позаботились о том, чтобы между открытием его деяний и тем, чтобы он стал достаточно взрослым и осмотрительным, прошло коротких полчаса.

Мы жили тогда в доме старой няни нашего отца, пока Дора занималась малоприятным делом: болела дома, чтобы не заразить остальных. Будь она с нами, скорее всего, ничего бы не случилось, потому что у нее почти безошибочный нюх на то, что такое хорошо и что такое плохо. Автор имеет в виду, что она никогда не делает того, что не понравится взрослым. Старая няня отца была к нам очень добра и не слишком ворчала, разве что по поводу промокших ног и опозданий к обеду, а еще несвежих рубашек. Но такова уж натура даже самых милых взрослых – беспокоиться о мелочах, и мы не должны слишком строго судить их за это, потому что человек не может противиться своей натуре.

Дом няни стоял там, где Лондон перестает быть Лондоном, но еще не окончательно решает им не быть. Там есть поля, дорожки и живые изгороди, но ряды уродливых маленьких домиков ползут все дальше, как желтые гусеницы, пожирая зеленые поля. Тут и там разбросаны кирпичные заводы, капустные поля и грядки с ревенем. И в тех местах гораздо интереснее, чем в настоящем городе, потому что больше простора, чтобы чем-нибудь заниматься, и меньше людей, которые скажут: «Зря ты это затеял!» – когда ты этим займешься.

Дом няни относился к тем домам, которые всегда остаются домами, сколько ни воображай, будто это замок барона или заколдованный дворец. А уж представлять себе, что здесь разбойничья пещера или палуба пиратского корабля – просто глупо и никому не доставляет удовольствия. Няня не держала никаких книг, кроме проповедей и религиозных журналов, а на рамке зеркала в гостиной висела вырезанная из зеленой бумаги бахрома.

При доме имелся садовый участок – по крайней мере, земли там хватало для сада, но на ней ничего не росло, кроме крапивы среди кирпичных обломков, одной бузины и бедного старого дуба, знававшего лучшие дни. Дыра в заборе была очень удобна для того, чтобы спешно покидать участок и так же спешно возвращаться.

Однажды утром у Ноэля случилось то, что старая няня называла «творческим припадком». Он принялся писать нетленные вирши и зашел так далеко, что начеркал их на чистом листе латинской книги, которую Дикки получил в награду в подготовительной школе.

– Как прекрасен свет, как прекрасна луна!

А звездам удивляться прямо нет мочи!

Они отсюда так далеко,

Хотя кажутся близкими очень.

Думаю я – они не миры,

А яблоки, что растут над нами,

Ангелы срывают их, когда захотят,

Но так не можем делать мы сами.

Хотел бы я быть ангелом-дитя,

Чтобы собирать звезды для своего чая…

И тут его застукал Дикки.

Ноэль – по таинственным причинам, неизвестным молве – любимый брат Элис. Она, конечно, вступилась за виршеплета и сказала, что он не хотел ничего плохого.

Тут начался обмен оскорблениями, и все остальные согласились с Дикки, что Ноэль достаточно взрослый, чтобы понимать, что творит. В конце концов Элис с Ноэлем отправились на прогулку одни, как только поэт перестал реветь и смыл слезы с рук и лица.

Остальные потратили солнечную часть дня на то, чтобы раздобыть доски и прибить гвоздями к дубу – это будет наблюдательный пункт на случай, если сарацины приведут армию, собираясь напасть на Лондон. На дуб всегда было трудно забираться, а в тот день – особенно, потому что соседи привязали к стволу бельевую веревку и развесили на ней свое постиранное белье.

Солнце уже садилось (как обычно, на западе), когда Элис и Ноэль вернулись с прогулки. Они пришли по широким полям со стороны соснового леса, который мы еще не исследовали, хотя всегда собирались.

– Так-так! – сказал Дикки. – Они ушли в сосновый лес одни, без нас!

Но топор войны, который Дикки все еще не зарыл, был тут же погребен под первыми же словами, сказанными первопроходцами.

– Освальд, Дикки, – окликнула Элис, – мы нашли клад!

Дикки вбивал последний гвоздь в сарацинскую сторожевую башню.

– Настоящий, с деньгами? – спросил он, роняя молоток… Неосторожный поступок, о чем автор сказал ему в свое время.

– Нет, не с деньгами, но все равно настоящий. Давайте соберем совет, и я все расскажу.

Тут Дикки доказал, что хотя роняет молотки, умеет закапывать военные топоры.

– Правильно! – сказал он. – Здесь хватит места на всех. Хватайся, Ноэль. Освальд, подтолкни его! Он и Элис могут сидеть в сарацинской сторожевой башне, а я буду держать Эйч-Оу, если ты его сюда затащишь.

Элис осыпала самыми вежливыми комплиментами архитектуру сторожевой башни, а Ноэль сказал:

– Послушай, Дикки, я ужасно сожалею о твоей призовой книге.

– Да ладно, что там, – сказал Дикки. – Я стер стихи хлебным мякишем.

Ноэль разинул рот. Он смахивает на птенца, когда так делает.

– Значит, мое прекрасное стихотворение превратилось в грязные хлебные крошки, – медленно произнес он.

– Ничего страшного, – утешила Элис. – Я помню почти каждое слово, и после чая мы снова его запишем.

– Я-то думал, ты обрадуешься, – не унимался Ноэль. – Ведь книга становится более ценной, если на ней есть автографы. Так сказал мне дядя Альберта.

– Но автограф должен быть того, кто написал книгу, – объяснила Элис. – А ту книгу написал Цезарь. А ты все-таки не Цезарь, знаешь ли.

– И не хочу им быть, – сказал Ноэль.

Освальд решил, что взаимная вежливость умиротворила обе враждующие стороны.

– Ну, так сколько стоит тот клад?

И тогда Элис рассказала. Но ей пришлось говорить шепотом, потому что соседи, которые всегда делали что-то в самые неподходящие моменты, начали снимать с веревки белье. Я слышал, как они говорили, что сегодня «хороший день для сушки белья».

– Ну, дело было так… – туманно начала Элис. – Как думаете, на этой противосарациновой вышке безопасно сидеть вдвоем? По-моему, доска сильно прогибается посередине.

– А ты сядь ближе к краю, – посоветовал Освальд. – Так как же было дело?

– Мы решили отправиться в сосновый лес, потому что читали у Брета Гарта, что смолистый бальзам сосны исцеляет израненную душу.

– Уж если кому и надо лечить израненную душу… – начал Дикки с нарастающим негодованием.

– Да, я знаю. Но у вас был дуб, а я считаю – дубы годятся для этого дела так же, если не лучше, особенно для англичан, ведь у нас есть День Дубового Яблока[5], и… Так на чем я остановилась?

Мы подсказали, на чем.

– Итак, мы пошли туда, и это оказался очень хороший лес… Такой мрачный, знаете. Мы каждую минуту ожидали встретить чудовище, верно, Ноэль? Правда, лес не очень большой, а по другую его сторону есть зачарованная пустошь, такая голая, с клочками травы и с ежевикой. И в самой середине пустоши мы нашли сокровище.

– Давайте на него посмотрим, – предложил Дикки. – Вы его принесли?

Ноэль и Элис захихикали.

– Не совсем, – сказала Элис. – Сокровище – это дом.

– Заколдованный дом, – добавил Ноэль. – И заброшенный, а сад при нем похож на сад в стихотворении «Мимоза»[6] после того, как Леди перестала о нем заботиться.

– Вы заходили в дом? – спросили мы.

– Нет, – ответила Элис, – мы вернулись за вами. Но мы спросили одного старика, и он сказал, что пока никто не может там жить, потому что дом заколдованный.

Эйч-Оу спросил, что такое «закладованный».

– Уверен, старик имел в виду «закладованный», – сказал Ноэль, – только выразился по-старинному. Закладованный – очень хорошее слово. Значит, дом и вправду заколдован, как я и говорил.

Тут вышла няня и сказала:

– Пора пить чай, мои дорогие!

И мы покинули сарацинскую башню и отправились в дом.

Ноэль начал сочинять стихотворение под названием «Закладованный дом», но мы велели ему подождать до тех пор, пока он не узнает о доме побольше. И вскоре он узнал о нем побольше – как оказалось, более чем достаточно.

Когда мы отправились на разведку, вечернее солнце уже скрылось, но оставило на небе красноватый след (как один из тех далеких огней, за которыми идешь-идешь, а они всегда остаются в милях впереди), и этот отблеск сиял сквозь сосновые деревья. Дом казался черным и таинственным на фоне горизонта цвета клубничного мороженого.

Нижние окна большого дома были заколочены досками, а сад, мощеный двор и надворные постройки окружала высокая стена с битым стеклом наверху. Но Освальд с Дикки все-таки перелезли через нее во двор. Между камнями росла зеленая трава. Углы дверей конюшни и каретного сарая были щербатыми, словно их атаковали крысы, хотя мы ни разу не увидели ни одного из этих осторожных грызунов. Напрасно попытавшись открыть заднюю дверь, мы вскарабкались на бочку с водой, заглянули в маленькое окошко и увидели сушилку для посуды, краны над раковиной, медный котел и пробитое ведерко для угля. Вот здорово!

На следующий день мы снова отправились туда, одолжив у соседей бельевую веревку. Связав веревку петлями, мы смастерили нечто вроде веревочной лестницы и с ее помощью по очереди перебрались через стену.

Потом мы отлично поиграли в осаду свинарника. Все военные приказы приходилось отдавать шепотом из опасения, что кто-нибудь пройдет мимо, услышит и прогонит нас. Везде поблизости – и в сосновом лесу, и в поле, и на самом доме – висели доски с надписями, угрожающими покарать нарушителей частных владений по всей строгости закона.

Развязывать узлы на бельевой веревке соседей было так муторно, что мы развязали всего один, а после купили соседям новую веревку на свои карманные деньги. Веревочную лестницу мы спрятали в тайнике в крапиве – пусть всегда будет под рукой.

Мы нашли обходной путь и добирались до дома, пролезая через дыру в живой изгороди, а потом идя по сельской тропинке, вместо того чтобы шагать через широкие поля, где каждый мог бы нас заметить, догнать и отругать.

К дому мы ходили каждый день. Вот был бы ужас, если бы армия кровожадных сарацин решила двинуться на Лондон именно этим путем, потому что теперь в сторожевой башне редко сидели наблюдатели.

Дом оказался веселым местом для игр, и Освальд узнал, что на самом деле означает «закладованный» – так старик произнес слово «заложенный». Дом не был заколдован, просто его заложили и пока не выкупили. А раз волшебство нам не грозило, Освальд больше не боялся превратиться в госпожу со свиной головой или стать по пояс мраморным.

Спустя некоторое время нам захотелось все-таки проникнуть внутрь, так сильно захотелось, что мы вовсе охладели к курятнику и свинарнику, которые поначалу казались нам воплощением восхитительной сказочной мечты.

Но все двери дома были заперты. Мы взяли все старые ключи, какие смогли найти, но эти ключи открывали ящики столов, рабочие корзинки и дверцы буфета, а к дверям не подходили ни по форме, ни по размеру.

И вот однажды Освальд, справедливо славившийся своей наблюдательностью, заметил, что один прут полуподвального окна шатается в кирпичной кладке. Вытащить прут для юноши с львиным сердцем было делом одного мгновения. Освальд пролез в образовавшуюся брешь и оказался на чем-то, похожем на лестничную площадку, только без ступенек, которые вели бы вверх, в жилую часть дома. Под предприимчивыми ногами мальчика хрустело битое стекло, валялись скомканные тряпки и солома, а с одной стороны виднелось маленькое, затянутое паутиной окошко.

Освальд выбрался обратно и позвал остальных, которые в это время пытались выковырять булыжники у конюшни, чтобы возле погрызенного крысами дверного угла сделать лаз.

Все немедленно прибежали и после короткого обсуждения решили разбить заплетенное паутиной окно (тем более что оно уже было с трещиной), а потом попытаться дотянуться до ручки, чтобы открыть оконную створку. Поскольку именно Освальд нашел шатающийся прут, работать, конечно, предстояло ему.

Бесстрашный Освальд снял куртку, обмотал ею кулак и толкнул ближайшую раму. Стекло, как и следовало ожидать, упало внутрь со звуком, который в газетах, наверное, назвали бы оглушительным грохотом. На самом деле оно издало некое глухое звяканье, заставившее подпрыгнуть даже Освальда.

– А вдруг за окном бездонный колодец? – спросил Эйч-Оу.

Мы в этом сомневались, но для исследователей осторожность не бывает лишней.

Освальд отодвинул оконную задвижку – она сильно заржавела. Окно распахнулось наружу, как дверь, ровно настолько, чтобы Освальд мог пролезть в щель. Он подался вперед, заглянул внутрь и не удивился, обнаружив, что внизу вовсе не колодец, а подвал.

– Давайте, – сказал он, – все в порядке.

Дикки последовал за ним так быстро, что его ботинки задели плечо спускающегося Освальда. Дальше была очередь Элис, но Ноэль попросил ее подождать.

– Вряд ли Эйч-Оу следует туда лезть, пока мы не убедимся, что это безопасно, – объяснил он.

Освальд надеялся, Ноэль сказал так не потому, что запаниковал, хотя кто их знает, этих поэтов.

В подвале, куда нырнул Освальд, воняло сыростью и плесенью, как от мышеловок, а еще пахло соломой и пивными бочками. Дальше открывался ход в еще один подвал, где остались следы древних запасов угля.

Миновав угольный подвал, мы вышли в помещение с полками на стенах, похожими на корабельные койки… Все здесь смахивало на катакомбы, где когда-то замуровывали первых христиан. Конечно, мы знали, что это всего лишь винный погреб, потому что дома у нас есть такой. Тут пришлось пустить в ход спички.

Потом мы нашли каменную лестницу и поднялись наверх. И Освальд не стыдится признаться, что, поскольку лестница шла зигзагами, он подумал, каково было бы, если бы они с Дикки встретили на одном из поворотов жуткое чудовище. Но здесь не было ни души.

И все же мы с радостью оставили позади подвалы и лестницы и прошли в заднюю кухню с раковиной, медным котлом и подставкой для посуды. Мы обрадовались этой кухне, как старому другу. Освальд даже почувствовал себя братом дырявого угольного ведерка. Первое, что пришло нам голову: «Надо проверить заднюю дверь!»

Дверь была закрыта на две задвижки – сверху и снизу. Их приварила к скобам старая ржавчина, но под нашим терпеливым и решительным натиском запоры не устояли. Вот только когда мы отодвинули задвижки, дверь почему-то не открылась. Мы как следует ее рассмотрели и поняли, что она заперта на ключ.

Дикки в порыве отчаяния сказал:

– Тут нам не выйти.

Но пытливый Освальд огляделся и увидел висящий на гвозде ключ. Вот доказательство того, что отчаиваться никогда не стоит. Правда, ключ не подошел к двери (позже оказалось, что это ключ от курятника).

Тогда мы вышли в переднюю и с обратной стороны входной двери увидели на гвозде связку ключей.

– Ага! Видите, я был прав, – заметил Освальд.

Он действительно часто оказывался прав. Все ключи были снабжены ярлычками, и, увидев ярлычок «Задняя кухня», мы сразу пустили этот ключ в дело, и дверь наконец-то подалась.

– Можно привести сюда Эйч-Оу, тут совершенно безопасно, – сказал Освальд, когда дверь со скрипом отворилась и за ней открылся освещенный солнцем двор, где сквозь брусчатку прорастала зеленая трава. Элис и остальные с нетерпеливым любопытством смотрели на нас. – Дом, как дом, только без мебели.

Мы обошли все комнаты. Всего их оказалось четырнадцать, а если считать заднюю кухню – пятнадцать. Этот дом сильно отличался от дома старой няни. Ноэль думал, что здесь в каждой комнате случались дуэли или побеги, или тут избавлялись от законных наследников. Автор ничего об этом не знает, но некое старинное великолепие дома о многом говорило проницательному глазу. Даже сиденья у окна, все шесть, имели крышки, как у сундуков, и под каждой крышкой мог спрятаться рыцарь среднего роста и стройного телосложения – а герои с мечами часто бывали стройными. Кроме того, в доме имелись три лестницы – по ним могли убегать заговорщики, пока королевские офицеры стояли у дверей, как постоянно случалось в романтические времена.

В общем, дом был кладезем идей для потрясающих игр, и, когда мы оттуда ушли, Элис сказала:

– Наверное, мы намного лучше, чем сами о себе думали. Чем мы заслужили такую находку?

– Не волнуйся, – отозвался Освальд. – Дядя Альберта говорит, что за все приходится платить, а за это сокровище мы еще не заплатили.

Будущее показало, что наш юный герой – как часто случалось – оказался прав.

Я еще не рассказал о самом потрясающем открытии, которое мы в конце концов сделали на верхнем этаже. Удивительно, правда? Даже не знаю, сознательно я промолчал или по забывчивости. Интересно, других авторов грызут подобные сомнения?

Итак, мы нашли очень странную комнату с решетками на окнах. Странную потому, что туда вел коридор, который тянулся вдоль стены комнаты. Дверь открывалась посередине комнаты, но комната имела изгиб, и от двери нельзя было увидеть человека, зашедшего за этот изгиб. Наверное, трудно понять мое описание без рисунка. За первой дверью была еще одна, при виде которой мы очень взволновались. Дело в том, что она представляла собой две распахивающиеся решетчатые створки вроде тех, что устанавливают в богатых особняках на верхней ступеньке лестницы перед детской комнатой; вот только створки доходили нам не до пояса, а поднимались до притолоки. Сквозь решетки мы могли заглянуть в комнату.

– Должно быть, здесь держали ручных сумасшедших, – сказал Дикки.

– Или медведей, – добавил Эйч-Оу.

– Или заколдованных принцев, – сказал Ноэль.

– Но это же глупо! – заметила Элис. – Потому что чокнутый, медведь или заколдованный принц всегда мог спрятаться за изгибом стены, услышав шаги сторожей, если ему не хотелось в тот момент покрасоваться.

Она была права, и тайна комнаты так и осталась тайной.

– Возможно, там держали русского пленного, – предположила Элис, – и не хотели подходить к нему слишком близко, опасаясь, что он застрелит их из своего миномета. Бедняга! Может, он подхватил водку или какую-нибудь другую ужасную иностранную болезнь и умер здесь, в тайном заточении.

В общем, та комната оказалась самым потрясающим местом для игр. Ключ от нее, висевший на связке, имел ярлычок «Комната миссис С.». Мы часто гадали, кто такая миссис С.

– Давайте повеселимся, – предложил Освальд. – Каждый будет по очереди входить в комнату и делать все, что в голову взбредет, а остальные станут смотреть на него сквозь решетку.

Итак, на следующий день мы начали веселиться.

Освальд, конечно, замотался в банное полотенце и простыню, изображая призрак миссис С., но Ноэль и Эйч-Оу вопили до тех пор, пока он не сорвал простыню и не показал им бриджи и подтяжки в качестве знака доброй воли. Элис зачесала волосы вверх, надела длинную юбку и взяла большой носовой платок, чтобы в него рыдать. Она была несчастной девушкой, которую заточили в башне за то, что бедняжка отказалась выйти замуж за злого барона. Освальд тотчас стал играть роль злого барона, а Дикки – благородного возлюбленного низкого звания. Братья сошлись в великолепной схватке, и Дикки умыкнул даму. Конечно, история должна была закончиться счастливо, и Освальду пришлось притвориться побежденным, хотя на самом деле его не победили.

Потом Дикки стал Людовиком XVI, который чинил часы в ожидании гильотинирования. А после мы поволокли его на гильотину и казнили на мощеном дворе.

Ноэль сделался заключенным трубадуром, задрапировавшись в яркие накидки для мебели, и, прежде чем мы смогли открыть дверь, обстрелял нас множеством своих стихов, что было очень несправедливо.

Эйч-Оу изобразил клоуна. За неимением клоунского костюма он сколол булавками два турецких полотенца, превратив их в подобие шароваров, и обмазался мукой, поэтому весь остаток дня мы его отмывали.

Элис сушила вымытые щетки, которыми вычесывала муку из волос Ноэля в саду за домом, когда Освальд сказал:

– Я знаю, для чего соорудили ту комнату.

Все спросили:

– Чего?

Так говорить невежливо, но братьев и сестер не волновали пустяки, главное – такой вопрос экономит время.

– Там делали фальшивые деньги, – объяснил Освальд. – Не понимаете, что ли? Фальшивомонетчики ставили у двери дозорного, и если кто-нибудь приближался, дозорный шептал: «Тревога».

– Но для чего решетки?

– Для большей безопасности, – ответил Освальд. – А если их гнусные горны не горели, от двери никто бы не увидел, чем там занимаются, и дозорному не нужно было говорить: «Тревога». Зачем что-то говорить просто так?

Как ни странно, его доводы убедили не всех. Не все люди обладают одинаково тонким умом. И все-таки мысль о фальшивых деньгах глубоко запала в юные души.

Однажды отец приехал и увез Дикки в Лондон лечить зуб. Вернувшись, Дикки сказал:

– Послушайте, насчет фальшивомонетчиков. Сегодня на Сент-Суизинс-лейн один человек продавал маленькие бутылочки с желтой жидкостью. Он втер немного этой жидкости в пенни, и пенни у всех на глазах превратился в полкроны! В новехонькую полукрону! Бутылка стоила пенни, поэтому я купил три бутылки.

– Я всегда считала, что оборудование фальшивомонетчиков стоит очень дорого, – усомнилась Элис.

– Как же, как же! Нам нарочно это внушают, потому что чеканить фальшивые деньги – преступление, – сказал Дикки. – Но теперь, когда у меня есть жидкость, можно немедленно приступить к изготовлению монет. Я считаю, никакое это не преступление, если мы не будем пытаться купить что-нибудь на фальшивые деньги.

Итак, в тот же день, сразу после обеда (пудинг с салом мог загасить любую предприимчивость, кроме нашей) мы отправились в заколдованный дом.

Наша верная веревочная лестница дожидалась среди слежавшейся подстилки из крапивы; мы перебрались на мощеный двор и вошли в дом через кухонную дверь. Освальд всегда носил ключ от этой двери на шнурке на шее, словно талисман или волосы потерянной возлюбленной. Конечно, у Освальда никогда не было потерянной возлюбленной, такие глупости он презирал. Но у некоторых героев возлюбленные есть. Каждому свое, и что для одного человека благо, для другого – смертельный яд.

Открыв решетчатую дверь, мы вошли в комнату, которая показалась нам чересчур пустой. Три бутылки желтого вещества и десять пенсов медными полупенсовиками – не слишком роскошная материальная база, чтобы начать чеканку монет.

– Во всяком случае, надо сделать так, чтобы это выглядело как настоящее предприятие фальшивомонетчиков, – заявил Освальд.

– У фальшивомонетчиков есть печи, – сказал Дикки.

– А спиртовка не подойдет? – спросила Элис. – У няни в буфетной на полке стоит спиртовка.

Мы решили, что подойдет.

Потом Ноэль напомнил, что у фальшивомонетчиков есть литейные формы, и Освальд пошел и купил на семь пенсов и три фартинга пару деревянных выжималок для лимона. Как всегда, предусмотрительный, он вспомнил, что фальшивомонетчики используют воду, поэтому купил еще две эмалированные железные чашки по шесть пенсов и полпенни за каждую. Вернувшись, он заметил ведерко с углем, которое всегда нам очень нравилось, налил в него воду и принес наверх. Ведерко протекало, но совсем чуть-чуть.

– Понадобится еще верстак, – сказал Дикки. – Он есть у большинства ремесленников – сапожников, часовщиков, портных.

С верстаком пришлось потрудиться, но мы справились. В подвале нашлось несколько досок, кадка и пивная бочка. К сожалению, кадка и бочка оказались разной высоты, но мы исправили дело, положив на кадку взятые у старой няни религиозные журналы. После этого кадка и бочка сравнялись по высоте, и мы положили на них доску. Получился верстак – красивей не придумаешь.

Смазывать монеты купленным составом доверили Дикки, раз уж он потратил на чудо-жидкость карманные деньги. Но Элис держала монеты, пока он мазал, потому что девочки играют второстепенные роли, если не считать тех случаев, когда нужно лечить больных. К девочкам надо относиться по-доброму, иначе даже не надейтесь стать героем. У честолюбивых стремлений есть свои недостатки. Элис иногда позволяла подержать монеты Ноэлю, а сама тем временем пыталась обернуть пенни фольгой от шоколадки, но такие фальшивые монеты никого бы не обманули.

Эйч-Оу и Ноэль по очереди стояли на страже. Они все твердили, как это скучно, поэтому Освальд взял роль часового на себя, и не прошло и трех минут, как он вскрикнул:

– Тс-с! Кто-то идет!

Приспособления фальшивомонетчиков были спешно припрятаны, и все бросились за изгиб комнаты, как мы договорились сделать, если нас потревожат во время противозаконного дела.

Конечно, на самом деле никто не шел. После того случая младшие захотели снова стать часовыми, но Освальд им не позволил.

Нам всем очень нравилось притворяться фальшивомонетчиками. И в этом доме было нечто такое, из-за чего все, во что бы мы ни играли, казалось до ужаса настоящим. Перевоплощаясь в миссис С., я чувствовал себя абсолютно несчастным, а Дикки потом признался: когда он изображал горемыку-монарха, казненного во время Французской революции, ему жутко не понравился приказ идти на гильотину, хотя он прекрасно знал, что гильотина – всего лишь маленькая раздвижная дверь курятника.

Мы играли в чеканку монет несколько дней и все научились бить тревогу, но чувствовали, что пора придумать что-нибудь новенькое. Ноэль собирал волосы, вытаскивая их из своей расчески и из набитого конским волосом дивана в гостиной, чтобы сплести власяницу отшельника, а Освальд купил напильник, готовясь перепилить решетку и стать узником, который сбежал из Бастилии, оставив в погасшем камине историю своей жизни…

И тут произошло великое событие.

Мы обнаружили, что посеребренные деньги спустя несколько часов превращаются в грязно-черные, и попробовали покрыть их серебряной и золотой краской. Теперь у нас в карманах всегда было полно золотых и серебряных монет, и мы могли позвякивать ими, вынимать горстями и показывать людям – только издалека.

А затем наступил великий, насыщенный событиями день.

Утром Эйч-Оу упал в бочку с водой. Мы высушили его голландский комбинезон, но ткань стала жесткой, как бумага, это заметила старая няня и обнаружила под комбинезоном мокрое насквозь белье. Она уложила Эйч-Оу в постель, опасаясь, что тот простудится насмерть, и шайке закоренелых фальшивомонетчиков пришлось отправиться в свое логово без младшего брата. Мы оставили все фальшивые деньги дома, потому что старая няня дала Элис для кукол лоскут, сплошь расшитый маленькими поддельными серебряными монетами (если не ошибаюсь, они называются сестрицами), похожими на турецкие. Мы добрались до заколдованного дома, проникли в него, как обычно, и принялись самозабвенно трудиться, с помощью золотой краски превращая монетки в золотые полусоверены.

Ноэль в тот день вел себя странно и все время ворчал. Он пытался написать стихотворение об узнике Бастилии и попросил разрешения постоять на страже, чтобы подумать о рифмах.

Мы успели покрасить всего четыре полусоверена, когда услышали, как Ноэль сказал:

– Тс-с! Заметайте следы!

Мы не обратили на него внимания, потому что хотели сделать достаточно монет, чтобы сыграть в игру «скряги» – идея Элис.

– Тс-с! – повторил Ноэль. А потом вдруг ворвался в комнату со словами: – Это настоящая тревога! Говорю вам, на лестнице кто-то есть.

И он закрыл деревянную решетчатую дверь, а Освальд с редким присутствием духа схватил связку ключей и запер эту дверь ключом с надписью «Комната миссис С.».

Затем, затаив дыхание, ступая на цыпочках, мы все отступили туда, где был камин и где никто не смог бы увидеть нас из коридора.

Мы едва осмеливались дышать. Элис после говорила, что слышала, как сердце Освальда колотилось от ужаса, но автор почти уверен: она слышала всего лишь тиканье его часов, которые снова начали ходить как раз на той неделе после нескольких дней необъяснимой остановки.

Если нам суждено было заплатить за то, что мы нашли заколдованный дом, то расплата пришла именно сейчас.

На лестнице послышались шаги. Мы все их услышали. И голоса. До автора отчетливо донеслось: «имеются все современные удобства» и «отличное место, всего десять минут до железной дороги». Освальд понял: наш дом больше не закладованный, у него появился хозяин, который пытается сдать его внаем.

Мы задерживали дыхание до тех пор, пока чуть не задохнулись.

Шаги приближались и приближались. Люди прошли по коридору и остановились у решетчатой двери.

– Это детская, – произнес мужской голос. – А, заперто! Агент сказал, что ключи в передней.

Ключи, конечно, были у нас, и Ноэль выбрал именно этот момент, чтобы их уронить. Почему он перебирал связку, лежащую на каминной полке, автор не знает и никогда не узнает. У одного латинского парня, то ли Вергилия, то ли Лукреция, есть строчки о «лишившемся рассудка», и латинянин попал в самую точку. Ключи упали на потрескавшуюся каменную плитку перед камином со звоном, который Освальд никогда не забудет.

Наступило леденящее кровь молчание и длилось ужасно долго.

Затем мужской голос сказал:

– Там кто-то есть.

– Посмотрите на тот верстак! – вскричал другой человек. – Работа фальшивомонетчиков, вот что это такое! Но сейчас здесь никого нет. Ключи, должно быть, сдуло ветром!

Двое некоторое время разговаривали, но мы слышали их беседу с пятого на десятое. Позже выяснилось: мы все гадали, какая самая строгая кара полагается нам по закону. Ведь даже если бы мы сумели доказать, что на самом деле не чеканили фальшивых денег, мы все равно остались бы отъявленными нарушителями границ частного владения.

– Нет, – сказал один из мужчин в коридоре, – если мы пойдем за полицией, банда, скорее всего, вернется и заметет следы. Пока их тут нет, надо позаботиться о сохранении улик. Мы легко можем сломать дверь.

Как паршиво себя чувствуешь, когда улики против тебя собираются сохранить, и ты не знаешь, какое наказание полагается за чеканку фальшивых монет, и не знаешь, поверит ли кто-нибудь, если ты скажешь, что просто играл в фальшивомонетчика.

Мы обменялись потрясенными взглядами.

Потом услышали, как двое мужчин трясут дверь. Мы понятия не имели, насколько она крепкая, потому что никогда всерьез не испытывали ее на прочность.

И тут Ноэль внезапно спятил. Я думаю, его помешательство было связано с тем, что старая няня читала нам за завтраком о восьмилетнем мальчике, который играл на скрипке и сочинял музыкальные произведения. Такое чтение сильно воздействует на юные умы.

Ноэль метнулся от нас на середину комнаты, туда, где его могли видеть двое незваных гостей, и сказал:

– Не ломайте дверь! Злодеи могут вернуться в любой момент и прикончить вас. Вызовите полицию!

Удивленные чужаки смогли вымолвить только:

– Э-э?

– Вижу, вы не понимаете, как я здесь очутился, – проговорил Ноэль, не обращая внимания на наши разъяренные взгляды. – Дело в том, что я вундеркинд. Я играю на скрипке на концертах; замечательно играю. Меня везут выступать в Лондон – везут в закрытом экипаже, чтобы по дороге я никому не смог поведать о своих горестях.

– Бедное дитя! – сказал один из чужаков. – Мы должны тебя спасти. Расскажи нам обо всем!

– Я родился в бедной, но честной семье, – начал Ноэль (именно такие слова читала нам няня). – Мой музыкальный талант проявился очень рано, когда я играл на игрушечной скрипке, которую подарила мне любящая двоюродная бабушка. Меня вырвали из родного дома… Позовите полицию, умоляю! Если чудовища, живущие за счет моей музыки, вернутся и найдут вас здесь, они вышибут вам мозги орудиями своего ремесла, и тогда я пропал.

– Ремесла? – переспросил один мужчина. – Какое же у них ремесло?

– Они – фальшивомонетчики, – ответил Ноэль. – А еще они зарабатывают тем, что заставляют меня играть на скрипке.

– Но как же мы тебя оставим?

– Они ничего мне не сделают! – воскликнул Ноэль. – Ведь сегодня вечером я должен играть в Эксетер-холле. Бегите… Бегите за полицией! Бандиты могут в любой момент подкрасться сзади и раскроить вам головы.

И те двое действительно побежали. Автор сразу понял бы: все, что наплел Ноэль – чушь собачья, но человек, который хотел сдать заброшенный дом, и тот, кто хотел его снять, были слеплены из другого теста.

Мы молчали и не двигались. Конечно, если бы чужаки напали на Ноэля, братья бросились бы ему на помощь.

Как только удаляющиеся шаги стихли на лестнице, Ноэль позеленел, и его пришлось побрызгать водой из дружественного угольного ведра. Ноэлю сразу стало лучше, и все мы поспешили домой к старой няне, без сожаления бросив инструменты преступного ремесла. Все великие полководцы утверждают, что отступать лучше всего налегке.

Ноэлю было так плохо, что ему пришлось отлеживаться в постели. И слава богу, потому что окрестности прочесывали в поисках вундеркинда – жертвы фальшивомонетчиков, заточенного в закладованном доме. Ноэль пришел в себя как раз вовремя, чтобы вернуться вместе со всеми домой, когда за нами приехал отец. А пока поэт лежал в постели, он написал шестью разноцветными мелками длинное стихотворение под названием «Закладованные фальшивомонетчики, или раскаяние лжеца». Вот почему я знаю, что он раскаивался в содеянном. Ноэль сказал, что не может понять, что на него нашло, и, конечно, он поступил очень дурно, зато спас нас от заключения в зловонных камерах на хлебе и воде – я уверен, что именно такое заключение и называется «осужден по всей строгости закона».

Вообще-то хуже всего было то, что, пока мы тряслись и дрожали в логове фальшивомонетчиков, а два джентльмена фыркали и перешептывались по другую сторону решетки, дома Эйч-Оу услышал стук в дверь, выбрался из постели и открыл (старая няня вышла за салатом и свежей булкой к чаю). Эйч-Оу оплатил счет на пятнадцать шиллингов и семь пенсов, принесенный маленькой дочкой мясника, – оплатил шестью фальшивыми пенни, перекрашенными в полукроны, и велел девочке прийти за недостающими семью пенсами утром. Думаю, многих людей повесили за меньшие преступления. К счастью для Эйч-Оу, старая няня была подругой мясника и сумела убедить его, что ребенок просто пошутил. В более суровые времена, такие, как Французская революция… Но Элис не любит думать, что случилось бы тогда. Поскольку сейчас двадцатый век, а не восемнадцатый, все мы пошли к мяснику и извинились. Но что, если бы Эйч-Оу выкинул такой трюк в другие времена!

Жена мясника угостила нас пирогом и имбирным пивом и с громким смехом спросила, откуда у нас фальшивые полукроны. Освальд ответил, что нам их дали на сдачу. Так все и было, только когда нам их дали, они были не полукронами, а пенни.

Солгал ли Освальд жене мясника? Он часто задается этим вопросом и надеется, что нет. Легко понять, лжешь ли ты, если от твоих слов ничего не зависит. Но когда происходят важные события и результатом ошибки может стать наказание по всей строгости закона, надо как можно осторожней обращаться с правдой.

Английские джентльмены не лгут – это Освальд, конечно, знает. Но англичанин не обязан объявлять себя преступником. Правила чести и законы нашей страны весьма загадочны и противоречивы.

Потом мяснику заплатили настоящими деньгами: пол соверена, две полукроны и семь нефальшивых пенни. Так что никто не пострадал, и автор считает, что все закончилось хорошо.

И все же, если он когда-нибудь снова поедет к старой няне, он, наверное, расскажет мяснику по секрету все, как есть. Он не любит ставить под сомнение такую серьезную вещь, как честь Бэстейбла.

Молли, корь и пропавшее завещание

Все мы слишком высокого мнения о себе. В глубине души каждый мужчина, женщина и ребенок верят, что они уникальны, что больше ни с кем в мире не происходит таких событий, какие происходят с ними. Они сильно заблуждаются. Как бы мы ни отличались цветом волос и глаз, наша внутренняя сущность, та сердцевина, которая чувствует и страдает, у всех людей очень схожа, только об этом как будто не знает никто, кроме меня. Вот почему люди не рассказывают о случившихся с ними замечательных событиях: им кажется, что остальные настолько сильно отличаются от них, что им не поверят. На самом деле все способны верить в чудесные истории… Например, в ту, которую я хочу сейчас рассказать. Какая разница, что она произошла не с вами? Такое могло случиться и с вами, и с любым другим. А случилась она с Марией Тудлтвейт Карратерс.

Вы наверняка уже жалеете Марию и думаете, что я могла бы выбрать для нее имя покрасивей. Могла бы. Но имя выбирала не я, а ее родители. И они назвали девочку Марией в честь несносной тетушки, которая стала бы еще несносней, если бы ребенка назвали Энид, или Элейн, или Вивьен, или любым другим красивым именем, так легко приходящим на ум. Второе имя, Тудлтвейт, девочка получила в честь занимающего высокое положение дядюшки: он имел две конторы – в Лондоне и в Ливерпуле и, как говорили, был богат.

– Я бы с удовольствием посмотрела, как дядя Тудлтвейт купается в деньгах, – говорила Мария, – но он никогда этого не делает, когда я рядом.

Фамилия отца Марии была Карратерс, и она часто радовалась, что папу не зовут еще хуже. Вдруг его фамилия была бы Снукс или Проссер?

Конечно, никто не звал девочку Марией, кроме самой тети Марии. Тетя Элиза, очень утонченная особа, всегда надписывала книги, которые дарила Марии на день рождения: «Дражайшей Мэри от ее любящей тети Элизы», а в беседе называла девочку Мори. Братья и сестры, когда хотели подразнить Марию, называли ее Тудыть, но в дружеском разговоре, как и большинство других людей, звали ее Молли. Я буду звать ее так же.

За Молли, ее братьями и сестрами присматривала молодая женщина, которую наняли как воспитательницу-управительницу. Не знаю почему, ведь она не воспитывала детей и уж точно ими не управляла. На предыдущем месте службы она значилась экономкой – тоже не знаю, почему. Ее фамилия была Симпшел, и она всегда говорила: «Перестань», «Не делай этого», «Немедленно положи» и «Я расскажу вашей маме, если вы не прекратите». Она как будто никогда не знала, что вы должны делать, а знала только то, что вам делать не полагается.

Однажды дети устроили грандиозную битву, введя в нее всех своих игрушечных солдатиков, маленькие медные пушечки, стреляющие горохом, и другие, стреляющие розовыми колпачками из коробки с надписью «Пистоны».

Берти не понравилось, что солдаты стоят на голом полированном столе красного дерева: он любил, чтобы все было как можно более реалистичным.

– Это совсем не похоже на поле славы, – сказал он.

Стол и вправду был ничуть не похож на поле.

Поэтому Берти позаимствовал большую коробку из-под кухонных ножей и принес в ней из сада хорошую, очень чистую землю. Чтобы покрыть весь стол, потребовалось полдюжины коробок земли. Потом дети соорудили крепости и рвы, принесли побеги герани, кальцеолярии, самшита и тиса и сделали деревья, места для засад и изгороди. Это было прекрасное поле битвы, оно смягчило бы сердце любого, кроме воспитательницы-управительницы.

Та сказала только:

– Какой отвратительный беспорядок! Какие вы неслухи!

А потом взяла щетку и смела поле славы в совок. Дети едва успели спасти от гибели солдат.

Сесилия потихоньку вернула обратно коробку из-под ножей, не сказав, для чего ее брали. В коробку положили ножи, и за обедом все имело привкус земли, а на зубах скрипел песок, так что невозможно было есть баранину, картошку, капусту и даже подливку.

Конечно, во всем была целиком и полностью виновата мисс Симпшел. Если бы она не вела себя так ужасно, Берти или Ева не забыли бы вымыть коробку. Но из-за грязной баранины вся история с полем славы выплыла наружу, и отец отправил создателей поля в постель.

Молли не участвовала в этих событиях: она в то время гостила у тети Элизы, доброй, хоть и утонченной, собираясь вернуться на следующий день. Но когда мама шла на вокзал, чтобы встретить тетю Марию и вместе с ней отправиться за покупками, она повстречала разносчика телеграмм, который вручил ей такую телеграмму от тети Элизы: «Еду в особняк епископа сегодня, не завтра. Забери Мэри. Элиза».

Итак, мама забрала Молли из квартиры тети Элизы в Кенсингтоне и пошла по магазинам вместе с дочкой и тетей Марией. Последовали часы покупок в жарких душных магазинах, полных усталых продавцов и сердитых дам, и даже новая шляпка, жакет и клубничное мороженое в кондитерской на Оксфорд-стрит не смогли скрасить для Молли этот утомительный день.

И все же она не была замешана в скандал из-за поля боя. Но это тоже не могло послужить ей утешением, поскольку она о скандале и ведать не ведала.

Когда тетю Марию посадили в поезд, мама с Молли поехали домой, и как только их такси остановилось, мисс Симпшел выскочила из-за растущих у ворот двух пыльных ракитников.

– Не входите! – дико воскликнула она.

– Моя дорогая мисс Симпшел… – начала мама.

Волосы гувернантки бешено развевались на вечернем ветру; она захлопнула железную калитку прямо перед носом матери Молли.

– Не входите! – повторила мисс Симпшел. – Вы не должны, вы не должны…

– Что за ерунда? – спросила мама, сильно побледнев. – Вы с ума сошли?

Мисс Симпшел ответила, что не сошла с ума.

– Так в чем же дело?

– Корь! – выпалила мисс Симпшел. – Все дети в сыпи… Сплошь!

– Боже милостивый! – воскликнула мама.

– И я подумала, миссис Карратерс, что вы, скорее всего, не болели корью, и Молли тоже. А вы вместо благодарности называете меня сумасшедшей!

– Простите, – рассеянно отозвалась мама. – Да, вы совершенно правы. Держите детей в тепле. Доктор их осмотрел?

– Еще нет, я только что выяснила, что они больны. О, это ужасно! Их руки и лица все алые с фиолетовыми пятнами.

– О боже, боже! Надеюсь, это всего лишь корь, а не что-нибудь пострашнее! Я вызову доктора, – сказала мама. – Отвезу Молли и вернусь домой с последним поездом. Какое счастье, что вся одежда Молли здесь, в ее багаже.

Итак, девочку снова посадили в такси.

– Тебя надо отправить к тете, – сказала мама.

– Но тетя Элиза уехала во дворец епископа, – напомнила Молли.

– Так и есть; мы поедем к твоей тете Марии.

– Не беспокойся, мама, – сказала Молли, беря мать за руку. – Может, они переболеют легко. И я буду очень хорошо себя вести и постараюсь не заболеть.

Со стороны Молли было очень самоотверженно так говорить: она бы предпочла заболеть корью, лишь бы не поехать к тете Марии.

Тетя Мария жила в прекрасном старом доме в графстве Кент. В доме стояла красивая мебель, рядом были разбиты красивые сады; как сказал Берти, перефразируя поэта:

– Где каждый вид приятен,

Лишь тетушка дурна.[7]

Молли и ее мать приехали как раз к ужину, и тетя Мария была очень удивлена и недовольна. Молли сразу отправилась спать, и Клеменс, тетушкина горничная, принесла девочке ужин на подносе – холодную баранину с мятным соусом и желе с заварным кремом.

– Ваша тетя велела принести вам молока и печенья, – объяснила Клеменс, – но я подумала, что это вам больше понравится.

– Вы просто прелесть! Я так боялась, что вы уехали в отпуск, – сказала Молли. – Когда вы здесь, тут не так ужасно.

Клеменс была польщена.

– А вы не так уж плохи, когда примерно себя ведете, мисс. Кушайте. Я скоро вернусь и принесу вам ночник.

Единственное, что нравилось Молли в доме тети Марии – это отсутствие детских. Никаких тебе простых комнат с раскрашенной мебелью и немецкими половиками. Все комнаты были «лучшими», с мягкими коврами и великолепной старинной мебелью. Кровати имели резные столбики и шелковые дамасские балдахины, и можно было не сомневаться: в какую бы комнату вас ни поселили, там найдутся самые красивые вещи. В комнате Молли стояли ящики с чучелами птиц и чучелом щуки, похожими на живых, а еще там был чудесный старинный шкаф, черно-красный с золотом, очень таинственный, и дубовые сундуки, и два толстых белых индийских идола, которые сидели, скрестив ноги, на каминной полке. Восхитительные вещи, но Молли они больше нравилось днем, и она обрадовалась принесенному ночнику.

Она подумала о Берти, о Сесили, о Еве, о малыше, о Винсенте и задумалась, очень ли больно, когда у тебя корь.

На следующий день тетя Мария вела себя более-менее сносно. Самое худшее, что она сказала, это что некоторые являются без спросу и все портят.

– Я постараюсь ничего не испортить, – сказала Молли, вышла и попросила садовника поставить для нее качели.

Потом она упала с них, набила на лбу шишку с куриное яйцо и тем самым, как правильно заметила тетя Мария, уберегла себя от проказ до конца дня.

На следующее утро Молли получила два письма. Первое – от Берти. В нем говорилось: «Дорогая Молли! Тебе пришлось туго, но мы не собирались долго держать все в тайне, и ты сама виновата, что вернулась домой на день раньше. Мы сделали это, чтобы одурачить старую Симпшел, потому что она отвратительно себя вела, когда мы устроили настоящее поле битвы. Мы всего лишь раскрасили киноварью руки, ноги и лица, а поверх нарисовали пятна смесью кармазина и берлинской лазури, потом опустили жалюзи и сказали, что у нас болит голова, а они еще и плакали… В смысле, девчонки плакали. Она боялась к нам подойти, но ей стало жаль, что она так зверски себя вела. Когда она подошла к двери и извинилась через замочную скважину, мы во всем признались, но ты уже уехала. Это была потрясающая выдумка, но нас за нее на три дня засадили в комнатах под арест. Я спущу письмо на конце рыболовной лески мальчику пекаря, он отправит его по почте. Мы как будто сидим в темнице. А он приносит нам пирожки, как верный паж. Твой любящий брат, Бертран де Лайл Карратерс».

Другое письмо было от матери. «Моя дорогая Молли, все это оказалось низким розыгрышем, рассчитанным на то, чтобы досадить бедной мисс Симпшел. Твои братья и сестры выкрасили лица в красный и пурпурный цвет, у них вообще не было кори. Но раз уж ты у тети Марии, думаю, тебе лучше остаться там…»

– Какой ужас! – сказала Молли. – Это очень-очень плохо!

«…и впредь навещать ее ежегодно. Будь хорошей девочкой, дорогая, и не забудь надеть утром передник. Твоя любящая мать».

Молли написала маме милое маленькое письмецо. Потом написала брату: «Дорогой Берти, я думаю, это просто зверство – отправить меня сюда. Вы могли бы подумать, каково мне придется! Я не прощу тебя, пока солнце не сядет, да и тогда не простила бы, только это будет неправильно – так долго не прощать. Жаль, что тебя не назвали Марией и тебе не пришлось остаться здесь вместо меня. Твоя сестра с разбитым сердцем, Молли Карратерс».

Живя в белом тетином доме, Молли обычно по утрам читала вслух «Детям о богослужении» или «Маленькие паломники», пока тетя Мария чопорно занималась шитьем. Но в то утро тетя Мария не послала за Молли.

– Ваша тетя нездорова, – сказала Клеменс, – и не спустится до обеда. Бегите, мисс, и погуляйте в саду, как юная леди.

Молли предпочла отправиться на конюшенный двор и вышла туда с важным видом, как подобает юному джентльмену.

Конюх, седлавший гнедую лошадь, сказал:

– Мне нужно отвезти телеграмму на станцию.

– Возьмите меня с собой, – попросила Молли.

– Можно, пожалуй. А что скажет ваша тетя?

– Она не узнает, – заверила Молли. – А если узнает, я скажу, что силой заставила меня прокатить.

Конюх засмеялся, и Молли великолепно прокатилась, сидя позади него и так крепко обхватив его руками, что он едва мог дышать.

На станции служащий помог девочке слезть с седла, и конюх позволил ей самой отослать телеграмму. Телеграмма была адресована дяде Тудлтвейту и гласила: «Пожалуйста, приезжайте немедленно, срочное дело, наиважнейшее, не забудьте захватить Бейтса. Мария Карратерс».

Так Молли узнала, что произошло нечто из ряда вон выходящее, и обрадовалась, что у тети теперь есть о чем думать, кроме нее. Белый дом был бы очень приятным местом для проживания, если бы тетя Мария так часто не вспоминала о своем долге перед племянницей.

После полудня приехал дядя Тудлтвейт вместе с человеком в черном, с блестящим черным саквояжем (Молли решила, что это тот самый мистер Бейтс, о котором говорилось в телеграмме). Двое мужчин и тетя Мария засели в столовой за закрытыми дверями, а Молли пошла помогать кухарке лущить горох в маленьком внутреннем дворике.

Они сидели на ступеньках кухни, и Молли слышала голоса Клеменс и экономки через открытое окно столовой для прислуги. Девочка не считала, что подслушивает или делает что-то постыдное, ведь она не шпионила нарочно у дверей, а в столовой разговаривали довольно громко.

– …Станет страшным ударом для всех нас, если это правда, – говорила экономка.

– Она думает, что правда, – сказала Клеменс. – Она выплакала все глаза и телеграфировала жениному брату…

– Ты имеешь в виду брата ее невестки? Понимаю. Но пока не понимаю, как все эдак вот обернулось.

– Ну, дело было так, – сказала Клеменс. – Миссис и ее брат жили здесь вместе с их дядей, а у дяди был сын, настоящий паршивец. Старый хозяин сказал, что тот никогда не получит ни пенни из его денег, что он все оставит мистеру Карратерсу – стало быть, брату миссис, понимаешь?

«Значит, моему отцу», – подумала Молли.

– А миссис он оставит дом и достаточно денег, чтобы содержать поместье. Старый хозяин был вспыльчивым человеком, похоже. Ну, а потом его сын утонул в море – корабль пошел ко дну и все на борту погибли. И слава богу, потому что, когда старик умер, завещания так и не нашли. И тогда все отошло миссис и ее брату, ведь у них нету ни близких, ни дальних родственников. Они поделили наследство так, как всегда хотел старик. Понимаешь, о чем я толкую?

– Вроде бы понимаю, – ответила экономка. – А что потом?

– Ну, а сегодня утром приходит письмо от адвоката, а в письме говорится, что тот паршивый сын вовсе не утонул: он был в чужих краях и только что узнал о смерти отца. И теперь он рвется быстренько заявить права на имущество, которое все перейдет к нему, раз покойный умер безвольным… В смысле, не оставил своей последней воли.

– Послушайте, Клеменс, – окликнула Молли, – вы, наверное, читали письмо. Тетя вам его показывала?

Наступила мертвая тишина; кухарка хихикнула. Кто-то пошептался в комнате. Затем экономка тихо позвала:

– Зайдите сюда на минутку, мисс, – и окно резко захлопнулось.

Молли вытряхнула горошины из передника и вошла в дом.

Как только она появилась в дверях, Клеменс схватила ее за руку и встряхнула.

– Ах ты противная, подлая, любопытная кошка! А я-то приношу тебе желе и заварной крем и уж не знаю, что еще!

– Я не кошка, – сказала Молли. – Пустите, Клеменс, мне больно.

– Ты этого заслуживаешь. Не так ли, миссис Уильямс?

– Разве вы не знаете, что подслушивать нехорошо, мисс? – спросила миссис Уильямс.

– Я не подслушивала, – негодующе возразила Молли. – Вы так кричали, поневоле услышишь. Нам с Джейн пришлось бы заткнуть уши, чтобы не слышать.

– Вот уж не думала, что вы на такое способны, – сказала Клеменс, начиная шмыгать носом.

– Не знаю, чего вы так суетитесь, – возмутилась Молли. – Я не ябеда.

– Съешьте кусочек пирога, мисс, – предложила миссис Уильямс, – и дайте мне слово, что ничего никому не расскажете.

– Не нужен мне ваш пирог, лучше отдайте его Клеменс. Это она болтушка, а не я.

Молли заплакала.

– Послушайте, мисс, мне очень жаль, что я вас тряхнула, но я так расстроилась, – сказала Клеменс. – Ну же, перестаньте плакать! Простите, пожалуйста… Что еще я могу сказать? Я уверена, вы не втравите бедную Клеменс в беду.

– Конечно, не втравлю, могли бы и сами догадаться.

Итак, мир был восстановлен, но от пирога Молли отказалась.

В тот вечер на Джейн была новая серебряная брошь в форме подковы, пронзенной стрелой.

После чая, когда дядя Тудлтвейт ушел, Молли потихоньку выбралась из дома, чтобы посмотреть, как кормят свиней, и увидела тетю в конце розовой аллеи. Тетя сидела на каменной скамье, которую вьющиеся розы превратили в беседку. Обеими руками тетя прижимала к лицу платок, ее худые плечи сотрясались от рыданий.

Девочка сразу забыла, какой несносной всегда была тетя Мария и что она, Молли, терпеть ее не может. Она подбежала к тете и обняла ее за шею. Тетя Мария подскочила на скамье, но не высвободилась, хотя из-за объятий Молли ей было очень трудно пользоваться носовым платком.

– Не плачь, милая, милая тетя Мария, – сказала Молли. – Пожалуйста, не плачь! Что случилось?

– Ты не поймешь, – хрипло ответила тетя Мария. – Беги, поиграй, будь хорошей девочкой.

– Но я не хочу играть, пока ты плачешь. Я уверена, что могла бы все понять, дорогая тетушка.

Молли обняла высокую худощавую женщину.

– Милая тетя, скажи Молли, в чем дело.

Девочка говорила тем тоном, каким обычно разговаривала со своим младшим братом.

– Это… все взрослые дела, – ответила тетя Мария, шмыгая носом.

– Я знаю, что дела идут ужасно плохо, так говорит папа, – сказала Молли. – Не прогоняй меня, тетушка, я буду вести себя тихо, как мышка. Я просто буду сидеть и обнимать тебя, пока ты не почувствуешь себя лучше.

Она обняла тетю за талию и прижалась головой к ее тонкой руке. Тетя Мария всегда любила ставить детей на место. И все же теперь место Молли было именно тут, где она никогда не бывала раньше.

– Ты добрая девочка, Мария, – проговорила тетя через минуту.

– Жаль, что я ничего не могу сделать, – вздохнула Молли. – Может, тебе полегчает, если ты мне все расскажешь? Говорят, лучше не горевать в одиночестве. Я уверена, что смогу понять, если ты не будешь произносить длинных слов.

И, как ни странно, тетя Мария рассказала ей почти то же самое, что Молли уже слышала от Клеменс.

– Я знаю, что было завещание, в котором все отписывалось мне и твоему отцу, – сказала тетя. – Я видела это завещание, его засвидетельствовали двое: наш тогдашний дворецкий, который умер через год, и мистер Шелдон… Он тоже умер, погиб на охоте.

Ее голос смягчился, а Молли прижалась к ней теснее и прошептала:

– Бедный мистер Шелдон!

– Мы с ним должны были пожениться, – вдруг сказала тетя Мария. – Это его портрет висит в холле между карпом и портретом твоего двоюродного дедушки Карратерса.

– Бедная тетушка, – проговорила Молли, думая о красивом мужчине в алом наряде рядом с чучелом карпа. – Бедная тетушка, я так тебя люблю!

Тетя Мария обняла ее за плечи.

– О, моя дорогая, ты не понимаешь. Все свои счастливые минуты я прожила здесь, и все печальные тоже; если меня выгонят из этого поместья, я умру – я знаю, что умру. Как бы плохо мне ни было, – продолжала она, обращаясь скорее к себе, чем к Молли, – это место всегда оставалось таким же, как в моей юности, когда сюда приходил он: такой смелый, такой веселый. Я так ясно вижу его здесь, стоит мне закрыть глаза. Но в других местах я не смогу его увидеть.

– По-моему, завещания иногда прячут, – сказала Молли, которая читала рассказы о спрятанных завещаниях.

– Мы везде искали, – объяснила тетя Мария. – Наняли лондонских детективов, потому что некоторые вещи дядя мог оставить другим людям, и мы хотели выполнить его волю. Но мы так ничего и не нашли. Он, должно быть, уничтожил завещание и собирался составить еще одно, но не успел. О, я надеюсь, мертвые не видят, как мы страдаем! Если бы мой дядя Карратерс и дорогой Джеймс могли увидеть, что меня выгоняют из старого дома, это разбило бы им сердца даже на небесах.

Молли молчала. Внезапно тетя словно очнулась ото сна.

– Боже мой, дитя мое, что за чушь я несу! Ступай играть и забудь обо всем. Пройдет немного времени, и ты тоже хлебнешь лиха.

– Я люблю тебя, тетя, – сказала Молли и ушла.

Тетя Мария никогда больше не давала волю своим чувствам, как в тот вечер, но Молли поняла, что все изменилось. Она перестала бояться тетю и полюбила ее. Кроме того, начались увлекательные события. Белый дом теперь был самым интересным местом в мире.

Само собой, Молли немедленно приступила к поискам пропавшего завещания. Она не сомневалась, что лондонские детективы искали спустя рукава. Девочка открывала ящики и простукивала спинки шкафов; ощупывала обивку стульев, прислушиваясь, не зашуршит ли бумага; постукивала по деревянной обшивке дома в поисках потайных панелей, но завещание не находилось.

Молли не верила, что ее двоюродный дедушка Карратерс был настолько глуп, что сжег завещание, зная, что оно может понадобиться в любой момент. Стоя перед его портретом, Молли внимательно рассмотрела дедушку: он вовсе не выглядел глупым. Еще она часто смотрела на портрет красивого, смеющегося мистера Шелдона, который погиб на охоте вместо того, чтобы жениться на тетушке Марии.

– Вы могли бы сказать мне, где завещание, – часто говорила Молли мистеру Шелдону. – Судя по вашему виду, вы это знаете.

Но он только весело улыбался.

Молли думала о пропавших завещаниях с того момента, как утром открывала глаза, и до того момента, как закрывала их вечером.

А потом настал ужасный день, когда дядя Тудлтвейт и мистер Бейтс спустились вниз, и дядя сказал:

– Боюсь, ничего нельзя поделать, Мария. Ты можешь еще немного потянуть время, но в конце концов тебе придется уехать.

Именно тем вечером и произошло удивительное событие, о котором Молли не рассказывала никому, кроме меня, потому что думала: ей все равно не поверят.

Она легла спать, как обычно, но внезапно проснулась, когда кто-то позвал: «Молли, Молли!»

Девочка села в постели. Комната была залита лунным светом. Как обычно, первым делом Молли подумала о пропавшем завещании. Неужели его нашли? Неужели тетя зовет ее, чтобы сообщить хорошие новости?

Нет, в комнате тихо, и, кроме нее, никого здесь нет.

Лунный свет падал на старинный черно-красный с позолотой шкаф. Молли часто думала, что именно там и должно быть спрятано завещание. Вдруг там есть потайной ящик, который не нашли лондонские детективы? Она часто внимательно рассматривала шкаф, но теперь встала с постели, зажгла свечу и подошла к нему, чтобы еще раз взглянуть.

Молли открыла все ящики, понажимала на все фигурные медные ручки. Посередине шкафа за маленькой дверцей имелось пустое отделение с красными лакированными стенками, с зеркалом на дальней стене. Молли открыла дверцу, подняла свечу и заглянула внутрь. Она ожидала увидеть в зеркале, как обычно, свое лицо, но вместо ее отражения в глубине было лишь черное пространство, постепенно переходившее во что-то не совсем черное. Она увидела огни… Пламя свечей… А пространство становилось все больше, или она становилась все меньше… Молли так и не поняла, что же происходит, но в следующее мгновение уже входила в шкаф.

– Вот теперь я увижу кое-что действительно стоящее, – сказала Молли.

Она не боялась – с самого начала и до конца ничуть не боялась.

Девочка прошла через заднюю часть шкафа в спальне верхнего этажа прямо в библиотеку на первом этаже. Это звучит бредово, но Молли заявляет, что так все и случилось.

На столе горели свечи, лежали бумаги, в библиотеке находились люди, но не видели ее. Там были двоюродный дедушка Карратерс и тетя Мария, очень хорошенькая, с длинными кудрями и в полосатом сером шелковом платье – такая, как на картине в гостиной. Еще там стоял красивый, веселый мистер Шелдон в коричневом пальто. Старый слуга как раз выходил из библиотеки.

– Значит, решено, – сказал дядюшка Карратерс. – А теперь, девочка моя, ложись спать.

Тетя Мария – такая молоденькая, хорошенькая тетя Мария, что Молли никогда бы ее не узнала, если бы не портрет, – поцеловала дядю, а потом отколола от лифа платья рождественскую розу, вставила в петлицу мистера Шелдона, запрокинула голову и сказала:

– Спокойной ночи, Джеймс.

Мистер Шелдон ее поцеловал; Молли услышала громкий, веселый звук поцелуя, и тетя Мария ушла.

Тогда старик сказал:

– Ты доставишь это на хранение Бейтсу, Шелдон, так будет безопаснее, чем посылать по почте.

Красивый мистер Шелдон сказал, что все сделает. Потом свет погас, и Молли снова оказалась в постели.

Совершенно неожиданно стало светло. Веселый мистер Шелдон в красном сюртуке стоял у шкафа. Маленькая дверца была открыта.

– Ей-богу! – сказал он. – Прошло десять дней с тех пор, как я обещал отнести завещание Бейтсу, но это вылетело у меня из головы. А все из-за тебя, Мария, дорогая. Не надо тебе занимать все мои мысли. Ничего, отнесу завтра.

Молли услышала, как что-то щелкнуло, и Шелдон вышел из комнаты, насвистывая.

Молли лежала неподвижно, чувствуя, что это еще не конец. А в следующий миг она уже глядела в окно и видела, как что-то, укрытое двумя алыми плащами, несут через лужайку на носилках. Молли поняла, что это тело красивого мистера Шелдона, и что он не отнесет завтра завещание Бейтсу и не сделает больше никогда и ничего в этом мире.

Проснувшись утром, Молли вскочила с кровати и подбежала к шкафу. В зеркальном отделении ничего не было.

И все же она помчалась прямиком в комнату тети. Было еще рано, Клеменс еще не постучала в дверь, неся горячую воду для умывания.

– Проснись, тетушка! – воскликнула Молли.

И тетушка проснулась, очень сердитая.

– Знаешь, тетушка, – сказала девочка, – я уверена, что в моем шкафу есть тайник, и там лежит завещание.

– Тебе все приснилось, – строго ответила тетя Мария. – Иди спать. Ты простудишься насмерть, если будешь шлепать босиком.

Молли пришлось уйти, но после завтрака она снова взялась за свое.

– Но почему ты думаешь, что завещание в том шкафу? – спросила тетя Мария.

Молли считала, что никто не поверит ее рассказу, поэтому ответила только:

– Не знаю, но я совершенно уверена.

– Чепуха! – сказала тетя Мария.

– Тетя, а вам не кажется, что дядя мог передать завещание мистеру Шелдону, чтобы тот передал его мистеру Бейтсу, а мистер Шелдон спрятал бумагу в потайном месте и забыл отвезти?

– В голове это ребенка полным-полно фантазий! – проговорила тетя Мария.

– Если мистер Шелдон спал в той комнате… Он когда-нибудь ночевал в той комнате?

– Всякий раз, когда останавливался здесь.

– А сколько времени прошло после подписания завещания до смерти бедного мистера Шелдона?

– Десять дней, – коротко ответила тетушка Мария. – Беги играть. Мне нужно написать письма.

Но поскольку тетя решила, что нельзя упускать ни единого шанса, одно из ее писем было адресовано столяру в Рочестер. Конюх отвез послание в двуколке и вернулся вместе со столяром.

И что бы вы думали? За зеркалом, в маленьком красном лакированном отделении старого черно-красно-золотого шкафа оказался тайник, а в нем нашлось пропавшее завещание. На завещании лежал коричневый цветок, при прикосновении рассыпавшийся в пыль.

– Это рождественская роза, – сказала Молли.

– Значит, очень хорошо, что мои братья и сестра притворились больными корью! – чуть позже радостно воскликнула Молли. – Ведь если бы они этого не сделали, я бы сюда не приехала, а если бы я не приехала, я бы не узнала, что завещание пропало, а если бы я не узнала, то не нашла бы его! Правда, тетя? Правда, дядя?

– Правда, дорогая, – ответила тетя Мария, потрепав ее по руке.

– Маленькими девочками надо любоваться, а не слушаться их, – сказал дядя Тудлтвейт. – Но я признаю, что выдуманная корь иногда может обернуться благословением.

Так думали все юные Карратерсы, когда получили пять фунтов, присланные тетей Марией. Мисс Симпшел тоже получила пять фунтов, потому что именно благодаря ей Молли в тот день привезли в белый дом. Молли получила пять фунтов и маленькое жемчужное ожерелье.

– Ожерелье подарил мне мистер Шелдон, – сказала тетя Мария. – Я не отдам его никому, кроме тебя.

Молли обняла ее в молчаливом восторге.

Это доказывает, насколько изменились бы наши тетушки Марии, если бы позволили нам узнать их по-настоящему. Действительно, неразумно скрывать все от детей. Ведь если бы тетя Мария не рассказала Молли о мистере Шелдоне, та никогда не думала бы о нем так усердно, чтобы увидеть его призрак.

Теперь, когда Молли выросла, она говорит, что то был всего лишь сон. Но даже если сон, все равно замечательный, и он отлично послужил благой цели.

Может, вы хотите знать, что сказала тетя Мария, когда столяр открыл тайник и она увидела бумагу, на которой лежала потемневшая рождественская роза? При этом событии присутствовали Клеменс, столяр и Молли. Тетя Мария сказала во всеуслышанье:

– О, Джеймс, дорогой мой! – и взяла цветок, прежде чем вскрыть завещание.

Цветок рассыпался в ее руке коричневой пылью.

Билли и Уильям

– Ты нашел свое конкурсное сочинение?

– Нет, но я нашел велосипед сына мясника.

Это довольно утомительно – пройти пешком три мили до станции (не говоря уж о трех милях обратно), чтобы встретить кузена, которого ты никогда не видел и видеть не хочешь, особенно если приходится оставить недоделанного воздушного змея в сарае, где даже нет нормального замка.

Дорога была скучной и пыльной, солнце слишком припекало спину, к станции пришлось подниматься по высокому и крутому холму, а поезд опоздал почти на час – обычное дело для Юго-Восточной железной дороги. Вот почему Уильям был очень сердит. Он рассердился бы еще больше, если бы знал, что я буду звать его полным именем – Уильям, ведь он «откликался» (как пишут в объявлениях про украденных собак) только на имя Билли. Возможно, с моей стороны было бы любезней называть его Билли, ведь не годится делать то, что людям заведомо не понравится, даже если ты считаешь, что о твоем поступке никто не узнает.

Когда поезд остановился, на перрон выскочили четверо или пятеро мальчишек, и Билли, к его досаде, пришлось подходить к каждому по очереди и спрашивать:

– Слушай, ты Гарольд Сент-Леджер?

Ему не особенно нравились эти мальчики, и, конечно же, самым последним, к кому он обратился, оказался Гарольд, который понравился Билли меньше всех остальных.

– А, это ты? – только и сказал он, когда кузен, краснея, признался, что именно он – Гарольд Сент-Леджер.

Потом Билли мужественным тоном отдал носильщику распоряжение насчет багажа Гарольда и сказал:

– Ну, пошли, что ли!

И Гарольд пошел. Это был полноватый мальчик со светло-каштановыми волосами, мягкими, как кокон шелкопряда. Билли не пришел от него в восторг. Сам Билли был крепким и смуглым, суставы его тонких рук и ног смахивали на обмазанные глиной узлы на веточках, привитых садовником. Гарольд тоже не пришел в восторг от Билли.

По дороге домой мальчики почти не разговаривали: если тебе не хочется принимать гостя, а гость и сам не хочет приезжать, попробуй-ка вести веселую беседу.

Когда двоюродные братья вернулись домой, все сели пить чай. Мать Билли вежливо разговаривала с Гарольдом, что не сделало счастливее ни его, ни Билли. Потом Билли повел кузена показывать окрестности, ферму и скот, но Гарольд интересовался всем этим меньше, чем следовало бы ожидать от мальчишки. Наконец, устав от попыток вести себя прилично, Билли сказал:

– Должно же быть что-то, что тебе нравится, каким бы рохлей ты ни был. Так иди и поищи это сам. А я собираюсь доделать воздушного змея.

Мягкое, как шелкопряд, лицо Гарольда просветлело.

– О, я умею мастерить воздушных змеев, – сказал он. – Я придумал змея, которого еще никто не делал. Я помогу тебе, если позволишь.

В сарае, среди бечевки, клея, бумаги и гибких тонких планок, Гарольд сделался совсем другим человеком, непохожим на трусоватого и тупого мальчишку, каким он был среди скотины на ферме; он стал ловким энтузиастом с проворными пальцами. Билли позволил ему помочь с воздушным змеем и стал чуть больше уважать кузена.

– Хотя это по-девчоночьи – так аккуратно орудовать пальчиками, – пренебрежительно заметил он.

– Жаль, у меня нет подходящей бумаги, – сказал Гарольд, – тогда я сделал бы своего нового патентованного воздушного змея. Но для него нужна особенная бумага. Как-то раз я купил такую на маслобойне в Бермондси, но во сне.

Билли вытаращил глаза.

– Ты, должно быть, спятил, – сказал он и еще больше пожалел, что его веселый отдых в деревне испорчен чужаком-кузеном, которому место в сумасшедшем доме, а не на приличной ферме.

В ту ночь Билли пробудился от сна без сновидений, дарованного любому мальчику, и обнаружил, что Гарольд возбужденно хлопает его по спине рулоном плотной бумаги.

– Проснись! Проснись! Что я сейчас расскажу! Мне приснилось, что в окно влетела галка, а потом снова вылетела с лежавшей на комоде бумажкой, украшенной позолоченной пуговицей. Во сне я встал и нашел в дымоходе рулон бумаги. А когда я проснулся, я и вправду его нашел. Вот она, настоящая бумага для моего патентованного воздушного змея – точно такая, какую я купил во сне на маслобойне в Бермондси. Если верить церковным часам, уже пять часов, и совсем светло. Я сейчас встану и сделаю своего патентованного воздушного змея.

– Патентованная чушь, – ответил Билли, сонный и негодующий. – Проваливай, оставь меня в покое. Тебе приснилось, вот и все. Что ты вопишь, как девчонка?

– Да, – мягко повторил Гарольд, – я спал, но, проснувшись, обнаружил рулон там, где видел его во сне, а вот бумажка с золотой пуговицей исчезла. Встань и посмотри сам…

Билли так и сделал. Он одним прыжком вылетел из постели и посмотрел сам.

Потом Уильям повернулся к Гарольду и начал трясти его так, что у того аж зубы застучали, а светлые глаза чуть не вылезли из орбит (я называю Билли Уильямом, потому что считаю, что он того заслуживает. Очень нехорошо трясти кузена, даже если он тебе не нравится).

– Ч-ч-что случилось? – заикаясь, спросил несчастный Гарольд.

– Ах ты, жалкий маленький идиот! Ничегошеньки тебе не приснилось! Ты лежал, как тупое бревно, и позволил мерзкой птице унести мое сочинение! А у меня ушло десять дней, чтобы написать сочинение на конкурс, я почти все содрал из книг и никогда в жизни так не трудился. А теперь все насмарку, и здесь нет ни одной книги, из которой можно было бы списать все заново. О, черт, черт, черт!

– Мне ужасно жаль, – сказал Гарольд, – но я не лежал, как бревно, я видел сон… И у меня теперь есть бумага для воздушного змея. А новое сочинение я помогу тебе написать, если хочешь.

– Не удивлюсь, если ты все придумал, от первого слова до последнего! – заявил Уильям (я все еще вынуждена называть его Уильямом). – Ты спрятал сочинение, чтобы отослать его под своим именем.

– О, как ты можешь так говоришь?

Гарольд побледнел, как девчонка, и начал плакать – в точности, как девчонка.

– Послушай, – продолжал разгневанный Уильям. – На людях я должен разговаривать с тобой вежливо, но не смей обращаться ко мне, когда мы одни. Ты или тупой идиот, или подлый пес, и я в любом случае не собираюсь иметь с тобой никаких дел.

Не знаю, как ему это удалось, но Уильям сдержал слово и в течение трех дней разговаривал с Гарольдом только тогда, когда поблизости были другие. Гарольд ужасно переживал; он привык быть гордостью отца и радостью матери, а теперь стал никем и ничем – что в мире может быть печальней? Он пытался утешиться, целыми днями мастеря воздушных змеев, но даже воздушные змеи не могут утешить человека, которого никто не любит, хотя он ни в чем не виноват.

Уильям занялся своими делами, но ему не везло. Он доделал воздушного змея и запустил его, но змей улетел, потому что бечевка зацепилась за церковный флюгер и порвалась. Он попытался написать заново сочинение, но не смог, потому что брал все из книг, а не из головы, как полагалось бы.

Гарольд временами забывал свои печали, мастеря патентованного воздушного змея. Змей получился очень большим, и рулон бумаги, найденный во сне в дымоходе, как раз подходил для его изготовления. Но когда работа была закончена, радости мальчик не испытал. Никто не видел первого запуска. А запуск получился идеальным. Змей, похожий на птицу, поднимался все выше, и выше, и выше, пока не завис над церковной колокольней, легкий и неподвижный, как ястреб над своей добычей. Уильям даже не вышел посмотреть на змея, как Гарольд ни умолял.

На следующее утро Гарольду приснилось, что он, не в силах больше терпеть, сбежал.

А когда Уильям проснулся, Гарольда уже не было. Вот тогда Уильям вспомнил, как Гарольд предлагал ему помощь с воздушным змеем и сочинением, и как в течение трех жестоких дней Гарольд снова и снова пытался с ним подружиться… А ведь Уильям, в конце концов, был здесь среди своих, а Гарольд – чужим.

Уильям сказал:

– О, черт, лучше бы я не вел себя так жестоко! – и почувствовал себя зверем. Это называется Раскаянием.

Потом он сказал:

– Я найду его, беднягу, и постараюсь обращаться с ним как можно порядочнее, хоть он и глупый.

Это называется Сожалением.

Потом Уильям нашел на кровати Гарольда залитое слезами, заляпанное клеем письмо. Вот о чем там говорилось: «Дорогой Билли! Я не виноват в том, что случилось с твоим сочинением, и мне очень жаль. Я собираюсь бежать в Индию, чтобы найти своих родственников. Я поеду, переодевшись безбилетником. Твой любящий кузен, Гарольд Эгберт Дарвин Сент-Леджер».

Уильяму не пришлось показывать письмо матери, потому что она уехала на целый день, не пришлось объяснять, каким чудовищем он был. Если бы пришлось, это стало бы частью того, что называется Искуплением.

Билли попросил мужчин с фермы разъехаться во все стороны, снабдив их подробным описанием внешности Гарольда, похожего на шелкопряда, а сам взял велосипед у сына деревенского мясника и отправился в Плимут: он считал, что этот город лучше всего подходит для поисков кузена, который сбегает, переодевшись безбилетником.

Ветер дул прямо в сторону моря, и Билли пришло в голову (да, думаю, теперь он заслуживает того, чтобы называться Билли), что огромный патентованный воздушный змей десяти футов в ширину играючи потащит велосипед за собой, если только суметь запустить змея, а затем привязать его бечевку к рулю. Запуск оказался трудным делом, но сын мясника пришел на помощь – у мальчика было благородное сердце – и в конце концов огромный змей поднялся в воздух. Билли увидел, что он летит в сторону Плимута, поспешно привязал бечевку к велосипедному рулю, сел в седло, придерживая моток в руке, тронулся с места и слегка вытравил бечевку. В следующий миг она натянулась, и змей потащил Билли и велосипед по плимутской дороге со скоростью бог знает сколько невероятных миль в час.

Наконец, мальчик добрался до окраины Плимута.

Я не стану рассказывать, как выглядел Плимут, потому что Билли ничего вокруг не замечал и вообще не узнал, как выглядит город, так с какой стати вы должны это знать? Плимут показался Билли просто очень похожим на другие места. Вот только странное дело: он никак не мог остановить велосипед, хотя изо всех сил тянул за бечевку.

Билли несся по городу. Автомобили останавливались, чтобы позволить мальчику вести свою бешеную машину по улицам. Разносчики, люди, спешащие по делам, и просто зеваки останавливались и, широко разинув почтенные рты, смотрели на Билли на велосипеде. А змей тащил его все дальше и дальше, без остановки, с бешеной скоростью, и Билли в отчаянии уже нащупывал в кармане нож, чтобы перерезать бечевку, как вдруг могучий порыв небесного ветра подхватил змея, тот взмыл еще выше и полетел в двадцать раз быстрее. Велосипеду тоже пришлось помчаться в двадцать раз быстрее, и, не успел Билли сказать: «Ой, мама дорогая!» или даже просто: «ОМД!» для краткости, как змей дико рванулся в море, увлекая за собой велосипед, который полетел прямо с края Англии.

Думаете, Билли и велосипед сына мясника упали в море? Как бы не так! Они упали только с берега, что совсем не одно и то же. Ведь воздушный змей был такой сверхпатентованный, такой идеально сконструированный и прочный, что сумел выдержать вес Билли и велосипеда, не дав им плюхнуться в воду.

И Билли вдруг понял, что скачет по волнам, поднимая брызг не больше, чем если бы он ехал по дороге в очень грязный день.

К счастью, море было спокойным, иначе просто не знаю, что могло бы случиться. Солнце играло бриллиантовыми искорками на гладкой зеленовато-голубой воде, и Билли чувствовал себя просто великолепно, мчась по такому замечательному покрытию. То были прекрасные минуты, хотя довольно тревожные. Что будет, если бечевка не выдержит? Никто не может кататься на велосипеде по морю без единственно правильного воздушного змея, способного поддерживать машину в воздухе.

Змей в голубом небе все летел и летел, велосипед над зеленым пенистым морем внизу все мчался и мчался, а берег все больше и больше удалялся от Билли. Чем быстрее летел змей, тем быстрее мчался велосипед – куда быстрее, чем смог бы поверить тот, кто сам этого не видел. И как раз у входа в Бискайский залив велосипед догнал пароход, и воздушный змей последовал тем же курсом, что и корабль. Вскоре он поравнялся с судном, поэтому можно догадаться, как быстро летел велосипед.

Капитан корабля окликнул Билли через переговорную трубу:

– Ахой!

– И вам ахой! – ответил Билли.

Но капитан его не расслышал. Потом капитан сказал что-то, чего не расслышал Билли. Но те, кому надо было услышать – услышали, и огромный корабль остановился. Когда Билли поднесло к нему вплотную, мальчика подняли за бечевку воздушного змея, поставили велосипед в безопасное место, привязали бечевку к мачте, и капитан сказал:

– Наверное, ты мне снишься, мальчик, потому что невозможно делать то, что ты делал.

– Знаю, – ответил Билли, – но все-таки я это делал, пока вы меня не перехватили.

Они оба ошибались. Ведь если бы такое было невозможно, Билли не смог бы этого проделать; но ни он, ни капитан не обладали нашим научным складом ума, дорогой читатель.

Итак, капитан пригласил Билли на обед, что было очень мило с его стороны. И все-таки Билли чувствовал себя не совсем уютно и, отобедав, сказал капитану:

– Теперь мне пора.

– Неужели я ничем не могу тебе помочь? – спросил капитан.

– Даже не знаю, – ответил Билли. – Разве что у вас на борту есть мальчик по имени Гарольд Эгберт Дарвин Сент-Леджер. Он сказал, что отправляется на корабле в Индию, переодевшись безбилетником.

Капитан тотчас же приказал обыскать корабль в поисках переодетого мальчика с таким именем. Матросы заглянули в трюм, на камбуз, на фок-мачту, на шканцы, на гафель, на кливер, на топсель и на гик, но Гарольда нигде не было. Они обыскали реи, машинное отделение и бушприт; обследовали бакштаги, леера и шкафут, но не нашли никакого «зайца». Они осмотрели клотик и тали, обыскали каждый иллюминатор, не оставили неисследованным ни дюйма шпангоутов, напрасно – ни следа Гарольда. Его не оказалось ни в одном кафель-нагеле или юферсе, он не спрятался в кабестане или в компасе. Наконец, отчаявшись, капитан решил заглянуть в каюты, и в одной из них, под разбросанной пижамой и вышитыми носками майора артиллерии, они нашли Гарольда.

Гарольд с Билли объяснились, пожали друг другу руки, и на корабле не осталось никого с сухими глазами (вы когда-нибудь видели сухой глаз? Думаю, он выглядел бы ужасно противно).

– Все это очень хорошо, – сказал Билли, – но как мне доставить тебя домой?

– Я могу сесть на раму велосипеда, – предложил Гарольд.

– Но ветер не унесет нас обратно, – объяснил Билли. – Он встречный.

– Извините, – мужественным голосом проговорил капитан, – но вы же знаете, что Британия правит волнами и управляет стихиями. Одну минуту.

Он послал за боцманом и приказал ему высвистеть ветер, недвусмысленно объяснив, какой именно ветер нужен.

И все с восторгом, но без особого удивления увидели, как змей неторопливо развернулся и устремился обратно к утесам Альбиона.

Пассажиры и экипаж разразились приветственными криками, когда велосипед опустили на воду. Бечевка натянулась, и велосипед пустился в путь – Билли в седле, Гарольд на раме. Это событие стало для пассажиров настоящей неожиданностью и дало им пищу для разговоров на весь путь до Суэца, а некоторые обсуждают случившееся до сих пор.

Змей вернулся назад еще быстрее, чем прилетел в Примут; он тащил за собой велосипед так же легко, как ребенок тянет по полу клубок ниток. Поэтому к чаю Гарольд и Билли уже были дома, и то было самое веселое чаепитие в их жизни.

Сперва они хотели остановить велосипед, перерезав бечевку, но тогда Гарольд, к жалости своей, лишился бы патентованного воздушного змея. К счастью, бечевка змея зацепилась за лопасть флюгера на церковной колокольне, и велосипед остановился прямо возле своего хозяина, сына мясника. Этот мальчик с благородным сердцем был очень рад снова увидеть свой велосипед.

После чая кузены поднялись на колокольню за змеем, и вряд ли вы поверите, когда узнаете, что там, в нише окна колокольни, оказалось гнездо галки, а в гнезде лежало сочинение по истории. Как вы уже догадались, птица украла его из-за яркой позолоченной застежки в углу.

С тех пор Гарольд и Билли стали настоящими друзьями, несмотря на все качества, которые невольно невзлюбили друг в друге. В конце концов, каждый нашел в другом то, что ему не так уж сильно не нравилось.

Когда Гарольд вырастет, он продаст много патентованных воздушных змеев, и все мы сможем кататься на велосипедах по морю.

Билли отослал свое сочинение, но не получил награду. Значит, если сочинение никогда бы не нашлось, потеря была бы невелика, но я рада, что оно все-таки нашлось.

Надеюсь, вы не сочли историю выдумкой. Она почти так же правдива, как и любая история в сочинении Билли, не занявшем призового места. Единственное, во что я сама не могу до конца поверить, – это в то, что в дымоходе лежал рулон бумаги для змея. Но Гарольд ни о чем другом и не мечтал, а самые счастливые совпадения иногда случаются даже в правдивых историях.

Двухпенсовые чары

Люси была очень хорошей девочкой, а Гарри был не таким уж плохим для мальчика, хотя взрослые и называли его неслухом. Брат с сестрой прекрасно ладили в школе и не так уж часто ссорились дома. Возможно, Люси была немного глуповата, а Гарри, конечно, повел себя очень грубо, обзывая ее дурочкой, но зря она в ответ назвала его «скотиной». Думаю, она сделала это отчасти для того, чтобы показать брату – не такая уж она и глупая, а отчасти рассердившись на то, что он зарыл ее по пояс в землю среди кустов крыжовника. Люси забралась в яму, которую выкопал Гарри, потому что брат сказал, что тогда она вырастет. А потом он внезапно сгреб землю в кучу и придавил девочку так, что та не могла двигаться. Люси заплакала, Гарри сказал: «Вот дурочка», а она ответила: «Ты скотина». Тогда Гарри ушел, оставив ее «возделанной», как говорят французы. Люси заплакала еще сильнее и попыталась выкарабкаться, но не смогла и, хотя от природы была ласковым ребенком, топнула бы ногой от ярости, если бы сумела.

Люси закричала, пришел дядя Ричард, вытащил ее, сказал, что это просто позор, и дал ей два пенса, чтобы она потратила их, на что захочет.

Люси попросила няню отмыть ее от крыжовниковой земли, а после пошла тратить свои два пенса. Ей разрешили отправиться одной, потому что магазины были совсем рядом, на той же стороне дороги, и не надо было никуда переходить.

– Я истрачу на себя все пенни до единого, – свирепо сказала Люси. – Гарри не получит ни гроша! Разве что я придумаю, какую бы дрянь купить, и тогда подброшу эту пакость ему в молоко или положу на бутерброд!

Никогда раньше она так не злилась, но, с другой стороны, Гарри никогда раньше так ее не доводил.

Люси медленно шла мимо лавок, жалея, что никак не может догадаться, что бы такое купить, чтобы Гарри это возненавидел. Сама она ненавидела червей, но Гарри не обращал на них внимания. Мальчики такие странные.

Внезапно она увидела магазинчик, который никогда раньше не замечала. В окне было полно роз, лилий, фиалок, гвоздик, анютиных глазок – любых цветов, какие только можно вообразить. Они росли перепутанными копнами, как в старом саду в июле.

Люси посмотрела на вывеску. Вместо надписи: «Флорист такой-то» там значилось: «Долоро де Лара, профессор белой и черной магии», а в окне в застекленной рамке красовалось такое объявление: «Быстродействующие заклинания. Всевозможные чары. Тщательно и умело сработанные. Сильные заговоры стоимостью от пятидесяти гиней до двух пенсов. На любой вкус и кошелек. Испытайте нас. Самое лучшее и дешевое заведение данного рода. Вне конкуренции».

Люси прочла это, держа большой палец во рту. Именно слова про два пенса привлекли ее внимание; она никогда еще не покупала заклинаний, и даже двухпенсовое заклинание стало бы для нее чем-то новеньким.

«Наверное, имеется в виду какой-то фокус, – подумала она. – И я никогда не позволю Гарри увидеть, как он делается – никогда, никогда, никогда!»

Она вошла.

Лавка внутри оказалась такой же цветочно-зеленой, красно-розовой и белоснежно-лилейной, как и снаружи, и от множества красок и запахов у нее перехватило дыхание. Худой, смуглый, неприятный джентльмен внезапно выглянул из-за цветущего паслена и спросил:

– Чем могу вам помочь, мисс?

– Мне нужно заклинание, – сказала Люси. – Самое лучшее, какое можно получить за два пенса.

– А больше денег у вас нет?

– Нет, – ответила Люси.

– Что ж, за такую сумму нельзя рассчитывать на многое, – мрачно проговорил джентльмен, – однако пусть лучше два пенса будут у меня, чем у вас – конечно, вы и сами это понимаете. Итак, чего бы вам хотелось? За шесть пенсов можно составить миленькое заклинание, которое всегда наколдует варенье к чаю. Есть еще одно за восемнадцать пенсов: благодаря ему взрослые будут думать, что вы ведете себя хорошо, даже если это не так. А за полкроны…

– У меня есть только два пенса.

– Что ж, – сердито проворчал джентльмен, – за такую сумму можно купить только одно заклинание. На самом деле оно стоит два с половиной пенса, но так уж и быть, уступлю за два. Я могу сделать так, что вы станете смахивать на кого-то другого, а этот другой станет смахивать на вас.

– Спасибо, – сказала Люси. – Я ничего ни на кого не смахиваю и не хочу, чтобы что-то смахивали на меня.

– Я имел в виду совсем не то. Разве нет человека, которому вы хотели бы навредить, если бы стали такой же сильной, как он, а он стал бы таким же слабым, как вы?

– Есть, – виновато прошептала Люси.

– Что ж, давайте сюда два пенса, – сказал мрачный джентльмен, – и сделка состоится.

Он выхватил из ладошки Люси теплые медяки.

– Завтра утром вы станете такой же сильной, как Гарри, а он будет таким же маленьким и слабым, как вы. Тогда вы сможете вредить ему сколько угодно, а он не сможет ответить тем же.

– О! Но я не уверена, что хочу… Я думаю, мне лучше выбрать другое заклинание, если вы не против.

– Товар не меняем, – сердито сказал джентльмен. – Вы получили то, что просили.

– Спасибо, – с сомнением произнесла Люси. – Но как же я…

– Заклинание отлично саморегулируется, – сказал противный мистер Долоро. – Никакого предварительного опыта работы с чарами не требуется.

– Большое вам спасибо. Доброго вам…

Люси хотела сказать «утра», но вместо этого воскликнула:

– Вот это да! – потому что ужасно удивилась.

Без малейшего предупреждения цветочный магазин превратился в кондитерскую, которую она хорошо знала, а противный мистер Долоро превратился в милую продавщицу. Женщина спросила девочку, что ей нужно, но, поскольку Люси уже истратила свои два пенса, ей пришлось ответить:

– Ничего.

Люси уже жалела, что потратила все деньги, да еще на такую штуковину. Еще больше она пожалела об этом, когда вернулась домой, и Гарри мило извинился за то, что «возделал» ее. Дескать, он никак не думал, что она такая маленькая идиотка, и сожалеет – вот так-то! Извинение тронуло Люси до глубины души, и она еще острее почувствовала, что не совсем правильно распорядилась своими деньгами. Она попыталась предупредить Гарри о том, что должно случиться утром, но он перебил:

– Хватит болтать. Билсон-младший уже идет к нам, чтобы поиграть в крикет. Можешь быть филдером[8], если хочешь.

Люси не хотела, но, похоже, это был единственный способ показать, что она принимает извинения брата. Поэтому она играла за филдера – мрачно и неумело.

На следующее утро Гарри встал вовремя, сложил свою ночную рубашку и привел комнату в такой порядок, что с горничной, когда она туда вошла, от неожиданности чуть не случился нервный припадок. Он прокрался вниз тихонько, как мышь, и выучил уроки еще до завтрака.

Люси, напротив, встала поздно, и ей пришлось одеваться второпях. Она успела приготовить хорошую ловушку и съехала по перилам в тот самый миг, когда прозвенел звонок к завтраку. В столовой она очутилась первой, благодаря чему успела насыпать соли во все чайные чашки, прежде чем вошли остальные члены семьи. Когда заварили чай, во всем обвинили Гарри.

– Это сделала я, – сказала Люси, но ей никто не поверил.

Взрослые сказали, что она благородная, бескорыстная сестра, которая пытается защитить своего непослушного брата, а Гарри разразился потоком слез, когда Люси пнула его под столом; она ненавидела себя за этот пинок, но почему-то не смогла удержаться.

Гарри проплакал почти всю дорогу до школы, а Люси настояла на том, чтобы проползти по всем канавам, волоча Гарри за собой. Она купила катапульту в магазине игрушек, а еще на пенни сапожных гвоздей в керосиновой лавке (и то и другое в кредит). Люси никогда раньше не просила о кредите, поэтому его получила.

В конце городка Блэкхит брат и сестра расстались: Гарри отправился в старшую школу, которая находилась по другую сторону железнодорожной станции, а Люси пошла в среднюю.

В средней школе Блэкхита есть просторный красивый холл с уходящей вверх лестницей, а на дальнем конце холла стоит большая статуя прекрасной дамы. Старшеклассницы называют ее Венерой, но вряд ли это ее настоящее имя.

Люси – добрая, кроткая, маленькая Люси, любимица классной руководительницы, пользующаяся уважением всей школы – уселась на ступеньках лестницы и (уж не знаю, почему ее никто за этим не застукал) принялась обстреливать из катапульты прекрасную белую статую пропитанными чернилами бумажными шариками. В конце концов Венера (если это ее настоящее имя, в чем я лично сомневаюсь) сделалась пятнистой, как собака породы далматинец.

Потом Люси пошла в свой класс и разложила на всех партах и сиденьях гвоздики острием вверх – поступок, усугубленный угрюмым переругиванием с Блоссомой Ренд и Вильгельминой Маргаритой Астериск. Еще одну ловушку – словарь, горшок с водой, три куска мела и горсть разорванной бумаги – она торопливо подвесила над дверью. Три другие маленькие девочки смотрели на это с восхищенно открытыми ртами.

Не хочу вас шокировать, поэтому не буду рассказывать ни о полном успехе каверзы, ни о кровавой драке на перемене между Люси и Бертой Кауртер на уединенном корте для игры в «файвз». Взволнованные Дора Шпильман и Гертруда Рук были секундантами. Классная руководительница Люси, всеми обожаемая мисс Хартер Ларк, прервала бой на пятом раунде и повела окровавленных преступниц в холл, а потом вверх по красивой лестнице в комнату директрисы.

Директриса Блэкхитской средней школы обладала всеми таинственными навыками руководителя, которые описаны мистером Киплингом в книге «Сталки и компания». Ее манера поведения покоряла как родителей, так и детей, оказывая на них сильнейшее влияние, как в поговорке: «С кем поведешься, от того и наберешься».

Кто-нибудь менее умный на основании представленных доказательств исключил бы из школы несчастную Люси, обремененную мальчишеской натурой своего брата. Только не директриса Блэкхитской средней школы. Она отсрочила вынесение самого страшного для преступника приговора (а Люси обдумывала возможность такого приговора, пока полтора часа сидела в учительской) и написала записку матери Люси. В записке директриса мягко намекала, что ученица не совсем в себе: возможно, она чем-то больна, и ей лучше денек-другой посидеть дома.

По дороге домой Люси опрокинула велосипед с маленькой девочкой и одержала верх в жарком споре с применением физической силы с сыном булочника.

Гарри тем временем, вытерев слезы, явился в свою школу. Он выучил уроки, что было странно, приятно и пробудило в его учителе надежды, которым суждено было в ближайшем будущем потерпеть безоговорочный крах. Но когда Гарри с триумфом выходил из школы, его вдруг начал бить по голове Симпкинс-младший, заявляя, что Гарри – воображала. Удары были техничными и сильными, да Гарри и не пытался сопротивляться. Заливаясь слезами, не сдерживая чувств, он умолял Симпкинса-младшего оставить его в покое и не быть скотиной. Тут Симпкинс-младший пнул его, несколько милых маленьких друзей Симпкинса-младшего присоединились к радостной толпе, и все превратилось в настоящий праздник пинков.

Поэтому, когда брат и сестра встретились на углу Уэмис-роуд, лицо Гарри было трудно узнать, а Люси выглядела счастливой, как король, и гордой, как павлин.

– Что случилось? – живо спросила Люси.

– Все до единого мальчишки в школе пнули меня, – ровным голосом ответил Гарри. – Лучше бы я умер.

– Ага, мне тоже досталось, – весело сказала Люси. – Кажется, меня исключат. Я была бы в этом совершенно уверена, если бы моя ловушка не упала на голову Бесси Джейн вместо головы мисс Как-Ее-Там, а Бесси не ябеда, хотя у нее на лбу вскочила шишка размером со страусиное яйцо и она промокла насквозь. И все-таки меня почти наверняка исключат.

– Хотел бы я, чтобы меня исключили, – сказал Гарри, рыдая от переполняющих его чувств. – Не знаю, что со мной, у меня внутри все не так. Как думаешь, можно во что-нибудь превратиться, просто прочитав об этом? Потому что я чувствую себя так, словно нахожусь в «Сэндфорде и Мертоне»[9] или в одной из тех книг, которые добрый священник одолжил нам, когда мы ездили на море.

– Кошмар какой, – посочувствовала Люси. – А мне, похоже, все равно, исключат меня или нет. И знаешь, Гарри, я чувствую, что я намного сильнее тебя. Я наверняка могу выкрутить тебе руку, а потом ударить, как ты меня на днях, а ты ничего не сможешь поделать.

– Конечно, не смогу! Я никому не в силах дать отпор. Любой, кому вздумается, может меня ударить, а я не дам сдачи.

Гарри снова заплакал. И тут Люси стало по-настоящему его жаль. Это она виновата, она превратила своего счастливого брата в какую-то тряпку только потому, что он посадил ее в землю и там оставил. Раскаяние вцепилось в нее зубами и когтями.

– Послушай, – сказала Люси, – это я во всем виновата! Потому что ты меня «возделал», и мне хотелось тебе навредить, но больше уже не хочется. Я не могу снова сделать тебя храбрым, но мне так жаль, и я позабочусь о тебе, Гарри, старина! Может, переоденешься в платье, нацепишь длинный парик и придешь в нашу школу? Я прослежу, чтобы никто над тобой не издевался. Нехорошо, когда тебя задирают, правда?

Гарри обнял ее, чего никогда бы не сделал на улице, не будь он в тот миг таким слюнтяем.

– Конечно, это отвратительно, – сказал он. – Люси, прости, что я вел себя по-свински.

Люси тоже обняла его, и они поцеловались, хотя было совсем светло и они шли по Ли-парку.

В тот же миг откуда-то вынырнул чародей Долоро де Лара и налетел на них, чуть не опрокинув на тротуар. Люси закричала, а Гарри ударил изо всех сил со словами:

– Смотрите, кого толкаете!

– Ну-ну, – сказал чародей, поправляя шляпу, – вы разрушили чары, дитя Люси. Никакие чары не выдержат поцелуев и извинений. Просто имейте это в виду на будущее, хорошо?

И он исчез в белом дыме проезжающей мимо паровой машины, а Гарри с Люси остались, глядя друг на друга. И Гарри снова был Гарри, а Люси была Люси до мозга костей. Они с искренним чувством пожали друг другу руки.

На следующий день Люси отправилась в школу и долго извинялась.

– По-моему, я была не в себе, – сказала она директрисе, которая полностью с ней согласилась, – и я никогда больше так не буду!

Она сдержала слово.

Гарри, напротив, при первой же возможности основательно и методично отдубасил Симпкинса-младшего, но не стал избивать до полусмерти: он умерил свою отвагу милосердием.

И вот что самое странное во всей этой истории: с тех пор, как двухпенсовое заклинание сделало свое дело, Гарри стал добрее, а Люси стала храбрее. Не знаю почему, но так уж вышло. Брат больше не задирает сестру, а сестра больше не боится брата, и каждый раз, когда она ведет себя храбро ради него или он делает что-то доброе для нее, они становятся все больше и больше похожи друг на друга. Может, когда они вырастут, его с тем же успехом можно будет называть Люциусом, а ее – Гарриет, несмотря на всю разницу между ними.

Взрослые смотрят на это и восхищаются, думая, что их непрерывные нотации возымели-таки результат. И никто не подозревает правды, кроме школьной директрисы, которая прошла полный курс социальной магии под руководством профессора более искусного, чем мистер Долоро де Лара; вот почему она все понимает и вот почему она не исключила Люси, а только сделала девочке предупреждение.

Гарри теперь первый заводила в своей школе, а Люси ходит в шестой класс, и она – образцовая ученица. Мне бы хотелось, чтобы все директрисы изучали магию в колледже Гёртон.

Хвастовство или зазеркальный мальчик

Родители, не подумав, окрестили его Хильдебрандом – имя, которым лучше не называться в школе. Друзья звали его Брэнди, и это звучало плохо, хоть и смахивало на кличку пирата-контрабандиста. Но мальчики, которые его невзлюбили, называли Хильдебранда Хильдой, что очень трудно стерпеть. Напрасно он говорил, что его второе имя Джеймс. Даже будь это правдой, в такое никто бы не поверил.

Друзей у Хильдебранда было немного, потому что он был не очень хорошим мальчиком – не очень храбрым, если не считать тех случаев, когда впадал в ярость, а это плохая храбрость. Мальчишки обзывали его «трусливой размазней» и другими мерзкими кличками, а он пытался поразить их хвастливыми историями о диких кабанах, которых убил, о своих сражениях с индейцами и о том, как сплавился по Ниагаре в открытой лодке и однажды потерпел кораблекрушение в открытом море. Рассказывал Хильдебранд неплохо, и мальчики были не прочь послушать, но он хотел, чтобы его истории не только слушали, но и верили в них, а это совсем другое дело.

Только единственный друг любил все его истории и верил почти всем – его младшая сестра. Но Хильдебранд вел себя с ней просто ужасно: никогда не давал ей ни одной своей игрушки и называл не по имени – Этель, а «мелюзга», чего девочка терпеть не могла. Довольно обычное дело; без сомнения, среди ваших знакомых мальчишек тоже много таких. Но то, что потом произошло с Хильдебрандом, к счастью или к несчастью, бывает не со всеми – осмелюсь предположить, с вами такого никогда не случалось.

Все началось в тот день, когда Хильдебранд мастерил на детской площадке катапульту, а Билсон-младший подошел и сказал:

– Даже если ты ее сделаешь, что толку? Ты не сможешь попасть с трех шагов в стог сена.

– Это я не смогу? – отозвался Хильдебранд. – Вот увидишь! Прошлым летом я подстрелил ласточку, а когда у нас был дом в Тибете, я уложил ламу с одного выстрела. Ламу в двадцать пять футов длиной.

Билсон засмеялся и спросил проходившего мимо мальчика, не охотился ли тот когда-нибудь на лам, а если охотился, какого размера был его ягдташ. Мальчик сказал:

– А, все ясно. Маленькая Хильда снова бахвалится!

– Бахвальство? – переспросил Билсон. – Я называю это не бахвальством, а ложью!

– Сам ты лжец! – вскричал Хильдебранд, который до того разозлился, что у него задрожали руки и он не мог больше соединять части катапульты.

– О, иди поиграй, – устало сказал Билсон. – Иди домой к няне, Хильда, дорогая, и попроси завить тебе волосы на папильотки!

Тут ярость Хильдебранда превратилась в своеобразную храбрость, и он ударил Билсона. Тот, конечно, ударил в ответ, и началась драка. Пока они дрались, второй мальчик держал их куртки и присматривал за тем, чтобы все шло по-честному.

Хильдебранду сильно досталось, потому что Билсон был старше, крупнее и лучше умел работать кулаками. Хильдебранд пошел домой, плача от ярости и боли, поднялся в свою спальню, запер дверь на задвижку и от всей души захотел быть краснокожим индейцем и чтобы в Клэпеме не запрещалось снимать скальпы. «У Билсона волосы песочного цвета, – мрачно подумал он. – Такой скальп стал бы неплохим началом моей коллекции».

Наконец он перестал плакать и впустил сестренку. Этель тоже плакала – за дверью, с тех пор как Хильдебранд вернулся домой и прошел мимо нее по лестнице. При виде покрытого синяками лица брата Этель сказала, что ей очень его жалко и что Билсону-младшему стыдно бить того, кто меньше ростом.

– Не такой уж я маленький, – ответил Хильдебранд. – И ты же знаешь, какой я храбрый. Всего неделю назад я был вождем могучего племени мокасинов, которое вело войну против Билла Билсона, краснокожего с рожей стервятника…

Он рассказал историю до самого кровавого конца, и Этель она очень понравилась. Девочка надеялась, что выдумывать такие рассказы – не очень плохо, потому что никак не могла поверить в то, что ее брат был краснокожим вождем.

Потом Этель спустилась вниз, а Хильдебранду пришлось умываться к обеду. Когда он взглянул на мальчика в зеркале и увидел синяк под глазом, поставленный ему Билсоном-младшим, и рассеченную губу того же авторства, он сжал кулак и сказал:

– Жаль, я не могу сделать так, чтобы все мои рассказы стали правдой. Вот бы я тогда загасил гляделки старины Билсона!

– Если хочешь, можно это устроить, – сказал мальчик в зеркале, которого Хильдебранд считал своим отражением.

– Что? – переспросил Хильдебранд и, пораженный до глубины души, замер с разинутым ртом.

– Если хочешь, можно это устроить, – повторил зазеркальный мальчик. – Я исполню твое желание. Согласен?

– Я что, в сказке? – осторожно спросил Хильдебранд.

– Да, – ответил мальчик.

Хильдебранд никак не ожидал, что ему позволят участвовать в сказке, и поначалу с трудом поверил в такую удачу.

– Ты имеешь в виду: если я расскажу, что нашел вчера в саду горшок с золотом, он сейчас же окажется у меня?

– Нет, ты найдешь его только завтра. Видишь ли, эта штука работает задом наперед, как и все зазеркальные вещи. Ты, наверное, читал «Алису в Зазеркалье»? Есть всего одно условие: ты больше не сможешь видеть себя в зеркале.

– Не больно-то и хотелось, – проворчал Хильдебранд.

– И то, что ты рассказываешь самому себе, не в счет.

– Я всегда могу рассказать что-нибудь Этель, – сказал брат Этель.

– Значит, согласен? – спросил мальчик в зеркале.

– Еще бы!

– Договорились.

С этими словами зазеркальный мальчик исчез, а Хильдебранд остался смотреть в зеркало, в котором теперь отражались только умывальник, комод и часть портрета лорда Робертса на стене. Вы не представляете, как странно и неприятно смотреть в зеркало и видеть, что в нем отражается все, кроме тебя самого, хотя ты стоишь прямо перед ним. Хильдебранду показалось, что он исчез так же, как зазеркальный мальчик. Но, посмотрев на свои руки, он успокоился, ведь руки были на месте, и по-прежнему грязные. Звонок к обеду прозвенел второй раз, мальчик торопливо умылся и спустился вниз.

– Какой ты растрепанный! – сказала мама. – Ах, Хильдебранд, какое у тебя надутое лицо, дорогой! И посмотри на свой глаз! Ты опять дрался.

– Пришлось, – угрюмо ответил наш герой. – Он обзывался. Но я задал ему такую трепку! Он выглядит еще хуже, чем я. Можно мне картошки?

На следующий день Хильдебранд забыл слова, сказанные за обедом. А когда Билсон спросил, хватит ли ему одной трепки и не хочет ли он еще раз назвать его, Билсона, лжецом, Хильдебранд ответил:

– Ты можешь колотить меня и делать со мной все, что вздумается, но все равно ты такой же лжец, как и я, – и заплакал.

Билсон обозвал его школьницей и дал пощечину – ведь Билсон ничего не знал об обещании зазеркального мальчика превратить в правду все рассказы Хильдебранда.

Началась ужасная драка, а когда она закончилась, Хильдебранд едва смог доковылять до дома. Синяки болели гораздо сильнее, чем вчера. Но Билсона-младшего пришлось нести домой на носилках. Вот только на следующий день он уже оправился, а Хильдебранд – нет, поэтому столкновение мало что ему дало, кроме славы и утешительного сознания того, что Билсон и другие мальчики теперь будут опасаться звать его иначе, чем по фамилии – Пилкингс.

На следующий день Хильдебранду пришлось остаться в постели, и отец наказал его за драку, поэтому мальчик утешился тем, что рассказал Этель, как накануне он несколько часов копал твердую землю в подвале, натер кровавые мозоли, зато нашел горшок с золотом и спрятал его под кроватью.

– Дай мне посмотреть на него, Хильди, дорогой, – сказала Этель, изо всех сил стараясь в это поверить.

Но он ответил:

– Нет, посмотришь завтра.

На следующий день Хильдебранд почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы пойти в школу, но подумал, почему бы не взять несколько огарков и не заглянуть в подвал, чтобы посмотреть, не закопано ли там золото. Это казалось маловероятным, и все же Хильдебранд решил проверить – и проверил.

Ну и пришлось же ему потрудиться! Из инструментов у него была только детская лопатка, найденная на берегу моря, а когда лопатка сломалась (что случилось почти сразу), он стал копать обломком обруча от бочки и ножкой старой кровати. После обеда Хильдебранд продолжил вкалывать. Он стер руки в кровь, спину у него отчаянно ломило, голова кружилась от голода и усталости. Наконец, когда уже прозвенел звонок к чаю, Хильдебранд сунул руку глубоко в дыру, которую проделал, и нащупал что-то холодное и круглое. Он опустил свечу пониже и увидел горшок, перевязанный коричневой бумагой, какой перевязывают горшки с маринованным луком. Вытащив горшок, мальчик снял бумагу… Сосуд до краев был полон золотыми монетами.

Хильдебранд задул свечу и стал подниматься по подвальной лестнице, но на верхней ступеньке его остановила кухарка.

– Что это у вас, мастер Хильди? – спросила она. – Готова поспорить на свои туфли, что соленые огурцы.

– Нет, не огурцы, – ответил он.

– Дайте мне посмотреть.

– Оставьте меня в покое, – потребовал Хильдебранд.

– Еще чего, – фыркнула кухарка и взялась за коричневую бумагу.

Хильдебранд слышал, что сокровища полагается отдавать государству, и не доверял кухарке.

– Лучше не смотрите, – быстро сказал он. – Там не то, что вы думаете.

– А что же?

– Это… это змеи! – в отчаянии заявил Хильдебранд. – Змеи из винного погреба.

С кухаркой случилась истерика, и Хильдебранда наказали дважды: за то, что он без разрешения пропустил в школу, и за то, что напугал прислугу глупыми выдумками. Но в суматохе, вызванной воплями кухарки, ему удалось спрятать горшок с золотом в обувном шкафчике, среди старых гетр и галош, а когда порядок был восстановлен и мальчика с позором отправили спать, он захватил горшок с собой.

Хильдебранд долго лежал без сна, думая о том, что купит себе на золото: модель паровоза, гнедого пони, коллекции монет, птичьи яйца, почтовые марки, удочки, ружья, револьверы, луки со стрелами, конфеты, пирожные, орехи… Но ему ни разу не пришла в голову мысль купить Этель хотя бы на пенни ирисок, матери – серебряный наперсток, а папе – двухпенсовую сигару.

Наутро Хильдебранд вскочил спозаранку и стал шарить под кроватью в поисках горшка с золотом, но дотронулся до того, что вовсе не было горшком. Вскрикнув, он отдернул руку так быстро, будто обжегся. Нет, то, к чему он прикоснулся, было не горячим, а холодным, тонким и живым. Змея! Еще одна лежала на кровати, другая – на туалетном столике, и с полдюжины скользили по полу, с любопытством обследуя комнату.

Хильдебранд схватил свою одежду (из рубашки вывалилась змея), выскочил за дверь, оделся на лестничной площадке и ушел в школу, не позавтракав. Я рада сообщить, что он сказал горничной Саре:

– Ради бога, не входите в мою спальню – там кишмя кишат змеи!

Сара, конечно, ему не поверила; и действительно, когда она поднялась наверх, змей уже не было: они спрятались в горшок, который горничная не заметила, потому что была не из тех девушек, что каждый день подметают под кроватями.

В ту ночь Хильдебранд тайком устроился спать в кладовке на кипе газет, укрывшись тряпичным мешком и ковриком для камина.

На следующий день он спросил Сару:

– Вы заходили вчера в мою комнату?

– Конечно, – ответила та.

– Так это вы забрали змей?

– Проваливай со своими змеями! – сказала Сара.

Поняв, что она ничего не видела, мальчик очень осторожно заглянул в комнату. Змей не было. Он прокрался внутрь в надежде, что змеи снова превратились в золото. Ничего подобного! Змеи, золото и горшок просто исчезли.

Тогда он решил, что будет очень осторожен со своими желаниями.

– Вчера у меня в кармане было двадцать золотых соверенов, – сказал он Этель.

Была суббота, а на следующий день, в воскресенье, он весь день позвякивал двадцатью золотыми соверенами, которые нашел утром в кармане бриджей. Но в понедельник денег в кармане не оказалось. И Хильдебранд понял: он может сделать так, чтобы что-нибудь случилось, но не может это удержать.

Поэтому он сказал Этель, что съел семь пирожков с вареньем. Он собирался съесть их, как только получит. Но на следующий день, когда они появились, у него разболелась голова и пропал аппетит. Он мог бы отдать пирожки Этель, однако не отдал, а на следующий день они исчезли.

Хильдебранда очень расстраивало, что он обладает такой удивительной силой, но не может извлечь из нее никакой пользы. Он попытался посоветоваться с отцом, но мистер Пилкингс сказал, что у него нет времени на небылицы, и посоветовал сыну делать уроки и говорить только правду.

И все же Хильдебранд не мог заставить себя говорить правду даже после того ужасного случая, когда школьные товарищи снова начали дразниться, а он, чтобы заслужить их уважение, рассказал, как встретил в переулке у церкви медведя, сразился с ним одной рукой и был унесен с места сражения полумертвым. На следующий день ему, само собой, пришлось драться с медведем – очень бурым, очень когтистым, зубастым и свирепым, и, хотя Хильдебранд на следующий день перестал быть полумертвым, впечатления остались не из приятных.

Но даже происшествие с медведем было лучше, чем то, что случилось потом. В школе посмеялись над Хильдебрандом, который сделал очень плохой синтаксический разбор имени «Цезарь», и мальчик рассказал, как однажды перевел надпись на египетской пирамиде. После этого Хильдебранду несколько недель не было покоя, потому что он забыл сказать, сколько времени у него занял перевод. И вот, стоило ему остаться одному, как его уносило в Египет, и он оказывался перед пирамидой. Однако ему никак не удавалось найти на ней надпись, а если бы он и увидел надпись на древнеегипетском, то не смог бы ее перевести. Чтобы спастись, Хильдебранд почти весь день проводил с Этель. Но каждую ночь пирамида брала над ним верх, и только когда он вы́резал на ней фразу сломанным лезвием перочинного ножика и перевел ее на английский язык, ему разрешили отдохнуть. Надпись по-немецки гласила: «Ich bin eine Gans», и вы можете сами ее перевести. Ну, а для тех, кто не силен в немецком, могу сказать, что это означает: «Я гусь».

Отчасти история с пирамидой пошла Хильдебранду на пользу: он еще больше полюбил Этель. Проведя с ней столько времени, он начал понимать, какая она на самом деле веселая девчушка. Когда Этель заболела корью – Хильдебранд переболел ею на прошлое Рождество, поэтому ему разрешили видеться с сестрой – он очень огорчился и захотел сделать для нее что-нибудь приятное. Однажды мистер Пилкингс принес дочери немного оранжерейного винограда, который так ей понравился, что надолго его не хватило. Тогда Хильдебранд, после кошмара с пирамидой ставший очень осторожным и старавшийся говорить только правду, сказал:

– Этель, вчера тебе принесли виноград и ананасы.

Этель знала, что ничего подобного не было, но игра ей понравилась, и она спросила:

– А еще что-нибудь принесли?

– О да! Восковую куклу, фарфоровый чайный сервиз с розами, книги и игры, – сказал брат, перечислив все, что, по его мнению, могло бы понравиться сестре.

На следующий день все перечисленные вещи пришли в большом упаковочном ящике. Никто так и не узнал, кто их послал, но мистер и миссис Пилкингс считали, что это крестный отец Этель, живущий в Индии. И, как ни странно, все присланное никуда не исчезло. Лакомства съели, игрушками с наслаждением играли, книги читали. У Этель до сих пор осталась одна из кукол, хотя теперь Этель уже совсем взрослая.

Потом Хильдебранду стало жалко маму – она устала ухаживать за дочкой и выглядела такой больной и встревоженной. И он сказал Саре:

– Мама вчера была совсем здорова.

– Много ты об этом знаешь, – ответила Сара. – Твоя бедная мама превратилась в тень.

Но на следующий день мама была совершенно здорова, и так и осталась здоровой.

Потом Хильдебранду захотелось сделать что-нибудь хорошее для отца, а поскольку он слышал, как мистер Пилкингс жаловался, что его бизнес идет совсем плохо, Хильдебранд сказал Этель:

– Вчера отец заработал прорву денег.

На следующий день мистер Пилкингс пришел домой, поцеловал миссис Пилкингс в прихожей на глазах у Сары и мальчика-сапожника и сказал:

– Дорогая моя, наше будущее обеспечено!

В семье не стало больше красивой одежды и вкусной еды, поэтому Хильдебранд ничего не выиграл, загадав такое желание – если не считать радости видеть отца всегда веселым и жизнерадостным, а мать здоровой, ничуть не встревоженной. Хильдебранду подумалось, что это важнее всего.

Но, хотя теперь он стал более счастливым и милым мальчиком, он не мог удержаться и время от времени рассказывал очередную поразительную историю. Например, он сообщил сыну мясника, что в саду за домом живет аллигатор. Сын мясника не пошел в сад – ему там было нечего делать, хотя, если бы ему захотелось туда пойти, его бы это не остановило, – зато сам Хильдебранд на следующий день позабыл о своих словах, отправился в сумерках поискать потерянный мячик и чуть не угодил аллигатору в пасть.

Еще Хильдебранд рассказал, как ураганный ветер унес его на воздушном шаре, а на следующий день ему пришлось испытать все это взаправду, после чего у него несколько месяцев кружилась голова при одной только мысли о пережитом.

Но самое ужасное случилось, когда Этель поправилась и Хильдебранду разрешили вернуться в школу. Ребята почему-то обращались с ним гораздо дружелюбнее, чем раньше. Даже Билсон-младший вел себя очень вежливо и спросил, как поживает малышка.

– С ней все в порядке, – ответил Хильдебранд.

– Когда моя младшая сестра заболела корью, – сказал Билсон, – у нее потом стало плохо с глазами, она почти ничего не видела.

– О, моей сестре еще хуже, она ослепла! – выпалил Хильдебранд.

Когда на следующий день он вернулся домой, его встретила бледная плачущая мама. Доктор только что приходил, чтобы осмотреть глаза Этель – девочка ослепла.

Хильдебранд поднялся к себе в комнату.

Это он сотворил со своей младшей сестрой, которая так его любила. И она была такая веселая малышка, а он ее ослепил, просто чтобы побахвалиться перед Билсоном-младшим, а ведь все, что он говорил об Этель раньше, сбылось и не исчезло, в отличие от того, что он говорил о себе! Он чувствовал, что и слепота не исчезнет, что Этель ослепла навеки.

Он лежал ничком на кровати и плакал, и раскаивался, и от всего сердца жалел, что не был хорошим мальчиком, что смотрел в зеркало и хотел выколоть глаза Билсону-младшему, который, в конце концов, был не таким уж плохим парнем.

Наплакавшись до изнеможения, Хильдебранд встал и подошел к зеркалу, чтобы посмотреть, не покраснели ли глаза: это всегда интересно. Он совсем забыл, что теперь не отражается в зеркале. И вдруг он понял, что нужно сделать.

Он выбежал на улицу и сказал первому встречному:

– Знаете, вчера я видел мальчика из зеркала, и он меня отпустил, а Этель снова в полном порядке.

Первый встречный оказался полицейским. Констебль дал мальчику затрещину и пообещал в следующий раз арестовать его, если тот будет дерзить. Но Хильдебранд вернулся домой успокоенный и весь вечер читал Этель вслух «Книгу джунглей».

На следующее утро он подскочил к зеркалу. Как странно и удивительно было снова увидеть свое отражение после долгих недель созерцания пустого зеркала! Как странно было причесаться как следует, а не на ощупь! Но, конечно, на Хильдебранда смотрело не его отражение, а зазеркальный мальчик.

– Послушай, ты выглядишь совсем не так, как раньше, – медленно произнес Хильдебранд.

– Ты тоже, – сказал мальчик.

В тот день, несколько недель назад, зазеркальный мальчик был с опухшим, хмурым и злым лицом, с подбитым глазом и рассеченной губой, с мстительным взглядом, бормочущий сердитые слова. Теперь он был бледным, немного похудевшим, но в его глазах читалась только тревога, а губы, хоть и остались такими же некрасивыми, не складывались в злобную гримасу. А Хильдебранд походил на мальчика в зеркале, как одна булавка походила на другую.

– Послушай, – неожиданно серьезно сказал Хильдебранд, – отпусти меня, мне больше ничего не надо, спасибо. И сделай так, чтобы с моей сестрой все было в порядке.

– Хорошо, – ответил мальчик в зеркале, – я отпущу тебя на полгода. Если к тому времени ты не научишься говорить правду – что ж, сам увидишь, что тогда будет. До свидания.

Он протянул руку для рукопожатия, и Хильдебранд с готовностью протянул свою. Он забыл о зеркале, и оно разбилось вдребезги под его кулаком. И больше он никогда не видел мальчика, да и не хотел видеть.

Когда Хильдебранд спустился вниз, с глазами Этель все было в полном порядке. Доктор решил, что это его заслуга, и был рад-радешенек и горд, как король.

Хильдебранд мог выразить свою радость только тем, что дарил Этель все игрушки, какие, как он думал, ей понравятся, и обращался с ней так ласково, что она плакала от счастья.

Не прошло и полугода, как Хильдебранд стал настолько правдивым мальчиком, насколько только можно пожелать. Время от времени он допускал небольшие промахи: например, рассказал о своем спасении от бешеного быка и об интервью, которое дал газетчикам.

Его истории больше не становились правдой на следующий день, но ему приходилось видеть их во сне, что было немногим лучше. Поэтому он исправлялся, делал домашние задания и старался говорить правду, а когда фантазировал, давал людям понять, что просто играет.

Теперь Хильдебранд вырос и сперва видит свои истории во сне, а после записывает их, потому что сочиняет книги и статьи для газет. Писатель может рассказывать столько угодно историй, не боясь, что любая из них сбудется.

Кольцо и лампа

Ты, конечно, необычайно умный ребенок, поэтому часто задавался вопросом: куда девались все потрясающие вещи, о которых ты читал в старых сказках – сапоги-скороходы, меч-кладенец, плащ-невидимка и тому подобное. Понимаешь, они по-прежнему где-то лежат, но люди настолько увлеклись новыми изобретениями: беспроволочными телеграфами, рентгеновскими лучами и дирижаблями, что больше не занимаются поисками по-настоящему интересных вещей. А кто не ищет, тот и не находит; во всяком случае, находит не часто.

Правда, бывают везунчики, которым стоит только выйти на улицу, и приключения случаются с ними так же легко, как с обычными людьми случаются завтраки и застилание постелей. Но если кто-то находит одно из чудесных древних сокровищ, он обычно помалкивает, ведь очень трудно заставить других поверить в истину, выходящую за все привычные рамки.

Буквально на днях маленькая девочка в Суссексе нашла две удивительные вещи из старых историй и не рассказала об этом никому, кроме меня и еще одного человека. Мне часто рассказывают о том, о чем никому больше не говорят, а знаете, почему? Потому что всем известно: я могу поверить во что угодно.

Ту маленькую девочку звали Серафина Бодлетт. Она родилась в Тутинге, но на летних каникулах жила на ферме в Суссексе. Отдыхать там было очень приятно. Играй, где хочешь – вообще-то для игр у нее были все Суссекские холмы, к тому же на ферме держали много животных, которых можно было гладить и кормить. Кроме Серафины на ферме жили только взрослые, а девочке очень хотелось иметь товарища для игр. Дочь фермера, мисс Пэтти, была добрая девушка и всегда охотно соглашалась сыграть в шашки, но шашки рано или поздно надоедают.

Летом смеркается поздно, и Серафина ложилась спать еще засветло. Обычно она лежала без сна на большой кровати с четырьмя столбиками, с белым хлопчатобумажным пологом, смотрела на зарешеченное окно и на дубовый комод с ящиками, и пыталась призвать сон о маленькой девочке, с которой можно играть. Но, к ее удивлению, ей вообще ничего не снилось.

Лучшая гостиная на ферме была очень красивой, но Серафине (ее имя такое длинное, что, наверное, мне лучше называть ее Фина, как ее звали все) обычно не разрешалось там играть. Шторы в гостиной всегда наполовину опускали, потому что это так элегантно.

Иногда мисс Пэтти приводила Фину в ту гостиную и доставала диковинки, которые ее брат-моряк привозил домой из путешествий: ожерелья из семян и бусин Южного Моря, тростниковые дудочки, толстых индийских идолов с таким множеством рук, что непонятно, как они находили им всем применение. Еще мисс Пэтти показывала сделанные моряками подушечки для булавок и чучело попугая, точь-в-точь похожее на живую птицу, только без одного глаза, красивые китайские джонки из резной слоновой кости и пагоду (так называется китайский храм), тоже из слоновой кости. Мисс Пэтти сказала, что поделки вырезаны из одного цельного куска кости.

Фине пагода понравилась больше всех диковинок, она любила заглядывать внутрь семиэтажной башни с маленькими золотыми колокольчиками, которые звенели, когда мисс Пэтти снимала стеклянный футляр и осторожно встряхивала деревянную подставку. Конечно, Фине никогда не разрешали встряхивать ее самой.

– Откуда она? – спрашивала девочка всякий раз, как ей показывали пагоду.

– Из Летнего дворца китайского императора в Пекине, – неизменно отвечала мисс Пэтти. – Но мой брат Боб никогда не рассказывал, как раздобыл пагоду.

Фина в последний раз заглядывала в окна пагоды, стеклянный футляр возвращали на место, и девочке говорили:

– А теперь беги и играй.

Однажды, когда она «бегала и играла», она встретила товарища: толстого щенка гончей, очень неуклюжего и очень ласкового. Они порезвились вдвоем, потом щенок умчался, а Фина пошла в дом мыть руки, потому что щенячье представление об играх сводилось к валянию в пыли, на которое Фина с радостью согласилась.

Но, проходя мимо лучшей гостиной, она увидела, что дверь открыта, и остановилась. Был день уборки, но мисс Пэтти сделала перерыв, чтобы встретить у задней двери разносчика, который дешево продавал носовые платки, шелковые платья, шпильки и гребни для волос. Впоследствии Фина часто задавалась вопросом, заглянул ли на ферму настоящий разносчик или переодетый волшебник.

Надо сказать, что Фина была послушной девочкой. Она не проскользнула в гостиную, воспользовавшись тем, что дверь осталась открытой и никто не смотрел. Но ведь Фине не запрещалось заглядывать в комнату, поэтому она стояла в дверях и смотрела на чучело попугая, пагоду и другие вещи.

– Ой! Пагода вот-вот упадет! – сказала Фина. – Я знаю, что упадет, если кто-нибудь хлопнет дверью!

И как раз в этот миг хлопнула входная дверь, и пагода задрожала, потому что стояла на самом краю шифоньера. Одна из маленьких черных ножек подставки, вырезанных в виде когтистых лапок, действительно нависала над краем.

– Я должна ее поправить, – решила Фина. – Если я пойду звать мисс Пэтти, пагода может свалиться еще до моего возвращения.

Поэтому она быстро вошла и очень осторожно взяла подставку с пагодой и стеклянным ящиком, чтобы переставить в безопасное место.

Именно этот момент выбрал щенок гончей, чтобы ворваться в гостиную – извиваясь, лая и неуклюже перебирая лапами – и нырнуть между ног Фины. Девочка пошатнулась, споткнулась и упала. Все они свалились кучей-малой: Фина, щенок, подставка, стеклянный колпак и драгоценная пагода, которая превратилась в груду обломков.

Когда Фина поднялась, хвост щенка уже исчез за дверью, а у ее ног лежали разбросанные осколки слоновой кости и стекла: печальные руины прекрасной пагоды.

Сердце девочки, казалось, остановилось, а потом забилось так сильно и быстро, как будто в ее груди завелся паровой двигатель. Ее руки так дрожали, что она едва могла поднять осколки, но все же начала их собирать.

– Может, ее удастся склеить, – сказала она себе, – клеем или яичным белком. Так моя няня склеила фарфоровую чашку… Только кусочки такие маленькие и неровные, что я не понимаю, как их можно соединить. А мисс Пэтти через минуту вернется! Ах, если бы я была кем-то другим, а не собой! Ой, что она скажет?

Среди мелких осколков слоновой кости валялись маленькие золотые колокольчики.

– Что это? – спросила Фина. – Это не колокольчик и не…

Она подобрала нечто, лежавшее среди обломков слоновой кости и осколков стекла, и увидела, что это золотое кольцо, толстое и красивое, с рисунком, как на боках чайницы.

Фина надела его на палец, чтобы не потерять, и продолжала уныло собирать осколки. Внезапно на нее нахлынул ужас от осознания того, что она натворила – хотя в случившемся виноват был щенок, а не она. Девочка быстро задышала, лицо ее стало кривиться, и через мгновение она уже всхлипывала, шмыгала носом и терла мокрые глаза костяшками пальцев, все еще грязными после недавней игры со щенком.

Ее привел в себя чей-то голос, но не голос мисс Пэтти.

– Ваш покорный слуга, мисс, – произнес кто-то. – Что я имею удовольствие для вас сделать?

Фина опустила руки и сквозь мокрые ресницы уставилась на высокого, почтительно кланявшегося лакея. Он был одет в чудесный зеленый атлас, его длинные красивые ноги были затянуты в белые шелковые чулки, а волосы напудрены так, что казались белоснежными, как только что остриженная шерсть.

– Спасибо, – вежливо ответила Фина, продолжая всхлипывать. – Никто ничего не может для меня сделать. Ведь починить все это никому не под силу.

– Ваш покорный слуга, мисс, – повторил лакей. – Правильно ли я понял, что вы приказываете мне это починить?

– Если можно, – сказала Фина, и луч надежды осветил ее опечаленную душу. – Но, конечно… Что?!

Пагода стояла на столе – целехонькая! Казалось, она никогда не разбивалась. Целая и невредимая, она, как и прежде, красовалась на подставке из черного дерева, прикрытая сияющим стеклянным колпаком.

А лакей исчез.

– Ну и ну! Наверное, я грезила наяву, – сказала Фина. – Какой ужас! Я читала о грезах наяву, но не знала, что наяву случаются кошмары. Думаю, мне лучше вымыть руки… и лицо, – добавила она, увидев свое лицо в зеркале шифоньера – круглое, красное, в разводах пыли и слез.

В своей большой спальне на чердаке она окунула лицо в прохладную воду, налитую в таз с узором в китайском стиле. Потом стала мыть руки. И вот, когда она намылила их и принялась тереть, послышалось:

– Ваш покорный слуга, мисс. Что я имею удовольствие для вас сделать?

Снова тот самый лакей.

– Кто вы такой? – сказала Фина. – Почему вы повсюду за мной ходите?

– Я раб кольца, если позволите, мисс, – ответил лакей с новым поклоном. – И когда вы его трете, появляюсь я.

– Раб кольца? – переспросила Фина. Мыльная пена капала с ее рук на ковер. – Вы имеете в виду кольцо Аладдина?

– Да, это кольцо принадлежало упомянутому вами джентльмену, мисс.

– Но я думала, что раб кольца – джинн! Огромный, с пеной у рта, свирепый черный раб в тюрбане.

– Времена изменились, мисс, – пожал плечами лакей. – В вашей цивилизованной стране нет рабов, только слуги. Приходится идти в ногу со временем, даже если ты…

– Но я думала, раб кольца говорит по-китайски?

– Я и вправду говорю по-китайски, мисс, когда бываю в той стране. Но какой смысл говорить по-китайски с вами?

– Но скажите… О, звонят к обеду! Послушайте, мне бы не хотелось, чтобы вы появлялись так внезапно. Вы каждый раз меня пугаете.

– Тогда не надо так внезапно тереть кольцо, мисс. Именно это приводит к моему внезапному появлению. Я могу вам чем-нибудь помочь, мисс?

– Не сейчас, – сказала Фина, и лакей исчез.

Когда Фина села обедать на кухне фермы (на обед подали вкусную вареную свинину с бобами и чудесный пирог с патокой), она взяла нож и вилку с роговыми ручками и крепко их сжала. Они казались вполне реальными. Но лакей… Должно быть, он ей приснился, и кольцо тоже. Фина оставила кольцо в ящике туалетного столика наверху, боясь случайно его потереть. Она знала, как испугаются мисс Пэтти и фермер, если во время обеда вдруг откуда ни возьмись появится лакей-джинн и встанет за чьим-нибудь стулом.

Мисс Пэтти была в очень веселом настроении.

– Какая удача, отец, что разносчику понадобились китайские вещи, не так ли? Он дал мне два отреза сукна, из которых для тебя можно сшить три или четыре плаща, роскошный отрез черного шелка, полдюжины шелковых шейных платков и десять фунтов золотом.

– Да, хорошая сделка, – согласился фермер. – А раз Боб подарил пагоду тебе, ты имеешь право делать с ней все, что захочешь.

– О, мисс Пэтти, вы ведь не продали пагоду? – воскликнула Фина. – Чудесную, замечательную пагоду?

– Продала, дорогая. Но ничего, на вырученные деньги я куплю тебе новую куклу.

– Спасибо, – сказала Фина.

Но теперь, когда она знала, что красивую пагоду продали, свинина и бобы уже не казались ей такими вкусными.

Кроме того, ее очень беспокоило кольцо. Должна ли она оставить его себе? Конечно, она его нашла, но кто-то другой, наверное, потерял. И все же ей была невыносима мысль о расставании с кольцом, ведь лакей еще ничего для нее не сделал, не считая того, что починил пагоду.

После ужина Фина пошла за кольцом. Она обращалась с ним очень осторожно, чтобы ненароком не потереть, пока не оказалась в безопасном месте: одна в тихом зеленом уголке маленькой рощицы в конце сада, где орешник, каштан и граб росли так тесно, что полностью скрывали ее от посторонних глаз.

Только там она потерла кольцо, и тут же появился лакей. Но он не смог выпрямиться во весь рост под кустом, под которым спряталась Фина, поэтому попытался поклониться, стоя на коленях.

– Значит, вы мне не приснились? – спросила девочка.

– Как часто я слышал эти слова, – вздохнул раб кольца.

– Я хочу, чтобы вы мне кое-что рассказали. Да сядьте же, вы выглядите так неловко.

– Благодарю вас, мисс, вы очень заботливы для ребенка вашего возраста, и для любого другого возраста тоже. Служба теперь уже не та, что прежде.

– А теперь расскажите, откуда взялось кольцо?

– Есть семь секретов, которые я не имею права разглашать, – объявил лакей. – Один из них тот, о котором вы спросили. Но кольцо старо как мир – это я могу сказать.

– Я имею в виду, откуда оно взялось там, где я его нашла?

– А, вот вы о чем. Ну конечно же, из пагоды. Пол третьего этажа пагоды сделан двойным, и кольцо лежало под полом, а когда вы разбили пагоду, оно выкатилось. Пагоду смастерили специально, чтобы хранить в ней кольцо.

– Кто смастерил? – спросила Фина.

– Я, – гордо ответил джинн.

– И что же нам теперь делать?

– Извините, – твердо заявил лакей, – но в мои обязанности не входит давать советы.

– Но кроме советов вы сделаете все, что я прикажу?

– Да, мисс, почти. Я охотно поговорю с вами и расскажу о своих горестях…

– Я бы предпочла послушать о них в другой раз, – сказала Фина, – а сейчас, пожалуй, достаньте-ка мне куклу.

И тут же у ее ног среди опавших листьев появилась дешевая деревянная кукла. Фина потерла кольцо и, когда лакей снова появился, упрекнула его, но тот ответил:

– Вы не сказали, какая именно кукла нужна. Я служу достаточно долго, чтобы делать в точности то, что мне велят. Горести всей моей жизни состоят в том, что…

– А вы можете вернуть мне пагоду? – перебила Фина.

Пагода тут же появилась, а лакей исчез.

Фина целый день играла с прекрасной вещицей из слоновой кости, но, когда настало время пить чай, ей пришлось попросить слугу-джинна забрать пагоду обратно, потому что она боялась появиться в доме с пагодой под мышкой – что ей тогда отвечать на расспросы?

Вы думаете, что Фина стала счастливейшей девочкой в мире, раз у нее появился лакей-джинн в зеленой ливрее, раб кольца, который приносил ей все, что угодно, и бегал по ее поручениям на красивых ногах, затянутых в белые шелковые чулки? Нет, она не была счастлива.

Хорошо каждый день уходить в лес и заставлять лакея приносить самых красивых кукол, игрушки и сладости, но даже сладости скучно есть в одиночку; и что толку в игрушках или в пагодах, если некому их показать и ты не смеешь пользоваться ими нигде, кроме укромного уголка рощи?

Фина пыталась уговорить лакея поиграть с ней, но тот сказал, что это было бы уже чересчур, и снова завел разговор о своих горестях. Фина сразу поняла, что ей не удастся заинтересовать его чудесными вещами, которые он ей приносит: эти вещи ничего не значили для джинна-лакея с таким волнующим прошлым, перевидевшего бездну сокровищ.

Фина была не очень умной девочкой. Она пожелала белого пони, и, конечно, он появился, но в лесу для пони не было места; он отдавил ей ногу и попытался укусить, после чего пришлось срочно его отослать. Она мечтала о ручном ягненке, но тот так громко блеял, что фермер едва ее не застукал, поэтому пришлось убрать и ягненка. Она мечтала о всяких тщеславных, не приносящих удовлетворения вещах больше недели, прежде чем ей пришло в голову попросить маленькую девочку, чтобы было с кем поиграть.

Джинн сразу принес девочку, но это оказалась ужасная маленькая девчонка с рыжей косичкой, в расшитом черным бисером зеленом платьице. Девчонка ломала игрушки и насмехалась над Финой, когда та пыталась рассказать историю о пагоде и рабе кольца. Кроме того, в укромном уголке рощи не было места для игр, и, когда рыжая вредина ударила Фину и отобрала у нее пагоду, ничего другого не осталось, кроме как попросить джинна унести девочку. Больше Фина никогда не видела эту девчонку и не хотела видеть!

Наконец, Фина поняла, что ей нужен не только тот, с кем можно играть, но и хорошее место для игр. И вот она закрыла глаза и задумалась – так глубоко, как только может задуматься не очень умный восьмилетний ребенок, – а потом потерла кольцо и сказала:

– Пожалуйста, перенесите меня туда, где есть маленькая девочка, которая будет играть со мной, милая маленькая девочка, и где есть место для игр.

И сразу роща исчезла – как картинка волшебного фонаря, когда добрый священник меняет слайд, – и Фина оказалась в незнакомой комнате. Это была детская, очень большая и светлая, со множеством игрушек. На подоконнике стояли цветы, на стенах висели картины, а на кушетке, покрытой ярко-зеленым покрывалом с вышитыми желтыми маргаритками, лежала маленькая девочка с красивыми желтыми волосами и добрыми, веселыми голубыми глазами.

– О! – очень удивленно сказала девочка.

– О! – так же изумленно воскликнула Фина. И добавила: – Я пришла поиграть с тобой, если ты не против.

– Как замечательно! Но как ты сюда попала?

– Меня принес раб кольца.

– Раб кольца! Как чудесно!

– Да, не правда ли? А как тебя зовут?

– Элла.

– А меня – Фина. Хочешь посмотреть на моего раба кольца, Элла?

– Да… О да! – с тихим смехом ответила Элла.

Фина потерла кольцо, и появился лакей-джинн; его ноги в шелковых чулках были еще прекраснее, чем прежде.

– Пожалуйста, принесите пагоду.

Пагода упала на диван, а джинн исчез, как делал всегда, когда выполнял приказ.

Элла восхитилась пагодой, очень тщательно и убедительно, и вдруг сказала:

– А теперь я покажу тебе моего!

Она вытащила из-под подушки помятую железную штуковину и потерла ее. В ту же секунду перед ними предстал величественный полный джентльмен в вечернем костюме, с почтенными бакенбардами.

– Чем могу быть полезен, мадам? – осведомился он.

– Кто это? – прошептала Фина.

– Раб лампы, – ответила Элла. – Он говорит, что переоделся в идеального дворецкого, потому что времена изменились.

– Отошли его, – попросила Фина.

И, когда они с девочкой остались вдвоем, Фина сказала:

– Дорогая Элла, расскажи мне все о твоем слуге, а я тебе расскажу о своем.

– Ну, я нашла лампу на берегу моря, как раз перед тем, как повредила спину. Понимаешь, я упала с волнолома и еще долго не смогу ходить. Однажды я нечаянно потерла лампу, и с тех пор мой прекрасный идеальный дворецкий приносит мне все, что я захочу. А теперь смотри: я велю ему устроить все так, как он устроил вчера.

Элла потерла лампу, отдала приказ, и детская превратилась в залу дворца с мягко светящимися разноцветными лампами, задрапированную золотистыми тканями, сверкающую драгоценными камнями.

– Но разве твой дворецкий не может вылечить тебе спину?

– Нет. Время – единственный джинн, который может это сделать, говорит дворецкий. Ты не представляешь, как мне хотелось кому-нибудь все это показать! Но мне и в голову не пришло пожелать, чтобы появилась ты. Прошла всего неделя с тех пор, как я нашла лампу…

– И тебя все время оставляют одну?

– О нет, только когда я говорю, что хочу спать. А дворецкому я приказала возвращать детской обычный вид, как только повернется дверная ручка.

– Ты кому-нибудь о нем рассказывала?

– Нет! Мой дворецкий говорит, что если кто-нибудь из взрослых узнает, что у тебя есть лампа, она исчезнет. Я не могу вспомнить, так ли было в «Тысяче и одной ночи»… Возможно, это какое-то новое правило.

Две маленькие девочки весь день говорили о чудесных вещах, которые попросят у своих рабов, но были так довольны обществом друг друга, что ни разу ни о чем не попросили.

Когда Фина почувствовала, что близится время пить чай, она потерла кольцо, чтобы лакей доставил ее обратно на ферму.

– Я попрошу своего раба перенести меня в твой дом, – сказала Элла. – Он сможет сделать это так, что мне не будет больно.

Она потерла лампу, и тут же появился величественный дворецкий.

– Пожалуйста… – начала Элла.

Но великолепный дворецкий не дал ей договорить, обратившись к лакею Фины:

– Джеймс, что ты здесь делаешь?

– Служу этой молодой леди, мистер Лампус, сэр.

– Отдай мне кольцо, Джеймс.

И лакей тотчас снял кольцо с пальца Фины, очень осторожно, но решительно, и вручил кольцо дворецкому.

– О нет! Вы не имеете права забирать мое кольцо! – запротестовала Фина. – А он не имеет права вам подчиняться. Он мой раб.

– Простите, сударыня, – сказал дворецкий, становясь все более безупречным и все более похожим на того, кто знает все лучше вас, – но он не ваш раб. Он – раб кольца. А еще он лакей, а лакеи во всем мире должны подчиняться дворецким.

– Это так, мисс, – согласился лакей, – но лампа сильнее кольца.

И он схватил лампу.

– А теперь, – свирепо повернулся лакей к дворецкому, – посмотрим, как вы будете мной командовать!

Дворецкий настолько забылся, что задумчиво почесал в затылке.

– Да, – помолчав, сказал он. – Должен признать, Джеймс Кольцеус, ты меня обошел. Но к чему спорить? Это ниже достоинства такого высокого лакея, не говоря уж о достоинстве дворецкого, которому никакие слова не могут воздать должное. Ты мой раб: во-первых, кольцо у меня, а во-вторых, я дворецкий, а ты всего лишь лакей. Но я твой раб, потому что у тебя лампа. Ситуация зашла в тупик. Неужели мы не можем прийти к соглашению?

– А как же мы? – вскричала Элла.

– Нам очень жаль доставлять вам неудобства, мадам, – сказал дворецкий, – но мы официально предупреждаем, что увольняемся со службы.

– О, Лампус! – заплакала Элла. – Вы всегда были таким красивым дворецким. Я думала, вам нравится ваша должность.

– Вы заблуждаетесь, мисс, – вмешался лакей. – Никому не нравится быть в услужении, хотя и приходится с этим мириться. Мы с мистером Лампусом уходим в отставку. Может, организуем небольшой совместный бизнес и всегда будем желать вам добра, юные леди.

– Но вы не можете оставить меня здесь! – сказала Фина. – Ведь я никогда не вернусь домой. Я даже не знаю, в каком я округе.

– Вы в Окленде, мисс, – сообщил Джеймс.

– Такого места не существует.

– Прошу прощения, мадам, – вмешался дворецкий, – но существует. Это в Новой Зеландии.

– Не плачьте, мисс, – сказал Джеймс. – Если мистер Лампус позволит, я отнесу вас домой.

– И тогда я никогда больше не увижу Эллу.

– О, велите Лампусу потереть кольцо и сделать так, чтобы я переехала и жила рядом с Финой в Англии! – воскликнула Элла. – Если он это сделает, остальное меня не волнует. Я бы предпочла иметь одну подругу, чем двадцать рабов.

– Весьма уместное замечание, мэм, – одобрительно произнес дворецкий. – Есть ли еще что-нибудь, что мы могли бы для вас сделать?

– Пагода, – сказала Фина. – Вот бы вернуть ее мисс Пэтти так, чтобы она не лишилась вещей, ради которых ее продала, и не узнала, что в пагоде было кольцо.

– Считайте, что все сделано, госпожа. – Раб лампы погладил свои почтенные бакенбарды. – А теперь, если вы готовы, ваш лакей проводит вас домой.

– До свидания, до свидания, – сказали девочки, целуя друг друга.

Потом Фина закрыла глаза и очутилась в лесу в Суссексе – одна.

– Неужели мне все приснилось? – спросила она и побрела домой пить чай.

Первое, что она увидела, была стоящая на чайном столике пагода! А уж потом она заметила моряка с загорелым лицом, который жевал горячий тост с маслом, сидя в виндзорском кресле.

– Ну-ка, посмотри, кто тут! – сказала мисс Пэтти. – Это мой брат Боб, он недавно вернулся домой. И он встретил того разносчика и выкупил пагоду, дав за нее два фунта и какаду с ярким хохолком, которого привез из-за границы. А десять соверенов, которые всучил мне старый нечестивец, оказались фальшивыми. Но платья и ткань хороши. Что за удивительный мир!

Фина тоже так думала.

Но самое странное во всей этой истории то, что через полгода в соседнем доме в Тутинге, где жила Фина, поселились новые люди, приехавшие из Новой Зеландии. И девочку в этом семействе звали Элла!

Фина сразу ее узнала, но Элла забыла ее, забыла о прекрасном безупречном дворецком и безупречном лакее, о лампе, кольце и обо всем остальном. Возможно, долгое морское путешествие плохо сказывается на памяти.

Так или иначе, две маленькие девочки теперь – близкие подруги, и Элла любит слушать, как Фина рассказывает историю двух рабов, хотя и не верит ни единому слову.

Потом отец Фины и отец Эллы переехали из Тутинга. Обе семьи сейчас живут в прекрасных домах в Хаслмире, и у Фины есть белый пони, а у Эллы – каштановый. Их отцы теперь очень богаты. Оба они получили должности менеджеров в филиалах компании «Лампус, Кольцеус и компания – инженеры-электрики». Мистер Лампус работает в отделе освещения, а мистер Кольцеус возглавляет отдел звонков, которые всегда звонят красиво. И я слышала, что отец Эллы и отец Фины, вероятно, станут партнерами боссов.

Фина упросила отца купить ей пагоду, и эта вещица стоит на буфете в их красивой гостиной. Фина иногда спрашивает у пагоды, не приснилась ли ей вся история, но в ответ не получает ни слова.

Конечно, мы-то с вами знаем, что каждое слово в этой истории – правда.

Зачарованная жизнь, или принцесса и лифтер

Жил-был принц, отец которого потерпел неудачу в бизнесе и потерял все, что имел – корону, королевство, деньги, драгоценности и друзей. Это произошло из-за того, что король слишком любил машины. Он мастерил действующие модели своих изобретений, и у него не хватало времени на королевские обязанности.

Итак, он лишился своего трона. Во французской истории был король, который тоже любил машины, особенно часы, и лишился всего, даже головы. Однако король нашей истории сохранил голову, а когда ему больше не разрешили издавать законы, вполне довольствовался тем, что продолжал мастерить машины. А поскольку его машины были гораздо лучше его законов, вскоре он обзавелся небольшим прибыльным делом и смог купить дом в другом королевстве, где устроился с женой и сыном.

Дом был одним из восхитительных особняков, названных в честь королевы Анны (той самой, о чьей смерти до сих пор так часто говорят и которую так справедливо оплакивают), с витражной парадной дверью, с вымощенной разноцветными плитками дорожкой, с фронтонами там, где в них нет никакой нужды, с прекрасными геранями и кальцеоляриями в палисаднике и красивым фасадом из красного кирпича. Задняя часть дома была из желтого кирпича, потому что задняя часть не так заметна.

Королю, королеве и принцу славно жилось в этом доме. Королева срезала засохшие герани золотыми ножничками и мастерила причудливые безделушки для распродаж. Принц ходил в военный колледж, а король занимался своими делами. Потом принц стал учеником отца, очень трудолюбивым, не имеющим ничего общего с теми праздными подмастерьями, которые играют в кости на надгробье на картине мистера Хогарта[10].

Когда принцу исполнился двадцать один год, мать позвала его к себе. Она отложила блокнот, который разрисовывала для школьной распродажи изящным цветочным узором, и сказала:

– Дорогой сын, ты получил на совершеннолетие обычные подарки: серебряный портсигар и серебряный спичечный коробок; красивый набор кистей с твоими инициалами; саквояж «гладстон», также богато украшенный инициалами; полное собрание сочинений Диккенса и Теккерея; авторучку в виде лебедя в золотой оправе и сердечное благословение отца и матери. Но у меня есть для тебя еще один подарок.

– Ты слишком добра, мама, – сказал принц, теребя шелка цвета настурции.

– Не суетись и выслушай меня, – продолжала королева. – Когда ты был младенцем, твоя крестная мать, фея, преподнесла тебе самый ценный подарок – зачарованную жизнь. Пока жизнь хранится в надежном месте, ничто не может причинить тебе вреда.

– Как восхитительно! – воскликнул принц. – Тогда, мама, ты могла бы отпустить меня в море. Со мной там ничего не случится.

– Да, мой дорогой, – сказала королева, – но осторожность никогда не помешает. Я хранила твою зачарованную жизнь все эти годы, но теперь ты достаточно взрослый, чтобы самому позаботиться о ней. Позволь дать тебе совет: подыщи для нее надежный тайник. Ценные вещи никогда не следует носить с собой.

И она протянула принцу зачарованную жизнь, а он взял ее, поцеловал маму и поблагодарил за прекрасный подарок. Потом принц вынул кирпич из стены виллы и спрятал за ним свою жизнь. Кирпичи в стенах вилл времен королевы Анны довольно легко вынимаются.

Надо сказать, что отец принца был королем Богемии, поэтому принца звали Флоризель – это их родовое имя. Но когда король занялся бизнесом, он стал зваться Рекс Блумсбери, а его грандиозная патентная компания, производящая скоростные лифты, называлась «Р. Блумсбери и компания», поэтому принц был известен как Ф. Блумсбери: король не хотел выдавать, что его сын – Флоризель, принц Богемии. С сожалением должна сказать, что мать называла сына Флорри, пока тот не стал совсем взрослым.

Король страны, где жил Флоризель, был очень предприимчивым человеком. Едва узнав о существовании лифтов (а это случилось не скоро, потому что никто не оповещает короля о подобных пустяках), он заказал для своего дворца один из самых лучших лифтов. На следующий день дворцовый лакей принес визитную карточку, на которой значилось: «Мистер Ф. Блумсбери, Р. Блумсбери и компания».

– Впустить, – распорядился король.

– Доброе утро, сир, – сказал Флоризель, кланяясь с безупречной грацией, свойственной принцам.

– Доброе утро, молодой человек, – отозвался король. – Итак, насчет лифта…

– Да, сир. Могу я спросить, сколько ваше величество готовы потратить…

– О, цена неважна, – перебил король, – все покроют налоги.

– Тогда осмелюсь предложить вам высший класс и наш особый дизайн «Аргентинелла» – белые атласные подушки, резное дерево, инкрустированное слоновой костью и украшенное жемчугом, опалами и серебром.

– Золотом, – коротко ответил король.

– Золото не сочетается с жемчугом и слоновой костью, – твердо заявил Флоризель. У него был превосходный вкус. – Золотой узор – мы называем его «Анрирадия» – украшается сапфирами, изумрудами и черными бриллиантами.

– Я выбираю золотой узор, – сказал король, – но вы должны провести небольшой специальный лифт в покои принцессы. Думаю, ей как раз понравится узор «Аргентинелла» – вижу, в вашем проспекте он назван «простым и девичьим».

Итак, Флоризель записал заказ, и золотой, сапфировый и изумрудный лифт был сделан и запущен. Придворные так обрадовались, что все время поднимались и спускались в лифте, отчего спустя неделю пришлось заказать новые синие атласные подушки.

Затем принц распорядился запустить лифт принцессы с дизайном «Аргентинелла», и сама принцесса Кандида пришла посмотреть на работу. Они с Флоризелем встретились, их глаза встретились, их руки встретились… Когда он поймал принцессу и оттащил назад как раз вовремя, чтобы спасти от тяжелого стального прута, который опускали на место.

– Вы спасли мне жизнь, – сказала принцесса.

Но Флоризель не смог вымолвить ни слова. Его сердце билось слишком быстро и как будто не на своем обычном месте, под жилетом, а в горле.

– Кто вы? – спросила принцесса.

– Я инженер, – ответил принц.

– О боже! А я подумала, что вы принц. Вы больше похожи на принца, чем любой другой принц, с какими я встречалась.

– Хотел бы я быть принцем, – сказал Флоризель, – хотя еще три минуты назад об этом не задумывался.

Принцесса улыбнулась, потом нахмурилась и ушла.

Флоризель сразу вернулся в кабинет, где его отец, мистер Рекс Блумсбери, сидел за письменным столом. Утро бывший король провел в конторе, а вторую половину дня – в мастерской.

– Отец, – сказал принц, – просто не знаю, что со мной такое. Я хотел бы быть принцем!

Король и королева Богемии никогда не говорили своему сыну, что он принц, ибо что толку быть принцем, если у тебя никогда не будет королевства?

Король, Р. Блумсбери, эсквайр, посмотрел на сына поверх очков и спросил:

– Но почему?

– Потому что я по уши влюбился в принцессу Кандиду.

Отец задумчиво почесал нос авторучкой.

– Хм! Высоко же ты метишь с выбором.

– Выбор! – в смятении воскликнул принц. – Ни о каком выборе и речи не идет. Она просто посмотрела на меня, и я погиб, как ты не понимаешь? Я не хотел влюбляться. О, отец, мне так больно! Что же делать?

После долгой паузы, полной размышлений, отец ответил:

– Терпеть, я полагаю.

– Терпеть? Но это нестерпимо. Если я не буду видеть ее каждый день, я не вытерплю. Все остальное в мире не имеет для меня ни малейшего значения.

– Боже, – пробормотал отец.

– Разве я не могу переодеться принцем и попытаться хоть немного понравиться ей?

– Маскировка, которую ты предлагаешь, в настоящее время нам совершенно не по средствам.

– Тогда я переоденусь лифтером, – сказал Флоризель.

Более того, он так и сделал. Отец не вмешивался. Он считал, что молодые люди должны сами решать свои любовные проблемы.

Итак, когда лифт был достроен и принцесса и ее придворные дамы столпились вокруг, чтобы впервые на нем подняться, Флоризель пришел в белых атласных бриджах, сюртуке с перламутровыми пуговицами и в башмаках с серебряными пряжками. В лацкане его сюртука, где обычно на свадьбе носят цветок, красовалась крошечная опаловая булавка.

Увидев лифтера, принцесса сказала:

– Девушки, ни одна из вас не должна входить в лифт, запомните! Он мой. Можете воспользоваться другим или подняться по перламутровой лестнице, как обычно.

Затем принцесса вошла в лифт, серебряные дверцы щелкнули, и кабинка пошла вверх, унеся только ее и его.

На принцессе было белое шелковое платье в тон новому лифту и туфли с серебряными пряжками. Шею ее обвивала нитка жемчуга, темные волосы поддерживала серебряная диадема с опалами, в руке она держала букетик жасмина.

Когда лифт ушел, самая молодая дама прошептала:

– Какая красивая пара… Они созданы друг для друга. Какая жалость, что он лифтер, ведь с виду он точь-в-точь принц.

– Придержи язык, глупая! – сказала старшая фрейлина и дала ей пощечину.

Принцесса все утро поднималась и спускалась в лифте, а когда ей пришлось, наконец, выйти из кабинки, потому что дворцовый колокол прозвонил три раза, а жареный павлин остывал, старшая фрейлина заметила, что лифтер прикрепил к своему сюртуку опаловой булавкой цветок жасмина.

Старшая фрейлина зорко следила за принцессой, но с того первого дня Кандида, казалось, поднималась и спускалась в лифте только тогда, когда это было действительно необходимо, к тому же каждый раз брала с собой младшую фрейлину. Поэтому, хотя лифтер всегда носил цветок в петлице, не было никаких оснований полагать, что жасмин дарит ему не матушка.

– Наверное, я глупая, подозрительная девица, – сказала старшая фрейлина. – Конечно, ее просто поначалу забавлял лифт. Как может принцесса увлечься лифтером?

А ведь когда люди влюблены, они пойдут на любой риск, чтобы выяснить, отвечают ли им взаимностью. Но, полностью убедившись, что их тоже любят, они начинают вести себя осторожно.

Семьдесят пять раз поднявшись и спустившись в лифте в тот самый первый день, принцесса уже не сомневалась, что лифтер ее любит. Не то чтобы он об этом говорил, но Кандида была умницей и увидела, как он поднял оброненный ею цветок жасмина и поцеловал, когда она притворилась, что не смотрит… А он притворился, будто не подозревает, что она заметила. Конечно, принцесса влюбилась в него с того момента, как они встретились, и глаза их встретились, и руки. Она говорила себе, что полюбила его потому, что он спас ей жизнь, но на самом деле вовсе не поэтому.

Итак, будучи уверенной в его любви, она начала осторожничать.

– Раз он любит меня, то найдет способ заявить об этом прямо. Его дело – позаботиться о том, чтобы невозможное стало возможным, – сказала она себе.

Что касается Флоризеля, он был абсолютно счастлив. Он видел принцессу каждый день, и, когда занимал свое место в лифте, там на атласной подушке всякий раз лежал свежий цветок жасмина. Он вставлял его в петлицу и носил, думая о том, как в тот первый чудесный день принцесса уронила такой же цветок, а он его поднял, когда она притворилась, что не смотрит, а он притворился, будто в это поверил. Но все же ему хотелось знать, как именно цветок жасмина появляется здесь каждый день и кто его приносит. Возможно, его приносила самая юная фрейлина, но Флоризель в этом сомневался.

Поэтому однажды утром он пришел во дворец ни свет ни заря, гораздо раньше обычного и, не увидев цветка, спрятался за белой бархатной шторой и стал ждать. И кто, как вы думаете, прокрался на цыпочках к лифту? Сама принцесса, свежая, как утро, в белом муслиновом платье, с серебряной лентой на прелестной талии и букетиком жасмина в руке. Она вынула из букета один цветок, поцеловала его, положила на белое атласное сиденье лифта… А когда сделала шаг назад, увидела лифтера.

– О! – сказала Кандида и покраснела, как ребенок, которого застигли во время шалости.

– О! – сказал Флоризель, взял жасмин и начал его целовать.

– Зачем вы это делаете? – спросила принцесса.

– Потому что вы это сделали, – ответил принц. – Я же видел. Хотите притворяться и дальше?

Принцесса не нашлась, что сказать, поэтому промолчала.

Флоризель подошел к ней совсем близко.

– Раньше я хотел быть принцем, но теперь не хочу. Лучше быть инженером. Будь я принцем, я никогда бы вас не увидел.

– Я не хочу, чтобы вы были другим, – ответила принцесса и наклонилась, чтобы понюхать жасмин в его петлице.

– Значит, мы помолвлены, – сказал Флоризель.

– В самом деле? – спросила Кандида.

– А разве нет?

– Да, полагаю, помолвлены, – согласилась она.

– Прекрасно! – И Флоризель поцеловал принцессу. А когда она тоже поцеловала его, спросил: – Ты уверена, что согласна выйти замуж за инженера?

– Конечно, согласна, – заверила принцесса.

– Тогда я куплю обручальное кольцо.

С этими словами он снова ее поцеловал. Тогда Кандида отдала ему весь букет, перецеловав сперва каждый цветочек, он в ответ тоже вручил ей подарок, и они расстались.

– Мое сердце принадлежит тебе, – на прощанье сказал Флоризель, – и моя жизнь в твоих руках.

– Моя жизнь принадлежит тебе, – отозвалась принцесса, – и мое сердце в твоем сердце.

А теперь я с сожалением должна сказать, что кое-кто в это время подслушивал за портьерой. Когда принцесса ушла завтракать, а лифтер спустился в лифте, кое-кто вышел и сказал:

– Ага!

То был злой, уродливый, несносный курносый паж, который сам хотел жениться на Кандиде. У него не было никаких шансов получить руку принцессы, да и не могло быть, потому что его отец был всего лишь богатым пивоваром. Но паж считал себя намного выше лифтера. Он относился к тому типу скользких парней, которые везде пролезут, если найдут хоть малейшую лазейку, и вот он пошел к королю и рассказал, что видел, как принцесса ранним утром целовалась с лифтером.

Король назвал пажа лживым псом и за то, что тот посмел распускать такие слухи, швырнул его в тюрьму, где доносчикам, надо сказать, самое место. И все-таки король решил самолично проверить, соврал или нет курносый паж.

Итак, спозаранку его величество затаился у лифта и увидел, как принцесса крадется на цыпочках, едва касаясь пола маленькими розовыми пальчиками. Потом пришел лифт (с дизайном «Аргентинелла») и из него вышел лифтер. И принцесса дала ему поцеловать жасмин, а после вставила цветок в его петлицу.

Тут король выпрыгнул из засады и страшно их напугал.

Флоризеля отвели в темницу, а принцессу заперли в ее комнате, оставив ей для компании только старшую фрейлину.

Принцесса рыдала весь день и всю ночь, но ей удалось спрятать в маленькую книжечку стихов подарок, который преподнес ей принц. Вот только старшая фрейлина заметила, как принцесса это сделала.

Флоризеля приговорили к смертной казни за то, что он хотел жениться на девушке намного выше его по положению. Но когда на его шею опустился топор, лезвие разлетелось на куски, а шея ничуть не пострадала. Послали за другим топором и сделали еще одну попытку. И снова топор раскололся, куски полетели во все стороны, а когда их подобрали, они превратились в страницы, исписанные стихами.

Поэтому казнь отложили на завтра.

Тюремщик рассказал о случившемся курносому пажу, когда принес ему обед: зеленую воду и заплесневелые корки.

– Трюк не удался, – сказал тюремщик. – Два топора разломались на куски, и обломки превратились в мусор. Палач говорит, у этого негодяя зачарованная жизнь.

– Так и есть, – ответил уродливый паж, обнюхивая корки курносым носом. – Я знаю об этом все, но не скажу королю, пока тот не дарует мне прощение и нормальную еду. Например, жареную свинину с луком. Так ему и передай.

Тюремщик передал все королю, и король даровал пажу прощение и свинину.

Тогда паж рассказал:

– У лифтера зачарованная жизнь. Я слышал, как он говорил об этом принцессе. Более того, он отдал жизнь ей на хранение, и она сказала, что спрячет подарок в надежном месте!

Король велел старшей фрейлине наблюдать за принцессой. Фрейлина так и поступила и увидела, как принцесса взяла зачарованную жизнь Флоризеля и спрятала в букете жасмина. Фрейлина взяла жасмин и отдала королю, а тот сжег букет. Но принцесса заранее успела перепрятать жизнь, вынув ее из цветов.

Флоризеля попытались повесить. Конечно, у него была еще и обычная жизнь, а не только зачарованная, король же хотел, чтобы Флоризель остался вообще без жизни. Тысячи людей собрались, чтобы посмотреть, как повесят нахального лифтера… Казнь продолжалась все утро, и одна за другой пришли в негодность семь новехоньких веревок: они превращались в длинные гирлянды из жасмина, которые предпочитали рассыпаться, чем погубить такого красивого лифтера.

Король пришел в ярость, но успокоился, сообразив, что принцесса, должно быть, вынула из цветов жасмина зачарованную жизнь и положила в другое место, когда старшая фрейлина отвернулась.

Как оказалось впоследствии, все время, пока Флоризеля пытались повесить, Кандида держала его жизнь в руках. Старшая фрейлина была умна, но не умнее принцессы.

На следующее утро старшая фрейлина принесла королю серебряное зеркало принцессы и сказала:

– Зачарованная жизнь – здесь, ваше величество. Я видел, как принцесса прятала ее под рамкой.

Так и было, но фрейлина не видела, что принцесса сразу после этого вынула жизнь.

Король разбил зеркало и приказал утопить бедного Флоризеля в дворцовом пруду.

К рукам и ногам лифтера привязали большие камни и бросили его в воду. Но камни превратились в пробки и удерживали Флоризеля, пока он плыл к берегу. А когда его снова схватили, на каждой пробке нашли красивое изображение лица Кандиды – такое лицо она видела каждое утро в своем зеркале.

Надо сказать, что как раз в то время король и королева Богемии, отец и мать Флоризеля, уехали на две недели в отпуск в приморский город Маргейт.

– У нас будет настоящий праздник, – сказал король. – Мы забудем о мире и не станем даже смотреть на газеты.

Но на третий день им надоело забывать о мире. Муж и жена втайне друг от друга купили по газете и прочитали их на пляже, после чего бросились обратно в пансион и встретились на его ступеньках. Королева заплакала, а король обнял ее на пороге, к ужасу других жильцов, которые смотрели на них из окон. Супруги устремились на вокзал, оставив в пансионе свой багаж и изумленных жильцов, и наняли поезд специального назначения, который доставил их в город. Потому что король с королевой прочли в газетах, что лифтера казнят каждое утро с девяти до двенадцати.

Да, до сих пор ни одна из казней не закончилась смертью, но в любой момент зачарованную жизнь могли отобрать, и тогда пришел бы конец ежедневным казням… Очень страшный конец.

Прибыв в столицу, король и королева Богемии кликнули извозчика, который отвез их во дворец. Площадь перед дворцом была полна людей.

– Что здесь происходит? – спросил король Богемии.

– Да все из-за лифтера, – объяснил зевака в очках и соломенной шляпе. – У него жизней не меньше, чем у кошки. Сегодня утром его пытались сварить в кипящем масле, но масло превратилось в лепестки белой розы, а огонь под котлом стал кустом белой розы. А теперь король послал за принцессой Кандидой и намерен с ней разобраться. Потрясающе интересные события.

– Не сомневаюсь, – согласился отец лифтера.

– Конечно, – продолжал зевака в очках, – каждый, кто читал исторические книжки, знает, что у лифтеров не бывает зачарованной жизни. Но наш король никогда не изучал историю, поэтому не понимает, что лифтер – переодетый принц. Вопрос в том, выяснит ли он это вовремя? Не могу понять, почему лифтер не признается в своем благородном происхождении и не покончит с комедией.

– Может, он и сам не знает, что он принц, – сказал король Богемии.

Он подал руку жене, и им удалось протиснуться в большой зал совета, где на золотом троне восседал король, окруженный придворными лордами, судьями в париках и другими личностями в пышных нарядах.

Флоризель, закованный в тяжелые цепи, стоял в благородной позе на углу подножия трона. На другом углу стояла принцесса, глядя на возлюбленного прелестными серыми глазами.

– Что ж, – сказал король, – я устал от дипломатии и такта, а старшая фрейлина – не такой уж Шерлок Холмс, как я думал, поэтому давайте будем откровенны и честны. У тебя есть зачарованная жизнь, лифтер?

– Не могу сказать, что есть, – ответил Флоризель. – Моя жизнь мне больше не принадлежит.

– Он отдал ее тебе? – спросил у дочери король.

– Я не умею лгать, отец, – сказала принцесса так, словно ее звали Джордж Вашингтон, а не Кандида. – Да, он отдал ее мне.

– Что ты с ней сделала?

– Прятала ее то здесь, то там. Я спасла его жизнь, а он однажды спас мою.

– Где же эта жизнь? Как ты справедливо заметила, лгать ты не умеешь.

– Если я расскажу, дашь ли ты королевское слово, что казнь, назначенная на это утро, действительно станет последней? Ты можешь уничтожить вещь, в которой я спрятала зачарованную жизнь, и убить его. Но ты должен пообещать не просить меня перепрятать жизнь в другое место, потому что я устала от игры в прятки.

Все судьи и лорды, и простые люди от всей души пожалели принцессу, потому что решили, что казни свели ее с ума.

– Даю королевское слово, – сказал с трона король. – Я больше не буду просить тебя прятать зачарованную жизнь. Вообще-то я с самого начала был против пряток. Итак, где ты хранишь его жизнь?

– В моем сердце, – ответила принцесса так храбро и громко, что ее услышали все в большом зале. – Ты не можешь забрать его жизнь, не забрав мою, а если заберешь мою, можешь забрать и его, потому что без меня он не захочет жить.

И, перепрыгнув через ступени трона, она подбежала к Флоризелю. Его кандалы зазвенели, когда принцесса его обняла.

– Боже мой! – сказал король, потирая нос скипетром. – Что за нелепая ситуация.

Принцесса счастливо рассмеялась.

– О, моя мудрая принцесса, – прошептал Флоризель, – ты так же умна, как и мила, и так же мила, как и прекрасна.

В зале воцарилась напряженная тишина.

– Право слово, – сказал король, – даже не знаю, как быть…

Родители Флоризеля успели пробраться в первый ряд толпы, и теперь отец принца подал голос:

– Ваше величество, разрешите сказать. Возможно, я смогу помочь вам принять верное решение.

– О, хорошо, – отозвался с трона король, – давайте. А то я что-то совсем растерялся.

И король Богемии начал:

– Вы видите перед собой человека, известного в мире науки и бизнеса как Р. Блумсбери, изобретателя и обладателя патентов на многие механические новинки, в том числе на громоотвод. Я основал компанию, председателем которой являюсь. Молодой лифтер, чьи оковы, если позволите заметить, выполнены в крайне неудачном дизайне, – мой сын.

– Само собой, он должен быть чьим-то сыном, – заметил король.

– Ну, так уж случилось, что он мой сын. И, насколько я понимаю, вы не считаете его подходящей парой для вашей дочери.

– Я не хочу задеть ваши чувства… – начал отец Кандиды.

– Вот-вот. Так знайте, о король на троне и все остальные, что этот молодой лифтер – не кто иной, как Флоризель, принц Богемии. Я – король Богемии, а это моя жена, королева.

С этими словами он достал из кармана корону и надел. Его жена сняла шляпку, достала из ридикюля корону и надела, а корону Флоризеля передала принцессе, и та водрузила ее на голову возлюбленного, поскольку его руки были закованы в цепи.

– Ваше убедительное объяснение все меняет, – сказал король и спустился с трона, чтобы поприветствовать гостей. – Благословляю вас, дети мои! Эй, кто там? Снимите с него цепи! Надеюсь, вы не обиделись, Флоризель, – добавил король, обращаясь к принцу. – Видите ли, инженер – это всего лишь инженер, а принц – это принц, хоть и лишенный королевства. Вас устроит, если свадьба состоится через полчаса?

Принц с принцессой поженились и до сих пор живут очень счастливо. Они будут жить столько, сколько захотят, а когда Кандида умрет, Флоризель тоже умрет, потому что она все еще носит его жизнь в своем сердце.

Король Билли

– Знаешь, Уильям, – сказал двоюродный дед Билли Кинга, – ты уже достаточно взрослый, чтобы самому зарабатывать на жизнь, поэтому я найду тебе хорошую должность в конторе. В школу ты не вернешься.

Кровь Билли Кинга застыла в жилах. Он со слезами на глазах посмотрел сквозь коричневые жалюзи на Клермонт-сквер в Пентонвилле, где жил его дед. Хотя дед и считал его достаточно взрослым, чтобы зарабатывать на жизнь, Билли был еще настолько юн, что его возмутила мысль о работе в конторе: там он никогда ничего не достигнет, ничего не заработает, ничего на свете не повидает, а только будет из года в год складывать скучные цифры.

«Плевать, – подумал Билли. – Я сбегу и возьму судьбу в собственные руки. Займусь чем-нибудь интересным. Хотелось бы мне знать, можно ли выучиться на пиратского капитана или на разбойника с большой дороги?»

На следующее утро Билли встал очень рано, пока все еще спали, и убежал.

Он бежал, пока не запыхался, после шел, пока не потерял терпение, а потом снова побежал. Так, чередуя ходьбу и бег, он добрался, наконец, до двери здания, над которой висела большая вывеска, гласившая: «Бюро трудоустройства безработных».

– Я и есть безработный, – сказал себе Билли.

Витрину прикрывал большой обтянутый зеленым сукном ставень, а к сукну были пришпилены белые карточки с написанными на них вакантными должностями. И первым делом Билли прочел на карточке свою фамилию (а «кинг» по-английски значит «король»).

– Я пришел туда, куда надо, – обрадовался Билли Кинг и стал читать дальше: – «Требуется надежный король. Навыки работы обязательны».

«Боюсь, это не для меня, – подумал Билли. – Уж не знаю, чем занимается надежный король, но навыков работы у меня нет, ведь я еще ни разу такое не пробовал».

Он продолжал читать: «Требуется надежный король. Добросовестный, быстро соображающий, усердный и готовый трудиться».

– Трудиться-то я готов, – сказал Билли. – И я достаточно быстро соображаю – во всяком случае, что касается игры в теннис или в футбол, – но я не знаю, чем занимаются надежные короли.

И он перешел к другой карточке: «Требуется уважаемый король, который возьмет на себя руководство парламентом, будет помогать кабинету министров, реформировать армию, торжественно открывать распродажи, школы искусств и в общем и в целом приносить пользу государству».

Билли покачал головой и сказал:

– Ну и каторжная работенка.

Следующая карточка гласила: «Требуется компетентная королева, экономный и хороший менеджер».

– За королеву я точно не сойду, – вздохнул Билли и уже начал печально отворачиваться, как вдруг заметил маленькую карточку в правом верхнем углу суконного поля: «Требуется трудолюбивый король, можно без опыта работы».

– Почему бы не попытаться? – решил Билли, открыл дверь бюро трудоустройства и вошел.

В конторе стояло несколько столов. За ближайшим сидел лев с пером за ухом и диктовал что-то единорогу, который писал рогом в одной из «Синих книг».[11] Билли заметил, что рог заточен до остроты хорошего свинцового карандаша – так может заточить карандаш только учитель рисования, делая вам одолжение.

– Вроде вам нужен король? – робко спросил Билли.

– Нет, не нужен, – ответил лев, повернувшись к Билли так быстро, что тот пожалел о своих словах. – Место занято, юноша, вакансия закрыта.

Билли пошел прочь, сильно удрученный, но тут единорог сказал:

– Поспрашивайте за другими столами.

Итак, Билли перешел к следующему столу, за которым печально сидела лягушка. Но лягушке нужны были не короли, а президенты, а орел за соседним столом заявил, что ему требуются только императоры, да и то очень редко. В самом конце длинной комнаты Билли увидел за столом толстую свинью в очках, которая читала кулинарную книгу.

– Вам нужен король? – спросил Билли. – Правда, у меня нет опыта работы.

– Думаю, вы подойдете, – сказала свинья, со стуком захлопнув книгу. – Вы трудолюбивый? Такой, как написано в объявлении?

– Наверное, – ответил Билли и честно добавил: – Особенно если работа мне нравится.

Свинья вручила ему квадратик серебристого пергамента со словами:

– Вот направление.

На пергаменте было написано: «Королевство Плюримирегия. Билли Кинг, уважаемый Монарх. Без опыта работы».

– Вам лучше добираться почтой, – сказала свинья. – Успеете пятичасовой.

– Но почему… как… где это королевство? – спросил Билли.

– Понятия не имею, – ответила свинья, – но почтовое ведомство знает все. Как? Очень просто: привязываете на шею бирку с адресом и укладываетесь в ближайший почтовый ящик. Кто касается «почему» – ну это глупый вопрос, ваше величество. Разве вы не знаете, что почта всегда берет на себя заботу о королях?

Билли аккуратно убирал адрес в то, что было бы кармашком для часов, если бы у него имелись родственники, способные подарить ему часы, когда дверь тихо отворилась и вошла маленькая девочка. Она посмотрела на льва, единорога и других занятых своими делами животных, и они, похоже, ей не понравились. Девочка оглядела длинную комнату, заметила Билли и направилась прямиком к нему.

– Вы мне не поможете? – спросила она. – Я хочу стать королевой. В объявлении сказано, что опыт работы не требуется.

Это была очень бедно одетая маленькая девочка с чистым, круглым, румяным личиком, меньше всего похожая на королеву с опытом работы.

– Я здесь не работаю, малышка, – ответил Билли.

А свинья сказала:

– Спросите за соседним столом.

За соседним столом сидела ящерица, но такая большая, что скорее смахивала на аллигатора, разве что морда ее была не такой злобной.

– Поговорите с ней, – посоветовала девочке свинья, а ящерица подалась вперед, опершись передними лапами о стол, как делает помощник торговца тканями, когда спрашивает: «Что еще желаете?»

– Не хочется мне с ней разговаривать, – пробормотала девочка.

– Чепуха, маленькая глупышка! – ласково сказал Билли. – Она тебя не съест.

– Ты уверен? – очень серьезно спросила девочка.

– Послушай, моя фамилия Кинг – Король, поэтому я получил работу короля. А тебя разве зовут Королева?

– Меня зовут Элиза Макуин, – сказала девочка. – А «куин», как ты знаешь, означает «королева».

– Значит, она подойдет? – спросил ящерицу Билли.

– Я бы сказала – идеально подойдет, – ответила ящерица с улыбкой, которая не очень-то ей шла. – Вот направление.

И она вручила девочке бумагу, в которой было написано: «Королевство Алексанасса. Королева без опыта работы. Усердная, услужливая и желающая учиться».

– Ваши королевства, – добавила ящерица, – находятся на соседних островах.

– Значит, мы будем часто видеться, – сказал девочке Билли. – Гляди веселей! Мы могли бы путешествовать вместе.

– Нет, – заявила свинья. – Королевы отправляются по железной дороге, чтобы как можно скорее привыкнуть к личному поезду. А теперь идите. Моя коллега ее проводит.

– Ты уверен, что меня не съедят? – спросила Элиза.

Билли был уверен, что ничего подобного не случится, хотя не знал, откуда у него такая уверенность. Поэтому он сказал:

– До свидания. Надеюсь, ты хорошо устроишься на новом месте.

Он зашел в дорогую канцелярскую лавку на другой стороне улицы и купил за пенни багажную бирку. Надписав бирку и повесив ее на шею, он улегся в почтовый ящик на главпочтамте. Остальные письма послужили ему удобной постелью, и Билли заснул, а когда проснулся, его подхватил почтальон и доставил в только что открывшийся для дневных заседаний парламент в столице Плюримирегии.

Воздух Плюримирегии был чистым и голубым, не то что воздух Клермонт-сквер в Пентонвилле. Если смотреть с возвышения в центре города, где стояли здания парламента, холмы и леса вокруг города казались спокойными и зелеными. Сам городок, маленький и очень красивый, походил на городки из старых иллюстрированных книг. Его окружала огромная стена, на которой росли апельсиновые деревья, и Билли задумался, разрешено ли там собирать апельсины.

Когда специальный лакей открыл ему двери парламента, Билли сказал:

– Здравствуйте, я пришел по поводу работы…

– Короля или повара? – спросил лакей.

Билли очень рассердился.

– Разве я похож на повара?

– Вопрос в том, похожи ли вы на короля? – парировал лакей.

– Если я взойду на трон, вы пожалеете о своих словах, – сказал Билли.

– Если вы взойдете на трон, вы долго на нем не просидите, – фыркнул лакей. – О чем тут спорить? Да и времени на споры нет. Проходите.

Билли вошел, и лакей подвел его к премьер-министру, который сидел с соломинками в волосах и ломал руки.

– Доставлено по почте, ваша светлость, – сказал лакей. – Из Лондона.

Премьер-министр перестал ломать руки и протянул одну из них Билли.

– Вы мне подходите! Через минуту я введу вас в курс дела. Но сначала выньте соломинки из моих волос, ладно? Я сунул их туда только потому, что мы не могли найти подходящего короля, а я считаю, что соломинки стимулируют мой мозг в кризисных ситуациях. Конечно, как только вы взойдете на трон, никто уже не попросит вас об услуге.

Билли вытащил соломинки.

– Все вытащили? – уточнил премьер-министр. – Спасибо. Ну вот, теперь вы официально вступили в должность и шесть месяцев будете на испытательном сроке. Вам не нужно делать ничего такого, что вам не захочется делать. Итак, ваше величество, завтрак подается в девять. Позвольте проводить вас в королевские покои.

Спустя десять минут Билли вылез из серебряной ванны, наполненной ароматной водой, и облачился в самую роскошную одежду, какую когда-либо видел – сплошь из первосортного, мягкого шелка. На золотых каблуках его сапог красовались золотые шпоры.

Впервые в жизни Билли причесался с удовольствием, а не из чувства долга, и убедился, что ни под одним ногтем нет траурной каймы. Потом он отправился завтракать, и завтрак оказался настолько вкусным, что никто, кроме повара-француза, не смог бы ни приготовить, ни описать его. Билли слегка проголодался – он ничего не ел с тех пор, как позавчера на Клермонт-сквер поужинал хлебом с сыром.

Позавтракав, он поехал покататься на белом пони, которого на Клермонт-сквер не видать бы ему, как своих ушей, и обнаружил, что очень хорошо держится в седле. После верховой прогулки он отправился в море на яхте и с радостным удивлением понял, что умеет не только управляться с парусом, но и стоять за штурвалом. Днем его сводили в цирк, а вечером весь королевский двор играл в жмурки. То был лучший день в его жизни!

На следующее утро на завтрак подали плохо сваренные яйца и подгоревшую селедку. Вежливость не позволила королю воротить нос, и все же он почувствовал легкое разочарование.

Премьер-министр опоздал к завтраку и пришел разгоряченный и взволнованный; в его в волосах запутался целый соломенный венок.

– Простите за мою прическу, сир, – сказал он. – Повар вчера вечером уволился, но сегодня в полдень явится новый. А пока я сделал все, что мог.

Билли сказал, что все в порядке и он отлично позавтракал.

Второй день прошел так же счастливо, как и первый; по-видимому, прибыл новый повар, так как сегодняшний обед возместил неудачный завтрак. Билли имел удовольствие стрелять по мишени с расстояния в две тысячи ярдов из винтовки «ли-метфорд», присланной той же почтой, которая доставила сюда его самого, и каждый раз попадал в яблочко. Это действительно редкость, даже если ты король, и Билли стало казаться странным, что раньше он никогда не догадывался о своих талантах. Когда же он взял томик Вергилия и понял, что читает латинские стихи так же легко, как читал бы родную азбуку, он был сражен наповал.

– Почему я знаю и умею столько разных вещей, которым никогда не учился? – спросил он премьер-министра.

– Такие здесь законы, сир, – ответил премьер-министр. – Королям позволено знать и уметь все, чему они никогда не учились.

На следующее утро Билли проснулся спозаранку, вышел в сад и вдруг, завернув за угол, увидел маленькую особу в большом белом чепце и белом переднике, в который она собирала душистые травы: тимьян, базилик, мяту, чабрец, шалфей и майоран. Девочка присела в реверансе.

– Эй, ты кто? – спросил король Билли.

– Я ваша новая повариха, – ответила она.

Большой чепец скрывал ее лицо, но Билли узнал голос.

– Ты же Элиза! – сказал он, взяв ее за подбородок.

Это действительно была Элиза, но ее круглое личико выглядело гораздо умнее и красивее, чем тогда, когда Билли видел его в последний раз.

– Тсс! – сказала девочка. – Да, это я. Я получила место королевы Алексанассы, но там все такое величественное, шлейфы платьев ужасно длинные, а корона – страшно тяжелая. И вчера утром я проснулась спозаранку и подумала: «Надену-ка я свое старое платье»… Мама сшила его мне перед тем, как заболела.

– Не плачь, – ласково попросил король Билли.

– Я надела старое платье, вышла из дворца и увидела человека в лодке, который не знал, что я королева. Я упросила его покатать меня по морю, и он мне кое-что рассказал.

– Что именно?

– Про нас, Билли. Думаю, ты, как и я сейчас, знаешь много вещей, которым никогда не учился. Вот греческое слово «алексанасса» – что оно в переводе значит?

– Ну, что-то вроде «Страна Сменяющихся Королев», да?

– А что значит «плюримирегия»?

– Должно быть, «Страна Множества Королей». А что?

– В том-то все и дело. В этих странах, Билли, вечно меняют монархов по ужасной и пугающей причине. Они потому и выписывают королей и королев из такого дальнего бюро трудоустройства, чтобы те не узнали правду. Билли, сюда раз в месяц приплывает ужасный дракон и требует, чтобы его накормили. И дракона кормят королями и королевами! Вот почему мы знаем все, не учась – потому что у нас нет времени учиться. А у дракона две головы, Билли: одна свиная, а другая – голова ящерицы, и голова свиньи съест тебя, а голова ящерицы съест меня!

– Так вот зачем нас сюда вызвали! – воскликнул Билли. – Подлые, жестокие, трусливые твари!

– Мама всегда говорила: на зная броду, не суйся в воду, – сказала Элиза. – Но что же нам делать? Дракон явится завтра. Когда я это услышала, я спросила, где находится твое королевство, и лодочник показал. Я упросила его высадить меня здесь, поэтому теперь в Алексанассе нет королевы, зато в Плюримирегии сразу две коронованные особы.

Билли взъерошил волосы.

– Клянусь всеми кошками и котятами! Мы должны что-то предпринять. Но знаешь, Элиза, ты просто молодчина, что пришла сюда и все мне рассказала. Ты могла бы сбежать и оставить меня на съедение свиной голове дракона.

– Нет, не могла, – резко ответила Элиза. – Я, как и ты, знаю все, чему могут научиться люди, в том числе то, как правильно себя вести. Поэтому, сам понимаешь, я не могла поступить по-другому.

– И то верно. Интересно, поможет ли нам наша сообразительность? Давай рискнем и уплывем отсюда на яхте куда глаза глядят. Я прекрасно умею ходить под парусом.

– Я тоже, – отмахнулась Элиза, – да только уже поздно. За двадцать четыре часа до появления чудовища морская вода отступает и оба королевства захлестывают огромные волны густой патоки. Ни одна яхта не сможет идти по такому морю.

– Хорошо, но как же сюда приплывет дракон? Или он уже здесь, на острове?

– Нет, – ответила Элиза и в волнении так сжала пучок трав, что их запах заглушил аромат жимолости. – Нет, он вылезет из моря. Но в его утробе огромный жар, который плавит патоку, она становится жидкой, поэтому дракон может по ней плыть. Он доберется до набережной, и его накормят… нами.

Билли содрогнулся.

– Жаль, что мы не на Клермонт-сквер, – сказал он.

– Я тоже так думаю, – согласилась Элиза. – Хотя не знаю, где это, да и не хочу знать.

– Тише! – вдруг прошептал Билли. – Я слышу шорох. Это премьер-министр, и, судя по шелесту, у него снова соломинки в волосах. Наверное, потому, что он не смог тебя найти и решил, что ему снова придется самому готовить завтрак. Встретимся у маяка в четыре часа пополудни. Спрячься в летнем домике и не показывайся, пока с берега все не уйдут.

Билли выбежал и схватил премьер-министра за руку.

– А сейчас почему у вас солома в волосах?

– Просто дурная привычка, – устало ответил премьер-министр.

Но тут Билли все понял.

– Вы злой, трусливый подлец и сами это знаете, вот почему пихаете в волосы соломинки!

– Ваше величество… – слабо пробормотал премьер-министр.

– Да, – твердо сказал Билли, – не отпирайтесь. Так вот, я знаю все законы Плюримирегии и сегодня утром собираюсь отречься от престола. Тогда королем станет второе лицо в государстве, если не сможет найти нового короля. А второе лицо в государстве – вы, поэтому к тому времени, как приплывет дракон, вы уже станете королем. Я буду присутствовать на вашей коронации.

Премьер-министр ахнул:

– Как вы узнали? – и сделался цвета незрелых персиков.

– Слухами земля полнится, – ответил Билли. – А если бы вы здесь не были такими подлецами, у многих ваших королей хватило бы ума ради вас победить дракона. Только вы никогда вовремя не предупреждали их о драконе – верно? А теперь послушайте. Я хочу, чтобы вы держали рот на замке, а к четырем часам доставили лодку на берег напротив маяка. Лодочник не нужен.

– Но море – сплошная патока.

– Я сказал на берег, а не в море, несчастное соломенное чучело. И вы просто обязаны выполнить мой приказ. Вы должны быть там – и никто другой. Если проговоритесь хоть одной живой душе, я отрекусь от престола, и что тогда с вами будет?

– Не знаю, – проблеял несчастный премьер-министр и наклонился, чтобы подобрать еще несколько соломинок с грядки клубники.

– Зато я знаю, – сказал Билли. – А теперь – завтрак.

К четырем часам пополудни голова премьер-министра превратилась в настоящее птичье гнездо, свитое из соломинок. Но он встретил Билли в условленном месте, где ждала лодка – а еще Элиза. Билли нес свою винтовку «ли-метфорд».

Ветер дул с берега, и соломинки в волосах премьер-министра шелестели, как ячменное поле в августе.

– А теперь, – начал король Билли, – мое королевское величество приказывает вам поговорить с драконом, как только тот появится, и объявить, что король отрекся от престола…

– Но ведь король не отрекался, – сказал премьер-министр, заливаясь слезами.

– А теперь отрекается – поэтому вы не солжете. Я отрекаюсь от престола. Но даю вам честное слово, что снова стану королем, как только попробую воплотить в жизнь свой маленький план. Я как раз успею встретить свою судьбу – и дракона. Скажите ему: «Король отрекся от престола. Тебе лучше заглянуть в Алексанассу и сожрать королеву, а когда снова сюда заглянешь, я уже приготовлю для тебя славного толстого короля».

Соломинки задрожали, а Элиза всхлипнула.

Билли никогда еще не чувствовал себя таким царственным, как в тот миг, когда приготовился рискнуть жизнью ради спасения своих подданных от ежемесячного соблазна быть подлыми и трусливыми. Я и сама думаю, что Билли поступил очень хорошо. Он мог просто отречься от престола и оставить все как есть. Некоторые мальчики так бы и сделали.

Море зеленовато-черной патоки угрюмо вздымалось и накатывало на берег.

Премьер-министр сказал:

– Хорошо, я все сделаю. Но я скорее умру, чем увижу, что мой король не сдержал слова.

– Вам не придется делать такой выбор, – сказал Билли, очень бледный, но решительный. – Ваш король не подлец… Не то что некоторые.

И тут далеко-далеко, на самом краю зеленого липкого моря, началось какое-то шевеление, хлюпанье и стали вздыматься клубы пара. Все эти волнующие и неприятные события произошли внезапно и разом.

Премьер-министр посыпал голову сухими водорослями и сказал:

– Вона он.

– Вот он, – в один голос поправили королева Элиза и король Билли.

Но премьер-министру давно было не до соблюдения правил грамматики.

И вот, прорезая густые, липкие волны паточного моря, растапливая их на своем пути, появился огнедышащий дракон. Он подплывал все ближе и ближе, становился все больше и больше, пока не приблизился к берегу, фыркая и сопя. Дракон в голодном ожидании разинул две огромные пасти, а когда обнаружил, что его не кормят, его выражение изменилось, став удивленным и сердитым. И одна его морда была, как у свиньи, а другая – как у ящерицы.

Король Билли одолжил у королевы Элизы булавку и кольнул премьер-министра, который к тому времени почти утонул в водорослях, которые пытался воткнуть себе в волосы.

– Говорите, тупица! – приказал король.

И премьер-министр обратился к двуглавому дракону:

– Прошу прощения, сэр, наш король отрекся от престола, поэтому мы для вас пока ничего не приготовили, но если вы сплаваете в Алексанассу и заберете их королеву, вас будет ждать вкусный толстый король, когда вы заглянете сюда по дороге домой.

При этих словах премьер-министр содрогнулся, потому что сам был очень толстым.

Дракон не ответил ни слова, только кивнул обеими головами, фыркнул обеими пастями, крутнул единственным хвостом и поплыл прочь по собственному следу, проложенному в жидкой теплой патоке.

Король Билли сделал знак премьер-министру и Элизе, и они спустили на море лодку. Билли прыгнул к нее и оттолкнулся. Только когда лодка была в дюжине ярдов от берега, он повернулся, чтобы помахать на прощание Элизе и премьер-министру. Министр действительно все еще стоял на берегу, с надеждой выискивая среди прибитого к берегу мусора соломинки, чтобы выразить свое отношение к еще одному правительственному кризису, но Элиза исчезла.

– О боже, боже, – сказал король Билли, – неужели жестокий премьер-министр убил ее, чтобы скормить дракону, когда тот вернется? О, моя дорогая маленькая Элиза!

– Я здесь, – раздался сипловатый голос.

Так и есть – Элиза, держась за планшир лодки, с трудом плыла в теплой патоке и чуть не захлебнулась, потому что уже не раз окунулась с головой.

Билли поспешно втащил ее на борт. Девочка была сплошь коричневая и очень, очень липкая, и все-таки Билли обнял ее, как только она оказалась в лодке.

– Дорогая, милая Элиза, ты самая славная и самая храбрая девочка на свете. Если мы когда-нибудь выберемся отсюда, ты выйдешь за меня замуж? Скажи, что выйдешь. В мире нет никого, равного тебе.

– Конечно, выйду, – ответила Элиза, все еще отплевываясь от патоки. – В мире нет никого, равного тебе.

– Отлично! Если так, встань на румпель, а я буду работать с парусом, и мы еще одолеем монстра, – сказал Билли.

Он поднял парус, а Элиза вела лодку так хорошо, как только может вести человек, облепленный патокой.

Примерно на середине канала они догнали дракона. Билли поднял ружье и выпустил восемь пуль прямо в драконий бок. Вы не представляете, какой огонь вырвался из пулевых отверстий! Но ветер с берега надул паруса, и лодка теперь плыла гораздо быстрее дракона: раны ему не понравились, и он замедлил ход, чтобы посмотреть, в чем там дело.

– Прощай, милая, храбрая Элиза, – сказал король Билли. – Во всяком случае, с тобой все будет в порядке.

И, высоко подняв над головой заряженную винтовку «ли-метфорд», он нырнул в липкое море и поплыл к дракону. Очень трудно стрелять, когда плывешь, особенно если плыть приходится в почти кипящей патоке, но его величество король Билли справился. Он послал восемь пуль в голову дракона. Огромное чудовище извивалось, корчилось, дергалось и вопило, взбаламутив море от края до края… И наконец безжизненно всплыло на поверхность теплой патоки, распростерло злые лапы, закрыло злые глаза, все четыре, и умерло. Глаза ящерицы закрылись последними.

Тут Билли изо всех сил поплыл к берегу Плюримирегии, а патока была такой горячей, что, не будь он королем, он бы сварился. Но теперь, когда ужасный дракон умер, ничто не могло поддержать патоку в теплом и жидком состоянии, и она начала сгущаться так быстро, что плыть становилось все трудней и трудней. Если вы не понимаете, почему так, вам достаточно попросить служащих ближайших бассейнов наполнить их патокой вместо воды, и вы быстро поймете, почему Билли добрался берега своего королевства вконец измученным и почти лишившимся дара речи.

На берегу его встретил премьер-министр, который принес целую охапку соломы: он подумал, что план Билли провалился и дракон съест министра как следующего по рангу, поэтому решил не скупиться на солому. Он горячо обнял липкого короля, и солома так облепила Билли, что тот стал просто неузнаваем. Однако он собрался с духом и взял свое отречение обратно. Потом Билли посмотрел на море. В середине пролива лежал мертвый дракон, а вдали виднелись белые паруса лодки, приближавшейся к берегам Алексанассы.

– Что же нам теперь делать? – спросил премьер-министр.

– Помыться, – ответил король. – Дракон мертв, а утром я доставлю сюда Элизу. Теперь, когда дракон убит, подданные не причинят ей вреда.

– Люди-то не причинят, – сказал премьер-министр. – А как насчет патоки? Алексанасса находится на острове. Дракон наколдовал патоку своими чарами, и теперь, когда он мертв, ее некому уничтожить. Вы никогда не проведете лодку по морю из патоки… никогда.

– Да неужто? Вот увидите, умник.

Но все-таки Билли не понимал, как плыть по такому морю, поэтому с печалью и болью в сердце вернулся во дворец, где его ждала серебряная ванна. На то, чтобы смыть патоку и соломинки, ушло несколько часов, и он так устал, что не захотел ужинать – да это и к лучшему, потому что ужин некому было приготовить.

Несмотря на усталость, Билли спал плохо и часто просыпался, гадая, что сталось с его храброй маленькой подружкой, жалея, что не перехватил ее лодку. Но как он ни ломал голову, так и не придумал, что мог бы тогда предпринять.

У него щемило сердце, ведь несмотря на смелые слова, сказанные премьер-министру, он понятия не имел, как пересечь море густой патоки, лежащее между его королевством и Алексанассой. Во сне он изобретал пароходы с раскаленными докрасна винтами и гребными колесами, а когда наутро встал и посмотрел в окно на темную гладь, начал мечтать о хорошем сером, пенистом, соленом море, какое бывает у нас в Англии, пусть с высокими волнами и ветром. Но ветер стих, и темно-коричневое море выглядело странно спокойным.

Поспешно перекусив вместо завтрака дюжиной персиков из дворцового сада, король Билли поспешил на пляж у маяка. Ни одна волна не нарушала ровной линии патоки на фоне пляжа. Билли взглянул на море… Взглянул еще раз – и, проглотив последний персик вместе с косточкой, помчался обратно в город.

Он бросился в лавку главного торговца скобяными изделиями и купил коньки и буравчик. Раньше, чем я сумела бы это описать, он уже прибежал обратно на пляж, просверлил дырки в золотых каблуках, прикрепил коньки и покатился по бурому морю в сторону Алексанассы. Потому что патока, нагретая драконом чуть ли не до кипения, теперь остыла, и, конечно, превратилась в ириску!

Элизе при виде ириски пришла в голову точно такая же идея, а она, будучи королевой Алексанассы, прекрасно каталась на коньках. И вот эти двое вкатились в объятия друг друга на середине пролива между островами.

Они стояли, рассказывая о том, как счастливы, и это длилось несколько минут, а может быть, несколько часов… Когда же они повернулись, чтобы покатить в Плюримирегию, они увидели, что паточное море почернело от толп конькобежцев – ибо алексанассцы и плюримирегийцы узнали удивительную правду и спешили навестить своих друзей и родственников на соседнем острове. У самого берега на ириску набросилась толпа ребятишек, которые взяли из дома молотки, раскалывали лакомство на мелкие кусочки и ели.

Люди показывали друг другу место, где затонул дракон, а когда увидели короля Билли и королеву Элизу, подняли такой крик, что его услышали бы за много миль в море… Вот только моря сейчас не было.

Премьер-министр, не теряя времени, издал официальное объявление, в котором описывалась доблесть Билли, избавившего страну от дракона, и весь народ с ума сходил от благодарности и преданности.

Билли повернул у себя в голове маленький кран (уж не знаю, как ему это удалось) и блестящий поток одаренности затопил его мозг.

– Что ж, – сказал он Элизе, – нас собирались отдать дракону, чтобы спасти свои жизни. Это плохо, я знаю. Но вряд ли намного хуже, чем позволять людям травиться свинцом ради того, чтобы любоваться обеденными тарелками со специальной свинцовой глазурью, или позволять людям травиться фосфором ради того, чтобы спички стоили шесть коробков за пенни. Нам здесь будет не хуже, чем в Англии.

– Да, – ответила Элиза.

Поэтому они согласились остаться и быть королем и королевой при условии, что премьер-министр полностью откажется от соломинок в шевелюре, даже в самые критические моменты.

– Обещаю, ваши величества, – сказал премьер-министр и добавил с вежливым поклоном: – Мне не понадобится ни единой соломинки во время правления ваших величеств.

И все люди неистово ликовали.

В свое время Элиза и Билли поженились.

Королевства теперь чрезвычайно счастливы. В обеих странах правит Билли, и он очень хороший король, потому что знает уйму всякой всячины. Элиза заставила его изменить закон о всезнайстве королев, потому что хотела, чтобы муж был умнее ее. Но Билли не захотел издать закон, который сделает Элизу глупой, и просто чуть-чуть подправил пару пунктов. Теперь король знает все, что полагается знать мужчине, а королева знает все, что полагается знать женщине, поэтому все в порядке.

Для поисков края ирисочного моря снарядили исследовательские экспедиции, и они обнаружили этот край: утесы в двести футов высотой нависали над настоящим соленым водным морем. Король сразу построил корабли, чтобы плавать по настоящему морю и перевозить товары в другие страны. Так что Алексанасса и Плюримирегия с каждым днем все богатеют. Торгуют они, конечно же, ирисками, и половина мужчин в королевствах работает в ирисочных шахтах.

Все ириски, которые вы покупаете в магазинах, завозятся оттуда. А в некоторых самых дешевых сортах потому столько песка, что шахтеры забывают вытереть грязные сапоги о коврики, прежде чем спуститься в забой. Коврики эти – с королевским семицветным гербом посередине – им поставляет сам король Билли.

Принцесса и кошка

День, когда случились необычайные события, начался для принцессы так же, как обычные дни. Светило солнце, пели птицы, принцесса вскочила с постели и побежала в детскую, чтобы выпустить мышей из мышеловок в шкафу. Мышеловки ставили туда каждый вечер, клали в них по кусочку сыра, и наутро няня находила все ловушки пустыми. Дело в том, что принцесса всегда выпускала мышей. Об этом не знал никто, кроме принцессы и, конечно же, самих мышей. И мыши никогда не забывали добра.

Затем последовали ванна и завтрак, а после принцесса подбежала к открытому окну и бросила крошки птицам, которые, трепеща крыльями и щебеча, слетелись на мраморную террасу. До начала уроков оставался час, чтобы поиграть в саду. Но принцесса никогда не начинала игру, пока не проверяла, не попались ли кролики или кроты в ловушки, расставленные дворцовыми садовниками. Садовники были ленивы и редко приходили на работу раньше половины девятого, поэтому у принцессы всегда хватало времени на проверку ловушек.

Вернувшись из сада, принцесса пошла на урок к милому старому профессору Уатидонтноисунтвутноингу, а затем снова поиграла, после чего пообедала, позанималась рукоделием и снова поиграла.

И пришло время пить чай.

– Кушайте тост с маслом, ваше высочество, – сказала няня, – отведайте вкусного пирога.

– Сегодня мне совсем не хочется сливового пирога, – ответила принцесса. – Мне кажется, что-то произойдет.

– Всегда что-нибудь происходит, – заметила няня.

– Ах, но я имею в виду нечто ужасное, – сказала принцесса. – Думаю, дядя собирается издать против меня какой-нибудь новый противный закон. В прошлом законе говорилось: «Принцесса должна надевать белое платье только в первое воскресенье месяца». Дядя сказал, что закон издан в целях экономии, но наверняка сочинил его мне назло.

– Вы не должны так говорить, дорогая, – пожурила няня. – Вы же знаете: ваши розовые и голубые платья такие же нарядные, как и белые.

Но в душе няня согласилась с принцессой Эверильдой.

Отец и мать принцессы умерли, когда та была совсем маленькой, и регентом стал ее дядя. Вы, наверное, заметили, что в дядюшках есть нечто такое, отчего в сказках им всегда приходится быть плохими. Поэтому дядя принцессы был хуже некуда, и все его ненавидели. И хотя, как я уже сказала, настало время пить чай, никто чая не пил, а вместо этого люди готовили революцию.

Принцесса разглядывала следы в форме полумесяца, оставленные ее зубками на кусочке тоста с маслом, когда добрый профессор ворвался в детскую в съехавшем набекрень пышном седом парике и закричал, задыхаясь, но очень громко:

– Революция! Наконец-то! Я знал, что народ не выдержит последнего налога на мыло!

– Принцесса! – воскликнула няня, побелев.

– Да-да, – отозвался профессор. – На канале ждет судно под синими парусами с золотыми буквами «У. П.» – «Ученица профессора». Немедленно отправляйтесь туда. Я сведу принцессу по черной лестнице.

Он схватил принцессу за розовую ручку, испачканную маслом, и потащил за собой.

– Поторопись, моя дорогая, – запыхавшись, говорил он. – На кону твоя жизнь, нельзя терять ни минуты.

Но сам он потерял целых три минуты, что было на одну минуту больше, чем следовало. Едва профессор вбежал в дворцовую библиотеку, чтобы взять рукопись своего научного труда «Все легко объяснимо», как ворвалась революционная толпа с криками:

– Свобода и мыло! – и перехватила его.

Но революционеры не заметили Эверильду, потому что, услышав их топот, профессор успел накинуть на принцессу красно-зеленое вязаное покрывало и спрятать ее за креслом.

– Когда меня заберут, спустись по черной лестнице и попытайся найти судно, – прошептал он, прежде чем его увели.

Эверильда осталась одна. Когда все стихло, она сказала себе: «Теперь ты не должна плакать, а должна делать то, что тебе велели», и, спустившись по черной лестнице, вышла через дворцовую кухню на улицу.

Эверильда никогда раньше не ходила пешком по улицам, ее всегда возили в карете, запряженной четверкой белых лошадей, но она знала дорогу к каналу.

Судно с голубыми парусами ждало, как и сказал профессор, и принцесса благополучно добралась бы до канала, но, услышав какой-то дребезжащий звук, оглянулась и увидела двух мальчишек, которые привязывали к хвосту кошки старый ржавый чайник.

– Мерзкие мальчишки! – воскликнула принцесса. – Оставьте бедную киску в покое!

– Как же, как же, жди, – ответили мальчики.

Эверильда тут же отвесила каждому пощечину, и сорванцы так удивились, что выпустили кошку. Кошка стремглав помчалась прочь, и принцесса тоже. Мальчики бросали камни в Эверильду и в кошку, но, к счастью, были мазилами и ни в кого не попали.

Принцесса все еще могла бы спастись, если бы не увидела мальчика, который сидел на пороге дома и плакал. Она остановилась и спросила, что случилось.

– Я такой голодный, – всхлипнув, ответил мальчик. – Мои родители умерли, а дядя меня избил. Я хочу убежать из дома…

– Ой, – сказала принцесса. – Я тоже убегаю. Как забавно! И у меня тоже ужасный дядя. Пошли со мной, найдем мою няню – она, наверное, уже на судне. Поторопись, не то будет поздно!

Но, когда они добрались до угла улицы, и в самом деле стало слишком поздно. Их схватила толпа революционеров и с криками: «Свобода и мыло!» отправила мальчика в работный дом, а принцессу – в тюрьму.

Многие хотели тут же отрубить хорошенькую головку Эверильды, потому что думали: принцесса непременно вырастет такой же ужасной, как ее дядя-регент. Но люди, хоть раз побывавшие во дворце, сказали, что принцесса очень милая девочка, и слышать не хотели о том, чтобы отрубить ее милую головку. Поэтому в конце концов было решено избавиться от нее с помощью чар, и послали за главным магом временного революционного правительства.

– Конечно, граждане, – сказал маг. – Я отправлю ее на Необитаемый остров посреди Бурного моря и посажу в славную крепкую башню с единственным выходом.

– Один выход – уже слишком много. Нужно, чтобы не было ни одного! – ответили революционеры.

– Но в любом помещении есть хотя бы один выход, – робко заметил волшебник, который боялся за собственную голову. – И всего один шанс против пятидесяти тысяч миллионов, что принцесса его найдет.

Революционерам пришлось довольствоваться этим. Они вытащили Эверильду из тюрьмы, а волшебник взял ее за руку и вызвал экипаж, который сам создал: экипаж походил на помесь дракона, автомобиля и аэроплана и по зову хозяина являлся, как хорошо выдрессированная собака.

Волшебник поднял Эверильду, скомандовал своему патентованному экипажу:

– Ну, поехали! – и это разумное создание взмыло в воздух и полетело.

Принцесса крепко зажмурилась и постаралась не закричать. Это ей удалось.

Когда экипаж добрался до места назначения, он остановился, выбросил Эверильду на твердый пол и вернулся к своему хозяину, который погладил его и вдосталь напоил маслом, огнем, водой и нефтью.

Услышав, что дребезжанье драконьих крыльев затихло вдали, принцесса открыла глаза. Она была одна-одинешенька.

– Я здесь не останусь, – сказала Эверильда. – Убежала из дворца, убегу и отсюда!

Она подошла к краю башни и посмотрела вниз. Башня стояла посреди сада, сад – посреди леса, лес – посреди поля, а за полем не было ничего, кроме крутых скал и огромных бушующих волн Бурного моря.

– Отсюда не убежать, – заплакала принцесса и тут же вспомнила, что даже если она убежит, деваться ей больше некуда, ведь дворец у нее отобрали, другого дома у нее никогда не было, и бог знает, где сейчас ее няня.

«Значит, придется жить здесь, пока кто-нибудь меня не заберет», – подумала она и перестала плакать, потому что была храброй королевской дочерью.

– Пойду осмотрюсь, – смело сказала себе Эверильда. – Это будет весело.

На самом деле все оказалось еще веселее, чем она ожидала. На каждом этаже башни была всего одна комната. На верхнем этаже – спальня Эверильды, она поняла это по золотым расческам и другим вещам с монограммой «Э. П.», лежащим на туалетном столике. На втором этаже находилась гостиная, на третьем – столовая, а на самом нижнем – кухня с рядами ярких кастрюль и сковородок и всем, что может понадобиться кухарке.

– Теперь я смогу играть в стряпню, как мне всегда хотелось, – сказала принцесса. – Вот только было бы из чего готовить!

Она заглянула в буфет и увидела множество банок и склянок с рисом, мукой, фасолью, горохом, чечевицей, макаронами, смородиной, изюмом, цукатами, сахаром, саго и корицей. Принцесса с наслаждением съела большой кусок засахаренного лимона.

– Во всяком случае, с голоду я не умру, – решила она. – Но… Ой! Скоро я все это съем, и что тогда?

Разволновавшись, она уронила банку. Банка не разбилась, но цукаты разлетелись по углам и под столы. И все-таки, когда принцесса подняла банку, та снова была полной.

– Ура! – воскликнула Эверильда (однажды она слышала, как часовой выкрикнул это просторечное слово). – Конечно, раз башня волшебная, значит, в ней все волшебное и банки никогда не опустеют.

В очаге ждали дрова, принцесса разожгла огонь и сварила рис, вот только он пригорел и прилип к кастрюле. Знаешь, какой противный подгоревший рис? Эверильда попыталась сварить макароны, но они остались жесткими. Поэтому принцесса вышла в сад и съела куда более вкусный ужин, чем тот, который смогла бы приготовить. Вместо мяса у нее были яблоки, вместо овощей – сливы, а вместо пудинга – персики.

В гостиной стояли ряды красивых книг, принцесса немного почитала и написала длинное письмо няне на тот случай, если вдруг появится кто-нибудь, кто знает адрес няньки и сможет отправить письмо. Потом Эверильда выпила чай, заваренный из нектарина и шелковицы.

К тому времени солнце, красное и великолепное, уже скрылось за темными водами Бурного моря, и Эверильда присела на подоконник, чтобы полюбоваться закатом.

Не скажу, плакала ли она тогда. Возможно, на ее месте вы бы всплакнули.

– О боже! Боже! Боже! – сказала принцесса, слегка шмыгнув носом. (Наверное, она простудилась). – Некому уложить меня в постель, совсем некому.

Как только она это сказала, что-то пухлое и пушистое мелькнуло на фоне заката. На мгновение существо неуклюже зависло в воздухе, затем влетело в окно.

– Ой! – воскликнула принцесса, очень испугавшись.

– Ты меня не узнаешь? – спросило крупное мохнатое создание, складывая крылья. – Я – кошка, которую ты спасла от унижения, когда мальчишки хотели привязать ржавую посудину к моему достопочтенному хвосту.

– Но у той киски не было крыльев, – сказала Эверильда. – И ты гораздо больше ее, и она не была говорящей.

– Откуда ты знаешь, что не была? – фыркнула Кошка. – Разве ты ее об этом спрашивала?

– Нет, – ответила принцесса.

– Вот видишь! Что же касается крыльев, – продолжала Кошка, – я могу их и не носить, если ты предпочитаешь видеть меня бескрылой.

Кошка сняла крылышки, аккуратно свернула, как ваш отец сворачивает зонтик, обвязала бечевкой и положила в левый угловой ящик комода.

– Так-то лучше, – сказала Эверильда.

– Теперь насчет размера. Если бы я осталась величиной с обычного кота, я бы тебе не пригодилась. А я прилетела, чтобы стать кухаркой, компаньонкой, уборщицей, нянькой, профессором и всеми остальными, поэтому…

– Ой, не надо! – воскликнула принцесса. – Не увеличивайся больше!

Ведь во время их беседы Кошка неуклонно росла и была уже размером с крупного леопарда.

– Как скажешь, – любезно отозвалась Кошка. – Я сейчас же остановлюсь.

– Полагаю, ты волшебная? – робко спросила принцесса.

– Конечно, – ответила Кошка, – здесь все волшебное. Не бойся меня! Пойдем, моя милая, пора спать.

Эверильда подпрыгнула, потому что Кошка теперь говорила голосом ее няни.

– О! – воскликнула принцесса, обнимая толстую мохнатую шею. – Я ничего не боюсь, когда ты так говоришь.

Значит все-таки есть кому уложить ее в постель. И Кошка уложила ее большими мягкими, пушистыми ловкими лапами, и через две минуты Эверильда уже крепко спала.

Так начались долгие, уединенные и все же счастливые дни, которые принцесса и Кошка провели вместе на Необитаемом острове.

Эверильда брала у Кошки уроки, и тогда Кошка говорила голосом профессора; они вдвоем прилежно вели хозяйство, наводя порядок в башне, и тогда голос Кошки становился похожим на голоса дворцовых служанок. А когда они стряпали, Кошка говорила голосом кухарки. Еще они играли вместе – и Кошка говорила голосами разных веселых детей. Невозможно было скучать с подружкой, которая так часто менялась.

– Но кто же ты на самом деле? – часто спрашивала принцесса.

А Кошка всегда отвечала:

– Сдаюсь! Задай другой вопрос! – как будто принцесса играла в загадки.

– Почему наш сад всегда такой аккуратный и в нем полно вкусных фруктов и овощей? – спросила однажды принцесса – тогда они провели на острове уже около года.

– Разве ты не знала? Кроты, которых ты выпускала из ловушек, рыхлят землю, а птицы, которых ты кормила, приносят семена в маленьких клювиках, а мыши, которых ты спасала из дворцовых мышеловок, пропалывают сорняки и сгребают их острыми зубками и тонкими, аккуратными когтями-иголочками.

– Но как они все сюда попали? – спросила принцесса.

– Как обычно – вплавь и по воздуху, – ответила Кошка.

– Но разве мыши тебя не боятся?

– Меня? – огромная кошка выпрямилась во весь рост. – Тебя послушать, так я обыкновенная киска.

И она не на шутку рассердилась – почти на час. То был единственный случай, когда подруги чуть не рассорились.

Иногда, поначалу, принцесса спрашивала:

– Сколько мне еще здесь оставаться, сестренка?

А Кошка всегда отвечала голосом няни:

– Пока ты не подрастешь, моя дорогая.

Шли годы, и с каждым годом принцесса становилась все добрее, умнее и красивее.

Наконец она совсем выросла.

– А теперь, – оживленно сказала Кошка, – пора за работу. В далеком королевстве живет принц, и только он может вызволить тебя с этого острова.

– А он про меня знает? – спросила Эверильда.

– Да, но не знает, что именно ему суждено тебя найти, и не знает, где ты находишься. Поэтому каждую ночь я буду улетать и шептать ему о тебе на ухо. Он подумает, что ему снится сон, но он верит в сны; и принц приплывет на большом корабле с золотыми мачтами и шелковыми парусами, и увезет мою красавицу, и сделает ее королевой.

– Как думаешь, няня киска, мне это понравится? – спросила принцесса.

– Еще как понравится, – заверила Кошка. – Но тебе бы не понравилось, если бы за тобой приплыл какой-нибудь другой король, поэтому хорошо, что другим невозможно сюда пробиться.

– Как же он сюда приплывет?

– Разве я не сказала? На корабле, конечно.

– А скалы у острова не опасны? – спросила принцесса.

– Очень опасны, – ответила Кошка.

– О, – сказала принцесса и сделалась молчаливой и задумчивой.

В ту ночь Кошка достала крылья, развернула их, расчесала и надела, потом зажгла большую лампу и поставила на окно, выходившее на Бурное море.

– Этот маяк приведет к тебе короля, – объяснила она.

– Маяк не приманит сюда другие корабли? – спросила принцесса. – Вдруг на них будут не те короли, за которых мне хотелось бы выйти замуж?

– Вполне может приманить, – сказала Кошка, – но это не имеет значения: они все равно потерпят крушение. И поделом им, нечего являться за принцессами, которые их не ждут.

Эверильда ойкнула.

Кошка расправила крылья, сделала пару пробных полетов вокруг башни, раскинула крылья широко-широко и полетела через черное Бурное море к маленькому полумесяцу, который, стоя на голове, показывал морякам, что будет плохая погода.

Принцесса облокотилась на подоконник и посмотрела на море. Она слышала, как внизу, в саду, старательно копают добрые кроты, а добрые маленькие мышки пропалывают и сгребают землю острыми зубками и тонкими когтями-иголочками. И тут вдалеке, на фоне низко висящего месяца, она увидела паруса и мачты корабля.

– Нет, я так не могу! – воскликнула она. – Это наверняка не тот корабль. И я не могу позволить ему разбиться.

Принцесса загасила лампу, а потом немного поплакала, потому что, может быть, это все-таки шел тот самый корабль, а теперь ее король проплывет мимо и никогда не узнает, что остров был совсем близко.

На следующую ночь Кошка снова отправилась в полет, оставив лампу зажженной.

И снова принцесса не смогла лечь спать, оставив горящую лампу, которая могла бы заманить честных королей и храбрых моряков туда, где они потерпели бы крушение. Поэтому она погасила лампу и немного поплакала.

И так продолжалось много, много, много ночей.

По утрам, подметая комнату, Кошка удивлялась, откуда на полу берутся жемчужины. Но в таком волшебном месте вскоре уже всему перестаешь удивляться. Кошка так и не догадалась, что жемчуг – это слезы принцессы, которые та проливала, когда гасила лампу и видела, как корабль за кораблем проплывают мимо. На кораблях тоже ни о чем не догадывались, а ведь на борту одного из них мог быть тот самый король, даже не подозревающий, что на скале ждет спасения хорошенькая милая принцесса – единственная принцесса, которую он был бы счастлив назвать своей королевой.

Так проходили годы. Каждую ночь Кошка зажигала лампу и улетала, чтобы нашептывать сны на ухо единственному королю, способному спасти принцессу, и каждую ночь принцесса гасила лампу и плакала в темноте. И каждое утро Кошка выметала полный совок жемчужин – слез Эверильды. А король снова и снова снаряжал корабль и плыл по морям, напрасно высматривая яркий свет, который, как говорили сны, должен привести его к принцессе.

Кошка была очень раздосадована; она не могла понять, как король может быть таким глупым. Она всегда отсутствовала целую ночь, потому что навещала своих друзей после того, как навевала сны королю, и возвращалась домой только к тому времени, когда пора было зажигать очаг и готовить завтрак, поэтому так и не узнала, что принцесса каждую ночь гасила лампу и плакала в темноте.

Годы шли, принцесса состарилась и поседела, а у нее так и не хватило духу оставить лампу зажженной. Она боялась, что бедные моряки, которые не были ее королями, поплывут на свет лампы прямо к жестоким скалам и разобьются. А ведь несчастные моряки не виноваты, что среди них нет единственного короля, способного без опаски высадиться на Необитаемом острове.

Когда Эверильда совсем состарилась и жемчужины-слезы, подобранные Кошкой, заполнили семь больших сундуков в задней кухне, принцесса заболела.

– По-моему, я сейчас умру, – сказала она Кошке, – и я ни о чем не жалею, кроме разлуки с тобой. Думаю, ты будешь по мне скучать. Теперь, когда все скоро кончится, скажи мне, кто же ты на самом деле?

– Сдаюсь, – как всегда, ответила Кошка. – Задай другой вопрос!

Но принцесса больше ни о чем не спрашивала. Она лежала на кровати в белом платье и ждала смерти, потому что очень устала жить.

– Погаси лампу в окне, у меня болят глаза, – только и сказала она, потому что даже в тот миг думала о бедных людях, чьи корабли могли потерпеть крушение по единственной причине: среди них не было короля, с которым принцесса могла быть счастлива.

Кошка унесла лампу, но не погасила; она поставила ее на окно гостиной, и свет засиял над черными водами Бурного моря.

И в ту же ночь единственный и неповторимый король, который все эти годы не переставал слушать, что нашептывала ему на ухо Кошка, появился во тьме: он плыл по Бурному морю и в непроглядном мраке наконец-то увидел яркий белый свет, обещанный снами. Он знал, что там, где свет, его ожидает принцесса. Сердце его радостно подпрыгнуло, и он приказал кормчим повернуть к маяку.

Они поплыли в ту сторону, а поскольку только этот король мог стать супругом принцессы, кормчий нашел единственный проход среди скал, и корабль благополучно бросил якорь в маленькой спокойной речке.

Король высадился на берег, подошел к двери башни и постучал.

– Кто там? – спросила Кошка.

– Я, – ответил король точно так же, как могли бы ответить вы или я.

– Поздно, – сказала Кошка. – Боюсь, вы упустили свой шанс.

– Я приплыл, как только смог, – ответил король. – Впусти меня и дай ее увидеть.

Все эти годы он был так занят поисками яркого белого света из своих снов, что не заметил, что его волосы давно поседели.

Кошка впустила короля и повела по винтовой лестнице в комнату, где принцесса, очень тихая, лежала в глубокой тени на белой постели и ожидала смерти, потому что ужасно устала.

Старый король споткнулся о полосу лунного света на полу, бросил на пол звякнувший сверток и опустился на колени у кровати со словами:

– О, моя дорогая принцесса, наконец-то я пришел.

– Это действительно ты? – спросила она, протянув к нему руки. – Я надеялась, что это шаги смерти – я слышала, как она поднималась по винтовой лестнице.

– Ты надеялась, что к тебе идет смерть, а не я? – воскликнул он.

– Ты так долго не приходил, – был ответ, – и я очень устала.

– Моя прекрасная дорогая принцесса, – сказал король, – ты отдохнешь в моих объятиях, и твоя усталость пройдет.

– Мой прекрасный король, – проговорила она, – теперь я больше не устала.

А потом вошла Кошка с лампой, и король с королевой посмотрели друг другу в глаза.

Вместо прекрасной принцессы из своих снов король увидел белую морщинистую женщину, чьи жалкие глаза встретились с его глазами, полными страстной любви. А принцесса увидела согбенного седовласого мужчину, но в глазах его светилась любовь.

– Мне все равно.

– Мне все равно.

Оба они сказали это одновременно. И оба думали, что говорят правду. Но правда заключалась в том, что оба были ужасно разочарованы.

«И все же, – подумал король, – пусть старая и увядшая, для меня она значит больше, чем самая юная и прекрасная из принцесс».

«Мне все равно, седой он или нет, – подумала принцесса, – каким бы он ни был, для меня он единственный».

– Ну и дела! – сказала Кошка. – Почему же ты не явился раньше?

– Я явился при первой же возможности, – ответил король.

Кошка, в волнении расхаживая по комнате, пнула сверток, который выронил король.

– Что это? – сердито спросила она, потирая лапу, потому что сверток был твердым, и она сильно ушиблась.

– Ах, это! – отозвался король. – Да всего лишь стальные болты, молоты и прочие штуки, в которые превращалась моя решимость найти принцессу всякий раз, когда я терпел неудачу. Я не мог их выбросить; у меня было чувство, что они для чего-то пригодятся, ведь мне было так больно, когда они появлялись. Я подумал: вдруг я смогу выбить ими двери башни принцессы.

– Они пригодятся для кое-чего получше, – радостно сказала Кошка.

Она ушла, и принцесса с королем услышали, как она стучит молотком внизу. Вскоре Кошка, пошатываясь, вошла с большой корзиной белого порошка, высыпала его на пол и ушла за добавкой.

Король помог ей принести вторую корзину, и третью, и четвертую, и пятую, и шестую, и еще одну, потому что всего корзин было семь. Теперь на полу комнаты высилась гора белого порошка по пояс королю.

– Жемчужный порошок, – гордо объявила Кошка. – А теперь скажи, ты был хорошим королем?

– Я пытался быть хорошим, – сказал седовласый король. – Мальчиком я жил в работном доме, а потом меня отдали в ученики волшебнику, который научил меня делать людей счастливыми. Как раз в ту пору, когда меня отправили в работный дом, случилась революция и учредили республику. И я работал до тех пор, пока меня не выбрали президентом.

– А что стало с королем, который правил до революции?

– Тогда не было короля, только регент. После революции его обучили ремеслу, и он зарабатывал себе на жизнь тяжким трудом. Хуже наказания для него не придумаешь. Была еще и принцесса, но волшебник ее спрятал. Я видел ее один раз, когда она пыталась убежать, и принцесса попросила меня сбежать вместе с ней… к ее няне…

Тут взгляды короля и принцессы встретились.

– О, – сказала она, – так это был ты?

– О, – сказал он, – значит, это ты!

И они долго с любовью смотрели в выцветшие глаза друг друга.

– Рассказывай быстрее, – нетерпеливо сказала Кошка. – Тебя назначили президентом. А потом…

– Ну, потом люди решили, что иметь короля не опаснее и не дороже, чем президента, и что на государственных мероприятиях он будет смотреться внушительней: горностаевая мантия, корона, скипетр и прочие королевские атрибуты красивее сюртука и гетр. Поэтому я согласился.

– И твои подданные тебя любят? – спросила Кошка.

– Не знаю, – просто ответил король. – Я их люблю…

Тем временем за закрытым окном послышалось хлопанье многих тысяч крыльев. Кошка настежь распахнула окно, и в комнату влетела несметная стая белых голубей.

– Это благословение твоего народа, – сказала Кошка.

Крылья трепетали, взмахивали и овевали груду жемчужной пыли на полу, пока пыль не вспыхнула. Пламя поднялось высоко – белое и чистое.

– Быстрее! – крикнула Кошка. – Пройдите через огонь. Веди ее сюда.

Старый король протянул руку своей бедной увядшей возлюбленной, поднял ее с ложа, и они вместе прошли сквозь ясный огонь, созданный ее терпением и самопожертвованием, его высокой решимостью и благословениями его народа. И, когда они вышли из огня с другой стороны, король вскричал:

– О, любовь моя, как ты прекрасна!

– О, мой король, твое лицо – это лицо из всех моих грез! – воскликнула принцесса.

Они обняли друг друга и заплакали от радости, потому что снова стали молоды и красивы.

Кошка всплакнула из солидарности.

– А теперь мы будем жить долго и счастливо, – сказала принцесса, обнимая Кошку другой рукой. – Дорогая киска-нянюшка, ну скажи мне, наконец, раз все позади, кто ты на самом деле?

– Я сдаюсь. Задай другой вопрос, – привычно ответила Кошка.

Но потом она сама прошла сквозь огонь и вышла с другой стороны – только не одним человеком, а одиннадцатью. Оказалось, что она была профессором, нянюшкой, дворецким, лакеем, уборщицей, горничной, старшей горничной, коридорным, поваренком, мальчиком-посыльным, а также спасенной кошкой – все в одном лице!

– Но каждый раз действовал кто-то один из нас, – сказали они хором, – и мы надеемся, что были полезны.

– Ты была чудесной, – отозвалась принцесса, – я хочу сказать, вы были чудесными. Но кто же превратил вас всех в ту киску-нянюшку, о которой я мечтала?

– Не кто иной, как волшебник, – ответили все в один голос. – Он ваш крестный, ваше высочество, вы же знаете.

– Что с ним стало? – спросила принцесса, крепко держа возлюбленного за руку.

– Все это время он спал. Только при таком условии он получил разрешение сотворить для всех нас доброе волшебство, – сказали многие голоса, которые недавно были одним.

– Давайте разбудим его, – предложил король.

И все они покинули башню и остров и разбудили волшебника, который спокойно спал в своей комнате в том дворце, где когда-то жила принцесса. На радостях волшебник чихнул семь раз подряд, а затем заказал на ужин валлийского кролика с испанским луком.

– Я столько лет голодал, – пояснил он, – что, по-моему, могу хоть разок дать волю своему желудку.

Итак, он поужинал, чем захотел, а что касается короля и принцессы, им в тот вечер подали розы, лилии и свадебный торт, потому что они поженились.

И когда вы пройдете через такой же огонь, через какой прошли эти двое, вы никогда больше не сможете быть старым, уродливым или несчастным. Вот почему король с королевой счастливы, красивы и молоды и по сей день.

Белая лошадь

– Знаешь, отец, – сказал Диггори, – я решил отправиться на поиски счастья.

– Поищи свою бабушку, – отозвался отец, но без злобы.

Он курил трубку перед дверью коттеджа, повязав голову красным носовым платком, чтобы не досаждали мухи. Мухи тогда были точно такими же, как сейчас, хотя по церковному исчислению история, о которой я рассказываю, случилась сто лет назад.

– Я думал не о бабушке, – сказал Диггори, – а о своем дяде Диггори. Он был третьим сыном дровосека, как и я, и прекрасно понимал, что такие люди, как мы, должны искать счастья. Я отправляюсь в путь, отец; мне исполнится двадцать лет, прежде чем ты узнаешь, где я.

– Тебе должно быть лет двадцать, а то и больше, прежде чем я соглашусь не знать, где ты, – заявил отец. – Твой дядя Диггори, конечно, неплохо устроился и прислал нам на Рождество много индюшек и фарфоровой посуды, но начал он с того, что завел лошадь. Он получил лошадь от своего дяди Диггори и отправился путешествовать. Так вот, если ты отправишься в путь, тебе придется путешествовать на своих двоих, а значит, топтаться на месте.

– А ты меня отпустишь, если я найду лошадь? – спросил Диггори. – Ответь «да», папа, и больше я не скажу ни слова о путешествиях до тех пор, пока не раздобуду лошадь.

– Черт бы тебя побрал – да! – крикнул отец.

Диггори вскочил с крыльца.

– Тогда прощай, дом, здравствуй, дорога! – воскликнул он. – У меня есть лошадь. Мой дядя Диггори прислал мне ее сегодня, и она привязана за сторожкой. Она белая, а красное седло и уздечка годятся самому королю.

Дровосек поворчал, но он был дровосеком чести, и, сказав «да», должен был держать слово.

И вот Диггори отправился в путь на белой лошади, в алом седле, и вся деревня собралась посмотреть, как он уезжает. Он надел свою лучшую белую блузу и в жизни не чувствовал себя так чудесно.

И он ускакал из деревни. Но, доехав до круглой ветряной мельницы на холме, остановился, потому что дочка мельника Джойс снимала с изгороди выстиранную одежду, как всегда вечером понедельника.

Диггори сообщил ей, что уезжает.

– Ты не мог бы взять меня с собой? – попросила Джойс. – Я не такая тяжелая, чтобы мы не смогли вдвоем прокатиться на твоей огромной лошади.

И она подняла лицо, милое, как букет цветов.

Но Диггори ответил:

– Нет, дорогая. Что ты, глупышка! Девушки не могут отправляться на поиски счастья. Ты будешь только мешать. Пожелай мне удачи, детка.

И он поехал дальше, а Джойс сложила скомканное белье и смочила его слезами, чтобы приготовить к глажке.

Диггори ехал все дальше и дальше. Он ехал сквозь росистый вечер, сквозь прохладную черную ночь – и въехал прямиком в свежий душистый розовый жемчужный рассвет. А когда наступило настоящее бодрое утро, Диггори почувствовал, что живот у него подвело, даром, что на нем была лучшая белая блуза. Тут он вспомнил, что не держал во рту маковой росинки со вчерашнего обеда, на который ел свинину и зелень.

Он ехал все дальше и дальше, и, наконец, добрался до красной кирпичной стены, очень внушительной и крепкой, с большими контрфорсами и каменным парапетом. Белая лошадь – хозяин назвал ее Инвикта, что по-латыни значит «Непобедимая» – была высокой, и, привстав на стременах, Диггори смог заглянуть поверх стены. На другой стороне он увидел сад со множеством яблоневых деревьев, на которых росли красные, желтые и зеленые яблоки. Натянув поводья Инвикты под самой стеной, он попросил:

– Эй, стой спокойно, хорошо?

А потом вскочил на широкое седло, подпрыгнул, ухватился за каменный выступ, подтянулся, перелез через стену, повис на руках и спрыгнул в сад. Падать было высоко. Он твердо решил набрать яблок, во-первых, потому что был голоден, а во-вторых, потому что мальчишки всегда будут воровать яблоки… В сказках, разумеется, в жизни им ничего подобного и в голову бы не пришло.

Наметанным глазом Диггори выбрал дерево с самыми наливными, самыми розовыми яблоками, взобрался на верхушку и только устроился на удобной ветке, как услышал голос:

– Эй, ты, на дереве!

Он посмотрел вниз и увидел плосколицего старика в красном фланелевом жилете: старик стоял под яблоней и злобно глядел вверх.

– Доброе утро, мой милый друг, – сказал старик. – Ты кажешься славным честным парнем, и мне жаль, что в наших краях за кражу яблок наказывают так строго.

– Я еще не надкусил ни одного яблока, – отозвался Диггори. – Послушайте, я уйду, если хотите, и забудем о случившемся.

– Очень щедрое предложение, – сказал противный старик. – Но это заколдованный сад, и ты не можешь уйти по собственной воле, раз уж сюда явился. Ты даже не сможешь слезть с дерева, а взобраться на стену никому не под силу без помощи белой лошади. Ну, и каково тебе теперь?

Диггори очень хорошо знал, каково ему, и сразу попытался сделать так, чтобы ему стало лучше, но старик оказался прав. Парнишка мог передвигаться по дереву от ветки к ветке, но дерево было каким-то неправильным, и Диггори мучило странное чувство, что на земле он сможет очутиться, только если прыгнет изо всех сил… Но как только он коснется земли, как тут же его отбросит обратно, как будто он окажется не на земле, а на потолке. А если он подпрыгнет вверх, он упадет в небо, где ничто его не остановит, и он будет лететь и лететь вечно.

Поэтому он крепко держался за ветку и смотрел на старика. Диггори подумалось, что старик стал выглядеть еще отвратительней.

– Вам все это нравится? – спросил Диггори.

– Ничуть! – ответил старик. – Но раз у тебя хватило ума понять, что ты упадешь не туда, куда хочешь, полагаю, ты именно тот парень, который мне нужен. А теперь слушай. Ты бросишь мне десять больших яблок, одно за другим, так, чтобы я смог их поймать, а я позволю тебе выйти через Яблочную Дверь, ключ от которой есть только у меня.

– Почему бы вам самому не набрать яблок? – спросил Диггори.

– Я слишком стар; ты прекрасно знаешь, что старики не лазают по деревьям. Ну как, договорились?

– Даже не знаю, – ответил парнишка. – Здесь много яблок, до которых можно дотянуться, не забираясь на дерево. Зачем вам так нужны эти?

С этими словами он поднял одно из яблок, подкинул его вверх и поймал. Я говорю «вверх», но на самом деле это было «низом», потому что яблоню основательно заколдовали.

– Ой, не надо! – пискнул старик, как крыса в мышеловке. – Не роняй! Брось его мне, мерзкий бездельник в блузе, сын пятнистой жабы!

У Диггори кровь закипела в жилах, когда он услышал, как его отца называют жабой.

– Возьми! – крикнул он, целясь яблоком в голову старика. – Хотел бы я отсюда слезть, уж я бы тебе показал!

Яблоко, ударив старика по голове, упало на траву, и, как только оно коснулось земли, Диггори понял, что может слезть с дерева, как только захочет: он снова стал обычным, и яблоня тоже.

– Ага! – сказал он. – Значит, это яблоки, исполняющие желания!

– Нет, нет, нет, нет! – закричал старик так громко, что Диггори понял – тот лжет. – Я просто освободил тебя от чар, вот и все. Видишь ли, большинство людей падают с этого дерева, а ты не упал, поэтому я решил отпустить тебя, ведь я хороший, добрый старик, я и мухи не обижу. Яблоки вовсе не исполняют желания, ни в коем случае!

– В самом деле? – переспросил Диггори. – Я хочу, чтобы вы говорили правду.

С этими словами он сорвал второе яблоко и бросил. И старик начал говорить правду так четко, как только мог; так говорит ребенок, который только что выучил урок и торопится ответить, прежде чем его забудет.

– Я злой волшебник, – тараторил старик. – Я заморочил головы сотне людей, забравшихся на это дерево, и они упали в небо. А когда они возвращались – а они возвращались, как только прилив сменялся отливом – я превращал их в яблони. Не знаю, зачем я это делаю, мне просто нравится. Наверное, потому, что я злой. От моего волшебства никогда никому не бывало пользы, только вред. И отсюда есть всего один выход, но я не собираюсь тебе его показывать.

– Жаль, что вы такой злой, – сказал Диггори. – Мне бы хотелось, чтобы вы были добрым.

Он бросил еще одно яблоко, и волшебник тотчас стал таким добрым, что сел и заплакал при мысли о том, каким злым был раньше. Диггори больше его не боялся и, собрав оставшиеся десять яблок, спрятал за пазуху и спустился с дерева.

Старик так плакал, что от него не было никакого толку: он не мог сказать, как выбраться из сада, не мог расколдовать фруктовые деревья, не мог сделать ровным счетом ничего. Поэтому Диггори пришлось потратить три исполняющих желания яблока. С помощью первого он сделал старика счастливым, как в рассказах мисс Эджворт: у старика появился домик с тростниковой крышей, сад и заботливая внучка, которая будет присматривать за дедушкой. Следующее яблоко показало Диггори Яблочную Дверь. Дверь, конечно, можно было найти на карте, да только карты у него не было, а кроме того, название двери пишется не так, как произносится. Перед тем, как покинуть сад, Диггори бросил еще одно яблоко и пожелал, чтобы с деревьев спали чары. Так и случилось, и в обнесенном красной стеной саду появилось множество королей и принцесс, свинопасов и пастушек, государственных мужей и грузчиков, и всех, кого вы только можете и не можете вообразить.

Диггори оставил их искать дорогу домой – некоторые жили очень далеко и очень давно – а сам вышел через Яблочную Дверь и нашел свою добрую белую лошадь, которая безмятежно щипала траву все время, пока ее хозяин находился в обществе волшебника, то есть два дня и одну ночь. Поэтому Инвикта не была голодна, в отличие от Диггори. Он так проголодался, что ему пришлось истратить яблоко желания, чтобы поужинать. Это было крайне расточительно с его стороны, и в последующие годы он часто сожалел о своем поступке. Правда, он захотел лучший ужин в мире и получил его, но получил только хлеб и молоко! Пожелай он самый вкусный ужин, он наверняка ел бы другое.

Диггори поехал дальше, взволнованно решая, как же ему распорядиться остальными яблоками. Но в сумерках он сбился с пути и чуть не утонул в броде, вздувшемся после дождей, а бедную белую Инвикту унесло потоком.

Диггори начал снимать рубашку, чтобы выжать, и сказал:

– Хотел бы я, чтобы моя добрая белая лошадь снова была со мной.

Едва он это промолвил, как все яблоки, кроме одного, выпали из рубашки на землю. Тотчас послышалось тихое ржание, топот, шум в темноте, а когда взошла луна, Диггори увидел, что его желание исполнилось: добрая белая лошадь вернулась. Но, поскольку он уронил восемь яблок, а не одно, лошадь вернулась восемь раз, а так как восемью один равно восьми, теперь у него было восемь добрых белых лошадей, и каждую звали Инвикта.

– Ну, восемь лошадей лучше, чем ни одной! – решил Диггори, привязал весь табун и заснул, чувствуя странную усталость и слабость.

Утром он проснулся с болью в руках и ногах и подумал, что простудился, промокнув в броде. На самом деле у него начался ревматизм, и Диггори никак не мог от него избавиться. Он связал вместе семь лошадей и повел их, оседлав восьмую.

– Восемь лошадей – целое состояние для сына дровосека, – сказал он себе, – и вообще я слишком устал, чтобы и дальше искать счастья.

И он поехал домой.

Он хорошо знал путь, и все-таки его не узнавал: во-первых, дороги стали гораздо лучше, а во-вторых, живые изгороди и деревья были какими-то странными. Большой лес возле отцовского дома казался совсем маленьким, когда Диггори смотрел на него с холма. Добравшись до деревни, он решил, что сошел с ума, потому что за два дня и две ночи его отсутствия деревня стала большой, с уродливыми домами из желтого кирпича, и в ней появилось восемь лавок и шесть трактиров кроме старого «Билла и билета», да и людей по улицам ходило гораздо больше, чем раньше. Все носили дурацкую неопрятную одежду, а круглая мельница на холме исчезла!

Народ столпился вокруг Диггори, и тот спросил, дрожа всем телом:

– Что сталось с мельницей?

Мальчики и девочки, мужчины и женщины удивленно уставились на него. Наконец, из толпы вышел глубокий старец и сказал:

– Мельницу снесли, когда я был мальчишкой.

– А коттедж дровосека?

– Сгорел пятьдесят лет назад. Ты был уроженцем этих мест, старик?

За людьми, столпившимися перед Диггори, был магазинчик с большой стеклянной витриной, за которой уже опустили темную штору, потому что в среду лавки закрываются рано. Из стекла получилось прекрасное зеркало, и, когда Диггори случайно заглянул в него, он увидел себя… Старого-престарого седого человека на белой лошади. У него была белая борода, но довольно короткая, потому что она отрастала только с прошлой ночи.

Он чуть не свалился с лошади.

Хозяин трактира ввел его в свое заведение, и Диггори присел в зале, а восемь лошадей поставили в конюшне.

Старик, рассказавший о мельнице, тоже вошел и сел рядом, и бедняга Диггори засыпал его вопросами, пока ему не надоело слышать один и тот же ответ:

– Умер, умер, умер!

После этого он долго сидел молча. Люди в трактире толковали о его лошадях, и один парень сказал:

– Хотел бы я иметь такую. Я бы возил на ней рыбу на продажу и стал бы сам себе хозяином, вот что я бы сделал.

– Молодой человек, – проговорил Диггори, – вы можете взять одну из лошадей. Ее зовут Инвикта.

Юноша едва поверил своим ушам, а у Диггори потеплело на сердце при мысли о том, что он кого-то осчастливил. Он даже почувствовал себя моложе.

На следующее утро он решил отдать всех лошадей, кроме одной. Последнюю лошадь он продаст, и вырученных денег ему хватит на всю оставшуюся жизнь. Диггори надеялся, что она не продлится долго, потому что ему не хотелось жить после того, как он увидел на кладбище надгробные плиты с именами отца, братьев и маленькой Джойс с мельницы.

На следующий день Диггори увел своих лошадей. Он не хотел продавать их всех в одной деревне, потому что это уменьшило бы ценность его подарка молодому человеку, который собирался торговать рыбой. Кроме того, было бы неудобно, если бы в одной деревне появилось так много лошадей с одинаковым именем.

В каждой деревне, через которую проезжал Диггори, он дарил по лошади, и с каждой новой лошадью ему становилось легче и радостнее. Когда он отдал четвертую, у него прошел ревматизм, а когда отдал седьмую, исчезла борода.

«А теперь, – подумал он, – я поеду домой и закончу свои дни в родной деревне, и пусть меня похоронят рядом с родными».

Итак, он повернул к дому. Он чувствовал такую легкость в руках и ногах и такое веселье на сердце, что едва мог поверить, что он глубокий старик.

Он все ехал и ехал, а добравшись до деревни, остановился и протер глаза, потому что увидел круглую ветряную мельницу. На склоне холма стояла Джойс: она была еще красивее, чем прежде, в розовом ситцевом платье с узором из маленьких красных бутонов и в белом шейном платке.

– О, Диггори, Диггори! – воскликнула она. – Значит, ты вернулся! Ты ведь возьмешь меня с собой, правда?

– У тебя есть зеркало, дорогая? – спросил он. – Тогда беги и принеси его.

Джойс сбегала за зеркалом, и Диггори заглянул в него. Он увидел то же молодое смуглое лицо и те же блестящие каштановые волосы, которые знал всю жизнь. Он больше не был старым. И Джойс смотрела на него, запрокинув личико, милое, как букет цветов.

– Так ты возьмешь меня с собой? – повторила она.

Диггори наклонился и поцеловал ее.

– Возьму.

И, пока они ехали к его дому, он рассказал Джойс все, что с ним случилось.

– Но у тебя осталось одно яблоко желаний, – напомнила она.

– Да, конечно, как я забыл!

– Оно даст нам богатство, которое ты искал. Дай-ка мне на него взглянуть!

Диггори вытащил яблоко, и Джойс взяла его в руку, сидя позади любимого на большой белой лошади.

– Да, мы богаты, – сказал он, – но хотелось бы мне знать, почему я так постарел.

В этот миг Инвикта споткнулась, и девушка ухватилась за своего возлюбленного, чтобы не упасть. Яблоко выскользнуло из ее руки, и последнее желание Диггори было исполнено. Яблоко еще подпрыгивало на дороге, а Диггори уже понял, почему постарел. Он узнал, что волшебник давным-давно приказал, чтобы каждое яблоко желания, которым пользовались за пределами сада, добавляло десять лет к возрасту того, кто загадывает желание. Вот почему восемь вернувшихся лошадей сделали юношу столетним стариком. Заклинание можно было разрушить только одним способом: отдав то, чего ты пожелал. Великодушие Диггори, отдавшего лошадей, вернуло ему тот возраст, в котором он был счастлив. Извините, я не хочу читать морали, но это действительно было так.

Диггори отвез Джойс домой, к отцу. Юноша и девушка были слишком счастливы друг с другом, чтобы беспокоиться о потерянных яблоках желаний.

– Быстро же ты вернулся, сын мой, – смеясь, сказал дровосек.

– Да, – ответил Диггори.

– Ну как, нашел свое счастье?

– Да, вот оно!

И Диггори представил отцу Джойс. Дровосек расхохотался пуще прежнего, потому что дочь мельника была богатой наследницей.

– Ну-ну! – сказал он. – Ну-ну!

Диггори с Джойс поженились, и у них была маленькая ферма, а белую лошадь запрягали в плуг, в телегу, в борону, в повозку. Диггори усердно работал, поэтому они процветали и были всю жизнь очень счастливы.

Как-то раз Джойс спросила Диггори:

– Почему ты захотел взять меня с собой, когда вернулся, а уезжая, не взял?

– Я сам часто об этом думаю, – сказал он. – Наверное, все дело в хлебе и молоке. Видишь ли, с помощью яблока я получил хлеб и молоко. Яблоки дали мне еще и лошадей, но лошади были снаружи меня, поэтому я состарился снаружи; но хлеб и молоко…

– Они были внутри тебя, конечно.

– Да. Поэтому внутри я повзрослел на десять лет, и этого хватило, чтобы понять: ты – все богатство, которое мне нужно, даже больше, чем я заслужил.

– Мне не нужно было сильно взрослеть, чтобы понять, какое богатство я хочу, – сказала Джойс, – но я ведь девушка. Парни всегда гораздо глупее девушек, не так ли?

Единственный персонаж этой истории, о котором вы, вероятно, слышали – Инвикта, известная как Белая Лошадь Кента. Вы можете видеть ее изображения по всему графству: на рекламах пивоваров и всевозможных документах, вырезанные на камне зданий, даже спереди на неприятных, оскорбительных тракторах-тягачах. Тракторы притворяются, будто презирают лошадей, но в своих сердцах-моторах несут образ белой лошади. И имя Инвикты обычно пишут под ее портретами, чтобы все точно знали: это именно она.

Сэр Христофор Ракушка

Дети звали его сэр Христофор Ракушка. «Сэр» – в знак уважения к его сединам и благородному лицу; Христофор[12] – потому что однажды он перенес Мэйбл через дорогу в очень грязный день, когда ливневки и приходские тележки с водой были переполнены; а Ракушка – из-за дома, в котором он жил.

Это был чудесный дом, похожий на ворота старинного замка. Посередине красовалась большая арка с окном, и в башнях по обе стороны арки тоже были окна. По верху дома тянулись зубчатые стены. Когда-то дом покрывала белая штукатурка, но теперь она осыпалась, и под ней виднелись розоватые кирпичи. Но самым странным в доме была отделка нижнего этажа: примерно до роста высокого человека стену украшали приклеенные к ней узоры из раковин устриц, моллюсков, мидий, улиток и морских гребешков. Действительно чудесный дом, и дети всегда старались пройти мимо него, куда бы ни направлялись.

Сами дети жили в обычном большом коричневом кирпичном доме, который стоял среди других обычных кирпичных домов. Вдоль дома, как и вдоль других домов, тянулся длинный сад с высокими старыми деревьями. Филлис всегда считала, что смотреть вниз из окна кладовой – все равно что смотреть на вершину зеленого леса. Теперь, конечно, деревья больше не были зелеными, потому что приближалось Рождество.

– Жаль, что у сэра Христофора нет сада, – сказала однажды Филлис новой горничной.

– Отец рассказывал, что раньше там были увеселительные сады, – ответила горничная. – Довольно большие. Джентльмен, владевший ими, был богатей, имел свою карету, дворецких и все такое прочее. Но когда поместье унаследовал его сын, он продал сады под застройку и сохранил только дом-ворота – его называют «Грот». И с тех пор он живет довольно бедно. Мерзкий старый скряга, вот он кто!

– Может, и скряга, – сказала Филлис, – но не мерзкий. Он вел себя очень мило, когда перенес Мэйбл.

– С тех пор вы с ним не разговаривали? – спросила горничная.

– Нет. Он всегда нам улыбается, но вечно спешит.

– Вот именно, – кивнула горничная. – Он боится впустить кого-нибудь в свой дом, боится, что люди увидят сложенные там мешки с деньгами. А еще он ковыряется в сточных канавах и выуживает оттуда всякое барахло, и ни с кем не знается. Мой младший брат как-то раз постучал в дверь, чтобы попросить воды, – думал, ему удастся заглянуть в дом, пока старик будет ходить за водой. Но старик захлопнул дверь перед носом Альфа и приоткрыл ее только для того, чтобы протянуть кружку.

– Очень мило с его стороны, что он дал вашему брату воды, – заметила Филлис.

– Но Альфи-то не хотел пить, – сказала сестра Альфа. – Он только что купил лимонад в газетном киоске.

Филлис часто хотелось сделать что-нибудь доброе для сэра Христофора, но она не смогла придумать ничего, что точно обрадовало бы его, а не рассердило. Если бы она знала, когда у него день рождения, она бы подсунула под дверь поздравительную открытку. Но кому приятно получить открытку с надписью «Пусть будет светлым твой день рождения», если на самом деле человек родился совсем в другой день. Она принесла бы ему цветов, когда в конце сада распустились георгины и подсолнухи, но, возможно, сэр Христофор не захочет с ними возиться, ставя в воду. А если он вовсе не скряга, как говорила Джейн, а действительно бедный, а у него может даже не оказаться вазы или кувшина, куда поставить цветы.

И вот наступило Рождество. Гай приехал домой на каникулы, и это было великолепно. Но, с другой стороны, маме и папе пришлось уехать к заболевшей бабушке, поэтому настоящего Рождества в коричневом доме не будет.

– Но знаешь что? – сказала брату Филлис. – В школах устраивают елки для бедных детей. Положим, мы смастерим что-нибудь для елки в нашей школе, а другие украшения купим, пойдем и поможем ее наряжать? Мама разрешила.

У Гая были довольно ловкие руки, а поскольку все любят делать то, что у них хорошо получается, он, в отличие от других мальчишек, не стал возражать против того, чтобы что-нибудь смастерить. Он умел делать кукольные шкафчики из булавок и шерсти, а игрушечные кресла – из грудины гусей; только редко хватает гусиных косточек, чтобы сделать полный набор мебели.

Осталась почти неделя на приготовления, и задолго до ее окончания комната, где дети делали уроки, начала походить на базар. Повсюду лежали маленькие коробочки с конфетами, завернутыми в фольгу, оклеенные красным ситцем альбомы с открытками, несколько маленьких кукол, наряженных девочками, а также все вещи, сделанные Гаем.

– Как восхитительно! – воскликнула Мэйбл, когда настоящие елочные игрушки, купленные в магазине – блестящие, мерцающие – разложили рядом с остальными.

За день до сочельника дети действительно были очень счастливы, хотя им пришлось привести себя в порядок, прежде чем Джейн разрешила им пойти в школу. А вы знаете, что для того, чтобы стать полностью опрятным, приходится потерпеть щиплющее глаза мыло и позволить почистить ваши ногти тому, кто не знает так хорошо, как вы, где кончается ноготь и начинается сам палец.

Дети подошли к боковой двери школы, оставили корзинки и связки красивых вещей на крыльце и вошли.

В школе стояла большая ель, но пока что обыкновенная, не рождественская – если не считать того, что ее укрепили в подставке.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Гай дородной дамой в шляпке с черными блестками и фиолетовым пером. – Я рад, что мы успели вовремя.

– Успели к чему? – спросила полная дама. – Елка будет только завтра. Беги отсюда, малыш.

– О, миссис Филкинс, – вступила в разговор Филлис, – он не малыш, он Гай, разве вы его не помните?

– Я помню его в ползунках, – сообщила миссис Филкинс. – Он вырос. Доброго дня.

– Мама сказала, – упорствовал Гай, сохраняя самообладание, – что мы можем прийти и помочь.

– Очень любезно со стороны вашей мамы все так устроить. Но я отвечаю за елку и не нуждаюсь в посторонней помощи.

Дети молча отвернулись и вышли.

– Ненавижу миссис Филкинс! – воскликнул Гай, когда они очутились на улице.

– Нельзя ненавидеть людей, – сказала Мэйбл.

– Она слишком много о себе воображает, – заявила Филлис. – Я слышала, что папа так говорил.

И добавила:

– Она не вела бы себя по-свински, если бы знала, что мы принесли для елки.

– И хорошо, что не знала. Лучше бы мы вообще ничего не делали, – сказал Гай. – Люди вечно отвечают злом на добро.

– Это не так, – возмутились остальные, – ты же знаешь, что не так!

– Нет, так! – раздраженно настаивал Гай. – Давайте еще поссоримся… Вот миссис Филкинс порадуется. Лучше выбросим все в канал и больше не будем об этом говорить.

– О нет! – хором воскликнули обе девочки, сжимая драгоценные свертки.

– А кой толк в украшениях? – спросил Гай. – Мы не знаем никого, кто наряжал бы елку и кому можно было бы подарить игрушки.

Филлис резко остановилась на тротуаре, пораженная внезапной мыслью.

– Я знаю, – сказала она. – У нас будет собственная елка.

– А толку, если никто ее не увидит?

– Мы попросим кое-кого полюбоваться ею.

– Кого же?

– Сэра Христофора!

Смелость и романтичность этой идеи очаровали даже Гая. Но он подумал, что лучше не приглашать сэра Христофора к ним домой.

– Слуги такие странные, – сказал он, – они могут нагрубить ему или еще как-нибудь обидеть. Нет, мы все приготовим, а когда стемнеет, оттащим елку к нему и попросим разрешения зажечь свечи у него во дворе. Тогда он не подумает, что мы пытаемся проникнуть в его дом.

Спустя полчаса Гай, шатаясь, вошел с елкой в руках.

– Купил всего за девять пенсов. Она немного кривовата, но мы можем привязать к ней плющ или что-нибудь другое. Я рад, что старая драная кошка не позволила нам помочь. Так будет гораздо веселее.

Елку посадили в горшок, в котором когда-то засохла азалия, и, радуясь возможности нарядить собственное рождественское дерево, все совсем забыли о миссис Филкинс. Помимо самодельных игрушек, на елку повесили прекрасные покупные звезды и флаги, сахарную птичью клетку с желтой птичкой, стеклянную парусную лодку и синюю фарфоровую птицу с хвостом из стекловолокна.

Гай вышел и одолжил тачку у садовника, который регулярно подстригал у их дома траву. Когда елку нарядили, брат и сестра снесли ее вниз. Верхняя ветка со звездой ударилась о перила, боковая попала Гаю в глаз, а большой палец Филлис застрял между горшком и перилами – но что значат подобные пустяки в разгар такого приключения?

Дети вынесли елку из парадной двери незаметно для слуг – настоящий триумф. Они поставили горшок в тачку и начали выкатывать ее из ворот. Но как только ручки тачки приподняли, она, само собой, накренилась, цветочный горшок опрокинулся и слегка ударился о край, а украшенные ветви воспользовались случаем и перепутались с невоспитанными листьями остролиста, так что их с трудом удалось распутать.

Затем горшок отказался вставать прямо, и в конце концов пришлось положить его на бок, так что блестящие сокровища свисали с переднего колеса.

Кроме того, тачка оказалась очень тяжелой даже без елки, а дети двигались к Гроту окольным путем, потому что не хотели встреч с людьми и расспросов. Вот почему все прибыли к замку сэра Христофора Ракушки очень усталыми и разгоряченными.

Рядом был пустырь – там кто-то начал строить дом, но передумал и остановился на куске стены и пустом дверном проеме, в который дети и вкатили тачку. Свет уличного фонаря, услужливо пробивавшийся сквозь проем, позволил им распутать маленькие веревочки, обвившиеся друг вокруг друга, вытащить позолоченную рыбку из сахарной птичьей клетки, а стеклянную птичку – из кресла из гусиной кости, на которое та попыталась присесть. Кроме того, на ветках укрепили свечи, все шесть дюжин. Вы, без сомнения, знаете, что такие свечки укрепляются в специальных жестяных подсвечниках.

– А теперь, – сказал Гай, – я или Филлис должны пойти и спросить, разрешит ли сэр Христофор зажечь огни на елке у себя во дворе, а другой пусть покараулит дерево.

– А как же я? – спросила Мэйбл.

– А ты решай сама, что хочешь делать, – сказал Гай.

– Я хочу и то, и другое, – ответила Мэйбл. – И остаться с красивой елкой и спросить сэра Христофора, желает ли он нас видеть.

Мэйбл была еще слишком мала, чтобы понять, как трудно даже взрослому находиться в двух местах одновременно.

Все закончилось тем, что с елкой остался Гай.

– На случай, если нападут мальчишки, – сказал он.

– Тогда я пойду с Филлис, – решила Мэйбл.

Когда девочки оказались на пороге замка, сердца их учащенно забились.

– Может, постучишь? – спросила Мэйбл.

– Что-то не хочется, – ответила Филлис.

Мэйбл тут же очень громко постучала деревянным шариком, который случайно оказался у нее в кармане.

– Ах, лучше бы ты этого не делала! – воскликнула Филлис. – Я хотела сперва придумать, что бы такое сказать, а теперь уже нет времени.

Конечно, времени не было. Дверь осторожно приоткрылась, и тихий голос спросил:

– Кто там?

– Это мы, – ответила Филлис. – Мы не хотим совать нос в ваш прекрасный дом, как Альф, брат Джейн, который попросил у вас воды, мы просто нарядили рождественскую елку, и можно мы поставим ее у вас во дворе и зажжем? В смысле, зажжем на ней свечи.

Дверь приоткрылась чуть шире, и кто-то выглянул… Конечно же, сэр Христофор. В щелку вообще ничего не было видно, как потом сказала Мэйбл, потому что в доме царила кромешная тьма.

– Я не совсем понял, – мягко сказал сэр Христофор.

Филлис слегка удивилась, что он говорит таким джентльменским голосом.

– Мы… Вы были так добры, что перенесли Мэйбл через дорогу в тот день, когда там все размыло…

– А, это вы? – спросил сэр Христофор.

– Да, это мы, и нам не позволили помочь со школьной елкой, поэтому мы сделали свою собственную и хотим, чтобы кто-нибудь ее увидел. И мы подумали о вас, потому что у вас, кажется, не так уж много друзей, и мы подумали… Но мы отвезем елку обратно домой, если вам неинтересно.

Филлис замолчала, едва сдерживая слезы.

– Там есть стеклянная птичка с прелестным хвостиком, – принялась уговаривать Мэйбл, – и конфеты, и рыбки, и крокодил, который ходит вразвалочку, когда его заводишь.

– Мои дорогие, – сказал сэр Христофор и откашлялся. – Мои дорогие, – начал он снова и опять замолчал.

– Мы уйдем, если… если хотите, – Филлис жалобно шмыгнула носом.

– Нет, нет! – сказал он. – Нет, нет, я просто размышляю. Я никогда не думал… Не хотите ли внести елку в дом? Моя малышка как раз всегда любила такие вещи.

– О да, – обрадовалась Филлис, – сейчас мы ее принесем!

Хозяин осторожно прикрыл дверь, а дети помчались обратно к Гаю и дереву.

– О, Гай! Надо принести елку в дом! И у него есть маленькая девочка – по крайней мере, он так говорит. Давай, быстрее. Лучше отнести дерево на руках. Тачка такая тяжелая и мешается!

Они понесли горшок, но он был настолько тяжелым, что пришлось несколько раз ставить его и делать передышку. В конце концов дети уронили горшок с елкой в темноте на ступеньку парадной двери замка и глубоко вздохнули от усталости, облегчения и волнения.

Дверь широко распахнулась, и на этот раз изнутри хлынул свет.

– Добро пожаловать! – сказал сэр Христофор. – Входите. Позвольте помочь ее поднять. Какая красивая елка!

– Неплохо получилось, правда? – хладнокровно заметил Гай.

Сэр Христофор поднял горшок, внес внутрь, и дверь закрылась. Дети очутились в небольшом квадратном зале. В одном из углов уходила вверх винтовая железная лестница. Зал был освещен только двумя свечами.

Старый джентльмен провел гостей через дверь справа в круглую комнату с белыми стенами.

– Мы уже внутри башни, – сказал Гай.

– Да, – подтвердил хозяин, – это часть башни.

Он поспешно зажег большую лампу, и у детей вырвалось глухое: «О!» потому что стены оказались не белыми, а сплошь перламутровыми, а на них тут и там сияли звездным молочным светом круглые жемчужины.

– Потрясающе! – прошептала Мэйбл. – Я всегда говорила, что он не скряга. Он волшебник.

– Какая прелестная, чудесная комната! – вздохнула Филлис.

– Что это на стенах? – напрямик спросил Гай.

– Устричные раковины, – сказал сэр Христофор, – и жемчужные бусы.

Так оно и было.

– О! – весело воскликнула Мэйбл. – Так вот зачем вы рыщете по грязным канавам?

– Не груби, Мэб, дорогая, – прошептала Филлис.

Но старый джентльмен, казалось, не обиделся, а просто сказал:

– Да, так есть, – довольно рассеянным тоном. Казалось, он думал о чем-то другом.

Потом сэр Христофор напомнил:

– Рождественская елка.

Дети совсем забыли о елке.

Когда зажглось семьдесят две свечи, жемчужная комната засияла и замерцала, как сказочный дворец из снов.

– Много лет прошло с тех пор, как у моей маленькой девочки была такая рождественская елка, – сказал хозяин. – Не знаю, как вас и благодарить.

– Мы увидели ваши жемчужные залы, а это стоит всех потраченных денег и времени, – искренне ответила Мэйбл.

А Филлис добавила с вежливой поспешностью:

– И то, что вы остались довольны.

– Хотите посмотреть черный мраморный зал? – спросил сэр Христофор.

Конечно, дети сказали:

– Да, очень хотим.

И хозяин провел их в комнату по другую сторону холла и зажег лампу. Комната была из черного мрамора, стены украшены маленькими круглыми выпуклостями.

– Какая прелесть! – воскликнула Филлис.

– Она не такая красивая, как первая, – сказала Мэйбл. – Но тут так серьезно, как в церкви, когда играет орган.

– Да ведь это береговые улитки! – вдруг воскликнул Гай.

Он был прав. Из сотен и тысяч отобранных по размеру раковин улиток на стены наклеили узоры, а затем то ли отполировали раковины, то ли покрыли лаком.

– Пойдемте, я покажу вам красную комнату, – предложил сэр Христофор.

Они повернулись, чтобы уйти, как вдруг свет лампы выхватил высокую белую фигуру у дверей, прикрытую простыней.

– О! – воскликнули все дети, отпрянув. – Что это?

– Это моя маленькая девочка, – сказал сэр Христофор.

– Она пытается нас напугать? Играет в привидения? – спросил Гай.

– Нет, она никогда не играет в привидения. Вообще-то ее нет. Это всего лишь моя забава. На самом деле там статуя.

– Но ведь статуи очень дорогие? – спросил Гай.

– Очень, – сказал сэр Христофор, – очень, очень дорогие.

Он повел их вверх по винтовой железной лестнице и показал красную комнату. Ее стены были инкрустированы кусочками красных раковин омаров: раковины накладывались друг на друга подобно рыбьей чешуе или пластинам доспехов.

– Как распрекрасно! – воскликнула Мэйбл. – По-моему, вы великий волшебник.

– Нет, – ответил сэр Христофор. – По крайней мере… Ну не совсем. Осталась всего одна комната.

Эта комната оказалась спальней, довольно скучной и простой, с побеленными стенами и крашеной деревянной мебелью.

– Мне больше всего понравились жемчужные залы, – сказала Мэйбл, – они ярче.

Все спустились в комнату, где ровно и ярко горели семьдесят две свечи на рождественской елке, хотя никто их не видел.

– Вы не позовете свою маленькую девочку? – спросила Филлис. – Свечи долго не протянут, они дешевые.

Сэр Христофор переплел пальцы.

– Нет смысла ее звать, – ответил он. – Вы не могли бы… Не могли бы оставить елку на ночь? Вы сможете забрать ее завтра. И никому не рассказывайте о том, что видели в моем доме, хорошо? Все только посмеются.

– Не понимаю, над чем тут смеяться, – негодующе сказала Мэйбл. – Это самый красивущий дом на свете.

– Но мы никому не скажем, – пообещал Гай. – И придем завтра, примерно в то же время.

– Да, пожалуйста, – попросил сэр Христофор.

Все дети по очереди пожали хозяину руку и ушли, оставив рождественскую елку с ее семьюдесятью двумя свечами, все еще делавшими жемчужную комнату мечтой о сказочной красоте.

Всю дорогу домой брат и сестры бежали, потому что было уже довольно поздно, и детям не хотелось, чтобы слуги пришли за ними в школу, где им полагалось пробыть весь вечер. Попробуй-ка объясни, где и как они провели это время, а то, что они пообещали ничего не говорить, еще больше затрудняло дело.

Когда их впустили, дети сняли шляпы и куртки, отдышались и посмотрели друг на друга.

– Ну? – спросила Филлис.

– Да, – сказала Мэйбл. – Какое захватывающее приключение! Какой он милый! Надеюсь, завтра мы увидим его дочурку.

– Милый, – медленно произнес Гай, – но не думаю, что мы ее увидим.

– Почему?

– Потому что я не верю, что у него есть маленькая дочка. Мы обошли все комнаты, холл и лестничную площадку. Там нет комнаты для маленькой девочки.

– Может, и вправду она стояла под простыней, играя в призрака, – сказала Филлис.

– Для девочки она слишком высокая, – возразила Мэйбл.

– Она могла стоять на табуретке, – предположила Филлис.

– Что ж, – сказал Гай с довольным видом, – вот и захватывающая тайна.

Так и было, и это дало им пищу для размышлений на следующие несколько дней.

Когда же они на следующий вечер отправились за елкой, дверь замка сэра Христофора оказалась плотно закрыта, а их рождественская елка одиноко стояла в темноте на пороге.

Напрасно постучав несколько раз, дети погрузили елку на тачку и отвезли домой, всего лишь трижды опрокинув по дороге.

Когда они внесли елку на свет, в свою комнату для уроков, они увидели, что к елке пришпилен листок бумаги.

«Мои дорогие, вот ваша прекрасная елка, – говорилось в записке. – Большое спасибо. Вы бы порадовались, если бы знали, какое удовольствие она мне доставила. Почему бы не отдать эту елку какому-нибудь бедному ребенку? До свидания. Да благословит вас господь!»

Внизу страницы были какие-то переплетенные друг с другом буквы.

– Его инициалы, наверное, – сказал Гай.

Но никто не смог их прочесть.

– В любом случае, он больше не хочет нас видеть, – сказала Филлис. – Мне так жаль, что мы не узнали о нем побольше.

Но они послушались совета и отдали елку маленькому больному сыну садовника, что заставило мальчика почти позабыть о своей болезни на много, много дней.

Когда отец вернулся домой, дети спросили его, кто живет в Гроте. И вот что он рассказал:

– Этот человек живет там уже много лет. Говорят, когда он вступил во владение поместьем, он обнаружил, что почти все его имущество состоит из долгов. Поэтому он продал сады под застройку и жил в почти пустом Гроте, все эти годы расплачиваясь с кредиторами отца. Наверное, сейчас уже почти расплатился.

– У него есть маленькая дочка? – спросила Филлис.

– Да… Вроде бы, – рассеянно ответил отец.

– Очень странно, – начала Мэйбл, но остальные заставили ее замолчать.

После этого дети еще больше заинтересовались сэром Христофором. Они рисовали картинки с подписями, делали рамки для картин из бумажных розеток, покупали игрушки и в темноте оставляли все это на пороге его дома «для маленькой девочки». С приходом весны они начали оставлять там букеты цветов.

Однажды вечером Филлис пришла в замок с большим букетом пышной пурпурной сирени. Она пришла раньше обычного, когда еще не до конца стемнело, и – чудо из чудес – дверь замка оказалась открыта. Но еще удивительнее было то, что на пороге стоял сэр Христофор.

– Я следил за тобой, – сказал он. – У меня было предчувствие, что ты придешь сегодня вечером. Не могла бы ты войти?

Он провел Филлис в черную мраморную комнату и остановился, задумчиво глядя на гостью.

– Хочешь посмотреть на мою девочку? – неожиданно спросил он.

– Да, – ответила Филлис.

– Когда вы пришли сюда на Рождество, я сомневался, что вы поймете, – сказал сэр Христофор. – Но все эти месяцы вы были такими добрыми и стойкими. Думаю, все-таки ты поймешь. Смотри!

Он сдернул простыню со статуи, и Филлис увидела белое изваяние маленькой девочки ее возраста, в длинном платье, похожем на ночную рубашку.

– Очень красиво, – сказала она.

– Да, – кивнул сэр Христофор. – Кто-нибудь рассказывал тебе обо мне?

– Да.

И Филлис передала хозяину дома рассказ своего папы.

– Все было не так, – покачал головой сэр Христофор. – У моего отца не было долгов. Но я женился на женщине, которая ему не нравилась, а потом я заболел и не мог работать. Мой жестокий отец не захотел нам помочь. Моя жена умерла, а потом умер отец, и все его огромное богатство перешло ко мне. Слишком поздно! Слишком поздно! Письмо, в котором говорилось, что я стал богат, пришло ко мне тогда, когда я сидел рядом со своим мертвым ребенком. И я получил деньги… Деньги, что могли бы ее спасти. Первую сумму, которые я потратил из наследства, я потратил на эту статую. Статую сделали, когда моя дочка лежала мертвая.

Филлис посмотрела на статую и почувствовала – сама не зная почему – сильный страх. Потом посмотрела на сэра Христофора и перестала бояться, подбежала к нему и обняла.

– О, бедный, бедный, дорогой сэр Христофор!

– Так она выглядела, когда лежала мертвой, – сказал он. – Хочешь увидеть мою птичку такой, какой она была, когда была жива и здорова, а я, сильный человек, мог для нее работать?

– Да… Конечно, – кивнула Филлис.

Сэр Христофор повел ее в жемчужную комнату и отдернул висевшую там зеленую занавеску. У Филлис перехватило дыхание, на глаза навернулись слезы. Не потому, что картина была печальной – о, нет! Вовсе нет!

Когда занавеска отодвинулась, к ним с холста побежал ребенок – счастливый, смеющийся ребенок с охапкой роз, с личиком, полным здоровья, красоты и радости жизни; ребенок, чьи ликующие чистые глаза встретились с глазами Филлис.

– Нет! – воскликнула Филлис. – Не может быть, чтобы она умерла! Не может быть!

Старик обнял ее, потому что она горько плакала.

– Спасибо… спасибо, дорогая, – успокаивающе сказал он. – Теперь я знаю, что ты именно тот человек, который может мне помочь.

– Помочь вам?

Слезы Филлис начали высыхать от этой прекрасной мысли, но она все еще всхлипывала.

– Не плачь. – Он осторожно задернул зеленую занавеску, скрыв прелестное смеющееся лицо. – Не плачь. Мне нужно многое тебе рассказать. Когда я получил деньги (ты уже знаешь, как это случилось), едва я немного пришел в себя, я понял, что должен делать. С тех пор я не трачу ни пенни из наследства на себя, если не считать покупки самой простой еды, самой простой одежды. Если я и сделал дом красивым, чтобы в нем жило ее изображение, то сделал это собственными руками. Все остальные деньги пошли на помощь маленьким девочкам, чьи отцы не могут заработать достаточно денег. Девочкам, которых можно спасти, как можно было спасти мою маленькую дочку. Я хочу, чтобы ты, когда вырастешь, продолжила мой труд. Обещаешь?

– Да, – сказала Филлис, – только я такая глупая.

– Тебя обучат. Ты научишься делать мою работу. Попроси своего отца прийти ко мне. А теперь – до свидания. Может, мы больше не увидимся. Всегда помни о том, как твоя рождественская елка явилась ко мне, словно свет в темную ночь, чтобы показать мне, что есть и другие люди, старающиеся творить добро… До свидания.

Отец, услышав эту историю, решил было, что Филлис она приснилась. Но все-таки он пошел в Грот и вернулся с очень печальным лицом.

– Это большая честь для тебя, Филлис, – серьезно сказал он. – Ты уверена, что понимаешь, насколько тяжелая работа тебя ждет?

– Я не против тяжелой работы, – ответила Филлис, – только бы у меня получилось сделать то, чего он хочет.

Итак, теперь Филлис усердно учится и готовится к великому труду, который был доверен ей таким чудесным путем. Я думаю, у нее все прекрасно получится, ведь она вовсе не глупа, и у нее есть талант жалеть грустных людей и радоваться счастливым. Думаю, сэр Христофор сделал правильный выбор.

Некоторые дальние родственники сэра Христофора пытались доказать, что он сошел с ума, поэтому не может распорядиться своими деньгами так, как ему заблагорассудится. Но когда дело передали на рассмотрение судей, сотни и сотни людей, видевших доброту и помощь сэра Христофора, нарушили данное ему обещание хранить тайну. И по всей Англии зазвенели рассказы о его добрых делах, обо всем, что он долгие годы делал для бедных детей в память о своей маленькой дочурке. И судьи решили, что он имеет полное право тратить свои деньги на что захочет и он ничуть не сумасшедший, поэтому надоедливые родственники не получили за свои хлопоты ничего, кроме счетов от адвокатов.

После разговора с сэром Христофором Филлис увидела его всего один раз. Он послал за ней, когда умирал. Его кровать перенесли в жемчужную комнату, и он лежал лицом к зеленой занавеске.

– Если это покажется тебе слишком трудным, – сказал он, – ты сможешь отказаться от работы, когда время придет. Твой отец знает, как все устроить.

– Не бойтесь, – ответила Филлис, – это самый прекрасный шанс, который кому-либо выпадал.

– Поцелуй меня, дорогая, – попросил он. – А потом отдерни занавеску.

Но прежде чем рука Филлис коснулась зеленой занавески, сэр Христофор сел на кровати и протянул руки к картине.

– О моя птичка! – воскликнул он, и лицо его озарилось любовью и радостью. – О моя маленькая девочка!

Мюскадель

Конечно, в честь совершеннолетия принцессы Пандоры был устроен грандиозный праздник. Дворец украсили гирляндами белых роз, все ковры убрали, и пол в каждой комнате покрыли зеленым дерном с маргаритками, потому что обычай варварски выдергивать маргаритки из газонов считался в той стране преступлением.

Королева-мать умерла, когда Пандора была совсем маленькой, и теперь принцессе приходилось играть роль хозяйки, принимать гостей, развлекать их разговорами и следить, чтобы каждому досталось вволю еды и интересный собеседник. Она с этим отлично справлялась, потому что принцессу хорошо воспитали: она ходила в специальную школу для дочерей монархов, где каждую среду Пандору и ее школьных подруг учили «умению держать себя, хорошим манерам и правилам поведения при дворе».

Гости разошлись очень довольные ею и собой, как и положено людям после хорошего праздника.

Когда все уехали, принцесса подошла и свернулась калачиком у ног отца, который откинулся на спинку трона, измученный своим гостеприимством. Если не считать красивой мухи, устроившейся на спинке трона, прямо над резными королевскими гербами, кроме отца и дочери в зале никого не было. Разумеется, ни король, ни принцесса не обращали внимания на такой пустяк, как муха.

– Ну как, папочка, дорогой, все прошло нормально? – спросила принцесса. – Я хорошо себя вела?

– Ах, ты прирожденная принцесса, моя милая, – заверил король. – Красивое личико, хорошие манеры, доброе сердце, светлая голова. Вся в свою дорогую маму. И это напомнило мне…

– Да?

– Когда твоя мать умирала, – король вздохнул, хотя прошел уже двадцать один год с тех пор, как он потерял свою любимую королеву, – когда она умирала, я обещал запереть ее покои и отдать ключи тебе, как только тебе исполнится двадцать один год. И вот ты совершеннолетняя, поэтому держи ключи, моя драгоценная. Ты всегда хотела осмотреть комнаты в южном крыле. Ну, теперь можно.

– Как мило! – вскричала принцесса, вскочив. – Пойдешь со мной, папочка?

– Я бы предпочел не ходить, дорогая, – сказал король так печально, что Пандора тут же заявила:

– Ну тогда и я не пойду. Я останусь с тобой.

Но король сказал:

– Нет-нет, иди. И лучше возьми с собой двух горничных с метлами и тряпками. За двадцать с лишним лет там накопилось много пыли.

Но принцесса не захотела, чтобы кто-нибудь из дворцовых служанок помогал ей осматривать комнаты матери. Она пошла одна, придерживая подол серебристого платья, чтобы не мести им пыль.

Комнаты, которые Пандора отпирала шестью золотыми ключами с жемчужинами на головках, действительно были очень пыльными. Окна потускнели, и принцесса распахнула их настежь. А потом, даже сквозь пыль, она увидела, как красивы эти комнаты – гораздо красивее ее собственных, а ведь люди твердили, что во всех Семи королевствах нет красивей ее апартаментов. Принцесса вытерла кружевным носовым платочком крышки нескольких столов и шкафов, чтобы рассмотреть инкрустации из слоновой кости, нефрита, эбенового дерева и драгоценных камней.

Шесть ключей с жемчужинами открыли шесть прекрасных комнат, но седьмой, маленький-премаленький ключик, украшенный рубинами, вовсе не походил на ключ от двери, поэтому Пандора огляделась в поисках замочной скважины, в которую его можно было бы вставить. Наконец, она увидела шкафчик черного дерева, инкрустированный золотом и красным черепаховым панцирем. Крохотный седьмой ключик как раз к нему подошел, и Пандора открыла шкафчик. За дверцей оказалось семь маленьких ящичков с золотыми ручками, украшенными рубинами, как и ключ.

Пандора стала выдвигать ящики один за другим. Она была одна, не считая мухи, которая полетела за ней и теперь сидела на дверце шкафа, наблюдая за принцессой сотнями глаз. Но кто замечает муху?

В пяти ящиках хранились драгоценности. В первом – ожерелья, во втором – кольца и броши, в третьем – диадемы и бусы, в четвертом – пояса, в пятом – браслеты. Это были самые прекрасные драгоценности в мире: рубины, сапфиры, изумруды, жемчуг, бриллианты, опалы и другие камни, названия которых принцесса даже не знала.

В шестом ящике Пандора нашла сухой коричневый венок: он рассыпался, когда принцесса взяла его в руки. Когда-то этот жасминовый венок королева носила на своей свадьбе.

А в седьмом ящике поверх исписанного листка лежало всего одно кольцо с драгоценным камнем.

Принцесса стала читать: «Это кольцо для жены моего сына или для моей дочери, если у меня не будет сына. Волшебное кольцо, тысячи лет назад подаренное королеве этой страны, обладает способностью превращать владельца во что угодно. Но им никогда не пользовались, потому что наши короли всегда были такими хорошими, добрыми, умными и любимыми, что их жены не могли придумать никаких изменений к лучшему. Только одного драгоценный камень не может изменить, и эта вещь важнее всего на свете».

Пандора поцеловала написанные слова и надела кольцо на палец. Камень в кольце напоминал чудесный сапфир, который пытался превратиться в опал, но на полпути передумал.

Не было на свете принцессы счастливей Пандоры, и все же она не боялась перемен. Девушки иногда любят изменяться, а она была очень молода.

Принцесса стояла, глядя на кольцо, вертя его на пальце, а муха следила за ней сотнями глаз.

Вы, возможно, уже догадались, что то была необычная муха, и вы правы. Но если вы решили, что муха – заколдованный принц, вы ошибаетесь. Насекомое (а это был мальчик, и звали его Мюскадель) было просто самым умным из своего крылатого племени. В любом сообществе кто-то должен оказаться самым умным, не так ли? Мюскаделю хватало ума, чтобы следовать за принцессой и смотреть на ее красоту сотнями своих глаз. Он был достаточно умен, чтобы красота ему нравилась, и чтобы понимать, что он любуется принцессой, но недостаточно умен, чтобы понимать, почему так происходит.

И вот, пока принцесса стояла, теребя кольцо и пытаясь собраться с мыслями, насекомое заинтересованно зажужжало, и принцесса подпрыгнула.

– О, – сказала она, – это всего лишь ужасная муха! Но у нее есть крылья. Должно быть, прекрасно иметь крылья. Хотела бы я быть феей ростом не больше мухи.

И в тот же миг она стала размером с муху – именно такими бывают цветочные феи – и ее серебристое платье, серебряные туфли и волшебное кольцо уменьшились вместе с ней. Из плеч Пандоры выросли тонкие прозрачные крылья; она почувствовала, как они медленно распрямляются, словно крылья стрекозы, когда та впервые выходит из своего тускло-коричневого кокона, в котором нет места крыльям.

Принцесса тихо вскрикнула от радости и удивления, выпорхнула в открытое окно и полетела над мраморными террасами к дворцовому цветнику. Муха с жужжанием медленно летела за ней.

Пандора порхала среди роз и лилий на легких прозрачных крыльях, но вскоре устала, потому что летать куда трудней, чем вы думаете, особенно если вас не учили этому с детства. Поэтому принцесса огляделась, ища, где бы отдохнуть, и увидела рядом прохладную розовую пещерку цветка наперстянки. Пандора опустилась на лепесток, сложила крылья и вошла внутрь на маленьких волшебных ножках. В наперстянке было очень приятно. Принцесса присела у капли росы, которая ей, крошке, показалась целым озером, сняла свои кольца, положила на гладкий пол розовой пещеры и начала споласкивать руки росой и умываться. Муха уселась на край цветка и следила за ней всеми сотнями глаз.

И тут случилось нечто ужасное. Пандора, с мокрыми от росы руками и лицом, вдруг увидела, что дневной свет у входа в ее пещеру померк. Затем черное крылатое чудовище с сотнями глаз быстро подошло к ней, перебирая шестью лапами. Пандора очень испугалась и прижалась к задней стене пещеры. Муха поползла дальше и быстро схватила волшебное кольцо, ставшее таким крошечным, что прекрасно нанизалось на одну из ее передних лап.

В следующее мгновение насекомое выскочило из наперстянки, унося кольцо, и улетело, а принцесса осталась одна.

Если Пандора всплакнула, вряд ли можно ее в этом винить. Подождите, пока не обнаружите, что уменьшились в миллион триста тысяч двести семьдесят четыре раза и у вас нет шансов вернуться к своим обычным размерам, тогда поймете, что чувствовала принцесса.

Но она была храброй принцессой, поэтому вскоре перестала плакать, расправила прозрачные крылышки и пролетела через сад, над мраморными террасами и прямиком в окно дворцовой библиотеки.

Король читал в вечерней газете статью о праздновании дня рождения и не замечал принцессу, пока та не села ему на ухо. Тогда монарх поднял руку, чтобы отмахнуться, потому что принял ее за муху. Принцесса увернулась, села на прежнее место и крикнула ему прямо в ухо:

– Папа!

Крик был не громче мушиного жужжания, но, поскольку раздался совсем близко от королевского уха, монарх отчетливо его услышал.

– Великие небеса! – воскликнул он, резко выпрямившись.

– Не двигайся, папа, – сказала крошечная принцесса, – даже если я пощекочу тебе ухо крылышками. Я нашла волшебное кольцо в одном из шкафов моей дорогой мамочки, и оно превратило меня в фею, а теперь ужасная муха улетела с этим кольцом, и я не могу сделаться прежней.

– Должно быть, я сплю, – пробормотал король.

– Хорошо бы… В смысле – хорошо бы, чтобы я спала! Но это случилось взаправду. Сейчас я сяду на твою руку, и ты увидишь.

Король посмотрел на крошечное крылатое существо – размером с цветочную фею – устроившееся на его руке. Потом надел очки и посмотрел еще раз. А после взял увеличительное стекло и взглянул сквозь него.

– Да, это и вправду ты. Ну и чудеса! Да еще в твой день рождения! О боже, боже!

– Мне нелегко, папа, – сказала бедная принцесса, – но ты такой мудрый и образованный, что сможешь сделать меня прежней.

– Моя дорогая, я получил хорошее экономическое образование, но никогда не изучал магию. Вообще-то вряд ли этому учат даже в Оксфорде.

– Папочка, дорогой, – застенчиво сказала принцесса, – я прочла много книг о волшебстве… Ну, знаешь, волшебных сказок… И…

– Да. – Король сразу понял, что она имеет в виду. – Конечно, я немедленно приму соответствующие меры.

На следующее утро во всех газетах появилось объявление: «Разыскивается компетентный принц, способный уничтожать волшебные чары и возвращать принцессам их истинный размер. Рассматриваются заявления только старших сыновей. Вознаграждение обычное. Подавать заявления во дворец».

– Думаю, тут ошибка, папа, – возразила принцесса. – В сказках все всегда удается младшему сыну. А в наши дни люди не обучаются магии и могут не сообразить, что такое «обычное вознаграждение».

Поэтому на следующий день объявление вышло в таком виде: «Все сыновья уважаемых монархов могут подать заявление. Удачливый кандидат получит руку принцессы».

«Все это очень хорошо, – подумала принцесса, – но если принц мне не понравится, я не выйду за него замуж. Вместо этого я отдам ему свои драгоценности».

Но все королевские сыновья в мире забыли магию, если вообще ее знали, и ни один принц не обратился во дворец.

Поэтому принцессе пришлось сделать единственно возможное – храбро переносить свое нелегкое положение. И она это делала.

А что же муха по имени Мюскадель? Мюскадель слетел с цветка наперстянки с волшебным камнем на мохнатой лапке, полетел прямиком в будуар принцессы и уселся на свое любимое место в углу рамы зеркала. Сидя там, он размышлял, как лучше всего использовать волшебную драгоценность. И он так задумался, что не заметил большого паука, который сплел паутину в том же самом углу. Когда Мюскадель расправил крылья, чтобы подкрепить свои размышления легкими физическими упражнениями, он запутался в паутине.

– Ага! – сказал паук, кровожадно ухмыляясь.

– О боже, боже! – воскликнул Мюскадель.

– Какая аппетитная мушка, – проговорил паук и очень медленно и осторожно начал подбираться к мухе.

– Как ужасно быть мухой! – вскричал Мюскадель. – Лучше бы я был пауком.

И, конечно, он тут же им стал, разорвал паутину и спустился с зеркала, потому что все еще ужасно боялся другого паука. Мюскадель-паук вылез из окна, спустился в сад и спрятался под листом лопуха, который рос там потому, что ленивый садовник пренебрегал своими обязанностями. Но нет худа без добра.

Однако не успел Мюскадель отдышаться после потрясения, вызванного приключением с ужасной паутиной, как увидел совсем близко морщинистое существо с ярко-желтыми глазами. Это была жаба, а Мюскадель знал, что жабы едят пауков.

– О, стоит ли жить пауком! – воскликнул он. – Лучше уж быть жабой.

И, конечно, он ею стал, потому что кольцо с волшебным камнем все еще было на его передней лапке.

Теперь, когда Мюскадель превратился в жабу, ему захотелось найти тихое сырое местечко, поэтому он подполз к краю бассейна дворцового фонтана, нашел в мраморе хорошую влажную трещину, залез в нее и отдыхал там несколько дней. Но однажды, когда Мюскадель выбрался, чтобы подышать свежим воздухом и поймать пару мокриц, совсем рядом с ним о камень грянул огромный клюв. Мюскадель так напугался, что чуть не выпрыгнул из своей жабьей шкуры. Существо с клювом было аистом, и Мюскадель знал, чего хочет аист.

– Эх, у жабы паршивая жизнь, – сказал Мюскадель. – Хотел бы я быть аистом.

И он стал аистом, а волшебное кольцо, увеличившись, осталось на его правой лапе.

Хорошо быть аистом! Мюскадель не завидовал даже беркуту, который слетел вниз, чтобы напиться из фонтана. Беркут приблизился к нему, но аист чувствовал себя таким большим и храбрым, что сказал:

– Держись от меня подальше, ладно? Куда ты лезешь?

Вспыльчивый беркут посмотрел на него злыми золотистыми глазами и со словами:

– Сейчас увидишь, куда я лезу! – бросился на аиста.

Мюскадель понял, что совершил ошибку, которая может стоить ему жизни.

– Что хорошего в том, чтобы быть аистом? – спросил он. – Я желаю быть орлом!

И, едва превратившись в орла, он улетел, оставив беркута с изумленно разинутым клювом. После беркут сказал своей жене, что был слишком ошеломлен, чтобы последовать за второй птицей и закончить их ссору в воздухе.

– О, как прекрасно быть орлом! – воскликнул Мюскадель, широко раскинув крылья.

В тот же миг в его левое крыло вонзилась стрела. Это было ужасно больно.

– Какая мощная штука стрела! – проклекотал беркут. – Боже, как больно! Хотел бы я быть стрелой.

И он стал стрелой. Но эта стрела находилась в колчане очень глупого лучника, который на следующий день выстрелил в канюка и промахнулся. Стрела-Мюскадель застряла высоко в ветках дуба, и глупый лучник не смог ее достать.

– Не нравится мне быть рабом какого-то лука, – решил Мюскадель. – Лучше уж самому быть луком.

Но когда он стал луком, лучник так больно его согнул, надевая новую тетиву, что Мюскадель очень рассердился и сказал:

– Это еще худшее рабство. Хочу стать лучником!

Итак, он стал лучником – одним из королевских лучников. Волшебное кольцо превратилось на его руке в браслет, и никто не заметил украшения, спрятанного под рукавом коричневого камзола.

Став человеком, Мюскадель, конечно, начал читать газеты и увидел объявление короля, которое по-прежнему публиковали каждый день.

– Боже мой! – воскликнул Мюскадель. – Конечно, принцесса не смогла стать прежней, раз я забрал ее кольцо с волшебным камнем. Я как-то об этом не подумал! Мухи – безмозглые маленькие создания. А ведь кража драгоценного камня считается воровством. Как плохо я поступил! Но, будучи мухой, я не понимал, что поступаю плохо, поэтому я не вор… И муха тоже – насекомые просто не знают, что такое хорошее поведение.

Вечером Мюскадель поговорил с капитаном королевских лучников, и капитан спозаранку пришел к королю и сказал:

– Сир, среди моих лучников есть чокнутый парень, который уверяет, что может вернуть принцессе ее прежний рост. Конечно, все это чушь собачья, ваше величество, уж извините за выражение, но я подумал, что вам следует знать.

– Что ж, пусть попробует, – устало сказал король. – Нелегко найти того, кто хотя бы думает, что может такое проделать.

И вот на следующий день лучник Мюскадель, дородный краснолицый парень, надел свой воскресный наряд и пришел во дворец.

Король и все придворные собрались, чтобы посмотреть, как лучник сделает принцессу прежней, пусть никто и не верил, что у него это получится.

Король восседал на троне, а Пандора, все еще ростом с цветочную фею, сидела на одном из резных золотых цветов, украшавших правый подлокотник трона.

Лучник поклонился королю, придворным и принцессе, хотя не мог ее разглядеть. Затем оглядел переполненный тронный зал и сказал:

– Послушайте, ваше величество, это никуда не годится.

– Э? – спросил король.

– Нельзя творить волшебство при таком скоплении народа. Я должен остаться наедине с принцессой. Не могу допустить, чтобы кто-то меня отвлекал, даже вы, ваше величество.

Король слегка обиделся, но принцесса подлетела к его уху, что-то прошептала, и монарх отдал приказ очистить тронный зал. Когда остальные ушли, король посадил крошечную принцессу на стол, вышел и честно закрыл за собой дверь.

– Маленькая принцесса, – сказал лучник, – если вы сделаете то, что я скажу, вы станете прежней. Обещаете?

– Да, – ответил тоненький голосок принцессы.

– Ну что ж. У меня есть драгоценный камень, который у вас украла муха. Я вам его одолжу, и вы сможете пожелать снова стать принцессой. Но потом вы должны вернуть драгоценность мне.

– Да ведь кольцо краденое! Ты не имеешь права им владеть. Я позову стражу, – рассердилась Пандора.

– Стража не услышит вашего зова, маленькая принцесса, – сказал лучник, – но, если хотите, я сам ее позову. Только помните – вы обещали.

– Да, обещала, – вздохнула принцесса. – Ладно, одолжи мне камень.

Лучник снял браслет и положил на стол. Как только принцесса коснулась браслета, он стал уменьшаться, и уменьшаться, и уменьшаться, пока не превратился в кольцо, которое Пандора смогла надеть на палец.

– Хочу стать прежнего размера! – проговорила она.

Лучник протер глаза, потому что на столе стояла ослепительная принцесса в серебристом платье, с лицом прекраснее утра – стояла в полный рост.

– О, как вы прекрасны! – сказал лучник и протянул руку, чтобы помочь ей спуститься.

Пандора легко спрыгнула со стола и встала перед ним, весело смеясь, радуясь тому, что снова обрела свой истинный вид.

– О, спасибо тебе! Спасибо! – воскликнула она. – Я сейчас же должна бежать к отцу.

– А драгоценность? – спросил лучник.

– О! Ну да, я обещала, вот только… Что ж, я принцесса слова. Держи.

Пандора протянула лучнику кольцо, но он его не взял.

– Можете оставить его у себя навсегда, дорогая принцесса, если выйдете за меня замуж.

– Но я не могу! – вскричала Пандора. – Я выйду замуж только за того, кого полюблю больше всего на свете.

– У меня такое чувство, будто я любил вас все жизни, – сказал Мюскадель. – Э-э… Я имел в виду – всю жизнь. Разве вы не хотите полюбить меня?

– Не думаю, – с сомнением проговорила принцесса.

– Тогда камень должен остаться у меня. Я найду способ заставить вас меня полюбить, и тогда отдам его навсегда.

– Если бы я тебя любила, – задумчиво сказала Пандора, – я бы не возражала, что у тебя рыжие волосы, красное лицо, красные уши и красные руки, так ведь?

– Ничуть не возражали бы, – весело согласился лучник.

Принцесса стояла и крутила на своем царственном пальчике кольцо с волшебным камнем.

– Полагаю, важнее всего на свете – кого-то любить? – спросила она.

– Важнее всего, – кивнул лучник.

– Что ж, ладно… Но разве такого человека мне следует любить?

– Нет, я вас недостоин. Но, с другой стороны, никто вас не достоин.

– Вот это очень милое замечание. Хорошо, так уж и быть. Я хочу полюбить тебя!

Наступило молчание, потом Пандора заявила:

– Ничего не произошло. Я тебя не люблю. Мои чувства не изменились. Твои волосы остались прежними, а руки, лицо и уши покраснели еще больше, уж извини за откровенность.

– Тогда мне остается только пожелать разлюбить вас, – сказал Мюскадель, – потому что это невыносимо: я вас так люблю, а вы ко мне совершенно равнодушны. Одолжите на минутку кольцо. Вы получите его обратно. Если вам на меня наплевать, я хочу, что мне было наплевать на все. Я буду жить и умру рыжеволосым, краснолицым, красноухим, красноруким лучником, вот так-то.

Принцесса одолжила Мюскаделю кольцо, он высказал свое пожелание и стал ждать.

– Плохо дело, – в конце концов заявил он. – Я обожаю вас, как раньше… Даже больше прежнего, если такое возможно.

– О, я поняла! – вспомнила принцесса. – В записке говорилось, что только одно в мире неподвластно волшебному кольцу. Наверное, это любовь. Как забавно!

– По-моему, ничего забавного, – сказал Мюскадель. – Наверное, вы и вправду не из тех девушек, которые способны полюбить такого, как я.

– Что ж, тогда я пожелаю стать такой девушкой. Я не позволю противному волшебному камню меня дурачить! Только позволь позвать отца, потому что одному богу известно, как будет выглядеть та, кто способна тебя полюбить. Просто не могу себе ее представить!

– Можете жестоко насмехаться надо мной, если хотите, – ответил Мюскадель, – только бы потом вы меня полюбили. Я позову короля.

Он подошел к двери и крикнул:

– Эй, ваше величество! Загляните на минутку, пожалуйста.

И его величество заглянул.

– Посмотри, папочка, – сказала принцесса, – я снова настоящая принцесса. Поцелуй меня!

Когда король поцеловал дочь, она сказала очень быстро, прежде чем отец смог ее остановить:

– Хотела бы я стать девушкой, которая сможет полюбить этого лучника.

И тут же, на глазах у двух перепуганных мужчин, принцесса превратилась в девушку, способную полюбить лучника.

– Разрази меня гром! – вскричал король, побагровев.

– Вот это да! – воскликнул Мюскадель, побледнев.

Потому что принцесса превратилась в пышнотелую, неряшливую молочницу с сальными черными волосами, лоснящимися красными щеками и маленькими черными глазками, похожими на смородиновые глазки пряничных свиней. Руки у нее были толстые и красные, на ноги даже не стоило смотреть.

– Старина Мюскадель! – завопила молочница, в которую превратилась Пандора. – Теперь мы поженимся и будем жить счастливо, как две мыши в сыре!

– Ни за что на свете! – вскрикнул Мюскадель, выхватывая у нее кольцо.

Он повел себя не очень вежливо, но не забывайте, как сильно он расстроился. Лучник схватил кольцо и выбежал из комнаты, а потом – из дворца, а когда добрался до казарм, бросился ничком на тростниковый пол и лежал до тех пор, пока товарищи не начали насмехаться над ним и даже пинать. Тогда он встал и измолотил их своими красными кулаками: один готов, пожалте – второй лежит, пока семеро солдат не признались, что с них хватит.

– О боже, боже! – тем временем восклицал во дворце король. – Я предпочел бы, чтобы ты на всю жизнь осталась ростом с цветочную фею, вместо того, чтобы сделаться вот такой! Надо забрать кольцо и превратить тебя в прежнюю.

– Еще чего, – ответила принцесса-молочница. – Никогда в жизни я не была так счастлива. Я люблю того прекрасного лучника, а раз я принцесса, ты можешь приказать ему жениться на мне, и тогда ему, голубчику, не отвертеться.

– Увы! – вздохнул король. – Молочницы, кажется, любят не так, как принцессы.

– Уж это точно, – кивнула Пандора. – Зато мы знаем, чего хотим. Говорю вам, я счастлива, правитель, и останусь такой, какая есть.

Принцесса-молочница велела подать холодной свинины, сыра и пива и, наевшись до отвала, отправилась спать в бело-зеленую спальню принцессы.

Когда все лучники уснули, бедный Мюскадель крадучись вышел из дворца и принялся бродить по дворцовым садам, глядя на белые фонтаны, вздымающиеся и опадающие в лунном свете. Он видел белые лилии, которые спали, выпрямившись, как настоящие живые часовые. Он видел белых павлинов, примостившихся на ветвях тисовых деревьев, и белых лебедей, жмущихся друг к другу среди камышей на озере. Он ходил туда-сюда сквозь холодную белую красоту ночи и думал, думал, но ему в голову не приходило ни одной мысли, которая стоила бы того, чтобы на ней остановиться.

Наконец он сел на мраморную скамью и почти пожелал умереть. Только «почти», потому что люди очень редко всерьез хотят умереть; а если бы он захотел всерьез, на том бы вся история и закончилась.

Тишина и лунный свет успокоили лучника. В его несчастной голове прояснилось, и, наконец, у него хватило смекалки сказать, не зная, поможет ли ему это:

– Я хотел бы быть умным.

И тотчас его пожелание сбылось.

Перемена в нем была такой огромной, такой внезапной и такой ошеломляющей, что он чуть не задохнулся. Сделав с трудом два или три вдоха, Мюскадель сказал:

– Все понятно! Как глупо я себя вел! Хотел бы я стать таким человеком, которого может полюбить настоящая принцесса.

Тут он почувствовал, что его тело меняется. Он похудел, его лицо как будто тоже изменилось. Он поспешил к озеру, наклонился над ним и увидел в лунном свете свое отражение в воде. Он не стал поразительно красивым, но не стыдился глубоко посаженных глаз, крупного носа, твердых губ и подбородка.

– Так вот какого мужчину она могла бы полюбить! – сказал стрелок и, как благоразумный человек, отправился домой спать.

Рано утром он снова вошел в дворцовый сад. Сад больше не был сероватым и белым, с лилиями в лунном свете, как накануне; он сделался золотым и красным, и солнечный свет озарял розы, мальвы и гвоздики.

Лучник принялся ждать под окном принцессы, так как был достаточно умен, чтобы понять: поскольку принцесса стала молочницей, она проснется рано. И действительно, вскоре зеленые шелковые занавески раздвинулись, и из окна выглянуло сонное, одутловатое, хмурое лицо молочницы.

– Приветик! – обратилась она к Мюскаделю, стоящему среди роз. – Чой-то ты удумал?

– Я лучник, которого вы любите, – сказал Мюскадель.

– Еще чего, – ответила она.

– Нет, в самом деле!

– Ах ты ж, господи! – сказала молочница.

– Разве вы не любите меня таким? – спросил Мюскадель.

– Ни капельки, – помотала головой молочница. – Ступай отсюда, проваливай! У тебя лицо длинное, как скрипка, и я терпеть не могу черноволосых.

– А я собираюсь таким остаться.

– Что ж тогда со мной-то будет? – спросила она и с полуоткрытым ртом стала ждать ответа.

– Я скажу, что будет, – ответил Мюскадель. – Вы можете остаться такой на всю жизнь и продолжать любить несуществующего лучника, а можете снова превратиться в принцессу, когда я одолжу вам волшебный камень. А сделавшись принцессой, вы полюбите меня теперешнего гораздо сильней, чем раньше любили лучника.

– Гм! – сказала молочница, теребя жемчужное ожерелье принцессы. – Ну, ежели мой дорогой лучник и вправду запропал навеки, как ты говоришь, главное – любить хоть кого-то.

Да, она была глупой молочницей, но это у нее хватило ума понять.

– Гони сюда кольцо, – велела она.

Мюскадель подбросил кольцо, она его поймала, надела на палец и сказала:

– Хотела бы я снова стать принцессой.

И вот уже принцесса в окне закрыла лицо руками.

– Посмотри на меня, – сказал Мюскадель, – можно полюбить такого человека?

– Не знаю, – ответила Пандора, глядя сквозь розовые пальчики. – Лучше спроси об этом у моего папочки.

– Нет, лучше я спрошу тебя, – отозвался Мюскадель, взбираясь по дворцовому плющу.

Он наклонился через подоконник и спросил, а принцесса подалась навстречу, чтобы ответить.

На следующий день они поженились, и все в королевстве, богатые и бедные, ели на обед ростбиф и сливовый пудинг.

А как только свадьба закончилась, Мюскадель и его невеста спустились к озеру, и он забросил волшебный камень далеко-далеко. Кольцо ярко сверкнуло в лучах солнца и с легким всплеском погрузилось в озеро, на дне которого лежит и по сей день. Можете попытаться найти его, когда вам совсем нечем будет заняться. Осмелюсь предположить, вам частенько хочется превратиться в кого-нибудь другого, и, насколько я знаю, перемены могут быть к лучшему и для вас и для всего остального мира.

Но Пандора и Мюскадель были так счастливы друг с другом, что ни разу не захотели меняться. Вот почему им не нужно было волшебное кольцо, и они его выбросили. Ибо, как известно всем хорошим домоправительницам, очень глупо держать при себе бесполезные вещи – они просто захламляют дом.

Перевод Анны Овчинниковой

Примечания

1

«Файвз» – игра, в которой надо перебрасываться маленьким кожаным мячом на специальном корте.

2

Мария Эджворт – ирландская писательница XIX века, автор нравоучительных рассказов для детей.

3

«Вперед, на запад!» – приключенческий роман Чарльза Кингсли.

4

«Тяжелые деньги» – роман Чарльза Рида о невыносимых условиях жизни в сумасшедших домах.

5

День Дубового Яблока, или День Королевского Дуба – праздник, посвященный восстановлению британской монархии. По преданию, будущий король Карл II после битвы при Вустере в 1651 году сумел спастись от парламентских войск, спрятавшись на дубе. После реставрации парламент объявил 29 мая, день рождения короля, официальным государственным праздником, Днем Королевского Дуба или Днем Дубового Яблока. День Королевского Дуба был официально отменен в 1859 году, но до сих пор отмечается в некоторых частях страны.

6

Имеется в виду стихотворение Перси Биши Шелли.

7

В стихотворении поэта Реджинальда Гебера «Палестина» есть строчки: «Где каждый вид приятен, лишь человек дурен».

8

Филдер – игрок в крикете, который должен вовремя доставить мяч обратно к линии подачи своему защитнику.

9

«История Сэндфорда и Мертона» – сборник нравоучительных рассказов Томаса Дея, очень популярный в XVIII веке.

10

Уильям Хогарт – английский художник XVIII века.

11

«Синие книги» – списки лиц, занимающих государственные должности.

12

Согласно легенде, римский богатырь Репрев переносил путников через реку на спине и однажды перенес мальчика-Христа. Христос крестил его в этой реке и дал ему имя Христофор – «несущий Христа».

Content

Эдит Несбит
Освальд Бэстейбл и другие

Ценный предмет искусства

Беглецы

Поджигатели: история преступления

Закладованный дом

Молли, корь и пропавшее завещание

Билли и Уильям

Двухпенсовые чары

Хвастовство или зазеркальный мальчик

Кольцо и лампа

Зачарованная жизнь, или принцесса и лифтер

Король Билли

Принцесса и кошка

Белая лошадь

Сэр Христофор Ракушка

Мюскадель

Примечания